Рафаэль Сабатини

Венецианская маска

Глава I. «БЕЛЫЙ КРЕСТ»

Путешественник в сером рединготе, назвавшийся Мелвилом, корил богов за их несправедливость. Они провели его невредимым через сотню рискованных переделок, казалось, лишь из иронии, чтобы поставить его перед лицом окончательного краха в тот самый час, когда он, наконец, посчитал себя спасенным.

Именно это обманчивое чувство уверенности, основанное на убеждении в том, что, достигнув Турина, он оставит границы опасности позади, заставило его расслабиться.

И потому в сумерках майского вечера он покинул дорожную карету, чтобы угодить в ловушку, которую, как он теперь посчитал, боги так коварно расставили для него.

В едва освещенном коридоре хозяин постоялого двора поторопился узнать о его пожеланиях. Лучшая комната, лучший ужин и лучшее вино, какое можно достать. Приезжий отдавал распоряжения на совершенно безупречном итальянском. Его голос — ровный и приятно звучащий — все-таки выдавал в интонациях энергию и темперамент его нрава.

Роста он был выше среднего и ладно сложен. Его правильных черт лицо, которое хозяин едва различал в тени серой шляпы с конусообразной тульей и в обрамлении ложившихся сзади на воротник крыльев черных волос, было худым, с прямым носом и выступающим подбородком. Ему не могло быть более тридцати лет.

Расположившись в лучшей комнате наверху и удовлетворенно ожидая ужина, он отдыхал при свете свечей, когда разразилась катастрофа. О ней возвестил голос на лестнице — громкий и неистовый голос мужчины, грубо разговаривавшего на французском. Дверь комнаты Мелвила оставалась слегка приоткрытой, и слова отчетливо доносились до него. Не только суть разговора заставила его нахмуриться, но и сам голос. Этот голос пробудил у него смутные тревожные воспоминания и, несомненно, был ему знаком.

— Вы — почтмейстер, а у вас нет лошадей! Боже! Такое может случиться только в Италии! Но мы изменим это даже прежде, чем все закончится. Так или иначе, а я получу то, что мне нужно. Я спешу. От моей быстроты зависят судьбы целых государств.

В ответ до Мелвила донеслось лишь бормотанье хозяина. И вновь зазвучал грубый, не допускающий возражений голос.

— Вы говорите, что лошади будут только наутро? Что же, тогда своих лошадей мне уступит этот путешественник, а утром он возьмет ваших. Спорить бесполезно. Я сам предупрежу его. В штабе Бонапарта я должен быть уже сегодня.

Шаги проворно простучали по ступенькам и пересекли маленькую лестничную площадку. Дверь Мелвила распахнулась, и встревоживший его голос раздался прежде, чем обладатель оного очутился в комнате:

— Сэр, настоятельная потребность оправдывает это вторжение. Я еду по делу величайшей срочности. Судьбы государств зависят от моей быстроты, — вновь повторил он помпезную фразу. — На этой станции до утра не будет лошадей. Ваши же лошади годятся для поездки, а вы остаетесь здесь на ночь. Поэтому…

Тут голос осекся. Мужчина поворачивался закрыть дверь, пока говорил. Повернувшись вновь, он прервал свою речь при виде поднявшегося навстречу незнакомца, причем последние признаки краски быстро исчезали с грубых черт его лица, а темные глаза расширились в изумлении, которое постепенно сменялось ужасом.

Так он неподвижно стоял с четверть минуты — человек приблизительно того же, что и Мелвил, роста и телосложения, с такими же черными волосами вокруг желтоватого выбритого лица. Как и Мелвил, одет он был в длинный серый редингот — обычная для путника одежда — и, кроме того, был опоясан трехцветным ремнем, а голову его покрывала — приметная деталь его одеяния — широкополая черная шляпа. Передний край ее загибался вверх а-ля Генрих IV, а украшали ее трехцветный плюмаж и трехцветная же кокарда.

В воцарившемся безмолвии он постепенно вышел из шока. Его первый безотчетный ужас, словно от встречи с призраком, уступил более разумному заключению, что он столкнулся с одной из шуток природы, которая произвела пугающее размножение облика.

Он так и остался бы в этом убеждении, если бы Мелвил, которого судьба так коварно привела в это место, не выдал себя сам.

— Необычайная удача, Лебель, — произнес он сардоническим тоном, глядя холодными как лед глазами на вошедшего. — Поистине необычайная удача!

Гражданин депутат Лебель прищурился, тяжело задышал и сразу пришел в себя. Теперь не оставалось места иллюзиям о сверхъестественных проявлениях или случайном сходстве.

— Так это вы, месье виконт! И во плоти! Клянусь честью, это чрезвычайно интересно.

Он положил курьерскую сумку на мраморную крышку тумбочки рядом с конусообразной шляпой Мелвила, снял шляпу и водрузил ее поверх сумки. Пот бисером блестел у него на бровях прямо под бахромой челки его черных волос.

— Очень интересно, — повторил он. — Не каждый день встречаешь человека, который уже был гильотинирован. Ведь вас гильотинировали — не так ли? — в Туре в девяносто третьем году.

— Это соответствует отчетам.

— О, отчеты я знаю.

— Естественно. Приложив столько усилий, чтобы осудить меня, вы не могли пренебречь проверкой исполнения приговора о казни. Только он мог обеспечить вам безопасное владение моими землями. Только он мог гарантировать, что вас не выгонят обратно в навозную кучу, откуда вы происходите, едва Франция вернется к здравомыслию.

Лебель не выказал эмоций. Его грубое, хитрое лицо оставалось невозмутимым.

— Видимо, я недостаточно проверил. Дело требует расследования. Можно подложить в корзину несколько голов вместо своей собственной. Будет интересно разобраться, как вы смогли раздвоиться.

Ответ был полон иронии:

— У кого, как не у вас, была лучшая возможность понять, что может сделать взяточничество в среде руководителей вашей разложившейся республики, вашего царства мерзавцев? Для вас, кто столько подкупал и давал взяток, кто столько брал взяток и подкупался сам, в моем спасении нет тайны.

Нахмурившись, Лебель принял важный вид.

— Для меня тайна в том, что человек вашего положения разговаривает со мной таким тоном.

— Нет тайны, Лебель. Мы уже не во Франции. Французская Республика не правомочна во владениях короля Сардинии.

— Не правомочна? — злобно захихикал Лебель. — Ваша надежда призрачна. Мой дорогой предшественник, длань Французской Республики простирается дальше, чем вы полагаете. Пусть мы и не во Франции, но Республика — хозяин здесь, как и в других местах. У нас достаточный гарнизон в Турине, чтобы следить за тем, как Виктор соблюдает условия мирного соглашения, подписанного в Чераско, и делать все, что нам будет угодно. Вы убедитесь, что комендант полностью подчиняется мне. Вы почувствуете, как французское правомочие действует здесь, когда будете отправлены обратно в Тур. Так что маленькая оплошность трехлетней давности может быть исправлена.

В этот момент внезапного и полного крушения Мелвил и усмотрел в действиях богов жестокую иронию. Этот человек, некогда бывший слугой его отца, был единственным членом правительства, лично знакомым ему, и, несомненно, одним-единственным, кого устраивала его смерть. И из всех миллионов живущих на свете французов именно этого Лебеля выбрала судьба, чтобы столкнуть с ним на постоялом дворе «Белый крест».

На мгновение волна отчаяния охватила его. Не только собственная гибель стала очевидной для него, но, в то же время, и гибель важной миссии, которую в Венеции ему доверил мистер Питт, — миссии, затрагивающей судьбу цивилизации, которая подверглась опасности вследствие действий якобинцев за пределами Франции.

— Минуточку, Лебель!

Этот возглас остановил француза, едва тот повернулся, чтобы выйти. Он вновь обернулся, но скорее не на просьбу, а на быстрые шаги сзади. Его правая рука скользнула в карман редингота.

— Что еще? — прорычал он. — Говорить больше не о чем.

— Нужно еще многое обсудить.

Голос Мелвила сохранял удивительно ровный тон. В поведении его никак не отразилась охватившая его тревога. Он быстро занял позицию между Лебелем и дверью.

— Вы не покинете этой комнаты, Лебель. Я благодарю вас за то, что вы предупредили меня о своих намерениях.

Лебель пренебрежительно усмехнулся.

— Вероятно, из-за того, что я — адвокат, я предпочитаю, чтобы все относящееся ко мне делалось по закону и в надлежащей форме. Однако, если в этом мне препятствуют силой, я вынужден действовать по собственному усмотрению. Итак, не отойдете ли вы от двери и не позволите ли мне выйти?

Его рука появлялась у кармана, сжимая рукоятку пистолета. Он действовал без спешки. Вероятно, неторопливость его забавляла возможностью насладиться видом тщетных усилий жертвы, беспомощной перед дулом пистолета.

У Мелвила единственным оружием были голые руки. Но англичанином он был не только по имени. Прежде чем дуло медленно появляющегося пистолета задело край кармана, сжатый кулак с треском обрушился прямо в челюсть. Удар отбросил Лебеля через комнату. Он потерял равновесие, опрокинулся и растянулся во весь рост, сопровождаемый грохотом задетой при падении кочерги.

Он лежал совершенно неподвижно. Мелвил медленно и осторожно двинулся вперед и подобрал пистолет, выпавший из руки гражданина Лебеля.

Он презрительно коснулся носком лежащего.

— Вставай, каналья.

Но в то же мгновение он обратил внимание на подозрительную безвольность, податливость тела. Приглядевшись внимательнее, он заметил на полу расплывающуюся лужицу крови. А затем его взгляд упал на острие опрокинутой железной подставки для дров. Оно было темно-красным. Он понял, что при падении Лебель ударился о него головой, и оно пробило ему череп.

Затаив дыхание, Мелвил опустился на колено возле тела, засунул руку под одежду на груди, чтобы нащупать сердце. Человек был мертв.

Мелвил поднялся, дрожа и чувствуя тошноту. На минуту шок от сознания этого непроизвольного убийства парализовал его. Когда же он вновь обрел способность соображать, физическая тошнота вытеснилась паникой. В любой момент мог войти хозяин или кто-нибудь еще и застать его возле тела человека, обладавшего серьезным авторитетом среди французов, которые, оказывается, если не официально, то фактически хозяйничают в Турине. После происшедшего он перед французским комендантом предстанет в положении ничуть не лучшем, чем если бы последнего вызвал Лебель. Не было такого оправдания, которое бы спасло его или помогло ему. Следствие по установлению его личности, если они вообще будут себя этим утруждать, лишь предоставило бы подтверждение намеренного убийства.

Оставалось бежать немедленно, но даже тут шансы были ужасающе малы. Он мог заявить, что передумал и продолжит свою поездку этой же ночью, сейчас же, и потребовать подготовить дорожную карету. Но пока будет готов форейтор, пока будут запрягать лошадей, неизбежно кто-нибудь войдет к нему в комнату. Сам вызов кареты должен вызвать подозрение и сомнения. И все-таки он должен пойти на эту абсурдную попытку. Иного выбора не было.

Он быстро подошел к двери и распахнул ее. С порога, протянув руку за шляпой, он напоследок с ужасом окинул своими блуждающими — а обычно такими спокойными и твердыми — серыми глазами неподвижную фигуру у камина, уставившую взгляд в потолок.

Он вышел, закрыв за собой дверь до щелчка задвижки, прогремел по ступенькам, вызывая хозяина голосом, резкость которого почти удивила его самого. К тому же, в смятении, он продолжал говорить на французском языке.

Хозяин появился в одной из дверей, когда Мелвил был у подножия лестницы.

— Да, гражданин депутат, — произнес хозяин, подойдя на пару шагов и кланяясь с величайшим почтением. — Надеюсь, английский джентльмен согласился уступить вам.

Мелвил был ошеломлен.

— Э… уступить мне?

— Уступить вам своих лошадей, я имел в виду.

Хозяин в ожидании смотрел на него. Инстинктивно, еще не поняв, какую выгоду можно извлечь из этой странной ошибки, Мелвил воспрял духом. В этот момент он увидел свое отражение в зеркале на стене, и ошибка хозяина стала понятной. На нем была широкополая шляпа Лебеля, вздернутая а-ля Генрих IV, с трехцветным плюмажем и трехцветной кокардой.

Он приободрился и ответил рассеянно:

— Ах, да. Да.

Глава II. ПОЛНОМОЧИЯ МЕРТВЕЦА

В мгновение ока Мелвил осознал все, чем способствует ему эта путаница лиц. Он был того же роста и телосложения, что и Лебель. На нем был такой же серый редингот, а хозяин, по-видимому, не заметил отсутствия депутатского пояса. Оба — он и Лебель — приехали поздней ночью, их видели очень мало, причем в плохо освещенном коридоре. Самым характерным и весьма заметным отличием между ними была увенчанная плюмажем шляпа депутата. Но теперь она красовалась на Мелвиле. Кроме того, если по приезде Мелвил говорил по-итальянски, то теперь он воспользовался языком, на котором разговаривал с Лебелем. Поэтому, даже не видя его, хозяин уверился в том, что его вызвал француз.

Все это он понял в ту секунду, что была между словами «Ах, да» и повторением «Да». Мелвил тотчас оценил, как наилучшим образом он мог использовать ошибку хозяина к своей выгоде. Самая грозная опасность заключалась в том, что могли войти в его комнату наверху, пока он ожидал карету.

Ему следует предотвратить это и надеяться, что за выигранное время он рассчитает следующий шаг. С этой целью он быстро заговорил:

— Вы можете распорядиться запрягать лошадей и приготовиться форейтору. Я вскоре выйду. Но сначала мы с английским путешественником займемся делом — очень удачная встреча. Нас нельзя беспокоить ни в коем случае. Вы поняли? — спросил он, возвращаясь к лестнице.

— О, вполне.

— Хорошо.

Мелвил начал подниматься к себе, когда появился официант известить хозяина, что ужин, заказанный джентльменом в комнате наверху, готов. Услышав это, Мелвил остановился.

— Ужин подождет, — сказал он с безапелляционной резкостью, подражая Лебелю. — Ужин подождет, пока мы сами не вызовем.

Оказавшись у себя и заперев дверь, Мелвил, взявшись рукой за подбородок, хладнокровно рассматривал распростертое у его ног тело своими задумчивыми, широко посаженными глазами. Он знал, что ему теперь делать. А как это сделать, должны подсказать, как он надеялся, бумаги из курьерской сумки депутата.

Он начал с переодевания официального пояса с талии Лебеля на свою. Поправляя его, он посмотрелся в длинное зеркало, надел большую шляпу с плюмажем и надвинул ее на свои черные волосы немного побольше на лицо — так, чтобы увеличить тень на лице. Решив ничего больше не менять в своей внешности, он заработал быстро и изучил все с удивительным спокойствием. Недрогнувшей рукой он исследовал карманы Лебеля. Там нашлось немного денег: пачка свежеотпечатанных ассигнаций и горсть сардинийского серебра; карманный нож, носовой платок и некоторые другие обычные мелочи и обрывки, связка из четырех ключей на маленьком шелковом шнурке и паспорт на листе разлинованной бумаги.

Точно так же он опорожнил свои карманы и из их содержимого выбрал паспорт, тетрадь, грязные ассигнации и мелочь, карманный нож и серебряную табакерку с выгравированной монограммой М.А.В.М., которая соответствовала имени в паспорте. Эти предметы он положил в карманы Лебеля.

В свои же карманы он положил все, что забрал у Лебеля, за исключением связки ключей, которую он положил на стол, и разлинованного паспорта, который он теперь раскрыл. Глаза его загорелись, когда он ознакомился с его содержанием.

Паспорт был утвержден Баррасом[1] и скреплен подписью Карно[2]. Он гласил, что гражданин Камиль Лебель, член Совета Пятисот[3], едет в качестве уполномоченного представителя Директории Французской Республики, Единой и Неделимой, с государственной миссией. Он предписывал всем подданным Французской Республики оказывать представителю помощь, когда это потребуется. Документ предупреждал всякого, кто вздумает препятствовать ему, что это ставит под угрозу его собственную жизнь. Он требовал от всех должностных лиц, независимо от ранга или звания, гражданских или военных, предоставлять в распоряжение предъявителя ресурсы, имеющиеся в их ведении.

Это был не просто паспорт. Это был мандат, и, по-видимому, столь же грозный, как и все, что исходило от Директории[4]. Он продемонстрировал Мелвилу, каких вершин достиг этот негодяй. Человек, которому была вверена такая власть, фактически подготовлен к избранию на пост Директора.

Прилагалось описание предъявителя: рост 1,75 метра (что отличалось от роста Мелвила всего на пару сантиметров), телосложение стройное, осанка прямая, лицо худое, черты правильные, цвет лица бледный, рот широкий, зубы крепкие и белые, брови черные, волосы черные и густые, глаза черные, особых примет нет.

Во всех деталях, кроме цвета глаз, признаки соответствовали и Мелвилу. Это было серьезное препятствие, и он не мог придумать, как слово «noirs» [5] изменить на «gris» [6] так, чтобы при этом не оставалось явных и опасных следов подделки записи. И все-таки идея появилась. Принадлежности для письма были на столе. Он сел и попробовал. Чернила были подсохшие и темные по цвету — более темного оттенка, чем чернила в документе. Он разводил их водой из графина, добавляя каплю за каплей, пока не остался доволен. Затем он выбрал перо, проверил его, заточил, проверил вновь и прорепетировал на отдельном листе бумаги. Окончательно удовлетворенный, он уверенно взялся за паспорт. Было просто удлинить первую черточку в «п» — так получилось «р». Он присоединил крючок к «о» — так получилось «а». Прибавив над ней «птичку», он двинулся дальше и соединил точку с самой буквой, превратив «i» в «1». Затем маленький завиток в букве «г» сделал ее похожей на «е». И, наконец, буква «s» осталась неизменной. Он дал чернилам высохнуть и проверил. Лишь с увеличительным стеклом можно было разоблачить подделку, но для невооруженного глаза «noirs» безупречно трансформировалось в «pales»[7] — изящный компромисс, придуманный Мелвилом.

Он действовал без суеты, и потому потратил на это не много времени. Закончив с этим, продолжал уже проворнее. Он открыл курьерскую сумку Лебеля. Беглый осмотр ее содержимого — все, что позволяла ситуация. Но здесь ему повезло. Один из первых просмотренных им документов свидетельствовал о том, что Лебедь был ставленником Барраса, направленным для осуществления надзора за Бонапартом — другим ставленником Барраса, чтобы препятствовать склонности молодого генерала идти наперекор Директории и постоянно напоминать ему, что именно правительству в Париже он должен подчиняться и перед ним, в конечном итоге, нести ответственность.

На данный момент знать большего не требовалось. Он сложил бумаги обратно и запер сумку.

Он медленно обвел взглядом комнату в последнем осмотре. Удовлетворенный, он пододвинул к себе лист бумаги, взял перо, обмакнул его и быстро написал:

«Гражданин! Я требую, чтобы Вы явились ко мне на постоялый двор «Белый крест» без малейшего промедления — дело государственного значения».

Он быстро подписал его именем Лебеля и прибавил ниже: «Уполномоченный депутат».

Он сложил бумагу и надписал адрес: «Коменданту французского гарнизона в Турине».

Выйдя на лестничную площадку, Мелвил позвал хозяина грубым и властным тоном, подражая французу. Приказав отправить письмо сию же минуту, он вернулся и вновь закрылся в комнате, но на сей раз не позаботился запереть дверь.

Прошло целых полчаса, прежде чем голоса, тяжелая поступь на лестнице и звон сабли по балясинам известили о прибытии коменданта.

Офицер — высокий, сухопарый, мускулистый мужчина лет сорока — с присущей ему надменностью и самоуверенностью, раздраженный требовательным тоном полученного письма, широко распахнул дверь и вошел без доклада. С порога он уставился на то, что узрел на полу. Затем его вопросительный взгляд обратился к человеку, который сидел за столом с пером в руке, равнодушно углубившись в какие-то документы, словно трупы каждый день составляли ему компанию.

Свирепо сверкающие глаза военного встретили беспощадную ярость в глазах джентльмена с пером. В качестве приветствия прозвучал раздраженный упрек:

— Вы заставляете себя ждать.

Офицер напустил на себя важный вид.

— Я не являюсь на всякий кивок или вызов, — и с солдатской прямотой, режущей слух для политика, он добавил:

— Даже если это гражданин депутат.

— Вот как! — Мелвил взмахнул пером. — Ваше имя, будьте любезны?

Вопрос грянул столь резко, что комендант, тоже имевший немало вопросов, ответил почти непроизвольно:

— Полковник Лескюр, комендант гарнизона в Турине.

Мелвил записал и посмотрел, словно ожидая чего-то еще.

Поскольку продолжения не последовало, он продолжил сам:

— Надеюсь, всецело в моем распоряжении.

— В вашем распоряжении? Позвольте! Положим, сначала вы расскажете мне, что все это значит. Этот человек мертв?

— У вас есть глаза или нет? Взгляните на него. Что же до того, что все это означает, то это означает, что произошел несчастный случай.

— О! Несчастный случай! Как просто, не правда ли? Всего лишь случай.

Комендант откровенно злорадствовал. Позади него показалось совершенно белое от страха лицо хозяина.

— Ладно, возможно, не совсем случайность, — сделал поправку Мелвил.

Полковник прошел вперед и наклонился над телом. В таком, согнутом положении он оглянулся, ухмыляясь:

— О, не совсем случайность?

Он выпрямился и повернулся.

— Мне кажется, что это дело полиции, ибо этого человека убили. Предлагаю вам рассказать правду о происшедшем.

— Зачем тогда я послал за вами, как вы полагаете? И не повышайте на меня голос. Я этого не люблю. Я встретил этого человека этой ночью здесь случайно. Мне показались подозрительными его вид и поведение. Во-первых, он — англичанин, а нынче сам бог не знает француза, который придерживался бы хорошего мнения о ком-нибудь из этой вероломной расы. Англичанин в Турине или где-либо в Италии может быть объектом подозрения со стороны каждого. Я безрассудно изъявил намерение послать за вами, чтобы он лично вам мог представить надлежащий отчет. В ответ он направил на меня пистолет. Вот он, на полу. Я ударил его. Он упал и, по воле Провидения, ударился головой о каминный прибор, на котором вы видите кровь. Вот и все, что я могу рассказать вам. Теперь вы точно знаете, что произошло.

— О, я знаю? Я? — иронично усмехнулся комендант. — А кто подтвердит вашу прелестную маленькую байку?

— Если бы вы не были глупцом, то все доказательства обнаружили бы сами. Кровь на каминном приборе; характер раны; поза, в которой он лежит. Его не трогали после падения. У него должны быть бумаги, которые скажут, что он — англичанин по имени Маркус Мелвил. Я знаю о них, ибо он показывал их по моему требованию. Вы найдете их у него в кармане, и вам бы лучше ознакомиться с ними. К тому же, можно сократить поток слов, если вы взглянете на мои, — и он протянул разлинованный лист.

Это отвлекло побагровевшего полковника. Он выхватил паспорт, и затем его поведение изменилось, едва он прочитал грозные строки о полномочиях, которые могли предоставить все ресурсы государства в распоряжение предъявителя. Его глаза расширились, румянец сполз с его щек.

— Но… Но, гражданин депутат, почему… почему вы не сказали мне сразу?

— Вы не спрашивали. Вы многое приняли на веру. Вы, кажется, пренебрегаете должной формой. Знаете ли, полковник Лескюр, вы не вызываете у меня должного расположения. У меня будет возможность упомянуть об этом при генерале Бонапарте.

Полковник испугался.

— Но ради всего святого! Не зная, кто вы такой… В деле с чужеземцем… естественно…

— Хватит! Вы оглушили меня.

Мелвил взял паспорт да обессилевших пальцев военного и встал.

— Вы уже отняли у меня впустую много времени. Я не забуду, что мне пришлось полчаса ждать вашего приезда.

— Я не представлял себе безотлагательности дела.

Полковник покрылся испариной.

— Это было указано в моей записке к вам. Я даже упомянул, что оно — из числа государственной важности. Для усердного офицера этого достаточно. Более, чем достаточно.

Он начал укладывать документы в курьерскую сумку. И продолжал холодным, непререкаемым тоном:

— Теперь вам известны факты об этом происшествии. Безотлагательность моего дела не позволяет мне задерживаться ради оказания помощи местным властям в расследовании гибели этого человека. Я уже опоздал в штаб генерала Бонапарта. Оставляю это дело в ваших руках.

— Конечно. Конечно, гражданин депутат. Действительно, зачем вам еще беспокоиться об этом деле?

— В самом деле, зачем?

По-прежнему неумолимый и бескомпромиссный, он запер курьерскую сумку и обратился к трепещущему хозяину:

— Карета готова?

— Она ждет уже полчаса, господин.

— Тогда укажите дорогу, пожалуйста. Доброй ночи, гражданин полковник.

Но на пороге комендант остановил его.

— Гражданин депутат! Нет, вы не будете так суровы к храброму солдату, который пытался выполнить свой долг, будучи в неведении. Если… Если генерал Бонапарт…

Светлые и строгие глаза сверкнули в ответ. Затем холодная, снисходительная ухмылка тронула черты гражданина депутата. Он пожал плечами.

— Итак, я не слышу больше об этом деле, а вы не услышите больше о том, — сказал он и, кивнув, вышел.

Глава III. КУРЬЕРСКАЯ СУМКА

Настоящее имя этого джентльмена, покинувшего той ночью Турин в трясущейся карете, было Марк-Антуан Вильерс де Меллевилль.

По манерам и внешности он был в той же степени французом, что и его имя, когда он говорил по-французски; и в равной степени англичанином, как английская часть его имени, когда говорил на английском. Он был не только двуязычным, но и двунациональным — владельцем крупных поместий как в Англии, так и во Франции.

Английские владения в Авонфорде перешли к нему от бабушки — леди Констанции Вильерс, в свое время составлявшей украшение двора королевы Анны. Она вышла замуж за блестящего кавалера Жоржа де Меллевилля, виконта де Сол, французского посла при дворе Сент-Джеймс. Их старший сын, Гастон де Меллевилль, в свою очередь разбавил французскую кровь своего дома браком с англичанкой. Будучи наполовину англичанином, наполовину французом, он делил свое время между отцовскими владениями в Соле и наследством от матери в Авонфорде. Именно в Авонфорде родился Марк-Антуан — англичанин уже в большей степени, чем его отец. Когда беспорядки во Франции угрожающе усилились, выезд Гастона де Меллевилля в Англию можно было определенно рассматривать как эмиграцию.

Он передал дела в руки своего управляющего, Камиля Лебеля, — молодого адвоката, обученного под его личным попечением, — доверившись теперь этому человеку, которого он поднял из грязи до мантии. Он со спокойной душой оставил его распоряжаться судьбой владений в Соле в опасных политических водоворотах того времени.

После смерти отца, не спасовав перед характером событий во Франции, подбадриваемый своей матерью — англичанкой, которая ставила долг выше всяких прочих соображений, — Марк-Антуан пересек Ла-Манш, чтобы привести в порядок дела в Соле.

Его владения, как и владения большинства эмигрировавших дворян, были конфискованы государством и переданы народу. Однако, их за бесценок приобрел Камиль Лебель на деньги де Меллевилля, которые перешли в его руки, как к управляющему имением. Сомнения не смутили душу Марка-Антуана даже тогда, когда он обнаружил, что Лебель был в Турине весьма влиятельным республиканцем — председателем Революционного Трибунала в Туре. Он предположил, что это служило прикрытием для верного слуги ради наилучшего исполнения обязанностей управляющего. Просветление пришло лишь тогда, когда, обвиненный и арестованный, именно Лебелем он был приговорен к смерти.

Однако, в отличие от других дворян, Марк-Антуан имел серьезную выгоду в этом безнадежном положении. У него оставалось богатство, и сохранилось оно в Англии, откуда могло быть доставлено. Он понял, насколько продажными были эти заморыши нового режима, каких масштабов достигла здесь коррупция. Он послал за нанятым адвокатом, о котором Лебель самонадеянно забыл, и склонил его к тому, чтобы вовлечь в сделку и общественного прозектора. Сделав свое дело, Лебель покинул Тур ради хозяйства в Соле, что и предоставило шанс на осуществление плана, предложенного Марком-Антуаном. За его торжественное обещание и расписку на несколько тысяч фунтов золотом, выплаченных в Лондоне, его имя было внесено в список казненных, а сам он тайно исчез из тюрьмы и получил паспорт, который позволял ему благополучно пересечь Ла-Манш.

До случайной встречи той ночью на постоялом дворе «Белый крест» в Турине Лебель пребывал в уверенности, что не существует наследного владельца поместий в Соле, который мог бы появиться и потребовать их в случае реставрации монархии.

Марк-Антуан и не предполагал, что встреча, которую он сначала посчитал катастрофой, так повлияет на его дальнейшие намерения, пока не приступил к внимательному изучению бумаг Лебеля.

Это случилось в Кресчентино. Он приехал сюда к полуночи и, поскольку форейтор сообщил о крайней усталости лошадей, нашел приют в запущенном доме, принадлежавшем почтмейстеру. Несмотря на позднее время и усталость, он принялся при свете двух сальных свечей изучать содержимое курьерской сумки Лебеля. Теперь ему стало ясно, что Лебель проделал лишь часть своего пути к моменту их встречи, и, кроме того, выяснилась истинная цель его миссии в Венеции.

При бегстве из Франции в девяносто третьем году Марк-Антуан увозил с собой плоды проницательных наблюдений и благодаря этому мог сообщить предусмотрительному правительству короля Георга сведения из первых рук. Авторитет его общественного положения, ясность изложения и проницательность в интерпретации фактов привлекли внимание мистера Питта. Министр не один раз посылал за ним, когда известия с другого берега Ла-Манша тревожили больше обычного и требовали совета человека, подобно Марку-Антуану хорошо разбиравшегося в делах Франции.

Это привело к тому, что весной 1796 года, когда личные дела виконта призвали его в Венецию, мистер Питт оказал ему доверие, предложив выполнить поручение, которому британское правительство придавало огромное значение.

Успехи итальянской кампании Бонапарта внушали министру серьезные опасения своей чрезвычайной неожиданностью. Кто перед лицом фактов мог предположить, что сущий мальчишка без опыта руководства, сопровождаемый оборванной, изнуренной толпой, недостаточной количественно, не имея необходимого оснащения, сможет успешно противостоять Пьемонской коалиции с закаленной армией Империи под командованием опытнейших генералов? Это было столь же тревожным, сколь и фантастическим. Если молодой корсиканец продолжит в том же духе, то результатом может стать избавление Французской Республики от банкротства, на грани которого, к удовольствию мистера Питта, она сейчас оказалась. Не только истощенная французская казна вновь наполнялась в результате этих побед, но и пошатнувшееся доверие народа к своим правителям восстанавливалось, а слабеющая воля к продолжению борьбы воскресала.

Республиканское движение, на деле оказавшееся почти культом, воспряло и стало движением, представляющим угрозу всей Европе и всем тем институтам, которые европейская цивилизация считала неприкосновенными и неотъемлемыми для своего благосостояния.

С самого начала Вильям Питт кропотливо трудился над созданием коалиции европейских государств, которая явилась бы прочной, неуязвимой преградой для выпадов анархии. Выход Испании из этого альянса был для него первой серьезной неудачей.[8] А быстрые победы Итальянской[9] Армии под командованием Бонапарта, закончившиеся перемирием в Чераско, превратили явную неприятность в сильнейшую тревогу. Не имело смысла уповать на то, что успехи молодого корсиканца, в результате закулисных операций партии Барраса поставленного во главе Итальянской армии, объясняются лишь любезностью фортуны. Появился грозный военный гений, и, если Европа хочет избежать смертельной чумы якобизма, необходимо бросить на чашу весов все остатки имеющихся сил.

Невооруженный нейтралитет, провозглашенный Республикой Венеции, был более недопустим. Было недостаточно того, что Австрия могла собрать и пустить в дело свежие войска, более грозные, чем те, которые Бонапарт уже разгромил. Венеция, хотя и утратила былую силу и славу, еще была способна выставить на поле боя армию в шестьдесят тысяч человек. Поэтому Венецию необходимо было убедить отказаться от ее нейтралитета. До сей поры Самая Светлая Республика встречала все предложения выступить против поработителей Италии тем возражением, что уже выставленные против французов силы вполне достаточны для отпора. Теперь, когда события доказали ошибочность этого утверждения, надо было, чтобы она осознала грозящую ей самой опасность дальнейшего промедления и объединилась хотя бы из духа самосохранения, если не из более возвышенных побуждений, с теми, кто с оружием в руках противостоит общей опасности.

В этом заключалась миссия виконта де Сола. Существовавшие в Венеции законы запрещали любые частные контакты между официальным послом и дожем[10] или кем-нибудь из членов Сената[11]. В сущности, виконт ехал как тайный чрезвычайный посланник, располагающий возможностью, парадоксально запрещенной для официально аккредитованного посла сутью его действительной службы. И в дальнейшем эта возможность казалась ему все более важной, поскольку Бонапарт нанес сокрушительное поражение войскам империи под Лоди.

Лебель, как явствовало из бумаг, изучаемых Марком-Антуаном с возрастающим интересом и вниманием, имел ту же конечную цель и ехал в Венецию прежде всего в качестве представителя французских интересов.

Тщательно разработанные откровенные замечания инструкций, написанных лично Баррасом, подтверждали полное доверие к Лебелю, о полномочиях которого уже было сказано.

Первое поручение, данное Лебелю, касалось Бонапарта, которому следовало прекратить свое сумасбродство. Баррас считал, и признаки этого были налицо, что успехами Бонапарт обязан своему таланту. Если Бонапарт проявит чрезвычайную самонадеянность, Лебель должен напомнить ему, что рука, поднявшая его, умирающего от голода, из сточной канавы, может с такой же легкостью возвратить его туда же.

Имелись подробные инструкции относительно дальнейшего ведения итальянской кампании, но не очень детальные в том, что касалось Венеции. Баррас указывал, что Венеция угрожающе колеблется не столько в выборе между вооруженным или невооруженным нейтралитетом, но между нейтралитетом и враждебностью. Следовало оказать на нее давление. Имеются признаки, свидетельствующие, что Питт — монстр вероломства и лицемерия — замешан в это дело. Просчет мог бы теперь толкнуть Венецию в руки Австрии с последствиями, печальными для Итальянской Армии.

Смысл этого разъяснялся в подробном описании сил Венеции на суше и на море.

В задачу Лебеля входило потребовать от Бонапарта — и проследить за выполнением этого требования, — чтобы Венеция была успокоена торжественными заверениями в дружбе, пока не придет время разделаться с ней. Это произойдет, когда австрийское сопротивление будет настолько подорвано, что альянс с Венецией не поможет уже ни одной из них.

Далее инструкции предписывали Лебелю из штаба Бонапарта в Милане направиться в Венецию, где главной его задачей было тщательная организация революционной пропаганды.

«Короче говоря, — заканчивал Баррас это пространное наставление, — Вы устроите так, чтобы Венецию можно было задушить во сне. Ваша первая задача в том, чтобы успокоить ее сны, а затем обеспечить, чтобы эти сны не были преждевременно нарушены».

Из незапечатанного письма Барраса послу Лальманту, представлявшего подателя и подтверждающего в недвусмысленных выражениях полномочия, данные Лебелю Директорией, следовало, что Лальмант и Лебель не были знакомы лично. Этот факт обнадежил и подкрепил идею, уже пустившую корни в разуме Марка-Антуана.

Его сальные свечи оплыли и трепетали на грани угасания, а день занялся прежде, чем Марк-Антуан, с лихорадочным румянцем возбуждения на выступающих скулах и блеском волнения в глазах, вскочил полуодетый, как был в постели. Теперь было не до сна — надо было обдумать перспективу, раскрытую перед ним всем тем, что он прочитал.

Глава IV. ПОСОЛ ФРАНЦИИ

Марк-Антуан впервые увидел оживленнейший и удивительнейший из городов мира в золотом великолепии майского утра. Он приехал на лодке из Местре, где провел ночь, и издалека, едва они приблизились к Канарежжио, ему показалось, что глазам его предстал не город, а какое-то безбрежное фантастическое сокровище, сделанное из мрамора и золота, коралла, порфира и слоновой кости и помещенное в огромную драгоценную оправу из сапфира лагуны и небосвода. Его черная гондола свернула от Канарежжио в Большой канал и плавно заскользила среди великолепных дворцов, где в пышной красоте, поразившей северянина, соединилось искусство Востока и Запада. Он подался вперед под навесом кабинки, чтобы насладиться изумительным романским чудом Ка д'Оро[12] и величественной аркой моста Риальто[13] со множеством лавок и всем сверкающим великолепием красок и жизни.

Гондола, словно серый лебедь скользившая по водным магистралям, прокладывала себе путь по каналу мимо Эберии — Зеленого рынка — где все шумело, а мужчины и женщины толпились у прилавков, заваленных плодами и цветами. Лодка скользнула в тихие, узкие воды канала Бекчери, приведшие, наконец, к омываемым водой ступеням гостиницы «Шпаги», о которой извещали скрещенные клинки на ее вывеске.

Марк-Антуан высадился и предоставил себя и свой багаж заботам маленького румяного хозяина Баттисты, речисто приглашавшего его на венецианском диалекте, который для Марка-Антуана звучал как смесь плохого французского с плохим итальянским.

Его разместили в просторном салоне бельэтажа, редко предоставляемом и прохладном, с каменным полом и безвкусно украшенным фресками потолком, где купидоны бесподобной тучности буйствовали в невероятно цветистом растительном царстве. Спальня с широкой кроватью под пологом довершала жилище.

Он устроился, распаковался и послал за парикмахером.

Переезд из Турина он проделал за два дня. Ему очень повезло, ибо передвижения разгромленных австрийских войск в западной части Минчо вполне могли задержать его. Однако он избежал встречи с ними, хотя в неприятных признаках их прохождения не было недостатка. Он достиг Местре, не подвергаясь досмотрам, и теперь при виде праздности, мира и спокойствия Венеции ему трудно было поверить, что ужасное насилие войны может происходить ближе, чем в тысяче миль отсюда. Веселые смеющиеся голоса врывались в его окна с канала, и не раз за то время, пока приводилась в порядок его прическа, доносились до него под аккомпанемент скрипа весел и плеска воды, рассекаемой железноголовым челном, обрывки песен, словно подчеркивая беспечность народа лагун.

Вступление в роль убитого Лебеля вменяло ему в обязанность немедленную поездку в Милан, куда Бонапарт совершил триумфальный въезд и где он разместил свой штаб. Но Марк-Антуан уклонился от связанной с большим риском поездки, решив ограничиться письмом французскому главнокомандующему. Таким образом, он создал у Барраса впечатление об исполнении задания к Бонапарту, оставив Директору полагать, что он сделал это не письменно, а лично.

Прошло около трех часов с его приезда, когда, позаботившись о туалете и своих блестящих черных волосах, аккуратно уложенных и причесанных, но не напудренных, он спустился и окликнул гондолу, чтобы добраться до французской дипломатической миссии.

Удобно расположившись в тени фелцы[14], он несся на запад по Большому Каналу, где с приближением полудня движение на воде оживилось, а затем — по сети мелких каналов, погруженных в тень высоких дворцов, — на север, к подножию церкви Мадонны дель Орто. Сойдя на набережную, он прошел узкой аллеей к Корте дель Кавалло — маленькой площади, не больше внутреннего дворика. В углу ее располагалась резиденция посла Франции — Палаццо делла Вечиа — просторное, но относительно скромное здание для столь пышного города.

Гражданин посол Лальмант работал в большой комнате на первом этаже, где он устроил свою канцелярию. Его отвлек Жакоб — средних лет, не по моде одетый, проворный секретарь-еврей, который никак не мог забыть, что во время междувластья три года назад он был поверенным в делах.

Жакоб протянул послу сложенную записку, которую, по его словам, передал ему швейцар Филипп.

Лальмант оторвал взгляд от бумаг. Это был цветущий мужчина с тучной комплекцией и полным, благодушным, скорее бледным лицом, словно груша расширяющимся книзу. Вялость его двойного подбородка не вязалась с тонкой проницательностью умных, совершенно черных глаз, весьма заметных на его лице.

Он развернул записку и прочитал: «Камиль Лебель, уполномоченный депутат, испрашивает аудиенции».

Минуту он размышлял в молчании. Затем пожал плечами.

— Приведите этого человека.

Когда депутат предстал перед ним, Лальмант увидел мужчину среднего роста, с приятным лицом, худощавого, но довольно широкого в плечах, элегантно одетого в длинный черный фрак и зажавшего свою шляпу под рукой. Посетитель вошел с видом значительным и властным.

Посол успел окинуть его пронизывающим взглядом, пока поднимался для приветствия.

— Добро пожаловать, гражданин Лебель. Мы ждали вашего приезда со времени последней почты от гражданина Директора Барраса.

Вошедший нахмурился.

— Мы? — отозвался он. — Вы произнесли «мы»? Можно узнать, кого вы под этим местоимением подразумеваете?

Лальмант был ошеломлен жестким тоном и холодным, тяжелым взглядом этих светлых глаз, в котором он читал недовольство и упрек. Это негодование на мгновение повергло его в замешательство, и в этом замешательстве он ответил:

— Местоимение? О! Я использовал его формально, как форму выражения. Пока никто не посвящен мною ни в тайну вашего ожидаемого приезда, ни в тайну вашего прибытия.

— Вы обязаны строжайшим образом следить, чтобы никто и не узнал, — последовал сухой приказ. — В мои намерения не входит однажды утром оказаться плавающим в одном из этих живописных каналов со стилетом в спине.

— Я уверен, что Вам не придется опасаться этого.

— Я ничего не боюсь, гражданин посол. Просто это не входит в мои намерения.

Он оглянулся в поисках стула, выбрал один, придвинул его к письменному столу посла и сел.

— Не заставляйте меня удерживать вас стоящим, — сказал он, ясно показывая тоном и всем своим видом, что считает себя здесь хозяином. — Если вы взглянете на это, вам станут понятными наши истинные взаимоотношения.

С этими словами он положил письмо Барраса на стол перед послом.

Это письмо выявило огромные полномочия, которыми Директория наделила Лебеля. Но оно не погасило раздражения, вызванного у Лальманта бестактным и грубым поведением его гостя.

— Честно говоря, я не совсем понимаю, что вы собираетесь сделать здесь такого, чего не смог бы сделать я. Если вы…

Он был прерван звуком внезапно распахнувшейся двери. Румяный молодой человек стремительно ворвался в комнату, на ходу говоря:

— Господин посол, я хочу узнать, не хотели бы вы, чтобы я… — он запнулся при виде посетителя и выказал все признаки замешательства.

— Я… если позволите… О, я зайду попозже…

Однако он не вышел, а оставался на месте с нерешительным видом, в то время как глаза его были целиком заняты посетителем.

— Раз уж вы здесь, так что вам угодно, Доменико?

— Я бы никогда не вошел без позволения, если бы знал…

— Да, да. Вы это уже говорили. Что вы хотите?

— Я хотел узнать, не позволите ли вы мне взять Жана с собой в церковь Сан-Зуан. Я собираюсь…

Лальмант оборвал его:

— Конечно, вы можете взять его. Нет необходимости вламываться ко мне из-за этого.

— Но, видите ли, мадам Лальмант нет дома, и…

— О, да, да. Я сказал, что вы можете взять его. К черту ваши объяснения. Вы видите, что я занят. Ступайте.

Бормоча извинения, молодой человек попятился, но его глаза по-прежнему ощупывали посетителя от его отличных ботинок до старательно уложенной прически.

Когда, наконец, дверь за ним закрылась, губы Лальманта сложились в легкую насмешливую улыбку. Он взглянул через плечо на открытый дверной проем, за которым виднелась маленькая комната.

— Перед этим вторжением я хотел предложить вам пройти со мной туда. Вы напрасно поспешили устроиться здесь, друг мой.

Он вышел из-за стола и с саркастическим видом указал рукой в направлении этого дверного проема.

— Как вам угодно, — уступил озадаченный гость. Лальмант оставил промежуточную дверь открытой, чтобы из внутренней комнаты контролировать взглядом большую внешнюю комнату. Он предложил стул и объяснился:

— Здесь мы укроемся от подслушивателей. Не в моих правилах беседовать на важные темы в той комнате. Этот приятный молодой человек, столь невинно заботившийся о том, чтобы взять на прогулку моего сына, — шпион, подосланный в мой дом Советом Десяти[15]. Этой ночью обстоятельства вашего визита и описание вашей внешности будут представлены государственным инквизиторам.

— И вы миритесь с его присутствием? Вы предоставили ему свободу в своем доме?

— У него свои права. Он выполняет мои поручения, занимает моего сына. Он любезен с моей женой и часто сопровождает ее, когда она куда-нибудь отправляется. Кроме того, узнав о его истинных целях, я взял его себе в поверенные, и теперь под видом политических секретов сообщаю ему то, о чем хотел бы поставить в известность государственных инквизиторов.

— Ясно, — сказал Марк-Антуан, изменивший свое мнение об этом флегматичном на вид человеке. — Ясно.

— Думаю, вы поняли. Поверьте, он не узнал здесь ничего полезного для своих хозяев, — Лальмант сел. — А теперь, гражданин депутат, я к вашим услугам.

Лже-Лебель приступил к разъяснению своей миссии. Начал он с поздравлений всем французам и себе самому по поводу славных побед, которые сопутствовали французской доблести и французской Итальянской Армии, — побед, которые сами по себе упрощали возложенную на него задачу. Но цель еще не достигнута.

Австрия располагает значительными ресурсами, и не может быть сомнений в том, что она не преминет использовать их в полной мере и попытается вновь укрепиться в Ломбардии. Против Франции выставлены превосходящие силы, и его делом было добиться, чтобы они не стали еще сильнее. Чего бы это ни стоило, Венеция должна строго придерживаться своего невооруженного нейтралитета.

— Конечно, за исключением вступления Венеции в союз с нами против империи, — перебил Лальмант.

Холодные глаза приезжего впились в посла.

— Это немыслимо.

— Не для генерала Бонапарта.

— Генерал Бонапарт? Что здесь может сделать генерал Бонапарт?

Лицо Лальманта вновь озарила слабая улыбка.

— Именно это: он поручил мне сделать такое заявление перед Коллегией.

— С каких пор военные вмешиваются в такого рода дела? — надменно проговорил депутат. — Мне казалось, что генерал Бонапарт командует войсками на поле боя. Позвольте мне спросить вас, гражданин посол, как Вы поступите с этим предложением?

— Что же, честно говоря, это вполне совпадает с нашими интересами.

Депутат вскочил на ноги. Тон его стал резким.

— Понятно. Итак, гражданин Лальмант, официальный представитель французского правительства, предпочитает подчиняться приказам боевого генерала! Поистине, я приехал очень своевременно.

Лальмант ничем не выдал своего раздражения.

— Почему бы мне не следовать приказам, которые, как я полагаю, наилучшим образом служат интересам Франции.

— Повторяю, я приехал очень своевременно. Союз накладывает обязательства, которые из чести или даже из уважения не могут быть нарушены. Франция имеет совершенно определенное мнение о месте Венеции. Венеция должна быть избавлена от ее олигархического правительства. Наша святая цель — осветить факелом свободы и разума и ее территорию. Нам ли создавать союз с правительством, которое мы собираемся свергнуть? Наше дело — главное дело, ради которого я здесь, — проследить, чтобы Венеция твердо придерживалась своего невооруженного нейтралитета, пока не настанет время повергнуть эту олигархию в пыль. Это необходимо четко понять, гражданин посол.

Лальмант неприязненно взглянул на него и недовольно пожал плечами.

— Раз уж Директория для этого прислала вас, то моя ответственность заканчивается. Но не скажете ли вы, как мне ответить Бонапарту?

— Скажите, что передали это дело на мое усмотрение. Я приму к нему меры.

— Вы примете к нему меры! Ха! Мне интересно, знаете ли вы о манерах этого человека?

— Я знаю, какого рода позиции он придерживается. Если он рискнет переступить границы, я знаю, как сдержать его.

— Похоже, вы — оптимист. Человека, который с истрепанной армией смог за последние два месяца выиграть такие сражения против хорошо обученных и хорошо экипированных войск, вдвое превосходящих его собственные, нелегко сдержать.

— У меня нет желания умалять его заслуги, как полководца. Но мы будем сохранять чувство меры относительно этого молодого человека.

Лальмант расплылся в широкой улыбке.

— Рассказать вам кое-что о нем? Я знаю это лично от Бертье. Когда маленький корсиканец приехал в Ниццу принимать командование армией, которого добился для него Баррас, генералы дивизий пришли в ярость от того, что мальчишка двадцати семи лет будет командовать ими. Выскочка, «генерал с улицы». В Париже его презрительно называли «пулеметчиком» из-за единственной проведенной им баталии, состоявшей в разгоне толпы крупной картечью. О нем говорили также — я только повторяю слова других, — что в качестве награды он получил в жены одну из любовниц Барраса. Так вот, эти генералы решили преподать ему урок, чтобы он как следует задумался о своем месте в Итальянской Армии. Очеро — самоуверенный, властный и несдержанный — грозился вышвырнуть выскочку. Бонапарт приехал. Вы знаете, как он выглядит: заношенная до дыр пара, сам — хилый и бледный, словно чахоточный. Он вошел к генералам и, пока поправлял ремень, кратко и резко, без лишних слов отдал распоряжения. После чего он вновь вышел, оставив их, ошеломленных исходящей от него силой, которой они не могли дать определение, но перед которой никто не проявил своей храбрости.

Таков Бонапарт. С тех пор он выиграл дюжину сражений и сокрушил австрийскую мощь в Лоди. Трудно предполагать, чтобы он был простаком… Если вы можете властвовать над ним, у вас будет великое будущее.

Но депутат остался безучастен.

— Это не я стремлюсь властвовать над ним. Это власть, рупором которой я являюсь. Что же касается его предложения, то вам следует понять, что это дело отныне в моих руках и не имеет к вам никакого отношения.

— Довольно, гражданин депутат. От этой ответственности я с готовностью освобождаюсь.

В тоне Лальманта сквозил сарказм, который, однако, был встречен ответным сарказмом.

— Итак, вы наконец-то осознали цель моего присутствия в Венеции.

Марк-Антуан закинул ногу на ногу и, немного спустившись с высот своего положения, приступил к делам, которые Лальмант находил даже более пугающими, чем все предыдущее. Депутат заявил, что ради осуществления его целей и получения достоверных сведений о замыслах Венеции, он намерен проникнуть во вражеский лагерь, выдав себя за тайного агента Британии. Причем подчеркнул свою отменную подготовленность к этой роли перед любой, даже английской, если понадобится, публикой.

Но беспокойство Лальманта лишь отчасти улеглось.

— Вы знаете, что произойдет, если они вас раскроют?

— Я рассчитываю устроить дело таким образом, что этого не произойдет.

— Боже! Вы, должно быть, очень храбрый человек.

— Я могу быть храбрым, а могу и не быть таковым. Но я, несомненно, смышлен. Для начала я сообщу им, что имею связи с вами.

— Что?!

— Что я обманул вас, представившись французским агентом. Я продемонстрирую свою благонадежность, построив дела с ними точно так же, как и вы с этим их шпионом, подосланным в ваш дом. Я дам им обрывки сведений о Франции, которые будут казаться ценными и достоверными, хотя по сути будут бесполезными или, возможно, ложными.

— Вы надеетесь на этом их провести? — насмешливо спросил посол.

— А почему бы нет? Очевидно, нет ничего нового для тайного агента в работе на обе стороны. На самом деле, нет такого тайного агента, который бы всегда преуспевал на службе одной стороне и в спасении собственной жизни, и при этом не брал платы с обеих сторон. Правительство, искусное в шпионаже, признает это без доказательств. Я подвергаюсь единственной серьезной опасности. Молва о том, что я — Камиль Лебель, тайный агент Директории, приведет к стилету и каналу, о которых я упоминал, и воспрепятствует быстрому достижению какой-либо значительной выгоды для Франции.

Прервавшись, чтобы окинуть взором через открытую дверь пустую внешнюю комнату, далее он продолжал с особым ударением:

— Из этого следует, что в тайну моей личности, которая отныне остается лишь между мною и вами, Лальмант, больше никто не должен быть посвящен. Вы поняли? Даже ваша супруга не должна догадываться, что я — Лебель.

— Хорошо. Как вам будет угодно, — нетерпеливо отозвался Лальмант.

— Я и говорю о том, что мне угодно. Речь идет о жизни и смерти. Прошу заметить, моей жизни и смерти. Так что в этом деле вы должны признать мое право настаивать.

— Дорогой мой гражданин Лебель…

— Забудьте это имя! — вскочил депутат. — Этого больше не должно повториться. Даже наедине. Если мы можем быть наедине в доме, где шпионов Совета Десяти предостаточно. Итак, в Венеции я — мистер Мелвил, английский бездельник. Мистер Мелвил. Ясно?

— Конечно, мистер Мелвил. Но если вы столкнетесь с трудностями…

— Если я столкнусь с трудностями, мне не понадобится помощь. Поэтому вам не стоит предпринимать ради меня никаких неосторожных поступков.

Его ясные глаза строго смотрели на испугавшегося посла, покорно склонившего свою крупную голову. Затем Лальмант встал и предложил:

— Останьтесь пообедать. Мы будем одни, а именно: мадам Лальмант, мой сын и мой секретарь Жакоб.

Мелвил покачал безупречно причесанной головой.

— Благодарю вас за гостеприимство. Но я не хочу вас стеснять. Как-нибудь в другой раз.

Сожаление, выраженное Лальмантом по поводу отказа, прозвучало так неискренне, что выдавало чуть ли не удовлетворение, которое принесло ему избавление от столь властного соратника.

Мелвил задержался еще на минуту, чтобы навести справки о достижениях французских агентов, занимающихся якобинской агитацией.

— Мне нечего добавить к моему последнему рапорту гражданину Баррасу. Мы исправно служим, особенно виконтесса. Она весьма усердна и постоянно расширяет сферу своей деятельности. Последней ее победой стал барнаботто — аристократ Вендрамин.

— А! — засмеялся Мелвил. — Он влиятелен, не так ли?

Посол удивленно посмотрел на него.

— Это вы у меня спрашиваете?

Тотчас осознав оплошность этого шага, Мелвил без малейшего промедления исправил его:

— Да, знаете ли, я порой сомневаюсь в этой влиятельности.

— После того, что я о нем написал?

— Непогрешим только Папа Римский.

— Мне не нужен Папа, чтобы узнать степень влиятельности Вендрамина. А у виконтессы есть все необходимое, чтобы припереть его. Это лишь вопрос времени, — он цинично засмеялся. — Гражданин Баррас обладает великим талантом использовать своих брошенных любовниц в государственных интересах столь же успешно, сколь и в собственных.

Мелвил взял со стола свою шляпу.

— Я не собираюсь выслушивать сальности. О своих успехах я извещу. Если же я вам понадоблюсь, то устроился я в гостинице «Шпаги».

На этом он откланялся и ушел, раздумывая о том, кто же такие виконтесса и барнаботто Вендрамин.

Глава V. ПОСОЛ БРИТАНИИ

Поведение Мелвила оскорбило чувства не только посла Французской Республики, Единой и Неделимой, но, почти в той же мере, — и посла Его Британского Величества, у которого Марк-Антуан томился ожиданием вечером того же дня. Но были и различия. Если повелительный тон по отношению к Лальманту был исключительно наигранным, что соответствовало характеру исполняемой роли, то по отношению к сэру Ричарду Уортингтону такое поведение стало искренним проявлением чувств.

Сэр Ричард — коренастый, рыжеватый, самодовольный мужчина, вывесивший неизменные флаги скудного ума: самонадеянность и подозрительность. Склонный предполагать наихудшее, он был из тех, кто возводит подозрение в уверенность, не утруждая себя анализом своих выводов. Это довольно распространенный и легко узнаваемый тип людей. В течение пяти проведенных в обществе посла минут Мелвил разобрался в этом.

Он представил послу письмо мистера Питта, которое он привез из Англии в подкладке своего ботинка. Усевшись за свой письменный стол, сэр Ричард предоставил своему гостю стоять, тогда как сам он с помощью лупы медленно читал письмо.

Наконец, он поднял взор, и его зеленоватые глаза прищурились в пристальном осмотре тонкой стройной фигуры стоявшего перед ним человека.

— Вы — тот, о ком тут говорится? — спросил он пронзительным голосом, вполне соответствовавшим его скошенному подбородку и жидким бровям.

— Это кажется логичным, не так ли?

От такого тона глаза сэра Ричарда расширились.

— Я не спрашиваю вас, что кажется логичным. Я люблю прямые ответы. Однако… Мистер Питт говорит здесь, что вы изложите свое дело.

— И он, я полагаю, просит вас оказать мне всяческую поддержку при его выполнении.

Сэр Ричард выпучил свои зеленоватые глаза, швырнул письмо на стол и откинулся в своем высоком кресле. Его высокий голос взвизгнул:

— В чем состоит ваше дело, сэр?

Мелвил изложил суть кратко и спокойно. Рыжие брови Ричарда взлетели, и краска выступила на щеках.

— Его Величество в достаточной мере представлен здесь. Я затрудняюсь признать необходимой эту миссию.

Теперь наступил черед Мелвила прийти в ярость. Этот посол был поистине напыщенным идиотом.

— Данное замечание относится не ко мне, а к мистеру Питту. Заодно вы можете сказать ему еще кое-что, что вы затрудняетесь признать.

— А именно?

— Кое-что — это предложить ему, чтобы он подробнее вам разъяснил. Продиктованные на данный момент целесообразностью, подобного рода представления, имеющие целью принудить к действию руководителей Самой Светлой Республики, не должны быть публичными.

— Естественно, — резко и холодно ответил посол. — Но не стоило ехать из Англии лишь с тем, чтобы объяснять очевидное.

— Кажется, стоило. С тех пор, как законы Венеции строго запрещают личное общение между любым членом правительства и послом другой державы, вам из-за вашего положения воспрещены действия, возможные ныне лишь частному посетителю Венеции под мнимым предлогом его личное компетенции.

Сэр Ричард сделал нетерпеливый жест.

— Дорогой мой, для достижения этих целей все-таки имеются пути.

— Если они и есть, то эти пути не одобряются мистером Пит-том.

Мелвил счел, что стоит уже достаточно долго. Он придвинул стул и сел напротив посла у стола, изготовленного в стиле Людовика XV, который гармонировал с красивой мебелью, позолотой и парчой этого пышного кабинета.

Сэр Ричард бросил на посетителя свирепый взгляд, но продолжил разговор.

— Однако эти пути настолько очевидны, что, как я уже говорил, я действительно отказываюсь признать необходимым вмешательство… тайного агента, — при этом тон стал пренебрежительным. — Вот что я должен вам ответить.

— Хотя вы предпочли бы назвать меня шпионом, — смиренно сказал Мелвил.

Усмотрев в этом сарказм, посол отмел все доводы.

— Я отказываюсь признать, что из этого может выйти что-либо хорошее. На самом деле я могу предвидеть лишь ущерб, который за этим последует, — огромный ущерб, неисчислимый.

— Учитывая события под Лоди, я прихожу к выводу, что выполнение порученного мне дела становится крайне необходимым.

— Я не признаю, сэр, достаточной вашу квалификацию для принятия решений. Я ее вообще не признаю. Позвольте мне получше разобраться в вас, сэр, — растревоженное тщеславие усиливало его упрямство. — Значение случившегося под Лоди, должно быть, преувеличено чиновниками, которым не известно о ресурсах империи то, что известно мне. У меня есть достоверные сведения о том, что в течение трех месяцев Австрия соберет сто тысяч человек против Французской Итальянской армии. Этого более чем достаточно, чтобы вымести эту французскую толпу из страны. Таков ответ робким паникерам, испугавшимся случайных успехов французов.

Мелвил потерял терпение.

— А если за это время Венеция заключит союз с Францией?

Сэр Ричард неприятно засмеялся.

— Это фантастично, невообразимо.

— Даже если Франция сама будет искушать Светлейшую предложениями об альянсе?

— Это тоже немыслимо.

— Вы в этом уверены?

— Я уверен в этом так же, как в том, что сижу сейчас здесь, сэр.

Мелвил, обнаруживая признаки скуки, извлек свою табакерку, вновь раня напыщенное самодовольство посла.

— Вы успокоили меня. Я хотел проверить вашу точку зрения по этому вопросу. Полагаю, я не могу доверяться и следовать вашему мнению.

— Ей-богу, вы нахальны!

Мелвил щелкнул табакеркой. Зажав между большим и указательным пальцами щепотку табака, он постучал безымянным пальцем по столу и промолвил:

— Предложение об альянсе, которое вы столь самоуверенно объявили немыслимым, уже в пути.

На лице посла мгновенно отразилось испуганное изумление.

— Но… Но… Как вам удалось узнать это?

— Можете быть уверены, что французский посол уже получил предписание Бонапарта предложить Венеции союз.

Приходя в себя, сэр Ричард презрительно засмеялся.

— Только полное незнание процедуры может оправдать вас, так легко поддавшегося заблуждению. Мой добрый сэр, не Бонапарту делать подобные предложения. У него нет на то полномочий. Это дела правительства, а не полководцев.

— Я не меньше вашего осведомлен о нарушении нормы, сэр Ричард. Но это не меняет факты. Бонапарт сделал это, я знаю. И дело в том, что у него есть основания для доверия, оказываемого ему правительством. Генералы, достигающие того, что удалось Бонапарту, не желают уступать давлению своих правительств.

От этих слов Мелвила ирония сэра Ричарда сменилась угрюмостью.

— Вы говорите, что знаете это наверняка. Но как вам удалось узнать?

Мелвил обстоятельно ответил ему.

— Только что, сэр Ричард, вы охарактеризовали меня как тайного агента. Вас не должно было испугать слово «шпион». Это не обидело бы меня. Я — шпион, благодаря случаю, который удостоил меня этого звания; и случилось так, что я — хороший шпион.

Выражение лица сэра Ричарда свидетельствовало о его отвратительном настроении. Но он ничего не сказал. Откровение Мелвила создавало у него ощущение поражения. Оставаясь до глупости упрямым человеком, он противостоял разумным доводам.

— Даже если все это и так, я по-прежнему отрицаю вашу надежду на успех.

— Не впустую ли мы тратим время? Разве дело в том, чтобы вы поняли это? Вы подчиняетесь мистеру Питту, как и я. Остается только, чтобы вы способствовали мне тем, что в ваших силах.

Мягкость тона не могла скрыть упрека. Глубоко задетый, сэр Ричард покраснел от бровей до подбородка.

— Ей-богу, сэр, я нахожу, что вы ведете себя дерзко.

Мелвил улыбнулся в свирепые зеленоватые глаза.

— Я не появлюсь здесь в другом качестве, сэр.

Рассерженный посол на некоторое время задумался. Наконец, он раздраженно сказал, постукивая пальцем по лежащему перед ним письму:

— Здесь меня просят предоставить вам поддержку и содействие. Меня просят об этом в письме, доставленном неизвестным мне человеком. У вас должны быть бумаги — паспорт и тому подобное.

— У меня их нет, сэр Ричард.

Мелвил не пытался объяснить, как это случилось. Это подтверждалось только его словами, а этот человек оскорбит его, отказываясь верить словам.

— Это письмо — вполне достаточный паспорт. Мистер Питт, как вы заметили, предусмотрительно присовокупил в конце страницы описание моей внешности. Если и этого недостаточно, я могу представить известных благородных людей, пользующихся хорошей репутацией в Венеции, лично знающих меня.

Мелвил прочитал во взгляде посла радость человека, удовлетворившего свою затаенную неприязнь, вызванную назначением этого чрезвычайного эмиссара и усилившуюся из-за поражения в аргументированном споре.

— Пока вы не представите мне их и пока я не буду убежден, что эти люди соответствуют вашему отзыву о них, не удивляйтесь, что я отказываюсь выступать в роли вашего поручителя.

Он коснулся звонка на столе и сказал:

— Я уверен, что именно этого ожидает от меня мистер Питт. Я должен быть полностью уверен в своей правоте, сэр, прежде чем возьму на себя ответственность отвечать за вас перед Его Светлостью дожем.

В дверях появился швейцар. Приглашения на обед от британского посла не последовало.

Что возмущало Мелвила, так это тот факт, что в такое время английское представительство в Венеции осуществляет такой человек. Когда он сравнил проницательную уравновешенность Лальманта, занявшего свое место благодаря лишь своим способностям, с упрямой тупостью Ричарда Уортингтона, который своим назначением был обязан происхождению и влиятельности, то не мог не спросить себя, не являются ли закономерными республиканские доктрины, которые победили во Франции и теперь носились в воздухе по всей Европе; не была ли каста, к которой он принадлежал, на самом деле анахронизмом, не должна ли она быть сметена способными людьми с дороги цивилизации и прогресса?

Эти опасения, однако, не поколебали его настолько, чтобы усомниться в деле аристократии, которому он служил. Так или иначе, а он принадлежал к этой касте и восстановление во владении имениями в Соле было связано с реставрацией монархии во Франции, которая не могла состояться, пока анархия не будет поставлена на колени и сломлена. Но кроме личной выгоды было еще и дело, которому он обязан быть верным по рождению. И он служил этому делу верно, правым оно было или ошибочным.

От строгой английской леди, своей матери, он унаследовал возвышенное и даже мученическое чувство долга, которое в дальнейшем было укреплено образованием.

Личное же дело первостепенной важности в этой поездке было еще впереди. Несмотря на оправданное нетерпение в личном деле, встреча с Ричардом Уортингтоном представила государственное дело столь срочным, что это личное желанное оказалось отодвинутым.

Когда после смерти отца Марк-Антуан по зову долга чести и касты отправился в рискованную, чуть ли не роковую поездку во Францию, граф Пиццамано уже два года был венецианским министром в Лондоне. Его сын Доменико, офицер Самой Светлой Республики, был атташе дипломатической миссии, и между ним и Марком-Антуаном возникла дружба, которая сблизила вскоре и их семьи. Постепенно интерес Марка-Антуана к Доменико стал меньше, чем к его сестре, Изотте Пиццамано, которую писал Ромней, и чья красота и грация ежедневно превозносились в его многочисленных воспоминаниях. События — сначала поездка Марка-Антуана во Францию, а затем — отзыв графа Пиццамано из Лондона — прервали эти отношения. Его страстным желанием было возобновить их теперь, когда он отправился в Венецию.

Тысячу раз за последний месяц в своем воображении он обнимал Доменико, пожимал руку графа, припадал губами к пальчикам графини и — более длительно — к пальчикам Изотты. Всегда она была последней в этом повторяющемся сне-мечте, бесконечно более ярком, чем другие. Он всегда ясно видел ее, высокую и стройную, с чертами царственности и святости, которыми горящие любовью глаза всегда наделяют возлюбленных. И еще в этом нежном видении она всегда смягчалась в своей непорочной строгости: яркие, пылающие губы на этом неземном одухотворенном лице улыбались в приветствии не только доброжелательном, но и радостном.

Эту мечту он теперь спешил воплотить, измученный ожиданием, как всегда бывает при задержке чего-то страстно желаемого.

Глава VI. ДОМ ПИЦЦАМАНО

Гондола доставила его к мраморным ступеням дома Пиццамано на улице Сан-Даниэле, возле Арсенала, когда солнечный диск уже погружался в ночь.

Он вошел — в мерцании черного атласа с серебристыми кружевами, с посеребренной шпагой, продетой через карман. Драгоценный камень сверкал среди прекрасных валенсийских кружев на его шее, а на лакированных туфлях блестели начищенные пряжки.

Он проследовал в великолепную залу с выложенными мрамором стенами, где швейцар в красной ливрее стоял в свете лампы, установленной в огромный позолоченный фонарь, который некогда венчал корму венецианской галеры. Широкая мраморная лестница привела его в приемную в конце лестницы, пока лакей, которому он назвался мистером Мелвилом, пошел пригласить капитана Доменико Пиццамано, которого спрашивал гость.

Всего несколько мгновений он ждал с учащенным сердцебиением. Затем дверь отворилась, чтобы пропустить молодого человека, который своей стройностью и величавостью, смуглым красивым лицом так напоминал свою сестру, что Мелвилу на мгновение показалось, что в нем он увидел ее.

Молодой капитан пристально посмотрел на гостя, на лице его появился испуг, а рука задрожала на граненом стекле дверной ручки.

Марк-Антуан, улыбаясь, двинулся навстречу.

— Доменико!

Губы, алеющие на фоне бледности, разлившейся по лицу венецианца, разомкнулись. И осипшим от неожиданности голосом он воскликнул:

— Марк! Неужели это ты? Марк!

Марк-Антуан широко раскрыл объятия.

— Всем сердцем здесь, Доменико, убедись сам, что это я — из костей, крови и сухожилий.

Доменико бросился обнять его. Затем отодвинул на вытянутую руку и вгляделся в лицо.

— Так ты не был гильотинирован?

— Моя шея — свидетель обратного, — и Марк-Антуан вдруг посерьезнел. — Но вы верили этому все это время?

— Последние известия о тебе мы получили перед отъездом из Лондона. От твоей несчастной матери, которая так горько корила себя за то, что послала тебя; это был конец света. Мы сделали, что смогли.

— О, да. Я знаю, как вы все добры. Это укрепило мою любовь к вам. Но как же мои письма? Я писал дважды. Ах, но в эти дни письма — словно пули, канувшие в темноту. Более благоразумно было бы сообщить это лично.

— Ты для этого и приехал? Ты проделал весь путь в Венецию, чтобы добраться до нас?

— Это причина. Если случилось так, что мне поручены и другие дела, то это — не более чем следствие.

Взгляд молодого венецианца посерьезнел, изучая раскрасневшееся от волнения, улыбающееся лицо друга. Немного запинаясь, он ответил:

— Ты оказал нам большую честь.

И он направился сообщить родителям радость этого приезда и чуда выживания Марка-Антуана.

— А Изотта? Я полагаю, с ней все в порядке?

— О, да Изотта в порядке. Она тоже рада будет увидеть тебя.

Марк-Антуан уловил смутное замешательство. Подозревал ли друг, что особенный член семьи Пиццамано притягивал его через всю Европу? Его улыбка расширилась от этой мысли, и он очень обрадовался и воспрял духом, когда входил в гостиную, где собралась семья.

То была огромная комната, которая простиралась во всю глубину дворца — от готических окон балкона над каналом Сан-Даниэле до рифленых колонн лоджии, выходящей в сад. То была комната, богато убранная сокровищами, которые Пиццамано собирали годами, ибо их патрицианский дом восходил к временам, предшествовавшим закрытию Большого Совета, к правящей элите четырнадцатого века.

Один из Пиццамано участвовал в разграблении Константинополя, и кое-что из сохранившейся добычи, привезенной им, было размещено здесь. Другой воевал в Лепанто, и его портрет на фоне галер, написанный Веронезе, висел при входе. Здесь был портрет Екатерины Пиццамано кисти Джованни Беллини, которая властвовала как дожаресса в свое время; и другой — кисти Тициана — портрет Пиццамано, бывшего губернатора Кипра, и еще один замечательный — кисти неизвестного художника — портрет Джакомо Пиццамано, возведенного в титул графа Империи двести лет назад, добывшего этот титул аристократическому дому, еще не удостоенному такой чести.

Кессонированный потолок, украшенный фресками Тьеполо в рамках, мастерски высеченных и позолоченных; мозаичный пол из ценных пород дерева; мерцающий ковер, вызывающий воспоминания о левантийской торговле Светлейшей.

То была комната, какой по великолепию искусства, богатству и историческим реликвиям невозможно было найти нигде в странах Европы, за исключением Италии, и ни в одном городе Италии, кроме Венеции.

Но ее красоты лишь смутно открылись Марку-Антуану в мягком свете от пучков изящных горящих свечей, установленных в больших золоченых фантастического вида ветвях, основания которых были усыпаны драгоценными камнями. Они были подарены Папой давно умершему Пиццамано вместе с Золотой Розой, и считалось, что это — работа Челлини.

Но не к этой сокровищнице устремил Марк-Антуан свои полные страстного желания глаза. Он искал ее обитателей.

Они сидели на лоджии: граф — высокий, худощавый и изможденный возрастом, немного старомодно одетый — от туфель с красными каблуками до напудренного парика — с орлиным типом лица, полного энергии и силы; графиня — еще сравнительно молодая, грациозная и величественная, чем-то столь же неуловимо прекрасная и утонченная, как венецианское кружево на ее платке; и Изотта, чья высокая, грациозная стройность подчеркивалась облегающим домашним платьем из материала столь темного, что в сумерках оно казалось почти черным.

Именно к ней устремлены были его глаза, когда он предстал перед ними, пораженными известием Доменико. Она была охвачена фоном угасающей бирюзы вечернего неба между двумя тонкими колоннами лоджии — колоннами из мрамора, который приобрел оттенок слоновой кости, столь же бледный, каким было теперь ее лицо, являвшее Марку-Антуану сумму всего благородства и очарования.

Сами губы ее, казалось, побледнели, а ее темные глаза, нежный взор которых смягчал строгость ее характера, расширились, когда она увидела его.

Она, как он заметил, созрела за три с лишним года, минувшие с их последней встречи в Лондоне в ночь перед его отъездом во Францию. Но то была зрелость богатого завершения той перспективы, что была в ее девятнадцать лет. Казалось, она не могла быть более вожделенной тогда, но еще более желанной нашел он ее теперь — женщину, созданную для того, чтобы ее нежно любить, ей поклоняться, ей служить, которая в ответ будет источником вдохновения и источником чести для мужчины. Такая любовь и нужна была Марку-Антуану.

Он пришел в такое восхищение от созерцания той, видом которой внутренний взор его неизменно наслаждался, невзирая на все злоключения и несчастья последних трех лет, что едва ли слышал возгласы сначала удивления, а затем и радости, которыми граф и графиня встретили его. Лишь сердечные объятия графа пробудили его и направили припасть к дрожащим рукам, которые графиня с готовностью протянула ему.

Затем он оказался перед Изоттой. Она дала ему свою руку, губы ее дрогнули в улыбке, но глаза были задумчивы. Он взял ее руку — и, пока она, холодная как лед, лежала в его руке, нависла пауза. Он ждал каких-то слов от нее. Не дождавшись, он склонил свою темноволосую голову и очень почтительно поцеловал ее пальцы. Коснувшись губами пальцев, он почувствовал ее дрожь и услышал, наконец, ее голос — тот мягкий голос, запомнившийся ему таким мелодичным и смеющимся, теперь был напряженным и тихим.

— Вы говорили, что можете приехать однажды в Венецию, Марк.

Он затрепетал, радуясь свидетельству того, что она помнит его последние слова.

— Я говорил, что приеду, если буду жив. И вот я здесь.

— Да, вы здесь, — откликнулась она безжизненным тоном. Это вновь охладило его. Еще более бесстрастно, что наполнялось для него особым смыслом, прозвучало:

— Вы задержали свой визит.

Он понял, что она как бы сказала ему: «Вы приехали слишком поздно, глупец. Зачем тогда вы вообще приехали?».

Он неловко сделал полуоборот и уловил участие и даже смятение в глазах ее родителей. Доменико стоял поодаль: взгляд опущен, насупленные брови слились воедино.

Затем мягко, непринужденным тоном заговорила графиня:

— Вы находите, что Изотта изменилась? Конечно, она повзрослела.

И, прежде чем он успел воздать должное неотразимой красоте Изотты, прозвучали слова, которые все разъяснили и разрешили его сомнения приговором безысходности:

— Она должна очень скоро выйти замуж.

В последовавшей тишине — абсолютной, мучительной тишине — он почувствовал то же, что и в тот день три года назад, когда Камиль Лебель, председательствовавший в Революционном Трибунале Тура, приговорил его к смерти. Но сразу же, как и тогда, его отчаяние было подавлено сознанием того, что он — Марк-Антуан Вильерс де Меллевилль, виконт де Сол и пэр Франции, что он обязан по своему происхождению и крови устоять, не издав ни стона из своих уст и не проявив нетвердости во взгляде.

Он поклонился Изотте:

— Я поздравляю этого счастливейшего из мужчин. Молю лишь о том, чтобы он был достоин этого великого блаженства, какое он получает в вас, моя дорогая Изотта.

«Хорошо сказано», — подумал он. Его поведение было корректно, его слова хорошо подобраны. Почему же тогда она выглядит так, будто вот-вот разрыдается?

Он обернулся к графу.

— Изотта сказала, что я задержал приезд. Не я, а события задержали его.

Вкратце он рассказал, как он выкупил свое бегство из тюрьмы в Туре, как он вернулся после этого в Англию, где по требованию долга занимался делами эмигрантов; как он побывал в гибельном деле при Киброне[16] и, позднее, — в бедствии при Савиньи, где он был ранен; как после этого он продолжал сражаться в Вандее, в армии Шаретта, до его последнего поражения от Гоша пару месяцев назад; как ему во второй раз посчастливилось ускользнуть из Франции. Он возвратился в Англию и, поскольку разгром полностью освободил его от всех обязанностей, он направил свои усилия на достижение личных целей, где обязанности его были недолгими и состояли в войне с собственными приготовлениями. Он получил поручение по службе и потому переделал свою фамилию на английский лад — Мелвил — и теперь просит их помнить, что для всех в Венеции он является мистером Мелвилом — английским джентльменом, от безделья изучающим мир.

Он изложил все это сдержанно, бесстрастным тоном, механически. Мысли его были где-то далеко. Он явился слишком поздно. С Изоттой было связано все, что имело для него значение в жизни; и ему, несчастному глупцу, не досталось то, что он находил божественно прекрасным. Что значила для него эта беседа о его миссии, о службе делу монархизма против сил анархии, которые охватывают мир? Чем был для него этот мир, эти монархисты или анархисты? Что ему делать со всем этим, если свет для него померк?

Однако, даже если внешне рассказ его был монотонным, суть его была достаточно яркой сама по себе. Это был Одиссей, приведший своих слушателей к изумлению и симпатии, углубивший их уважение и любовь к нему.

В конце повествования граф вскочил на ноги в порыве чувств, вызванных известием о задачах Марка-Антуана в Светлейшей.

— Да поможет вам в этом бог, — воскликнул он пылко. — Необходимо напряжение сил, чтобы не быть уничтоженными и чтобы слава Венеции, уже изрядно потускневшая, стала такой, как никогда.

Его продолговатое худое лицо озарилось.

— Путь ваш изобилует препятствиями: лень, малодушие, жадность и язва якобизма, которая разъедает фундамент государства. Мы истощены. Наше обнищание шло неуклонно последние двести лет и ускорилось позднее из-за неумелого правления. Наши границы, некогда столь обширные, отчаянно съежились. Наша мощь, в свое время соперничавшая с Лигой Уэльса[17], теперь такова, что перед лицом вооружившегося мира мы выглядим весьма ослабевшими. Но, по-прежнему, мы — Венеция, и, если не будем медлить, мы еще можем вновь стать сильной державой, с которой мир должен считаться. Сейчас мы на переломном моменте нашей судьбы. Постигнет ли нас крах, или мы сможем восстать вновь во славе и выглядеть достойно на море, как раньше, — будет зависеть от храбрости, которую мы проявим, и от готовности пожертвовать всем, что только можно возложить на алтарь государства. Отважные сердца не перевелись у нас. Это — люди, отстаивающие вооруженный нейтралитет, который заставит уважать наши границы. Но их намного превосходят в Совете те, кто в глубине души является франкофилом, кто из лени предпочитает думать, что эта война — дело Империи, кто — бог им судья, — опасаясь расходов, прилип к своим цехинам[18] подобно бездушным скрягам.

Сам дож тоже из их числа по причине своего огромного богатства. Небеса простят мне нелестные слова о нем, но правда должна торжествовать. Людовико Манин не стал для нас дожем в этот час. Нам нужны Моросино, Дандоло, Альвиани, а не этот Фриулиан, которому не хватает пламенного патриотизма, который только и может отличать честного венецианца. Тем не менее, ваша миссия от Англии и данные о французских замыслах, которыми Небеса столь своевременно снабдили вас, помогут достичь цели.

Он вновь сел, дрожа в изнеможении от охватившей его горячности: презрение, бесстрашие и гнев, вызванные фанатичным патриотизмом.

Графиня встала и подошла утешить и успокоить его. Изотта наблюдала эту сцену с чрезвычайной серьезностью, словно испугавшись, в то время как Марк-Антуан, следивший за ней глазами, из которых он мужественно изгнал терзающее его страдание, слушал графа, пришедшего в неистовство, но не сказавшего ничего стоящего.

Голос Доменико возвратил его к действительности.

— Если вам понадобится какая-нибудь помощь, — знайте, что вы можете рассчитывать на нас.

— До моего последнего вздоха, до моего последнего цехина, — поддержал своего сына граф.

Марк-Антуан вновь настроился на политическую беседу.

— В одной услуге я нуждаюсь уже сейчас. По-видимому, она не очень затруднит вас. Мне нужен поручитель, который мог бы дать мне необходимые рекомендации перед Его Светлостью дожем.

Он чувствовал, что надо бы объяснить, чем это вызвано, но был слишком утомлен, чтобы углубляться в это, если они не вынудят его. А они и не подумали.

— Я возьму вас с собой к дожу завтра, — заверил его граф Пиццамано. — Я знаю вас не с нынешнего дня. Приходите в полдень, и после обеда мы отправимся. Я извещу Его Светлость, чтобы он мог ожидать вас.

— Помните, что для него и для всех остальных без исключения я являюсь мистером Мелвилом. Если из-за какой-нибудь неосторожности правда обо мне достигнет ушей Лальманта, это будет концом моей деятельности.

Уже сказав, он понял, сколь излишне это было.

После этого они расселись и беседовали о других вещах: о матери Марка-Антуана, об общих друзьях в Англии, но более всего о Бонапарте — этом неизвестном еще три месяца назад чуде, оказавшемся вдруг в центре внимания всего мира.

Изотта, сидевшая в отдалении со сложенными руками и рассеянным взором, играла лишь роль слушательницы, если, конечно, она слушала. Это продолжалось до тех пор, пока не объявили о приезде Леонардо Вендрамина.

Глава VII. ЛЕОНАРДО ВЕНДРАМИН

Марк-Антуан увидел высокого красивого мужчину, элегантного по сложению и осанке, несмотря на то, что его первая молодость уже прошла. Весьма общительный, всегда готовый посмеяться и жизнерадостный до экспансивности, он, очевидно, принадлежал к числу тех, кто старается поддерживать со всеми хорошие отношения. Действительно, Вендрамин хорошо ладил с графом, а с графиней, донной Леокадией, — и подавно. С Доменико, казалось, удача не столь сопутствовала ему, а Изотта, принимая его привычное, почти родственное приветствие, все-таки не сдержалась, слегка поморщившись, когда он склонился к ее руке.

Представленный графом Мелвилу, как будущий зять, Леонардо завалил англичанина пространными комплиментами в адрес его национальности. Ему еще не посчастливилось побывать в этой удивительной стране, которая по своему могуществу на морях занимала в мире место, некогда принадлежавшее Венеции; но он знал достаточно о ее главных государственных институтах, о ее замечательном народе, чтобы понимать, сколь прекрасна и завидна доля родиться англичанином.

Убежденный, что то же самое этот человек сказал бы французу или испанцу, Марк-Антуан принял комплименты с холодной вежливостью, удивляясь тому, что это имя кажется ему знакомым.

Но и после этого, и во время ужина, на который Марк-Антуан был приглашен, временами он подвергался бомбардировке вопросами о том, когда и с какой целью он приехал, где устроился, сколько предполагает здесь пробыть. Ради чужеземца, который вряд ли свободно владел итальянским, Вендрамин разговаривал на французском языке — тогда в Венеции это был общепринятый язык общения.

Он задавал вопросы с видом столь дружеского расположения, что на их скрытую подоплеку можно было не обратить внимания. Марк-Антуан пояснил, что цель его — развлечения и познание, а также возобновление отношений с добрыми друзьями — семьей Пиццамано.

— Ах! Так вы — старые друзья? Это же прелестно!

Вендрамин, кивая и улыбаясь, окинул англичанина дружелюбным взглядом. Но Марк-Антуан заметил в глубине этих голубых глаз необычную настороженность.

Затем они отправились отдохнуть к Изотте. Словно бросая им вызов, она затронула обстоятельства, которые ее жених хотел бы прояснить.

— Мистер Мелвил очень дорог нам еще с наших лондонских дней, и он слишком старый друг, чтобы вы преследовали его своим назойливым любопытством.

— Назойливое любопытство! Небеса праведные! — Леонардо возвел глаза в притворной обиде. — Но я уверен, что мистер Мелвил не принял по ошибке за любопытство тот глубокий интерес, который он у меня вызывает. И если он — ваш старый друг, разве это мешает нам относиться друг к другу с симпатией?

Мелвил ответил в том же тоне:

— Вы слишком добры, сэр. Я глубоко тронут.

— Однако, месье Мелвил, для англичанина вы очень уж безупречно изъясняетесь на французском! Это не в обиду вашим соотечественникам, — поспешно пояснил он. — Просто необычно слышать столь чистую и плавную речь от того, кто не родился французом.

— Мне очень повезло. Значительную часть своей молодости я провел во Франции.

— О, расскажите мне об этом. Это так интересно, так необычно… Встретить человека, который…

— Который задает так много вопросов, — завершил фразу Доменико.

Вендрамин, чья речь была прервана таким образом, проявил недовольство, но лишь на мгновение, вновь обретая свою доброжелательность.

— Меня упрекнули, — засмеялся он беззаботно, взмахнув рукой, утопающей в облаке кружев. — Но это справедливый упрек. Я признаю, что мой интерес к этому обаятельному мистеру Мелвилу вышел за рамки приличия. Не держите на меня обиды, мой дорогой сэр, и считайте, что я всегда к вашим услугам, пока вы в Венеции.

— Покажите ему красоты окрестностей Сан-Барнабо, — саркастически посоветовал ему Доменико. — Это будет занимательно и поучительно для него.

И тут, наконец, Марк-Антуан вспомнил, где и в какой связи он слышал это имя. Лальмант упоминал о Леонардо Вендрамине, как о барнаботто — представителе многочисленного класса обедневших и пришедших в упадок патрициев, прозванных так из-за района Сан-Барнабо, где они по большей части теперь проживали. По причине аристократического происхождения им не пристало унижаться до тяжелого труда и подвергаться мукам голода. И потому они были паразитами на теле государства, охваченные всеми недостатками и пороками, гнездящимися там, где соединяются бедность и тщеславие. Чем-то их поддерживало официальными подачками правительство, что-то они с напыщенным видом брали взаймы у богатых родственников, если таковые имелись. Благодаря патрицианскому происхождению они обладали правом голоса в Большом Совете и могли повлиять на судьбу государства, не неся ответственности перед достойными гражданами, к которым случайность рождения была не столь благосклонна. Как результат, время от времени способный и вдохновенный барнаботто мог, опираясь на голоса своих собратьев по благородному попрошайничеству, добиться избрания на один из главных постов государства с его соответствующими высокими доходами.

Марк-Антуан вспомнил теперь, что именно Лальмант говорил об этом Вендрамине, но был более занят мыслями о том, как представитель этого пораженного бедностью класса мог позволить себе чрезмерную роскошь в одежде, отличающую этого человека. Он также спрашивал себя, как же произошло, что Изотта — дочь одной из влиятельнейших семей сенаторского ранга, которая несла больше привлекательности и чести, чем любой дом, куда она могла войти женой, — должна быть отдана ее отцом — щепетильным аристократом — этому барнаботто.

Тем временем Вендрамин, решивший представить шуткой выпад своего будущего шурина, ответил шуткой по поводу жадности своих собратьев-барнаботти. Затем поспешно и искусно он перевел беседу на надежную почву политики и последних слухов из Милана о французах и о ходе кампании, выказав оптимизм, что было, очевидно, основой его нрава. Этот коротышка-корсиканец теперь потерпит сокрушительное поражение от императора.

— Молю бога, чтобы вы оказались правы, — страстно произнес граф. — Но пока не произошли предрекаемые вами события, мы не можем ослабить усилий в приготовлениях к худшему.

Леонардо стал серьезен.

— Вы правы, господин граф. Я не жалею себя ради этого и добился определенных успехов. У меня нет ни опасений, ни сомнений в том, что теперь уже скоро я подготовлю своих сторонников. Но мы об этом еще побеседуем.

Когда в конце концов Марк-Антуан поднялся откланяться, он думал, что, по крайней мере, смог так хорошо скрыть свою боль, что никто даже не заподозрил ее.

Однако это было не совсем так. Печально-мягкий взгляд Изотты изучал его лицо, когда он предстал перед ней, чтобы проститься. Его бледность, а также уныние и грусть, которые при расставании он не смог изгнать из своих глаз, сказали ей то, что утаивали уста.

Неугомонный Вендрамин настоял на том, чтобы отправиться с ним и на своей гондоле довезти его до гостиницы.

Доменико, погруженный в мрачные размышления, сразу же ушел, а за ним последовала и графиня.

Изотта задержалась на лоджии, куда теперь вернулась, любуясь садом, над которым поднималась луна. Ее отец, тоже задумчивый, с печатью беспокойства на лице, приблизился и положил руку на ее плечо. Его голос зазвучал заботливо и мягко:

— Изотта, дитя мое. Ночь становится прохладной.

Это был намек пройти ей в дом. Но она предпочла понять эти слова буквально.

— Действительно прохладно, отец.

Она ощутила пожатие его руки на своем плече в знак понимания и сочувствия. Молчание ненадолго воцарилось между ними. Затем он собрался и произнес свою мысль вслух:

— Лучше бы он не приходил.

— Если он выжил, его приход был неизбежен. Он дал мне обет в Лондоне в ночь перед его отъездом в Тур. Это было большее, чем обещание просто приехать. Я поняла и была счастлива. Он пришел исполнить и требовать исполнения.

— Я понимаю, — медленно и печально проговорил он. — Жизнь бывает так жестока.

— Должна ли она быть жестокой к нему и ко мне? Должна, отец?

— Дорогое мое дитя! — вновь сжал он ее плечо.

— Мне двадцать два. Возможно, передо мной еще долгая жизнь. Зная о смерти Марка-Антуана, легко было подчинить себя. Теперь…

Она стиснула руки и замолкла.

— Я знаю, дитя. Знаю.

Сочувствие и сожаление, звучавшие в его голосе, придали ей храбрости. В порыве сопротивления она воскликнула:

— Должно ли так быть? Должно ли?

— Твой брак с Леонардо? — понял он, и лицо его окаменело. — Что еще возможно из соображений чести?

— Только ради чести?

— Нет, — повысил он голос. — Есть еще Венеция.

— Что сделала Венеция для меня, что сделает Венеция ради меня, чтобы я была принесена в жертву Венеции?

Он вновь стал мягок и снисходителен.

— Я могу ответить лишь то, что мое убеждение — и потому оно должно стать твоим, поскольку ты — мое дитя, — состоит в том, что всем, чем мы обладаем, мы обязаны нашему государству, откуда мы и происходим. Ты спрашиваешь, что Венеция сделала для тебя? Слава имени, которое ты носишь, честь нашего дома, богатство, которым мы наделены, — великие дары, полученные нами от Венеции. Мы в долгу за это, дорогая. И в час нужды нашей страны только подлец отступится от долга чести. Все, чем я обладаю, служит отечеству. Пойми, что так и должно быть.

— Но я, отец? Я?

— Твоя участь очевидна. Это очень важная роль. Слишком значительная, чтобы быть отмененной ради личных привязанностей, пусть даже дорогих и глубоких. Оценим наше положение. Ты слышала, что Марк-Антуан узнал о замыслах французов относительно Венеции. Даже если он сможет завтра расшевелить дожа, что может Его Светлость добиться от Совета, состоящего из людей, которые боятся личных убытков, считаются только с собственными интересами, предпочитают выжидать, лишь бы сохранить свое золото? Они упрямо отказываются признать опасность, ибо предотвратить ее будет недешево; ибо они считают, что угроза государству не означает угрозы их собственному состоянию.

Остаются барнаботти. Они могут собрать около трехсот голосов в Совете. Они ничего не теряют, но их можно убедить в том, что поздно голосовать за дорогостоящую политику, которая спасет Венецию. Если это произойдет, то противник получит превосходство. В данное время, так как им нечего терять, барнаботти понимают, что в случае переворота возможны какие-нибудь перемены. Это свойственно нуждающимся и никчемным. А их руководители испорчены якобизмом; поэтому даже без вторжения французских войск Светлейшая может пасть жертвой французских анархистских идей.

Леонардо из барнаботти. Человек талантливый, влиятельный и красноречивый. Его влияние общеизвестно, и оно растет. Скоро он полностью приберет их к рукам. Он будет контролировать их голоса; и это, собственно, означает, что судьба Венеции будет зависеть от его воли.

Граф на мгновение умолк и добавил:

— Ты — награда, которую мы платим ему за его консерватизм.

— Вы можете полагаться на патриотизм человека, который торгует им?

— Торгует им? Это несправедливо. Когда он попросил твоей руки, я увидел возможность связать его с нами. Но он всегда держался нашей линии, и его патриотизм был решительным и безупречным, иначе я никогда не принял бы его. Он искал наставника. Он поделился своими сомнениями со мной, и я разрешил их. Остальное довершилось его любовью к тебе. Вот почему он полностью на стороне тех, кто ставит государство превыше любых собственных выгод. В конце концов — я убежден — он пришел бы к этому без нас. Но если мы отклоним его предложение сейчас, то мы уже окажемся перед угрозой возможного отчаяния и мести, которая привела бы его вместе со следующими за ним барнаботти в лагерь якобизма. А этого мы не смеем допускать.

На это у нее не нашлось ответа. Она почувствовала себя в западне. Изотта склонила голову в горе и смятении. Граф обнял ее и привлек к себе.

— Дитя мое! Ради этого я готов пожертвовать всем. Я прошу тебя и Доменико лишь о той же готовности.

Однако теперь он вышел за ту границу, где не было ответа.

— Но то, о чем вы просите меня! — воскликнула она. — Выйти замуж, отдаться мужчине, которого я не люблю, рожать ему детей… О, боже! Вы просите о готовности жертвовать. Разве есть жертва, сравнимая с этой? Если бы вы отдали последний цехин своего состояния и последнюю каплю своей крови, то и это трудно сравнить с той ценой, которую вы требуете с меня.

— Возможно, все так, как ты говоришь. Но мне уже не двадцать два, и я не испытываю в этом сомнений. Будь откровенна перед собой и мной, Изотта. Если бы у тебя был выбор между браком с Леонардо и смертью, что бы ты выбрала?

— Смерть, без колебаний, — почти неистово воскликнула она.

— Я настаивал, чтобы ты была откровенна, — мягко упрекнул он, поворачивая ее лицом к себе. — Я сказал, если бы тебе предоставился выбор. Но этот выбор всегда перед тобой, а ты еще не сделала того, о чем сказала. А ведь это — самый легкий путь. Видишь, дорогая моя, как наплыв чувств может обмануть нас. И этой ночью ты стала их жертвой, ты взволнована. Скоро твои мысли придут в порядок. После всего сказанного Леонардо не может быть невыносимым для тебя — иначе ты отказалась бы от предложенного замужества раньше. У него есть замечательные качества, за которые ты будешь уважать его. И поддержкой тебе будет гордость, восторженное чувство самоотверженно исполненного высокого долга.

Он нежно поцеловал ее.

— Дорогая моя, у тебя могут быть слезы. Но верь мне, дитя мое, что они не будут и наполовину такими жгучими, как те, что будут у меня на развалинах наших надежд. Мужайся, моя Изотта. Необходимо мужество, чтобы жить достойно.

— Порой необходимо мужество, чтобы жить вообще, — промолвила она сдавленным голосом.

Глава VIII. МАСКА

На следующее утро Марк-Антуан, облаченный в голубую с золотом ночную сорочку, потягивал шоколад в своем уютном номере в гостинице «Шпаги». Он сидел перед широкими окнами, обращенными к маленькому балкончику и солнечному свету майского утра. С канала внизу доносился мерный плеск воды под лебединым корпусом проходящей гондолы, невнятный шум выкриков гондольера, предупреждающего о своем появлении из-за угла, и смягченный расстоянием звон колоколов церкви Санта-Мария делла Салуте[19].

Ласковое утро доставляло радость всему живущему. Но Марк-Антуан находил в нем мало удовлетворения. Маяк, который три года сиял ему ровным светом в пути, внезапно погас. Он очутился в кромешной тьме без каких-либо ориентиров.

Вскоре с гондолы, которая, оказывается, не ушла, раздался хриплый окрик гондольера у дверей гостиницы:

— Эй! В доме!

Через несколько мгновений хозяин, просунув в дверь плешивую голову, объявил, что Мелвила спрашивает дама.

— Дама в маске, — добавил он с искоркой юмора, спрятавшейся в складках у губ.

Марк-Антуан сразу оказался на ногах. Дама в маске не была чудом в Венеции, где обычай использовать маски был широко распространен среди знати, из чего единственный в своем роде город мог почерпнуть кое-что к своей романтической репутации таинственного и полного интриг. Чудо состояло в том, что дама разыскивала именно его. Было непостижимо, чтобы его гостьей оказалась та единственная дама, мысль о которой немедленно пришла ему на ум. И все-таки это подтвердилось, когда вскоре хозяин оставил ее с Марком-Антуаном за закрытой дверью.

Она скрывалась под маской, выполненной с тщательностью принятого венецианского обычая. Ниже маленькой треугольной шапочки, расшитой золотом, свисала черная шелковая вуаль.

Мелкая сеточка, окаймленная шнурком, покрывала ее голову и ниспадала на плечи, покрытые черным атласом плаща, который скрывал все линии фигуры.

Она сдвинула белый шелк маски, и Марк-Антуан бросился к ней с криком, который скорее свидетельствовал о тревоге, чем о радости; на открытом ею лице было больше белизны, чем даже в его внезапной бледности. Ее темные глаза казались задумчивыми заводями, сквозь которые душа ее смотрела в скорби и даже страхе. Волнение ее груди говорило о ее ускоренном взволнованном дыхании. Она прижала к ней левую руку, сжимающую сложенный веер, золотая оправа которого была усыпана драгоценными камнями.

— Я удивила вас, Марк. О, я совершила удивительный поступок! Но я не знала бы покоя, если бы не сделала этого. Хотя, возможно, и потом не будет полного мира в душе.

Это было даже более удивительно, чем Марк-Антуан мог подозревать. Приобретенный, должно быть, еще во времена, когда у нее были тесные связи с Востоком, этот обычай позволял Венеции избегать монастырского уединения женщин, из которых лишь куртизанки могли свободно показываться в общественных местах. Ход прогресса постепенно смягчил это требование и впоследствии новые идеи с другой стороны Альп привнесли своего рода разрешение. Но патрицианок это разрешение все равно держало вдали от того преимущества, при котором репутация могла бы выдержать такой шаг, на который сейчас решилась Изотта.

— Я должна поговорить с вами, — произнесла она тоном, свидетельствующим, что в мире ничто не может сравниться с этим по значению. — И я не могу ждать удобного случая, который может неопределенно долго откладываться.

Встревожившийся за нее, он припал губами к ее руке в изящной перчатке и приложил все силы, чтобы сохранить ровный голос:

— Я существую, чтобы служить вам.

— Нужно ли нам быть официальными? — ее губы изогнулись в задумчивой улыбке. — Видит бог, ситуация не оправдывает этого. Нет ничего официального в том, что я делаю.

— Иногда мы прибегаем к официальным словам, чтобы выразить смысл глубокий и чистосердечный.

Он проводил ее к креслу и со свойственной ему изысканной предупредительностью усадил ее спиной к свету. Он подумал, что такое положение она сочтет более удобным. Сам он остался стоять в ожидании возле нее.

— Я не знаю, с чего начать, — глаза ее были опущены на лежавшие на коленях руки, сжимающие веер. — Зачем вы приехали в Венецию?

— Зачем? Но разве я не объяснил все это предыдущей ночью? Я здесь с государственной миссией.

— И больше ничего? Ничего кроме этого? Будьте искренни со мной хотя бы из жалости. Не замыкайтесь под влиянием ваших выводов. Я хочу это знать.

Он колебался. Если бы она взглянула на него в этот момент, то увидела бы, как он побледнел.

— Принесет ли вам пользу такое знание?

Она ухватилась за это.

— Ах! В таком случае это нечто большее, чем просто знание. Расскажите мне. Окажите мне необходимую помощь.

— Я не понимаю, чем это поможет, но вы узнаете правду, если требуете ее, Изотта. Государственная необходимость привела к решению о моей поездке с особой миссией в Венецию. Но истинной причиной моего приезда… Ваше сердце должно подсказать вам, что было причиной.

— Я хочу услышать это от вас.

— Это любовь, которую я испытываю к вам, Изотта. И все-таки бог знает, почему при нынешних обстоятельствах вы заставили меня рассказать то, чего я не намерен был говорить.

Она, наконец, подняла на него глаза.

— Я должна была услышать ради чувства собственного достоинства, чтобы я не презирала себя как тщеславного глупца, который придает словам большее значение, чем они на самом деле содержат. Я должна была услышать это, чтобы сказать вам о том, как я поняла эти слова — я говорю о словах, которые вы мне сказали в ночь перед вашим отъездом из Лондона в Тур. Я поняла так, что они были вашим обетом, и потому мое немое одобрение этих слов наложило обет и на меня. Если вы останетесь в живых, сказали вы, то вы последуете за мной в Венецию. Вы помните?

— Могу ли я забыть?

— Я любила вас, Марк. Вы это знали, не так ли?

— Я надеялся на это. Как все мы надеемся на спасение.

— Ах, но я хочу знать это. Знать это. Быть уверенной в этом. Мне было девятнадцать, но не тщеславие или несознательность заставили принять в качестве трофея обет любви от мужчины. И я хочу, чтобы вы знали, что я была неизменна в своей любви. Итак, я люблю вас, Марк, и сердце мое разбито.

Он оказался на коленях перед ней.

— Милая! Вы не должны говорить мне этого.

Она провела рукой по его голове. Другой рукой в это время она, казалось, пыталась сломать свой веер.

— Выслушай, дорогой. Оно разбилось, я думаю — более того, я знаю, — когда пришло известие, что ты погиб. Гильотинирован. Отец с матерью знали, да и Доменико тоже. И потому они, тоже любившие тебя, были очень нежны со мной и сочувствовали мне; и они помогли мне вернуться к миру и покою. К смиренному покою. Внешне спокойные, мы храним в себе воспоминания, оживающие ежедневно сотню раз в кровоточащем втайне сердце. Вы погибли. Вы забрали с собой всю непорочную радость и веселье, которую жизнь могла доставить мне. О, я осмеливаюсь быть столь откровенной с вами. Но это помогает мне… Вы погибли. Но моя жизнь продолжалась; и с помощью дорогих мне близких я собрала все мужество, какое могла.

Она на мгновенье замолкла, а затем продолжила повествование ровным, почти безжизненным голосом.

— Потом появился Леонардо Вендрамин. Он полюбил меня. В другое время его положение представляло бы собой барьер, который мы даже не пытались бы преодолеть. Но он знал, что своим свадебным подарком он мог предложить приобретенное им влияние на людей, подобных ему по бедственному положению; он знал, как к этому отнесется человек столь пламенного патриотизма, каким является мой отец. Он знал также, как преподнести это, чтобы увлечь моего отца. Вы понимаете. Они объяснили мне, что я могу оказать услугу гибнущему государству, содействуя привлечению на сторону всех наших старинных священных институтов человека достаточно влиятельного, чтобы определить исход в борьбе между партиями. Сначала я противилась им, испытывая понятное отвращение. Я принадлежала вам. Я поддерживала себя мыслью, что жизнь не прошла, что существование на земле — лишь немногим большее, чем школа, послушничество ради последующей жизни; и потому, когда это послушничество окончится, я нашла бы вас и сказала: «Дорогой мой, хотя вы не смогли прийти ко мне на земле, я сохраняла себя вашей невестой, пока не пришла к вам сейчас». Понимаете ли вы, дорогой, какую силу придавала мне эта мечта в моем отказе?

Не оставляя ему времени на ответ, она продолжала:

— Но даже тогда они не оставили меня. Это было подобно смерти, это было губительно для меня. Стойкость моя не выдерживала и, наконец, сломилась под их настойчивыми мольбами, перед аргументом — ох, очень мягко внушаемом, но неумолимом — что я отдам себя достойному и священному делу в этой жизни, которая в противном случае грозит оказаться бессмысленной. Это благовидно, не так ли? И потому, дорогой, я уступила. Не с легким сердцем, поверь мне. С более обильными тайными слезами, пожалуй, чем я проливала даже при известии о вашей гибели. Теперь моя душа и надежда моей души на вас была убита.

Она умолкла и позволила ему тоже молчать. С одной стороны, он не мог подобрать слов, чтобы выразить душившие его эмоции, с другой стороны, он чувствовал, что она еще не дошла да конца, что она пришла ради чего-то большего. Она не заставила себя долго ждать.

— Прошлой ночью после вашего ухода я обратилась к отцу. Я спросила, должна ли эта беда произойти. Он был очень нежен со мной, потому что он любит меня, Марк. Но Венецию он любит больше. Я не могу обижаться на это. Когда я узнала, что он любит Венецию больше, чем себя, стало понятно, что Венецию он будет любить больше, чем свою дочь. Он заставил меня понять, что теперь отказ был бы еще более худшим бедствием, чем если бы я не соглашалась вообще. Если я откажусь сейчас, это может побудить Леонардо из мести повести свои силы в лагерь противников.

Представляете себе, как я мучаюсь и как я беспомощна? Возможно, если бы я была действительно смелой, Марк, небрежной в отношении обязательств, чести и всего прочего, я бы сказала вам: «Дорогой, берите меня и владейте мной, и пусть случится то, что случится». Но у меня нет смелости разбить сердце отца, быть вероломной в данном мною обете, который его так заботит. Совесть никогда не даст мне потом покоя, и позор отравит нам жизни — вашу и мою, Марк. Вы понимаете?

По-прежнему коленопреклоненный, держа ее руки в своих, он привлек ее к себе. Она опустила голову ему на плечо.

— Скажите мне, что вы понимаете, — заклинала она.

— Очень хорошо понимаю, дорогая, — ответил он печально. — Так хорошо понимаю, что едва ли вам нужно было причинять себе страдание этим приездом сюда, чтобы рассказать мне это.

— В этом нет страдания. Страдание не увеличилось, а скорее облегчилось. Если вы не видите этого, значит, вы еще не поняли. Если я не могу отдать вам себя, дорогой, по крайней мере, я могу предложить все, что есть в моем разуме и душе, позволяя вам узнать, что вы для меня значите, кем вы стали для меня после нашего тайного обета. Мое утешение в том, что теперь вы знаете об этом, что между нами все выяснено, что не может быть ни колебаний, ни душевных метаний. Это как-то извиняет то, что я сделала, как-то оживляет мои надежды на то будущее, которое настанет, когда все это закончится. Ранее это знание было спрятано во мне, а теперь вы его разделяете со мной — знание о том, что, что бы они ни сделали со всем остальным, моя духовная часть всегда будет принадлежать вам — мое вечное Я, которое на время облачилось в эту плоть, как в одежду, и некоторое время обязано носить эту одежду.

Она позволила вееру, который прежде сгибала и скручивала, упасть на подол и подалась вперед, взяв его лицо в свои руки.

— Дорогой мой Марк, верите ли вы вместе со мной, что жизнь на земле — это еще не все для нас? Если я причинила вам боль, бог свидетель, что я причиняю боль и себе, следуя тем путем, для которого я предназначена. Найдете ли вы утешение в том же, в чем нашла его я?

— Если я буду вынужден, Изотта, — ответил он. — Но еще не все сделано. Мы еще не пришли к концу пути.

Ее глаза наполнились слезами, она покачала головой.

— Не пытайте ни себя, ни меня такими надеждами.

— Надежда — это не пытка, — ответил он ей. — Это болеутоляющее средство в нашей жизни.

— А когда она рассыпется? Какие страдания будут потом? Агония?

— Э-э, когда она еще рассыпется, и если она рассыпется. Но до этого я буду носить ее в своем сердце. Она необходима мне. Мне необходима храбрость. И вы дали ее мне, Изотта, с великодушием, какого нет ни у кого, кроме вас.

— Храбрость я хотела бы дать вам и получить от вас для собственных нужд. Но не храбрость надежды, которая ведет к мучительнейшему разочарованию. Успокойтесь, дорогой мой. Умоляю вас.

— Да, я успокоюсь, — тон его явно выровнялся. — Я успокоюсь в ожидании дальнейших событий. Это не мой путь — заказывать реквием, несмотря на то, что пациент еще жив.

Он поднялся и привлек ее к себе так, что ее грудь прижалась к его груди, его руки овладели ее руками. С ее колен упали на пол веер и маска…

Легкий стук в дверь — и прежде, чем Марк-Антуан успел ответить, она открылась.

Находясь прямо перед дверью, Марк-Антуан, как стоял — с Изоттой в объятиях, — заметил хозяина, возникшего на мгновение в проеме двери, и выражение его лица, испуганного от осознания несвоевременности этого вторжения. За его плечом в тот момент промелькнуло другое лицо, белое и напыщенное. Потом дверь захлопнулась столь же резко, как и открылась, поспешно попятившимся хозяином. Но густой глубокий смех из-за двери усилил растерянность Изотты, которой виделось в этом мгновенное разоблачение.

Они отстранились друг от друга и Марк-Антуан наклонился, чтобы поднять веер и маску. В панике Изотта едва не порвала белую маску и поспешно, непослушными пальцами привела ее в порядок.

— Там кто-то есть, — прошептала она. — Ждет за дверью. Как мне уйти?

— Кто бы это ни был, он не посмеет помешать вам, — заверил он ее и, направившись к двери, распахнул ее настежь.

На пороге ждал хозяин, за ним — Вендрамин.

— Здесь господин, которому не откажешь, сэр, — оправдывался Баттиста. — Он заявил, что он — ваш друг и что его ждут.

Вендрамин широко и неприятно улыбался с выражением безграничного понимания.

— Ах! Но, черт возьми, глупец не сказал, что у вас дама. Да простит меня бог за то, что я помешал, что встал между мужчиной и наслаждением.

Марк-Антуан оставался невозмутимым, превосходно скрывая свое глубокое возмущение.

— Это неважно. Мадам собирается уходить.

Изотта, подчиняясь его взгляду, уже направлялась к двери. Но Вендрамин не отодвинулся, чтобы дать ей пройти. Он по-прежнему занимал проем двери, наблюдая за ее приближением лукавым взором.

— Не дайте мне стать причиной расставания, умоляю вас, — произнес он с вкрадчивой галантностью. — Я не намерен препятствовать красоте, мадам. Не снимете ли вы маску вновь, чтобы позволить мне извинениями исправить свое вторжение.

— Лучше исправление, которое вы можете сделать, сэр, — это позволить даме выйти.

— О, это поистине приказ, — убедился он и отошел.

Она пронеслась мимо него и исчезла, предоставив венецианцу лишь вдохнуть тонкий слабый аромат.

Когда хозяин удалился вслед за ней, Вендрамин закрыл дверь, весело подошел к Марку-Антуану и похлопал его по плечу.

— О, мой дорогой англичанин! Клянусь, вы не теряете времени даром. Какие-то жалкие двадцать четыре часа в Венеции — и вы уже проявили осведомленность в вещах, которая не всегда приобретается и за недели. Черт возьми, в вас больше французского, чем прекрасный язык.

И Марк-Антуан, чтобы обеспечить объяснение и избежать возникновения малейших подозрений об истине, вынужден был поддержать очевидную пошлость мыслей этого повесы, подтверждая приписанное ему легкомыслие.

— Это — единственное, что остается для мужчины из другой страны. Мы должны использовать то, что умеем делать.

Вендрамин игриво ткнул его в бок.

— Образец скромности, клянусь! А она выглядит изящно. Никогда не позволяйте ей так закутываться; мои глаза, мой друг, могут обнажить даже монахиню.

Марк-Антуан решил, что пора изменить тему.

— Вы сказали хозяину, что вас ждут?

— Вы ведь не станете прикидываться, что забыли меня? Вы, конечно, не раните моего сердца, утверждая, что забыли меня? Последнее, что я сказал вам прошедшей ночью, когда вы высаживались здесь, было предупреждение о том, что я заеду нынче утром, чтобы взять вас к Флориану. Но вы еще не одеты. Это неглиже… Ах да, конечно, эта дама…

Марк-Антуан отвернулся, скрывая отвращение.

— Мне надо одеть костюм и туфли. Я сейчас вернусь к вам.

Он уступил настояниям о поездке без спора, чтобы получить минуту для себя — минуту, чтобы справиться с чувствами, пробужденными в нем приходом Изотты, и эмоциями, вызванными этим несвоевременным вторжением. И потому он покинул гостиную, чтобы уединиться в спальне.

Мессер Вендрамин, улыбаясь и покачивая головой по поводу картин, вызванных в его воображении тем происшествием, которое он прервал, не спеша направился к балкону. Что-то скрипнуло у него под ногой. Он нагнулся и поднял предмет, размером и формой напоминающий половинку крупной горошины. Солнечный свет высек из этого предмета неясный отблеск, когда он оказался на ладони. Вендрамин оглянулся через плечо. Дверь в спальню была закрыта. Он продолжил свой путь к балкону. Там он остановился, разглядывая маленький камешек. Неприятная усмешка тронула его полные губы, когда он понял, что заполучил улику. Было бы забавно, если бы ему однажды выпал случай обнаружить неосторожного обладателя. Улыбка расширилась, едва он опустил кабошон[20] сапфира в карман своего жилета.

Глава IX. ЕГО СВЕТЛОСТЬ

Гондола Вендрамина несла их мимо величественного портала Санта-Мария делла Салуте, через бассейн Св. Марка. Снаружи это судно имело мрачного вида украшения, предписанные давними правилами, регулирующими расходы. Но изнутри вид фелцы — маленькой кабинки посередине лодки — обогащался искусной резьбой по дереву, маленькими раскрашенными щитами гербов и широкими мягкими сиденьями, покрытыми кожей с вышитыми на ней золотыми, красными и ультрамариновыми узорами. Почти пугающая роскошь, тем более для обедневшего патриция, показалась Марку-Антуану чрезмерной.

Сэр Леонардо представлял определенную загадку для него. Но в этом отношении, как он убедился в это утро, так делала вся Венеция. Повсюду жизнь казалась вдохновленной ярким солнечным светом, в котором она бурлила и утопала. В толпах, движущихся вдоль канала Чиавони, праздно шатающихся на Пьяцетта или фланирующих на главной площади, все было в веселом беззаботном оживлении. Настроение венецианцев — простого люда, бюргеров и патрициев — казалось таким же безоблачным, как голубой небосвод над головой, без какой-либо озабоченности или даже мысли об отдаленных раскатах бури, которая могла в любой момент погубить их.

Прошло чуть более недели со вторника вознесения, когда дож в огромной красной с золотом лодке о сорока веслах с грандиозными пышностями, какие Светлейшая устраивала в пору своего зенита, вошел в порт Лидо во время ежегодной церемонии, посвященной морю.

Сегодня перед изумленным взором Марка-Антуана бурлящий человеческий поток катился вдоль Чиавони мимо угрюмой тюрьмы и неудачливых негодяев, которые заявляли о себе, гримасничая за внушительными решетками или просовывая руки за милостыней, чем вызывали сочувствие у некоторых и насмешки у большинства. Дальше на запад, за прекрасной готикой отделанного мрамором Дворца дожей[21], соединенного с тюрьмой мраморным же украшением — мостом Вздохов[22], — этот поток терял свой порыв на просторе Пьяцетты, останавливаясь там или завихряясь вокруг колонн из западного гранита, одну из которых венчал Св. Теодор и дракон, другую — эмблема Св. Марка — лев с раскрытой книгой.

Марк-Антуан оказался на тротуаре из трахита и мрамора, выложенного в виде ковра, перед Триумфальными Византийскими арками Св. Марка. У него захватило дух при виде просторной площади с арками, чудом изящества — колокольней, вонзившейся, подобно гигантской стреле, своим острием в голубизну.

То было сердце великого города, и здесь биения пульса его пылкой жизни были сильнейшими.

Возле массивных бронзовых пьедесталов трех огромных флагштоков знахарь в фантастической шляпе с плюмажем из радужного петушиного оперенья хрипло хвалил свои мази, благовония и косметику. Странствующий кукольный театр развлекал возле Сан-Желинионо толпу, и взрывы хохота пугали кружащих над головой голубей.

Они подошли к столикам Флориана в тенистой части Пьяцца[23].

Здесь меж светских бездельников обоих полов крутились странствующие торговцы, предлагавшие картины, восточные ковры, безделушки из золота и серебра, стеклянные украшения с Мурано[24] и прочее. От оскудения, которое в упадке еще быстрее расточает ресурсы государства, не было и следа на представленной здесь ослепительной наружности. Одежда мужчин и женщин, расположившихся за этими маленькими столиками, как нигде в Европе переходила границы расточительности, а веселая праздная атмосфера не допускала и намека на мрачную озабоченность.

«Если, конечно, — подумал Марк-Антуан, — Светлейшая, по предсказаниям некоторых, и находится на смертном одре, то умирает она так же, как жила: среди наслаждений и смеха. Считается, что таков был удел и греческой республики».

Он маленькими глотками пил кофе и равнодушно внимал болтовне любезного Леонардо, свое внимание посвящая фасонам, сплетаемым перед его взором в причудливый узор порханием светских бездельников. Фланирующие кавалеры и дамы в шелках и атласе, порой скрывающие под ними свое лицо; более скромно одетые торговцы; здесь — черные ризы церковника; там — фиолетовые каноника или грубые коричневые одеяния монаха, торопливо опускающего взгляд к своим сандалиям; изредка промелькнет алая тога сенатора, важно следующего в Прегади, или белый мундир и шляпа с кокардой щеголеватого офицера; стайки юбок в складку албанцев или черногорцев в куртках и кушаках красного и зеленого цвета — солдаты из далматских провинций Светлейшей.

Время от времени Леонардо указывал кого-нибудь, известного в этих кругах. Но, пожалуй, лишь один в определенной степени вызвал удивление Марка-Антуана: крепкий, смуглый, маленького роста мужчина средних лет в черном парике и поношенном одеянии, с наблюдательными, требовательными глазами и налетом насмешки на плотно сжатых губах. Он не просто сидел один, но даже выделялся одиночеством, бросающимся в глаза свободными столиками вблизи него, будто он распространял вокруг себя тяжелую болезнь, которой остальные старались не заразиться. Как оказалось, это был Кристоферо Кристофоли — известный, можно сказать конфиденциальный, агент Совета Десяти, и Марк-Антуан подивился, как можно быть разоблаченным и оставаться шпионом.

Прошла парочка, с презрением проталкивающаяся через толпу, с готовностью уступающую им дорогу. Мужчина — важничающий коротышка — был смугл и безобразен, в костюме из поношенного камлота, одеть который в праздничный день и ремесленник посчитал бы ниже своего достоинства. Толстая, неопрятная женщина лет пятидесяти, шатаясь, висела у него на руке. За ними следовало двое мужчин в черном, у каждого из которых на груди висел золотой ключ — знак камергера. За ними вразвалку шел гондольер в изношенной ливрее.

— Это что за пугало? — спросил Марк-Антуан.

Всегда готовый пошутить, Леонардо не замедлил рассмеяться.

— Очень точно! Именно пугало: по сути — так же, как и внешне. Возможно, он внушает страх этой глупой напыщенной толпе, — он широким жестом указал на окружающих, — ибо являет собой странствующее предупреждение всей Италии, и, возможно, более всего это относится к Венеции. О, да! Пугало! Это кузен императора, Эрколь Ринальди д'Эсте, герцог Моденский, недавно изгнанный из своих владений якобинцами, образовавшими Циспаданскую Республику[25], объединив Модену и Реджо. Женщина — Чиара Марини — говорят, его вторая жена. Он являет собой пример того, как мало имперская защита может сейчас служить надежным убежищем.

Марк-Антуан без комментариев кивнул, как всегда подчеркнуто сдержанный и, как прежде, отклоняющий своими ответами попытки Вендрамина прощупать его. Он подавил отвращение, которое Вендрамин вызывал у него, потому что причиной тому было ревнивое возмущение, присущее каждому смертному и влюбленному.

Поэтому когда, наконец, они расстались, в изысканиях Вендрамина не произошло прогресса, но он с присущей ему экспансивностью обещал вскоре вновь разыскать Марка-Антуана.

Марк-Антуан окликнул гондолу со ступенек Пьяцетты и был доставлен на Сан-Даниэле к графу Пиццамано.

Он отобедал с графом, графиней и Доменико. Изотта осталась в своей комнате под предлогом недомогания. Уже к вечеру граф повез его в дом Пезаро, где устроил свою резиденцию дож.

Людовико Манин, предупрежденный об их прибытии, принял в богато убранной комнате, которая служила ему кабинетом.

Марк-Антуан поклонился человеку лет семидесяти, склонному к полноте, чья мантия свидетельствовала о его изрядном выпуклом животе, охваченном поясом, украшенным драгоценными каменьями. На голове вместо парика красовалась черная вельветовая шапочка. У него было крупное и бледное лицо с обвисшими щеками и очень темными, тусклыми глазами под тяжелыми клочковатыми черными бровями. Орлиный нос растолстел с возрастом; верхняя из его толстых губ выдавалась вперед, придавая почти глупое выражение общей усталости его невыразительного лица.

Он принял посетителей с трогательной учтивостью, проявляя к графу Пиццамано явное уважение.

Марк-Антуан был представлен как мистер Мелвил, прибывший с поручением от Его Британского Величества. Граф знал его лично в Лондоне и готов был поручиться за него.

Очевидно, для Людовико Манина это было лучшей рекомендацией, и он, обратив к Мелвилу взгляд черных глаз, будто желая поглубже его понять, церемонно объявил себя польщенным и целиком к услугам мистера Мелвила.

— Возможно, для меня противозаконно принимать такое от джентльмена, частным образом прибывшего в Венецию в качестве чрезвычайного посланника. Но эти печальные, неспокойные времена и убеждения моего друга графа Пиццамано, возможно, оправдывают меня. Прямо-таки не знаю. В наши дни многое ставит нас в тупик. Однако, сэр, садитесь и давайте побеседуем.

Со спокойной выразительностью, указав, что это — слова мистера Питта, Марк-Антуан рассказал о французской угрозе, нависшей над всей Европой, и о настоятельной необходимости в интересах цивилизации объединиться всем против этого общего врага. Он коснулся существующей коалиции и выразил сожаление по поводу неучастия в ней тех, чьи интересы совершенно совпадают с интересами Англии, Австрии и прочих. На важнейшее место он отважился поставить Самую Светлую Республику, которой теперь непосредственно угрожало присутствие французских армий у ее границ. До настоящего времени Венеция находила оправдание своего пребывания в стороне от событий в том обоснованном предположении, что объединенных Пьемонтской и Австрийской армий более чем достаточно, чтобы сохранить Италию в неприкосновенности. Теперь данное оправдание утрачено. Пьемонтская армия разгромлена и Савой сдан Франции. Предупреждение о том, что может произойти, Его Светлость может видеть на примере якобинского восстания, при поддержке Франции вспыхнувшего в Модене и Реджо, которые объединились в Циспаданскую Республику и приняли анархистские принципы Свободы, Равенства и Братства. Его Светлость поднял руку, останавливая его.

— Что случилось в Модене — это одно, что может случиться с Венецией — это совершенно другое. То было государство, оскорбленное правлением чужеземного деспота и вследствие этого созревшее для восстания. Венеция управляется ее патрициями, и народ доволен их правлением.

Марк-Антуан набрался дерзости задать вопрос:

— Считает ли Венеция удовлетворенность ее народа достаточной гарантией того, что ее границы не будут нарушены?

— Безусловно, сэр. Наша гарантия основывается на дружеском соглашении Французской Директории и Венеции. Франция ведет войну против Австрии, а не против Италии. Только на прошлой неделе месье Лальмант, выступая от имени генерала Бонапарта, потребовал от Совета Десяти ясно определить линию нашей границы на суше, чтобы не нарушить ее. Следует ли из этого, что мы можем разделить опасения, которые, оказывая нам честь, ваш мистер Питт выразил в заботе о наших интересах?

Он говорил с торжествующим видом человека, одержавшего полную победу.

— Франция лишь заботится о приличиях, и, пока их планы не созреют, они будут лицемерно вводить вас в заблуждение.

Это обидело дожа.

— Это предположение, сэр.

— Ваше Высочество, это — факт, который благодаря величайшей милости фортуны я заполучил, и могу привести тому исчерпывающее доказательство.

Он достал письмо Барраса Лебелю, развернул и вручил его дожу.

Изредка раздавалось лишь тяжелое дыхание Манина и шелест документа в его холеных белых руках. Наконец, сильно встревоженный, с безрадостным и ошеломленным выражением лица, он вернул документ.

— Это подлинник? — спросил он охрипшим голосом, но вопрос этот был риторическим и едва ли требовал соответствующих заверений, представленных Марком-Антуаном.

— Но тогда… — тусклые глаза посмотрели пристально. Марк-Антуан был откровенен.

— То, что три месяца назад было бы любезным и великодушным жестом со стороны Самой Светлой Республики, сегодня стало настоятельной необходимостью, если она намерена избежать уничтожения.

Вздрогнув, дож вскочил на ноги.

— Боже! О, боже! Не говорите таких слов!

В разговор вступил граф:

— В данном случае слова правильные. Здесь не может быть недоразумений. Мы понимаем, в каком положении находимся. Нам осталось только вооружиться и объединиться с Австрией против общего врага.

— Оружие?! — Дож посмотрел на него в ужасе. — Оружие? А военные расходы? Вы подумали об этом?

Он, казалось, наконец-то совершенно ожил. Наверное богатейший человек в республике, обязанный своим избранием своему богатству, он был печально известным скрягой.

— Военные расходы! — бушевал он. — Пресвятая Дева! Как их оплатить?

Марк-Антуан заметил:

— Однако, вынужденные расходы окажутся меньшими, чем дань победоносному Бонапарту.

— Бонапарт! Бонапарт! Вы говорите так, будто Бонапарт уже здесь.

— Он почти у ворот, Ваше Величество.

— И, насколько вам известны истинные намерения французов, — проворчал граф, — вы не можете утверждать, что на пороге он появится, обнажив голову.

Его Светлость разъярился.

— Разве нет Империи? Хотя бы армия Болье была разнесена на атомы, ресурсы императора едва приоткрылись. Австрия уже оставила Бельгию. Вы полагаете, что она позволит, чтобы и итальянские провинции постигла та же участь?

— Однако она оставила Бельгию, несмотря на свои ресурсы, — ответил Марк-Антуан со сдержанным раздражением.

Нетерпеливый, поддавшийся своему неистовому патриотизму, граф вновь вступил в спор:

— И, в любом случае, разве не движемся мы так медленно, что вынуждены наблюдать, как другие ведут за нас сражения, сами оставаясь безучастными? Это, сэр, позиция женщин, а не мужчин.

— Это вовсе не наши сражения. Это — дело Австрии.

То было явное упрямство, и в тоне графа промелькнуло нетерпение:

— Но мы извлекаем выгоду из потерь австрийской крови и богатств и не платим ничего сами. Потерпит ли это Совет?

Дож отвернулся в страдании и гневе. Сгорбившись и дрожа, он потащился от них к окну.

Марк-Антуан, уже сказавший главное, отступил назад.

— С позволения Вашей Светлости, более важно и срочно, чем любые отвлеченные рассуждения, то, что, ожидая мер со стороны Империи, Венеция может оказаться под пятой завоевателя. Может ли она, ничего не сделав для Австрии, ничего не сделав даже для себя, ждать потом от Австрии освобождения?

Прошел долгий промежуток времени, пока Манин поворачивался и медленно приближался к ним, прежде чем он заговорил. Теперь он вновь обрел контроль над собой.

— Господа, я благодарен вам. Мы пока больше ничего не сможем сделать. Это — дело Совета. Не теряя времени, я созову его. А теперь, если вы мне позволите… — он провел рукой по влажному лбу и обвел их взглядом. — Как вы понимаете, я потрясен, глубоко потрясен всем этим.

На обратном пути граф был очень мрачен.

— Я уже говорил вам, что день избрания Фриулиана дожем был гибельным для Венеции. Вы видели его. Он будет просить; он будет много говорить; он пережжет все свечи, прежде чем соберет людей и вооружит их. Он всегда будет надеяться на чью-либо помощь — Австрии или Небес. У нас в Венеции есть немногочисленные левые — такие, как Франческо Пезаро, который с самого начала требовал, чтобы мы вооружились. И барнаботти поддержат их. Это задача Вендрамина. Время действий пришло.

В целом, Марк-Антуан мог позволить себе успокоиться. Он мог, как он полагал, считать свою миссию выполненной. Но он решил пока не оставлять дела. Поэтому-то следующий день вновь застал его ожидающего у Лальманта.

Лальманту он сказал, что был занят. Под фальшивым именем мистера Мелвила Марк-Антуан уже повидал посла Британии, который не доверял ему и потому ничем не помог бы. Лальмант сказал о сэре Ричарде:

— Этот человек способен подозревать собственную мать.

Они посмеялись, и Марк-Антуан продолжил. Сенатор граф Пиццамано, член Совета Десяти, был единственным, кто знал его достаточно хорошо, чтобы представить дожу. Он встречался с Манином. Этот человек не должен доставить им беспокойства.

Посол, пораженный смелостью этого Лебеля, всем сердцем согласился с ним. Он с пренебрежением относился к венецианскому правительству и венецианским патрициям. Они жили иллюзиями утраченного величия и отказывались видеть настоящее. Венецианская индустрия слабела, а ее торговля, сдавленная налогами, умирала. Как следствие, финансы ее были безнадежны.

— Подобно всем нациям на последней стадии упадка, она множит общественные службы и берет на себя все более и более тяжелое бремя поддержания своих обедневших слоев. Словно человек, стремящийся к разорению, надеется достичь этого обязательствами по поддержке своих нуждающихся родственников.

Естественно, это высказывание относилось к барнаботти и Вендрамину, которого посол охарактеризовал как человека огромного влияния в среде этих обедневших масс.

— В конце концов, это единственный из них, — заметил Марк-Антуан, — кто не проявляет признаков бедности.

Широкое лицо Лальманта превратилось в сплошное веселье.

— Как же иначе? Мы следим за этим.

Дыхание Марка-Антуана участилось.

— Он на нашем содержании?

— Пока нет. Но это лишь вопрос времени, — его умные глаза искрились весельем. — Он важен для нас. Если дойдет до борьбы в Совете между нашими сторонниками и австрофилами, я знаю, что итог решит человек, контролирующий выбор барнаботти. Этот человек — Вендрамин. Впоследствии я куплю его.

— Это хорошо задумано. Но если он не продастся?

— Есть пути принуждения таких людей, и, клянусь, у меня нет жалости, — его губы искривила презрительная усмешка. — Эти порочные распутники, в прочих отношениях бесполезные для общества, существуют только потому, что они могут быть при необходимости использованы для поддержки достойных сторонников. За это дело отвечает виконтесса.

— Виконтесса? — спросил Марк-Антуан.

Лальмант от подобного непонимания потерял терпение:

— Ваша виконтесса, естественно. Или, если не ваша, то Барраса. Из его гарема я полагаю. Но то, что она стала виконтессой — ваше изобретение. Вы умно направили ее сюда под видом эмигрантки. Маленькая ловкая плутовка!

— А, эта! — произнес Марк-Антуан, удивляясь, что же это за дьявольская женщина, но поостерегаясь задавать вопросы. — О, да достаточно ловкая.

Глава Х. ФАРАОН[26]

Это произошло через несколько дней, когда Леонардо Вендрамин пришел, чтобы выполнить свое обещание — показать мистеру Мелвилу кое-что из жизни венецианского общества — и повез его в казино дель Леоне, находящееся возле Прокураций[27]. То было одно из маленьких прибежищ — нечто вроде клубов, — возникших на смену фешенебельному Ридотто, уничтоженному Советом Десяти около двадцати лет назад. Но азартные игры, которые были главной причиной существования тех салонов и связанных с ними скандалов, приведших к закрытию, стали главной причиной возникновения множества этих маленьких казино.

Мелвил очутился в изысканной передней с затянутыми парчой панелями, изящной мебелью, хрустальными канделябрами и зеркалами из венецианского стекла, наполненной фланирующими людьми. Атмосфера в помещении была душноватой, насыщенной смесью ароматов, мягко плывущей разноголосицей светской болтовни и журчащим смехом. Сэр Леонардо — несомненно, известная здесь личность — был знаком со всеми. Он представлял своего спутника то одному, то другому, и Мелвил отмечал, что встречаются и патрицианские фамилии, известные даже ему. Здесь — Мочениго или Кондулмер, там — дама из знаменитого дома Градениго или Морозини, которая исподволь рассматривала его поверх кромки веера или делала ему более откровенное приглашение, освобождая место около себя.

Лакеи в белых чулках, с густо напудренными головами, кружились с подносами прохладительных напитков и мороженого; плавные звуки мелодии медленно наплывали откуда-то со стороны прежней оперы, которая потом превратилась в Фенис-театр.

Мелвил чувствовал что-то неуловимо нездоровое и отталкивающее в этом прибежище сластолюбцев, в этом храме легкомыслия и непоследовательности, воздвигнутом, как он полагал, на вулкане, который в любой момент мог разразиться извержением.

От заигрываний донны Леоноры Долфин его избавил Вендрамин, и они улизнули в комнату для игры в фараон, названную сэром Леонардо святая святых в этом храме. На пороге дорогу им заградил сильный темноволосый молодой человек с бледным лицом и темными бегающими глазами, который экстравагантностью и роскошью костюма превосходил самого Вендрамина.

Сэр Леонардо представил его как «Самого настойчивого и дерзкого кавалера Фортуны», на что молодой человек, которого звали Рокко Терци, отозвался горьким смехом:

— Лучше представьте ему Фортуну, как самую упрямую и неподатливую из всех, кого я домогался.

— Чего же вам еще надо, Рокко? Вы знаете поговорку: «Если везет в любви…»? — он взял Терци под руку. — Вернемся, друг мой. Говорят, неудачники приносят удачу другим. Постойте возле меня минут пять, пока я буду понтировать. Вы позволите, мистер Мелвил?

Пять минут превратились в десять, в чем сэр Леонардо явно не отдавал себе отчета; затем они выросли до двадцати, а он, по-видимому, даже не думал о том, что заставляет гостя ждать.

Гость, время и весь мир были забыты в баталиях, которые он вел против неизменных потерь.

Рокко Терци утомленно зевнул. Вместе с Марком-Антуаном он устроился на обтянутой красной парчой скамье, откуда они хорошо видели сидевшего за карточным столом Вендрамина, уже побагровевшего от возбуждения.

— Видите, какую я принес ему удачу? — проворчал Терци. — У самого ничего не получается. Богиня ненавидит не только меня, она ненавидит и моих друзей.

Он встал, слегка растягивая губы в улыбке.

— Единственной компенсацией за разорение, которую я получил сегодня вечером, стало удовольствие познакомиться с вами, месье Мелвил.

Марк-Антуан поднялся, и они обменялись рукопожатием. Венецианец добавил:

— Надеюсь, мы еще увидимся. Обычно я провожу время здесь. Если вы спросите меня, то окажете мне честь. Рокко Терци, ваш скромный слуга, сэр.

Он не спеша вышел, по пути обмениваясь кивком или словечком, охватывая сразу все своими беспокойными, встревоженными, глубоко посаженными глазами.

Марк-Антуан вновь сел в ожидании.

Дюжина игроков, половину из которых составляли женщины, сидела вокруг овального зеленого стола. Многочисленные зрители стояли и ходили около играющих. Банк держал дородный мужчина, сидевший спиной к Марку-Антуану. Неподвижный, как истукан, он не издавал ни звука, кроме редкого присвиста или хихиканья, когда крупье делал свои объявления и усердно работал лопаточкой.

Вендрамин неизменно проигрывал, и, по мере того, как он проигрывал, его ходы неизменно становились все более опрометчивыми.

Марк-Антуан ни разу не видел, чтобы он взял выигрыш, когда выигрывал. Каждый раз голосом, который становился все более и более хриплым и агрессивным, он повышал ставки и, если вновь выигрывал, его «и семь дальше» звучало вызовом Фортуне. Только однажды, выиграв, он заявил: «и пятнадцать дальше», — и проклял судьбу, когда увидел, что весь его выигрыш исчез.

К моменту уменьшения ставок, что говорило о приближении его ресурсов к концу, Марк-Антуан оценивал его убытки в две-три сотни дукатов.

Наконец, Вендрамин отодвинул стул и устало поднялся. Через мгновение глаза его наткнулись на Марка-Антуана, и он, казалось, только теперь вспомнил о его присутствии. Сэр Леонардо направился к нему ленивой походкой. Сначала в его поведении не было привычного экспансивного оживления.

— Худшее в моей проклятой судьбе заключается в том, что я вынужден оставить игру в тот момент, когда, по всем законам случайностей, направление должно поменяться.

— У случайностей нет законов, — сказал Марк-Антуан.

То были пустейшие слова. Но сэр Леонардо предпочел усмотреть в них вызов.

— Ересь! Одолжите мне сотню дукатов, если они есть у вас при себе, и я докажу вам это.

Случилось так, что у Марка-Антуана были при себе деньги. Он был хорошо обеспечен. Его лондонские банкиры открыли ему в Венеции кредит у Виванти, а граф Пиццамано поручился за него перед этим знаменитым евреем-финансистом.

Вендрамин взял сверток с монетами, коротко отблагодарил и в мгновение ока оказался вновь за игровым столом.

Уже через десять минут — бледный, с лихорадочным блеском в глазах — он поставил последние десять цехинов. И еще раз проиграл, так что и деньги, взятые в долг, были израсходованы.

Но прежде чем была перевернута последняя карта, женщина в бледно-фиолетовом платье, легкая и тонкая, словно соломинка, с золотистыми, высоко подобранными и почти незаметно припудренными волосами, яркий натуральный колорит которых вызывал восхищение, подошла и встала за спиной у Вендрамина. Марк-Антуан не заметил, как она вошла, но он увидел ее теперь, ибо эта женщина привлекла к себе взгляды всех мужчин — изысканно утонченная, будто из дрезденского фарфора, и столь же хрупкая на вид.

Она посмотрела последнюю карту, слегка вытянув свою тонкую шею; ее веер плавно двигался, а лицо было совершенно спокойным. Она даже слегка улыбнулась ругательскому ворчанию, которым Вендрамин честил свой последний проигрыш. Затем ее рука легла ему на плечо, удерживая за столом.

Он поднял на нее глаза и встретил успокаивающую улыбку. Из своей маленькой парчовой сумочки она извлекла сверток и положила перед ним на зеленый стол.

— Какой смысл? — спросил он. — Моя удача исчезла.

— О, трус! — засмеялась она. — Ты признаешь свое поражение? Нынче побеждает стойкость.

Он продолжил игру, увеличивая ставки крупно и неистово, неизменно проигрывая, пока опять все деньги не вышли. Но и тогда эта дама не позволила ему встать.

— У меня при себе чек на две сотни в банке Виванти. Подпишите чек и возьмите деньги. Вернете мне их из своего выигрыша.

— Мой ангел! Мой ангел-хранитель! — обратился он к ней нежно, а затем рявкнул лакею, чтобы тот принес ручку и чернила.

Сначала он проигрывал. Но, наконец, направление Фортуны изменилось. Его выигрыши образовали перед ним кучу, похожую на крепостной вал, когда тучный банкир, наконец, объявил, что с него достаточно. На этом Вендрамин сгреб свои выигрыши и вышел из игры. Но искусительница остановила его.

— Вы оскорбляете Фортуну, когда она улыбается вам так благосклонно? Друг мой, стыдно! Поставьте на банк все, что у вас есть.

Игрок колебался лишь мгновение.

Сделанный им банк неуклонно шел в пользу понтирующих. Сложенные столбики быстро убавились, и Вендрамин, побледневший от возбуждения, играл резко и грубо; учтивость вовсе покинула его.

Что касается дамы, которая подстрекала его к этой глупости, то Марк-Антуан почти не сомневался, что перед ним — таинственная виконтесса, о которой говорил Лальмант: дама, для которой Лебель добыл титул, чтобы облегчить ей деятельность в качестве тайного агента. Марк-Антуан исподволь наблюдал за ней. То ли от того, что она вызывала у него интерес, то ли движимая своим собственным интересом, но взглядом своих голубых, как незабудки, и ясных, как летнее небо, глаз она предоставила ему полное понимание того, каким образом могла она управлять мессером Вендрамином.

Если бы его не ждали в особняке Пиццамано и не нависла бы угроза опоздать, он бы задержался только ради того, чтобы познакомиться с ней. Но игра, похоже, затягивалась на часы. Он тихо встал и так же тихо удалился; его уход остался незамеченным.

Глава XI. БОЛЬШОЙ СОВЕТ[28]

Лальмант сразу же вручил Марку-Антуану запечатанное письмо от Барраса. Оно подтверждало для Камиля Лебеля инструкции сохранять дружественные отношения со Светлейшей, но указывало, что теперь было бы желательно намекнуть венецианцам, что под бархатной перчаткой скрыта железная рука. Баррас предлагал потребовать изгнания с венецианской территории бывшего графа де Прованс, который нынче именовал себя Людовиком XVIII. Гостеприимство, проявленное по отношению к нему Светлейшей, могло истолковываться как враждебное к Франции с тех пор, как в Вероне, которую он превратил во второй Кобленц, так называемый король Людовик XVIII стал активно плести интриги против Французской Республики. Баррас только выжидает, когда его взгляды будут разделять в правительстве, которое по-прежнему не решается замутить ту спокойную поверхность, какую Венеция представляет собой сейчас.

Марк-Антуан забеспокоился. Верность своему королю, которую он должен соблюдать как его верноподданный, заставляла испытывать мучения при мысли об этом несчастном правителе, который колесил из одного государства Европы в другое, пока не был принят здесь, и о том, что он вновь будет изгнан в эти бесконечные скитания.

В молчании он сложил и спрятал в конверт письмо и только тут заметил угрюмость, с которой облокотившийся на стол Лальмант наблюдал за ним.

— Здесь ничего нет для вас, Лальмант, — сказал он, отвечая на пытливый взгляд.

— Ах! — зашевелился посол. — Тогда у меня, пожалуй, найдется кое-что для вас.

Лальмант сразу стал строгим и официальным.

— Мне доложили, что, как было подслушано, посол Британии извещен о намерениях Бонапарта по поводу союза с Венецией.

Более всего в этом заявлении Марка-Антуана потрясла очевидная тщательность шпионской организации Лальманта.

— Вы говорили, что он глупец.

— Это вопрос не его ума, а его информированности. Как вы знаете, то, что он сказал, оказалось правдой. Можете ли вы объяснить, как он добрался до этого?

Тон Лальманта стал жестким. Он бросал вызов. Пауза Марка-Антуана, улыбнувшегося в ответ, не выдала его секундного замешательства.

— Очень просто. Я рассказал ему.

Лальмант мог ожидать любого ответа, но только не этого. Он был обескуражен подтверждением того, что подозревал против собственной воли. От изумления его широкое крестьянское лицо побелело.

— Вы ему рассказали?

— Это было темой моего визита к нему. Разве я не упоминал об этом?

— Конечно, нет! — Лальмант вспылил, но тотчас овладел собой, и из его поведения было видно, что его недоверие рассеялось. — Вы расскажете мне, с какими намерениями?

— Разве это не ясно? Чтобы он мог повторить их и таким образом успокоить тревоги венецианцев, что оставит их бездеятельными.

Прищурившись, Лальмант рассматривал его через стол. Потом он предпринял, как он полагал, решающий ход.

— Тогда почему, если вы придерживались такого мнения, вы инструктировали меня, чтобы я держал в тайне предложение Бонапарта? — с горячностью потребовал он. — Ответьте мне на это, Лебель!

— Что такое? — глаза Марка-Антуана посуровели. — Ладно, лучше я отвечу и уничтожу какие бы то ни было причуды в вашей голове. Но — боже мой! — ведь смысл очевиден даже для тупиц.

Он оперся руками о стол и наклонился к послу.

— Вы действительно неспособны постичь, что одно дело — формальное предложение, которое предположительно может быть принято, а совсем другое — извлечь такую выгоду, которую можно получить от распространения ни к чему не обязывающего слуха с тем же эффектом. Вижу, вы теперь понимаете. Что ж, это успокаивает. Я начал было терять надежду на вас, Лальмант.

Сопротивление посла ослабло. Он смущенно опустил глаза и заговорил нерешительно.

— Да. По-видимому, я должен был понимать это, — согласился он. — Я приношу вам свои извинения, Лебель.

— За что? — едко прозвучало требование признания, которого Лальмант до сих пор не сделал.

— За… За то, что приставал к вам с ненужными вопросами.

Этой же ночью Марк-Антуан написал длинное зашифрованное письмо мистеру Питту, в котором он не щадил сэра Ричарда Уортингтона, а на следующее утро он отправил его и письмо матери с нарочным капитану английского корабля, отплывающего из порта Лидс.

В тот день он больше не писал официальных писем. Его постоянная переписка с Баррасом представляла собой самую трудную и искусную из всех операций, которые он выполнял в Венеции. В его обыкновении было писать депеши исключительно собственной рукой, будто секретарь был занят, присовокупляя к ним звания и подпись мертвого Лебеля, которую он натренировался в совершенстве воспроизводить.

Дни пролетали в напряженном ожидании Большого Совета, который дож обещал созвать в скором времени. Наконец, этот день настал, и в тот же вечер Марк-Антуан узнал в особняке Пиццамано, что произошло на этом собрании.

Он встретил здесь Вендрамина, который чувствовал себя триумфатором. С трибуны огромного зала Большого Совета он красноречиво осудил небрежность Сената, поставившего страну в положение защищающейся стороны. Были назначены четыре Проведитора — Материка, Лагуны, Итальянских провинций и Далматских провинций, — увеличен штат чиновников, щедро выделены деньги, но, как теперь выяснилось, эффективные приготовления не были предприняты.

В конце пылкой речи он детально обосновал свои требования: собрать войска в провинциях и доставить их прямо в гарнизоны городов метрополии; обеспечить войска провиантом и обмундированием; должным образом вооружить и укомплектовать людьми порт Лидо; то же проделать с кораблями Светлейшей, — короче, немедленно осуществить все меры, необходимые для подготовки государства к войне, в которую Самая Светлая Республика в любой момент может оказаться втянутой, вопреки своему благородному и похвальному стремлению к миру.

Когда он спустился с трибуны, страх охватил толпу великих патрициев, собравшихся под этими легендарными сводами, покрытыми листами чистейшего золота и шедеврами, созданными кистью Тинторетто и Паоло Веронезе. С портретов, расположенных вдоль стен, глаза приблизительно семидесяти дожей, управлявших Венецией с восьмисотого года, смотрели на своих потомков, в чьих ослабевших руках находились теперь судьбы нации, которая некогда была в числе самых могущественных и богатых на земле.

Не имело смысла проводить голосование, ибо было ясно, что рукоплещущие барнаботти, составляющие три сотни из числа присутствовавших, настроены поддержать Вендрамина.

Людовико Манин, дрожавший над своим герцогским одеянием, с серым лицом под корно — усыпанным драгоценными камнями колпаком, свидетельствующим о его царственном положении, — объявил кротким и безжизненным голосом, который терялся в этом огромном пространстве, что Сенат немедленно предпримет шаги во исполнение желания Большого Совета, и, в заключение, обратился с просьбой к богу и Пресвятой Деве, умоляя их взять Венецию под свое покровительство.

С этой ночи ласковое отношение графа — Вендрамину; с этого момента — необычайная любезность к нему со стороны Доменико, который приехал из форта Сан-Андреа в Лидо, чтобы присутствовать на Совете; и с этих пор — возросшая тоска, которую Марк-Антуан замечал в Изотте.

После ужина, когда они отправились на лоджию, к прохладе летней ночи, Изотта встала и отошла к клавесину, стоявшему у окна в другом конце длинной комнаты. Напряжение очаровательной меланхолической мелодии Чимарозы с чувством вырывалось из-под ее пальцев, будто выражая ее настроение.

Марк-Антуан, всем сердцем желавший поддержать ее, тихо встал и, пока другие были поглощены своими разговорами о событиях дня и о том, что за ними последует, направился к ней.

Она приветствовала его приближение улыбкой одновременно слабой и нежной. Ее пальцы сами находили знакомый порядок клавиш, и мелодия Чимарозы лилась, не прерываясь.

С того утра, когда она дерзко посетила Марка-Антуана в гостинице, они не обменялись и дюжиной слов, да и те были произнесены в присутствии других. Теперь ее шепот напомнил ему последнюю фразу в той тайной беседе.

— Вы можете заказывать реквием, мой Марк.

Глядя через инструмент ей в глаза, он улыбнулся.

— Нет, пока тело живо. Я никогда не доверяю одной лишь видимости.

— Здесь больше, чем видимость. Леонардо сделал то, что от него требовалось. Теперь уже скоро он потребует уплаты.

— Скоро он может оказаться не в состоянии потребовать ее.

Ее руки на мгновение застыли на клавишах, но она сразу же продолжила играть, чтобы заминка была незаметной. Скрывая мелодией слова, она спросила:

— Что вы имеете в виду?

Он объяснил, в порыве сказав больше, чем намеревался в начале. Как только он увидел, что нет причин из соображений чести скрывать схему Лальманта по обольщению лидера барнаботти, тут же он почувствовал, что сам он не должен способствовать этому. Его роль заключалась в том, чтобы пассивно ждать возможности собрать плоды после того, как дерево тряхнет кто-нибудь другой. Таким образом, и честь, и благоразумие требовали держать уста за семью печатями даже с Изоттой.

— Жизнь изменчива. Слишком часто мы забываем об этом, готовясь к радости, которая погибает в пути, или дрожа перед злом, которое так и не настигает нас.

— И это все, Марк? — он уловил разочарование в ее голосе. — Это зло, этот… ужас уже на пороге.

Часто простое высказывание мысли вслух как бы усиливает ее мучительность до пределов терпимого. Так сейчас произошло с Изоттой. Применив к себе этот оборот речи, она, охваченная ужасом, утратила ту толику храбрости, которая еще поддерживала ее.

Ее руки высекли из клавиши резкий диссонанс, голова поникла, и Изотта, всегда гордая и сдержанная, склонилась над инструментом и зарыдала, словно обиженный ребенок.

Это продолжалось не более нескольких секунд, но достаточно долго, чтобы сидевшие на лоджии, удивленные взрывом звуков, осознали происходящее.

Донна Леокадия поспешно пересекла комнату, охваченная материнским беспокойством и, несомненно, почти уверенная в источнике этого несчастья. Остальные следовали за ней.

— Что вы сказали ей? — гневно потребовал Вендрамин.

— Сказал ей?

— Я требую!

Доменико втиснулся между ними.

— Вы с ума сошли, Леонардо?

При виде этого Изотта, взяв себя в руки, встала:

— Мне стыдно за вас. Просто мне немного нехорошо. Мама, я пойду.

Вендрамин обратился к ней с участием:

— Дорогое дитя…

Но графиня мягко отстранила его.

— Не сейчас, — попросила она.

Мать и дочь удалились, а граф, объявивший, что вся суматоха вызвана недомоганием девочки, повел Вендрамина обратно на прохладу лоджии, предоставив двум другим следовать за ними.

Но Доменико задержал Марка-Антуана. Он явно колебался.

— Марк, друг мой, не проявляете ли вы неосторожность? Не поймите меня неправильно… Вы знаете, что если бы я мог изменить ход событий, я бы не пожалел сил…

— Я постараюсь быть осмотрительнее, Доменико, — коротко ответил Марк-Антуан.

— Надо подумать об Изотте, — продолжал венецианец. — Ее судьба достаточно тяжела.

— Вы действительно понимаете это?

— Не думаете ли вы, что я слепой? Что я не вижу, не понимаю вас обоих?

— Освободите меня от отчета. Если вы так сопереживаете Изотте, почему ничего не предпринимаете?

— Что здесь предпринять? Вы видите, как мой отец подлизывается к нему сегодня, потому что Вендрамин привел доказательства своего могущества. Это выражение любви моего отца к Венеции. Против этого самоотверженного взрыва патриотизма, когда он готов пожертвовать всем, что имеет, тщетно бороться. Разве вы не видите? Мы должны смириться, Марк.

— О, я смирился. Но в своем смирении я выжидаю.

— Чего?

— Подарка от богов.

Доменико по-прежнему удерживал его.

— Мне говорили, что вы всегда появляетесь вместе — вы и Вендрамин.

— Благодаря его стараниям.

— Так я и предполагал, — усмехнулся Доменико. — Для Вендрамина все путешествующие англичане — богачи. Он уже одалживал у вас деньги?

— Вы очень хорошо его знаете, — заметил Марк-Антуан.

Глава XII. ВИКОНТЕССА

Баттиста, хозяин гостиницы «Шпаги», подобрал слугу для мистера Мелвила — француза по имени Филибер, превосходного парикмахера.

Сей Филибер — толстенький человечек лет сорока, с мягким голосом и неслышной походкой, — несколько лет служил у герцога де Линьера. Но гильотина забрала голову герцога, и Филибер оказался без работы. А когда другие аристократические головы Франции оказались столь же нестойкими, Филибер последовал примеру эмигрировавших из республики, в которой Национальный Брадобрей оставил без работы парикмахеров.

Марк-Антуан, который очень заботился о состоянии своей великолепной черной гривы, благодарил бога за это и принял француза на службу.

В тот день, в соответствии со своими обязанностями перед головой своего нового хозяина, Филибер его брил. Во время этой интимной операции ворвался мессер Вендрамин, очень нарядный в сиреневой тафте. Он бесцеремонно прошелся, помахивая тростью с золотым набалдашником, и устроился на стуле у туалетного столика, откуда и принялся рассматривать окаменевшее лицо мистера Мелвила.

Он развлекал англичанина беседой, пересыпая анекдотами, в основном скандальными, а иногда и непристойными, в которых он неизменно выступал героем. Присутствие Филибера не стесняло его. Сэр Леонардо тем самым продемонстрировал, что в Венеции сдержанность не была в почете.

Марк-Антуан, мысленно послав его к дьяволу, позволил ему болтать и напустил на себя сонный вид.

— Я повезу вас сегодня, — заявил Вендрамин, — в одно из самых изысканных и недоступных казино в Венеции — в казино восхитительной Изабеллы Теоточи. Вы слыхали о ней?

Мелвил не слыхал. Венецианец разболтался.

— Я беру вас туда по просьбе очаровательной дамы, которая обратила на вас внимание и желает с вами познакомиться. Это очень дорогой для меня друг — виконтесса де Сол.

Сжимая бритву в руке, Филибер отскочил с испуганным воплем:

— О боже! — голос его утратил мягкость. — За двадцать лет со мной такого не случалось. Я никогда не прощу себе этого, месье! Никогда!

Кровавое пятно, заливавшее пену на щеке Мелвила, красноречиво объясняло страдания слуги.

Вендрамин разразился бранью в адрес несчастного француза:

— Неуклюжая, неловкая деревенщина! За это ты будешь бит палкой! Что за черт! Ты слуга или мясник?

Марк-Антуан оставался бесстрастным.

— Погодите, сэр! Погодите, — он взял угол полотенца и занялся порезом. — Вопрос не в том, сумеете ли вы простить себя, Филибер; но сможете ли вы простить меня, испортившего рекорд ваших двадцати лет. Промах был мой, дружище. Я задремал под вашей нежной рукой.

— О, месье! О, месье! — тон Филибера выражал нечто невыразимое.

Вендрамин усмехнулся.

— Клянусь небесами, вы, англичане, непостижимы.

Филибер лихорадочно засуетился, разыскивая свежее полотенце и смешивая что-то в тазу.

— У меня здесь вода, которая остановит кровотечение из пореза почти моментально, месье. Пока я уложу вам волосы, кровотечение прекратится, — и он приступил к оказанию помощи.

— Вы очень добры, сэр, — проговорил он с трогательной благодарностью в голосе.

Следующей фразой Марк-Антуан дал понять, что эта тема исчерпана:

— Вы говорили, сэр Леонардо, о даме… О даме, которой вы собираетесь представить меня. Вы назвали ее, не так ли?

— Ах, да. Виконтесса де Сол. Вы будете рады этой встрече.

— Не могу придумать никого, кто бы заинтересовал меня больше, — произнес Мелвил тоном, который вызвал острый взгляд Вендрамина.

— Вы слышали о ней?

— Это имя очень известно.

— Она в эмиграции. Вдова виконта де Сол, который был гильотинирован во времена Террора.

Вот оно что! Вне всякого сомнения, это та самая виконтесса, которую Лальмант назвал творением Лебеля. Само по себе это в достаточной степени объясняло титул, добытый для нее Лебелем. Учитывая связь негодяя с Солом, можно понять, что это прежде всего и пришло ему на ум. Об опасности, которой грозит ему встреча с этой дамой в нынешней ситуации, Марк-Антуан мог только предполагать. Но, в любом случае, теперь его долг — разоблачить ее как шпионку, и она недолго будет представлять для него угрозу.

Они пришли в казино Изабеллы Теоточи — чувственной и прекрасной греческой жеманницы, которая после развода с ее первым мужем, Карло Марино, была теперь объектом немыслимых ухаживаний патриция Албрицци. Это частное казино, предоставленное ей французским Директором, не было похоже на казино дель Леоне. Здесь не играли. Эти комнаты были предназначены для интеллектуальных встреч. Это был храм художников и писателей, где Теоточи была верховной жрицей, где лучшие современные творения составляли предмет обсуждения в увлекательных беседах, где передовым идеалам, занесенным из Франции, был дозволен свободный полет. И столь серьезной была эта эпидемия, что британский и русский послы, видя в этих сборищах рассадники якобизма, убеждали государственных инквизиторов уделить им должное внимание.

Восхитительная Теоточи сделала Марку-Антуану небрежное приглашение, не проявив к нему особого интереса. В эту минуту она была увлечена и очарована худым, бледным юношей с семитическими чертами лица, склонившимся над ней в красноречивой и пылкой тираде.

Если он и сделал паузу, когда Вендрамин представлял своего англичанина, так единственно для того, чтобы свирепо посмотреть на него, разгневавшись на то, что его перебили. Он ответил коротким, пренебрежительным, несколько рассеянным кивком на горячее приветствие Вендрамина в свой адрес.

— Невоспитанный юный задавака, — осудил его Леонардо, едва они отошли.

Впоследствии Марк-Антуан узнал, что это был Уго Фосколо — студент из Цара, ставший драматургом, уже в восемнадцать лет удививший Италию своим рано раскрывшимся гением. Но в тот момент его внимание было занято совсем другим предметом.

Марк-Антуан нашел фарфоровую даму из казино дель Леоне восседающей на диване и принимающей ухаживания небольшой группы оживленных кавалеров, среди которых он узнал Рокко Терци по его беспокойным глазам. Рассматривая ее, он подумал, что мало кому довелось наслаждаться созерцанием своей собственной вдовы.

Ее быстрый взгляд сказал ему, что она заметила его появление. Тогда он подошел и склонился перед ней, и она лукаво сказала ему, что он пришел как раз вовремя, чтобы обуздать скандальные речи окружавших ее кавалеров, у которых нет ничего святого.

— Это слишком строго, — запротестовал Рокко Терци. — Мы не касались святого. А мадам Бонапарт едва ли святая, даже если толпа и считает ее божеством.

Он сослался на достигшие Венеции отчеты о преклонении перед мадам Жозефиной во время ее прибытия в Париж с захваченными австрийскими штандартами, отправленными Бонапартом в столицу Франции, и о титуле «Богини Нашей Победы», которым публика приветствовала ее при каждом ее появлении.

Вскоре Марк-Антуан счел своевременным разобраться в том, что он хотел выяснить.

— Я полагаю, что у нас есть общие знакомые, мадам. В Англии я знаю другую виконтессу де Сол.

Голубые глаза вспыхнули. Но движение медленно колеблющегося веера не задержалось и не сбилось.

— А-а… — протянула она. — Это моя вдовствующая виконтесса. Мать моего последнего мужа. Он гильотинирован в девяносто третьем году.

— Я слыхал об этом. Но есть и другие, — его скучающие глаза внимательно следили за ней. — Это Камиль Лебель, например.

— Лебель? — она в раздумье нахмурила брови и медленно покачала головой. — Среди моих друзей не числится такого имени.

— Не выдумал же я этого. Но вы должны были слышать о нем. Некоторое время Лебель был слугой виконта де Сол.

— Ах, да, — сказала она рассеянно. — Кажется, я что-то припоминаю. Но я никогда не была знакома с этим человеком.

— Странно. Помнится, он говорил о вас и рассказывал мне, что вы в Италии.

Он взглянул на нее и напоследок швырнул потрясающую бомбу:

— Несчастный товарищ! Он умер неделю или две назад.

Ее ответу предшествовала лишь маленькая пауза:

— Тогда не будем беспокоиться о нем. Расскажите мне о живущих. Садитесь рядом со мной, мистер Мелвил, и расскажите о себе.

Полное отсутствие интереса к судьбе Лебеля успокоило Марка-Антуана. Слуга из Сола, заключил он, не был знаком с ней лично. Его связь с ней ограничивалась всего лишь подсказкой Баррасу о присвоении ей титула ради удобства в ее деятельности.

Интерес к Марку-Антуану рассеял ее аудиторию. Только Терци и Вендрамин задержались возле них. Леонардо сам увел его.

— Не будем мешать доверительной беседе, Рокко. Пойдемте и расстроим левантийца Фосколо, расхваливая ему Гоцци.

Оставшись наедине с дамой, претендовавшей на место его вдовы, Марк-Антуан оказался под частым огнем вопросов. Более всего она хотела узнать цель его приезда в Венецию и суть его отношений с Пиццамано. При этом она немного лукавила. Но он решил не подавать вида, что заметил это.

Он рассказал, что узнал семью Пиццамано в Лондоне, когда граф был там венецианским послом, и они подружились.

— Один из них определенно на военной службе? — она хитро наблюдала за ним поверх веера.

— О да. Доменико.

— Вы разочаровали меня. Леонардо напрасно беспокоится.

— Сэр Леонардо беспокоится? На мой счет?

— Вы, конечно, знаете, что он собирается жениться на Изотте Пиццамано. Он чувствует в вас соперника.

— И он оставил нас наедине, чтобы вы могли выяснить для него, есть ли основания считать меня таковым?

Она возмутилась.

— До чего вы прямолинейны! Боже мой! Но в этом есть и прелесть. А как строго вы смотрите на женщин! Под таким строгим взглядом я никогда не солгу. Мне этого не хочется. Вы умеете держать обещание?

— Испытайте меня, если сомневаетесь в этом.

— Вы угадали. Это очевидно для того, кто хорошо знает Вендрамина. Если бы у него не было важной цели, он не оставил бы нас наедине с такой готовностью.

— Позвольте мне надеяться, что у него часто будут возникать такие цели. Но возможно ли, чтобы я поставил его в затруднение и относительно вас?

— Вы настолько невежливы, что еще и удивляетесь?

— Меня смущает количество объектов его ревности. Есть ли в Венеции дамы, с которыми я могу дружить, не опасаясь убийства от рук месье Вендрамина?

— Теперь вам угодно посмеяться, а я серьезна. О, очень серьезна. Он ревнив, как испанец, и опасен в своей ревности. Могу я успокоить его по поводу донны Изотты?

— Если вы не очень заинтересованы в моей смерти.

— Вовсе нет. Я хотела еще увидеться с вами.

— Несмотря на испанскую ревность этого ревнивого Вендрамина?

— Если вы так храбры, как кажетесь, навестите меня вскоре. Я поселилась в доме Гаццолы, это возле Риальто. Гондольер знает, где это. Вы придете?

— В своих мыслях я уже там.

Она улыбнулась. Приятная, пленительная улыбка, — отметил он, не упустив из вида и морщинки возле ее живых глаз, выдающие возраст больший, чем это показалось сначала.

— Для англичанина, — сказала она, — у вас, пожалуй, нет недостатка в предприимчивости. Наверное, вы освоили это одновременно с вашим превосходным французским.

Вендрамин и Терци вернулись. Марк-Антуан поднялся и склонился к ее руке.

— Я буду ждать вас, — сказала она. — Помните!

— Излишний приказ! — запротестовал Марк-Антуан.

Терци увел его представить другим присутствующим и подкрепиться. Потягивая рюмку мальвазии и прислушиваясь к возбужденному спору о сонете между двумя любителями поэзии, он увидел Вендрамина на том самом месте около маленькой лжевиконтессы, которое он только что освободил, очень занятого серьезной беседой.

Точно разобраться в запутанных отношениях между Вендрамином и этой женщиной было лишь частью — и менее важной частью — проблем, стоявших перед Марком-Антуаном. Зная, что она является активнейшим французским тайным агентом, занимающимся в настоящее время подкупом такого ценного для антиякобинского движения в Венеции человека, как Вендрамин, он считал своим долгом немедленно разоблачить ее. Обязанный поступить именно так, он превозмог бы угрызения совести. Но она была женщиной очень изящной и хрупкой, и вид этой стройной белой шейки в удушающей петле был бы просто ужасным. И рыцарский дух заставил отказаться от требования долга. Мысль о том, что подкуп Вендрамина, если состоится, откроет путь к спасению Изотты, он обязан был отвергнуть как неприемлемую, пусть даже это было для него невыгодно. Здесь он подчинился долгу.

В таком противоборстве целей личных и политических он отложил решение этой проблемы, пока грядущее не станет более понятным. Он мог держать эту вдову под скрытым наблюдением и видеть не менее скрытые меры, предпринимаемые для соблазнения Вендрамина.

Это и привело его через несколько дней во французскую миссию в то время, когда Венеция была встревожена известием о том, что, ссылаясь на военную необходимость, австрийцы заняли крепость Песчиера.

Лальмант потирал руки от удовольствия при таких новостях.

— Мне кажется, — сказал французский посол, — что после этого мы можем поступать как пожелаем. Допуская нарушение своих границ австрийцами, Венеция вряд ли решится выразить недовольство, если мы поступим так же. Невооруженные нейтралитеты, как я понимаю, бесправны.

Марк-Антуан съязвил:

— Было бы лучше избежать необходимости безрассудной растраты вами национальных средств.

Лальмант оторвался от депеши.

— Какая блоха вас укусила? В какой безрассудной растрате я повинен?

— Я подумал о Вендрамине, на подкуп которого вы тратите так много и так напрасно.

— Почему напрасно? А, это! Вы хорошо информированы.

— Достаточно хорошо. Я замечаю суету военных приготовлений там, где до настоящего времени было мирное безразличие, и я знаю, где искать причину — в красноречии Вендрамина на последнем собрании Совета, когда он был поддержан всей массой барнаботти. Затрачивая столько золота и трудов, вы могли совершенно избежать этого.

— Ба! — Лальмант вытянул руку медленно вверх и сжал пальцы в кулак. — Он будет у меня здесь, как только я этого захочу.

— Тогда почему вы позволяете ему блеять об обороне и вооружении? Сколько еще вы будете позволять ему работать на австрофилов?

— Всему свое время, гражданин депутат. Чем дальше мы его завлечем в трясину, тем труднее ему будет выбраться, — и он повернулся, чтобы взять два конверта со стола. — Письма для вас.

Одно из них было от Барраса. Директор писал о разных проблемах и особенно подчеркивал необходимость согласованного взаимодействия с Бонапартом, который обязан оказывать любую помощь. Марк-Антуан увидел в этом растущее влияние главнокомандующего Итальянской Армией.

Другое письмо было от самого Бонапарта. Оно было бесстрастным, кратким, безапелляционным и удивительно плохим в смысле грамотности. Оно информировало депутата Лебеля о том, что генерал Бонапарт требует промеривания каналов, по которым можно подступиться к городу Венеции. Он добавил, что писал об этом Лальманту и приказывал ему провести эту работу еще до нынешней просьбы к депутату объединиться с послом.

Поскольку дело уже находилось в ведении Лальманта, Марк-Антуан тут же обратился с ним к послу, будто сообщал ему новость.

— Да, да, — перебили его. — Я тоже получил письмо от генерала. Он порядочно опоздал. Эти солдаты думают, что им одним дано увидеть очевидное. Мы работаем над этим уже несколько недель.

Марк-Антуан проявил соответствующую заинтересованность.

— Кто работает над этим?

— Наша бесценная виконтесса.

— Вы не рассказывали мне, что она сама занимается промериванием, не так ли?

— Не будьте глупцом. Она загружена делами. Она просто подкупила негодяя по имени Рокко Терци — еще одного заморыша-барнаботти, и он сам нанимает еще трех или четырех негодяев. Они работают для него по ночам и ежедневно предоставляют ему свои результаты, на основании которых он готовит карты. Я хотел сам проинформировать генерала о проделанной работе.

Марк-Антуан равнодушно пожал плечами.

— Вы избавите меня от хлопот.

Он скрывал свою тревогу, пока не уединился с графом Пиццамано.

Граф гневался на апатию правительства и народа к происходящему. Особенное отвращение вызывал у него дож. Вдоль каналов и узких улочек города разносилась новая песня:

El Doge Manin

Dal cuor picenin

L'e streto de man

L'e nato furlan[29].

Но даже этот памфлет, в котором игрой слов происхождением Фриулиана насмешливо объяснялось его мелочное сердце и скупая рука, проявившиеся в отсутствии его вклада в дело обороны, не мог уязвить в графе дух патриотизма.

— Нынче у меня есть результаты, — сказал Марк-Антуан. — Я раздобыл для вас нечто такое, что должно заставить Людовико Манина почувствовать серьезность французской угрозы.

И он поделился сведениями о промеривании каналов. Трудно понять, что больше вызвал его рассказ: испуга или решимости. Но, безусловно, граф был в сильном возбуждении, когда повез Марка-Антуана в дом Пезаро к дожу.

Две баржи стояли у ступеней крыльца а гора ящиков и коробок заполняла вестибюль, предвещая скорый отъезд Манина в его поместье Пассериано.

Правитель согласился принять их. Но приветствие его было нетерпеливым. Он был одет для поездки, а они задерживали и без того запоздалый отъезд, если он намечал добраться до Местре к наступлению ночи. Он надеялся, что важность сообщения оправдает задержку.

— Ваша Светлость сами составите свое мнение, — мрачно произнес граф. — Рассказывайте, Марк.

Выслушав рассказ, дож страдальчески заломил руки. И все-таки он был склонен не придавать известию особого значения, что оставляло неприятный осадок. О, да. Он вполне это допускает. Но ведь в Светлейшей уже идут приготовления. Скорее всего Франция, как и сама Венеция, просто склонна готовиться к отдаленным случайностям. Он был убежден именно в этом, основываясь на полученных им заверениях, что мир между Францией и Империей теперь уже не за горами. Он положит конец всем мучительным вопросам.

— Но до подписания мира, — отозвался Марк с вызывающей твердостью в голосе, — мучительные вопросы останутся, и ответы на них должны быть найдены.

— Должны быть найдены?!

Дож уставился на него, глубоко оскорбленный тем, что чужеземец, даже не венецианец, взял такой тон с правителем Венеции.

— Ваша Светлость помнит, что я говорил от имени британского правительства. Можете считать, что говорил сам мистер Питт. Вспомнив это, возможно, Ваша Светлость извинит откровенность, к которой меня обязывает долг.

Дож сделал вид, будто ему дурно.

— В такой беспокойный момент… — прошептал он. — Как вы видите, Франческо, я у края жизни. Мое здоровье предупреждает об этом. Я слишком толст, чтобы перенести здешнюю жару. Я уезжаю в Пассериано. Я заболею, если останусь в Венеции.

— Венеция может заболеть, если уедете вы, — сказал граф.

— И вы туда же! Мне преувеличенно вменяют в обязанности все, что угодно, только не мои личные заботы. Боже мой! Похоже, граф, вы тоже считаете, что дож — не человек, не из плоти и крови. Но, как и у других, у него есть пределы выносливости. Говорю вам, мне нехорошо. И вопреки этому я остаюсь в этой липкой жаре, чтобы изучать всякие слухи, которые вы и все прочие считаете нужным передать мне!

— Это не слух, Ваша Светлость, — сказал Марк-Антуан. — Это факт, и притом из тех, которые приводят к важнейшим выводам.

Дож прекратил свои бесцельные сварливые скитания по комнате. Он выпрямился перед посетителями, уперев руки в широкие бока.

— Ладно, как же я узнаю, что это факт? Где доказательства этой неправдоподобной истории? Это неправдоподобно. Крайне неправдоподобно. Кроме того, Венеция не имеет отношения к войне. Война идет между Францией и Империей. Действия Франции здесь имеют целью просто уменьшить давление на свои армии на Рейне. Если бы люди помнили это, было бы меньше этой панической чепухи, этого безумия вооружений. Вот что может доставить нам хлопоты, ибо может быть воспринято как провокация и тем самым принести нам бедствие, от которого, как полагают глупцы, можно будет защититься.

Невозможно было переубедить упрямство столь закоренелое, что находило себе подтверждение буквально во всем. Но Марк-Антуан был последователен в этом деле.

— Ваша Светлость справедливо требует подтверждений. Подтверждения можно найти в доме Рокко Терци.

Этим он вызвал лишь глубочайшее раздражение.

— Но вы выдвигаете обвинение! Поистине, Франческо, вам подобает лучше знать, с чем обращаться ко мне. Обвинение — для государственных инквизиторов. К ним и обращайтесь. Пройдет немало времени, прежде чем они найдут подтверждение этой неправдоподобной истории. Поэтому идите к инквизиторам, Франческо. Не теряйте зря времени.

Так он отделался от тех, кто хотел ему помочь в его главной заботе, чтобы отправиться в Местре.

Граф, в душе полный презрения к дожу, провел Марка-Антуана через Пьяцетта к Дворцу дожей. Они застали секретаря государственных инквизиторов здесь же, в конторе. И, по просьбе Мелвила, граф выдвинул обвинение против Рокко Терци.

Среди ночи мессер гранде[30], по званию — капитан юстиции, в сопровождении дюжины людей нагрянул к Рокко Терци в дом на канале Св. Моисея, где тот жил в роскоши, которая выдавала его сама по себе. Кристофоли, доверенный агент тайного трибунала, тщательно просмотрел имущество и бумаги подозреваемого — и среди них нашел аккуратно сложенные карты.

Брат Терци, узнав об аресте, через два дня предстал перед государственными инквизиторами, чтобы из братских чувств попытаться обеспечить все необходимое для комфорта заключенного.

Он получил от секретаря спокойный ответ, что заключенному уже ничего не понадобится.

Это было правдой, ибо Рокко Терци — человека с беспокойными глазами — признали виновным в величайшей измене и тихо задушили в тюрьме Пьомби.

Глава XIII. УЛЬТИМАТУМ

Марк-Антуан послал известить виконтессу де Сол о своем приезде. Ему пришлось подождать. Виконтесса была в отчаянии, из-за чего сначала хотела отказать в приеме. Однако, поразмыслив, она решила принять его.

Тщательно и элегантно одетого, в соответствии с требованиями визита вежливости, гостя провели в изысканный будуар, увешанный картинами и расшитыми золотом гобеленами, которые составляли фон для изящной мебели черного дерева с инкрустациями из слоновой кости. Виконтесса даже не попыталась успокоиться. И потому она прямо приступила к волновавшему ее вопросу, едва впустив его.

— Мой друг, вы пришли в горькую минуту. Вы видите меня безутешной.

Он склонился к ее тонкой белой руке.

— Позвольте мне попытаться вас утешить.

— Вы слышали новости?

— Что австрийские войска отброшены от Тироли к линии Мантуи?

— Я имею в виду бедного Рокко. Рокко Терци. Он исчез, и ходят слухи, что он арестован. Что говорят на Пьяцца?

— Ах, Рокко Терци, друг Вендрамина. По слухам, инквизиторы арестовали его.

— Но почему? Вы не слышали?

— Говорят, он подозревается в связях с генералом Бонапартом.

— Абсурд! Мой бедный Рокко! Бабочка, радостное создание, занятое в жизни лишь ее веселыми сторонами. И такой забавный. А известно, в чем состояли эти связи?

— Не думаю, чтобы это было известно. Инквизиторы работают очень скрытно.

Она вздрогнула.

— Уже это пугает.

— Вас? Но что вас пугает?

— То несчастье, которое может постичь этого бедного глупого Рокко.

— Столько участия! Ему можно позавидовать, этому Рокко.

Объявили приход Вендрамина, и он тут же вошел. Марк-Антуан чувствовал, что сэр Леонардо не желал бы, чтобы о его визитах сюда стало известно.

Вендрамин легко прошелся своей пружинистой, небрежно-развязной походкой. Его приветствие прозвучало язвительно:

— Сэр, я протестую! Вы обнаруживаете вкус в выборе.

— Пожалуй, — Марк-Антуан улыбнулся дружелюбно. — Я развиваю его, как умею.

Затем он вернулся к прерванному разговору.

— Я слышал печальное известие о вашем друге Терци.

— Не друг, ей-богу, сэр! Вероломный негодяй! Я осторожен в выборе друзей.

— Фи, Леонардо! — воскликнула виконтесса. — Бранить его в такое время… Это некрасиво.

— Время бросить его. Великое время. Вы знаете, в чем его обвиняют?

— В чем? Расскажите.

Ее пыл угас в разочаровании, когда выяснилось, что он лишь повторил известное.

— Мне противно думать, что такой человек свободно вращался в нашем кругу, — заявил Вендрамин.

— Все-таки, — возразил Марк-Антуан, — сейчас известно лишь то, что он арестован. Остальное — слухи.

— Я не хочу иметь друзей, о которых такие слухи возможны.

— Как можно сдержать слухи? Они возникают даже на очень зыбкой почве. О Рокко Терци, например, говорят, что жил в роскоши. А еще о нем известно, что он не имел соответствующего источника платежных средств. Разве необычно в подобных случаях, что слухи предполагают недостойный источник? Может быть, основанное на этом подозрение является единственной причиной его ареста?

Вендрамин полностью утратил добродушный вид. Его глаза стали почти злыми при упоминании о том, что Рокко Терци в этом отношении во многом схож с ним.

К этому выводу они с виконтессой пришли, едва Марк-Антуан удалился, ибо сэр Леонардо всем своим видом дал понять, что он предпочел бы остаться наедине с дамой.

— Вы слышали, что сказал этот проклятый англичанин, Анна? Что Рокко мог быть арестован из-за подозрительности имеющихся у него средств. Вы знаете, как он их получил?

— Откуда мне знать?

Он поднялся с кушетки, где сидел рядом с ней, и зашагал по комнате.

— Это мерзкий нелюдим. Должно быть, сказанное — правда. Ему платило французское правительство. Скорее всего, они пытали его, чтобы заставить говорить, — он вздрогнул. — Инквизиторы остались ни с чем.

Он замер и посмотрел на нее.

— Предположим теперь, что я…

Он не отважился, но продолжать не было необходимости; и, кроме того, она не дала ему продолжить.

— Вы пугаетесь теней, Леонардо.

— Тенью кажется мне все, что оказалось против Рокко; те же тени могут узнать, что я играю. Как у Рокко, у меня нищенские ресурсы; так же как Рокко, я живу в достатке и ни в чем не нуждаюсь. Предположим, они подвергнут меня пытке, чтобы раскрыть источник моих средств. Предположим, я сломался и сознался, что вы… что вы…

— Что я давала вам денег взаймы. Ну и что? Я — не французское правительство. Они могут презирать вас за сожительство с женщиной. Но они не могут повесить вас за это.

Фраза поставила его в неудобное положение. Он покраснел и с досадой посмотрел на нее.

— Вы знаете, что деньги взяты лишь на время. Я не сожительствую с вами, Анна. Я рассчитаюсь с вами до последнего пенни.

— Когда женитесь на приданом, по-видимому.

— Вы насмехаетесь? Не ревнуете ли вы, Анна?

— Почему бы нет? Вы достаточно ревнивы ко мне. Может быть, у вас исключительное право на ревность? Вы ведете себя, будто это именно так и будто у других нет чувств.

— О, Анна! — он преклонил колено и взял ее за плечи. — Как вы можете говорить это мне? Вы же знаете, что на этот брак я иду, ибо так надо. Что все мое будущее зависит от него.

— О да, я знаю. Я знаю, — сказала она устало.

Он поцеловал ее в щеку, что не вызвало у нее эмоций. И он понял, что вышел за границы допустимого.

— Вы сказали, что вы — не французское правительство. Но добрая часть денег на чеках Виванти выписана Лальмантом…

— Ну и что, — нетерпеливо перебила она. — Сколько раз я говорила вам, что Лальмант — мой кузен и ведет мои дела. Он дает мне деньги, когда я захочу.

— Я знаю, любовь моя. Но если это раскроется? Вы же видите, что эта неудача Рокко доставила мне изрядные мучения.

— Как это может раскрыться? Вы говорите чушь. И что значат деньги? Вы думаете, что меня волнует — расплатитесь вы со мной или нет?

Он скользнул на кушетку и обнял ее.

— Как я люблю вас за вашу ласковую опеку!

Но дама оставалась бестрепетной.

— Однако, вы женитесь на Изотте.

— Зачем вы иронизируете, мой ангел? Вы же говорили, что больше не выйдете замуж.

— Только не за вас, Леонардо.

Он нахмурился от досады.

— Почему? — спросил он.

Она нетерпеливо оттолкнула его.

— Боже! Был ли более пустой бездельник, чем этот? Вы любите там, где вам угодно, и женитесь там, где вам угодно, а те, кому раздаете святую печать своего поцелуя, удерживают себя в вечной верности вам. Клянусь, вы скромны в своих претензиях! Какая женщина сможет отказать вам? Вас раздражает, что я не изъявляю готовности выйти за вас, предоставив вам шанс, когда у вас нет возможности жениться на мне.

Она встала — легкая, как пушинка восхитительного, возвышенного гнева.

— Знаете ли вы, Леонардо, что в некоторые моменты вы причиняете мне боль? И это — один из них.

Он был в смятении, полон раскаяния. И возразил, что, на самом деле, по воле судьбы он — бедный малый с благородным именем, поддержать и возвеличить которое он может только браком по расчету. Зная, как он любит ее (что она должна понимать из приведенных им доказательств), было бессердечно с ее стороны швырять такое ему в лицо. Он был на грани слез, когда она согласилась даровать ему прощение. В сладости этого примирения, он забыл судьбу Рокко Терци и свои собственные страхи, убеждая себя, что испугался теней.

Но были и такие, у кого под рукой не оказалось таких прелестных средств для подавления смятения перед участью Рокко Терци. И среди них был Лальмант.

Он встретил Марка-Антуана, глубоко взволнованный и встревоженный этим событием.

— Я прямо от виконтессы, — заявил мнимый депутат. — Я застал ее в отчаянии от известия об аресте ее друга Рокко Терци, — и понизил голос. — Не так ли звали того человека, который составлял карту каналов?

— Так, — необычайно сухо отозвался Лальмант.

Он сгорбившись сидел за своим письменным столом, глядя на Марка-Антуана глазами-буравчиками. Тон и взгляд были для Марка-Антуана достаточным предостережением. Он почувствовал опасность.

Он задумчиво погладил подбородок, на лице — маска угрюмости.

— Это очень серьезно, — произнес Мелвил. Француз вновь был до неприличия лаконичен.

— Это так, Лебель.

Марк-Антуан вплотную подошел к столу и понизил голос так, что он был чуть громче шепота — но шепота, свистящего яростью.

— Идиот! Разве я не предостерегал вас об употреблении этого имени? — его глаза метнулись на дверь и обратно на крупное лицо Лальманта. — Со шпионом в своем доме вы разговариваете без малейшей осмотрительности. Господи! Вы думаете, у меня есть желание кончить подобно Рокко Терци? Откуда вы знаете, не стоит ли Казотто в этот момент под дверью?

— Потому что его нет дома, — сказал Лальмант. Марк-Антуан выразил облегчение.

— Был ли он дома в тот день, когда вы рассказывали мне о Терци?

— Нет, насколько я знаю.

— О, вы даже не знаете, когда он приходит или уходит? — Марк-Антуан перевел схватку на территорию противника. — В любом случае, дома он или нет, я предпочту разговаривать с вами во внутренней комнате. Я не знаю почему, но в последнее время вы стали беззаботны.

— Я не беззаботен, друг мой. Я знаю, что делаю. Но поступайте как сочтете нужным, — с этими словами он встал, и они направились в заднюю комнату.

Это дало Марку-Антуану время подумать. А необходимость обдумать следующий шаг была поистине настоятельной. Он находился на грани разоблачения. И он будет висеть над пропастью, пока не подавит окончательно вполне обоснованные подозрения Лальманта. И достичь этого надо было любой ценой, любым шагом ультраякобинской направленности.

Еще до того, как они пересекли заднюю комнату, воспоминание о последнем письме Барраса подсказало ему выход.

И пусть то был отвратительный и отталкивающий метод, но он вынужден был воспользоваться им, чтобы восстановить и укрепить свою пошатнувшуюся репутацию.

— Вы знаете, — атаковал его Лальмант, — я нахожу более чем странным, что после обсуждения между нами тайного дела следует почти немедленное разоблачение. Так было в истории с сэром Ричардом Уортингтоном. Вы объяснили это. Но объяснение кажется мне менее удовлетворительным сегодня, чем тогда.

— Почему? — Марк-Антуан был бесстрастен и высокомерен даже больше, чем при их первой встрече.

— Из-за этого случая с Терци. Четыре дня назад, пока я не рассказал этого вам, ни одна душа в Венеции не знала об этом, кроме Терци и меня. И вот, той же ночью Рокко арестован, его бумаги захвачены, и сейчас, если я разбираюсь в их правилах, он уже удавлен.

Обвинение вряд ли можно было опровергнуть. Но Марк-Антуан стоял перед послом непоколебимый и хладнокровный.

— Ни одна душа, кроме Терци и вас, да? А виконтесса, которой вы поручили подкупить его? Она ни о чем не догадывалась?

— Как смело! И ловко! Вы ее обвиняете?

— Я — нет. Я только указываю вам основные упущения в вашей организации.

— В моей организации нет упущений. Виконтесса не знала, для каких целей я использовал Терци. Она не знает, вы слышите? Вы думаете, что все свои замыслы я излагаю своим шпионам? Она не знает.

— Вы не испытывае сомнений? Вы — человек, который обязан контролировать ход дела. А откуда вы знаете, что Терци не рассказывал ей об этом?

— Это немыслимо.

— Почему? Потому что вы не хотели подумать об этом. Клянусь, это достаточная причина. А откуда вы знаете, что тот или другой из людей, работавших на Терци, не разболтал? Я полагаю, они-то знали, что делали.

Лальмант начал проявлять раздражение.

— Им хорошо платили. Откажется ли кто-нибудь из них от предложенных денег, которые можно так легко заработать?

— Один может испугаться. И это не было бы удивительным.

— Есть кто-то еще, кого вы можете поставить под подозрение?

— Кого желаете поставить под подозрение вы, Лальмант? — голос Марка-Антуана обрел твердость стали.

Лальмант задохнулся. Глаза его сверкали яростью. Но он колебался.

— Ну? — спросил Марк-Антуан. — Я жду.

Тот прошелся по комнате, сжимая в руке двойной подбородок. Вид посла был испуганным. Он беспомощно барахтался в сомнениях.

— Ответите ли вы откровенно на мой вопрос? — спросил он наконец.

— Я приветствую откровенность.

— Скажите, зачем вы ходили во Дворец дожей в понедельник вечером вместе с графом Пиццамано? С кем вы хотели там встретиться?

— Вы приставили ко мне шпионов, Лальмант?

— Ответьте на мой вопрос. Потом я отвечу на ваш. Что вы делали во Дворце дожей за несколько часов до ареста Терци?

— Я ходил на встречу с государственными инквизиторами.

Резкая откровенность признания была подобна удару.

— С какой целью? — настойчиво потребовал Лальмант, приходя в себя и утрачивая половину своей уверенности.

— С целью, о которой я пришел сюда поговорить с вами. Садитесь, Лальмант, — неожиданно он стал властным, почти оскорбительным — чиновник, облеченный властью.

— Садитесь! — повторил он строже, и Лальмант почти машинально повиновался ему.

— Если вы прислушаетесь к своему разуму и подумаете об истинных интересах нации, а не будете разменивать по мелочам свою энергию и ресурсы, что я и вынужден теперь делать — то увидите то, что давно должно быть сделано. Вы должны были в свое время узнать — ибо они встречаются повсюду — законников с куриными мозгами, которые с кудахтаньем бегают за мелкими крупицами деталей столь усердно, что упускают из виду основные проблемы. Вы уподобляетесь им, Лальмант. Вы сидите здесь, так погрузившись в мелочные глупые паутины интриг, и плетете их с таким вдохновением, что вас не хватает для настоящего дела.

— Например? — проворчал Лальмант, чье лицо становилось багровым.

— Я подхожу к примеру. В Вероне есть жирный человек-слизень — бывший граф де Прованс, который именует себя нынче Людовиком XVIII, держит двор, который сам по себе — оскорбление Французской Республике, и ведет активную переписку со всеми деспотами Европы, плетущими подрывающие нашу репутацию интриги. Вы действительно не замечаете того ущерба, который он нам наносит? Кажется, должны были бы. Хотя бы с тех пор, как я взял в свои руки работу, которую должны были сделать вы.

Его спокойный пристальный взгляд был твердым, почти гипнотизирующим, в упор на посла которого он поверг в замешательство.

— Подвернулся шанс послужить одновременно двум целям: с одной стороны, положить конец недопустимому вмешательству; с другой, — устроить шумный повод для недовольства действиями Светлейшей, создать предлог для мер, которые наши армии могут посчитать желательными. Тщательно сформулировать этот ультиматум письменно не составит труда. Это после. Я пойду туда сегодня. Но было необходимо — по крайней мере я так считаю — сначала уделить внимание инквизиторам и проверить степень их осведомленности о монархистской деятельности этого самозванца Людовика XVIII.

Лальмант перебил его:

— Вы имеете в виду, что пошли как частное лицо? Как депутат Лебель?

— Раз я жив, можете быть уверены, что нет. Я пошел под видом дружеского посредника, которого вы информировали о сути предложения и попросили сначала встретиться с инквизиторами, чтобы смягчить удар. Вот почему я заручился поддержкой графа Пиццамано. Вы понимаете?

— Нет. То есть — еще нет… Не совсем… Но продолжайте.

— Инквизиторы ответили мне тем, что джентльмен, которому они дали приют в Вероне, известен им лишь как граф де Лилль. Со всей возможной любезностью я указал на то, что изменение имени не означает изменения личности; я указал им, выступая как доброжелательный наблюдатель, обладающий определенными полномочиями от британского правительства, что своими интригами этот несчастный изгнанник ставит их в чрезвычайно щекотливое положение. Я поставил их в известность, что располагаю сведениями о том, что в ближайшем будущем им будет предъявлен ультиматум Франции по этому поводу. Я убеждал, что в их же собственных интересах умиротворить Францию и немедленно согласиться с требованиями этого ультиматума, когда он будет предъявлен.

Марк-Антуан сделал паузу. На его губах играла презрительная усмешка, пока он сочинял ошеломившую Лальманта историю.

— Теперь вы знаете, зачем я ходил во Дворец дожей. Возможно, вы поняли, что кое-что вы должны были сделать несколькими месяцами раньше.

Замешательство посла увенчалось негодованием:

— Как я мог предпринять шаг такого значения без особого приказа из Парижа?

Марк-Антуан взял нравоучительный тон:

— Полномочный аккредитованный посол не испрашивает специальных приказов для выполнения того, что столь очевидно соответствует интересам его правительства.

— Я не согласен, что это так уж очевидно соответствует нашим интересам. Я не могу понять, как это вообще соответствует нашим интересам. Мы, несомненно, вызовем возмущение. Резкое возмущение. Венецианское правительство не может уступить нашим требованиям, не покрыв себя позором.

— Что ж с этим поделаешь?

— Мы должны будем что-нибудь с этим сделать, если они воспротивятся. В каком положении мы окажемся тогда?

— Цель этого моего предварительного шага и состояла в том, чтобы выяснить вероятность активного сопротивления. У меня нет оснований полагать, что оно будет оказано. Кроме того, я утвердился в своем мнении. Ультиматум должно отправить немедленно. Сегодня.

Лальмант поднялся. Его широкое крестьянское лицо было багровым. Он больше не думал о подозрениях, которые поначалу одолевали его. Он был уже далек от них, более чем убежденный в их полной необоснованности. Этот Лебель проявил себя экстремистом, революционером с непримиримой республиканской выучкой, берущей начало от Робеспьера. Сомневаться в революционном рвении человека, способного задумать такой ультиматум, было полной фантазией. Он все-таки не смог полностью понять объяснений Лебеля по поводу его визита к инквизиторам. Но он даже и не пытался понять этого, ибо ему уже были представлены результаты, что для него оказалось вполне достаточным.

— Вы просите меня направить этот ультиматум? — спросил он.

— Разве это непонятно?

Полная фигура посла стояла прямо перед Марком-Антуаном.

— Извините, гражданин депутат. Я не могу выполнить вашего приказа.

Мелвил стал чрезвычайно холоден и высокомерен.

— Вы осведомлены о полномочиях, данных мне Директорией.

— Да, я осведомлен. Но я не могу совершать такое насилие над моим мнением. Я считаю этот ультиматум опрометчивым и провокационным, противоречащим имеющимся у меня инструкциям, которые требуют поддерживать мир с Венецией. Он требует от венецианского правительства излишнего унижения. Без особого приказа от самой Директории я не могу взять на себя ответственность и поставить свою подпись под этим документом.

Марк-Антуан мгновение смотрел на него в упор. Затем пожал плечами.

— Отлично. Не буду насиловать ваши чувства. Я вынужден взять на себя ответственность, от которой вы увиливаете, — он начал снимать перчатки. — Извольте вызвать Жакоба.

От этого Лальмант вытаращил глаза. Он понял намерение Мелвила.

— Это, конечно, ваше личное дело, — наконец промолвил он. — Но скажу откровенно, будь у меня право запретить вам, я бы им воспользовался.

— Директория будет довольна тем, что у вас его нет. Жакоба, пожалуйста.

Смуглому маленькому секретарю, когда тот пришел, Марк-Антуан отрывисто продиктовал свое заявление, в то время как Лальмант, полный скрытого негодования, мерил комнату шагами.

Заявление было адресовано дожу и Сенату Самой Светлой Республики Венеции и изложено следующим образом:

«Я имею честь поставить вас в известность, что Французская Директория с серьезнейшими опасениями относится к тому, что в Вероне так называемому графу де Лиллю — бывшему графу де Прованс — предоставлены убежище и условия для создания заговора и ведения интриг против Французской Республики, Единой и Неделимой, которые вышеупомянутым лицом активно используются. Для подтверждения этого мы готовы представить на рассмотрение Вашей Светлости письма вышеупомянутого графа де Прованс императрице России, которые были перехвачены нами не далее, как на прошлой неделе. В свете этой деятельности мы вынуждены рассматривать его пребывание в Вероне как нарушение дружеских отношений, существующих между двумя нашими республиками, и мы вынуждены требовать немедленного выдворения бывшего графа де Прованс с территории Самой Светлой Республики Венеции».

Когда Жакоб закончил, Марк-Антуан взял у него перо и подписал документ: «Камиль Лебель, депутат Директории Франции».

— Отправьте это во Дворец дожей без малейшего промедления, — приказал он. — Вам понятно, Лальмант?

— О, конечно, — последовал недовольный ответ, и Лальмант вновь отметил:

— Ответственность ложится на вас.

Глава XIV. ОПРАВДЫВАЮЩИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Марк-Антуан вернулся в тот день домой с хорошо обоснованным убеждением, что он уничтожил все подозрения Лальманта о двурушнической деятельности того непримиримого республиканца, каким он себя показал, но на сердце у него была тяжесть.

Его объяснение своего визита во Дворец дожей было бы сразу же отвергнуто, не подкрепи он его тем жестоким ультиматумом, который должен вызвать ряд мер по преследованию его несчастного принца. Но Марк-Антуан должен был спасаться от нависшего над ним разоблачения, и потому предпринял этот отвратительный шаг, поскольку тон последнего письма Барраса убеждал в том, что приказ Директории о предъявлении ультиматума был делом всего лишь нескольких дней.

Марк-Антуан желал бы, чтобы его цели не требовали таких жертв. Этот ультиматум был крайне оскорбительным поступком. И именно таким посчитало его правительство Светлейшей, когда этот документ был представлен ему.

Яростно кляня ультиматум, граф Пиццамано испугал Марка-Антуана, сообщив ему, что государственным инквизиторам известно о пребывании Камиля Лебеля в Венеции. Ультиматум, на котором стояла его подпись, считалось, был вызван событием предыдущей недели с Рокко Терци. Поскольку с тех пор прошло недостаточно времени, чтобы связаться с Парижем, стало ясно не только то, что Лебель находится в Венеции, но и то, что он действует по своей собственной инициативе. Его ультиматум был воспринят как злонамеренный жест представителя ярых якобинцев.

Такое толкование дало Марку-Антуану понять свой просчет, заключающийся в упоминании о перехваченном письме императрице России. Но он решил не придавать этому значения.

Светлейшая склонила в рабской покорности свою некогда гордую голову. Она проглотила обиду, подчинившись французскому ультиматуму, и Людовик XVIII отправился из Вероны в свои скитания.

Он уехал не без соответствующих гневных высказываний, которые были явно ниже достоинства принца. Этот случай является иллюстрацией того, что соотношение выгод может проявиться в выполнении взятых обязательств. Вместо благодарности за оказанное гостеприимство, он выразил лишь возмущение тем, что Венеция была орудием Бонапарта. Он потребовал, чтобы имя Бурбонов было вычеркнуто из Золотой Книги Светлейшей и чтобы комплект вооружений, подаренный Венеции его предшественником Генрихом IV, был возвращен ему. То были ребяческие требования, и так они были и восприняты. Однако, они увеличили чувство стыда и позора в Сенате.

Не прошло и недели, а Марк-Антуан был поддержан ясным приказом предъявить именно такой ультиматум, содержавшимся в депеше Лальманту от Директории; так что мнение посла о кристальном якобизме Лебеля было теперь подкреплено возросшим уважением за его проницательность и предвидение.

Некоторым облегчением Марку-Антуану было то, что проблема, связанная с виконтессой, решилась ходом событий. Во-первых, разоблачать ее сейчас было бы в конечном счете опрометчиво ввиду подозрения, которое уже пало на него в деле Терци. Во-вторых, предпочтительнее было оставить ее на свободе, потому что, подконтрольная ему, ее деятельность являлась каналом информации.

С началом лета равнодушие венецианских правых к обеим воюющим сторонам стало более заметным. Манин все-таки обуздал раздраженное общественное мнение известием о том, что свежая австрийская армия под командованием генерала Уормсера вот-вот обрушится на Италию. Она пришла в конце июля и, скатившись со склонов горы Балдо, нанесла французам поражение. После этого вера в Империю возросла и Венеция предалась веселью даже несмотря на то, что в середине августа Уормсер, потерпев поражение, в беспорядке отступал к Тиролю. Колеблющиеся говорили об австрийских победах на Рейне и о стойкой обороне Мантуи, не без основания утверждая, что Бонапарт скован ее упорством.

Таким образом, за исключением временных страхов и временных подъемов, жизнь в сладострастной Венеции текла обычным порядком, и Марку-Антуану в этом отводилась роль, немногим отличающаяся от взятой им на себя роли английского бездельника.

За эти месяцы его единственное действие в интересах дела, которому он служил, было связано с еще одним разоблачением. Он выпытал у Лальманта, что был найден преемник в деле Терци, который вновь составлял карту каналов. Когда Марк-Антуан попытался узнать что-нибудь о личности этого преемника, Лальмант покачал головой:

— Позвольте мне сохранить это в тайне. Если произойдет несчастье, я не смогу вновь совершить глупость, заподозрив вас в неосторожности.

Несчастье не заставило себя ждать. Государственные инквизиторы, в связи с информацией, сообщенной Марком-Антуаном через графа Пиццамано, поручили Стражам Ночи, как называли очную полицию Венеции, поддерживать пристальное наблюдение за всеми лодками, которые рыбачили в непригодных для того водах между Венецией и материком, и старательно выследить и поймать злоумышленников. После недель терпеливой длительной работы Стражи Ночи, наконец, смогли выследить такую лодку. После операций, которые по-видимому имели противозаконную цель, это судно имело обыкновение отправляться к дому на Гиудессе. Человека, с которым общались лодочники, — благородного по происхождению, но с низким материальным положением, — звали Сатрони.

В это время не только Сатрони был взят по приказу инквизиторов — и удавлен по приговору, как и Терци — но и два лодочника были также пойманы и осуждены разделить его участь. Для Лальманта это печальное событие явилось доказательством опрометчивости его прежних подозрений в адрес Лебеля.

Глава XV. АЛЬТЕРНАТИВА

Марк-Антуан заполнил свой долгий вынужденный досуг развлечениями, которые царили в Венеции даже в те дни. Его видели в театрах и казино, частенько в сопровождении Вендрамина, который по-прежнему брал у него взаймы крупные суммы, когда он появлялся в его поле зрения.

Он был источником определенного беспокойства для Вендрамина, который не мог избавиться от ощущения, что между Марком-Антуаном и Изоттой существовало некое взаимопонимание. Марк-Антуан с чрезмерным постоянством бывал в доме Пиццамано, чтобы покой был на душе у Вендрамина, ничего не знавшего о его политической деятельности. Марк-Антуан непременно участвовал в поездках по воде на Маламокко и в редких к Доменико в форм Сан-Андреа. А как-то в сентябре, когда несколько английских военных кораблей стояли на рейде порта Лидо, Марк-Антуан взял Изотту и ее мать с собой навестить капитана, который, оказывается, был его другом.

Кроме того, он часто встречался Вендрамину в апартаментах виконтессы де Сол в доме Гаццолы. Это тоже становилось тревожным уже потому, что Марк-Антуан, полностью осведомленный теперь о связи Вендрамина с виконтессой, мог быть заинтересован в том, чтобы рассказать это Изотте. У Вендрамина было достаточно оснований опасаться его влияния на намерение венецианской девушки из патрицианской семьи, которая была столь уединенной и столь оберегаемой ее близкими от сведений о грязных сторонах этого мира.

Он очень тщательно рассчитывал свои карты в отношениях с Изоттой. Он поддерживал вид строгости и воздержанности, чтобы соответствовать понятиям ее девичьей души. Он старался, чтобы Пиццамано никогда не слышали даже имени виконтессы де Сол — понятно, насколько различались общественные миры, в которых они обитали. Общество Изотты было весьма ограниченным, и она не знала изнанку казино. Впрочем, как и ее родители и Доменико, который вот уже несколько месяцев отсутствовал по долгу службы.

Но страх того, что ему могут изменить с человеком, чье соперничество он ощущал так явственно, заставлял его предпринимать меры, чтобы довести дело до завершения.

С этими намерениями пришел он однажды в дом к Пиццамано. Портье сообщил ему, что его превосходительство граф наверху, а мадонна Изотта — в саду. Под влиянием естественного инстинкта влюбленный выбрал сад.

Там он нашел не только Изотту, но и прогуливающегося с ней Марка-Антуана.

Ревности свойственно находить себе подтверждение в каждом сопутствующем обстоятельстве. Небо было серым, осенний день пошел на убыль, и Вендрамину должно было показаться неестественным, что эти двое предпочли прогулку на воздухе; он должен был увидеть в этом очевидность непреодолимого желания уединиться вдвоем, избавиться от сковывающего надзора в стенах дома; забывая о том, что Марк-Антуан слыл старым знакомым семьи Пиццамано, он должен был увидеть в этом нарушение приличий.

В меньшей степени это могло поставить в затруднительное положение саму Изотту. Она вышла срезать несколько роз, которые задержались с цветением под прикрытием стены из высоких подрезанных самшитов. Марк-Антуан, заметив ее сверху, ускользнул, оставив графа и графиню за беседой с Доменико, которому выпало в тот день быть в отпуске.

Она приветствовала его взглядом столь робким, что, казалось, он был полон испуга. Они скованно поговорили о розах, о саде, о благоухании вербены, распустившейся повсюду, об угасшем лете и о прочих вещах, далеких от того, что было на душе у каждого. Держа букет белых и красных роз в руке, защищенной грубой перчаткой, она повернулась, чтобы вернуться в дом.

— Что за спешка, Изотта? — упрекнул он ее.

Она встретила его взгляд с той безмятежностью, в которой она была воспитана и которую она вновь обрела к этому времени.

— Это доброе намерение, Марк.

— Доброе? Сторониться меня? Когда мне редко, так чрезвычайно редко выпадает миг с вами?

— Сколько же нам еще беречь ненужную душевную боль? Видите! Вы вынуждаете меня произносить вещи, которые я никогда не сказала бы. Мы должны оставить это среди наших воспоминаний. Нет сил продолжать.

— Если бы у вас было хоть немного надежды, — вздохнул он.

— Чтобы увеличился мой, и без того предельный, страх? — улыбнулась она.

Он избрал новое направление.

— Как вы полагаете, почему я задерживаюсь в Венеции? В том деле, ради которого я сюда приехал, я сделал все, что мог. Собственно говоря, я ничего не достиг, да и достигать было нечего. У меня нет иллюзий на этот счет. Устоит Венеция или падет — сегодня уже зависит не от действий ее правительства, а от того, кто — французы или австрийцы — одолеют в борьбе. Поэтому мне кажется, что у Вендрамина мало оснований быть вознагражденным за службу, которую ему никогда не удастся исполнить.

Она с грустью покачала головой.

— Пустое, Марк. Он по-прежнему будет требовать выполнения обещания, не подлежащего отказу из соображений чести.

— Но обещание было сделкой. Я знаю, что и Доменико понимает это. Если Вендрамину не представится возможность выполнить свою часть, сделка разрушится. В конце концов, так это мне и представляется, и поэтому я остаюсь в Венеции и жду. Я сохраняю свои надежды. В последние дни вы такая бледная и поникшая, — его голос дрогнул от невыразимой нежности, охватившей его. — Еще не пришло время отчаяния, дорогая. Я искал случай сказать вам это — сказать вам, что я не бездействую, что я жду и наблюдаю. И это вызвано не только делом монархии, тайным агентом которой я являюсь.

Этот намек на действия остро взволновал ее. Ее рука неожиданно сжала его руку.

— Что вы делаете? Что вы можете сделать? Скажите мне.

Уловил ли он в ее голосе трепет надежды, которая, по ее утверждению, умерла? Его рука ответила на ее пожатие.

— Я не могу сказать вам больше того, что уже сказано, дорогая. Но я горячо прошу вас не считать напрасной борьбу, которая еще не завершена.

В этот момент Вендрамин и наткнулся на них, такими их и застал: неотрывно смотрящими в глаза друг другу, сплетая руки, а холодную и величественную Изотту — вспыхнувшей в таком волнении, какого ему, несомненно, никогда не удавалось пробудить в ней.

Он сдержал свои эмоции. У него хватило здравого смысла понять, что здесь он не мог устроить скандал, как в салоне виконтессы. Изотта, перед которой он робел — и это придется терпеть, пока он не женится на ней, — не была человеком, по отношению к которому позволителен какой бы то ни было сарказм или косвенный намек. Поэтому он подавил гнев и страх и настроился по обыкновению доброжелательно.

— В саду хозяйничают осенние ветры! Разве это благоразумно? Нашему другу Марку это может не представлять опасности. Студеный климат его родной страны закалил его. Но для вас, моя дорогая Изотта! О чем думает ваша мать, что позволяет вам это?

Такими заботливыми упреками он поторопил их в дом: очень радостный внешне, но раздраженный в глубине души. А если беда, которой он опасался, уже случилась? А если этот подлый англичанин рассказал ей о его отношениях с француженкой? Его беспокойные глаза исподволь присматривались к ней, пока он говорил, и находили ее сверх обыкновения отчужденной и холодной.

Он принял решение. Должен быть положен конец этой неопределенности.

А поэтому он на сей раз дождался ухода Марка-Антуана и попросил графа побеседовать с ним наедине. Граф провел его в маленькую комнату, в которой он хранил свои архивы и текущие дела, и жестом пригласил с собою Доменико. Вендрамин предпочел бы остаться совершенно наедине с графом и напомнил ему, что просил именно об этом.

Но граф засмеялся:

— Что? И возложить на меня заботу повторять, что бы это ни было, для Доменико? Чепуха! У меня нет секретов от сына — ни семейных, ни политических. Пойдемте.

Закрыв дверь, отец и сын сели в этой слегка затхлой маленькой комнате: старший Пиццамано — сухопарый, властный, еще дружески настроенный; младший — очень элегантный в своем отлично сшитом мундире с желтыми кантами и плотным военным шарфом. Вид его был настороженный; он был полон того холодного достоинства, которое Вендрамину так неприятно напоминало сестру Доменико.

Несмотря на то, что Вендрамин обдумал начало, он чувствовал себя неловко.

Он взял предложенный стул и сел после приглашения графа. Но, едва начав говорить, он встал и продолжал, расхаживая по комнате, сосредоточив взгляд на рисунке паркетного пола.

Он упомянул о своем горячем патриотизме и, особенно, об энергии, проявленной им при борьбе за голоса упорствующих барнаботти, в результате чего теперь он поставил их под свой контроль и смог направить их в консервативное русло с тем замечательным эффектом, который проявился на последнем собрании Большого Совета, имевшем важное значение. Он поставил исключительно себе в заслугу, что его требования были приняты.

— Милый мой мальчик, — утешил его граф, ибо его утверждения становились абсурдными, — разве есть необходимость доказывать с таким пылом то, о чем мы уже знаем? Несомненно и то, что мы никогда не скупились на похвалы вашим усилиям или на восхищение вашим патриотическим настроем и мастерством.

— Нет! Не в этом моя жалоба, — сказал Вендрамин.

— Ах! У него жалоба…

Это было сдержанное восклицание Доменико. Граф взглядом остановил сына.

— Позвольте нам выслушать ее, Леонардо.

— Похвала и восхищение, милорд, — всего лишь слова. О, я не сомневаюсь в их искренности. Но слова — они остаются словами и не приносят пользы человеку. Вы хорошо знаете, что у меня есть определенные устремления, которые вы поддерживаете… Определенные очень дорогие мне надежды, на исполнение которых… словом, было бы слабым комплиментом, если бы я не был естественно нетерпеливым.

Граф, откинувшись в кресле, нога на ногу, любезно улыбнулся. Возможно, остановившись на этом, Вендрамин лучше бы послужил своим целям. Но ему надо было выговориться. Его недавние политические труды дали ему почувствовать свои риторические способности.

— Далее, — продолжил он, — я должен признать, что брак есть род контракта, в котором каждая сторона должна нечто предъявить. Как вам хорошо известно, милорд, я беден; так что я не могу предложить Изотте приличествующие дары. Но я, в конце концов, богат могуществом на службе своей страны; богат достаточно, чтобы быть достойным вашего расположения, и это вполне компенсирует то, чего недостает в другом отношении. Если бы не очевидность этого моего неявного богатства, предложенного в торжественном соглашении, у меня не возникло бы безрассудство… предстать перед вами с… с этой жалобой, — здесь он замялся, а затем продолжил решительно. — Но это подкреплено моими действиями, плоды которых уже возложены на алтарь нашей страны.

Он принял величественную позу, откинув светловолосую голову и прижав руку к сердцу.

Доменико кисло улыбнулся. Но граф остался милостив.

— Да, да. Вы проповедуете уже обращенным. Дальше!

Эта легкая капитуляция, казалось, вырвала почву из-под ног сэра Леонардо. Чтобы ощутить результат, ему необходимо было какое-то противодействие, которое он мог бы преодолеть. Отсутствие препятствия обескураживало его.

— Итак, — сказал он, — если это ясно и если вы, милорд, так великодушно соглашаетесь с тем, что моя часть контракта выполнена, вы не будете — я уверен, что вы не сможете — противиться моему требованию выполнить вашу часть.

Доменико напугал как отца, так и сэра Леонардо вопросом, взорвавшим паузу:

— Вы произнесли «требование», сэр?

Горделивая поза Вендрамина утратила некую долю величественности. Но, обидевшись, он не дал заставить себя замолчать.

— Требование. Да. Естественное, нетерпеливое требование, — защищая свое достоинство, он позволил себе сделать уступку. — Слово, может быть, не самое удачное, не лучшим образом подобранное, чтобы выразить то, что у меня на сердце. Однако…

— О, слово подобрано превосходно, — сказал Доменико. — Самое подходящее.

Граф повернул голову, чтобы взглянуть на сына. Он был немного озадачен. Доменико объяснился:

— Вы очень искренне сказали, Леонардо, что ваша помолвка с моей сестрой явилась особым видом контракта. Следовательно, если одна сторона контракта выполнила свои обязательства по нему, она вправе требовать выполнения от другой стороны. Так что не надо нам играть словами, столь точно выражающими суть ситуации.

Вендрамин чувствовал что-то угрожающее за этой шелковисто мягкой внешностью фразы. Так и случилось. Доменико обратился к графу:

— Что стоит принять во внимание, отец, так это собственно факты; можно ли оценивать сделанное им так, как он утверждает?

В своей доброте граф поднял брови и терпеливо улыбнулся сыну:

— Разве есть сомнения, Доменико?

— Я не уверен, что их нет. Но решать вам, милорд. Как видите, Леонардо весьма достойно расценил эту помолвку как выгодную сделку, и…

Вендрамин с негодованием перебил его:

— Сделка, сэр! Я не употреблял столь отвратительного слова Я говорил о контракте. Вполне пристойный термин.

— Разве контракт не подразумевает сделку? Разве контракт — это не официальная сделка?

— Вы искажаете слова. Я имел в виду…

— Мне ясно, что вы имели в виду, когда требовали выполнения нашей части как должного в ответ на выполнение вашей.

Вендрамин безо всякой любви посмотрел на своего будущего шурина. Яд своего ответа он постарался завуалировать смехом:

— Клянусь, Доменико, быть вам адвокатом.

Граф скинул ногу с ноги и, подавшись вперед, вмешался в разговор.

— Но что это за беспокойство о словах? Какая разница?

Доменико твердо стоял на своем, ибо в этом сражении он боролся за свою сестру.

— Как вы полагаете, милорд, что случилось бы, если бы Леонардо был инертен в деле помолвки и не добился усиления своего влияния на своих последователей-барнаботти?

— Сэр, это слишком, — запротестовал Вендрамин. — Вы не имеете права оскорблять меня подобным предположением.

— Зачем воспринимать как оскорбление? Мы имеем дело с заключенной сделкой. Сделкой, в которой ваша часть не может считаться выполненной, пока мы не достигли конца этой печальной борьбы.

Вендрамин кисло улыбнулся.

— Слава богу, сэр, что отец ваш не разделяет ваших предвзятых и оскорбительных взглядов.

Это побудило графа вступиться за сына.

— Они не оскорбительны, Леонардо. Вы должны согласиться, что, кроме всего прочего, интересы патриотизма, конечно, требуют полнейших гарантий. Если бы вопрос был только в наших личных интересах, я бы мог быть снисходительным. Но затронуты интересы Венеции, а они требуют, чтобы мы увидели полное завершение ваших действий, прежде чем мы вознаградим их.

Гнев подтолкнул Вендрамина к полнейшему безрассудству.

— Вы хотите гарантий? Почему я не требую гарантий от вас? Гарантий того, что не напрасно направляю я мнение барнаботти в консервативное русло?

Подавшись вперед, упершись локтями в колени, граф искоса взглянул на высокую внушительную фигуру Вендрамина.

— Не считаете ли вы, что могли бы поступить иначе? — спросил он.

Вне себя от гнева, Вендрамин быстро ответил:

— Не могу ли я? Я могу позволить им идти их собственным — якобинским — курсом. Почему бы нет, если у меня нет гарантий, что данное мне обещание будет сдержано?

Доменико поднялся, скривив в усмешке губы.

— Это ваш патриотизм? Это все, что Венеция значит для вас — того, кто возмущался только что словом «сделка»? Что вы за человек, Вендрамин?

Вендрамин почувствовал, что попал в западню, и теперь, подобно пойманному зверю, вертелся и изворачивался в попытках выпутаться.

— Вы вновь неверно поняли. Умышленно! О, боже! Как можно извращать мои слова, Доменико, коли вы приводите меня в неистовство своей оппозицией?

— Эти слова — не извращенные, а самые разоблачительные.

— Но они не выражают моего мнения.

— Молю бога, чтобы не выражали, — сказал граф столь же холодный и непреклонный теперь, сколь миролюбивым был до сих пор.

— Не выражают, милорд! Не выражают. Возможно ли это? Я был так возбужден, что говорил, не обдумывая подтекста сказанного. Перед богом клянусь, что дал бы содрать с себя кожу ради Венеции, как это сделал Бригадин в Фамагосте. Мне были высказаны упреки за необдуманные слова, не выражающие моих намерений. В мои намерения входило лишь просить вас… просить вас обдумать, не достаточно ли говорит уже сделанное мною о моем усердии… не достаточно ли, чтобы дать мне право обладать величайшим счастьем, величайшим блаженством, к которому, как вы знаете, я стремлюсь.

Доменико ответил бы, но его остановил отец. Граф говорил спокойно, вежливо, но с подчеркнутой сдержанностью.

— Если бы вы ограничились просьбой, Леонардо, я счел бы трудным противоречить вам. Но употребленные вами выражения…

— Я уже сказал, сэр, что они не выражают моих намерений. Клянусь, что это так!

— Если бы я не поверил вам, с этой ночи вам было бы отказано в приеме. Но произнесенные слова поколебали мою веру в вас, и какой-то след от них все равно останется. Достаточно убедить меня, что ваш брак с Изоттой положит конец этой трудной борьбе, в которую мы втянуты. Я обязан сделать это как ради Венеции, так и ради себя.

У Вендрамина была причина злиться, ибо его собственная глупость и хитрость Доменико, о неприязни к себе которого он знал, привели его к поражению. Но, в конце концов, он был не в худшем положении, чем до этой попытки. Оставалось лишь подобающим способом удалиться. Он склонил голову.

— Конечно, я заслужил это и должен принять ваше решение, господин граф. Я представлю компенсацию за преждевременность моего нынешнего заявления по поводу отсрочки. Надеюсь, что заслужу определенное доверие в ваших глазах.

Граф подошел к нему и положил руку ему на плечо.

— Забудем все это, Леонардо. Пожалуй, я вас понимаю. Мы забудем это.

Но после ухода Вендрамина граф Пиццамано вовсе не выглядел забывшим. Вернувшись к своему креслу, он сел, охваченный мрачными раздумьями. Некоторое время Доменико молча наблюдал за ним. Затем офицер сказал:

— Я надеюсь, что теперь вы понимаете, сэр, за какого мошенника вы выдаете свою дочь.

В тоне графа сквозила усталость.

— Я считал, что все недостатки, которые я за ним знаю, компенсируются ревностным патриотизмом. Но вы принудили его к выражениям, разоблачившим его патриотизм, как притворный — как позу, ради выгоды принятую человеком без веры и без совести. О, да, Доменико, я понял. Но, как я сказал ему, я обязан забыть об этом. Он угрожал нам. Его извинения ничего не значат. Я не безумец. Он показал, что, если я расторгну его помолвку с Изоттой, он перейдет со своими отвратительными барнаботти к уже непомерно увеличившемуся отряду обструкционистов, франкофилов и якобинцев. Как и вы, Доменико, я знаю, что, если это случится, с таким слабовольным человеком, как Людовико Манин, в должности дожа, судьба Самой Светлой Республики будет предрешена. Даже если Бонапарт будет разбит или пощадит нас, мы последуем путем Режжио и Модены. Наши традиции будут уничтожены, наша честь опорочена и все, что составляло славу Венеции, будет сметено. Появится демократическое правительство и Дерево Свободы будет установлено на площади Св. Марка. Такова альтернатива, которую этот негодяй предлагает нам. И мы не можем не страшиться этой альтернативы.

Глава XVI. ГЛАЗ ДРАКОНА

Посрамленный Вендрамин все последующие дни появлялся в доме Пиццамано: Вендрамин во власянице и пепле, выказывая смирение, чтобы возвратить ту благосклонность, которую оказывали ему прежде. Ему помогало то, что по велению воинского долга Доменико отсутствовал. Франческо Пиццамано, по природе своего философского склада ума, склонен был приукрашивать неизбежное. В его поведении не было и намека на ту неприятную тягостную сцену. Но, в то же время, теперь он проявлял холод учтивости в отношениях с Вендрамином. Чувствуя это, Вендрамин не мог быть совершенно успокоенным. Но это была наименьшая из его тревог. Финансовые трудности, которые он надеялся преодолеть при скорой женитьбе, становились с каждым днем все более гнетущими. Виконтесса, до сей поры столь великодушная, проявила растущее нежелание развязывать ремешки своего кошелька. Тревоги, увеличивавшиеся из-за отсрочки, усиливались в мыслях Вендрамина его постоянным опасением соперничества со стороны Марка-Антуана. А затем, совершенно неожиданно, ему стала очевидной не только реальность этого соперничества, но и то, что оно заходит так далеко, как он не мог и подозревать.

Однажды вечером случилось так, что Изотта по просьбе отца, играла для них арию Пайсиэлло, и сэр Леонардо пересек комнату и подошел к клавесину, чтобы оказать ей маленькую услугу: перевернуть лист, с которого она играла.

Встав сзади и склонившись над ней, Вендрамин непроизвольно поддался притягательной силе богатой массы ее черных волос. Тающий, неуловимый аромат, который распространялся от них, очаровывал его. Глазом знатока он оценил восхитительную колонну ее шеи и плавные плечи, что белее кружевной пены, из которой они выплывали. Он осознал и иную выгоду, кроме богатства и положения, извлекаемую им из получения ее в жены. По сравнению с красотой столь царственной, фарфоровая изящность виконтессы де Сол становилась обыденной и банальной.

Его мечтания наяву были прерваны, когда Изотта остановилась, ожидая, когда он перевернет лист с нотами. Наклонившись вперед, чтобы сделать это, он глазами наткнулся на веер, который она положила на крышку клавесина. Он много раз видел его у нее в руках или подвешенным к пояску; но никогда прежде у него не было случая убедиться в красоте искусной работы. Нижняя половинка рукоятки веера была из золота, с тонко выгравированной — по-видимому китайским мастером — фигуркой дракона. На хвосте у него были мелкие изумруды, а в ноздрях — мелкие рубины. Но глаз дракона отсутствовал: непропорционально широкое глазное углубление было пусто.

Из праздного любопытства он взял веер и повернул его. Вид с другой стороны был тот же и идентично украшен камнями, но глаз дракона был на месте — нелепо выпуклый кабошон сапфира.

Он вновь перевернул веер и ладони его стали влажными.

В его памяти всплыла картина: застигнутая врасплох дама в объятиях Марка-Антуана и ее последовавшее стремительное бегство из комнаты мистера Мелвила под прикрытием маски. Видение было вызвано отсутствием глаза у дракона. Точно такой же кабошон сапфира был теперь в его владении, и, при необходимости предъявить ей обвинение, он мог вставить его в это пустующее углубление.

Пока ее искусные изящные пальцы извлекали мелодии Пайсиэлло из клавесина, он стоял вплотную позади нее с бушующим пеклом в душе. Глаза, что совсем недавно излучали нежность и любовь при взгляде на нее, теперь жгли ненавистью. В этой утонченной светской даме, столь желанной, непорочной и неприступной, они видели законченную лицемерку, распутницу. И он, несчастный глупец, при всем его хваленом опыте по части женщин, был так легко введен в заблуждение ложной стыдливостью ее внешнего вида.

Он разъярился еще больше, когда тут же понял, что он не может призвать ее к ответу за распутство, не разрушив при этом окончательно все жизненные перспективы, которые уже оказались под угрозой. Он был чудовищно оскорблен и обманут. Она согласилась взять его в мужья, ибо его поддержка могла пригодиться намерениям Пиццамано. Но вероломная негодница благородной внешностью и монашеской сдержанностью обманывала его, заранее имея любовника.

Просто чудо, что он почувствовал существование связи между Мелвилом и этой распутницей, этой холодной штучкой, которую будущему ее мужу никогда нельзя будет оставить ни на мгновение одну, чтобы не допустить нарушение приличий. Он видел этот обман, но должен был подчиниться, притворяясь, будто ничего не замечает. Для темпераментного человека эта ситуация была невыносимой.

Но если он не посмел заявить об этом, то, по крайней мере, он мог отомстить Мелвилу. Это несколько удовлетворит его чувство собственного достоинства. Это не только положит конец бесчестию, которому он подвергается, но и позволит избежать другой опасности, которую он предчувствовал. Поняв это, он настолько восстановил самообладание, что ничем не выдал своих черных мыслей.

Удобный случай подвернулся ему двумя днями позже в казино дель Леоне, где — еще один повод для недовольства — он застал Мелвила в обществе виконтессы.

Вендрамин пришел в сопровождении молодого человека по имени Нани — племянника проведитора Лагуны — и без церемоний направился к маленькой группе, где был Марк-Антуан. При его приближении один или два человека покинули эту группу. Общество Вендрамина отнюдь не было тем обществом, которого горячо добивались бы все венецианские джентльмены. Молодой Балби и майор Андреа Санфермо, у которых с Марком-Антуаном за несколько месяцев возникла определенная взаимная привязанность, если не настоящая дружба, остались, хотя и напустили на себя чопорный вид.

Вендрамин обратился ко всем с сердечным приветствием и склонился поцеловать руку сидевшей виконтессе.

Когда он выпрямился, его улыбающиеся глаза встретились с глазами Марка-Антуана.

— А, месье англичанин! Вы тоже здесь. По-прежнему задерживаетесь в Венеции? Вы грозите стать постоянным поселенцем.

— Очарование Венеции — более чем достаточное тому оправдание. Но мне не нравится слово «грозит». Я не представляю угрозы, сэр Леонардо.

— Это же не всерьез. Нет, — сказал Вендрамин тоном, который заставил присутствующих насторожиться. — И я могу понять, какие могущественные чары накладывает наше очарование на человека, привыкшего к варварству северной страны.

То был вызов. Но Марк-Антуан, озадаченный, продолжал простодушно улыбаться.

— Увы, да! Мы там варвары. Поэтому мы приезжаем в Венецию совершенствовать наши манеры, учиться изящности осанки, учтивости в речах…

Майор Санфермо откровенно рассмеялся этому ловкому выпаду, и некоторые засмеялись вслед за ним, надеясь этим кончить дело.

— Следовательно, вы приехали, чтобы добиться невозможного: вырастить инжир на чертополохе.

Марк-Антуан уже не сомневался в намерениях Вендрамина, но не мог понять причины этого. Внешне спокойный, он уклонился от встревоженного, предостерегающего взгляда Санфермо.

— Вы судите нас строго, сэр Леонардо. По-видимому, вы знали немногих англичан.

— Сколько угодно. Я знаю вас.

— Понятно. По-видимому, для вас ex uno omnes[31], — ни тон, ни вид не могли быть более дружелюбными. — Но нет оснований полагать, что недостатки, характерные для одного недостойного англичанина, свойственны всем его соотечественникам. Даже если бы вы были единственным встреченным мною венецианцем, я не решился бы утверждать, что все венецианцы грубы и невоспитанны, бестолковы и вульгарны.

Воцарилось абсолютное молчание. Вендрамин побелел, вид его стал угрожающим. Он небрежно отбросил руку виконтессы, в смятении вскочившей со скамьи.

— Думаю, этого достаточно. Нельзя ожидать, что я и дальше буду терпеть. Мой друг, мессер Нани, будет иметь честь ждать вас у ваших апартаментов.

Марк-Антуан стоял с видом наивного удивления.

— С какой целью?

Вокруг уже стоял гул голосов, ибо теперь большинство присутствующих в гостиной были привлечены их ссорой. Виконтесса просила Санфермо вмешаться, заклинала Нани не придавать значения словам его друга.

Тогда Вендрамин, оттесненный назад окружавшими, вновь заставил себя услышать.

— Вы спрашиваете, с какой целью? Я полагаю, даже в Англии кое-что известно об удовлетворении между благородными людьми.

— Понимаю. Понимаю, — сказал Марк-Антуан с видом человека, наконец-то проникшегося пониманием. — Простите мою несообразительность. Это происходит из-за различия в наших правилах. Я не знаю, чем мог вызвать такую провокацию. Но я знаю, что есть определенные обстоятельства, которые, как мне кажется, делают невозможной встречу между нами из соображений чести. Она была бы совершенно невозможной в варварской Англии. И даже теперь я едва могу поверить, что в Венеции так выплачивают свои долги.

— Выплачивают долги? Что за чертовщина?

— Быть может, я неясно выразился?

Он по-прежнему был образцом учтивости и абсолютного спокойствия. Небрежно он сбил щелчком пылинку с кружева. Но под покровом этой безмятежности клокотала ярость. Было слишком много причин, которые не позволяли ему самому спровоцировать Вендрамина. Но если глупец сам лезет на рожон, то получит сполна. Марк-Антуан ни в чем его не пощадит. Он сотрет его в пыль, сорвет замечательные одежды с плеч этого мерзавца и разоблачит скрытое под ними зло.

— Тогда я должен объяснить. В последние три месяца, Вендрамин, вы занимали у меня различные суммы, составившие в итоге более тысячи дукатов. Меня не устраивает, что вы аннулируете долги, убив меня. Так же, как не устраивает и потерять свои деньги, если я убью вас. Человек чести не принуждал бы меня излагать это дело столь откровенно.

Лицо Вендрамина стало свинцово-серым. То был бесчестный, трусливый удар, которого он не ожидал.

Он пытался освободиться от Нани и виконтессы, которые удерживали его, как вдруг услышал взволнованное восклицание майора Санфермо:

— Ей-богу, вы правы! Человек чести так не поступил бы.

— Сейчас у меня дело к этому англичанину, майор Санфермо. Он — трус, прикрывающийся своими дукатами.

Но Марк-Антуан уж более не заботился о прикрытии. Его намерение было выполнено. Теперь Вендрамина окружали лишь презрительные взгляды и враждебное ворчание.

— О! Если вы ставите под сомнение мою храбрость, то это уже совсем другое дело. Независимо от дукатов, — он поклонился Нани. — Я буду иметь честь ожидать вас, сэр.

Но даже единственный проблеск удовлетворения, вспыхнувший было в глазах Вендрамина, угас от неожиданного ответа Нани:

— Я не выполняю поручений мессера Вендрамина.

— Как и ни один другой венецианский джентльмен, — добавил майор Санфермо.

Вендрамин огляделся, сбитый с толку и взбешенный, везде встречая осуждающие взоры. Теперь он полностью осознал, как обошелся с ним Мелвил. С минуту он стоял, потрясенный. Затем он вновь обрел самообладание и находчивость.

— Вы слишком поспешны на заключения и осуждения. В самом деле, столь же поспешны, как и мистер Мелвил. Это пришло на ум не вам, а мистеру Мелвилу, что человек чести должен ликвидировать долги до встречи с кредитором. Вы вынуждаете меня заявить вам, что ему будет выплачено все до последнего дуката, прежде, чем мы встретимся.

— Вы неопределенно откладываете встречу, — усмехнулся Балби.

Вендрамин резко обернулся к нему.

— Ваша ирония пропадает впустую, Балби. Я рассчитываю встретиться с мистером Мелвилом завтра, самое позднее — послезавтра. И мне не нужен джентльмен, чтобы он выполнил мое поручение. Не буду затруднять никого из вас.

Он повернулся на каблуках и вышел, более обычного вихляя бедрами при походке.

Марк-Антуан мягко рассмеялся.

— В конце концов, последнее слово осталось за ним.

Мужчины и женщины обступили его, осуждая Вендрамина. Один из мужчин из желания продемонстрировать венецианский характер предложил мистеру Мелвилу свои услуги в том, что могло последовать.

Виконтесса, явно встревоженная, держалась возле этой маленькой группки. Сначала она сделала было движение догнать Вендрамина. Но, поразмыслив, она вернулась обратно; и в ее глазах Марк-Антуан мог прочесть страстное желание, с которым она ждала возможности перемолвиться с ним.

Когда через некоторое время он выходил, она выбрала момент и попросила его проводить ее до гондолы, которая ожидала у ступеней Пьяцетты.

Когда они вышли под аркады площади, она с силой вцепилась в его руку. На ней была маска и вуаль, ибо теперь был октябрь, начиная с которого и до великого поста маска была обычным явлением для Венеции, потому что дама высокого положения едва ли показалась бы с неприкрытым лицом вне дома.

— Что вы сделали, месье? — причитала она. — Что вы сделали?

— Я мог бы ответить лучше, если бы знал, о ком из нас вы заботитесь?

— Я забочусь об обоих.

— Ну, успокойтесь. Мы не оба умрем.

— О, ради бога, не смейтесь над этим! Вы не должны встретиться на дуэли.

— Вы заставите его извиниться?

— Если необходимо, я постараюсь.

— Есть более очевидный путь, — сказал Марк-Антуан.

Они пересекали площадь уже в сумерках. Свет мерцал из лавок под Прокурациями. Цветные стекла мозаики на соборе Св. Марка сияли впереди, словно колоссальные драгоценные камни, а в воздухе плыл мерный звон колоколов, ибо был канун дня Св. Теодора.

— Есть условие, задерживающее эту дуэль. Сначала он должен заплатить мне тысячу дукатов. Если он придет занимать деньги у вас, откажите ему, и это устроит дело.

От удивления у нее перехватило дыхание.

— Почему… Почему вы полагаете, что он придет за деньгами ко мне?

— Ответ самый простой. Потому что ему больше некуда пойти. Больше никто — простите меня — не будет так глуп, чтобы давать ему взаймы.

Она задумалась.

— Вы сообразительны. Сообразительны и проницательны, — немного нервно засмеялась она, соглашаясь. — Обещаете ли вы мне, что если он не заплатит вам, то вы не встретитесь с ним?

— Клянусь в этом.

Казалось, она задышала свободнее. Со своей стороны, она поклялась, что Вендрамин не получит от нее ни цехина.

В соответствии с клятвой она и действовала, когда, придя домой, она застала поджидающего ее Вендрамина.

Ее отказ поразил его. Утверждение о том, что она не может достать денег, даже половину этой суммы, вызвало у него вспышку ярости. Он указал на нитку жемчуга на ее шее, на бриллианты, сверкающие на ее ленте. Она считает, что эти безделушки дороже его чести?

Это вызвало ответное возмущение с ее стороны. Неужели она должна раздеваться догола, чтобы он мог приодеться? Сколько денег он взял у нее за последние шесть месяцев? Известно ли ему, что он занял более пяти тысяч дукатов? Если он отрицает или сомневается в этом, она может принести ему чеки, отмеченные банком Виванти; и все они имеют его подпись — доказательство того, что он получил эти деньги.

Он уныло взглянул на нее.

— Если вы не поможете мне, Анна, то, ради бога, скажите, что же мне делать?

Он в отчаянии бросился на покрытую парчой кушетку. Она стояла над ним побелевшая, почти презирающая.

— Зачем вы дали выход своему озлоблению? Почему вы не подумали об этом, безумец, прежде чем намеренно затеяли с ним эту ссору?

Он не мог ей рассказать, чем он был так глубоко задет. Не в его интересах было пригвоздить к позорному столбу даму, на которой он собирался жениться. В конце концов, жалоба — не единственное, что может обеспечить расположение хозяйки.

— Мог ли я предположить, мог ли джентльмен предположить, что Мелвил откажется от дуэли, пока не будет уплачен долг? Только англичанин мог поступить так низко. Боже мой, Анна, я убью этого человека! — он поднялся, дрожа от ярости, пристально посмотрел на нее и резко привлек ее к себе. — У него с вами дело, из-за которого вы боитесь? Из-за этого вы и не ссужаете мне денег? Потому что хотите спасти этого пса?

Она вырвалась из его рук.

— О, вы — сумасшедший. Бог знает, почему я терплю вас.

Он вновь приблизился к ней, обхватил ее руками и прижал к себе.

— Вы терпите меня, потому что я вас люблю, Анна. Как я люблю вас, дорогая Анна! Дорогая моя Анна! Спасите меня еще раз. Я разорен, опозорен, обесчещен, если вы не придете мне на помощь. Вы не можете допустить, чтобы такое произошло с человеком, который поклоняется вам, который живет ради вас. Я дал вам столько доказательств моей любви, Анна!

— Вы забрали почти все, чем я обладала, — призналась она. — Вот почему вы видите меня теперь на грани моих ресурсов.

— Но есть ваш кузен — посол!

— Лальмант! — рассмеялась она невесело. — Если бы вы знали, какие сцены он мне устраивал потом за мои излишества! Мои излишества! Знал бы он правду… Сейчас я не смогу выжать из Лальманта ни одного дуката.

Он вернулся к разговору о ее драгоценностях и умолял, чтобы она позволила выручить за них деньги. Он заявил, что теперь уже скоро женится и тогда сможет выкупить безделушки и, вместе с ними, возместить все, что брал в долг.

Но ее не тронули его мольбы, даже когда слезы брызнули из его глаз. В конце концов, он выскочил из ее апартаментов, проклиная ее за жестокосердие Иезавели[32], так и не познавшей смысла любви.

Казалось, сама судьба против этой дуэли. Едва это неодолимое препятствие встало перед Вендрамином, как другое, и не менее прочное, выросло перед Марком-Антуаном.

Это случилось на следующий вечер — вечер праздника Св. Теодора — популярного праздника в Венеции, где этого святого почитали вторым после Св. Марка. Марк-Антуан сидел у себя в гостинице «Шпаги» и писал письма, когда, к его удивлению, перед ним неожиданно появился Доменико.

Маленькое происшествие в казино дель Леоне, вполне естественно, породило слухи, часть которых достигла и форта Сан-Андреа с одним из сослуживцев-офицеров Доменико. Этим, по словам молодого капитана, и объяснялся его приезд.

— Приятное свидетельство дружбы, — сказал Марк-Антуан. — Но у вас мало оснований выражать мне соболезнования.

— Вы говорите, Марк, будто исход не вызывает сомнений. Тут нечем гордиться.

Марк-Антуан пожал плечами.

— Когда мужчина связан обязательствами такого рода, какие на меня возложены в Венеции, и когда он знает, что его жизнь в любой момент может зависеть от его искусства владения оружием, он был бы безумцем, если бы не вел свои дела скрытно. Вы считаете меня безумцем, Доменико?

Доменико положил руку ему на плечо.

— Надеюсь, эта ссора была спровоцирована не вами. Я рассчитываю на это, но…

— Даю вам слово, что она была умышленно затеяна Вендрамином. К моему изумлению, он публично оскорбил меня.

— Именно такую историю я и слышал. Что же вы собираетесь делать?

— Не могу и думать о том, что эта встреча состоится. Я так связал Вендрамина, что дуэль невозможна, пока он не выплатит мне долг в тысячу дукатов, взятых им у меня взаймы. Представляется совершенно невозможным, чтобы ему удалось найти такую сумму.

— Надеюсь, вы окажетесь правы. Я искренне надеюсь на это. В душе, Марк, я могу желать, чтобы вы убили его. Но если это случится, мой отец никогда не простит вас. Вы умрете для нас, Марк. Против вас будет то, что вы убили единственный шанс, остающийся пока для нашего дела. Таково влияние, которое в определенных кругах приобрел этот негодяй. Бывали случаи… О, но что проку говорить об этом? Я не думаю, что мой отец питает излишние иллюзии в отношении Вендрамина. Однако, ради того, что Вендрамин может сделать для Венеции, нет жертвы, на которую для него отец не пошел бы.

— Включая Изотту, — сказал Марк-Антуан уныло. — Свою дочь и вашу сестру! Может ли дальше зайти фанатизм?

— Я пытался бороться с этим. Но тщетно. Мой отец свалил вину на меня. Он пристыдил меня за недостаток патриотизма.

— И еще, Доменико, скажу вам — у меня есть основания так считать — есть вероятность, что, в конце концов, этот пес предаст вас. Поэтому, если вы любите Изотту, тяните время. Откладывать и откладывать окончательное решение, пока мы не достигнем развязки.

Доменико взял его за плечо.

— Вам что-то известно против него?

— Мне неизвестно ничего, что говорило бы в его пользу. Ничего более.

— Нужно нечто большее, чтобы спасти Изотту.

— Я надеюсь добраться до этого. Но мне нужно время. Вот и все, что я могу сказать вам сейчас.

Доменико крепко пожал другу руку.

— Всегда рассчитывайте на меня, если я смогу что-либо сделать для вас. Ради Изотты.

— И ради меня, — сказал Марк-Антуан со своей задумчивой улыбкой.

Глава XVII. ВСТРЕЧА

Уверенность Марка-Антуана в том, что Вендрамин не сможет найти деньги, была неожиданно опровергнута уже на следующее утро.

В ранний час его уже ожидал полковник Андрович — средних лет офицер словенского полка, расквартированного у монастыря Сан-Джорджо. Полковник — невысокий поджарый мужчина, столь же крепкий телом, сколь резкий в манерах — положил на стол два увесистых мешочка. Проделав это, он щелкнул каблуками, с достоинством поклонился и заявил, что здесь — золото в количестве девятисот пятидесяти дукатов, составляющих долг мессера Леонардо Вендрамина.

Затем он заявил, что, как друг сэра Леонардо, он был бы счастлив услышать от мессера Мелвила, когда ему будет удобно доставить удовлетворение сэру Леонардо по поводу происшедшего между ними.

Вспомнив предупреждение Доменико, Мелвил с трудом сохранил внешнее спокойствие. Он, конечно же, предположил, что женщина, называющая себя виконтессой де Сол, в конце концов позволила себя уговорить и, охотно или нет, дала деньги.

Едва раздобыв необходимую сумму, Вендрамин нашел словенского офицера для выполнения своего поручения, о котором майор Андреа Санфермо сказал, что ни один джентльмен не возьмется за него для Вендрамина.

Для Мелвила, несмотря на все его нежелание, не было пути к отступлению.

Ему оставалось только принять уверения полковника Андровича, что участок земли позади школы верховой езды в ранний час будет подходящим местом для урегулирования их дела. Когда Марк-Антуан согласился ожидать там на следующее утро в семь часов утра в сопровождении друга, полковник откланялся.

— Честь имею, — сказал Андрович. — Ваш покорный слуга, мистер Мелвил.

На этом он вышел, поскрипывая высокими сапогами.

Позже, днем, встревоженный Марк-Антуан разыскивал майора Санфермо и застал его в игорной комнате казино дель Леоне. Он отвел майора в сторону.

— Вендрамин уплатил мне долг.

— Удивительно! Кого же он обчистил?

— Мы встречаемся завтра утром. Могу ли я рассчитывать на ваши услуги, Санфермо?

Санфермо церемонно поклонился:

— Глубоко тронут.

Его темные глаза посерьезнели.

— Этот Вендрамин, как все подлецы, что живут более или менее своими способностями, имеет репутацию фехтовальщика.

— Полагаю, что я не помогу ему подтвердить эту репутацию, — сказал Марк-Антуан.

Той ночью он написал письмо Доменико Пиццамано:

«Я встречаюсь с Вендрамином завтра утром. Но не думайте, что я лгал Вам. Он уплатил деньги, и я не могу себе помочь. Я сделаю все, что смогу, но если произойдет несчастье, спасите Изотту от этого негодяя».

Он также написал письма матери и Изотте, которые с соответствующими инструкциями вручил Филиберу.

В том, что произошло утром, Вендрамин винил пасмурное небо и скользкую землю: утро было серое, ночью прошел небольшой дождь. Однако, то были лишь оправдания, призванные сохранить лицо. Свет был не только достаточным, но и выгодным, потому что не было слепящих бликов. И дерн на этой полоске земли, с ее единственным наводящим уныние платаном за длинным невысоким кирпичным зданием школы верховой езды, еще влажный, все-таки не был скользким.

Манера Марка-Антуана демонстрировала его величайшую подвижность, но ни Санфермо, ни Андрович, которые стояли настороже рядом, оба обученные в традициях итальянской школы, не могли одобрить его стиль. Санфермо был встревожен, а Андрович уверился в исходе. Ни один из них не придерживался высокого мнения о французской школе. Это происходило от того, что ни один из них еще не видел первоклассного исполнителя этого стиля. Выпрямленная рука в итальянской манере, хотя и очень ограничивает использование техники парирования ударов, из-за создания постоянной угрозы противнику казалась им более предпочтительной, к тому же, она требовала значительно меньших усилий, чем изогнутая рука французского способа, которая позволяла локтем защищать тело. Да и Марк-Антуан, которому еще никогда не противостоял итальянский фехтовальщик, сначала пришел в замешательство, наткнувшись на вытянутое и непреклонное острие, и не мог полностью проявить себя. Однако, он смог достаточно успешно проявить себя в отражении всякой попытки преодолеть его защиту. Некоторое время спустя, достаточно привыкнув к стилю противника и лучше приспособив свой собственный, он устроил поразившую присутствующих демонстрацию преимуществ французской школы. Ее замечательная гибкость, допускающая ложные маневры, и молниеносная быстрота этих маневров были невозможны для итальянской жесткости, которая ограничивала фехтовальщика в условиях активного обмена выпадами и парированиями. Непрерывно следующими атаками с использованием вращательных ложных финтов, Марк-Антуан через некоторое время уже оттеснил Вендрамина настолько, что это заставило секундантов пересмотреть свое мнение.

Венецианец разъярился, ибо раньше считал шутовством французскую классическую школу, которую использовал англичанин. В его понимании это не было фехтованием. Распалившись, он поклялся себе, что его не заставят плясать под этими атакующими выпадами. Он остановит следующий и одновременно нанесет свой удар, который положит конец комедии. Но, когда предоставилась возможность для его очередного выпада, этого выпада избежали легким наклоном, за которым последовал ответный укол, проведенный сбоку. Вендрамин стремительно изогнулся, чтобы отразить атаку. В невыгодном положении это движение было неуклюжим и неловким. Ему удалось уклониться от удара, но клинок прошел так близко, что от испуга у него на лбу проступил пот. Затем он вновь отскочил на недосягаемое расстояние, несмотря на свое решение не уступать пространства. Только здесь смог он вновь приготовиться физически и душевно.

Его изумление разделяли и секунданты. Но по-разному. Было мгновение, когда противник Марка-Антуана оказался совершенно неприкрытым. Но в эту секунду он, казалось, заколебался; и из-за этой нерешительности шанс был упущен.

Марк-Антуан не получил достойного противостояния в этой дуэли и имел своей целью только ранить, но не убить, в чем не было сомнений. Система его маневров была совершенной, и его клинок пронзил бок его противника, прежде чем Вендрамин успел отскочить. Когда Марк-Антуан остановил свой завершающий выпад, он уже понял, как и когда он выполнит свое намерение. Вот почему возникла непонятная заминка, которая спасла его противника.

Теперь Марк-Антуан знал путь к цели. Уверенность появилась в его действиях. Он фехтовал, как наставник с учеником. Что уже проделано однажды, можно повторить вновь. И не надо быть стратегом, чтобы создать такую ситуацию. Вендрамин сам создал ее, допустив опрометчивый ход под влиянием раздражения.

Восстановив позицию, он рванулся вперед в безжалостной атаке, чтобы поставить точку. На сей раз Марк-Антуан легко и проворно отступил перед его яростным натиском, расчетливо уклоняясь от разящих ужасных выпадов, тем самым заставляя противника почувствовать, что выходит за пределы его досягаемости. Этим он увлекал Вендрамина вновь вытягиваться в выпаде. Наконец, предоставилась удобная возможность. Вновь тем же неуловимым движением выпад был отведен. Но теперь не было колебаний, которые дали бы время на восстановление утраченной позиции. На этот раз Марк-Антуан нанес ответный удар с быстротой молнии, и оружие Вендрамина выпало из внезапно онемевшей руки. Шпага Мелвила пронзила мускулы его руки, державшей оружие.

— А-а… — вырвалось у Вендрамина от боли, когда клинок выходил из его тела; затем он пошатнулся и, прикусив губу, направился в сторону Андровича, который уже рванулся ему на помощь.

Не от одной лишь боли лицо его стало бледным и искаженным. То было разочарование, досада на свое поражение — поражение человека его мастерства. К тому же, он услышал слова Санфермо, обратившегося бодрым тоном к своему подопечному:

— Это самый великодушный поступок, которому я когда-либо был свидетелем, сэр. Я горжусь, что был с вами.

Только этого Вендрамину и не хватало — чтобы по Венеции расползлись слухи о том, что он обязан жизнью великодушию своего соперника. Он выпрямился. Санфермо, который держал в левой руке плащ своего подопечного, теперь протягивал его Марку-Антуану.

— Что они возомнили? — спросил Вендрамин Андровича. — Это еще не все. Это не борьба до первой крови. Я фехтую левой рукой так же, как и правой. Скажите им, что я намерен продолжить.

— Продолжить? Вы не способны продолжать! Вы ужасно истекаете кровью.

— Что из того? Разве вы не сможете на скорую руку перевязать меня? Вы не сможете наложить повязку? Разорвите мою сорочку.

Но тут вмешался Санфермо.

— Мы не продолжаем, полковник Андрович. Мой друг вышел лишь доказать свою храбрость, которую поставили под сомнение. Если мессер Вендрамин не лежит сейчас замертво, то лишь благодаря снисходительности мессера Мелвила, что вы и сами видели.

— Вы лжете, Санфермо, — вскричал Вендрамин. — И если у вас хватит наглости повторить это, доказательством будет ваш труп.

Санфермо слегка поклонился Андровичу.

— Позвольте мне предложить вам сдержать вашего друга. У него нет повода для возмущения, и я не расположен воспринимать это всерьез. Но вежливость надо соблюдать. И, в любом случае, я забираю своего друга с поля поединка. Дело окончено.

Вендрамин, уже почувствовавший головокружение, ясно осознал, что дело, действительно, окончено. Он ослаб от потери крови и нуждался в неотложной помощи.

Восхищение майора Санфермо поведением своего подопечного привело к тому, что Марк-Антуан уже в тот же вечер обнаружил, что стал в казино дель Леоне знаменитостью, к чему он вовсе не стремился.

Но на некоторое время он оказался объектом расспросов. Оставшись на минутку наедине с виконтессой, он встретил необычную твердость в ее взгляде.

— Итак, вы нарушили свое обещание, — сказала она. — А я думала, что вы — тот единственный человек, которому можно доверять.

— У меня к вам тот же упрек, — ответил он.

— Что?! — ему показалось, что на ее лице отразилось нечто большее, чем удивление. — Вы говорите, что он заплатил вам? Тысячу дукатов?

— Иначе я бы с ним не встретился. Так вы говорите, что это не вы дали ему деньги?

— Конечно, не я!

Они смотрели друг на друга со взаимным недоверием.

Глава XVIII. МОСТ СВ. МОИСЕЯ

На бурном заседании Большого Совета в последний понедельник октября Леонардо Вендрамин еще раз прекраснейшим образом доказал, что, несмотря ни на что, включая и презрение в глазах почти всех влиятельных патрициев, по странной иронии, присущей олигархической системе, он все-таки обладает властью, которая обеспечивает ему контроль над судьбами государства.

Обсуждение открыл Франческо Пезаро — ведущий член Сената, который с самого начала боролся за вооруженный нейтралитет. Он сурово осудил пассивную политику, проводимую вопреки обещанию, данному дожем на их последней ассамблее. К последствиям этого он причислил то пренебрежение к Венеции, с которым французские войска пересекли границы провинций, безнаказанно попирая все их права. От этого он перешел к страстному призыву, пусть и с запозданием, но вооружаться, чтобы заставить считаться с этим всех, кто осмелится нарушить объявленный Венецией нейтралитет.

В ответ ему прозвучали: хорошо обоснованные финансовые аргументы; старое утверждение, будто эта война никоим образом не затрагивает Венецию; призывы со смирением перенести невзгоды, из-за которых их провинции стали ареной боев этой войны, потому что это лучше, чем самим открыть источник величайшего бедствия в будущем из-за безрассудного расточительства истощенной казны государства.

Тем, кто из жадности и малодушия выдвигал эти аргументы, вышел ответить Вендрамин. Бледный от потери крови и из-за этой бледности приобретший аскетически утонченную внешность; с раненной рукой, незаметно подвешенной под патрицианской тогой так, что ее состояние невозможно было определить; он стоял на высокой трибуне, возвышаясь над своими собратьями-патрициями. Он начал с красноречивого заявления, что было бы фатальной ошибкой полагать, будто независимость Венеции не находится под угрозой. Хорошо известно многим, и он имеет основания полагать, что Его Светлость дож входит в их число, что если Франция выйдет победителем в противоборстве с Империей, независимость Венеции вполне может быть поставлена под угрозу. Подробно остановившись на непримиримости республиканца Бонапарта, он спросил собравшихся, могут ли они на самом деле предположить, что покоривший Италию человек удержит свои разбойничьи руки перед соблазном сокровищ Светлейшей?

Далее, заявив, что в этом зале произнесено уже больше слов, чем того допускает ситуация, он потребовал проголосовать за предложение, представленное собранию сенатором Франческо Пезаро.

Барнаботти, явившиеся все до единого, голосовали согласно требованию их лидера. По-видимому, выступление Вендрамина увлекло даже некоторых твердолобых патрициев из числа колеблющихся, потому что после подсчета голосов в пользу предложения о вооруженном нейтралитете было преимущество более чем в сто голосов. Итак, Сенату было приказано с величайшей расторопностью продолжать усиление вооруженных сил, чтобы Светлейшая была в состоянии объявить, что ввиду злоупотреблений, совершаемых над ее территориями и подданными, она вынуждена перейти от невооруженного нейтралитета к вооруженному, и потребовать вывода из ее провинций войск воюющих сторон.

Собрание разошлось с чувством, что теперь-то только на свой риск Сенат может пренебречь выполнением рекомендаций, которые были столь твердо поддержаны.

Вендрамин еще раз доказал свою способность, полностью управляя никчемными барнаботти, оказывать влияние на решения правительства.

После этого он обрел чувство высокой собственной значимости, омрачаемое лишь воспоминанием о поражении, нанесенном ему рукой Мелвила. Но и здесь он предпринимал свои меры. Вендрамин благодарил бога, что у него не было недостатка в приятелях, даже несмотря на то, что его партнеры по казино дель Леоне и другим подобным злачным местам косо смотрели на него в эти дни.

Во вторник той же недели Марк-Антуан ожидал с Санфермо, Балби и другими своими венецианскими друзьями представления балета в Фенис-театре. Театр был наполнен тем весельем, что царило в театрах Венеции той зимой, ибо любящие удовольствия венецианцы не так уж тревожились из-за политической ситуации, чтобы отказать себе в развлечениях.

Виконтесса заказала ложу, и Вендрамин, облаченный в сиреневое с серебром платье, с рукой на сиреневой перевязи, сидел с ней вместе с двумя другими мужчинами, в одном из которых Балби признал барнаботто по имени Оттолино. Последний был известным мастером фехтования — одного из тех немногих занятий, которыми патриций мог заниматься, не унижая своего достоинства, — и пользовался дурной славой задиристого дуэлянта.

По окончании представления, хотя и холодной, но замечательной ночью, четверо друзей, игнорируя призывы гондольеров, доносящиеся со стороны маленького бассейна перед главным входом, отправились из театра пешком. В вестибюле они прошли мимо виконтессы, приветливо улыбнувшейся им, в отличие от хмурых взглядов ее кавалеров. Когда Марк-Антуан поклонился ей, то заметил, что Вендрамин повернул голову, чтобы сказать что-то Оттолино, лицо которого прикрывала треугольная шляпа.

Четверо друзей перешли по мосту через канал и проследовали вместе до церкви Санта-Мария Зобениго. Здесь их встретили звуки музыки, доносившейся из казино Ла Беата, где бал был в самом разгаре. Санфермо остановил их у самой двери, которая была увешана цветными фонариками и украшена гирляндами естественных и искусственных цветов. Он настаивал, чтобы вся компания присоединилась к веселящимся на часок-другой. Два других венецианца энергично поддержали его. Но Марк-Антуан извинился. Он немного устал и предпочел бы отправиться к себе.

Таким образом, компания разделилась, и Марк-Антуан один направился в сторону моста Св. Моисея. Еще когда Мелвил желал друзьям доброй ночи и приятного времяпровождения, он заметил промелькнувшие две темные фигуры, спускавшиеся по направлению к Ла Фелис. Он видел, что они пересекли освещенную полоску от открытой двери трактира, и в одной из них узнал Оттолино. Это напомнило ему о движении Вендрамина, полуобернувшегося, чтобы через плечо что-то сказать этому Оттолино.

На мгновение Марк-Антуан заколебался, не последовать ли ему за компаньонами в Ла Беата. Затем, раздосадовав на себя за само появление этой мысли о развлечениях, от которых он уже отказался, Марк-Антуан быстро двинулся вперед. Однако, не пройдя и дюжины шагов, он понял, что те прохожие вовсе не прогуливаются. Они также вдруг ускорили шаги, подобно ему. Он мог не сомневаться, что его преследуют и что беда неизбежна. Он был возле моста Св. Моисея и уже оставалось немного пройти до Пьяцца, где его спасло бы присутствие еще гуляющих людей. Но здесь Марк-Антуан был совершенно один против этих двоих, что следили за ним. Он развернул плащ, в который был плотно укутан этой холодной ночью, и позволил ему висеть на плечах совершенно свободно. Кроме того, он ослабил крепление шпаги, которую, к счастью, захватил. Все это было проделано, не замедляя быстрой поступи. Участившиеся шаги его преследователей быстро стучали по тротуару узкой улочки. Они неумолимо приближались. Итак, если его подозрения верны, почему они не атаковали его сразу? Чего они ждут? Он понял ответ, когда достиг моста Св. Моисея, где, наконец, и произошел короткий быстрый бросок. Они предпочли поставить его в затруднительное положение там, где канал облегчал им задачу тотчас распорядиться его останками.

Он очень точно рассчитал момент, чтобы повернуться и встретить их. Он решил сделать это, стоя на нижней ступеньке моста — в позиции, которая давала ему незначительное преимущество над ними, если они бросятся в атаку. Повернувшись, Марк-Антуан одной рукой выхватил шпагу, а другой сорвал плащ с плеч. Он точно знал, что ему делать. Они увидят, что джентльмен, прошедший через сражения при Киброне и Савиньи, не станет легкой добычей для шпаги обидчика, будь он даже первоклассным фехтовальщиком.

На улице — кромешная темнота. Но здесь, у моста, свет луны, которая была в последней четверти, усиленный бликами на воде, делал окружающее смутно различимым.

Когда он повернулся встретить атаку, один из его противников, на целый ярд опередившей своего напарника, оказался слева от него в пределах досягаемости, и Марк-Антуан уловил слабый блеск его шпаги, отведенной для удара. На этот поднятый клинок Марк-Антуан швырнул свой плащ, чтобы отстранить его. Едва он опустился под тяжестью плаща и раскрыл человека, Марк-Антуан заставил его согнуться пополам ударом ноги в живот и в ту же секунду парировал выпад второго противника, которым оказался Оттолино. Прежде чем он успел ответить, первый клинок освободился от плаща. Оттолино проворно отскочил вправо, чтобы напасть сбоку, надеясь в темноте скрыть свое передвижение.

Но Марк-Антуан вертел своей шпагой так, что прикрывал себя со всех сторон. Он заметил выпад сбоку, отвел его дуговым движением и провел жесткий контрвыпад, пронзивший тело его противника.

Без паузы он повернулся налево, чтобы встретить очередную атаку другого бандита, который к этому времени уже совсем оправился. В спешке Марк-Антуан даже не посмотрел, что же случилось с Оттолино. Его клинок уже вновь ввязался в бой, когда громкий всплеск подсказал ему, куда свалился главный из нападавших. Это было также намеком другому противнику о несчастье его товарища. И, должно быть, из-за этого он резко отскочил за пределы досягаемости. Двинувшись вперед, Марк-Антуан заставил его отступить в темноту на три-четыре ярда[33]. Противник отступал не беспорядочно, умело защищаясь. Но так он отступал дальше и дальше, пока, наконец, отскочив на достаточное расстояние, он вдруг не выпрямился, после чего повернулся и побежал.

Марк-Антуан позволил ему уйти, вложил шпагу в ножны и накинул свой плащ. Он поднялся по ступенькам маленького мостика, — задержался наверху, чтобы, опершись на перила, перевести дыхание и осмотреть канал. Лунные блики плясали на успокаивающейся ряби от падения мессера Оттолино. Они были единственным свидетельством его пребывания где-то под этой кажущейся маслянистой поверхностью.

Призывный крик гондольера разорвал тишину, и неожиданно появившийся фонарь возвестил о гондоле, выплывающей из-за угла, Марк-Антуан не спеша удалился и дошел домой без других приключений.

Глава XIX. ЗАЩИТА

На следующий день, зайдя в кафе Бертази, что стоит при входе на Пьяцца, где Марк-Антуан был известен и хорошо принят, он застал там оживленного майора Санфермо, который заставил его пожалеть о столь раннем расставании предыдущей ночью, развлекая его отчетом о веселых похождениях в Ла Беата. Они танцевали до рассвета, а на пути домой их поджидали и другие развлечения. У моста Св. Моисея они встретили стражей ночи с телом человека, которое они выловили из канала под мостом.

— Как вы думаете, кто это был? — спросил его Санфермо.

— Этого задиристого фехтовальщика мы видели в ложе Ла Фенис с Леонардо Вендрамином. Думаю, вы назовете имя Оттолино.

Рот Санфермо нелепо растянулся в удивлении.

— Черт возьми! Откуда вы это знаете?

— Причина простая. Я сам его отправил туда.

Санфермо был ошеломлен этим сообщением, сделанным с самым невозмутимым видом. Затем гневный блеск догадки вспыхнул в его глазах.

— Силы небесные! Вы хотите сказать, что на вас напали?

Марк-Антуан сделал краткий отчет о происшедшем и добавил:

— Я пришел сюда, разыскивая вас, чтобы рассказать вам об этом и спросить, что же мне теперь делать?

— Делать? Клянусь, вы сделали все, что требуется.

— Но стражи ночи будут искать убийцу.

— Они, скорее, будут удивлены тем, что нашли лишь одного. Таков конец всех подлецов, подобных Оттолино. Человек, которого кормит шпага… Сами знаете.

— Не забывайте, что один из них ушел.

— Понимаю. И вы ожидаете, что он выступит свидетелем? — улыбнулся Санфермо.

— Но есть еще Вендрамин. Он-то будет знать, чья рука убила Оттолино.

— И, конечно же, он пойдет и расскажет стражам ночи, объяснив им, когда они его спросят, что это он послал Оттолино и другого негодяя убить вас. Дорогой мой Мелвил! Вы волнуетесь без необходимости. Для вас это дело закончено, притом закончено удачно. Что на этом не закончилось — так это преступные намерения Вендрамина, — майор стал серьезен. — Этот безжалостный негодяй так просто дело не оставит. Дайте мне кое-что обдумать. А тем временем примите меры предосторожности, особенно по ночам.

— Вы можете рассчитывать на это, — сказал Марк-Антуан.

С этими намерениями Марк-Антуан и прибыл во французское представительство, где, ворвавшись в кабинет посла, выслал Жакоба из комнаты.

— Черт побери, в чем дело сейчас? — проворчал Лальмант.

— Дело в черте. Моя жизнь под угрозой.

Лальмант вздрогнул.

— Тьфу ты, черт…

Затем на его широком лице появилась усмешка.

— Нам желателен предлог для враждебности в настоящий момент. Было бы здорово, если бы депутат Камиль Лебель был убит в Венеции.

— Премного вам обязан, Лальмант. Если Бонапарту нужен такой предлог, я предпочту выжить, чтобы добыть его. Мне же интересно узнать, сколько еще вы намереваетесь откладывать с принуждением Леонардо Вендрамина служить вам?

Лальмант увидел в этом упрек.

— Вы полагаете, что настало время заставить его замолчать? Что он действует во вред нам своим бурным выступлением за вооруженный нейтралитет? Как видите, я информирован о происходящем в Большом Совете. Но вы ошибаетесь. Пройдет немало времени, прежде чем государство вооруженного нейтралитета сможет причинить нам беспокойство. А нам уже очень скоро понадобится предлог для агрессии, и в государстве вооруженного нейтралитета не составит труда найти таковой.

Его умные глаза смотрели на Марка-Антуана, ожидая возражений. Поскольку возражений со стороны этого предупредительно вежливого джентльмена не последовало, посол продолжал:

— Вот письма Бонапарта, которые вы еще прочитаете. Мантуя не сможет продержаться долго. Стоит ей капитулировать, и мы будем в совершенно ином положении.

Марк-Антуан бегло просмотрел письма. Они были короткими и точными, как и все депеши генерала Бонапарта.

— А новая австрийская армия под командованием Элвинзи? — спросил он.

— Вы же читали, что он утверждает. Силы Элвинзи преувеличивают в Венеции. Он будет разбит также легко, как и Уормсер до него или Болье до Уормсера. Единственное, чего мы опасаемся, так это того, что вооруженная в полном объеме Венеция объединится с Австрией. Это мечта англичан. Но это нам не грозит, пока дожем Венеции является бесхарактерный Манин. Поэтому в любом случае нам выгодно, чтобы Вендрамин отстаивал вооруженный нейтралитет. Я буду молиться, чтобы Сенат послушался его.

Для Марка-Антуана тревожная ирония заключалась в том, что усилия, которые делали Вендрамина в глазах графа Пиццамано защитником и спасителем страны, теперь становились именно теми усилиями, которые приветствовались врагами Венеции, потому что делали ее уязвимой для их замыслов.

Лальмант прервал течение его мыслей.

— Но что вы говорили об угрозе вашей жизни?

— Я рад, что это вызвало у вас определенный интерес.

Он рассказал Лальманту о дуэли с Вендрамином и о последовавшем ночном продолжений этой истории.

Посол побагровел от негодования. Ярость его не была показной. Со времени дела Терци его отношения с мнимым Лебедем неизменно становились сердечнее.

— Что вы хотите, чтобы я сделал? Чем я могу помочь вам? — спросил он.

— Ничем, пока политика не позволит вам сделать того, что я попрошу. Я буду предупреждать вас и делать все сам.

Отвечая на немой вопрос посла, он добавил:

— Я предполагаю воспользоваться средствами, которыми вы обладаете, чтобы связать Вендрамина.

Лальмант сразу понял.

— А, это! Но это может оказаться затруднительным.

— Для меня это не более затруднительно, чем оказаться жертвой убийства Проявите немного гуманности, Лальмант.

— Мой дорогой друг! О, мой друг! — охваченный участием, Лальмант вскочил на ноги. — Подумать, что я бессердечен!

И в самом деле, столь сильной и очевидной была его искренняя тревога за судьбу Лебеля, что он пришел в конце концов к вопросу о том, действительно ли гражданину депутату необходимо задерживаться в Венеции.

Марк-Антуан возмутился. Неужели Лальмант полагает, что он будет спасаться от опасностей бегством? А что касается его деятельности в Венеции, так его работа еще и не начиналась. Это произойдет, когда наступит кризис.

— В любом случае, как я могу уехать, пока меня не отозвали? — он взял свою треугольную шляпу со стола. — Есть только один путь. И я воспользуюсь им.

Его гондола несла его к дому в богатом районе Венеции, где квартировал Вендрамин. Последнего не устраивали дома в Сан-Барнабо, построенные государством для обедневших патрициев. Здесь, на втором этаже прекрасного дворца, он обитал в относительной роскоши, которая была необъяснима для тех, кто знал его истинные средства.

Пожилой слуга в незамысловатой ливрее открыл на стук Марка-Антуана и подозрительно осмотрел его.

— Сэр Леонардо Вендрамин? — спросил Мелвил.

— Да, он живет здесь, — откликнулся человек с заметным акцентом. — Чего вы от него хотите?

— Удовольствия небольшой дружеской беседы.

Следя за входом, слуга сделал полоборота и позвал:

— Сэр Леонардо, здесь вас спрашивает какой-то господин.

Дверь распахнулась. Появилась высокая фигура в парчовом халате малинового цвета, домашних туфлях и с закутанной шарфом головой. Правый рукав халата висел безвольной пустотой.

Он двинулся вперед, вытягивая шею, чтобы увидеть пришедшего. При виде Марка-Антуана его лицо густо покраснело.

— Что вам угодно? Кто просил вас приходить сюда?

Марк-Антуан прошел в узкий коридор. Чтобы помешать захлопнуть перед своим носом дверь, он предусмотрительно уперся ногой в край двери.

— Мне надо поговорить с вами, Вендрамин. Это безотлагательно и очень важно для вас.

Он произнес это тоном джентльмена, разговаривающего с непослушным лакеем, и с соответствующим выражением лица.

— Вы можете поговорить со мной где-нибудь в другом месте. Я не принимаю…

— Нет. Я могу понять это, — твердый взгляд Марка-Антуана метнулся на слугу, чья поза была почти угрожающей. — Но вы примете меня.

Минуту Вендрамин стоял, сверля его свирепым взглядом. Затем он неожиданно уступил.

— Входите, если настаиваете. Дайте ему войти, Лука. Дайте войти.

Марк-Антуан прошел в дом. Вендрамин указал левой рукой на дверь, из которой он появился.

— Сюда, если угодно, — сказал он.

Они прошли в просторную залу, в обстановке которой не было излишней пышности, но и убожества тоже; развешенный во всю стену гобелен и позолота в отделке мебели говорили об определенной претенциозности.

Вендрамин вошел последним и закрыл дверь. Марк-Антуан повернулся. Не снимая перчаток, он держал свою шляпу в левой руке, а другой опирался на трость с золотым набалдашником.

— Не думаю, чтобы вы были рады меня видеть, — сказал он с ироничной любезностью.

— Что вам угодно, месье англичанин?

— Я хочу сказать вам, что возможны были самые серьезные последствия для вас, если бы я не смог из-за тех мер, которые вы предпринимаете по отношению ко мне, нанести вам этот короткий визит. Вы, конечно, слышали, что ваш друг был выловлен из канала Св. Моисея ранним утром. Вы догадываетесь, как он попал туда. Надеюсь, у вас есть чувство вины за безвременную кончину несчастного товарища.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— О том, дорогой мой мессер Леонардо, что при следующем покушении на мою жизнь вам будет лучше послать четверых ваших забияк для этой работы. Двоих вряд ли хватит.

Вендрамин зловеще усмехнулся.

— Я так и сделаю, дорогой мой мессер Мелвил.

— Вижу, мы поймем друг друга.

— Не последуете ли вы моему совету? Оставьте Венецию, пока еще вы можете это сделать. Здешний воздух не очень полезен для здоровья иностранцев, сующих нос не в свои дела.

— Ваше участие трогает меня. Но уверяю вас, здоровье у меня превосходное.

— Это может измениться.

— Я с удовольствием рискну. Но разве вас не беспокоит ваше собственное здоровье? Разве вы не подумали о том, как мало вам будет отведено, если государственные инквизиторы обнаружат, что в течение шести месяцев вы получили пять или шесть тысяч дукатов от французской миссии?

Губы Вендрамина побелели. Он сделал шаг вперед.

— Что означает эта ложь? Это грязная ложь, слышите вы?

— Если это ложь, то, конечно же, она не доставит вам беспокойства.

— Я не брал ни фартинга — ни фартинга! — из французской миссии!

— Строго говоря, вы, возможно, и не брали. Но имеются в наличии чеки на эту сумму, выданные миссией, подписанные вами и оплаченные банком Виванти. Как вы убедите инквизиторов, что вы даром получили все эти французские деньги? Как вы убедите их, что не получили их за содействие тем намерениям, осуществления которых добиваются французы.

Вендрамин, онемевший и трясущийся от гнева и страха, свирепо уставился на него. Марк-Антуан продолжал любезным тоном:

— Вас ожидает судьба Рокко Терци, о котором вспомнят, что он был вашим близким другом; который был таким же бездельником, как и вы; который, так же как и вы, не смог объяснить, на какие средства он жил в обстановке, подобной этой. Если вы не хотите, чтобы такое случилось и с вами, вы больше не будете вмешиваться в мои дела. Когда вы поймете то, ради чего я сюда пришел, вы не будете сильно обижаться на меня за этот визит. Меня также не устраивает оставаться под постоянной угрозой убийства. И меня не устраивает необходимость расхаживать с телохранителем, чтобы защититься от ваших драчливых фехтовальщиков. Поэтому я принял свои меры предосторожности; и это такие меры, что я рекомендую вам сделать все, что в ваших силах, чтобы содействовать моему доброму здоровью и моему благополучию, — он улыбался, но тон его теперь стал твердым. — Я устроил так, что какая бы неприятность ни случилась со мной, пусть даже не смертельная, информация немедленно попадет к государственным инквизиторам и заставит их задать вам ряд затруднительных вопросов. Надеюсь, вы все понимаете?

Вендрамин обнажил свои крепкие зубы в застывшем оскале.

— Вы думаете, что вам удастся так легко запугать меня? Где доказательства?

— Не надейтесь, что чеки были уничтожены. Они могут быть представлены в распоряжение государственных инквизиторов.

— Кем? Кем?

— Я предоставлю вам найти ответ на этот вопрос. Вы предупреждены, Вендрамин. Более я вас не задержу.

Вендрамин вытер капельки пота, выступившие над верхней губой.

— Вы — жалкий трус, если укрываетесь этой ложью! Так-то человек чести защищает себя в Англии? Перед богом клянусь, что ни одного пенни из этих денег не получено за изменническую службу.

— Но поверят ли вам инквизиторы? Вы обязаны считаться с их мнением. Его нетрудно предвидеть.

— Боже мой! Я уверен, что вы знаете правду. И все-таки вы, негодяй, посмели угрожать мне этим! Боже мой, это невероятно!

— Конечно, я мог использовать ваши методы и нанять головорезов, чтобы прикончить вас. Но я предпочитаю поступить по-своему. А теперь, если вы позволите мне уйти, я пожелаю вам удачного дня.

Разъяренный Вендрамин пинком распахнул дверь.

— Ступайте, сэр! Ступайте!

Марк-Антуан немедленно вышел.

Глава XX. УЯЗВЛЕННАЯ ВЕДЬМА

В тот же день Вендрамин яростно обрушился на виконтессу де Сол. Он застал ее, когда она устраивала прием в изумительном салоне, выдержанном в черных и золотых тонах, который так восхитительно сочетался с ее собственной утонченной элегантностью.

Царственная Изабелла Теоточи, сопровождаемая влюбленным маленьким Альбрицци с его рассеянным взором, была главенствующей фигурой в этом избранном обществе.

Лидер барнаботти встретил здесь тот же холодный прием, каким нынче его повсюду удостаивали. Он укрепился в своем презрении к ним, вполне искреннем. Лицемерно улыбающиеся, жеманные, но нахальные и самоуверенные, они образовывали шумное сборище всех возрастов и социальных положений.

Было великое множество речей о Свободе, о торжестве Разума и правах человека, и великое множество плохо усвоенных энциклопедических материй металось в этой среде псевдоинтеллектуалов; и все это — под мороженое, кофе и мальвазию. Имело место и определенное злословие. Но прикрыто оно было интеллектуальными лоскутами в устах тех, кто проповедовал широту взглядов столь же потрясающую, сколь и не обоснованную никакими разумными критериями.

Нетерпение терзало Вендрамина, пока не ушел последний из них.

Тут она упрекнула его за дурное настроение и поведение, проявленное им по отношению к ее друзьям.

— Друзья? — переспросил он с огорченным видом. — Клянусь, если вы нашли себе друзей среди этих напыщенных сводников и этих духовно убогих проституток, то я знаю о вас все. Меня уже ничто не удивляет. Даже то, что вы опустились до предательства.

Она опустилась на черно-золотой диван, раскинув в стороны полы своего платья.

— О, понимаю, ваше дурное настроение вновь коренится в ревности, — она вздохнула. — Вы становитесь невыносимо скучным, Леонардо.

— Конечно, у меня нет повода. Ваша верность удовлетворяет моей подозрительности, которая проистекает из несдержанности моих собственных мыслей. Вы это хотели сказать, не так ли?

— Что-то в этом духе.

— Вам было бы уместнее оставить легкомыслие. Я не шучу сейчас. И вам было бы лучше не провоцировать меня больше того, что уже сделано.

Но изящная маленькая дама рассмеялась в ответ.

— Во всяком случае, не угрожаете ли вы мне?

Он злобно посмотрел на нее сверху вниз.

— Боже! Да вы совершенно бесстыдны!

— Нужно отметить, что я следую вашему примеру, Леонардо, хотя и с меньшим основанием для стыда.

— Есть ли женщина, спрашиваю я, имеющая большие основания?

— Возможно, ваша мать, Леонардо.

Он наклонился и со злостью сжал ей запястье.

— Не попридержите ли вы свой дерзкий язык, пока я не причинил вам вреда? Я не потерплю имени моей матери у вас на устах! Вы, ведьма!

Она вскочила, внезапно побледневшая и ошеломленная — поистине, ведьма, уязвленная его оскорблениями. Она выдернула свое запястье из тисков его хватки.

— Думаю, вам лучше уйти! Вон из моего дома!

Поскольку он стоял, язвительно усмехаясь над ней, она топнула своей изящно обутой ножкой.

— Вон из моего дома! Вы слышите?

Она повернулась к шнуру звонка, но он преградил ей путь.

— Сначала выслушайте меня. Вы предоставите мне отчет о вашем предательстве.

— Глупец! Я не обязана перед вами отчитываться! Если мы уж говорим об отчетах, вы лучше подумайте о том, что вы — мой должник.

— У меня есть основания полагать, что вы предали это огласке.

— Предала это огласке? — к ее озлобленному раздражению примешалось удивление. — Предала огласке, вы сказали?

— Да, предали это огласке, мадам. Проболтались вашему возлюбленному — этому проклятому англичанину, от которого у вас нет секретов. Я могу простить вашу неверность. В конце концов, я могу вернуть деньги вашему распутному семейству. Но я не могу простить это предательство. Знаете, что вы сделали? Вы отдали меня в руки этому человеку. Хотя, пожалуй, именно этого вы и хотели.

Теперь ее чистые голубые глаза застыли на нем скорее в испуге, чем в гневе. Она провела тонкой белой рукой по лбу, приведя в беспорядок золотистые кудряшки, что вились на висках.

— Боже мой! Это мне совершенно непонятно. Вы бредите, Леонардо. Все это ложь. Я никогда не говорила ни слова ни мистеру Мелвилу, ни кому-либо еще о деньгах, взятых вами у меня. Клянусь вам в этом! Что до остального… — она скривила губы и пожала плечами. — Этот Мелвил не имеет никакого отношения к моим любовным делам.

— Даже если бы не было других причин, вы рассказали бы ему об этом, доказывая тем свою любовь. Значит, вы лжете мне. Почему он постоянно бывает здесь? Почему он всегда увивается возле вас, когда вы где-нибудь встречаетесь?

— Оставьте это! — воскликнула она в нетерпения. — Придерживайтесь главного. Держитесь того, что действительно важно. Это — дело с деньгами. Я еще раз клянусь, что я никогда даже шепотом не говорила об этом.

— О да! Вы будете вновь и вновь давать клятвы. Клятвопреступление никогда не составляло проблемы для таких женщин, как вы, — и неистово приправляя свое повествование ругательствами, он пересказал ей с определенными сокращениями свою беседу с Мелвилом, состоявшуюся этим утром.

— Теперь, — спросил он в заключение, — вы по-прежнему считаете, что стоит тратить время, чтобы отрицать вашу низость?

Она была слишком напугана, чтобы выразить возмущение его оскорблениями. Ее гладкий белый лоб наморщился. Она оттолкнула его, и скорее под воздействием ее воли, чем руки, он отступил и выпустил ее. Она отошла и вновь села на диван, упершись локтями в колени и положив подбородок на ладони. Он наблюдал за ней с сомнением и ждал.

— Это гораздо серьезнее, чем вы полагаете, Леонардо. Я могу понять ваш гнев. Вы считаете, что это — праведный гнев. Ничего подобного. Но есть тут еще кое-что. Я полагаю, вы ничего не преувеличили в своем рассказе? В чем же ваши трудности? Вот что главное. Осведомленность Мелвила. Его невероятная осведомленность… Как ему стало известно, как он докопался до этого?

— Возможен иной способ, кроме предложенного мною? — спросил Вендрамин с прежней насмешкой в тоне.

— Я прошу вас быть серьезнее; как мне кажется, перед нами возникла настоящая опасность. Я официально заверяю вас, Леонардо, что единственный другой человек, который что-либо знал про меня, — мой кузен Лальмант, от которого шли ассигнования. Мелвил мог узнать об этом только от него.

— От Лальманта! Вы хотите сказать, что французский посол состоит в дружеских отношениях, в столь тесных отношениях, с этим человеком, с этим англичанином? — и почти бездумно добавил: — Если он в действительности англичанин.

Он опустил голову на грудь, уперев подбородок в галстук, и очень медленно, погруженный в раздумья, подошел к ней. Но гость не смотрел на нее. Его глаза замерли на полу. Если его златовласая маленькая ведьма действительно говорила правду, то напрашивался единственный вывод.

— Если то, что вы сказали — правда, Анна, и отношения этого человека с послом Французской Республики столь тесные, как мы думаем, то напрашивается тот единственный вывод, что он — презренный шпион.

Это было не просто его подозрение, каковым он его считал и которое было причиной испуга на его лице. Факт состоял в том, что такое подозрение было именно единственным, и сама она отлично это поняла. А, поняв это, в соответствии с характером службы, в которой она была задействована, ей оставалось сожалеть, что она так опрометчиво дала ключ к этой догадке.

— О, это совершенно невозможно! — воскликнула она. Он зловеще улыбнулся.

— В любом случае, это — дело расследования. Ныне у государственных инквизиторов есть быстрый в тихий способ обращения со шпионами в Венеции. И он имел безрассудство пугать меня инквизиторами!

Она вскочила.

— Вам не следует объявлять об этом на основании пустякового предположения. Не рискуйте, Леонардо.

— Ах, это тревожит вас, да?

— Конечно, тревожит. Из-за вас. Если вы ошибетесь, вы погубите себя, не причинив вреда ему. Не понимаете? Что вы скажете в его обвинение? В любом случае, что бы с ним ни случилось, сведения относительно этих чеков от Виванти попадут к государственным инквизиторам. Вы сами мне об этом говорили. И, если бы он в самом деле был шпионом, неужели это была бы единственная принятая им предосторожность?

Его возрастающее ликование было охлаждено. Он обхватил подбородок рукой.

— Боже! Как этот проклятый негодяй стреножил меня!

Она подошла к нему, совсем впавшему в уныние, и коснулась его рукой.

— Предоставьте действовать мне, — убеждала она его. — Давайте я расспрошу Лальманта и посмотрим, что я смогу узнать. Возможно еще какое-нибудь объяснение, совершенно отличное от того, что вы предполагаете и что может оказаться неверным. Предоставьте это мне, Леонардо.

Он мрачно взглянул на нее, положил здоровую левую руку ей на плечо и привлек ее к себе.

— Полагаю, что вы, мой прекрасный маленький белый чертенок, не обманете меня? Не ваш ли обман сбивает мое чутье, скрывает ваши собственные запутанные следы?

Она высвободилась от его руки.

— Вы — грубое животное. Порой я удивляюсь, почему я все еще терплю вас здесь. Бог свидетель, что я никогда не играла в дураков.

Этот тон заставил его повиноваться. Он унижался в извинениях за свою грубость, ссылаясь на проклятую ревность, которая изводит его, и страстно доказывая ей, что ревность — первенец любви.

Эту сцену они часто разыгрывали раньше и обычно она под занавес приводила к поцелуям. Но в этот вечер она оставалась холодна и надменна. Даже ради своих намерений ей было нелегко принять ласки от мужчины, который нанес ей смертельное оскорбление: «Я не потерплю имени своей матери на ваших устах, ведьма!»

Она никогда не любила его, никогда ничего от него не добивалась и в душе презирала этого никчемного человека, которого она заманила в сети. Но этой ночью испытывала к нему такое отвращение, что едва скрывала это.

— Я слишком часто прощала вам грубость, — ответила она ему. — Мне понадобится определенное время, чтобы забыть сказанное вами этой ночью. Вам следует прополоскать рот и исправить манеры, прежде чем вы приблизитесь ко мне вновь, или это — ваш последний визит ко мне. Теперь идите.

Хотя его глаза вспыхнули яростью, губы его сложились в глупую ухмылку.

— Но вы же не выгоняете меня, в самом-то деле?

Она одарила его взглядом, подобным пощечине. Затем виконтесса подошла к шнурку звонка и дернула его.

— Я сомневаюсь, что вы понимаете общепринятые правила приличия, — сказала она.

Он уставился на нее и застыл, совершенно пораженный, пока ее лакей-француз не открыл дверь.

— Мессер Вендрамин уходит, Поль, — сказала она слуге.

Глава ХXI. ДИПЛОМАТЫ

Виконтесса де Сол нанесла гражданину Лальманту визит, преследуя две вполне определенные цели.

Устроившись в позолоченном кресле, она распахнула роскошные меха, в которые куталась отчасти из жеманства, а отчасти — для защиты от установившейся суровой погоды. Обрамленное маленькой меховой шапочкой, которая была закреплена под ее подбородком лентой светло-голубого атласа, ее тонко очерченное, искусно украшенное лицо выглядело на диво обольстительно.

Лальмант, сидя за своим столом, разглядывая ее с улыбкой знатока на широком крестьянском лице, выразил желание узнать, чем он может ей служить.

— Я хочу знать, — сказала виконтесса, — сколько еще я должна держать на цепи этого человека — Вендрамина.

— Дорогое мое дитя, конечно, до тех пор, пока он мне не понадобится.

— Будете ли вы так добры ко мне, чтобы это случилось скорее? Я все больше устаю от него.

Лальмант вздохнул.

— Да поможет мне бог! Вы капризничаете — непостоянство, свойственное страстным темпераментам. Вспомните, однако, что я интересуюсь не вашими развлечениями, а вашими служебными обязанностями.

— Мои служебные обязанности достаточно личные, чтобы быть полностью во власти служебных требований.

— Вы очень хорошо справляетесь с этим. Вам очень щедро платят. Помните об этом.

— О, я помню об этом. Но мы достигли точка, когда все золото в банке Франции, если там есть хоть какое-то золото, не компенсирует мне того, что я вынуждена терпеть. Этот глупец вызывает у меня тошноту. Не только от того, что он до нелепого придирчив. Но он может взбеситься.

— Итальянский темперамент, дорогая моя. Мы должны принимать это во внимание.

— Спасибо, Лальмант. Но мне тоже выпало быть темпераментной. И иметь чувства. Этот негодяй оскорбляет их. Он мне никогда не нравился. Тщеславный, важничающий, самодовольный павлин. Теперь я уже и ненавижу, и боюсь его. Я вынуждена полностью посвящать себя этой службе, не останавливаясь даже перед риском для собственной жизни. Вот почему я хочу знать, сколько еще я должна терпеть его. Когда же вы собираетесь забрать его из моих рук?

Лальмант прекратил улыбаться. Он думал.

— В данный момент он меня вполне удовлетворяет в своей роли. Сам того не подозревая, он оказывает нам именно ту услугу, которая нам требуется. Поэтому вы должны проявить еще немного терпения, дорогая моя. Это ненадолго. Обещаю, это не затянется ни на одно мгновение сверх необходимого.

Она не успокаивалась. Лальмант встал и не спеша обошел ее. Он похлопывал ее по плечу, уговаривал, хвалил проделанную ею работу, дул на угольки ее патриотизма, чем постепенно привел ее к смирению.

— Ладно, — наконец согласилась она. — Еще некоторое время я буду делать все от меня зависящее. Но теперь, поскольку вы знаете, что мне приходится терпеть, я рассчитываю, что вы постараетесь не испытывать мое терпение слишком долго.

Затем, поглаживая мех муфточки из крупного соболя, лежавшей у нее на коленях, она сказала небрежно:

— Но я хочу, чтобы вы были более искренни со мной, Лальмант. Держать меня в неведении относительно вещей, которым вы придаете серьезное значение! Давно ли мистер Мелвил служит делу Франции? — виконтесса пристально взглянула на него, когда задала этот вопрос.

Лальмант удивленно поднял брови.

— Странный вопрос, — засмеялся он. — Это женский способ выяснить подозрения? Разве это не выглядит довольно дико для такого проницательного ума, как ваш? Мистер Мелвил — очень близкий друг для меня. Вот и все, дитя мое. Выбросьте все это из головы.

— Я должна поверить тому, что французский посол в Венеции поддерживает тесные дружеские отношения с англичанином в такое время, как сейчас? Столь тесные, что посвящает его в дипломатические тайны?

— Дипломатические тайны? Какие дипломатические тайны?

Лальмант внезапно стал строг. Но в душе он немного встревожился. Как предусмотрительный человек, он никогда не допускал, чтобы один тайный агент знал о другом, пока такая осведомленность не становилась совершенно необходимой. В случае с Лебелем имелись очень веские причины, чтобы его истинное лицо оставалось тщательно скрываемым.

Ее ответ отчасти развеял его опасения. Потому что она была абсолютно искренней с ним относительно того, что прошлой ночью сообщил ей Вендрамин.

Тон и манеры Лальманта были пренебрежительными.

— Ах, это! Но это вовсе не дипломатическая тайна. В том, что я раскрыл Мелвилу, нет предательства наших намерений, касающихся вашего барнаботто. Мелвил сообщил мне, что на его жизнь покушались и что он находится под угрозой покушения со стороны этого негодяя Вендрамина.

— Что? — голос ее стал пронзительным, как лезвие ножа, а изящное маленькое личико вдруг исказилось и стало злым. — Вендрамин не говорил мне об этом. Он лишь сказал мне, что Мелвил действует с подозрительными намерениями. Но это действительно достоверно?

— Совершенно достоверно. Он послал пару драчливых фехтовальщиков за Мелвилом несколько ночей назад. От этих Мелвил отделался. Но он полагает, что появятся другие. Он рассказал мне об этом происшествии. В моей власти предоставить ему весьма действенную защиту. Вот и все. Но вы до странного взволнованы, дорогая моя.

— Почему вы решили использовать эту тайну в качестве защиты англичанина, который не имеет с вами официальных отношений?

— Кажется, мне приходится обороняться? Ладно, хорошо. Рассказать вам тайну? Хотя мистер Мелвил не находится сейчас в официальных отношениях со мной, я обрабатываю его, потому что собираюсь использовать его в ближайшие дни. Все пути хороши, чтобы немедленно завербовать его.

В этом, наконец, содержалось аргументированное объяснение. Ее осведомленность о методах Лальманта делала его ответ убедительным. Но усмешка ее была необъяснимо нервной.

— Знаете ли вы, Лальмант, что иногда вы мне противны — вы и ваша отвратительная служба. Вы сидите здесь, в этой канцелярии, сплетая паутину подобно толстому грязному пауку. Зачем вам впутывать такого порядочного человека, как мистер Мелвил, в вашу грязь?

Лальмант рассмеялся без тени раздражения.

— Дорогая моя! Что за интерес к этому Мелвилу? Минуту назад казалось, что вы готовы убить Вендрамина. А теперь вы как будто готовы убить меня. И вся эта ярость из-за того, что вы внушили себе, будто мы можем обидеть паиньку-англичанина? Осторожнее, Анна! Поберегите страстный темперамент!

— Не будьте скотиной, Лальмант!

Он лишь вновь рассмеялся и не спеша вернулся за стол. Но этот смех удивил ее.

— Я сказала, не будьте скотиной и выбросьте это скотское умозаключение, что мистер Мелвил — мой любовник. Я полагаю, что именно на это вы намекаете.

— Ну почему же скотское? Мистеру Мелвилу можно только позавидовать. Видит бог, будь я лет на десять помоложе, дорогая моя…

— Без разницы, будь вы хоть на двадцать лет моложе. Пусть это утверждение примирит вас с вашим возрастом. Вы — слизняк, Лальмант, злокозненный слизняк. И вы понапрасну тратите время, если думаете, что затянете мистера Мелвила в ваши сети. Вы не знаете этого человека.

— Пожалуй, в этом вы определенно имеете преимущество надо мной — пауком и слизняком.

Его насмешка привела ее в такую ярость, что она вскочила со стула.

— Да это так. Я знаю его как человека чести: учтивого, любезного, деликатного и смелого. Я горжусь, что могу считать его своим другом. И, видит бог, их у меня немного. Он не такой, как другие, которые преследуют меня лишь потому, что я — женщина, которые вызывают у меня тошноту своими ухаживаниями и отвращение — своей расчетливой лестью. Из-за того, что меня считают вдовой без покровительствующего мне мужчины, они смотрят на меня как на нечто такое, что можно преследовать и заманивать их отвратительным искусством соблазна. Мистер Мелвил — единственный человек в Венеции, кто ищет моего общества и в то же время достоин моего уважения, потому что он воздерживается от любовных притязаний ко мне.

— Тем самым, насколько я понимаю, еще больше возбуждая ваш интерес. Это искуснейший метод.

Она посмотрела на него с неприязнью.

— Ваш мозг — это выгребная яма Лальмант. Я зря теряю с вами время. Я говорю о вещах, которые вам не понять.

— В конце концов, будьте благодарны мне за службу, которую я вам даю.

— Я буду благодарна если вы прекратите ее, избавив меня от этой свиньи, Вендрамина.

— Этого недолго ждать, детка. Еще немного терпения. Это будет хорошо вознаграждено. Я это знаю. Вы никак не сочтете нас скупыми.

Но она по-прежнему злилась на него, когда уходила.

Глава XXII. АРКОЛА И РИВОЛИ

Предупрежденный Марком-Антуаном о нынешнем отношении Франции к вооруженному нейтралитету Венеции и о том, что он может дать предлог для объявления войны, граф Пиццамано взялся за дело с энергией отчаяния. В результате, в том числе и стараниями Людовико Манина, через неделю состоялась ассамблея в доме Пезаро. Семь достойных патрициев пришли туда обсудить с дожем ситуацию, в которой оказалась Светлейшая, и меры, которые необходимо предпринять. Франческо Пезаро — ведущий сторонник вооружений; Джованни Балбо и Марко Барбаро — члены Совета Десяти; Катарин Корнер — государственный инквизитор; Джакомо Нани — проведитор Лагуны. К ним, составлявшим его делегацию, граф добавил Леонардо Вендрамина, как лидера барнаботти.

То были плохие дни для Вендрамина. Он действовал рискованно, его преследовали угрозы: опасность потерять Изотту и великую удачу вместе с ней, опасность потерять саму жизнь по ложному обвинению от рук государственных инквизиторов.

Негодяй Мелвил занес клинок над его головой, от которого он был бессилен защититься. Ярость, порожденная его жгучим чувством обиды, сдерживалась только страхом.

Тем временем он делал что мог, показывая графу Пиццамано более чем достаточно свое патриотическое рвение, и пришел на это собрание, чтобы оказать страстную поддержку требованию графа.

Это требование заключалось в наступательном и оборонительном союзе с Австрией.

Дож настраивался услышать все, что угодно, но он явно не рассчитывал на такое. Бледный и взволнованный, он объявил это предложение совершенно безумным.

Но Франческо Пезаро, этот подчеркнуто учтивый джентльмен, который был, пожалуй, влиятельнейшим человеком в Венеции в эти бедственные дни, вынудил нерешительного дожа прислушаться к действительности.

Австрийские войска сосредоточились в Тироле и Пиаве. Скоро Элвинзи выставит армию приблизительно в сорок тысяч человек против армии такой же численности под командованием Бонапарта. Несмотря на то, что французы стояли уже перед стойко державшейся против них Мантуей, чаши весов однозначно склонялись в сторону победы австрийцев, на которую и должна быть возложена единственная надежда Венеции на спасение.

Здесь Манин попытался прервать его, но Пезаро невозмутимо продолжал.

Он неопровержимо доказал, что за существующее в Италии положение вещей ответственность должна быть отнесена на счет нерешительности, проявленной венецианскими правителями. Если с самого начала, благородно отозвавшись на призыв о помощи, Венеция встала бы на сторону союза, выставив армию в сорок или пятьдесят тысяч человек, которую она способна была выставить на поле боя, вторжение Бонапарта в Италию было бы определенно сорвано, Савой никогда не перешел бы в руки французов, а французский солдат не добрался бы до Ломбардии. Но, из-за презренной скупости и эгоизма, время для смягчающих условий упущено, и он должен откровенно заявить, что Венеция находила для себя оправдания лишь в том, что эти раздоры ее якобы не касаются.

После поражения Болье император направил вторую армию, под командованием Уормсера. Союз с Австрией, который прежде был долгом благородства, теперь становился делом целесообразности. Недавние события в провинциях Венеции, оскверненных во всех отношениях, стали красноречивым свидетельством того, сколь ошибочным было их позорное равнодушие. Бесчинства, чинимые французскими войсками, множились с каждым днем. К Светлейшей относились с презрением, которое она заслужила своей нерешительностью. Грабеж, преподносимый как возмездие, был вседозволен; поджоги, насилие и убийства опустошали провинции Террафермы[34], а если их правители или эмиссары отваживались протестовать, их оскорбляли, дурно с ними обращались и угрожали им.

Согласны ли венецианцы наблюдать такое развитие событий, неуклонно идущее к худшему, пока их законные земли не будут захвачены французами, как был захвачен Савой, как была захвачена Ломбардия?

Присутствующие знают, что граф Пиццамано их созвал из-за того, что французы уже ищут предлог для агрессии и теперь приветствовали бы вооруженный нейтралитет, который мог бы эффективно воспрепятствовать им.

Но даже теперь, благодаря божьей милости, Венеции в третий раз предоставляется шанс, несмотря на то, что дважды она такой шанс упускала. Вполне возможно, что это — последний шанс, которым удостаивает ее Провидение, уставшее от ее малодушия. Стратегически Венеция удобно расположена для объединения с Элвинзи. Пока он проводил свое фронтальное наступление, они могли напасть на французов с фланга. Мог ли кто-нибудь сомневаться в итоге такого непобедимого объединения? Оно освободило бы Италию от французов, честь Венеции была бы защищена, а ее престиж — восстановлен.

Прежде чем дож, потрясенный и разгромленный, смог найти ответные слова, Вендрамин подхватил дискуссию в том месте, где ее оставил Пезаро. Со времени последнего заседания Большого Совета уже были набраны войска; корабли были переустроены и улучшены; в арсенале трудились день и ночь, так что теперь Венеция в состоянии выставить полностью экипированную армию в тридцать тысяч человек в течение недели, и это количество могло быть увеличено дополнительным набором рекрутов в далматских провинциях. Эта армия, предназначенная для запоздалой защиты достояния Венеции, могла быть с равным успехом использована против врага и в союзе с австрийскими войсками.

Когда дрожащий дож потребовал привести основания для объявления войны Франции, граф Пиццамано колко ответил ему, что основания для враждебности, вызвать которую никогда не было трудным делом, существуют в изобилии в разоренных венецианских провинциях. Он напомнил дожу, что его Светлость — защитник венецианской чести и что потомки будут проклинать его, если он упустит этот, возможно, последний удобный случай защитить ее.

На этом Манин не выдержал. Он оперся в колени локтями и обхватил руками свою крупную голову. Рыдания сотрясали его, когда он поносил день, в который ему были навязаны высокое звание и корона дожа.

— Нет чести в том, чего желаю я. Славно лишь то, чего я, как вам известно, старался избежать.

— Но согласитесь с тем, — спокойно произнес Пиццамано, — что вы не можете уклониться от ответственности за это.

— Разве я пытаюсь уклониться от нее? Но неужели я — самодержец? Неужели нет Большого Совета, Сената Коллегии, Совета Десяти, чтобы управлять судьбами этой Республики? Вы — представители этих органов, и вы знаете, что на один голос, отстаивающий ваше мнение, приходится три голоса, которые проповедуют нейтралитет, как единственно верный путь. Вы обращаетесь ко мне, будто я один противостою вам. Это несправедливо! Это бесчестно!

Они напомнили ему, что в исполнительных органах много тех, кто колеблется в нерешительности, рассчитывая на распоряжение дожа.

— Я вынужден был принять на себя ответственность лишь за руководство ими исключительно в соответствии с курсом, который я лично не считаю единственно благоразумным.

Вендрамин вставил дерзкую фразу:

— Будучи добродетелью, благоразумие может стать преступлением в такой ситуации, в которой требуются сила и мужество.

— Разве не справедливо обратное? Взять хотя бы воинственный дух, с которым вы стараетесь внушить мне веру в обрывки слухов о том, что французы якобы подыскивают предлоги.

Он вернулся к своим прежним аргументам. Зачем французам искать предлоги? Это не итальянская война. Это — широко развернувшееся движение в грандиозной кампании, главный театр действий которой находится на Рейне. Если французы совершают злоупотребления на венецианской территории, то это ведь не акты преднамеренной враждебности, а лишь выражение жестокости, от которой армии никогда не были избавлены; и они должны понять, что если французы и вторглись на территорию Венеции, то лишь из-за продиктованной войной необходимости ответить на то, что австрийцы первыми вступили на эту территорию, заняв Песчиеру.

— Оккупации, — сказал Пезаро, — никогда бы не было, если бы мы были государством вооруженного нейтралитета, который вы и те, кто разделял ваши пассивные взгляды, отказались признать необходимым.

— Но такого не предвидели! — воскликнул дож.

— Нужно было предвидеть, — ответил Пезаро. — К тому же, я предупреждал об этом.

Затем инквизитор Катарин Корнер добавил еще один аргумент. Он говорил со сдержанной язвительностью, его бледное аскетическое лицо оставалось таким же безмятежным, как и тон. Он объявил ошибкой приписываемую ему дружбу с французской стороной. Он отметил фанатизм, с которым французы распространяют свою религию якобизма. Он сослался на пример Циспаданской республики, учрежденной в Италии под покровительством французского якобизма и недавно расширившейся за счет присоединения Болоньи и Феррары. Он подробно остановился на подпольной работе по обращению в свою веру, которую якобинцы вели в Венеции, и на их угрожающие успехи, которые подрывали фундамент олигархии. Как один из инквизиторов, он по роду своей службы хорошо знал, что говорил. Его сыщики работали усердно, выслеживали и, при необходимости, преследовали вездесущих французских агентов, которые не все были французами. Он сообщил им спокойно, ровным голосом, что было больше тайных агентов, чем они могут предположить, и, вслед за обвинением в связях с французами, следовало немало тайных казней. Вендрамин почувствовал, как холодок пробежал у него по спине, когда он услышал об этом.

Но, хотя дискуссия тянулась несколько часов, они не смогли заставить слабовольного и нерешительного старого дожа отказаться от ошибочного курса, которого он так упорно придерживался.

Дело закончилось, подобно всем делам, к которым имел отношение Манин, компромиссом. Проведитор Лагуны должен был продолжать свои подготовительные действия и дальнейшую вербовку следовало немедленно возобновить, чтобы Венеция была готова к любому развитию событий. Кроме того, он обещал, что сам он будет обдумывать те предложения, на которых настаивали депутаты и которыми он будет руководствоваться.

Он все еще раздумывал, когда в первых числах ноября армия Элвинзи выступила в поход. А затем внезапно Венецию захлестнули слухи об успехах австрийцев. Массена был разбит под Брентой; Огеро, потерпев тяжелое поражение под Бассано, отступил к Вероне.

Вдохновленный этим, граф Пиццамано и его решительные союзники вновь ринулись в наступление. Пока французы были потрясены, пусть Венеция нанесет удар, который наверняка положит конец угрозам Бонапарта. Они по-прежнему настаивали на этом, когда в конце месяца положение французов стало столь отчаянным, что каждый, кто старался оттянуть время — от Людовико Манина до последнего нейтрально настроенного сенатора — теперь считал свою политику оправданной событиями. Бездействием экономя кровь и богатства, пока война продолжала грохотать, они сохранили в неприкосновенности мощь Самой Светлой Республики.

Подстрекатели, подобные Пиццамано и Пезаро, обвинялись в поспешности, которая, если восторжествует, должна разорить Венецию и вынудить льва Св. Марка долго зализывать раны.

Против этого не было аргументов. Люди, предупреждениями которых пренебрегали, могли только наблюдать в молчании за событиями и молиться, как истинные патриоты, чтобы те, кто пренебрег ими, оказались правы.

Сейчас казалось, что именно так и есть.

Безнадежное положение Бонапарта подтверждалось просьбой, которую он высказал в своей депеше от тринадцатого ноября в Директорию: «Итальянская армия сократилась до горсточки истощенных людей… Мы покинуты во внутренних районах Италии. Считая гибель неизбежной, храбрецы стойко обороняются, хотя столь сильно уступают в численности».

А потом, когда казалось, что все закончено, когда шумное ликование в Венеции свидетельствовало об освобождении от всех тревог, которые скрывались под праздничной внешностью, гений корсиканца блеснул силой более ужасной, чем ранее. Через четыре дня после написания упомянутой депеши он нанес тяжелое поражение армии Элвинзи на залитом кровью поле Арколы и бросился преследовать их остатки.

Но вызванное этим беспокойство продолжалось недолго. Вскоре стало ясно, что французы вырвали победу такой ценой, которую они не могли себе позволить. Они отвоевали глоток воздуха, не более. К Элвинзи спешило сильное подкрепление. Мантуя стойко держалась, осажденная Серрьером. Аркола, по мнению венецианцев, лишь отсрочила исход, который был неотвратимым. Французов ожидал разгром.

Напрасно сторонники участия в союзе осуждали этот оптимизм, который вовсе не следовал из предыдущего опыта. Им самодовольно отвечали, что бог и австрийцы скоро уладят дело. Зачем же правительству Венеции брать на себя эту ношу?

Сам Марк-Антуан готов был согласиться с оптимистами, видя пессимизм, который царил во французской миссии. Более чем истощенная, Итальянская Армия очень встревожила Францию своим положением. Ее армии на Рейне тоже терпели неудачи, и, действительно, было похоже, что теперь-то Европа должна избавиться от французского кошмара.

Чтобы эффективно играть роль Лебеля, Марк-Антуан решительно написал Баррасу, настаивая на необходимости пополнения Бонапарта, чтобы не утратить все то, что было завоевано. Он писал это без всяких сомнений, ибо знал, что его требования ничем не могут помочь Бонапарту. И было ясно, что если Директория не нашла возможности соответствующим образом отреагировать на подобные запросы раньше, то теперь события на Рейне делали это еще менее возможным.

Его письма, однако, дали один непредвиденный результат, о котором ему сообщил Лальмант, которого он застал однажды взволнованным более обычного.

— Я удивляюсь, — сказал посол, — неужели еще есть причины, оправдывающие вашу задержку здесь. У меня есть точная информация, что в данный момент полиция рыщет по Венеции, разыскивая вас.

— Меня?

— Гражданина депутата Лебеля. Они уверены в его присутствии. Они, конечно же, осведомлены об этом из вашего ультиматума по поводу бывшего графа де Прованс. Эти венецианцы осмелели теперь, ибо считают наши когти обрезанными. Мой последний курьер был задержан генералом Салимбени в Падуе. Ему в конечном итоге позволили продолжить путь с моими депешами в Директорию. Но я узнал, что ваше письмо Баррасу было арестовано на том основании, что оно не официальное, а личное. Теперь оно в руках государственных инквизиторов и мессер гранде получил приказ найти и арестовать вас.

Но что из всего этого действительно поразило Марка-Антуана, так это умение, проявленное тайной службой, организованной Лальмантом.

— Не может быть, чтобы они смогли опознать во мне Лебеля, — сказал он.

— Я того же мнения. Но если они смогут, то очень тяжело придется человеку, которого они считают виновным в том, что он подверг их позору, заставив выслать так называемого Людовика ХVIII из пределов Венеции. Я не дам и шанса в вашу пользу. Инквизиторы действуют очень скрытно и не оставляют следов. Только на этой неделе я потерял одного из моих самых полезных агентов, венецианца. Вроде бы без причин. Он просто исчез, но я не сомневаюсь, что он был тихо удавлен после тайного судебного разбирательства. Поскольку он не был французским подданным, я не могу даже подать запрос о нем.

— Слава богу, что я-то, в конце концов, французский подданный, и…

— Вы забываете, — перебил его Лальмант, — что вы приехали под видом англичанина. Я не могу предъявить права на вас, не признав этого мошенничества. Но и это не улучшит ваших шансов, — здесь он сделал паузу. — Я и в самом деле думаю, что вам было бы благоразумнее уехать.

Но Марк-Антуан отклонил это предложение.

— Нет, пока служба народу может потребовать моего присутствия здесь.

В тот же вечер он получил подтверждение этих новостей от графа Пиццамано. Граф признал перехват писем Лебеля свидетельством того, что, в конце концов, Светлейшей необходимо отстаивать свои права. Присутствие Лебеля в Венеции — еще один признак зловещих намерений Франции, и будет очень плохо этому тайному агенту, когда он будет обнаружен.

Это вовсе не обеспокоило Марка-Антуана. Мессер гранде — венецианский капитан юстиции — тщетно охотился за Камилем Лебелем. Что его тревожило, так это перспектива французского поражения, которая не только не вдохновляла его, но и невероятно удручала из-за опасности, грозящей Изотте.

Между тем, хотя ненависть Вендрамина к Марку-Антуану, который, по его мнению, так возмутительно оскорбил его, ничуть не ослабла, Леонардо умел, по крайней мере, скрывать ее в тех сравнительно редких случаях, когда они встречались в доме Пиццамано.

В таком застое прошло Рождество. Его праздновали в Венеции с развлечениями, как всегда, неудержимыми, а если и сдерживаемыми, то лишь сильным холодом зимы, которая устроила небывалые картины из снега на куполах домов и плавающих в каналах Фузины и Маргеры льдин. Результатом явилось то, что люди предавались развлечениям, укрывшись от холода за стенами домов. Театры были полны, как никогда; кафе вели бурную торговлю; а в казино толпились те, кто пришел поиграть в азартные игры, потанцевать или просто пофлиртовать и посплетничать.

На Новый год город был склонен провести карнавал, будто серьезных дел не было.

Марк-Антуан убивал время как мог. С группой друзей он ждал первого представления «Тиесты» Уго Фосколо и, согласно карнавальному обычаю, ужинал в ложе, которую они арендовали. Он позволил себе участвовать в балах масок, состоявшихся в филармонии и в зале Орфеи и представлявших собой сцены беззаботного веселья, подобных которым он никогда не видывал. Присутствие на этих торжествах многочисленных офицеров, которые стекались в город из своих казарм в Маламокко и пр., — весельчаков, далеких от воспоминаний о тучах войны, которые по-прежнему маячили над горизонтом, — было данью всеобщему веселью.

Пока жизнь в Венеции текла все также беззаботно, австрийцы выступили освободить Мантую и нанести решающий удар, который должен был завершить эту кампанию. Их поражение на заснеженных полях Риволи, с захватом в плен семи тысяч человек и тридцати пушек, на мгновение прервало карнавальное веселье в Венеции. Но и сейчас смятение было отнюдь не таким глубоким и всеобщим, как должно было следовать из обстоятельств. Чтобы предотвратить панику, правительство умышленно распространило заверения, что предпримет все, что может оказаться необходимым. После этого развлечения возобновились.

Повсюду от Чиавони до Пьяцца, когда, с наступлением февраля, погода стала мягче, ходили толпы бездельников и веселящихся и небольшие группки, собиравшиеся возле странствующих актеров, выступавших для веселья прохожих: марионетки, акробаты, знахари, исполнители баллад, астрологи, предсказывающие судьбу канарейки, танцоры — мастера фурланы, цирк на Пьяцца. Патриции и патрицианки в масках и вуалях, чье высокое положение возвещалось их шелками и бархатами и их расшитыми золотом шляпами, свободно смешивались с шумной толпой, разделяя ее жажду смеха, пренебрегая неумолимо надвигающейся на Венецию угрозой.

Теперь ход событий ускорился. За поражением Элвинзи последовало падение Мантуи. Продвигаясь дальше, Бонапарт дошел до Рима и принудил папу римского подписать договор в Толентино. Одним из результатов этого договора стали три больших каравана, в составе которого были запряженные волами повозки, нагруженные бронзой, картинами и другими сокровищами искусства, награбленными в Ватикане, которые держали путь во Францию.

Но Венеция, которая, казалось, неспособна была позволить себе ни малейшего уныния, через несколько дней после падения Мантуи вновь развеселилась при известии, что эрцгерцог Чарльз приближается с подкреплениями с Рейна, чтобы принять командование остатками армии Элвинзи.

Те, кто обладал соответствующим положением и обладал реальным видением и истинной осведомленностью, находили мало оснований для надежды на успех этой четвертой австрийской попытки, предпринятой против Бонапарта. Бонапарт тоже, наконец, получил уже давно затребованные подкрепления. Во главе армии в шестьдесят тысяч человек, более чем достаточно обеспеченной артиллерией, на которую он так рассчитывал, избавленный от кошмара Мантуи, он стал несравненно более грозен, чем когда бы то ни было в этой кампании.

Он был так грозен, что дож и его советники, в словопрениях даже более пылкие, чем в бездействии, совершенно отказались от своих прежних аргументов. До настоящего времени австрийская сила служила им более чем достаточной защитой. Теперь дело обернулось так, что сила французов делала бесполезным все, что Венеция могла бы предпринять.

Сам город и прилегающие острова кишели набираемыми войсками. Четыре тысячи человек было расквартировано на острове Кьоджа; три далматских полка — на Маламокко, один — в Кертозе и батальон — в Гуидессе. Словенский полк был на острове Сан-Джорджо Маджоре, а итальянский батальон под командованием Доменико Пиццамано — в форте Сан-Андреа. Шестнадцать рот было размещено на Мурано; хорватская рота с полковником Радничем во главе стояла на Фузяне; остальные войска размещались в Сан-Франческо делла Виджна и Сан-Джордже на Алдже. В общей сложности около шестидесяти тысяч человек, не считая приблизительно десяти тысяч в составе гарнизонов на материке. Кроме того, было семь военно-морских дивизионов, размещенных на Фузине, Бурано, на канале Марани и пр. Однако, даже по мнению неустрашимого графа Пиццамано, эти силы были недостаточны для наступательного союза.

Манин был вынужден признать, по крайней мере, конфиденциально, почти со слезами на глазах, ошибкой упущение удобного для действий момента, который представлялся еще до Риволи. Предпринимать такие действия теперь было бы неоправданным риском, риском игрока. Но если кости выпадут неблагоприятно для них, то независимость Светлейшей будет потеряна.

Австрия покинула их, и Манин решил, что последняя надежда теперь оставалась на милость небес. По его распоряжению были проведены специальные молебны, службы, процессии и торжественный вынос чудотворной иконы Св. Марка. Единственным результатом этого было смятение народа, что привело к демонстрациям против правителей из-за непринятия своевременных мер.

Глава XXIII. ГРАЖДАНИН ВИЛЛЕТАРД

В первое воскресенье Великого поста Марк-Антуан был разбужен утром безапелляционным вызовом Лальманта.

Маски и маскарадные костюмы исчезли с улиц и каналов Венеции, и церковные колокола призывали угомонившихся граждан к молитвам. Солнце сияло со слепящей яркостью, в воздухе носился запах весны.

Закрывшись с Лальмантом, Марк-Антуан увидел здесь средних лет мужчину среднего роста, чье бледное, худое, покрытое морщинами лицо, хитроватое, но бесстрастное, казалось слишком старым для его гибкого, подвижного тела. Его худые мускулистые ноги были обтянуты белыми штанами из оленьей кожи и черными высокими сапогами с загнутым желтым верхом. Одет он был в длинный редингот из грубого коричневого сукна с серебристыми пуговицами и очень широкими лацканами. А на конической коричневой шляпе, которую он держал в руках, красовалась трехцветная кокарда. При нем не было видно оружия.

Лальмант, не проявлявший наилучшего расположения духа, представил его как гражданина Виллетарда, посланца генерала Бонапарта.

Пронизывающий взгляд маленьких, глубоко расположенных глаз этого человека тщательно ощупывал Марка-Антуана. Его кивок был коротким, его голос — резким и скрипучим.

— Я слышал о вас, гражданин Лебель. Вы несколько месяцев в Венеции. Но вы не добились больших достижений.

Его агрессивность Марк-Антуан встретил агрессивностью.

— Я направляю свои отчеты Директории, приказам которой и подчиняюсь.

— Генерал Бонапарт находит необходимым дополнить их. Вот почему я здесь. Маленький Капрал устал от ожидания. Наступил час действий.

— Когда его желания, — сказал Марк-Антуан, — совпадут с желаниями Директории, мы выполним их для него наилучшим образом. Если уж он решил, что имеет смысл послать вас в Венецию, я жду, что вы представите какие-нибудь полезные предложения.

Виллетард был заметно ошеломлен высокомерием собеседника, которое, казалось, лишило его всех полномочий. Лальмант, который считал оскорбительным для себя поведение посланника, позволил себе легкую тень улыбки.

Виллетард нахмурился.

— Вы не понимаете, кажется, гражданин Лебель, что я послан сюда сотрудничать с вами. С вами и с гражданином послом.

— Это другое дело. Ваш тон заставил меня предположить, что вы приехали сюда распоряжаться. Вы должны понять, что это неприемлемо, пока Директория не освободит меня от моих полномочий.

— Мой дорогой гражданин Лебель… — запротестовал тот, но был прерван не допускающим возражений жестом поднятой руки Марка-Антуана.

— Здесь, в Венеции, гражданин Виллетард, я известен как мистер Мелвил, английский бездельник.

— Ба! — с ироническим пренебрежением воскликнул Виллетард. — Сейчас, когда мы близки к тому, чтобы проткнуть этот мыльный пузырь, мы можем себе позволить сбросить наши маски.

— Я предпочитаю, чтобы вы прежде дождались, пока этот пузырь лопнет. Теперь перейдем к делу.

Выяснилось, что первым заданием Виллетарда было получить и отправить прямо к Бонапарту карты промеров каналов, ведущих от Венеции к материку. Лальмант вынужден был признать, что они не завершены. После ареста и казни Терци и Сартони он отказался от этого дела, как слишком опасного.

Виллетард был полон сарказма.

— Я полагаю, вы думали, что Бонапарт вторгнется в Венецию с армией уток?

Марк-Антуан вновь хладнокровно построил защиту.

— Не будет ли обсуждение способов выполнения задания более полезным, чем оскорбительные шутки? Это сохранит время. Вы сами сказали, гражданин Виллетард, что времени терять нельзя.

— Я лишь сказал, что слишком много времени упущено, — последовал резкий ответ. — Но нам, конечно, лучше обсудить, какие меры нам доступны. Есть ли у вас кто-нибудь, кто способен взять на себя эту работу? В конце концов, это не требует значительного ума.

— Нет, — сказал Лальмант. — Дело в том, что это требует значительного риска. Это наверняка смерть, если такого человека поймают.

— Следовательно, используемый человек должен быть из тех, кто не является полезным в других отношениях, — последовал циничный ответ.

— Конечно. Я не использовал бы француза. Но уж так удачно получилось, что у меня под рукой есть венецианец, которого мы, пожалуй, сможем заставить.

Он имел в виду Вендрамина и метод принуждения. Марк-Антуан заволновался.

— Вендрамин? — сказал Виллетард. — О да, я слышал о нем. Один из проповедников франкофобии, — проявил он хорошую осведомленность. — Было бы забавно заставить его выполнить наше задание. Если вы действительно можете сделать это, пусть так и будет без промедления. Где можно найти этого барнаботто?

Они нашли его вечером того же дня в апартаментах виконтессы де Сол. А застали они его там потому, что Лальмант так это устроил, проинструктировав виконтессу пригласить Вендрамина на ужин. В сопровождении Виллетарда посол объявился в доме Гаццола в девять часов, когда, но его расчетам, ужин уже должен был завершиться.

Так и было. Но Вендрамин и виконтесса были еще за столом. Вендрамин принял приглашение с готовностью, как знак благосклонности, подобные которому у него уже бывали. На свою беду, он все более и более настойчиво нуждался в ее благосклонности. У него разгорелись надежды, что виконтесса проявит щедрость большую, чем прежде; и он был очень близок к тому, чтобы добиться ее сочувствия к его просьбам, когда, к его досаде, доложили о Лальманте.

Посол стал обезоруживающе учтив, когда виконтесса представила сэра Леонардо. Конечно, он слышал о месье Вендрамине от своей кузины Анны и давно мечтал о счастье встречи с ним. Признательность Виллетарда за представление могла быть принята лишь с натяжкой из-за презрительной усмешки на его сером волчьем лице.

— Имя месье Вендрамина хорошо известно и мне, хотя я новичок в Венеции, — широко известное имя патриция, обладающего выдающимся положением в Совете Самой Светлой Республики. Правда, вы отнюдь не франкофил. Но я из тех, кто может восхищаться силой, даже если это сила врага.

Вендрамин, покрасневший от досады и неловкости, пробормотал обычные любезности. Великолепно нарядившийся ради этого случая в мерцающий атласный костюм в полоску двух оттенков голубого цвета, он с отвращением рассматривал обыденный редингот, штаны и свободно повязанный галстук, в которых этот откровенный якобинец посмел заявиться к знатной даме.

Лальмант вел себя как дома. Он даже исполнил роль хозяина, предложив стул своему спутнику, подав ему бокал и поставив перед ним графин с мальвазией. Затем он пододвинул стул себе и сел к столу.

— Знаете, кузен Франсуа, вы пришли очень своевременно, — сказала виконтесса с милейшей улыбкой.

— Полагаю, вы имеете в виду, — сказал тучный Лальмант, — что вы в чем-то нуждаетесь. Давно прошел тот день, когда восхитительная дама еще могла счесть меня подходящим по другим причинам.

— Друг мой, вы несправедливы к себе!

— Так поступает всякий. Но в чем же вы нуждаетесь?

— Как вы думаете, не могли бы вы мне ссудить две или три сотни дукатов?

Вендрамин ощутил приятное тепло, побежавшее по его жилам. В конце концов, его досада за этот приход была преждевременной.

Посол раздул свои красные щеки и поднял брови.

— Боже, Анна! Вы говорите о двух или трех сотнях, будто нет разницы между одним числом и другим.

— Какая, в конце концов, разница? — она положила свою ослепительной белизны руку, длинную и тонкую, на черный атлас его рукава. — Ну, Франсуа! Будь паинькой и дай мне две сотни и пятьдесят.

Лальмант строго посмотрел на нее.

— Вы, кажется, не понимаете, сколь велика эта сумма. Для чего она вам нужна?

— Вам это необходимо знать?

— Очень! Вы такой суммой не располагаете, и если я ссужу ее вам, то имею определенное право узнать, на что она будет израсходована. В конце концов, я несу чувство ответственности за вас, — он взглянул на Вендрамина, и его глаза, обычно доброжелательные, немного похолодели. — Если, например, вы намерены добавить ее или какую-то ее часть к деньгам, которые этот джентльмен уже занял у вас…

— Месье! — воскликнул Вендрамин.

Его лицо вспыхнуло и стало пунцовым. Он сделал попытку встать, но затем вновь опустился на стул, когда виконтесса воскликнула:

— Франсуа! Как вы можете? Это означает предать мое доверие!

Виллетард спокойно прихлебывал вино, будто был единственным, кто оставался в тени.

— Предать ваше доверие, дорогая! Что вы еще скажете? Мог ли месье Вендрамин полагать, что в течение нескольких месяцев я ссужаю вам суммы, в итоге составившие около шести или семи тысяч дукатов, не осведомляясь о том, что станет с этими деньгами? Я был бы странным опекуном, если бы так поступил, не так ли, месье Вендрамин?

Из красного, каким оно было, лицо Вендрамина стало бледным. Он тяжело дышал.

— Действительно! — воскликнул он. — Я понятия об этом не имел… Дело столь личного свойства… — он в мрачной досаде кивнул виконтессе. — Вы никогда не говорили мне, Анна, что…

— Дорогой мой Леонардо, — перебила она и легкая улыбка смягчила ее обеспокоенное лицо, — надо ли расстраиваться? И, в конце концов, разве это важно? — она вновь обратилась к послу. — Вы поставили моего бедного Леонардо в неловкое положение, к тому же — перед месье Виллетардом. Это некрасиво. Вы понесете наказание, дав мне те две с половиной сотни завтра же утром.

Совершенно раздосадованный, Вендрамин смотрел исподлобья на посла. Лальмант медленно качал своей крупной головой. Медленно он перевел взгляд на венецианца.

— Вы понимаете, сэр, что взятая вами взаймы у виконтессы сумма очень велика. Я не дам ей в долг, если мне придется увеличить ее долг без каких-либо определенных гарантий в том, как и когда эти деньги будут выплачены.

Виконтесса вспыхнула, в голосе ее звучало раздражение.

— Почему вы надоедаете ему такими замечаниями? Я уже говорила вам, что месье Вендрамин собирается выгодно жениться.

Лальмант сделал вид, что пытается вспомнить.

— Ах, да! Теперь я вспомнил, — он улыбнулся осуждающе. — Но свадьбы порой терпят неудачу. Что будет, например, если в конце концов месье Вендрамин не добьется этой богатой женитьбы? Вы потеряете свои деньги. Как ваш кузен и, в некотором роде, ваш опекун, я не хочу увидеть вас потерявшей такую сумму, как эта. Это гораздо больше, чем вы можете позволить себе потерять. Я хочу, чтобы вы поняли это, месье Вендрамин.

Его манеры стали непреклонными.

И теперь, увеличивая почти нестерпимое безмолвное неудобство, испытываемое Вендрамином, в дело вмешался угрюмый спутник Лальманта.

— Нет причин, почему бы гражданину не расплатиться прямо сейчас.

— А? — Вендрамин повернулся на стуле и пристально посмотрел на говорящего.

— Перенесите долг с гражданина на Французскую Республику, будто деньги выплачены этому венецианскому джентльмену из фондов секретной службы в уплату за задания, которые надо будет выполнить.

— Это идея, — сказал Лальмант и в последовавшей мертвой тишине его глаза вопросительно остановились на Вендрамине.

Венецианец выглядел беспомощным, растерявшимся.

— Полагаю, я не понял.

Виллетард вновь вмешался.

— Боже всевышний! Ведь это достаточно просто. Вы получаете из фондов французской секретной службы аванс в шесть тысяч дукатов или несколько большую сумму в качестве оплаты за выполнение заданий, которые будут перед вами поставлены. Придет время — и вы выполните их.

— Выполню их? — переспросил Вендрамин. — Какие задания?

Отвечая ему, Виллетард подался вперед.

— Характер заданий не важен. Вы получите об этом полные разъяснения. Можем ли мы рассчитывать, что вы примете этот способ расплатиться со своими долгами?

— Ни на что подобное не рассчитывайте, — последовал гневный ответ. — Это западня, сэр?

— Анна! — гневно потребовал Вендрамин. — Это западня?

— Если это так, — произнес скрипучим голосом Виллетард, — то эту западню устроили вы сами.

Вендрамин оттолкнул стул и встал.

— Сэр, — заявил он в неожиданном приступе достоинства, — честь имею пожелать вам доброй ночи.

— Это будет очень скверная ночь для вас, если вы так поступите, — усмехнулся Виллетард. — Садитесь.

Высокий, выпрямившийся, Вендрамин с пренебрежением посмотрел сверху вниз на француза, сидевшего по другую сторону стола.

— Что касается вас, сэр, кто набрался наглости таким предложением поставить под сомнение мою честь, я буду рад узнать, где мой друг сможет найти вас.

Виллетард откинулся и, прищурившись, взглянул на него с улыбкой плотно сжатых губ на вытянутом пепельно-сером лице.

— Это вы-то блеете о чести? Вы вымогаете у женщины и занимаете у нее огромные суммы денег, которые вы в состоянии уплатить не иначе, как в результате предполагаемого брака; вы совершаете действие, которое являет собой даже более вопиющее бесчестие! И вы еще хвастаетесь честью, в которой можно усомниться! Вы даже не замечаете, что смешны?

С отвратительными ругательствами Вендрамин схватил со стола графин. Ему воспрепятствовала осуществить убийство виконтесса. Вскочив, она вцепилась в его руку. Бокал упал на пол и разбился вдребезги. Почти эхом этого звука раздался трескучий голос Виллетарда который даже не шелохнулся:

— Сядьте!

Однако, тяжело дыша и шатаясь, Вендрамин продолжал стоять. Виконтесса, по-прежнему прильнувшая к нему, шептала:

— Леонардо! Леонардо! — и музыка ее голоса срывалась от волнения.

Она взяла графин из его руки и поставила его обратно на стол. Его вспышка гнева прошла, и дама вернулась обратно.

Виллетард, продолжая сидеть и небрежно раскачиваться на стуле, глядя на него с тем же выражением презрения, заговорил вновь:

— Садитесь, глупец, и слушайте. И ради бога, успокойтесь. Сгоряча ничего не добьешься. Тщательно обдумайте свое положение. Вы получили эти деньги из фондов французской секретной службы. Они выплачены вам чеками Виванти, помеченными французской миссией и скрепленными вашей подписью при получении денег. Вы полагаете, что вам будет позволено обмануть французское правительство нынешним отказом выполнить работу, за которую вам заплатили?

— Это бесчестно! — вскричал мертвенно-бледный венецианец. — Бесчестно! Вы сказали — «обмануть»? Это вы пытаетесь обмануть. Чудовищный, бесстыдный обман! Но вы торгуетесь не с тем человеком, скажу я вам. Можете забирать свое предательские предложения к черту! Что касается меня, вы можете сделать любую пакость. Мой вам ответ — нет! Нет, и будьте вы прокляты!

— Очень красиво и по-геройски, — сказал Виллетард. — Но я не тот человек, который приемлет «нет» в качестве ответа. Вы сказали, что мы можем сделать любую пакость. Вы представляете себе, что это будет? Вы даже обдумали, как отклонить естественные предположения государственных инквизиторов относительно целей, на которые вам были отпущены эти деньги французским посольством?

Вендрамин застыл с таким ощущением, будто кровь вытекает из его сердца. Дух непримиримости, минуту назад горевший в нем, постепенно угасал. Мало-помалу полнейший ужас наполнил его выпученные голубые глаза.

— О, боже! — молвил он.

— Боже мой! — он сглотнул и с трудом взял себя в руки. — Вы хотите сказать, что так и поступите? Что вы используете этот лживый донос на меня?

— Случилось так, что вы необходимы для нас, — тихо сказал Лальмант. — Так же, как эти деньги были необходимы для вас. Вы не постеснялись брать их у моей кузины. Вы не потрудились узнать, откуда они исходят или как она может собрать их. Почему мы должны быть менее беспринципными по отношению к вам?

— Вы стараетесь создать доводы, говорящие против меня, чтобы оправдать совершаемую вами подлость. Вы — просто пара негодяев, низких якобинских негодяев, а эта женщина была вашей… приманкой. Пресвятая дева! Какое знакомство я поддерживал?

— Весьма прибыльное знакомство, — произнес Виллетард. — А теперь мы требуем расплаты.

— А оскорбления вам не помогут, — добавил Лальмант. — В конце концов, Венеция пострадает от того, что вы сделаете, не более того, что все равно неизбежно. Если вы будете упорствовать в отказе, найдется кто-нибудь еще для выполнения необходимых для нас работ. Мы лишь не будем тратить денег нации. Вам заплачено авансом.

Виллетард встал и нетерпеливо прошелся.

— Не достаточно ли слов? Наше предложение месье Вендрамину сделано. Если он настолько глуп, что предпочтет тюрьму для особых преступников и гарроту[35], пусть он так и скажет — и кончим дело.

Вендрамин грузно оперся на спинку стула. В душе он проклинал день, когда впервые увидел виконтессу, проклинал каждый дукат, который взял у нее взаймы. Этот подлец Мелвил имел наглость шантажировать его, угрожая чеками Виванти в качестве мести, а теперь их же использовали вновь, чтобы принудить его к предательству. Ему все стало ясно, но то было не более чем ясное осознание опасной ситуации, в которой он оказался. Подозрения относительно Мелвила, которые эта маленькая Далила[36] некогда рассеяла, теперь стали сильнее, чем раньше. Слишком серьезное совпадение, что и он, и эти явные французские агенты выбрали один и тот же метод навязывания ему своей воли.

Вследствие этого вдруг родилась мысль, которая стала решающей в его агонии колебаний.

Он посмотрел на них, внезапно прищурив глаза.

— Если я подчинюсь вам… Если я соглашусь сделать то, что вы хотите, какую гарантию я буду иметь в том, что вы сдержите свое обещание?

— Гарантию? — спросил Виллетард, взметнув брови.

— Откуда я знаю, не выдадите ли вы меня?

— Мы даем вам слово, — сказал Лальмант.

Но Вендрамин со всей возможной язвительностью покачал головой.

— Мне нужно нечто большее в столь важном деле.

— Боюсь, это — все, что мы можем вам дать.

— Вы можете дать мне чеки, которые вы держите, как доказательство того, что вы называете моим долгом вам.

Открыв было рот, Лальмант вдруг остановился. Он сидел молчаливо и задумчиво, уставившись на бокал с вином, который он вращал, придерживая за тонкую ножку. Наконец, нетерпеливо вмешался Виллетард:

— Почему бы нет? У него будут на них определенные права, если долг будет оплачен.

— Если он будет оплачен, то — да, — медленно согласился посол.

Затем, приняв какое-то решение, он заговорил быстрее:

— Приходите ко мне в посольство завтра до полудня, и мы с вами уладим условия.

— Это означает, что вы согласны? — нетерпеливо спросил Вендрамин.

— Это означает, что я дам вам ответ завтра утром.

— Других условий я не выдвигаю, — бросил ему Вендрамин.

— Ладно, ладно. Мы поговорим об этом завтра.

После того, как венецианец ушел, Виллетард выказал нетерпение по поводу откладывания на день, которому он не находил объяснений. Но Лальмант воздержался от объяснений, пока они не оказались вдвоем в своей гондоле на обратном пути к Мадонна дель Орто. Тогда-то он, наконец, ответил посланнику Бонапарта.

— Конечно, у меня есть свои причины. Естественно, я не могу изложить их в присутствии этого венецианца. Также естественно и то, что я предпочел не излагать этого и после его ухода.

— Но почему нет, ведь мадам виконтесса..

Лальмант перебил его, перейдя на тон, которым мастер разговаривает с дилетантом.

— Дорогой мой Виллетард, опыт, накопленный при таком, как у меня, управлении важными тайными делами, научил меня никогда за исключением чрезвычайно серьезных к тому причин, не допускать, чтобы один тайный агент знал о другом. В случае с Лебелем имеются веские причины, из-за которых никто из моих людей не должен догадываться о его подлинном имени. Было недопустимо обсуждать это дело и не разоблачить его перед виконтессой. Вот почему я предпочел дождаться, пока мы останемся одни.

— Я лично не вижу, что здесь обсуждать. Этот жалкий барнаботто готов пойти на соглашение и…

Его опять прервали.

— Если вы проявите немного терпения, дорогой мой Виллетард, вы узнаете, что предстоит обсудить.

И он поведал, как, чтобы обезопасить себя от угрозы убийства, Лебель использовал эти чеки Виванти, которые теперь Вендрамин просил ему уступить.

— Если теперь с Лебелем приключится беда из-за моего пренебрежения необходимыми предосторожностями, это было бы весьма серьезным событием. Я говорю не об ответственности, а о сути.

Виллетард был нетерпелив.

— Если Маленький Капрал не получит того, чего хочет, последствия могут быть более серьезными. Я не забочусь об ответственности за это. Но Лебель должен использовать свои возможности. Он производит впечатление человека, который может хорошо позаботиться о себе.

— Но я обязан посоветоваться с ним, прежде чем приму условия Вендрамина.

— Зачем? — взорвался Виллетард. — Предположим, что он воспротивится этому. Что тогда? Разве генерал Бонапарт… Разве Франция не превыше риска потерять гражданина Лебеля? — и он процитировал: — «Salus populi supreme lex»[37].

— Да, да. Но если Вендрамин не захочет внимать уговорам, я же могу найти другого человека для этой работы.

— Когда? — рявкнул Виллетард.

— О, скоро. Я должен осмотреться.

— А Итальянская Армия будет ждать, пока вы будете осматриваться? Боже милостивый! Я начинаю думать, что меня весьма удачно прислали в Венецию! Нужно сделать единственное. Долг указывает на это совершенно однозначно, — голос его был тверд. — Завтра вы согласитесь на условия Вендрамина. И вам будет лучше запамятовать оповестить об этом деле Лебеля или кого-нибудь еще. Надеюсь, это понятно?

— Это понятно, — откликнулся Лальмант, сдерживая свое возмущение столь оскорбительным тоном. — Но пусть будет понятным также для вас, что я не сделаю этого, пока не испробую все возможности принудить Вендрамина к согласию, не заходя столь далеко.

— Это разумно, — согласился Виллетард. — Но это самое большее, что я разрешаю.

Глава XXIV. ОСВОБОЖДЕНИЕ

На следующее утро Лальмант решительно настаивал на том, что дозволил ему Виллетард. А Виллетард присутствовал, чтобы лично проследить, чтобы посол не зашел дальше. Что до остального, то Виллетард верно поддерживал его в попытках сохранить чеки в своих руках и уговорить Вендрамина довольствоваться их обещанием не променять чеки ему во вред, если он сам не принудит их к этому отказом.

Вендрамин, со своей стороны, был не менее тверд. Ночные раздумья укрепили его в этих намерениях. Если бы этим поступком, связанным с предательством интересов Венеции, он мог разорвать невыносимые путы, в которых держал его Мелвил, он пошел бы на это.

Вендрамин сказал Лальманту, что без верной гарантии он не возьмется за дело, а такой гарантией ему послужила бы немедленная передача ему подлинных чеков после выполнения им задания, о чем он уже просил.

Он уже готов был уходить, когда Виллетард объявил капитуляцию.

— Если он придает этому такое значение, Лальмант, пусть поступает по-своему.

И Лальмант, выражая свое несогласие взглядом, был вынужден подчиниться.

Когда в этот же день Марк-Антуан явился в посольство узнать, завербован ли Вендрамин, испытывающий некоторое неудобство Лальмант хитро увел разговор в сторону.

— Я не сомневаюсь, что он придет к этому, — сказал посол и сменил тему беседы.

Посол смог упростить стоявшую перед Вендрамином задачу, дав ему связь с уцелевшим сообщником Сартони. Этот человек нашел еще двоих, которые согласились работать с ним. Но с тех пор, как участь их предшественников показала, каким ужасным риском это сопровождается, эти негодяи требовали очень значительных вознаграждений.

Вендрамин счел посольство достаточно щедрым. Лальмант не скупился на предложения. Он не только предоставил необходимые средства на оплату предательства, но и без колебаний добавил пятьдесят дукатов в качестве чаевых, чтобы выручить из временного затруднения Вендрамина, в котором тот не постеснялся признаться ему.

Из-за этого, а также из-за страстного желания заполучить обличающие его чеки, Вендрамин взялся за дело с рьяным и неутомимым усердием.

Каждое утро, когда Джанетто — главный из нанятых людей — приносил ему истрепанные листки с записями ночных трудов, он проводил несколько часов за тщательным нанесением чертежей на карту, приготовленную им для этого.

Это, однако, не мешало ему продолжать поистине парад патриотического усердия во дворце Пиццамано, где он бывал почти ежедневно. Однако теперь мало что можно было поделать. Надежду тешили лишь упорные слухи, что, хотя Бонапарт и обладал сейчас огромной силой, хотя эрцгерцог Чарльз в Удине не прекращал своих воинственных приготовлении, переговоры о мире уже активно готовились.

Вендрамин проявил проницательность, когда думал о предстоящих событиях, отказываясь разделить этот оптимизм. Он заявил, что ощутимая подпольная деятельность французов опровергает эти слухи. Венеция, напоминал он, полна французских агентов и французских пропагандистов, наносящих неисчислимый ущерб.

Однажды, встретив в доме Пиццамано Катарина Корнера, он выразил определенное сожаление по поводу относительной нерасторопности инквизиторов.

— Эта опасность, — заявил он, — возможно, даже более ужасна, чем пушки Бонапарта. Это — вторжение идей, незаметно разъедающих фундамент государства. Расчет проповедников Свободы, Равенства и Братства состоит в том, что, если венецианская олигархия не будет уничтожена силой оружия, она все равно падет жертвой якобинских интриг.

Корнер заверил его, что инквизиторы отнюдь не безучастны или нерасторопны. Из отсутствия видимых свидетельств их деятельности вовсе не следует, что инквизиторы бездействуют. Но не в правилах Тройки оставлять отпечатки. Если бы те, кто несет ответственность за военные приготовления, были бы наполовину столь же деятельны, то республика сегодня была бы избавлена от угрозы.

Вендрамин осудил такую скрытность в нынешних условиях. Предание широкой огласке деятельности инквизиторов должно оказаться действенным средством устрашения вражеских агентов.

Пиццамано выслушал и одобрил его мысль, и тем самым сэр Леонардо улучшил свою репутацию в глазах графа и, в то же время, увеличил отчаяние Изотты.

Она стала бледнее и апатичнее за эти дни, а отношение к ней Вендрамина не предвещало облегчения ее участи. Внешне сама галантность, он вносил оттенок необъяснимой иронии в свои ухаживания, и этот оттенок, еще такой легкий и неуловимый, что невозможно было его распознать, был, однако, замечен ее тонкой натурой.

Иногда, когда одновременно с ним присутствовал Марк-Антуан, она замечала на губах Вендрамина слабую кривую усмешку, которая не была лишь той скрытой насмешкой, коей он обычно удостаивал поверженного противника; в его взгляде она порой чувствовала злорадство, почти пугавшее ее. О дуэли этих двух мужчин она ничего не знала, а что касается скрытой вражды между ними, то они по молчаливому согласию не допускали, чтобы здесь что-либо стало известным. Тот факт, что они недолюбливали друг друга, вовсе не составлял тайны, но они проявляли во взаимных отношениях холодную и сдержанную вежливость.

Порой, когда Вендрамин наклонился к ней со словами лести, улыбка на его губах заставляла ее вздрагивать в душе. У него достало хитрости намекнуть ей на ее невинность в смертных грехах и на чистоту ее непорочности в выражениях столь выспренных, что невозможно было усомниться в их сарказме, хотя она и не могла понять причин этого. Она не могла догадаться о желчи, гноящейся в его душе, и ненависти, иногда поднимавшейся в нем по отношению к этой женщине, на которой он собирался жениться и которой он считал себя столь подло обманутым. Он сделает ее своей женой, чтобы достичь прочного положений и избавиться от той жизни приспособленца, которую он до настоящего времени вел. Но он никак не мог забыть, что, хотя она могла принести удовлетворение его амбициям, она обманула его в том, на что право было за ним; она обманывала его даже в общении, ибо он узнал, что ее величественное спокойствие, ее сдержанность и девичья строгость — лишь бессовестная маска, за которой она скрывала свою порочность. Однажды ему уже предоставился случай получить удовлетворение: ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, была радость нанести ей удар через ее любовника и так — одним ударом — отомстить за себя им обоим. Пожалуй, это было для него утешением.

С этой целью он работал так усердно, что, посвятив своему заданию две недели, смог тайно посетить французское посольство однажды ночью и расстелить перед Лальмантом карту, составление которой он уже закончил.

Оба француза тщательно проверили ее. В распоряжении Лальманта имелись некоторые данные, доставленные ему Рокко Терци до ареста. Используя их, он проверил, насколько это было возможно, работу Вендрамина и убедился в ее точности.

Они были щедры. Лальмант извлек из сейфа чеки, оплаченные банком Виванти, и отдал их. После этого он отсчитал сотню дукатов золотом, обещанную им венецианцу в качестве заключительного вознаграждения по завершении работ.

Вендрамин сначала опустил в карман тяжелый сверток с золотом, а затем, тщательно их проверив, — изобличающие его чеки.

Виллетард, наблюдавший за ним со своей обычной циничной усмешкой, наконец произнес:

— Теперь вы знаете, где зарабатываются золотые, и можете посчитать выгодным для себя продолжить эту службу.

Вендрамин посмотрел на него и ответил с негодованием:

— Я более не окажусь в вашей власти.

Улыбка Виллетарда стала еще циничнее:

— Вы — не первый встреченный мною прохвост, который горд лишь на словах. Это составляет лишь часть арсенала средств подобных вам людей, юноша, и мы не заблуждаемся в этом. Вы еще вспомните о моем предложении.

Вендрамин ушел, разъяренный наглостью такого заявления. Но это чувство быстро прошло, потому что его затмило радостное возбуждение, вызванное возвращением чеков банка Виванти. Он словно скинул оковы. Он освободился и был, по крайней мере, волен свести счеты с Мелвилом, не опасаясь за последствия. Теперь-то, как Леонардо себе это представлял, он был в состоянии постоять за свою честь.

Не теряя времени, он сразу этим и занялся, направившись к площади у собора Сан-Марко с одним лишь намерением.

Возмещение его долгов потребовало бы всю сотню дукатов, что лежала у него в кармане. Но Вендрамин не собирался выплачивать долги. Он даже не подумал попытать на эти деньги удачу в казино дель Леоне, но не потому, что поступил бы вопреки желаниям своих кредиторов, а потому, что знал, как их лучше использовать.

Он прошел корпус Прокураций, разглядывая сидевших за столиками Флориана, приветствуемый здесь кивком, там — взмахом руки. Все, кто приветствовал его, были его собратьями-барнаботти, наслаждавшимися весенним ароматом, а некоторые — вином за чей-то счет. Некоторое время он не мог найти того, что разыскивал. Пройдя до конца, Вендрамин вновь направился к центру Пьяцца, возвратившись к Св. Марку. Едва повернувшись, он встретился взглядом с сильным мужчиной средних лет, одетым в поношенный костюм с потемневшими кружевами, который прогуливался медленным шагом в сопровождении компании, с тростью в руке и шпагой, продетой через карман его камзола.

Сэр Леонардо преградил путь этому человеку. Они обменялись приветствиями, и Вендрамин, повернувшись, пошел рядом с ним.

— Мне нужна одна услуга, Контарини, — сказал он. — Если вы сможете оказать ее, то для вас найдется пятьдесят дукатов, а другие тридцать — чтобы разделить их между двумя подходящими парнями, которые знакомы с вами и готовы предложить свои руки.

Выражение желтоватого, словно голодного, лица Контарини несколько изменилось.

— А нужны ли трое? — спросил он.

— Я действую наверняка. Я хочу обойтись без случайностей. И нас будет четверо. Потому что и я приму участие.

Глава XXV. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Изотта устроилась на диване с высокой спинкой возле застекленной двери на лоджию в той стороне гостиной, которая была обращена к саду. Слуга установил диван так, чтобы, занимаясь рукоделием, она сидела лицом к свету. Она работала механически, а мысли ее были омрачены меланхолией безнадежного ожидания. Было далеко за полдень и, когда мартовский день начал угасать, Изотта отложила работу и откинулась на спинку дивана, смежив веки и поддавшись дремоте, охватившей ее уставшие глаза.

Неожиданно она очнулась от звуков голосов в другом конце комнаты. Из этого и из-за наступивших глубоких сумерек она поняла, что заснула. Голос, разбудивший ее, громкий и страстный, принадлежал ее отцу; а теперь отвечал спокойный, ровный голос Катарина Корнера. Изотта собиралась уже встать и обнаружить свое присутствие, когда обжигающие слова инквизитора отбросили ее, вмиг затаившую дыхание, обратно.

— Камиль Лебель и ваш друг, мессер Мелвил, — одно и то же лицо, и это, уверяю вас, не оставляет сомнений. Он будет арестован нынче ночью, а его комнаты подвергнутся тщательному обыску. Но независимо от того, откроет он что-нибудь или нет, имеющегося вполне достаточно инквизиторам, чтобы определить его судьбу.

— А я уверяю вас, что это — полное безумие, — заговорил граф взволнованно. — Я знаком с ним не со вчерашнего дня. А британский посол может высказаться о нем совершенно определенно.

— К несчастью для него, наши шпионы могут высказаться о нем более точно. Этот человек скрывал свои следы весьма искусно, прикрываясь несомненно похвальным прошлым, чтобы укрепить доверие к себе. Кем бы он ни был в действительности, во французской миссии он известен под именем Камиля Лебеля, а деятельность этого неуловимого Камиля Лебеля, которого мы почти отчаялись обнаружить, выставляет ему тяжелый счет.

— Но это нелепо, Катарин! Его приезды и отъезды из французской миссии ничего не доказывают. Если бы он не наладил отношений с Лальмантом, выдавая себя за французского агента, он никогда бы не добыл той ценной информации, которую время от времени сообщал нам. Я расскажу вам об этом, а вы можете получить подтверждение об этом у сэра Ричарда Уортингтона: Мелвил прибыл в Венецию прежде всего с заданием от мистера Питта, и его труды здесь были исключительно антиякобинскими.

— Если бы вы когда-нибудь занимали мой пост, дорогой Франческо, вы бы знали, что никогда не было тайного агента любого уровня, который не старался бы служить обеим сторонам. Это — единственный путь, на котором он может добиться настоящего успеха в своем деле.

— Однако, зная это и вспомнив все, что он для нас сделал, не следует ли считать это достаточным ответом на глупые подозрения?

— Это не подозрения, Франческо. Это — факты, и очень хорошо проверенные. Что он — Лебель, мы знаем из сведений Казотто.

— Все равно…

— В данном случае — не все равно. Нет, нет. Мелкие услуги, которые этот Лебель так хитро подбрасывал, пуская пыль вам в глаза, — ничто по сравнению с ущербом, который Республика потерпела от его рук. В том его письме, которое мы перехватили, он сообщал Баррасу о нашем положении.

— Информация, не имеющая какой бы то ни было ценности, — вставил граф.

— Сама по себе — возможно. Но содержание письма свидетельствует о постоянной переписке. Вся отправления информация может оказаться не такой уж безобидной.

— Чем вы можете доказать это?

— Тем, что мы знаем о его истинном лице. Вы не забыли, что подлый ультиматум, которым Венеция была опозорена и оскорблена, потому что осквернила свое же гостеприимство изгнанием короля Франции из Вероны, был подписан этим человеком?

Изотта, сжавшаяся в комок в углу дивана, дрожащая и охваченная ужасом, услышала тяжелое дыхание отца.

Когда Корнер продолжил, в его голосе, обычно таком спокойном и ровном, прорывалась горячность негодования.

— Из самого ультиматума, как вы помните, очевидно следовало, что Лебель действовал в том деле по собственной инициативе, что он даже не выполнял при этом приказа Директории. В противном случае ультиматум был бы предъявлен Лальмантом. В этой акции была открытая враждебность к нам, которую ничто не может скрыть. Намерение состояло в том, чтобы дискредитировать нас в глазах мира с целью подготовки к какому-то дальнейшему замыслу французов. Из-за этого, даже если больше против него ничего нет, нашим желанием всегда будет принятие таких же мер к этому шпиону, когда его обнаружат и схватят, как и ко всем шпионам, — он сделал паузу, и на мгновение воцарилась тишина.

Затем Корнер продолжал:

— Вот, Франческо. Зная ваш интерес к этому молодому человеку…

— Это больше, чем интерес, — граф грустно прервал его. — Марк — очень близкий друг.

И в гневном протесте он воскликнул:

— Я полностью отказываюсь поверить в эту чепуху!

— Могу понять, — вежливо отозвался Корнер. — Если вы пожелаете, я вызову вас в качестве свидетеля на его суд, чтобы вы могли выступить в его защиту. Но, возможно, вы сочтете, что невмешательство будет более полезным для него.

— Я далек от того, чтобы так думать, — граф заговорил с новой вспышкой уверенности. — Что бы он ни сделал, я совершенно уверен, что как человек, сражавшийся при Киброне и Савиньи и прошедший через опасности, Марк, состоя на службе принца, никогда не мог стать автором этого ультиматума. Вместо того чтобы обвинять его, я считаю совершенно однозначным, что он не Лебель. Если вы хотите другого доказательства, вы найдете это в его настоящем имени. Его зовут не Мелвил, а Меллевилль, и он — виконт де Сол. Правда, это разрушает его прикрытие.

— Вы говорите, что он — виконт де Сол? — в голосе Корнера звучало глубочайшее изумление. — Но виконт де Сол был гильотинирован во Франции два или три года назад.

— Так все считают. Но это не так.

— Вы совершенно уверены?

— Дорогой мой Катарин, я узнал его и его мать в Англии, до его поездки во Францию, в ходе которой он, как говорят, был гильотинирован.

— И вы говорите, что это тот же человек?

— Что же еще я говорю? Видите сами, Катарин. Раскрытие одного этого факта разносит в пыль все ваши предположения.

— Наоборот, — прозвучал ответ. — Это дает еще один, причем весьма существенный, пункт обвинительных данных против него. Вы никогда не слышали о виконтессе де Сол?

— Его мать. Я ее хорошо знаю.

— Нет. Не мать. Светская дама здесь, в Венеции, часто посещающая модные казино.

— Я не часто посещаю казино, — сказал граф с оттенком презрения.

Инквизитор продолжал:

— Она считается кузиной Лальманта и известна нам как шпионка, но защищена своим родством — настоящим или мнимым — с послом. Она также прикидывается вдовой — вдовой виконта де Сол, который был гильотинирован, но о котором вы сказали мне, что он не был гильотинирован. Вы чувствуете подтекст?

— Я чувствую натянутость. Вы говорите, что он женат, и его жена в Венеции?

— Я говорю, что эта дама утверждает, будто является вдовой гильотинированного виконта де Сол. Так же как и я, Франческо, вы должны сделать выводы.

— Она, должно быть, самозванка! Вы сказали, что она известна инквизиторам, как шпионка.

— Если она — самозванка, то ваш виконт де Сол необычайно терпим. Он в хороших отношениях с этой дамой. Считая ее такой, какой она нам известна, вы действительно думаете, что разоблачение его истинной личности поможет этому несчастному молодому человеку?

— Боже! Вы совсем запутали меня. Это все невероятно. Противоречит всему, что я знаю о Марке. Я должен увидеться с ним.

— Вам будет трудно получить удобную возможность, чтобы сделать это, — раздался скрип стула. — Я должен идти, Франческо. Меня ждут дома. Для меня было ударом обнаружить, что и мои собственные убеждения относительно этого молодого человека вдребезги разбиты разоблачениями Казотто. Обдумайте этой ночью, пожелаете ли вы быть его свидетелем утром. Пошлите мне известие, и, если пожелаете, я устрою это.

— Конечно, пожелаю.

Они направились к двери.

— Ладно, ладно. Подумайте об этом. Обдумайте все, что я сказал.

Они вышли, и дверь закрылась за ними.

Изотта сидела, сжавшись от страха. Это было столь же ужасно, сколь и нелепо. Ни на одно мгновение, ни под одним из выдвинутых Корнером аргументов ее уверенность в Марке-Антуане ничуть не поколебалась. Вопрос о существовании виконтессы де Сол, не совсем понятный для нее, она отогнала как надуманный (подобно своему отцу, который так об этом и заявил), презрев то, что могло бы в этих поспешных выводах вселить ей ужас перед именем Марка-Антуана. В своей поспешности, в своем нынешнем состоянии озлобленности по отношению к французским агентам, два черных инквизитора вполне могут разделить убеждение Корнера в виновности Марка-Антуана, а в таком случае, и она это знала, казнь последовала бы очень скоро.

Но завтра, если что-нибудь за это время не сделать, может быть слишком поздно делать что бы то ни было. Она осознала необходимость безотлагательных действий. Из того, что говорил Корнер, даже теперь может оказаться уже слишком поздно предупреждать его. А что еще могла она сделать?

Внезапно она оказалась на ногах. Руки и ноги у нее оцепенели, зубы стучали. Она прижала руку ко лбу, словно ухватила мысль. Затем, сделав свой выбор так быстро, как того требовали обстоятельства, она выпорхнула из комнаты и направилась в свою спальню. Ее горничная, ожидавшая в спальне, вскрикнула, испугавшись мертвенной бледности ее лица.

— Ничего. Ничего, — сказала Изотта нетерпеливо.

Еще не переведя дыхания, она приказала девушке вызвать Ренцо — слугу своего брата, который в отсутствие Доменико старался услужить всем.

Пока горничная ходила с этим поручением, она быстро набросала записку, хотя пальцы ее едва могли держать перо.

Наскоро запечатав эту записку, она вручила ее молодому человеку, которого привела Тесса. Едва слышные, наставления Изотты были, тем не менее, точны.

— Слушайте, Ренцо. Вы возьмете гондолу, двух гребцов для большей скорости и отправитесь прямо в гостиницу «Шпаги» по улице Беччери. Вы спросите мессера Мелвила и вручите эту записку ему самому. Ему самому, вы поняли?

— Вполне, госпожа.

— Слушайте дальше. Если случайно его там не окажется, постарайтесь узнать, где он. У него есть слуга француз. Найдите его. Спросите его. Скажите ему, что дело великой срочности и заставьте его помочь вам, если он может, найти его господина чтобы вы могли вручить записку как можно раньше. Это очень, очень важно. Ренцо, вы понимаете? И я рассчитываю, что вы сделаете все, что в ваших силах, чтобы найти мистера Мелвила, не тратя времени попусту.

— Понимаю, госпожа. Если я понадоблюсь здесь…

— Не беспокойтесь об этом, — перебила она. — Никому не говорите о том, куда вы идете, и даже о том, что вы вообще уходите. Я отвечу за вас, если ваше отсутствие заметят. Теперь идите, юноша. Да поможет вам бог, чтобы вы сделали все очень быстро. Известите меня сразу же по возвращении.

Она дала ему горсть серебра и с тем отпустила его.

Испытав некоторое облегчение от того, что хоть что-то сделано, Изотта опустилась на скамеечку перед туалетным столиком и увидела свое, словно у привидения, лицо в вытянутом зеркале венецианского стекла.

Прошел час с тех пор, как прозвонили ангелов, и уже опустилась ночь, когда Ренцо добрался до гостиницы «Шпаги» и был встречен ее хозяином с известием, что мессер Мелвил отсутствует. Поскольку хозяин ничего прибавить к этому не мог, Ренцо попросил прислать слугу мессера Мелвила. Хозяин провел его по лестнице наверх.

Предусмотрительный Филибер пожелал узнать, зачем молодой человек хочет видеть его господина. Ренцо откровенно рассказал, в чем состоит его поручение.

— Черт возьми, — сказал Филибер, — кажется, вся Венеция охотится сегодня за месье Мелвилом. Полчаса назад был месье Вендрамин, столь же нетерпеливо разыскивавший его. К счастью, я слышал его приказание гондольеру, иначе вы оба были бы разочарованы. Он отправился в дом Гаццола, если вы знаете, где это.

— У Риальто. Я знаю, — запыхавшийся Ренцо вышел бы, но Филибер ухватил его за руку.

— Не так поспешно, мой юноша. В Италии есть пословица, что благополучно добирается тот, кто идет медленно. Помните это. Когда придете в дом Гаццола, спросите мадам виконтессу де Сол. Мадам виконтессу де Сол, — повторил он. — Там вы его найдете.

Ренцо скатился по ступенькам и вернулся в ожидавшую гондолу. Через десять минут он был в доме Гаццола.

Портье сказал, что виконтессы нет. Она вышла приблизительно час назад.

— Я ищу не виконтессу, а джентльмена, которого мне посоветовали искать у нее. Мессер Мелвил. Вы его знаете? Он здесь?

— Он отправился с мадам. Если у вас срочное дело, вы можете найти его во французской миссии. По крайней мере, туда они отправились, когда были здесь. Вы знаете, где это? На Корте дель Кавалло, со стороны церкви Мадонны дель Орто. Дворец Вечиа. Там вам любой покажет.

Ренцо вновь сел в гондолу, и черная лодка заскользила от берега и вскоре вышла из просторных вод Большого Канала, освещенного огнями моста Риальто, в темноту узких каналов, ведущих на север. До Мадонны дель Орто был долгий путь, и Ренцо молился, чтобы не проделать этот маршрут лишь затем, чтобы быть отправленным куда-нибудь еще.

Глава XXVI. ПРЕСЛЕДОВАТЕЛИ

В то утро Марка-Антуана в его апартаментах посетил секретарь Жакоб, который доставил ему письмо, адресованное Камилю Лебелю и привезенное во французскую миссию два дня назад. Оно сопровождалось запиской Лальманта, приглашавшего его отужинать во дворце Вечиа этим же вечером и просившего его прибыть в сопровождении виконтессы де Сол, которую тоже ожидали.

Теперь, поскольку он отдал чеки Вендрамину, Лальмант не был спокоен за Марка-Антуана. Во всяком случае, работа была сделана, Виллетард овладел своими картами, и ничто не удерживало посла от исполнения того, что он считал своим долгом: проинформировать Лебеля о происшедшем. Если он сделает это в присутствии виконтессы, это избавит его от обвинений, которых он побаивался. Поэтому он пригласил на ужин их обоих.

Марк-Антуан передал с Жакобом, что рад будет прийти, а затем вскрыл письмо. Оно было от Барраса и содержало, возможно, самое поразительное сообщение из всех, которые Директория адресовала своему уполномоченному Лебелю.

Письмо Барраса, написанное от имени Директории, начиналось со сравнения силы Итальянской Армии с армией Империи под командованием эрцгерцога. Принимая во внимание значительное превосходство французских сил, поражение австрийцев Директор считал неизбежным. Когда это случится, то, если управлять ситуацией должным образом, это положит конец не только кампании в Италии, но, возможно, и самой войне. Австрия, если правильно действовать, будет готова заключить мир. В условия мира план Директоров включал то, что Австрии будут предложены обе венецианские провинции в Италии, Истрия и Далматия в качестве компенсации за потерю Ломбардии. По мнению Директоров, мало сомнений было в том, что австрийцы сочтут для себя удачей возможность заключить мир на таких условиях.

Баррас упомянул, что те же инструкции на этот раз посланы Бонапарту, а Лебелю желательно при возможности взаимодействовать с ним и разрешено принять все меры, которые он сочтет желательными для приближения конца, теперь уже недалекого. Особенно было бы желательно, чтобы он понял, что Венеция должна дать соответствующий предлог для военных действий. До сих пор Светлейшая безропотно уступала всем требованиям, даже суровым. Если она будет продолжать в том же духе, она может лишить Францию всякого повода для применения сильной руки. Лебель на месте должен разобраться, каким образом можно создать такую провокацию, которая помогла бы побудить Венецию к враждебным действиям, которые открыли бы возможность для объявления войны.

Письмо лежало перед Марком-Антуаном, сидевшим, обхватив голову руками и уперевшись локтями в письменный стол. За эти месяцы в Венеции он не раз испытывал горечь неудачи, но никогда еще не было столь полного фиаско, как теперь. Это определенно был конец. Судьба древней, великой и прославленной Республики Венеция была дописана. Светлейшая должна поплатиться своей независимостью за бесхарактерность своего дожа и убожество покорных патрициев, правящих ею. Ему казалось также, что это свидетельство о крушении его личных надежд, с которыми он приехал в Венецию и которые он сумел так долго поддерживать в себе, несмотря на ту ситуацию, с которой он здесь столкнулся.

Это чувство провала парализовало его разум, и под влиянием этого приводящего в отчаяние признания поражения он оставался весь день. Механически выполняя повседневные действия, он позволил вечером Филиберу одеть себя, когда вдруг понял, что это еще не неизбежный крах. Иногда те, кого чрезмерная осторожность погубила, оказавшись перед лицом гибели, рискуют всем, подобно игроку.

Ленивый, нерешительный дож до сих пор больше полагался на свою веру в то, что Венеция будет спасена не своими, а чужими руками. Этот план Директории, в конце концов, должен поставить его перед фактом, что Венеция может быть спасена только ее собственными усилиями, если она вообще может быть спасена теперь. Союз с Австрией в последнюю минуту уже не оставлял уверенности в победе, которая непременно была бы до Риволи; но, как бы то ни было, недостатком такого союза была бы только неизбежность гибели. Возможно, когда это станет очевидным, запоздалые чрезвычайные меры будут приняты.

Было слишком поздно действовать этой ночью. Но завтра он пораньше доставит графу Пиццамано известие об этом дерзком французском плане закончить войну и предоставит графу призывать Светлейшую ответить на требование времени.

Немного отвлекшись от своего прежнего отчаяния, он уже в сумерках отправился к дому Гаццола, чтобы отсюда сопровождать даму, которую он мысленно в шутку всегда называл своей вдовой.

Она приняла его с упреками.

— Более двух недель прошло с тех пор, как вы последний раз навестили меня. Фи! Разве так обращаются с другом?

Он принес ей извинения, которые были отвергнуты, как слишком неопределенные, чтобы быть искренними.

Но в гондоле ее настроение смягчилось и она неожиданно проявила заботу, которая сильно удивила его.

— Я хочу, Марк, чтобы вы были настороже с Лальмантом, а особенно — с его другом по имени Виллетард, которого вы, может быть, встретите сегодня. Я даже не знаю, сколь неосторожны вы были, завязав столь близкую дружбу с послом Франции в такое время. Но, ради бога поступайте осмотрительно. Я не хочу, чтобы вас впутали в какую-нибудь махинацию.

Марк-Антуан тихо засмеялся, чем заслужил ее порицание.

— Это не повод для смеха. Я прошу вас быть осторожным, Марк, — она нежно сжимала его руку, пока говорила.

Не впервые маленькая озорница пускала в ход одно из тех маленьких приглашений к большей близости, и каждый раз он испытывал некоторое затруднение. Это вызывало в нем чувство совершаемого по отношению к ней предательства при мысли о том, что на свободе она лишь из-за его любезности и что при определенных обстоятельствах он мог оказаться перед необходимостью дать показания, которые должны были привести к ее аресту.

Он сказал беспечно:

— Вы боитесь, что он завербует меня в армию своих шпионов? Мало вещей менее вероятных.

— Надеюсь, что так. Но порой я боюсь, что он сможет обнаружить что-нибудь такое, что вы окажетесь весь в его власти. Он совершенно беспринципен в способах вербовки, Марк. Я хочу вас заранее предупредить об этом.

— Эта забота означает, что вы сомневаетесь во мне.

Она пододвинулась поближе к нему, и его обоняние было атаковано ароматом роз, доносившимся до него от ее мантильи.

— Это в самом деле искренняя забота, Марк.

Он отделался от этого полупризнания легкомысленным замечанием:

— Благодарю небеса, что Вендрамин не может подслушать это, иначе я бы ожидал к утру обнаружить свое горло перерезанным.

— Вендрамин! О, этот! — произнесла она с презрением, будто было упомянуто что-то неприятное. — Я наконец-то избавилась от него, слава богу. Этот кошмар закончился.

Для Марка-Антуана, достаточно осведомленного, это могло означать только одно: Лальмант принял Вендрамина из ее рук. Но это был вовсе не тот вопрос, который он мог бы задать ей.

Марк-Антуан вздохнул.

— Любовные мечты иногда превращаются в кошмар. Печально слышать, что такое произошло с вами.

Воцарилось молчание, прервавшееся, когда она повернулась к нему. В свете фонарей он мог смутно различить ее утонченное маленькое лицо.

— Вы полагаете, что для меня это была даже любовная мечта? — спросила она с оттенком горечи.

А затем виконтесса вдруг стала оправдываться:

— Марк! Не презирайте меня более, чем следует, дорогой мой. Если бы вы знали… Если бы вы знали все обо мне и все, что сделало меня тем, что я есть, вы бы нашли для меня оправдания.

Ваш разум великодушен, Марк. Если бы я узнала такого мужчину, как вы, раньше… — она внезапно оборвала речь, будто голос покинул ее.

Он сидел по-прежнему молча, глубоко встревоженный, желая оказаться где угодно, но не в уединенной близости, к которой вынуждала его фелца. В какой-то момент он спросил себя, не притворяется ли она, но отмел это подозрение, как неблагородное. Она заговорила вновь — более твердо, но неожиданно унылым голосом:

— Я не хочу предстать перед вами в ложном свете, Марк. Вы были так искренни и откровенны со мной. Рассказать вам о себе? Рассказать вам, как я узнала, что у Лальманта могут быть намерения относительно вас?

— Дорогая моя Анна, — в страхе, тихо сказал он. — Я не желаю быть отцом-исповедником кающейся красавицы.

— Марк, не шутите! Я очень серьезна. Очень серьезна и очень печальна. Я должна взять вас в исповедники, хотя вы можете счесть мою исповедь ужасной выдумкой. Но для меня менее ужасно то, что вы узнаете истинную правду, чем то, что вы полагаете, будто я могла быть движима любовью к такому мужчине, как Вендрамин. Выслушайте теперь, мой дорогой, и выслушайте с сочувствием. Позвольте мне начать с начала.

— Ни с начала, ни с конца, — вскричал он. — Гондола — не исповедальня, тем более — в этот час, тем более, что я не позволю вам поддаться минутным эмоциям, — он ухватился за это, как за вдохновляющую мысль, чтобы остановить признание, которое грозило последовать. — Завтра вы можете пожалеть об этом отступлении перед минутным настроением.

— Ни завтра, ни потом.

— Ради меня, давайте подождем. Давайте подождем, пока вы спокойно обдумаете. Если завтра вы пожалеете, что я заставил промолчать вас сейчас, то завтра у вас будет время рассказать, если сочтете это необходимым.

— Но почему же ради вас?

Было нелегко ответить ей, но после краткого раздумья он нашелся.

— Чтобы впоследствии вы не испытывали ко мне ненависти за ту осведомленность, которую вы дали бы мне сами.

— Никогда. Я хочу, чтобы вы знали. Возможно, именно вы возненавидите меня, когда узнаете. Но, по крайней мере, я буду честна с вами. Этого я хочу больше всего. Быть честной с вами, Марк.

Он не больше сомневался в ее честности, чем в том, что именно она хотела рассказать ему. Его охватила жалость к ней и горькое сознание, что в его отношении к ней было что-то от Иуды. Он был предателем, который проник как раз настолько, насколько это соответствовало его намерениям. Между тем, он притворялся другом, чтобы побудить ее быть честной с ним до самоотречения. Он чувствовал то же, что и в тот момент, когда ради своей собственной безопасности ему было необходимо бросить Людовика XVIII львам, потому что, чтобы быть действующим тайным агентом, необходимо было слишком близко подойти к разделительной черте между честью и бесчестием.

— Дорогая моя, — сказал он тихо, — вы не должны делать мне признаний себе же во вред. И какие бы признания ни были у вас на уме, давайте с ними подождем, пока вы все не обдумаете.

— Вы не помогаете мне, — пожаловалась она.

— Может быть, помогаю, — сказал он. — Вы узнаете завтра.

Она уступила его воле, и это показало ему, насколько она считается с его желаниями.

Лальмант принял их в своем кабинете и оказал им очень сердечный прием. Он заверил Марка-Антуана, что мадам Лальмант тоже будет рада. Ее чувства были задеты тем, что мистер Мелвил отобедал у них лишь один раз за все месяцы, которые он провел в Венеции. Это заставило ее усомниться в своем мастерстве, с которым она старалась приготовить свой стол.

А затем мадам Лальмант заговорила сама и похитила виконтессу, оставив вместо нее Виллетарда, который сопровождал хозяйку.

Лишь когда трое мужчин остались одни, Марк-Антуан задал вопрос, который занимал его мысли прежде всего.

— Лальмант, вы так и не проинформировали меня о том, что произошло в деле с Вендрамином.

— А-а, это, — посол, вдруг смутившись, заговорил с наигранным равнодушием. — Все сделано и закончено. В конечном итоге, он сделал все, что требовалось, да так быстро, что Виллетард уже имеет на руках свою карту.

Марк-Антуан, нахмурившись, посмотрел на одного, потом — на другого.

— Почему меня не поставили в известность?

Посол обернулся к посланнику Бонапарта:

— Это ваша затея, Виллетард. Вам и рассказывать.

Виллетард, усмехнувшись малодушию Лальманта, рассказал бесстрастно, кратко и точно о том, что произошло.

— И вы передали ему эти чеки!

Месяцами он терпеливо ждал, когда негодяй попадет в такое положение, что с ним можно будет поступить так, как он того заслуживает. И теперь, когда он дождался этого, он узнает, что этому человеку удалось не только выскользнуть из его западни, но и прихватить с собой единственную улику, которая могла изобличить его.

— Как вы думаете, для чего я здесь? — спросил он их, внезапно побелев от ярости. — Вы заставляете меня удивляться вашему безрассудству игнорировать меня в таком деле.

Ответить взялся Виллетард. Он, конечно, вообразил, что в основе раздражения уполномоченного лежала забота о собственной шкуре. И, поскольку он мог оправдать это, он не был расположен подчиниться этому.

— Черт возьми! А что бы вы могли сделать? Была ли какая-нибудь альтернатива? Парень согласился работать только на определенных условиях. Вы бы отказались от них?

Более примирительно настроенный Лальмант пришел на выручку. Словно от внезапного озарения, он воскликнул:

— Помнится, вы держали этого негодяя в узде с помощью этих чеков! Честное слово, я сожалею…

— Не в этом дело, — сказал Марк-Антуан, и это было правдой, хотя ни один из них не поверил ему. — Я думаю не об этом, а о вашей самонадеянности принимать решения в деле такого значения, даже не поставив меня в известность.

— За это дело отвечаю я, — сказал Виллетард с дерзким равнодушием.

— Вот как? Тогда позвольте мне вам сообщить, что когда в следующий раз вы возьмете на себя подобную ответственность, последствия будут серьезными. Сейчас я больше не буду говорить об этом. Но если мы должны работать слаженно, гражданин Виллетард, вбейте сейчас себе в голову, что я — уполномоченный представитель Директории, что шаги любого политического значения за моей спиной недопустимы; они возможны лишь после консультации со мной.

Слабое движение появилось на худых серых щеках Виллетарда. Но Марк-Антуан не дал ему времени выразить негодование. Решив, по крайней мере, извлечь какую возможно выгоду из этой ситуации, в которой он так много потерял, он ринулся в бой.

— Мне предстоит другое дело — дело чрезвычайно важного значения, в котором мне может потребоваться ваше содействие, которое, я полагаю, будет верным и безоговорочным, — он извлек из кармана письмо Барраса. — Если вы прочитаете это, то будете точно информированы. Я оставлю письмо здесь, Лальмант, чтобы вы могли подшить его к другим моим документам.

Лальмант взял лист, а Виллетард, умолкнувший под напором Марка-Антуана и подстрекаемый любопытством, подошел и встал за послом, чтобы читать одновременно с ним.

Выражения, в которых писал Баррас, были чувствительным и своевременным напоминанием властолюбивому посланнику Бонапарта, что полномочия Лебеля он должен признать более высокими. Он был даже немного испуган словами, в которых Баррас уполномочил Лебеля «принять все меры, какие он сочтет желательными для приближения конца, теперь уже недалекого».

Прочитав их, он, насколько это позволял его самонадеянный характер, принес свои извинения, которые Марк-Антуан нелюбезно оборвал.

Чувство обиды на эти полномочия угнетало как Лальманта, так и Виллетарда. В течение всего обеда сам Марк-Антуан, удрученный мыслью, что Вендрамин совершенно ускользнул от него, также мало содействовал оживлению за столом, как и они. Пришлось шпиону Казотто, который тоже принимал в нем участие, лезть из кожи, чтобы занимать восхитительную маленькую виконтессу де Сол, чье присутствие на этом обеде будет отмечено завтра в его доносе государственным инквизиторам.

Едва обед закончился, Марк-Антуан под предлогом, совершенно понятным послу и Виллетарду, что ему необходимо написать письма, откланялся хозяйке. При этом виконтесса попросила позволить ей воспользоваться сопровождением месье Мелвила для возвращения в дом Гаццола, и они вместе приготовились к отъезду и отправились.

Именно в ту минуту, когда они вставали из-за стола, слуга Ренцо добрался до дворца Вечиа.

Но он не был единственным, кто спешил в эту сторону той ночью в поисках мессера Мелвила.

Вскоре после появления Ренцо в гостинице «Шпаги», Филибера вызвали вновь, чтобы получить от него отчет об отъезде его господина; и на сей раз — производящему сильное впечатление джентльмену в красной накидке, в котором Филибер сразу узнал капитана правосудия, известного всей Венеции как мессер гранде. Рядом с ним стояли два стрелка и плотного сложения человек в гражданской одежде. Испуганный хозяин гостиницы вертелся сзади.

— Месье Мелвила здесь нет, — сказал Филибер в некотором смятении.

Капитан обернулся и обратился к спутнику в гражданском:

— Проходите, Кристофоли. Вы, по крайней мере, можете заниматься своим делом.

Кристофоли оживился.

— Отойдите, любезный. Мне надо войти.

Филибер посторонился. Не ему спорить с законом.

— Итак, любезный, — спросил его мессер гранде, — вы случайно не знаете, где находится мессер Мелвил?

Уже дважды за этот вечер Филибер правдиво отвечал на этот вопрос. Но на этот раз ему показалось, что правда, наверное, не лучшим образом соответствует интересам его господина.

— О, да. Думаю, что знаю, — сказал он. — Он говорил мне, что собирается на Сан-Даниэле, во дворец Пиццамано.

— Во дворец Пиццамано, да? — мессер гранде повернулся.

— Пойдем, — рявкнул он своим людям, и они протопали за ним, оставив Кристофоли заниматься своим делом.

Филибер проводил их до дверей. С непокрытой головой, он стоял на ступеньках гостиницы, следя за фонарем большого барка мессера гранде, пока он не свернул за угол, направляясь к востоку. Затем он окликнул проплывавшую гондолу и пожелал поехать в западном направлении до дома Гаццола. Он настаивал, чтобы гондольер греб изо всех сил, ибо хотел увеличить преимущество, которое он получил, отправив мессера гранде в ложном направлении.

Глава XXVII. ЗАЩИЩЕННАЯ ЧЕСТЬ

Запыхавшийся Ренцо стоял в широком каменном вестибюле дворца Вечиа, спрашивая мессера Мелвила. Дородный портье-француз, появившийся из своей комнаты, положил конец волнениям юноши, ответив, что месье Мелвил наверху, и послал свою жену сообщить джентльмену об этом посыльном, который просит переговорить с ним. Ренцо отказался кому-либо говорить что бы то ни было о письме или о том, кто его послал.

Женщина вернулась с сообщением, что джентльмен спускается, и в этот момент мистер Мелвил в сопровождении дамы в плаще и капюшоне появился перед Ренцо и узнал его в свете большого позолоченного фонаря над головой.

Мелвил тут же прочитал торопливую, полную тревоги записку Изотты.

«Вы в великой опасности. Государственные инквизиторы верят, что у них есть доказательства того, что Вы — некто по имени Лабелль (или что-то похожее) и что Вы — шпион, и они собираются арестовать Вас этой ночью. Я умру от страха, если Вы попадете в их ужасные лапы.

Внемлите этому предостережению, дорогой мой, если Вы любите меня, и оставьте Венецию, едва оно достигнет Вас. Молю бога и Пречистую Деву, чтобы я успела. На Ренцо, который несет письмо, можно положиться. Распоряжайтесь им по своему усмотрению. Храни Вас бог, дорогой мой. Если сможете, пошлите мне известие с Ренцо, чтобы успокоить меня. Изотта»

Испуг возлюбленной, проявившийся в этом письме и пробудивший в нем нежность, все-таки ободрил его. Здесь не было и мысли о том, что подозрения инквизиторов обоснованы; не было сомнений в нем; не было какого-либо беспокойства о том, был он этим шпионом «Лабеллем» или нет. Эти торопливые строки дышали только любовью, усиленной страхом. На его губах была очень нежная улыбка, когда он читал письмо во второй раз. Затем, сложив его, он опустил письмо во внутренний карман на груди своего камзола.

Он был готов к этому и не растерялся. Ему представлялось простым делом при поддержке графа Пиццамано и сэра Ричарда Уортингтона — последний уже давно был строго предупрежден мистером Питтом по поводу его отношения к мистеру Мелвилу — доказать свою настоящую личность и задание, которое было поручено ему в Венеции. Обстоятельства принятия им роли Лебеля и видимости предательства, которое он вынужден был взять на себя в роли уполномоченного представителя, будут выяснены и доказаны.

Он зашел в комнату портье, попросил ручку и чернила и набросал три строчки: «Ваше мнение обо мне для моей души подобно глотку вина для моего тела. Прогоните ваши страхи. Арест не подвергает меня риску. Я в полной безопасности и завтра же приду к Вам, чтобы уверить Вас в этом».

— Это — вашей госпоже, Ренцо, а это за ваши услуги.

Он положил золотой цехин в руку юноши и с тем отправил его.

Когда Мелвил вышел под руку с виконтессой, Ренцо, смутно различимый в наступившей ночи, исчезал в узком проходе, который вел от Корте дель Кавалло к тротуару вдоль канала, где его ждала гондола.

Виконтесса, следуя взглядом за его призрачной фигурой, увидела в этот момент другую призрачную фигуру, отделившуюся от тени здания у начала аллеи через мгновение после Ренцо, а затем вновь растворившуюся в темноте. Но она не придала значения увиденному, потому что было поглощена размышлениями.

— Вы долго пробыли внизу с Лальмантом и Виллетардом, — сказала она осторожно. — А за обедом вы были необыкновенно молчаливы и задумчивы. Что-то тревожит вас. Я надеюсь, вы помните мое предупреждение, Марк? Ах, этот Виллетард внушает мне ужас. Он отвратителен.

— Не огорчайтесь, — ответил он. — Но вы правы, полагая, что меня нечто тревожит.

Про себя он поразился, каково было ее расположение к нему, если она решила помочь ему, когда поняла, насколько беззащитным сделал его перед Вендрамином поступок Лальманта.

— Мы поговорим об этом в доме Гаццола. Мне может понадобиться ваша помощь.

Он почувствовал, как она оперлась на его руку.

— Я предоставлю ее вам с удовольствием, — заверила она его. Они вошли в узкий проход, ведущий к каналу. В дальнем его конце они могли различить слабый блеск воды.

— Было бы счастьем… — начала она, но, внезапно запнувшись, быстро оглянулась через плечо и вдруг закричала в страхе:

— Кто здесь?

Сзади раздались быстрые шаги. Две фигуры бегом приближались со стороны Корте дель Кавалло, и в какой-то момент блеснуло что-то, похожее на клинок. Их замысел не вызывал сомнений.

У виконтессы вырвался пронзительный крик о помощи еще до того, как эти двое настигли их.

Первая мысль Марка-Антуана было о том, что ему предстоит иметь дело со сбирами инквизиторов. Но зловещее молчание их атаки поставило это предположение под такое сомнение, что Марк-Антуан выхватил свою шпагу. И как раз вовремя. При крике виконтессы один из этой пары выскочил вперед своего спутника в жестоком выпаде в ее сторону, а второй, что следовал за ним, бросил в ее адрес такой непристойный эпитет, какой не выдумать даже последнему бродяге. Его лицо скрывала белая повязка. Из-за этого ли, или из-за предусмотрительности голос его звучал низко и приглушенно.

В следующую секунду клинок Марка-Антуана взлетел, чтобы оттеснить убийцу, напавшего на виконтессу. Тот был еще удивлен отражением своего удара, когда ответный выпад, ставший продолжением того же движения клинка, пронзил ему мускулы у основания шеи. Он, вскрикнув, отшатнулся и, смертельно раненный, осел на своего компаньона, который был стеснен в этом узком проходе.

По приглушенным проклятиям другого, сопровождавшимся восклицанием: «Прочь с пути, болван!» — было легко догадаться, что он был в затруднительном положении. Метнувшись вперед и пригнувшись, чтобы, по возможности, что-нибудь разглядеть в этой темноте, Марк-Антуан вполне смог различить ту группу, которую они собой представляли. Пронзенный им человек рухнул спиной на грудь двигавшегося вперед напарника, который пытался отпихнуть его в сторону. Над плечом раненного человека Марк-Антуан мгновенно нанес удар на звук голоса и увидел, как группа осела черной массой.

Больше он не выжидал. Он нащупал руку виконтессы, схватил ее в темноте и потянул за собой по направлению к каналу.

— Идемте, — сказал он, но, едва они двинулись, у него перехватило дыхание, потому что он оказался перед другой парой, которая двигалась навстречу им.

Это было слишком много. Марк-Антуан по-настоящему рассвирепел. Он не мог надеяться на такую же удачу во второй раз. Замерев в нерешительности, он механически обернул свой плащ вокруг левой руки. Тут виконтесса дернула его за фалду камзола.

— Сюда, — прошептала она, — укройтесь здесь.

Она заметила проем двери слева от себя — глубокую террасу склада товаров — и показала ему.

Он втолкнул ее, последовал за ней и в этом укрытии стал поджидать вновь прибывших, тогда как виконтесса раздирала ночную тишину криками о помощи.

Шпаги, словно длинные стальные языки, блеснули в темноту, которая плотно обволакивала Марка-Антуана. Невидимый для нападавших, он мог достаточно различать их, чтобы не давать им передышки своими жалящими выпадами. А затем, к своему негодованию и ужасу, он услышал тот же приглушенный голос, который он слышал прежде, — голос человека в белой повязке, подбадривающего своих собратьев, — и он понял, что теперь ему противостоят три клинка. В спешке и темноте он действовал плохо против этого парня и лишь оцарапал его.

Из-под белой повязки донеслось свирепое быстрое бормотание:

— Мы терзаем наши уши уже четверть часа. Если вы не можете дотянуться до этого парня, ради бога, прекратите вопли этой чертовки.

В стремлении покончить с этим, говоривший двинулся вперед почти безрассудно.

Марк-Антуан, в ком гнев затмил осмотрительность, уступил соблазну. Встречая колющий выпад, он парировал его вращательным движением шпаги и, отбившись, подался вперед слишком смело. Один из вновь прибывших, плотного телосложения, осторожный и опытный, который больше наблюдал, чем действовал, быстро использовал предоставившийся ему шанс и с незащищенного Марком-Антуаном фланга пронзил его шпагой.

— Пожалуй, этого ему хватит, — проворчал он.

Оружие выпало из вытянутой руки пораженного человека. На мгновение он возник во весь рост в их поле зрения, качнувшись вперед и судорожно выпрямившись на пороге. Потом он согнулся и рухнул вперед, на аллею, тогда как позади него раздался крик виконтессы, причем совсем на иной ноте, нежели предыдущие.

Поразивший Марка-Антуана убийца потрогал его, неподвижно лежавшего ничком, ногой.

— Да, он скончался, — прокаркал он. Предводитель в белой повязке не успокаивался:

— Он мертв?

— Так же мертв, как Иуда, после того, как я проткнул его. Пойдемте, нам надо осмотреть себя.

Говоря это, он быстро огляделся по сторонам. Крики виконтессы были не напрасны. Свет приближался по Корте дель Кавалло, а с ним — и шум голосов, тогда как со стороны моста приближались три темные фигуры, одна из которых размахивала веслом.

Убийцы оказались между двумя группами. Но головорез, рассматривавший Марка-Антуана, — а это был Кантарини — слыл человеком многоопытным. Он быстро оценил ситуацию.

— Сюда, за мной, — скомандовал он своему соседу.

Вместо повиновения человек в белой повязке повернулся и нырнул в проем. Его нога была уже на пороге, а клинок ощупывал темноту, когда тяжелая рука Кантарини легла на его плечо и вышвырнула его обратно.

— Черт бы вас побрал, идиот! — гневно выругался тот.

— Поберегите ваше дыхание для бега, мой господин, — зарычал Кантарини и потащил его.

— Вот так. Плечом к плечу. За мной, плотнее! — прокаркал он команды тем двоим.

Они бросились к воде, отбросив тех троих, что оказались перед ними. Перед их грозными клинками даже парень с веслом — единственный, обладавший хоть каким-то оружием, — бессильно отступил в сторону.

Так они достигли набережной, и человек в маске почти свалился в гондолу, ожидавшую их, уставший и ослабевший от раны, которую он не замечал в пылу схватки. Едва гондола тронулась, он повалился на подушки фелцы, сдернул повязку с лица и, разорвав на груди костюм, обнажил в свете фонаря белье, потемневшее от крови.

Кантарини, склонившись над ним, тихо выругался при виде этого.

— Святой Марк! Он достал вас, Вендрамин?

Он встал на колено, чтобы обнажить рану, тогда как его компаньон занялся потерями другого, конец мучений которого был уже близок.

— Ничего, — сказал Вендрамин. — Я потерял немного крови. Только и всего. Но осмотрите.

— Клянусь, — сказал Кантарини, — этот парень должен был заниматься моим ремеслом. Он бы добился больших успехов. Убить человека, который сумел пронзить двух нападавших из четырех — это заставляет меня чувствовать себя убийцей.

Если Вендрамин и испытывал сожаление, что не осуществил свое намерение расправиться с этой лживой Далилой таким же образом, то это сожаление не могло испортить полученного им удовольствия даже в его полуобморочном состоянии. Он рассчитался с этим подлым англичанином и устранил всякую угрозу препятствий в будущем. Его переполняло вдохновляющее чувство защищенной чести.

Глава XXVIII. ВОПРОСЫ

Те трое, что шли на помощь со стороны набережной со столь добрыми намерениями, но оказались так беспомощны, были Ренцо, его гондольер и Филибер, который спешил сюда со своими предостережениями, побывав ранее в доме Гаццола.

Они достигли места схватки на мгновение раньше группы с фонарем, пришедшей в аллею с другой стороны — группы, состоявшей из портье посольства, его сына и секретаря Жакоба. Портье держал бландебас[38], а Жакоб размахивал безобразного вида саблей.

Стоя на коленях в грязи аллеи, виконтесса жалобно всхлипывала над телом Марка-Антуана, умоляя его сказать ей хотя бы что-нибудь. Она не осознавала появления Жакоба, пока он не опустился на колено с другой стороны тела. Жак, сын портье, светил ему фонарем.

Потом она почувствовала руки, взявшие ее за плечи и руки, — сильные руки, которые помогли ей подняться, — и Конри, портье посольства, нежно увещевал ее:

— Мадам! Мадам! Мадам виконтесса!

— Оставьте, оставьте меня, — прозвучал ответ, прерываемый рыданиями.

Все ее внимание в эту минуту было приковано к выражению лица Жакоба, руки которого были заняты делом.

Он аккуратно перевернул Марка-Антуана, открыв образовавшуюся под телом кровавую лужу. Когда она поняла природу этого темного пятна, поблескивающего в свете фонаря, протяжный крик ужаса вырвался у нее.

Жакоб вглядывался в губы Марка-Антуана, рукой нащупывая его сердце.

Понизив голос, она спросила:

— Он… он? — она не осмеливалась закончить вопрос.

— Он не умер, гражданка, — сказал мрачный секретарь.

В ответ она не издала ни звука. Ее всхлипывания прекратились, и она словно не смела выразить благодарность за то, что еще могло не иметь под собой оснований.

Жакоб поднялся и тихо отдал необходимые распоряжения.

Они перенесли Марка-Антуана на расстеленный плащ. Затем Конри и его сын, Филибер и Ренцо взялись за углы. Так они бережно пронесли раненого по аллее и через Корте дель Кавалло обратно в посольство. Следом, поддерживаемая Жакобом, шла виконтесса, едва переставлявшая отяжелевшие ноги.

Когда Марка-Антуана положили в комнате портье. Ренцо и его гондольер ушли, предупрежденные Жакобом о том, что никому нельзя рассказывать о случившемся. Молодой еврей понимал, что к чему, и понимал, что молчание — лучшая мера предосторожности при любых обстоятельствах.

Ренцо, однако, решил, что к его госпоже это предупреждение не относится. Проведенный к ней ее горничной, он передал записку Марка-Антуана и, когда она прочитала ее, он рассказал ей о том, что произошло. Она стояла перед ним взволнованная, выпрямившаяся, не издавшая ни звука, но глаза на ее мраморно-белом лице были словно две темные блестящие лужицы. При виде горя на этом лице, Ренцо поспешно заявил, что мессер Мелвил не только жив, но и, несомненно, выздоровеет.

Слегка покачнувшись, она оперлась на стол и так застыла, пока охватившее ее состояние, близкое к обмороку, не прошло. Она взяла себя в руки. Они были твердого склада характера, эти Пиццамано, и Изотта, при всей ее утонченности, унаследовала свою долю этой несгибаемости. С высохшими глазами, с пугающим спокойствием она расспросила Ренцо, но не смогла вытянуть у него ничего о личностях напавших на Марка-Антуана людей. Было так темно в этой проклятой аллее.

Несмотря на великое свое мужество, она не могла вытерпеть неопределенности, которая обязательно сопутствует бездеятельности. Приняв решение, отметая все возможные сдерживающие соображения, она приказала своей горничной принести плащ и капюшон. Не обращая внимания на то, что она может понадобиться матери и что мать, еще не удалившаяся к себе, может обнаружить ее отсутствие, она выскользнула из дома в сопровождении Ренцо. Они прошли через сад, чтобы портье не мог видеть ее ухода, и открыли замок калитки, которая выходила на маленькую площадь, после чего по мостику над узкой протокой вышли на открытое пространство, прилегающее к широкому каналу Св. Георгия. Отсюда в нанятой гондоле они проделали путь до Мадонны дель Орто.

К Лальманту, которого этот визит чрезвычайно удивил, ее пропустили без малейших колебаний. В приемной, служившей ему кабинетом, он встретил ее с глубочайшим почтением.

Он был не один. На заднем плаке, возле письменного стола стояли двое мужчин, с которыми он беседовал, когда она вошла.

Одним из них был Виллетард, чьи пресыщенные глаза быстро оценили грацию и красоту этой женщины; другой был коренастый, средних лет мужчина в форменного покроя одежде черного цвета, лицо которого было одновременно властным и доброжелательным.

— Месье Мелвил? — нерешительно спросила она Лальманта. Затем она успокоилась и стала последовательной.

— Я узнала о том, что с ним произошло. Он наш друг. Близкий друг…

— Я знаю об этом, — он доброжелательно избавил ее от объяснений. — В это самое мгновение я понял, насколько велика ваша дружба к нему.

Он шагнул к столу и взял оттуда клочок бумаги.

— Вот что доктор Делакосте передал мне. Полагаю, это от вас.

Он протянул ей записку, которую вечером она написала Марку-Антуану. Поняв причину красно-коричневого пятна, испачкавшего бумагу, она на мгновение закрыла глаза.

— К несчастью, — со вздохом сказал Лальмант, — он не уделил достаточного внимания этому предостережению.

— Как… Как он себя чувствует? — спросила она, с тревогой ожидая ответа.

Посол обернулся:

— Не расскажете ли вы, доктор?

Коренастый мужчина заговорил, медленно направляясь к ней.

— Состояние серьезное, но не дает оснований для опасения. Для какого-либо опасения. Он заставил меня поверить в чудо. Шпагу, должно быть, отвел его ангел-хранитель. Главная опасность для него — большая потеря крови. Но я полагаю, что он потерял не столько крови, чтобы не суметь выкарабкаться.

Ее глаза всматривались в это строгое доброжелательное лицо, и оттенок безжизненности исчезал с ее черт. Вновь заговорил Лальмант.

— Мы хорошо позаботимся о нем и продержим его здесь, пока он не будет огражден от всяких покушений против него.

— Кто это сделал? Это известно? — спросила она. Резкий голос Виллетарда тут же раздался в ответ:

— Ваше письмо с предупреждением, полагаю, говорит именно об этом.

Он не спеша присоединился к группе разговаривавших. Она сразу поняла смысл сказанного.

— Инквизиторы? О, нет.

Но Виллетард продолжал настаивать.

— Разве не поступают они так с теми, кого, возможно, невыгодно подвергать аресту?

— Все же, я так не думаю. И, так или иначе, я точно знаю, что планировался только арест месье Мелвила. Я узнала это от мессера Корнера — одного из инквизиторов. Кроме того, месье, инквизиторы — не наемные убийцы.

— Я придерживаюсь своего мнения, — сказал Виллетард.

— О, но я знаю, что вы заблуждаетесь. Инквизитор Корнер приходил повидаться с моим отцом сегодня вечером не только для того, чтобы сообщить, что будет произведен этот арест, но и для того, чтобы пригласить его присутствовать завтра на допросе мистера Мелвила, чтобы отец мог заявить то, что ему известно в пользу месье Мелвила.

— Видите, — сказал Лальмант Виллетарду. — Он даже, как будто, не противился аресту, и потому теперь мы знаем, что это не была попытка арестовать его. Я возвращаюсь к своему первому предположению, что это — работа того подлого барнаботто Вендрамина. Этот пес не терял времени даром.

— Кого вы назвали?

Она задала вопрос столь быстрым и встревоженным тоном, что Лальмант на мгновение удивленно воззрился на нее, прежде чем ответил:

— Вендрамин. Леонардо Вендрамин. Вероятно, вы знаете это имя?

Недоверие отразилось на ее бледном лице.

— О, нет! Это так же невозможно, как и первое.

— Вот! — вдруг не вытерпел Виллетард. — Я говорю то же самое. Вендрамин никогда не осмелился бы.

— Он уже однажды осмелился.

— Да, но изменились обстоятельства…

— Именно изменившиеся обстоятельства позволили ему вновь осмелиться, — сказал проницательный Лальмант.

— О чем вы? — спросила она.

И тут она узнала от Лальманта не только о предыдущей попытке убийства, но также и о дуэли, в результате которой Вендрамин был ранен.

Намеренно или нет, но Лальмант не рассказал ничего определенного о предлоге ссоры, однако не оставил сомнения в том, что ее затеял Вендрамин.

— Дело в том, что этот барнаботто был должен месье Мелвилу около тысячи дукатов, которые он брал взаймы, и я не могу отогнать подозрение, что Вендрамин пытался избавиться от долга с помощью удара шпаги. Как вы понимаете, мадемуазель, я не придерживаюсь высокого мнения о месье Вендрамине.

Изотта стояла перед ним, переменившаяся в лице, и непроизвольно терзала в руках перчатки тем нервным движением, которое некогда причинило такой ущерб ее вееру.

Наконец последовало:

— Могу я… Могу я увидеть его? Это возможно?

Лальмант взглянул на Делакосте, и тот сложил губы в глубоком сомнении.

— Я бы предпочел, чтобы этого не делали… — начал он, но выражение ее лица разжалобило его. — Я не хочу его беспокоить, мадемуазель. Но если вы обещаете пробыть не более минуты и не разговаривать…

— О, я обещаю.

Она горела нетерпением.

Делакосте открыл ей дверь и они вышли.

— Существование этой женщины, — сказал Виллетард тоном знатока, — объясняет дружбу Лебеля с Пиццамано гораздо лучше, чем долг службы. Ее беспокойство о нем дает право предположить, что, как и его господин — Баррас, он знает толк в искусстве сочетания дела и удовольствия.

Лальмант проигнорировал это предположение.

— Как поступить с Вендрамином? — спросил он. Но Виллетард был настроен цинично.

— Удобнее предположить, что ваши подозрения беспочвенны; но крайней мере, пока у нас есть кое-какие основания считать, что это не так.

— Нам может быть выставлен очень строгий счет за это, если Лебель умрет.

— Неужели я этого не понимаю? — вспылил Виллетард. — Но, черт возьми, что мне оставалось делать, если надо было подчиниться Бонапарту? Нам обоим было бы мудрее придерживаться того мнения, что это дело рук инквизиторов. Такое объяснение освобождает нас от ответственности. Бог знает, зачем вам понадобилось столь откровенно разговаривать с Пиццамано. Я счел за благо воспрепятствовать вам.

Наверху Делакосте провел свою спутницу в просторную комнату, едва освещенную одной догорающей свечой, стоявшей на столе в ногах кровати с пологом.

Доктор прикрыл дверь и бесшумно подвел ее к кровати.

При виде лица на фоне белоснежной подушки она едва смогла подавить крик, потому что казалось, будто от него веяло застывшим спокойствием мертвеца. Глаза были закрыты, а глубокие тени заполнили впадины щек и висков. Черные волосы беспорядочно спутались на лбу, блестевшем от влаги. В ужасе она перевела взгляд с этого лица на доктора. Делакосте ответил ей слабой улыбкой утешения и кивнул.

В стороне от кровати раздался шорох, и Изотта вдруг поняла, что в комнате присутствует кто-то еще. Из темноты появилась женщина и встала у кровати напротив нее.

От шума, произведенного этой дамой при вставании, глаза мужчины удивленно заморгали, и затем Изотта поняла, что он внимательно рассматривает ее. В печальной рассеянности этих глаз появилось нечто, подобное теплу раздуваемых угольков. Вопреки быстрому предупреждающему жесту доктора, он приподнялся.

— Изотта! — Марк-Антуан с удивлением произнес ее имя.

— Изотта! — его голос постепенно слабел. — Я получил ваше письмо… Ваше предупреждение… Но все хорошо. Все отлично… — речь его стала едва слышимой. — Я приму меры. Я…

Губы его еще шевелились, но с них не слетало ни единого звука. Когда она склонилась поближе, его глаза медленно закрылись, будто под тяжестью неодолимой усталости.

Доктор дотронулся до нее рукой и тихо вывел ее из комнаты. Уже за дверью он вновь утешал ее, отгоняя тревогу.

— Он очень слаб. Это естественно. Огромная потеря крови. Но у него большие жизненные силы. С божьей помощью, мы вылечим его. Тем временем он будет здесь в преданных ему руках.

Изотта вспомнила ту хрупкую златовласую женщину с привлекательным лицом, стоявшую возле постели больного.

— Кто эта дама? — спросила она.

— Мадам виконтесса де Сол.

— Виконтесса де Сол? — и доктор подивился тому, что этот вопрос содержал столь глубокое недоверие.

— Виконтесса де Сол, — повторил он. — Она останется этой ночью присматривать и ухаживать за ним.

Только теперь Изотта вспомнила ту часть подслушанной беседы между ее отцом и Корнером, в которой это имя упоминалось. Она считала что этот инквизитор лишь повторил ложный слух. Но теперь оказалось, что такая женщина действительно существует. Это сбивало с толку. Когда она постаралась точно припомнить произнесенные слова, она вновь услышала уверенное утверждение своего отца, что виконтесса де Сол, должно быть, самозванка. А она обнаружила эту женщину водворившейся здесь, у постели раненного человека. Это было тревожно, непонятно. Ее по-прежнему одолевали мрачные думы, когда Лальмант провожал ее до вестибюля, где ее поджидал слуга. Посол уверил ее не только в том, что за ее другом будет хороший уход, но также и в том, что здесь он будет в безопасности.

— Здесь, в посольстве, по крайней мере, не действуют полномочия инквизиторов. Так что, даже если они узнают о его пребывании здесь, они будут не в силах причинить ему вред.

Но, когда она в конце концов заговорила, то все-таки повела речь о другом.

— Так эта дама возле него — виконтесса де Сол? — спросила она.

— Да. Ее отношение к нему вполне естественно. Она была с ним, когда на него напали. Они оба обедали здесь.

Она колебалась, подбирая форму следующего вопроса, и произнесла наконец, то лучшее, что смогла придумать:

— А виконт де Сол? Он в Венеции?

Лальмант вежливо улыбнулся.

— О нет. Будем надеяться, что он в раю, мадемуазель. Виконт де Сол гильотинирован в девяносто третьем году. Виконтесса вдовствует.

— Понимаю, — медленно ответила Изотта и Лальманту почудилось, будто тучи рассеялись с ее лица.

Глава XXIX. ГРОЗОВАЯ ТУЧА

Шесть дней жизнь Марка-Антуана висела на тоненькой, но мало-помалу крепнущей ниточке. Еще через три дня наступило утро, когда Делакосте, сидя перед своим пациентом, объявил ему, что на сей раз Мелвил одурачил сатану.

— Но признаюсь вам, что он чуть не схватил вас. Мое искусство не смогло бы победить его без того ангела, который оставался у вашей постели, чтобы отогнать его. Она не жалела себя. Она едва ли спала всю неделю. Еще немного, друг мой, и она ради спасения вашей жизни лишилась бы своей, — доктор печально вздохнул. — Мы слишком легкомысленно относимся к женщинам, мой друг. Нет самопожертвования, равного тому, на которое способна добрая женщина; так же нет предела несчастьям, вызываемым плохой. Когда мы становимся объектом такой привязанности, что-то заставляет нас преклонить колени в знак признательности.

Он поднялся и подозвал Филибера, который в ожидании стоял у окна, и дал ему пояснения относительно принесенного им лекарства, после чего вышел. По истечении двух или трех дней, когда его сознание уже обрело полную ясность, Марка-Антуана стали беспокоить мысли о тех жизненно важных сведениях, по поводу которых он намеревался связаться с графом Пиццамано, но был тогда ранен. Его тревожило, что положение должно было обостриться из-за этой задержки, но, по крайней мере, отсутствие виконтессы у его постели давало ему шанс исправить дело.

— Поддержите меня, Филибер, — приказал он. Филибер воспротивился. Но Марк-Антуан продолжал настаивать.

— Вы больше истощите меня спорами, чем согласием. Сделайте то, о чем я вас прошу. Это важно…

— Ваше выздоровление важнее, месье.

— Вы заблуждаетесь. Вовсе нет. Не теряйте времени.

— Но, месье, если доктор узнает, что я сделал это…

— Не узнает. Обещаю вам. Если вы будете верны мне, то и я буду верен вам. Заприте дверь и дайте мне перо, чернила и бумагу.

Сначала все поплыло у него перед глазами, и он потратил несколько минут, ожидая, пока это пройдет. Затем, едва придя в себя, он быстро набросал следующие строки:

«Бонапарт в такой силе, что поражение эрцгерцога кажется неизбежным. Если это случится, ожидается, что Австрия будет склонна заключить мир. Для этого принятый французами план предусматривает захват Венеции и обмен ее на Ломбардию при заключении договора с Австрией. Вы предупреждены. Венеция должна решить, возьмется ли она за руки с Австрией в эту самую последнюю минуту, чтобы сделать последнее усилие ради сохранения независимости, которая в противном случае будет утеряна ею».

Он перечитал записку, сложил ее и вручил Филиберу.

— Спрячьте это где-нибудь у себя как следует. Теперь уберите эти вещи и опустите меня обратно. Затем отоприте дверь.

Вытянувшись, Марк-Антуан несколько мгновений пролежал молча, истощив свои силы. Но укоризненный взгляд слуги вызвал у него улыбку.

— Не смотрите на меня так мрачно, Филибер. Это необходимо было сделать. Теперь слушайте. Спрячьте это письмо хорошенько, ибо оно опасное. Когда вы сегодня уйдете, отправляйтесь в дом Пиццамано на Сан-Даниэле. Спросите графа. Встретьтесь с ним лично и вручите ему эту записку. Ему и никому другому. Если его не будет, дождитесь его. Это понятно?

— Совершенно понятно, месье.

— Вы подробно расскажете ему о моем состоянии и можете свободно отвечать на любой вопрос, который он вам задаст.

Прилежный Филибер доставил это письмо уже после полудня, и оно было сразу же прочитано не только графом, но также и Доменико, который в этот момент был у него.

Капитан Пиццамано приехал из Форта при первой возможности из-за вызова посланного ему два дня назад его сестрой. К этому времени Изотта, которая через Ренцо ежедневно осведомлялась о состоянии Марка-Антуана, несла бремя большее, чем она могла выдержать в одиночку. Сегодня, когда Доменико наконец-то приехал и она посоветовалась с ним, тревога уже улеглась благодаря добрым вестям, которые доставил ей Ренцо. Марк-Антуан определенно был вне опасности.

Но негодование ее осталось, и рассказ об этом она поведала своему брату. Потрясенный, Доменико, при всей его неприязни к Вендрамину, не решался поверить, что этот человек опустился до убийства. Наверное, именно эта неприязнь заставляла его проявлять благородную осторожность в предположениях. Изотта пролила свет на эти события.

— Они поссорились до этого, в прошлом октябре; и я узнала, что состоялась дуэль, в ходе которой Вендрамин был ранен. Вы помните, что он болел тогда и не выходил из дома пару недель? Ранение было тому причиной.

— Я знаю о дуэли, — сказал Доменико. — Но между дуэлью и предательским убийством — огромная дистанция. Я могу понять, как одно могло породить подозрения о другом. Но необходимо нечто большее, чтобы мы были уверены.

— Думаю, у меня есть и нечто большее. Покушение на Марка имело место на прошлой неделе, в ночь на понедельник. С тех пор мы не видели Леонардо, а не в его обыкновении провести целую неделю без визита в Сан-Даниэле, особенно такую неделю, как эта, когда ежедневно новости заставляют моего отца беспокоиться и удивляться его отсутствию.

— Ах, — теперь Доменико забеспокоился. — Но отчего же…

Она прервала его реплику, чтобы закончить самой.

— Из четверых, напавших на Марка он ранил двоих, один из которых, как я уже говорила — главарь. Если обнаружится, что Леонардо ранен — ранен в левое плечо, — то не будет ли это полным доказательством?

— Думаю, будет.

— Вот почему я и послала за вами, Доменико. Разыщете ли вы Леонардо, чтобы выяснить это?

— Я сделаю больше… Мне требуется кое-что разузнать об этой дуэли, происшедшей в прошлом октябре. Кроме прочих, истинные причины… — он внезапно замолк, пристально посмотрев на нее. — Нет ли у вас подозрений, каковы они могут быть?

— Иногда я думаю… — она запнулась, сделав какой-то беспомощный жест. — Нет, нет. Ничего определенного. Ничего, Доменико.

— Но что-то неопределенное, — сказал он тихо, с сочувствием. — Так. Так. Посмотрим, что мне удастся разузнать обо всем этом.

В мыслях у него было совсем иное, но он подумал, что можно отложить разговор об этом, пока не выяснится данная проблема. Поэтому он вышел из ее будуара, где происходила эта беседа, и спустился переговорить перед уходом с отцом.

Он застал графа в библиотеке с Филибером. Рассказ слуги ничего не добавил к тому, что капитан узнал от своей сестры, тогда как письмо, которое он прочитал после ухода Филибера, усилило серьезные опасения, уже взволновавшие умы всех верных венецианцев. Пока Марк-Антуан лежал беспомощный во французском посольстве, зловещие происшествия сотрясали Венецию и, наконец, стали достаточными для самых беспечных, чтобы заставить их заметить грозовые тучи на политическом горизонте.

Бессильная небрежность Светлейшей относительно того, чтобы обеспечить должную защиту своим провинциям на материке, наконец, принесла тревожные плоды в Бергамо. Никем не сдерживаемые, якобинцы, опираясь на поддержку Франции, прибрали к рукам упущенную правительством власть. Город восстал против Венеции, поддержал якобизм, поставил Дерево Свободы и учредил свое собственное независимое правительство.

Известия об этом жесте предательского отречения достигли Венеции шесть дней назад и вызвали ужас в каждом уме — от дожа до последнего нищего.

Доменико еще не начал обсуждать со своим глубоко обеспокоенным отцом это последнее свидетельство вероломства французов, приведенное в письме Марка-Антуана, когда объявили приход мессера Катарина Корнера.

Он вошел, и бедствие было написано на тонких чертах его лица и в каждом движении его стройной изящной фигуры. Он принес дурную весть о том, что еще один город последовал примеру Бергамо.

Подеста из Брешиа, бежавший, переодевшись крестьянином, чтобы спасти свою жизнь, только что добрался до Венеции и разыскал дожа с печальным рассказом, что Брешиа, подобно Бергамо, провозгласила нынче свою независимость и установила Дерево Свободы, у подножия которого, в насмешку над Венецией, склонился лев Св. Марка, посаженный на цепь.

— Мы начали платить ужасную цену за слабоволие Манина, — заключил Корнер. — Республика распадается.

Граф сидел потрясенный, уставившись в пространство, тогда как инквизитор напрягал свой слабый голос в ужасающем описании. Порядок должен быть наведен без промедления, пока якобинская зараза не распространилась на другие подвластные города. Если сам Сенат не возьмется за это дело, то нужно созвать Большой Совет, чтобы он взял на себя всю полноту ответственности и власти.

Затем, наконец, граф пробудился. Он заговорил с гневной горечью:

— После допущенных нами ошибок, упущенных нами возможностей, последовательной скупости и эгоистичности политики, проводимой нами, можем ли мы рассчитывать на героизм? Если мы не можем, то ничего не остается, кроме как покориться расколу этой Республики, которая была столь величественна в течение тысячи лет. Взгляните на это.

Он протянул Корнеру письмо, полученное им от Марка-Антуана.

Когда инквизитор прочитал его, он дрожащим голосом спросил, откуда это письмо.

— Из того же источника. От Мелвила, — улыбнулся граф печально. — Вы очень поторопились предположить, что он бежал, прознав об аресте, а я на мгновение так растерялся, что готов был поверить, что вы правы. Но теперь я знаю правду. Была попытка убить его в ту самую ночь, когда вы послали арестовать его; и это покушение почти достигло цели. С тех пор он висел между жизнью и смертью. Его первым действием, когда он достаточно окреп, чтобы совершить какое-то усилие, было отправить мне это ценное сообщение — нечто, сделанное с величайшим риском для него самого. Я верю, что это убедит вас, ибо в ваших интересах он и работает. Но давайте немедленно передадим письмо. Эти сведения должны быть сообщены дожу. То решающее усилие, необходимость которого диктуется временем, должно быть предпринято, или мы непоправимо опоздаем, обреченные стать австрийской провинцией, живущей под той властью, которая является уделом покоренного народа.

Корнер позволил себе несвойственную ему злость в высказываниях.

— Разве эта баба Манин пойдет на такое? Или он покорится этому с тем же спокойствием, с каким он позволил нашим провинциям быть растоптанными каблуком иноземных солдат-головорезов?

Пиццамано поднялся.

— Большой Совет должен заставить его; необходимо принудить Сенат к решительным и незамедлительным действиям. Больше не должно быть пустых обещаний о проведении приготовлений к случайностям — обещаний, которые впоследствии ни к чему не приводят. Вендрамин должен распорядиться своими барнаботти в этой заключительной схватке против сил инерции.

Эмоции овладели им, и в своей взволнованности и энергичной жестикуляции он стал почти театрален.

— Если мы должны погибнуть, так давайте, по крайней мере, погибнем как достойные люди — потомки тех, кто добыл славу Венеции, а не как слабые уступчивые женщины, в которых Манин нас уже почти превратил.

Глава XXX. ПРИНУЖДЕНИЕ

Большая потеря крови в авантюре с убийством на Корте дель Кавалло так ослабила Вендрамина, что в течение десяти дней после этого он вынужден был сидеть дома. Хотя благоразумные размышления о здоровье диктовали ему оставаться там подольше, тем не менее, соображения о происходящем требовали, в свете политических событий, продолжать действовать.

Поэтому в тот же день, который застал Марка-Антуана пишущим свое предупреждение графу Пиццамано, Вендрамин отважился выйти, вопреки своей слабости и недостаточно излеченной ране.

Погода стояла мягкая и ласковая, и солнечный свет оживлял дома отражающиеся в темной синеве вод. По ним он несся, развалившись на подушках фелцы, кожаные занавески которой были раздвинуты. Он был тщательно одет в сиреневый с серебром костюм, который, по его мнению, очень шел ему, а его блестящие золотистые волосы были заботливо подстрижены и уложены. Уход за его раной, которая была на стыке плеча и шеи, требовал повязки для его левой руки. Но, учитывая необходимость скрыть свое ранение, ему пришлось держать руку перед собой, зацепившись большим пальцем за пуговицу жилета. Он надеялся, что это не покажется неестественным и не привлечет особого внимания.

Его гондола плавно скользила к западному концу Большого Канала мимо освещенного солнцем купола церкви Санта-Мария де Салуте и дальше, пока не свернула в канал Сан-Даниэле. В тесных водах этого канала она разминулась с другой гондолой, усердно разгоняемой двумя гондольерами, в которой мессер Корнер уезжал из дома Пиццамано.

Вендрамин приехал как раз вовремя, чтобы предупредить желание графа послать за ним.

Пиццамано высказывал это намерение, когда снизу плеск воды под челном и протяжный зовущий крик приближающегося гондольера привлек внимание Доменико. Высокое окно балкона около которого он стоял, было открыто. Он подошел и наклонился через перила.

— Вы избавлены от хлопот, — объявил он. — Вендрамин здесь.

Лицо графа немного просветлело. Отметив своевременность его приезда, он вновь обратился к необычному факту недельного отсутствия Вендрамина.

— В самом деле, точно с момента покушения на Марка-Антуана, — сказал Доменико.

Его тон стал столь холоден, что отец окинул его быстрым взглядом.

— Вы усматриваете связь?

— Она может существовать. Во всяком случае, вероятно, было бы благоразумно не давать Вендрамину заподозрить источник важных сведений об этом французском плане.

— На что вы намекаете?

— Марк лежит в постели во французской миссии. Для него может быть очень опасным распространение известия о том, что он там находится. Будет лучше сказать лишь о том, что у вас есть веские причины быть уверенным, что именно в этом и состоят намерения Франции. Если вы упомянете, что мессер Корнер только что был здесь, вы оставите Леонардо в уверенности, что поставщиком этих сведений был мессер Корнер.

Граф мрачно кивнул.

— Прекрасно.

Мессер Вендрамин вошел с веселостью, которая стоила ему больших усилий. Он ощущал, что глаза Доменико, в котором он всегда чувствовал врага, исследовали его с головы до пят, примечая его бледность и темные пятна под глазами, и долго оставались на его руке, которую он старался держать перед собой с естественным видом.

Он ответил на вопрос графа о причинах своего отсутствия утверждением, что болел. Сославшись на свою слабость, Вендрамин попросил позволить ему сесть и выбрал себе стул. Граф и его сын оставались стоять: капитан у окна, спиной к свету и лицом к гостю; а граф расхаживал по маленькой комнате, объясняя ситуацию, раскрытую письмом Марка-Антуана.

Затем он подробно остановился на отступничестве Бергамо, о чем Вендрамин уже знал, и Брешиа, что было для него новостью.

— Вы понимаете, — сказал Пиццамано, — что надо сделать, причем сделать немедленно, чтобы Республика продолжала существовать. Можете ли вы сейчас так же, как и прежде, положиться на барнаботти?

— До последнего человека. Они сплоченно пойдут за мной.

Вендрамин говорил без колебаний. У него не было ни малейших сомнений в том, что его нынешнее положение то же, что и до того, как он согласился на задание, навязанное ему французами. То было особое и отдельное задание. Это не было предложением пресечь его политическую деятельность или изменить приверженности его курса.

Граф стоял прямо перед ним.

— Могу я полностью рассчитывать на вас или нет?

Пиццамано, умоляя голосом и глазами, выдал, сколь сильно он зависит от ответа, открыл Вендрамину возросшую выгоду, которую ситуация предоставила ему.

— Полностью, — ответил Вендрамин.

С заметным облегчением граф возобновил расхаживание.

— В таком случае, нам, по-видимому, нельзя более тянуть с созывом Большого Совета. Вместе мы можем тотчас принудить Манина к действиям, которые потребует решение Большого Совета.

— Я готов пойти к нему, как только вы прикажете, — сказал Вендрамин. — Вы можете рассчитывать на меня и располагать полностью мною — тем, кто никогда не жалел своих сил.

— Я уверен в этом и благословляю вас, — сказал Пиццамано.

— Вы благословляете меня на это? — медленно проговорил Вендрамин, глядя на графа. — Благословите ли вы меня, желаю я узнать, чем-то большим, нежели словами? Благословите ли вы меня, милорд, доказательством доверия, которого я так желаю, в ответ на все доказательства моего усердия, представленные мною?

Граф прекратил расхаживать и посмотрел на него, нахмурив брови. Смысл сказанного Вендрамином был достаточно ясен обоим — отцу и сыну. От Доменико он ожидал немедленного противодействия. Но Доменико ничего не сказал.

После паузы Вендрамин продолжил.

— Момент самый подходящий. Если вновь дойдет до борьбы в Совете, в качестве вашего зятя, господин граф, я приобрету больший вес и тем смогу привлечь много колеблющихся на нашу сторону.

Поскольку они ничего не говорили, он заключил свои выводы:

— Признаюсь, я столь же настойчив по личным причинам, как и по политическим.

Хотя граф не питал иллюзий и понимал, что противник полностью извлекает выгоду из ситуации, в то же время, из-за бесстрастной терпимости, с которой он мог принять любые лишения, не затрагивающие его фанатичного патриотизма, он не мог упрекнуть Вендрамина.

Он сказал спокойно:

— Вы имеете в виду скорую свадьбу.

Вендрамин столь же спокойно ответил:

— Согласитесь, милорд, что не быть нетерпеливым было бы скверным комплиментом Изотте и что я стараюсь быть сдержанным в этом отношении.

Подбородок графа утонул в кружевах его воротника.

— Это очень неожиданно, — пожаловался он.

— Потому что ситуация этого требует.

— И, к тому же, сейчас — пост.

— Естественно, я должен подождать до пасхи. Это около месяца. Самое подходящее время.

Пиццамано повернулся к сыну. Молчание капитана казалось необычным.

— Что вы скажете, Доменико?

— Что Изотта — именно та, кому вы должны адресовать этот вопрос.

— О, да. Решение, конечно, должно оставаться за ней. Но представьте, пожелает ли она выйти замуж так скоро — на пасху?

Когда он говорил, дверь открылась и Изотта появилась на пороге.

— Вы уединились, или я могу войти? — спросила она.

— Входите, дитя, входите, — ответил ей отец. — Вы можете уладить дело.

Вендрамин вскочил и повернулся поприветствовать ее. Она прошла в комнату, окруженная миром и спокойствием, с грацией в каждом движении.

— А, Леонардо, — сказала она. — Мне сказали, что вы здесь. Нам не хватало вас в эти дни.

Он склонился к ее руке.

— Тогда я вознагражден, ибо и мне было вовсе не так уж хорошо.

— Мы хотим узнать, что с вами случилось. С вами, а также с Марком. Вы оба исчезли одновременно.

Он быстро взглянул на нее. Но лицо ее было совершенно искренним, она слегка улыбалась. Из этого он заключил, что невозможно, чтобы она слышала, что Мелвил умер.

Но тут его внимание занял Доменико.

— Я отмечал необычность этого совпадения за несколько минут до прихода Леонардо, — сказал он.

При этом лицо капитана оставалось любезным, как и у его сестры.

Вендрамин вздохнул.

— Боюсь, мы должны отказаться в дальнейшем скучать по нему, — произнес он печально. — Обратившись в гостиницу «Шпаги» на своем пути сюда, я услышал, что он исчез. И я не знаю, был ли он арестован или сбежал из Венеции, чтобы избежать ареста.

— Я могу сказать вам, что он не был арестован, — сказал граф. То, что добавил Доменико, было более неожиданным:

— Я могу сказать вам, что он не сбежал.

Изотта, вслед за братом, добавила нечто еще более неожиданное:

— А я могу сказать вам, что он даже не убит, как вы на самом-то деле полагаете.

Граф, в изумлении, переводил взгляд с одного из своих детей на другого. Он чувствовал какой-то тревожный подтекст в этих словах, что-то такое, чего он не понимал. Что касается Вендрамина, то утверждение, что Мелвил жив, нанесло ему такое же ужасное потрясение, как и выражения, в которых это утверждение было высказано. Но пока он еще не узнал, что под этим скрывается, он не собирался отступать. Поэтому он задал вопрос, который соответствовал ситуации:

— Но почему я должен предполагать такое?

— Разве не это вы предположили, когда вы и ваши наемники оставили его на Корте дель Кавалло на прошлой неделе во вторник ночью?

Его округлившиеся глаза выражали крайнее удивление. Но не большее, чем естественное для любого, кто окажется вдруг перед таким обвинением. Не большее, чем удивление графа, пораженного услышанным.

— Дорогая Изотта! Что за сплетни вы пересказываете? Я не считаю необходимым для себя подвергаться опасности из-за таких уловок. Я вполне способен позаботиться о своей чести, о чем, я думаю, хорошо известно.

Он намекал на репутацию хорошего фехтовальщика, которой он пользовался в Венеции. Но на Изотту это не произвело впечатления. Брови ее взметнулись.

— Все-таки вы оказались неспособным защитить свою честь — или, по крайней мере, самого себя — в случае вашей предыдущей встречи с мистером Мелвилом.

В эту минуту Доменико вдруг взбрело в голову проявить небывалую заботу об их госте.

— Я протестую, — воскликнул он, — против того, что вы заставляете этого несчастного Леонардо стоять, несмотря на его слабость.

С этими словами он бросился вперед и, спеша предложить стул Вендрамину, неловко натолкнулся на него. Застигнутый врасплох, Вендрамин коротко вскрикнул, и его правая рука инстинктивно дернулась к больному месту на левом плече.

Лицо Доменико находилось в каком-то футе от его лица, и Доменико смотрел ему прямо в глаза, сочувственно улыбаясь.

— Ах! Конечно же, ваша рана! Простите меня. Я буду более внимателен.

— О, я ранен? Клянусь, сегодня вы обрушиваете на меня новость за новостью.

Но усилие дорого стоило ему. Он опустился на стул и извлек носовой платок, чтобы вытереть покрытый холодной испариной лоб.

Наконец, граф заговорил в полном недоумении:

— Что все это значит, Доменико? Вы расскажете мне откровенно?

— Позвольте это сделать мне, сэр, — воскликнул Вендрамин. — Из-за того, что несколько месяцев назад я дрался на дуэли с мессером Мелвилом…

— О, по крайней мере, вы признали это, — вмешался Доменико. — Но, естественно, едва ли стоило труда отрицать.

— Почему я должен отрицать это? У нас было разногласие, которое не допускало урегулирования другим путем.

— В чем суть его? — спросил граф. Вендрамин заколебался с ответом.

— Суть, господин граф, очень личная.

Но непреклонные старомодные представления графа Пиццамано о чести делали его настойчивым.

— Она не может быть настолько личной, что мне недопустимо узнать о ней. Честь одной из сторон должна быть поставлена под сомнение. Принимая во внимание родство со мной, к которому вы стремитесь, думаю, я имею право знать обстоятельства.

Вендрамин казался встревоженным.

— Я признаю это право. Но я не могу открыть причину моей ссоры с Мелвилом, не причиняя несчастья там, где я меньше всего хотел бы его причинить. Если вы, сэр, позволите Изотте быть вашим представителем, я откровенно расскажу ей все. И когда я сообщу это непосредственно ей, на ее усмотрении будет то, что вы желаете узнать.

Граф Пиццамано раздумывал. Он решил, что понял. В отношении чувства, существовавшего между его дочерью и Марком-Антуаном, Изотта была однажды очень откровенна с ним. Сдержанность, которую, как он был убежден, они оба проявляли, он уважал и хвалил. Но он понял, что у человека в положении Вендрамина обнаружение этого чувства могло привести к вспышке ревности, что вполне могло быть причиной ссоры. Обдумав все, он решил, что лучше уступить просьбе Вендрамина. Объяснение между ним и Изоттой могло разрядить атмосферу и облегчить дальнейшее.

Он кивнул.

— Пусть так. Пойдем, Доменико, и позволим Леонардо объясниться с Изоттой. Если она будет удовлетворена, то не будет причин быть неудовлетворенным и мне.

Доменико без возражений вышел. Но едва они вышли, он обратился к отцу.

— Леонардо должен объяснить нечто более существенное, чем дуэль. Вы видели, сэр, как он страдает от боли в левом плече? Вы видели его движение, вы слышали его вскрик, когда я умышленно толкнул его?

— Я видел, — сказал граф, удивляя своего сына быстротой и мрачностью этого ответа.

— Тогда не забывайте подробности, услышанные нами от слуги. Нападавших было четверо. Двое из них были ранены, причем один из них — в плечо; и это был главарь шайки. Такое совпадение! Не сделаете ли вы выводы из этого?

Высокий и худощавый, но против обыкновения менее выпрямившийся, граф остановился перед своим сыном. И Доменико вдруг осознал, что его отец, пожалуй, сильно постарел за последнее время. Темные глаза по сторонам этого с горбинкой носа не имели прежней твердости взгляда. Он вздохнул.

— Доменико, я не желаю делать выводы. Он предпочел изложить суть его ссоры с Мелвилом Изотте. Я полагаю, что он расскажет все. Она разберется с этим. Пусть она примет решение и возьмет ответственность на себя.

Капитан понял, что впервые в своей жизни его отец увиливает от проблемы. Она была слишком велика для него. И Доменико заговорил с возмущением:

— А если Изотта, как я вас предупреждал, не будет удовлетворена этим объяснением? Что тогда?

Граф положил руку на плечо своего сына.

— Разве я не сказал, что решение принимать ей? Я имею в виду это со всеми вытекающими последствиями. А единственное, о чем я молюсь, учитывая, как много этим затронуто — что для вас также ясно, как и для меня, — чтобы она сумела принять решение милосердно. Еще более горячо я молюсь, чтобы у нее не было оснований принять строгое решение.

Доменико склонил голову.

— Я прошу вас простить мою самонадеянность, сэр, — сказал он.

Изотте же в библиотеке предоставился не самый удобный случай для вынесения приговора. Объяснения, которые Вендрамин предложил ее вниманию, были скорее обвинением, чем защитой.

— Не сядете ли вы, Изотта, чтобы я мог по-прежнему сидеть? — попросил он ее. — Я все еще слаб.

— Из-за вашей раны, — сдержанно сказала она, усаживаясь напротив него.

— О, да, из-за моей раны, — признал он немного высокомерно. — Но это — рана после моей дуэли с мессером Мелвилом, о которой я собираюсь рассказать. Когда я расскажу вам об этом, думаю, вряд ли вы пожелаете ворошить ход нашей ссоры. Совершенно справедливо, что я пытался убить его в поединке. Не было человека, более оправданного в таком желании. Ибо я обнаружил, что этот негодяй обесчестил меня. Надо ли рассказывать вам, как?

— Вы предлагаете мне догадываться об этом?

В молчании он пристально посмотрел на нее, шокированный ее спокойствием. Он был близок к тому, чтобы ненавидеть ее за этот дух холодной, невинной чистоты, который витал вокруг нее, словно ореол над львом Св. Марка, и который он считал уловкой распутницы. Он удивлялся, что она посмела противостоять ему с таким насмешливым самообладанием, несмотря на то, что было у нее на сердце. Он должен был убедиться, что может сокрушить это самообладание.

— Я обнаружил, — сказал он, — что ваш мессер Мелвил был соблазнителем дамы, которую я надеялся сделать своей женой.

Она напряглась и выпрямилась; румянец медленно заливал ее щеки.

— Вы не можете сказать этого обо мне, — произнесла она.

Он вскочил, в накале страсти забыв рану и слабость.

— Я должен выдвинуть доказательства, чтобы вы прекратили свое тошнотворное лицемерие? Я должен рассказать вам, что я узнал вас даже под маской, которая столь стремительно промелькнула передо мной, убегая из жилища Мелвила однажды утром несколько месяцев назад? Я должен вам рассказать, как я узнал об этом? Я скажу вам, что у меня есть улика, которой я могу убедить и других. Я…

— Прекратите! — воскликнула она и тоже оказалась на ногах, лицом к лицу с ним. — Как посмели вы пачкать меня своими низкими предположениями? Совершенно верно, той дамой была я. Можете ли вы предположить, что я когда-нибудь откажусь от чего-нибудь, что я когда-либо сделала? Но между тем, для чего я туда пошла, и тем, что вы столь бесстыдно предположили — сама такая мысль безумна — та же разница, что между снегом и грязью.

Теперь он не мог пожаловаться, что она была холодным и бесчувственным шедевром, неспособным испытывать страстей. То было страстное чувство — уничтожающее, испепеляющее чувство гнева, — перед которым он дрогнул.

— О, моя мысль безумна? Сравните ее с любой другой мыслью здесь, в Венеции! Сравните, если посмеете, с мыслью вашего собственного отца! Спросите, каково будет его предположение, если он застанет знатную даму, таким вот образом закрывшуюся в доме мужчины, если он видел ее фактически в его объятиях. Если хотите, чтобы сердце вашего отца разорвалось от позора, спросите его об этом.

Эта тирада была для ее гнева как вода для огня. Но осознание ею правоты того, что он отстаивал, привело не более чем к обычному ее спокойствию.

Почти успокоившись, она вновь села и, подавив эмоции, заговорила ровным бесстрастным голосом. Если в том, что она сказала, и были оправдания, то лишь в словах, но вовсе не в ее тоне.

— Слушайте, Леонардо, — и она хладнокровно рассказала ему обстоятельства и цель того визита к Марку-Антуану. У нее получился довольно длинный рассказ, и слабость вынудила его вновь сесть, пока шло повествование. Если оно и убедило его, он не показал этого. Напротив, его ответная реплика касалась главным образом неправдоподобности рассказа.

— И кроме этого отречения, как вы это назвали, не было другой причины для визита? Однако, хотя этот мужчина был здесь постоянным посетителем и вам часто выпадали случаи побеседовать с ним, вы предпочли путь, который всякая венецианская дама, дорожащая своей репутацией, должна отвергнуть с отвращением?

Она знала, что было бесполезно объяснять это ее настоятельной потребностью оправдаться в глазах Марка-Антуана — потребностью, которая не терпела отлагательства. Это было нечто такое, чего он никогда бы не понял. Такое объяснение лишь подвергло бы ее оскорбительной недоверчивости. Поэтому она сказала просто, но очень твердо:

— Именно это я и предпочла. Я не могла понять неосторожности этого поступка. Но ничего, кроме неосторожности, в этом, конечно, не было.

— Разве кто-нибудь поверит этому, Изотта?

— Вы не верите? — бросила она ему вызов.

Он задумался над ответом. Когда же он заговорил, манеры его неуловимо изменились.

— Теперь я верю вам, ибо вы все объяснили. Но, может быть, я верю вам лишь потому, что должен поверить ради собственного спокойствия. Без этого объяснения я мог верить только тому, чему поверили бы все. Так как я любил вас, мне было необходимо убить единственного человека, осведомленного о том, что я узнал. Я полагал, что, убив его, я уничтожу хотя бы часть позора, который вызвал у вас недовольство мною.

Мгновение он ждал, что она заговорит. Затем, видя ее молчание и задумчивость, он вновь поднялся, подошел и встал рядом, склонившись над ней.

— Теперь, когда мы исповедались друг другу, простим ли мы друг друга?

— Так вы можете быть великодушным? — сказала она, и он не знал, не с сарказмом ли она говорила.

— Мучительный вопрос! Гораздо более мучительный, чем вы думаете, Изотта!

Он понизил голос до уговаривающего тона, который, как он знал, женщина не может слышать без трепета. Предметом его гордости — по-видимому, опыт давал ему на это право — было то, что женщина являлась именно тем инструментом, по которому он был виртуозом.

— Давайте заключим мир, дорогая. Я на коленях умоляю об этом в великом стремлении, которое мое почтение к вам пробуждает во мне. Я говорил о нашей свадьбе с вашим отцом. Он дал согласие, чтобы это произошло после окончания Великого поста, предполагая, что таким будет ваше желание.

— Мое желание? — ее губы искривила горькая усмешка. — Это не может быть моим желанием.

Он встретил эту отповедь жалобой:

— Вы разбиваете мне сердце, Изотта, своей холодностью.

— После всего, что я сейчас рассказала вам — вы вынудили меня рассказать это, — можно ли было ожидать, что я буду иной?

— Понимаю. Этому я уступил. Уступил в уверенности, что преодолею это деликатностью. Когда о помолвке объявлено, Изотта, венецианские патриции и патрицианки должны вступать в брак. Вы не можете отрицать, что я был очень терпеливым исполнителем вашей воли, каким буду и впредь. Что мне сказать вашему отцу?

Она сидела совершенно неподвижно, молча глядя перед собой, испытывая только отвращение к происходящему. Нависшая угроза этого шага заставила ее остро ощутить необходимость не допустить его.

Но если бы она отказалась, ее можно было бы считать лгуньей, обманывающей Вендрамина в том вознаграждении, за которое он был нанят ее отцом, — в вознаграждении, которым однажды она согласилась стать, не видя для себя иного предназначения в жизни.

Видимо угадав что-то из происходящего в ее душе, он попробовал хитроумно помочь ее решению.

— Если вы согласитесь, то ваш отец придет к выводу, что мое объяснение было для вас удовлетворительным, и больше не будет нужды говорить об этом деле. Если вы не согласитесь, я окажусь перед отвратительной необходимостью объясняться с ним, защищая себя, и мое объяснение должно быть таким же полным, каким было с вами.

— О, это смело! Это смело! — вскричала она. — Это достойно мужчины, который нанимает головорезов для убийства соперника. Какой прочный фундамент для уважения вы закладываете, чтобы на нем строить наш брак!

— Ради того, чтобы построить его, я готов не обращать внимания на то, на чем мы его построим. Вот как я люблю вас, Изотта. С безрассудством, свойственным настоящей любви.

Она сравнивала несчастья, которые стояли перед ней и из которых она должна была выбирать; и выбор становился тем более невозможным, чем дольше она взвешивала.

У нее уже было меньше мужества противостоять гневу своего отца из-за того предположения, которое неизбежно возникнет у него, и из-за позора, который, как он сочтет, она навлекла на их дом, чем мужества выбрать себе в мужья этого мужчину, который с каждым днем становился все более отвратительным, в котором с каждым днем обнаруживаюсь все больше низости.

Принять решение было невозможно, но оставалось добиться отсрочки.

— Вы сказали, после Великого поста? — спросила она.

— Так вы согласны, Изотта?

— Да, — сказала она и покраснела от своей неискренности. — Когда пройдет Великий пост. Вы можете сказать моему отцу, что я назначу дату во время Пасхи.

На это он нахмурился. Затем издал короткий смешок человека, который заметил западню и не собирается попадать в нее.

— Так не годится. Вы должны назначить дату сейчас.

Ее душевное волнение выдавал лишь прежний жест стиснутых тонких белых рук, лежавших у нее на коленях. Зная, в чем состоят его интересы, она действовала смело. Она поднялась, чтобы ответить ему, и никогда не была столь величественной.

— И так мне будут грубить даже до свадьбы? — вскинула она подбородок. — Я назначу дату во время Пасхи или никогда не назначу ее. Выбирайте.

Его беспомощные глаза пробежали по ее лицу и обнаружили лишь решимость. В пойманном им взгляде не было колебаний.

Мгновение спустя он склонил голову, принимая поражение в малом.

— Пусть так. Я буду ждать до Пасхи.

Чтобы скрепить сделку, подчеркнув свое право, он наклонился и поцеловал ее в щеку.

Она стерпела это с тем бесстрастием статуи, которое доводило его до бешенства.

Глава XXXI. ДОЗНАНИЕ

Изотта вновь уединилась в своем будуаре с братом. Отчаяние лишило ее присущего ей самообладания. Она была в слезах.

Доменико сидел на расписанном сундуке: локти в колени, подбородок в руке, на лице — сострадание. Он услышал от нее все, что произошло во время ее разговора с Вендрамином, и его оцепенение было вызвано главным образом неблагоразумием ее визита к Марку-Антуану.

— То, что вы предприняли такой безрассудный шаг, — еще бы ничего. То, что у Вендрамина об этом имеются сведения и доказательства, — вот что ужасно. Они ставят вас в зависимость от этого поклонника. Если он разгласит это… Боже мой!

Он встал и прошелся по комнате.

— Я боюсь этого гораздо меньше, чем альтернативы свадьбы с ним, с этим распутником, мошенником и убийцей. Отец навязывает этого человека мне в мужья в обмен на его верность Венеции. Когда я поняла, что являюсь взяткой, приманкой для привлечения этого негодяя к патриотическому делу, я спросила себя, разве это менее постыдно, чем быть опозоренной из-за распутства? Как по-вашему, какой репутацией должна пользоваться его жена? Будет ли она выше, чем бесчестие, которым он угрожает мне, если я откажусь от брака?

Доменико опустился перед ней на одно колено и обнял ее в порыве сочувствия.

— Моя бедная Изотта! Несчастное дитя! Мужайся, мужайся! Мы еще не вступили в этот брак и, если будет угодно богу, не вступим никогда. Ты думаешь, мне хочется иметь зятем этого отвратительного негодяя? Ты — умница, что добилась отсрочки решения. У нас есть месяц. А за месяц… Чего не случается за месяц?

Он нежно поцеловал ее и, поскольку она прильнула к нему доверчиво и благодарно, он продолжил свои утешения.

— Я не буду терять времени. Я начну с попытки разузнать что-нибудь еще о его ссоре с Марком и, кроме того, о том, как она происходила. Это можно узнать. Предоставь разузнать это мне. Затем, по-видимому, мы сможем на что-нибудь решиться.

Несмотря на серьезность своих братских намерений, Доменико, подобно своему отцу сторонившемуся наиболее фривольных кругов венецианского общества, где Вендрамин и Марк-Антуан частенько бывали до дуэли, оказалось теперь непросто войти в них. Кроме того, его возможности были ограничены возросшими воинскими обязанностями. Ужас, вызванный мятежами Бергамо и Брешиа, не уменьшился от известий, достигших Венеции на исходе марта.

Бонапарт, преодолевший перевал через Тоглименто, неизменно теснил австрийскую армию дальше и дальше, пока в конце месяца эрцгерцог Чарльз не собрал ее разрозненные остатки в Клагенфурте, когда Итальянская армия вступила уже на вражескую территорию и взяла курс на Вену.

Людовико Манину даже не пришлось оказаться перед агонией официального заявления об альянсе с австрийцами в последний момент, а Большой Совет так и не собрался для обсуждения этого вопроса. В то время, когда граф Пиццамано представил дожу свои сведения относительно французского плана, Итальянская Армия уже выступила. Было слишком поздно для каких бы то ни было мер, кроме укрепления самого города Венеции в призрачной надежде сохранить от осквернения хотя бы ее.

Для этого Совет Десяти издал необходимые указы. К тому же, учитывая недовольство жителей действиями правительства, неумелость которого казалась теперь полностью установленной, можно было использовать собранные в столице войска если не для защиты города от французов, то для защиты правительства от народа.

А тем временем, в качестве способа успокоения, усердно распускались слухи. Говорилось — конечно же, неискренне, — будто Империя посылает еще одну армию в семьдесят тысяч человек. Менее неправдоподобным, хотя и он не получил признания у народа, был слух о том, что мир уже почти заключен.

Предпринимаемые шаги не ограничились действиями в военной сфере. Агенты государственных инквизиторов были теперь чрезвычайно усердны и аресты уличенных в якобизме, шпионаже или других формах измены происходили повсюду. Исчезновения людей в эти панические дни стали обычным делом.

Когда Марк-Антуан после выздоровления, наконец, вышел из французской миссии, вряд ли в Венеции было известно, что он вернулся. Это произошло в первых числах апреля, сразу после битвы под Юденбургом, в которой австрийцы потерпели заключительное поражение в этой кампании.

Хотя в Венеции об этом еще не подозревали, война закончилась, и в течение недели было подписано соглашение о прекращении военных действий.

Виконтесса оставалась в миссии, чтобы ухаживать за Марком-Антуаном, до тех пор, пока не осталось ни малейшего оправдания ее пренебрежению той коварной пропагандистской работой, которую Лальмант требовал от нее, — осторожной последовательной подготовкой общественного мнения Венеции к грядущему. Этой работой он занял отныне маленькую армию своих агентов, многие из которых были на самом деле венецианцами.

Ее уход случился сразу, как только Марк-Антуан позволил себе покинуть постель и просидел несколько часов у окна, осматривая сверху Корте дель Кавалло. Это был неинтересный вид, но он сидел на солнышке, которое вместе с бодрящим воздухом ранней весны способствовало его выздоровлению.

В тот день, когда он впервые после болезни сидел там — в ночной рубашке и комнатных туфлях, с подвязанными густыми черными волосами, с накинутым на колени пледом, — он выразил виконтессе свою беспредельную признательность и чувство долга перед ней, которое втайне беспокоило, ибо связывало его.

— Я бы не выжил, Анна, если бы не ваша забота обо мне.

Она улыбнулась ему с печальной нежностью. Она не щадила себя, и битва со смертью, в которой она победила ради него, оставила на ней свои шрамы. Маленькое привлекательное личико осунулось, и ее истинный возраст, который при хорошем самочувствии она скрывала под почти детской свежестью, проявился полностью.

— Это слишком сильно сказано. Но если я помогла сохранить вашу жизнь, то это хотя бы как-то делает мне честь, в отличие от всего остального.

— Всего остального?

Она отвернулась и занялась приведением в порядок нескольких ранних фиалок в вазе из майолики, стоявшей на столе.

Когда она заговорила вновь, то в речи ее был легкий оттенок сдерживаемой горячности и сожаления, что не в ее власти отомстить.

— Я не сомневаюсь в том, кому вы обязаны раной, которая была сочтена смертельной. Я сразу заподозрила это. С тех пор у меня появилось доказательство. Одним из раненных вами людей был главарь банды. А Вендрамин из-за ранения оставался дома в течение десяти дней после этой истории.

— Это весьма интересно, — сказал Марк-Антуан.

— Интересно? — отозвалась она — Было бы интересно, если бы я могла привлечь этого убийцу к ответу. Во-первых, я считаю себя ответственной за это. Но только отчасти. У него, кажется, есть причина для ревности и по другому поводу.

Виконтесса замолчала. Затем она подошла, встала рядом с ним и в волнении стала теребить угол подушки, на которую он опирался.

— Интерес мадонны Пиццамано к вам продемонстрировал мне это. Кажется, нам суждено быть соперницами — ей и мне.

Она произнесла это беспечно, слегка улыбаясь при этом, будто желая под видом шутки скрыть признание, дерзость которого она ясно осознавала.

Он не ответил ей. Это напоминание об Изотте направило его мысли быстро и мучительно к безнадежности положения, сложившегося теперь, — положения, которое для него в любом случае означало поражение.

Некоторое время виконтесса скрытно наблюдала его задумчивость. Затем она нарушила ее.

— Я сочувствовала даме, которая вынуждена выйти замуж за Вендрамина, еще до того, как заподозрила, что для этой жалости существуют такие основания. Что теперь поделаешь?

Она сделала паузу, подошла и положила руку ему на плечо.

— Если вы любите мадемуазель Изотту, то почему вы позволяете Вендрамину жениться на ней?

Некоторое время он изучал свои руки, ставшие столь худыми, бледными и просвечивающимися. Затем он поднял глаза и поймал на себе ее внимательный взгляд.

— Если вы мне расскажете, как предотвратить это, вы ответите на вопрос, на который я не могу найти ответа.

Ее взгляд покинул его, а рука — плечо. Будто его ответ оттолкнул ее. Она слегка отшатнулась и вздохнула.

— Понятно, — сказала она. — Я так и предполагала.

А затем, словно вдруг осознав, что выдала себя, она вновь склонилась к нему и заговорила со страстью, высекшей румянец на ее щеках.

— Не думайте, что я завидую ей в этом. Я так далека от зависти к ней, что нет ничего, в чем я не помогла бы в ваших с ней отношениях. Вот как я люблю вас, Марк.

— Дорогая моя! — воскликнул он и импульсивно притянул одну из ее исхудавших рук.

— Мне не стыдно признаться в том, что вы уже должны были понять, к чему — как мне показывает то, что вы мне сейчас сказали, — нет возврата. Нет нужды вам смотреть так испуганно, мой дорогой, ибо я об этом не жалею.

Она нежно пожала ему руку, которую держала. Неизбежно и глубоко взволнованный этим заявлением от той, которая дала столь обильные доказательства своей преданности, он еще осознал и необычность такого заявления от женщины, которая самовольно присвоила себе его имя и объявила себя его вдовой.

Единственные слова, которые он сумел найти, показались ему тривиальными и банальными.

— Дорогая Анна, я буду хранить очень нежно и благодарно память о моем великом долге перед вами.

— Я не прошу большего. Если вы выполните это, вы расплатитесь со мной, — она вновь заколебалась. — В будущем вы можете услышать обо мне… нелестные вещи. Может быть, кое-что вы уже знаете или, по крайней мере, о чем-то догадываетесь. Постараетесь ли вы помнить, что какой бы я ни была, с вами я всегда бываю настоящей и искренней?

— Это единственное мнение, которого я о вас всегда придерживался, — заверил он ее.

— Тогда я довольна.

Но в ее голубых глазах не было удовлетворения. Они были печальны, на грани слез.

— Сегодня я покидаю вас, Марк. У меня нет никакого повода оставаться здесь. Филибер может сделать все, что теперь необходимо. Но вы будете иногда заходить в дом Гаццола, как и прежде, чтобы повидать меня? И помните, если возникнет ситуация, в которой я смогу помочь вам в ваших заветных стремлениях, вам достаточно приказать мне.

Голос ее совсем затих при последних словах. Она резко наклонилась и быстро поцеловала его в щеку. Затем она вылетела из комнаты прежде, чем он понял, что произошло.

Марк-Антуан сидел там, где она оставила его, в мрачной задумчивости, и все его существо наполняла странная нежность к той женщине, разоблачить которую в любой момент могло стать его долгом. Из всего того, что было сделано им за проведенные в Венеции месяцы бесплодных усилий, его снисходительность к этой псевдовиконтессе была единственным поступком, при мысли о котором он мог теперь получить удовлетворение.

Впоследствии уход за ним осуществляли Филибер и, временами, расторопный юноша по имени Доменико Казотто, который при случае приходил помочь слуге. Казотто садился рядом и занимал мессера Мелвила новостями о событиях в Венеции. Он был более занимательным для Марка-Антуана, чем предполагал, потому что тот знал об истинной его службе и его забавляли попытки юного плута вызвать его на самообличительную откровенность. Он бы меньше веселился, если бы знал, что государственные инквизиторы с особой тщательностью следят за ним простодушными глазами этого проворного паренька.

Однако ничто так мало не занимало мысли Марка-Антуана, как предчувствие опасности, о которой Изотта послала ему предупреждение той ночью, когда на него напали. Несмотря на то, что инквизиторы смогли догадаться, что он и Лебель — одно и то же лицо, не было недостатка в доказательствах его преданности той стороне, которая противостояла якобизму, а услуги, оказанные им Самой Светлой Республике через графа Пиццамано, достигали высшей точки в предупреждении, посланном им графу с больничной постели.

И теперь, когда в первую неделю апреля он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы заявить о своем существовании, он без колебаний решил вернуться в свое прежнее жилье в гостинице «Шпаги». Он самонадеянно отмахнулся от опасений, осторожно высказанных Лальмантом.

— Оставаться здесь дольше, чем необходимо для излечения моей раны, на самом деле означало бы навлечь на себя подозрение, которое непросто будет отвести. Чтобы быть при деле, я должен иметь полную свободу перемещений, а если таковой у меня не будет, мне лучше покинуть Венецию прямо сейчас.

Виллетард собирался отправиться в Клагенфурт по вызову Бонапарта. Марк-Антуан полагал, что причиной тому послужили достигшие Бонапарта инструкции Директории, аналогичные тем, что были адресованы и Лебелю.

Кампания почти завершилась. Лальмант ожидал, что известия об окончании войны могут прибыть с часу на час.

— А затем, — сказал он, — придет черед этих венецианцев. Но скандальный предлог, друг мой, по-прежнему еще подыскивается.

Марк-Антуан предпочел в этот момент повести себя подобно истинному Лебелю.

— В чем необходимость быть до отвратительного привередливым? Предлог заключается уже в самом гостеприимстве, оказанном Венецией бывшему графу де Прованс. Я доказал это, когда потребовал его изгнания. Теперь я бы вновь выставил этот счет, если бы это зависело от меня.

— Сие от вас не зависит, — ехидно вставил Виллетард. — Как вы знаете, Директорам требуется нечто большее.

— Как знаете и вы сами, Виллетард, — прозвучал ответ с резкостью, призванной напомнить посланцу Бонапарта, что его еще не простили за вмешательство, которое едва не стоило мнимому Лебелю жизни. — Чего вы достигли за то время, пока я был недееспособен? Вам представился удобный случай совершить некоторые из замечательных дел, обещанных вами, когда вы только приехали в Венецию. Что мы получили взамен? — Марк-Антуан посмотрел на него более чем прохладно. — По-видимому, вы стали замечать, что критиковать проще, чем действовать!

— Ах, вот что! Боже всемогущий! В моих инструкциях не было указано, чтобы я действовал в качестве агента-провокатора!

Взгляд Марка-Антуана стал столь тяжелым и непримиримым, что самонадеянность Виллетарда спасовала перед ним и презрительная ухмылка растаяла на его губах.

— Должен ли я сообщить эту речь Директорам? Должен ли я рассказать им, каким именно образом вы определяете границы исполняемых вами указаний, которые вы получили персонально? Тогда они могут напомнить вам, что в ваших инструкциях — делать все, что может оказаться необходимым для блага Франции. Однако за все это время не заслуживают ни малейшего внимания ваши успехи в практических провокационных действиях…

Виллетард был почти напуган. Он страстно вступил в спор:

— Я никогда этого не говорил! Будьте мне свидетелем, Лальмант, в том, что я этого не говорил!

Марк-Антуан оставался непреклонен:

— И то, что ваши успехи не заслуживают внимания, является главной причиной того, что я вынужден отправиться, чтобы разобраться, что я смогу предпринять сам.

Глава XXXII. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ИНКВИЗИТОРЫ

Марк-Антуан высадился у моста Риальто. Он послал Филибера в гостиницу «Шпаги» известить хозяина гостиницы Баттиста, что вскоре придет и он сам.

Его естественным желанием было сразу же отправиться в дом на Сан-Даниэле, но колебания удерживали его. Он отчаялся найти предлог для визита. Ему, как он полагал, оставалось лишь попрощаться с семьей графа и уехать, пока он еще мог это сделать, из этой обреченной столицы, где всякая его попытка терпела неудачу.

Марк-Антуан принадлежал к числу тех, кому легче думается в движении, и поэтому, несмотря на утомительную слабость после длительного заключения, он решил выйти у Риальто и прогуляться до собора Сан-Марко, где рассчитывал вновь взять гондолу и завершить поездку. Марк-Антуан надеялся, что за то время, пока он доберется до Пьяцца, он сможет решить занимавшую его проблему.

Все еще тяжело опираясь на трость, он направился через торговые ряды, где все бурлило и суетилось, где торговцы расхваливали свои товары, разложенные на узких улочках, и толпились приценивающиеся покупатели. Вряд ли все они были менее шумными, чем обычно, поддавшись общему веселью и хорошему настроению под этим чистым весенним небом. Несмотря на свою слабость, он уже чувствовал себя лучше. Его элегантная фигура привлекала взгляды. Но к тому времени, когда он добрался до Пьяцца, усталость все-таки дала о себе знать, и его лоб увлажнился под треугольной шляпой.

В этот час огромная площадь была наиболее многолюдной, однако сейчас толпа бездельников казалась ему не только более плотной, чем обычно, но и гораздо менее радостной, чем он привык ее видеть.

Шеренга словенских солдат охраняла подступы к Дворцу дожей.

Уже прошли одна-две демонстрации против правительства, и во дворце страшились возгорания того материала, который вместо привычной покорности теперь подавал признаки своего превращения в чрезвычайно легковоспламеняющийся.

Офицеры различных полков, расквартированных около города, на которых красовались голубые с золотом кокарды Венеции, составляли заметную часть гуляющих. Они смешивались с праздничными группками мужчин и женщин, привлеченных на открытый воздух ранним мягким теплом погоды и стремлением узнать новости, которых здесь был целый базар. Это была толпа, протрезвевшая из-за тревожной неопределенности.

Почувствовав усталость и так и не решив своей проблемы, Марк-Антуан нашел себе под открытым небом столик у Флориана и присел, чтобы снять шляпу и промокнуть разгоряченный лоб. Он заказал баварское и потягивал его мелкими глотками, когда ощутил чье-то присутствие. Он повернул голову и увидел плотную фигуру в поношенной черной одежде. Пара глаз-бусинок взирала на него с желтого хищного лица Кристоферо Кристофоли — представителя государственных инквизиторов.

Венецианцы, высмеивавшие его между собой с откровенной жестокостью, на улице приветствовали его в выражениях, показывавших, что его страшатся.

— Я рад опять видеть вас в добром здравии и вне стен дома. Примите мои поздравления. Мы беспокоились о вас. Можно мне присесть? — он пододвинул стул и плюхнулся на него, не дожидаясь приглашения. — Так мы будем меньше привлекать внимание. Я страдаю от чрезвычайной известности.

— В настоящее время, — отозвался Марк-Антуан, — вы страдаете также и от неприязни к вам. Я польщен вашим отношением к моему здоровью. Но я не думаю, что ваше присутствие пойдет на пользу моей репутации.

Кристофоли вздохнул.

— Против меня существует общее предубеждение. Но вы ко мне несправедливы. Зная, сколь мало приветствуется мое общество, я не навязывал бы его, если бы у меня не было дела.

Марк-Антуан подавил раздражение.

— Может быть, ваше дело принесет мне несчастье?

— Давайте не будем рассматривать его как несчастье, — пока.

— Я смогу об этом судить, когда узнаю, в чем состоит это дело, — и Марк-Антуан отпил баварского.

Глаза-бусинки бесстрастно рассматривали его.

— Вы придерживаетесь вашего традиционного питья даже здесь, в Венеции, — заметил агент. — Привычку трудно подавить.

Марк-Антуан отставил свой бокал.

— Вы ошибаетесь, баварское — это не английское питье.

— О, это я знаю. Не то, что вы — англичанин, а то, что привело меня к вам с моим делом.

Он наклонился через маленький столик и понизил голос в излишней и чисто инстинктивной предосторожности — ведь в непосредственной близости от них никого не было:

— Мессер, государственные инквизиторы желают разрешить свои сомнения по поводу вашей национальной принадлежности.

Досада Марка-Антуана усилилась. Это была глупая, обременительная потеря времени и сил. Она соответствовала всему тому, что он видел от этого венецианского правительства, которое истощилось в своей бесполезности, ничего не сделав, чтобы защититься от тех сил, которые подтачивали фундамент государства. Но он сохранял внешнее спокойствие.

— Буду счастлив содействовать им, когда бы они этого ни пожелали.

Человек одобрительно улыбнулся.

— Именно в настоящую минуту. Если вы составите мне компанию, я буду иметь честь проводить вас.

Марк-Антуан пристально посмотрел на него. Кристофоли вновь оскалился.

— Поблизости еще три моих человека, а, если они вынуждены будут применить силу, то получится скандал. Я уверен, что вы предпочли бы избежать этого, — он поднялся. — Пойдемте, сэр?

Марк-Антуан не колебался. Он кивнул официанту, заплатил за свое баварское и с безупречно спокойным видом, под поверхностью которого душа его поистине бушевала, медленно пошел с помощниками инквизиторов.

Мимо солдат они прошли во внутренний двор Дворца дожей, где вокруг больших фонтанов из бронзы расположилось около половины батальона словенцев. Затем они поднялись по лестнице, на вершине которой возвышались гиганты Сансовино, а затем по прекрасной наружной галерее дошли до другой лестницы, у подножия которой стоял часовой. Здесь они стали вновь подниматься и подниматься до тех пор, пока задыхающийся Марк-Антуан не оказался на самом верхнем этаже Дворца дожей, где находилась тюрьма для особых преступников.

Здесь, в комнате, которая представляла собой что-то среднее между караульным помещением и конторой, представитель инквизиторов передал его толстому чиновнику, который пожелал узнать его имя, возраст, происхождение, национальность и место проживания.

Кристофоли задержался, пока Марк-Антуан смиренно называл имя Мелвила и все прочие подробности, которые последовали за этим. Его ответы заносились в реестр. Затем два стрелка, действовавшие по распоряжению чиновника, обыскали его. Но, за исключением его шпаги, они не нашли у него ничего, чего они посчитали бы своим долгом лишить его.

Когда эта процедура закончилась, те же стрелки вслед за тюремщиком проводили его в комнату, предназначенную для него. То была средних размеров комната, обстановку которой составляли стол, стул, табурет, на котором стояли кувшин и таз, и низкая кровать.

Ему сообщили, что ему будет доставлено все, что он готов оплатить, а тюремщик предложил ему заказать ужин.

После этого ему оставалось, насколько он мог по-философски обдумать тот бесспорный факт, что он — узник инквизиторов. Подобная ситуация, обычно считающаяся вселяющей ужас, была для него лишь досадной. Страха ничуть не бывало.

Он написал одну записку сэру Ричарду Уортингтону, а другую — графу Пиццамано. Он потребовал содействия первого, как своего права, и просил об этом второго, как об одолжении.

Он мог бы не причинять себе этого беспокойства. Ибо Катарин Корнер, в тот момент более чем наполовину убежденный в его виновности, был все-таки глубоко озабочен тем, что считал своим долгом: учесть любой довод, доказывающий невиновность заключенного. Вследствие этого на следующее утро он призвал предстать перед страшным трибуналом Тройки британского посла и графа Пиццамано в качестве свидетелей.

За ним пришел Кристофоли и сопроводил его вниз, на второй этаж огромного дворца. Его провели вдоль широкой галереи с окнами на внутренний двор, в котором тени отступали перед потоком лучей апрельского солнца и откуда доносились болтовня и смех свободных от службы солдат.

Кристофоли остановил своего подопечного перед высокой красивой дверью, которую охраняли два стрелка. На стене рядом с дверью была установлена высеченная из камня голова льва в натуральную величину. Разинутая пасть служила ящиком для доносов.

Дверь открылась, и Марк-Антуан прошел в роскошную прихожую с очень высоким потолком. Два стрелка в красной форме, вооруженные короткими алебардами, стояли в карауле по сторонам двери, а еще двое охраняли другую, поменьше, дверь справа. Перед этой дверью медленно расхаживал офицер. Великолепие красок геральдических ветвей на высоком окне в восточной стороне помещения выплескивалось солнечным светом на мозаичный паркет пола. Под этим окном стояли две высокие фигуры. То были сэр Ричард и граф Пиццамано.

Быстро обернувшись при появлении Марка-Антуана, Франческо Пиццамано, облаченный в сенаторскую тогу поверх выходного костюма, направился было переговорить с ним, но был вежливо удержан офицером.

Этот офицер сразу принял узника под свою опеку и вместе с Кристофоли, следовавшим за ним как охранник, провел его к инквизиторам.

Марк-Антуан очутился в комнате маленькой и тесной, но так же богато украшенной фресками, позолотой и цветным витражным стеклом, как и любая другая комната в этом дворце роскоши. Его провели за деревянную ограду, откуда он с достоинством поклонился инквизиторам. Тройка занимала широкую скамью на небольшом возвышении, и перед каждым из них стояла кафедра для письма. Катарин Корнер — в красном, как представитель Совета дожа — занимал место в середине между двумя коллегами в черном, которые были членами Совета Десяти. Позади них во всю стену висел гобелен, на котором был изображен окруженный ореолом лев Св. Марка, водрузивший лапу на раскрытое Евангелие.

За еще одной кафедрой для письма, расположенной возле возвышения, стоял человек в патрицианской тоге, который являлся секретарем трибунала.

Офицер удалился, оставив узника под присмотром одного Кристофоли.

Марк-Антуан, непринужденный и самоуверенный как в тоне, так и в манерах, сообщил инквизиторам, что он болел и еще слаб, и попросил позволения сидеть.

Ему был предложен табурет, и секретарь открыл рассмотрение дела, зачитав многословный обвинительный акт. При подведении итогов дошло до обвинений в шпионаже и обмане; в передаче французскому правительству информации, наносящей ущерб интересам Самой Светлой Республики, — информации, полученной путем ложного заявления о стремлении работать в интересах Светлейшей и принятием вымышленного имени «Мел-вил» и вымышленного английского подданства; на самом же деле он был подданным французской Республики, членом Совета Пятисот и тайным агентом Директории, чье настоящее имя — Камиль Лебель.

Секретарь выполнил свою обязанность, и любезным тоном Катарин Корнер обратился к узнику:

— Итак, вы слышали. И нет сомнений, что вы полностью отдаете себе отчет о наказаниях, предписываемых нашими законами для столь тяжких преступлений. Вам остается, сэр, настаивать на любых причинах, из-за которых эти наказания не могут быть наложены на вас.

Марк-Антуан поднялся и оперся на перила.

— Так как эти вопросы целиком или почти целиком упираются в вопрос о моей личности и так как мои личные утверждения по этому поводу могут не иметь достаточного веса, я бы с почтением предложил Вашим Превосходительствам выслушать посла Британии и моего друга, сенатора графа Пиццамано, которые присутствуют здесь.

Анжело Мария Габриэль — инквизитор, сидевший справа от Корнера, — человек с продолговатым скорбным лицом, мрачно заговоривший в нос, одобрил предложение как единственно правильное. Другой, Агостино Барбериго, — сморщенный, трясущийся, наполовину парализованный старик — кивнул в молчаливом надменном согласии.

Первым пригласили сэра Ричарда. Он был напыщен и эмоционален. Однажды он уже совершил ошибку, когда дело касалось мистера Мелвила, из-за чего, после жалобы мистера Мелвила, он получил строгий выговор из Уайтхолла. До сей поры мистер Мелвил наказывал его — как считал сам сэр Ричард — игнорируя его и отказывая ему в предоставлении возможности исправиться. Но вот такая возможность, наконец-то, представилась ему, и он был намерен реабилитировать себя перед своим правительством, использовав ее наилучшим образом.

Отсюда неистовство — никак не меньше — той речи, которую он теперь произносил в защиту Марка-Антуана. Однако, исчерпав эффектность риторики, которая выжила даже в использованном сэром Ричардом французском языке, его утверждения выглядели в итоге недостаточно убедительными. Они основывались на письмах мистера Питта, одно из которых виконт де Сол доставил лично, а другие пришли впоследствии.

Сэр Ричард оказался перед необходимостью признать, что, не будучи знакомым с заключенным до встречи в Венеции, он не мог на основе личного знакомства засвидетельствовать личность человека, представшего теперь перед трибуналом. Он решил добавить, что, тем не менее, после рассмотрения переписки с мистером Питтом у него не осталось ни грана сомнений, когда скорбный голос инквизитора Габриэля — еще более гнусавый и скорбный на французском, чем на итальянском — оборвал его:

— Вы ведь не рискнете, сэр Ричард, исключить возможность того, что обвиняемый мог неправедным путем раздобыть то письмо, которое он вручил вам. Последующие послания вам от месье Питта могли быть написаны по причине недоразумения, возникшего из-за подделок, сделанных обвиняемым.

— Должен сказать, — с горячностью заявил сэр Ричард, — что это настолько неправдоподобно, что делает такое предположение… фантастическим.

— Спасибо, сэр Ричард, — прогудел гнусавый голос. Марк-Антуан знал, что подобное предположение далеко не фантастично, что оно точно описывало его действия в роли Лебеля.

Мессер Корнер снисходительно добавил и свою благодарность к той, которую выразил его коллега, тогда как старый Барбериго поклонился в молчаливом прощании.

Кристофоли предложил выйти шумно дышавшему сэру Ричарду, который взмахом руки и дружеской улыбкой узнику думал произвести на суд соответствующее впечатление.

Вслед за ним зашел граф Пиццамано, и с его приходом разбирательство стало более серьезным. В силу его сенаторского звания графу было предложено сиденье возле кафедры секретаря, откуда поворотом головы он мог обратиться к инквизиторам или к обвиняемому.

Граф был четок в аргументации и относительно краток. Он прочитал обвинительный акт и у него не возникло сомнений в том, что трибунал был введен в заблуждение. Для него это было совершенно очевидным.

Да, узник действительно ложно присвоил себе национальность и переиначил свою фамилию, чтобы воспользоваться этим. Но он сделал это в интересах дела восстановления монархии и чтобы бороться против зла якобизма, которое было наихудшим злом, когда-либо угрожавшим Самой Светлой Республике. Чтобы доказать это — настоящую личность обвиняемого и его характеристику до приезда в Венецию — было достаточно свидетельства любого знавшего его человека. Однако, были свидетельства гораздо большего. Были реальные поручения, которые он выполнял в Светлейшей во время своего пребывания среди них, — поручений, связанных с большим риском для него самого.

Граф принялся рассказывать суду, что его знакомство с заключенным завязалось не вчера. Что он — Марк-Антуан де Меллевилль, виконт де Сол, граф Пиццамано мог утверждать, основываясь на прочном знакомстве, возникшем в то время, когда он был венецианским министром в Лондоне. Затем он подробно рассказал об отзывах о действиях виконта в деле при Вандее.

— Но ничто в столь прекрасной характеристике, как эта, — заключил он, — не может сравниться по героизму с теми опасностями, которым он подвергался здесь, служа лишь из побуждения, которое разделяет каждый венецианец, дорожащий благосостоянием своей страны.

Таким образом, его показания были показаниями защиты, и, словно он был адвокатом Марка-Антуана, граф теперь остался; и это ему позволили из уважения к его сенаторскому званию. Это, пожалуй, было необычным, потому что для него в любом случае были недопустимы такие поступки, даже как для члена Совета Десяти.

Длинный красный указательный палец Габриэля поглаживал столь же красный и очень длинный нос, который выделялся на его в прочих отношениях незапоминающемся лице.

— Обвиняемый присвоил себе столько ролей, что разум человеческий путается в них. По одной он — виконт де Сол, французский эмигрант; по другой — мистер Марк Мелвил, агент британского правительства; а еще по одной — Камиль Лебель, тайный агент Директории.

— Если вы рассмотрите мои действия, — сказал Марк-Антуан, — вы поймете, что я не мог осуществить их иным способом.

— Трибунал хорошо осведомлен, — любезно отозвался Корнер, — с помощью своих тайных агентов. Мы знаем, что для того, чтобы быть действительно эффективным на службе одной стороне, такой агент обычно оказывается перед необходимостью разыгрывать помощь другой стороне. Опираясь на это, мы можем принять ваше объяснение, что иногда вам необходимо было принимать вид Мелвила, а иногда — Лебеля. На самом деле вопрос для нас стоит так: в какой из этих ипостасей, присвоенных вами, вы были действительно искренним?

— На этот вопрос, Ваше Превосходительство, достаточно ясно отвечает мое истинное имя, о котором вы услышали от графа Пиццамано. Стал бы виконт де Сол, который испытал то, что, как известно, виконт де Сол претерпел в руках якобинцев, наверняка ставить свою жизнь под удар, способствуя интересам якобинцев?

— Полагаю, ответ достаточен, — заметил граф.

Изящные, почти капризные черты лица Корнера сложились в мрачную задумчивость. Возразить взялся старый Барбериго, чью речь, произнесенную дрожащим голосом, пронизала тонкая нить сарказма.

— Внешне ответ кажется убедительным. Но мы не в состоянии утверждать, что под внешностью нет другого определяющего мотива. Я могу представить себе обстоятельства, — пробормотал он, — в которых виконт де Сол может счесть выгодным для себя служить Директории. Кроме того, мы должны помнить, что Директория — не совсем то же самое, что правительство, которое лишило виконта собственности.

Граф немедленно и аргументировано вступил в дискуссию. Он подробно остановился на ценных сведениях, которые время от времени виконт де Сол доставлял ему и которые сам он передавал Его Светлости дожу. В частности, он коснулся разоблачения Рокко Терци и Сартони, дела которых расследовал этот самый трибунал.

— Что еще надобно? — спросил граф.

— Ничего не понадобилось бы, — сказал упорствующий в своей недоброжелательности старик, — если бы это не было вызвано тем фактом, что услуги, оказанные Светлейшей под видом мессера Мелвила, бледнеют перед вредом, нанесенным ей под видом Камиля Лебеля.

Это вызвало у графа вопрос, который беспокоил его с самого начала.

— Но достаточно ли очевидно установлено, что он и Камиль Лебель — одно лицо?

— Мы не слышали, чтобы обвиняемый отрицал это, — сказал Корнер. — Молчанием он по крайней мере допускает это.

— Определенно допускает, — тотчас сказал Марк-Антуан, чем, казалось, сбил с толку графа. — Вашим Превосходительствам должно быть понятно, что я не мог бы пользоваться доверием французской миссии, если бы я не смог предстать там под видом полномочного представителя Директории. Позвольте мне рассказать вам о случае, который сделал это возможным.

Так кратко, как только можно было рассказать эту длинную историю, он рассказал о своем приключении в гостинице «Белый крест» в Турине.

Барбериго издал старческое хихиканье.

— Сюжет из «Тысячи и одной ночи».

Мрачность Габриэля еще более усилилась.

— Вы просите нас поверить, что вы были способны все эти месяцы успешно играть роль этого человека во французском посольстве?

— Да, этому я прошу поверить. Хотя это может показаться вам невероятным, я прошу об этом выверенности что это достаточно подкреплено сведениями, которые я время от времени передавал вам.

Тем, кто подхватил спор, оказался Корнер.

— Мы не отрицаем, что кое-какие из этих сведений были действительно ценными. Но мы обязаны остерегаться того, чтобы позволить слишком быстро убедить себя или позволить себе довериться вам.

— Можете ли вы опровергнуть ценность разоблачения разрушительных планов французон в деле Рокко Терци или Сартони? — уверенно спросил обвиняемый.

— Или, — добавил граф Пиццамано, — более возмутительные данные о французском плане объявить войну Венеции, чтобы использовать ее в качестве заклада на мирных переговорах с Австрией?

Старый Барбериго покачал на это указательным пальцем.

— Только будущее может доказать, верно ли это, а мы пытаем заключенного о том, что находится в прошлом.

Корнер сел на свое сиденье, обхватил рукой подбородок и обратился к графу:

— Наше первое затруднение в том, что мы узнали из перехваченных писем, что узник отправлял в Директорию сведения о венецианских мерах.

Ответ Марка-Антуана был немедленным и доказательным.

— Вы сами определили необходимость, перед которой оказывается тайный агент. Чтобы укрепиться в принятой на себя роли Лебеля, было необходимо, чтобы я что-нибудь сообщал. Я не знаю, какие письма вы смогли перехватить, но я без малейших сомнений призываю вас представить хотя бы одно-единственное, содержащее что-нибудь, что при ближайшем рассмотрении могло бы стать пагубным для Республики Венеция или не было бы общеизвестным к тому времени, когда мое письмо могло достигнуть Директории.

Корнер молча кивнул, показывая, что склонен принять это объяснение. Но тут Габриэль хлопнул рукой по кафедре.

— Есть кое-что и посерьезнее этого! — воскликнул он.

— Я перехожу к этому, — спокойно сказал Корнер, будто упрекая коллегу за эту горячность. Он подался вперед и оперся руками на свою кафедру.

— Несколько месяцев назад, — медленно начал он, — еще до того, как французы нарушили наши границы, Сенат получил бессовестное оскорбительное требование изгнать с венецианской территории несчастного принца-эмигранта, который под именем графа де Лилль воспользовался нашим гостеприимством в Вероне. Под этим требованием, сформулированным в ультимативных выражениях, стояла подпись Камиля Лебеля. Позже нам стало известно, что это требование было нам предъявлено безо всякой на то инструкции из Парижа. Оно было сделано исключительно по вашей собственной инициативе и содержит именно вашу подпись в роли Лебеля. И это — из-за того, что французский посол отказался подписать по вашему распоряжению столь оскорбительный документ. Если вы отрицаете это, я представлю вам доказательства.

— Я не отрицаю ни этого, ни чего-нибудь еще, что является правдой.

Ответ, казалось, поразил не только инквизиторов, но и графа Пиццамано.

— Вы не отрицаете этого? — переспросил Корнер. — Тогда сможете ли вы, кто проповедует служение в монархистских и антиякобинских интересах, найти побуждающие мотивы для действия столь недоброжелательного как по отношению к Светлейшей, так и по отношению к вашему королю?

— Эй, сэр! — взвыл Габриэль. — Как согласовывается с вашей исповедью ультиматум, который причинил такое неудобство вашему принцу и принудил Светлейшую к шагу, который — и вы это знали — должен был опозорить ее в глазах всей нации?

— Отвечайте, — закудахтал старый Барбериго. — Отвечайте, сэр! Вам потребуется расшевелить свою изобретательность и плодовитый разум. Хи, хи!

Корнер поднял одну из своих изящных рук, чтобы прекратить злобные выпады своих коллег.

Марк-Антуан метнул в серое старческое лицо презрительный взгляд и спокойно ответил:

— Мне понадобится, пожалуй, расшевелить лишь память Ваших Превосходительств.

Он сделал паузу, стоя под перекрестным огнем их требовательных взглядов, чтобы овладеть собой, и заметил, что в эту минуту даже граф Пиццамано смотрел на него неодобрительно.

— Когда я согласился с тем, что предпринял эти действия без специальных распоряжений из Парижа, я согласился лишь с тем, что это верно буквально — но только буквально. На самом деле распоряжению предшествовало письмо, которое я получил лично от Барраса, а официальное распоряжение предъявить это требование пришло через несколько дней после того, как я это сделал.

— Но почему вы обнаружили столь страстное желание совершить поступок, который, если вы — тот, за кого себя выдаете, должен вызывать у вас отвращение?

— Вероятно, сохранился в памяти Ваших Превосходительств или, по крайней мере, в ваших протоколах тот факт, что ультиматум поступил в Сенат в течение пары дней после ареста Рокко Терци. Этот арест поставил меня в положение чрезвычайно трудное и опасное. Я был единственным человеком, за исключением Лальманта и партнеров Терци по предательству, которому было известно об их деятельности. Арест Терци навлек на меня серьезные подозрения. Чтобы спасти свою жизнь и продолжить антиякобинскую работу, которой я посвятил себя, было необходимо восстановить доверие Лальманта ко мне. Это не было простым делом. Я добился этого выдающимся доказательством своего якобизма. На самом же деле, я лишь предвосхитил распоряжение, которое вот-вот должно было достигнуть посла. Но даже без него мне вернули доверие. Если я принес в жертву принца и достоинство Светлейшей на алтарь необходимости, то я пожертвовал обоими, чтобы ускорить их триумф в конечном итоге.

Этот ответ, столь откровенно изложенный, был исчерпывающим. Граф Пиццамано, пришедший было в замешательство, теперь испустил вздох облегчения. Инквизиторы заколебались, обмениваясь вопросительными взглядами. Затем Корнер, спокойный и любезный, продолжил допрос:

— Если я правильно вас понял, вы утверждаете, что во французской миссии вас считают Камилем Лебелем и что месье Лальмант далек от подозрений, что вы — виконт де Сол?

— Именно это я утверждаю.

Прекрасные, аскетические черты инквизитора в красном впервые утратили свое любезное выражение; глаза под изящными седыми бровями посуровели.

— И это, — сказал он, — несмотря на тот факт, что мадам ваша супруга, которая приходится кузиной месье Лальманту, которая постоянно составляет вам общество, которая оставалась при вас во французском посольстве, чтобы ухаживать за вами во время вашей болезни, не делает тайны из того, что она является виконтессой де Сол.

Неожиданность этого выпада была для Марка-Антуана сокрушительным ударом. Дыхание его участилось и стало почти шумным. После едва заметной паузы Корнер продолжил:

— Вы действительно полагаете, что мы поверим, будто месье Лальмант, зная ее — свою кузину — как виконтессу де Сол, не ведал, что вы — виконт де Сол? Вы настаиваете на том, чтобы мы поверили в такое?

Колебания Марка-Антуана продолжались, наверное, не более пары секунд. Но за эти мгновения его мысли охватили широкие горизонты.

Он сразу заметил, что граф Пиццамано медленно повернулся на своем табурете лицом к нему, пo-видимому, столь же ошеломленный, как и сам Марк-Антуай, этим убийственным вопросом.

При определенных обстоятельствах ответ был бы очень прост и при последующей проверке его правдивость была бы установлена. Но в этом случае он должен был разоблачить так называемую виконтессу де Сол как самозванку, которой она на самом деле и являлась. Он должен был дать показания, что она присвоила титул по предложению настоящего Лебеля. Он мог поведать, что из необходимости представить эту женщину эмигрировавшей аристократкой Лебель использовал первое, что могло прийти на ум человеку, который овладел землями семейства де Сол и который верил, что настоящий виконт был гильотинирован.

Марк-Антуан мог пойти еще дальше и разъяснить, что одной из причин его промедления с разоблачением этой дамы как якобинского агента и французской шпионки, каковой, как он убедился, она была, послужила опрометчивость такого шага вскоре вслед за арестом Рокко Терци. Впоследствии, пока он откладывал ее разоблачение, он наладил с ней такие отношения, которые позволяли ему держать ее под контролем, а также использовать как канал информации.

В его силах было не только рассказать им все это, но и подсказать им, как можно запросто получить доказательства этому, чем он очистил бы себя от последнего и тяжелейшего подозрения. Лишь таким образом он мог оправдать свои отношения с этим хрупким созданием, в тоскливое одиночество и безысходность души которого ему было позволено мельком заглянуть. Но обличение должно означать для нее неизбежный арест и возможную смерть — тайную смерть от руки гарротера.

Перед его мысленным взором промелькнуло видение этого ужасного стального приспособления, изготовленного в форме подковы. Оно охватывало шею сзади, тогда как спереди шелковый шнурок был привязан к винту, который постепенно затягивался и затягивался. И в хватке этого стального воротника из стали и шелка ему виделась стройная белая шея, а выше — маленькое лицо, по-детски светлое и утонченное, с глазами влажными и нежными (какими они были, когда в последний раз смотрели на него) и губами, которые признались в любви, способной все простить.

Оправдать себя такой ценой — значит до конца дней своих быть преследуемым этим видением, презирать себя, помня о спасении, купленном ценой жизни несчастной женщины, которой он, к тому же, обязан самим своим существованием.

Это с одной стороны.

С другой — мысль об Изотте, отец которой строгими глазами вопрошал его о причинах этого необъяснимого колебания. И несмотря на то, что Изотта, возможно, была уже потеряна для него, все-таки мысль о том, какого мнения о нем она должна придерживаться теперь, когда отец расскажет ей об увиденном, была невыносимым мучением.

Не впервые в своей жизни ему приходилось выбирать из двух зол, но никогда прежде выбор не был столь ужасен. Конечно, ему следует выбрать меньшее — то единственное, в котором страдание выпадало только ему, ибо сердцу всякого благородного человека легче самому стерпеть боль, чем причинить ее другому. Было недопустимо оставить на растерзание львам несчастную женщину, которой он был обязан жизнью.

И потому все, что он сказал — и сказал очень веско, — было:

— В этом деле я прошу вас доверять мне.

Мессер Корнер томительную минуту вглядывался в него, не произнося ни слова. В этом взгляде было и некоторое удивление. Словно инквизитор ожидал другого ответа и был разочарован. Вздохнув, он опустился на свою скамью и предоставил своим собратьям продолжить испытание.

Но Габриэль лишь тер свой длинный нос в задумчивом молчании, а дряхлый Барбериго зевнул и стал отирать слезы со своих затуманенных глаз.

Граф Пиццамано с прежним непониманием пристально смотрел на узника.

Оставалось не только признать, что сказанное Корнером — правда, какой бы фантастической она ему ни казалась, но и то, что подразумеваемым согласием с этим Марк-Антуан признавал также свою виновность — ибо существование виконтессы де Сол, учитывая изложенные инквизитором обстоятельства, казалось явным доказательством того, что истинное лицо Марка-Антуана должно быть известным французскому послу. А если это так, возможно лишь единственное умозаключение. И все-таки, в отличие от инквизиторов, граф Пиццамано испытывал слишком серьезные затруднения, чтобы принять такой вывод. Он был крайне смущен.

Его мысли вернулись к его дочери и разговору с ней в ту ночь, когда Марк-Антуан впервые после приезда посетил их. Как же обманутое несчастное дитя было убеждено в своем предположении, что поездку в Венецию Марк-Антуан предпринял прежде всего из-за нее! Какое беспощадное унижение выпало ей теперь в деле ее помолвки! Правда, возможно, сведения об этом допросе помогли бы ей примириться с приближающейся свадьбой с Вендрамином, а это дело тревожило графа Пиццамано более серьезно, чем он позволял этому проявляться.

Из всего этого он мог предположить, что происходящее, по-видимому, к лучшему. Но так ли на самом деле? Чем больше вопросов он задавал себе, тем меньше ответов ему удавалось найти.

Наконец раздался любезный голос Корнера и прервал его размышления. Инквизитор обращался к Кристофоли.

— Проводите заключенного в комнату, предназначенную для него. Ему должны оказывать всякое уважение, укладывающееся в рамки строгого заключения, пока мы не объявим нашу волю.

Зловещие слова обдали холодом сердце Марка-Антуана. Он встал, стиснул руками перила и на мгновение заколебался. Затем, осознав, что открытый протест или притязания оказались бы тщетными, он поклонился Тройке и молча позволил выпроводить себя из комнаты.

Когда дверь закрылась за ним, мессер Корнер спросил, есть ли у графа Пиццамано какие-либо советы, которые могли бы содействовать их обсуждению. Утомившийся Барбериго вновь зевнул.

Граф встал.

— Я бы лишь напомнил Вашим Превосходительствам, что все, что свидетельствует против виконта де Сола, основывается на предположениях, а то, что говорит в его пользу, покоится на твердых фактах.

— Будьте уверены, что мы будем помнить об этом. Для нас, как вы понимаете, препятствием к выгодному для него мнению является виконтесса де Сол.

Подбородок графа утонул в кружевах.

— Я сбит с толку, — признался граф. — Главным образом потому, что я не могу понять, зачем он скрывал свой брак.

— Разве нет более или менее очевидной причины? Признать его означало бы открыть свое истинное лицо. Он мог надеяться по крайней мере убедить нас, что обманул французскую миссию, представившись там Камилем Лебелем. Но мог ли он надеяться убедить нас, что его связь с французским правительством была притворством, если они знали его как виконта де Сола?

— Как я уже отмечал, — вставил Барбериго, — я могу представить себе обстоятельства, в которых виконт де Сол мог посчитать выгодной службу на благо Директории. Мне ясно, что такие обстоятельства есть. Перспектива реставрации в конфискованных имениях, к примеру, могла быть взяткой, которой трудно сопротивляться.

— Я хорошо его знаю и никогда не смогу поверить в это, — сказал граф решительно. — Но с другой стороны, перед вами — известные факты услуг, оказанных им Венеции, каждая из которых противоречит выводу, к которому вы склоняетесь.

— Будьте уверены, — сказал Корнер, — что факты будут иметь должный вес.

Затем он весьма учтиво склонил голову.

— Мы благодарны вам, господин граф, за ваше содействие.

Усмотрев в этом прощание, граф Пиццамано степенно поклонился Тройке и вышел, глубоко обеспокоенный в душе.

Барбериго заерзал на скамье.

— Надо ли расточать слова по этому поводу? По-моему, дело ясное.

Корнер обратился к нему с любезной, почти капризной улыбкой.

— Я завидую вашей проницательности. Мои же несчастные глаза пытаются пробиться сквозь завесу тумана. А каково ваше положение, мессер Габриэль?

Габриэль пожал узкими плечами.

— Совершенно запутался в тех догадках, которые мы затронули.

— Конечно, — проворчал Барбериго, — вам не по вкусу дальнейшее разбирательство.

— Это было бы бессмысленно, мы лишь ходили бы по кругу.

— И я говорю то же самое, — разгневался старик. Он пронзительно прочистил горло и заявил:

— Итак, к наказанию.

Корнер задумался.

— Ваше Превосходительство решили назначить кару в качестве решения в деле столь затруднительном, как это?

— Я? А разве не в этом моя обязанность? Для колебаний нет времени. Когда мы окружены шпионами и врагами, наш долг — приносить государству несомненную пользу.

— Наш первый долг — быть справедливыми, — сказал Корнер. Габриэль повернулся лицом к красному инквизитору, желая разобраться.

— Но если мы не готовы ни обсуждать этот случай дальше, ни объявить кару за это, то что же делать?

— Отложить, — сказал Корнер и плотно сжал губы. — Весы правосудия в этом деле столь уравновешены, с чем вы должны согласиться, что остается единственное — ждать, пока какое-то новое открытие не нарушит этот баланс. К такому мнению я пришел в итоге размышлений. Если вы не сможете с ним согласиться, нам придется направить это дело в Совет Десяти.

— Вы успокоили меня, — сказал меланхоличный Габриэль. — Я согласен всем сердцем.

Вместе они смотрели теперь на Барбериго и ждали. Старик поморгал на них своими слезящимися глазами. От досады его голова тряслась сейчас более обычного.

— Я не стану противоречить вам, — сказал он наконец. — Но эта отсрочка — пустая трата времени. Этот молодой джентльмен был нахальным, что у меня всегда ассоциируется с виновностью. Но я не хочу экспериментировать. Было бы более милосердно не держать его в томительной неопределенности, ибо предопределено, что он в конце концов должен попасть к душителю. Тем не менее, раз уж вы настаиваете на этом, давайте отложим приговор.

Глава XXXIII. УДОБНЫЙ СЛУЧАЙ

— Изотта, дорогая, Марк уже говорил тебе, что он женат?

Граф сидел за столом с графиней и дочерью. Ужин закончился и слуги покинули комнату.

Изотта посмотрела с улыбкой, хотя она, казалось, в последнее время совсем утратила прежнюю способность улыбаться.

— Он, должно быть, забыл сделать это, — сказала она, и ее отец посчитал, что она шутит с ним.

— Именно это я и предполагал. — Он посерьезнел, но улыбнулся вслед за ней. Графиня, переводившая взгляд со своего мужа на свою дочь, предположила, что то было шуткой, которую она не поняла. Она попросила объяснить. Граф отозвался, ясно и определенно изложив суть дела, напугав обеих — мать и дочь. Изотта, оправившись, вскинула свою темноволосую голову и уверенно сказала:

— Где-то в ваши сведения вкралась ошибка.

Франческо Пиццамано со всей серьезностью отверг возможность ошибки. Он разъяснил, откуда получена эта информация, и теперь, наконец, уверенность Изотты покинула ее.

— О! Но это невероятно!

Глаза ее округлились и чернели на фоне лица, побледневшего от испуга.

— Истина зачастую такова, — сказал ее отец. — Я и сам сначала не мог в это поверить, пока это не было подтверждено самим Марком. Вот тогда, учитывая это, я понял, что у него должна быть серьезная причина для такой скрытности.

— Какая же это может быть причина? — голос ее дрогнул. Он ссутулился и всплеснул руками.

— Когда мужчина берет на себя тяжесть бремени, возложенного на себя Марком, в причинах не бывает недостатка. Инквизиторы предположили причину — и весьма правдоподобную причину, — которая отнюдь не лестна для него. Зная его, можно довольно точно догадаться об истинной причине, представляющей все это в совершенно ином свете. Что я нахожу более всего достойным уважения в Марке-Антуане, так это то, что он — человек, который пожертвует всем ради дела которому служит.

— Но если инквизиторы… — начала Изотта и замолкла. Неожиданно она спросила:

— Ему грозит опасность?

Граф медленно покачал головой.

— Главным образом, я надеюсь в данном случае на то, что, как бы там ни было, Катарин не глуп.

Волнуясь, она подробно расспросила его о точных фразах, прозвучавших в беседе между инквизиторами и узником. Когда он со скрупулезной точностью ответил, она некоторое время сидела словно одурманенная, а затем, сославшись на слабость, встала из-за стола и попросила извинить ее.

Когда она вышла, Франческо Пиццамано озабоченно посмотрел на графиню.

— Вы полагаете, что она глубоко огорчена этим?

Прекрасная графиня ответила печально:

— Бедное дитя! Она выглядела так, будто ее смертельно ранили. Я зайду к ней.

Она встала.

— Минуточку, дорогая!

Она приблизилась к нему. Обняв ее за талию, он привлек ее к себе.

— Может быть, лучше оставить ее? Боюсь, что она плохо воспримет это. Бог знает из-за чего.

— Пожалуй, я знаю из-за чего.

Граф задумчиво кивнул.

— Если все взвесить, дорогая, то наверное так будет лучше всего. Смирение приходит легче, если желаемое представляется более несуществующим.

— Вы не очень тверды, Франческо. Я никогда не видела вас таким. И все-таки даже там, где затронут ваш собственный ребенок, вы не принимаете в расчет ничего, кроме целесообразности. Подумайте о ее сердце, дорогой.

— О нем-то я и думаю. Я не хочу, чтобы оно страдало больше, чем это должно быть. Я не хочу, чтобы ему выпало страданий больше, чем я причинил ему. Вот почему я почти обрадовался тому положению вещей, которое ведет к смирению.

— Едва ли я понимаю вас, дорогой.

— Возможно, из-за того, что, если по совести, вы не доверяете мне. Я спекулировал собственной дочерью. Использовал ее как заклад в игре за Венецию. Игра проиграна. Я пожертвовал ею напрасно. Именно промотал ее. Иллюзий не осталось. Солнце Венеции зашло. Мы уже в сумерках. Скоро, очень скоро наступит темнота.

Граф был полон отчаяния.

— Но я хочу, чтобы вы поняли вот что: я бы никогда не просил Изотту об этой жертве, если бы мы оба — она и я — не верили, что Марк мертв. Иначе она не согласилась бы на это. Известие, что он выжил, было трагедией. Теперь, как и раньше, он вновь будет для нее умершим, и она сможет еще раз примирить себя с этой бесполезной жертвой, к которой нас принуждает обещание. Вот почему я говорю, что, возможно, так будет лучше. Они любили друг друга — она и Марк, — и он был достоин ее.

— Вы можете так говорить после этого разоблачения?

Он кивнул.

— Ибо я верю, что он отдал себя приблизительно в того же рода брак, в какой я отдаю ее. Чтобы послужить великому делу, которому подчинено все, что может дать человек. Когда он сегодня делал отчет по этому поводу, у него был вид одного из тех мучеников, которые приходят к самопожертвованию. Если это окажется не так, значит, я ничего не смыслю в человеческой природе, — он тяжело поднялся. — Теперь ступайте к ней, дорогая. Расскажите ей это. Она может обрести в этом утешение и силу. Бог да поможет ей. Бог да поможет всем нам, дорогая!

Но страдания Изотты были мучительнее, чем они думали или чем она позволила своей матери хотя бы заподозрить. Когда она все-таки смогла поверить в то, что отнюдь не заставило ее смириться, как надеялся ее отец, это лишило ее всего, что она уже завоевала. Обстоятельства навсегда запретили Марку и ей быть мужем и женой; но она по крайней мере находила утешение в душевной близости с ним, которая сделала бы их навсегда едиными. И теперь эта связь оборвалась, оставив ее ужасно одинокой, брошенной и испуганной.

Она выслушала теорию своего отца, переданную ей графиней. Это не убедило ее. Единственное найденное ею объяснение подвергало ее унижению. Когда она разыскала его в то утро в его апартаментах, она действовала, исходя из опрометчивого предположения, что именно ради нее он приехал в Венецию. Однако, как теперь оказалось, он приехал исключительно ради своего политического поручения. Чтобы не ранить ее гордости, он воздержался от разрушения ее иллюзий. И это тоже может быть причиной его дальнейшего молчания по поводу его брака. Мимолетные фразы о нежности и надежде, которые он тогда произнес, она теперь объясняла лишь как означавшие его надежду на избавление ее от этого обручения, которое, он чувствовал, было отвратительно для нее. Это обручение не стало для нее менее отвратительным и после того, что теперь выяснилось. Эта стена, выросшая между ней и Марком, отгораживая ее, лишила ее той маленькой толики мужества, что еще оставалась.

И если величайшая душевная апатия, которая охватила ее, в конце концов подавила бы ее гордость, она бы теперь покорилась браку с Вендрамином.

В эти дни она стала замечать в себе склонность к набожности. Испытывая отвращение к миру и бессмысленной постоянной борьбе, которой люди наполнили его, она стремилась к покою монастыря, чувствуя в нем убежище, святилище, которое не посмеет отринуть ее. Вендрамин мог оспаривать ее у мужчин, но не посмел бы оспаривать ее у бога.

При таком размышлении к ней вернулось мужество и только Доменико удержал ее от немедленного заявления об этом намерении.

Он узнал от отца то немногое, что было известно о браке Марка-Антуана, то есть лишь то, что выяснилось во время расследования инквизиторов. По случайному совпадению, он узнал об этом вечером того же дня, когда познакомился с виконтессой де Сол.

В ходе своего расследования причин ссоры между Марком и Вендрамином он разыскал майора Санфермо, с которым и прежде был в дружеских отношениях, и Санфермо привел его на поиски Андровича в казино дель Леоне, где Доменико побывал впервые в своей аскетической жизни.

Он заполучил сведения о деле с долгом, на выплате которого Марк-Антуан настаивал, прежде чем скрестил шпаги с Вендрамином, и об источнике, из которого Вендрамин мог заполучить такую сумму. Майор Санфермо подсказал, что предположительно деньги были даны ему виконтессой де Сол. Андрович определенно отрицал это. Но Доменико вряд ли прислушался к этому отрицанию.

— О ком вы говорите? — переспросил он, словно человек, веривший, будто слух обманывает его.

— Виконтесса де Сол. Вон она.

Санфермо указал на маленькую даму, которая собрала вокруг себя модно наряженную, оживленную группу.

Смутившегося капитана подвели к ней и представили, и он, хотя сам и не подозревал этого, стал почти столь же значительным объектом интереса маленькой француженки, каким она сама была для него. Когда Доменико покидал ее после получасовой беседы, он был смущен еще больше, чем прежде, но впоследствии отец успешно разрешил его сомнения.

— Она поддерживает вымысел о его гибели на гильотине, — объяснил граф, — чтобы обеспечить сокрытие его личности.

— Это вас удовлетворяет? — промолвил Доменико.

— Это кажется очевидным по размышлении.

Все, что он еще добавил из созданной им благородной версии, было теперь передано капитаном своей сестре.

— Должно быть, Изотта, подобно вам, Марк — жертва потребностей его страны и его партии. Но вы-то еще не у алтаря. Я кое-что разузнал и могу разузнать еще больше.

По требованию своего брата она отложила объявление о решении искать душевного убежища в монастыре, которое должно быть ее последним резервом.

Между тем шли дни. Наступила страстная неделя, затянувшая мрачными тучами отчаяния как небо Изотты, так и небо Венеции.

Война завершилась. Это теперь понимали в Венеции, как и то, что этот мир, к которому она весь год так стремилась, вовсе не означал обязательного прекращения враждебных действий по отношению к ней. То, что было на самом деле уготовано Светлейшей, было жестоко намечено на страстную субботу.

Революции в Бергамо и Брешиа привели к вооружению крестьян, которые стремились поддержать милицию в подавлении дальнейших революционных вспышек. Они также создали повсюду в венецианских владениях сильный эмоциональный настрой против французов, которые были в долгу перед ними.

Франкофобию развязал наглый грабеж, в котором французы были повинны перед крестьянами, захватывая их урожай, их скот, их жен. Повсюду на вербовочные пункты стекались крестьяне и вскоре под ружьем их оказалось около тридцати тысяч. Они вооружились для подавления революционеров. Но единственным известным им врагом были французы, и где бы ни были обнаружены мелкие группы французов, они расплачивались своими жизнями за причиненное насилие.

Чтобы положить конец такому положению вещей, в Венецию был направлен Андрош Юнот.

Для людей, представляющих новый французский режим, были характерны дурные манеры. Установленное ими равенство освобождало от вежливости и выражалось прежде всего в наглой и грубой прямоте и отрицании всякой церемонности. Именно строгое соблюдение этих правил позволило Марку-Антуану так успешно играть роль Лебеля. Дурные манеры Бонапарта затмевались бесспорным величием этого человека; его надменность происходила, скорее всего, от осознания своего собственного могущества, нежели от веса его должности. Дурные манеры тех, кто его окружал, каждый из которых играл перед остальной публикой роль маленького Бонапарта, были непреклонными, ужасающими и открыто оскорбительными.

Чтобы принять этого эмиссара, Коллегия собралась в роскошной палате, в росписях которой Веронезе и Тинторетто увековечили силу и славу Венеции. Наверху, на потолке, расписанном с чувственной красотой Веронезе, Венеция была возведена на престол земного шара, поддерживаемая Правосудием и Миром. Над троном дожа красовалась великая картина того же мастера о битве при Лепанто, тогда как справа вытянулась галерея портретов работы Тинторетто — портретов таких великих дожей, как Дома, да-Понте, Элвис Мочениго.

Облаченные в свои патрицианские мантии, члены Коллегии под председательством восседавшего на троне дожа ожидали здесь солдата.

Когда он появился перед ними на пороге, обутый в сапоги со шпорами и со шляпой на голове, это словно было встречей старого порядка с новым: строгого, церемонного и предупредительно любезного с откровенно прямым, грубым и непристойным. Церемониймейстер, рыцарь дожеского сословия, шествовал впереди с жезлом в руке, чтобы ввести и представить эмиссара, как того требовал этикет. Но грубый солдат, отпихнув его в сторону, протопал через залу, не обнажив головы, лязгая саблей по полу позади себя. Не ожидая приглашения, он поднялся по ступенькам к трону и плюхнулся на сиденье справа от дожа, предназначенное для иностранных послов.

Сенаторы неодобрительно переглядывались, онемев от столь пренебрежительного отношения. Солнце Венеции и вправду зашло, коли наглый иностранный выскочка позволяет себе быть столь небрежным и неуважительным по отношению к столь представительной ассамблее. Людовико Манин, бледный и взволнованный, настолько утратил чувство собственного достоинства и своего высокого положения, что все-таки произнес учтивые слова приветствия, которые предписывались формой.

Полное равнодушие Юнота к этим словам было пощечиной каждому присутствовавшему патрицию. Француз вытащил из-за пояса документ. Громким и грубым голосом посланец зачитал собравшимся его содержание, которое было под стать его поведению. Оно было проникнуто той же отвратительной агрессивной прямотой. Командующий Итальянской Армией выражал недовольство вооружением крестьян и убийствами французских солдат. О возмутительном бандитизме этих самых французских солдат, грабеже, насилии и убийствах подданных государства, находящегося в состоянии мира с Францией, он умалчивал.

«Вы напрасно пытаетесь, — писал Бонапарт, — уклониться от ответственности за ваш указ. Вы думаете, что я не могу заставить относиться с уважением к первому народу во Вселенной? Сенат Венеции ответил предательством на великодушие, которое мы всегда проявляли. Мой адъютант, которого я направляю к вам, предложит вам выбор мира или войны. Если вы не разоружите и не разгоните немедленно враждебных к нам крестьян, а также не арестуете и не передадите нам виновников убийств, война будет считаться объявленной…»

И далее шло в том же духе.

Прочитав его до конца, Юнот вскочил на ноги так же резко, как и сел, и с тем же оскорбительным игнорированием правил этикета побряцал вон.

— Теперь мы видим, — сказал граф Пиццамано, ни к кому конкретно не обращаясь, — куда наша скверная политика пассивности, наше малодушие и наша жадность завели нас. Из первого народа в Европе мы стали самым жалким.

И теперь они униженно послали Бонапарту свои извинения, свои заверения в уважении и верности и свое обещание немедленно выполнить его требования.

С этим ответом, предотвращающим войну, Юнот уехал из Венеции в пасхальный понедельник, и в тот же день в Вероне с криками «Святой Марк!» и «Смерть французам!» ярость долго терпевшего народа с ужасной силой вырвалась наружу.

Французы бежали под защиту крепостных стен, но прежде несколько сотен их были убиты. В этих крепостях их осадили далматские отряды и вооруженные крестьяне, поднявшиеся на восстание, а граф Франческо Эмили был направлен в Венецию просить Сенат о разрыве отношений с Францией и высылке подкреплений в поддержку патриотов Вероны.

Но Светлейшая, не пошедшая на разрыв с Францией в тот момент, когда она могла успешно сделать это, была в ужасе от предложения порвать сейчас. Разлагающаяся из-за восстания, известного как Веронезская Пасха, она еще раз заявила о своем нейтралитете и своей дружбе с Францией, бросив тех, кто поднялся на борьбу из своей преданности Венеции, готовый к смерти, как к награде.

Тем временем Бонапарт направил Огнера в Верону и мир был восстановлен там в течение нескольких дней.

В резне Веронезской Пасхи содержался достаточный предлог, который был необходим французам для объявления войны. Но, словно этого было недостаточно, в самой Венеции в тот самый день, когда было подавлено восстание в Вероне, произошла военная стычка, героем которой стал Доменико Пиццамано.

В пасхальный понедельник Совет Десяти обнародовал декрет, соответствующий венецианскому нейтралитету, запрещающий заход в гавань любым иностранным кораблям.

На следующий день французский фрегат «Освободитель Италии» под командованием Жана Батиста Логера в сопровождении двух люггеров, взяв на борт в качестве лоцмана местного рыбака, пытался войти в порт Лидо.

Доменико Пиццамано, который командовал фортом Св. Андрее, разделял отчаяние и унижение, которые такие патриоты, как его отец, видели в неизбежном и позорном конце Самой Светлой Республики. Может быть, он приветствовал этот удобный случай, предоставивший шанс доказать, что в Венеции еще сохранились последние тлеющие угольки того великого огня, который в иные дни составлял ее славу; в любом случае, приказы Совета Десяти подтверждали его обязанности.

Когда ему доложили о появлении этих вражеских кораблей, он немедленно направился на укрепления, чтобы самому изучить обстановку.

Корабли не выбрасывали флагов, но они определенно были не венецианскими, и как бы ни обстояло дело с двумя кораблями сопровождения, «Освободитель» был серьезно вооружен.

Доменико моментально принял решение. Он приказал выпустить два снаряда в качестве предупреждения, преграждая путь кораблям.

Для люггеров этого было достаточно. Без дальнейших раздумий они развернулись и удалились от берега. Однако капитан Логер неуклонно следовал своим курсом, выкинув французский трехцветный флаг.

Теперь Доменико благодарил бога, что ему, как и тем мученикам в Вероне, выпала возможность нанести удар за венецианскую честь, невзирая на последствия. Он открыл огонь всерьез. «Освободитель» отвечал, пока, пораженный ядром в наиболее уязвимое место, он не выбросился на мель, чтобы не утонуть.

Доменико отправился с двумя вооруженными баркасами, чтобы овладеть кораблем, в сопровождении галлиота под командованием капитана Висковича с ротой словенских солдат.

Они взяли французский корабль на абордаж и после короткой горячей схватки, в которой Логер был убит, овладели им к наступлению ночи.

Среди документов, которыми он овладел, Доменико обнаружил обильные свидетельства связи между Логером и французскими резидентами в Венеции. Эти документы он передал Совету Десяти, чтобы против шпионов были предприняты необходимые действия. Но на следующее утро по строжайшему приказу Лальманта все агенты собрались у посла.

На следующий после этого день Доменико получил приказ предстать перед Советом Десяти. Его встретили с энтузиазмом, официально поблагодарили и пожелали с таким же усердием исполнять свои обязанности и впредь. Людям, участвовавшим в этом деле, Совет учредил доплату сверх месячной выплаты.

В глазах самого Доменико не было великим подвигом то, что он сделал. Но в глазах венецианцев, разгневанных на французскую наглость, он оказался героем дня, что очень печалило его. Это лишь показало ему, как далека Венеция от того, чтобы хотя бы надеяться услышать рев льва Св. Марка, который некогда был столь сильным и столь гордым.

Глава XXXIV. ПОСЛЕДНЯЯ КАРТА ВЕНДРАМИНА

Неделя, последовавшая за событием в Лидо, была тревожной. Венеция была полна слухами, и теперь днем и ночью ее патрулировали вооруженные отряды. Солдаты, первоначально собранные сюда для защиты государства, ныне использовались для подавления беспорядков среди своенравных горожан. Лев Св. Марка превратился в зверя, прижавшегося к земле в ожидании удара кнута.

В доме Пиццамано вопреки гордости за Доменико, за его бесстрашие при исполнении своего долга это была неделя траура. Граф понял, что Республика находится в состоянии умирающего, что ее часы сочтены.

Чувствуя его мрачное настроение, Вендрамин не решался напомнить ему, что Пасха уже наступила, а дата свадьбы остается неопределенной. Он колебался еще больше, потому что события лишили его значительной доли свойственной ему настойчивости. У него более не было никакого влияния. Его определенно бесило это, а также недостаток его собственной предусмотрительности. Ему следовало безжалостно отмести все сомнения, пока в его власти было сделать это. Он был деликатен до глупости. Вероятно, он был даже слишком доверчив. А если этот упрямый граф и эта холодная, надменная штучка — его дочь — теперь откажутся оплатить вексель, который они подписали?

Такая мысль терзала его больше, чем боязнь ареста. Он никогда не был так избавлен от долгов, ибо доверие к нему кредиторов никогда не было столь ничтожным. Он уже не позволял себе таких расходов — даже приблизительно — как во времена, когда предательница-виконтесса так привольно содержала его, неограниченно ссужая его деньгами к его же погибели. В казино никогда не вернуть ему прежнего престижа из-за удара, полученного от мистера Мелвила. Не было никого, у кого бы сегодня он мог одолжить хотя бы цехин. В отчаянии он даже тайно отправился к Лальманту с перечнем предлагаемых им услуг. Но Лальмант не очень вежливо указал ему на дверь. Он заложил или продал большинство своих драгоценностей и теперь у него оставалось совсем немного сверх его великолепной одежды. Положение его было затруднительным. Он не знал, что с ним станет, если Пиццамано играют с ним нечестно.

Неизвестность в этом вопросе становилась невыносимой. Несмотря на то, что настойчивость в сугубо личном деле могла вызвать негодование в грозные для страны времена, Вендрамин не мог позволить каким-либо колебаниям удержать себя.

Поэтому он отправился на поиски Изотты и застал ее в тот вечер на лоджии, выходящей в сад, где все вновь было зеленым и ароматным, где ранние розы уже выпустили бутоны под теплыми лучами солнца.

Она приняла его с той холодной любезностью, которая всегда так раздражала его и раздражала даже больше, чем открытая неприязнь. С неприязнью он мог бороться. Но это равнодушие не оставляло ему ничего, за что можно было бы ухватиться.

Слегка склонившись, высокий и грациозный, опираясь на перила лоджии, придав своему богатому голосу тон просителя, он напомнил ей, что больше недели прошло с той Пасхи, в которую она обещала ему счастье — назначить день их свадьбы.

Ни тени нервозности не проявила Изотта. Она посмотрела на него в упор глазами, полными меланхолии.

— Если бы я сказала вам, Леонардо, что намереваюсь постричься в монахини, вы бы противились такому желанию?

Ему понадобилось какое-то время, чтобы понять, что она имеет в виду. Затем он вспыхнул.

— Был бы я мужчиной, если бы не воспротивился? Вы с ума сошли, Изотта!

— Разве разочарование в земном существовании — это сумасшествие? Осознать суетность мира? Сосредоточить все надежды на будущей жизни?

— Для такой, как вы, это не меньше, чем сумасшествие. Оставьте это женщинам, которые простодушны, безобразны или немощны. Пусть им достанется эта компенсация за великолепие жизни, в котором им отказано. Сумасшедшая или здравомыслящая, вы должны помнить, что это — не та жизнь, для которой вы предназначены.

— Но если я желаю посвятить себя богу, разве это не превыше любого предназначения человека?

Он боролся с закипающей в нем яростью — как отчаянно он стремился к тому, чтобы ухватить эту удачу, которая теперь, как он почувствовал, ускользает от него!

— Допустит ли бог посвящение, основанное на вашем заблуждении? Вы полагаете, что на Небесах не обладают чувством чести?

И тут он неожиданно задал ей еще один вопрос:

— Вы говорили своему отцу об этих безумных намерениях?

Она нахмурилась при этом намеке на скандал, который он способен был устроить.

— Я намерена сказать ему сегодня.

— Боже мой! Так вы серьезно утвердились в этой обманчивой мысли, в этом… в этом мошенничестве? Силы небесные! И вы могли подумать, что ваш отец будет участвовать в этом? Ваш отец, слава богу, — человек чести, человек, который верен данному слову. Не питайте иллюзий на этот счет, Изотта. Я честно выполнил свою часть того, о чем мы договорились между собой, и он не сможет обмануть меня с… с заслуженным вознаграждением.

Она отпрянула от него.

— Вы сочли бы наградой взять в жены нерасположенную к вам девушку?

У него было такое чувство, будто он ударился головой о холодную твердую стену из мошеннического упорства. Ярость ослепила его. Она почти душила его.

— Девушка! — съязвил он хриплым голосом. — Это вы девушка? Вы?

Этот выпад привлек к нему ее взгляд, и он грубо, отвратительно захохотал ей в лицо.

— Вы даже настроены постричься в монахини? Вступить в мошеннический брак? О, я понимаю вас. Вы хотели обмануть меня сейчас таким же образом, как обманули меня до этого, когда солгали, убеждая меня в невинности вашего визита в жилище этого пса. Так ли просто будет вам убедить в этом вашего отца?

— Вы намерены рассказать ему?

Вопрос навел его на мысль о том, где еще можно сохранить его влияние.

— Бог тому свидетель, если вы не возобладаете над своими чувствами и не выполните своего обещания.

Он думал, что этим сокрушит ее. Но она смотрела на него со своим неиссякаемым, приводящим в замешательство спокойствием.

— И такую вот — испорченную, как вы думаете, мошенничающую, лицемерную и лживую, как вы говорите, — вы по-прежнему желаете взять меня в жены ради моего приданого? Это благоразумно!

— Смейтесь сколько угодно! Я заработал вас, и мне заплатят.

— Даже если вы оспариваете меня у бога?

— Хоть у бога, хоть у дьявола, мадам.

— Не позвоните ли вы, Леонардо, и не распорядитесь попросить моего отца и брата прийти сюда?

Он не сделал движения повиноваться.

— Зачем? Что вы собираетесь сделать?

— Если вы позвоните, вы сможете все раскрыть. Я буду разговаривать с вами только в присутствии моего отца.

Он гневно посмотрел на нее. Какой неуступчивой и настойчивой она могла быть в этом проклятом спокойствии, которое он никак не мог смутить.

— Запомните, что я сказал. Вы предупреждены. Или вы исполните данное мне вами клятвенное обещание, или граф Пиццамано узнает, что его дочь — распутница.

Впервые у нее вырвалась вспышка негодования.

— Вам бы хорошо помнить, что у меня есть брат.

Но эту завуалированную угрозу он встретил презрительным смехом.

— Непременно! Героический Доменико! Вы пошлете его добиваться от меня удовлетворения за пятно на репутации его сестры? Он может решить, что это — дело совсем иного свойства, чем палить из пушек по французскому кораблю с безопасного расстояния. — Он выпрямился. — Пришлите вашего маленького героя Лидо ко мне во что бы то ни стало. Возможно, вам доводилось слышать, что я-то могу постоять за себя.

— Когда вас поддерживают три головореза. Да, я слышала об этом. Вы будете звонить? Чем дольше вы медлите, тем большее отвращение я к вам испытываю. Судите сами, как эта беседа примиряет меня с нашей свадьбой.

— Ба! — отпарировал он. — Ваше лицемерие вызывает у меня тошноту. Вы цепляетесь за это, чтобы подкрепить свои лживые отговорки.

Произнося эту тираду, он направился вдоль лоджии, чтобы выполнить, наконец, ее требование, и обнаружил, что в этом уже нет необходимости. Он медлил слишком долго. Граф Пиццамано и Доменико уже были в прилегающей к лоджии комнате.

Завидев их, он вдруг испугался. Сколько они подслушали? Сколько нужно рассказать им для объяснения?

Положение Вендрамина было таким же, как и у всякого шантажиста. Его сила действовала до тех пор, пока не было сделано разоблачение, которого страшилась жертва. Так и здесь. Страх Изотты перед разоблачением мог быть средством для достижения его желания. Само разоблачение, позорящее ее, не могло принести ему никакой пользы.

И теперь он стоял в некотором замешательстве перед строгим, требовательным взглядом графа. Напряжение нескольких последних недель тяжело отразилось на графе Пиццамано. Большая часть обычной человеческой любезной вежливости покинула его.

Он прошел вперед, Доменико следовал за ним на шаг сзади — так они дошли до порога лоджии. Граф был подчеркнуто холоден и строг.

— Я не знаю, Леонардо, когда слова, подобные тем, что я сейчас слышал от вас, произносились под этой крышей в последний раз. Я полагаю — никогда. Расскажете ли вы мне о причинах, вызвавших выражения, столь лестные и уважительные по отношению к моей дочери и столь угрожающие моему сыну?

— Относительно его угроз в мой адрес… — начал было Доменико, но поднятая рука отца заставила его замолчать.

Вендрамин не мог найти ничего лучшего, как начать с места, на котором, как он надеялся, его не застигли.

— Я сожалею, если вы подслушали меня, господин граф. Но раз уж так случилось, вы должны стать судьей, имел ли я право горячиться. После всего того терпения, которое я проявил, после столь честного выполнения моей части, Изотта угрожает обманом уклониться от своего обязательства. Я призываю вас, сэр, образумить свою дочь.

— Странно, что вы употребили слово «обман», — сказал граф. — Потому что именно об этом я пришел побеседовать с вами. Доменико рассказал мне кое-что об обстоятельствах вашей дуэли с Мелвилом — нечто, что он недавно узнал.

— Моя дуэль с Мелвилом? — забеспокоился Вендрамин. — При чем тут моя дуэль с Мелвилом? Это обождет, сэр. Давайте сначала уладим с выполнением обета. После этого я готов вволю обсуждать с вами этот вопрос о дуэли.

— Что? Полагаю, вы взяли необычный тон.

Но Вендрамин был возбужден и раздражен из-за безвыходности своего положения.

— Извините, сэр, это из-за моего беспокойства — беспокойства за мои права, которые, кажется, в опасности.

— Ваши права?

— Они еще спрашивают? Этого не может быть! Как человек чести, милорд, вы не можете колебаться там, где было дано ваше слово.

Граф язвительно улыбнулся.

— Ах! Теперь мы взываем к чести! Это своевременно. Ладно, ладно! Тогда, чтобы перейти к этой дуэли…

— Силы небесные! — вскричал разъяренный Вендрамин. — Если вам нужно узнать причины той дуэли, вы узнаете их…

Но граф не дал ему продолжить.

— Не причины, сэр. Об этом можно и после. Мы можем и не заходить столь далеко. А вот об обстоятельствах я желаю с вами поговорить.

— Об обстоятельствах? — не понял Вендрамин.

— Расскажите ему, Доменико.

Доменико не заставил себя ждать.

— В казино, которое вы часто посещаете, общеизвестно, что вы были должны мистеру Мелвилу тысячу дукатов, которые вы взяли у него в долг. Далее говорят, что, полагаясь на свои достоинства фехтовальщика, вы умышленно спровоцировали его, надеясь таким образом ликвидировать долг.

— Если вы скажете мне, кем рассказана эта отвратительная ложь…

— В казино дель Леоне это было на устах у каждого, с кем я заводил речь об этом деле.

— С кем вы заводили речь об этом деле? В казино дель Леоне? Вы имеете в виду, что отправились туда шпионить за мной?

— Навести справки. Да. Удостовериться, что тут не могло быть ничего против чести человека, который намеревается жениться на моей сестре. Я узнал, что вы публично были обвинены мессером Мелвилом в том самом, что вы объявили отвратительной ложью.

— Разве это делает обвинение справедливым? Факт состоит в том, если вам необходимо это знать, что трус прикрывался долгом. Он выставил его напоказ, чтобы суметь отказаться от встречи со мной, пока я не заплачу. Потому что он был уверен, что я не смогу расплатиться.

— Тогда из того, что вы встретились с ним, следует, что вы уплатили ему.

— Конечно. Что еще?

Внешне Вендрамин неистовствовал в праведном негодовании, но в душе был напуган, внезапно охваченный предчувствием того, к чему это приведет.

Доменико взглянул на своего отца с кривой усмешкой, после чего ответил:

— Ваша дуэль произошла через два дня после праздника Святого Теодора, не так ли?

— Возможно. Разве это важно?

— Думаю, да. Не расскажете ли вы моему отцу, где вы раздобыли такую значительную сумму денег?

Это был губительный вопрос, которого Вендрамин боялся. Но он приготовил ответ — хитрый способ защититься. Он скрестил руки на груди, чтобы подчеркнуть полное самообладание, которое старался продемонстрировать.

— Понимаю, — произнес он с горечью. — Вы рассчитываете смутить меня перед своей сестрой. Чтобы у нее сложилось предубеждение против меня. Пусть так. Да и имеет ли это значение теперь? Я получил деньги от дамы; от дамы, с которой, следовательно, я очень дружен. Должен ли я назвать ее? Но почему бы нет? Я одолжил эти деньги у виконтессы де Сол.

Ответ Доменико был подобен удару в переносицу.

— Она говорила мне, что вы не получили от нее этих денег.

В полной растерянности Вендрамин развел сложенные на груди руки, и они безвольно упали по бокам. Он огляделся вокруг с глупо раскрытым ртом, обводя взглядом поочередно Доменико, графа и Изотту, которые с непроницаемым видом наблюдали за ним. Наконец он обрел дар речи.

— Она сказала вам… Она так вам сказала? Вы спросили ее, и она так вам сказала?

Он запнулся и с внезапной яростью добавил:

— Тогда она лжет!

Граф покачал головой.

— Получается, что она лжет, чтобы аннулировать долг в тысячу дукатов. Мне никогда не приходилось слышать более странной причины для фальши. Однако мы вынуждены принять ваши слова. Скажите мне вот что: знает ли эта дама, для какой цели она ссужала вам деньги?

— Я не знаю. Не помню.

— Тогда позвольте мне помочь вашей памяти, — сказал Доменико. — Она должна была знать, потому что присутствовала в тот момент, когда Марк-Антуан выдвинул свое условие о том, что не встретится с вами до тех пор, пока вы не выплатите свой долг, вы не потрудитесь отрицать это?

— Нет. Зачем же?

Ответить ему взялся граф.

— Если бы вы больше знали о виконтессе де Сол, вам было бы известно, что для каких бы целей она ни ссужала вам деньги, на определенно не ссудила бы их, чтобы сделать возможной дуэль между вами и… между вами и мессером Мелвилом.

Затем крайне сурово граф закончил:

— Ваша ложь подтверждает подозрения, к которым меня приводят сведения, добытые моим сыном.

— Ложь, сэр! Это слово относится ко мне? Мне в лицо?

Тон графа стал сухим и презрительным.

— Я не знаю, какое еще слово относится к вам. Ваша дуэль с мессером Мелвилом состоялась через два дня после праздника Святого Теодора. В день Святого Теодора вы пришли сюда ко мне с басней о том, что на нужды нашей патриотической кампании вам требуется тысяча дукатов. Вы требовали их для раздачи среди некоторых из наиболее необходимых ваших сторонников барнаботти, чтобы обеспечить нам их голоса на заседании Большого Совета, который должен был тогда состояться. Что можно сказать человеку — венецианскому патрицию! — который может унизиться до столь отвратительного обмана?

Вендрамин сцепил руки.

— Погодите выносить приговор! Подождите, пока не разберетесь в том, что служит мне оправданием…

— Ничто не может оправдать джентльмена, если он занимается воровством и обманом, — последовал ответ. — Я не буду слушать вас ни сейчас, ни когда-либо еще. Вон дверь, сэр. Я прошу вас уйти.

Но у Вендрамина еще оставалась карта в этой игре — последняя карта между ним и гибелью, между ним и нуждой и долговой тюрьмой. Повсюду мгновенно разлетится молва, что он не женится на Изотте Пиццамано, и его кредиторы набросятся на него, словно коршуны на тушу.

Он мог еще преуспеть в том, чтобы так взорвать пузырь их надутой гордости, что они были бы рады выдать девчонку за него — за вора и лжеца, как они его назвали.

Но судьба решила вмешаться, чтобы помешать ему разыграть эту грязную карту.

— Вы думаете, что меня можно прогнать таким образом? — театрально начал он.

Доменико резко оборвал его.

— Слуги могут вышвырнуть вас, если вы это предпочитаете.

В этот момент дверь отворилась и вошел лакей. Он пришел доложить о приезде майора Санфермо. Но, к их удивлению, майор появился непосредственно вслед за докладом, не ожидая приглашения.

Он обнажил голову и почтительно поклонился графу, который был изумлен и, нахмурившись, взирал на него с непониманием, недовольный таким вторжением. Выпрямившись, офицер, облаченный в красный костюм со стоячим воротником, официально обратился к Доменико:

— Капитан Пиццамано, я прибыл сюда, чтобы выполнить приказ Совета Десяти о вашем аресте.

Глава XXXV. ГЕРОЙ ЛИДО

Этот приказ об аресте героя Лидо, который несколько дней назад принимал благодарности Сената за свою храбрость, был одной из последних уступок, которую потребовали от умирающей Республики.

Это произошло из-за нерешительного поведения руководителей Венеции, которые, с одной стороны, превозносили патриотическую преданность и верность долгу Доменико Пиццамано, а с другой — униженно приносили французскому главнокомандующему свои извинения за действия, в которых выражалась эта верность.

Чтобы успокоить Бонапарта, были отправлены инструкции двум посланникам, которые уже находились в пути к генералу с покорным ответом Сената на его ультиматум, представленный Юнотом. Эти посланники нашли генерала в Пальма-Нуова и испросили аудиенции. Ответом на просьбу было письмо, в котором Бонапарт характеризовал гибель Логера как убийство и далее писал напыщенным слогом, что революционеры воспринимают это как «событие, не имеющее аналогов в истории современных наций». В том же духе было выдержано и обращение к посланникам:

«Вы и ваш Сенат забрызганы французской кровью».

В конце письма было согласие принять их только в том случае, если им есть что сообщить по поводу Логера.

Эти два делегата — мужчины средних лет из старых патрицианских династий — смиренно предстали перед молодым несдержанным гениальным выскочкой, который командовал Итальянской Армией.

Они увидели худого молодого коротышку, выглядевшего достаточно утомленным. Его черные слипшиеся волосы свисали к путались на выпуклом бледном лбу, а ореховые глаза, широкие и блестящие, пристально и враждебно рассматривали вошедших.

Он грубо оборвал традиционную речь, в которой один из них пытался выразить дружеское отношение Венеции. Он обрушился с пылкой обличительной речью на вероломство Самой Светлой Республики. Французская кровь пролита! Армия требует мести!

Он непрестанно расхаживал по комнате, произнося свою речь с южноитальянским акцентом, распаляясь не то в действительности, не то притворно, и энергично жестикулируя руками.

Он говорил о жестоком убийстве Логера и требовал арестовать и передать ему офицера, который приказал открыть огонь по «Освободителю Италии». От этого он перешел к требованию о немедленном освобождении всех, кто был заключен в венецианские тюрьмы за политические преступления, среди которых, как ему было известно, немалую часть составляли французы. На напыщенном театральном жаргоне, принятом в среде политиканов его страны, он призвал души убитых солдат объявить о мести. Кульминацией его тирады стало объявление им своей воли.

— У меня не будет инквизиторов. У меня не будет Сената. Я буду Аттилой для государства Венеции.

Так гласил отчет, который посланники доставили домой.

В то же время Виллетард вернулся с письмом от Бонапарта Лальманту, в котором французскому послу было приказано уехать, оставив Виллетарда в качестве поверенного в делах.

«В Венеции пролилась французская кровь, — писал генерал, — а вы все еще там. Вы ждете, когда вас вышибут? Напишите короткую записку, соответствующую обстоятельствам, и немедленно оставьте город».

Отчет посланников был столь ужасающим, а уверенность в скором объявлении войны столь очевидной, что Совет Десяти, не теряя времени, согласился с этими требованиями непримиримого республиканца.

Политическим заключенным тюрьмы для особых преступников была возвращена свобода, государственные инквизиторы были арестованы, а на долю майора Санфермо выпало привести в исполнение приказ о заключении под стражу человека по имени Доменико Пиццамано.

Для графа Пиццамано, который не был на своем месте в Совете Десяти, когда был принят декрет об этих мерах, арест его сына был последним испытанием мужества. Когда майор Санфермо сообщил ему, что, насколько он понял, этот приказ стал результатом требования французского главнокомандующего, граф не сомневался, что жизнь Доменико потеряна, что его сын должен стать козлом отпущения за трусость и слабость правительства.

Он стоял пораженный, трясущийся, смутно сознавая, что рядом с ним оказалась Изотта, вцепившаяся в его руку. Затем, едва овладев собой, он огляделся вокруг, и взгляд его упал на Вендрамина, стоявшего в недоумении, ошеломленного причиной этого препятствия.

— Чего вы ждете, сэр? — спросил его граф.

И подавленный Вендрамин, который понимал, что он потерял все, что он не оправдался даже в последней отчаянной попытке спастись из-за молнии, ударившей в этот дом, молча выскочил, не скрывая своей ярости. В глубине души у него было злобное намерение вернуться, чтобы из мести швырнуть пригоршню грязи в гербовый щит этих гордых Пиццамано, которые, как он считал, бесчестно обманули его.

Доменико подождал, пока он выйдет, а затем спокойно обратился к офицеру:

— Если вы позволите нам минутку поговорить с отцом, майор, я тут же буду к вашим услугам.

Но Санфермо, чей вид был мрачен, удивил их.

— Теперь, когда мы остались одни, я могу высказаться. Я вряд ли мог сделать это при Вендрамине. Я не испытываю к нему доверия, достаточного для этого. Я выполняю приказы, которые, скажу вам честно, в высшей степени отвратительны для меня. Когда я получил это назначение, я подумал, не сломать ли мне свою шпагу, чтобы швырнуть ее вместе с моей службой к ногам дожа. Но… — он пожал плечами. — Это место займут другие.

Затем он продолжал уже другим тоном:

— Господин граф, звучит траурный звон по Венеции. Послы, вернувшиеся от Бонапарта, привезли требование, состоящее в том, что патрицианское правительство должно быть смещено, если Венеция хочет предотвратить войну. Бонапарт требует отменить нашу олигархию, а взамен ее установить якобинскую демократию. Лев Святого Марка должен быть сброшен со своего пьедестала, а на Пьяцца должно возвышаться Дерево Свободы. Он требует не меньше этого.

— Демократия! — то было восклицание графа, полное горя и презрения. — «Правительство народа»! Правительство для всех, кто составляет низы общества. Управление государством его простолюдинами, его низшими элементами. Поистине, отрицание всего, что представляет собой государство. Это для Венеции даже хуже, чем я ожидал, а именно — стать провинцией Империи.

— Кажется, так и будет. Демократическое правительство — только шаг к этому, уловка. Вести из Клагенфурта говорят о том, что договор в Любене, в котором провозглашается мир, предусматривает передачу венецианских территорий Австрии в обмен на Ломбардию. Ясно, милорд, что здесь уже ничего не поделаешь.

Он помолчал и, инстинктивно понизив голос, более откровенно выразил свое намерение:

— Из Вероны пришло сообщение, что граф Эмили и еще семеро других, стремившихся отстоять честь Венеции, расстреляны французами. Честный венецианец не может допустить, чтобы капитану Пиццамано была отведена роль мученика.

Он повернулся к Доменико.

— Вот почему я намеренно пришел произвести ваш арест один. Я не взял с собой людей. Я скажу, что меня просто одолели. Гондола доставит вас до Сан-Джорджо на Алдже, где стоят галеры вашего друга адмирала Коррера. На одной из них вы сможете добраться до Триеста и направиться в Вену.

Когда они оправились от своего изумления, вызванного проявлением такого великодушия, возглас облегчения вырвался у графа, благословившего этого верного друга и честного венецианца.

Но у Доменико еще было, что сказать.

— Сэр, вы подумали о последствиях? О последствиях для Венеции? И, по-видимому, для майора Санфермо? Мой арест станет политической мерой. Это неотъемлемая часть требований французского командующего, одно из условий того, чтобы он не направлял свои орудия на Венецию. Разве допустимо, чтобы майора Санфермо французы расстреляли вместо меня в отместку за невыполнение порученного задания взять меня под стражу? Разве это не соответствовало бы французским методам?

— У меня все-таки есть шанс, — сказал Санфермо, громко и беззаботно засмеявшись. — В конце концов, есть надежда. Для вас, капитан Пиццамано, говорю вам честно, надежды нет вообще.

Но Доменико покачал головой.

— Даже если бы я мог воспользоваться вашим великодушием, я был бы обязан учесть и другие последствия, а именно — что французские бандиты могут нагрянуть в Венецию, используя мое бегство как предлог.

Он расстегнул ремень своей шпаги, пока говорил это.

— Мое сердце полно благодарности и восхищения. Но я не могу воспользоваться вашим великодушием. Вот моя шпага, сэр.

Граф стоял с посеревшим лицом, но сохранял непреклонное железное самообладание, к чему его обязывали происхождение и честь. Дрожащая Изотта уцепилась за него, ища поддержки своему телу и духу.

Доменико подошел к ним.

— Если Венеция требует от вас жертвы сына, то ведь жертва — это единственное, что делает нам честь. И я могу благодарить бога, что по своей милости он позволил мне напоследок содействовать избавлению нашего дома от необходимости принести в жертву также и дочь, жертвовать которой было бы недостойно.

Не полагаясь на речи, граф заключил его в объятия и почти судорожно прижал его к груди.

Глава XXXVI. ИЗБАВЛЕНИЕ

Государственные инквизиторы, которые прежде швыряли в пасть львам любую затребованную у них жертву, арестованные по приказу дожа и Совета Десяти, были переправлены в тюремное заключение в монастырь Сан-Джорджо Маджоре. Тот же указ, обнародованный в ответ на щелканье французского хлыста, открыл тюрьмы одним, в отличие от других, чья судьба до этого момента находилась в руках Тройки.

Многим из них освобождение было подобно внезапному переходу из тьмы к яркому свету, который делал их ослепленными и неуверенными. И более всего это относилось к Марку-Антуану.

Спускаясь уже в сумерках вместе с другими по лестнице Гигантов[39] к выходу, он заметил два установленных артиллерийских орудия. Затем он оказался в бурлящей, любопытной, горластой толпе на Пьяцетте и минуту стоял в нерешительности, не зная, куда направить свои стопы.

Первым делом ему надо было сориентироваться в ситуации: он должен узнать, что произошло за недели его заключения, когда он был оторван от всех новостей. В его глазах орудия у выхода Дворца дожей и двойная шеренга вооруженных солдат, вытянувшаяся вдоль всего периметра дворца были свидетельством каких-то перемен.

После некоторых сомнений он заключил, что единственным местом, где можно раздобыть необходимую информацию, был дом Пиццамано. Он был в неопрятном виде и не брился два дня. Белье его испачкалось, а туалет был в совершенно плачевном состоянии. Но это не имело значения, хотя он был признателен сумеркам, милосердно скрывавшим все это. В его карманах оставалось еще немного денег, большую часть которых тюремщик уже выудил у него.

Он проложил себе дорогу через бурлящую толпу и, окликнув гондолу со ступеней Пьяцетты, понесся к Сан-Даниэле.

Прошло несколько часов после ухода арестованного Доменико, когда Марк-Антуан входил в этот скорбящий дом. Он почувствовал это в тот же момент, когда ступил ногой на широкие мраморные ступени и вошел в величественный вестибюль, где, хотя ночь уже наступила, портье только сейчас разжигал огонь в огромном золоченом корабельном фонаре, которым это помещение освещалось.

Мужчина безразлично посмотрел на Марка-Антуана, не сразу узнав его, затем он вызвал помощника, столь же печального, как и он сам, чтобы проводить Его Превосходительство.

Лакеи наверху двигались молча и бесшумно, словно в доме умершего.

Тревожно удивленный, Марк-Антуан ждал среди блеска салона, пока бледный, угрюмый и изможденный граф не предстал перед ним в свете свечей.

— Я рад наконец увидеть вас освобожденным, Марк. Таково условие, за которое вы должны благодарить французов.

С горечью он добавил:

— Руководители той самой Венеции, ради которой вы кропотливо трудились, никогда не отнеслись бы к вам столь великодушно. Они по-другому относятся к тем, кто им служит. Вот и Доменико отправился за наградой, которой удостоена его преданная служба. Они забрали его на Мурано. Он заключен там в тюрьму крепости Сан-Мишель.

— Доменико! — испугался Марк-Антуан. — Но почему?

— Чтобы он мог вскоре предстать перед командой для расстрела.

— Я имею в виду, по какой причине? Что он сделал?

— Он имел безрассудство выполнять приказы правительства, которому он служил, и открыл огонь по французскому военному кораблю, который стремился силой пробиться в порт Лидо. Французы потребовали его голову во искупление, и храбрый Манин швыряет ее им.

Марк-Антуан вглядывался в эти утомленные, покрасневшие глаза с немым сочувствием горю и гневу графа.

Граф предложил ему сесть и, с трудом передвигаясь на волочащихся ногах, бросился — человек ослабевший и измученный — в кресло. Марк-Антуан, игнорируя это предложение, лишь повернулся к нему лицом.

— Несчастная мать мальчика почти обезумела, и Изотта немногим лучше. Я хвастал, что готов без малейшего колебания отказаться от всего ради Республики. Не думайте, что я хвастал больше, чем, как доказал этот случай, мог выполнить. Чтобы спасти Венецию, я отдал бы и сына и дочь, и жизнь, и богатство. Но это… Это — совершенно напрасное и бесполезное жертвоприношение, а такое никогда не входило в мои планы.

Он уронил голову на руки со слабым стоном бессилия и страдания и сидел так, а Марк-Антуан стоял с поникшей головой и смотрел на него. Воцарилось молчание. Затем, резко поднявшись, граф Пиццамано заговорил вновь.

— Простите меня, Марк. Я не вправе беспокоить вас всем этим.

— Мой дорогой граф! Вы думаете, я не разделяю вашу печаль? Вы забыли, что я тоже люблю Доменико?

— Спасибо, друг мой. Теперь, когда вы освобождены, расскажите мне, чем я могу служить вам, если в моих силах помочь кому-нибудь. Теперь, когда мы пришли к концу, ничто не удерживает вас в Венеции. И в самом деле, пожалуй, вам даже небезопасно мешкать.

Марк-Антуан ответил ему почти механически:

— Это несомненно так, раз французы уже идут. Никому не будет пользы от того, что я закончу свои дни перед командой для расстрела.

— Я слышал этим утром, что в Пуле стоит английская эскадра, — сказал граф. — Адмирал Коррер находится в Сан-Джорджо на Алдже и по моему распоряжению отправит вас туда на самой быстрой из своих галер.

— Ах! — взгляд Марка-Антуана в этот момент блеснул воодушевлением.

С минуту он стоял, погруженный в раздумья, обхватив рукой подбородок. Затем он, наконец, устроился в кресле и попросил графа рассказать вкратце все, что произошло за эти последние недели. Граф рассказал ему, но не вкратце, потому что сам Марк-Антуан нарушал краткость, о которой просил. На каждом этапе повествования он перебивал графа вопросами о подробностях.

Но к исходу получаса повествование было закончено, и Марк-Антуан вновь встал, теперь уже полностью проинформированный о всех событиях последних недель.

Граф поднялся вместе с ним и сказал:

— Попробуйте найти во всей истории более прискорбную страницу.

Затем, предупреждая вопрос, который Марк-Антуан более всего хотел задать, граф заговорил об Изотте.

— В обстановке этого краха я, по крайней мере, могу благодарить бога, что моя дочь избавлена от брака с этим бесчестным негодяем.

Глаза Марка-Антуана внезапно загорелись. И все-таки его единственным замечанием, на самом деле вовсе не отражавшим его душевного подъема, было:

— Так! Вы разобрались в нем.

Он не стал углубляться в детали. В данную минуту уже сам чудесный этот факт удовлетворял его. Его голос дрогнул.

— В таком случае еще может оказаться, что моя поездка в Венецию будет не совсем бесполезной.

Он продолжил, не давая графу вставить даже слово:

— Возможно, спасение вашего сына еще состоится. Тогда я еще смогу взять его с собой на эти британские корабли в Пуле.

Граф широко открыл глаза от неожиданности.

— Взять Доменико? Вы с ума сошли!

— Возможно. Но разве вы не замечали, что сумасшедшие часто одерживают победу в этом мире?

Он протянул руку на прощание.

— Если я не подведу вас, вы очень скоро получите от меня известие.

— Подведете? Но что вы задумали?

Марк-Антуан улыбнулся этим уставшим глазам.

— Отложите ваше отчаяние на завтра до такого же часа, что и сейчас, сэр. Если вы не услышите объявления о моем приходе к этому времени, можете оплакивать меня вместе с Доменико. Вот пока и все. Бесполезно говорить о том, что, может быть, никогда не свершится. Я отправляюсь разобраться в том, что можно предпринять.

Он быстро вышел.

Получасом позже Баттиста, хозяин гостиницы «Шпаги», удивленно глазел на потрепанную небритую личность, которая появилась перед ним и спросила Филибера.

— Пресвятая дева! — воскликнул маленький человечек с брюшком. — Это же наш англичанин вернулся с того света.

— Вовсе не из такой дали, Баттиста. Где мой плут и где мой багаж?

И то и другое было предоставлено. Филибер оставался служить в гостинице. При виде своего хозяина он едва не упал на колени в пылу благодарностей, посылаемых Небесам. Марк-Антуан торопливо оборвал эти восторги и прошел с Филибером в свои прежние комнаты, которые оставались незанятыми.

К исходу часа с ним произошла очередная метаморфоза. Выбритый, с аккуратно уложенной прической, он облачился в якобинском стиле, насколько позволял его гардероб: штаны из оленьей кожи и ботфорты; длинный коричневый редингот с серебряными пуговицами; белый шарф, весьма нарядный и броский; и коническая шляпа, на которую, словно в противоречие всему остальному, он прицепил желто-голубую венецианскую кокарду.

Из оружия он положил в каждый из просторных карманов своего долгополого костюма по пистолету и прихватил в руку трость.

Гондола, перевозившая его в темноте ночи, неслась сквозь нежный благоуханный аромат раннего мая. Темными маслянистыми каналами, в которых мерцали отблески освещенных окон, он добрался до Мадонна дель Орто, откуда по узкой аллее, где два месяца назад он едва не лишился жизни, прошел на Корте дель Кавалло к французской миссии.

Глава ХХХVII. ПРИКАЗ ОБ ОСВОБОЖДЕНИИ

Привратник делла Вечиа, которого поразило внезапное появление Марка-Антуана, в свою очередь поразил прибывшего сообщением, что гражданина Лальманта уже нет в миссии. Марк-Антуан некоторое время не мог прийти в себя, когда услышал, что обязанности посла исполняет гражданин Виллетард. У него было предчувствие, что в лице Виллетарда, который являлся ставленником Бонапарта, он встретит более жесткое противодействие, чем то, которое мог оказать Лальмант.

Поэтому, когда вскоре под изумленными взорами поверенного в делах и секретаря Жакоба, которые работали в этот час вместе, он прошел, не снимая шляпы, в комнату, которая раньше принадлежала Лальманту, вид его выражал всю агрессивность якобинского деятеля, какую только он смог напустить на себя.

Пораженный Виллетард вскочил на ноги.

— Лебель! Где, черт возьми, вы были эти недели?

Никакой иной вопрос не мог так вдохновить Марка-Антуана. Он отмел последние сомнения в своей душе, решив, что единственная опасность, с которой он мог столкнуться в этом волчьем логове, отсутствует.

Он холодно взглянул на спросившего и отвел взгляд, словно вопрос был слишком дерзким.

— Разумеется, там, где мне было необходимо быть, — сухо ответил он.

— Где вам было необходимо быть! А вы не подумали, что нужны были здесь?

Он бросился открывать сумку для официальных бумаг и извлек пачку депеш.

— Взгляните на эти письма, пришедшие к вам из Директории и ожидающие вашего внимания. Лальмант говорил мне, что вас не было видно с того самого дня, когда я отбыл в Клагенфурт. Он начал опасаться, что вас убили.

Виллетард недовольным жестом бросил пачку на стол перед Марком-Антуаном.

— Вы объяснитесь?

Марк-Антуан вяло пересчитал письма. Их было пять, все были запечатаны и все адресованы гражданину уполномоченному представителю Камилю Лебелю. При последних словах его брови взметнулись над холодными светлыми глазами, остановившимися на Виллетарде.

— Мне объясниться? Кому вы это говорите, Виллетард?

— А, проклятье! Что делает эта кокарда на вашей шляпе?

— Если при исполнении своих функций я сочту необходимым украсить ее цветами венецианского флага — так же, как я предпочел назваться мистером Мелвилом — какое вам до этого дело? Вы знаете, что я нахожу вас дерзким?

— Я думаю, вы заважничали.

— Это положение поверенного в делах, кажется, ударило вам в голову. Я спросил вас только о том, с кем, по-вашему, вы разговариваете? Я был бы рад услышать ответ.

— Тысяча чертей! Я знаю, с кем разговариваю.

— Рад слышать это. Я бы удивился, если бы мне пришлось показывать свои бумаги, чтобы ответить вам, что в Венеции я — полномочный представитель Директории Французской Республики.

Испугавшись, наглец изменил тон. Он решил теперь мягко настаивать.

— И все же, Лебель, что же это за необходимость?

— Вот чему я удивляюсь: почему мне необходимо напоминать вам, что я здесь для того, чтобы отдавать приказы, а не получать их.

— Отдавать приказы?

— При необходимости. Вот почему я и пришел этой ночью.

Он огляделся в поисках стула, пододвинул один из них к столу и сел нога на ногу.

— Садитесь, Виллетард.

Виллетард механически подчинился ему. Марк-Антуан взял из пачки одно из писем, сломал печать и развернул лист. Прочитав, он прокомментировал:

— Баррас запоздал. Здесь он приказывает мне сделать то, что уже сделано.

Он вскрыл второе письмо и пробежал его глазами.

— Те же самые инструкции. Ей-ей, они, должно быть, капризничают в Париже в выборе предлога для объявления войны. Я уже говорил Лальманту, что в качестве предлога считаю достаточным вновь использовать дело бывшего графа де Прованс. Надо сказать, что я придаю важное значение этому предлогу. Мы становимся так сентиментальны, словно представляем надменный аристократический режим. Мы чрезвычайно предупредительно относимся к мнению деспотов, которые продолжают править в Европе. К черту всех деспотов, говорю я. Когда я умру, Виллетард, это чувство будет запечатлено в моем сердце.

Так он декламировал, пока вскрывал одно за другим остальные письма. Вдруг он нашел нечто, заставившее его на мгновение умолкнуть. Затем, фыркнув от удовлетворения, он прочитал вслух отрывок, который привлек его внимание:

«Генерал Бонапарт склонен к неосмотрительным и своевольным действиям. В этом деле о поводе для объявления войны вы увидите, что его нетерпение нужно сдерживать, и вы должны позаботиться, чтобы не было непродуманных поступков. Все должно делаться в корректной форме. Чтобы обеспечить это, вы должны при необходимости использовать власть, которой вас наделили».

Прочитав, он сложил это письмо с остальными и засунул сверток во внутренний нагрудный карман, чтобы Виллетард не смог ознакомиться с этим письмом, ибо отрывок, который вслух зачитал Марк-Антуан, был в значительной мере приукрашен его собственными импровизациями.

— Там нет ничего, — прокомментировал Марк-Антуан, — что оправдало бы ваше волнение об отсрочке моего ознакомления с ними. Они не говорят мне ничего, чего бы я не знал, и не дают мне указаний, которые бы я не выполнил к этому времени.

Он посмотрел на Виллетарда в упор и сардонически усмехнулся.

— Вы желаете знать, где я был, да?

Под впечатлением услышанного Виллетард, даже не обращая внимания на явную насмешку, поспешил уверить его:

— О, но если важное дело…

Жакоб делал вид, будто с головой ушел в бумаги, разложенные перед ним.

В поведении Марка-Антуана убавилось высокомерия, но усилился сарказм.

— Как уполномоченный от Директории, я занимался тем, что вы сочли ниже достоинства вашего поста: выполнением функций агента-провокатора. Если быть более точным, я был с моим другом, капитаном Пиццамано, в форте Сан-Андреа. Теперь, по-видимому, вы понимаете, как случилось, что один из этих венецианских мякишей имел безрассудство открыть огонь по французскому военному кораблю.

Виллетард подался вперед, округлив глаза.

— Боже мой! — только произнес он.

— Именно так. Как агент-провокатор, я имею полное право считать, что добился успеха.

Виллетард стукнул кулаком по столу.

— Это же все объясняет! Когда это произошло, мне было трудно поверить. Казалось невозможным, чтобы кто-либо из этих изнеженных аристократов имел в себе такую смелость. Но зачем лишние потери, когда в деле Вероны мы получили именно тот предлог для объявления войны, которой нам был нужен?

— Да. Но предлоги вряд ли могут быть излишне многочисленными. Кроме того, известия о событиях в Вероне не достигли форта Святого Андреа, когда «Освободитель Италии» предоставил, наконец, мне шанс, которого я ждал. Я дергал за нити, а Пиццамано плясал подобно марионетке, в результате чего теперь сложилось совершенно законное состояние войны.

— И вы сделали это? — Виллетард растерялся от удивления.

— Я сделал это. Но я не хочу козлов отпущения за свой поступок, Виллетард.

— Что?

— Я прервал другую важную работу, чтобы прийти сюда этой ночью и спросить вас, какой болван виновен в приказе об аресте Пиццамано?

— Болван?!

Наконец, привычная презрительная усмешка вернулась на лицо Виллетарда.

— Вероятно, вы подберете несколько иное выражение, когда я скажу вам, что приказ исходит от генерала Бонапарта.

Но на Марка-Антуана это не произвело впечатления.

— Болван есть болван, командует он Итальянской Армией или сжигает уголь в арденнских лесах. Генерал Бонапарт проявил себя великим полководцем, величайшим полководцем Европы на сей день…

— Ваша похвала ободрит его.

— Надеюсь. Но меня не ободряет ваш сарказм, и мне не нравится, когда меня перебивают. Генерал Бонапарт может быть гением в военных делах, но это — не военное дело. Это — дело политическое! Исключительно политическое! Политически арест капитана Пиццамано — грубый просчет первой величины. Когда я делал его героем, у меня не было планов сделать его к тому же и мучеником. Это не только не является необходимым, но даже может оказаться опасным. Это может вызвать здесь большие волнения.

— Кого это волнует? — спросил Виллетард.

— Каждого, у кого сохранились рудименты рассудка. Мне выпало быть одним из них. И я подозреваю, что члены Директории встревожатся. Очень сильно встревожатся. Глупо вызывать волнения, которых можно избежать. Поэтому, Виллетард, вы должны будете немедленно издать приказ об освобождении капитана Пиццамано.

— Освободить капитана Пиццамано! — Виллетард был в шоке. — Освободить убийцу французов?

Марк-Антуан подчеркнуто пренебрежительно махнул рукой.

— Вы можете оставить этот жаргон для официальных речей. Между мною и вами это не произведет впечатления. Я требую немедленного и безусловного освобождения этого человека.

— Вы требуете его освобождения? А Бонапарт требует его ареста! Вот занятный конфликт великих сил. Вы бросите вызов Маленькому Капралу?

— Как уполномоченный представитель Директории, в целях осуществления мер, которые от меня, я уверен, потребует Директория, я брошу вызов самому дьяволу, Виллетард, и не побоюсь этого.

Поверенный в делах уставился на него еще более тяжелым взглядом, чем прежде. Наконец, он пожал плечами и издал некое фырканье.

— В таком случае, клянусь честью, вам лучше самому издать такой приказ.

— Я бы уже так и сделал, если бы мою подпись признавало венецианское правительство. К несчастью, я аккредитован только здесь, в миссии. Мы теряем время впустую, Виллетард.

— Мы будем терять его до тех пор, пока вы будете требовать чего-либо столь же нелепого. Я не посмею отдать такой приказ. Я буду отвечать за это перед Бонапартом.

— Если вы не издадите его, вам придется отвечать перед Директорами за неповиновение их уполномоченному, а для вас это может оказаться даже более серьезным.

Они смотрели друг на друга: Марк-Антуан — с налетом легкого развлечения, Виллетард — с мрачностью человека, оказавшегося в безвыходном положении.

Жакоб из-под бровей с интересом наблюдал эту дуэль силы воли, стараясь не выдать своего присутствия.

Наконец, поверенный в делах оттолкнул стул и поднялся.

— Это бесполезно. Я не сделаю этого. Говорю вам, я не смею. Бонапарт способен укоротить меня на голову.

— Что? Даже если это делается по моему приказу? С учетом моих полномочий? Вы спятили?

— Спасут ли меня ваша власть и ваши полномочия от Бонапарта?

— Вы постоянно будете тыкать своего Бонапарта мне в зубы? — Марк-Антуан тоже вскочил в нетерпении и гневе. — Вы признаете за мной голос французского правительства или нет?

Перепуганный, Виллетард был в отчаянии. Он сжал кулаки, стиснул зубы и, наконец, отступил.

— Прикажите мне в письменной форме, — потребовал он.

— В письменной форме? Почему бы нет? Гражданин Жакоб, будьте добры написать для меня.

И он продиктовал:

«От имени Директории Французской Республики я приказываю Шарлю Виллетарду, поверенному в делах Франции в Венеции, сейчас же издать приказ дожу и Сенату Самой Светлой Республики о немедленном и безусловном освобождении капитана Пиццамано, в настоящее время содержащегося в крепости Сен-Мишель на острове Мурано».

Он взял со стола перо.

— Поставьте дату, и я подпишу приказ, — распорядился Марк-Антуан.

Скрип пера Жакоба прекратился. Он поднялся и положил документ перед Марком-Антуаном. Марк-Антуан быстро поставил в конце листа безупречно отработанную в результате долгих тренировок подпись Лебеля и указал полномочия:

«Камиль Лебель, уполномоченный представитель Директории Французской Республики, Единой и Неделимой».

С оттенком пренебрежения он вручил документ Виллетарду:

— Вот ваше прикрытие.

Виллетард нахмурился; он стоял в нерешительности, покусывая губу, и наконец пожал плечами в мрачном смирении.

— Так тому и быть, — сказал он. — Ответственность лежит на вас. Утром я отправлю приказ в Сенат.

Но это не устраивало Марка-Антуана.

— Вы передадите его мне сейчас же, едва он будет написан. Я хочу забрать капитана Пиццамано из тюрьмы прежде, чем венецианцам станет известно, что его туда поместили. Вы должны помнить, что для венецианцев он — герой Лидо. Я не желаю волнений, которые могут последовать за известием о его аресте.

Виллетард плюхнулся в свое кресло, схватил перо и быстро написал приказ. Он подписал его и поставил печать посольства.

Посыпав лист порошком, он протянул оформленный документ Марку-Антуану.

— Не хотел бы я оказаться в ваших туфлях[40], когда Маленькому Капралу станет известно об этом.

— Ах! И все-таки, дорогой мой Виллетард, это — довольно прочные туфли, скроенные по модели Директории. Думаю, они выдержат мой вес, если я буду ходить аккуратно.

Глава XXXVIII. РАЗОБЛАЧЕНИЕ

Маленькая дама, называвшая себя виконтессой де Сол, была брошенной и несчастной.

Каким бы досадным ни было для Лальманта исчезновение мистера Мелвила и накопление в миссии невостребованных писем, адресованных Лебелю Директорией, для нее оно было источником гораздо более глубокого беспокойства. Ее постоянно преследовал страх при мысли, что он мог вновь, но на сей раз окончательно, пасть жертвой Вендрамина. Сама она не могла заниматься этим делом, потому что Вендрамин из-за опасений, возникших после случившегося, держался теперь на расстоянии. К тому же, его кошелек истощился, и, не имея способов пополнить его, он уже не мог появляться в казино, которое прежде часто посещал.

Она донимала Лальманта требованиями организовать травлю Вендрамина, но Лальмант, чувствуя, что не может принять соответствующие меры без возможной серьезной компрометации мнимого Лебеля, был обречен на бездействие.

Для нее стало обыкновением ежедневное посещение миссии в поисках известий об исчезнувшем человеке. Следуя этому обыкновению, она пришла к Виллетарду наутро после визита Марка-Антуана.

Поверенный в делах был в это время один и в чрезвычайно дурном настроении. Он вовсе не был спокоен относительно дела этого Пиццамано. В отличие от Лебеля, он не располагал мандатом правительства. Он был ставленником Бонапарта. И, насколько он знал маленького корсиканского полководца, тот становился отнюдь не самым разборчивым из людей, когда ему перечили. Проведя ночь в размышлениях о приказе об освобождении, Виллетард был глубоко обеспокоен. Он отчаянно метался между предчувствием, что поступил неблагоразумно, и убеждением, что, ввиду полномочий Лебеля, он не мог поступить иначе. Он чувствовал, что оказался в неудачном положении, поставленный в силу обстоятельств между военной и гражданской властью. Ему казалось неизбежным, что при любом конфликте между ними его раздавят, если он не будет действовать осторожно.

Он вновь перечитал оставленную Лебедем записку, защищающую его, и думал, что скажет обо всем этом Бонапарт, когда виконтесса вошла в его комнату без предварительного доклада и, бесшумно стукая, направилась к нему с мягким приветствием:

— Доброе утро, Виллетард!

По темпераменту он относился к тем мужчинам, которые приходят в восхищение при виде хорошеньких женщин, и обычно созерцание виконтессы было для него истинным удовольствием. В это утро, однако, он отнесся к ней почти недоброжелательно. Ворчливым тоном он предупредил ее ежедневный вопрос:

— Вы можете быть довольны тем фактом, что ваш месье Мел-вил, наконец, вновь объявился.

Вспыхнув, с сияющими глазами она подбежала к нему. Положив руку ему на плечо, она стала его расспрашивать. Виллетард отвечал ей мрачно, возмущенный ее радостью, которой он вовсе не разделял. Их друг был в полном порядке и совершенно выздоровел. По поводу причин его отсутствия Виллетард не сказал ничего определенного. Инструкции Лебеля о том, что его истинное лицо должно оставаться тайной, были чрезвычайно твердыми. Припертый расспросами настойчивой дамы, поверенный в делах прибег к утверждению, что месье Мелвил выздоравливал в доме Пиццамано.

Это поуменыпило радости в глазах виконтессы. Ее лоб наморщился в раздумий, она по-прежнему опиралась рукой на плечо Виллетарда. Ее блуждающий взгляд упал на документ, лежавший перед ним на столе. Подпись привлекла ее внимание.

Другой не смог бы так быстро осознать то, что тотчас стало очевидным для виконтессы. Занятие, которому она посвящала себя уже долгое время, развило ее наблюдательность и отточило ее способность быстро строить умозаключения. Заметив подпись и прочитав и дату, она сразу высказала вслух результат сопоставления этих фактов:

— Камиль Лебель здесь, в Венеции?

Ее изумленное восклицание сразу породило ряд выводов у не менее сообразительного поверенного в делах. Он откинулся в кресле и поднял голову, чтобы хорошо видеть ее.

— Вы знаете Камиля Лебеля?

При всем его вопросительном тоне, то было скорее утверждение, полное изумления, чем вопрос.

— Знаю ли я его?

Смысл ее взгляда был очевиден. Легкая, печальная улыбка искривила ее губы:

— Если честно, то у меня есть основания знать его, Виллетард. Знать его очень хорошо. В известной степени, я — его ставленница Он — тот, кто сделал меня виконтессой де Сол.

Она увидела что удивление сменяется ужасом на его бледном злобном лице.

— И вы спрашиваете меня, в Венеции ли он? Это вы-то меня спрашиваете? Боже!

Он внезапно вскочил на ноги, сбросив ее руку и отшвырнув кресло, с грохотом упавшее позади него.

— Тогда кто, черт побери, этот негодяй, который выдает себя за него? Кто этот ваш месье Мелвил?

Она отпрянула перед яростью этого человека.

— Мистер Мелвил? Мистер Мелвил — Лебель? Вы спятили, Виллетард!

— Спятил! — прорычал он. — Я полагаю, тут все спятили! Что это? Миссия или сумасшедший дом? Чем занимался этот идиот Лальмант, если он даже не заподозрил его? И — боже мой! — чем занимались вы, если не раскрыли этого раньше?

Он в бешенстве наступал на нее, вне себя от гнева и ужаса. Она продолжала отступать.

— Я? Что я должна была делать? Как я могла раскрыть это? Не было и в помине, чтобы Мелвил называл себя Лебелем.

— Не было…

Виллетард вспомнил, с каким особым старанием этот мошенник, кем бы он ни оказался на самом деле, настаивал на сохранении в тайне его предполагаемой личности. Он обуздал свой гнев из-за настоятельной необходимости сейчас же все обдумать. Он стоял, обхватив голову руками, и бормотал:

— Бонапарт всегда считал Лальманта идиотом. Боже мой! Тут дело до судей не дойдет. Этот человек был здесь все эти месяцы! Ему открыты все тайны миссии. Он мог произвести чудовищные опустошения. Становится понятным конец Рокко Терци и Сартони. Бог знает, кого он еще может выдать.

Он взглянул на нее свирепыми, налившимися кровью глазами.

— Я удивляюсь, что он пощадил вас!

Затем у него возникло внезапное подозрение, вновь возбудившее его ярость, и он еще раз угрожающе двинулся на нее. Он грубо схватил ее за плечо.

— Видит бог, вы расскажете, почему он вас пожалел! Не были ли вы каким-то образом заодно с ним, маленькая распутница? Отвечайте! Вы брали плату с обеих сторон, как всякий треклятый шпион?

Он оттолкнул ее от себя.

— Ба! Не имеет смысла сворачивать вам шею. У меня же есть другое дело — этот приказ об освобождении. Проклятье! Что я скажу Маленькому Капралу? Он разорвет меня за это, если… О! Ей-богу, я поставлю этого мошенника перед командой для расстрела, чего бы это ни стоило!

Забыв о ней, он бросился из комнаты. Она слышала, как он в бешенстве орал на лестнице, вызывая Жакоба. Затем он влетел обратно, яростно сверкая глазами, оставив дверь распахнутой, и отмахнулся от нее.

— Убирайтесь! Вон! Я занят!

Она не стала дожидаться повторного предложения. Не только потому, что испугалась его. Она больше испугалась другого. Его угроза поставить к стенке лже-Лебеля заставила виконтессу понять, что нечаянно она выдала Марка-Антуана и что она подвергает его огромной опасности. Она убежала, кляня себя за глупость столь неосторожного разговора. Уже самое первое восклицание Виллетарда должно было насторожить ее.

Она пересекла Корте дель Кавалло почти бегом. Ее не тревожило, кем мог быть на самом деле Марк-Антуан; она не думала о долге перед той стороной, которой она служила. Ее занимало лишь то, что она навлекла на него огромную опасность. В ее голове громовым раскатом раздавались слова Виллетарда: «Я удивляюсь, что он пощадил вас. Видит бог, вы расскажете мне, почему он вас пожалел!»

Этот же вопрос она теперь задавала себе. Будучи тем, кем он на самом деле был, Марк должен был знать, кем была она. Тогда почему он не выдал ее государственным инквизиторам?

Его жалость по отношению к ней не явилась единственной причиной того, что теперь она должна была сделать все возможное, чтобы предупредить и спасти его, несмотря на грозящие ей самой последствия, — в конце концов, это стало лишь дополнительным стимулом к тому единственному, что, в любом случае, должно было соответствовать зову ее сердца…

Когда одиннадцать часов пробило на Мадонна дель Орто и прозвенело над Венецией с других колоколен, она стояла в нерешительности на набережной, где ее ждала гондола. Где он был? Как ей разыскать его? Из бурной сцены у Виллетарда ей вспомнились слова поверенного в делах о том, что во время своего исчезновения Мелвил был в доме Пиццамано. Если это было правдой, то, даже если его там сейчас нет, Пиццамано будут знать, где его можно найти.

Именно в ту минуту, когда она сошла в гондолу и приказала своему гондольеру везти ее к Сан-Даниэле, Марк-Антуан высаживался вместе с Доменико на ступенях дома Пиццамано.

Он не терял времени, едва приказ об освобождении оказался в его руках, потому что понимал опасность задержки. Поэтому, чтобы быть готовым к действиям, едва настанет день, он той же ночью добился у дожа в обмен на приказ из миссии предписания, которое должно было открыть перед Доменико двери тюрьмы на Мурано.

Весть о возвращении капитана домой неслась по дворцу подобно подожженному бикфордову шнуру, ярко вспыхнувшему в трескучем порыве. От портье — к управляющему, от управляющего — к лакеям, от лакеев — к горничным пробежала эта весть, и потому прежде, чем они достигли гостиной, дом наполнился аккомпанементом быстрых шагов, хлопающих дверей и взволнованных голосов.

Франческо Пиццамано вместе с графиней и Изоттой вышел к двум мужчинам в гостиную, где те их ожидали. Графиня спешила впереди, а отец и сестра уступили радость первенства матери, которая со слезами счастья на глазах прижала к своей груди сына, которого еще вчера она считала обреченным. Она тихо напевала ему, как в детстве, когда он был ребенком, и он сам оказался на грани слез.

Слезы стояли в глазах Изотты, когда она целовала его, и в глазах графа, который прижал сына к сердцу. Затем, несколько успокоившись, все разом стали спрашивать его, каким чудом он оказался на свободе.

— Вот чудотворец, — ответил Доменико, тем самым наконец-то привлекая внимание к Марку-Антуану, который до сей поры оставался в тени в роли сдержанного наблюдателя.

Граф подошел к нему и обнял. Вслед за ним то же самое сделала и графиня. Последней подошла Изотта, стройная и величественная, с задумчивым взором, и пожала ему руку. Затем, на мгновение заколебавшись, она заставила его трепетать нежным поцелуем в щеку.

Франческо Пиццамано был явно смущен, что позволил слезам появиться у него на глазах. Но голос его по-прежнему дрожал и прерывался, когда он воскликнул:

— У меня нет ничего, сэр, что не было бы вашим — стоит лишь попросить.

— Он может забрать и вас самого под такое обещание, — сказал Доменико со скрытым юмором, пытаясь остудить эмоции.

Марк-Антуан перешел к делу.

— Господин граф, это меньше похоже на освобождение, чем на бегство.

Он поднял руку, чтобы остановить возражение.

— Не пугайтесь. Это не такое бегство, за которое Венеция будет держать ответ. Оно предусмотрено приказом из французской миссии, подписанным поверенным в делах. Я выжал из него этот приказ благодаря высокому положению уполномоченного представителя Директории Камиля Лебеля.

Он слегка улыбнулся.

— Еще вчера в такой же час я был убежден, что играл роль Лебеля впустую целый год. Теперь я обнаружил достаточную причину для этого.

Затем Марк-Антуан вернулся к прежнему деловому тону:

— Поскольку какая-нибудь случайность может в любой момент раскрыть обман, Доменико не должен терять времени. Гондола, которая доставила нас из Мурано, отвезет его в Сан-Джорджо на Алдже к адмиралу, чтобы его могли отправить в Триест, откуда — в Вену, чтобы переждать там, пока ситуация не станет вновь безопасной.

Радость спасения все равно перевешивала боль скорого расставания. Последовало немедленное согласие с этим и немедленная суета приготовлений. Изотта взялась руководить укладыванием той части багажа, которую составляли предметы первой необходимости. Она вышла с этим поручением почти с облегчением, избавившись от присутствия Марка-Антуана — присутствия, которое сегодня было для нее подобно распахнутым настежь вратам к счастью и осуществлению мечтаний.

Когда через полчаса она вернулась, чтобы сообщить им, что все готово и что вещи Доменико погружены в гондолу, лакей, открывший перед ней дверь, последовал за ней в комнату и тут же объявил, что мадам виконтесса де Сол внизу и хочет видеть мессера Мелвила немедленно. От себя слуга добавил, что дама выглядит чрезвычайно взволнованной.

Это объявление произвело в комнате странную тишину — тишину, которая не была непонятной для Марка-Антуана. Он не столь задумывался над тем, ради чего она его разыскала, сколь был доволен ее появлением.

Он попросил позволения ей войти, и в полной тишине, в которой чувствовалась натянутость, они ждали ее прихода.

Она вошла, с трудом переводя дыхание. На мгновение виконтесса приостановилась на пороге, ее встревоженные глаза скользили по лицам, пока не остановились на Марке-Антуане. Тогда она подобрала украшенные цветами полы платья и порхнула к нему через всю комнату.

— Марк! О, слава господу!

В своем возбуждении она вцепилась в него руками, полностью игнорируя других, присутствовавших в этой комнате.

— Дорогой мой, я сделала ужасную, ужасную вещь. Это было случайностью. Глупой случайностью. Вы никогда не должны допускать мысли о том, что я могу сознательно предать вас, что бы мне ни открылось. Вы знаете, что я не способна на это. Я не знала, что вы играли роль Камиля Лебеля. Как я могла? И я сказала Виллетарду… Нет, я не говорила ему. Это произошло случайно. Я не помню точно, что я говорила ему. Но я дала ему возможность догадаться, что вы — не Лебель.

Так, задыхаясь, смущенная в своей тревоге, она извергла это в стремлении сообщить и объяснить.

Марк-Антуан поймал ее запястье. Встревоженный, он отрывисто спросил:

— Что именно вы ему рассказали?

Она ему подробно объяснила все о документе, увиденном ею, и о том, как внезапно открывшаяся истина застала ее врасплох. Марку-Антуану все сразу стало понятным. Для других же это по-прежнему оставалось совершенно таинственным. Далее последовало ее вполне определенное предупреждение, сообщавшее об открыто объявленных намерениях Виллетарда.

— Вы должны бежать, Марк! Я не знаю как. Но бегите! Не теряйте ни минуты!

Но теперь он вновь сохранял свое спокойствие, на мгновение поколебленное ее известием.

— У нас еще есть немного времени. Виллетард сначала должен получить соответствующий приказ у дожа, затем — найти людей, чтобы исполнить его, и, наконец, им надо найти меня. Я говорил Виллетарду, что меня можно найти в гостинице «Шпаги». Поэтому сначала они отправятся туда, и это должно создать задержку. Не теряя времени, мы не должны суетиться. Ваше предупреждение, мадам, стало поистине благородным исправлением ошибки, которой вам не удалось избежать.

— Если так, я лишь уплатила долг. Я понимаю теперь, что вы пощадили меня, и я в долгу перед вами.

Она сказала бы гораздо больше, если бы могла повиноваться своим побуждениям. Она вложила бы в слова часть той нежности, что светилась в ее глазах, когда они смотрели на него. Но присутствие других, которое она, казалось, начала осознавать, обязывало ее к сдержанности. Он не попытался представить ее им. Теперь, когда она обратила внимание на их присутствие, она поняла это упущение и попросила его исправить положение.

— Ах, да!

Для него такая забывчивость была необычной. Он посмотрел на графа Пиццамано и других, особенно на Изотту, которая разделяла общее непонимание.

— Простите, — извинился он перед ними и затем обратился к виконтессе:

— Каким именем должен я вас представить моим добрым друзьям?

— Каким именем? — смутилась она. Он улыбнулся.

— Также как вы знаете, что я — не Лебель, так и я знаю, что вы — не виконтесса де Сол.

У Изотты вырвался слабый стен. Она судорожно схватилась за руку своего брата, который хорошо понимал, что происходит в ее душе.

Виконтесса отпрянула на шаг, удивление и ужас смешались на ее утонченном лице. Инстинктивно она насторожилась и сразу перевоплотилась в тайного агента. Инстинктивно она собралась с силами. Поведение ее изменилась. Трогательный, нежный ребенок пропал, уступив место искушенней светской женщине. Ее глаза сузились.

— И давно вы придерживаетесь такого мнения? — спросила она его.

— Я убежден в этом с первой встречи с вами. Даже раньше — с того момента, когда я услышал ваше имя.

Твердый, недрогнувший пристальный взгляд прищуренных глаз свидетельствовал о ее выдержке, как и жесткий смех, который, казалось, заклеймил наглость его слов. В ее слегка насмешливом голосе не было ни малейшего изъяна.

— Я даже не знаю, с чего начать исправление столь экстравагантного заблуждения. Я могу лишь утверждать, что я, несомненно, вдова виконта де Сол.

— Вдова? — вставил вопрос граф Пиццамано.

Это замечание она не удостоила даже взглядом. Отвечая, она по-прежнему держала свой взгляд на Марке-Антуане:

— Он был гильотинирован в Туре в девяносто третьем году.

Вежливо улыбаясь, Марк-Антуан покачал головой.

— У меня есть наилучшее из оснований полагать, что этого не случилось, хотя ваш друг Лебель верил в это.

Страх ее усилился перед его необычно пристальным взглядом — взглядом полушутливым, полупечальным. Но она решительно стояла на своем. Она слегка вскинула голову.

— Даже если бы было правдой, что виконт де Сол не гильотинирован, разве это доказывало бы, что он — не муж мне?

— О нет, мадам.

Он подошел к ней, взял за руку, которую, несмотря на свой страх и гнев, она уступила ему, ибо было что-то непреодолимо нежное в его манерах и сочувственное в его глазах, будто выражающее сожаление и просящее извинения за те, что он делал.

— Но если бы он был женат на женщине хотя бы наполовину столь очаровательной, он не мог бы забыть об этом. А я могу однозначно заверить вас, что у него нет воспоминаний о браке. Может быть, как и вы, он страдает плохой памятью? Ведь вы совершенно забыли, как он выглядит.

Она выдернула свою руку из его руки. Ее губы дрожали. Его слова, бессмысленные для нее, внушали ей такое чувство, будто она попала в западню. Она растерялась. Оглядевшись, она встретила лишь любопытные улыбки на лицах трех зрителей. Единственной, кто не улыбался, чей взгляд словно отражал некую нежную задумчивость Марка-Антуана, была Изотта. Изотта, утратившая в последние минуты свою апатичность, чьи глаза, прежде такие унылые, светились теперь каким-то внутренним светом.

Затем несчастная, ошеломленная виконтесса обнаружила, что Марк-Антуан вновь овладел ее рукой. Очень стройный, с высоко поднятой головой, он вдруг показался ей защитником. Это чувство так глубоко охватило ее, что побудило ее спрятать лицо на его груди и в этом убежище уступить слабости одинокой и напуганной женщины.

Он обратился к остальным со спокойной решительностью.

— Довольно терзать и унижать ее.

Граф и Доменико склонились в знак понимания и согласия.

— Пойдемте, мадам. Позвольте мне проводить вас.

По-прежнему растерянная, нетвердыми шагами она шла, повинуясь его руке. Ей было радостно повиноваться этой руке, помогающей ее бегству, хотя она так до конца и не знала, от чего бежит. Все, что она вынесла из этого — это ощущение его заступничества, под прикрытием которого она вышла с ним и спустилась по лестнице.

В вестибюле он обратился к портье, облаченному в ливрею:

— Гондолу мадам виконтессе де Сол.

Она нежно смотрела на него, пока в ожидании стояла рядом с ним.

— Что это, Марк? Вы же знаете, что я не понимаю.

— Поймите, что в моем лице вы имеете друга, который навсегда сохранит память о долге, в котором он находится перед вами. Мы расстаемся здесь, Анна, и, быть может, никогда больше не встретимся. Но если я еще могу помочь вам, пошлите мне весточку в Авонфорд в Уилтшире. Я запишу для вас адрес.

Он прошел в комнату портье и на листе бумаги, поданном помощником портье, быстро написал карандашом, после чего вручил ей этот лист. При виде написанного на ее лице не осталось ни кровинки. Она смотрела на него почти с ужасом.

— Это невероятно. Вы смеетесь надо мной. Почему?

— Разве я смеюсь над вами? Это еще более невероятно, чем может показаться, если подумать, как судьба свела нас через Лебеля. О да, я — Марк-Антуан де Сол, дорогая моя. Я не был гильотинирован и никогда не был женат. Теперь вы понимаете…

— И все эти месяцы…

— Моей привилегией было созерцать свою вдову. Уникальный случай. Идемте, ваша гондола ждет.

Он провел ее по мраморным ступеням.

— Давайте по крайней мере расстанемся друзьями, моя виконтесса.

Он склонился и поцеловал ей руку и поддержал спутницу, когда она вступала в лодку.

Когда гондола заскользила от ступеней, он с минуту смотрел вслед маленькой съежившейся фигурке в шелках и кружевах подушек фелцы.

Только теперь ему пришло в голову, что даже сейчас он не знает ее имени.

Глава XXXIX. ОТЪЕЗД

Когда он вернулся в гостиную, Изотта, предупрежденная о появлении Марка-Антуана его проворными шагами, уже стояла возле двери. Со смехом, который был похож на рыдания, она шагнула прямо ему в объятия и искренне, не скрываясь от остальных, поцеловала его в губы.

— Это за милосердие, которое вы проявили, Марк.

В свою очередь и он поцеловал ее.

— А это в знак любви, которую я предлагаю вам. Со всей серьезностью к тому, что должно за этим следовать.

Граф возразил, улыбаясь их естественному нетерпению:

— На сегодня этого достаточно, если вы хотите добиться желаемого, — сказал он. — Вам нельзя терять времени, Марк.

— Я не потеряю ничего. Жизнь только что приобрела огромную ценность. Я должен сохранить ее, чтобы насладиться плодами венецианского года, которые еще вчера я считал такими невзрачными.

Граф вздохнул.

— Плоды эти сорваны в сумерках, спустившихся над нашей Венецией.

— Но с дерева, которое процветало, когда солнце стояло высоко, и которое богато благоуханием и питательными соками, распространяемыми Венецией на свои плоды. Это не исчезнет, господин граф, пока у людей существует память.

За дверью раздались быстрые шаги. Лакей открыл ее, и в комнату ворвался Филибер, пухлый и запыхавшийся.

— Месье! Месье!

Он подбежал к Марку-Антуану и затараторил:

— Спасайтесь, месье! Месье майор Санфермо находится в гостинице «Шпаги» с шестью сопровождающими, которые ждут вас, чтобы арестовать.

— Когда вы отправились?

— Он сам отправил меня, месье.

— Отправил сам?

— Чтобы рассказать вам, что ему приказано разыскать вас в гостинице «Шпаги» и, что если вас там не будет, он должен ждать вашего возвращения. Верный этому приказу, он ждет вашего возвращения. Поэтому он просит вас не возвращаться, а уезжать немедленно из Венеции, ибо он будет не в силах долго ждать в гостинице. Таковы точные слова майора. Поэтому спасайтесь, месье, пока есть время. Я привез чемодан с кое-какой одеждой для вас.

— О, самый заботливый из слуг! Вы видите, Доменико? Нам лучше поторопиться с отъездом.

— Куда мы едем, месье? — спросил Филибер.

— Мы? Ты едешь со мной, Филибер?

— Конечно, месье. Куда угодно, если только вы бросите свою привычку исчезать.

— Отлично, юноша. Я думаю, это будет Англия.

Он вернулся к Доменико.

— Теперь я в ваших руках. Вы будете моим покровителем перед вашим другом адмиралом. Затем, если он отправит нас на галере к британской эскадре в Пуле, я буду вашим покровителем там и увезу вас с собой в Авонфорд.

— Это более заманчиво, чем Вена, если вы можете стерпеть мое общество.

Обняв одной рукой Доменико за плечи, другой он обвил талию Изотты и привлек ее к себе.

— Терпеть ваше общество! Вы — заложник и будете выкуплены вашими родителями, когда они приедут, чтобы обменять вас на свою дочь.

Доменико посмотрел на отца.

— Я предупреждал вас, сэр, что он может забрать и вас под ваше слово, когда вы пообещали ему, что у вас нет ничего, что не принадлежало бы ему, стоит лишь спросить.

В эти волнующие мгновения расставания Изотта, казалось, совершенно забыла, что однажды ей пришло на ум надеть маску и вуаль.

Примечания

1

Баррас (1755–1829) — бывший виконт и офицер, известен как свирепый проводник террора. В 1792 г. избран в Конвент. Сыграл решающую роль в событиях 9 термидора (27 июля 1794 г. — контрреволюционный переворот, отмена Коммуны, установление буржуазной республики). То, что при избрании состава Директории по количеству голосов он был лишь пятым (последним), объясняют его дурной репутацией и несомненной продажностью (во времена Коммуны подозревался в хищениях на уровне государственного преступления). В составе Директории — Директор Юга.

2

Карно (1753–1823) — один из членов Директории, Директор Севера.

3

Совет Пятисот — один из двух законодательных органов времен Директории (второй — Совет Старейшин из 250 человек в возрасте не менее 40 лет) из лиц в возрасте не менее 30 лет. Треть обоих Советов обновлялась ежегодно.

4

Директория — верховный орган исполнительной власти из 5 человек, избираемых Советом Старейшин из списка в 50 человек, подготовленного Советом Пятисот. Ежегодно подлежал замене один член Директории. Под контролем каждого Директора находился определенный район страны (Юг, Север, Запад, Восток, Центр).

5

noirs — черные (франц.)

6

gris — серые (франц.)

7

pales — бледные, бесцветные (франц.)

8

22 июля 1795 г. был подписан Базельский договор между Францией и Испанией, по которому Франция возвращала захваченные территории в обмен на испанскую часть острова Сан-Доминго на Антильском архипелаге. 18 августа 1796 г. это соглашение было дополнено договором об оборонительном и наступательном союзе, подписанном в г. Сан-Ильдефонсо.

9

Итальянская Армия — французская армия, действовавшая на итальянском театре военных действий. Кроме нее у Франции были также Рейнская Армия и Самбро-Маасская Армия.

10

Дож — глава правительства, избираемый пожизненно.

11

Сенат — законодательный орган, занимавшийся делами провинции и вопросами внешней политики.

12

Ка д'Оро — один из красивейших дворцов Венеции, расположен у Большого Канала. Построен в 1422–1440 гг. Архитекторы — Дж. и Б. Бон. Исторический и архитектурный памятник.

13

Мост Риальто — архитектурный памятник, построен в 1588–1592 гг. Архитектор — А. да Понте.

14

Фелца — установленная на гондоле кабинка для пассажиров.

15

Совет Десяти (Малый Совет, Коллегия, Синьория) — правительство Венеции.

16

Киброн — 27 июля 1795 г. на полуострове Киброн (Фр.) с английских кораблей была произведена высадка десанта, состоявшего из двух дивизий французских эмигрантов.

17

Ошибка переводчика: у автора речь идет о League of Cambrai — Камбрейской лиге, образованной против Венеции в 1508 году императором Священной Римской империи Максимилианом, папой Юлием II, французским королем Людовиком XII и арагонским королем Фердинандом Католиком. Благодаря своей политике Венеция удачно противостояла Лиге. (Прим. верстальщика).

18

Цехин — золотая монета в Италии и Турции.

19

Достопримечательность Венеции (1631-81). Арх. — Б. Лонге.

20

Кабошон — неограненный драгоценный камень.

21

Дворец Дожей — правительственное здание, 1484–1501, архитекторы — А. Риццо и др.

22

Мост Вздохов (1600) соединяет Дворец дожей со зданием тюрьмы.

23

Пьяцца — центральная площадь Венеции.

24

Мурано — один из островов Лагуны, центр производства изделий из венецианского стекла.

25

Циспаданская Республика — основана Бонапартом 15 окт. 1796 г. В ее состав вошли территории Модены и отобранных у Папы легатств. В дальнейшем вместе с Ломбардией, Вальтеллиной и частью венецианских территорий на материке вошла в состав Цизальпинской Республики.

26

Фараон — карточная игра.

27

Прокурации — Старые (1480–1514) и Новые (1584–1640) — арочные сооружения, окружающие площадь Пьяцца с собором Св. Марка.

28

Большой Совет — высший орган власти, принимающий решения по любым государственным вопросам на собственное усмотрение или в апелляционном порядке.

29

Мелочен сердцем // И скуп рукой // Дож Манин, // Рожденный фурланой. Фурлана — стремительный веселый народный танец.

30

Гранде — начальник сыскной полиции.

31

Ex uno omnes — все как один (лат.).

32

Иезавель — (библейск., Ветхий Завет) супруга израильского царя Ахава, насаждавшая одну из языческих сатанинских религий (веру в Велиала), жестоко преследовавшая пророков (проповедников) веры в бога Яхве.

33

Ярд — англ. мера длины, равная 91,44 см.

34

Терраферма — территория Венеции на материке, к северу от лагун.

35

Гаррота — орудие казни удушением, состоящее из металлического или шелкового шнурка, постепенным затягиванием которого (с помощью винта) производится медленное удушение осужденного.

36

Далила (Далида) — (библейск.) филистимлянка, возлюбленная Самсона — заклятого врага филистимлян. После нескольких попыток узнала секрет непобедимости Самсона, заключавшийся в ни разу не стриженных его волосах. Усыпив героя, она остригла семь прядей с его головы и выдала его, обессилевшего, на расправу филистимлянам.

37

Благо народа — высший закон (лат.) — цитата из Цицерона. (Прим. верстальщика)

38

Бландебас — короткоствольное ружье с раструбом.

39

Лестница Гигантов — величественное сооружение в комплексе Дворца Дожей (постр. 1484–1501 г., арх. — А. Риццо и др.)

40

«Оказаться в чьих-либо туфлях» — устойчивое выражение, означающее «оказаться в чьей-либо шкуре» (англ.).

Content

Рафаэль Сабатини
Венецианская маска

Глава I. «БЕЛЫЙ КРЕСТ»

Глава II. ПОЛНОМОЧИЯ МЕРТВЕЦА

Глава III. КУРЬЕРСКАЯ СУМКА

Глава IV. ПОСОЛ ФРАНЦИИ

Глава V. ПОСОЛ БРИТАНИИ

Глава VI. ДОМ ПИЦЦАМАНО

Глава VII. ЛЕОНАРДО ВЕНДРАМИН

Глава VIII. МАСКА

Глава IX. ЕГО СВЕТЛОСТЬ

Глава Х. ФАРАОН

Глава XI. БОЛЬШОЙ СОВЕТ

Глава XII. ВИКОНТЕССА

Глава XIII. УЛЬТИМАТУМ

Глава XIV. ОПРАВДЫВАЮЩИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Глава XV. АЛЬТЕРНАТИВА

Глава XVI. ГЛАЗ ДРАКОНА

Глава XVII. ВСТРЕЧА

Глава XVIII. МОСТ СВ. МОИСЕЯ

Глава XIX. ЗАЩИТА

Глава XX. УЯЗВЛЕННАЯ ВЕДЬМА

Глава ХXI. ДИПЛОМАТЫ

Глава XXII. АРКОЛА И РИВОЛИ

Глава XXIII. ГРАЖДАНИН ВИЛЛЕТАРД

Глава XXIV. ОСВОБОЖДЕНИЕ

Глава XXV. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Глава XXVI. ПРЕСЛЕДОВАТЕЛИ

Глава XXVII. ЗАЩИЩЕННАЯ ЧЕСТЬ

Глава XXVIII. ВОПРОСЫ

Глава XXIX. ГРОЗОВАЯ ТУЧА

Глава XXX. ПРИНУЖДЕНИЕ

Глава XXXI. ДОЗНАНИЕ

Глава XXXII. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ИНКВИЗИТОРЫ

Глава XXXIII. УДОБНЫЙ СЛУЧАЙ

Глава XXXIV. ПОСЛЕДНЯЯ КАРТА ВЕНДРАМИНА

Глава XXXV. ГЕРОЙ ЛИДО

Глава XXXVI. ИЗБАВЛЕНИЕ

Глава ХХХVII. ПРИКАЗ ОБ ОСВОБОЖДЕНИИ

Глава XXXVIII. РАЗОБЛАЧЕНИЕ

Глава XXXIX. ОТЪЕЗД

Примечания