Кейт Куинн

Хозяйка Рима

ЧАСТЬ 1

ЮЛИЯ

В храме Весты

Еще вчера Тит Флавий Домициан был всего лишь моим дядей, человеком грубым и странным. Сегодня он господин и бог, верховный правитель, император Рима. Подобно моему отцу и деду, правившими Римом до него, он считается владыкой всего мира. И мне страшно.

Но он добр ко мне. Он говорит, что скоро выдаст меня замуж за моего двоюродного брата Гая. Обещает устроить роскошные бои гладиаторов по этому случаю. Я не осмелилась сказать ему, что ненавижу эти омерзительные ристалища. Он желает мне добра. Говорит, что его венценосная супруга закажет для меня свадебный наряд. Как она божественно красива — в одеянии из зеленого шелка, украшенная с головы до ног изумрудами! Ходят слухи, что он безумно ее любит. Ходят слухи и о том, что она ненавидит его, но народ обожает всякие слухи.

Я смотрю на огонь, пока не начинаю различать в нем два языка пламени.

Мне страшно. Мне всегда страшно. Тени под моей постелью, тени в темноте, бесплотные голоса.

Сегодня на арене погибали тысячи людей, но мой дядя пощадил всего лишь одного человека. Он ненавидит остальных членов своей семьи, но всегда добр ко мне.

Чего же хочет мой дядя? Да разве кто-то знает это?

Веста, богиня домашнего очага, храни меня. Твоя защита нужна мне сейчас как никогда.

ПРОЛОГ

Тея

Рим, сентябрь 81 года н. э.

Одним решительным ударом ножа я вскрыла на запястье вены и с интересом наблюдала за тем, как капает кровь. Мои запястья покрыты шрамами, однако вид собственной крови до сих пор завораживает меня. Впрочем, этому неизменно сопутствует опасность. Не стала ли я после стольких лет слишком беспечной, не сделаю ли я слишком глубокий порез? Не настанет ли при этом день, когда я увижу, как моя молодая жизнь безвозвратно стечет в голубую глиняную чашу с изображением нимф? Эта мысль скрашивала существование, в котором было так мало радости.

Нет, на этот раз этому не суждено случиться. Первая капля крови постепенно превратилась в тоненькую струйку, и я, все так же держа на коленях голубую чашу, села и прислонилась спиной к мозаичной колонне атриума. Скоро перед моим взором возникнет восхитительная дымка, и окружающий мир примет приятные размытые очертания. Эта дымка сегодня мне особенно нужна. Потому что сегодня я буду сопровождать мою хозяйку, которая отправится в Колизей, чтобы посмотреть бои гладиаторов, устроенные в честь вступления на престол нового императора. А судя по тому, что я слышала о таких боях…

— Тея!

Это голос моей хозяйки. Я негромко выругалась на смеси греческого, еврейского и вульгарной латыни. Ни одного из этих языков она не знает.

В голубой чаше скопилась лужица моей крови. Я обвязала запястье полоской ткани и зубами затянула узел, после чего вылила содержимое чаши в фонтан в центре атриума. При этом я постаралась ни единой капелькой не запачкать мою коричневую шерстяную тунику. Глаза у моей хозяйки зоркие, как у орла, и она сразу же заметила бы кровавое пятнышко, а я, разумеется, не стала бы объяснять ей, что вынуждает меня раз или два в месяц брать голубую чашу с изображениями нимф и наполнять ее собственной кровью. Однако, честно говоря, я рассказываю своей хозяйке лишь очень немногое. И хотя я попала к ней в услужение не очень давно, я точно знаю, что мне лучше держать язык за зубами.

— Тея!

Я обернулась слишком быстро. Тотчас закружилась голова, к горлу подступила тошнота, и я была вынуждена прислониться спиной к колонне. Пожалуй, сегодня я перестаралась: крови вытекло слишком много. И это, как назло, в тот день, когда мне предстоит увидеть, как на арене встретят смерть тысячи животных и людей.

— Тея, хватит бездельничать!

Моя хозяйка высунула из-за двери спальни свою хорошенькую головку. Как хорошо, что я не вижу ее раздраженного лица, а лишь размытое пятно!

— Отец ждет, а ты еще должна одеть меня!

Я послушно отправилась вслед за ней; мои ноги как будто парили над полом. Пол был вымощен безвкусной плиткой со сценами гладиаторских боев, и я шагала по вооруженным трезубцами гладиаторам. Да, вкуса этим изображениям недоставало, но они вполне соответствовали случаю — отец моей хозяйки, Квинт Поллио, был одним из нескольких главных устроителей гладиаторских игр.

— Голубое платье, Тея. С жемчужными пряжками на плечах.

— Да, моя госпожа.

Моя хозяйка. Она же Лепида Поллия. Меня купили для нее несколько месяцев назад, когда ей исполнилось четырнадцать лет. Теперь, когда она уже почти стала женщиной, ей понадобилась рабыня, которая причесывала бы ее и носила над ней опахало. В качестве подарка для нее я не стоила жемчужного ожерелья, серебряных браслетов и полудюжины шелковых платьев, которые она получила от своего любящего отца. Ей определенно было приятно иметь личную тень.

— Ты опять порезалась за обедом, Тея, — она сразу заметила повязку на моем запястье. — О боги, до чего же ты неуклюжая! Смотри, не урони шкатулку с моими драгоценностями, иначе я буду вынуждена тебя наказать. Сегодня я хочу в волосы золотые ленты в греческом стиле. Да-да, сегодня я стану гречанкой… совсем как ты, Тея.

Ей было хорошо известно, что никакая я не гречанка, несмотря на имя, которое дал мне афинский торговец, мой самый первый хозяин.

— Да, моя госпожа, — пробормотала я на чистейшем греческом.

Черные брови Лепиды недовольно сложились домиком. Я была лучше образована, чем моя хозяйка, и это бесконечно ее раздражало. Я же считала своим долгом напомнить ей об этом по меньшей мере раз в неделю.

— Не задавайся, Тея. Ты всего лишь маленькая еврейка-рабыня. Не забывай об этом.

— Да, моя госпожа. — Я покорно заплела и заколола пряди ее темных волос. Лепида, не останавливаясь, болтала дальше.

— …отец говорит, что сегодня в боях будет участвовать Беллерафон. Да, я знаю, что он великий гладиатор, но его лицо! На него жутко смотреть! Он может вырядиться, как щеголь, но никакое благоуханное притирание в мире не сможет превратить его в Аполлона. Нет, конечно, он грациозен, как пантера, даже когда втыкает меч прямо в горло противнику… Ой, ты уколола меня!

— Прости меня, моя госпожа.

— Ты сегодня определенно вся зеленая. Знаешь, нет никакой причины так болезненно переживать из-за гладиаторских поединков. И гладиаторы, и рабы, и пленники — все они все равно когда-нибудь умрут. Но, по крайней мере, при этом они хотя бы доставят нам удовольствие.

— Возможно, всему виной моя еврейская кровь, — предположила я. — Мы не видим в смерти ничего забавного.

— Может быть, и так, — согласилась Лепида и принялась разглядывать свои покрытые лаком ногти. — По меньшей мере, сегодня поединки будут увлекательными. Если бы старый император не заболел и не умер в самый разгар сезона, нам еще долгие месяцы было бы не видать никаких развлечений.

— Как неосмотрительно с его стороны, — согласилась я.

— Новый император хотя бы любит гладиаторские бои. Император Домициан. Тит Флавий Домициан… Интересно, каким он будет? Отец постоянно беспокоится, старается ему угодить, устраивает ради него лучшие поединки. Жемчужные сережки, Тея.

— Да, моя госпожа.

— И еще мускусное притирание. Вот сюда. — Лепида принялась разглядывать себя в зеркале. Она была совсем юная, — всего четырнадцать лет, как и мне, — слишком юная для роскошного шелкового платья, жемчугов и румян. Но у нее не было матери, а Квинт Поллио, такой хитрый и проницательный в общении с работорговцами и ланистами, был податливой глиной в руках единственной дочери. Кроме того, было видно, что Лепида откровенно выставляет себя напоказ. Ее красота заключалась не в голубых глазах и не в длинных черных шелковистых кудрях, которыми она так гордилась. Скорее, красота моей хозяйки заключалась в гордой, олимпийской осанке, благодаря которой Лепида Поллия намеревалась обзавестись достойным мужем, патрицием, брак с которым наконец поднимет семейство Поллиев до самых главных высот римского общества.

Обмахиваясь веером из павлиньих перьев, она поманила меня, веля подойти ближе. В зеркале позади нее я была темно-коричневой тенью: худой и тощей там, где она была пышнотелой, загорелой там, где она была белокожей, неинтересной там, где она — привлекательной. Я служила ей на редкость выигрышным фоном.

— Самым выигрышным, — заявила она, как будто прочитав мои мысли. — Но тебе действительно нужно новое платье, Тея. Ты похожа на высокое высохшее дерево. Пойдем, отец ждет меня.

Отец действительно ждал ее, и терпение его, похоже, было на исходе. Однако его нахмуренное лицо тотчас смягчилось, стоило Лепиде улыбнуться. На щеках ее показались милые ямочки, и она по-детски несколько раз покружилась на месте, чтобы отец оценил ее наряд.

— Ты сегодня очаровательна, как никогда. Обязательно улыбнись Эмилию Гракху. Он из очень знатной семьи, и ему нравятся красивые девушки.

Я могла бы сказать ему, что Эмилия Гракха интересуют вовсе не красивые девушки, но Квинт Поллио не спросил меня. Может быть, спросить все-таки следовало. Рабы слышат все, от них невозможно ничего утаить.

Чтобы занять хорошие места в Колизее, многие римляне вынуждены вставать ни свет ни заря. Места для семьи Поллиев всегда сохранялись в неприкосновенности, и поэтому мы прибыли с опозданием, поскольку шли неспеша, раскланиваясь со знатными семействами города. Лепида одарила улыбкой Эмилия Гракха — он стоял на углу улицы в компании патрициев в тогах с пурпурной каймой. Ее отец обменялся последними сплетнями с каждым патрицием, удостоившим его дежурной улыбки.

— …я слышал, что император Домициан замыслил в следующем сезоне поход в земли Германии. Желает добиться военных успехов там, где погиб его брат. В свое время император Тит на голову разбил этих варваров. Посмотрим, удастся ли это Домициану…

— Квинт Поллио! — услышала я голос какого-то патриция. — Воистину один лишь запах его благовоний…

— …но он хорошо делает свое дело. И вообще, что дурного в том, чтобы время от времени расточать улыбки, если это избавляет от необходимости тяжко трудиться?

И Квинт Поллио продолжил отвешивать поклоны и притворно улыбаться. Было видно, что он продал бы тридцать лет своей жизни за честь носить имя Юлиев, Гракхов или Сульпициев. Так же как и моя хозяйка, его дочь.

Я позволила себе позабавиться зрелищем торговых рядов, заполонивших улицы. Памятные вещицы погибших гладиаторов, кровь того или иного великого бойца, сохранившаяся в песке, деревянные медальоны, украшенные профилем знаменитого Беллерафона. Последние продавались не очень хорошо, так как даже самые одаренные художники были бессильны придать чертам Беллерафона хотя бы малую толику привлекательности, в отличие от портретов красивого фракийского бойца, искусно владевшего трезубцем, — эти пользовались у покупателей гораздо большим спросом.

— Какой он, однако красавец! — Краем глаза я заметила стайку девушек, восхищенно разглядывавших медальон. — Каждую ночь, ложась спать, я кладу его изображение под подушку,…

Я улыбнулась. Мы, еврейские девушки, тоже любим наших воинов… но мы любим их живыми, и нам нравится, если они живут долго. Мы любим тех, кто утром мечом сносит голову легионеру, а вечером возвращается домой, чтобы сесть на главное место за столом во время Шаббата. Лишь римские девушки грезят над грубыми портретами гладиаторов, с которыми они никогда не встретятся, потому что предметы из тайных вздохов погибнут прежде, чем закончится год. С другой стороны, возможно, даже лучше мечтать о том, кому суждено прожить недолго. Он никогда не состарится, никогда не утратит своей красоты, а если наскучит, то скоро навеки исчезнет из вашей жизни.

Возле Колизея толпа запрудила собой всю улицу. Мне не раз доводилось бывать в тени этого величественного сооружения, когда я, будучи у Лепиды на посылках, выполняла распоряжения своей хозяйки, однако внутри я оказалась впервые и изо всех сил пыталась не пялить глаза. Колизей так велик, в нем такое огромное количество мраморных арок, статуй, мест для зрителей! Говорят, его трибуны способны вместить пятьдесят тысяч человек! Его арена, строительство которой начал еще император Веспасиан, а завершил его сын, покойный император Тит, достойна богов. Сегодня она станет местом кровопролитных поединков в честь младшего брата Тита, Домициана, который недавно удостоился императорского венца.

Слишком много мрамора для обыкновенной бойни. Лично я предпочла бы театр, чтобы слушать в нем музыку, а не видеть, как умирают люди. Я тотчас представила себя поющей для такой огромной толпы, как та, что собралась здесь сейчас, — настоящей публики, а не для лягушек в зимнем саду, которые слушали мои рулады, пока я отскребала от грязи плитки в фонтане….

— Хорошенько работай опахалом, Тея, — раздался голос Лепиды. Моя хозяйка устроилась на бархатных подушках и, подобно императрице, величественно махала рукой толпе, которая кисло приветствовала ее отца. Во время гладиаторских боев мужчины и женщины обычно сидят раздельно, но Квинт Поллио, будучи устроителем этих зрелищ, мог сидеть, если желал, вместе с дочерью.

— Живее, Тея. О боги, как здесь душно. Почему никак не уляжется эта жуткая жара? Ведь уже давно пришла пора осени.

Я послушно принялась покачивать опахалом. Бои будут продолжаться весь день, из чего следовало, что мне еще добрых шесть часов придется сидеть, не зная ни минуты отдыха, и работать опахалом. Страшно представить, как будут завтра болеть мои бедные руки!

Протрубили фанфары. От их оглушительного рева мое сердце на миг сбилось с ритма. Новый император вошел в императорскую ложу и, подняв руку, поприветствовал толпу. Я даже привстала на цыпочках, пытаясь лучше разглядеть его; Домициан, третий император из династии Флавиев, — высокий, с румяными щеками, в яркой пурпурной тоге и золотым венком на голове.

— Отец, — прошептала Лепида, потянув родителя за рукав. — Это правда, что наш новый император — человек с тайными пороками? Вчера в банях я слышала, что…

Я могла бы сказать ей, что, по слухам, все императоры имели тайные пороки. Император Тиберий и его юные мальчики-рабы, император Калигула, спавший со своими сестрами, император Тит и его любовницы — какой смысл иметь императора, если о нем нельзя состряпать какую-нибудь пикантную сплетню?

Новая императрица, супруга Домициана, не годилась для слухов и сплетен. Высокая, статная, красивая. Когда она возникла рядом со своим венценосным мужем и взмахнула рукой, толпа взревела от восторга. Сплетники разочарованно вздыхали, — мол, новая императрица образцовая жена и никаких тайных пороков за ней не водится. И все же ее стола из зеленого шелка и изумруды вызвали всплеск женского восхищения. Готова поспорить, что зеленый станет главным цветом в этом сезоне.

— Отец, — Лепида в очередной раз дернула Квинта Поллио за рукав, — ты же знаешь, что мне всегда нравился зеленый цвет. Изумрудное ожерелье, такое как у императрицы…

За Домицианом потянулись и его многочисленные августейшие родственники. В их числе и его племянница Юлия, она же дочь покойного императора Тита, о которой говорили, будто она пожелала стать жрицей в храме Весты, но получила отказ дяди. Кроме нее мое внимание никто больше не привлек. Скажу честно, я была разочарована. Мне впервые представилась возможность лицезреть императорское семейство, и оказалось, что внешне Флавии ничем не отличаются от любой семьи избалованных роскошью и пресыщенных патрициев.

Император шагнул вперед и, вскинув руку, громогласно объявил о начале боев. Какими бы тайными пороками он ни обладал, голос у него был прекрасный — звучный, раскатистый.

Другие рабы неоднократно пытались объяснить мне суть гладиаторских боев, поражаясь моему невежеству по этой части. Утренние праздники обычно открывались поединками диких зверей. Первой сегодня была назначена схватка между слоном и носорогом. Вскоре носорог выбил рогом глаз слону. Я бы счастливо прожила жизнь, не зная, как кричит раненый слон.

— Превосходно! — вскричал Поллио и бросил на арену несколько монет. Лепида потянулась за блюдом со сваренными в меду финиками. Я сосредоточила внимание на опахале.

Следующими на арену вышли бык и медведь. За ним настала очередь льва и леопарда. Это было что-то вроде острой закуски, призванной возбудить аппетит публики. Медведь был апатичен, и трем укротителям с острыми шестами пришлось до крови исколоть ему бока, прежде чем он набросился на быка. Что касается льва и леопарда, то они налетели друга на друга сразу же, едва их освободили от цепей. Толпа восторженно взревела, вскочила с мест и, ахнув, села обратно. После этого началось новое пышное зрелище: по арене бегали прирученные гепарды в серебряной упряжи, их сменяли белые быки, на спинах которых сидели маленькие золотоволосые мальчики. Украшенные драгоценными камнями слоны делали танцевальные движения под нежную музыку нубийских рабов-флейтистов…

— Отец, можно мне получить нубийского раба? — спросила Лепида, вцепившись в руку отца. — Двух, для ровного счета. Чтобы они носили мои покупки, когда я буду ходить на рынок…

Дрессированные животные демонстрировали комические номера. Ручной тигр был выпущен на арену вслед за десятком проворных зайцев, которых полосатый хищник отловил одного за другим и целыми и невредимыми передал дрессировщику. Действительно, занятное зрелище. Лично мне оно понравилось, однако трибуны встретили его недовольным шиканьем. Завсегдатаи приходили в Колизей не ради невинных забав, а ради крови.

— Император, — монотонно заговорил Квинт Поллио, — особо почитает богиню Минерву. В своем новом дворце он приказал возвести святилище в ее честь. Возможно, нам придется совершить несколько крупных публичных жертвоприношений…

Ручной тигр и его дрессировщик покинули арену, и на их месте появился белый олень с сотней длинношеих страусов, которых один за другим принялись поражать сидевшие на верхнем ярусе лучники. Увидев в соседней ложе несколько знакомых, Лепида проворковала слова приветствия, а в это время на арене продолжала литься кровь.

Один эпизод травли животных сменялся другим. Копьеносцы против львов, против буйволов, против взбешенных быков. Ничего не понимающие буйволы громко ревели, быки, обезумев, налетали на острия копий, которые вспарывали им грудную клетку, а вот львы, рыча, гордо вышагивали и забирали с собой копьеносцев, прежде чем те успевали затравить их до смерти. Какая великолепная забава, думала я, усердно работая опахалом.

— Гладиаторы! — возбужденно воскликнула Лепида, оттолкнув блюдо с финиками, и выпрямилась. — Прекрасные образцы, отец.

— Императору — только лучшее, — самодовольно ответил Квинт Поллио, нежно коснувшись подбородка дочери. — А также для моей маленькой дочурки, которая обожает поединки! Император пожелал сегодня видеть настоящее сражение, а не обычные примитивные схватки. Нечто выдающееся, особенное, прежде чем настанет время полуденных казней…

Из ворот цепочкой вышли гладиаторы в пурпурных плащах и под радостные крики зрителей выстроились кругом на арене. Некоторые из них вышагивали гордо, другие шли, не поворачивая головы ни вправо, ни влево. Красивый боец-фракиец, вооруженный трезубцем, посылал толпе воздушные поцелуи. Обожавшие его женщины осыпали своего любимца розами. Пятьдесят гладиаторов, разбитых на пары для поединков, каждый их которых закончится смертью одного из них. Двадцать пять человек величаво пройдут под Вратами Жизни. Двадцать пять мертвых тел, зацепив их железными крюками, протащат через Врата Смерти.

— Здравствуй, Цезарь! — в унисон выкрикнули они, повернувшись к ложе императора. — Идущие на смерть, приветствуют тебя!

Лязг заточенного оружия. Звон металлических доспехов. Хруст подошв по песку. Сражение начнется с потешных боев на деревянных мечах. Затем император опустит руку.

Со звоном ударились клинки. Зрители на трибунах подались вперед, криками ободряя фаворитов и осыпая насмешками неуклюжих, неповоротливых бойцов. Шум, гам, взмахи рук, ставки на победителей поединка.

Не смотри, говорила я себе, водя опахалом из стороны в сторону. Не смотри.

— Тея! — наигранно ласково произнесла Лепида. — Что ты скажешь о том германце?

Я посмотрела туда, куда был направлен ее унизанный кольцами пальчик.

— Несчастный, — коротко ответила я, когда трезубец соперника пронзил германца, и тот, обливаясь кровью, рухнул на песок. Сидевший в соседней ложе сенатор раздраженно швырнул на арену пригоршню монет.

Арена представляла собой бурное море из бойцов-гладиаторов. Песок покрылся пятнами крови.

— Вон тот галл просит пощады! — воскликнул Квинт Поллио и отпил вина из чаши. — Скверное дело, он уронил щит. Jugula!

Jugula! «Убей его!». Есть и другое выражение — Mitte! — «пощади!», но его не часто услышишь в Колизее. Как мне стало известно, требуется недюжинное мужество, чтобы заставить Колизей проявить милосердие. Зрителям хочется героизма, хочется крови, хочется смерти. Смерти, но не милосердия.

Все закончилось очень быстро. Победители прошли перед ложей императора. Верховный властитель Рима бросал монеты тем, кто хорошо сражался. Тела проигравших лежали на песке, ожидая той минуты, когда служители цирка крючьями уволокут их прочь с арены. Пара раненых гладиаторов со стонами и криками корчились в предсмертной агонии, пытаясь засунуть кишки обратно в распоротые животы. Смеющиеся мальчишки-трибуны и хихикающие девушки делали ставки, пытаясь угадать, сколько времени еще протянут эти несчастные.

Я продолжала размахивать опахалом. Мои руки уже начинали болеть.

— Фрукты, господин? — К ложе устроителя игр приблизился раб с подносом, на котором горкой возвышались фиги и гроздья винограда. Лепида жестом потребовала еще вина. Я обвела взглядом трибуны: патриции о чем-то оживленно переговаривались в своих ложах. На верхних галереях плебеи энергично обмахивались веерами и звали разносчиков, торговавших хлебом и пивом. Император возлежал в своей ложе, опершись на локоть, и играл с преторианцами в кости. Утро стремительно переходило в день. Для кого-то оно, напротив, тянулось мучительно медленно.

Во время полуденного перерыва на арене занялись делами. Тела мертвых гладиаторов увезли на повозках, пятна крови присыпали свежим песком, стражники вывели шеренгу закованных в цепи людей. Рабы, преступники, пленники — все они были приговорены к смертной казни.

— Отец, можно мне еще вина? Ведь это особый случай!

Внизу, на арене, человек, стоявший во главе колонны закованных в железо пленников, удивленно моргнул, когда ему в руки сунули меч. Посмотрев непонимающим взглядом на оружие, он отшатнулся, но стражник подтолкнул пленника вперед. Тот устало повернулся и ударил мечом стоявшего позади него. Лезвие было тупым, и для того, чтобы нанести удар, требовались немалые усилия. Из-за гула голосов на трибунах я почти не слышала крика несчастного. Похоже, никто вокруг не обращал никакого внимания на то, что происходило в эти минуты на арене.

Стражники бесцеремонно разоружили первого пленника и передали меч следующему в колонне. Им оказалась женщина. Она убила мужчину, грубо вспоров ему горло. Ее разоружил и убил следующий раб, который тщетно пытался с первого раза вонзить меч ей в сердце. Потребовался десяток ударов зазубренным лезвием.

Я посмотрела на колонну закованных в цепи рабов. Примерно полтора десятка человек. Старые и молодые, мужчины и женщины, неотличимые друг от друга. Шаркающие ноги, согбенные спины. Лишь один, огромный мужчина, стоял, выпрямившись во весь рост, гордо расправив плечи, и растерянно разглядывал пространство арены. Даже с моего места мне были хорошо видны шрамы от ударов кнутом на его голой спине.

— Отец, когда же начнется поединок Беллерафона? Мне ужасно хочется увидеть, как он сразится с этим фракийцем…

Стражники вручили тупой меч человеку с исполосованной шрамами спиной. Он на мгновение поднял его закованными в цепи руками и крутанул над головой. Ему не пришлось долго махать мечом. Стоявшего перед ним пленника он убил с первого же удара. Я испуганно моргнула.

Стражник потянулся за мечом, но покрытый шрамами великан сделал шаг назад и вытянул перед собой меч. Стражник сделал нетерпеливый жест, требуя, чтобы раб вернул клинок, но тут начался настоящий ад.

— Отдай! — потребовал стражник.

Он стоял, широко расставив ноги на горячем песке и тяжело дыша. Солнце нещадно жгло его обнаженные плечи, огрубевшей кожей босых ступней он, казалось, ощущал каждую отдельную песчинку арены. Пот разъедал запястья и щиколотки под ржавыми обручами кандалов. Его руки как будто намертво приросли к рукоятке меча.

— Отдай меч! — приказал стражник. — Ты задерживаешь зрелище!

Он посмотрел на стражника тупым непонимающим взглядом.

— Отдай… мне… меч! — медленно повторил стражник и протянул руку. Приговоренный к смерти тут же отсек ее одним ударом. Стражник вскрикнул. Над освещенной солнцем ареной брызнул фонтан крови. Второй стражник бросился на помощь товарищу.

Он вот уже десять лет не держал в руках меч. Слишком долго, чтобы помнить, как им действовать. Но он вспомнил. Распаленное гневом, воспоминание это вернулось быстро — приятная тяжесть рукоятки, ощущение стали, врезающейся в человеческую плоть, застилающая взор черная ярость незримого демона, нашептывающего на ухо: «Убей их. Убей их всех!»

Второго стражника он встретил выпадом, исполненным дикой, необузданной радости. С глухим лязгом сошлись клинки. Чувствуя, как напрягся каждый его мускул, как, подобно доброму боевому луку, выгнулось тело, он ринулся на врага. Он увидел страх в глазах противника и ощутил на другом конце клинка собственную несокрушимую силу. Эти чванливые римляне в шлемах с плюмажем из крашеного конского волоса и сияющих доспехах даже не подозревали, что раб может быть настолько силен. Двумя новыми ударами он превратил стражника в груду кровавого мяса на песке арены.

К нему тотчас подскочили новые римляне в шлемах с плюмажами. Еще один стражник, корчась от нестерпимой боли в разрубленных сухожилиях, с воплем полетел на окровавленный песок.

Раб вошел во вкус. Еще один выпад, еще один удар — на этот раз в новый бронзовый нагрудник. Клинок аккуратно вонзился прямо в пройму. Еще один щит полетел на землю, еще один пронзительный крик прорезал пространство Колизея.

«Мало, — прошептал голос демона. — Мало».

В следующий миг он почувствовал далекую боль в спине — это в нее вонзилась сталь меча. Он молниеносно развернулся и, улыбнувшись, нанес мощный ответный удар. Самая грубая кожа у раба на спине, однако они этого не знали, эти люди, чьи виноградники обрабатывали пленные воины из Галлии и чьи постели согревали угрюмые рабыни из Фракии. Они ничего не знали. Он рассек стражника мечом — капли крови противника забрызгали его всклокоченную бороду.

Мало.

Внезапно что-то больно ударило его по затылку; небо тотчас дернулось в сторону и из голубого сделалось белым. Он сделал неуклюжий шаг вперед, обернулся, поднял клинок и почувствовал, как вся рука неожиданно онемела. Это стражник с силой ударил его железным щитом по локтю. Отстраненным взглядом он увидел, как меч выскользнул из его пальцев, а сам он, получив удар рукояткой меча по голове, рухнул, упал на четвереньки. Едкий пот заливал глаза. В следующий миг его пнули в бок чьи-то обутые в железные башмаки ноги. Он глубоко вздохнул, и черный демон в его голове набросился на самого себя подобно змее, пожирающей собственный хвост. Когда в руках у него меч, все так легко и просто.

Мало. Много не бывает никогда.

Хруст костей утонул в громком реве толпы. Оглушительный, неясного происхождения рев напоминал рокот бушующих морских волн. Он впервые посмотрел вперед и увидел их: тысячи зрителей, столпившихся на трибунах. Сенаторов в тогах с пурпурной каймой. Матрон в разноцветных шелковых столах. Жрецов в белых одеждах. Как их много… Неужели мир вмещает так много людей? Он заметил на передней трибуне лицо жующего мальчишки в красивой тоге, мальчишка что-то кричал с набитым ртом и хлопал в ладоши.

Все они рукоплескали. Огромную арену сотрясали оглушительные рукоплескания.

Затухающим взором он разглядел балкон императорской ложи, а в ней светловолосую девушку с напряженным белым лицом, одну из племянниц императора… Разглядеть самого властителя Рима, румянощекого, в пурпурном плаще, его изумленный взгляд… Разглядеть, как небрежно поднялась вверх императорская рука.

Рука, вытянутая в жесте милосердия.

— Почему? — подумал он. — Почему?

В следующее мгновение мир куда-то исчез.

Лепида продолжала болтать, пока я раздевала ее, готовя ко сну, разумеется, не о гладиаторских боях. Все эти истории о крови и смерти давно уже приелись. Зато отец моей хозяйки упомянул некого сенатора, который мог бы стать ее мужем. Теперь все разговоры были только об этом.

— Сенатор Марк Норбан, именно так его зовут, он ужасно стар… — я почти ее не слушала и едва разобрала хотя бы единое слово.

Раб с покрытой шрамами спиной. Кто он? Бритт? Галл? Он сражался настолько яростно, размахивая мечом, словно Голиаф, что не обращал внимания на наносимые ему раны. Он продолжал рычать и отбиваться, даже когда его сбили с ног, и явно был безразличен к собственной жизни, успев при этом зарубить нескольких стражников.

— Тея, ты смотри, поосторожнее с этими жемчугами, они стоят трех таких бездельниц, как ты.

Я видела сотни рабов, подобных ему, прислуживала бок о бок с ними и избегала их. Они слишком много пили, бранились со своими хозяевами, за что их самих часто и нещадно пороли. Они старались по возможности ничего не делать. Их следовало обходить стороной, особенно в дальних углах дома, когда никто не мог услышать, как ты сопротивляешься и зовешь на помощь. Одним словом, это были отъявленные негодяи.

Так почему же я неожиданно расплакалась, когда этого пленника за ноги выволокли с арены? Я не плакала с тех пор, как меня продали Лепиде. Я не плакала даже тогда, когда прямо на моих глазах убивали гладиаторов и бедных затравленных животных. Почему же мне стало жалко этого верзилу?

Я ведь даже не знала, как его зовут.

— Я не нахожу, что император Домициан хорош собой как мужчина, но ведь с расстояния такое трудно разглядеть, — заметив обломанный ноготь, Лепида нахмурилась. — А как бы мне хотелось, чтобы у нас был красивый и сильный император! Надоели все эти вялые старики.

Император. Зачем Домициану нужно было даровать жизнь какому-то недобитому рабу? Толпа требовала смерти и новых зрелищ. Зачем Домициану понадобилось спасать его?

— Ступай прочь, Тея. Ты мне больше не нужна. Сегодня вечером ты невообразимо глупа.

— Как пожелаете, — ответила я на греческом, задувая светильник. — Ты злоязычная паршивая мегера.

Я направилась через весь зал к себе, то и дело прислоняясь к колоннам, чтобы не потерять равновесия, и пытаясь не думать о голубой чаше. Не стоит выпускать кровь дважды за день, как бы мне этого ни хотелось.

— Это ты, Тея! Как раз ты мне и нужна.

Подернутым дымкой взором я узрела сразу двух Квинтов Поллио, и оба поманили меня к себе в спальню на серебристое спальное ложе. Я закрыла глаза и постаралась подавить зевок, надеясь в душе, что не усну посреди его жалкого пыхтения. От рабынь не ожидают особого воодушевления, когда они удовлетворяют плотские желания хозяина, однако считается, что они должны быть жизнерадостными. Пока Квинт Поллио копошился на мне, я как бы одобрительно похлопала его по плечу. Его губы довольно растянулись, обнажая зубы, и он чем-то напомнил мне мула, занятого… впрочем, можно назвать это занятие как угодно.

— Ты славная девушка, Тея. — Он вяло похлопал меня по боку. — Беги к себе.

Я одернула тунику и выскользнула за дверь. Судя по всему, завтра он сунет мне медную монету.

Глава 1

Апрель 82 года н. э.

Когда усталые бойцы гуськом прошествовали в ворота школы гладиаторов на Марсовой улице, атмосфера была праздничной и торжественно мужественной. Накануне утром двадцать бойцов вышли из этих ворот, чтобы принять участие в главном бою сегодняшних игр, устроенных в честь богини Цереры. Лишь четырнадцать человек вернулись с арены живыми. Что в целом очень даже неплохо. И вот теперь победители, с важным видом прошествовав через узкий, освещенный факелами зал, сваливали в корзины доспехи и шлемы.

— …зацепили крюком этого грека, причем, вонзили крюк прямо в брюхо! Славная работенка…

— Видел, как этот ублюдок Лапиций получил удар в спину от того галла? Больше не будет задирать нос перед нами…

— …не повезло бедняге Тезию! Как они его поволокли по песку…

Арий швырнул свой украшенный плюмажем шлем в корзину, оставив без внимания радостную улыбку раба, поздравившего его с победой. Оружие уже, разумеется, собрали. Точнее, вырвали из рук гладиаторов, как только сражение закончилось.

— Это у тебя первый бой? — болтливый фракиец бросил свой шлем в корзину поверх шлема Ария. — У меня тоже. Неплохо, верно?

Арий наклонился, чтобы развязать шнурки наколенников.

— Сегодня ты отлично справился с этим африканцем. Мне попался один из костлявых восточных греков. Я с ним расправился в два счета. Может быть, в следующий раз мне достанется Беллерафон, и тогда мне повезет еще больше.

Арий расстегнул защитный рукав-кольчугу и стряхнул его в корзину. Остальные гладиаторы уже устремились в длинный зал, где им предлагалась еда, и, проходя мимо грубо сколоченных столов, хватали с них кувшины с вином.

— Смотрю, ты не слишком-то разговорчивый, — произнес фракиец, толкнув Ария локтем в бок. — Откуда ты родом? Меня в прошлом году привезли из Греции…

— Заткнись, — ответил Арий на латыни.

— Что ты сказал?

Оттолкнув надоедливого фракийца, он скользнул в зал. Не обращая внимания на столы, уставленные блюдами с хлебом и мясом, он, наклонившись, схватил первый попавшийся кувшин с вином и вышел в соседнее крошечное и скудно освещенное помещение.

— Не обращай на него внимания, — донеслись до него слова одного из гладиаторов, обращенные к фракийцу. — Он угрюмый ублюдок.

Комната Ария в гладиаторских казармах представляла собой крошечную каморку с голыми стенами. Охапка соломы и свечной огарок — больше в ней ничего не было. Арий опустился на пол и, опершись затылком о каменную стену, несколькими жадными глотками наполовину осушил содержимое кувшина. Скверное вино оставило во рту кислый привкус. Пусть. Римское вино быстро ударяло в голову, впрочем, именно этого ему и хотелось — поскорее опьянеть и позабыть обо всем на свете.

— Тук-тук! — раздался за дверью знакомый голос. — Надеюсь, ты еще не спишь, мой милый мальчик?

— Ступай прочь, Галлий!

— Тук-тук. Разве так следует обходиться со своим ланистой? И тем более с другом? — В каморку к Арию, благоухая маслом магнолии, которым были напомажены его завитые волосы, вошел завернутый в тогу Галлий — огромный, с гладкой розовой кожей, с золотыми перстнями на толстых пальцах. Сопровождал его маленький мальчик-раб в шелковых одеждах. Галлий был хозяином школы гладиаторов на Марсовой улице.

Арий ответил на его появление коротким как плевок ругательством. Галлий рассмеялся.

— Ну-ну, умерь свое недовольство, дружок. Я пришел, чтобы поздравить тебя. Какой превосходный дебют! Когда ты снес голову этому африканцу… Это было потрясающее зрелище, скажу я тебе! Признаюсь честно, я был слегка ошарашен. Такая ярость, такая свирепость со стороны того, кто не более чем часом ранее поклялся, что ни за что не выйдет сражаться…

Арий сделал из кувшина еще один глубокий глоток.

— Как все-таки приятно оказаться правым. Когда я в первый раз увидел тебя, то сразу понял: у этого парня есть все задатки настоящего бойца. Хотя ты слегка староват для арены. Кстати, сколько тебе? Двадцать пять, тридцать? Ты уже далеко не юноша, но в тебе определенно есть нечто такое, без чего гладиатором не стать… — произнес Галлий и взмахнул серебряным футлярчиком с ароматическим шариком.

Арий исподлобья посмотрел на своего нового хозяина.

— На следующих состязаниях ты будешь участвовать в новом поединке. Это будет нечто еще более грандиозное, если, конечно, я сумею убедить Квинта Поллио. Может быть, парный поединок. И на этот раз, — ланиста смерил его пристальным взглядом, — мне не придется беспокоиться о том, что ты в последнюю минуту откажешься выйти на арену.

Арий поставил кувшин возле стены.

— Что такое рудий? — спросил он, не сводя взгляда с кувшина, и сам удивился собственному вопросу.

— Рудий? — удивился Галлий. — Мой мальчик, где ты слышал это слово?

Арий пожал плечами. Утром, в темноте у стен Колизея, все как один возбужденные до предела, гладиаторы ожидали начала поединка, и каждый время от времени прикасался к лезвию меча, проверяя его остроту. «Вот рудий для всех нас», — пробормотал один из них — тот, что умер через пять минут, встретив смерть от трезубца соперника. Арий так и не успел спросить у него, что значит это слово.

— Рудий — это гладиаторский миф, — беспечно ответил Галлий. — Деревянный меч, который император вручает гладиатору, тем самым даруя ему свободу. Полагаю, что такое пару раз случалось со знаменитыми бойцами, но с тобой такое вряд ли произойдет. Один поединок, даже не сольный. Тебе, мой дорогой, придется пройти немалый путь, прежде чем ты сможешь назвать себя удачливым бойцом, не говоря о том, чтобы считаться знаменитостью.

Арий пожал плечами.

— Ты славный мальчик, — произнес Галлий и, буравя Ария черными, как зернышки перца, глазами, ласково погладил его по руке. Но уже в следующий миг пухлые пальцы ланисты больно ущипнули ему руку.

Не проронив ни слова, Арий потянулся за свечой и с невозмутимым видом капнул горячий воск на упитанную ладонь с аккуратно обработанными ногтями.

Галлий резко отдернул обожженную кисть.

— Нам определенно что-то нужно делать с твоими манерами, — произнес, театрально вздохнув, ланиста. — Ну тогда спокойной ночи, мой милый мальчик.

Как только дверь за Галлием захлопнулась, Арий поднял кувшин и осушил его до последней капли. Затем выпустил кувшин из рук и снова откинулся назад. Каморка прекратила вращаться. Мало вина, жаль. Арий закрыл глаза.

Нет, он не собирался сражаться до победного конца. Стоя в тускло освещенном проходе под ареной, он имел в виду именно то, что сказал Галлию. Откуда-то сверху до его слуха доносился рев толпы, крики раненых людей и рычание умирающих животных. Но меч уже был вложен в его руку, и ему вместе с другими предстояло участвовать в групповом бою, который был призван разжечь аппетиты толпы перед сольными поединками. Он видел африканца, с которым ему предстояло сразиться, и… Черный демон в его сознании развернулся из пожирающих самое себя колец и с радостным клекотом устремился на прямую и понятную тропу кровопролития.

Затем он внезапно оказался в центре арены, жмурясь от яркого солнечного света, чувствуя на лице кровь другого человека. Он стоял, а вокруг него раздавались одобрительные крики толпы, и от них было некуда деться, ибо они назойливо преследовали его, подобно рою пчел. Одна лишь мысль об этих криках вызывала холодный пот. Арена. Эта проклятая арена. Она всякий раз мешала его удаче. Даже убив стражников, он не смог навлечь смерть на себя самого.

После того кровавого побоища, семь месяцев назад, он проснулся, лежа в кровати. Нет, не в мягкой постели, ибо Галлий не расточал такие милости еле живым, израненным рабам. Выйдя на свинцовых ногах на солнечный свет, он впервые в жизни услышал голос Галлия — высокий, слегка гнусавый, полный зловония римских трущоб.

— Ты слышишь меня, мой мальчик? Кивни, если понял меня. Отлично. Как тебя зовут?

Он с трудом прохрипел свое имя.

— Это невероятно, — хихикнул Галлий. — Ты ведь бритт, верно? У вас, варваров, жуткие, непроизносимые имена. Нет, так дело не пойдет. Мы будем называть тебя Арий. Звучит почти как Арес, имя бога войны. Хорошо запоминается, с таким именем что-нибудь да получится. Я купил тебя, между прочим, заплатив приличную сумму. За тебя, буяна, и притом полумертвого. И кто ты такой? Один из десятка скованных одной цепью рабов, что гнули спины на ремонте Колизея. Тебе и по сей день тянуть бы эту лямку, если бы ты не задушил стражника его же собственным кнутом. Скажу честно, это было весьма неразумно с твоей стороны, мой мальчик. О чем только ты тогда думал? — Галлий щелкнул пальцами; этот жест был адресован мальчику рабу, державшему поднос со сладостями. — Кстати, — Галлий принялся шумно жевать, — ты можешь сказать мне, какими ветрами тебя занесло в Рим, в Колизей? Как ты оказался в одной связке с закованными в цепи рабами?

— Соляные шахты, — выдавил из себя Арий, еле шевеля распухшими губами. — В Триновантии. Потом в Галлии.

— О боги! Сколько же времени ты пробыл в этом захолустье?

Арий пожал плечами. Двенадцать лет? Он точно не помнил.

— Долгое время, это ясно. Теперь мне понятно, откуда у тебя такая сила в руках и груди. — Пухлый палец Галлия скользнул по плечам Ария. — Несколько лет подряд таскать по горам вверх и вниз глыбы соли… Да, из шахт выходят прекрасные мужчины. — Последнее движение пальцем. — Однако в шахтах не научишься владеть мечом. Признайся, где же ты обучился этому искусству?

Арий отвернулся к стене.

— Ладно, это неважно. Теперь слушай. Отныне ты будешь сражаться только для меня и только тогда и там, как я скажу. Я — ланиста. Знаешь, что это? Полагаю, что ты не особенно силен в латыни. Ланиста, мой мальчик, это наставник гладиаторов. Ты будешь гладиатором. А у гладиаторов, скажу я тебе, хорошая жизнь — женщины, деньги, слава. Ты произнесешь клятву верности мне, и, как только заживут твои раны, мы приступим к твоему обучению. Повторяй за мной: согласен быть сожженным огнем, закованным в цепи, избитым палками и готов умереть от меча. Такова клятва гладиаторов, мой мальчик.

Арий хрипло сказал Галлию, что тот может делать со своей клятвой, и снова погрузился во тьму.

Прошло несколько дней, прежде чем он смог вставать с постели, несколько недель, прежде чем срослись сломанные кости, и пять месяцев, прежде чем завершилась подготовка в школе гладиаторов. Те, кто учился в ней вместе с Арием, были либо мелкими преступниками, либо несчастными рабами, купленными с самого дна рынка, — дешевый товар, проданный со скидкой, лишь бы только поскорее сбыть с рук.

Арий равнодушно и без особых усилий втянулся в повседневную жизнь школы, пополнив собой ряды головорезов, готовых на все, лишь бы выжить. Галлий сделал ему на руке гладиаторскую татуировку-клеймо — изображение скрещенных мечей.

Рудий. Ему снова вспомнилось это слово. В его звучании ему чудилось нечто змеиное, оно не имело ничего общего с деревянным мечом. Он сам не видел, как деревянный меч, полученный от императора, делает раба свободным, однако при этом слове перед его мысленным взором возникали окутанные туманом родные горы, их поросшие лесом склоны, такие свежие, зеленые и прекрасные.

Деревянный меч. Тренируясь, он каждый день пользовался деревянными мечами. И всегда ломал их, не умея соизмерить силу удара с прочностью деревянного клинка. Предзнаменование? Ему снова вспомнились друиды в белых одеждах, их почти забытые образы, исходящий от них запах омелы и старых костей, то, как они угадывали волю богов в каждом опавшем листе. Сломанный деревянный меч они, наверняка, назвали бы плохим предзнаменованием. Но в его жизни было очень мало добрых примет.

Арий заставил себя не думать о доме. В школе гладиаторов на Марсовой улице было не так уж плохо. Никаких обещанных Галлием женщин или денег, но, по крайней мере, здесь нет безжалостного солнца и цепей, от которых ноги покрывались язвами, нет беспокойного сна на голой земле где-нибудь на каменистом горном склоне. Здесь хотя бы имелись одеяла и хлеб каждый день, вино, помогающее скоротать ночь, быстрая смерть за соседним углом. Нет ничего хуже соляных шахт.

Рукоплескания трибун — они одновременно и манили его, и пугали.

Тея

С того мгновения, как я увидела сенатора Марка Вибия Августа Норбана, мне тотчас захотелось поухаживать за ним: аккуратно подстричь, отмыть с пальцев чернильные пятна, заставить слуг отгладить как следует его тогу. Он развелся с женой более десяти лет назад, и его рабы всячески пользовались отсутствием хозяйки в доме. Я бы поспорила на пять медяков, что Марк Норбан, четырежды консул и внук бога-императора Августа, сам наливал себе вино и сам убирал собственные книги, как и любой вдовец из числа плебеев.

— Как тебя зовут, девушка? — спросил он, когда я предложила ему блюдо с марципановым печеньем.

— Тея, господин.

— Это греческое имя. — У Марка Норбана было глубоко посаженные глаза, проницательные, дружелюбные. — Впрочем, ты не гречанка. Ты слишком тянешь гласные, да и форма глаз у тебя другая. Скорее всего, ты из Антиохии. И, по всей видимости, еврейка.

Я одобрительно улыбнулась и, немного подавшись назад, внимательно посмотрела на своего собеседника. Одно плечо у него было сгорбленным, отчего все тело казалось перекошенным, но это было заметно, лишь когда он стоял во весь рост. Когда же он сидел, этот его изъян почти не бросался в глаза, и перед вами был немолодой, но еще крепкий мужчина, седовласый, с благородным патрицианским профилем.

Бедный Марк Норбан. Твоя невеста сожрет тебя заживо.

— Сенатор! — В комнату, пританцовывая, вошла Лепида, свежая и красивая, в красном шелковом платье с нитками кораллов на шее и запястьях. Ей было пятнадцать, как и мне, и сейчас она была еще красивее и держалась самоувереннее, чем обычно. — Ты пришел рано. Хочешь увидеть игры?

— Представление, безусловно, вызывает интерес. — Он встал и поцеловал ей руку. — Но лично я предпочитаю проводить время в своей библиотеке.

— Тебе следует изменить отношение, потому что я безумно люблю гладиаторские бои.

— Я вижу, что ты дочь своего отца, — любезно отозвался Марк, кивнув Квинту Поллио.

Отец Лепиды скользнул взглядом по незавитым волосам сенатора, плохо отутюженной тоге, грубо пришитому ремешку сандалий. Сам он выглядел безупречно: белоснежная тога с острыми, подобно лезвию бритвы, складками, ноздри окружающим щекочут ароматы благоуханных притираний. Любой, наверняка, принял бы его за высокородного патриция, а вот Марка Норбана — за человека какого угодно сословия, но только не за аристократа.

— Так ты на самом деле знаком с племянницей императора? — спросила Лепида своего жениха, когда мы, выйдя из дома Поллиев, оказались под жаркими лучами апрельского солнца. В ее голубых глазах читалось неподдельное восхищение. — С госпожой Юлией?

— Да, еще с тех пор как она была ребенком, — улыбнулся Марк. — Она и ее сводная сестра играли тогда вместе с моим сыном. Правда, с тех пор они больше не встречались. Павлин теперь служит в преторианской гвардии, но я по-прежнему время от времени навешаю Юлию. После смерти отца она пребывает в глубокой печали.

…Свадебное утро Юлии и ее двоюродного брата, Гая Тита Флавия, выдалось ясным и безоблачным. В тот день мы вышли из дома, чтобы стать свидетелями того, как они соединят руки у алтаря в храме, отправились пешком, поскольку паланкину было не протиснуться на запруженных толпами улицах. Меня с обеих сторон бесцеремонно толкали подмастерья, скупые домохозяйки и ушлые нищие, так и норовившие запустить руки в мой кошелек. Дородный пекарь в обсыпанном мукой переднике больно наступил мне на ногу, и я потеряла равновесие.

Марк Норбан вовремя схватил меня за руки и с удивительной ловкостью поставил на ноги прежде, чем я успела упасть.

— Осторожнее, девушка!

— Благодарю тебя, господин, — сказала я и снова заняла свое место за их спинами. Сенатор действительно был слишком добр и полон сочувствия к людям. Нет, такой муж не для Лепиды. Ей бы куда больше подошел какой-нибудь людоед.

— Смотрите! — выпустив руку Марка, Лепида локтями проложила себе дорогу к самому краю толпы. — Смотрите, вон они!

Я вытянула шею и заглянула Квинту Поллио через плечо. Храм Юноны, богини-покровительницы брака и материнства… У алтаря рядом со жрицей застыл высокий с румяными щеками юноша, должно быть жених. Он был в прекрасном настроении и обменивался шутками с окружающими.

— Он красив, — объявила Лепида. — Правда, немного толстоват, как вы полагаете?

Марка позабавили ее слова.

— Все Флавии имеют склонность к полноте, — добродушно ответил он. — Это наследственная черта.

— Неправда, он ничуть не толст. Он просто… слегка пышнотел.

В следующее мгновение нас едва не оглушил рев фанфар. Все вокруг тотчас пришло в движение. Преторианцы в блестящих нагрудниках и шлемах с красным плюмажем выстроились по обе стороны улицы, чтобы дать дорогу невесте.

— Это Юлия? — спросила Лепида, вытягивая шею.

Я с любопытством принялась разглядывать племянницу императора, ту самую, которая, как говорят, пожелала стать весталкой. Мне она показалась очень маленького роста, — стройная, детская фигурка, облаченная в белые одежды, со светлыми льняными волосами. Огненно-красное покрывало, на фоне которого лицо ее казалось мертвенно-бледным. Бледные губы растянуты в улыбке… Нет, она совсем не походила на невесту, тем более счастливую.

— Красный цвет ей совсем не к лицу, — шепнула моя хозяйка на ухо сенатору Нарбону. — Ее кожа похожа на недозрелый сыр. На моей свадьбе я буду выглядеть гораздо красивее.

В храме жених и невеста, соединив руки, произнесли ритуальные слова: Quando tu Gaius, ego Gaia. После чего обменялись кусками свадебного пирога и кольцами. Был подписан брачный контракт. Прозвучали молитвы жреца, и мраморные ступени храма окропили каплями крови белого бычка и козы, принесенных в жертву Юноне. Обычно бракосочетание императоров или их ближайших родственников проводится в узком семейном кругу, однако Домициан питал слабость к помпезным публичным церемониям. Также, как и римская публика.

— Ей следует побольше улыбаться, — покритиковала невесту Лепида. — Кому интересно смотреть на невесту, которая в день собственной свадьбы выглядит как ходячая смерть?

До начала свадебной процессии жених должен был совершить обряд символического похищения невесты, а именно вырвать ее из рук матери. Но мать Юлии давно умерла, и вместо нее эту роль исполнил дядя невесты. Юлия откинула покрывало и покорно шагнула в его объятия. Жених обеими руками попытался вырвать невесту, и мой взгляд скользнул по фигуре императора.

Это был высокий мужчина, крепкий и хорошо сложенный, примерно вдвое старше меня. На нем был пурпурный плащ, расшитый золотом, и золотой венок. Типичные для Флавиев округлые плечи к старости, наверняка, покроет слой жирка. Румяные щеки. Крупные, дружелюбные черты лица.

Мой взгляд вернулся к его племяннице, которая стояла прижавшись к мужу. Мне почему-то сталь ее жаль. Рабыня, испытывающая жалость к племяннице властителя Рима, как странно! Затем ее взгляд скользнул в другом направлении, и на мгновение мы встретились с ней глазами. Я поспешила отвернуться. Но прежде чем уставиться в землю, я успела заметить, что в день собственной свадьбы — ясный, восхитительный весенний день, когда у ее ног распростерся весь мир, — Юлия Флавия чувствовала себя растерянной, испуганной и одинокой.

— Да, это прекрасно! — хлопнул в ладоши Квинт Поллио, чем заставил меня вздрогнуть. — Но нам пора двигаться к арене. Первое представление будет удивительным, это я вам обещаю. Я нашел у одного торговца из Африки десяток полосатых лошадок, он называл их зебрами…

Откликнувшись на предложение сенатора Норбана, мы избрали кратчайший путь по Марсовой улице. Мои хозяева преодолели его в наемном паланкине. Я трусила следом за ними. Лепида прижималась к своему нареченному, цеплялась за каждое его слово, пожирала глазами из-под длинных черных ресниц. Почему-то мне она напоминала паука, раскидывающего сети, чтобы поймать в них муху.

Квинт Поллио заливался соловьем, вещая о том, какую осмотрительность он проявил, купив двадцать индийских тигров, когда носильщики были вынуждены резко остановиться.

Дорогу нам перегородила огромная повозка, окованная железом и запертая на висячий замок. Паланкин несли шесть златокудрых греков. В следующее мгновение у нас на глазах распахнулись огромные, похожие на тюремные, ворота, и из них вышла группа мужчин. Когда они взбирались на повозку, я заметила у них под пурпурными плащами блестящие нагрудники. На головах шлемы. Лица излучали угрюмую мужественность. Гладиаторы, чей путь, как и наш, лежал в Колизей.

— Бойцы Галлия, — сказал Квинт Поллио, отодвигая занавески для лучшего обзора, и нахмурился. — Третий сорт, все до единого. Впрочем, из них выйдет отличная приманка для львов. Так же как и из самого Галлия, если вы хотите знать мое мнение. А вот и он сам, в паланкине.

Из-за шелковых огненно-оранжевых занавесок высунулась голова толстого мужчины с напомаженной завитой челкой.

— Ты задерживаешь нас, мой мальчик! — визгливо крикнул он, повернувшись к воротам.

Из ворот гладиаторской школы Галлия вышел высокий, сильный мужчина с рыжеватыми волосами и в зеленой юбке — по всей видимости, галл или бритт. На лодыжках массивные железные пластины. Голову великана венчал забавного вида шлем с плюмажем из крашенного в зеленый цвет конского волоса. Боевую руку прикрывал рукав-кольчуга. Незащищенную грудь и покрытую шрамами спину крест-накрест пересекали кожаные ремни. Его лицо казалось высеченным из глыбы гранита. И все-таки я узнала его.

Это тот самый раб, который несколько месяцев назад участвовал в гладиаторских играх в честь восшествия императора на престол. Мне вспомнилось, как тогда я даже немного поплакала о нем, так же как плакала, испытывая жалость ко львам, павшим на арене под ударами огромных копий. Я думала, что его давно уже нет в живых. Даже после того как император милосердно даровал ему жизнь, его зацепили крюком и уволокли с арены так же, как и этих несчастных мертвых львов. Но он остался жив. Он вернулся, вернулся гладиатором.

— Поторопись, Арий! — нетерпеливо крикнул ланиста из своего паланкина. — Мы загораживаем дорогу.

Гладиатор схватился за борт повозки и, подтянувшись, ловко забрался в нее. Арий. Вот, оказывается, как его звать!

Впервые мне захотелось посмотреть игры.

Подземные уровни Колизея гудели как трубы акведука. Рабы устремились вперед по освещенным факелами коридорам, кто-то с точильными камнями для оружия, кто-то с заостренными кольями, чтобы колоть и приводить в безумную ярость животных, прежде чем выпустить их на арену. Кто-то с крючьями, которыми утаскивали мертвых. Были слышны вопли не то смертельно раненного льва, не то хриплые стоны умирающего человека.

— Главное сражение состоится через два часа, — вместо приветствия рявкнул, обращаясь к Галлию, распорядитель игр. — А пока убери их с дороги. Который из них бритт? Он выходит после тигров, чтобы прикончить пленников.

Галлий прошипел несколько слов, и Арий оказался в темном коридоре. Весеннее тепло было бессильно проникнуть сквозь каменные глыбы Колизея, и в коридорах всегда было сыро и холодно. С потолка и стен слетали облачка мелкой пыли — это стены вибрировали от одобрительных возгласов и рукоплесканий публики.

Механический подъемник доставил Ария на верхние уровни. Какой-то раб отвел его к воротам и торопливо сунул ему в руки меч и тяжелый щит.

— Удачи тебе, гладиатор!

Арий выждал пару мгновений, чтобы попробовать пальцем остроту лезвия. В темноте ему привиделся деревянный меч.

Рукоплескания смолкли. С арены долетели обрывки слов глашатая игр.

— А теперь… из далекой дикой Британии… привезли к вам… Варвара Ария… который сыграет роль…

Сопровождаемые лязгом механизмов, тяжелые ворота распахнулись. Коридор залило ослепительным светом.

— АХИЛЛА, ВЕЛИЧАЙШЕГО ВОИНА ВСЕГО МИРА!

Арий шагнул на солнечный свет, и на него, подобно горной лавине, обрушились восторженные крики зрителей. Пятьдесят тысяч голосов повторяли его имя. Перед его взглядом под огромным сводом поразительно голубого неба предстала размытая мозаика разноцветных пятен: пестрые шелка и белые тоги, светлые круги лиц и черные дыры раскрытых ртов. Он еще ни разу в своей жизни не видел сразу так много людей.

Не в силах оторвать взгляд от этой картины, он рывком опустил забрало. Ему нет необходимости знать, кто такой Ахилл и чью роль он будет играть. Убивать так убивать.

Демон, таившийся внутри его естества, радостно расправил змеиные кольца.

Заглушая крики публики, снова раздался голос глашатая:

— А теперь представляем вам привезенных из далекой Амазонии соперниц могучего героя Ахиллеса…

Загрохотали ворота на противоположном краю арены. Арий сбросил с плеч плащ и поднял руку с зажатым в ней мечом.

— ЦАРИЦУ АМАЗОНОК И ЕЕ ХРАБРЫХ ВОИТЕЛЬНИЦ!

Клинок Ария застыл в воздухе.

Женщины. Пятеро женщин. Золотые шлемы с пышным плюмажем, золотые браслеты на щиколотках, щиты в форме полумесяца. Обнаженные на потребу публике груди. Вскинутые над головами тонкие мечи. Плотно сжатые губы. Безумная ярость демона мгновенно испарилась. Арий был холоден и сдержан. Рука с мечом сама опустилась вниз, так что кончик клинка почти касался песка.

Издав яростный крик, похожий на орлиный клекот, предводительница амазонок набросилась на своего единственного противника.

— Проклятие, — прохрипел Арий и моментально вскинул меч.

Он убил их одну за другой. Сначала самую маленькую, которой было не больше четырнадцати. Она набросилась на него скорее от отчаяния, чем от умения. Он убил ее быстро. Затем настала очередь темноволосой амазонки с родинкой на плече. Он выбил меч из ее руки и, отведя глаза в сторону, умертвил. Казалось, будто каждый удар длился целую вечность.

Время как будто замерло на месте, а если и двигалось, то мучительно медленно. Арий увидел, как предводительница амазонок, что-то пронзительно выкрикнув, попыталась собрать свое воинство. Она знала, что делает. Сойдясь вместе, они сумеют одолеть его. Однако вместо этого воительницы впали в панику и разбежались по всей арене. К вящей радости толпы Арий догнал каждую из них и ловкими ударами меча отправил в царство мертвых.

Причем постарался сделать это как можно быстрее.

Храбрую царицу амазонок он прикончил последней. Она умело сражалась, ловко отбивая тонким щитом удары его меча. Со звоном сходились их клинки. Даже сквозь прорезь забрала в ее огромных глазах читалась дикая ярость.

Наконец он выбил у нее меч и шишкой в центре своего щита ударил ее прямо в незащищенную грудь. Выгнув дугой шею, она в агонии свалилась на песок, словно разбитая глиняная статуэтка.

Впрочем, жизнь пока не оставила ее, хотя она и захлебывалась собственной кровью, а сломанные ребра мешали ей дышать. Арий шагнул вперед, чтобы перерезать ей горло.

— Mitte! Mitte!

Крики толпы оглушили его. Он растерянно обвел взглядом трибуны. Перед ним предстало море лиц и лес протянутых рук; большие пальцы подняты вверх в знаке пощады. Зрители были настроены милосердно, и мнение их было единодушно: пощадить последнюю из амазонок.

Глаза щипало от пота. Арий отвел меч в сторону, опустился на одно колено и приподнял раненую амазонку за плечи. Из ран на теле хлестала кровь.

Она мутными глазами посмотрела на Ария и дрожащей рукой приподняла его забрало. В следующее мгновение он вздрогнул: умирающая амазонка обратилась к нему на языке, которого он не слышал уже более десятка лет. На его родном языке.

— Прошу тебя… — прохрипела она.

Арий удивленно уставился на нее. Она закашлялась, и кровь запузырилась на ее губах.

— Прошу тебя…

Он снова заглянул в ее огромные, полные отчаяния глаза.

— Пожалуйста…

Его пальцы скользнули в ее спутанные волосы. Вцепившись в них, он оттянул голову назад, обнажая длинную шею. Амазонка со вздохом закрыла глаза. В следующий миг Арий вонзил ей в горло меч, там, где под светлой кожей еще пульсировала жилка.

Наконец ее истерзанное тело застыло в неподвижности на его руках, и он осмелился поднять голову. Публика замерла в молчании, как будто не веря собственным глазам. Запятнанный кровью с головы до ног, Арий медленно встал.

В следующий миг в нем заклокотала ярость демона, и он со всей силы ударил мечом о мраморную стену. Затем еще раз и еще. Казалось, мышцы спины не выдержат напряжения и лопнут. Наконец лезвие с неприятным хрустом разломилось пополам. Арий отбросил обломки в сторону, сорвал с головы шлем и швырнул его вслед обломкам меча.

Клокотавшая в нем ярость вырвалась наружу, превратившись в крик, даже не крик проклятья, а, скорее, в протяжный звериный вой.

Публика ответила бешеными рукоплесканиями, которым, казалось, не будет конца.

Толпы неистовствовали, кричали, истошно вопили, осыпали похвалой, и этот гам обрушивался ему на голову подобно ливню. Зрители швыряли в Ария монетами, забрасывали цветами, вскакивали со своих мест и дружно выкрикивали его имя.

И лишь тогда из его глаз покатились слезы. Он стоял один на огромной арене в окружении тел мертвых женщин и тысяч лепестков роз.

Глава 2

Тея

— Согласись, что он великолепен, — лениво произнесла Лепида. — А ты как думаешь, Тея?

Я пробормотала в ответ что-то невнятное и потянулась за бутылочкой с розовым маслом. Моя хозяйка распласталась на массажном столе из зеленого мрамора в бане дома Поллиев, напоминая прекрасную черноволосую русалку, лежащую среди безвкусных мозаичных изображений рыб под позвякивание бутылочек с благоуханными притираниями и ароматическими водами.

— Честное слово, я раньше не видела никого подобного ему. Он намного интереснее Беллерафона. Беллерафон слишком галантен. Этот Арий, он настоящий варвар. — Лепида повернула руку, чтобы я смогла втереть розовое масло ей в бок. — В нем есть что-то необузданное, тебе не кажется? Я имею в виду, что цивилизованный человек, не дикарь, не стал бы убивать женщин. Но этот Арий, он зарубил их всех, и даже глазом не моргнул.

Я энергично впилась кончиками пальцев ей в спину, и та сразу же выгнулась дугой.

— Он и выглядит как настоящий варвар. С головы до ног в крови, и, похоже, сам не замечает этого. Впрочем, настоящий мужчина и не должен заботиться о том, грязные ли у него руки, как ты считаешь? Беллерафон теперь никогда не вступает с противниками в ближний бой. Боится запачкать кровью свою очаровательную бородку. Но, действительно, что это за зрелище такое получается? Разве за тем я хожу на игры, чтобы наблюдать, как на арене кто-то осторожничает? Нет, я хожу посмотреть что-то увлекательное и волнующее. Посмотреть на кого-то, кто способен привести меня в трепет.

Перед моим мысленным взором возник Арий, держащий в руках умирающую амазонку.

— …и тогда он просто вышел вперед с таким видом, будто даже не слышал восторженных криков зрителей! Он равнодушен к восторгам публики. Он делает это потому, что ему это нравится. — Лепида томно положила руки за голову. — Скажи, Тея, по-твоему, он красив?

— Не знаю, госпожа. Не желаешь, чтобы я потерла пемзой тебе пятки?

— Да, возьми пемзу и хорошенько потри их. Признайся, Тея, ты ведь тоже находишь его красивым. Даже не пытайся отрицать, я же видела твое лицо, когда он сражался. — Лепида коротко рассмеялась. — Такие грубые натуры нравятся тем, кто сам по натуре низок.

— Ммм, — пробормотала я. — А как нареченный жених моей госпожи, нравится ей?

— Марк? — презрительно фыркнула Лепида. — Тебе известно, что ему сорок шесть? Его сын лишь на два года старше меня. Не понимаю, почему мне нельзя вместо Марка выйти замуж за его сына? Какой смысл быть молодой и красивой, если тебе придется связать жизнь со скучным стариком, у которого к тому же изуродовано плечо? Он постоянно твердит мне о своих книгах, как будто мне интересно слушать рассказы о его никому не нужной, дурацкой библиотеке. — Лепида потянулась за кубком с вином. — И если отец действительно хочет удачно выдать меня замуж, то пусть лучше присмотрится к другим женихам. Можно подумать, кроме этого Марка, никого больше нет. Мне нужен кто-то, кто молод, кто способен возбуждать меня. Мне нужен настоящий мужчина.

Лепида накрутила на палец локон волос.

— Как ты думаешь, что за человек этот Арий?

Мне было неприятно слышать его имя из ее уст.

— Поздравляю тебя, Варвар!

— Отличное зрелище!

— Неплохо… эй, куда ты?

Не глядя по сторонам. Арий прошел через всю трапезную гладиаторской казармы на Марсовой улице. Небрежно бросив плащ прямо на пол, он нагнулся над длинным столом и схватил кувшин с вином.

— Эй, послушай, это для всех нас!

Он принялся пить прямо из кувшина, жадно глотая вино, хотя и не испытывал жажды. Другие гладиаторы, что ввалились сюда, расточая поздравления и завистливые восклицания, постепенно умолкли.

Арий покачнулся на пятках. С горлышка кувшина на пол упала единственная капля кислого вина, и он вытер ладонью губы. Какой-то миг он разглядывал кувшин, болтавшийся за ручку у него на пальце, а затем швырнул его о стену. Глиняные осколки разлетелись по всему полу. Гладиаторы, сыпля проклятиями, отскочили в стороны.

— Проклятый Варвар! — пробормотал какой-то галл.

Арий резко развернулся и с силой пнул его ногой. Галл сердито выругался — это под его весом с треском развалилась табуретка. В следующий миг он вскрикнул во второй раз, теперь уже от боли, когда столовый нож отсек ему часть уха. Взревев как бык, галл набросился на обидчика. Сцепившись в смертоносных объятиях, оба полетели на пол. Их тут же окружили остальные гладиаторы.

— Пригвозди его! Пригвозди!

— Поддай этому паршивцу!

— Хватит! Довольно! — рявкнул возникший в дверях Галлий.

Гладиаторы моментально отпрянули в стороны. Галл, с залитой кровью головой, высвободился и, шатаясь и сыпля проклятиями на своем родном языке, поднялся на ноги. Арий молча встал, отряхнулся и холодно посмотрел на хозяина гладиаторской школы.

— Отлично, — произнес Галлий. — Поздравляю тебя с победой, мой мальчик. Как я вижу, ты оправдываешь свое имя. На римских улицах тебя уже все называют Варваром.

Галл смерил Ария злобным взглядом.

— Он отрезал мне ухо!..

— Перестань хныкать! Ступай к лекарю! — приказал Галлий, не сводя глаз с Ария. — Держись подальше от всяких неприятностей, и в следующий раз я устрою тебе серьезный поединок. Это будет нечто грандиозное, этот поединок достойно завершит весенний сезон. Затем наступит летняя подготовка…

Арий взял со стола новый кувшин. Не сводя взгляда с Галлия, он отпил глоток вина и выплюнул его прямо ланисте под ноги. Затем повернулся и скрылся в своей каморке. Все ждали, что сейчас громко хлопнет дверь, но этого не случилось. Дверь закрылась очень тихо.

Тея

Июнь. Может, где-нибудь это очень даже приятный месяц — голубое небо, нежное тепло, распускающиеся цветы. Только не в Риме. Здесь все не так. Здесь солнце печет немилосердно, и над раскаленными мостовыми днем подрагивает призрачное марево. Жаркий, нестерпимый, безжалостный июнь. Ночи приносили мне сны, способные напугать даже мертвецов в их гробницах.

Город захлестнула последняя волна лихорадки безумных развлечений. Богатые горожане тем временем готовились к отъезду на загородные виллы, где жара донимала бы их не так сильно, как в Риме. Все с нетерпением ожидали начала Матралийских игр, кровавых и возбуждающих, которые завершали сезон. Сенаторы и политики, колесничии и куртизанки, патриции и плебеи — все передавали из уст в уста волнующую новость: апофеозом празднеств станет поединок знаменитого Беллерафона с новичком, неким бриттом по имени Арий, получившим в народе прозвище Варвар.

— А все благодаря мне, — хвасталась Лепида. — Это я убедила отца устроить их поединок. На Ария уже делают ставки пять к одному.

— Смелые предположения, — рискнула заметить я.

— Знаю, — согласилась со мной хозяйка. — Но разве не забавно будет собственными глазами увидеть, как умрет отважный бритт? Интересно, устроит ли отец ужин для гладиаторов за день до поединка?..

Отец, разумеется, выполнил желание дочери, особенно после того как Лепида убедила его в том, что званый ужин с участием Ария и Беллерафона привлечет гостей из числа римлян самого высокого положения.

— Я тоже отправлюсь туда, — заключила Лепида, крутя на пальцах иссиня-черные кольца локонов. — Я буду находиться рядом с тобой, отец, чтобы ты мог защитить меня, если дела примут опасный оборот. Знаю, там будет полно необузданных гладиаторов, но там же будут и Эмилий Гракх, и Юлий Сульпициан, мужчины из знатных семейств. И кто знает? Быть может, один из них предложит мне стать его женой. Это избавит меня от необходимости выходить замуж за старого зануду Марка Норбана, и мы оба будем счастливы. Ну пожалуйста.

Весь дом был охвачен лихорадкой приготовлений. Повар оставался на кухне до рассвета, пытаясь придумать блюда, которые бы поразили как гостей-патрициев, так и гладиаторов, которым возможно, придется в последний раз вкушать пищу. Инкрустированные серебром обеденные ложа были изысканно задрапированы, столы уставлены вазами с цветами, редкими для нынешнего сезона. Все это было призвано продемонстрировать как высокопоставленным гостям из числа патрициев, так и самому последнему из гладиаторов богатство семейства Поллиев. Будь им интересно мое мнение, я бы сказала им, что эта пышность, эти излишества — обилие цветов, украшений, толпы рабов — свидетельствуют разве что о дурном вкусе хозяина. Впрочем, кто бы захотел меня выслушать? Когда же наступил вечер, ноги мои гудели от усталости, а лицо горело от пощечин, которыми щедро наградила меня Лепида, прежде чем удовлетворилась собственной внешностью и нарядами.

— Неплохо, — заявила она, вертя головой перед зеркалом. — Очень даже неплохо.

Платье сапфирово-голубого шелка искусно и выгодно подчеркивало округлости ее тела. Лепида томно покачивала бедрами, и от этого начинали позвякивать золотые колокольчики браслетов на ее точеных щиколотках. Шею украшало жемчужное ожерелье, а уши — жемчужные сережки. Губы ярко накрашены. Я пригладила перед моей туники из грубой коричневой шерсти.

— Сегодня вечером ты мне больше не понадобишься, Тея, — заявила моя хозяйка, поправляя на запястье изысканный золотой браслет. — Я не могу допустить, чтобы такая неряха, как ты, болталась среди всех этих блистательных гостей. Твое присутствие отобьет у них желание ужинать. Но сначала все здесь прибери!

— Слушаюсь, госпожа.

Впрочем, я оставила ее платья лежать на прежних местах. Мои мысли были заняты другим. Я думала о моей голубой чаше и о тихой комнате где-нибудь подальше от громких голосов, уже доносившихся из триклиния. Несмотря на предостережение Лепиды, я тихонько заглянула в приоткрытую дверь.

В доме собралась более представительная публика, нежели та, что обычно составляла основную массу гостей в доме Поллиев: пара сенаторов, личный казначей императора Домициана, госпожа Лоллия Корнелия, хозяйка самых блистательных званых обедов в Риме и родственница нынешней императрицы. Гости томно устроились на ложах среди цветов и шелковых подушек, лениво ковыряясь в блюдах с жареными слоновьими ушами, крыльями страусов и языками фламинго, наваленных на золотые блюда, и, не переставая, болтали на изысканном патрицианском наречии, овладеть которым в совершенстве Квинту Поллио так и не удалось.

Единственным режущим слух аккордом в этой изысканной аристократической симфонии было присутствие покрытых шрамами мускулистых гладиаторов. Грубая шерсть среди шелков, простонародная речь на фоне изысканной речи, стервятники среди павлинов. Павлинам это нравилось. Завтра эти сильные мира сего будут презрительно кривить губы при виде мужланов-гладиаторов. Сегодня же вечером они радушны, гостеприимны, снисходительно похлопывают холеными руками по покрытым шрамами плечам. Завтра эти элегантные патрицианки будут шарахаться в сторону, стараясь даже краем платья не задеть гладиаторов, встретив их на улице, однако сегодня вечером они лебезят перед ними и даже кокетливо заигрывают. Почему бы и нет? Завтра эти мужчины, скорее всего, будут мертвы.

На почетном месте, где бы их могли видеть все присутствующие, расположились Арий и Беллерафон.

— Ах да, Варвар, — произнес Беллерафон, когда их представили друг другу, и жеманным жестом протянул руку с наманикюренными ногтями. Арий пару минут разглядывал протянутую ему руку, и изнеженный гладиатор был вынужден ее опустить. — Какой неотесанный, — прошептал Беллерафон хихикнувшей матроне на соседнем ложе. — Интересно, он умеет говорить?

После этого они совершенно не обращали внимания друг на друга, хотя и находились рядом.

Гости невольно сравнивали обоих. Беллерафон улыбался и шутил. Арий угрюмо молчал: было видно, что он чувствует себя неуютно. Беллерафон лениво пробовал пищу с каждого блюда, Арий жадно съедал все, что оказывалось перед ним. Беллерафон небрежно возлежал на обтянутом шелком ложе так, будто родился на нем, Арий сидел прямо как статуя. Беллерафон — воплощение изысканных манер, и рядом — варвар Арий.

Я прикрыла лицо краем покрывала и незаметно выскользнула в коридор.

Арий устал от нескончаемых разговоров, устал от слишком мягких подушек, устал от бессмысленности происходящего, но больше всего его утомила возлежавшая рядом с ним юная особа.

— Ты такой отважный, день за днем рискуешь своей жизнью, сражаясь на арене, — проворковала она и игриво провела алым ногтем по его руке. — Скажи, тебе когда-нибудь бывает страшно? Я бы жутко боялась, окажись я на твоем месте.

Арий представил ее в пасти льва.

— Да, — согласился он.

— Ты произнес целое слово, — рассмеялась его собеседница, тряхнув головой. — Какая удача!

Арий потянулся за графином с вином.

— Не сердись на меня, — проговорила она, надув губки, и откинулась назад, чтобы он мог восхититься ее обтянутой шелком грудью. Арий окинул ее взглядом. Великолепная грудь. Роскошные волосы. Красивое личико. Глаза, как у хорька.

Неожиданно раздались звуки флейт. Музыка заглушила его голос прежде, чем он успел сказать навязчивой красотке, чтобы она оставила его в покое. Гости соскользнули с лож и направились в сад. Сенаторы подхватили под руки чужих жен и чинно направились по залитым лунным светом дорожкам к цветникам; гладиаторы без стеснения похватали рабынь и потащили их куда-то в темноту. Великий Беллерафон исчез за статуей Нептуна вместе с некой благородной матроной из рода Сульпициев.

На плечо Арию легка маленькая жаркая рука.

— Ты не против прогулки по саду? — спросила девушка с глазами хорька. — О моем отце не беспокойся. Он занят разговором с твоим ланистой, — пояснила она и провела языком по накрашенным губам.

Арий покорно позволил стащить себя с неудобного ложа и задержался лишь на короткое мгновение, чтобы схватить со стола графин с вином. Нежная рука с ярко-красными ногтями вцепилась в его локоть, довольно бесцеремонно направляя на посыпанную гравием дорожку, что вела прочь от дома. Здесь в воздухе висел густой аромат жасмина и роз.

— Откуда ты родом? — улыбнулась юная красотка. — Я просто умираю от любопытства.

— Ниоткуда.

— Любой человек откуда-то родом…

— Это случайно не твой отец? — он указал куда-то себе за спину. Девушка обернулась, Арий же высвободил руку и юркнул в кусты.

— Арий!

Он вынырнул из кустов рядом со стеной атриума и, свернув за угол, направился в глубь дома. Светильники были потушены, в комнатах темно. Оглянувшись, он увидел, что дочь хозяина дома все еще стоит на тропинке сада и, наклонив голову, высматривает его в темноте. Прежде чем она успела заметить его, Арий нырнул в ближайший дверной проем.

Купальня. Он разглядел слабое мерцание воды в бассейне. Арий прислонился к стене, ощущая спиной восхитительно прохладный мрамор, и, опустившись на пол, вытащил пробку из графина. Наконец-то он нашел место, где можно спокойно напиться. Разве стоит беспокоиться, что завтра у него с похмелья будет болеть голова? Кому какое дело? В любом случае он собрался умереть.

И Арий сделал долгий глоток.

Громкий шорох, донесшийся из дальнего угла, заставил его застыть в неподвижности. Он бесшумно поднялся на ноги и осторожно приблизился к краю бассейна.

И вновь какой-то звук. Арий метнулся в темноту и вцепился в тонкое запястье.

— Не двигайся, или я убью тебя. — Демон в его голове шевельнулся снова. — Кто ты?

— Я — Тея, — вежливо произнес женский голос. — Ты всегда начинаешь разговор с угроз?

Запястье незнакомки было тонким, с гладкой кожей. Арий выпустил ее руку и отступил назад. И только тогда понял, что оно было липким от крови.

— У тебя на руке кровь.

— Верно, — согласилась девушка. — И сильно идет. В чаше собралось ее на два пальца. На этот раз порез оказался слишком глубоким.

Арий подумал, что она, возможно, пьяна.

— Кто ты такая?

— Тея, — повторила она. — Моя рука тебе не видна, но я протянула ее для рукопожатия. То есть мою другую руку, которая не в крови.

Ее ладонь оказалась мозолистой, ладонь рабыни.

— Ты порезалась? — поинтересовался он.

— Да, я порезала себя, — согласилась девушка. — Я часто так делаю. Мои запястья похожи на твою спину.

Он вздрогнул.

— Ты ведь Арий, верно? Бритт с римским именем. Тея… это греческое имя, правда, сама я еврейка. Все, я замолкаю. Насколько я понимаю, ты хотел посидеть в одиночестве где-нибудь в темном углу и напиться.

Арий сел снова, прислонившись спиной к стене, и несколькими глотками осушил графин до дна. Его глаза уже успели привыкнуть к темноте. Он сумел различить неясный профиль, прямой нос, пряди волос, прижатое к краю чаши запястье. Девушка что-то тихо напевала себе под нос на незнакомом языке.

— She’ma Yisrael, Adonai Aloujanou, Adonai echad. — Ее голос легким эхом отлетал от мраморных стен купальни — теплый, мелодичный альт. Однако необычная музыка вскоре смолкла, растворившись в темноте, и он закрыл глаза.

— Арий.

— Что?

— Скажи, ты завтра проиграешь?

— Да.

— Жаль. Мне придется смотреть поединок. Меня таскают на все игры, — добавила она. — А я их ненавижу. Ненавижу, слышишь?

Ему показалось, будто он слышит, как кровь капает в голубую чашу.

— Да.

— И ты тоже? Я так и думала. Ты ведь не Беллерафон, который упивается рукоплесканиями трибун.

Какая кромешная тьма. Как при сотворении мира.

— Тогда кто же я такой?

— Варвар, — она почти пропела это слово. — Варвар, Варвар, Варвар. Откуда ты родом, Варвар?

— Из Бригантин. — Арий сам не ожидал, с какой легкостью слетело это слово с его языка, развязанного вином. — Это в Британии, но мы называем ее Альбионом. Это далеко на севере. Там горы возле самого моря. — Перед его внутренним взором по-прежнему стояли горы, их очертания четко вырисовывались на фоне ночной тьмы.

— У тебя есть родные?

— Два брата. Мать умерла молодой. Мой отец…

— Он был великим вождем? — предположила она.

— Кузнецом. Он верил в силу железа и бронзы, а не в сражения. Сражаться меня научили братья. Я вырос на рассказах о Верцингеториксе.

— Кто это?

— Верцингеторикс — вождь галлов. Он едва не разбил войска Юлия Цезаря. Герой моего детства.

— Как он погиб?

Арий безрадостно улыбнулся.

— На арене.

— Понятно. — Девушка немного помолчала. — Что еще?

— Римский форт… он находился неподалеку. Мы платили дань: отдавали скот, зерно, железо. Моим братьям нравилось грабить римлян. Они сделались самонадеянными, убили нескольких стражников. Римляне в отместку убили их обоих.

…Стрелы, стена из щитов, крики людей, ржание лошадей. Мэдок погиб, пронзенный десятком вражеских копий, Таркокс нашел смерть под лошадиными копытами.

— А ты?

— Мне было тринадцать. Глупый мальчишка. Вместо того чтобы побежать к отцу и предупредить воинов, я застыл возле тел мертвых братьев. А ведь я и был Непобедимым Верцингеториксом. Римляне взяли меня в плен. Отца убили. Деревню сожгли. Остальных моих соплеменников продали в рабство.

Дым, кровь, иступленные вопли женщин. Тринадцатилетний мальчишка, схвативший слишком тяжелый для него меч, чтобы броситься с ним на врагов.

Глупый мальчишка. Арий отогнал от себя кровавую картину.

— А что было потом?

Он сам не заметил, как почти позабыл о присутствии девушки по имени Тея.

— Соляные шахты. Я был рослым для своего возраста. Меня отправили таскать соляные глыбы в Триновантию. Потом попал в Галлию. Я все время восставал, за неповиновение меня постоянно продавали новым хозяевам. Таскал камни. Вот и вся доблестная история Варвара.

Голова приятно затуманилась. Ему хотелось еще вина. Девушка ничего не сказала, и Арий был ей благодарен. До него донесся слабый звук ее дыхания, и он повернул голову в ее сторону. Чаша, этот тускло мерцающий диск у нее на коленях, слегка накренилась.

— Почему ты это делаешь? — бесхитростно спросил он.

Какое-то время она молчала, но затем ответила:

— Ты когда-нибудь слышал о Масаде?

— Нет.

— Это крепость, она высечена в толще скалы. В Иудее. Это жаркая сухая страна, где земля под ногами тверда как железо. Я там родилась. Пятнадцать лет назад.

Пятнадцать лет. По голосу даже не скажешь. Она кажется старше.

— В Масаде было полно евреев-бунтовщиков. Римляне решили выкурить их оттуда, но не смогли. Тогда они возвели земляную насыпь, которая вела к вершине горы. Они нарочно заставили строить ее евреев-рабов, зная, что мы не станем сбрасывать на головы соплеменников камни и поливать их горячей смолой, чтобы помешать строительству. Спустя полгода насыпь была готова, и римляне тараном разбили городские ворота.

— Ты до сих пор это помнишь?

— Не очень хорошо. Я была слишком мала. Помню только, как выглядывала из-за каменных стен и видела, как внизу, словно муравьи, копошатся вооруженные люди… Помню, что была счастлива. Я поняла все позднее, узнала из рассказов других.

— Что же случилось?

— Это… это я помню. Отлично помню. Жаркая ночь. Такая же жаркая, как и эта. Мой отец и другие мужчины о чем-то разговаривают вполголоса. Мать выглядит подавленной. Даже моя сестра Юдифь чем-то встревожена. Ей уже исполнилось четырнадцать, и она понимала, что нас ждет. Мне же было всего шесть, я все еще играла с куклами.

В ту ночь отец вернулся домой. Он долго разговаривал с матерью. Они зашли в спальню и закрыли за собой дверь. Оттуда он вышел один и отвел в сторону Юдифь. Я зашла в спальню и увидела, что мать с перерезанным горлом лежит на полу, и с криком выбежала обратно. В следующее мгновение Юдифь прямо передо мной ударила себя ножом. Чтобы не видеть этого ужаса, отец ладонью прикрыл глаза. Затем он обернулся и посмотрел на меня. Он велел мне быть хорошей девочкой и попросил подойти к нему, чтобы он мог меня обнять. Увидев в его руке нож, я убежала прочь.

Я скрылась в соседнем доме, где жила моя подруга Хадасса. Там я увидела то же самое. Все как один заколоты. Так было в каждом доме в Масаде. Поэтому когда на следующий день римляне ворвались в крепость, она нашли там лишь мертвых евреев и шестилетнюю девочку. Она сидела в комнате, полной мертвых тел, ожидая, когда проснутся ее родители и сестра.

— Ты… осталась одна?

— В живых осталось лишь несколько человек. Я точно не помню.

У Ария перехватило горло.

— Почему? — хрипло спросил он.

— Лучше быть мертвым, чем живым. Мертвым не нужно ждать, когда римляне изрубят их мечами. Лучше оставить врагам тысячу мертвых тел, чем тысячу пленных мятежников, которых в цепях прогонят перед глазами их императора. Лучше быть мертвецом, чем рабом. Поэтому они и решили, придя домой, собственноручно лишить себя жизни.

— Но ты…

— Меня купил торговец-грек. Это он дал мне имя Тея, научил читать и писать. Он был добр ко мне. Большинство моих хозяев были добрыми людьми. Мне жилось у них неплохо, — произнесла она ровным тоном.

— А кровь? — спросил он, покосившись на ее голубую чашу.

— У моего народа есть пословица. «Око за око, зуб за зуб». И кровь за кровь. Я должна была погибнуть вместе со всеми остальными. Мне нужно было, подобно моей сестре, проявить мужество и пасть от удара ножа, но я трусливо убежала. С тех пор я плачу кровью мой долг перед погибшими. Вина у тебя не осталось?

— Нет.

— Жаль. — Тея выпрямилась, опираясь о стену, и, подобно жрице, совершающей обряд жертвоприношения, взяла чашу в руки и вышла за порог. Арий на подгибающихся ногах последовал за ней. Возле куста камелии девушка опустилась на колени и вылила содержимое чаши на землю. Арий неуклюже стоял рядом, расставив пошире ноги, чтобы сохранить равновесие.

— Ну вот! — Она поднялась с земли. Увы, лишком быстро. Тотчас дало о себе знать головокружение, и она пошатнулась. Впрочем, Арий не дал ей упасть, вовремя схватив за плечо. В полумраке он разглядел, что девушка высокого роста, — ее макушка находилась на уровне его глаз. Своей угловатой фигурой она напоминала олененка. Плечо под его пальцами было костлявое.

— Удачи тебе в завтрашнем бою! — улыбнулась она. — Я приду посмотреть.

Зрачки ее глаз были расширены, отчего сами глаза казались черными. Он видел их раньше, такие глаза. Точно такой же дерзкий, отчаянный взгляд был у той амазонки, которую он прикончил на арене Колизея. При этой мысли он ощутил покалывание в затылке.

Осторожнее!

— Спокойной ночи, — не слишком вежливо произнес он и зашагал прочь.

Тея

На следующий день, такой солнечный и ослепительно-яркий, что с трудом верилось в то, что произошло накануне вечером, Арий на моих глазах убил Беллерафона.

Отвратительное, жестокое и незабываемое зрелище. Он спокойно вышел на арену. Рядом с самонадеянным щеголем Беллерафоном, он даже как будто сделался меньше ростом. Что, однако не помешало ему с такой яростью наброситься на противника, что у меня от страха подогнулись колени. Уже первым ударом он раскроил противнику плечо. Высокомерная улыбка мгновенно слетела с лица Беллерафона. Теперь он бился с соперником уже всерьез, но, увы, этого оказалось недостаточно. Меч Ария отрубил верхнюю половину его щита, полоснул ему по ребрам, отсек половину пальцев на левой руке. Беллерафон постепенно утратил свою знаменитую грацию танцора. Было заметно, что он пытается сохранить остатки мужества, но даже этого было недостаточно. Беллерафон дрогнул, превратился в кровавое месиво, изрубленное разящей сталью, и через считаные мгновения испустил дух, пронзенный насквозь мечом Ария.

Весь Колизей с ревом вскочил со своих мест. Зрители восторженно топали ногами, так же, как и неделю назад, когда ликовали по поводу победы Беллерафона. Они вопили во все горло, срывали с пальцев золотые кольца, дождем осыпали серебряными монетами одинокую фигуру, застывшую на белом песке арены. Мужчины утирали с глаз слезы, уверенные в том, что перед ними сам бог войны, сошедший на землю, чтобы оказаться среди простых смертных. Женщины с рыданиями рвали на себе платья, обнажая грудь, и кричали, что будут любить его вечно.

Восседавший в своей ложе император одобрительно кивнул. Арий швырнул меч на песок, и трибуны вновь огласились криками любви, и обожания.

И все же он был несчастен. Несчастен, несмотря на лавину обрушившейся на него славы. Впрочем, кто в это поверит?

Глава 3

Лепида

Красота — это дар судьбы. Каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, я понимаю, что Фортуна благосклонна ко мне.

Я оделась с хорошо продуманной тщательностью. Сиреневый шелк выгодно оттенял мои черные волосы, кольца с аметистом на каждой руке подчеркивали изящество пальцев, ожерелье с аметистами удивительно гармонировало с длинной шеей. И всю эту красоту мне пришлось разрушить, скрыть от посторонних взглядов плащом из грубой коричневой шерсти и присутствием этой уродки Теи с ее лошадиным лицом и пустыми глазами.

— Я это не понесу, — сказала я, сморщив нос, когда она протянула мне корзинку.

— Девушки-рабыни всегда отправляются на рынок с корзиной в руках.

Я с отвращением взяла корзину и вновь посмотрелась в зеркало. По крайней мере, никто не узнает в рабыне прекрасную Лепиду Поллию, когда она тихонько прошмыгнет под своды школы гладиаторов.

— Иди позади меня, — прошипела я своей рабыне, когда та зашагала рядом со мной.

— Девушки-рабыни по пути на рынок никогда не ходят одна за другой, — бесстрастно пояснила Тея. — Они ходят только рядом, парами.

Эта неуклюжая черномазая уродина никогда не улыбалась мне, но я не могла избавиться от ощущения, что она втайне ухмыляется, насмехаясь надо мной. Я презрительно фыркнула и поспешила прочь от прекрасных мраморных вилл в направлении убогих домов на окраине Субуры, где располагались школы гладиаторов.

Даже теплый весенний день был бессилен сделать Марсову улицу краше.

Надушенный мальчишка-раб попытался заставить меня ждать в прихожей, но я жестом подозвала Тею, и та сунула ему мелкую монету, что позволило мне беспрепятственно пройти дальше. Никто не смеет задерживать Лепиду Поллию против ее желания. Меня провели в узкую комнату, где стоял стол, за которым сидел пухлый ланиста, которого я застала на середине фразы.

— …оскорбляешь тех, кто тебя обожает? Швыряешь кувшины вина в своих благородных поклонников, когда те просят у тебя на память локон волос? Или сбрасываешь пьяных молодых патрициев в Тибр, когда они желают помериться с тобой силами?

Арий сидел на скамье у стены с кувшином в руке, откинув голову назад и закрыв глаза, и отпивал маленькими глотками вино. У меня перехватило дыхание при виде его рук, грубых, загорелых, мускулистых, покрытых шрамами…

Галлий по-прежнему не замечал меня.

— Я согласен дать тебе толику свободы, мой мальчик. Возможно, даже часть заработанных тобою денег. Разрешу одному гулять по вечерам. Но только если ты будешь прилично вести себя…

Я нарочито громко прокашлялась. Галлий смерил меня неприязненным взглядом.

— Тебя прислали передать подарок, девушка? Можешь положить его вот сюда.

— Я Лепида Поллия, — заявила я, сбрасывая с головы капюшон так, чтобы стали видны кольца на моих пальцах. — Возможно, я действительно пришла с подарком. Сейчас увидим.

Я бросила взгляд на Варвара, но он в очередной раз отпил из кувшина, так и не удостоив меня вниманием. Впрочем, ничего удивительного. Разве он ожидал меня увидеть в казарме? Галлий же вскочил из-за стола, склонился над моей рукой, предложил кресло, жестом велел мальчику-рабу взять у меня плащ. Затем его взгляд скользнул мимо меня. Он явно искал глазами моего отца. Не найдя никого, он снова посмотрел на меня, на этот раз с куда большим интересом.

— Здесь ужасно душно. Мой веер, Тея. — Я потерла лоб, и Тея послушно подала веер из павлиньих перьев. Теперь Варвар смотрел на меня, смотрел пристально, не упуская ничего, даже глянул на мою рабыню, когда та отошла в угол. Я грациозно сбросила с себя плащ, чтобы он смог полюбоваться моими белыми плечами. — Не желаешь поздороваться мо мной, Варвар?

Галлий локтем подтолкнул неотесанного бритта.

— Доброе утро, — выдавил Арий, пожав плечами.

— Я вижу, у тебя были другие посетители. — Я обвела глазами комнату, разглядывая присланные поклонниками дары: серебряное блюдо, плащ милетской шерсти, искусно украшенный пояс для меча. — Мой отец прислал тебе фалернского вина. Во время пира я заметила, что оно тебе понравилось.

— Вино есть вино, — равнодушно произнес Арий, когда Галлий снова толкнул его локтем.

Я махнула рукой, демонстрируя дорогие браслеты на запястьях.

— В любом случае, я пришла попрощаться. Завтра я уезжаю в Тиволи. Мне стало известно, что ты не будешь участвовать в боях до наступления осени. Так что я смогу провести лето вдали от Рима и ужасной жары.

— Верно, — согласился Галлий и предложил мне блюдо с засахаренными грушами. — Какой смысл выпускать на арену Варвара во время летних игр? В отсутствие императора это будет жалкое зрелище. Вот в сентябре, на Римских играх…

— Верно, — согласилась я, отправив в рот один за другим три ломтика груши. — Хочешь, чтобы я устроила для тебя главный поединок на Римских играх, а, Варвар?

Галлий вновь подтолкнул его локтем. Арий немигающим взглядом посмотрел на меня, и я испытала легкое возбуждение. Его лицо как будто было высечено из гранита. Ну берегись у меня! Я когда-нибудь увижу, как оно пойдет трещинами.

— Конечно, он будет в восторге, высокородная Лепида, — ответил за него Галлий. — Это очень любезно с твоей стороны.

Я не могла спокойно смотреть на этого Варвара. Арий сложил на груди обожженные солнцем руки, и я представила себе, каково оказаться в его объятиях. Сделает ли он мне больно, если обнимет? Я почему-то была уверена, что да.

— Спасибо, — поблагодарила я Галлия. — Если он когда-нибудь захочет поблагодарить меня, то пусть пошлет записку в дом моего отца в Тиволи. Тея, мой плащ.

Тея шагнула ко мне с плащом. Неужели она тоже смотрела на эти руки, представляя себя в его объятиях? Похоже, что да. Я улыбнулась Арию и шагнула за порог. Дверь еще не успела закрыться за мной, как Галлий вновь принялся чихвостить упрямого гладиатора.

— …она вертит отцом, как хочет. Так что будь вежлив с ней в следующий раз, когда она…

Мы вышли из темной казармы на свет.

— Прекрасно, — сказала я и улыбнулась. — Жаль, конечно, что мы уезжаем в Тиволи, но, возможно, оно даже к лучшему. Галлий не позволит Варвару участвовать в летних играх, так что император и все остальные будут с нетерпением ждать его участия в боях осенью. Так же как он будет с нетерпением ждать меня.

— Да, госпожа.

— Он захочет меня, вот увидишь. — Мне снова вспомнилось бесстрастное лицо Варвара. — Он все время молчал, но ведь ему еще ни разу не приходилось разговаривать с женщиной столь знатного происхождения. До этого он знался лишь с проститутками и рабынями вроде тебя. Кстати… — Увертываясь от бесчисленных назойливых торговцев с деревянными лотками, мы дошли до конца Форума и направились к дому моего отца. — …Я не намерена брать тебя с собой в Тиволи.

— Да, госпожа?

— Я решила вместо тебя взять Ириду. Она будет меня причесывать и приносить завтрак. Ты останешься здесь и выполнишь несколько моих поручений. Скажем так, я хочу убедиться в том, что Арий меня не забудет, и ты будешь напоминать ему обо мне. — Я любезно улыбнулась. Лошадиное лицо моей рабыни оставалось бесстрастным. Настанет день, и я добьюсь, что и это лицо пойдет трещинами. — Ты же сама будешь не против увидеться с ним, верно, Тея? Думаю, не против. А сейчас ты можешь идти следом за мной.

— Я дорого стою, — вместо приветствия сообщила она. — Но для тебя сделаю это бесплатно.

Он узнал эти светлые волосы, нежное накрашенное лицо, полупрозрачное лимонно-желтое платье. Лелия, одна из самых роскошных куртизанок Рима.

— Как ты попала сюда?

— Меня провел сюда твой ланиста, — ответила она и, сев на кровать рядом с ним, одарила ослепительной улыбкой. — Я обожаю гладиаторов.

Незваная гостья провела кончиком пальца по его руке. Арий немного отодвинулся.

— Достопочтенная…

— Называй меня просто Лелией. — Она прижалась к нему и прикоснулась к его колену. — Я вижу, ты нервничаешь, Варвар. У тебя никогда не было женщины вроде меня?

Никогда не было. Никакой женщины вообще. Другим глазам — темным и спокойным — он мог бы признаться в этом. Но только не этим, голубым и горящим возбуждением.

— Так расскажи мне, — она закинула ногу на его колено и провела ступней по его ноге, — как варвары занимаются любовью?

Заниматься любовью? Да откуда это знать ему, с тринадцати лет таскавшему на римских шахтах каменные глыбы? Он видел, как это делали римляне, смеясь, сопя, совершая нелепые движения, а стоявшие рядом товарищи подбадривали их, приставив нож к горлу распростертой на земле женщины. Такое ему доводилось видеть часто. То, как это делают римляне, он знал хорошо.

Лишь однажды он попытался познать женщину. Это была проститутка, жившая на шахте, ему самому было тогда лет пятнадцать. Он сделал ей больно, ненарочно, разумеется, но она в страхе убежала от него. Больше он ни разу не пытался.

К его губам приблизился благоуханный рот Лелии. Арий моментально напрягся.

«Не смей!» — приказал он себе, но его пальцы уже впились ей в плечи.

— Ты делаешь мне больно. Останутся синяки, — сказала она с улыбкой. — Тебе нравится делать это грубо?

Он поднялся так быстро, что уронил Лелию на пол. Он схватил ее за руки и рывком заставил подняться с пола.

«Сделай ей больно, — прошипел проснувшийся в его голове демон. — Так, как всегда поступают мужчины».

Он выставил Лелию за порог прежде, чем та успела запротестовать, и пинком захлопнул за ней дверь. Оставшись одни, он опустился на кровать и, привалившись спиной к стене, провел рукой по волосам. Из-за двери до него донесся поток пронзительных проклятий. Арий закрыл глаза и, опустив голову, уткнулся лицом в ладони. Он ждал, когда в теле утихнет дрожь. Ждал, когда шепот демона призовет его к такой простой и незамысловатой вещи, как убийство.

Убивать он умел. Убивать было легко.

Тея

Моя хозяйка и ее отец отбыли на следующее утро вместе с вереницей повозок, рабов и серебряных паланкинов. Я осталась одна. Я была свободна. Свободна! Июльское солнце спалило мне кожу до золотистокоричневого оттенка, уличная пыль забивала горло и легкие, душные ночи неизменно вызывали кошмарные сны, но я была свободна. Мне не нужно было неотлучно таскаться за Лепидой с веером или носовым платком, я больше не слышала колкостей, то и дело слетавших с ее злого языка. Не было и ее отца, Квинта, с его противными, липкими руками. Не нужно было выполнять нудную, утомительную работу, потому что управляющий перестал следить затем, когда мы уходим из дома и когда возвращаемся обратно, потому что сам он отправлялся на целый день в цирк смотреть гонки колесниц. Рабы-мужчины разбрелись по тавернам, служанки улизнули к своим любовникам. Короче говоря, всем было наплевать на свои обязанности.

Я стала выходить из дома по вечерам, когда на город опускались пурпурные сумерки, и подолгу сидела на углу на раскаленных дневным зноем камнях, слушая уличных музыкантов, которым бросала несколько медяков в награду за то удовольствие, что доставляло мне их искусство. Я даже научилась тайком проникать в Театр Марцелла, чтобы послушать, как прославленная певица исполняет греческие песни. Я старалась запомнить каждый ее жест, которыми она сопровождала пение, чтобы потом повторить их в увядшем от зноя саду в доме Квинта Поллио. Мне вспоминалась улыбка матери и ее слова:

— Какой прекрасный голос будет у тебя, когда ты подрастешь!

И тогда на меня накатывало молчание, и я пряталась с любимой голубой чашей с изображениями нимф, потому что моей матери больше не было со мной и некому было петь мне колыбельные, и с годами я прониклась убеждением, что это моя собственная вина.

Я, конечно же, видела Ария Варвара. Ланиста возил его по всему городу, выставляя на показ как призового жеребца. Он таскал его в театр смотреть постановки комедий, на Марсово поле, куда обычно ходят на других посмотреть и себя показать, в Большой цирк, Циркус Максимус, где проводились гонки колесниц. Где бы Арий ни появился, люди со страхом и уважением уступали ему дорогу и возбужденно перешептывались за его спиной.

— Ему не выдержать нового поединка, — болтали в тавернах. — Победа над Беллерафоном — это чистой воды случайность.

— А как же амазонки? — задавал встречный вопрос какой-нибудь поклонник Варвара.

— Да с женщинами расправился бы любой!

— Нет, Варвар, он особенный. Вы только подождите начала Римских игр в сентябре… — и тут же следовал новый довод. И так до бесконечности.

Странно, хотя Арий не жаловал поклонников и пил в тавернах в одиночку, сотни жителей Рима были бы рады составить ему компанию.

Его лик стал появляться повсеместно. Скверно исполненные изображения украшали стены деревянных построек возле Колизея. В одном переулке мне бросились в глаза грубо начертанная мелом надпись: «Арий Варвар заставляет печально вздыхать всех девушек!» Торговцы предлагали желающим купить аляповатые портретики знаменитого гладиатора, подвешенные к цветастым ленточкам. В тавернах ему бесплатно предлагали вино, а проститутки обещали любовные ласки даром. Арию, рабу и варвару, которого, когда он испустит дух, порубят на куски мечом и скормят львам. Нет, ему не быть похороненным с почестями, не встретиться со своими богами в гробнице. Он стоял ниже самого гнусного отребья, хотя и был в глазах других важной фигурой. Когда народ слишком громко возмущался новыми налогами, бои с его участием успокаивали недовольных. Его присутствие приятно возбуждало самых взыскательных патрициев, пресыщенных скучными пирами, и отвлекало их от заговоров. Эпилептики покупали флаконы с его кровью, в надежде излечиться от припадков. Невесты дрались из-за его копья, чтобы с его помощью сделать в день свадьбы ровный пробор и тем самым обеспечить себе счастливый брак.

И все это безумие прекратится в одночасье, стоит ему проиграть следующий бой. Интересно, надолго ли его хватит?

— Дикари никогда не живут долго, — произнес назидательным тоном пожилой легионер, со стуком ставя на стол жбан с пивом. Дело было в таверне, куда я ходила петь. — Чем он отличается от тех дикарей, против которых я воевал в Британии? Он слишком много сил вкладывает в каждый удар. Дикари всегда плохо кончают, потому что не дорожат жизнью.

Совершенно верно, подумала я. Мужчины, которые хотят погибнуть, обязательно умирают, и в улыбке Фортуны, которой она одаривает гладиаторов, всегда сквозит лукавство. Но…

Я заметила шагавшего через Форум Ария. Широкие плечи, железная хватка рук, сцепленных за спиной, бесстрастный и вместе с тем свирепый взгляд, которым он буравил истекавшего потом брюзгливого Галлия, суетливо семенившего рядом с ним. Тонкий лед поверх дикарской свирепости — крепкое варево, и поклонники жадно его хлебают. Поверхность льда гладкая, на ней не единой трещины, однако город полнится невероятными историями об убитых в уличных стычках, о тавернах, которые он разгромил в приступе пьяной ярости, о соперниках, которых он лишал жизни во время учебных поединков, о толпах, что ежедневно стекаются на Марсову улицу в надежде увидеть своего любимца.

Да, пока Варвар жив, он будет оставаться предметом всеобщего обожания, и его восхождение к вершинам славы будет продолжаться.

«Что нового в Риме?» — спрашивала Лепида в письме после небрежного описания прохладных ветров и ласковых дождей, успеха у мужчин на тамошних званых ужинах, строчек о том, как она затмила своей красотой всех остальных юных женщин в Тиволи. В ответ я сочинила изобретательный отчет о кутежах Ария, поименно называя вымышленных красоток, якобы бесплатно предлагавших ему свое тело, и тонко намекала, что он не отказал ни одной из них.

«О, как ты разговорчива, — писала Лепида в ответном письме. — Тебе следует отправлять их каждую неделю. И не думай, что я не узнаю, если ты нарочно потеряешь их».

Под словом «их» подразумевалась пачка писем, написанных заранее на дорогой бумаге, надушенных, скрепленных печатью и адресованных «гладиатору Арию». Надпись была сделана рукой Лепиды, не слишком уверенно владевшей пером. Я послушно взяла одно из этих посланий и отправилась на Марсову улицу.

— Ах, да! — промурлыкал Галлий. — Служанка Лепиды. У тебя записка от твоей госпожи? Ох уж эти женщины из знатных семей и их интриги! Не бойся, я сохраню ее тайну. — С этими словами ланиста исчез, я же осталась наедине с Варваром.

Какое-то мгновение мы просто смотрели друг на друга.

— У меня к тебе письмо от моей хозяйки, — решительным тоном сообщила я.

— Я не умею читать, — скупо пожал он плечами. — Только сражаться.

— Мне велено прочитать его тебе вслух, — ответила я, сломав печать на письме. — «Мой дорогой Арий! — прочитала я, чувствуя, как краснеют мои щеки. — Какая ужасная скука тут у нас в Тиволи, где не устраивают никаких игр. Я с нетерпением ожидаю гладиаторских поединков, которые начнутся, когда я вернусь. Я уговорила отца сделать твой поединок главным. Надеюсь, ты не совсем забыл обо мне. Лепида Поллия».

Я снова сложила письмо.

— Будет ответ?

— Нет, — ответил он и, сложив на широкой груди мускулистые руки и устремив взгляд в окно, прислонился к стене.

— Ей это не понравится, — сказала я и случайно заметила, что шрам у него под ухом тянется дальше, прячась под рыжими волосами.

Арий ничего не ответил. Я поклонилась и повернулась, чтобы уйти.

— Кажется, я видел тебе на прошлой неделе в «Золотом петушке».

— Да, хозяину таверны нравится как я пою.

На следующий вечер я увидела Ария в этой самой таверне, где он пил вино. Он не обратил на меня внимания.

Прошла еще одна неделя, и я принесла новое письмо.

— Ответа не будет, — сказал он.

— Отлично.

— Сегодня жарко.

— Жарко?

— Может, и нет. В Иудее, наверно…

— Нет, нет. Жарко.

Каждую неделю я приходила с «новым» письмом Лепиды. Читала его вслух. Затем ждала все тех же привычных слов.

— Порезалась? — как-то раз спросил он, указав на мое аккуратно перевязанное тряпицей запястье.

— Да, — спокойно ответила я и повернула руку, чтобы не были видны шрамы.

Слишком поздно.

— Твои руки похожи на мою спину, — заметил он и посмотрел мне в глаза. У него самого глаза были серые, но вовсе не холодные, как утверждали некоторые.

Среди рабов и рабынь в доме Квинта Поллио была одна старая женщина, прачка, родом из Бригантин. Я попросила обучить меня песне на ее родном языке. У песни оказалась красивая мелодия и непривычные, чужие слова.

— Это песня о доме, — пояснила старая прачка, — как и все песни рабов.

На следующий вечер, точнее уже в предрассветный час, в «Золотом петушке», когда Арий мрачно пил, сидя в углу таверны, я спела бригантийскую песню о доме. Я пела ее нежно, и красивая печальная мелодия заполняла все помещение. Арий так и не поднял голову, но на следующий день, когда я пришла с очередным письмом, спросил меня:

— Откуда ты знаешь эту песню?

— От одной рабыни, — ответила я и пожала плечами.

Он ничего не сказал, но после этого я стала лучше понимать выражение его глаз, чему была несказанно рада.

Жара сводила его с ума. Скука и ничегонеделание были ужасны, но главным образом он изнывал от ленивой, одуряющей жары. Он боялся арены и просыпался с проклятиями, разбуженный грохотом рукоплесканий и ревом трибун, что не смолкали в его голове. Однако при мысли о приближающихся играх ему делалось лучше. Все что угодно, лишь бы не чувствовать, как от жары в жилах закипает кровь.

Он прошмыгнул во двор. Здесь полуденное солнце создавало над песком призрачные, струящиеся миражи. Взяв в руки учебную деревянную рапиру, он сбросил с себя тунику и начал отрабатывать выпады и удары. Утомительные механические упражнения доставляли удовлетворение если не его нраву, то телу. Перед учебным боем учитель фехтования поставил его в пару с каким-то греком. Арий не стал ждать, когда соперник отсалютует ему, и взмахнул мечом.

— Остановись! — крикнул грек и отскочил в сторону. — Это учебный бой!

«Убей его», — прошептал демон, поднимая от колец голову.

Он бросился вперед. Соперник вскинул меч. Дерево с глухим стуком ударилось о металл. Рапира Ария сломалась, разлетелась в щепки. У него осталась лишь рукоятка. Грек отскочил назад. Арий бросился на него и деревянной рукояткой нанес противнику удар в нос. Грек пошатнулся, и оба, сцепившись, полетели на землю. Шершавой от налипшего песка рукой Арий сдавил греку горло.

«Убей его! Убей его!»

— Хватит! Прекрати, мой мальчик!

Арий непонимающе моргнул.

— Побереги себя, — сказал застывший в дверном проеме Галлий. — Я хочу, чтобы в сентябре ты был готов к Римским играм.

Арий медленно палец за пальцем ослабил хватку на горле грека. Затем отодвинулся и сел на песок. Тело было липким от пота. Наконец, он медленно поднялся на ноги.

— Сволочь! — прорычал полузадушенный грек. — Ты сломал мне нос!

«Убей его! — вновь прошептал демон в голове Ария. — Тебе ведь этого хочется. Убей его!»

Но Арий развернулся и, чувствуя на себе взгляды других бойцов, ушел прочь. На улице, точнее на другой ее стороне, его встретили любопытные взгляды прохожих.

В голове мелькнула странная мысль — как давно его беззастенчиво разглядывают посторонние люди?

Было безветренно, но от жары пот уже испарился. Неожиданно его с невиданной силой захлестнула волна тоски по дому. В душе возникло острое желание вновь оказаться под прохладным дождем среди зеленых гор, окутанных туманами, которые ласкали ему кожу, как и мягкие ветры, шевелящие кроны дубовых рощ. Как он устал от чужого неба и раскаленного сухого воздуха! Прежде чем он успеет состариться, зной иссушит его, превратит в сухое бездушное создание, хрупкую пустую оболочку.

С этими мыслями он зашагал прочь, яростно рассекая руками горячий воздух. На краю двора собралась толпа. Незнакомые люди разглядывали его сквозь прутья решетки и делали ставки на будущие бои.

Убей их!

Он уже собрался повернуть обратно к казармам, однако заметил по ту сторону решетки Тею. Она стояла на углу двора, чуть в стороне от толпы, перекинув через плечо длинную косу темных волос и прижимая к узкому бедру корзинку. Не иначе как шла на рынок, но по дороге остановилась и теперь, как обычно хмуро, но спокойно, смотрит на него. Он ответил на ее взгляд. Ее запястье снова было перебинтовано.

Он сам не знал, почему поднял меч и отсалютовал ей.

— Идущие на смерть приветствуют тебя! — услышал он голоса других гладиаторов.

Затем Арий, взмахнув мечом, описал в воздухе дугу и задержал острие в дюйме над песком. В следующее мгновение он сделал выпад в сторону воображаемого противника, отскочил, развернулся и сделал еще один ложный выпад. Это было сродни медленному и грациозному танцу с мечом под лучами жгучего солнца, что падали ему на спину и отражались от поверхности острого лезвия. Каждый мускул его сильного тела перекатывался под кожей гладко и плавно, как теплый мед. Тея не могла оторвать глаз от этого великолепного зрелища.

«Хвастун», — усмехнулся маленький черный демон.

Арий резко развернулся, занес над головой меч и метнул его прямо в песок. Клинок вонзился глубоко в землю и остался стоять, подрагивая. Арий поднял глаза и посмотрел на Тею.

Толпа разразилась рукоплесканиями, но для него их звук донесся как будто издалека. Зато Тея наконец улыбнулась ему.

— Еще одно письмо от моей хозяйки, — сказала Тея и удивленно подняла брови. — Ты не будешь против, если я прочитаю его тебе? Впрочем, ты уже и так знаешь, что она тебе пишет.

Арий пожал плечами и попытался вдеть нитку в иголку, которые позаимствовал у одного раба. Нужно было зашить порванный рукав туники.

— Тогда я не стану читать. — Тея обхватила себя руками за талию. — Ответ будет? Она все время спрашивает меня, почему ты ей ничего не отвечаешь.

— У нее глаза, как у хорька. Передай ей, что я так сказал.

Его слова заставили Тею рассмеяться.

— Она изобьет меня до полусмерти. Но я не против.

На какое-то мгновение стало тихо. Арий наконец вставил нитку в игольное ушко и принялся неумело пришивать рукав к тунике.

— Для тебя, наверняка, это сделают другие рабы, — заметила Тея.

Арий снова пожал плечами.

— Ненавижу просить Галлия о чем бы то ни было.

— Тебе надо самому научиться чинить одежду. Знаешь, ты сейчас все делаешь неправильно.

Арий неожиданно для самого себя рассмеялся.

— Никогда не учился шить.

— Я могу научить тебя.

— Хорошо. — Он впервые привел ее в свою каморку. Тея с интересом потрогала стены, прикоснулась к спинке стула, грубому одеялу на кровати.

— Что?

— Я не то ожидала увидеть. Здесь все просто. — Она обернулась и снова улыбнулась. — Где иголка?

— Вот.

— Хорошо. Садись.

— Зачем?

Она положила руки ему на плечи и, подтолкнув, заставила сесть на стул. Ее голос сделался чуточку игривым.

— Потому что я твоя наставница. Учитель должен возвышаться над учеником. Во-первых, эту тунику нужно снять. Никогда не чини одежду, не сняв ее с себя.

Арий послушно сбросил тунику. На нем оставалась лишь юбка для учебного боя, но он ощущал себя совершенно голым. Его новоявленная наставница улыбнулась уголком рта. Впрочем, руки ее были заняты делом.

— Нужно отрезать разлохматившиеся края. У тебя есть нож?

— Галлий не разрешает мне иметь острых предметов.

— На его месте я поступила точно так же. Вдень иголку и наложи края один на другой. — Она показала ему, как нужно обращаться с иглой. — Теперь возьми ее в руки и делай вот такие стежки.

Рядом с ее образцом сделанные его рукой стежки смотрелись грубыми, неаккуратными.

— Плохо. Не получается.

— Неужели Верцингеторикс разбил Юлия Цезаря в первом же сражении? Попробуй еще раз. Осторожно, а то сломаешь иголку, если будешь сжимать ее с такой силой. Это не меч, Арий.

Она произнесла его имя, и оно впервые не резануло ему слух. Наоборот, ему было приятно слышать его из ее уст. Затем она склонилась над его плечом, чтобы направить его руку. Прикосновение ее ловких, слегка загрубелых пальцев было тоже приятным. Он чувствовал на затылке ее дыхание, свободные кончики ее волос щекотали ему кожу. Несмотря на полуденный зной ее кожа оказалась гладкой и прохладной. Внезапно в его тесной каморке как будто сделалось еще жарче.

Неожиданно иголка сломалась в его сильных пальцах пополам.

Он вскочил и оттолкну ее от себя к кровати.

— Убирайся!

— Что? — Полулежа на его грубом одеяле, она удивленно подняла на него глаза. — Арий…

— Уходи! — грубо бросил он ей, прежде чем демон успел прошептать: сделай ей больно.

Ее лицо моментально померкло. Это была вторая женщина, которую он бесцеремонно выставил за дверь. Только в отличие от первой это ушла молча, без единого слова, тихо и на собственных ногах.

Со злостью захлопнув дверь, Арий бросился на койку. Он лежал, закинув руки за голову, и слушал, как затихают в коридоре ее шаги. Вот она прошла в дверь, вот за ней закрылись ворота, вот она возвращается в дом Поллиев, к своей голубой чаше…

Он вскочил и рывком распахнул дверь.

— Галлий!

— Что, мой мальчик? — спросил, тотчас возникнув в коридоре, ланиста, напомаженный, разодетый в пух и прах по случаю какого-то званого ужина. Рядом с ним, держа футлярчик с ароматическим шариком, стоял хорошенький мальчик-раб.

— Больше никогда не пускай ее сюда! Никогда.

Он захлопнул дверь, и демон радостно расхохотался.

Глава 4

Тея

— Осторожнее с этими браслетами, тупица!

Праздник Вальтурналий закончился, и моя хозяйка вернулась в Рим.

— Что за лето! — Лепида потянулась как кошка, невероятно бледная, гладкая и красивая. — В августе в Тиволи так хорошо! Ничуть не жарко. О боги, Тея, да ты стала совсем черная от солнца. Ты вся высохла и теперь похожа на седло кавалериста. Ты никогда не догадаешься, что сделал император! Марк узнал об этом раньше других. Он развелся со своей женой! Я имею в виду Домициана. Он отправил ее не то в Брундизий, не то в Тоскану. Ты можешь себе представить? У нее, оказывается, был любовник, говорят, какой-то актер по имени Парис, игравший в Театре Марцелла. Я, хоть убей, не могу представить себе императрицу с каким-то актеришкой, так что, скорее всего, это сплетни, однако кто-то сказал, будто Домициан приказал убить этого Париса. Он очень ревнивый муж.

— Разобрать твои вещи, госпожа?

— Да, разбирай. Сегодня к нам на ужин придет Марк, так что оставь желтое шелковое платье. На счет драгоценностей можешь не беспокоиться, ради Марка нет смысла наряжаться.

Лепида нетерпеливо посмотрела на свое обручальное кольцо, затем перевела взгляд на меня.

— Значит, Тея…

— Принести притирание из жасмина, госпожа?

— Не увиливай, Тея. Как ты выполняла мое летнее поручение?

— Он не получил три последних письма.

Тонкие черные брови выстроились в одну линию.

— Если ты их потеряла…

— Нет, не потеряла, — ответила я и занялась флаконами с благовонными притираниями. — Он отказался увидеться со мной.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я пошла отнести ему письмо, — бесстрастно принялась объяснять я. — Он велел мне убираться прочь.

— Но почему? Почему?

— Я не знаю.

— Ты идиотка, ты все испортила! — Лепида влепила мне звонкую пощечину. — Мне следовало знать, что ты все испортишь! Не так, так иначе. Как ты посмела!

С этими словами он принялась мерить шагами комнату.

— Да как он только посмел! Ничтожество, жалкий гладиатор! Неужто он забыл, кто я такая? Я скажу отцу, и его бросят на растерзание львам! — Она недовольно посмотрела в мою сторону. — У него кто-то есть, верно? Кто она? Говори! Какая-нибудь распутная патрицианка? Какой-нибудь мальчик-трибун?

— Нет. Он просто… просто не любит людей.

— Может, он… застенчив?

— Я не знаю…

— Кто бы мог подумать? Варвар застенчив. Пожалуй, все становится понятно. То есть я хочу сказать, у него до этого не было никого вроде меня. Может быть, что-то еще можно сделать. — Грациозно присев на кушетку, Лепида пронзила меня колючим взглядом. — Я больше не стану поручать тебе доставку писем, потому что ты обязательно все испортишь.

Я раболепно склонила в поклоне голову и вышла, мысленно вознеся слова благодарственной молитвы. Бог евреев строг, безжалостен и лукав, но иногда он смягчает нрав. Да, после возвращения Лепиды, мне уже не петь в тавернах, ну и пусть, главное, я больше не увижу Ария. А поскольку я больше его не увижу — размахивавшего двуручным мечом во дворе гладиаторской школы, глядя мне в глаза и салютуя мне, то…

Гладиаторы. Неудачный выбор… во всех отношениях. Прожив какое-то время в доме Поллиев, я знала все о вложении денег. Гладиаторы — плохое вложение. Они слишком быстро умирают.

— Тея! — Огромная влажная рука схватила меня за локоть. Подняв голову, я увидела похотливую физиономию Квинта Поллио. — Тея! Ты мне как раз и нужна.

Укутавшись в плащ из грубой шерсти, он добрался до Аврелианских ворот.

— Эй, ты, не надо красться тайком как подлый преступник! — окликнул его стражник. — Давай посмотрим твои бумаги… подожди-ка, я тебя знаю! — Арий запоздало прикрыл гладиаторскую татуировку на руке. — Я видел тебя на арене. Ты Варвар! Что ты здесь делаешь?..

Арий сначала левой, а затем правой рукой ударил стражника в живот, и тот полетел на пыльную землю.

«Жаль, что у меня с собой нет меча, — тоскливо подумал он, когда его, крепко держа за локти, волокли обратно на Марсову улицу. — Им ни за что не одолеть меня, будь у меня меч».

— Да, спасибо вам, — холодно поблагодарил Галлий, передавая стражникам деньги. Во время следующего учебного боя на нем будут цепи… Так вы говорите, что он зубами разорвал стражнику сухожилия? Думаю, это поможет смягчить его боль. — В руки тех, кто водворил Ария назад в казарму, перекочевало еще несколько монет. Четверо подручных Галлия надели ему на руки и ноги кандалы. Услышав знакомый лязг цепей, Арий понял: улыбкам и ласкам настал конец.

Как только за недовольными стражниками закрылись ворота, Галлий повернулся к нему и тяжелой рукой с унизанными перстнями пальцами дважды ударил по лицу. Удивительно, но под слоем жира и пухлой розовой плоти оказались крепкие мускулы.

— Глупый мальчишка! — прошипел ланиста и обрушил на Ария поток мерзкой брани, какую только можно услышать из уст обитателей римских трущоб.

— Сразу видно твое низкое происхождение, Галлий, — язвительно заметил Арий. Еще удар, и он больно приложился затылком о стену.

— Значит, ты сделал большую ставку на побег? — процедил ланиста. — И с чем бы ты оставил меня? С пустыми карманами, вот с чем ты оставил бы меня! Глупый мальчишка! — За этими словами последовала новая зуботычина.

Арий ощутил привкус крови во рту, но вместо ярости его почему-то охватил приступ злорадного веселья. Удары, цепи, проклятия. Он отплатит ему той же монетой.

— Ступай в преисподнюю, Галлий! — произнес он и оскалил в усмешке окровавленные зубы.

Один из подручных Галлия нанес ему новый удар.

— Портишь свое имущество? — ехидно задал вопрос Арий.

— Мне теперь не до защиты имущества, — проговорил ланиста; его подкрашенные глаза превратились в узкие щелочки. — Мое имущество уже исчезло в сточной канаве. А знаешь почему, Варвар? Потому что император объявил войну хаттам. Он отправляется в Германию, к своим легионам. Как ты думаешь, кто оплатит сентябрьские игры, когда император не сможет присутствовать на них? И будут ли вообще эти игры? А это значит, что этим летом, когда ты напивался до бесчувствия, я терял мои деньги!

— Да, плохи дела, — притворно посочувствовал Арий и тут же получил очередной удар по губам.

— И все равно ты будешь сражаться, мой мальчик. Может быть, и не в Колизее, без розовых лепестков и серебряных монет, дождем осыпающих твою голову, но поверь мне, мой мальчик, ты будешь сражаться. На всех дешевых аренах с облезлыми львами и старыми гладиаторами, на аренах посреди покрытых плесенью трибун, куда будет битком набиваться плебс, лишь бы поглазеть на твою смерть, ты будешь сражаться. Ты вернешь мне все деньги, которые я потерял из-за тебя. За пределами Колизея никому дела не будет ни до каких правил, когда ты подохнешь, потому что твои кишки вывалятся наружу, а из твоей спины будет торчать меч, я буду рядом. И тогда я улыбнусь, мой мальчик, потому что ты не стоишь и плевка.

— Да, не слишком большая потеря будет для тебя, — насмешливо отозвался Арий, — протухшей бочки жира.

Заметив, как нему приблизились подручные Галлия, он крепко зажмурил глаза.

В ту ночь он спал на животе. Спина его почти до самых костей была раскроена безжалостными ударами веревки, вымоченной в рассоле. Когда его благодушие сменилось болью, он представил себе, как ему на лоб ложится прохладная ласковая рука и нежный голос успокаивает и погружает в приятный сон.

В ту осень Колизей простоял пустым, и бойцы из крупных гладиаторских школ отдыхали и предавались радостям жизни. Но поединки перенеслись на улицы, и в гуще каждого поединка оказывался знаменитый Варвар.

Были в городе ветхие арены, где песок был грязным и поросшими сорной травой. Трибуны здесь были забиты до отказа подонками из римских трущоб, вертлявыми людьми с бегающими взглядами, людьми, которые рукоплескали лишь в тех случаях, когда проливалась кровь, и никогда не даровали жизнь храбрым, но неудачливым гладиаторам. Но когда Варвар одним ударом меча разрубил напополам гиганта-испанца, они с ревом вскочили со своих мест и устроили бурю оваций и, подобно морю, выплеснулись на арену.

Были убогие таверны, где со столов убирали посуду лишь затем, чтобы можно было вытащить из столешницы ножи, а тела убитых неудачников сбрасывали в Тибр. Когда Варвар вонзил пару ножей прямо в нос какому-то италийскому моряку, поклонники буквально залили его по уши вином и носили по всей таверне на руках.

Были в районах трущоб переулки, где народ устраивал импровизированные арены, отгораживая их воткнутыми в песок ножами, и на этих аренах уличные бойцы убивали друг друга за пригоршню медных монет. Как-то раз Варвар сошелся в поединке с тремя братьями из Субуры, мастерски владевших ножом. Когда все трое лежали бездыханными на песке, он вонзил кинжал в ногу одному из оскорбивших его зрителей.

Он сражался, когда на его искалеченную острогой руку, в которой он держал меч, набросили петлю, когда рукояткой ножа ему сломали два пальца, когда его на время лишила зрения рана на лбу, обильно залив кровью лицо. Он сражался, когда еще плохо срослись сломанные кости и порванные связки, когда на теле оставались жуткие черные синяки и ожоги от факелов. Он сражался с мечом и щитом, сражался, зажав в руке кинжал или рыбацкую сеть, сражался голыми руками. Одним теплым осенним днем он показал, на что способен даже безоружным, когда большими пальцами рук раздавил сопернику дыхательное горло.

Арий Варвар был любимцем толпы, легендой городских трущоб. Римский плебс безропотно отдавал Галлию последние деньги, до отказа заполняя шаткие трибуны, и неотступно следовал за своим героем. Римляне говорили своим детям, что он дьявол. Они пересчитывали его шрамы и вели учет его победам. Они вопили от восторга и трепетали от ужаса, но всякий раз возвращались, чтобы вновь разразиться истошными криками. Они таскали его, усталого и забрызганного кровью, в таверны, где на него проливались настоящие водопады вина и гроздьями вешались проститутки, где он угрюмо молчал, одиноко сидя в углу, и выходил из состояния сонного оцепенения лишь затем, чтобы наброситься на очередного поклонника, проявившего излишнюю назойливость.

Черный демон в голове Ария весело носился по рекам крови и издавал радостный клекот.

Глава 5

Тея

— Императрица? — услышала я сквозь обильные заросли зеленых кустарников в саду звучный голос сенатора Марка Норбана. — Нет, Лепида, мне ничего не известно о том, что ее восстанавливают в прежнем статусе.

— Но ты же знаешь об императорском семействе буквально все, — обольстительным тоном проворковала моя хозяйка. Я стояла на четвереньках и скоблила плитки фонтана и потому не могла видеть ее лица, однако живо представила себе то выражение, с которым Лепида смотрела на своего нареченного жениха… — Поэтому расскажи мне…

Прогуливаясь, они направились в другой конец сада, но мне по-прежнему было слышно каждое их слово. Марку Норбану, по всей видимости, было уже почти пятьдесят лет, но у него был красивый звучный голос, приученный долетать до самых дальних уголков Сената.

— Я советовал достичь примирения. Императрица пользуется любовью народа, и благодаря ее добродетельной репутации никто не поверит в то, что она изменила императору. За исключением разве что самого императора.

— А как же Юлия? Говорят, что у нее нелады с мужем, неужели они разведутся?

— Нет, — коротко ответил Марк. — Юлию… скажем так, отличают странности. Она хрупкая и болезненная. Ей нужен защитник, покровитель. Она какое-то время пыталась найти его во мне, после того как умер ее отец, но я слишком стар.

— Неправда, ты в самом расцвете лет! — со смехом возразила Лепида, хотя ей было прекрасно известно о том, что Марку сорок шесть лет.

— Нет, что ты, я стар! — запротестовал Марк неожиданно серьезным тоном. — Неужели тебе хочется выйти за меня замуж, Лепида?

Эти слова разожгли во мне еще большее любопытство. Я вынула руки из фонтана и, осторожно просунув нос сквозь заросли кустов, сумела разглядеть роскошные черные волосы моей хозяйки и орлиный профиль Марка на уровне ее лица. Подобно своему царственному деду Августу он был не очень высок.

— Ты же знаешь, тебе не обязательно выходить за меня замуж, — произнес он, когда Лепида собралась что-то сказать. — Я стар, уродлив, горбат и не готов менять давно сложившиеся привычки. Нет, нет, не перебивай меня. Я провел полжизни в Сенате, а другую половину — в библиотеке. Я пишу трактаты, ненавижу пиры, у меня есть сын, который на два года старше тебя. Разумеется, я не пара для такой прелестной юной девушки, как ты.

— Я давно хотела спросить, Марк… Почему ты решил жениться снова? — Тон Лепиды был приторно-застенчивым, но я прекрасно знала, что ей до смерти хочется услышать ответ. — После стольких лет развода?

— Скажу честно, предпочитаю одиночество, — ответил Марк. — Даже будь это не так, нашлось бы не слишком много женщин, готовых сочетаться браком с такой старой развалиной, как я.

Мне стало любопытно: в юности он также страдал от своего уродства? И страдает ли сейчас?

— Но с твоим высоким титулом, твоей образованностью, твоим высокородным происхождением?..

— Ах да, мое происхождение, — отозвался Марк Норбан, и в его голосе прозвучала нотка горького сарказма. — Императорская кровь, текущая в моих жилах, возможно, несколько незаконна, но я последний из оставшихся в живых внуков императора Августа. Император Тит считал, что я не представляю для него угрозы, однако его брата отличает куда более подозрительная натура. Домициану нравится ставить меня в неловкое положение. А надо сказать, что существует не слишком много способов поставить холостяка в неловкое положение, и один из них — вынудить его жениться. — Марк учтиво поклонился. — Особенно на такой прекрасной девушке, как ты, которой больше подошел бы в мужья человек гораздо моложе меня.

Я отлично поняла истинный смысл этих льстивых слов. Каким образом удержать в подчинении подозрительного соперника? Лучший способ — сознательно унизить его, а самый верный способ унизить гордого аскета-сенатора, это навязать ему в жены капризное юное создание. Найдется немало зрелых мужчин, готовых взять в жены пятнадцатилетнюю девушку, как бы ни потешался над ними весь Рим, но только не человек вроде сенатора Норбана. Раньше никому бы и в голову не пришло посмеиваться над сенатором Норбаном, но теперь, после волеизъявления самого императора, Марку Вибию Норбану не избежать насмешек.

Лепида, конечно же, не уловила истинного смысла слов сенатора.

— Значит, это император выбрал меня тебе в жены? — спросила она, и я уловила в ее голосе радость от такой любезности властителя Рима. — Что ж, если он этого хочет…

— Нет, — тон Норбана сделался серьезным. — Если ты предпочтешь другого… я пойму твое желание… и откажусь от этого брака.

— Ты откажешь императору? — удивилась Лепида. — Ради меня?

Я поспешно отвела взгляд. Бедный Марк Норбан! Даже внук проницательного и мудрого императора Августа мог пасть жертвой пары голубых женских глаз. Я поспешно занялась чисткой фонтана. Квинт Поллио через неделю устраивает новый пир для гладиаторов, так что работы по дому, несомненно, прибавится.

Лепида

— Знаешь, я приняла решение выйти замуж за Марка, — сообщила я Тее в купальне, лежа на полированной глыбе мрамора, служившей массажным столом.

— Что, госпожа? — Пальцы рабыни приятно растирали мне спину. Пусть она неумелая, лукавая, грубая и неуклюжая уродина, руки у нее способны творить настоящие чудеса.

— Я выхожу замуж за Марка. Конечно, он стар, но поэтому мне будет легче им управлять. Придет время, и он будет есть из моих рук.

— Хм, — как всегда, вежливо отозвалась Тея. Впрочем, никогда нет уверенности в том, что она не строит рожи за моей спиной.

— Хотя он стар, уродлив и горбат, он все-таки сенатор, — продолжила я. — Кроме того, он принадлежит к императорскому роду. В какой-то степени принадлежит. Да мне и не придется вечно быть его женой, он станет для меня лишь первой ступенькой к восхождению в высшее общество. Когда-нибудь я, Лепида Поллия, прекрасная жена сенатора, вращаясь в кругу знатных патрициев, губернаторов и полководцев, смогу выбрать себя достойного супруга. Разве не так? — спросила я, положив на кулак подбородок. — Я полна прекрасных замыслов. Я вижу, как передо мной открывается широкая дорога, я смогу сделать все, что захочу… Помассируй мне левое плечо, Тея.

— Слушаюсь, госпожа.

— Осторожнее, нежнее. Мне все еще больно от синяков. Позапрошлой ночью отец устраивал пир для гладиаторов, и почетным гостем снова был Варвар. Я велела рабам смешать вино в отцовском кубке так, чтобы оно было вдвое крепче обычного. Он даже не заметил, как я выскользнула в темный сад, где Варвар еле стоял на ногах и, качаясь, разглядывал луну. «Красивая луна», — сказала я и поцеловала его. Наконец я добилась его, — призналась я своей рабыне и повернулась на бок, чтобы она могла помассировать его.

— Госпожа всегда добивается всего, чего только пожелает, — заметила Тея. Я вывернула шею и сердито посмотрела на нее, но ее лицо, как всегда, оставалось непроницаемым. Она права, что тут скажешь? Я всегда получаю то, чего хочу. Я хотела Варвара. В темном саду его руки легли мне на плечи, возможно, для того, чтобы оттолкнуть меня. Но его пальцы впились в мою плоть, а зубы прокусили мою губу до крови.

— Все это было ужасно волнующе, — призналась я и приподняла руку, чтобы Тея получше помассировала мне бок. — Он настоящее животное. Он бы уволок меня в темноту и сделал бы со мной все, что захотел, если бы его ланиста не вышел из дома в сад следом за мной.

— Сандаловое масло или жасминовое, госпожа?

— Жасминовое. Интересно, как повел бы себя отец, если бы узнал… — я хихикнула, выгибая спину. — Он бы рассвирепел. Но скажи, какая разница между тем, чего хочу я, и чего хотят все эти зазнайки-патрицианки?

Конечно, если бы стало известно, что юную девушку из знатной семьи соблазнил какой-то гладиатор, разразился бы грандиозный скандал. Зато сколько разговоров было бы потом!

— И вообще, разве Марку нужно все знать? — принялась я размышлять вслух. — Почему бы мне немного не поразвлечься? Можно подумать, я не знаю, как следует повести себя в брачную ночь! Главное, изобразить страх. Можно тайком принести немного цыплячьей крови в мешочке, как делают все невесты в том случае, если муж слишком пьян и не в состоянии исполнить супружеский долг. Но в данном случае мне стоит придумать что-то еще. Что-то такое, о чем я могла бы вспоминать, пока буду скучать под старым Марком. — Я закрыла глаза, а Тея принялась втирать жасминовое масло мне за ушами. — Лучше всего думать о паре сильных мужских рук…

— Я не хочу об этом слышать, госпожа, — прервала меня — о, неслыханная дерзость! — моя рабыня.

— Не хочешь? — Мои глаза удивленно распахнулись. — Это почему, Тея? Ты же не весталка! Можно подумать, я не слышала, как ты пыхтишь под моим отцом!

— Прости, госпожа. Это нечаянно сорвалась у меня с языка, — ответила Тея и принялась перебирать бутылочки с маслами и притираниями. — Подать платье?

— Я знаю, почему ты не хочешь слышать о нем, Тея, — улыбнулась я со злорадством. Все-таки что-то случилось, и ее бесстрастная маска дала трещину. — Потому что ты ревнуешь. Да-да, ревнуешь. Признайся, ты сама влюбилась в этого храброго Варвара, разве не так? Ты случайно не пряталась вчера под кустом, чтобы увидеть, как он станет целовать меня? Признайся, тебе было больно от того, что это была я, а не ты? — Я повернулась к ней и оказалась так близко от ее лица, что ощущала на своей коже ее дыхание. — Сказать тебе, Тея, что это такое? Что такое быть крепко прижатой к земле сильными мужскими руками?..

Лицо моей рабыни сделалось деревянным, однако глаза лучились нескрываемой ненавистью.

— Бедная малышка Тея, — улыбнулась я. — В следующий раз я дам тебе медных монет, чтобы ты купила себе его портретик на ленточке, какие продают торговцы возле Колизея. Повесишь себе на шею и будешь носить, а по ночам прятать под подушку.

— Это все, госпожа? Я еще нужна тебе?

— Нет. Ступай. Ты больше мне не нужна. — По крайней мере, сейчас я обойдусь без нее. Когда я добьюсь того, что Варвар окажется в моей постели, я заставлю ее смотреть.

Галлий начал по вечерам выпускать Ария в город. Раньше он пытался сбежать, но теперь его узнают повсеместно, прежде чем он успевает сделать десяток шагов. Бесполезно. Гораздо проще напиваться, накачивать себя вином.

— Воды! — кричал он, юркнув в дверь «Золотого петушка», куда вслед за ним с шумом устремлялась толпа поклонников. — Вина! Еды! После чего бросал хозяину таверны монету.

— Нет, нет, Варвару здесь все дается бесплатно! Такой превосходный бой был сегодня! Когда ты зарубил этого грека…

— Забудь о еде, — сказал Арий и уселся за стоящий в углу стол. — Только вина.

Пить и сражаться. Кровь и вино. Пей кровь, милый мальчик, проливай вино. Это то же самое. Он посмотрел в кружку.

— Осторожнее! — прошептал рядом чей-то голос. — На прошлой неделе он сломал челюсть тому, кто осмелился подойти слишком близко…

Пить и сражаться. Бери, глотай, давись. Ничего другого ты не получишь.

Кружка с грохотом разбилась о стену. Поклонники Ария взревели от восторга и последовали его примеру. Одно мгновение, и еще с десяток кружек разлетелись осколками по всему полу. При желании он мог бы вышвырнуть их всех на темную улицу.

Неожиданно перед ним возникла коричневая туника и натруженная рука.

— Арий!

Он тотчас узнал звук ее голоса.

— Убирайся! — процедил он сквозь зубы.

— Ради бога, я полночи искала тебя. Моя хозяйка не пустит меня домой, если я тебя не найду. Хотя бы ты пожалей меня.

Он потянулся за кувшином с вином.

— Мне нужно передать тебе кое-что, — бесстрастным тоном продолжила Тея. — Моя госпожа хочет, чтобы ты встретился с ней в Лукулловых садах завтра в полночь. Она подкупила твоего ланисту. Ты понял? Ну и отлично.

Он впервые поднял на нее глаза, но она уже затерялась среди завсегдатаев таверны. На какой-то миг он увидел, как она, проложив себе локтями дорогу сквозь толпу пьянчуг, выскользнула из двери. Он приподнялся со стула.

— Посидел бы ты, Варвар, еще немного, — сказал хозяин таверны, ставя перед ним новую кружку, налитую до краев. — Похоже, что надвигается первая зимняя буря. Да и по улицам в этот час бродят лишь убийцы да воры.

В таверну ввалилась новая толпа плебса, чертыхаясь и сбрасывая на ходу плащи. Арий накинул на плечи плащ и направился к выходу. Небольшая кучка поклонников последовала было за ним, однако он остановил их, заявив во всеуслышание:

— Убью всякого, кто пойдет за мной.

Несколько человек не вняло его предупреждению, и тогда Арий столкнул двоих лбами, а третьего толкнул прямо в очаг и, пока тот с криками пытался потушить загоревшиеся волосы, вышел наружу.

Дождь еще не начался, но, похоже, вот-вот разразится ливень. Подняв голову к темному небу, он втянул носом воздух и почувствовал его приближение. Впервые за последние месяцы подул холодный ветер. Арий сбросил с головы капюшон. Первый дождь, с тех пор как… Как долго он прожил без дождя? Он так соскучился по нему.

Тею он догнал на полпути к дому. Она шла, гордо расправив плечи и размахивая руками. Сделав несколько широких шагов, он нагнал ее и зашагал рядом.

— Глупо ходить одной по ночам в этой части города, — довольно грубо бросил он ей.

— Моя хозяйка ждет меня. — Она смотрела прямо перед собой, не обращая внимания на пыль, которую сильный ветер огромными пригоршнями бросал ей в лицо. — Лепида Поллия не любит ждать.

— Сейчас пойдет дождь.

— Не важно. Я люблю дождь.

Они молча зашагали дальше.

— Ты сегодня хорошо сражался, Варвар.

Он ничего ей не ответил, лишь вытер попавшую в глаза пыль. Все так же молча они свернули за угол.

— Кого ты убиваешь? — голос Теи был едва различим на фоне шумных порывов ветра. — Ты ведь убиваешь не ради забавы. И не ради восторга толпы или денег. Кого же ты на самом деле убиваешь, когда вонзаешь меч в греков, фракийцев или галлов?

Галлия. Императора. Толпу.

— Всех.

— И меня тоже?

— Ну… только один раз.

— Только раз?

— Та амазонка, помнишь ее? Она… у нее были темные глаза, полные отчаяния… но не твои глаза… они… — Арий запнулся, подбирая нужное слово. — Впрочем, это не важно.

— Ты убил ее.

— Она попросила меня.

— А что, если я тебя попрошу? — Тея остановилась и откинула голову. — Прямо сейчас. Ты сделал бы это? Я давно пытаюсь лишить себя жизни, отнимаю ее у себя в чаше за чашей крови, но, похоже, толку от этого никакого. — Она вытянула перед собой руки, и Арий хорошо разглядел белые шрамы на запястьях. — Убей меня, пожалуйста!

— Что?

— Прямо сейчас. Я даже помогу тебе в этом. — Она быстрым движением подняла с земли камень с острыми краями и полоснула им себя по запястью. На светлой коже тотчас выступила капля крови. — Доверши, прошу тебя.

— Нет, — твердо ответил Арий, глядя ей прямо в глаза и не в силах отвести взгляд. — Нет.

Какое-то мгновение она смотрела на него такими же темными глазами, как и у той амазонки. Затем прижала окровавленную руку к груди и резко развернулась, чтобы уйти прочь. Как назло, ремешок ее сандалии лопнул, и она зацепилась за него и потеряла равновесие.

Арий бросился к ней и, прежде чем она успела упасть на мостовую, схватил обеими руками и поставил на ноги. Тея вцепилась ему в плечо, и ему на шею легла ее окровавленная рука.

Не обращая внимания на ветер, который путал ей волосы, Арий неуклюже прижал ее к себе и оторвал от земли. Внезапно он понял, что отчаянно хочет ее.

Однако он опустил ее и разжал объятия, и они заглянули в глаза друг другу. «У ее губ, — подумал он, — наверно, сладкий вкус».

В небе над их головами прогрохотал первый раскат грома, и они быстро отвели взгляды. Впервые за последние часы ей стало холодно. Она съежилась и скрестила руки на груди, и при виде крови на ее руке ему неожиданно показалась, будто он налетел на каменную стену.

— Я… мне нужно перевязать руку, — произнесла она, и он молча кивнул.

Поблизости не было никакой таверны или лавки, где можно было бы скрыться от непогоды. Неподалеку был виден лишь темный вход жилого дома, причем дверь была закрыта на засов.

Арий стукнул по ней кулаком, но ему никто не ответил. Ветер по-прежнему гнал по улице облака пыли. Вдали, за темным силуэтом Колизея, сверкнула молния.

— Твоя хозяйка. Она будет сердиться? Будет браниться? — с трудом подбирая слова, спросил он.

Тея непонимающе посмотрела на него.

— Будет. Но это пустяки, мне не привыкать.

Их руки соприкоснулись, и они тут же отпрянули друг от друга. Тея наклонилась, чтобы привязать оторвавшийся ремешок к сандалии. Туника плотно облепила ее тело. Ему были хорошо видны изгиб ее талии и округлые ягодицы… Арий поспешил отвести взгляд в сторону.

Краем глаза он увидел, как Тея, оторвав от подола туники полоску ткани, стянула ею кровоточащее запястье. Повязку она перехватила шнурком, скреплявшим ее заплетенные в косу волосы, которые теперь волной легли ей на спину. Она тряхнула головой, и густой полог темных волос закрыл ее лицо и порезанную руку. Через эту завесу ему все-таки был виден ее профиль, прямой нос и губы.

Он потянулся к ней и услышал мысленный голос, слишком тихий и робкий, чтобы принадлежать демону: только не делай ей больно.

Арий коснулся пальцами прядей ее волос. Они показались ему гладкими, как шелк, и пахли приближающимся дождем. Он взял их в пригоршню и поднес к губам.

Она повернулась к нему, ее глаза блеснули настороженным и вместе с тем отчаянным голодом, и на него нахлынула волна горьких воспоминаний. Он увидел себя посреди арены, и тело его налетало на тело соперника, и это столкновение заканчивалось выплеском горячей крови и затуханием чужой жизни. Перед его мысленным взором снова возник образ умирающей амазонки, которая тут же превратилась в Тею.

Ему стоило немалых усилий, чтобы сдержаться, ибо он был готов приказать ей, чтобы она убиралась прочь, иначе он убьет и ее… В следующее мгновение она подалась вперед, прижалась щекой к его горлу и поцеловала за ухом. Арена тотчас куда-то исчезла, а вместе с ней и кровь, и смерть. Их руки переплелись. Он с такой силой прижал ее к груди, что услышал, как хрустнули ее косточки, и поспешил напомнить себе, что с ней следует обращаться нежно и бережно. Никогда в своей жизни он еще не был ни с кем нежен. Он провел пальцем по ее губам, и они тотчас раскрылись, пуская его внутрь. Внезапно он ощутил неведомый ранее прилив радости, захлестнувшей его с головы до пят.

Прижимаясь спиной к стене, они сползли на землю. Он подложил ей под голову свой плащ и неуклюже опустился на нее. Ее пальцы тотчас скользнули ему в волосы. Он поцеловал ложбинку у нее под горлом. Его руки ласкали то податливый изгиб ее спины, то упругую грудь, и у него перехватило в горле, как будто там застрял комок. Он не сразу понял, что это счастье, потому что это ощущение было для него новым, неведомым… Ее кожа была теплой и нежной, после нее ему больше не хотелось прикасаться к рукоятке меча.

Наконец пошел дождь и превратил улицы в потоки воды.

— Эй, подонки, прочь с моего порога! — прозвучал позади них рассерженный голос. Неожиданно дверь распахнулась, и в дверном проеме мелькнул свет факела. Они торопливо набросили на себя одежду и исчезли в противоположных направлениях. В спину им неслись проклятия хозяина дома.

Тея

Арий так и не пришел на встречу с моей хозяйкой в Лукулловы сады. Облаченная в полупрозрачную ночную сорочку, Лепида какое-то время ходила взад-вперед и звала его, но я не услышала в ответ ни единого звука. Лишь полуночный шелест листвы. Какое чудное место для свидания, но, увы! Всю дорогу домой Лепида кипела от злости, не заплатила носильщикам паланкина и, злая на весь мир, вернулась в одинокую постель. Впрочем, никто ничего не заметил. Мой Арий, а не твой. Мой, пусть даже на короткий час в холодном дверном проеме чужого дома.

В доме все спали. Я бесшумно прокралась по темным коридорам, слыша, как сердце стучит в груди гулко, как барабан, и остановилась перед дверью, ведущей в бани.

Я распустила заплетенные в косу волосы, прикрыла ладонями лицо, чтобы скрыть свою радость — это было бы ни к чему, и вошла внутрь.

Мои глаза еще не привыкли к темноте, но я уже поняла, что он здесь. Слабый шорох еще не достиг моего слуха, но я уже знала, что Арий поднялся из дальнего угла, где мы с ним встретились в первый раз. Еще до того, как мои пальцы прикоснулись к нему, я знала, что его руки протянуты мне навстречу.

— Тея!

— Что?

— Ничего.

Его руки сжали мои ладони.

— Тея. Тея.

Он нагнулся и легко подхватил меня на руки. Я тряхнула головой, и они волосы волной упали ему на лицо. Получилось что-то вроде уединенной пещерки для нас двоих.

«Святилище», — подумала я. В следующее мгновение я уже больше ни о чем не думала.

Глава 6

— Отлично, — произнес Галлий и, выгнув дугой выщипанные брови, принялся нежно поглаживать руку одного из своих юных рабов. — Неужели этой зимой мы пребываем в добром настроении? Никаких разбитых стульев и кружек. Никаких отрубленных ушей у моих бойцов, да и мой винный погреб остался почти нетронутым. Если не ошибаюсь, что ты вот уже месяц не вонзал кинжал в ногу очередному обидчику.

— Хватит! — бросил ему Арий, впрочем, вполне добродушно.

Отдыхать или скучать было некогда. Больше никаких убогих арен или драк в темных переулках. Толпам был отдан Колизей. Император вернулся в Рим и пробыл в нем достаточно долго. За это время он даже успел помириться с императрицей, прежде чем в скверном расположении духа отправился обратно в Германию. Однако город заполонили охочие до веселья испанцы и все как один с нетерпением ожидали начала игр. Завернувшись в меховые плащи, они заполняли собой трибуны и были готовы дрожать на холодном ветру, глядя, как Арий сражается для их увеселения. Он бился с Серпиком, ретиарием с трезубцем в руках, на шлеме которого извивались живые змеи. Он бился с Люпусом, германцем в овечьей шкуре. Он бился с испанцем, привезенным из Лузитании, чтобы поддержать честь испанских гостей. И все они нашли свою смерть на арене Колизея под оглушительные вопли зрителей.

— Ради бога, неужели ты не можешь получить ранение? — как-то раз взмолилась Тея. — Тогда бы ты месяц-другой оставался в постели, и твои соперники больше не пытались бы отнять у тебя жизнь. Да и я тоже обрела хотя бы недолгий покой.

— Нет, такое невозможно, — заявил Арий, обнимая ее так, что у нее хрустнули ребра. — Я бы сразу затащил тебя к себе в постель.

— Ммм, — она поцеловала шрам, рассекавший его бровь, чем заставила его поморщиться от боли. — Мне нравятся твои слова.

— Тея, — он нежно приподнял ей подбородок. — Не ходи туда, где я сражаюсь.

— Это все Лепида. Она заставляет меня приходить на поединки.

— Но я не хочу, чтобы ты увидела, как… — он осекся. Впрочем, догадаться, чем закончилась бы его фраза, было несложно. Я не хочу, чтобы ты увидела, как меня убьют.

Она обняла его за шею, и он зарылся лицом ей в волосы. На прошлой неделе во время поединка с гладиатором-галлом трезубец противника пронзил ему плечо. В ответ Арий вогнал противнику меч прямо в рот.

— И все же я победил, — заявил Арий разгневанному Галлию, пока лекарь чистил и перевязывал рану.

— Верно, — хмуро подтвердил ланиста. — А поскольку ты, насколько я вижу, владеешь правой рукой так же хорошо, как и левой, то я не стану отменять твои поединки в следующем месяце. У тебя есть обязательства, мой милый мальчик, так что не думай, что сможешь пойти на попятную только потому, что кто-то уколол тебя трезубцем.

— Вот ублюдок! — злилась в ту ночь Тея. — Жаль, я не умею колдовать. Тогда бы я наслала на Галлия порчу.

Арий засмеялся, откинув назад голову.

— Не смейся, это не смешно. Знаешь, я передумала, беру обратно свои слова о том, что хочу, чтобы тебя ранили. Я буду переживать даже больше обычного, потому что через пару недель тебе вновь предстоят бои. Тебе очень больно?

— У меня хватит сил, чтобы отнести тебя до постели. — В подтверждение своих слов он подхватил ее на руки.

— Я бы и сама дошла до постели, — сказала Тея, прижавшись лицом к его плечу.

— Я же варвар, — с улыбкой отозвался Арий, целуя ее в шею. — Мы всегда таскаем наших женщин как мешки с зерном.

— Если у тебя хватает сил! — подзадорила она его, ткнув в перевязанное плечо.

— Хватит сил? — Он положил ее на постель и принялся щекотать, пока она не завизжала, давясь хохотом.

— Ну хорошо, хорошо. Беру свои слова обратно! Перестань, ты защекочешь меня до смерти!

Арий лишь зарычал от восторга и прильнул к ее губам.

Урвать короткие минуты для встреч с Теей оказалось удивительно легко. Не было такого дня, чтобы она, отправляясь на рынок выполнять поручения хозяев, не забежала на Марсову улицу, чтобы провести вместе с ним час-другой. Когда же ночи сделались темнее и длиннее, она начала тайком уходить из дома, убегая к нему через ворота сада.

— Старайся никому не попасться на глаза! — предостерегала она его, чувствуя, как ее голые руки от холода покрываются гусиной кожей. — Если Лепида увидит нас…

— В таком случае, не приходи. Зачем рисковать. — Он откинул полу плаща и крепко прижал ее к себе. В его сознании теснились образы нежности, которые ему никак не удавалось облечь в правильные слова.

— В чем дело? — спросила она, словно видела его насквозь.

— Ничего. — Он снова привлек ее к себе. Арий не знал, как сказать ей о том, что каждую ночь, когда она, запыхавшись, вбегает в дверь его комнатки и радостная падает в его объятия, у него слабеют колени. Любые слова были бессильны выразить его чувства. Ему оставались лишь объятия и ласки.

— Арий! — засмеялась Тея, когда он в очередной раз крепко прижал ее к себе. — Ты меня задушишь. Я не могу дышать.

Она была его первой женщиной, но вовсе не это заставляло все его естество таять от счастья. Дело было в самой Тее.

— Смотрю, ты расслабился, размяк, — неодобрительно проговорил Галлий. — Да, да, я помню, что ты по-прежнему собираешь огромные толпы зрителей. Но я хорошо знаю тебя, мой мальчик. Ты начинаешь осторожничать, вот в чем дело. А осторожность в Колизее не ценится. — Галлий вздохнул. — Это все рабыня из дома Поллиев, верно я говорю? Только не делай такое удивленное лицо, мой мальчик. Можно подумать, я не знаю, что теперь она дает тебе кое-что другое помимо писем. Что же, рабыня Лепиды Поллии — это лучше, чем сама Лепида Поллия, но все же… если это из-за нее ты теряешь боевую форму, то мне придется…

Не успел ланиста и глазом моргнуть, как Арий обеими руками вцепился ему в горло.

— Еще одно слово, и я задушу тебя!

— Вот молодец! — похлопал его по плечу мгновенно побагровевший Галлий. — Вот так почаще бы на арене!

Скрепя сердце, Арий был вынужден признать, что ланиста прав: Тея отнимает у него силы. Он ни за что бы не признался в этом вслух, но он действительно потерял былую ловкость и быстроту. И все же ему до поры до времени везет. Каждый раз, когда служители Колизея крючьями утаскивали с арены через Врата Смерти труп очередного соперника, в его голове мелькала лишь одна мысль: еще несколько недель с Теей.

— Готова спорить на что угодно, ты говоришь это всем женщинам, — поддразнила она его, когда Арий признался ей в своем потаенном желании. — Еще несколько недель с Сульпицией, с Кассандрой, с Лепидой… — Ой! — вскрикнула она, когда он опрокинул ее на спину и навис над ней, как кот над мышонком.

— Никому до тебя, — прошептал он ей на ухо, — и никому после тебя.

— Никому до меня? — с неподдельным интересом спросила Тея.

Он пожал плечами. Не стоит рассказывать ей про демона, о том, как тот нашептывает ему, как следует обходиться с женщинами. Тея и демон — они из разных миров и не способны ужиться вместе. Арий провел рукой по ее лицу — он больше не боялся сделать ей больно.

Иногда она вечерами пела ему, положив его голову себе на колени и гладя по волосам. Она пела песни Греции, Иудеи и Бригантин. Ее сильный красивый альт проникал в самые глубины его существа, затрагивал каждый мускул, каждую клеточку тела. Постепенно он засыпал, убаюканный ее ласковыми прикосновениями и этим удивительным голосом.

— Ты колдунья, — как-то раз сказал он ей. — Твой голос подобен волшебным заклинаниям.

Иногда они лежали, переплетя на подушке руки, молчаливые, словно каменные круги на священных местах друидов в его далекой Бригантин.

— О чем ты думаешь? — спрашивал он ее, проводя пальцем по ее щеке, по горлу и волосам. Она всегда встряхивала головой и крепко прижималась к его телу, так что между ними не оставалось и дюйма свободного пространства, и они засыпали, переплетясь ногами и руками, как корни дерева. Когда он просыпался, ее глаза уже бывали широко открыты, а губы растянуты в улыбке, и сердце его, трепеща, переполнялось радостью.

Иногда она изучала карту шрамов на его теле: следы от ударов кнутом на спине, следы от ударов о камни на ногах, тонкие линии, оставленные на плечах лезвиями мечей и трезубцами.

— А этот? — спрашивала она, не в силах превозмочь любопытство.

— Погонщик рабов сломал мне локоть дубинкой.

— А вот этот?

— Драка на ножах в Субуре.

— А это?

— Татуировка, которую делают бойцам Галлия. Скрещенные мечи.

Тея с любопытством посмотрела на татуировку.

— Больше похоже на две скрещенные морковки. — Она осторожно потрогала клеймо и шрамы и нежно погладила их пальцем. Арий ощутил себя молодым и чистым, и если не до конца счастливым, то, во всяком случае, не озлобленным.

— Эта твоя зазноба не в моем вкусе, — заявил Арию один фракиец, увидев как-то раз Тею на улице. — Она же тощая, как палка. Иное дело ее хозяйка, эта самая Поллия, вот у кого есть на что посмотреть и за что ущипнуть.

Арий ударил фракийца головой о стену, но уже не с той силой, что прежде. Демон в его голове негромко взвизгнул, но, судя по всему, обретался где-то очень далеко.

Тея

— У тебя появился любовник, я угадала? — неожиданно спросила меня Лепида однажды вечером, когда я стояла позади нее и расчесывала ей волосы.

Мое сердце застучало сильнее прежнего, но я постаралась не показать вида и продолжала работать серебряным гребнем.

— Что ты сказала, госпожа?

— Любовник, Тея. Мужчина. Ты же понимаешь, о чем я? — В эту зиму у нее часто бывало плохое настроение. — Кто он?

— Он?

— Только не надо так тупо смотреть на меня! Ты прекрасно понимаешь, о чем я. — Я увидела в зеркале, как ее голубые глаза недовольно сощурились. — Никаких секретов между горничной и хозяйкой быть не должно. Расскажи мне!

Придется что-то придумать.

— Откуда ты знаешь? — спросила я, понизив голос.

— Это же всем видно. Ты спишь на ходу, когда я отправляю тебя выполнять поручения. Улыбаешься невпопад. Сегодня ты слишком долго отсутствовала, отправившись за покупками. Итак, кто он?

— Э-э-э… Он… — Будьте прокляты эти зоркие глаза. Я снова провела гребнем по ее роскошным черным волосам. — Он владелец таверны. В Субуре.

— Хозяин из таверны в трущобах? Какая прелесть, Тея. Что еще ты мне скажешь?

— У него черные волосы. Он родом из Брундизия. У него шрам на костяшках пальцев, после того как какой-то пьяница набросился на него с ножом.

Лепида рассмеялась.

— А жениться на тебе он не хочет? Нет, нет, дай я угадаю. Он уже женат!

Я тут же подыграла ей.

— Ее часто не бывает дома. И еще они плохо ладят.

— Конечно, как же иначе. То гладиатор, то трактирщик. Да, Тея, я всегда знала, что у тебя убогие вкусы. Кстати… — Лепида обернулась и пристально посмотрела на меня. — Приподними-ка волосы и покажи мне свою шею. О боги, да это след страстного поцелуя!

— Он очень любит меня, — пробормотала я по-гречески и с трудом удержалась от глупой счастливой улыбки.

Лепида это заметила, и выражение ее лица мгновенно переменилось.

— Тогда ступай в свои трущобы! — раздраженно бросила она и отвернулась к зеркалу.

«Ты играешь с огнем, моя милая», — подумала я, откладывая в сторону гребенку. Однако, придя ночью к Арию, я лишь рассмеялась.

— Не беспокойся, я собью ее со следа. Может, это и хорошо, что она что-то заподозрила. Теперь, каждый раз, когда я буду убегать к тебе, она станет считать, что я ухожу к своему трактирщику.

— Так что это за трактирщик? Могу я убить его? — шутливо спросил Арий, кусая меня за мочку уха.

Через две неделю он снова вышел на арену Колизея. Огромный противник-триновант, жестокая кровавая схватка. Они двадцать минут бились на мечах. Я в ужасе приросла к своему месту, но Лепида продолжала злиться и не заметила мою тревогу.

— Я не понимаю, из-за чего все устраивают такой шум, — сказала она, состроив гримасу. — Он всего лишь огромный уродливый варвар.

— Публика сходит по нему с ума, — рассеянно проговорил Квинт Поллио. — Признайся, он великолепен. Он поставил на колени этого тринованта…

Впрочем, несмотря на небрежную походку, которой Арий прошествовал через Врата Жизни, он был с ног до головы залит кровью и слегка пошатывался. Противный голос в голове прошептал: сколько тебе самому осталось жить, дружище?

Я молилась в каждом римском храме, я обращалась к прорицательницам, гадалкам и астрологам. Я потратила все медяки, заработанные пением в тавернах, на покупку оберегов и амулетов. Я стерла колени, молясь всем богам и богиням, имена которых мне были известны, и даже тем, о которых никогда раньше не слыхивала.

Ария это позабавило, или, по крайней мере, он притворился, что ему смешно.

— Ты ведь веришь только в одного бога, — заметил он однажды ночью.

— Да, но мой бог — это бог евреев, — ответила я, прижимаясь к нему под грубым одеялом. — Он всегда придет мне на помощь, потому что я принадлежу к избранному народу, а вот до тебя ему совершенно нет дела.

— А мне до него, — ответил Арий и провел рукой по моей спине. От его прикосновения по моему телу пробежала приятная дрожь. — Так что мы квиты.

— А кто твои боги? Может быть, я помолюсь им.

Он приподнялся на локте и посмотрел на меня с той редкой, мальчишеской, улыбкой. Улыбка эта полностью преображала его лицо, не оставляя ничего от обычной непроницаемой маски.

— У нас есть Эпона, богиня лошадей.

— Но чем она поможет тебе на арене Колизея?

— Тогда Артио.

— Кто она?

— Богиня леса, повелительница медведей, — хмуро добавил Арий.

— Не надо шуток.

— Есть богиня Сатайда, богиня горя и скорби.

— Это уже лучше. Я попрошу ее пощадить тебя.

Улыбка моментально слетела с его лица.

— Ты будешь горевать? — спросил он.

Я умру.

Я не сказала этого вслух. Не хотелось искушать бога, который не любит, когда ему отводят в человеческом сердце второе место. Но рука Ария, привыкшая сжимать меч, скользнула по моим волосам, как будто он кончиками пальцев пытался прочесть мои мысли. Затем он прижал меня к себе — так крепко, что я забыла обо всем на свете.

— Арий! — прошептала я, глядя в темноту.

Ответа не последовало. Кожей обнаженного плеча я почувствовала его дыхание.

Стараясь не разбудить его, я повернулась к нему и, прижавшись лицом к его широкой груди, тихонько заговорила. Заговорила на моем родном языке.

— Арий, Арий, Арий. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Я люблю смотреть, как ты потираешь шрам на тыльной стороне ладони, когда нервничаешь. Мне нравится, как ты превращаешь меч в часть собственного тела. Нравится, как твои глаза насквозь прожигают меня, как будто ты каждый раз видишь меня впервые. Мне нравится темная черта в твоем характере, когда ты готов убить весь мир, и твоя мягкость, когда ты сожалеешь о содеянном. Мне нравится, как ты смеешься, как будто сам удивляясь при этом, что способен смеяться. Я люблю твои поцелуи, от которых перехватывает дыхание. Мне нравится, как ты сжимаешь меня в объятиях, и я обо всем забываю. Нравится, как ты превращаешь смерть в танец. Люблю смущение, которое вижу в твоих глазах, когда ты понимаешь, что счастлив. Люблю каждый мускул, каждую косточку твоего тела, люблю перепады твоего настроения. Я люблю тебя так сильно, что в дневное время не могу выразить это словами. Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю.

Я вдыхала запах его волос и кожи. Я навсегда оставила в памяти его образ. И, наконец, прошептала слова молитвы.

— Да хранит тебя Бог.

С ними на губах я уснула.

Глава 7

Тея

— Один против шестерых! — воскликнула Лепида, обмахиваясь веером. — Я не могу дождаться этого поединка. О боги, когда же покончат с этими зебрами, чтобы мы смогли увидеть самое интересное?

Когда я наливала ей вино, руки мои дрожали. Как будто издалека до меня донеслись вопли толпы, хлопки кнутов на арене, визг животных. Агоналийские игры устраивались в честь двуликого бога Януса, открывавшего каждый новый год. Внизу продолжалась травля диких животных, отряды копьеносцев безжалостно истребляли полосатых зебр. Однако зебры были лишь прелюдией к грандиозному зрелищу: Арий Варвар против шестерых испанцев.

— Один против шестерых! — готов был сорваться с моих губ крик. — Один против шестерых!

— Я знаю, что это против правил, — обратилась Лепида к своему отцу. — Но какой великолепный поединок это будет! Публика обожает такие отчаянные схватки!

— Победи их! — умоляла я Ария этой ночью, взяв в руки его лицо. — Обещай мне, что останешься жив! Обещай!

Он крепко обнял меня, со свирепой яростью взял, но ничего не пообещал. Он слишком мудр, чтобы обещать то, что невозможно пообещать.

Проведя с ним три месяца, я знала, что не стоит требовать от него слишком многого.

— Тея, налей мне вина, да побыстрее!

Чувствуя, как похолодели мои пальцы, я передала Лепиде кубок с вином. С арены утаскивали мертвых животных, совсем скоро начнется полуденная казнь рабов и преступников, предваряющая поединок Ария с испанцами. Я сунула руку под тунику и нащупала висевшую на шее ленточку с амулетами и медальонами, которую надела утром. Их было не менее десятка, и все они должны отвести смерть от Ария. Я нашла их у гадалок и астрологов в надежде купить жизнь моему возлюбленному.

До моего слуха донеслись слова распорядителя игр:

— …привезли вам… героев Лузитании… ИСПАНСКИХ ДИКАРЕЙ!

Публика разразилась громкими рукоплесканиями, приветствуя участников поединка: шестерых ловких и злобных испанцев со сверкающими на солнце мечами и пышными пурпурными плюмажами на шлемах: все шестеро дружно воздели руки в приветственном жесте. Мне было видно, как изо рта у них вырываются облачка пара.

Как много, господи, как их много.

— …а теперь… из пустошей Бригантин… непобедимый боец… АРИЙ ВАРВАР!

Дабы уровнять возможности противников, для поединка соорудили платформу, и Арий, держа в руке щит, на нее вскочил. Он был поразительно спокоен и, казалось, не обращал никакого внимания ни на безумные крики толпы, ни на холодный воздух. И все равно, рядом с ужасной ордой испанцев он показался мне таким маленьким, таким уязвимым. Мне тотчас вспомнился Непобедимый Верцингеторикс. В конце концов, он оказался не таким уж непобедимым, потому что умер на арене подобно затравленному зверю.

Трубы возвестили о начале поединка. Испанцы принялись карабкаться на платформу. Зрители на трибунах все как один подались вперед, криками побуждая соперников к бою. Мне показалось, что мое сердце провалилось в желудок, словно в бездонный колодец.

Он зарубил первых двух сразу, как только они оказались на верху своих маленьких лестниц. Однако еще двое уже карабкались на платформу с другой стороны. Мгновение, и их мечи со звоном ударились о меч Ария.

Весь Колизей с оглушительными криками вскочил со своих мест, и я вместе со всеми. Лишь ненадолго мне стало жалко испанцев — их желание остаться в живых было столь же горячо, как и желание Ария. Увы, любовь сделала меня жестокой, и я возжелала их смерти. Арий ловким ударом на уровне локтя отсек одному из них руку, сжимавшую меч. Я испытала прилив гордости за любимого: как искусно он владеет оружием!

Арий стремительно передвигался по крошечной платформе, сам раздавал удары и ловко уходил от ударов противников. Зрители вновь сели на свои места и теперь делали ставки на исход поединка. Лишь сейчас я смогла вздохнуть полной грудью.

Пытаясь уклониться от изогнутого меча противника, Арий на короткий миг потерял равновесие, пошатнулся и упал.

Он упал на спину. Мне было видно, как с его губ слетает легкий парок дыхания. Я видела, как он судорожно хватает ртом воздух, как поднимает свой меч. Испанцы тотчас бросились к нему. Почувствовав скорую победу, они вскинули над головами клинки, однако прежде чем пропасть под их массой, Арий полоснул одного из них мечом по колену.

Я услышала, как Лепида прекратила болтовню. Я услышала, как Квинт Поллио отставил в сторону кубок с вином. Я услышала вздох, вырвавшийся из груди каждого зрителя Колизея.

Я уронила графин, чувствуя, как вино выплеснулось мне на ноги, и, подавшись вперед, завопила во всю мощь легких.

— MITTE! — заорала я, и все, кто сидел в сотне шагов от меня, повернули ко мне головы. — MITTE! MITTE! MITTE! Пусть живет! Боже, позволь ему остаться в живых!

И поскольку был прекрасный день, игры на редкость хороши, а Варвар сражался просто великолепно, вскоре к моему крику присоединились и другие голоса.

— Mitte! Mitte! Mitte!

Когда же я увидела, как покрытый синяками и забрызганный кровью Арий поднимается на ноги, у меня подкосились колени, и я упала. Меня оглушил рев трибун. В следующее мгновение внутри меня что-то раскололось и стало таять, как лед на дожде.

— Тея, что с тобой?

Я непонимающе посмотрела туда, откуда доносился голос, и увидела бледный овал лица моей хозяйки. Само лицо было перекошено от злости.

— Прости меня, госпожа.

— Это немыслимо, кричать на публике. Раб может что-то говорить только тогда, к нему обратятся. — Лепида больно пнула меня в бок острым мыском сандалии. — Поднимайся!

Я ухватилась за поручень и медленно поднялась. Кровь в ушах ревела так, что я даже не сразу почувствовала, как Лепида ухватилась за ленту с амулетами у меня на шее.

— Ну-ка, что это у тебя? Амулеты? Да так много! Для чего они тебе, Тея? Живо отвечай!

Она перевернула один из медных амулетов обратной стороной, где имелась сделанная на латыни надпись.

— «Оберегает от всех видов оружия». «Дарует защиту Марса от смерти в бою». О боги, я же никогда не бью тебя больно!

— Это ради моего трактирщика, — пролепетала я, пытаясь придумать объяснение. — Он сейчас служит в легионе… я хотела уберечь его…

Лепида отпустила меня и откинулась на подушки. В этот момент Арий, хромая, опираясь на копье, шагнул в сторону. Испанцы же схватили луки. Служители принялись разравнивать граблями песок на арене. Моя хозяйка тотчас состроила недовольное лицо и принялась раздраженно постукивать ногой в золотистой сандалии по полу. Затем она объявила, что у нее разболелась голова. К тому же на трибуне слишком холодно сидеть, и потому она хочет домой. Я ее практически не слушала, потому что голова моя была занята мыслями об Арии.

Я поплелась следом за Лепидой домой. Дома я помогла ей переодеться и какое-то время обмахивала опахалом. Затем помассировала ей голову, принесла ячменной воды и мучительно ждала того мгновения, когда она отпустит меня, после чего со всех ног бросилась к Марсовой улице.

— Арий? — задыхаясь, спросила я у хорошенького мальчика-раба, открывшего дверь. — Арий!

Это было единственное слово, которое я могла вымолвить.

— Извини… он не может… подожди!

Устало опустив плечи, Арий сидел посередине лазарета, весь в пыли и пятнах крови, и прижимал к затылку скомканную окровавленную тряпицу. Тем временем лекарь обрабатывал ему раны, а Галлий склонился над табличкой для письма. С десяток гладиаторов с любопытством, а кое-кто и нескрываемым злорадством, наблюдали за тем, как лечат побежденного Варвара.

Должно быть, я издала какой-то звук, потому что Арий поднял голову и посмотрел в мою сторону. Его лицо было все в синяках и порезах, оставленных противниками-испанцами, и все мое сомнительное спокойствие оставило меня. Я бросилась к нему, прижалась лицом к его плечу, и из моих глаз брызнули слезы.

Арий оттолкнул лекаря, непристойно обругал Галлия и швырнул окровавленной тряпкой в гладиаторов. Мой любимый не смог взять меня на руки. Он попытался это сделать, но тот час простонал от боли. Поэтому он поставил меня на ноги и отвел в свою крошечную темную каморку.

Там он просто прижал меня к себе и молча покачивал, как будто убаюкивал ребенка, а я все цеплялась за него и безудержно плакала, мысленно пообещав никогда больше не показывать ему своей слабости.

— Ты цел? — спросила я, немного успокоившись.

— Несколько синяков.

— Обманщик. — Я взяла его руку и поцеловала два распухших пальца, затем осторожно провела рукой по багровым синякам на плечах и руках. От меня не укрылось, как болезненно он поморщился, когда я прикоснулась к его ребрам, наверняка сломанным.

— Что теперь сделает Галлий?

— Снова вытолкнет меня на арену. Докажет всем, что я не утратил бойцовского духа.

— Ты его утратил. И все из-за меня. Я тебя размягчила.

— Тсс. Тихо.

— Игры, — сказала я, чувствуя, как во мне снова закипает негодование. — Игры, игры и еще раз игры… бесконечные игры…

Мой голос как будто треснул.

Он поцеловал меня долгим и отчаянным поцелуем, и я в темноте потянулась к нему, чувствуя, как меня переполняет любовь, любовь к каждому мускулу его тела, любовь к его крепкой шее, плечам, рукам…

— Сегодня ты проиграл, — прошептала я. — И ты проиграешь еще раз, каким бы удачливым и сильным ни был.

— Перестань, Тея.

Из моего горла невольно вырвалось рыдание.

— Я могу потерять тебя, и ты просишь меня перестать?

— Нет. — Он крепко схватил меня за руку и прижал мою голову к своему плечу.

— Я останусь жив. И я получу рудий.

— Императоры уже давно его никому не давали…

— Мне он его даст. Я покажу ему поединок, какого он еще не видел. После этого мы уедем отсюда…

— Я рабыня, я не смогу уехать с тобой…

— Я выкуплю тебя. Мои призовые деньги… их в три раза больше, чем требуется. Затем, когда я уйду с арены….

— Ты никогда с нее не уйдешь. Ты погибнешь…

— Нет, не погибну. — Он погладил меня по голове. — Тея, обещаю тебе, я останусь жив, и мы уедем из Рима. Отправимся в Бригантию, в горы…

Как долго он говорил, рассказывая мне о доме, который мы построим, о детях, которых вырастим, о прохладном воздухе, которым будем дышать следующие пятьдесят лет? Я не знаю. Но раньше он никогда так долго не разговаривал со мной, и я впервые услышала ритм его родного языка. И мне захотелось и зеленых гор, и целого выводка крепких, рыжеволосых детей, и упоительного воздуха Бригантин, подобного которому нет в Риме. Но больше всего я хотела Ария. Постаревшего, с седыми волосами, но без свежих шрамов на теле.

— Обними меня, — попросила я. Его руки послушно обняли меня за талию, и наши тела слились воедино до самого рассвета.

— Хватит бездельничать, Тея. Нам еще предстоит сделать много дел, — заявила Лепида и, постучав по стенке паланкина, добавила, обращаясь к носильщикам. — К Форуму!

Носильщики, шесть белокурых галлов одного роста, подняли носилки на плечи и, врезаясь в утреннюю толпу, зашагали вперед. Я поплелась сзади, что-то напевая себе под нос. Зимний воздух был резким и холодным. Крики уличных торговцев легко долетали с одной улицы до другой.

Теперь, когда Лепида находилась передо мной, я позволила себе улыбнуться, от чего изо всех сил удерживалась все утро.

Он выкупит меня, и я стану свободной. Последние порезы на моих запястьях уже зажили, и на их месте остались чистые розовые шрамы. В общем, меня переполняло счастье. Я даже не сразу поняла, что пою во весь голос. Из паланкина высунулась голова Лепиды.

— Прекрати выть, Тея! — недовольным тоном приказала она и велела носильщикам остановиться. Те поставили носилки на землю. Моя хозяйка принялась всматриваться в толпу. — Где же он?

— Ты с кем-то встречаешься, госпожа? — Наверно, с каким-нибудь молодым красавчиком эдилом[1] или щеголем трибуном? Да, такой, как она, ничего не стоит среди бела дня назначить мужчине свидание посреди Форума, и это накануне свадьбы с Марком Норбаном, до которой осталось всего несколько недель.

Она отправила меня купить ей кулек с засахаренными фруктами, и я зашагала к торговцам, расположившимся перед входом в храм Юпитера. Я подумала, что Арий в эти минуты, по всей видимости, разговаривает с ланистой, убеждая его выкупить меня у Лепиды. Галлий, разумеется, будет недовольно стонать и ворчать, но, скорее всего, захочет порадовать своего подопечного.

Я застала Лепиду за разговором с мужчиной, правда, это не был молодой красавчик эдил или щеголь трибун. А всего лишь мужчина средних лет, плешивый, в тоге из грубой ткани. Значит, разговор деловой, а не любовный. Я приняла серьезное выражение лица и с поклоном вручила хозяйке кулек с засахаренными фруктами.

К моему удивлению, плешивый собеседник Лепиды ущипнул меня за бедро.

— Эта? — спросил он Лепиду. — Не красавица.

Я уловила в его речи простонародный выговор.

— Может и так, но у нее крепкая спина. Разве для твоего дела это не важно?

Я растерянно посмотрела на Лепиду.

— Что такое, госпожа?

Лепида мне не ответила, зато принялась лакомиться засахаренными фруктами, продолжая разговаривать с плешивым.

— Кроме того, она грамотная. Греческий знает так же хорошо, как и латынь.

— Не рассчитывай на более высокую цену, госпожа. Грамота шлюхе не нужна. Сколько ей лет?

— Пятнадцать, но она опытная, уверяю тебя.

— Нет! — неожиданно вырвалось у меня. — Госпожа! Я всегда хорошо служила тебе. Что бы я ни сделала дурного, я никогда так больше не поступлю, обещаю тебе! В чем я провинилась?..

Холодный, надменный голос Лепиды оборвал меня.

— Когда она не могла найти себе клиентов, то обслуживала гладиаторов бесплатно. Теперь тебе понятно, почему я хочу избавиться от нее?

— Возможно, — согласился плешивый. — Но ты не можешь избавиться от нее, госпожа. Ее может продать только твой отец, а не ты.

— Отец никогда не вмешивается в мои дела. Кроме того, я назначаю тебе за нее очень хорошую цену. Скажем, две тысячи сестерциев?

— По рукам. — С этими словами плешивый положил кошелек в протянутую руку моей хозяйки.

Я развернулась и бросилась бежать, но наткнулась на одного из носильщиков паланкина. Он тотчас схватил меня за локти и повалил на землю.

— Нет! Нет! Нет!

— Будь с ней осторожен. Она очень хитра, — предупредила Лепида моего покупателя. — Непременно попытается сбежать.

— Я много лет имею дело со шлюхами. — Крепкая ладонь больно ударила меня по щеке. — Успокоилась? Успокаивайся живее, или я велю выпороть тебя. Поняла?

Арий, Арий, где же ты?

Неподалеку, в нескольких кварталах отсюда, в своей каморке на Марсовой улице. Мечтает о родном крае.

— Ты же не будешь использовать ее в городе? — снова донесся до меня голос Лепиды. — Не хочу, чтобы она ставила меня в неудобное положение здесь, в Риме.

Нет. Нет. Он придет. Арий придет и убьет их всех… он обещал мне…

— Я веду дела на юге. Остия. Брундизий. Портовые города. В портовых лупанариях хорошо платят за римских шлюх.

— Прекрасно. — Лепида наконец остановила на мне взгляд. — Я говорила тебе Тея, что не потерплю этого безобразия. Ты тайком убегала из дома, чтобы блудить с гладиаторами…

— Ты следила за мной, — охрипшим голосом отозвалась я.

— Еще чего. Просто как-то раз ночью, несколько дней назад, я выглянула в окно. Мне хотелось узнать, вернешься ли ты с таинственного ночного дела. И ты появилась! Такое страстное прощание… Конечно же, у меня и раньше возникали подозрения… Особенно после той очаровательной сцены на трибуне во время игр. Когда я увидела твои амулеты… Не очень умно, моя дорогая…

Галл, державший меня за локти, немного ослабил хватку, чтобы почесать затылок. Я вырвала руку и влепила моей хозяйке звонкую пощечину. В следующее мгновение плешивый схватил меня за волосы и дернул мою голову так сильно, что у меня полетели искры из глаз.

— Ты мне не сказала, что она злобная, — посетовал он.

— Это не важно. — Лепида забралась в паланкин. На ее щеке горел багровый след от моей пощечины. Достав карманное зеркальце в золотой оправе, моя, теперь уже бывшая, хозяйка, придирчиво изучила свое лицо.

— Теперь ты несешь за нее ответственность, — заявила Лепида. Шелковые занавески опустились, и она скрылась из виду.

— Вставай, девушка! — хмуро процедил плешивый. — Ты меня понимаешь?

Остия. Брундизий. Портовые города, мерзкие лупанарии, грязные немытые мужчины.

Всего шесть часов назад я еще лежала в объятиях Ария и мечтала о том, что мне больше никогда не будет больно.

Я сделала еще один отчаянный бросок в сторону Марсовой улицы. Но меня снова сбили с ног и повалили на землю. Я попыталась кричать, но лишь наглоталась пыли. Вокруг меня двигались в разные стороны ноги, обутые в сандалии: компания молодых трибунов, смеявшихся над какой-то шуткой, матроны, брезгливо обходившие меня стороной, рабы, которые торопились отвести в сторону взгляд, лишь бы не смотреть мне в глаза.

Новый хозяин критически осмотрел меня.

— На нее лучше надеть цепи, — бросил он огромному слуге, стоявшему у него за спиной.

На моих руках звонко защелкнули кандалы. Я отвернулась и, уткнувшись лицом в землю, завыла, как умирающее животное.

— Купить ее? — спросил Галлий и, оторвав стило от восковой таблички, сделал паузу. — Мой мальчик, зачем тебе ее покупать? Ты ведь и без того получаешь все, что тебе нужно, верно? Зачем покупать корову, если можно…

— За мои призовые деньги ее можно купить трижды.

— Твои призовые деньги? Мой мальчик, ты знаешь, куда идут эти деньги? А кто все это устраивает? Кто обеспечивает тебя? Кто договаривается о поединках?

— А кто готов в любое мгновение умереть на арене?

— Но ведь ты жив, верно? — Галлий пухлой ладонью потрепал его по щеке. — Впрочем, в последнее время ты вел себя довольно неплохо, мой мальчик. Пожалуй, ты заслуживаешь награды. Выиграй в следующем поединке, и тогда посмотрим, что я смогу для тебя сделать.

— Хорошо. Согласен.

В ту ночь Арий ждал у ворот сада, но Тея так и не пришла. Это не слишком встревожило его — ей не всегда удавалось ускользнуть от своей похожей на хорька хозяйки. Без Теи постель казалась ему холодной и пустой. Он тосковал по теплу ее тела, по ее рукам, волосам. Арий улыбнулся. В последнее время он научился улыбаться.

Днем он провел учебный бой с тренером, после чего сидел и наблюдал за тем, как остальные гладиаторы отрабатывают выпады и отскоки.

— Ровнее ставь стопу! — крикнул он бойцу-азиату с трезубцем. — Давай, я тебе покажу…

Он поймал себя на мысли о том, что учит других бойцов сражаться, как когда-то братья учили его самого. Настанет день, и он будет учить боевому искусству сына, которого ему подарит Тея.

— Эй, Варвар! — позвал его мальчишка-раб, принадлежавший Галлию. — К тебе пришла госпожа.

Воткнув деревянный учебный меч в песок, он выскочил в коридор, где распахнул дверь своей каморки и улыбнулся фигурке возле узкого окна. Она стояла к нему спиной, накинув на голову капюшон.

— Тея!

В следующее мгновение он застыл на месте.

— Какая жалость, — произнесла Лепида Поллия, сбрасывая капюшон и встряхивая черными волосами. — Но Тея сегодня не смогла прийти.

Арий инстинктивно попятился назад, как будто наткнулся на лежащую посреди дороги гадюку.

— Разве так встречают старых друзей? — Лепида грациозным движением сбросила плащ, оставшись в зеленом платье и с ниткой жемчуга на шее. — Когда-то мы были добрыми друзьями, Арий. Я помню один пир в доме моего отца, когда ты был очень любезен…

— Где Тея? — резко бросил он ей.

— Ее нет, и не будет. Она в другом месте, — ответила Лепида и, присев на край кровати, склонила голову набок, словно любопытная птичка. — Она ушла навсегда, Арий.

Ему показалось, будто в животе у него шевельнулся какой-то холодный клубок.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мой отец продал ее. Работорговец купил ее и увез из Рима… кажется, это было вчера утром.

Работорговец?

— Куда он ее увез?

— Откуда мне знать? — отозвалась Лепида, разглядывая свои покрытые позолотой ногти. — Какое мне дело до рабов?

В следующий миг комната словно покачнулась, и ее как будто залило ярким, как вспышка, светом. Ощущение такое, будто тебя огрели по голове шишкой щита.

— Знаю, ты любил ее, — продолжила как ни в чем не бывало Лепида, — но она недостойна тебя. В самом деле. Эта девка была готова лечь под каждого мужчину в нашем доме.

Тея. Тея. Вот она, полузакрыв глаза, поет ему. Вот она заливается смехом. Вот целует его, вот показывает, как следует быть нежным. Тея.

— Знаешь, мне было очень неприятно, когда ты предпочел ее мне, — заявила Лепида и прикоснулась к его руке. — Но, думаю, меня можно убедить, попросить, чтобы я об этом забыла. Ты готов убедить меня, Арий?

Тея. Тея. Тея.

Он вытянул руку и сильной ладонью сжал лицо Лепиды. Ее голубые глаза сверкнули, и она игриво укусила его за большой палец.

— Ты… настоящая… стерва. — Арий схватил ее за волосы и оттолкнул к стене.

Она пошатнулась, натолкнувшись на стену, но в следующую секунду Арий схватил нож, лежавший на столике возле постели, и бросил ее на кровать.

— Где Тея? — К белоснежной шее прижалось острое лезвие. — Где она?

Лепида собралась закричать, но сильная рука гладиатора зажала ей рот. В ответ она впилась зубами в его ладонь. Уже не игриво, а злобно. Однако в его крови уже рокотал демон, и он ничего не почувствовал.

— Я зарежу тебя, — прошептал он. — Где она?

Сдавленно изрыгая проклятия в его адрес, Лепида беспомощно барахталась под его весом.

Арий полоснул ножом по ее растрепавшимся волосам и, схватив отрезанный черный локон, ткнул им Лепиде в глаза.

— Я сбрею все волосы с твоей головы, как у прокаженной. Где она? Говори!

Взгляд ее голубых глаз как будто плеснул в него ядом.

Он отрезал еще одну пригоршню локонов.

— Где она?

— В лупанарии, вот где она! — яростно прошипела Лепида, когда он убрал руку. — В лупанарии, в любом лупанарии, где дикари готовы платить за шлюх!

Еще одна пригоршня шелковистых черных волос.

— Где?

— Откуда мне знать? Думаешь, мне есть до этого дело? Где-то далеко, за многие мили отсюда, вот где она! Обслуживает мужчин где-нибудь в Остии или Брундизии. И ты никогда ее больше не увидишь!

И вновь его ослепила вспышка белого света. Лепида Поллия истошно кричала, но он, не обращая внимания на ее возмущенные вопли, методично срезал ей волосы. Ожерелье разорвалось, и жемчуг высыпался прямо в перевернутый щит. Понадобились усилия четырех или пяти подручных Галлия, чтобы оторвать руки Ария от ее горла.

— Мои искренние извинения, уважаемая Лепида! — пробормотал Галлий. — Его ждет самое суровое наказание…

Коротким взмахом руки Лепида велела ланисте замолчать. Как же она безобразна, подумал Арий, глядя на ее побагровевшее лицо и коротко остриженные волосы. Он видел, как шевелились ее губы, изрыгая проклятия, но ничего не слышал. Даже когда ее, изрыгающую проклятия и угрозы, вынесли через дверь и Галлий принялся избивать его, он не услышал ни слова.

В следующем месяце он сражался в Колизее против трех марокканцев, и это был незабываемый бой.

Он вонзил меч прямо в ухо первому, после чего шишаком своего щита пробил череп второму. Когда третий уронил меч и вскинул руку в жесте пощады, Арий голыми руками разорвал ему горло.

В ту ночь толпа на руках пронесла его по улицам, круша при этом окна и посуду, калеча прохожих, а до этого устроив пьяный кутеж. Подняв над головой огромный кувшин, он лил себе в горло вино, сломал челюсть какому-то пьянице, наступившему ему на ногу, а когда какая-то проститутка обхватила его за шею и поцеловала. Арий ответил ей поцелуем, подобно дикарю до крови впившись ей в губы. Он приплелся в гладиаторскую школу ранним зимним утром, в грязной, заляпанной кровью тунике, чувствуя, как головная боль острыми иглами пронзает ему виски.

— Вернулся, — недобрым тоном приветствовал его Галлий. — Следовало бы надавать тебе по голове, как бешеному псу.

Арий пошатнулся, не обращая внимания ни на ланисту, ни на его слова.

— Но мы можем считать себя счастливыми по двум причинам. Во-первых, Лепида Поллия, по всей видимости, решила не говорить отцу о твоем безобразном поведении. Иначе стражники Квинта Поллио уже ломились бы в нашу дверь, жаждая твоей крови. Во-вторых, губернатор Испании прислал тебе вот это в награду за великолепный бой. — Галлий показал Арию тугой кошелек. — Добивайся того, гладиатор, чтобы такие кошельки исправно поступали нам, и тогда будешь жить припеваючи. Ты слышишь меня, мой мальчик?

До слуха Арий донесся лай и злобное рычание.

— Собаки, — сказал он. — Наверно, набросились на кого-то.

— Я еще не договорил. Вернись!

Пошатываясь, Арий перешел улицу и нырнул в гущу собак, которые с рычанием разбежались по сторонам, когда он пинками расчистил себе путь. Разбежались все, кроме одной собачонки, хромоногой маленькой серой суки. Собачонка волочила одну лапу, шкура была покрыта следами зубов. Арий нагнулся, чтобы подобрать с земли камень и размозжить ей голову. Однако псина почти по-человечески посмотрела на него огромными темными глазами, в которых он прочел боль и отчаяние.

Он отбросил камень в сторону и взял собаку на руки, стараясь не прикасаться к ее больной лапе.

— Никакой заразы в моих казармах! — заявил Галлий, перегораживая ему дорогу подолом туники, но Арий шагнул мимо него. — Она, наверно, больная.

Пропустив мимо ушей слова ланисты, он вошел внутрь и захлопнул за собой дверь. В каморке он положил собаку на постель и пристально на нее посмотрел.

— До завтра ты не доживешь.

Каково же было его удивление, когда четвероногая гостья слабо укусила его за палец. Бесполезное хилое создание. Не проще ли свернуть ей шею? Но он предпочел ее накормить: принес из кухни пригоршню объедков и заставил поесть.

— Тея, — произнес он, и его голос прозвучал удивительно громко в пустой комнате. — Так что ли тебя назвать?

При звуке его голоса собака вздрогнула.

— Нет, ты слишком пуглива, чтобы называть тебя Тея. Тея была смелая, она ничего не боялась. Ничего и никого.

Не считая той ночи, когда он проиграл первый бой, когда она с безумными от ужаса глазами ворвалась в казармы и, рыдая, кинулась в его объятия, утверждая, что не переживет, если потеряет его…

— Никакого имени. Ты не достойна имени, все равно ты не доживешь до утра, псина…

Безымянная собака принялась грызть уголок подушки. Арий уткнулся лицом в матрас и заплакал.

Тея

Одним решительным ударом ножа я вскрыла запястье и наблюдала, как из моей руки капает кровь. У меня больше не было голубой чаши, лишь простая медная кастрюля, но мои запястья были покрыты свежими шрамами, и я без особых усилий проводила день за днем с привычным затуманенным взором.

— Тея! — донесся до моего слуха резкий окрик хозяина. — Тея, иди сюда!

Я перевязала руку и встала. На мне было темное платье и выкрашенный в шафрановый цвет парик, какой носят все проститутки. Я ношу эту одежду и парик вот уже два месяца. От меня пахнет, как от сотни немытых мужчин: моряков, рабов, трактирщиков. Кого только нет здесь, в Брундизии, в двухстах милях от Рима.

— Тея!

Спускаясь по шаткой лестнице, я пошатнулась, но не из-за потери крови. За последние дни я выпустила лишь несколько капель. Я хотела вскрыть запястья до самой кости, но не стала этого делать. Во мне зародилась новая жизнь. Зародилась после нескольких часов в холодной каморке гладиаторских казарм, показавшихся мне настоящим раем. Ребенок Ария. В первое мгновение осознание этого повергло меня в ужас. Но когда я занесла над запястьем нож, нож, который вызовет быстрое кровотечение и не даст ребенку появиться на свет, моя рука замерла. Дать ему жизнь? — яростно спросила я себя. Девочке, которая станет проституткой, как и ее мать? Мальчику, который умрет на арене, как его отец?

Но я не нашла к себе сил убить его. Даже если бы захотела. Ребенок Ария Варвара не должен погибнуть от того, что я, капля за каплей, выпушу из себя кровь.

ЧАСТЬ 2

ЮЛИЯ

В храме Весты

Гай мертв. Казнен по обвинению в измене. Мой муж, мой двоюродный брат. Мертв.

Мне нужно быть осторожной. Когда стражники уводили его, Гай осуждающе сверлил меня глазами. Я осталась одна.

— Новые рубины, Юлия? — спросил меня Марк в следующий свой приход.

— Подарок. — Ожерелье стягивает мне горло, нитка с огненно-красными камнями. — Подарок моего дяди. — Ему нравится, когда я одета в красное. — «Моя жена носит зеленое, — как-то раз признался Домициан. — Я ненавижу ее. Ты должна носить красное».

— Он преподнес тебе камни в знак извинения, — тихо пояснил Марк. — Тем самым он дает тебе понять, что не хочет перекладывать на тебя грехи Гая.

— Грехи? Какие грехи? — Мой голос прозвучал пронзительно громко. Слова извергались из меня, вылетали ураганом, и когда я поведала о голосах, доносящихся из тени, о глазах, наблюдающих за мной из углов, лицо Марка приняло озабоченное выражение. Он заставил меня сесть на мраморную скамью атрия и заговорил совсем о другом. Он стал великим утешением для меня. Иногда он напоминает мне отца.

— Ты горюешь о Гае, — сказал Марк. — Никто не попрекнет тебя за твое горе.

С Гаем мне всегда было нелегко. После двух недель брака он стал спать на отдельной кровати, и мы встречались с ним только за обедом, где он странно смотрел на меня. И неожиданно до меня доходило, что я снова бормочу что-то невнятное себе под нос и грызу ногти до крови. Он злился на меня, когда я отказывалась есть, хотя стол был накрыт в его новом роскошном триклинии, стены которого украшали позолоченные изображения животных.

— Я вижу их глаза, — тихо произнесла я. — Они смотрят на меня.

— О боги, Юлия!

Но я всегда видела эти глаза. Чаще всего — глаза моего дяди. Он велит мне называть его дядей, а не господином и богом.

— Даже господин и бог должен иметь того, кто его не боится.

Но я боюсь его. Ведь он и бог, и господин, во всяком случае, моего мира.

— Они как аспиды, — задумчиво сказала я Марку. — Его глаза такие черные, как аспиды.

Лицо Марка снова приняло недоуменное выражение.

— Скажи… Ты здорова, Юлия?

Веста, святая мать, богиня дома и очага. Как я завидую твоим жрицам-весталкам в белых одеждах, к которым мужчины под страхом смерти не смеют даже прикасаться. Я тоже хотела бы стать весталкой. В храме я всегда буду в безопасности, там я не буду видеть никаких глаз.

Веста, храни меня. У меня нет веры ни в кого, кроме тебя.

Глава 8

Лепида

88 год н. э.

Даже новые жемчуга не утешили меня.

— Убирайся! — вскричала я и швырнула в Ириду флакон с благовониями. — Терпеть не могу твою глупую рожу! Ступай прочь!

Рабыня с плачем выбежала из комнаты. Что за тупое никчемное создание! Каждый раз, прикасаясь к моим волосам, она превращала их в стог сена. Я бы с радостью отправила ее на невольничий рынок и нашла себе новую служанку, вот что бы я сделала. Жена сенатора достойна более расторопной и ловкой рабыни.

Но что из того, что мои волосы похожи на стог сена? Какое это имеет значение, когда здесь некому смотреть на меня?

— Лепида! — услышала я знакомый стук в дверь. — Я слышал какой-то звук. Мне показалось, будто что-то упало.

— Это всего лишь упал флакон, Марк. Ирида его уронила. — Я поспешила растянуть губы в притворной улыбке.

Вошел мой муж и ласково поцеловал меня в щеку. Уродливый и совершенно неуместный в моей прелестной, отделанной голубым спальне. От него, как обычно, пахло чернилами.

— Опять был в библиотеке, Марк?

— Я не мог найти «Комментарии» Цицерона.

— Рабы совершенно не способны укладывать твои вещи в нужном порядке. Тебе нужно строже обращаться с ними.

— В этом нет необходимости. Покопаться на полках — для меня немалое удовольствие, своего рода забава.

Забава. Это же надо. Лепида Поллия, любимица Рима, замужем за человеком, который копается в пыльных рукописях ради забавы.

— Как это мило, — промурлыкала я.

— А ты? — Он заглянул мне в глаза. — Надеюсь, ты не слишком скучала?

— Половина моих вещей еще даже не разобрана. Что касается города… — я беззаботно махнула рукой. — Конечно, Брундизий это не то, что Рим, но, мне кажется, я найду чем здесь заняться. В театре показывают новую постановку «Федры». К тому же, я купила себе еще жемчуга. Они были настолько хороши, что я просто не смогла удержаться. — Я улыбнулась, помня об очаровательных ямочках, которые при этом появлялись на моих щеках.

— Покупай себе все, что захочешь, — улыбнулся в ответ Марк. — Вот видишь, я же говорил, что здешняя размеренная жизнь пойдет тебе на пользу.

— Пожалуй, ты прав, — ответила я, продолжая дарить его улыбкой.

— Сегодня на ужин придет Павлин. Кроме него будут еще несколько моих друзей. Это будет настоящий пир. Вот увидишь, тебе он непременно понравится.

Настоящий пир. Удручающе серьезный сын Марка Павлин и несколько старикашек будут болтать о республике. И это после того как я целых четыре года бывала на пирах, где присутствовали сенаторы, губернаторы провинций и знатные римские патриции.

— Конечно, понравится, иначе и быть не может, Марк. Я велю повару приготовить оленину с розмарином, так, как любит Павлин.

— Я попросил его прийти чуть пораньше. Сабина обожает истории, которые он рассказывает ей перед сном.

— Вы оба ее испортите, — театрально проворчала я. — У нее для этого есть няня.

— Но что тут поделаешь, если ей больше нравится истории Павлина? — муж снова поцеловал меня в щеку — о боги, этот ужасный запах чернил! — и, прихрамывая, неторопливо вышел.

Я дождалась, когда он отойдет на почтительное расстояние, и с размаху швырнула в дверь еще одну бутылочку с благовониями. Как же я ненавижу Марка! Ненавижу его, ненавижу, ненавижу!

Соперник согнулся пополам, и Павлин Норбан опустил меч.

— Ты цел, Вер? Я случайно не ранил тебя?

— Ха! — Вер выпрямился и стремительно приставил клинок к горлу Павлина. — Я так и знал, что ты попадешься на мою уловку! Сдаешься?

— Сдаюсь!

Они сунули мечи в ножны и, выйдя из душного зала, зашагали к казармам преторианской гвардии.

— Тебе следует научиться убивать, Норбан. Правнук Августа? Этого по тебе не скажешь. Ты всего лишь вареный моллюск!

Павлин стремительно взял локтем в захват его горло, и они покатились в борцовском поединке по залитому солнечным светом двору. Добродушно выругавшись, пара фехтующих преторианцев поспешно юркнула в сторону.

— Сдавайся! — потребовал Павлин, нажимая на дыхательное горло Вера.

— Сдаюсь! Сдаюсь!

Встав, они направились в бани, где сбросили пропотевшие туники и с наслаждением погрузились в горячую воду бассейна. Вер велел слуге принести графин вина.

— Идешь вечером к Марку?

— Я не смогу прийти, — ответил Павлин, вытирая пот со лба.

— Приглашен еще куда-нибудь? — усмехнулся Вер. — Ужин на двоих где-нибудь в укромном месте?

— Нет.

— Только не надо скрытничать! Ведь это та самая певичка, за которой ты увиваешься… Антония, кажется?

— Афина. Нет, с ней я сегодня не увижусь.

— Я не осуждаю тебя, она прелестна. Правда, дорого стоит. Ждет множества небольших подарков. Во сколько же обойдется тебе ужин на двоих?

— Дело в моем отце, болван. Он сейчас в городе.

— Твой отец? Неужели? А я думал, что он никогда не покидает стен Сената.

— Неужели ты ничего не слышал? Сенат, подобно школе, распущен на летние каникулы. — Павлин жестом отослал прочь банщиков, уже спешивших к нему с маслом и скребками. Он чувствовал себя неуютно, когда рабы соскребали пот с его кожи. По его мнению, воин должен сам следить за своим телом.

— Пожалуй, тогда я сам загляну к твоей певичке. Скажу ей, как ты по ней скучаешь, пока ты будешь вынужден выслушивать все эти разглагольствования о доблестях республики, к тому же излагаемые александрийским стихом. — Банщик энергично провел скребком по его спине, соскабливая пот, и Вер простонал от удовольствия. — Нет, лучше я скажу ей, что ты оказываешь знаки внимания своей очаровательной мачехе.

— Эй! Осторожнее! — предостерегающе воскликнул Павлин.

— Не гневайся, мой друг! Я просто выражаю искреннее восхищение этим прекрасным созданием, усладой мужских очей, которая приходится тебе законной мачехой…

Павлин замахнулся на него полотенцем. Последовало потешное сражение, и на пол со звоном полетел поднос с банными маслами. Павлин жестом поманил к себе банщиков, чтобы те вновь расставили баночки с притираниями ровными, как солдаты на плацу, рядами.

— Знаешь… — Вер опустился на мраморный массажный стол и жестом подозвал раба-массажиста. — Я никогда не думал, что твой отец когда-нибудь женится на юной женщине, которая в три раза моложе его. Мой отец, старый козел, женат уже на четвертой. Но твой…

Павлин принялся щеткой стирать с руки пот. Подобные мысли тоже приходили ему в голову.

— Отец, ты… и эта юная Поллия… она… она, по сути, еще ребенок, — произнес он четыре года назад. — Извини, я не думал…

— Правильное, точное, естественное наблюдение, — улыбнулся тогда отец. — Я знаю, что об этом думают люди… старый сатир и юная дева. Я не против того, чтобы у людей появится повод для смеха.

Щеки Павлина запылали от гнева. Пока он жив, он никому не позволит насмехаться над отцом.

— Кто же смеется? — резко потребовал он ответа.

— Все, — сухо ответил Марк. — Не сердись, сын.

— Но если ты говоришь…

— Говорят, будто я потерял голову из-за молоденькой женщины, которая годится мне в дочери. Люди не знают, что сам император приказал мне жениться на ней, причем вопреки моей воле. Хотя мне кажется, что мы с Лепидой неплохо поладим. — Марк улыбнулся. — Я не строю иллюзий, Павлин. Я гораздо старше ее. Но Лепида хорошо ко мне относится, и мне это по душе.

Павлину неожиданно пришла в голову досадная мысль: его собственная мать была не слишком красива и приятна в общении.

— Приятна? — как-то раз скептически фыркнула его тетка Диана. — Павлин, да она была сущей мегерой.

— Тетя Диана… — начал было он, но так и не смог ничем ей возразить. Ему было всего три года, когда мать развелась с его отцом, десять, когда она умерла, но он хорошо помнил, как она кричала на него и кидалась первым, что попалось под руку. Он вспомнил также, как однажды она швырнула в фонтан атриума все сто сорок два свитка трудов Тита Ливия под заглавием «Аb Urbe Condita».

— Это было не очень удачное издание, — спокойно отреагировал на это отец.

Пожелай Марк Норбан спокойствия в своем преклонном возрасте, он получил бы на это благословение сына, и никто не посмел бы насмехаться над ним. Во всяком случае, в присутствии Павлина Вибия Августа Норбана.

Вер продолжал говорить, и голос его глухим эхом отражался от мраморного стола.

— Я знаю, ты всегда крайне щепетилен в тех случаях, когда тебе требуется помощь отца, хотя и не вполне понимаю этого. Будь Марк моим отцом, я бы уже давно выклянчил себе должность префекта. И если ты не хочешь просить его, чтобы тебя перевели служить в Германию, потому что там сейчас война, то попроси хотя бы за меня.

— Ты все еще грезишь воинскими подвигами и надеешься снискать славу на берегах Рейна?

— Я мечтаю об этом каждую ночь. В своих мечтах я вижу себя триумфатором, вижу, как император возлагает мне на голову лавровый венок. Как жаль, что нас не было рядом с ним у Тап!

— Похоже, ему удалось разбить германцев и без нас.

— Как полководец Домициан пошел в своего брата Тита. Эх, если бы удалось уговорить Руфа Скавра поведать нам, как он сражался вместе с Титом в Иудее! Он рассказал бы немало интересного…

В детстве заветной мечтой Павлина было спасти императора. Встать на пути отравленной стрелы, оттолкнуть руку с кинжалом, разметать орду варваров. Глупые детские мечты. И все же, служить так служить!

«Быть Норбаном — значит служить». Этому всегда учил его отец. Доставить отцу радость, чтобы он мог по праву гордиться сыном, — с этим не идут ни в какое сравнение венки триумфатора.

— Хватит нежиться. Вставай! Пора предстать пред отцом и его красавицей женой, — поддразнил Павлина Вер. — А я вместо тебя передам привет Антонии.

— Афине.

— Может, я передам ей и кое-что еще…

Павлин швырнул в наглеца скребок.

— Павлин! Ты пришел!

Этот радостный крик донесся до слуха Павлина, стоило ему перешагнуть порог отцовского дома. В следующее мгновение что-то налетело на него на уровне коленей. Павлин со смехом нагнулся и подхватил на руки свою четырехлетнюю сводную сестру.

— Как ты подросла, Вибия Сабина! Да ты стала настоящей невестой!

Он шутливо растрепал каштановые волосы малышки, и та залилась веселым смехом. Сабина была маленькой, по-птичьи хрупкой, с сияющим от счастья личиком. Павлин был страшно рад, когда она появилась на свет. Ему всегда хотелось иметь сестру. И хотя ребенком Сабина была болезненным, будучи подвержена относительно легким припадкам падучей, смех этого маленького создания напоминал серебряный колокольчик или журчание струй в выложенном голубой плиткой фонтане посреди атриума. Откуда-то из внутренних покоев, прихрамывая, вышел Марк и встал, с улыбкой глядя на сына и дочь.

— Сабина, где твой поклон? — вслед за мужем в атрии появилась Лепида — в розовом шелковом одеянии, с ниткой розового жемчуга на шее. Как же она была хороша! У Павлина не укладывалось в голове, как эта красавица может быть матерью Сабины. Лепида казалась такой нежной и слабой, грациозной, как лань, не способной поднять ребенка на руки, не говоря уже о том, чтобы выносить его и произвести на свет. Живое обезьянье личико Сабины сделалось серьезным, и она забавно поклонилась сводному брату. Тот шутливо отдал ей преторианский салют и хитро подмигнул.

— Так-то лучше, — заметила Лепида. — Ступай прочь. Марк, твои гости собрались.

Сабина молниеносно скрылась. Лепида, похожая на райскую птицу, последовала в облицованный серым мрамором триклиний. Марк обернулся к сыну.

— Извини, что не написал раньше, Павлин. Неожиданный приезд. Я знаю.

— Я тоже удивился. Наверно, у тебя изменились планы?

— Да, — коротко ответил отец. — Я позднее все тебе объясню. Думаю, ты узнаешь моих гостей. Друз Эмилий Сульпиций, Аал Соссиан, этот молодой несносный Урбик из Септемвириев. Впрочем, ума ему не занимать….

Званые ужины Марк Норбан устраивал нечасто, и все они были в одинаковой степени скучны. Те же самые гости, та же незамысловатая еда, все тот же седобородый оратор, декламирующий греческие стихи (почему ораторы греки всегда имели седые бороды?), то же самое добродушное философское подшучивание друг над другом. В детстве подобные ужины навевали на Павлина отчаянную скуку. С тех пор отношение к ним у него нисколько не изменилось, но теперь он хотя бы понимал, что за столом отца собирались лучшие умы империи. Когда кто-то из гостей начинал цитировать Платона (а они делали это с завидным постоянством), Павлин от скуки не знал, чем себя занять. Впрочем, ему было по-своему приятно наблюдать за своим скромным отцом, который умел столь непринужденно держаться в обществе величайших умов Рима. Ему было приятно думать, что отец и в самом деле блистательный мыслитель, каким он казался ему в детстве.

Сегодня он выглядит даже лучше, чем раньше. Более аккуратен, полон достоинства. Это, конечно же, благодаря Лепиде. Павлин бросил взгляд на свою юную мачеху.

Откинувшись на подушки, она лакомилась виноградом из серебряной чаши — такая юная, и как ему показалось, такая по-детски ранимая. За весь вечер она едва ли произнесла хотя бы слово. Неожиданно Павлин ощутил прилив симпатии к ней. Наверняка, она чувствует себя неловко, не понимая многое из того, что обсуждается сейчас за столом. Зато теперь она жена образованного и мудрого человека. Лепида действительно очень молода, ей двадцать один год, она всего на два года моложе его. Но выглядит совсем юной, лет на шестнадцать, — как тогда, когда он впервые увидел ее под красной вуалью невесты. И Павлин улыбнулся ей через стол.

Лепида

Мне уже давно не было так скучно, даже не могу припомнить, с каких пор. Скучный Марк с его скучными гостями, скучный грек-оратор и все эти скучные рассуждения о судьбе империи. Каждый раз, когда мне казалось, что их разговоры закончились, кто-нибудь обязательно начинал цитировать Платона. Или обсуждать трактаты Марка.

— Я нахожу интересными твои рассуждения о снижении рождаемости, Норбан, — говорил сенатор Сульпиций или Грациан или кто-то другой, не менее скучный гость. После чего они еще целый час обсуждали ужасно нудный трактат Марка, который я была вынуждена прочитать в прошлом году, чтобы ему угодить. Затем гости требовали, чтобы он зачитал вслух отдельные места трактата, но, слава богам, он отказывался, хотя подобная просьба была ему явно приятна. Насколько же он наивен. Гостям было наплевать на его трактат, они лишь рассчитывали на бесплатное угощение в его доме. Все прекрасно понимали это, все — кроме моего глупого мужа.

Павлин уходил последним. Он настоял на том, чтобы Марк отвел его наверх — пожелать спокойной ночи Сабине. До чего же тошнотворно было видеть их лица, когда они с умилением смотрели на маленькую кроватку! Может, кто-нибудь объяснит мне, почему они в таком восторге от Сабины? Она нисколько не похожа на меня. Ее даже нельзя взять с собой в приличное общество, поскольку на публике с ней в любую минуту может случиться припадок, а это, скажу я вам, отвратительное зрелище — пена у рта, конвульсии. Мне следовало бы знать, что ребенок, рожденный от Марка Норбана, будет неполноценным. Сабина же была ребенком Марка, его абсолютной копией. В этом не приходилось сомневаться.

— Мне кажется, все прошло прекрасно, дорогая Лепида, — сказал Марк, когда они попрощались с Павлином.

— Да, дорогой Марк, — с улыбкой ответила я, и он поднес мою руку к своим губам. Я поцеловала его в щеку, и он взял мое лицо обеими ладонями.

— Останешься со мной сегодня вечером? — игриво спросила я. У меня была отдельная спальня — я с самого начала настояла на этом! — и Марк никогда не заходил в нее без моего приглашения, но я регулярно разрешала ему приходить ко мне. Такие маленькие представления, вернее — проявления супружеской любви, его чрезвычайно радовали, и он безоговорочно оплачивал все мои расходы.

— С радостью. После того как расскажу Сабине перед сном сказку.

Сабина, вечно эта Сабина! Он просто помешан на этой глупой девчонке. Иногда я думаю, не совершила ли я ошибку, произведя на свет это создание. Ведь не будь у нас дочери, вся его любовь доставалась бы исключительно мне.

— Какой ты прекрасный отец! — улыбаясь, проворковала я.

Я продолжала улыбаться до тех пор, пока его шаги не стихли в глубине дома. И тогда я презрительно высунула язык и состроила гримасу.

Затем я вернулась в свою спальню. Ирида вытащила заколки из моих волос, и я посмотрелась в зеркало. Розовое платье было мне к лицу. Мне вообще к лицу красные и розовые тона, чем могут похвастать далеко не все мои ровесницы. Вспомнить хотя бы, какой бледной и болезненной выглядела Юлия под красной вуалью невесты. А моя вуаль…

День моей свадьбы был похож на сказку.

Белое платье, ярко-красная вуаль. Свадебная процессия, жертвоприношения в храме — все было великолепно. Все, кроме Марка. В тот день он выглядел как никогда старым. Как ни странно, я обнаружила, что могу с легкостью не замечать его присутствия в моей жизни. Все-таки на свадьбе главное действующее лицо — невеста. В мою честь был даже устроен поединок гладиаторов.

Нет, Варвара, конечно же, среди них не было. Ланиста отправил его выступать по провинциям. Думаю, он, наверняка, опасается меня, или того, что я сделала бы с ним, осмелься он появиться в Риме. Скажу честно, в этом случае я без малейшего колебания бросила бы его на растерзание львам. Я и сейчас готова это сделать. Если бы он посмел появиться на свадьбе!..

Да, это был прекрасный день. Просто сказочный. Но ночь…

Марк по праву жениха должен был перенести меня через порог дома, но был для этого слишком стар и слаб. Вместо него невесту в дом внес Павлин. После этого все поклонились нам и оставили нас одних, меня и моего молодого, старого мужа в темноте спальни.

— Где твои волосы? — удивился Марк, когда я сняла вуаль. Он указал на мои короткие локоны, которые Ирида все утро пыталась привести в божеский вид.

— Видишь ли, недавно я случайно забрела в один темный переулок, где на меня набросилась какая-то жуткая старуха с ножницами в руках. Мои волосы, по всей видимости, превратились в парик, который в данный момент нахлобучила себе на голову какая-нибудь лысая матрона. — Такое же объяснение я дала и моему отцу, когда вернулась домой из казарм гладиаторов с остриженными вкривь и вкось волосами. Конечно, я могла бы сделать так, чтобы Ария скормили львам, но тогда мне пришлось бы рассказать отцу о том, как я оказалась в комнате Варвара. Увы, даже терпение Квинта Поллио имеет границы… Нет, я еще успею поквитаться с этим наглецом Арием. Дайте мне только время…

Когда Варвар вернулся после годичного турне по римским провинциям, отца уже повысили в звании — сделали претором, — и у меня теперь не было такой возможности. Потому что отец больше не отвечал за устройство игр. Что же, придется отложить месть до удобного случая. Я подожду.

— Тебе повезло, ты лишилась лишь волос, но осталась жива, — сочувственно заметил Марк, и я одарила его одной из своих самых обольстительных улыбок. Его взгляд стал нежнее, мягче. Он взял меня за обе руки. — Лепида, позволь мне кое-что тебе объяснить, — добавил он и сел рядом со мной. — Тебе придется принять серьезное решение. Если ты хочешь, чтобы это брак был лишь формальным, я пойму твое желание и не стану возражать.

— Не говори глупостей, Марк, — ответила я, стараясь придать голосу серьезность и игривость одновременно. — Я хочу быть твоей настоящей женой. Хочу иметь детей… — Я слегка приукрасила мое истинное желание, зато моя уловка сработала: взгляд Марка сделался еще мягче. Нагнувшись, я поцеловала его.

Все оказалось не так уж отвратительно. По-крайней мере, от ужаса никто не умер бы. Марк был точно таков, как я и ожидала. Нежный. Милый. Заботливый. По-моему, даже излишне. Мне не нравится, когда со мной обращаются как с игрушкой из хрупкого стекла. Мне нравится… капелька грубости в обращении. Конечно же, я томно вздыхала и смотрела на него восхищенными глазами, уверяла его, что он великолепен в постели. Думаю, он так и не заподозрил моего притворства, когда я закрывала глаза — якобы от страсти, а на самом деле, чтобы только не видеть его обнаженного уродливого плеча. Впрочем, оно того стоило, потому что позволяло мне делать все, что я хочу. Ходить, куда вздумается. Тратить столько денег, сколько мне только заблагорассудится.

Я вздохнула и провела по волосам серебряным гребнем. Какие славные годы это были! Марк неизменно отправлялся в Сенат, а я каждый вечер посещала званые ужины. Признаюсь, иногда я испытывала искреннюю симпатию к Марку Норбану. Я не думала, что останусь его женой на такой долгий срок, ведь уже в первый же год брака я легко могла найти себе в мужья кого-нибудь помоложе и покрасивее. Однако я быстро поняла, что мягкий и нетребовательный старый сенатор куда предпочтительнее молодого и ревнивого воина.

— Ты не будешь возражать, если я отправлюсь к кому-нибудь в гости? — неизменно спрашивала я Марка. — Ты же знаешь, дорогой, как я люблю пиры и развлечения. Я ведь не такая умная и образованная, как ты.

— Нет, ты молода, очаровательна и очень красива, — отвечал он, целуя меня в щеку. — Развлекайся, радуйся жизни.

Я всегда горячо благодарила его, прежде чем улизнуть из дома на очередной пир. О, какие это были восхитительные пиры! Вино, музыка, красивые мужчины, осыпавшие меня комплиментами, мужчины, толпившиеся возле меня, наперебой восхвалявшие мою красоту, мужчины, которые еще год назад даже не посмотрели бы в мою сторону, потому что я была незамужней девушкой, Лепидой Поллией. Теперь же у меня был послушный старый муж, позволявший мне делать все, что я хочу, и я стала самой красивой женщиной Рима.

Я научилась пользоваться косметикой так, чтобы выглядеть элегантно и модно, но ни в коем случае не провинциально. Научилась завязывать узел столы так, чтобы окружающим казалось, будто шелковое платье вот-вот соскользнет с моего плеча. Научилась покачивать томно бедрами под шелковыми одеждами. Научилась улыбаться одними лишь глазами и одним лишь легким движением ресниц обещать мужчинам некие двусмысленные удовольствия. Научилась небрежному придворному жаргону, который моментально давал понять, кто есть кто. Я узнала, что моего отца считают неотесанным, несветским человеком, из чего сделала вывод, что будет лучше, если важные для меня люди не будут видеть меня на публике в его обществе. Мне стали известны снадобья, приняв которые, никогда не забеременеешь. Узнала я и о том, что замужняя женщина может делать все, что ей вздумается, главное, чтобы муж смотрел на это сквозь пальцы. Короче говоря, я очень многому научилась.

— Неужели тебе не хочется побыть с Сабиной? — спросил Марк, склоняясь над колыбелью нашей дочери, вскоре после того как она родилась.

— Не хочу случайно придавить ее во сне, дорогой. — С этими словами я, одетая в роскошное шелковое платье, обнажавшее мои плечи — слава богам, деторождение никак не отразилось на моей фигуре! — поспешила на пир, где будут веселиться сенаторы, военачальники и трибуны. Я имела на это полное право. Ведь замужняя женщина, тем более родившая законного ребенка, может делать все, что захочет.

— Я так долго ждал тебя, — томно вздыхал Луций Марцел, или Авл Дидан, или тот чудный африканец-ретиарий, который говорил мало, но в любую минуту был готов подарить мне радость. Я была крайне расстроена, когда Арий убил его на арене во время поединка.

Марк никогда ни о чем не расспрашивал, ни в чем меня не подозревал. Это был еще один урок, который я извлекла из брака с ним. Как же все это было восхитительно — пиры, развлечения, драгоценности, мужчины. Лепида Поллия, любимица Рима. Я всегда знала, что меня ждет именно такая судьба. Всегда. Ибо чего-то меньшего я не заслуживаю.

Как вдруг все это прекратилось. Сразу. Полностью. Неожиданно для себя я оказалась далеко от Рима, в Брундизии, крошечном приморском городке с летними виллами и гаванью с лазурной водой, где можно было услышать самые экзотические наречия, от которых начинало звенеть в ушах. И Марк — обычно дружелюбный, услужливый Марк — неожиданно сделался упрямым и неуступчивым, как каменная стена. Голос Ириды вернул меня из раздумий в реальность.

— Подавать ночную рубашку, госпожа?

— Да, подавай, — отозвалась я. Вдруг мне сделалась противна моя красная стола. Красный — цвет брачной вуали, которую я надела, выходя замуж за Марка Норбана. Это по его прихоти я застряла в этой глуши.

Ирида удалилась, я же принялась придирчиво изучать свое отражение в зеркале. Нет, я по-прежнему была хороша! Мои волосы отросли и вновь достигали талии, падая вниз блестящим иссиня-черным каскадом. Разве сможет мой муж мне в чем-нибудь отказать?

— И что случилось потом? — зевая, спросила Сабина.

— Я доскажу эту историю завтра, моя дорогая. Ты уже почти спишь.

— Нет, я не… — Девочка снова зевнула, и Марк погладил ее по каштановым волосам, таким же шелковистым, как и у Лепиды. Старый сенатор улыбнулся, мысленно поблагодарив супругу за то, что она подарила ему это очаровательное создание. Его первая жена не хотела детей. Павлин появился на свет случайно, за что она постоянно упрекала Марка.

— Да, наверное, это моя вина, Туллия, — отвечал он, пытаясь обратить все в шутку, но жена в ответ швырнула в него мраморный бюст его отца.

— Я же не Туллия, — любила поддразнивать его Лепида. Вибия Сабина появилась на свет в первый же год их брака.

— Спокойной ночи, — тихо сказал он дочери и вышел из спальни.

— Марк! — позвала Лепида, услышав шаги мужа. — Входи, дорогой, в коридоре холодно.

Он вошел к ней в спальню. Лепида отвернулась от зеркала, и его встретила ее улыбка и очаровательные ямочки на щеках. А какие роскошные у нее волосы, черными локонами ниспадающие на плечи!

— Садись, Марк. Я согрела немного вина.

Он улыбнулся в ответ и покорно подался в ее объятия.

Глава 9

Ему предстояло сразиться с фракийцем-ретиарием, вооруженным трезубцем и рыболовной сетью. Это был известный на Сицилии боец, который, тем не менее страшился встречи с Варваром на арене Колизея. Арий убил его быстро и равнодушно ударом меча в горло, после чего ушел с арены через Врата Жизни. Поклонники Варвара оглашали воздух восторженными воплями, и демон отправился спать куда-то в далекий угол его сознания.

— Отлично, мой мальчик, — произнес Галлий, не отрываясь от расходной книги, когда Арий, вернувшись в казармы, явился к лекарю на обычный осмотр. — Можешь напиться, если хочешь. Попытайся вернуться до рассвета, договорились?

В таверне, как обычно, буйствовали поклонники, круша окна и посуду. Они уже научились держаться от своего кумира на почтительном расстоянии. Наступил июль, улицы были раскалены жарким летним солнцем, и все знали, что летом, в жару, с Варваром лучше не связываться, ибо он делается диким и необузданным.

К нему подошла какая-то девушка.

— Я Фульвия, — представилась она с нервным смешком. — Ты ведь Варвар, верно?

Он окинул ее придирчивым взглядом. Голубые глаза. Белокурые волосы. Подойдет.

— Я видела тебя сегодня на арене. Ты великолепный боец…

Арий указал большим пальцем на лестницу, что вела наверх. Хозяин таверны разрешал ему пользоваться комнаткой на втором этаже. Девушка хихикнула и послушно поднялась наверх, где сразу же бросилась на постель. Нетребовательная юная особа. Она не стала возражать, когда он, сделав свое дело, отвернулся к стене и замолчал. Никто из них не возражал, — десятки таких юных красоток, деливших с ним постель в последние годы. Когда он что-то говорил, на их лицах появлялось разочарование, как будто его слова снимали с него некий покров тайны. Им нужен был другой Варвар, мрачный и молчаливый. Что его тоже вполне устраивало. Он больше не хотел говорить с женщинами. Хватит с него разговоров.

До этого ему в каждой женщине виделась Тея. Она чудилась ему в каждой косе черных волос. В каждой паре узких бедер. Его надежды разбивались на мелкие осколки несколько десятков раз в день. Это было мучительно больно. Но лучше испытывать боль, чем навсегда забыть.

Теперь ее лицо ускользало из его памяти. Он стал забывать разрез ее глаз, форму носа и губ. Он иногда, закрыв глаза, тщетно пытался ее вспомнить, пока у него не начинала болеть голова. Если он забывал ее лицо, то забывал и все остальное: то, как она прикасалась к его шрамам, как вела с ним разговоры, как пыталась убедить его в том, что демоны и кровь в ночных кошмарах это лишь плод его фантазии.

Должно быть, ее уже давно нет в живых.

Арий вскоре ушел от белокурой девушки и молча зашагал по вонючим римским переулкам к Марсовой улице. Подручные ланисты пустили его в казарму без единого слова: для знаменитого гладиатора не существовало запретов по времени возвращения. Галлий даже выплачивал ему небольшие деньги. Жизнь Ария можно было даже назвать приятной, если не считать обязательных, непременных убийств.

Он вошел в комнату, и хромоногая собачонка встретила его радостным лаем. Свернувшись калачиком на подушке, она грызла кожаную перчатку.

— Ты испортила мне уже третью пару перчаток за год, — добродушно проворчал Арий.

Собачонка поджала хвост и неуклюже соскочила с подушки на край кровати. Лапу она потеряла в схватке со сворой уличных псов, однако научилась довольно ловко передвигаться на трех оставшихся. Арий со стоном опустился на кровать и потянулся так, что хрустнули кости. Собака устроилась у него в ногах.

— Смотрю, ты знаешь, как найти уютное местечко! Эх, бесполезная ты псина! — Он потрепал ее шелковистое ухо. Темный взгляд собачьих глаз напомнил ему глаза Теи.

Тея

Серое платье, серебряные браслеты, заплетенные в косы волосы — вот мои нынешние боевые доспехи.

— Тея! — В дверь моей комнатки просунулась седовласая голова Пенелопы. — Ты знаешь, что тебе предстоит петь на званом ужине сенатора Абракция?

— Да, я готова, — ответила я, надевая на руку последний браслет, и обвела глазами комнату в поисках лиры.

— Ларций дает тебе в сопровождение рослого раба. Знаешь, эти колесничии такие грубияны, от них нужно держаться подальше.

— Милый Ларций, — улыбнулась я. Мой хозяин. Как же я люблю его!

После того как Лепида Поллия избавилась от меня, как от старого платья, я провела три ужасных месяца в одном из портовых лупанариев. Три месяца я терпела мерзких, грубых и потных мужчин. Мне приходилось ждать, когда они сделают свое дело, чтобы, как только они уйдут, навсегда забыть о них. Меня спас мой растущий живот. Хозяин лупанария заставлял меня принимать снадобья, чтобы я избавилась от будущего ребенка, но я тайком выплевывала их. Когда огромный живот сделал меня непригодной для занятий проституцией, хозяин просто отвесил мне затрещину и вместо меня нашел другую женщину. Меня продали на рынке напротив брундизийского Форума. Здесь я впервые увидела моего нового хозяина, пухлого и розовощекого мужчину. Я сначала предположила, что это новый сутенер. Но…

— Мой управляющий сказал, что у тебя прекрасный голос, дитя мое. — Меня удивил приятный голос розовощекого патриция и его добрые глаза. — Он слышал, как ты пела, сидя у окна какого-то прискорбного портового заведения. Я не спросил его, что он делал в этой части города. И пусть у него довольно низменные вкусы в том, что касается развлечений, музыкальный слух у него столь же совершенен, что и мой. Скажи мне, дитя, ты можешь спеть «Глаза Цитеры»?

После часового прослушивания в просторном, залитом солнцем атриуме мой новый хозяин — скорее всего, не сутенер, который, судя по всему, остался доволен, — позвал женшину-вольноотпущенницу. Как я поняла, она заменяла ему супругу.

— Пенелопа, послушай мое новое приобретение. Как тебя зовут, дитя? Тея? Пенелопа, она превосходна! Кто бы мог подумать? Ей нужно брать уроки, причем, начинать следует прямо сейчас. Такой голос нужно развивать, холить, лелеять. Ты играешь на лире? Этому тоже следует научиться. Обязательно. Подумай об этом!

— Замолчи, Ларций! — рассмеялась Пенелопа. — Ты смущаешь бедную девочку.

Она мне все объяснила по пути в маленькую комнату, такую чистую и светлую, что я почувствовала себя прежней грязной и ничтожной потаскухой, оскверняющей своим присутствием это славное жилище.

— Дело в том, что Ларций покупает музыкантов. Это его увлечение, его страсть. Дом полон флейтистов, барабанщиков, лютнистов. Здесь даже есть хор мальчиков. Не смотри на меня так, хор мальчиков предназначен в этом доме только для пения. Ларций всегда приобретает только самое лучшее. У него особый нюх на таланты.

— Но зачем я ему понадобилась? — осторожно поинтересовалась я.

— Ради удовольствия слышать, как ты поешь. — Пенелопа потрепала меня по руке. — Тебе не нужно беспокоиться об этом, моя дорогая. Он не интересуется рабынями. У него в Риме жена, а когда он живет здесь, то у него есть я. Кстати, когда тебе рожать? Через несколько месяцев? Что ж, пока отдыхай…

Мой ребенок появился на свет раньше срока. Он кричал как демон, он измучил меня, выкрутил, как прачка влажную тунику. Мой новый хозяин с трудом дождался того дня, когда я наконец разрешилась от бремени, чтобы начать мое обучение.

— Тебе придется хорошенько выучить, дитя, «Гармонию» Аристоксена. Это так важно, научиться различать энгармонические микротона…

— Ларций, она родила ребенка всего полтора дня назад, — укоризненно напомнила ему Пенелопа. — К тому же ребенок оказался крупный, и бедняжке пришлось нелегко, — добавила она, глядя на пищащий сверток, который был моим новорожденным сыном.

— Он настоящий гигант, — согласилась я.

— Но ведь она даже не понимает разницы между самой высокой нотой parthenios aulos и самой нижней hyperteleios! — сокрушенно воскликнул Ларций.

— Я хочу начать учебу, — решительно заявила я, прежде чем Пенелопа успела выразить недовольство бессердечием моего нового хозяина. — Хочу начать прямо сейчас.

Сын Ария появился на свет, оглашая громкими криками весь дом, хватая голыми деснами собственную крошечную ладошку. Его макушку уже украшали коротенькие рыжие завитки. Я не могла равнодушно смотреть на него. Всякий раз, глядя на него, я испытывала прилив нежности, от которой у меня перехватывало горло. Гораздо проще думать о нотах parthenios aulos, чем о том, как назвать моего новорожденного сына.

Ларций же втянул меня в работу. Он нанял мне учителя вокала и учителя игры на лире, дотошно критиковал мою технику пения, учил тончайшим нюансам исполнительского мастерства.

— Никогда не старайся угодить публике, Тея. Учись управлять ею. — Откуда ему все это известно? Он был патрицием, знатоком римского права. Откуда ему знать, как следует держаться перед публикой?

— Признайся, — как-то раз сказал он, когда я попыталась спорить с ним, — в том, что касается музыки, я всегда прав.

Пенелопа купала меня в молоке, чтобы отбелить мою темную кожу, мыла мне волосы настоями шалфея и цветков бузины, чтобы придать им блеск, натирала мне руки маслом, чтобы смягчить их.

— Теперь ты певица, — однажды заявила она и взялась учить, как вести себя на пиру за обеденным столом и правилам светского разговора. — Тебе нужно подобрать сценическое имя. Что-то броское и одновременно достойное. Может быть, Каллиопа или Эрато, это имена муз эпической и любовной поэзии…

Так я превратилась из Леи из Масады, Теи, возлюбленной Ария, безымянной портовой шлюхи в нового соловья Ларция. В целом моя жизнь была хороша. Все музыканты Ларция носили на пальце небольшое медное кольцо с его именем, но в остальном мы даже не чувствовали себя рабами. Наоборот, мне было так легко и вольготно, что я даже не заметила, как пролетели последние пять лет. Пять лет уроков пения, обучения игре на лире, разговоров с гостями и споров с Ларцием о том, в какой манере исполнять ту или иную песню. Пять лет пения и музыки: ужины для узкого круга гостей, которые требовали негромких любовных баллад, шумные пиры политиков, где были нужны жизнерадостные застольные песни. Целых пять лет.

Как обычно в течение последних пяти лет, я облачилась в «доспехи» — серое платье и серебряные браслеты, взяла лиру и отправилась взглянуть на спящего сына. Ему уже исполнилось пять лет, и у него было имя, но только не имя его отца. О его отце я старалась никогда не вспоминать.

— Я слышал, что недавно ты ухаживал за одной лютнисткой. Или это все-таки была танцовщица?

Павлин задумчиво потер подбородок.

— Так ты все знаешь, отец?

— Я держу ушки на макушке, — улыбнулся Марк.

— Она очень талантлива, — решительно ответил Павлин.

— Я нисколько не сомневаюсь в ее артистических способностях, кем бы она ни была. — Отец и сын вышли в сад. Павлину пришлось умерить шаг, чтобы Марк мог идти с ним рядом. Ярко светило солнце, отражаясь нежными бликами от плиток фонтана. Мимо них прошли рабы, неся кувшины и корзины с бельем. Все как один приветливо улыбнулись хозяину.

— Не пора ли тебе жениться? — продолжил Марк. — Я бы не стал возражать, если бы у меня появилась невестка.

— Ты предлагаешь привести женщину в казармы преторианской гвардии? Боги домашнего очага ужаснулись бы такой нелепости.

— Она могла бы жить здесь, пока ты находишься на службе. В доме много свободных комнат. Их хватит и для вас двоих.

— Неужели? — с сомнением в голосе спросил Павлин.

— Лепида не ревнива, — рассмеялся Марк. — Она будет рада вашему обществу.

— Но у нее, если не ошибаюсь, есть и ее собственные друзья?

— Да, — ответил Марк и после короткой паузы добавил: — Порой это не те друзья, чье общество было бы мне приятно. Молодая женщина ее лет, ровесница, под одной крышей… Это пошло бы ей на пользу. Да и тебе тоже, мой мальчик.

— Холостяк вроде тебя, поющий хвалу браку? Забавно слышать подобные слова! — улыбнулся Павлин.

— Согласен.

Павлин с любопытством посмотрел на отца. Как, однако, он похож на своего сурового деда в грубой тоге и простых сандалиях. Марк улыбнулся.

— Хочешь винограда, Павлин? В этом году у нас прекрасный урожай. Во всяком случае, так говорит управляющий. — Марк остановился возле столбиков, оплетенных виноградной лозой. — Я стараюсь узнать больше о винограде. Подумываю даже, а не написать ли мне трактат, в котором я мог бы сравнить разложение республики с увяданием виноградников осенью. Но я толком не знаю, что происходит осенью с виноградом. Знаю лишь, что спелые гроздья появляются на моем столе независимо от времени года. Прошу тебя, угощайся.

Павлин попробовал несколько ягод. Кислые, с обилием косточек.

— Я читал твой последний трактат о падении рождаемости, познакомился с твоими выводами. Впрочем, признаюсь честно, я не совсем уяснил написанное, это выше моего понимания. — Павлин оперся о мраморный край фонтана. — Что о нем думает император?

— Император? — Марк выбрал еще одну сморщенную гроздь. — Удивлюсь, если выяснится, что он читал хотя бы один или слышал о них.

— Император Веспасиан всегда читал твои трактаты, — сказал Павлин и незаметно выбросил половину пригоршни виноградин в фонтан.

— Домициан — не слишком охоч до книг, и если даже он когда-нибудь займется чтением, то вряд станет смотреть на меня с былой благосклонностью. Он не любит рассуждений на политические темы.

— Это лишь советы как увеличить рождаемость. Что здесь политического?

— Он может усмотреть критику, намек на то, что сам он не обзавелся наследником.

Павлин задумался.

— Императрица, — немного помолчав, продолжил он, — прожила в браке с ним десять лет. И чем она может похвастаться? Что за это время у нее было несколько выкидышей? Он имел полное право на развод, но ты вынудил его восстановить ее в качестве супруги — видимо, потому, что посчитал это более разумным, чем…

— Чем что? — сухо спросил Марк. — Ты ведь не об императрице меня спрашиваешь, сын, верно?

— Видишь ли… это не мое дело, я не собираюсь отрицать, что… но даже здесь до нас доходят слухи…

— Ты имеешь в виду слухи о том, что Домициан обратил благосклонный взор на свою племянницу Юлию?

— Я ничего не думаю на этот счет, отец. Это все досужие разговоры. Мало ли кто о чем болтает. Но… ведь он казнил ее мужа, обвинив его в государственной измене… а, как известно, императоры и раньше брали в жены своих племянниц. Четвертая жена императора Клавдия…

— Которая отравила его грибами. Не слишком удачный образец для подражания.

— Юлия никого не станет травить грибами. Я хорошо помню ее с детских лет.

— Да. Император очень ее любит.

— В каком смысле?

— Не стоит верить слухам. — Марк потрогал виноградные листья. — Император казнил мужа Юлии, после чего попытался загладить свою вину перед ней. Иное дело, что его проявления доброты к ней несколько неожиданны и своеобразны.

Павлин вспомнил юную дочь императора Тита, подружку его детских игр — серьезная, с льняными волосами, она всегда с готовностью исполняла в его играх роль знаменосца.

— Не думаю, что эти слухи …

— Тогда почему ты спрашиваешь меня об этом? — спросил Марк тем же сухим тоном.

— Видишь ли, мой друг Вер служит при дворе. Он, как и я, не верит ни в какие слухи, но он сказал… — Павлин сделал короткую паузу. — Он сказал… что Юлия вся сжимается, буквально усыхает на глазах, каждый раз, когда император входит в ее комнату. Как будто она боится его.

— А вот это, пожалуй, верно, — согласился Марк. — Но она боится буквально всего. Она все еще спит с зажженным светильником у изголовья, потому что не выносит темноты. Даже когда Домициан бывает добр с ней, на ее лице все равно написан испуг. Эти слухи, возможно, потому и появляются, что она сама верит в них.

— Верит в слухи?

— Ты в последний раз видел Юлию, когда ей было десять лет. Она… она сильно изменилась после смерти отца. Она всегда была впечатлительной, однако теперь уверяет всех, будто в темноте за ней следят чьи-то глаза или же она слышит пение голосов, которых не существует. — Марк немного помолчал, а затем продолжил: — Слуги утверждают, что она морит себя голодом. Императору приходится заставлять ее принимать пищу, из-за чего с ней случаются припадки, и она пытается рвать на себе волосы. — Строгий сенаторский взгляд Марка скользнул по лицу сына. — То, что я скажу, Павлин, должно остаться между нами.

Сын понимающе кивнул.

— О чем ты хочешь сказать? О том, что Юлия…

— …безумна, — закончил за него фразу Марк. — Правда, при этом мне хочется верить, что она лишь барахтается, пытаясь постичь истину из глубины мира, слишком для нее сложного. Я сказал бы то же самое про Лепиду.

Лепиду? Павлин с благодарностью ухватился за возможность сменить тему разговора.

— Почему ты привез ее сюда, в эту глушь, отец? Я слышал, что в Риме многие в восторге от нее.

Лицо Марка исказилось недовольной гримасой.

— Этот виноград ужасно кислый, — сказал он и выбросил гроздь в фонтан. — Пойми, Павлин, твоя мачеха, возможно, хороша собой и жизнерадостна, но она еще очень юна. Свобода ударила ей в голову, и она пустилась в развлечения. Мне следовало ее остановить, но я не хотел посягать на ее молодость, просто потому что я стар, устал от жизни и предпочитаю проводить вечера в библиотеке. Она же выглядела такой счастливой, порхая с одного пиршества на другое. Мне трудно отказывать ей в радостях жизни.

Павлин представил себе, как Лепида заливается смехом на дне ямы, кишащей ядовитыми змеями.

— Что же случилось?

— Мы были на прошлой неделе на обеде во дворце. Мне не следовало бы брать ее с собой, но она так мило меня просила, так умоляла…

— И?..

— Она попалась на глаза императору, — просто ответил Марк. Возникла короткая пауза.

Павлин невольно охнул.

— Сначала я не придал этому значения. Но в прошлом месяце Лепида получила от императора приглашение прийти на обед во дворце. Ее пригласили одну. Без меня.

— И что же ты сделал?

Марк пожал плечами.

— Сообщил во дворец, что она захворала, и мы уезжаем к морю, чтобы поправить ее здоровье. В тот же вечер мы уехали в Брундизий.

Павлин задумался.

— Как она это восприняла?

— Рассердилась и немного поплакала. — Марк опустился на край фонтана и сел рядом с сыном. — Думаю, она не вполне понимала, что стоит за этим приглашением. В некоторых отношениях она совершенно невинна. Лепида считает, что я увез ее от развлечений и веселого времяпрепровождения. Впрочем, в последние несколько недель она, похоже, немного успокоилась.

— Но, отец, надеюсь, ты не затаил обиду на императора? За то, что он пытался отнять у тебя жен?

— Домициан был бы не против забрать себе абсолютно всех жен империи. Ибо питает к женщинам слабость, и немалую. Правда, в отличие от предыдущих императоров он не слишком переживает, если женщина — или ее муж — говорят «нет». Ибо в этом мире женщин для него хватит с лихвой. Сейчас он отправился в Германию, чтобы покорить племя хаттов, и, скорее всего, на время забыл о существовании Лепиды.

— Я не понимаю его.

— А кто, скажи, способен понять императора? Император, мой сын, это человек, привыкший к абсолютной, почти божественной власти. Человек, который готов делать добро для тысяч людей, порой неспособен сделать добро для одного-единственного человека. Даже лучшие из императоров таковы. Божественный Август, наш предок. Домициан не Август. Он коварен и, как и все Флавии, переменчив в настроении. И он не бог. Я наблюдал восьмерых человек, носивших императорский пурпур, и Домициан носит его лучше остальных. В детстве я не видел в нем никаких выдающихся задатков, однако он оказался лучше иных правителей, которых я повидал на своем веку, и хорошим полководцем. — Марк посмотрел на сына. — Ты сделаешь кое-что для меня, Павлин Август?

— Все, что пожелаешь, мой господин, — учтиво отозвался его сын.

— Обещай мне присмотреть за Лепидой. Мне не хочется оставлять ее одну, но я должен через две недели вернуться в Сенат. Нужно, чтобы кто-то был с ней рядом.

— Можешь положиться на меня, — торжественно ответил Павлин и, приняв стойку гвардейца, вскинул в салюте руку с зажатой в ней гроздью. Впрочем, поняв комичность момента, тотчас поспешил переложить гроздь в другую руку и едва не потерял при этом равновесие. — Можешь рассчитывать на меня.

— Я не смею просить о большем, — улыбнулся Марк. — Что скажешь, если я вместо этого ужасного винограда предложу тебе выпить хорошего вина?

— Как пожелаешь, сенатор.

Сцепив за спиной руки, они вышли из атрия, ровное плечо сына касалось изуродованного отцовского плеча.

Лепида

Мне было суждено стать любовницей императора.

«Лепида Поллия — любовница императора». Согласитесь, это звучит куда внушительнее, чем «Лепида Поллия — супруга сенатора».

С того самого мгновения, когда я положила глаз на императора Домициана, я знала, что он будет моим. Все, что мне нужно было сделать, — это заполучить его себе.

— Моя жена, цезарь, — представил меня Марк на моем первом пиру в обществе Домициана. — Лепида Поллия.

Я низко поклонилась.

— Господин и бог, — сказала я. Он любил, когда к нему так обращались: господин и бог. Я тоже не отказалась бы, чтобы меня называли повелительницей и богиней. Да, мне это очень бы нравилось.

Я наблюдала за ним весь вечер, пока Марк бубнил что-то там о налогообложении. Внешне Домициан довольно привлекателен. Высок. Широкоплеч. Краснощек. В нем сразу бросается в глаза военная закалка, но держится он совсем не натянуто, не то что Павлин. Он был сдержан в общении с нобилями, смеялся вместе с полководцами. Что касается императрицы, то он обращал на нее внимания не больше, чем на какую-нибудь статую.

Но она мне не единственная соперница. До меня доходили слухи о Домициане и его племяннице. Если эти слухи верны, если Юлия действительно увела его от некогда обожаемой жены, — то в ней должно быть нечто действительно неповторимое, чего нет у других женщин.

Я наблюдала за ней весь вечер и не нашла ничего примечательного. Настоящая женщина-ребенок. Худенькая. Плоскогрудая. Молчаливая. Огромные глаза. Трогательная. И очень странная. Просидев на ложе, скорчившись как заяц, почти два часа, она неожиданно встала и, что-то бормоча себе поднос, направилась в дальний конец комнаты. Разговоры тотчас стихли, а императрица встала, взяла ее за руку и отвела обратно к пиршественному ложу.

— Ешь, Юлия! — властно приказал Домициан, и она набросилась на блюдо с едой как изголодавшийся пес, набивая рот так, что у нее раздулись щеки. Ни на мгновение она не сводила со своего дяди круглых бесцветных глаз, как будто боясь, что он ударит ее столовым ножом. Домициан снова повернулся к командирам легионов и до конца вечера так больше ни разу и не посмотрел в ее сторону. После этого я тоже перестала наблюдать за ней. Вскоре она совсем прекратила бывать на обедах у императора. Маленькое странное забитое существо.

Марк — не знаю, почему, — относился к ней сочувственно.

— Она всегда была такой болезненной, — сказал он однажды вечером, когда Юлия в течение всего ужина сплевывала пережеванную пищу в кубок с вином и, когда кто-нибудь пытался с ней заговорить, несла какой-то вздор. — Бедняжка Юлия.

— Бедняжка Юлия, — согласилась я. Странная и безумная. Даже если император раньше и проявлял к ней интерес, то сейчас он явно остыл. Пришла пора обзавестись новым предметом интереса. У него было много любовниц, но ни одна не задерживалась надолго.

А вот я задержусь.

— Лепида, — произнес Домициан, и его темные глаза задержались на моей пурпурной шелковой столе, чуть более светлой, чем его собственный плащ. — У тебя сегодня царственный вид.

— Благодарю тебя, господин и бог. — Вместо того чтобы смущенно отвести взгляд, я смело посмотрела ему в глаза.

— Ты поешь, Лепида? — неожиданно спросил он какое-то время спустя, глядя на меня с противоположной стороны пиршественного стола.

Головы присутствующих тотчас же повернулись в мою сторону. В зале стало тихо.

— Нет, бог и повелитель, — ответила я низким сочным голосом, который отрабатывала еще с детства.

— Жаль, — сказал император и отвернулся. Затем щелчком пальцев подозвал слугу с графином вина.

Я подалась вперед и произнесла:

— Говорят, что боги имеют совершенный музыкальный слух.

Домициан пристально посмотрел на меня. Я же небрежно перевернулась на спину, чтобы одарить своим вниманием соседа справа, молодого народного трибуна, который от волнения чуть не опрокинул свой кубок с вином.

Кроме взгляда императора я поймала на себе еще один взгляд, долгий взгляд темных глаз императрицы. Притворно веселый взгляд. Но я видела, что на самом деле она пышет ревностью.

На следующей неделе в нашем доме появился императорский вольноотпущенник в белых одеждах и с золотыми браслетами на руках. Он объявил, что меня одну, Лепиду Поллию, приглашают завтра вечером на ужин к императору. Зевнув, я поблагодарила его, как будто таких предложений получала раньше не одну сотню, и как только он с поклоном вышел за порог, подпрыгнула и принялась приплясывать от радости, кружась по всему атрию как ополоумевшая от счастья девчонка.

Однако танцевать от счастья долго не следует. Нельзя терять ни минуты. Нужно приступить к подготовке «женского арсенала». Как подкрасить глаза? А губы? Надеть ожерелья розового жемчуга, подаренные Марком в день свадьбы, или же отдать предпочтение сапфирам? Благовоние из мускуса или розового масла? Я перемерила все мои наряды и довела до слез эту бестолковую дурочку Ириду, прежде чем остановила выбор на платье кроваво-красного оттенка, золотых браслетах и диадеме из рубинов. Изысканно, чувственно, соблазнительно…

— Лепида!

— Я отдыхаю, Марк, — ответила я, в душе предаваясь мечтаниям об ожерелье из драгоценных камней, которым Домициан, возможно, украсит мою шею, пока Ирида покрывала ногти у меня на ногах ярко-красным лаком.

Мой муж распахнул дверь, и я торопливо изобразила нежную улыбку.

— Марк? Что случилось?

— Ты получила приглашение на ужин? — резко оборвал он меня. — От императора?

— Да… да. Получила. — Кто же из рабов проболтался? Я не собиралась говорить Марку о приглашении. Ему лучше оставаться в полном неведении.

— Ты собираешься идти? — Он обвел внимательным взглядом мои бутылочки с румянами и благовониями, открытый ларец с драгоценностями, наброшенные на стул платья.

— Как же я могу отказать императору, Марк? — произнесла я своим самым нежным тоном.

Он протянул руку и провел пальцем по моей щеке.

— Ирида! — обратился он к моей рабыне. — Отнеси записку управляющему и скажи, чтобы он немедленно передал ее во дворец. Госпожа Лепида заболела.

Я рывком присела на ложе.

— Что?

— Она настолько больна, что немедленно отправляется в Брундизий в надежде на то, что морской воздух поправит ее здоровье.

— Марк, ты не можешь!..

— Нет, могу! — сказал он и снова провел пальцем по моей щеке. — Могу.

После этого он долго объяснял мне, что я слишком молода и невинна и не понимаю, что кроется за подобным предложением. Что пора перестать ходить на званые ужины и следует отправиться вместе с ним в Брундизий, чтобы этим летом повидаться с Павлином. Что таким образом император скоро забудет обо мне.

— Нет! — вскричала я и набросилась с упреками на Марка, и когда это не сработало, я принялась ласкаться к нему, покрывая поцелуями его морщинистое лицо, и когда это тоже не сработало… Почему это не сработало? Почему?

— Извини, Лепида, — повторил он, когда я забралась в паланкин, который должен был отнести меня к Аппиевой дороге, а затем в сторону Брундизия.

Извини? Но он даже нисколько не огорчился.

Было еще не слишком поздно. Пока еще. Я все еще могла уговорить его не отвозить меня в Брундизий.

— Ирида! — позвала я, отворачиваясь от окна спальни, выходившего на лазурные воды гавани Брундизия. — Принеси мне светло-розовую столу и розовый жемчуг. Благовоний не надо, он их не любит. Скажи управляющему, что мне нужны свежие цветы, пусть поставит их в вазы во внешнем триклинии, лилии и розовые розы. Лютнистов пусть посадит в алькове. Ужин будет простой, никаких изысков, ты же знаешь, он любит простую пищу…

— Ловишь рыбок, Сабина? — с улыбкой спросил Марк, глядя на дочь, которая, стоя на коленях возле садового фонтана, водила пальчиками по поверхности воды.

— Глажу их, — ответила девочка. — Пытаюсь погладить, — тут же поправилась она.

— Давай я тебе помогу, — предложил девочке отец и тоже опустился на колени рядом с ней. — Я буду гнать рыбок на тебя, и тогда ты сможешь их погладить. Только будь осторожна.

Сабина провела пальчиком по спинке карпа. Тихий и задумчивый ребенок, эта Сабина. Иногда перевозбуждения вызывали у нее припадки.

Они вместе принялись гонять волнами воду в фонтане взад-вперед. Марк задумался — стал бы его дед Август вот так плескаться в фонтане вместе с собственной дочерью? Но дочь Августа плохо кончила, умерла в изгнании, в полном одиночестве. Приемные сыновья Августа умерли раньше него: зарезаны, отравлены, утоплены. Все ушли в мир иной молодыми. Марк погладил дочь по блестящим каштановым волосам и почему-то подумал о Павлине, о статной осанке сына и мужественном лице воина. Нет, лучше не быть императором.

Сабина посмотрела на отца и улыбнулась. На короткое мгновение его сердце похолодело. Когда-то точно такой же взгляд был и у Юлии, когда ей было четыре года и она носилась за Павлином как юный легионер. Такая счастливая, доверчивая, пышущая здоровьем…

— Отец, ты выпустил рыбку! — вернул его с небес на землю голос Сабины.

— Разве? — Марк удивленно посмотрел на дочь. Сабина весело шлепнула по воде ладошкой, и он вновь улыбнулся. Нет, лучше не быть императором.

Лепида

Вечер прошел превосходно. Ужин был выше всяческих похвал, цветы благоуханны, спрятанные в алькове лютнисты играли нежно и тихо. Триклиний — сплошной мрамор в серых прожилках и незатейливые подушки в республиканском стиле — был слишком аскетичен и прост, чтобы претендовать на соответствие моде, однако в некотором роде сыграл мне даже на руку, став превосходным фоном моей бледно-розовой столе и жемчугам.

— Надеюсь, ты не обещал Сабине сказку перед сном? — спросила я, небрежно играя упругим локоном, выбившимся из прически. — Я хотела сегодня пораньше лечь спать.

— Я собирался приступить к работе над новым трактатом, — мягко ответил Марк, однако его глаза блеснули интересом. — Впрочем, он может подождать.

— Отлично.

Наступила тяжелая пауза. Когда же он потянулся к моей руке, я как бы невзначай поинтересовалась:

— Марк… ты не думал о возвращении в Рим?

— Я рад, что ты упомянула об этом, — он склонился над моей рукой и поцеловал. — Я собираюсь туда вернуться.

— Правда? — Я радостно бросилась ему на шею. Драгоценности, пиры, мужчины, император… — О, Марк, я обожаю тебя!

— Лепида, послушай, — он отстранился и заглянул мне в глаза. — Дорогая, ты останешься здесь, в Брундизии. Пора немного остепениться. Сабина почти не видит тебя…

— Сабине я не нужна!

— Неправда, еще как нужна! Ради нее я решил оставить тебя в Брундизии. Целебный морской воздух будет полезен для нее. Я попросил Павлина присмотреть за вами обеими. Если тебе будет скучно, он поухаживает за тобой.

Я подалась вперед и обняла его за шею.

— Ты не можешь оставить меня, — прошептала я нему на ухо. — Я буду скучать по тебе. Разве ты не будешь скучать по мне?

Когда же он попытался что-то сказать в ответ, — главное, заставить его молчать! — я поцеловала его.

— Все еще хочешь покинуть меня? — прошептала я много позже. Теперь он не мог сказать «нет». Если это будет нужно, я готова спать с ним хоть каждую ночь. Я даже буду говорить ему, что его уродливое тело подобно телу Аполлона, лишь бы он забрал меня с собой в Рим.

— Мне трудно расстаться с тобой, — признался Марк и погладил меня по шее. — Но я лучше подвергну себя одиночеству, чем допущу, чтобы тебя унес на дно водоворот наслаждений.

— Что ты хочешь этим сказать? — Даже за пять лет брака я не смогла отучить его выражаться высокопарными фразами.

— Ничего, — ответил он и поцеловал меня в щеку. — Я уезжаю на следующей неделе.

Я рывком выпрямилась и села в постели, скомкав край простыни.

— А как же я?

— Извини, Лепида.

Это было все, что он сказал. На все мои мольбы, доводы, слезы и поцелуи он произнес лишь одно. Извини. Я все еще не могла в это поверить. Он не мог ответить мне отказом. Тот прежний Марк не мог так поступить, как и мой отец, покорный и мягкий.

Но он поступил именно так. Не послушался меня. Ушел, не удостоив даже последним взглядом.

— Он скоро придет? — спросила Сабина.

— Какая разница? — прошипела я и вернулась к себе. Вернулась в глупый дом в глупом городе, где глупый Павлин готов с полной серьезностью меня развлекать.

— У меня болит голова! — бросила я ему, и тогда моя глупая, надоедливая дочь притянула к себе их внимание тем, что расплакалась, а затем забилась в истерике. Они принялись успокаивать ее, а я поднялась к себе наверх и бросилась на постель.

Нет, еще не слишком поздно. Не может быть, чтобы было слишком поздно. Сейчас Домициана нет в Риме, он вернулся в Германию к своим легионам. Но я все равно заполучу его, на это у меня еще будет время. Кроме того, еще не поздно преподать урок моему мужу.

Глава 10

— Я увижусь с тобой после ужина в доме Лаппия?

— Боюсь, что нет, — ответил Павлин, неохотно поднимаясь с постели. О боги, он же опоздает на службу. — Нет, не получится.

— Почему же? Он же твой родственник. Разве не так? — улыбнулась Афина, опираясь на подушки. — Половина преторианцев умоляют о приглашении на этот ужин. Он устраивает лучшие в Брундизии пиры.

— Он никогда не жаловал нас с отцом, — отозвался Павлин и, надев тунику, потянулся за сандалиями. — Считает нас неотесанными болванами, у которых на уме одна лишь государственная служба.

— Возможно, именно поэтому ты мне нравишься, — ответила Афина и поцеловала его в затылок.

— Ты будешь там петь?

— Конечно. — Она потянулась за своей одеждой. — Так почему ты все-таки не придешь? Сегодня состоится последний пир в этом сезоне.

— У меня приказ отца развлекать его жену, мою мачеху. Она очень скучает после того как он вернулся в Рим.

— Твоя мачеха?

Павлин посмотрел на Афину, но та была занята тем, что собирала в хвост свои роскошные черные волосы.

— Лепида Поллия. Слышала когда-нибудь о ней?

— Как же я могла не слышать о самой яркой звезде Рима? — довольно сухо отозвалась Афина.

— Ты уверена, что…

— Увидимся на следующей неделе. Я буду петь в доме сенатора Геты. — Ее улыбка была бесстрастно ослепительной, ничего не говорящей. Павлин не впервые задумался о том, насколько хорошо мужчина может знать женщину, даже если делит с ней постель. Весь этот год общество Афины было ему приятно. Высокая смуглая молодая женщина, которую пригласили петь на пиру в казармах преторианской гвардии, произвела на него впечатление тем, как ловко она уладила ссору между двумя подвыпившими народными трибунами, легко и тактично отвергла ухаживания какого-то центуриона и постоянно шутила на греческом языке. Она из числа рабов-музыкантов, принадлежащих претору Ларцию. Приятна в общении и ласкова в постели. Он бы рискнул утверждать, что хорошо знает ее. Но теперь она почему-то поджала губы, явно недовольная чем-то, вот только он даже не предполагает, чем именно.

— Что-то не так?..

— Увидимся на следующей неделе, — сказала она вполне жизнерадостно, отпуская его. Павлин лишь пожал плечами, так и не поняв причины ее изменившегося настроения. Странные все-таки создания эти женщины.

Путь до виллы отца оказался легким. Павлин добирался туда верхом, но по дороге сделал крюк: направил скакуна через порт, подышать соленым морским воздухом, послушать веселые крики торговцев, полюбоваться яркими одеждами женщин. Когда какой-то воришка попытался срезать у него кошелек, Павлин многозначительно взялся за рукоятку меча. Неудачливый вор поспешил отпрянуть в сторону и разразился добродушными проклятиями. Приближаясь к вилле отца, Павлин улыбался, когда же ему навстречу выбежала малышка Сабина, улыбка его сделалась еще шире.

— Я все утро ждала тебя, — объявила девочка, держась за стремя. — Можно погладить твою лошадку?

— Конечно. Этого коня зовут Ганнибал. Моя безумная тетка Диана дала ему такое имя, когда я вступил в преторианскую гвардию.

— Почему она безумная? — спросила Сабина, протягивая руку к лошадиной морде.

— Потому что она настоящая красавица, почти такая же, как ты, но вместо того, чтобы выйти замуж, сбежала в деревню, чтобы разводить лучших в Риме лошадей. Хочешь прокатиться верхом?

Девочка просияла улыбкой и протянула вверх ручонки. Павлин подхватил ее и, усадив в седло перед собой, велел ухватиться за конскую гриву.

— Держись крепко! — сказал он и легонько пришпорил коня.

Ганнибал медленно затрусил вперед, и Сабина взвизгнула от удовольствия.

Они три раза проехали по улице туда и обратно, когда в воротах сада появилась Лепида.

— Вы оба ведете себя как дети! — крикнула она им, прикрывая ладонью глаза от яркого солнца. — Сабина, немедленно спускайся!

Павлин спешился, снял Сабину, поставил ее на землю и поклонился хозяйке дома.

— Приветствую тебя, Лепида! — поздоровался он с мачехой и с обостренным любопытством окинул ее глазами с головы до ног. Перед ним женщина, которую своим благосклонным вниманием удостоил сам император.

Шурша шелками, Лепида повернулась в двери.

— Входи!

Сабина, взяв Павлина за руку, повела его в дом.

— Можно, я покажу тебе мою новую куклу? Ее зовут Клеопатра. Я назвала ее так, потому что отец рассказал мне историю про царицу этого… Египта…

— Не приставай к Павлину, Сабина, — вмешалась в разговор Лепида. — Ступай к своей служанке!

— Нет-нет, она мне не докучает. Я не против… — начал было Павлин, но девочка уже убежала прочь.

— Теперь она постоянно канючит, просит подарить ей пони. Марк ее сильно разбаловал, — сообщила Лепида, томно располагаясь на ложе. — Итак, ты приехал, чтобы развлекать меня?

— Да. Отец просил меня присмотреть за вами обеими.

— И сообщить ему о том, как я веду себя? Ты славный воин. — Она вздохнула и накрутила на палец локон. — Признаюсь тебе, мне здесь скучно до слез.

— Должно быть, ты скучаешь по нему, — отозвался Павлин, тронутый грустным выражением ее лица. Как это прекрасно, когда по тебе скучают, когда ты сам вынужден уехать из дома. Как, наверно, прекрасно иметь такую любящую, верную жену.

— Мне ужасно хочется чем-то заняться, но не здесь, не в Брундизии. Все вокруг возвращаются в свои римские дома, и лишь одна я вынуждена оставаться здесь, в глуши. Изнывать от скуки в огромном доме в обществе одной лишь четырехлетней дочери.

Она неожиданно напомнила ему Сабину. Изнывающая от скуки в провинции, хорошенькая и очень юная.

— Ты придешь сегодня на ужин? — неожиданно спросил Павлин.

— На ужин? Куда? — Глаза Лепиды радостно блеснули.

— Вечером будет пир в доме моего двоюродного брата Лаппия Максима Норбана. Ты, наверно, никогда не встречалась с ним. Он не слишком жалует нас с отцом, считает Марка большим занудой. Но его недавно назначили губернатором Нижней Германии, и он по этому поводу устраивает прощальный ужин.

Лепида томно улыбнулась ему, и он понял, почему император обратил на нее внимание.

— В самом деле? — Вскочив с ложа, она неожиданно прошлась в танце по всей комнате и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в щеку. — Какое же платье мне надеть?

— Это не имеет значения. — Павлин склонился в поцелуе над ее рукой, стараясь сделать это как можно галантнее. — Ты же здесь самая красивая женщина.

Тея

Этот ужин мало чем отличался от других ужинов. Смех. Гости в дорогих нарядах. Серебряные кубки и золотые чаши с виноградом. Ложа с наваленными на них подушками. Музыканты, пощипывающие струны своих лир.

Я ждала в вестибюле, и вскоре меня позвали к гостям. Это было в перерыве между пирожными и сырами. Я шагнула вперед, сияя своей самой радостной профессиональной улыбкой, на какую я только способна. Афина, сладкоголосый соловей Брундизия.

Приятная публика. Патриции Брундизия не всегда отличались хорошими манерами. Мне приходилось бывать на пирах, где мой голос тонул в гуле чужих пьяных голосов, на пирах, где мужчины громко свистели при виде моих обнаженных рук и не слушали музыки, а ведь я с такой тщательностью готовилась к ее исполнению! На этот раз публика подобралась благовоспитанная. Собравшиеся с интересом слушали меня, когда я, взяв несколько аккордов на лире, запела «Песню Эос».

Исполняя второй куплет, я заметила Павлина, возлежавшего на дальнем ложе. Рядом с ним я разглядела женскую фигуру в голубом. Только теперь я поняла, какую умелую исполнительницу сделал из меня Ларций. Мой голос ни разу не дрогнул, когда я узнала в спутнице моего любовника Лепиду Поллию.

Она буквально поедала меня своими томными глазами павы, так хорошо мне знакомыми. За это время она стала важной матроной, была одета в дорогие шелка, о которых не могла мечтать до замужества. На шее ожерелье с сапфирами размером с добрую виноградину. Лишь раз пальцы с покрытыми лаком ногтями вздрогнули, прикоснувшись к обтянутой бархатом подушке, а улыбка на мгновение исчезла с ее лица, чтобы уже в следующий миг снова вернуться. Я тотчас вспомнила ее улыбку, когда она задернула занавески паланкина, и багровый след моей пощечины на ее щеке.

Я закончила песню и затянула следующую.

— Превосходно! — хлопнул в ладоши Павлин, когда я поклонилась публике. Позднее все подошли поздравить меня с удачным выступлением. Я смеялась и вела беседу с гостями, как когда-то учила меня Пенелопа, Лепида же осталась на месте с кубком вина, не сводя с меня глаз. Бог мой, как мне хотелось в эти минуты одним броском пересечь зал и, словно чашу, разбить ее смазливую мордашку на мелкие осколки.

— Я думаю, ты не знакома с моей мачехой, Афина, — сказал Павлин и, взяв мою вялую руку в свою, подвел к ложу, на котором возлежала Лепида. Славный мальчик, — слишком часто патриции разговаривали стоя рядом со мной и не обращая на меня внимания, будто я была мраморной статуей, — но к чему ему сейчас проявлять такую учтивость? — Познакомься, это Лепида Поллия.

Я протянула ей кончики пальцев, и она все той белой нежной рукой пожала мою ладонь.

— Какое интересное представление, — протяжно проговорила она. — Афина… это ведь, кажется, греческое имя? Но ты, наверняка, не гречанка.

Я бойко произнесла несколько фраз на безупречном греческом языке и тотчас заметила, что она залилась краской смущения. Она так и не научилась говорить на языке эллинов. Готова поспорить на что угодно, но писать она тоже явно не научилась. Ни на каком другом языке, кроме латинского.

— Афина говорит по-гречески намного лучше меня, — признался Павлин. — Она происходит из знатной афинской семьи.

— А я было решила, что она родилась в трущобах Иерусалима, — пробормотала Лепида. — Как долго ты поешь в Брундизии… Афина?

— Около пяти лет.

— А до этого?

— Я жила то здесь, то там, — с нарочитой беспечностью ответила я и сопроводила свои слова хорошо отработанным артистически жестом. — Радовалась жизни.

— Понятно. Жаль, что в Брундизии нет арены и ты не можешь наслаждаться играми. Я слышала, будто ты любишь гладиаторов.

— Я предпочитаю крови музыку, госпожа.

— Но игры так увлекательны. — Она лениво протянула руку за гроздью винограда. — Например, на прошлой неделе гладиатор Арий Варвар потерял руку в схватке с каким-то лидийцем. Должно быть, это было превосходное зрелище. Винограда?

— Нет, благодарю, — ответила я, старясь сохранить бесстрастное выражение лица. О боги, она, конечно же, лжет, она просто не может не лгать. Я стараюсь быть в курсе всего, что происходит на арене Колизея. До меня непременно дошел бы слух о том, что Арий потерял руку. Она, вне всякого сомнения, говорит неправду. Придется расспросить возничих и носильщиков паланкинов — для верности, они всегда следят заходом игр…

Она улыбнулась кончиком рта, и я повернулась к Павлину. Тот стоял рядом и, чтобы чем-то себя занять, разглаживал складки тоги.

— Придешь завтра на ужин?

— Я думал, что мы договорились о следующей неделе, верно?

— У меня появилось свободное время.

— Боюсь, что он не сможет прийти завтра, — вмешалась в разговор Лепида, беря Павлина под руку. — Он обещал отвести меня на последнюю постановку сезона.

— Разве я обещал? — удивленно посмотрел на нее Павлин.

— Обещал, — ответила Лепида, не сводя с меня глаз.

— Понятно. Тогда на следующей неделе, Афина?

— На следующей неделе тебе, возможно, тоже не удастся… — Лепида провела пальцем по его сильному плечу.

— Тогда, может быть, в преторианских казармах в следующем месяце. — Я напоследок быстро пожала Павлину руку. — Если желаешь нанять меня для развлечений, Лепида, обращайся к претору Ларпию. Он великий покровитель музыкантов, надеюсь, ты слышала о нем? Хотя, возможно, в музыке ты не сильна. Он устраивает мои выступления. Договориться о них следует заранее. За три недели. Сегодня на меня очень большой спрос.

— Как и всегда. Среди определенного круга людей.

Я улыбнулась. Она тоже ответила мне улыбкой. Я вышла из комнаты.

— Ты уже была раньше знакома с Афиной? — услышала я вопрос Павлина, обращенный к его мачехе.

— Нет, — последовал беспечный ответ. — Вижу ее впервые в жизни.

Мне потребовалось время, чтобы отдышаться и прийти в себя. Казалось, я только что пробежала целую милю. Однако мне предстояло еще одно вечернее выступление, и мне было некогда думать о Лепиде Поллии. Хотя я и была известной певицей, я все еще оставалась рабыней и не могла отправиться домой и поплакать в подушку, даже если мне этого очень хотелось. Мне пришлось исполнять музыку и ласково улыбаться гостям, развлекать которую меня отправил Ларций… и порой выносить это бывало столь же тяжело, как пинки и пощечины моих давних дней, когда я была безгласной тенью Лепиды.

— Прекрасный вечер, Павлин, — зевнув, произнесла Лепида, когда они вылезли из паланкина. — Выпей вина перед тем, как вернуться в казармы.

— Я лишь загляну к Сабине.

— Как пожелаешь.

Сабина уже засыпала, держа в руках матерчатую лошадку, набитую соломой. Глаза девочки были закрыты, и она трогательно улыбалась. Павлин осторожно погладил ее по голове и тихонько выскользнул из комнаты.

В доме было темно и тихо. В жарком воздухе летней ночи из атрия тянуло крепким запахом жасмина. Павлин по задней лестнице спустился в зал и прошел мимо библиотеки. Минуя последнюю комнату, комнату своей мачехи, он увидел, что дверь приоткрыта. Павлин подошел ближе и остановился.

Лепида стояла возле постели, повернувшись спиной к двери. Кучка сапфиров поблескивала на прикроватном столике. Волосы ее были распущены и черной волной ниспадали на спину. Он только сейчас понял, насколько они красивы, эти иссиня-черные локоны.

Лепида грациозно потянулась, и свет единственного светильника упал на ее белые руки. Платье голубого шелка соскользнуло с одного плеча. Лепида легонько повела другим плечом, и оно, шурша, упало на пол.

Павлин закрыл дверь и зажмурился. Устыдившись, он отпрянул назад, но наткнулся на огромную вазу. Ваза пошатнулась. Торопливо подхватив ее, он поставил ее на место, зато при этом опрокинул статую купающейся Афродиты. Грохот показался ему оглушительным, и он со всех ног бросился бегом по коридору.

На следующий день он пришел, чтобы увидеть ее. Что в этом предосудительного? Разве отец не просил его присматривать за ней? Ведь он всего лишь следует отцовской воле.

— Павлин! — Лепида протянула ему белую нежную руку. — Чем обязана? — На ней было роскошное платье зеленого шелка и жемчуга. Павлин не нашелся, что ответить.

— Ты нервничаешь? — Она провела его в атрий и опустилась на заваленную подушками лежанку. — Но почему? Собрался на встречу со своей певичкой?

Он покраснел и смутился еще больше.

— Нет, нет… я… то есть…

— Знаешь, я никак не могу понять, что ты в ней такого нашел, — произнесла Лепида, жестом приглашая его садиться. — Много лет назад она была моей рабыней.

— Но ты же сказала, что не знаешь ее!

— Я солгала. — Лепида позвонила в колокольчик и велела принести вина и закусок. — С тех пор она приобрела некоторый лоск, но все равно осталась все той же дрянью, маленькой подлой потаскушкой. Выпьешь вина?

— Ммм. Да. Спасибо. — Павлин не сводил с Лепиды глаз, когда та нагнулась, чтобы наполнить его кубок. Он не подозревал, что с ее нежных губ могут слетать такие безжалостные слова.

— Да, да, — небрежным тоном продолжила Лепида, положив на подушку белую руку. — Она обслуживала всех мужчин в нашем доме, включая моего отца. Включая и твоего отца. Принеси сладости! — бросила она появившемуся в дверях слуге.

— Моего отца? — Павлин поперхнулся и отставил кубок в сторону. — Но… но он никогда… не пользовался рабынями. Во всяком случае, в этих целях. Он считает это несправедливым. — Как же он позволил втянуть себя в этот разговор? Это неподобающе!

— Насколько я понимаю, это была ее идея. Несколько улыбок, пара кокетливых взглядов. Наверное, тебя она поймала именно на такой крючок. Ты только подумай, Павлин. Ты и твой отец делили одну женщину!..

Павлин пристально посмотрел на мачеху. От нее исходил аромат благовоний. Сильный мускусный запах. Кончики пальцев Лепиды скользнули по его колену.

Павлин вскочил на ноги.

— Мне пора идти.

В его чуть охрипшем голосе слышалось возбуждение.

Лепида повернула голову и смерила его спокойным, уверенным взглядом.

— Тебе заступать в караул? — спросила она. — Какая жалость. Попрощайся с Сабиной, прежде чем уйдешь, а то она целый день будет хныкать.

С этими словами она привстала на цыпочки и коснулась губами его щеки. Поцелуй мачехи.

Павлин вздрогнул.

Лепида

Прекрасно! Он уже нервничает. Удивляется тому, что происходит. Пусть удивляется.

А ведь он красив! Высокий, стройный, загорелый. Решительный взгляд. Кудрявые черные волосы, которые буйно вьются, несмотря на все усилия пригладить их. Когда состарится, он будет похож на Марка, но пока он молод и хорош собой. Молод и силен, у него широкие плечи, а не уродливый горб, как у отца. Да, он красив. Я раньше этого не замечала, до тех пор, пока не увидела его с моей бывшей рабыней. Именно тогда у меня и возник этот превосходный замысел.

Павлин не приходил ко мне целую неделю. Это были скучные семь дней. Рабы раздражали меня своей извечной ленью. Лавки были закрыты по причине какого-то праздника. Небо затянуто облаками — первый предвестник скорой осени. Лазурные воды бухты сделались свинцово-серыми. Сабина тосковала, каждый раз, услышав ржание лошади, подбегала к окну.

— Павлин обещал поиграть со мной, — вздыхала она.

— Теперь он играет со мной, — объяснила я ей. — Взрослые мужчины вроде Павлина не играют с маленькими девочками.

— Но ведь он обещал.

— Мужчины — обманщики, Сабина. Ступай в свою комнату. — Я легонько ущипнула ее за ухо, и она с плачем убежала к себе. Какие они все-таки надоедливые, эти дети.

Дни были тоскливые, но я их пережила. Это было частью моего замысла. Я подождала четыре дня. Затем как бы случайно наткнулась на Павлина возле казарм.

Он был голым по пояс, в одной лишь набедренной повязке, потому что только что вернулся с учебного поединка. Увидев меня, он остановился, как будто наткнулся на стену.

— Что ты здесь делаешь?

— Как грубо. Но я предвидела такой вопрос. Завтра вечером я собираюсь на пир к сенатору Халькону. Последний званый ужин сезона. Мне нужен сопровождающий. Зайди за мной завтра вечером.

— Но я…

Шагнув к нему ближе, я вытерла пот с его лба и посмотрела на кончики пальцев.

— О боги, как ты вспотел!

С этими словами я пошла прочь. Павлин остался стоять, глядя мне вслед. Готова спорить, он ошарашен и растерян, и теперь ломает голову, пытаясь понять, что же случилось.

— Разодет как истинный щеголь! — Вер даже присвистнул, когда Павлин появился перед ним в белой тоге и с перстнем-печаткой на пальце. — Кто же эта счастливица? Афина?

— Лепида. — Это имя слетело с губ его товарища, прежде чем тот успел сознать свою оплошность. — То есть моя мачеха попросила меня… Этим вечером я сопровождаю ее на пир. Только и всего.

Вер и впрямь как-то странно посмотрел на него, когда он, пятясь спиной, вышел в дверь, или ему только показалось?

— Здравствуй, Павлин! — приветствовала его Лепида, шагнув навстречу Красное шелковое платье выгодно подчеркивало округлости ее тела, на шее ожерелье с массивным рубином. Глаза подведены, губы ярко подкрашены. Как же он мог видеть в этой знойной женщине юную девушку?

Пиршественный зал был наполнен гулом голосов, громкой музыкой, ярким светом и не менее яркими нарядами. Пирующих развлекали танцоры и акробаты. На блюдах изысканные кушанья: жареные фламинго, мозги страуса, запеченные в меду и маковых зернах, и прочие деликатесы. Впрочем, Павлин даже не чувствовал их вкуса. Лепида возлежала за столом рядом с ним, смеясь, заигрывая и болтая со всеми, кроме него. Однако ее пятка, прикрытая подолом платья, незаметно для других ласкала его ногу.

— Как это восхитительно, сенатор! Непременно покажите мне… — Она потянулась через спину Павлина, чтобы рассмотреть кольцо сенатора Халькона с огромным сапфиром, и как бы невзначай коснулась грудью его шеи.

— Корнелия! Скажи, как тебе удалось приструнить твои непокорные локоны?

Лепида повернулась, якобы для того, чтобы лучше рассмотреть прическу другой гостьи, и ее соски сквозь шелк снова легонько коснулись его спины.

Павлин больше ничего не помнил об этом пире. Ничего, кроме своего острого желания тысячей разных способов заняться любовью с собственной мачехой.

— Замечательный ужин, — похвалила Лепида, когда они вышли из дома вместе с другими гостями. Начинало светать, однако на ее лице не было видно и следа усталости. — Это же надо, а я-то думала, что в Брундизии царит лишь невыносимая скука! Давно я так не веселилась! — воскликнула она и коснулась его руки.

Павлин помог ей сесть в паланкин. Лепида подобрала подол платья, давая ему короткую возможность полюбоваться белой лодыжкой. Павлин был готов поклясться чем угодно, что под столой у нее ничего не было.

Лепида бросила на него быстрый взгляд из-под черных ресниц.

— Ты ведь проводишь меня домой?

— Через два часа мне заступать в караул.

— Пусть тебя заменят.

— Я не могу. Мой центурион…

— И ты оставишь меня в столь поздний час одну лишь потому, что опасаешься навлечь на себя недовольство центуриона? — Лепида невинно похлопала ресницами. — А что сказал бы на это твой отец?

Отец.

Его отец, сгорбленный тяжестью прожитых лет, спокойный и добродушный. «Лепида, возможно, покажется тебе привлекательной и жизнерадостной, Павлин, но она еще очень юна… Обещай мне присмотреть за ней».

Павлин хотел умереть на месте.

— Садись, — предложила Лепида, откидываясь на подушки и давая ему место рядом с собой. — Мне холодно.

Он послушно забрался внутрь.

Она постучала по стенке паланкина, давая знак носильщикам. Те зашагали вперед, и паланкин поплыл над землей, покачиваясь, как корабль на волнах. Лепида плотно задернула зеленые шелковые занавески. Теперь свет уличных факелов не проникал внутрь, и паланкин превратился в темную коробку. Павлин забился в дальний угол, чувствуя, как кровь рокочет в ушах словно морской прибой.

— Ты такой тихий. Павлин, — произнесла Лепида, и ее голос прозвучал в темноте как будто громче обычного. — Выпил слишком много вина?

— Нет, — наконец смог вымолвить он. — Это против правил, против правил караульной службы.

— А ты всегда следуешь правилам? — Ее рука с острыми ноготками сжала его запястье.

— Да. Следую, — ответил он. — Так безопаснее.

— Но безопасность — это так скучно. Безопасность — это так… безопасно.

Ее руки, словно змеи, обвили его шею, и в следующий миг она до крови впилась в его губы. Однако когда Павлин нагнулся к ней, она слегка отстранилась и томно провела языком по его губам. Он со стоном впился в ее губы и дрожащими пальцами стал срывать с ее груди шелк столы. Она же задрала подол его туники и обхватила ногами его бедра. Казалось, терпкий аромат мускуса проникает ему прямо в мозг. Когда он вошел в нее, на ее губах играла торжествующая улыбка.

А потом все было кончено, и он повернулся к ней спиной. Ему не хотелось жить.

— Похоже, что мы уже дома, — произнесла Лепида и, натянув на обнаженное тело столу, выбралась из паланкина. — Ты идешь, Павлин?

— Нет, — только и смог ответить он. — Нет.

— Идешь?

Он беспомощно посмотрел на нее. Щеки ее раскраснелись. Глаза сверкали, длинная молочно-белая шея в вырезе мятого платья была похожа на стебель цветка. Лепида усмехнулась, провела языком по губам, и Павлин ощутил тупую боль в плече, там, где остались следы ее зубов.

— Да, — с трудом произнес он. — Я иду.

И он поплелся за ней как послушный пес.

Глава 11

Павлин знал, что существует лодка, доставляющая души умерших в подземное царство. Черная лодка, которой управляет ухмыляющийся лодочник с лицом-черепом. Лодкой Павлина была кровать, белая и просторная, прекрасная как облако, а ее рулевым — молодая черноволосая женщина. Она везла его в преисподнюю быстрее, чем похожий на скелет лодочник.

— Знаешь, сколько у меня было мужчин? — спросила Лепида, выгибая спину под прикосновениями его рук. — Первым стал гладиатор, мне тогда только-только исполнилось пятнадцать, так что у твоего отца я не была невестой-девственницей. Я объяснила Марку, что синяки на моем теле — результат падения с лестницы в банях, и он мне поверил. Вот глупец!

— Не говори так! — запротестовал Павлин. — Он не глупец, он умный образованный человек, он достоин уважения… так что не надо… он тот, кем я хотел бы стать…

— Кем? Уродливым горбуном?

— Не оскорбляй его! — затрясся от негодования Павлин. — Не смей!..

— Любимый сын защищает отца. Отлично, любимый почтительный сын, если ты так любишь своего отца, то убирайся прочь из моей постели!

Она лежала на боку. Простыни сползли с бедер, лишь распущенные волосы наполовину прикрывают обнаженную грудь. Губы растянуты в усмешке. Павлин не посмел сдвинуться с места.

— Я так и предполагала. — Она откинулась на спину и поманила его пальцем. — Иди сюда.

Лепида

Мне было достаточно повести бровью, как Павлин уже был у моих ног. Я впивалась ногтями в его спину, наблюдая за тем, как он изгибается в сладостном экстазе. Я могла кусать и ласкать его, и будь то наслаждение или боль, он постоянно просил еще и еще. Славный безупречный Павлин. Павлин-солдат. Павлин-святой. Павлин-пасынок. Покорный как раб, полностью попавший под мои чары.

Как это прекрасно.

Было забавно наблюдать за тем, как он пляшет под мою дудку. Я заставляла его причесывать мне волосы и натирать маслом спину. Приказывала выполнять мои поручения и носить мои покупки. Вынуждала ждать в неудобных местах, подзывала к себе и снова отправляла прочь, сердилась, когда он кричал на меня, и смеялась, когда он плакал. Я назначила встречу с одним из его друзей возле казарм преторианской гвардии и позвала туда Павлина, и он увидел, как мы занимались любовью. Я чувствовала на себе его взгляд в дверную щель, едва ли не кожей ощущала, как он ненавидит меня, наблюдая затем, как я со стонами извиваюсь под другим мужчиной, однако в ту же ночь он приполз ко мне. Кто бы мог подумать, что мужчины, мучимые чувством вины, могут быть такими смешными?

— Не ходи в караул! — приказала я ему, когда он собрался надеть нагрудник.

— Не могу.

— Я же сказала, не ходи в караул!

Он со вздохом вернулся в постель. Я же провела пальцами по его спине и рассмеялась. Из-за меня он несколько раз пропустил караулы. Он не стал рассказывать мне, как его за это наказали.

— Мы должны это прекратить, — заявил он как-то раз. — Это неправильно, это постыдно…

— Но ведь это так забавно! Если тебе нужен кто-то послушный, то отправляйся к своей тощей, как палка, черномазой певичке. Быть может, она выкроит для тебя время среди своих бесконечных выступлений.

Он смерил меня злющим, но беспомощным взглядом, но так и не убежал к своей Тее. Нет. Потому что я была лучше ее. И он это сам прекрасно понимал.

— Не здесь! — оттолкнул меня Павлин, когда я потащила его во время ужина за какую-то статую в саду.

— Почему же нет? — спросила я и провела рукой по его груди.

— Нас… нас увидят! — До нашего слуха, с очень близкого расстояния, доносился смех и голоса гостей, звяканье посуды и шорох одежды. — Если нас заметят!..

— Разве это не забавно? Неужели это не возбуждает тебя?

Он собрался что-то сказать, но я впилась ему в губы и, взяв его руку, сунула ее себе под платье. Возражений больше не последовало.

Нас никто не заметил. Хотя вполне могли заметить. Какой скандал разразился бы тогда! Жена сенатора и ее пасынок? Моего рогоносца-мужа на всем пути до Сената сопровождал бы издевательский смех римлян.

— Слышали о жене Норбана? Да, да, этот глупец оставил ее одну в Брундизии, и теперь его сын выполняет за него отцовскую работу!

О да, именно так все и говорили бы. О чем я, не стесняясь, часто напоминала Павлину.

Мой любовник отстранился от меня.

— Можно подумать, ты не знаешь, что погубишь его. — Откинувшись на локтях на подушки, я большими пальцами ног провела по пояснице Павлина. — Погубишь его карьеру. Писательскую деятельность. Положение в римском обществе. То есть буквально все. — Я щелкнула пальцами. — Марк Норбан, которому наставил рога собственный сын. Такого позора ему не пережить.

— Думаешь, я сам не знаю? — Его голос едва не сорвался на рыдание.

— Думаю, что знаешь. Восхитительно, не правда ли? Но ты же не расстанешься со мной ради собственного отца? — Я прижалась к его спине и принялась гладить ему грудь. — Что будет, если он прямо сейчас войдет сюда? Если увидит нас двоих, голых и в одной постели?

— Перестань!

— Представляю себе его лицо. — Я прижалась губами к уху Павлина. — Он, хромая, войдет в комнату, усталый после долгого пути. Все, что ему нужно — это поцеловать дорогую женушку и пригласить любимого сына на ужин. И что же он увидит? Своего обожаемого сына на красавице-жене прямо на супружеском ложе, услышит, как они стонут от наслаждения…

Павлин резко отстранился и, отбросив меня на постель, занес для удара руку.

— Собираешься ударить меня? — пробормотала я. — Что же, ударь! Думаю, мне будет даже приятно.

Павлин замешкался, не зная, что делать. Откинув голову назад, я расхохоталась. Он со сдавленным проклятием упал на меня. Я крепко обхватила его руками и укусила.

Он ненавидел ее.

Ненавидел выражение торжества в ее глазах каждый раз, когда ноги против воли вели его к ее кровати. Ненавидел розовый кошачий язычок, которым она плотоядно проводила по губам. Ненавидел злые, бессердечные слова, которые с такой невероятной легкостью слетали с ее уст.

В то же время он не мог уйти от нее.

— Что с тобой, Норбан? — однажды вечером в казармах поинтересовался Вер. — В последние дни ты сам не свой. Признайся, это твоя певичка тебя так извела?

Афина. Он уже месяц не видел ее. По сравнению со страстной, необузданной Лепидой она кажется холодной и невзрачной.

Сабина была печальна.

— Ты перестал играть со мной.

Центурион Денс был более суров.

— Прекращай это дело, Норбан! Или я отправлю тебя нести караул до самого начала сатурналий! — Денс был легендой в рядах преторианцев, немолодой, но все еще сильный воин, герой, который в ужасный Год четырех императоров сражался с толпой и спас жизнь будущей императрице. Павлин смотрел на него как на бога. Теперь же ему было совестно встречаться с ним взглядом.

Во сне он слышал лукавый шепот Лепиды. Видел ее притворно застенчивый облик в день свадьбы, видел ее бесстыдно и безнадежно соблазнительной в постели отца. Она бесцеремонно вошла в его жизнь и застряла в ней, как заноза под кожей.

— Ты ведь ненавидишь меня, верно? — неожиданно спросила она его однажды вечером, сразу после того как они закончили очередную любовную схватку в постели.

Павлин отвернулся от нее.

— Да, ненавидишь. За что же? — Она подперла рукой подбородок. — Потому что стала причиной твоего бесчестья? О боги, как это скучно! Почему в том, что мужчина теряет честь, всегда виновата женщина?

— Нет, — выдавил он. — Это моя вина.

— По крайней мере, ты хотя бы говоришь правду. — Она пальцем провела вокруг его уха. — Значит, если ты сам виноват в утрате своей чести, то за что же ты ненавидишь меня?

— Потому что тебе это безразлично, — осмелился признаться Павлин.

— Так же, как и тебе, дорогой. — Лепида ущипнула его за мочку уха. — Иначе бы ты ушел от меня прямо сейчас. Но ведь ты не можешь этого сделать, верно?

Он собрался было ответить ей, но так и не нашел нужных слов. Пауза надолго затянулась.

— Ты так не думаешь, Павлин, — заявила Лепида и сунула ему под нос свою стройную белую ногу. — Целуй!

Он покорно склонил голову и, представил себе укоризненный взгляд отцовских глаз, поцеловал подъем ее ноги. Кожа Лепиды имела привкус меда и предательства.

Письмо трепетало в его дрожащей руке, и ему казалось, что желудок вот-вот выскочит у него изо рта. Он едва успел добежать до уборной, где его несколько раз вырвало.

«Мой дорогой Павлин, — написал Марк знакомым твердым почерком. — Сенат закончил споры о необходимости дренажных канав и нового акведука, а также о снижении уровня рождаемости (по меньшей мере, вкратце), и поэтому я приезжаю домой погостить. Можешь ожидать меня…»

— Я думаю, что увижу тебя сегодня утром, — зевнув, произнесла Лепида, когда Павлин появился в атрии. Она еще не успела переодеться в дневное платье. — Получил письмо? — спросила она и потрясла свитком пергамента, зажав его кончиками пальцев.

— Он возвращается.

— Да, я уже прочитала его послание. Хочешь ячменной воды?

— Не хочу. — Павлин несколько раз прошелся по комнате туда и обратно. — Он возвращается.

— Может, хватит повторять одно и то же? — спросила Лепида, устраиваясь среди подушек.

— Лепида, нам это нужно прекратить. — Он заметил, что в вестибюле атрия уже собралась кучка рабов и, прикрыв ладонью рты, о чем-то перешептывается.

— Зачем? — Лепида протянула руку и взяла его запястье. — Разве ты не будешь скучать по мне? — Вторую руку она положила ему на колено.

— Не надо, — прошептал Павлин. — Не делай этого.

— Чего именно? — Ее пальцы скользнули выше по его бедру. — Это?

Он закрыл глаза и простонал. Было слышно, как рабы бросились врассыпную.

— Павлин! — приветственно помахал рукой из паланкина Марк. — Дай мне руку, мой мальчик! Я сидел в этом тесном ящике с самого рассвета и у меня ломит все тело.

Павлин помог отцу спуститься на землю перед входом в дом и удостоился его объятий. Ему в ноздри тотчас же ударил знакомый запах плохо постиранной одежды и чернил. Пряча глаза, Павлин уткнулся лицом в изуродованное отцовское плечо. Утро было хмурым и прохладным, но его щеки горели.

— Рад видеть тебя, мой мальчик, — с улыбкой посмотрел на сына Марк. — У тебя усталый вид. Наверно, тяжело на службе приходится?

Павлин почувствовал, что от стыда у него горят уши. На его счастье в следующий миг из паланкина вывалился целый ворох пергаментных свитков, и это помогло ему уйти от ответа.

— Смотрю, ты привез всю свою библиотеку, отец?

— Не всю. Лишь размышления Сенеки, кое-какие труды Плиния, сатиры Марциала и кое-что еще. Вот, возьми их. Нет, нет, подержи их все, а я тем времени отправлюсь поцеловать мою дочь.

Сабина, легкая как птичка, вылетела из дома навстречу отцу.

— Папа, папа! — крикнула она, бросаясь Марку в объятия.

— Скучала по мне, малышка? — спросил сенатор и звучно чмокнул ее в щеку. — Я тоже по тебе скучал и приготовил для тебя подарок.

— Пони? — радостно спросила девочка.

— Нет, он бы не поместился на носилках. Ожерелье из кораллов. Будешь в нем такая же красивая, как и твоя мама.

— О, Марк! Наконец-то ты вернулся! — с притворной радостью воскликнула Лепида, спускаясь вниз по ступенькам. На ней было зеленое шелковое платье и жемчуга, свадебный подарок мужа.

От неожиданности Павлин выронил свитки и неуклюже кинулся их подбирать. Краем глаза он увидел, как Лепида, улыбаясь, что-то нежно шепчет на ухо отцу. Как она только может? Всего час назад она страстно извивалась под ним, обхватив ногами его бедра, царапая острыми ногтями ему спину. Как она может делать такое и невинно смотреть в глаза мужу, радостно приветствуя после долгой разлуки?

— Добро пожаловать домой! — сказала Лепида и поцеловала Марка в щеку. Затем ее взгляд скользнул через плечо и остановился на Павлине.

Он не верил, что сможет когда-нибудь посмотреть отцу в глаза.

Наконец-таки все закончилось. Закончилось, и отец никогда ни о чем не узнает. Даже если Лепида попытается что-то предпринять…

В тот вечер за ужином она не сводила с него глаз, игриво водя язычком по краю наполненного вином кубка. От волнения он перевернул вазу с виноградом.

— Осторожнее! — воскликнул Марк, успев подхватить вазу прежде, чем та упала со стола. — Ты здоров, Павлин? Ты что-то неважно выглядишь.

— В казармах ему не дают ни одной свободной минуты, дорогой! — пояснила Лепида и наполнила вином кубок мужа. — Два последних месяца я почти не видела его. Сабина вся извелась от одиночества, очень тосковала по Павлину.

— Я… я направил прошение о переводе в другой легион, — пролепетал Павлин. — Император взял с собой когорту преторианцев в Дакию…

— Ты покидаешь нас? А ведь я только приехал. Разве так можно? — удивился Марк.

— Нет, никакой спешки нет. Это будет нескоро, — с улыбкой произнесла Лепида.

Павлин встал, в очередной раз чуть не опрокинув вазу с виноградом.

— Мне пора в казармы.

— Останься, — попросил Марк, тоже вставая. — Я уложу Сабину спать и займусь составлением списка новых свитков, а ты мог бы развлечь Лепиду рассказами о твоих боевых подвигах.

Павлину показалось, что его сердце упало в желудок.

— Ты весь вечер будешь составлять этот список? — уточнила Лепида, по-прежнему не сводя глаз с Павлина. — Но ведь это займет много времени, пожалуй, всю ночь.

— Пожалуй, лучше приступить к делу прямо сейчас. Если я оставлю эти свитки здесь, то рабы непременно засунут их куда-нибудь. Тогда мне их ни за что не найти.

— Мне надо идти, — повторил Павлин, чувствуя ненависть к самому себе.

— Останься! — Легкая рука Лепида легла на его сильную руку.

Уходи. Уходи, прежде чем ты пожалеешь о том, что жив, а не мертв.

И он послушно подчинился ее воле.

В намерения Марка не входило слишком долго приводить в порядок свои свитки. Ведь, в конец концов, это его первый вечер в родном доме, и он должен провести его с женой и сыном. Однако он сел, чтобы посмотреть новый список стихов Марциала. Стихи, в свою очередь, напомнили ему об одной строчке Катулла, и ему захотелось ее уточнить…

— Отец! — услышал он со стороны двери тоненький голосок. Марк улыбнулся дочери. Сабина вошла в библиотеку, одетая в белую ночную рубашку.

— Не беспокойся, Вибия Сабина. Я приду поцеловать тебя перед сном.

— Нет. Меня послала мама. Сегодня она отвела меня в сторону и сказала, что приготовила тебе после ужина сюрприз. Так что… — За голосом дочери Марк услышал голос Лепиды. — … если ты через час после ужина не вернешься из библиотеки, то я должна немедленно сходить за тобой и привести тебя в спальню.

— Тогда я бросаю Катулла и сдаюсь на милость женщин этого дома! — шутливо воскликнул Марк.

Сабина взяла его за руку и потянула за собой прочь из библиотеки вверх по лестнице к спальне матери.

— Мне нравится мамина комната. Она вся голубая и серебристая, и там стоит большая кровать с пологом, похожая на раковину. Сегодня мама разрешила мне поиграть на ее кровати с драгоценными камнями. Тогда она и сказала мне, чтобы я привела тебя.

— Неужели? — удивился Марк. Все-таки он был прав, привезя их в Брундизий — раньше он никогда не видел, чтобы Лепида играла с дочкой. Но она сама родила Сабину, будучи почти ребенком. Сейчас она стала чуть старше.

Они остановились перед дверью спальни его жены.

— Ступай к себе и ложись спать, — сказал девочке Марк. — Я приду попозже и расскажу тебе сказку.

Няня увела девочку вниз по лестнице, Марк улыбнулся им вслед.

В следующее мгновение он рывком распахнул дверь спальни. Кровать Лепиды, под роскошным легким белым пологом, действительно была похожа на раковину. Он всегда думал, что Лепида могла бы быть прекрасной наядой, и это ложе-раковина удивительным образом подходило ей.

В следующее мгновение до его слуха из-за полога кровати донеслись стоны, хриплое, учащенное дыхание, исступленные крики.

Сначала его посетила мысль о грабителях — воришкам ничего не стоило забраться в комнату через окно.

Хромая, он подошел ближе, готовый поднять весь дом, но тут же, как вкопанный, застыл на месте. Нет, это были не грабители.

Нежное белое тело. Женское. И еще одно, сильное и загорелое, мужское. Разметавшиеся по подушке иссиня черные волосы. Римский профиль повернут к потолку, губы открыты в безмолвном стоне боли и сладостного облегчения. Побелевшие от напряжения пальцы крепко сжимают прямые юные плечи. Кровать вибрирует под весом ударяющихся друг о друга тел.

Павлин.

Лепида.

Пока он наблюдал за ними, любовники перекатились, и его жена оказалась сверху, на его сыне, и впилась ногтями ему в грудь. Лепида тряхнула головой, чтобы убрать от лица растрепанные черные волосы и бросила взгляд через плечо на входную дверь.

Павлин.

Лепида.

Именно тогда Павлин открыл глаза. Темные глаза, глаза цезаря, тупые и замутненные похотью. Затем взгляд Павлина переместился к двери. Челюсть тотчас отвисла, а все лицо приняло выражение комического ужаса.

— Отец! — воскликнул он, отпрянув от Лепиды, и, скатившись с кровати на мраморный пол, с опозданием схватил простыню, чтобы прикрыть ею наготу. Лепида даже не шелохнулась. Она откинулась на спину, и на ее лице появилась довольная кошачья улыбка.

— Отец, я…

Марк тихо закрыл дверь. Не было ни ярости, ни ощущения предательства — лишь камень с хрустом крошился, превращаясь в пыль.

Глава 12

— Отец, прошу тебя!.. — Павлин вышел из спальни в зал, завязывая на ходу шнурок туники. — Позволь мне все объяснить… — Его лицо напряглось и напоминало высеченную из мрамора маску. Собрались слуги, но их силуэты казались расплывчатыми пятнами. Лишь фигура отца виделась ему с предельной четкостью и резкостью. — Если ты только позволишь мне…

— Это может подождать. — Павлин почувствовал на себе глаза отца, но не нашел в себе сил ответить на его взгляд. — Я обещал твоей сестре сказку перед сном.

— Отец, ты должен верить мне. — Его голос сорвался на крик отчаяния, но он был бессилен что-либо поделать. — У меня и в мыслях не было…

— Я верю тебе… — Марк щелкнул пальцами, и рабы разбежались. За его спиной, хорошо видная через полуоткрытую дверь, Лепида набросила на себя платье. Затем, сев перед зеркалом, принялась расчесывать волосы. Марк не обращал на нее никакого внимания.

— Я не пытаюсь… — Павлин провел рукой по мокрым от пота волосам. — Я не говорю, что не виноват, но…

— Прошу тебя.

— Пожалуйста…

— Я не хочу знать никаких подробностей.

— Но я должен…

— Нет. Не надо.

Павлин знал, что такое отцовское «нет». Он не слышал этого слова с четырнадцати лет, когда умолял Марка взять его на праздник в Байи. Ему было отказано голосом сенатора, голосом, в котором звучала сталь. Голос Павлина оборвался, как будто чья-то рука пережала ему горло.

— Твой двоюродный брат Лаппий, по всей видимости, уже достиг Колонии Агриппины[2], в Германии, — бесстрастным тоном произнес Марк. Он стоял спокойно, в своей обычной простой тунике и сандалиях. Казалось, он нисколько не изменился за последние минуты, лишь уголки рта предательски подергивались. — Перемена места пойдет тебе на пользу. Лаппий считает меня старым дураком, но тебя любит. Он будет рад провести в твоем обществе пару месяцев.

— Я уеду завтра, — заявил Павлин, чувствуя, как им овладевает желание бежать из отцовского дома. — Как только поговорю с центурионом Денсом…

— Я все устрою.

— Тогда… тогда я уезжаю прямо сейчас.

— Пожалуй, это будет правильно.

— О боги, отец!.. — голос Павлина сорвался на шепот. Он попытался выдавить из себя слова «прости меня», но слова эти абсолютно не подходили для этой минуты. Он пристально смотрел на отца — тот стоял с посеревшим лицом, согбенный и подавленный — и едва сдержался от того, чтобы не разрыдаться.

Лепида

Прошло не меньше часа, прежде чем я услышала за дверью нерешительные шаги мужа.

— Входи, Марк! — позвала я, протягивая руку к подносу со сластями. — Чем скорее мы поговорим обо всем, тем скорее я лягу спать.

Марк, хромая, вошел внутрь. Старый, облезлый, неряшливый, как какая-нибудь выброшенная на помойку кукла Сабины, отслужившая свой срок. Он нашел в себе силы посмотреть мне в глаза, и лицо его показалось мне еще более морщинистым.

— Ты поздно пришел, — добавила я.

— Я укладывал спать мою дочь.

Я умильно улыбнулась и забросила в рот сразу три карамельки. Пусть начинает разговор первым.

— Ты любишь моего сына, Лепида?

— Что? — Такого вопроса, признаться, я от него не ожидала.

— Федра любила Ипполита, — сказал Марк и устало опустился на мое ложе, обтянутое голубым шелком. — Я сомневаюсь, что ты когда-нибудь испытывала что-то даже близко похожее на любовь, но будет лучше исключить все возможности.

— Ты так чувствителен, дорогой. Люблю ли я Павлина? Не говори глупостей. А кто такая Федра?

— Ты ее не знаешь.

— Твой Павлин был ужасно забавен, но, если тебя это утешит, скажу: с ним было не намного приятнее, чем с тобой. По крайней мере, не во всем. — Я нарочно откинула голову назад, чтобы Марку стали видны следы поцелуев, которые оставил на моей шее его сын.

Он закрыл глаза.

— Позволишь мне задать еще один глупый вопрос, Лепида? Не слишком оригинальный. Просто ответь, почему?

— Разве это не ясно? Если бы ты не возражал так упрямо против моего возвращения в Рим…

— Понятно, — ответил старый сенатор и потер переносицу. — Мне следовало бы понять это раньше. По всей видимости, ты хочешь развода?

— С какой стати?

— Иначе, зачем ты только что устроила это представление в спальне?

— Я просто хотела преподать тебе урок, Марк. Ты ведь уже один раз разводился, верно? Ты ведь заслужил его, разве не так? Это же надо, вывезти меня из Рима после того как на меня обратил благосклонное внимание сам император…

— Император! — рассмеялся Марк. — Можешь заполучить его с моего благословения, Лепида!

— Я так и сделаю. Но ведь если у меня не будет мужа, то я вряд ли смогу найти себе любовника, ты согласен с этим? Мужчины не любят одиноких любовниц.

— Найди себе другого мужа. Я верну тебе приданое, можешь выйти замуж за кого пожелаешь.

— Неужели? Кто же возьмет меня в жены, не слишком богатую женщину, которая вынуждена вернуться в дом к отцу? Лучшим, кого я смогла подцепить, был ты, и тогда я была девственна.

— Боюсь, вот это уже не мои заботы. Теперь это заботы твои, — произнес Марк и холодно посмотрел на меня. — Я не позволю тебе находиться в одном доме с моей дочерью.

— Твоей дочерью? Как ты можешь быть уверен в том, что она твоя, если я за твоей спиной развлекалась едва ли не с каждым римским патрицием?

— Сабина — моя дочь. Ты живешь в обществе, Лепида, а общество привыкло думать, что блуд начинается лишь после рождения ребенка.

Его отстраненный тон сбил меня с толку. И еще выражение его лица, оно было таким, будто он изучал чью-то судебную тяжбу, а не думал о судьбе собственной жены. Я мотнула головой.

— Тебе придется считаться со мной, Марк. Потому что я никуда отсюда не уйду.

— Думаешь, ты открыла мне глаза? Они и так раскрыты. И мне не особенно нравится то, что я вижу. Тебя это не удивляет? Поэтому я разведусь с тобой. Ты разбираешься в римском праве, Лепида? Все что мне нужно, это произнести несколько слов, и ты уйдешь из моего дома. Но тебе не нужно беспокоиться, — добавил он. — Я верну тебе приданое. Ты устроила искусное представление. Оно достойно нескольких тысяч сестерциев, хотя ты и сделала все мыслимое для того, чтобы развратить моего сына.

В глазах моего мужа читалось холодное равнодушие, голос звучал по-патрициански размеренно и высокомерно. Как он смеет смотреть на меня так, будто он император, а я — жалкое насекомое?

Я перестала улыбаться.

— Нет, Марк. Никакого развода не будет. Ты вернешься в Рим и заберешь меня с собой. Ты станешь оплачивать все мои расходы и не будешь задавать вопросов, когда я буду возвращаться на рассвете, и от меня будет пахнуть другим мужчиной, императором. Вот, что ты сделаешь. Иначе я погублю тебя.

— Попробуй, — спокойно произнес Марк. — И ты погубишь себя.

— Ты знаешь, что такое суд, мой дорогой? — Я подалась вперед и пристально посмотрела ему в глаза. — Суды состоят из мужчин, склонных к сочувствию мужчин. Я знаю мужчин, Марк. Я ведь обманывала тебя, верно? И Павлина обманула, стойкого, честного воина. Мужчины, заседающие в суде, ничем не отличаются от других. Я заставлю их поверить мне.

— Поверить во что? — сверлил меня глазами Марк. — И кому? Неверной жене? Сколько таких добрых женушек они видят каждую неделю, как ты думаешь?

— Но каждую ли неделю они видят подобное? — Я быстро выпрямилась, закрыла лицо руками и опустила плечи. — Павлин взял меня силой, я этого не хотела, никогда. Ведь он мой пасынок. Но он добился своего, и когда я после этого пошла к Марку, то он лишь рассмеялся, сказав, что это часть супружеского долга. Я знала, что это противоестественно — то, что сделал со мной Павлин, но… я была так напугана…

— Достаточно? — спросила я, подняв голову. — Что случилось, Марк? Ты смотришь на меня так, будто у меня змеи на голове вместо волос.

— Жаль, что не змеи, — с каким-то непонятным изумлением ответил он. — Я был бы более счастлив с Медузой, чем с тобой.

— Если ты разведешься со мной, я обвиню Павлина, что он изнасиловал меня. Суд поверит мне, Марк. Он поверит мне, когда я расскажу, что Павлин сделал со мной, причем сделал с твоего согласия. Мне поверят, когда я скажу, что я бросилась в объятия другого мужчины потому, что со мной скверно обошлись в моей семье. Мне поверят, когда я скажу, что Сабина не твоя дочь, а Павлина. Когда я добьюсь своего, ты окажешься гнусным старикашкой, который не мог дождаться той минуты, когда сможет наложить лапу на пятнадцатилетнюю девушку и ее приданое. Павлин станет насильником, от которого преторианцы пожелают как можно скорее избавиться, Сабину будут считать ребенком, рожденным от кровосмесительного брака. — Я торжествующе улыбнулась. — Что касается меня, то я получу развод, буду свободной и богатой, а мой отец станет твоим вечным врагом зато, что ты опозорил его дочь, и я скоро снова выйду замуж. Потому что я вытяну из тебя все твои денежки, дорогой. Я думаю, что император не станет возражать, ведь он никогда тебя не любил. Поэтому будет лучше, если ты станешь вести себя так, как я потребую.

Он не стал умолять меня не делать этого. Лишь удивленно посмотрел, как будто видел впервые.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы ты помогал мне. Хочу твоего согласия. Твоей покорности. Твоего молчания. Только и всего. Нам даже не нужно жить вместе. Этого будет достаточно для твоего спокойствия. — Я встала, и устало зевнула. — О боги, уже поздно. Мне кажется, что уже все сказано, верно? Если мы уезжаем в Рим на этой неделе, то мне придется собирать много вещей.

Марк сидел спокойно, молча, глядя перед собой невидящим взором. Да, все будет именно так, ведь теперь я была императрица, а он насекомое. Этого было достаточно, чтобы я почувствовала себя довольной. Я наклонилась к нему и прикоснулась губами к его щеке.

— Не отчаивайся, дорогой. Если ты не будешь слишком громко выражать свое неудовольствие, то я время от времени буду заглядывать в твою спальню. Тебе ведь это понравится, верно?

С этими словами я провела пальцем по его щеке. Он схватил мою руку и больно сжал.

— Скорее я лягу в постель со змеями, — прошипел он.

Моя улыбка погасла. Марк, хромая, вышел из комнаты.

Половинка лунного диска давала достаточно света, и Марк увидел в окно, как его сын выехал верхом из ворот конюшни. Павлин держал путь на север, в Колонию Агриппины, расположенную в дальнем уголке Германии. В холодном ночном воздухе дыхание сенатора превращалось в облачко пара. Его усталые опущенные плечи четко вырисовывались на фоне окна.

Лаппий окажет ему теплый прием, подумал Марк. Он заполнит дни Павлина пирами, а ночи куртизанками. Местные матроны будут подкладывать под него своих дочек, и, возможно, он поспешно женится на одной из них в надежде побыстрее забыть случившееся. Но никогда не забудет. Он будет открывать окна, впуская в комнату холодный ночной воздух Германии, будет сидеть до рассвета, поеживаясь от холода, думая о Лепиде и желая упасть на собственный меч. Ох, Павлин!..

Вскоре залитая лунным светом дорога уже была пуста, а ночной воздух сделался еще холоднее. Марк закрыл окно.

— Тебе что-то нужно, господин? — спросил управляющий.

— Мне нужна правда, — повернулся к нему старый сенатор. — Как давно?

— Несколько месяцев, — нерешительно ответил управляющий, немного помявшись. Он работал в доме Марка Норбана вот уже двадцать лет, и старый сенатор прекрасно знал любое выражение его лица. Он жестом велел своему собеседнику продолжать. — Я должен был написать тебе об этом, господин, но Лепида угрожала нам… все рабы боятся ее. Она… она не добрая хозяйка.

Это было еще одно, чего он не знал о своей жене.

— Хорошо, что молодой хозяин отправился в Германию, господин. Он там скоро забудет обо всем.

Неужели?

— Спасибо. Я все понял.

На столе лежал набросок нового трактата, законченный за неделю до его возвращения домой. В нем содержались предложения по изменению существующих законов наследования. Марк развернул свиток и отыскал слова посвящения, которые с гордостью начертал прошлой ночью.

Моей жене.

Это был сюрприз для Лепиды, которая не лучше Павлина разбиралась в трактатах, но старательно делала вид, будто его труды многое для нее значат.

Марк потянулся за стилом. Заострив его, он откупорил склянку с чернилами, после чего двумя ровными линиями зачеркнул посвящение. Никаких соскабливаний. Ученые никогда не соскабливают слова в тексте. Ученые никогда не соскабливают слова, а сенаторы не плачут. Именно поэтому Марк отложил свиток в сторону, чтобы тот подсушился, и сложил на груди руки.

Лепида

— Лепида!

— Ты вернулась!

Я приветственно раскинула руки — главная гостья на пиршествах в доме Лоллии Корнелии.

— Мои дорогие, как мне было одиноко без вас!

Все поспешили заверить меня, что это Риму было одиноко без меня, и я вознеслась ввысь на волне лести. Это было как раз то, по чему я так соскучилась: пиры, поклонники, драгоценности, сплетни… В тот вечер у меня было назначено три встречи. Я встретилась с двумя, заставив ждать третьего. Как будет забавно вернуть ему хорошее настроение при следующей встрече!

— Император вернулся в Дакию, — сообщил мне Марк, даже не потрудившись оторваться от своих свитков. — Пожалуй, он вернется не скоро.

— Не беспокойся. Мне будет чем заняться до его возвращения. — Я вовремя увидела притаившуюся за колонной Сабину. В последнее время она избегает меня. Когда я что-то говорю, она лишь молча смотрит на меня своими огромными глазами. И как я только могла родить такое создание?

— Она совершенная идиотка, — пожав плечами, сказала я Эмилию Гракху за кубком вина. Такая же, как и ее отец. Ну и парочка. — Эмилий тотчас выдал родившиеся в его голове рифмованные строчки о моем идиоте-муже и его дочери. Я расхохоталась. К концу недели над ними смеялся уже весь Рим.

— Я достойная жертва, — заявил мне Марк. — Чего нельзя сказать о Сабине. Если я услышу еще хотя бы одну строчку о моей дочери, я подам на тебя в суд, несмотря на все твои угрозы. Тебе это понятно?

Я притворно зевнула в ответ, но после этого запретила Эмилию сочинять новые стишки про мою дочь. Лучше лишний раз не раздражать Марка, не отталкивать его.

Той осенью мы каждую неделю бывали на ужинах во дворце, однако в отсутствие Домициана обстановка там была совсем другая. Императрица — слишком безупречная хозяйка, чтобы в ее обществе было по-настоящему весело, — хотя, как я дрожала, видя ее изумруды! — Юлия же молчаливая и такая же нервная, как и Сабина. Юлия выросла и превратилась в уродину. Неужели она когда-то просила у своего дяди разрешения уйти в храм, стать весталкой? Это самое лучшее для нее место. Какой же мужчина захочет ее теперь? Но в храм Весты не принимают вдов. Даже императорского происхождения. Какая жалость.

Я была полна замыслов. Я снова вернулась в Рим, жизнь была хороша, и все складывалось так, как я хотела. Ради этого я и появилась на свет!

Тея

Павлин уехал из Брундизия в конце октября, не сказав мне ни слова, что было вовсе не в его духе, но я восприняла это спокойно. По всей видимости, у него на службе возникли какие-то неприятности. В последнее время он держался отчужденно, почти перестал встречаться со мной. Возможно, что-то происходило в его семье, а семья, в которой есть Лепида, просто обречена на несчастье. Или, может быть, Павлин устал от меня? В этом тоже нет ничего страшного. Я любила его, но за мной уже увивались несколько юных трибунов, желая добиться благосклонности. Они сильно смущали моего хозяина.

— Ты музыкант, дитя мое, — ворчал на меня претор Ларций. — Ты выдающаяся исполнительница. Ты должна иметь свою публику, а не клиентов.

— Я предпочитаю видеть в них почитателей, господин. — Поскольку я какое-то время была проституткой, причем относительно недавно, я понимала разницу между почитателями и клиентами. Кроме того, даже если я не могу сама выбирать себе слушателей, по крайней мере, я могу выбрать мужчину, которому позволю ухаживать за мной, а это уже что-то да значит. Рабам приходится довольствоваться тем скромным выбором, который им предоставляет жизнь. — А что плохого в том, если я время от времени развлекаю красивого молодого воина?

— Да, но ты развлекаешь их только тогда, когда они дарят тебе дорогие подарки.

— У меня есть сын, ради которого мне приходится копить деньги, — ответила я, пожав плечами.

— Но подобные вещи могут сослужить артисту плохую службу. — За этой фразой последовал вздох огорчения. — Пусть ты и рабыня, но это вовсе не означает, что ты никогда не выйдешь замуж.

— Я не хочу выходить замуж. Закон не признает браков между рабами. Жену и мужа могут разлучить после смерти хозяина, и тогда они больше никогда не увидят друг друга.

Глаза Ларпия как будто видели меня насквозь.

— Да ты, я смотрю, киник, дитя мое.

— Да, господин. — Я поцеловала пухлую руку Ларпия, устыдившись своей редкой вспышки гнева. Иногда у меня не было никакого желания петь для его друзей. В такие минуты мне хотелось совсем другого — почитать книгу или погулять с сыном, как будто я обычная молодая женщина. Но я не обычная женщина, я рабыня, хотя и довольно везучая, которой посчастливилось иметь доброго хозяина.

— Что же, возможно. Будет лучше, если ты не станешь выходить замуж, — ответил Ларций. — Не могу представить себе мужчину, который взял бы тебя в жены с незаконным ребенком.

«Что он сейчас делает»? — Моему сыну уже исполнилось пять лет, и он был сушим кошмаром. Сущим кошмаром и точной копией своего… впрочем, не важно, чьей копией он был.

Слишком поздно.

Думать об Арии — значит допустить ошибку, хотя сейчас это и не доставляло мне такую боль, как раньше. Раньше же думать о нем было сродни тому, как если бы меня разрывали на части раскаленными добела щипцами. Нет, теперь щипцы успели остыть. Вместо того чтобы рвать на части, они лишь… щиплют.

Это всего лишь воспоминания, с раздражением думала я, отходя от Ларция. Но воспоминания никуда не исчезли, не ослабели ни на йоту. Я все еще помню легкую щетину на его подбородке. Помню каждый шрам на его теле, и сейчас мысленно провожу по ним пальцем. Арий целует меня. Арий, окровавленный и дрожащий от возбуждения, стоит на арене. Арий, удивляющий меня своим глухим грудным смехом. Арий, сжимающий меня в объятиях.

В первые дни моего пребывания в портовом борделе я мечтала лишь об одном: как мне переправить в Рим записку моему любимому. «Я в Брундизии. Приезжай и забери меня отсюда». Но в те дни у меня не было денег даже для того, чтобы отправить письмо. Позднее, когда деньги у меня появились, я отправила безумное страстное письмо на север, но ответа не получила. Последовали долгие недели ожидания, когда от тоски разрывалось сердце и перехватывало дыхание. Никакого ответа. Впрочем, ничего удивительного. Арий не умел читать. Галлий просматривал всю почту и явно не стал бы передавать ему мое послание. Ведь оно размягчило бы сердце и ослабило боевой дух его лучшего гладиатора, и тогда бы Арий, скорее всего, погиб. По всей видимости, Галлий посмеялся над моим письмом и разорвал его в клочки.

Больше писем я не писала. Что толку? Даже если они каким-то чудом и попали бы в руки Ария, ему ни за что не найти меня. С тех пор я так ни разу и не попала в Рим, потому что Ларций ненавидит этот город и свою жену, которая беспечно тратит его деньги, живя в доме на Авентинском холме, а он свил себе гнездо в Брундизии. Поэтому я тоже оставалась в Брундизии. Пела, улыбалась, развлекала время от времени молодых красивых патрициев, пытаясь с опозданием узнать хотя бы что-нибудь о судьбе Ария. Каждый раз, когда до меня доходила весть о том, что он выиграл очередной поединок, мне становилось легче на душе.

Забудь его.

Вот о чем я молилась каждую ночь, даже теперь. О боже, позволь мне забыть. Позволь мне забыть. Это будет легче всего. Легче забыть и перестать страдать.

Но Бог, великий вселенский шутник, сказал — нет. Никогда не забывай. Помни о нем все, что ты знаешь. Храни в себе это знание, если не можешь быть вместе с ним. У тебя есть сын, который улыбается так, как он.

И Он был прав, потому что я знала: любить мужчину больше Бога — значит играть с огнем.

— Отвратительное место, верно? — спросил Галлий, задвигая занавески паланкина, который тащила упряжка волов.

Вместо ответа Арий лишь пожал плечами. Ему и раньше доводилось бывать в Германии, когда он отправился в свое первое турне по провинциям, после того как почти обрил наголо Лепиду Поллию, и Галлий счел за лучшее на время отправить его подальше из Рима. Пять лет спустя этот далекий край выглядел точно так же — холодный, суровый и неосвоенный. Исхлестанные ветрами деревянные хижины лепились к склонам гор. Возведенные же римлянами в долинах города смотрелись на их фоне инородным телом. Закованные в цепи рабы из местных племен обрабатывали поля, покрытые смешанной со снегом грязью, и недружелюбно, исподлобья смотрели на Ария, когда тот проезжал мимо.

— Угрюмый народ эти германцы, — заметил Галлий, кутаясь в меха. Он сорвал такой огромный куш на последних гастролях Ария по провинциям, что решил незамедлительно отправиться в следующие. — Самые настоящие варвары, такие же, как и ты, мой мальчик. Не пытайся убежать в очередной раз, хорошо? Иначе мне придется заковать тебя в железо.

Во время первой поездки по провинциям Арий пытался сбежать. Он успел удалиться на пять миль, но его выдало лицо и гладиаторское клеймо. После этого случая Галлий, всякий раз, когда они покидали пределы италийской земли, ни на минуту не спускал с него глаз. Больше Арий не пытался бежать. Цели для побега у него не было.

В ту зиму он провел четыре поединка на аренах Германии. Он выходил биться с бойцами в звериных шкурах и рогатых шлемах. Он убил их всех до единого. После этих боев Галлий за деньги отправлял Ария на пиры, где тот встречался с губернаторами и легатами, колесничими и сенаторами, накрашенными патрицианками, которые охотно делили с ним ложе, и нежными мальчиками-трибунами, которые добивались того же самого. Но ему нравилось тайком уходить из пиршественных залов в темные и холодные сады и любоваться ночным небосводом, усеянным бесчисленными звездами, которые здесь, на севере, казались больше и ярче, чем в дымном воздухе Рима. Германия. Слева от нее расположена Галлия, а еще левее — Британия.

Колония Агриппина. Совсем крошечный городок. Поединок с германцем, затем пир в новой резиденции губернатора Лаппия Норбана. Стены там были бревенчатыми вместо мраморных, а наполненные грубым германским ламповым маслом светильники нещадно чадили. Однако на столе были устрицы в винном соусе, жареные язычки жаворонков и пирожки с начинкой из оливок и сыра, а также хмельной мед из Британии, холодный и убийственно крепкий. Арий вспомнил, как его братья напивались холодным медом и приходили в буйство, однако все равно выпил свой кубок. Здесь, на пиру у губернатора, молодые трибуны тоже быстро напились, а кое-кто даже потерял человеческий облик. Особенно юный кузен губернатора, с мрачным изумлением отметил про себя Арий. Этот был пьянее всех остальных гостей. Преторианец, что с него взять. Эти неженки-гвардейцы, несущие службу при дворе, никогда не умели пить.

— Я видел сегодня, как ты бился на арене, — вызывающе бросил преторианец. Его лицо раскраснелось. Белый плащ заляпан винными пятнами. В глазах — нескрываемая ненависть. — Поздновато ты ушел с нее, верно я говорю?

— Я все равно победил, — ответил Арий, не отрывая глаз от своего блюда.

— Я поставил на тебя сотню денариев. И если бы ты проиграл…

— Клянусь Юпитером, Павлин! — сияя улыбкой и фальшивыми драгоценностями, губернатор Лаппий приблизился к своему юному родственнику. — Не пугай нашего гостя. Он способен голыми руками разорвать тебя на куски, и никто из нас не сумеет его остановить. — Лаппий подмигнул Арию. — Не обращай внимания на моего кузена, Варвар. Видишь ли, он переживает из-за несчастной любви.

— Она могла бы написать мне, — покачиваясь, пробормотал Павлин, когда рабы помогли ему взобраться на пиршественное ложе. — О боги, ни единого слова! Вероломная стерва!..

— Бедный Павлин, — улыбнулся губернатор. — Будет лучше, если он отправится спать прежде, чем угодит в когти Сатурнину. Этот Сатурнин… губернатор Верхней Германии. Он любит юношей, особенно таких пьяных, как сейчас Павлин. Впрочем, через год Сатурнин уедет отсюда. — Лаппий поправил парик. Гости поедали его глазами, наблюдая, как он разговаривает с великим римским гладиатором. — Ходят слухи, будто о тебе ничего не слышно в Риме, Варвар. Губернаторство Сатурнина заканчивается в конце этого года. Знаешь, Домициан не благоволит любителям мальчиков. Представь себе! Красивенький мальчик в сто раз лучше юной девушки, и в Риме ты не найдешь и горстки людей, которые были бы не согласны со мной. Хотя на этот раз наш император один из них. Стоит вспомнить императора Нерона и его мальчиков! Но теперь наступила новая эра, и типам вроде Сатурнина вскоре будет указано на дверь. — Лаппий ткнул пальцем в сторону высокого лысеющего патриция с осанкой военного, который, нахмурившись, неторопливо попивал вино. — Ему ничего другого не остается, как утопить свои печали в вине и в молодых пьяных мужчинах вроде Павлина. Когда его лишат титула губернатора и это станет главной новостью Рима, ты, Варвар, скажи во всеуслышание, что первым ты услышал ее от меня…

— Ты думаешь, что мне интересно знать, — спросил Арий, — кто правит вашими убогими провинциями?

Улыбка соскользнула с лица Лаппия, но он тотчас заставил себя улыбнуться снова.

— Прекрасно! — жизнерадостно воскликнул он. — Танцовщицы готовы. Они прелестны, не правда ли? Любая из них твоя, бери какую пожелаешь.

Арий снова принялся пить мед, равнодушно наблюдая за тем, как на мозаичном полу извиваются в танце загорелые обнаженные тела. Завтра из Колонии Агриппины он отправится в Таунус[3]. Там его ждет схватка с гладиатором из бриттского племени думнонов, который прилюдно поклялся отправить Варвара к его богам.

Декабрь постепенно перешел в январь. Зима тянулась дальше, все в том же пьяном угаре. Но пьянство и страдания Павлина закончились в одночасье, когда в резиденцию Лаппия дошла тревожная весть: губернатор Верхней Германии Сатурнин поднял мятеж. Более того, он объявил себя императором и, встав во главе армии легионеров и местных племен, двинулся в направлении Колонии Агриппины.

Глава 13

— Значит, теперь Верхняя Германия? — пробормотал сенатор Скавр. — А что потом? Галлия? Испания?

Перешептывания в зале. Обсуждение в Сенате шло своим чередом. О мятежниках никто даже не вспомнил. От Сатурнина отмахнулись как от выскочки, узрев в нем разочарованного старого воина, позади которого шествовала горстка воинственных туземцев, раскрашенных синей краской. Тем не менее после окончания прений в зале заседаний осталось больше сенаторов, чем обычно. Сбившись в кучки на скамьях, они нервно перебирали складки своих парадных тог, украшенных пурпурной каймой.

— Если и Египет отпадет от Рима, нам грозит блокада…

— А поскольку император сейчас в Дакии…

Вновь раздался голос Скавра, тихий и испуганный:

— Думается, нам следует вступить с Сатурнином в переговоры. Нужно умиротворить его. Кто знает, что может случиться дальше? Неужели кому-то хочется повторения Года четырех императоров? Чтобы сенаторы теряли свои места лишь потому, что заняли не ту сторону? Неужели мы…

— Год четырех императоров, — голос, который принадлежал внуку Августа, прорезал гомон голосов подобно острому мечу. Все тотчас обернулись к седовласой фигуре. Сенатор Норбан сидел поодаль от всех, гусиным пером чертя на мраморной балюстраде круги. — Я давно ждал, когда кто-нибудь его вспомнит. Минуло уже двадцать лет, а о нем по-прежнему говорят с дрожью в голосе.

— Тебе легко рассуждать, Норбан, — огрызнулся сенатор Скавр. — Тебе не пришлось спасать свою жизнь, как большинству из нас, когда головы начали падать направо и налево. Что тебе известно об этих ужасах?

— Я знаю, что пока мы здесь говорим, мой сын находится в Нижней Германии, — ответил Марк, задумчиво глядя на свое перо. — Мне также известно, что в его жилах, как и в моих, течет струя императорского пурпура. Мне также известно, что наместник Липпий назначил его неофициальным командующим легионами Нижней Германии — в знак уважения к его имени. Что в свою очередь означает, что когда Сатурнин перечислит тех, кто ему противостоит, имя моего сына будет в этом списке значиться первым.

На минуту в зале воцарилась тишина. Марк Норбан с трудом поднялся на ноги — старый и усталый человек в сенаторской тоге. Лицо изрезано глубокими морщинами, плечи сгорблены под грузом прожитых лет. Однако голос его звучал на редкость громко и звучно, и все, кто до этого испуганно сбился в кучки, обернули к нему головы.

— Год четырех императоров. Год после Нерона, год Гальбы, Отона, Вителлин и Веспасиана. Думаю, многие из нас ясно помнят события этого года. Как, например, я. Гальба конфисковал наши семейные поместья. Отон отправил моему отцу вежливое предложение совершить самоубийство. Вителлий бросил меня в темницу, где я провел три месяца, пытаясь излечить вывихнутое плечо, жадно читая любую книгу, какую только могли тайком передать мне в камеру горстка оставшихся у меня друзей. Я каждый день ожидал, что ко мне подошлют убийцу. Когда же Веспасиан, вступив на трон, решил, что я не представляю для него угрозы, я представлял собой жалкое зрелище — осиротевший, лишившийся собственности, истощенный, искалеченный, один на целом свете, ибо большая часть моих родственников предпочла расторгнуть браки, дабы на них не легла тень моего имени.

Марк устало улыбнулся.

— Так что, да, я хорошо помню этот год. Год алчных узурпаторов, которые убивали, грабили, тянули Рим в пучину произвола. И вот теперь мы смотрим на Сатурнина и думаем про себя, а не получим ли мы нового Отона или Вителлия. Мы бросаем взгляд на Египет и Испанию и задаемся вопросом, а не затаились ли там новые Отон и Вителлий, которые ждут, когда настанет удобный момент заявить о своих притязаниях. Некоторые из нас уже в скором времени начнут подумывать о том, а не пора ли им, пока не поздно, скрыться из Рима. Некоторые из нас уже в скором времени начнут задумываться о том, сможем ли мы обуздать Сатурнина. А некоторые уже сейчас наверняка склоняются к тому, чтобы подыгрывать и нашим, и вашим, чтобы, в случае победы одной из сторон, обезопасить себя. И я более чем уверен, — Марк Норбан обвел взглядом присутствующих, — что некоторые из нас уже подумывают о том, а не дать ли Сатурнину и Домициану возможность уничтожить друг друга, чтобы потом захватить трон самим.

Кое-кто смерил его злобным взглядом.

— Но не будем гадать, ибо это пустое занятие. Думается все же, что никто из нас не хочет повторения Года четырех императоров. По крайней мере, я этого точно не хочу. У меня есть сын, которого я не хотел бы потерять, у меня есть дочь. И если узилище сделало в тридцать три года мои волосы седыми, легко представить себе, что оно сделает со мной в пятьдесят три.

По залу заседаний пробежал легкий смешок.

— Даже те из вас, кто искренне считают, что из них вышел бы лучший император, нежели Домициан или даже Сатурнин, скажите, неужели вам хочется новой гражданской войны? Лично я в этом сильно сомневаюсь. Потому слишком дорогой окажется ее цена.

Неожиданно голос Марка зазвучал со всей своей силой, долетая до самых дальних углов зала.

— Но именно это вы нам и предлагаете — войну. Всякий раз, когда вы испуганно сбиваетесь в кучки и начинаете перешептываться о том, что следует пойти на уступки, всякий раз тем самым вы прокладываете дорогу войне. Я же отказываюсь в этом участвовать, потому что я… ненавижу уступки.

Казалось, что присутствующих буравит своим взглядом сам божественный Август.

— И уж тем более уступки такому ничтожеству, как Сатурнин. И до тех пор, пока ваша поддержка не будет целиком и полностью на стороне Домициана, — потому что это единственное средство поставить на место ничтожество, заполучившее под свое командование армию, — до тех пор, пока этого не произойдет, братья мои сенаторы, я лучше буду сидеть дома. Буду заниматься воспитанием дочери и думать о том, не приведут ли ваши дрязги к тому, что голова ее когда-нибудь окажется насаженной на германскую пику.

Воцарилось гробовое молчание. Сенатор Марк Вибий Август Норбан, хромая, покинул Сенат.

— Отец! — Сабина потянула Марка за руку.

— Что? — Покрывало соскользнуло ей на спину, и Марк поспешил натянуть его дочери на голову, прикрывая волосы. Даже если бы зимний ветер и не обдавал своим ледяным дыханием им лица, от храма Минервы, с его суровым мраморным залом, все равно веяло холодом. Никто не входил сюда с непокрытой головой.

— Скажи, а почему боги предпочитают белых быков?

Жрец, что вел за собой быка, смерил Сабину колючим взглядом, и Марк прижал к губам девочки палец. Правда, сам он при этом едва не расхохотался. Белые быки, белые лебеди, белые свиньи — почему боги требуют, чтобы приносимые им в жертву животные были непременно белого цвета? Сейчас, когда столько матерей молятся за жизнь своих сыновей в Германии, как тех, что оказались в стане мятежников, так и верных императору, в Риме не осталось ни одного животного белого цвета. Из зала заседаний Сената Марк направился прямиком на рынок в поисках жертвенного животного, и был вынужден заплатить неслыханную сумму за тощего бычка, мясом которого не накормить и семью из пяти человек.

— Богам нужна лишь их кровь, Сабина.

Верховный жрец подвел бычка к ступеням храма. Еще два жреца тихо читали молитвы. Бычок же вскинул нос, принюхиваясь к запаху. Ступени были красно-бурыми и липкими. Сабина явно нервничала, однако в храм она напросилась сама.

— Я тоже хочу помолиться за Павлина, — сказала она отцу.

Нож в руках жреца сначала взмыл вверх, а затем скользнул вниз. Марк позволил дочери зарыться лицом в складки его тоги. Бычок взревел, ноги его подкосились, и Марк шагнул вперед, чтобы омыть руки жертвенной кровью.

— Минерва, защити моего сына, — прошептал он. Перед его мысленным взором тотчас возник сначала четырехлетний крепыш, который с виноватым видом признался ему, что подбросил в кубок матери жука, затем юноша, с гордостью натирающий до блеска свою новенькую преторианскую бляху, затем молодой мужчина, извивающийся в хищных объятиях Лепиды.

— Минерва, богиня воинов. Я обещаю тебе тысячу быков, белых или любого цвета, какого ты пожелаешь, лишь бы мой сын вернулся домой живым.

Марк сцепил в молитвенном жесте окровавленные пальцы. Жрецы продолжали читать молитвы, бычок испустил дух.

— Кровь за кровь.

— Мы сделали все, что в наших силах, — командующий Траян пожал плечами. — Теперь остается только ждать.

Павлин покосился на своего заместителя: коренастый, крепкий, широкоплечий, лет на двенадцать-тринадцать старше его самого. Доспехи сидят на нем как вторая кожа. Под началом Траяна были самые свирепые легионы Нижней Германии, и по идее, именно он должен был возглавить наступление на мятежников Сатурнина. Однако родственник Павлина, Липпий, истерично настоял на том, чтобы Павлин, вопреки всем правилам субординации, принял на себя неофициальное командование обоими легионами, и Павлин, неожиданно протрезвевший после месяца пьянства и душевных терзаний, согласился.

Ликовать по этому поводу не имело смысла, ведь ситуация была чревата гражданской войной, однако Павлин был не в силах заставить замолчать голос, что звонко пел в его душе — «Командир легионов! Командир легионов!». Вряд ли Траян обрадовался бы, узнай он об этом.

— Ты мне нужен, — честно признался Павлин. — Я не знаю этой страны. Не знаю твоих солдат. Не знаю местности. Ты будешь моей правой рукой.

— Да, командир, — без особого воодушевления произнес Траян. — Я буду счастлив служить под твоим началом.

— Да, но могу ли я во всем на тебя положиться?

Траян окинул его оценивающим взглядом с головы до ног.

— Скажи, ты такой же, как и этот твой женоподобный родственник? — усмехнулся он, и они тотчас стали друзьями. Траян занялся укреплением города, давая Павлину советы, как лучше расположить когорты. Функции же Павлина сводились к тому, чтобы не дать Траяну придушить Липпия, который даже сейчас сидел в своем наскоро сооруженном деревянном дворце и жаловался на жизнь.

И вот теперь они, закутанные в тяжелые плащи, бок о бок сидели верхом на своих скакунах, и дыхание срывалось с их губ белыми облачками пара. Впереди них, опираясь на щиты и о чем-то переговариваясь между собой, выстроились когорты легионеров.

— Каким ветром занесло тебя в Германию? — поинтересовался Траян. — Мне казалось, у тебя есть теплое место во дворце. Признавайся, Норбан, каков твой яд — женщины, семья, долги?

Павлин задумался.

— Женщины, — признался он. — Впрочем, и семья тоже.

— Я готов хоть сегодня броситься усмирять мятежную провинцию и орду диких германцев.

— Я тоже, — сказал Павлин и перекинул гриву коня на другую сторону. Сейчас, перед битвой, Лепида казалась ему далеким-далеким наваждением. Он не мог представить ее лица, особенно сейчас, когда в воздухе смешались запахи снега, стали и грязи, а в ушах стоял гулкий звон щитов. Это были мужские запахи, и среди них женщине места не было.

Траян прищурился, глядя на небо.

— Проясняется.

— Прекрасно, — отозвался Павлин.

Солнечный день, битва, попытки спасти империю от гражданской войны… возможно даже, сегодня он умрет, и тогда отец вновь сможет им гордиться.

Неожиданно перед ним, разбрызгивая копытами во все стороны смешанную со снегом грязь, остановился взмыленный конь.

— Командир, — произнес, спешиваясь и отдавая салют, разведчик. — Только что были замечены легионы Сатурнина, одиннадцатый и четырнадцатый. Движутся с северо-запада.

— Резервные? — уточнил Траян.

— Пока не понятно.

— Отлично, — Павлин положил руку на рукоятку меча. — Задействуйте первый отряд.

Да, в такой день не жалко умереть.

— В наступление!

Стена щитов дала трещину. Солдаты Сатурнина нарушили ровные ряды, чтобы сойтись с врагом один на один. Еще немного, и снег обагрился первой кровью. Сражение кипело со всех сторон. Павлин сидел верхом, прищурившись и застыв словно статуя, и пытался одновременно следить за целым полем.

— Наступление на правом фланге? — крикнул он, когда к нему, скользя конскими копытами по грязи, подъехал Траян.

— Стоят насмерть. — Намотав поводья на кулак, с зажатым в другой руке мечом, Траян был похож на спустившегося с небес Марса, бога войны. Им с Павлином приходилось перекрикивать раненых, разъяренные боевые призывы легионеров, топот копыт и гулкое металлическое клацанье щитов. — Сатурнина нигде не видно.

— Отсиживается вон там, за чужими спинами. — Павлин указал на невысокий холм на берегу реки. Сам он едва мог спокойно усидеть в седле. Под доспехами пот катил с него градом. В душе Павлин завидовал спокойствию Траяна. Сам же он был готов в любую минуту ринуться в бой, чтобы сражаться бок о бок со своими легионерами.

Траян отпустил в адрес Сатурнина несколько смачных комментариев — и по поводу его внешности, и предков, и постельных предпочтений. Павлин мрачно улыбнулся. Рядом с ним, в ожидании поручений, томились его адъютанты. Впрочем, пока никаких новых приказов не было. Сражение шло своим чередом.

Солнце пробилось из-за туч, и теперь поливало поле битвы холодным слепящим светом. Под боевые возгласы дерущихся, стук доспехов, когда солдаты обеих сторон сходились один на один, растоптанный подошвами обутых в сандалии ног и согретый лучами солнца плотный слой снега постепенно превратился в грязное месиво. Какой-то воин — из легиона Павлина, Траяна, Сатурнина, кто знает? — поскользнулся в грязи и умер, заходясь в жутком крике, налетев на меч другого легионера.

— Как, по-твоему, мы…

Договорить ему не дал чей-то леденящий душу вопль. Оба тотчас развернулись в сторону леса.

— Дикари, — произнес Траян и присовокупил еще целую череду проклятий. — Гнить им в царстве Аида…

Пришпорив коня, Павлин, поскакал вверх по крутому берегу, топча тело легионера, павшего в первые минуты битвы от удара копьем в глаз.

— В царстве Аида, — машинально повторил он.

— И кто они? Из какого племени? — крикнул ему вдогонку Траян?

— Похоже, что хатты. Их тут около восьми сотен! — прокричал в ответ Павлин. — Труби сбор!

Трубачи выдули несколько коротких нот, и легионеры выправили ряды. Хатты выскочили из леса, подобно стае волков, с криками и улюлюканьем, которые, по всей видимости, были призваны ублажить их богов. Впереди бежал их предводитель, потрясая римским щитом, к которому была прикреплена отрезанная голова какого-то несчастного римского легионера. На бегу этот дикарь что-то злобно выкрикивал, не иначе, как вызов противнику. Его соплеменники подхватили этот жуткий вой, подобно жаждущим крови хищникам, которых выпустили на свободу из какой-то адской клетки. Издали, от легионов Сатурнина, глухо донеслись ликующие крики. Чувствуя, как в висках пульсирует кровь, Павлин с силой сжал рукоятку меча. Варвары быстро приближались к покрытому коркой льда Рейну. Павлин в нетерпении был готов броситься в самую гущу врага и вызвать на поединок их предводителя, чтобы затем прикрепить его голову к собственному щиту, и чтобы его душа отлетела, бормоча на своем варварском наречии, прямиком в их варварский ад.

— Минерва, — обратился он к богине битв и сражений. — Не оставь нас!

Пальцы его еще сильнее сжали рукоятку меча. Темная масса варваров устремилась на лед, и до слуха Павлина донеслось их кровожадное улюлюканье.

— О боги, — прошептал он. — Прошу вас, пособите нам!

Нет, не Минерва, а Фортуна, именно она, богиня удачи, прошелестела сейчас своими золотыми крыльями над его головой.

— В чем дело? — спросил Траян, вновь переводя глаза на поле сражения.

С этими словами Траян взлетел на коне на берег, и на лед замерзшей реки устремилась вторая волна варваров. Павлин был готов поклясться, что слышал, как затрещал, а затем треснул лед. В следующее мгновение несколько германцев с криками провалились в ледяную воду.

— Солнце, — прошептал Траян. — Это все солнце.

Улюлюканье прекратилось, а сами германцы отпрянули назад и перегруппировались, затем снова устремились вперед. Увы, громадная полоса льда проломилась, и первые ряды полетели в ледяные воды Рейна. Вопли тонущих заглушали собой даже шум битвы. Голова, укрепленная на щите предводителя, оторвалась и теперь, осклабясь, подпрыгивала на волнах, глядя, как сам варвар в медвежьей шкуре барахтается в воде, отчаянно цепляясь за свою жизнь. Впрочем, барахтался он недолго.

— Дайте сигнал к атаке! — обернулся Павлин к своим адъютантам. — Отбросьте Сатурнина назад к холму!

Адъютанты тотчас бросились выполнять его приказ, и вскоре трубачи уже трубили наступление. Траян испустил ликующий клич. Павлин свесился с седла и схватил с земли копье.

— Ну что, вперед? — довольно осклабился Траян.

— Вы живы! — Липпий вытер круглое лицо. Был он еще довольно молод, но на вид ему можно было дать на десяток лет больше. Вокруг него суетились женщины и рабы, с ужасом глядя на двух перепачканных в крови и грязи легионеров. — Клянусь Юпитером, я уже решил, что вы погибли, усмиряя мятежников. Что ты скажешь мне, Павлин?

— Он слегка не в себе, — шепнул Липпию Траян поверх головы своего друга. — Он теперь у нас герой.

Павлин растерянно заморгал. Он действительно был жив, во что с трудом верилось.

— Мечом проложил себе путь вверх по холму к самому Сатурнину…

Несколько юных придворных Липпия с усмешкой посмотрели на новоявленного героя и, похлопав его по плечу, осыпали поздравлениями. Павлин смотрел сквозь них невидящим взглядом. Мысли его по-прежнему были сосредоточены на Сатурнине. Мысли солдата, мечтавшего о настоящем бое, а не схватке с дикими варварами… Что греха таить, он мечтал собственноручно сразить Сатурнина, однако взлетев на скакуне на холм, увидел, что тот уже сам вспорол себе живот. Сатурнин смотрел на него налитыми кровью глазами. Жизнь постепенно покидала его. Павлин пронзил ему сердце мечом, чтобы положить конец его страданиям. Когда Траян догнал своего командира, тот сидел, прислонившись спиной к дереву, а рядом с ним лежала отсеченная голова Сатурнина.

— От четырнадцатого ничего не осталось, одиннадцатый обратился в бегство. Им крупно повезет, если дело закончится для них одной лишь децимацией.

Павлин поймал себя на мысли, что с удовольствием поменялся бы с Сатурнином местами. Ведь теперь ему вновь не избежать встречи с отцом и Лепидой, так что эта битва не изменила для него ничего. Все осталось так, как было, и лишь в гуще сражения он смог на какое-то время выбросить свои тревоги из головы.

— Мы преследовали варваров по пятам, и редко кому из них удалось выбраться из реки живым…

Полная женщина в розовом платье со стоном упала в обморок. Вокруг нее тотчас засуетились рабы, пытаясь привести ее в чувство. Павлин стоял, незряче уставившись на ее полные белые ноги, пока Траян не схватил ее за руку и не оттащил прочь. Остаток дня — вернее, остаток недели — пролетел мимо него словно вихрь. Траян бросился добивать мятежные легионы. Порубленное на куски тело Сатурнина было выставлено на всеобщее обозрение рядом с дворцом наместника и брошено гнить в назидание всем нынешним и будущим узурпаторам. Везде, где Траян и Павлин гарцевали на своих скакунах, их встречало всеобщее ликование: мирные жители им рукоплескали, легионеры одобрительно стучали щитами.

— Хватит морщиться, — усмехнулся Траян. — Мы с тобой герои.

— Может, прекратишь напоминать мне об этом? — огрызнулся Павлин.

— Смешной ты человек, Норбан. Большинство людей мечтают о славе героев.

— Это ты герой. В отличие от себя я так и представляю тебя увенчанным венком и восседающим за чиновничьим столом.

— Чтобы перекладывал бумажки? — возмущенно воскликнул Траян. — Я по натуре солдат, и этим все сказано. Давай-ка мы с тобой лучше как следует напьемся по этому поводу и поищем себе девок. Или ты предпочитаешь мальчиков?

— Нет, лучше девок, — поспешил ответить Павлин.

— Послушай мой совет, — расплылся в улыбке Траян. — Может, девки и симпатичнее, но с мальчиками меньше головной боли. Не думаю, чтобы тебе захотелось…

— Нет, это не в моем вкусе, — ответил Павлин. Он уже привык к подобного рода предложениям. Добрая половина его друзей и большинство вышестоящих офицеров предпочитали своим женам юных легионеров.

— Жаль. А как насчет того, чтобы напиться?

— Вот это другое дело.

Вскоре к нему пришло письмо от отца, отправленное срочным гонцом. Один небольшой кусок пергамента, а на нем — всего одна строчка.

«Молодец, мой мальчик. Марк»

— Возненавидь меня! — крикнул он, пробежав глазами короткое послание. — Отрекись от меня, но только не поздравляй!

Он смял письмо и швырнул его в дальний угол комнаты, правда, потом провел целый час, вновь его разглаживая. Лепида не написала ни строчки.

А спустя неделю со своими легионами в Германию вошел император.

— Значит, это ты, Норбан? — Павлин внутренне поежился под пристальным взглядом Домициана. Сам он старался смотреть куда-то мимо императорского уха. — Я знаю твоего отца. Жду тебя у себя на пиру через два часа. — Затем император повернулся к Липпию. — Приведи предателей. Мы разберемся с ними прямо сейчас.

— Всех до одного, господин и бог?

— Центурионов. Рядовые легионеры будут подвергнуты децимации, но с ней можно подождать до утра. Центурионы будут казнены сегодня, — приказал Домициан и, колыхнув пурпурной мантией, развернулся и быстро зашагал через двор. Вдогонку ему бросились двенадцать преторианцев, шестеро секретарей, несколько генералов, горстка рабов и Липпий Норбан.

— Вот как наш цезарь поступает с предателями, — одобрительно произнес Траян и даже присвистнул. — Скажу честно, мне это нравится.

— Он никогда не устраивает полевых судов, — понизив голос, добавил Павлин.

— А кому они нужны? Можно подумать, мы не знаем зачинщиков. — Траян щелчком стряхнул налипшую грязь с плеча Павлина. — Иди-ка лучше приведи себя в порядок, красавчик. Как-никак, ты приглашен на пир с самым могущественным человеком мира.

Самый могущественный человек мира едва удостоил его взглядом, когда Павлин предстал перед его очами и красиво отсалютовал.

— Норбан, — равнодушно отозвался Домициан. — Садись и ешь. Пища простая, солдатская. В походах я другой не ем.

Павлин сел, обмотал плащ вокруг ног, и наполнил себе тарелку. Минут десять он ел в молчании; в течение этого времени император поглощал пищу, в промежутках диктовал письмо паре секретарей и успел пробежать глазами стопку корреспонденции. Черствый солдатский хлеб и простая солдатская похлебка смотрелись довольно странно в золотых тарелках Липпия. Пока Домициан, — в кожаных доспехах и грубой тунике, — сидя на шелковых подушках, быстро просмотрел десяток свитков со старыми документами, Павлин исподтишка наблюдал за ним. Перед ним был тот, кого его отец считал выдающимся полководцем и талантливым администратором. Впрочем, этот же самый человек, не дрогнув, отправлял на казнь целые легионы, но был добр к своей сумасшедшей племяннице. Человек, о тайных пороках которого ходили самые невероятные слухи, человек, который с интересом посматривал на Лепиду. И вот теперь этот человек сидел перед ним в походной палатке, облаченный в солдатскую тунику, в отличие от секретарей в шелковых одеждах, что роем вились вокруг него.

Домициан на мгновение оторвал взгляд от бумаг. Павлин тотчас залился краской и принялся за еду. Увы, слишком поздно.

— Итак, Норбан, — голос Домициана заставил его поднять глаза. — Ты трибун моей преторианской гвардии.

— Да, цезарь. До этого я служил в Брундизии.

— Ммм. — Домициан подозвал секретаря и быстро продиктовал какое-то письмо. — Под командованием центуриона Денса?

— Да, цезарь.

Интересно, откуда ему это известно, удивился про себя Павлин.

— Я знаю всех командиров моих преторианцев, — пояснил Домициан, как будто прочитав его мысли. У Домициана было широкое румяное лицо добродушного лавочника, однако Павлин мог поклясться, что темные глаза буквально буравили его взглядом. — Твой отец сенатор Марк Вибий Август Норбан.

— Да, цезарь.

— И ты его единственный сын?

— У меня есть сестра, сейчас ей четыре года и она обожает абрикосы, — Павлин на миг закрыл глаза. — К чему я это сказал?

— Потому что ты нервничаешь. — Неожиданно лицо Домициана озарилось улыбкой. — Мы, цезари, странно влияем на людей. Выпей лучше вина.

Павлин с благодарностью наполнил бокал.

— Итак, Германия не основное место твоей службы, — произнес император, перебирая какие-то документы.

— Нет, цезарь. Я был в отпуске. Мой родственник Липпий, невзирая на мои возражения, назначил меня командиром легиона.

— Невзирая на возражения? — И вновь этот буравящий взгляд.

— Не думаю, что моя кандидатура была самой удачной. Я ничего не знал ни о Германии, ни о Сатурнине, ни о его легионах. Я бы ничего не добился, не будь рядом со мной легата Марка Ульпия Траяна. Я позволю себе отозваться о нем в самых похвальных словах.

— Он будет вознагражден за его труды. Но командовал легионами ты?

— Я бы не назвал это настоящим сражением. Если бы Рейн не оттаял…

— Мне не нравится слово «если». — Император расплавил в пламени свечи немного воска. — Если бы Рейн не оттаял… что из этого? Фортуна одарила тебя своей благосклонностью. Ты победил.

— Повторения подвига не будет. — Павлин сам не знал, как эта фраза сорвалась с его языка. — То есть я хочу сказать…

Домициан расхохотался.

— То есть ты отказываешься от награды, предпочитая ей наказание?

— Нет, цезарь.

— Я слышал, будто ты собственноручно убил Сатурнина. — Домициан поднял целую груду писем, а секретари с еще большим усердием налегли на перья.

— Он покончил с собой.

— Тебе ничто не мешало приписать подвиг себе. Никто не узнал бы.

Павлин пожал плечами.

— Кстати, не хочешь как-нибудь сразиться со мной? Думаю, мне будет полезно поупражняться.

— Что, цезарь?

— Да-да, я владею мечом. — Императорское перо описало в воздухе причудливую петлю, а затем опустилось на очередное письмо, чтобы вывести подпись. — Но я давно толком не упражнялся в этом искусстве, потому что все мои противники тотчас уступают мне без боя. Дурацкая привычка, которая страшно меня раздражает. Скажи, трибун Норбан, ты позволишь мне выиграть поединок?

— Нет…

— Я так и думал. — Домициан подцепил ногтем большого пальца печать на очередном письме и пробежал его глазами. — Итак, ты сделал за меня важное дело — разгромил Сатурнина и его легионы. И за это я тебе благодарен…

— Спасибо, цезарь. Я всегда готов служить тебе.

— Это был не слишком крупный мятеж, и сомневаюсь, чтобы он зашел слишком далеко. Но ты избавил меня от необходимости самому усмирять мятежную провинцию. И все же я не устрою в честь тебя триумфа. Ибо мятежи, даже подавленные, не стоят того, чтобы из их разгрома делать событие. — Домициан на минуту умолк, чтобы прочесть очередное письмо. — Таким образом, я оказался в долгу перед тем, кого я не могу по заслугам вознаградить. Согласись, это довольно забавно.

И вновь молчание. Домициан оторвался от писем и посмотрел Павлину в глаза. Тот выдержал пристальный взгляд темных глаз. Зато он не знал, куда ему деть руки.

Домициан обвел глазами слуг, стражу, секретарей.

— Оставьте нас.

Все тотчас безропотно удалились.

— В следующем году я хочу сделать твоего родственника Липпия консулом. Он круглый дурак, однако дураки, будучи консулами, как правило, довольно безвредны. — Домициан впервые за вечер опустил перо, положил на стол руки и, побарабанив пальцами, задумался. — Командир Траян получит новое назначение туда, где будут востребованы его военные таланты. Я привык вознаграждать верных мне людей. Мне они нужны рядом, особенно на тот случай, когда какой-нибудь заговорщик покусится на мою жизнь.

Павлину тотчас вспомнились разговоры в полевой кухне.

Император боится собственной тени…

— Я знаю, что про меня говорят, мол, я боюсь даже собственной тени. — Домициан вновь прочел мысли Павлина. Тот даже подпрыгнул. — Но поскольку половина императоров умерли от ножа, я не настолько глуп, чтобы не допускать такой возможности в отношении себя самого. Быть императором — опасная работа. — Домициан в задумчивости посмотрел на свои пальцы. — Я не требую жалости к себе… Но порой так устаешь от всего…

Павлин неожиданно для себя проникся сочувствием к собеседнику.

— Я не завидую тебе, цезарь, — честно признался он. — Люди могут подумать, будто я мечтаю о твоем месте лишь потому, что мой собственный прадед был императором. Но я бы ни за что не согласился бы им стать.

Домициан пристально посмотрел на него и открыл рот, чтобы что-то сказать, однако тотчас закрыл, а в глазах его вновь возникло задумчивое выражение.

— И знаешь, что, — медленно произнес он, — я тебе верю.

Они обменялись взглядами — скорее из чистого любопытства.

Домициан кивнул и потянулся за куском пергамента. Что-то быстро набросав, он поставил внизу императорскую печать и через стол подтолкнул документ к Павлину.

Тот быстро пробежал глазами написанное:

«…тем самым мы признаем трибуна Павлина Вибия Августа Норбана… в знак признания его верности и преданности… и возлагаем на него звание и обязанности…»

Павлин растерянно заморгал. Вернулся к началу документа, внимательно перечитал еще раз.

«…и возлагаем на него звание и обязанности…»

Он оторвал глаза от императорского приказа.

— Цезарь, это слишком высокая честь…

— Мне виднее.

— Но ведь, наверняка, есть другие, у кого…

— Разумеется, есть другие, у кого больше прав на этот пост. И они возненавидят тебя за то, что ты перепрыгнул через их головы, и попытаются на каждом шагу ставить тебе палки в колеса. Безусловно, стоит тебе принять этот пост, как ты наживешь себе сотню новых врагов. Скажи, ты бы хотел им стать?

— Я… конечно бы хотел, но…

— Тогда почему ты пытаешься меня отговорить?

— Я не пытаюсь тебя отговорить, цезарь. Просто мне кажется…

В темных глазах Домициана читалась усмешка.

— Скажи, тебе когда-нибудь говорили, что императору не перечат?

Павлин открыл рот и снова беззвучно закрыл, словно рыба. В ушах стоял оглушительный звон.

— Я не хотел перечить тебе, цезарь. Я просто…

— Отлично, — Домициан протянул руку. — Прими мои поздравления, префект.

Лепида

Я искренне обрадовалась, когда мятеж Сатурнина в Германии сошел на нет. Потому что император из него был бы никакой. Все знали о его любви к мальчикам, и что бы в таком случае оставалось делать мне? Так что я искренне обрадовалась вместе со всем Римом, когда до нас дошло известие, что мятежники разгромлены. Ведь в этом для меня имелась небольшая личная выгода. Домициан вскоре вернется в столицу. Ради такого события я заранее обзавелась новым огненно-алым платьем, украшенным золотой вышивкой, которое обязательно привлечет ко мне взгляд императора.

— Подумать только, твой сын герой дня! — щебетала я за ужином, обращаясь к мужу. Вообще-то мы с ним теперь почти не виделись, каждый обитал в своем крыле дома, и встречались лишь ради соблюдения приличий. Я уже начала подумывать о том, чтобы купить свой собственный дом в более приличной части города. Сколько можно обитать на Капитолийском холме.

— Да, наш Павлин герой, — пискнула Сабина.

— Неправда, моя милая, никакой он не герой. Павлин самый обыкновенный червяк, который только изображает из себя героя, — я одарила Марка улыбкой. — Яблоко от яблони недалеко падает, не так ли?

Муж посмотрел сквозь меня, как будто я была стеклянная. Кроме того, он не стал сообщать мне главную новость. Я узнала ее от Гнея Апика, моего последнего любовника.

— Префект претория? — Я подпрыгнула в постели как ужаленная. — Император назначил Павлина префектом претория?

— Удивительно, не правда ли? Этот мальчишка не намного старше тебя, — Гней ущипнул меня за грудь, — причем до этого он служил лишь трибуном. Да, высокий прыжок для такого юнца, как он!

Префект претория. Один из самых важных постов во всей империи. Глаза и уши самого императора. Верный сторожевой пес, шпион, командующий личной гвардией императора… Неожиданно Павлин сделался одной из самых влиятельных фигур в Риме.

— Марк, почему ты мне не сказал? — потребовала я ответа у мужа, когда вернулась домой.

Этот вредный старикашка даже не поднял глаз от своих бумаг.

— Думаю, ты уже сама все узнала от своих любовников, не от одного, так от другого.

Я надула губки и, громко топая, вышла вон. Как он смеет держать меня в неведении? Новость, подобная этой, способна все перевернуть. Я не собиралась держать Павлина возле себя на привязи после его возвращения в Рим. Однако теперь все сложилось иначе. Потому что теперь он правая рука императора. Он может каждую неделю доставать для меня приглашения в императорский дворец! Если, конечно, он не забыл меня. Впрочем, вряд ли. А если даже забыл, я ему быстро о себе напомню. Может, стоит написать ему письмо? Прямо сейчас?

А может, мне стоит выйти за него замуж? Интересно, возможно ли такое? Как только речь заходит о кровосмешении, в Риме вытаскивают на свет какие-то нудные, допотопные законы!

Мой дорогой Павлин…

ЧАСТЬ 3

ЮЛИЯ

В храме Весты

Почему-то на алтаре пылают два языка пламени. В глазах у меня двоится. Голод. Он подтачивает мои силы. От него в голове возникают видения. Я словно на тысячи миль улетаю прочь от тела, которое так ненавижу.

— Ты стала такая худая, Юлия, — говорит он мне иногда и хмурит брови. Что ж, даже цезарь, и тот не способен иметь все, что захочет. Я ем, когда он мне приказывает, но стоит ему уйти, как я иду в уборную, и меня там рвет. Я не ела уже неделю. Мое тело вскоре исчезнет, превратится в прах.

Моя сводная сестра Флавия пишет мне письма. Даже из такого далекого места, как Сирия, где наместником ее муж. До нее дошли слухи, и теперь она тоже переполошилась. «Дорогая, до меня доходят в высшей степени нелепые слухи, — написала она мне своим размашистым почерком. — Но люди обожают пересуды. Не иначе как наш дядя вновь поднял налоги, коль о нем говорят такие вещи. Но довольно о сплетнях. Как ты себя чувствуешь, Юстина? В последних письмах ты что-то на себя не похожа…».

Юстина. Так ласкового называл меня в детстве отец. Юстина, потому что я была серьезна, как судья. Никто больше не называет меня Юстиной, никто, кроме Флавии, которая сейчас от меня за тысячи миль, и ей лучше не переживать из-за меня.

А вот Марк переживает, что явно не дает ему покоя. У него такой несчастный вид, и, тем не менее он находит время, чтобы переживать за меня.

— Съешь хоть что-нибудь, Юлия. Поддержи свои силы.

Он считает, что я сошла с ума.

— О боги, дитя мое, как ты исхудала, — ужаснулась, глядя на меня, императрица на прошлой неделе. Ее отношение ко мне ничуть не переменилось, императрица — само спокойствие и учтивость. В ее глазах читается нечто вроде сострадания ко мне.

Это из-за дяди? Или она тоже считает меня сумасшедшей?

Когда он уехал в Германию, я немного ела. Но сейчас он возвращается в Рим. Я получила письмо после того, как Сатурнин был убит, и то, что в нем было написано, вмиг согнало последнюю плоть с моих костей. Правда, когда я перечитала письмо, то не нашла в нем ничего, кроме грубоватых комплиментов. Или это я все придумала? Образы в моей голове, они то возникают, то пропадают. Я закрываю глаза, и единственное, что возникает перед моим мысленным взором, — это пламя.

Веста, богиня домашнего очага, попроси Судьбу оборвать нить моей жизни. Потому что голод забирает ее слишком медленно.

Глава 14

Тея

Брундизий, 90 год н. э.

Мой хозяин дороден, лыс, улыбчив и весел. Однако с обеих сторон его рта залегли две глубокие складки, которые, стоит ему рассердиться, становятся еще глубже. И тогда он из безобидного претора превращается в разгневанного судию. Когда я сегодня предстала перед очами своего господина, возлежавшего в залитом солнцем атрие на серебряном ложе, эти две складки были в два раза глубже обычного. Похоже, меня ждет неприятный разговор, решила я.

В нескольких коротких фразах он сказал мне все, что хотел.

— Прости меня, господин, — негромко произнесла я. — Этого больше не произойдет.

— Ты уже не раз говорила это, Тея. Тем не менее все повторяется, раз за разом.

— На этот раз я буду осмотрительнее, мой господин. Обещаю тебе.

— Я потерял огромные деньги. Более того, если бы все сводилось только к деньгам…

— Я знаю.

Я еще ни разу не видела его в таком гневе и внутренне съежилась.

— Надеюсь, ты представляешь, какую ценность представляет двойная ассирийская флейта? — Ларций смерил меня грозным взглядом. — Мне привезли ее из самих Фив! А сколько сестерциев мне пришлось выложить этому прохиндею-торговцу, разрази его гром! И где теперь моя двойная ассирийская флейта? Разбита в дребезги твоим несносным мальчишкой!

— Он играл в гладиатора, — робко заступилась я за сына.

— Я не знаю, куда мне деваться от этих его игр, — сердито возразил Ларций. — И дело не только во флейте. Вчера он разбил одному из моих певцов нос!

— Он не нарочно. Просто… он был слишком увлечен игрой.

Должно быть, он меня ненавидит, подумала я, однако тотчас постаралась отогнать от себя эту мысль.

— Он ждет за дверью, чтобы извиниться, господин. Ему стыдно, что все так получилось.

В следующее мгновение в атрий вошел мой сын. Он смочил водой непослушные вихры и пригладил их на лоб, от него за милю пахло мылом, а еще он переоделся в самую целую из своих туник. Увы, вид у него был не слишком пристыженный, на что лично я очень надеялась, однако хорошо уже то, что пока с его уст не сорвалось никакой дерзости.

— Верцингеторикс. — Я подтолкнула сына вперед, чтобы тот предстал перед очами Ларция. — Надеюсь, тебе есть, что сказать моему господину.

Викс принялся водить босой ногой по мозаике пола.

— Простите меня.

— За что? — уточнил Ларций.

— Не знаю.

— За флейту?

— Я уже попросил прощения.

— А как же драка с хористом? — подсказала я.

— С этим слезливым нытиком? — Мой сын презрительно поморщил нос. — За него я прощения просить не буду.

— Верцингеторикс! — прошипела я.

— Все понятно, — произнес Ларций. — Ступай отсюда, несносный мальчишка. И только попробуй хоть что-нибудь разбить или сломать!

Второй раз просить моего сына не пришлось. Он тотчас юркнул прочь из атрия.

— Простите меня, господин, — вздохнула я. — Обещаю вам, что устрою ему хорошую трепку.

— Сомневаюсь, что от этого будет польза, однако возражать не стану. Он уменьшает размер твоего наследства.

— Моего наследства?

На мгновение хмурое лицо Ларция осветила улыбка, и он указал мне на табурет рядом с его ложем.

— Это еще одна причина, почему я вызвал тебя. Я изменил завещание, и теперь ты включена в него.

— Ты изменил завещание?

— После моей смерти тебе причитается небольшая сумма. Твои деньги — неужели ты думала, что я прикарманю все, что ты заработала? Нет, я вложил их в дело от твоего имени. Правда, я буду вынужден вычесть из этой суммы ущерб, нанесенный мне юным Виксом. После моей смерти он получит вольную вместе с тобой, — слегка неуверенным тоном добавил Ларций. — И я даже рад, что меня не будет и я не увижу весь тот хаос и разрушения, какие он учинит этому миру.

Ларций улыбнулся. Я же бросилась к нему и прижалась щекой к его пухлой руке.

— Спасибо тебе, о Ларций, спасибо! Ты самый добрый в мире хозяин!

— Да-да, иди и устрой хорошую взбучку своему сорванцу, после чего можешь снова упражняться в своих руладах. Я бы хотел, наконец, услышать от тебя более гладкое исполнение последнего куплета «Серебряного моря».

— Да-да, я непременно поупражняюсь.

С этими словами я поклонилась и едва ли не вприпрыжку покинула атрий. После его смерти я буду свободна! Нет, конечно, пусть Ларций еще проживет долгие годы, но, будь славен, о Господь, в один прекрасный день, когда Викс подрастет, мы с ним оба будем свободны! Я имею немного денег, мы сможем начать новую жизнь. Я смогу зарабатывать сама, петь то, что я хочу, и перед теми, кто мне нравится, оставаться дома, если у меня не будет настроения выступать…

В доме Ларция царила постоянная, но веселая суматоха. Здесь вечно суетились рабы, его знаменитые хористы, флейтисты и кифареды и весь этот домашний балаган удавалось поддерживать в порядке лишь благодаря стараниям Пенелопы, простушки-вольноотпущенницы, которая любила его, как жена.

Заметив мое появление, Пенелопа схватила меня за руку. По ее лицу я тотчас заподозрила неладное.

— Тея, Викса вновь застукали за игрой в кости. На этот раз во дворе, в компании нищих…

Что мне оставалось? Не обращая на жуткий вой, что вырвался из глотки моего сына, я схватила его за ухо и потащила в свою милую уютную комнатку на первом этаже.

— Я ничего такого не сделал! — вопил мой сын. — Это был старый легионер, и он сказал, что если я выиграю у него в кости, он покажет мне свой меч! Точно такой, каким сражаются гладиаторы! Можно мне…

— Нет, никаких мечей, — я отвесила ему затрещину, и он отлетел вперед по всему коридору. При этом он умудрился изобразить, будто наносит удар мечом по каждой мраморной статуе, которая оказывалась у него на пути. Я подтолкнула его вперед.

— А как ты извинялся перед Ларцием? Ты подумал о том, что в один прекрасный день его терпение может лопнуть, и тогда он продаст тебя?

— Ты хочешь сказать, что он продаст меня в гладиаторскую школу? — Викс прижал ободранный кулак к здоровому. — Тогда я научусь рубиться по-настоящему! Я их всех покромсаю на куски. Я…

— Сейчас ты идешь ко мне в комнату, а вовсе не в гладиаторскую школу, — схватив его за рыжие вихры, я поволокла дальше по коридору.

Мой сын тотчас выдал несколько новых проклятий, которые принес с пристани, и я была вынуждена отвесить ему новую оплеуху. Наконец я затащила его к себе. В этом году Викс решил, что он уже слишком взрослый, чтобы спать в одной комнате с матерью, и теперь спал вместе с хористами на чердаке. Не думаю, чтобы хористы были от этого в восторге. Мой сын был рослым для своих семи лет, и его крепкое, загорелое тело было сплошь покрыто шрамами, полученными в драке с главным местным драчуном, во время игры в Юлия Цезаря и галлов, во время трепки, которую ему задал хозяин харчевни, когда застукал его за кражей пива. Мой сын Верцингеторикс, или просто Викс. Я хотела дать ему… скажем так, другое имя, но его мне было больно произносить. Что ж, пусть будет Викс, решила я.

Я бы навсегда его потеряла, не выкупи меня Ларций из портового лупанария. Проституткам не разрешалось оставлять при себе детей. Хозяин заведения наверняка бы велел мне бросить его где-нибудь в горах на верную смерть вместе с другими нежеланными младенцами, невзирая на мои слезы и самые униженные мольбы. Мой сын умер бы без материнской груди на продуваемом всеми ветрами склоне горы всего несколько дней от роду. При этой мысли мне до сих пор становилось не по себе.

— Ты собираешься устроить мне трепку? — спросил он, заметив задумчивость в моих глазах.

— Не сегодня. Но до конца дня будешь сидеть в моей комнате. И никакого ужина.

Викс с довольной улыбкой завалился на мою постель. Разумеется, он не знал, кто его отец — дети рабынь редко имели законных отцов. И ему было невдомек, что отец его — самый знаменитый в Риме гладиатор. Думаю, он пришел бы в восторг, скажи я ему, потому что сын мой мечтал о гладиаторской славе, и подобно тому, как мотылек летит на пламя свечи, моего сына сызмальства манило и притягивало к себе оружие. Слава богу, в Брундизии не было арены, что являлось вечным источником огорчений для моего сына. И скажи я ему, что его отец — это Арий Варвар, он точно бы при первой же возможности сбежал от меня в Рим и пробрался бы в Колизей, даже если для этого ему пришлось бы весь путь прятаться от злых собак. Но я никогда этого не сделаю, ради Ария. Пусть он думает, что между нами все кончено. Теперь нас разделяли двести миль, и я не стала ничего ему сообщать о том, что у него подрастает сын и что этот рыжий семилетний сорванец — точная его копия. Я ничего ему не стала сообщать, потому что иногда лучше ничего не знать.

Рим

— Наумахия! — Галлий быстро набросал цифры на восковой табличке. — Морское сражение для грядущих игр! Представляю себе, какие толпы оно соберет! Скажи, ты когда-нибудь видел потешный морской бой? На арену Колизея накачивают водой из Тибра и спускают на нее корабли, на которых вместо матросов — гладиаторы! Кстати, ты умеешь плавать?

Арий осушил последние капли вина в своей кружке.

— Умею.

— Отлично. А не то я насмотрелся на гладиаторов, которые не умеют. Стоит такому свалиться в воду, как он сразу же идет на дно. Мне бы не хотелось, чтобы то же самое случилось и с тобой.

Арий выругался себе под нос и встал из-за стола.

— Иди лучше займись упражнениями! — крикнул ему вслед Галлий. — Ты, приятель, уже не молод, и тебе стоит поддерживать себя в форме.

В новом дворе для упражнений, сооруженном на выигранные им деньги, Арий провел четыре тренировочных поединка. К концу четвертого ему уже не хватило дыхания. Верно, он уже далеко не молод. Сколько ему? Тридцать три? Или тридцать пять? Сколько бы ни было, но каждое утро он просыпается, чувствуя себя полумертвым от усталости, избитым и искалеченным, что порой ему не хватает сил подняться с постели. Тридцать пять лет, восемь из которых отданы арене. Что сказать, долгая карьера, примерно в три раза длиннее отпущенного обычному гладиатору срока. Его поединки планировались на месяцы вперед, его деньги — вернее, деньги Галлия — окупались в несколько раз. Куда бы он ни шел, его повсюду встречало ликование толпы, его приглашали на пиры во дворцы патрициев, его имя знали все — и те, кто сражался на арене, и те, кто с замиранием сердца следил с трибун за поединком. Говорили, что такого великого гладиатора, как он, Рим еще не знал.

«Восемь лет, — тупо подумал Арий. — Восемь лет».

— Еще разок? — с уважением в голосе спросил наставник.

— Нет.

— Спорим, тебе слабо сразиться еще раз, дикарь? — раздался откуда-то со скамеек противный голосок. — Стареешь, Варвар, стареешь.

— Я еще не настолько стар, и одним махом размажу тебя по стенке, карлик.

— Лучше быть карликом, чем дураком. — Геркулес показал неприличный жест. Голубоглазый, бородатый, острый на язык коротыш достигал Арию лишь до пояса. Обычно его комические номера предваряли поединки с участием знаменитого Варвара.

Арий схватил полотенце и вытер потное лицо. Геркулес неодобрительно наблюдал за ним.

— Да ты, я смотрю, совсем запыхался.

— Я просто пьян.

— Ты всегда пьян. Ты как сито. Если хочешь, на, выпей еще. Разбавлено, что ослиная моча, но силенок точно добавит.

И друзья выпили вина. Какое-то время оба не проронили ни слова. Арий прислонился к стене и закрыл глаза. На Геркулесе была дурацкая шляпа с полями, которую он надвинул почти на самые глаза, а ноги его болтались, не доставая земли. Все знали, что друзей Варвара и карлика было не разлить водой.

— Эй, привет! — помнится, крикнул ему Геркулес год назад своим странным, с хрипотцой, голосом. — Я тут новенький. А ты, должно быть, и есть то самое мясо.

— Кто-кто? — не понял Арий.

— То самое мясо, которым потчуют толпу. А я, скажем так, закуска к главному блюду.

С соседнего стола кто-то неодобрительно шикнул.

— Ты дважды подумай, кого ты называешь мясом, малыш.

— А кто он такой, как не кусок мяса? — спокойно парировал Геркулес.

— А ты, я смотрю, болтун.

— Я работал на арене, я колесил с разъездным цирком по провинциям и потому привык давать представления, — ответил карлик. — Номер всегда один и тот же: пусть народ зубоскалит, если ему нравится, главное, чтобы тебе самому при этом не выбили зубы. Как ты сам только что сказал, я болтун. И если бедного карлика кто-то собирается отлупить, — с этими словами Геркулес отвесил Арию церемонный поклон, — то пусть уж это сделает самый главный мастер в этом деле.

Арий поймал себя на том, что улыбается, пусть даже улыбка эта была слегка усталой. Он подтолкнул карлику свою кружку с вином.

— Не хочешь напиться?

И они оба тогда вволю напились.

Геркулес выглянул из-под полей шляпы.

— И что там слышно насчет наумахии, морского сражения? Тебя не иначе как сделают Всемогущим Нептуном, меня же заставят изображать тебя. Меня всегда заставляют изображать твою персону. Тебе, конечно, далеко до меня по части красоты, зато я умею изображать твою насупленную физиономию. К тому же, — хитро добавил Геркулес, — мой член много больше твоего.

— Ты в этом уверен, карлик?

— Боги всегда компенсируют карликам их малый рост, — важно произнес Геркулес. — Те дюймы, которых нам не хватает наверху, спрятаны у нас ниже пояса.

Арий улыбнулся.

— Если я Нептун, то кто такой ты?

— Головастик. Головастики, мой свирепый друг, обычно спасаются бегством, виляя хвостом, когда вокруг них пожирают более крупную рыбу.

— Понятно.

— Может, на этот раз настал твой черед быть съеденным, — тем временем весело продолжал карлик. — Думаю, толпа жаждет увидеть это зрелище собственными глазами. Потому что единственное, чего ты еще не сделал ей на потеху, так это не умер.

— Понятно.

К ним подошла, ковыляя на трех лапах, собака Ария и, свернувшись калачиком у его ног, принялась жевать ремешок сандалий.

— Что за бесполезная псина, — не удержался от комментария Геркулес. — Буквально вчера сжевала мою перчатку. Можно ей дать пинка?

— Неужели Геркулес опустится до пинков бедной сучке?

— Но ведь я же не Геркулес. Он был болван, с какой стороны не смотреть. Но зато, согласись, какое удачное имя для арены! Скажи, а как звали тебя до того, как ты стал Арием Варваром?

Арий улыбнулся.

— Эйриг.

— Эйриг?

— Эйриг.

— Арий звучит лучше, — произнес Геркулес. — Эйриг! О боги, ну и имечко!

— Я сам его уже почти забыл.

— И это правильно, Эйриг, — усмехнулся Геркулес, допивая остатки вина. — Брр, что за бурда! Давай-ка лучше отправимся в «Голубую наяду» и напьемся там.

— А ты снимешь себе девку, которая поверит твоим россказням про карликов и дополнительные дюймы у них ниже пояса.

— Предлагаешь померяться членами, Варвар? Давай, обнажай свой меч, а я обнажу свой.

Глава 15

Лепида

Что за тоска!

Я не хотела видеть среди участников наумахии Варвара, но эти игры были главными в этом сезоне, и мне ничего не оставалось, как отправиться на них. И я отправилась. В белом шелковом платье, в золотом ожерелье — не каком-нибудь, а из знаменитого египетского золота! — с веером из павлиньих перьев в руках, сопровождаемая четверкой марокканских рабов, которые шли за мной следом. День обещал быть солнечным и жарким. Колизей был набит до отказа. Толпы криками встречали гладиаторов, приветствовали пленных германцев, ликовали при жертвоприношении Юпитеру белых быков и черных — богам подземного царства. Император, вместе с новым префектом претория по правую руку, удостоился самых бурных рукоплесканий. В императорской ложе Павлин занял почетное место справа от императора. Я в задумчивости не сводила с него глаз. С момента нашей последней встречи прошло полтора года. За время своего отсутствия он побывал в Германии, где подавил мятеж Сатурнина и потом еще какое-то время наводил там порядок. Да, полтора года, но он меня не забыл, судя по потоку косноязычных писем, то рабски преданных, то дышащих ненавистью. Да, сегодня я наблюдаю за играми из ложи Сульпициев (трое или четверо представителей этого семейства были моими любовниками), однако во время следующего праздника я точно буду восседать рядом с Павлином в императорской ложе.

При виде императора трибуны разразились криками и рукоплесканием. Но ничто — ничто! — не могло сравниться с тем безумием, которое разразилось на трибунах, когда на арену выскочил Варвар. Он в щепки разнес корабли и пролил море крови.

— Потопи, потопи его! — истошно вопил плебс, и Арий был готов выполнить любую его прихоть. Наумахию начали четыре корабля, два «спартанских», с синими парусами, и два «афинских», с красными. И вот уже один «афинский» полыхал ярким пламенем. Варвар же забрался повыше на мачту, наблюдая за тем, как его враги суетятся с ведрами воды.

— Берегись! — выкрикнул Публий Сульпиций рядом с моим ухом — он совершенно позабыл о моем присутствии, ибо глаза его были прикованы к «афинскому» кораблю, который тем временем перевернулся вверх днищем. Однако Арий восстановил равновесие и, схватив в кулак корабельные канаты и потрясая мечом, восседал на покосившейся мачте.

— Давай, давай! Всыпь им как следует!

О боги, как он был хорош! Еще как хорош! В эти дни я чаще посещала цирк, нежели игры. Мне было неприятно видеть, как толпа чествует того, кто однажды обрил меня налысо и ушел безнаказанным.

— Не понимаю, из-за чего весь этот шум? — сказала я нарочито громко, когда Арий, соскользнув с мачты, нырнул в пучину рукотворного моря. Увы, никто меня не слушал. К тому же мне и так было понятно, из-за чего весь этот шум.

Зажав меч в зубах, словно пират, Арий вынырнул с противоположной стороны «афинского» корабля. Ухватившись за одно весло, он подтянулся на палубу, сбросил себе на руку меч и двинулся дальше. И еще до того, как другие гладиаторы подплыли к «афинянам» на своей галере, те уже испуганно носились кругами по палубе, а их алые паруса полыхали не менее алым пламенем. Началась настоящая резня, однако вскоре показался Арий. У меня перехватило дыхание. В одном плече у него застрял обломок стрелы, половина волос обгорела, однако на фоне пылающих парусов и гор трупов он был похож на сошедшего на землю Марса. Он даже не обернулся на других гладиаторов. Прыгнув на мелководье арены, он вынырнул, подняв фонтан брызг, отвязал кольчужный рукав и бросил его в воду, и как ни в чем не бывало принялся смывать с лица сажу и кровь. Не обращая внимания на крики, испуганные вопли, искры и треск горящего дерева, он перевернулся на спину, словно мальчишка в пруду, и закачался на воде, подняв глаза к голубому небу.

У меня в глазах защипало. Я поняла, что вот-вот расплачусь. Желудок скрутило тугим узлом, руки дрожали. Рукоплескания, крики, пригоршни серебряных монет и лепестков роз — это безумие продолжалась около часа, пока Варвар спокойно покачивался на волнах посреди кровавого сражения, устало закрыв глаза. О боги, ни одного мужчину в своей жизни я не хотела так, как в эти минуты Варвара! Почему же тогда он не захотел меня? Почему предпочел Тею с ее грубыми руками и загорелым лицом? Почему не меня? Нет, я когда-нибудь вырву у него ответы на эти вопросы, вместе с его кишками! Я отомщу ему за себя!

— Рудий, ему положен рудий, и он его получит, причем из рук самого императора!

Варвар открыл глаза, вытряхнул из ушей воду и, прищурившись, посмотрел на императорскую ложу. Домициан уже поднялся с места и сделал шаг вперед.

Поскрипывая подошвами сандалий, преторианцы проводили его вверх по каменным ступеням. Женщины с визгом вскакивали с мест, чтобы смочить платки в лужах, которые он оставлял за собой. Он слышал слово «рудий». Деревянный меч? Интересно, когда он в последний раз мечтал о нем?

— Поклонись, — прошипел преторианец и подтолкнул его в спину тупым концом копья. Арий поднял голову, глядя на самого могущественного в мире человека.

— Итак, — Домициан буравил его взглядом, — насколько я понимаю, передо мной знаменитый Варвар.

— Да, цезарь.

Домициан слегка насупил брови.

— Господин и бог, — прошипел из-за спины преторианец.

— Господин и бог, — повторил Арий.

— Ты доблестно сражался, Варвар. Я наблюдаю твои поединки вот уже восемь лет, а это немалый срок. Скажи, почему ты до сих пор не повесил свой меч?

— Я раб, господин и бог.

— Говорят, рабы все до одного трусы. — Домициан вытянул руку и щелкнул пальцами. Тотчас с серебряным подносом откуда-то вышел раб. На подносе лежал…

Арий затаил дыхание.

— Рудий. — Домициан постучал пальцами по простому деревянному клинку. — Может, он достанется тебе. Давай, проверим? — И он снова щелкнул пальцами.

К нему тотчас подскочил бородатый толстяк, чей лысый череп украшал венчик кудрявых волос; облачен бородач был в одежды грека-вольноотпущенника.

— Несс, — произнес император. — Ты читаешь будущее с той же легкостью, с какой мы все читаем обычные буквы. Скажи, что ждет в будущем этого человека?

Арий перевел взгляд с астролога на рудий, а затем обратно на астролога.

Несс протянул вперед руку.

— Дай мне твою ладонь.

Арий выполнил его просьбу. Несс сделал вид, будто внимательно изучает линии его руки, потрогал мозоли и шрамы и произнес какую-то тарабарщину. После чего заглянул Арию в глаза.

— Интересно!

— Что интересно? — Домициан подался вперед. — Что ты там увидел?

— Я увидел, господин и бог… скажем так, это очень странная ладонь. Я вижу на ней три смерти.

— Три? — в унисон удивились Домициан и Арий.

— Три. Странно, не правда ли? У всех нас, как правило, только одна. Этот человек один раз погибнет в огне, один раз от меча, а в третий раз умрет в глубокой старости.

— Ты не видишь никакого рудия? — спросил Домициан. Его широкое лицо напоминало каменную маску.

— Ммм, — Несс быстро посмотрел на Ария. — Сказать по правде, нет.

Арий тотчас напрягся, как будто его ударили в солнечное сплетение. Казалось, дождь из лепестков роз застыл в воздухе.

— Жаль, — отозвался Домициан и откинулся к спинке золотого кресла. — Я бы сказал, что он его уже заработал. Унеси, — велел он рабу.

Арий потухшим взглядом проводил свою теперь уже несбыточную свободу.

— От огня, меча и в глубокой старости, — задумчиво произнес Домициан. — Как любопытно, однако! По-моему, это предсказание стоит того, чтобы его проверить на практике?

На какой-то момент их взгляды встретились.

— Ты готов меня убить? — спросили глаза императора.

— Я зарежу тебя, — ответили глаза Ария.

Префект Павлин Норбан посмотрел сначала на одного, затем на другого.

— Цезарь?

Но Домициан лишь махнул рукой.

— Отведите Варвара в его казармы и пошлите к нему моего личного лекаря, чтобы он помог залечить ему раны. Мы не станем гневить богов, лишая их его первой смерти. Смерти на арене.

— Ну как, теперь тебе легче? — спросил Геркулес и пригнулся, потому что в следующий миг над его головой пролетела кружка и со звоном ударилась о стену. — Не понимаю, из-за чего ты так переживаешь? Ты хотел умереть. Ты восемь лет только тем и занимался, что искал смерть. И вот теперь, похоже, ждать тебе осталось недолго.

Геркулес вновь был вынужден втянуть голову в плечи, потому что вслед за кружкой полетела миска.

— Прекрати швыряться посудой, ты, тупоголовый великан. Или ты не видишь, что твоя бедная псина уже трясется от страха.

Арий оскалился, мощной ручищей подхватил пса и удалился в свою каморку. Он со злостью захлопнул за собой дверь, и все равно до него доносились пьяные голоса.

— Мне теперь никогда от него не избавиться, — усмехнулся Галлий. Арий едва не придушил хозяина за то, что тот посмел насмехаться над предсказанием грека. — Если бы не хорошие деньги, какие он мне приносит… Так что да благословят боги нашего императора. Мне до конца своих дней не надо будет заботиться о пропитании.

— Отойди от моей двери, Галлий, — рявкнул Арий в замочную скважину. — Не то я оторву тебе голову!

— А по мне все эти предсказания чистой воды надувательство.

И вновь последовали месяцы кровопролитных поединков. Сражения, в которых участвовал Арий, уже давно проводились по накатанному сценарию, их даты назначались загодя, и он уже давно не выходил на арену чаще четырех раз в году. Теперь все это осталось в прошлом. Ему оставалось лишь одно: сражаться так, чтобы любой ценой ублажить императора. Он сражался, привязав левую руку за спину, обутый в одни лишь сандалии, сражался на раскаленных углях, сражался, хотя арена начинала идти кругом перед глазами от пролитой крови противников и собственных ран. Голый и безоружный, он сражался против набитой лучниками колесницы, вооруженный одним лишь ножом выходил на арену против свирепого льва, сражался верхом против пары разъяренных быков.

И до сих пор был жив.

Сколько раз толпа, как по команде затаив дыхание, в ужасе застывала на месте, пока он выползал из-под поверженного льва или перевернутой колесницы? Сколько раз он встречался взглядом с императором в поединке, который неизменно заканчивался ничьей?

Арий уже потерял счет.

— Что, ищешь собственную смерть? — как-то раз спросил у него Геркулес. — Согласен, все эти нововведения меня тоже не слишком вдохновляют, но только не надо всякий раз смотреть на него свирепым взглядом. Подумай хотя бы раз обо мне! Пока ты жив, мне ничего не грозит, как и твоей псине. Умри ты, и мы с ней будем вынуждены побираться на улице, и нас будут пинать и шпынять все, кому не лень.

— Не от меня зависит, жив я или нет, — пожал плечами Арий. Впрочем, иногда его мучили сомнения, а так ли это.

— Это магия? — как будто невзначай спросил как-то раз Галлий, когда Арий, закрыв глаза, сидел спиной к стене во дворе гладиаторской казармы после кровавой схватки с критянином. — Признавайся, ты часом не принимаешь зелье, какое якобы в Британии варят друиды? Может, это оно делает тебя непобедимым? Я слышал много таких историй.

— Ничего подобного, — поспешил ответить за друга Геркулес, прежде чем Арий успел открыть рот. — Это самое обыкновенное бессмертие. Он получил его в дар.

— В дар от кого?

— От тебя. От толпы. От императора. Вы все сделали его бессмертным. Бессмертный бог среди простых смертных.

Арий закатил глаза и сделал глоток вина.

— Выдумки! — огрызнулся Галлий.

— Никакие не выдумки! Если хочешь кого-то обвинить, то обвиняй только себя! И не приходи ко мне лить слезы, когда я в один прекрасный день натравлю его на тебя, — карлик расплылся в ухмылке. — Впрочем, первым делом он придет не за тобой. Первым делом он придет за императором. «Господин и бог»! Как же! Он лишь потому бог, что сам себя им провозгласил. Посмотрим, как испугается он, как затрясется от страха, когда поймет, что все это время играл в кошки-мышки с судьбой. Да-да, наш Варвар первым делом сведет счеты с Домицианом. И лишь потом придет за тобой. Он явится за тобой в глухую полночь…

— Послушай, карлик, за такие речи я тебя высеку. — Галлий возмущенно поднялся с места и, громко топая, вышел, оставляя за собой шлейф благовоний.

— Знаешь, что меня больше всего забавляет? — Геркулес повернулся к Арию. — Иногда мне кажется, что ты и впрямь бессмертен. Представляешь?

Арий ногой начертил на песке двора круг и поморщился от боли — давало знать о себе плечо, разодранное до кости леопардом во время последнего выхода на арену.

— Божественный Арий. — Геркулес улыбнулся, глядя на безымянную собачонку. — Как тебе это нравится, а, псина?

Хромоножка заскулила и принялась жевать кожаную перчатку.

Глава 16

Тея

Брундизий, 91 г. н. э.

— Умерла? — я резко обернулась. — Юлия умерла?

— Так мне сказали. — Пенелопа сочувственно наморщила нос. — Отошла в мир иной…

— Но… как? — растерялась я. — Ведь ей всего двадцать три или двадцать четыре. Она еще совсем молода! Как это случилось? — Услышав наш разговор, к нам подошли две прачки и наша новая арфистка из Коринфа.

— Кто ее знает, — пожала плечами Пенелопа. — Говорят, будто ее свела в могилу лихорадка. Но я слышала и другое. Будто она сама наложила на себя руки. Пронзила кинжалом живот.

— То, что она вспорола себе живот, это так, но вовсе не для того, чтобы свести счеты с жизнью, — сказала одна из прачек, понизив голос. — Просто у нее были кое-какие неприятности, ну, вы понимаете, о чем я, и она пыталась от них избавиться.

Среди собравшихся вокруг пробежал шепоток. Я повернулась и отошла к центру атрия. С крыши лились потоки холодного зимнего дождя, стекая по желобам в выложенный голубой плиткой бассейн посередине внутреннего двора. Умерла. Юлия, племянница императора, умерла. Я прислонилась лбом к мраморной колонне, вдыхая запахи рыбы и смолы, которые ветер приносил с пристани. Я не была лично знакома с Юлией, но однажды мне случилось встретить ее ясным солнечным утром рядом со святилищем Юноны. Это был день ее свадьбы. Я смотрела на ее расшитые золотом одежды, на алое шелковое покрывало, на руки, унизанные серебряными браслетами, и не могла понять, почему мне ее жалко. Что еще более странно, она обернула ко мне бледное лицо, и наши взгляды встретились. Честное слово, я поняла, что она мне завидует! Мне, почерневшей от солнца рабыне, которая подносила опахала и мыла полы. Она завидовала мне. Но почему?

Впрочем, мы все прекрасно знали, почему. Или, по крайней мере, нам так казалось. Даже здесь, в Брундизии, до нас доходили слухи. Я помнила ее, бледную и осунувшуюся, под красным покрывалом, когда она шагнула в объятия своего дяди во время ритуального похищения невесты… От меня тогда не скрылось, как жених был вынужден обеими руками оттащить ее прочь.

— То есть она умерла, пытаясь избавиться от ребенка, — спокойно сказала я. — Чьего ребенка? Императора?

— Ой! — ужаснулась наша новая музыкантша и сморщила хорошенький носик. — От собственного дяди?

— Ты не должна повторять досужих сплетен, — строго произнесла Пенелопа. — Говорят, император от горя не находит себе места. Но это еще не повод для того, чтобы повторять всякие гнусности.

С этими словами Пенелопа возмущенно удалилась.

— Не находит себе места от горя, — задумчиво повторила я. — Но по кому его скорбь? По племяннице или любовнице?

— Я слышала, что она точно была его любовницей, — пожала плечами одна из прачек. — И вот теперь его гложет совесть, потому что он вынудил ее избавиться от ребенка.

— Но почему? — Я протянула руку под дождь. Проливные дожди в этом месяце окончательно испортили такой веселый праздник как Луперкалии. — Домициану нужен наследник. С какой стати ему приказывать ей вытравить плод? Да, она его племянница. Но уже были случаи, когда императоры брали в жены племянниц. При желании он мог бы заставить Сенат признать ее супругой, а ее ребенка — наследником.

— Значит, ему это было не нужно, — сделала вывод наша новая арфистка. — Императоры странные люди.

Это точно.

Рим

— Кисть частично утратит подвижность, — произнес лекарь, снимая повязку. — Особенно два крайних пальца. Похоже, им слишком досталось за последние годы. Скажи, сколько раз ты их ломал?

— Сказать по правде, не помню. — Арий принялся разминать руку.

— И что это было на этот раз? Рукоятка меча?

— Нет, шишка щита.

— Сочувствую, — вздохнул лекарь и нахмурился. — Советую тебе не напрягать руку еще пару недель. Иначе пальцы твои хрустнут и сломаются, словно сухие прутья.

— Не бойся, — Арий накрыл больную руку здоровой. — У меня сейчас передышка.

— И это правильно. Я слышал, будто император временно отменил все празднества и игры. Это так?

— Ммм…

— А все из-за его племянницы. Она была в Кремоне, и поскольку там стоит страшная жара, с похоронами нельзя было медлить. Говорят, император был вне себя от ярости, когда его племянница вернулась в Рим уже в погребальной урне.

Арий почему-то представил себе, как Домициан одним взмахом руки отшвыривает от себя урну с прахом, как она разбивается на мраморном полу, как рот его открывается в немом крике, как он, обезумев, опускается на колени и начинает трясущимися руками сгребать серый, маслянистый пепел. Арий поспешил прогнать от себя эту жуткую картину.

— Все? — спросил он у лекаря.

— Да-да, все. А теперь я должен тебя покинуть — дела не ждут. — Тем не менее он задержался и, покраснев, добавил: — Моя жена — твоя страстная поклонница. Ты не будешь возражать, если я…

— Поговори с ланистой.

Галлий заламывал бешеные деньги за небольшие деревянные медальоны с портретом на одной стороне и локоном волос на другой. Разумеется, волосы были не настоящие, — чаще всего прядь, срезанная с головы цирюльника, какого-нибудь раба или даже Геркулеса и перекрашенная в рыжий цвет.

— Любой, кто готов заплатить деньги за безделушку с твоим именем, приятель, достоин того, чтобы его самого хорошенько остригли, — сказал как-то раз ланиста. И в кои веки Арий с ним согласился.

— Она будет так рада! — тем временем продолжал восторгаться лекарь. — Она ужасно завидует мне всякий раз, когда меня отправляют тебя подлатать. Разговоры на эту тему длятся потом неделями. В общем, не напрягай руку. Дай ей отдохнуть. К следующим играм ты уже должен быть в форме. Будем надеяться, что император наконец выйдет из траура.

С этими словами лекарь поспешил прочь. Арий в задумчивости несколько раз сжал и разжал пальцы. Нет, они уже не такие гибкие, как прежде. Полностью выпрямить их ему уже никогда не удастся. Тем не менее они по-прежнему крепко сжимают рукоятку меча, а это самое главное. Если понадобится, за меч он сможет взяться уже завтра. Чтобы побеждать, ему не требовался отдых.

Тебе вообще ничего не нужно для победы, сукин ты сын. Эти его слова были обращены отнюдь не к лекарю. Ему в голову вновь пробрался император. Тотчас вспомнилось каменное выражение императорского лица во время его последнего выхода на арену, когда Домициан приказал стражникам привязать Арию за спину левую руку.

Вызов.

Что он тогда прочел в пристальном взгляде Домициана? Только ли вызов? Или что-то еще, похожее на страх.

— Страх? — помнится, воскликнул Геркулес, когда Арий признался ему в своих подозрениях. — С какой стати император Рима должен тебя бояться?

— Не знаю, — пожал плечами Арий. — Но мне почему-то так кажется.

— Ну хорошо. У него вон сколько подданных, с которыми он при желании может сделать все, что угодно, он же тратит свое время и силы на то, чтобы мучить тебя. Смотрю, ты с годами зазнался, Варвар.

Впрочем, карлик, похоже, прав. Вряд ли Домициан просыпается по ночам в холодном поту, потому что ему приснился гладиатор по имени Арий. Чего не сказать о нем самом. Ему постоянно снился Домициан, его непроницаемое румяное лицо, его невидимый глазу вызов.

Но не может же быть так, что всякий раз, когда он вставал с песка рядом с трупом своего последнего противника, воображение играло с ним злую шутку, и, поднимая глаза на императорскую ложу, он видел то, что в душе хотел увидеть?

— Ты еще жив? — казалось, говорил ему Домициан.

— Потому что ты желаешь моей смерти, — мысленно бросал он в ответ.

— Кто ты?

— Никто, — произнес Арий вслух, — никто, господин и бог.

И оскалился, словно хищник.

Тея

— Тебя в очередной раз ждет слава, дитя мое! — Ларций, сияя улыбкой, вошел в атрий, где я, под аккомпанемент лиры, упражнялась в исполнении новой песни. — Я получил приглашение из императорской канцелярии. Ты будешь услаждать слух императора на пиру в его честь, когда он на следующей неделе прибудет к нам в Брундизий. Нет, конечно, не ты одна. Там еще будут выступать жонглеры с Крита и оратор из Фив, и, разумеется, Клеопатра.

— Если там будет Клеопатра, на меня никто не обратит внимания.

Клеопатра была знаменитая танцовщица, по ней сходил с ума весь Брундизий. За свои выступления она заламывала заоблачные цены, а за более интимные услуги брала еще выше.

— Твой номер будет между рыбой и сыром, — согласился Ларций. — Однако любой, если он не глух, наверняка; поймет, что слышит дивный голос. Что бы ты хотела спеть, дитя мое? Думается, «Очи Кифары» слишком слащавы для императора. Может, лучше, «Справедливую богиню»?

— Нет, она слишком заумная, — улыбнулась я. — Он ведь воин и предпочитает что-нибудь незамысловатое.

— Тогда что-нибудь с припевом, чтобы зрители, которые, скорее всего, уже будут порядком навеселе, могли тебе подпевать. Нет, дитя мое, воинам никогда не оценить по достоинству твой талант.

Я позволила Ларцию самому подобрать мне песни, и когда назначенный вечер наступил, он заломил за каждый мой выход двойную цену. В конце концов, Пенелопа выставила его за дверь, чтобы он не мешал мне готовиться. В честь торжественного события я сняла с себя свое обычное серое платье и облачилась в черный индийский шелк с золотой каймой по подолу. Волосы я уложила в причудливую прическу, которую перевязала золотыми лентами, на руки надела золотые браслеты и для большей выразительности слегка подвела глаза. Этот наряд преобразил меня, превратил из рабыни по имени Тея в серьезную, сдержанную певицу по имени Афина. Иногда я смотрела на свое отражение в зеркале и не узнавала себя. Где та почерневшая от солнца девчонка, которая когда-то любила гладиатора? Я пыталась найти ее и не находила.

— Мам! — Это, громко хлопнув дверью, в мою комнату ворвался Викс. Горшочки с помадой и благовониями подпрыгнули на столе и еще какое-то время дрожали. Он стрелой пролетел сквозь толпу хористов, лютнистов, арфистов и прочих артистов Ларния, которые готовились к вечернему концерту. — Мам, мне можно на собачьи бои? В прошлый раз охотничий пес загрыз мастифа и выпустил ему кишки. Кровищи было, скажу я тебе…

— В таком случае, никаких собачьих боев. Даже не надейся.

— Но…

— Не спорь со мной!

Викс с надутым видом опустился рядом с моим столиком, и в следующий миг — дзынь! — флакон с розовой водой вдребезги разбился о мраморный пол.

— Это правда, что ты будешь петь перед самим императором? — спросил он.

— Правда. Когда вернусь, я расскажу тебе, как прошел пир.

Но Викс лишь пожал плечами. Его воображением владели не императоры, а гладиаторы.

— Ты вернешься поздно? — спросил он с надеждой в голосе.

— Не слишком, — ответила я и взъерошила ему волосы. — К этому времени ты уже должен быть в постели, в противном случае, тебя ждет хороший нагоняй.

— Почему у тебя всегда чешутся руки меня отлупить? — спросил у меня сын. — Никого так часто не наказывают, как ты меня.

— Просто другие дети ведут себя смирно, Верцингеторикс.

— Погоди, пока я вырасту. Тогда ты не сможешь отпускать мне оплеухи. Я стану большим и сильным гладиатором, и тебе придется считаться со мной.

С этими словами он принялся скакать по комнате, потрясая воображаемым мечом. У меня защипало в глазах. Все, что ему нужно, — это учебный деревянный меч, пыльная арена, пара серых глаз и дружеское приветствие. Я протянула руку и привлекла сына к себе. В ноздри мне тотчас ударил запах моря, что означало, что он без моего ведома бегал купаться в гавань и за это время мог подцепить добрую половину существующих в Италии болезней.

Но он увернулся из моих объятий, а заодно умудрился испортить мне прическу.

— Хватит меня целовать.

— Только в том случае, если ты будешь послушным ребенком.

— Ладно, буду.

— Свежо предание, — заметила проходившая мимо рабыня.

В наемном паланкине я добралась до местного дворца, куда накануне прибыл император. Мне ни разу не доводилось петь во дворцах, и как только я ступила на землю, как тотчас же вытаращила глаза, рассматривая его здание. Скорбь Домициана, судя по всему, плохо уживалась с роскошью. Выщербленные мозаики, пыльные статуи, половина залов погружены в темноту. Дорогу мне указывал управляющий, который сам в полумраке не раз наступал мне на ноги. Он привел меня в пустынный вестибюль, отгороженный от зала, где проходил пир, занавесом, и велел ждать. В это время в зале выступали жонглеры — подбрасывали вверх и ловили, перебрасывая из руки в руку, горящие факелы. После их номера должны были подать главное блюдо.

— Тея, — услышала я рядом с собой голос танцовщицы Клеопатры. По ее плечам рассыпались золотистые локоны. Одета она была в полупрозрачный наряд, усыпанный блестками. — Ты не могла бы одолжить мне свои серьги? У меня одна сломалась. Не могу же я предстать перед императором с голыми ушами!

— Если все остальное голое, какой толк переживать из-за ушей? — пошутила я, однако сняла с себя и с улыбкой протянула ей свои золотые капельки. Нам с ней частенько доводилось выступать вместе на пирах, и она всегда держала себя приветливо. — Главное, не забудь их на столике рядом с кроватью своего очередного мужчины.

— Если забуду, император подарит мне новые, — улыбнулась она. — Моя хозяйка подкупила секретаря, чтобы тот шепнул императору, что я, мол, копия Юлии. И тогда после пира император наверняка захочет, чтобы я разделила с ним ложе.

— Думаю, ты права, — согласилась я.

— Может, подсмотрим за ним? — предложила она и подмигнула мне.

Заглянув сквозь щелочку в занавесе в триклиний, я сначала подумала, что у меня что-то не то с глазами. Потому что за занавесом было темно. Я заморгала, и тогда увидела, что все вокруг черное. Черные мраморные стены, черные ложа с горой черных подушек, чернокожие африканские рабы в черных туниках, которые в жутковатом молчании вносили и выносили блюда.

— Весело, — заметила я. Разговоры за столом велись едва ли не шепотом, пламя в светильниках лишь слегка подрагивало, и даже яркие одежды и украшения гостей казались в этом мраке тоже почти черными.

— По крайней мере, ты одета в том же духе, — Клеопатра потеребила складку моего черного платья, затем снова вытянула шею из-за занавеса. — И это сам император? На самом первом ложе. Тот, который в доспехах?

— Нет, это префект Павлин Норбан.

Павлин выглядел здоровым и цветущим. На пальце у него было кольцо, а на шее цепь — знаки нового положения, и они, похоже, ничуть его не тяготили. Власть была ему к лицу. Я даже представить себе не могла, что новый чин так резко изменит его. В нем ничего не осталось от милого юноши, которого я когда-то знала. Я не видела его с тех пор, как он внезапно отбыл в Германию, где после блестящей победы стал правой рукой самого императора.

— А с ним рядом, выходит, это сам император? Тот, что в черной тунике? — Клеопатра поправила свои кудри. — Ничего, я помогу ему оторвать глаза от кубка.

По сигналу распорядителя она выбежала в триклиний, похожая на огненное пятно на фоне окружающей черноты, и принялась изгибаться, извиваться, кружиться. Когда наконец совершив грациозный прыжок, она в томной позе застыла на полу рядом с его ложем, глаза императора вспыхнули, но лишь на миг. Впрочем, даже этого мига было достаточно.

— Ты следующая, — крикнул мне распорядитель.

После Клеопатры вряд ли кому захочется слушать мое пение. Император даже не взглянул на меня, когда я вошла в зал со своей лирой. Правда, Павлин одарил меня улыбкой, значит, все-таки узнал, и мне тотчас вспомнилось его приятное общество. Я поклонилась ему и встала на возвышение, дожидаясь, когда рабы наконец разнесут следующее блюдо. Даже пищу сегодня подавали черного цвета — сине-черные устрицы из Британии, черный хлеб с оливками, иссиня-черные сливы в ониксовых чашах.

Мое появление было встречено рукоплесканиями, и я начала первую песню. Ларций наверняка поморщился бы, однако этот черный пир нуждался пусть даже в капельке веселья. Я пела для Павлина, он любил красивые мелодии. Увы, Павлин почти не поднимал на меня взгляд. Насупив брови, он наклонился к Домициану и о чем-то с ним перешептывался. Неужели они с ним друзья? Впрочем, бывают ли друзья у императоров? Особенно у таких, как Домициан? Даже до нас в Брундизии доходили слухи о его страхах перед возможными заговорами, о постоянных судах над изменниками. Нет, конечно, любой, кто правил Римом, имел все основания опасаться за свою жизнь. Ведь не секрет, что примерно половина императоров покинула этот мир не по своей воле.

Домициан оказался дороднее, нежели в день бракосочетания Юлии, когда я видела его впервые. Волосы на темени начинали редеть, однако щеки по-прежнему были румяны. На нем была простая черная туника без всякой вышивки, а единственным украшением — кольцо-печатка на пальце. Он даже не прикоснулся к своей черной тарелке, кубок с вином стоял на три четверти полон. Нет, он был не просто суров, он был мрачен. Впрочем, какое-то словцо Павлина на мгновение заставило его губы слегка растянуться в улыбке. И я сказала бы, что в ней было свое очарование.

Я закончила петь, и в зале раздались жиденькие хлопки. Да, не слишком веселая собралась здесь сегодня публика. Впрочем, оно понятно. Я слегка настроила струны лиры, и в этот момент один из сенаторов обратился из-за стола к императору.

— Господин и бог, из Иудеи в последнее время приходят самые разные слухи. Неужели в Иерусалиме снова мятежи?

— Даже если это и так, их легко подавить, — император равнодушно пожал плечами. — Дух выходит из евреев слишком быстро.

За свою жизнь я наслушалась слов и похуже. Однако демон овладел мной.

— В твою честь, повелитель и бог, — нежно произнесла я с учтивым поклоном и, ударив по струнам, запела старую еврейскую песню, которую выучила еще в детстве.

Краем глаза я заметила, как император дернул головой, но я продолжила петь. С какой нежностью я проговаривала каждое еврейское слово, мои аккорды, казалось, трепетали в душном черном зале, как когда-то среди камней Масады.

Стоило в воздухе растаять последней ноте, как зал наполнился рукоплесканиями. Я улыбнулась, глядя императору в глаза.

— Певица, — произнес он, и его голос заглушил аплодисменты.

Я склонила в поклоне голову.

— Да, господин и бог.

— Твое имя?

— Афина, цезарь.

Он смерил меня оценивающим взглядом — таким обычно хозяин смотрит на раба. Он смотрел долго и пристально, и гости начали перешептываться.

Неужели я подписала себе смертный приговор?

— Подойти, — сказал он и протянул руку.

Я подошла.

— Садись.

Я села. Вернее, присела на край императорского ложа. Перешептывание переросло в гул голосов.

Император откинулся на подушки и окинул меня непроницаемым взглядом. Черные глаза — такие же черные, как и стены.

— Говори.

И я заговорила.

— Ты хорошо поешь.

— Благодарю тебя, цезарь.

— Это похвала не тебе. Это похвала богам, которые даровали тебе этот голос. Афина, зачем еврейке греческое имя?

— Мой хозяин решил, что оно мне подходит. По его мнению, оно звучит серьезно и торжественно.

— Что ж, он прав.

— Спасибо, цезарь.

— Я не люблю евреев.

— Ты не одинок в этом, цезарь. Их не любит никто.

— Почему же? Мой брат их любил. У него даже была любовница-еврейка, иудейская царица Береника.

— Ах да, золотой Тит и его еврейская шлюха. Или, как это виделось евреям, царица Береника и ее иноземный любовник. Мы всегда презирали ее за это.

— Евреи презирали Тита?

— А как ты думал? Ведьмы, как ты, надеюсь, помнишь, избранный народ. Он же был всего лишь император.

— Зато какой! Не зря же его прозвали золотым.

— Ты завидовал ему?

— Ты многое себе позволяешь. Хочешь вина? — Он предложил мне свой собственный кубок.

— Спасибо, цезарь.

К полночи гости уже не стесняясь смотрели на нас во все глаза. В течение целого часа император не обратился к ним ни с единым словом, предпочитая беседовать со мной. Голос его звучал ровно, я бы даже сказала, бесстрастно. Мой Бог вел свою собственную партию. Я с трудом отдавала себе отчет в том, что говорю. В течение разговора мы не раз встречались с Домицианом глазами.

— Афина. Это греческое имя Минервы. У меня в ее честь есть домашний алтарь.

— В честь богини мудрости? Как мудро, однако! Война и император всегда рядом, а вот мудрость вещь гораздо более редкая, цезарь.

— Ты должна обращаться ко мне «господин и бог».

— Неужели так тебя называют все?

— Моя племянница Юлия никогда не называла. Но она была исключением, в отличие от тебя.

— Хорошо, если ты настаиваешь, я буду называть тебя «господин и бог». Но не кажется ли тебе, что это замедляет беседу?

— Императору некуда торопиться.

— Как скажешь, господин и бог.

— Ты насмехаешься надо мной?

— О нет, господин и бог.

— Я не позволю рабыне-еврейке насмехаться надо мной. Можешь обращаться ко мне «цезарь». Скажи, теперь ты прекратишь свои дурацкие насмешки?

— Да, цезарь.

Два часа пополуночи. Развлечь нас вышла группа усталых жонглеров. Рабы внесли наскоро приготовленное блюдо — пирожные под черной глазурью. Я заметила, как собравшись за колонной, рабы разглядывали нас во все глаза. Гости смущенно ерзали на своих ложах, никто не решался первым подать голос, чтобы прервать нашу с императором беседу. Не могу сказать, чего мне хотелось больше, чтобы нас прервали или дали поговорить еще.

— Этот зал, почему он весь черный, цезарь?

— Чтобы моим гостям было страшно.

— Ты хочешь, чтобы твоим гостям было страшно?

— Это полезно. Я уважаю тех, кто умеет побороть в себе страх.

— Но ведь все боятся императора.

— Кроме тебя.

— То есть я прошла проверку на бесстрашие?

— На сегодня, да. Как ты считаешь, я должен тебя вознаградить?

— Моя подруга Клеопатра, наверняка, посоветовала бы мне просить у тебя украшений.

— Я не дарю женщинам украшения.

— Мне они в любом случае не нужны.

— Тогда чего бы тебе хотелось?

— Струн для моей лиры. Заморских, из кишок критских быков. Они самые лучшие.

— Я пришлю тебе их утром.

— Спасибо тебе, цезарь.

— Мне еще ни разу не доводилось дарить женщине бычьи кишки.

— Да, такое дарят не каждый день.

Четыре часа пополуночи. Пир уже давно должен был завершиться. Все зевали или дремали на своих ложах. Рабы стояли, устало прислонившись к стенам, и пытались не уснуть. Усталые музыканты извлекали звуки из своих инструментов, чаще всего те, что уже играли в самом начале пира. Еще больше народа собралось в вестибюле по ту сторону черного занавеса. Я заметила, что прибыл Ларций, а с ним встревоженная Пенелопа. Однако никто не решался покинуть дворец первым.

— Полагаю, ты слышала о смерти моей племянницы Юлии?

— Это страшная потеря для всего Рима, цезарь.

— Не надо говорить мне избитых фраз.

— Это не избитая фраза. Я однажды ее видела. Она произвела на меня впечатление доброй женщины.

— А когда ты ее видела?

— На ее свадьбе. Мне тогда было пятнадцать лет.

— Я не помню ее свадьбы.

— Ее брак оказался недолговечным.

— Она была… скажем так, с ней было забавно, когда она была в веселом настроении, что, однако, случалось нечасто. Как жаль, что ее больше нет. Мой астролог Несс говорит, что она не должна была умереть так рано. До сих пор все его предсказания сбывались.

— Говорят, будто она мечтала стать весталкой.

— Стать одной из этих вредных, высушенных старух жриц? Нет, ей не место среди них.

— Возможно.

— Она умела… поднять мне настроение. И вот теперь мне все подсовывают белокурых девиц, как будто она была моей любовницей. Идиоты, у которых один разврат на уме.

— Люди любят поговорить, цезарь. Какой толк иметь императора, если о нем нельзя распространять грязные слухи?

— Скажи, кто-нибудь из твоих бывших хозяев продавал тебя когда-нибудь за твой острый язык?

— Нет, обычно я предпочитаю держать его за зубами. Но ведь ты сам велел мне говорить.

— Верно, велел! Сам не знаю, что на меня нашло. Обычно я не люблю досужих разговоров. А любого, кто очернит память моей племянницы, я повешу.

— В таком случае тебе придется казнить сотни, если не тысячи невинных людей.

— Предателей.

— Невинных.

— Они все невинные, когда мертвые.

— То есть спорить с тобой бесполезно?

— Именно.

Рассвет. Большая часть гостей уснула на своих ложах. Остальные, с красными глазами и в мятых одеждах, от нечего делать доедали засохших устриц. Юный раб в черной тунике дремал, стоя у стены, склонив голову на графин с вином. Даже Ларций, и тот клевал носом в вестибюле.

Наконец император поднялся с ложа. Гости тотчас встрепенулись и открыли глаза. Домициан отвел от меня темные глаза, и я тотчас почувствовала, насколько устала за эту бесконечную ночь.

— Великолепный вечер, — весело произнес Домициан, обращаясь к присутствующим, и, даже не обернувшись в мою сторону, вышел из зала.

Взгляды всех до единого присутствующих обратили в мою сторону. Не иначе как гости пытались понять, что он во мне нашел. В том, что император проявил интерес к певице, не было ничего из ряда вот выходящего. Странно другое: почему он просто не велел мне прийти к нему после пира. Как это не похоже на Домициана: заставлять именитых гостей ждать, пока он завершит беседу с рабыней. Да что там! Даже просто вести с ней беседу! Ведь не для кого не секрет, что женщины ему нужны только в постели. Беседы с ними не в его духе.

Тем не менее он проговорил со мной добрую половину ночи, как будто в целом мире, кроме меня, никого не было. Внезапно я оказалась в центре всеобщего внимания. Вид у гостей был сонный, что, однако, не мешало им сгорать от любопытства.

— …моя дорогая Афина…

— …какой великолепный голос…

— …лучшая певица в нашем городе…

— Довольно! — оборвал поток комплиментов Ларций и поспешил встать со мной рядом. — Ночь была долгой. Живо домой, дитя мое.

Мне на плечо легка холеная рука с маникюром; я обернулась. Позади стоял императорский вольноотпущенник, судя по одеждам, придворный чиновник.

— Достопочтенная Афина? — спросил он меня. Голос выдавал в нем образованного человека.

В зале воцарилась звенящая тишина. Ага, значит, я уже достопочтенная.

Дворцовый чиновник нагнулся и шепнул мне на ухо. Я кивнула. Он отвесил низкий поклон. Так обычно кланялись самому императору — или тем, кто к нему близок.

Глава 17

Тея

— Уже целый месяц, и никаких признаков того, что она ему надоела! — вполголоса заметила рабыня за дверями моей спальни. Она только что вынесла от меня целый ворох платьев. В коридоре ей повстречались две прачки, и все трое тотчас принялись обмениваться сплетнями. В течение месяца в доме претора Ларция все только и делали, что перемывали мне косточки.

— Я слышала, что он взял себе наложницу из заведения Ксанты, — это в разговор вступила еще одна рабыня.

— Верно, но не прошло и часа, как отправил ее назад. Зато Афина проводит с ним все ночи напролет.

— А ведь она не такая уж и красавица! Интересно, что он в ней нашел?

Согласна. Для меня это тоже загадка.

— Почему? — спросила я как-то раз у Домициана, но он лишь пожал плечами. Он посылал за мной раз в пять в неделю, а то и больше. Я обычно оставалась у него на ночь, а утром, зевая, возвращалась пешком в дом Ларция.

— Тсс! Она услышит, — голос принадлежал прачке.

— Не бойся, не услышит. Она не сомкнула глаз всю ночь, а чем они там занимались, ведают только боги. Так что она проспит самое малое до полудня.

На самом же деле я, распустив по плечам волосы, сидела в постели в просторном греческом хитоне, который служил мне ночной сорочкой, и задумчиво жевала кончик пера, пытаясь сочинить песню. Домициану нравилась моя музыка — та, которую я сочиняла сама.

— В один прекрасный день ты сочинишь что-нибудь по-настоящему великое. — Это была его обычная похвала.

— Представляешь? Он ведет с ней беседы! Не удивлюсь, если она дает ему советы. Этакий голос за троном, и все такое прочее.

Я про себя расхохоталась. Ни о каком влиянии на Домициана не могло быть и речи. Это он дал мне понять в самый первый вечер.

— Только не вздумай вмешиваться в придворные дела, — невозмутимым тоном произнес он, когда я впервые получила приглашение к нему во дворец. — Я не спрашиваю у женщин совета и во всем придерживаюсь следующих правил: никогда не гневи богов и не делай ставки на гладиаторов.

О последнем правиле мне уже было известно.

— Как вы думаете, она ему скоро наскучит? — а это уже была рабыня.

Даже если и скоро, то безбедное будущее мне обеспечено. В Брундизии найдется не один десяток мужчин, которые наверняка пожелают услышать голос, который заворожил повелителя целого мира. Куда бы я ни пошла, на меня как из рога изобилия сыпались комплименты и поздравления. Один лишь Ларций, похоже, не разделял всеобщей радости.

— Мне больно видеть все это, дитя мое, — в его голосе слышались тревожные нотки. — Ты певица, артистка, а не гетера.

— Император это понимает. Он даже подарил мне струны для моей лиры! Мне их теперь хватит до старости.

— Держись как можно скромнее. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

Я улыбнулась. Какая-то часть этой улыбке была позаимствована у моего сына, но что поделать, я не смогла сдержаться. Ларций вздохнул.

— Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь. Ты пропускаешь важные приглашения. Центурион Денс и достопочтенная Корнелия Прима просили тебя спеть на свадьбе их старшей дочери. Напоминаю, что они всегда были главными почитателями твоего таланта.

— Скажи им, что я не могу.

Домициан не любил делить меня с кем-то еще. В некотором роде это было даже приятно. Император заметил меня, выделил из ряда других артистов, так что теперь мне нет необходимости выступать перед первым, кто поманит меня пальцем. Теперь я могла петь лишь для него.

Мелодия, которую я пыталась сочинить, наконец оформилась у меня в голове и плавно перетекла на мое перо. По-моему очень даже красивая мелодия. На нее хорошо ляжет один греческий стих, который я знаю наизусть. Кто знает, вдруг император на этот раз расщедрится на похвалу.

— Не скажу, что я в восторге, однако неплохо.

— Тея! — ко мне в комнату вбежала Пенелопа и, увидев меня, сердито тряхнула седыми локонами. — Тея, твой несносный мальчишка снова подрался с сыном Хлои.

К тому моменту, когда я, в одной ночной сорочке, добежала до конца коридора, дом уже наполнился возмущенными криками Викса.

— Он назвал мою мать дешевой шлюхой!

Мой сын и сын Хлои кругами ходили по атрию, замахиваясь друг на друга.

— Неправда, никакая она не дешевая! Она очень даже дорогая! Ей цены нет! Это твоя мать готова на все задаром!

И они, сцепившись, рухнули вдвоем в бассейн в центре атрия. Впрочем, вскоре Викс вскочил на ноги — отплевываясь, что-то сердито бормоча и потрясая кулаками. Я схватила его за руку и, вытащив из бассейна, заставила извиниться за свои слова, после чего потащила вслед за собой по коридору.

— Смотрю, у тебя слишком часто чешутся кулаки. Что такого сказал тебе сын Хлои?

— Он сказал, что ты Домицианова шлюха!

— Так оно и есть, да, я Домицианова шлюха, Викс, — с этими словами я затащила его к себе в комнату.

— Но он еще сказал, что никакая ты не певица. Сказал, что ты за медную монету готова на что угодно. Сказал…

— Это не оправдание. А теперь нагнись-ка.

Я достала видавшую виды розгу, и Викс испустил леденящий душу вопль.

— Викс, успокойся. Я еще даже не прикоснулась к тебе.

— Тогда давай поскорее заканчивай с этим делом, — ухмыльнулся мой несносный сын.

Я всыпала ему около дюжины раз по его мокрому мягкому месту. Он орал так, будто его резали. Не скажу, чтобы он терпел настоящие мучения. Скорее, криком он показывал свое несогласие. Впрочем, я тоже устроила ему порку скорее для острастки, а не потому, что была на него сердита. Просто мне нужно было доказать самой себе, что я строгая, но справедливая мать.

— Даже если ты Домицианова шлюха, какая мне от этого польза? — спросил Викс, выпрямляясь и потирая зад. Я отложила розгу в сторону. — Он возьмет тебя вместе с собой на игры? Я бы не отказался посмотреть на гладиаторов! Представляешь, я бы сидел в императорской ложе рядом с самим…

— Ты не пойдешь ни на какие игры.

— Пойду, вот увидишь! Потому что, когда вырасту, я тоже стану гладиатором!

— Забудь об этом. Никаким гладиатором ты не станешь!

У моего народа есть поговорка, что грехи родителей ложатся на плечи детей. Раньше мне казалось, что это все ерунда. И вот теперь, ну кто бы мог подумать!

— Что ж, неплохая песня, — произнес император. — Не такая слащавая, как обычно.

— Я так и думала, что ты это скажешь, — ответила я, откладывая лиру.

— Тебе так важно мое мнение?

Было уже поздно. Факелы горели тусклым светом, и императорскую опочивальню наполнили тени. Это была очень простая опочивальня, я бы даже сказала, скромная, — воплощение непритязательных вкусов Домициана: никаких шелковых занавесей на стенах, никаких бархатных подушек на ложе, никаких драгоценных камней в глазах небольшой мраморной статуи Минервы в углу.

Я протянула руку за моей ночной сорочкой, натянула ее на себя через голову и, лишь облачившись в нее, сбросила с себя одеяло. Домициан не любил, чтобы я долго оставалась обнаженной, даже в постели.

— Не позволю ни одной женщине расхаживать по моей спальне, словно Клеопатра, в чем мать родила, — как-то раз заявил он. — Если только я сам не потребую, чтобы ты разделась, ты должна быть одета, как и всякая уважающая себя женщина.

С этими словами он потянулся за своими свитками. Свет ламп проникал сквозь жиденькие волосы на его темени. Надо сказать, эти поредевшие волосы были самым больным местом Домициана. Это я уже давно поняла.

Император склонился над свитком, и брови его нахмурились. Впрочем, я бы не сказала, что сегодня он был по-настоящему хмур, — скорее, наоборот, пребывал не в самом худшем своем настроении.

— Планы по строительству новой гавани? — спросила я. — Или новой арки?

Куда бы Домициан ни приезжал, его приезд сопровождало бурное строительство. Строились гавани и дороги, возводились храмы, арки и акведуки — и все это во славу божественных Флавиев.

— Гавани.

— Ее строительство идет слишком медленно.

— Инженеры говорят, им нужен еще один год. А по-моему, все три.

— А я бы сказала, что все четыре. Ауспиции предсказали еще одно наводнение.

— Ты хочешь сказать, что разбираешься в гаванях лучше, чем я?

— Нет, но я прожила в Брундизии уже много лет.

— Я не прислушиваюсь к советам женщин.

Я пожала плечами и, устроившись поудобней, принялась молча ждать, однако Домициан жестом велел мне говорить дальше.

— Я не совсем уверена, о чем я должна говорить с тобой, цезарь, — сказала я довольно игриво. — Может, ты сам расскажешь мне какую-нибудь историю? Например, о своей славной победе над германцами при Тапах?

— Ненавижу рассказывать истории.

— Почему бы нет, ради разнообразия? Большинство мужчин утомляют меня, живописуя свои подвиги.

Не успела эта фраза сорваться с моего языка, как я тотчас пожалела о ней. Ибо совершила ошибку. Домициан не любил, когда ему напоминали о других мужчинах, которые были до него в моей жизни. Именно по этой причине я даже словом не обмолвилась о том, что у меня есть Викс.

Он впился в меня пристальным взглядом. У меня было такое ощущение, будто голова моя сделалась стеклянной, и сквозь это стекло ему отлично виден рыжеволосый мальчишка, которым заняты мои мысли. Где-то над головой прожужжала муха. Домициан тотчас выбросил руку с зажатым в ней пером, и в следующий миг на его кончике уже трепыхалось ее тельце. В таких случаях, он никогда не промахивался. Придворные любили пошутить об этой его охоте на мух и даже заключали пари, мол, сколько мух Домициан насадит за день на острие пера. Впрочем, за шутками этими всегда скрывался страх. Возможно, причиной было то обстоятельство, что это все-таки император. А может, и нет. Даже я сама, несмотря на всю откровенность моих речей, никогда не чувствовала себя рядом с ним до конца раскованной. И я так и не осмелилась рассказать ему о Виксе.

Я решила сменить тему разговора.

— Скажи, цезарь, ты скоро вернешься в Рим?

— Нет, лишь в Тиволи, следующим летом.

— И когда ты покинешь Брундизий?

— Зачем тебе это знать? — Он пристально посмотрел на меня, продолжая затачивать перо. — Хочешь от меня избавиться?

— Нет, я просто хотела бы избавиться от всех этих сикофантов в моей гостиной. Только сегодня утром через нее прошел настоящий их поток, и все как один хотели, чтобы я их выслушала. Сенаторы, которые желали бы видеть себя губернаторами провинций либо просили должности для своих сыновей. Поэты, которые сочиняют мне стихи, в надежде, что я их исполню. Старые солдаты, мечтающие получить место в дворцовой гвардии, и даже юноши, которые по молодости лет наивно считают, что нет подвига доблестнее, нежели украсть у императора его любовницу. Если ты думаешь, что мне нравиться вечно быть в центре всеобщего внимания, то уверяю тебя, нет ничего более тоскливого и утомительного. Я бы даже сказала, что это слегка печально. Ловить на себе эти жадные взгляды. Нет, это не по мне.

— Не переживай, — ответил Домициан, прерывая мои излияния. — Как только ты мне наскучишь, сикофантов словно ветром сдует. Полагаю, ты не слишком обрадуешься, когда для тебя настанет этот день.

— Отчего же?

— Когда-то я ценил в женщинах честность. Боюсь, настало время пересмотреть это свое мнение.

— Мне уйти, цезарь?

— Нет. — Он резко приблизил кончик пера к моему лбу, затем обвел им контуры моего носа, моих губ. — Иди ко мне.

Как любовник он был резок и чужд всякой чувствительности. До сих пор я не заметила за ним никаких извращенных потребностей. Более того, у него была единственная просьба: «Будь добра, только не изображай экстаз. Меня это отвлекает». Он был полноват, однако подвижен, грудь его поросла упругими завитками седых волос — в общем, для своих сорока лет он был еще полон сил. В постели большинство мужчин кажутся мне полными ничтожествами. О Домициане я такого сказать не могла.

Наконец он отпустил меня, и я потянулась за туникой.

— Скоро начнет светать, — сказала я. — Мне пора.

Домициан откинулся на подушку. Взгляд его оставался непроницаем.

— Верно, пора.

Я была певицей и потому привыкла читать мысли аудитории. А до этого я была шлюхой и умела читать мысли мужчин. Однако я смотрела на Домициана, и не имела ни малейшего представления о том, о чем он думает. Мне доводилось видеть, как он равнодушным росчерком пера подписывал смертные приговоры. Мне доводилось видеть, как он, запрокинув голову, усмехался какой-то неожиданной шутке. Я делила с ним ложе, я заглядывала в черные глаза, что смотрели на меня с другой подушки, и понимала, что ничего не знаю о нем.

Я завязала сандалии, взяла лиру и выскользнула в коридор. За моей спиной тени, отбрасываемые лампой, нарисовали на стене резко очерченный нос и полуопущенные веки, скрывавшие под собой пронзительные Домициановы глаза. «Постельная борьба», как он, бывая в шутливом настроении, называл то, чем мы занимались в постели, была окончена. Его внимание было полностью сосредоточено на свитках.

Было ли с ним легко? Нет. Нравился ли он мне. Наверно, тоже нет.

По крайней мере, с ним не было скучно.

Меня редко вызывали во дворец утром, однако когда после завтрака в дверь моей комнаты постучал вольноотпущенник, я не стала вступать в пререкания. К моему великому удивлению во дворце меня провели не в опочивальню, а в библиотеку, где мой высокородный любовник сидел за столом, наполовину скрытый от меня горой документов.

— Входи, — бросил он мне, скрепляя императорской печатью какой-то документ. — И закрой дверь.

Разговор, который за этим последовал, был коротким и деловым, что не мешало ему стать для меня потрясением. Когда вольноотпущенник проводил меня за дверь, на губах его играла усмешка, и я была готова поспорить, что весь Брундизий вскоре будет перешептываться о том, что император наконец-то заплатил своей шлюхе отступные. Впрочем, что еще ожидать от какой-то там певички, да к тому же еврейки? Шагая через атрий, я прикрыла лицо покрывалом, и передо мной расступалась толпа рабов и всевозможных прихлебателей, каких всегда было полно во дворце. Но тут меня поджидало второе потрясение, и я, можно сказать, столкнулась с ним нос к носу. Оно предстало передо мной в шелковых одеждах и источало крепкий запах мускуса.

— Смотри, куда идешь! — Она грубо оттолкнула меня и прошла мимо.

— Достопочтенная Лепида?

— Да, а что?

Она повернулась и впервые посмотрела мне в глаза. Я убрала с лица покрывало. Она тотчас пошла красными пятнами, я же ощутила неестественное удовлетворение от того, что на мне новое платье из шелка янтарного оттенка, украшенное по подолу каймой золотой вышивки.

— Тея? — Ее взгляд скользнул к янтарным бусам у меня на шее, к топазам в моих ушах, к небольшой золотой диадеме, которая удерживала мою прическу. — Что ты здесь делаешь?

Мне было видно, как завертелись мысли в ее голове, точь-в-точь как спицы колесниц на бегах.

— Я здесь работаю, — ответила я и махнула рукой, чтобы ей стали видны золотые перстни на моих пальцах. — А тебя какими судьбами занесло в Брундизий?

— Я приехала проведать пасынка. Он только что вернулся из Германии. Впрочем, это тебя не касается.

— Но Павлина сейчас нет во дворце! — Я тряхнула головой, и серьги в моих ушах заплясали, играя гранями топазов. Мне ничуть не было стыдно, что изнутри меня душило злорадство. — Насколько мне известно, он отбыл по делам в казармы преторианской гвардии и вернется лишь завтра.

— А откуда тебе это известно? И что вообще ты делаешь во дворце, Афина? — Лепида одарила меня колючим взглядом и гордо вздернула подбородок. Мы с ней уже начали привлекать к себе взгляды, и она поспешила понизить голос.

— Префект Норбан близкой друг самого императора, и если он услышит, как ты разговариваешь со мной…

— Ну и что? Павлин и мой близкий друг тоже. Так что, думаю, он простит меня…

Я воспользовалась своим ростом, чтобы посмотреть на нее сверху вниз. Надо сказать, что и сейчас этот трюк сработал столь же хорошо, что и в прошлом. Если даже не лучше, потому что на этот раз мое платье не уступало в роскоши ее наряду, а украшение были даже дороже, чем у нее.

— Что же касается императора, то он простит мне что угодно. Кстати, ты случайно не к нему направляешься? К сожалению, сейчас он занят, изучает планы строительства новой гавани. Быть императором — значит, почти не иметь свободного времени, — я даже притворно вздохнула в знак сочувствия. Полная матрона в сиреневом шелковом платье покосилась в нашу сторону и, прикрыв рот ладонью, что-то прошептала своему супругу. — Быть в постоянных заботах, в постоянных трудах. Впрочем, нашего императора это, похоже, не слишком тяготит. Так что, тебе лучше прийти завтра.

С этими словами я развернулась, как будто и впрямь собралась идти дальше.

В следующий миг мне в руку впились острые ногти.

— Что ты хочешь этим сказать! Можно подумать, ты знакома с императором.

— Представь себе, что знакома. Более того, он мне предан, — я улыбнулась. Каждое мое слово было подобно острой стреле и каждое било в цель. Я нарочно повысила голос, что окружающие слышали наш разговор. Кое-кто из стоявших в стороне ликторов покосился на нас. — Как, неужели ты не слышала? Афина, новая певчая пташка нашего императора. Она же его новая возлюбленная! — Я резко развернулась, колыхнув складками дорогого наряда. — Между прочим, это я.

Лепида позеленела от злости. Раньше я ничего подобного не видела, и потому наблюдала за ней с неподдельным интересом. Лицо Лепиды напоминало незрелый сыр. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, затем снова закрыла, и так еще пару раз, как будто потеряла дар речи. Впрочем, я так и не дала ей ничего сказать, ибо вытащила свою последнюю и самую острую стрелу. Теперь уже все, кто находился в атрие, не стесняясь смотрели в нашу сторону.

— Более того, когда император удалится на лето в свою виллу в Тиволи, он, между прочим, возьмет с собой и меня.

Я вновь одарила мою собеседницу улыбкой. Лепида застыла на месте, хватая, словно рыба, ртом воздух.

— Можешь зайти ко мне разок, пока я еще здесь и не уехала в Тиволи. Думаю, нам есть, что сказать друг дружке. Кстати, тебе нет нужды стесняться по поводу того, что идешь в гости к певичке и рабыне. Я уже привыкла принимать высокопоставленных посетителей. А пока желаю тебе приятно провести день, Лепида Поллия.

О, чудный миг! Нет, это действительно был чудный миг. Увы, стоило мне выйти из стен дворца на улицу, как моя радость тотчас уступила место сомнениям.

Да, император берет меня с собой в Тиволи. Куда обычно не приглашал никого.

Но почему?

— Решил одарить меня на прощанье? — спросила я как-то раз, проложив себе дорогу сквозь толпу слуг, рабов, секретарей, которыми обычно кишела его библиотека. Если его прощальный подарок окажется щедрым, возможно, я смогу выкупить у Ларция свободу.

— Я пока не прощаюсь с тобой, — ответил император равнодушным тоном, запечатывая какой-то документ и передавая его рабу. — Я намерен взять тебя с собой на лето в Тиволи. Мы уезжаем через пять дней.

Я застыла на месте, открыв от удивления рот. Подозреваю, что вид у меня в тот момент был довольно комичный. Домициан оторвал глаза от своих свитков и посмотрел на меня едва ли не с раздражением. Однако уже в следующий миг поднялся из-за стола, обошел рабочий стол и, шагнув ко мне, одарил теплой и искренней улыбкой, что бывало нечасто.

— Нет, Афина, я не шучу.

С этими словами он взял меня за руку, чем снова несказанно меня удивил. За исключением мгновений «постельной борьбы», он почти не прикасался ко мне. Домициан поднес мои пальцы к губам, как будто собирался их поцеловать, однако неожиданно наклонился и впился зубами в мякоть моей ладони.

— Много вещей с собой не бери, — сказал он и вернулся к своим документам, как будто ничего не произошло, принялся диктовать секретарям письма. Сопровождаемая ошеломленными взглядами всех, кто стал свидетелем этой сцены, я словно сомнамбула вышла из таблинума и тотчас столкнулась нос к носу с Лепидой.

Впрочем, я даже не стала останавливаться, ибо взгляд мой был устремлен не на нее, а на небольшой красноватый полумесяц на подушечке моей ладони. В солнечном свете он был уже почти неразличим.

Нет, похоже, мне действительно пора поторопиться домой. Если я через пять дней уезжаю в Тиволи, то времени на сборы у меня в обрез.

Глава 18

— Интересно, что делает такой всемогущий сановник, как префект претория Норбан, сопровождая любовницу своего начальника к ее господину? — поддразнила Афина. — Надеюсь, это не понижение в должности?

Павлин рассмеялся.

— Надеюсь, я пока единственный, кому император доверяет сопровождать его метрессу, не опасаясь, что по пути я попробую тебя соблазнить, — игриво ответил он. В сиреневом платье, с лазурными гребнями в темных волосах, Афина сидела, откинувшись на подушки за темно-фиолетовым пологом императорского паланкина, который несли шестеро нубийских рабов с каменными лицами, — живое воплощение императорской возлюбленной. Павлин ощутил легкий укол зависти, ведь он имел возможность наслаждаться ее обществом задолго до императора. Впрочем, Домициану вряд ли об этом известно. Павлин поспешил прогнать от себя эту крамольную мысль и направил своего скакуна к императору. Дорогу для них расчистили загодя, и роса уже высыхала на траве. Положив на плечи копья, вверенная ему когорта преторианцев бодро шагала позади него, шутливо поругивая весеннюю грязь под ногами. Воины были довольны не меньше, чем гарцующий на скакуне Павлин, тем, что тронулись в путь таким замечательным, ясным, солнечным утром.

— Поскольку я сейчас не во дворце, можешь называть меня просто Тея, — сказала Афина, веером отгоняя от лица пыль. — В конце концов, это мое настоящее имя.

Павлин растерянно заморгал.

— Я не знал.

— Конечно, откуда тебе это знать? Мужчины не привыкли разговаривать со своими любовницами. Лишь со своими друзьями.

— То есть император не разговаривает с тобой?

— Почему же? Разговаривает. — В голосе Афины, или Теи, прозвучали задумчивые нотки. — Но ведь он не такой, как все.

— Это верно, не такой, — согласился Павлин.

— И он высокого о тебе мнения. — Тея приподнялась и оперлась локтем на пурпурные шелковые подушки. — За эти последние несколько лет у тебя в Дакии почти не случалось никаких неприятностей.

Павлин пожал плечами, и плюмаж на шлеме колыхнулся.

— Я всего лишь сторожевой пес.

Тея улыбнулась и тряхнула головой. Лазурные серьги тотчас качнулись на фоне красивой стройной шеи.

— Как я понимаю, он постоянно прибегает к твоей помощи.

— Верно, — согласился Павлин. — Но это признак особого доверия.

— Пожалуй, ты прав. Доверить кому-то свои войны и своих женщин… У императоров не принято заводить друзей, но тебя вполне можно назвать его другом.

— Думаю, что нет, — возразил Павлин, с улыбкой глядя на пегую шею своего жеребца. — С таким человеком невозможно водить дружбу.

— Это почему же? — последовал вопрос.

— Ну хотя бы потому, что он… — Павлин попытался подобрать точное слово. — Стоит увидеть его на войне, как ты сразу все поймешь. Он не из тех полководцев, что привыкли рассуждать о доблести за чашей теплого вина, так ни разу и не рискнув броситься в самую гущу сражения. Иное дело — наш император. Неудивительно, что легионеры готовы стоять за него горой. Ведь он один из них. Такой же воин, как и они сами.

Тея наклонила голову.

— Люди говорят, что он бог.

— Может, и бог. И если есть на земле человек, о котором можно сказать, что он бог, то это он. — Павлин покосился на Афину. — А ты как считаешь?

— Ну я всего лишь простая еврейка, — весело ответила она, обмахиваясь веером. — Мы верим в единого бога. Кроме того, тебе не кажется странным, что можно ложиться с богом в постель, как Леда или Европа?

— Я… не знаю, касается ли это меня лично, — неожиданно Павлин почувствовал, что краснеет, и поспешил перевести взгляд на загривок коня.

— Павлин, — в низком, бархатистом голосе Теи звучала насмешка. — Я никогда не скажу императору, что ты когда-то пользовался моей благосклонностью, а не просто приходил послушать мою музыку.

— Это совсем не то, о чем я думал, — тем не менее он ощутил нечто вроде облегчения. Да-да, в этом не было никаких сомнений. — Но о нем ходят слухи. Не надо верить всему, что о нем говорят.

— …Понятно.

— Слухам о его племяннице, — поспешно добавил Павлин. — Грязные, омерзительные слухи. Император лишь презрительно фыркает и говорит, что сплетни живут собственной жизнью, независимо от того, скольких сплетников приходится казнить. Однако люди не должны так говорить о своем императоре лишь потому, что он был добр к ней.

— Ты когда-нибудь встречал Юлию?

— Давно, когда она была ребенком. К тому времени я получил назначение в префекты, а она по причине своего слабого здоровья жила в Кремоне. Она была безумна, насколько тебе известно. Я видел донесения предыдущего префекта, который на каждого, кто жил во дворце, вел дело. Она бродила по дворцу, бормоча под нос что-то несвязное, отказывалась от пищи, заползала в храм Весты, где пыталась спать под алтарем. Даже когда я знал Юлию ребенком, ее поведение было полно странностей. Она до смерти изводила себе страхами, которые жили в ее голове. Она была… была ненормальной, хотя я так и не посмел сказать об этом императору. Он не желал слышать ни единого дурного слова в ее адрес. А так как собственных детей у него не было, он относился к ней как к родной дочери.

— И тем не менее говорят, будто она умерла, вытравливая плод?

— Нет. — Павлин вспомнил секретное донесение, которое ему принесли, — описание, сделанное одним врачом в Кремоне, который затем бежал, опасаясь за свою жизнь. — Это было самоубийство. Она вспорола себе живот. Умерла она не сразу, но заражение крови в конце концов убило ее… после этого пошли кривотолки, будто она умерла, пытаясь избавиться от плода. Мой отец был там и пытался выяснить правду, но кто станет слушать правду, когда ложь гораздо интересней.

После этой фразы Павлина воцарилось неловкое молчание. Афина поерзала на шелковых подушках, затем слегка поправила пурпурный занавес, чтобы солнце не светило ей в лицо.

— Кстати, Павлин, несколько дней назад я видела во дворце твою мачеху.

Судя по всему, она пыталась найти менее щекотливую тему для разговора, а в результате затронула даже более щекотливую.

— Лепиду?

— Ее. Она сказала, что собирается тебя проведать.

— Но так и не проведала. — Павлин наклонился, чтобы стряхнуть с сапога налипшую грязь. — Она… сказать по правде, мы с ней не слишком ладим. Я вижу ее время от времени. Но в остальном… — он вновь не договорил.

— Лично я, — произнесла Афина, причем вполне искренне, — скорее заведу дружбу с гадюкой, чем с Лепидой Поллией.

Следующую пару миль они проделали в молчании. Лишь расписной веер Афины покачивался в такт шагов нубийских рабов.

— Афина, Тея, — не выдержал наконец Павлин. — Ты когда-нибудь… я хочу сказать, тебе когда-нибудь хотелось кого-нибудь? Сильно, так, как странник жаждет в пустыне глотка воды? Даже если ты знала все слабости этого человека, все его недостатки, но они для тебя ничего не значили.

Он прочел в ее глазах жалость и отвернулся.

— Да, — ответила она. — Был один человек, которого мне хотелось именно так.

— И сколько времени тебе понадобилось, чтобы забыть его?

Афина медленно покачала головой. Ее веер недвижимо застыл на месте.

— Я так его и не забыла.

— Не забыла?

— Нет. Возможно, выйди я за него замуж, все было бы иначе, а так… — она пожала плечами. — Тебе нужно непременно жениться, Павлин.

— Я спрашиваю не о себе. Речь идет о моем друге. Его имя Траян.

— Разумеется.

Павлин слегка пришпорил коня. Ему было проще ехать впереди носилок, нежели ощущать на себе взгляд этих пронзительных глаз.

Тея

Учитывая неприхотливые вкусы Домициана, я была удивлена красотой его виллы в Тиволи.

Это был настоящее произведение искусства из белого мрамора: украшенные колоннами дорожки, террасы садов, вазы с лилиями и тихие пруды, мозаики, серебряные нимфы в нишах. Роскошное и уютное гнездышко, спрятанное в горах всего в миле от прекрасного города Тиволи, где даже тот, кто всегда на виду у всех, может наконец побыть в одиночестве. Домициан прибыл сюда на день или два позже меня. В кои веки рядом с ним не было толп придворных или роя усердных секретарей. Не считая молчаливых рабов, император Рима и я были совсем одни. Как это странно и непривычно.

— Я приказал подать обед на террасе, — сказал он мне. — Через час.

Я тщательно выбрала свой наряд в комнате из розового мрамора, которая когда-то могла принадлежать Юлии: простое белое платье с серебряным поясом под грудью. Распущенные волосы ниспадали на спину. Никаких украшений, кроме бронзового перстня Ларция на одной руке и массивной жемчужины на другой. Как приятно после всех этих пышных нарядов ради разнообразия облечься в простое платье. Я отодвинула в сторону баночки с румянами и босиком вышла на террасу. Под ивовым деревом стояли два серебряных ложа, тишину и покой нарушало лишь журчание струй.

Император уже ждал меня: облокотившись на одно из лож, он быстро пробегал глазами свитки, небольшой горкой лежавшие перед ним.

— Весталка, — произнес он, увидев мой белоснежный наряд.

— Нет, просто девушка на загородной вилле.

Я прилегла с ногами на соседнее ложе и принялась за угощения, которые на блюдах бесконечной вереницей приносили молчаливые рабы. Тут были и страусиные яйца, и языки фламинго, и оленина с розмарином, и засахаренные орехи, и пирожные с кремом, и старое красное вино в инкрустированном драгоценными камнями графине — как это не похоже на обычную трапезу Домициана, состоявшую их куска мяса с хлебом и кружки пива! Не скрылись от меня и другие перемены: шелковые подушки на ложах, хотя обычно император презирал роскошь и негу, массивные серебряные блюда, хотя обычно он ел с глиняных тарелок, а вместо обычной шерстяной туники на нем было яркое одеяние из роскошного восточного шелка.

Он оторвал взгляд от свитков и посмотрел мне в глаза.

— Ну как, я тебе нравлюсь?

— Да, — улыбнулась я.

— Да, — он словно пробовал на вкус это слово. — Ты скажешь это любому мужчине. Кстати, сколько их у тебя было?

— Что?

— Сколько, — спрашиваю я.

Его взгляд привел меня в замешательство: не то чтобы совсем отсутствующий, но какой-то далекий.

— Довольно притворяться, Афина. Хорошо, попробую угадать. Сто?

— Не знаю, — сказала я и добавила спокойно: — Нет, только ты.

— Отличный ответ. Быстрый, убедительный, уклончивый. Ты могла бы заседать в Сенате, не будь ты шлюхой.

— Я…

— Сколько тебе? Двадцать четыре? Ты наверняка начала рано…

— Цезарь…

— Во сколько? В двенадцать лет? В тринадцать? Когда ты научилась столь превосходно лгать?

Я поставила кубок на стол.

— Какой у тебя отсюда открывается прекрасный вид. Можно взглянуть?

Не дожидаясь ответа, я подошла к краю террасы. По небу пролегла зловещая красная полоса — это все, что осталось от заката, а из-за крыши виллы неспешно выплывала луна. Я посмотрела вниз, мимо моих босых ног. Терраса не имела балюстрады, лишь только этот мраморный край, который обрывался примерно на десять локтей[4] вниз, если не больше, к неспешно текущей реке.

— Опасно, не правда ли? — раздался за моей спиной голос Домициана.

— Верно, опасно. — Я обернулась и посмотрела на него. — Но у меня хорошее чувство равновесия.

Он на мгновение пристально посмотрел на меня, затем поднялся с ложа и, перейдя террасу, встал рядом со мной. Было слышно, как на нем шуршит восточный шелк.

— Какой великолепный вид, — произнес он. — Утром от реки облаком поднимается туман — словно Юпитер, пришедший к Данае. Воистину великолепный, — повторил он и потрогал мои волосы.

— Ты часто приезжал сюда с Юлией? — не удержалась я от вопроса.

— С Юлией? — он произнес это имя так, как будто слышал его в первый раз. — Нет. Она не любила эту террасу, боялась сорваться вниз. Не то что ты.

Домициан намотал мои волосы себе на руку.

— Но ведь ты не Юлия, верно? — Глядя отсутствующим взглядом куда-то на другой берег реки, он резко дернул мою голову назад. От боли у меня на глазах выступили слезы. — Юлия никогда бы не осмелилась встать у самого края.

Он высвободил руку из моих волос, и мне стало не так больно. Я стояла, застыв на краю террасы, а он тем временем провел пальцем по мой шее, я бы даже сказала, почти погладил, этот мужчина, который ни разу не прикасался ко мне игриво. Я ощущала его руку у себя на шее, ощущала его дыхание, и, тем не менее для меня явилось полной неожиданностью, когда пальцы Домициана взяли меня за горло и крепко сжали.

— Ну как, а теперь тебе страшно? — спросил он, и в глазах его читалось едва ли не детское любопытство.

Пальцами ног я ощущала холодный мрамор.

— Нет.

— Лжешь, — его пальцы еще сильнее сжали мне горло.

— Возможно.

— Ты скована ужасом.

— Нет.

— Тебе известно, как я поступаю со лжецами?

Кажется, я постепенно начинала получать представление об этом. Мы вместе качнулись на краю мраморного обрыва. Похоже, что я сейчас упаду вниз.

И я упала… опустилась на четвереньки на твердый холодный мрамор. Это Домициан оттолкнул меня от бездны. Я жадно ловила ртом воздух, дыхание рвалось из горла едва ли не хрипом. Затем посмотрела на него снизу вверх.

На какое-то мгновение он задержал на мне взгляд. Затем улыбнулся знаменитой улыбкой всех Флавиев, которая тотчас смягчила его черты.

— Ты еще это признаешь, — весело произнес он. — Ты еще признаешься, что тебе страшно. А теперь нас ждет постель.

И его сильная солдатская рука подхватила меня.

Я медленно открыла глаза. Синяки. Боль во всем теле. Мужская рука на моем голом плече.

Я отодвинулась и едва не упала с кровати. Однако этот мужчина был светловолосым греком, одетым в грубую тунику раба, и он почти дружески улыбнулся мне. Императора рядом не было.

— Кто ты? — услышала я собственный голос.

Но раб лишь улыбнулся мне в ответ и принялся приводить в порядок комнату: собирал подушки, аккуратно складывал простыни. Затем наклонился, чтобы поднять с пола платье и, посмотрев на пятна, поморщил нос.

— Можешь выбросить, — сказала я ему.

Он посмотрел на меня с таким искренним сочувствием, а потом вновь перевел взгляд на грязное платье, которое держал в руках. Я даже отвернулась от стыда. Впрочем, он уже не раз видел такое. Я не стала протестовать, когда он поднял меня с кровати. Сомневаюсь, что я была способна держаться на ногах без посторонней помощи.

Он отнес меня в небольшое банное помещение зеленого мрамора, примыкающее к моей спальне. Бассейн был уже полон горячей воды, от которой поднимался пар. Кто-то уже успел развести в жаровне огонь. Раб опустил меня в теплую воду и, словно маленького ребенка, искупал — потер меня лоскутком мягкой ткани, втер мне в волосы масло камелии. При этом он старался не давить на синяки, чтобы не сделать мне больно.

— Как твое имя? — поинтересовалась я.

Раб улыбнулся и приподнял меня из бассейна. Вытерев насухо полотенцем, он завернул меня в одежды и вынес на улицу. Я быстро покачала головой.

— Нет, я не хочу идти… — Только не на террасу. — Ты знаешь, где сейчас император?

Он издал какие-то звуки, призванные меня успокоить, и обвел рукой пустую террасу. Здесь стояло лишь одно ложе, а на столе — лишь одна чаша и один кубок. Над мраморным краем от серебристой реки, клубясь, поднимался туман — Юпитер спешил к Данае. Какая дивная красота!

Я зарылась лицом в ладони.

Я смутно отдавала себе отчет в том, что этот молчаливый грек со мной. Он усадил меня на ложе, приподнял мои влажные волосы, и я ощутила прикосновение гребня.

Я раскачивалась взад-вперед в лучах теплого майского солнца, зажмурившись и уткнувшись лицом в ладони, чтобы ничего не видеть.

— Приветствую тебя, моя дорогая.

Я так резко выпрямилась, что едва не свалилась с ложа. Но это был не Домициан, а толстый коротышка лет тридцати, круглолицый, с челкой приглаженных локонов надо лбом.

— Я Несс, — представился он, сияя улыбкой. — Астролог нашего императора. Как я полагаю, ты его новая наложница. Рад с тобой познакомиться. Кстати, императора здесь нет. Уехал по каким-то государственным делам и, если не ошибаюсь, будет отсутствовать весь день.

Я кивнула в знак приветствия. Правда, губы мои не смогли произнести ни единого слова, но, похоже, Несс этого не заметил. Потому что опустился на резной табурет напротив моего ложа и выставил вперед пухлые, обутые в сандалии ноги.

— Афина, кажется, так тебя зовут. Насколько мне известно, так звали одну богиню. Ага, вижу, ты уже познакомилась с Ганимедом. Это он причесывает тебе волосы. Согласись, ему идет это имя.

Я посмотрела на раба, и он улыбнулся мне через плечо. Ганимед — «прекрасный юноша», что ж, действительно, удачное имя. У него были синие глаза, светлые волосы, а сложен он был как Аполлон. Скажу честно, мы было приятно ощущать нежные прикосновения его рук.

— Спасибо, — поблагодарила я осипшим голосом.

— Он немой, — сообщил Несс. — Более того, немой от рождения. Впрочем, какая разница, поскольку у всех остальных рабов на этой вилле вырваны языки.

Я в упор посмотрела на упитанного астролога.

— Но ведь ты не нем.

— Верно, но ведь я не раб. Хотя, если посмотреть, чем я лучше их? Кому нужны астрологи в наши дни? Поэтому я привязан к императору и этому своему месту. Кстати, ты будешь есть эти булочки?

Я подтолкнула к нему тарелку с едой.

— Почему… почему астрологи в наши дни никому не нужны?

— Потому что быть астрологом противозаконно. Император своим указом изгнал всех астрологов, правда, мои услуги он счел полезными — что вполне естественно. Ибо я лучший. Поэтому он и счел возможным оставить меня при себе. Признаюсь честно, мне нравится моя работа. Изысканная пища, в избытке вина, жалованье платится регулярно.

С этими словами он намазал булочку медом.

— А теперь твоя история. Я просто сгораю от любопытства.

— Я певица. Он увидел меня, я ему понравилась, он привез меня сюда. Вот и все.

— Ты должна научиться добавлять к своей истории яркие подробности, моя дорогая. Не бойся бахвальства. Я, например, никогда не стесняюсь прихвастнуть. В тебе должно быть нечто особенное, иначе он никогда бы не остановил свой выбор на тебе. Признайся, в чем твой секрет?

— Мой секрет? — Я прижала ладонь к горлу. — Я не похожа на Юлию.

— А-а-а, понятно, — протянул Несс, и в его пронзительных глазках вспыхнули искорки сочувствия к моим синякам. — Странная девушка была эта Юлия. Такое болезненное создание, однако она терпела восемь лет его… — Несс не договорил и поспешно прокашлялся. — Я хочу сказать, на самом деле она была не такая уж и болезненная, как на первый взгляд. Честное слово, я страшно удивился, когда она умерла. Готов поклясться, ей еще было жить и жить. Я ведь читал ее гороскоп. Но она взяла свою судьбу в собственные руки. Некоторые люди способны на такое. — Несс вздохнул и впился зубами в персик.

— Ты читал ее гороскоп?

— Да. И ее ладонь. Скажу тебе чистую правду. Ладонь я предпочитаю звездам. Не нужно делать никаких расчетов.

— А линии жизни на моей ладони ты не прочтешь? Хотелось бы знать, когда я ему наскучу.

Услышав мой хриплый голос, Несс пристально посмотрел на меня и протянул мне пухлую руку. Я в ответ протянула ему свою.

— Я не стану произносить заклинаний, не стану делать движений, к которым вынужден прибегать время от времени. — Несс бегло пробежал глазами мою ладонь, как какой-нибудь писарь, читающий свиток. — Итак, твое прошлое, — я вижу жаркое место, жаркое и засушливое. И шестиконечную звезду, что указывает на племя Давидово, так что жаркое и засушливое место — это Иудея. Вижу город, в котором царит смерть, мертвые тела навалены друг на друга в три-четыре слоя. Что ж, в истории Иудеи есть немало темных страниц. Ну ладно, пропустим эту часть. Затем идут новые города и новые люди, и даже новое имя. Музыка, вот то единственное, что остается неименным. Она пролегла по твоей руке подобно золотой нити. Несколько старых неприязней. Впрочем, есть и старая любовь, причем не одна. Воин — я вижу его, он оставил на твоей ладошке глубокий след. И, подобно облаку, окружен рукоплесканиями толпы. Скажи, это что-нибудь для тебя значит?

— Нет, ничего, — хрипло ответила я. — Продолжай.

— После воина — ребенок. О, прошу тебя, не бойся. Я никому не скажу. Затем я вижу других детей, но это мы уже переместились в будущее. Да-да, причем не одного ребенка, а целый выводок.

— Чьи это дети? — спросила я.

Только не дети Домициана, только не его! Я подумала о египетском снадобье из смолы аюта и о стручках акации, которые способны предохранить от зачатия; о настойке мяты и руты, которая может оборвать беременность, если паста аюта не помогла. Все это были уловки шлюхи, которым я научилась, когда жила в портовом лупанарии, и мне не раз приходилось к ним прибегать. Домициан не станет отцом ни одному из моих детей.

— Чьи это дети — не видно. Ведь это всего лишь ладонь. А здесь, у основания этого пальца, я вижу венец. Мы оба знаем, кто это такой. Линии здесь пересекаются друг с дружкой, значит, время испытания близко.

— Сколько еще ждать? — шепотом спросила я.

— Не знаю. Какое-то время, судя по всему. Нелегкое время, и его исход неясен. Более того, — Несс загнул мне пальцы поверх ладони и подтолкнул ко мне руку, — нелегкое прошлое, моя милая, нелегкое будущее. Прости, но ничего утешительного сказать не могу.

— Какое-то время? — повторила я. — А точнее нельзя сказать? Сколько оно продлится?

Ганимед легонько похлопал меня по голове.

— Во времена, подобные нынешним, я не люблю заглядывать в будущее, — ответил Несс и подтолкнул ко мне чашу. — Угощайся. Возьми себе булочку.

Глава 19

Тея

Ганимед заставил меня отправиться за покупками. Я посетила самые дорогие из торговых мест Тиволи, и хотя лицо мое было скрыто вуалью, все прекрасно знали, кто я такая.

— Госпожа, не желаешь ли благовоний?

— Не хочешь ли купить румян из Индии?

— Шелк! Купи шелк, чтобы лицо твое сияло его светом!

Я деревянной походкой шла по рынку, указывая на товары, которые хотела бы купить. Я выбирала такие вещи, которые со временем не обесценятся — золотые статуэтки и украшения из слоновой кости, небольшие вещицы, которые в иных обстоятельствах можно легко вынести с собой из дома. Ганимед шагал у меня по пятам как верный пес. Благородные матроны, завидев меня, удивленно выгибали выщипанные брови, пара легионеров ткнули друг друга локтями в бок. И все как по команде уступали мне дорогу.

Украшения. Я вошла в первую же лавку и, указав на блюдо с кольцами, на глазах у растерянного торговца, принялась нанизывать их себе на пальцы. По два-три на один палец, — золотые, серебряные, украшенные жемчугом.

— Браслеты, госпожа?

— Да, — ответила я и принялась надевать их на руки — один, второй, третий… Вскоре они уже гремели на мне, как кандалы на каторжнике. Напоследок я застегнула на шее еще три или четыре ожерелья. — Управляющий императорским поместьем оплатит твой счет, — сказала я и с гордым видом вышла из лавки, унося с собой поистине царский выкуп. Я надеялась, что когда императору наскучит мое общество, все это золото, серебро и драгоценные камни помогут мне купить себе будущее.

Поскорее бы это произошло!

Я перешла дорогу, направляясь к ближайшей скамье — прохладному брусу мрамора рядом с храмом Юпитера. Рядом со мной, едва не сбив меня с ног, резко остановилась какая-то повозка. Впрочем, никто не выругался, никто не пригрозил мне кулаком. Я была женщиной императора. Кто посмел бы прикоснуться ко мне? Преторианец в краснозолотом плаще, что вышагивал позади меня, был приставлен ко мне отнюдь не для того, чтобы ограждать меня от возможных посягательств, а чтобы я не сбежала.

Ганимед что-то вопросительно промычал.

— Да, — сказала я, присаживаясь, — ты был прав, что вытащил меня за покупками. Это просто чудесно!

А еще чудеснее оказаться одной, потому что император вернулся в столицу и, по всей вероятности, его не будет до следующего вечера.

Я подставила лицо ветерку. Какой чудесный день! Немного ветрено, однако не холодно, хотя я на всякий случай набросила на плечи шерстяной плащ. Можно сказать, день прекрасный во всей отношениях.

Я плотнее обернулась в плащ, довольная своими покупками.

— Ганимед! Ганимед! Это ты?

Я подняла глаза. Ганимед, сияя улыбкой, отложил мои покупки в сторону, а сам торопливо поднялся, чтобы отвесить поклон невысокой женщине в желтом платье, которая спускалась с дорогих, украшенных золотом носилок.

— Да-да, я тоже рада тебя видеть! — произнесла она. — Как жаль, что ты больше не мой раб! С тех пор, как я тебя потеряла, мне никто ни разу не сделал хороший массаж! Ой, а это кто? — Незнакомка обернулась в мою сторону, буквально буравя меня темными глазами.

— Афина, госпожа, — тотчас нашлась я с ответом и поднялась со скамьи.

— А я Флавия Домицилла, — ответила женщина в желтом платье и пухлой ручкой сделала мне знак — мол, жесты уважения с моей стороны больше не требуются. — Я живу на вилле вон за тем холмом. Вернее, я живу там сейчас. Мой муж был наместником Сирии, но император недавно отозвал его, и я наконец надеюсь обзавестись настоящим домом и превратиться в римскую матрону. Император, — добавила она как бы невзначай, — приходится мне дядей. Или что-то в этом роде.

Так вот кто она такая! Флавия Домицилла! Вторая дочь императора Тита от первого брака. Племянница Домициана. Не такая интересная и не такая скандальная, как ее единокровная сестра Юлия, поскольку удачно вышла замуж и родила положенных каждой добропорядочной женщине двух сыновей. Так что не исключено, что сейчас передо мной, улыбаясь знаменитой улыбкой Флавиев, стояла мать будущего императора.

— Тебе непременно следует как-нибудь приехать ко мне на виллу, — весело произнесла розовощекая Домицилла. — Если добираться на носилках, это займет не больше пятнадцати минут. Я обожаю принимать гостей! К сожалению, боюсь, сама я не могу нагрянуть к тебе в гости, потому что мой дядя не переносит непрошенных посетителей.

Я удивленно заморгала. Патрицианка, женщина из рода Флавиев, приглашает к себе в гости, и кого? Презренную потаскушку, наложницу своего дяди! Неужели ей неизвестно, кто я такая?

— Император тебе про меня рассказывал?

— Нет, конечно. Он никому ничего не рассказывает. Зато рабы большие любители почесать языком, даже те, что немы. Я наслышана о твоем удивительном голосе. Так что ты должна непременно приехать ко мне и усладить мой слух своим пением. А еще говорят, будто ты играешь на лире? Ой, что это такое? Неужели синяк?

Я резко подняла на нее глаза, в надежде найти в них любопытство. Однако она посмотрела на синее пятно у меня на запястье без особого интереса.

— Я упала с носилок, госпожа, — ответила я и поспешила натянуть пониже рукав. Интересно, сколько ей известно о Домициане, этой патрицианке в желтом платье, от которой, подобно индийским благовониям, исходила свойственная Флавиям аура доброжелательности и участия? Какими секретами делилась с ней ее ныне покойная единокровная сестра?

Хотелось бы знать, что ты унаследовала от дяди. Только ли его глаза? Но, может, и его пристрастия?

— Попроси Ганимеда, чтобы он приготовил для тебя свой знаменитый бальзам. — Флавия сделала мне знак, приглашая следовать за собой, и я зашагала с ней рядом. Моя новая знакомая шла по улице уверенной походкой человека, который знает, что перед ним, уступая дорогу, расступится любая толпа. — Он готовит ароматную пасту, которая хорошо лечит порезы и синяки. Он вечно смешивал какие-то снадобья для моей сестры Юлии. Она тоже постоянно вываливалась из носилок.

Я вопросительно посмотрела на Флавию Домициллу. Она тоже повернулась ко мне, буравя меня пронзительным взглядом своих проницательных немигающих глаз, которые так не вязались с ее розовым пухлым личиком.

Я вновь поспешила отвесить поклон.

— Спасибо, госпожа.

— О, дорогая моя, можешь просто называть меня Флавией, — произнесла моя новая знакомая и похлопала меня по руке. — Ой, боюсь, что мне нужно поторопиться. Столько дел сегодня утром, что страшно подумать! Помнишь, что я тебе сказала? В самое ближайшее время жду тебя в гости.

Мгновение — и ее желтое платье уже скрылось из виду. Шагавший следом преторианец напомнил мне хвост кометы — с такой поспешностью он устремился вслед за ней.

К вечеру император вернулся.

— Я буду все лето то уезжать, то приезжать сюда снова. Советую тебе к этому привыкнуть.

— Хорошо, господин и бог.

— Мне казалось, мы остановились на «цезаре».

— Да, цезарь.

— Потому что евреи верят лишь в одного бога. Ведь и ты тоже? Поэтому когда ты называешь меня «господин и бог», то либо лжешь, либо считаешь, что я и есть тот самый единственный еврейский бог.

— Не хочешь ли вина?

— Нет, не хочу. Так как все-таки, Афина? Я бог или ты мне лжешь?

— Ты обвинишь меня во лжи независимо от того, что я скажу.

— Что ж, может, и так. — Домициан откинулся на подушках. — Так каков он, этот твой единственный истинный бог?

— Он суров, но справедлив.

— Он берет в жены смертных женщин, подобно Юпитеру?

— Нет, потому что он и мужчина и женщина одновременно.

— Не удивительно, что евреи такие несчастные. Скажи мне, ты боишься этого своего женоподобного бога?

— Да, боюсь.

— А меня нет?

С этими словами он взял мои волосы в руку и пригнул мою голову к краю ложа. Я успела отвернуться, поэтому острый край соприкоснулся с моей щекой, а не с глазом.

— Почему?

Мне было нечего сказать ему в ответ.

Долгие дни. Палящее солнце. Я чаще бывала одна. Домициан то уезжал в Рим по государственным делам, то возвращался. Я постоянно совершала вылазки в город за покупками и принимала бесконечные ванны. Мне не давали покоя мысли о Виксе — я не сомневалась, что он отравлял жизнь Пенелопе. Я также читала гороскопы, которые составлял для меня Несс. Звезды несли мне все те же дурные известия, что и ладонь. Вид у Несса был виноватый. Ганимед поглаживал ему руку и что-то бессловесно мычал, явно пытаясь успокоить. Интересно, они случайно не любовники? Впрочем, в Ганимеда влюбился бы любой, даже несмотря на его немоту.

Домициан, в перерывах между работой над новым сводом законов, сочинял труд по уходу за волосами. Волосы у самого были редкие, и не дай бог что-нибудь упомянуть об этом в его присутствии. Я для придания блеска посоветовала ему ополаскивать их цветочным настоем, но мне было велено замолчать… И все же, император, сочиняющий труд по уходу за волосами? Впрочем, у всех нас свои слабости. Император Тиберий играл с рабынями. Клавдий занимался изучением этрусков. Домициан писал про волосы. Другое его увлечение состояло в следующем: выстроив рабов под террасой, стрелять из лука, целясь между их растопыренными пальцами. В этом деле он хорошо набил руку, никогда не попадал мимо цели, а если и попадал — то лишь нарочно. Будучи в дурном настроении, он бывал точным, будучи в веселом — обожал стрелять мимо цели.

Я пела Ларцию песни. Он был крупный, розовощекий и довольный. Пенелопа тоже. Она сказала, чтобы я побольше спала. Ларций сказал, что у меня осипший голос. Это потому, что меня слишком часто душат, ответила я совершенно серьезно, и он меня понял. Затем он исчез, и когда я проснулась, то поняла, что это был всего лишь сон.

Тем временем прошел уже месяц. Осталось лишь несколько месяцев лета. Домициан вернется в Рим, а я вернусь в Брундизий, назад к моему сыну, к Ларцию и его ласковому голосу. Всего несколько месяцев. Но, о боже, как медленно они тянутся!

— Несс сказал мне, что ты познакомилась с моей племянницей, Домициллой.

— Верно.

— Пустая девчонка, совсем, как ее мать. Между прочим, христианка. Тебе известно, кто они такие, эти христиане? Скорее крысы, а не люди. Обожают ютиться в катакомбах, где рисуют по стенам рыб. Я уже подумываю о том, чтобы забрать у нее обоих сыновей, но пока что они производят впечатление настоящих римлян.

— И тогда они станут твоими наследниками?

— Верно. Поскольку моя жена не подарила мне собственных сыновей. Или ты решила осчастливить меня сыном? Я слышал, что у тебя есть, по крайней мере, один ребенок…

— Его воспитывают приемные родители, — быстро нашлась я с ответом. — Не люблю детей. Я его даже ни разу не видела.

Господи, пусть он в это поверит. Я представила себе Викса в руках у этого чудовища.

— Открой глаза, — приказал Домициан, — и скажи мне, что ты меня боишься.

— Нет.

— Я по запаху чую, что да.

— Нет.

Долгие ночи. Луна, истекающая расплавленным серебром. И ни разу одна. Долгие, долгие ночи, полные странных вещей. Острое перо, которым император любил налету пронзать мух и которое использовал также и в других целях. Мягкие браслеты на цепях, которыми мои руки бывали прикованы к ложу. Вечные вопросы: «Ну как, больно? Нет? А если я затяну туже?» И никакого сострадания во взгляде, деловитые движения ученого натуралиста, ставящего опыты.

Боже мой, какой наивностью было полагать, будто в лупанарии плохо. Нет, там было не плохо, а просто тоскливо. Утомительно, но не плохо. Плохо, это когда веселый голос среди ночи спрашивает: «А теперь боишься? Остается еще несколько часов, чтобы это выяснить».

Банка за банкой притирок и бальзамов Ганимеда.

— О, еще не все так страшно, Тея, — мягко говорила мне Юлия в моих снах, как всегда, подобно весталке, облаченная во все белое. — Я вытерпела восемь лет.

Прости, Юлия, я перед тобой виновата. Я считала тебя сумасшедшей. Я сама уже почти сумасшедшая. Он любил наблюдать за тобой спящей?

Миновал второй месяц, но как мучительно медленно.

— Ты какая-то бледная, Афина, — заметила Флавия Домицилла, поздоровавшись со мной. — Ты мало бываешь на солнце. Мне все равно, что там говорят эти бледные как тени красавицы, но солнце для того, чтобы им наслаждаться, чтобы купаться в его лучах, мы же бежим от него, словно орда варваров. А как поживает император?

— Очень хорошо, — ответила я.

Как правило, других вопросов Флавия Домицилла не задавала, я же не вдавалась в подробности.

— А как поживают ваши сыновья?

Лицо моей собеседницы просияло.

— Носятся повсюду, смуглые, словно финикийцы, причем заявляют, что ни за что на свете не вернутся в город и будут жить здесь всю жизнь.

— А твой супруг?

Мне довелось встречать Флавия Клемента. Это был бледный мужчина, который явно догадывался о моей профессии, однако держался со мной с той же безупречной учтивостью, что и со всеми женщинами — начиная супругой и кончая последней рабыней.

— Думается, свежий воздух идет ему на пользу. Клянусь, я тоже никогда не вернусь в город! Мне здесь так хорошо. И у меня есть любимое дело — я по кирпичику разбираю старую виллу, чтобы на ее месте построить новую. На прошлой неделе мне выложили на полу мозаику.

Я посмотрела себе под ноги и впервые обратила внимание на орнамент — круги из двух рыб с переливающейся чешуей.

— Как красиво! — воскликнула я. — Рыбы, если не ошибаюсь, это христианский символ?

— О, смотрю, мой дядя уже рассказал тебе о моем небольшом грешке. — Домицилла улыбнулась, и на ее пухлом лице появились ямочки. — Да, я христианка. Вольноотпущенник моей матери, Траке, тоже им был, а учитывая, с какой легкостью моя мать меняла мужей, то Тракс был мне почти как отец, и что-то, чему он учил меня, осталось в моей душе. Боюсь, что для императора я — источник постоянной неловкости. Ведь это ни для кого не секрет, хотя на публике я, как и положено, выполняю все обязательные обряды.

— Ты… я бы советовала тебе быть осторожнее, госпожа Флавия, — с надлежащей учтивостью произнесла я. Мне нравилась эта женщина: она держалась со мной душевно и искренне. Впрочем, пропасть между нами, патрицианкой и наложницей, все равно была огромна. — Император как-то раз обмолвился, что хотел бы забрать у тебя сыновей, если они не будут воспитываться как настоящие римляне.

— Но их именно такими и воспитывают! К тому же он никогда не отнимет их у меня. Потому что куда он их поселит? В свой дворец? Да он не любит детей и вряд ли станет терпеть их постоянное соседство. В конечном итоге он махнет рукой на мои убеждения как на обыкновенную блажь. Тем более что это так и есть. Кому есть дело до того, что я время от времени отношу своим бедным собратьям корзины с едой?

Ее спокойный тон тотчас вселил в меня подозрения. Думается, дело не ограничивалось одними только корзинами с едой. Интересно, эти толпы рабов, которых полным-полно на ее красивой вилле, они на самом деле рабы? А оборванные дети перед ее дверью, это просто нищие? В семействе Флавией имелось немало секретов как о самых добрых и сострадательных его членах, так и о самых жестоких. Но она ни разу не пыталась выведать у меня мои, и я же в свою очередь не стала расспрашивать о ее. Вот и сейчас она уже весело щебетала о чем-то еще, перескочив на другую тему, гораздо более невинную и безопасную.

— …Несс составляет для тебя гороскоп? Думается, ему можно верить, Несс лучший астролог во всей империи. Жаль, конечно, что моя вера не позволяет мне пользоваться услугами астрологов. Ну разве он не душка? Возможно, я тоже прибегну к его услугам. Он всегда был благодарен мне, с тех пор, как одолжила ему моего Ганимеда, чтобы тот сделал ему массаж. Назад я его так и не получила. Несс даже придумал какое-то невероятное предсказание, лишь бы оставить его у себя. Моя вера запрещает мне снисходительно относиться к любителям юношей, однако должна сказать, что они счастливы.

Ее разговоры всегда улучшали мне настроение. Похоже, она тоже это знала. Она всегда приглашала меня зайти к ней в гости и никогда не задавала вопросов. Интересно, этот урок она вынесла, общаясь с Юлией?

Я подумала об Арии.

Сильное тело, излучающее жар даже сквозь синюю тунику. Волосы пылают на солнце красной медью. Бугры мышц, перекатывающиеся под упругой кожей. Шрамы на тыльной стороне ладони, на лбу, на плече. Теперь на мне примерно шрамов столько же. Странные. Небольшие белесые шрамы, нанесенные небольшими острыми предметами там, где это не будет сразу бросаться в глаза. Никаких видимых шрамов, нанесенных мечом.

Суровое лицо. Сломанный нос. Серые глаза. Тонкие губы. Бровь, разрезанная напополам лезвием ножа. Терпкий мужской запах, запах нагретой на солнце кожи, железа, песка арены. Но только не крови, — почему, трудно сказать. Кровь успевали смыть.

Твердые руки, теплые ладони, которые иногда сжимали кубок с вином или меч, или горло. Или же просто нежно прикасались ко мне. Чтобы дарить наслаждение, а не боль.

Уходи Арий. Уходи, оставь меня, прошу тебя.

С того дня прошло три месяца. Прохладный осенний ветерок чувствовался здесь в Тиволи даже солнечным днем. На пороге сентябрь. А с ним и осень. Осень.

— Пора назад в Рим, — заметил как-то раз за обедом Домициан. — Жаль. Это было восхитительное лето.

— Восхитительное, — пробормотала я куда-то в кубок.

— Сарказм, Афина, не украшает тебя. — Сегодня он был в хорошем расположении духа, так что наказание было мягким. — Впрочем, сарказм или не сарказм, но ты меня удовлетворяла. Я восхитительно провел время в твоем обществе. Как же мне тебя за это вознаградить?

— Ты уже вознаградил меня более чем щедро, цезарь.

— Моим божественным присутствием?

— И теми подарками, которые ты позволил мне купить за твой счет.

— Да, в ювелирных лавках ты проявила некоторую жадность. Не иначе, как это в тебе заговорила еврейская кровь.

— Пожалуй.

О, отошли меня домой, прошу тебя, только отошли меня домой.

Домициан оттолкнул от себя тарелку и, прошуршав восточными шелками, шагнул к краю террасы. Казалось, все его тело дышало силой и здоровьем, щеки светились румянцем, на губах играла его ни с чем не сравнимая улыбка. Он на какое-то мгновение посмотрел на реку, затем резко обернулся.

— Подойди ко мне.

Я повиновалась.

Он положил мне на затылок руку, и я почувствовала, как пальцы ног впились в край террасы. Я покачнулась. Он улыбнулся.

— Ну что, мне оттащить тебя назад? — спросил он.

Я точно знала, знала без малейшей тени сомнения, что скажи я в ответ да, как уже в следующий миг полетела бы в реку.

— Нет, — ответила я, твердо глядя ему в глаза. — Я не боюсь высоты, цезарь.

На какой-то миг мне показалось, что я все равно полечу вниз, но, как и в самый первый вечер, он резко отдернул меня от края, и я упала на мраморный пол.

Затем он шагнул ко мне и опустил свою обутую в сандалию ногу мне на руку и нажал — не сильно, однако довольно плотно, чтобы я ощутила боль. Мой мизинец, тот самый, на котором было кольцо Ларция, оказался под его пяткой.

Его последний подарок, с ужасом подумала я. Никакие струны лиры станут не нужны, если только я лишусь мизинца. Он отнимет у меня мою музыку.

На какой-то миг его нога прижала мой палец, но уже в следующее мгновение он опустился на колено, опустился со странной для его мощного тела грацией, и когда он приподнял мою руку, я заметила в его собственной кинжал.

Разумеется, я отбивалась. Но он сжал мою кисть в своих каменных пальцах. Сверкнуло лезвие. Мне потребовался миг, чтобы осознать, что не последовало ни крови, ни боли.

Зато на пол, звякнув, упало, рассеченное пополам, простое кольцо с именем Ларция.

Я уставилась на эти половинки.

— Дешевка, — произнес Домициан, возвращаю кинжал в ножны. — Недостойная такой храброй женщины.

Там, где когда-то было кольцо, теперь белела полоска светлой кожи.

— Ты отпускаешь меня?

— Я подумал, что тебе лучше подойдет вот это, — с этими словами он открыл небольшой филигранный ларец, что стоял рядом с ложем, и дал мне знак, чтобы я отвернулась. Краем глаза я заметила серебряный обруч, который уже в следующий миг сомкнулся у меня на шее. Посмотрев вниз, я смогла разглядеть блестящий черный камень, лежащий в ямочке между ключиц.

— Какая красота!

Он разрешал мне покупать любые украшения, но после струн лиры ни одного подарка не выбрал для меня сам.

Он ничего не произнес в ответ, лишь поманил меня. Когда же я оторвала глаза от ожерелья, то заметила в дверях кузнеца. Черный от копоти, он был совершенно не к месту на мраморной террасе.

— Это нужно запаять на ней, — приказал император. — Ничего страшного, если вдруг обожжешь ей шею.

— Что? — Я резко обернулась к нему. — Запаять?..

— Это куда более элегантная разновидность того безвкусного кольца, — невозмутимо пояснил он. — Каменья добавил исключительно по собственной прихоти. Черный камень. Считай, что это мое око будет постоянно следить за каждым твоим шагом. Я люблю помечать свою собственность.

Я ощутила у себя на шее заскорузлые руки кузнеца — он соединил концы серебряного обруча.

— Но ведь ты сказал…

— Я приказал арестовать претора Ларция по обвинению в измене, — спокойно ответил Домициан. — После суда ему было позволено совершить самоубийство. Собственность предателя, разумеется, стала собственностью империи. Так что теперь ты принадлежишь мне.

— Ларций, — сдавленно прошептала я. — Нет, только не это.

— Представь себе. Я не ожидал, что даже спустя три месяца ты по-прежнему будешь мне так интересна. Но есть в тебе нечто такое, что мне определенно нравится, так что я бы предпочел иметь тебя не во временном, а в постоянном пользовании. Через неделю ты вернешься со мной в Рим.

Серебро на моей шее стало горячим и мягким. Концы обруча соединились и срослись намертво. Я почти не почувствовала ожога, потому что внутри меня все похолодело от ужаса. Ларций. Его больше нет.

О боже, а как же Викс!

— Надеюсь, тебе известно, что я построил новый дворец. Он уже почти готов. Я намерен использовать его для публичных мероприятий, а также как свою резиденцию. Ты поселишься в ее старых комнатах рядом с моими покоями в моем личном домашнем дворце. Кстати, я заказал для домашнего храма статую Минервы с твоим лицом. Вдруг ты и в самом деле богиня. Согласись, с моей стороны было бы просто глупо допустить, чтобы моя собственность от меня сбежала. Но я никогда не совершал глупостей.

Викс? Что с ним? Где он сейчас? Боже, что с моим сыном?

Домициан провел пальцем по моей шее. В его глазах я не заметила никаких чувств, лишь пустой равнодушный взгляд.

— Между прочим, я обожаю разные игры. Я играю в них со своими слугами, сенаторами, стражей. Как просто внушить им страх перед собой! Даже собственная жена боится меня под этой застывшей мраморной маской, которую она носит на лице. Лишь ты одна не боишься меня. Ты и еще кое-кто. Кстати, знаешь, кто это? Это даже не человек. Обыкновенный раб, такое же животное, как и ты. Гладиатор, тот самый, которого называют Варваром. Он никак не может быть богом, что бы о нем ни говорили. Просто варвар. Но и он не боится меня. И главное, он всегда остается жив — что бы ни случилось. Стоит на самом краю и смотрит, смотрит на меня. Но ничего, мы что-нибудь придумаем. Ты увидишь его, когда мы вернемся в Рим, и в самых первых играх сезона, в общем, ему осталось совсем немного. В Риме есть лишь один господин и бог. И одна богиня. Против этого, Афина, я возражать не стану.

Затем была новая боль, боль, которую я почти не замечала, потому что кузнец отступил назад, а серебро постепенно остыло. Остыло, превратившись в сплошное кольцо вокруг моей шеи, которое мне уже никогда, никогда не снять.

Глава 20

Тея

— Значит, это будет семейное шествие, — убитым голосом произнесла Флавия. — Что в свою очередь означает триумфы, лепестки роз, фанфары и эти отвратительные игры. Я получила личный приказ императора вернуться в город, — добавила она, заметив в моих глазах непонимание. — Причем всей семьей — я, супруг, дети. Мой дядя считает, что народу не помешает очередное грандиозное зрелище. Возможно, люди слишком громко роптали при последнем сборе налогов.

— Но ведь Павлин говорит, что народ его любит.

— Армия. Для нее Домициан действительно бог. Но римский плебс предпочитает небольшие налоги и гонки на колесницах. Так что если поднимаешь налоги, приходится разориться и на другое. Например, на грандиозные празднества, — Флавия криво улыбнулась. — Я всего лишь наивная христианка, моя дорогая, однако мне не нужно объяснять, как хорошо срабатывают такие вещи.

Я тоже уже научилась многое понимать.

— Мальчики, разумеется, будут в полном восторге, — продолжала тем временем Флавия. — Боюсь сказать, но они просто обожают Колизей. Возможно, я оставлю их с отцом, а сама, прежде чем начнет литься кровь, скажусь больной, мол, разболелась голова. Мы с Юлией всегда так поступали. Знала бы ты, как мне не хватает ее! — Флавия грустно вздохнула. Однако затем вновь подняла на меня глаза, и лицо ее озарилось улыбкой. — Тебя мне тоже будет не хватать. Афина. Как славно мы проводили с тобой время за разговорами!

— Почему ты не называешь меня просто Тея? — Моя рука машинально прикоснулась к черному камню — глазу Домициана, что теперь покоился во впадине между ключиц. — Между прочим, я тоже еду в Рим.

И я тоже увижу игры.

Рим

В подвале под Колизеем Арий уже слышал гул толпы.

— Какие мы сегодня храбрые, — заметил Геркулес. Хромоногая собачонка мирно посапывала, свернувшись калачиком на плаще Ария.

Арий неспешно разделся и занялся приготовлениями. Синяя юбка, наголенники, кольчужный рукав на боевую руку, украшенный гравировками, которые, по словам богатых поклонников, были ни чем иным, как варварскими символами. Во время этих ставших привычными действий в нем просыпался и расправлял крылья демон. Нет, он уже не пытался сорваться с привязи, как в старые дни, однако по-прежнему с интересом озирался по сторонам. Арий потянулся за мечом. Его верный красавец-меч, со специальной рукояткой для левой руки, был выкован специально для него. Быть лучшим имеет свои неоспоримые преимущества.

— Пора, — сказал Геркулес и тоже потянулся за мечом — миниатюрной копией того, что был в руках Ария.

Крики толпы сделались громче. Друзья шагали по тускло освещенным коридорам, и им на голову с потолка осыпалась пыль. Галлий преградил им путь рядом с клетками обреченных на смерть христиан.

— Как я рад, что поймал вас! Удачи вам сегодня, удачи! Надеюсь, вы знаете, мои дорогие друзья, что вам предстоит сегодня два боя. Довожу это до вашего сведения на всякий случай. Вдруг последуют какие-нибудь другие неожиданности, чтобы вы не слишком им удивлялись, — с этими словами Галлий похлопал Геркулеса по маленькой голове, провел ладонью по обнаженной руке Ария и, подмигнув, скрылся.

Геркулес посмотрел ему вслед.

— Мне только кажется, или у этого ублюдка действительно что-то на уме?

— Тебе только кажется. — Вновь услышав гром аплодисментов, Арий посмотрел вверх. В клетке за его спиной христиане стенали и осеняли себя крестными знамениями.

— Сегодня, — подумал он, — важный для меня день.

Хотя и сам не знал, почему.

Тея

Грандиозное шествие. Впрочем, каким еще ему быть? Я передвигалась в паланкине в самом его конце, но в щелочку между черными шелковыми занавесками мне хорошо было видно самое начало процессии.

Лепестки роз, развевающиеся знамена, трубачи — кстати, последних было совсем не много, поскольку мы праздновали не военный триумф, а просто праздник Вольтурналий. Впереди, шеренга за шеренгой, гордо вышагивали преторианцы в красно-золотом облачении. Павлин, только что вернувшийся из Германии, гордо восседал на вороном жеребце, сопровождаемый ликующими возгласами толпы. Флавия и ее супруг в носилках, улыбающиеся и кивающие головами, как могут улыбаться и кивать головой лишь только члены правящего семейства. Сам император Домициан на золотой колеснице, а справа и слева от него сыновья Флавии. Младший того же возраста, что и Викс. За ним двигалась я, в серебряных носилках, отгороженная от взглядов зевак шелковыми занавесками. Впрочем, ветер то и дело играл легким шелком, и любопытные могли заметить пурпурное шелковое одеяние, блеск серебра и аметистов, голую белую лодыжку на черной бархатной подушке.

Голова раскалывалась от боли.

У меня перед глазами стоял Ларций — таким, каким я видела его в последний раз. Его нежный, прощальный поцелуй, перед тем как мне отправиться в Тиволи. Мне и в голову не могло прийти, что император прихлопнет его, словно муху, чтобы полностью завладеть мною. Зачем? Ведь в этом не было ровно никакой необходимости. Что мешало ему просто выкупить меня? Но такой человек, как Домициан, предпочитал не покупать, а убивать. Я написала еще одному претору в Брундизий, который также был поклонником моего пения, умоляя его сообщить мне подробности смерти Ларция, однако получила в ответ краткое, сухое послание. Ларция обвинили в измене, над ним состоялся «суд», однако, как и сказал Домициан, ему было разрешено совершить самоубийство. Перед этим «изменник» устроил пир для тех своих друзей, что не побоялись запятнать себя дружбой с ним, но на самом деле это скорее было прощание с музыкантами. Я легко могла представить себе Ларция на почетном месте вместе с Пенелопой, как они слушают пение хора мальчиков, игру лютнистов, как певцы в последний раз демонстрируют ему свое искусство. Он, наверняка, по достоинству оценил мастерство каждого из них, как произнес прощальные теплые слова, раздал несколько монет и, возможно, сделал несколько критических замечаний. И хотя и музыканты, и певцы в этот вечер старались из всех сил, стоя за занавесом, они, скорее всего, обливались горькими слезами. Затем он удалился к себе в опочивальню, где лег в наполненную благовониями ванну, и вскрыл себе вены.

У меня не было даже малейшего сомнения в том, что Пенелопа держала его руку до самого конца, а затем взяла нож и сделала то же самое.

«А что стало с его домочадцами?» — написала я претору, болея душой за судьбу Викса.

«Предателей уничтожают, а их собственность конфискуется в пользу империи, — пришел ответ. — Во время аукциона брат претора Ларция выкупил назад большую часть поместья, кроме музыкантов. Прошу тебя, Афина, больше не писать мне».

Вот и все, что осталось от гостеприимного дома, где меня из проститутки сделали артисткой, подарили мне и моему сыну счастье. Брату Ларция музыканты были не нужны, а вот Викса он вполне мог купить вместе с остальными домашними рабами. Большие мальчики ценились высоко. В юношестве это была надежная пара рук, затем, вырастая, они становились стражниками или носильщиками паланкинов. По крайней мере, жизнь моего сына вне опасности… если только своими проделками он не начнет доставлять неприятности окружающим. В этом случае за его безопасность ручаться нельзя.

О боже, кто знает, доведется ли мне когда-нибудь снова увидеть его!

— Госпожа Афина, — вновь раздался нетерпеливый голос стражника. Носилки остановились, и шелковые занавески качнулись в сторону. Воскурения. Жрецы. Снова трубачи. Ликующие крики толпы. Я спустилась с носилок и увидела Колизей. Огромное сооружение закрывало собой солнце. Мне оно почему-то напомнило исполинскую гробницу.

При этой мысли я оступилась, и Ганимед тотчас бросился ко мне и поддержал, не давая мне упасть. Милый Ганимед. Теперь он был мой личный раб… Несс следовал за нами в толпе вольноотпущенников. Куда Ганимед, туда и он.

— Все в порядке, — прошептала я и ступила с носилок на землю. А теперь вперед и вверх по каменным ступеням, и забудь, что у тебя болит голова. За Флавией, которая, наверняка, перед главным представлением сошлется на головную боль, лишь бы уйти. Оба ее мальчика шли за ней, прыгая от восторга. За ними шел Павлин, перебросив через руку красный плащ с золотой отделкой. Позади императора с супругой, которую тот терпеть не может. Императрица — высокая и темноволосая, вся в изумрудах — смотрела на меня как на пустое место. Наша процессия проследовала через мраморный зал в императорскую ложу. Иди вперед, ни о чем не думай. Особенно о Виксе, который в эти минуты, возможно, стонет от побоев нового хозяина, так толком и не поняв, как так получилось, что его в мгновение ока продали с аукциона.

Перед моими глазами раскинулась арена, посыпанная чистым, белым песком. Впрочем, чистота эта временная, пока на него не вышли гладиаторы. Сейчас они внизу, ждут своей очереди, возносят молитвы богам. Арий тоже, скорее всего, там, но сколько бы я ни пыталась представить его в прошедшие недели, стоило мне подумать о том, что я сейчас увижу его, как он сражается на этой арене, совсем близко, что я могу до него дотронуться, как ужас стискивал мне голову давящим железным обручем боли.

Я отвернулась от посыпанного песком овала арены и поспешила занять место сзади. Ганимед встал у меня за спиной, как часовой, и положил мне на плечо руку, успокаивая. Передо мной сидел Домициан. По одну сторону от него расположились мальчики, по другую — супруга. Флавия — с краю, чтобы при случае потихоньку уйти. Павлин…

— Афина, — раздался чей-то голос. — Вот это встреча!

Позади меня сидела — ну кто бы мог подумать! — Лепида Поллия, приглашенная сюда Павлином.

За неимением лучшего Марк Норбан предпочитал гонки колесниц, поскольку кузина и добрая знакомая Диана частенько вытаскивала его вместе с собой в Большой цирк. А вот на игры он старался не ходить.

— Варварское зрелище на потребу невзыскательной толпе, — частенько говаривал он, с искренним непониманием глядя на толпу, которая раболепно подчинялась приказам, против которых всего четыре дня назад она же громко протестовала.

И все же он иногда посещал игры. Обычно при этом он брал с собой раба, который держал его свитки и перья, чтобы он мог в перерывах между поединками продолжить свои труды.

— Идите на игры, — сухо заметил как-то раз Марк. — Если хотите узнать, что такое Рим.

Отправляясь посмотреть последний поединок Варвара, он не ожидал увидеть для себя ничего нового. Все будет как обычно: торжествующий победитель, беснующаяся восторженная толпа.

— Господин, — обратился к нему на ухо секретарь, — мне только что сообщили о том, что господа Лепида получила приглашение в императорскую ложу.

— Подумаешь, — пожал плечами Норбан.

— Да, господин, но она взяла с собой сегодня утром Вибию Сабину.

— Куда? На игры?

— Да, господин. А поскольку она не могла взять с собой Сабину в императорскую ложу…

Чувствуя, как внутри него закипает гнев, Марк направился в отгороженную высокой стеной часть трибун, где сидели патрицианки. Это же просто неслыханно! Взять с собой на игры болезненную семилетнюю девочку, чтобы затем оставить одну среди незнакомых людей! Он нашел свою дочь в углу, посреди модно одетых подруг Лепиды, облаченную в лучшее платье, однако брошенную и всеми забытую. А тем временем ярко раскрашенные женщины хихикали, попивали вино и что-то кричали гладиаторам. Марк громко извинился, перекрикивая гул голосов, и увел дочь.

— Мы пойдем домой? — спросила девочка и икнула. Спереди на платье ребенка красовалось темное винное пятно — по всей видимости, кто-то опрокинул на нее кубок.

Марк задумался. Он с удовольствием бы отвел ребенка домой, но в эти минуты в каждый вход уже вливались толпы плебса, возбужденные предстоящим кровопролитием. Даже если рабы и попытаются очистить для них с Сабиной дорогу, на то, чтобы добраться до дома по запруженным улицам, у них уйдет, по меньшей мере, час. А ведь ни что не вызывало у Сабины таких сильных припадков, как толпа.

— Мы уйдем после поединка Варвара, когда толпа слегка успокоится, — сказал он. — А пока сиди тихо и отдыхай.

Увы, в его ложе это было вряд ли возможно.

— Ой, отпустите, отпустите! — раздался чей-то крик.

— Квинт? — удивился Марк и, войдя в ложу, увидел, как его секретарь пытается совладать с каким-то юным рабом.

— Простите, хозяин. Я поймал его, когда он пытался пробраться сюда, — секретарь не договорил, потому что вскрикнул от боли. Мальчишка неожиданно вывернулся из его хватки, на миг впился зубами ему в кисть, а потом метнулся к выходу. Однако Марк тотчас выбросил руку и поймал беглеца за шиворот.

— Итак, скажи нам, — произнес он невозмутимым тоном, — кто ты такой? Если не ошибаюсь, ты раб. Где же в таком случае твой хозяин?

Мальчишка вновь попытался вырваться, однако Марк это предвидел и еще крепче вцепился пальцами в грубую ткань туники. Юный раб ответил ему полным ненависти взглядом. На вид ему было лет восемь, примерно на год старше Сабины, рыжеватые волосы, загорелая кожа. Сабина смотрела на него, широко раскрыв глаза.

— Откуда ты? Немедленно отвечай, — потребовал Марк. — Или же я передам тебя магистратам. Пусть они решают твою судьбу.

— Из Брундизия, — последовал хмурый ответ.

— Издалека. И как же ты попал сюда? Тебя привез твой хозяин?

— Мой хозяин умер. До Мизерна я добрался на какой-то телеге, а затем шел один, — с этими словами мальчишка пожал плечами. — Ведь все дороги ведут сюда.

— Это верно, — согласился Марк. — Все дороги ведут в Рим.

Стоявшая рядом Сабина хихикнула.

Вид у мальчишки был насупленный.

— Я просто хотел взглянуть на столицу.

— Понятно. А ты не мог начать с гонок колесниц?

— Это для девчонок!

Сабина удивила Марка тем, что снова хихикнула.

— Отец, — она потянула его за рукав. — Пусть он останется. Что ты скажешь?

— Ну, если ему так этого хочется.

Марк нашел для дочери низкий табурет, с которого почти не была видна арена, и кивнул мальчишке.

— Ты, главное, не вертись под ногами и сиди смирно. Если хочешь, можешь смотреть представление.

— Так мне можно? — мальчишка впервые склонил в поклоне голову и улыбнулся. — Из вашей ложи все так хорошо видно, господин. Скажите, я не пропустил бой гладиаторов? Знали бы вы, сколько времени у меня ушло, чтобы пробраться сюда!..

— Тише! — шикнул на него Марк.

— Извини, господин, — мальчишка вновь отвесил ему поклон, хотя было видно, что он ничуть не раскаивается, и поудобнее устроился рядом с перилами.

— Как тебя зовут? — поинтересовалась Сабина.

— Викс, — ответил он и посмотрел на свою маленькую соседку в нарядном шелковом платье. — Вернее, Верцингеторикс, но такое имя не сразу выговоришь.

— Это в честь галльского вождя? — Сабина вопросительно посмотрела на отца. На прошлой неделе ее наставники упоминали имя Верцингеторикса в рассказах о завоевании Галлии.

— Это мой отец, — хвастливо произнес мальчик.

— Но ведь он умер более ста лет тому назад.

— Значит, мой дед, — поправился мальчишка.

— Ты действительно один прибежал сюда из самого Брундизия?

— Да, когда-то я принадлежал одному старику, и я решил, что мне совсем не хочется попасть на невольничий рынок.

Сабина смотрела на него широко раскрыв глаза. Под ее взглядом Викс в свою очередь гордо расправил плечи.

— Из Брундизия сюда было добраться нелегко. Я увел повозку. А потом возница догнал и набросился на меня с кнутом…

Марк посмотрел на обоих ребятишек. Сабина — такая крошечная, такая тихая, в нарядном платье и жемчуге, и мальчишка — грязный, болтливый, хитрый и продажный.

О боги, подумал он, кажется, у моей дочери появился друг.

Тея

— Lugula! — крикнула Лепида вниз, гладиатору, который молил о пощаде. Щеки ее раскраснелись, и в какой-то миг мне в голову пришла отвратительная мысль, что я должна стоять у нее за спиной, обмахивая опахалом из павлиньих перьев. К горлу тотчас подкатил комок тошноты.

Лепида вновь села на место и принялась обмахиваться веером, а тем временем песок арены обагрился кровью.

— Ну как, Тея, тебе по-прежнему не нравятся игры?

Когда она задала этот вопрос, на арене марокканец пытался обезглавить галла.

— Нет, — ответила я. — Они лишь наводят на меня скуку.

И я закрыла глаза.

— Скуку? Но весь это же так весело!

Вокруг меня на трибунах люди вскочили на ноги. Они махали руками, истошно вопили, что-то выкрикивали. Оба сына Флавии были в полном восторге. Домициан наблюдал за происходящим слегка отстраненным взглядом венценосца. Павлин постоянно смотрел по сторонам, но только не на Лепиду. Его рука лежала на подлокотнике ее кресла, буквально в дюйме от ее руки, как будто он боялся об нее обжечься.

Павлин и Лепида? Впрочем, теперь меня уже ничем не удивить. Бедный Павлин.

Бедный галл. Его уволокли с арены за ноги.

— А что теперь? — Лепида с аппетитом положила себе в рот фаршированный рисом виноградный лист и облизала тонкие пальцы. — Не могу дождаться, что будет дальше. Павлин, ты случайно не знаешь, кто выйдет следующим?

Задав этот вопрос, она провела острым накрашенным ногтем ему по запястью, и он отдернул руку.

— Ну конечно же Варвар, — сама себе ответила Лепида и с ледяной улыбкой многозначительно посмотрела в мою сторону.

Я улыбнулась ей своей дежурной улыбкой.

— А как поживает твой муж, Лепида? Разве ты не должна сидеть рядом с ним? — этот вопрос сам сорвался у меня с языка. — Только не говори мне, что у него кончились все его деньги.

Лепида открыла было рот, но в этот момент послышалось шуршание оранжевого шелка и звякнули золотые браслеты. Это Флавия поднялась с места.

— Простите меня, — произнесла она, — мне что-то совсем дурно в этой духоте. Разреши мне покинуть тебя, дядя. А вы, мальчики, ведите себя хорошо.

С этими словами она покинула ложу.

— А ты как себя чувствуешь? — раздался рядом со мной заботливый голос Лепиды. — У тебя вид тоже не очень здоровый. Может, тебе лучше вернуться домой… Кстати, а где ты сейчас живешь, если не секрет?

— Во дворце, — ответила я и с удовольствием пронаблюдала, как эта гадюка тотчас захлопнула рот. У меня уже почти сорвалась с губ колкая фраза в ее адрес, но в последний момент я прикусила язык. Потому что шепот на трибунах перерос в оглушительный крик, и впервые за это время тревога за судьбу сына отступила на второй план, потому что на песок арены вышел его отец.

Арий.

Я даже не сразу поняла, что мои губы машинально раз за разом беззвучно произносят его имя, пока Ганимед не прикоснулся к моему плечу и вопросительно не посмотрел, желая понять, что со мной. Я поспешила успокоить его улыбкой, хотя взгляд мой по-прежнему был прикован к гладиатору на арене, который когда-то был моим возлюбленным. Он прошел так близко от императорской ложи, что я могла сосчитать шрамы на его плече.

Огромное пространство арены, как обычно, скрадывало его мощь. И, как обычно, его выход сопровождался громом аплодисментов. Правда, на этот раз я успела заметить на его смуглом бесстрастном лице новые морщины. Впрочем, гордая осанка ничуть не изменилась. Арий шагал по арене, расправив плечи и гордо вскинув подбородок. Никаких улыбок. И был по-прежнему прекрасен.

Боже, как он был прекрасен!

Императору он кланяться не стал. Лишь на миг повернул голову в сторону императорской ложи, чем тотчас напомнил мне Викса.

А затем он отвернулся и поднял меч. У меня же возникло такое ощущение, будто грудь мне сжимает тесный железный обруч.

Противником Ария был фракиец, чье лицо казалось мне смазанным пятном. Я видела лишь, с какой устрашающей ловкостью он работает короткими мечами, которые сверкали на ярком солнце, и у меня всякий раз перехватывало дыхание, когда искривленное лезвие впивалось Арию в ногу, а потом вновь выскальзывало назад, но уже обагренное кровью. А потом, в какой-то миг эти страшные кривые мечи взлетели в воздух, а Арий устремился вперед. Теперь он сражался гораздо спокойнее: движения сделались более плавными, взмахи меча — точными.

Фракиец с воплем рухнул на песок, одна стопа у него была рассечена пополам. В следующее мгновение Арий прикончил его, пронзив ему сердце. Толпа разразилась оглушительными рукоплесканиями.

— Какая тоска, — Лепида даже зевнула.

Арий сорвал с себя шлем и провел ладонью по волосам, задев при этом и мое сердце. Затем, бросив меч стоявшему на краю арены стражнику, гордо зашагал вперед. Поравнявшись с императорской ложей, скупым кивком поприветствовал императора. Домициан, который был занят тем, что играл в кости с двумя придворными, даже не посмотрел на арену. Однако Арий прошагал мимо, и на какой-то миг Домициан поднял на него глаза. Я тотчас заметила, как напряглась у императора шея, и мне вспомнились его слова:

— Даже собственная жена боится меня под этой застывшей мраморной маской, которую она носит на лице. Лишь ты одна не боишься меня. Ты и еще кое-кто. Кстати, знаешь, кто это? Это даже не человек. Обыкновенный раб, такое же животное, как и ты. Гладиатор, тот самый, которого называют Варваром.

Наконец Арий оторвал глаза и зашагал к Вратам Жизни. Я уже забыла, как покачивались его плечи. Боже, как такое можно забыть!

Шепоток на трибунах сменился смехом, когда в полу арены открылась крышка люка, и оттуда выскочила короткая, чернобородая фигура. Карлик, одетый точно так же, как и Арий. Комик. Нет, как я смеялась тогда, мне уже никогда не смеяться!..

Арий на миг остановился и нагнулся к карлику. Мне было видно, как он улыбнулся какой-то шутке, и внутри у меня разлилось приятное тепло. Наконец-то он нашел себе друга. Ведь он так нуждался в друзьях.

Похлопав карлика по плечу, он вновь зашагал к Вратам Жизни. Но не успела я расслабиться, как на арену вышли четверо стражников и схватили Ария. В полу открылся еще один люк, и оттуда показались с полдюжины бригантийцев в зеленых юбках. Все как один были вооружены мечами.

Утреннее кровопролитие шло своим чередом. Мальчишка тем временем увлеченно рассказывал Сабине о своих приключениях по пути в Рим, в которых присутствовали и летающие кони, и трехголовые псы и банда из сорока разбойников. Однако Марк заметил, что как только на арену вышел Варвар, их новый знакомый тотчас притих.

— Вот это да! — воскликнул он и даже восхищенно присвистнул, когда поединок закончился.

— Что такое? — вытянула шею Сабина. Марк поспешил вернуть ее назад, чтобы она не высовывалась из-за парапета. Слишком мала, чтобы видеть то, что творится сейчас на белом песке арены. Впрочем, девочка не стала протестовать, хотя глаза ее после россказней мальчишки сделались похожи на огромные блюдца. Она сидела завороженная, не обращая внимания на крики и лязг оружия, которые сейчас доносились с арены.

— Варвар! — в голосе Викса слышалось неподдельное восхищение. — Я же знал, что лучше его никого нет, но оказался самым-самым. Он бог!

— Да, он действительно неплох, — сам не зная почему, согласился Марк. — Я всегда выпускаю его на арену после того как Сенат вводит новый налог. Он успокаивает толпу на недели вперед.

— А кто такой Варвар? — непонимающе заморгала Сабина.

— Где ты выросла? — в свою очередь удивился Викс. — В коробке?

— Обычно мне не разрешается ходить на игры. У меня падучая, — пояснила девочка. — И мне нельзя волноваться.

— Первый раз вижу кого-то, у кого падучая, — произнес Викс и посмотрел на Сабину с еще большим интересом. — Это как у Юлия Цезаря, но с ним я ни разу не встречался. А ты знаешь, что кровь гладиатора это лучшее лекарство? Я должен поделиться с тобой своей кровью. Когда я вырасту, то непременно стану гладиатором.

Сабина вновь недоверчиво округлила глаза.

— Неправда.

— Еще какая правда! — И мальчишка замахнулся воображаемым мечом на воображаемого врага. — Я буду даже лучше, чем Варвар.

— Тебя ждут опасности.

— Опасности ждут нас всегда, что ни делай, — мудро заметил Викс. — Поэтому можно делать все, что угодно.

Философ, подумал про себя Марк. О боги, какой кошмарный мальчишка. Зато Сабина просто зачарована им.

— Эй, они открывают люк, — Викс подался вперед через парапет. — Сейчас что-то будет.

— В чем дело? — Арий попытался вырваться, но стражники крепко схватили его за руки. — Мой бой окончен.

— У нас есть приказ, — коротко ответил один из стражников. — И если тебе дорога жизнь, стой тихо и не дергайся.

Схватив его под руки, стражники развернули его лицом в другую сторону, и Арий увидел, как открылась крышка люка, и на арену вырвалось с полдюжины бригантийцев в зеленых юбках. Встав полукругом, они выхватили мечи и двинулись на растерянного Геркулеса.

— Нет! — Поняв, что происходит, Арий вновь попытался стряхнуть с себя руки стражников.

Геркулес в растерянности оглянулся по сторонам. По идее сейчас должен был последовать его номер, «Арий-Варвар убивает язычников», причем роль последних должна была исполнить стая из двадцати павлинов. Увы, ничего даже отдаленно похожего на павлинов он не увидел. Зато увидел с полдюжины вооруженных мечами головорезов.

— Только не это! — едва слышно выкрикнул он и, уронив деревянный меч, побежал.

Головорезы устремились за ним.

Бригантийцы образовали полукруг, и Арий увидел, как Геркулес пошатнулся, а затем со всех ног бросился к люку. Впрочем, уже в следующий миг на карлика обрушились удары мечей, и он полетел на песок арены.

Арий как будто издалека услышал, как с его собственных губ сорвалось проклятие, и он вновь попытался вырваться на свободу. Однако кто-то стоявший сзади больно ударил его в затылок, и он рухнул на колени.

Задыхаясь и всхлипывая, Геркулес отполз от преследователей и бросился наутек на своих коротких ногах. Подбежав к барьеру, он подпрыгнул и попытался взобраться на него, что вызвало на трибунах приступ безудержного хохота.

Преследовали стащили карлика вниз.

Арий уже сумел высвободить одну руку и врезал кулаком в лицо одному из стражников. Однако его самого тотчас настиг удар шишкой щита в плечо, и он упал на песок.

Геркулес истошно завопил.

Арий привстал с песка и обхватил стражника за колени, а затем, дотянувшись до его пояса, выхватил из ножен кинжал.

Геркулес звал его по имени.

Заметив просвет в доспехах, Арий нанес удар кинжалом. Ему в лицо тотчас ударила струя крови. Скатившись с поверженного тела, он вскочил на ноги и, сжавшись, словно пружина, распрямился и прыгнул. Увы, уже в следующий миг на него сзади навалились трое стражников, и он снова упал в песок.

На какое-то мгновение ему удалось открыть глаза, и он увидел перед собой Геркулеса. Белый овал лица, вдавленный в арену, два слепых глаза наполнены кровью, окровавленный рот застыл в леденящем душу крике.

Арий почувствовал, как открылся его собственный рот, как все его тело затрещало и захрустело, а где-то внутри родился ответный вопль. Этот бесконечный вопль поглотил его, захлестнул с головой, став тем фоном, на котором продолжали раздаваться глухие удары — это банда бригантийцев продолжала свое черное дело, до смерти избивая несчастного карлика.

Однако в следующий миг демон поднял голову и издал крик, и у него самого потемнело в глазах…

И тогда они отпустили его.

— Ну что, — невозмутимо произнес Марк. — Это что-то интересное?

Рядом с ним, открыв от изумления рот, перегнулся через парапет мальчишка.

Стражники отпустили Ария, и он рухнул на колени и уронил меч.

«Убей их!» — вопил демон в его голове, но крик его доносился откуда-то издалека.

Дыхание давалось с трудом. Арий сорвал с себя шлем и отбросил в сторону. Пальцы машинально сжались в кулак.

«Убей их», — скулил демон. Он легко мог представить себе Галлия, как тот, сияя улыбкой, сидит, развалившись в кресле.

— Это должно вернуть нам нашего старого Варвара, — сказал бы он, не скрывая своей радости. — Вот вам представление. Смотрите и наслаждайтесь.

Арий откинулся на пятки. Бригантийцы смотрели на него в упор, тяжело дыша, неуверенно сжимая в потных ладонях мечи.

Арий раскинул руки. Его ладони были в крови, там, где в них впились ногти стражников, однако он не чувствовал боли.

— Убейте меня.

Бригантийцы растерянно уставились на него.

— Убейте меня, — взревел он тогда, — убейте, вы, мерзкие ублюдки!

Его голос громовым эхом прокатился по притихшим трибунам.

Поднявшись на ноги, он выпрямился во весь рост и, разведя в стороны руки, угрожающе шагнул вперед.

— Убейте меня!

Что-то бормоча себе под нос и бросая на него злобные взгляды, бригантийцы испуганно попятились.

Тея

Все мы, кто сидел в императорской ложе, застыли как статуи. Я зажала ладонью рот, пытаясь подавить рвавшийся из груди крик. Рука Лепиды застыла в воздухе. Она так и не донесла до рта пригоршню сластей. Павлин сидел, открыв рот. Императрица сбросила с себя маску равнодушия, и теперь на ее лице читалось изумление. Сыновья Флавии сидели завороженные.

Неожиданно Домициан вскочил с места.

— Lugula! — крикнул он тем же громовым голосом, что и Арий, и выбросил вперед руку с опущенным вниз большим пальцем. Знак смерти.

Из моего горла вырвался крик. Это бригантийцы шагнули вперед. Однако Арий повернулся и широко развел безоружные руки.

— Кто первый? — спросил он, и от мощи его голоса у нас едва не заложило уши. — Кто первым осмелится поднять на Варвара свой меч?

Глаза бригантийцев сверкнули злобным огнем. Головорезы кровожадно облизали губы и переглянулись.

— Убейте меня, — Арий перехватил дрожащее лезвие нападавшего и прижал его к собственному горлу. — Ну давайте же!

Бригантиец выронил меч.

Тогда Арий, словно лев, повернулся к другому, и на песок арены дружно полетели пять мечей. Полдюжины юношей, в самом расцвете сил, отшатнулись и попятились назад, их лица были белее, чем сенаторская тога. Тем временем один-единственный немолодой гладиатор медленно наступал на них, буравя их взглядом.

А потом он расхохотался. Запрокинул голову назад и расхохотался, и его смех устремился куда-то ввысь, к небесам. С легкостью и грацией юных бригантийцев Арий подпрыгнул, и они, дрожа, снова отшатнулись от него, и было видно, что в их глазах застыл ужас.

Тогда Арий повернулся к ним спиной и шагнул к императорской ложе. Император стоял у самого парапета, словно каменная статуя.

— А ты, цезарь, не желаешь попробовать? — спросил Арий и раскинул в стороны руки. — Ты, кровопийца и шлюха?

— Ну дает! — воскликнул Викс. — Это он зря. Сейчас его…

— Что там? — Не в силах устоять перед любопытством, Сабина поднялась со своего табурета и теперь смотрела во все глаза. — Почему они все так громко кричат? Что проис…

— По-моему, нам пора домой, Вибия Сабина. — Марк подхватил дочь на руки и жестом велел секретарю следовать за ним. Трибуны притихли, охваченные ужасом, не зная, какая кара сейчас постигнет дерзкого гладиатора. Всемилостивая Фортуна, страшно подумать, какие только мысли могли прийти в голову плебсу?

— А как же Викс? — Сабина бросила взгляд через отцовское плечо. — Неужели мы его здесь оставим?

— С ним ничего не случится, — ответил Марк, унося ее прочь. У него не было ни малейшего желания стать свидетелем того, что император сейчас сотворит с Арием. Дочери этого тоже лучше не видеть. — Держись за меня крепче, Сабина.

— Он украл мой жемчужный гребень, — печально пожаловалась девочка. — Как ты думаешь, мы еще с ним встретимся?

Тея

Домициан вырвал у стражника лук и стрелу. В отчаянии я решила, что должна толкнуть его, чтобы он упал. Однако я споткнулась, и вместо этого сама полетела вперед. Император же тем временем прицелился и выпустил стрелу.

Та впилась в песок у Ария между ног.

Арий вновь расхохотался и, раскинув руки, с улыбкой шагнул вперед, предлагая себя на расправу.

Домициан взревел. Никаких слов. Только этот звериный рык. И выпустил очередную стрелу.

Стрела просвистела сквозь волосы гладиатора. Следующая — над его плечом.

Обычно Домициан умел целиться с такой точностью, что мог выпустить, одна за одной, пять стрел между растопыренных пальцев раба, стоявшего на расстоянии пятидесяти шагов. Вот и сегодня ни одна из выпущенных им стрел не задела его презренной жертвы.

Арий вновь разразился хохотом. Сама не знаю почему, но меня тоже душил неподвластный моей воле истерический смех. Затем я услышала, как по рядам пронеслись сдавленные смешки. Домициан разъяренным взглядом обвел трибуны, пытаясь заметить среди пятидесятитысячной толпы наглецов.

Арий тем временем прекратил смеяться и, глядя Домициану прямо в глаза, наклонился и сплюнул в песок.

— Стража! — крикнул император, красный от ярости. — Стража!

На арену обрушился ливень копий. Два копья впились в несчастного бригантийца, который тотчас с воем начал корчиться на песке. Арий же неспешным шагом направился к центру арены, где лежал растерзанный Геркулес. Положив окровавленное тело карлика на щит, он приподнял его и точно таким же неспешным шагом вышел вон через Врата Смерти. Ни одно из копий даже не коснулось его.

В Колизее воцарилась тишина, такая мертвая и гнетущая, будто пятьдесят тысяч человек разом окаменели. Несколько человек попытались незаметно улизнуть, один из них — толстый мужчина с зачесанной на лоб кудрявой челкой. Император тотчас бросил взгляд в его сторону и указал пальцем в того, кто предложил убить карлика. По его словам, это-де спровоцирует Варвара на более жестокий бой.

— Бросить его на арену.

В следующее мгновение трибуны взорвались криками. Римские граждане вскакивали на ноги, потрясали кулаками, требовали крови, а несколько рук подхватили Галлия и швырнули его через барьер на арену, где полдесятка рыдающих, наполовину обезумевших бригантийцев тотчас растерзали его на куски, прежде чем он успел крикнуть:

— Я заплачу!

На арене Арий ощущал, как бессмертие разливается по его жилам, однако в темном коридоре Врат Смерти это ощущение покинуло его, не оставив следа. Зато он чувствовал песок на зубах, чувствовал, как из раны на ноге сочится кровь, и даже крошечное тельце карлика показалось ему неимоверно тяжелым.

Геркулес.

В голом коридоре, по которому вытаскивали мертвецов, он аккуратно разложил карлика на щите — так, как когда-то героев Бригантии. Выпрямил руки, закрыл единственный оставшийся целым глаз, сложил крошечные пальцы вокруг рукоятки крошечного меча. Рядом с мертвым телом бросил свой собственный шлем, затем доспехи. Самое время расстаться с Арием Варваром, которому, в любом случае, не суждено долго жить. Он нашел факел, торчавший в стене в железной петле, и подержал над ним руку — до тех пор, пока гладиаторская татуировка не сделалась черной. Пламя обожгло ему кожу, но он не обратил внимания на боль.

Затем он положил пылающий факел у ног Геркулеса — следовало воздать мертвому герою последние почести. Геркулес наверняка был бы доволен. Затем Арий прошелся туда-сюда по коридору, снимая со стен факелы, которые затем уложил вокруг щита с мертвым телом.

Он повернулся и зашагал прочь в тот момент, когда на деревянном полу заплясали первые робкие языки пламени. Он шел по темному коридору вслепую, наугад, спотыкаясь, натыкаясь на стены. Переходы в чреве огромного цирка почему-то были пусты. Впрочем, ведь он впервые покинул арену через Врата Смерти. Возможно, смерть и есть пустота. Но, даже если так, сюда в любую минуту могут ворваться преторианцы императора и выпустить ему кишки. Арий, шатаясь, свернул за угол, где тотчас столкнулся с каким-то рабом, который с ведром мяса в руках спешил к клеткам со львами, затем незаметно миновал пару стражников и со всех ног бросился в другой коридор.

Неожиданно от него отскочило какое-то оранжевое пятно.

— Эй, осторожнее!

Взгляд Ария приобрел фокус. Оранжевое пятно тотчас превратилось в пухлую светловолосую женщину в шелковом шафранного оттенка одеянии, причем к каждому бедру она прижимала по грязному ребенку. Женщина смерила его колючим взглядом.

— Послушай, — сказала она, — ты нас не видел.

— Что? — не понял Арий.

Она поманила его за собой.

— Пойдем за мной.

Мимо них прошла вереница рабынь, и все они вели за руку или несли грязных, испуганных детей. Арий насчитал их больше трех десятков.

— Что за…

— Ты нас не видел, — повторила женщина и помахала рабыням, мол, идите дальше. — Я заплачу тебе, чтобы ты забыл. Заплачу точно так же, как и всем остальным. Ты нас не видел.

— Я в любом случае мертвец, — сказал Арий. Собственное тело казалось ему свинцовым. — Лучше поторопитесь. Потому что сейчас начнется пожар.

— Пожар? — Женщина втянула носом воздух, затем потрогала рукой каменную стену. — А где именно?

— Вон там. — Арий махнул рукой через плечо. — В проходе, через который выносят мертвецов.

— Что? А ты кто такой?

— Варвар, — устало ответил он.

— Арий Варвар? — переспросила женщина. — То-то я подумала, что где-то тебя видела. Этот шум, что только что доносился с арены, он, случайно, не из-за тебя?

— В некотором роде.

Женщина пристально посмотрела на него.

— Ты собрался сбежать?

— Нет, — спокойно произнес он в ответ. — Просто я мертвец.

— А по-моему, ты еще жив. — Женщина вновь втянула носом воздух. — Кажется, я чувствую запах дыма. Послушай, возьми одного ребенка.

Арий покорно выполнил ее просьбу. Так было даже проще. Он тотчас почувствовал, как детские ручонки обхватили его за шею, и он последовал за женщиной в оранжевом одеянии дальше по коридору.

— Кто ты такая? — спросил он заплетающимся от усталости языком.

— Флавия Домицилла. А эти дети-вероотступники, или, по крайней мере, их родители. Христиане и евреи, обреченные быть брошенными на растерзание львам. Я же пытаюсь этого не допустить. Ты меня слышишь? Делай, как я тебе велю, и ты выйдешь отсюда вместе со мной.

Вот это да! Племянница самого императора! Видимо, именно поэтому, рассудил Арий, в коридорах не видно никаких стражников. Племяннице императора ничего не стоило подкупить их, чтобы они держались подальше. Цирковые рабы искоса поглядывали на них, торопясь куда-то, нагруженные оружием. Кое-кто из них тащил длинные вилы, какими убирают мертвых. Флавия Домицилла спокойно и уверенно шла по коридорам, не замедляя шага.

Теперь запах дыма ощущался уже сильнее. Следующая пара рабов даже не повернули голов в их сторону, просто пробежали мимо с криками, чтобы им приготовили ведра с водой.

— Эй, открой дверь! — приказала женщина. Арий навалился плечом на дверь. Та распахнулась, и они шагнули навстречу солнечному свету.

— Посадите ребенка вон на ту повозку. Быстро. Вот и все, мой малыш, нет-нет, не надо плакать, все будет хорошо. Марцелл, трогай с места.

С этими словами она хлопнула лошадь по боку. Возница тронулся, а женщина повернулась и поманила к себе Ария.

— Вон мой паланкин. Залезай.

Арий растерянно уставился на богато одетую женщину, серебряный паланкин, бархатные подушки и шелковые занавески. Все это было скорее похоже на сон.

— Залезай, — повторила Флавия Домицилла. — Или ты хочешь, чтобы какой-нибудь преторианец проткнул тебя копьем?

— Одну секунду.

— Но у нас нет…

Арий вернулся к двери, доковылял до первого поворота в коридоре и, прижав два пальца к губам, свистнул. Спустя миг откуда-то выбежала собачонка. Из ее пасти свисала наполовину сжеванная перчатка.

— Нам пора, — крикнула ему Флавия из носилок. — Так ты идешь?

Арий сгреб в охапку пса и запрыгнул в носилки.

Тея

— Пожар!

— Пожар?

— Горят казармы гладиаторов.

Кто-то из стражников схватил меня за руку и поволок за собой из императорской ложи — вслед за Домицианом и императрицей. Вытянув шею, я увидела, как из Врат Смерти вырываются клубы дыма. Боже мой, Арий!..

Едва понимая, что происходит, я оказалась на площади рядом с Колизеем, рядом с гигантской статуей Нерона. Толпа напирала со всех сторон, матери, боясь потерять в толчее детей, крепко хватали их за ручонки, мужчины с криками распихивали тех, кто преграждал им путь. Преторианцы, на которых была возложена моя охрана, сыпля проклятиями, схватили щиты и, сомкнув ряды, отгородили меня от столпотворения. Я стояла, прижавшись спиной к храму Венеры. Поверх голов напирающей толпы я разглядела императора. Вне себя от ярости, он раздавал приказы преторианцам. Затем чья-то рука схватила меня за запястье и, резко дернув, втянула под арку в восточной стене храма.

— Эй! — раздался рядом со мной до боли знакомый голос.

— Викс? — он неожиданности я открыла рот. Кого я меньше всего ожидала увидеть, так это собственного сына, грязного, с ног до головы в пыли. От радости сердце было готово выскочить у меня из груди. А затем я схватила своего сына и прижала к себе, прижала всем телом. И стоило мне почувствовать его в своих объятьях, как я поняла, что уже никогда не расстанусь с ним.

— Верцингеторикс, что ты здесь делаешь? Как ты оказался здесь? — прошептала я сдавленным от волнения голосом.

— Я сбежал, — бесхитростно признался мой сын, зарывшись мне носом в плечо. Голос Викса звучал как обычно — весело и задиристо, однако его рука нащупала под плащом мою руку и крепко сжала. — Брат Ларция, он не такой уж и плохой, но его управляющий — сущий злодей. Вечно ко мне придирался. Он отправил меня работать на птичий двор. Я должен был стеречь гусей. А гусей украли. Нет, их украли всего несколько штук, но управляющий пригрозил, что продаст меня и я буду работать в соляной шахте. Вот я и сбежал. Пока никто не видел, шмыгнул в повозку, что держала путь на север.

— От Мизернума до Равенны, и оттуда до Рима? — спросила я, улыбаясь в его пыльные, всклокоченные волосы. Мне с самого начала следовало понять, что никакой новый хозяин не сможет долго удержать у себя моего сына. Я посмотрела на него, пыльного и усталого. По его плотно сжатым губам было видно, что он из последних сил пытается притвориться, будто все это время даже не скучал по мне.

Я постаралась взять себя в руки, а потом со всей силы тряхнула его.

— Эй! Ты что меня трясешь!

— Тише, у нас нет времени. В кои веки ты должен выслушать меня, Викс.

Я украдкой выглянула наружу.

— Меня уже, наверняка, ищут, Викс. Ты должен уйти. Я не могу взять тебя с собой, — я умолкла, отчаянно пытаясь придумать, как мне сохранить сына. — Флавия, вот что нам поможет!

— Кто?

— Эй, стражник! — Я схватила за руку ближайшего ко мне преторианца. Слава богу, Домициан был по-прежнему занят тем, что вместе с собственной стражей пытался совладать с обезумевшей толпой по другую сторону храма Весты. — Стражник! Этот мальчишка только что сбежал из дома госпожи Флавии Домициллы в Тиволи. Поручаю тебе доставить его владелице.

Стражник с подозрением уставился на моего оборванца-сына. Было видно, что он не в восторге от того, что его посылают за шестнадцать миль от города.

— Отвези его туда немедленно! — я постаралась вложить в свой голос все надменные нотки, какие только подобают возлюбленной императора. — Это любимый раб госпожи Флавии, и она наверняка щедро тебя вознаградит за то, что ты его ей вернул. Возьми вот это, — я положила в ладонь стражника несколько монет. — Это тебе за твои труды.

— Да, госпожа. — И он направился к своему центуриону просить об отлучке. Я же повернулась к Виксу.

— Мама, я устал, — он все еще сжимал под плащом мою руку. В течение вот уже скольких лет он упорно отказывался брать меня за руку на виду у посторонних людей, но теперь вцепился в меня и не хотел отпускать. — Я натер ноги и хочу есть.

— Тебя отвезут к госпоже Флавии Домицилле, — сказала я не терпящим возражений тоном. Увы, у меня нет времени приласкать его, прижать к материнской груди, как бы сильно мне этого ни хотелось. — Госпожа Флавия — племянница императора. Скажи ей потихоньку чтобы тебя никто слышал, что ты мой сын. Что ты сын Афины, — с этими словами я сняла с запястья браслет, который Флавия часто видела на мне и положила его ему в руку. — Передай это ей. Флавия тотчас поймет, кто ты такой, и приютит тебя, тем более что по ее поместью постоянно бегают дети.

Сказав эти слова, я поцеловала его и положила в его грязную руку несколько мелких монет. Надо сказать, вовремя, потому что, обернувшись, увидела, как преторианец возвращается к нам.

— Надеюсь, госпожа Флавия устроит тебе хороший нагоняй, за то, что ты сбежал от нее, негодный мальчишка, — сказала я так, чтобы стражник мог меня услышать, — а ты, преторианец, помни, что за этим сорванцом нужен глаз да глаз. Иначе жди новых неприятностей.

Преторианец повел моего сына за собой. Викс оглянулся на прощанье и, хитро посмотрев на меня, сделал вид, будто пытается вырваться из железной хватки преторианца. В следующий миг я почувствовала, как мне на плечо легла чья-то рука. Домициан. На какой-то миг их взгляды встретились — моего сына и императора.

— Цезарь! — вскликнула я с напускной веселостью. — Нам лучше уйти отсюда, — и я постаралась увести его от храма Венеры на безопасное расстояние. Улучив момент, я обернулась назад: слава богу, ни сына, ни преторианца я не увидела.

Что ж, можно считать, что Фортуна улыбнулась мне. Домициан был взбешен, однако наказывать меня не стал. Лишь приказал одному из своих управляющих сопроводить меня в свой личный дворец, Домус Августам, и оставить одну в моих роскошных покоях.

Пожар в гладиаторских казармах постепенно догорел. Как я потом выяснила, особого ущерба он не причинил. На пепелище нашли две вещи — нагрудные доспехи Варвара и его щит. Божественный огонь, поговаривал плебс. Некоторые утверждали, что якобы видели, как дерзкий гладиатор был низвергнут в преисподнюю. Если хотите знать мое мнение, такое могли сделать только преторианцы. Они действовали по личному приказу императора, который велел им убить Варвара, а потом сжечь его тело. В Риме может быть лишь один господин и бог.

Викс. С балкона моей новой опочивальни я окинула взором панораму Вечного города и окрестные холмы.

Арий.

Нет, лучше не думать ни о том, ни о другом.

Боже, какие неожиданности подчас готовит нам судьба! Теперь у меня была золотая чаша, в которую я могла собрать собственную кровь.

— Мы уезжаем сегодня вечером, — сказала Флавия, — в Тиволи. Там у меня вилла. Там мы тебя и спрячем. Скажи, ты хотя бы немного разбираешься в садоводстве?

— В садоводстве? — ожог на руке наконец дал знать о себе болью. Однако в данный момент он куда сильнее ощущал усталость.

— Ну да, в садоводстве. Мне нужен еще один садовник, тебе же нужно какое-то дело. И хорошее прикрытие на то время, пока люди забудут твое знаменитое лицо. Как ты смотришь на то, чтобы временно стать преданным садовником Стефаном?

— Ммм, — неторопливое покачивание паланкина убаюкивало, клонило в сон. Верная собачонка уже сжевала серебряную кисть бархатной подушки. — Сначала нужно добраться до места.

— Доберемся, отчего же нам не добраться. У городских ворот никто не станет обыскивать этот паланкин, — улыбнулась Флавия. — Не лучше ли тебе перестать бороться с самим самой и поспать?

И он закрыл глаза. Арий Варвар покидал Вечный город мертвым для всего остального мира.

ЧАСТЬ 4

ХРАМ ВЕСТЫ

Время от времени Марк приходит в храм Весты. Нет, не для того, чтобы поблагодарить богиню, — ни один очаг и ни один дом не несет на себе такого проклятья, как его собственные, — а для того, чтобы помолиться за Юлию.

— Я чувствую здесь ее присутствие, — говорит он. Главная весталка — его хорошая знакомая. Под ее белыми одеяниями скрывается дерзкий, непокорный дух. Не удивительно, что вместе с Марком они не раз пытались помешать исполнению самых жестоких приказов императора.

— Возможно, она здесь, Марк Норбан.

Марк протянул руки к вечному огню, что пылает на алтаре храма.

— Веста, богиня домашнего очага, — произносит он, — храни душу Юлии. Она всегда была твоей верной служанкой.

Глава 21

Лепида

92 год н. э.

— Если тебе нужна вилла в Тиволи, в чем дело, купи ее себе, — Марк даже не оторвал глаза от свитков. — Любой дом, какой только пожелаешь, главное, чтобы я в нем не жил.

— Спасибо тебе, мой бесценный.

Марк порой бывал со мной резок, мог сколько угодно сверлить меня колючим взглядом холодных глаз, в тех редких случаях, когда мы встречались за завтраком, мог бросать мне в лицо оскорбительные слова, однако мы оба прекрасно знали, кто в доме хозяин.

Итак, вилла в Тиволи. В Риме у меня был свой собственный дом в самом дорогом квартале Палатина. Именно здесь гремели самые пышные и шумные пиры — вдали от скромного обиталища Марка рядом с Капитолийской библиотекой, где он жил вместе с Сабиной. Однако в летние месяцы шумному обществу требовалось иное пристанище. Когда-то все съезжались на лето в Байи, однако летняя вилла императора Домициана располагалась в Тиволи, и все, кто что-нибудь собой представлял, тоже устремились туда. Вот и у меня тоже появилась там собственная вилла, с огромным круглым триклинием и просторным, в ярких цветах, атрием, украшенным для большего великолепия бюстами знаменитых предков Марка. Где как не здесь принимать гостей! Этой весной, в период траура, я смогу основательно заняться его убранством. Серебряные ложа под шелковым пологом, причудливые мозаики, возможно даже поставлю несколько новомодных эротических статуй, которые так хорошо смотрятся. Думаю, месяца мне хватит, чтобы довести убранство дома до совершенства, чтобы к лету все было готово. К чему затягивать траур дольше, чем на месяц. Отец вряд ли был бы в восторге от того, если бы я сидела дома и изводила себя страданиями. Его самого унесла лихорадка, что тоже было довольно не к месту, потому что он только-только начал подниматься по ступенькам лестницы общественного положения, и мне уже не было необходимости его стесняться.

— Сабина, ты когда-нибудь перестанешь слоняться по углам, слово больной кролик? Займись чем-нибудь!

Время от времени я брала ее к себе на неделю-другую, но затем Марк, — ну кто бы мог подумать! — почему-то воспротивился этому. А ведь мне для поддержания приличий было необходимо видеться с дочерью.

— Или, если у тебя начинается припадок, спрячься куда-нибудь с глаз подальше! — сказала я ей, а сама направилась к своему роскошному паланкину с голубыми занавесками. Я торопилась в общественные бани — там меня ждала приятная нега парной, массаж, ароматные умащения — и немного последних сплетен. Кстати, поговаривают, будто императрица занялась благотворительностью — последнее прибежище отвергнутых жен. А еще ходили слухи, будто племянница императора — Флавия Домицилла — христианка.

— Да-да, моя дорогая, она из числа тех, что рисуют на стенах рыб!

Новая эротическая поэзия с Крита была под запретом по причине оскорбления общественных нравов, однако за небольшую мзду кое-какие рукописи можно было достать. Главная весталка была арестована по обвинению в несоблюдении целомудрия — какой неслыханный скандал! — и теперь ее приговорили к смерти. Она будет заживо погребена во время следующего праздника. Что касается ее любовников, то их забьют насмерть палками. Ах, да, платья теперь было модно носить укороченными, чтобы были видны лодыжки. В моду вошел серый цвет, волосы же следовало переплетать серебряной лентой и укладывать вокруг головы.

— Потому что так носит любовница императора Афина.

— Не люблю серый цвет! — резко ответила я. — Он смотрится так уныло!

Сказав эти слова, я подставила другой бок под пудру из лепестков сирени.

Афина. Тея, обыкновенная потаскушка. Именно она до сих пор стояла у меня на пути. Не успел остыть погребальный костер Юлии, как эта шлюха уже навязала себя императору. И что самое главное, спустя год по-прежнему делила с ним ложе! Придворные в шутку нарекли ее хозяйкой Рима, как они когда-то называли Юлию. Подумать только! Моя рабыня — хозяйка Рима!

Думаю, ей недолго осталось быть ею. Как только будет готова моя вилла в Тиволи, я стану куда ближе к императору. Я попрошу Павлина, чтобы он как-нибудь обмолвился обо мне, взял меня с собой на какие-нибудь торжества. Да-да, это, наверняка, должно возыметь успех. И тогда я получу то, к чему стремлюсь.

Разве я не поступала так всю свою жизнь?

— Это расследование дела весталок. Я поручаю его тебе. — Император передал Павлину пакет документов. — Если главная весталка утратила целомудрие, то, возможно, найдутся и другие такие же. Разложение всегда идет сверху.

— Я займусь этим на следующей неделе, — пообещал Павлин, отдавая салют.

Император улыбнулся.

— Послушай, когда я отучу тебя вечно отдавать мне салют?

— Никогда, мой господин. — Павлин улыбнулся и вновь отсалютовал.

Император жестом показал, что он может быть свободен, а потом подозвал к себе одного из секретарей.

— Можешь идти, Павлин. Время уже за полночь. Солдатам в отличие от императоров не полагается жечь по ночам дорогое масло.

— И то верно, — ответил Павлин, беря под мышку пакет. — Доброй тебе ночи.

— И тебе тоже.

Впрочем, спать он лег не сразу. Может, простым солдатам и ни к чему жечь по ночам дорогое масло, а вот префекту преторианской гвардии можно. Нужно было составить списки дежурств, рассортировать и подписать документы, ответить на письма, а писем, надо сказать, было ох как много!

К полночи Павлин уже тер виски, от трудов разболелась голова. Он посмотрел на кровать, и тут его взгляд упал на мятый свиток на краю рабочего стола, помеченный знакомым размашистым почерком.

Большим пальцем Павлин взломал печать.

«Префекту Павлину Августу Норбану, Всемогущей Правой Руке Императора…» — размашисто писал Траян, с характерным для него наклоном букв.

Павлин улыбнулся и откинулся в кресле. Из холодных болотистых лесов Дакии Траян получил перевод в более жаркие края, где кипели кровавые битвы и где недовольство солдат, сокращение численности армии и даже взбешенное начальство не помешали ему снискать себе репутацию выдающегося полководца.

«Можешь мне позавидовать, — писал Траян. — Вино льется рекой, бесконечные бои, хорошенькие девушки и еще более хорошенькие мальчики, от хеттов давно остались одни воспоминания, вот и ты застрял в Риме, приклеенный к своему столу. Признайся, чинуша, император благоволит тебе?»

Еще как благоволит!

Император поручает ему дела, разговаривает с ним, шутит с ним, доверяет ему — бог, господин и друг. Разум, куда более сложный, нежели его собственный. Бремя невероятной удачи.

«Через несколько месяцев я возвращаюсь в Рим и хочу взять тебя с собой в Колизей. Я уже забыл, когда в последний раз видел достойный гладиаторский бой. Думаю, нам также придется засвидетельствовать наше почтение твоей семье, но это не будет нам в тягость. Я узнал, что твой отец приходится дальним родственником моей матери. Надеюсь, твои родные все живы и пребывают в добром здравии?»

Неожиданно Павлин задумался. В добром здравии? Нет, такое про них точно не скажешь. Сабина напоминает больного щенка. Ее отец держится безупречно, как всегда мягок, как всегда учтив, никаких резких слов, никаких упреков. Он ненавидит меня! — едва не закричал он. Ненавидит всеми фибрами души! Но нет, внешне — само внимание и участие.

— Как служба, мой мальчик? Надеюсь, все в порядке?

— Да.

— Император о тебе высокого мнения.

— О да, похоже, что так.

— У тебя нездоровый вид. Темные круги под глазами.

И следы ногтей на спине, и следы зубов на плече, и боль в животе — и все подарки твоей супруги — так ненавидь меня, о боги! Так ненавидь меня!

Но нет, в глазах читаются сочувствие и забота. Лучше этого вообще не видеть. Теперь он почти не бывает дома. Лишь каждый месяц наносит короткий визит вежливости.

— Эта смазливая дурочка Поллия, — как-то раз сказала, не скрывая своего отвращения, его тетушка Диана. — Ей мало того, что она впилась в тебя своими крашеными ногтями. Так теперь пытается отлучить тебя от своих родных!

— А ты откуда знаешь? — спросил Павлин, застигнутый врасплох вопросом тетки. Диана жила вдали от города, предпочитая общество лошадей, и не слушала никаких сплетен. Но если и ей известно!

— Павлин, да это известно всем и каждому! Ты только скажи мне, и я раздавлю эту стерву под колесами моей колесницы!

Ах, да, что там дальше пишет Траян?

«Ты еще не женился? Мне казалось, что такая чувствительная душа, как ты, легко станет жертвой какой-нибудь красавицы. Неудивительно, что у правой руки императора нет отбоя от женщин».

— И куда ты собрался, Павлин? — раздался голос Лепиды и, как обычно, миновав его сознание, впился куда-то ниже живота. Тело Павлина тотчас выдало его, в то время как разум взывал о пощаде. Поскольку вся жизнь Лепиды протекала в пирах и праздниках, времени на него у нее почти не было. Имелись у нее и другие любовники. Однако каждые несколько недель она присылала ему записку с одной-единственной фразой — «сегодня вечером», и он тупо смотрел на нее весь день, и в конечном итоге ноги помимо воли несли его к ее двери.

Нет, других женщин в его жизни не было — Лепида впилась в него подобно рыболовному крючку.

— Я хотела кого-то вроде тебя, — сказала ему Тея прошлым летом. И она никогда не забывала его.

Никогда. Никогда — это почти бесконечность.

А вот время есть время, и его нужно было чем-то заполнить. Павлин закрыл окно, за которым стояла прекрасная весенняя ночь со всеми своими кошмарами, и потянулся над чистым свитком.

«Командиру Марку Ульпию Траяну, в Иудею, — вывел он первые слова. — Здесь в Риме дела обстоят хорошо…»

«…Итак, — писал Марк, — данный автор приходит к умозаключению, что единственным решением, способствующим процветанию империи, Сената и народа римского, является система усыновленных императоров.»

Он положил перо и откинулся на спинку кресла, массируя затекший большой палец. Час был поздний, и большинство домочадцев уже спали. Он же писал вот уже три часа.

— И зачем только? — спросил он себя вслух. Император запретил ему печатать философские трактаты.

— Политические умствования способствуют распространению в народе вольномыслия, — темные глаза холодно смотрели на него в упор. — Я вынужден предупредить тебя об этом, заботясь о твоем сыне, однако если ты и в следующий раз опубликуешь свои советы о том, как надлежит управлять моей империей, тебе ждет мое неодобрение.

Finis.

Марк сгреб готовые свитки и засунул их в ящик стола.

— Ты можешь запретить мне публиковать мои труды, господин и бог, но ты не можешь запретить мне писать. Даже богу такое не под силу.

— Отец?

Марк поднял глаза и увидел в дверном проеме детскую фигурку.

— Тебе давно пора спать, Вибия Сабина.

— Я не могла уснуть. Мне можно войти? — спросила разрешения девочка и бочком вошла в библиотеку.

— Конечно.

Сабина пробежала через всю комнату и вскарабкалась отцу на колени. Восемь лет. А такая махонькая. Такая крошечная. Дочь напоминала ему птичку: тонкие косточки, остренькое личико, пышные каштановые волосы, волнами ниспадающие на спину. Он убрал ей за ухо прядку волос, и пальцы его ощутили биение жилки у нее на виске.

— Очередной припадок?

Девочка пожала плечиками. Она хоть и крошечное, однако гордое создание, его дочь — даже в отношениях к нему. И ни за что не признается, что какое какой-то механизм в ее хилом тельце давал сбой, и оно начинало извиваться в корчах.

— Ты принимаешь свое лекарство.

— Оно мне не помогает, отец.

— Тогда мы обратимся к другому лекарю.

— Он просто скажет мне пить гладиаторскую кровь. Считается, что этим можно излечить падучую. Помнишь, того мальчишку-раба по имени Викс, который сказал мне…

— Мы живем в просвещенный век, моя дорогая, и я не позволю тебе пить гладиаторскую кровь. Полагаю, она не слишком приятна на вкус.

— Отец, я больше не хочу ходить к лекарям.

Марк погладил ей волосы.

— Давай поговорим об этом чуть позже.

— Я люблю тебя.

Сабина доверчиво закрыла глаза, и Марк ощутил легкий укол совести.

— Я не достоин Сабины. Я плохой отец — и тебе, и Павлину.

В дочери не было ничего от Лепиды, зато было что-то от Павлина — тот же недоверчивый, но открытый взгляд. Павлин, как и положено сыну, раз в несколько месяцев приходил их проведать, и, как и Сабина, всякий раз морщился, стоило кому-то произнести имя Лепиды. Марк как мог, старался держать дочь подальше от общества матери, чего не смог сделать по отношению к Павлину. Интересно, как поступил бы на его месте его дед-император? Что сделал бы любой уважающий себя человек ради своих детей?

Стал бы наблюдать, как они постепенно увядают, или же уничтожил одним ударом?

Марк нащупал еще один свиток, задвинутый в дальний угол ящика — длинный свиток, им же собственноручно плотно скрученный и помеченный словом «Свидетельства». На нем были записаны многочисленные свидетельские показания рабов, подтверждения неблаговидных поступков Лепиды за все эти годы. Увы, показаний рабов может оказаться недостаточно. Любой судья скажет вам, что рабов нетрудно запугать, особенно жестокому хозяину.

— Брошенные любовники, — размышлял он вслух. Среди них наверняка найдутся такие, кто затаили на нее обиду. Или те, что по уши погрязли в долгах. О, если бы он только мог купить у них их секреты! Это значительно облегчило бы ему задачу. Марк потрогал свиток.

Я внук бога Августа. И я не потерплю, чтобы у меня на шее и дальше грелась эта гадюка.

— Не торопись, — произнес внутренний голос. Голос его деда-императора. — Еще не пробил час.

Тиволи

— Ну что, Стефан? — накинув на плечи шаль, Флавия Домицилла прошествовала через влажный зеленый сад. В лучах заходящего солнца ее волосы отливали медным блеском.

Арий поклонился.

— Докладываю о северном винограднике, госпожа. Последними заморозками прихватило несколько лоз, и они покрылись каким-то черным налетом.

— Какая жалость, — вздохнула Флавия. — В хорошие годы эти лозы дают превосходное вино. Я попрошу Урбана выяснить, в чем дело.

— Я сам что-нибудь придумаю, — упрямо ответил Арий. Он обнаружил, что ему нравится ухаживать за садом. Правда, сад пока его не слишком любил, но ничего, он найдет к нему подход.

— А я столько мечтала о хорошем вине! — вздохнула Флавия, которая явно не разделала его уверенности, хотя и с улыбкой. — Тебя не узнать, Варвар.

Арий пригладил волосы — теперь, благодаря соку грецкого ореха, они сделались темными. Он также отрастил короткую бородку, и его гладиаторскую татуировку надежно скрывал под собой след ожога. Единственное, что еще объединяло Ария Варвара и садовника Стефана, это трехногая собачонка, которая преданно следовала за ним по пятам. Похоже, никто из рабов на вилле не узнал его. К тому же жилищем ему служила хижина посреди виноградников, что позволяло держаться на расстоянии от остальных обитателей виллы.

— Хотя тебе и доставляет удовольствие губить мои виноградники, — продолжала тем временем Флавия, — нет нужды постоянно при них находиться. Думается, тебе пора заняться чем-то другим. Ты и так провел здесь уже больше года.

Арий пожал плечами.

— Мне и здесь неплохо.

Вместо запертой камеры у него была своя хижина, вместо окровавленного песка под ногами — влажная земля, а вместо жадных аплодисментов — пение птиц. Иными словами — едва ли не райское место.

— Ты можешь вернуться домой, — сказала Флавия. — К себе, в Британию, если хочешь. Я могла бы это устроить.

— Я знаю. Спасибо. Но пока еще не время.

Он не был уверен, можно ли ему считать Британию своим домом. Когда-то он страстно мечтал вернуться к родным берегам, но тогда у него была Тея. Кто знает, вдруг теперь его дом здесь — в хижине посреди виноградника в Тиволи? А может, он слишком долго прожил рабом и теперь разучился принимать самостоятельные решения?

— Я пока еще не завершил свои дела здесь, — произнес он, наконец.

— Тогда чего ты ждешь?

— Не знаю. — Он громко втянул ноздрями воздух. Этот разговор заставил его почувствовать себя неловко. — Думаю, боги дадут мне знак.

А до тех пор его устраивают дни, проведенные среди виноградных лоз, и ночи перед пылающим очагом в обществе преданной собачонки.

— Странный ты человек, — сказала Флавия. — Если ты остаешься у нас, боюсь, мне придется самой ухаживать за моими лозами. Я живу здесь круглый год. Не люблю возвращаться на зиму в Рим. Думаю, что и Рим не слишком рад меня видеть.

— А император?

— С ним все в порядке, — спокойно ответила его новая хозяйка. — Предполагаю, не знает, чем ему себя занять. Войны в Германии окончены, он же всегда предпочитал армейскую жизнь. А так все в порядке.

— Мне пора к себе. — Арий поклонился и подозвал собачонку.

— Доброй ночи.

Глава 22

Павлин взял под мышку шлем и пробежал пальцами по слипшимся от пота волосам. Весна в этом году выдалась ранней, буйной и жаркой. И после полуденного зноя, что царил снаружи, внутри храма Весты было сумрачно, прохладно и тихо.

Навстречу ему, шелестя белыми одеждами, вышла немолодая женщина.

— Префект? Ты пришел вознести молитвы?

— Я здесь с императорским поручением, госпожа, — с этими словами Павлин передал ей свиток, скрепленный императорской печатью. — Вы обязаны содействовать и помогать мне в моем расследовании.

— Понятно. — Весталка быстро окинула глазами его доспехи, висевший на боку меч и четверых преторианцев у него за спиной. Под ее взглядом Павлин тотчас ощутил себя большим и неуклюжим. — Хорошо, я вам помогу, но только сама. Мужчинам запрещено вторгаться в священные пределы нашего храма.

— Думаю, в этом не будет необходимости, — произнес Павлин, заметив, как на другом конце длинного атрия застыла, не в силах побороть любопытство, другая весталка. — Нас может сопровождать она. — Нет ничего лучше застигнутых врасплох провожатых. — Прошу тебя, подойди к нам.

Пристально посмотрев ему в глаза, молодая весталка повиновалась.

— Какие-то неприятности?

— Нет, просто у меня есть несколько вопросов.

В последний раз эта девушка наверняка видела преторианца в тот день, когда гвардейцы явились в храм, чтобы вытащить отсюда закованную в цепи главную весталку — за нарушение священного обета той предстояло быть закопанной заживо. Павлин улыбнулся, желая ее успокоить.

— Никаких арестов. Просто несколько вопросов.

Он перевел взгляд на старшую по возрасту женщину. Та кивнула.

— Я с удовольствием отвечу на твои вопросы, префект.

— Я хотел бы осмотреть храм изнутри. — Как следует изучи это место, велел ему император. — Я никогда здесь раньше не бывал.

— А разве не ты проводил арест главной весталки?

— Нет. Им занимался непосредственно сам император.

— А сейчас? — Женщина пристально посмотрела ему в глаза. — Продолжение расследования? Вы пришли проверить, все ли мы храним обет целомудрия?

— А вы его храните?

Весталка смерила его взглядом.

— Что ты знаешь о весталках, префект?

— Достаточно.

— И что именно? — с этими словами она повернулась и повела его за собой по длинному атрию. В зеркальной поверхности бассейнов отражались беломраморные статуи. Сделав преторианцам знак оставаться на месте, Павлин догнал жрицу. Ростом она была ему по плечо, на голову наброшено белое покрывало, на пол ниспадают складки белых одежд. Шаг у нее был легкий, и она быстро и вместе с тем бесшумно шла вперед, никакого стука сандалий по мраморному полу. Она вела его прочь от залитого солнцем атрия куда-то в глубь лабиринта мраморных коридоров. — Здесь наши опочивальни.

Одну за другой она распахнула узкие двери. Комнатки были голые, с мраморными стенами, неотличимые одна от другой. В одной они застали немолодую женщину. Распрямив спину и почти не дыша, она застыла сидя на кровати и немигающим взглядом смотрела на белую стену перед собой.

— Что она делает? — спросил Павлин, и поймал себя на том, что перешел на шепот.

— Размышляет, — сказала его спутница и закрыла дверь. — Когда мы не заняты исполнением своих священных обязанностей, мы размышляем о тайнах бытия. А теперь прошу вот сюда — это наша трапезная.

Еще одна голая комната, если не считать длинного резного стола. Перед тарелкой с хлебом грубого помола и фигами сидела еще одна весталка и принимала пищу — неторопливо, без жадности. Она подняла на гостей невозмутимый взгляд, а затем отвернулась.

— Классная комната, — продолжила тем временем свою экскурсию его провожатая, и Павлин заглянул внутрь. За дверью две девочки с обритыми головами прилежно склонились над свитками. На них были белые платья и грубые сандалии — миниатюрная копия нарядов старших женщин.

— Почему их обрили? — Павлин заметил, как девочки о чем-то совещались, склонившись над восковой табличкой. Без волос, с их свежими, юными лицами они казались не девушками и не юношами, а чем-то средним, что не имело отношение к человеческому роду. Впрочем, их уже отличала плавность движений и бесстрастный взгляд, свойственные взрослым жрицам.

— Чтобы стать весталками, они расстались с волосами — точно так же, как и с другими соблазнами внешнего мира. И когда они станут жрицами, им будет позволено вновь отрастить волосы.

«Интересно, какого цвета волосы у моей спутницы?» — задался мысленным вопросом Павлин, глядя на ее невидимую под покрывалом голову.

— Они такие юные.

— Они приходят в храм в возрасте от шести до десяти лет и проводят в нем десять лет, готовясь стать жрицами, — с этими словами его спутница захлопнула дверь и направилась дальше по коридору. — Затем они десять лет должны отдать послушанию. После чего еще десять лет будут учить свою юную смену.

— А чем состоят ваши обязанности?

— Мы готовим муку для всех жертвоприношений в городе. Мы приносим воду из священного источника в роще при нашем храме. И, прежде всего, мы поддерживаем священный огонь — в некотором роде это очаг самого Рима, — с улыбкой пояснила жрица, когда они, обойдя храм, вновь вышли в атрий с двойной шеренгой мраморных статуй. — Есть и другие обязанности, но, боюсь, я не имею права тебе о них рассказывать.

— Что ж, пусть будет так, — ответил Павлин, рассматривая на ходу вереницу статуй, изображавших, как он понял, прежних весталок. Юные и старые, высокие и низкие, полные и худые, застыв в своих мраморных формах, они все почему-то показались ему одинаковыми. Все как одна взирали мраморными глазами на атрий, взирали тем же самым отрешенным взглядом, что застыл и в глазах живых, тех, что изо дня в день выполнял в этих мраморных стенах свои священные обязанности. И если бы вдруг его провожатая вскарабкалась на пьедестал и застыла там в своих белых одеждах, он бы никогда не отличил ее от давно ушедших из жизни весталок.

— Ты хотел бы заглянуть в храм? — поинтересовалась она.

— Да.

Простое круглое помещение, вот и все. Часть отгорожена занавесом — здесь хранились завещания и другие важные документы, в том числе, насколько было известно Павлину, и завещание императора. Но никаких мозаик, никаких украшений. Никаких пятен крови после жертвоприношений. Лишь только простой алтарь в центре комнаты и пылающий в бронзовой чаше огонь.

— Огонь Весты, — услышал он рядом с собой голос своей спутницы, который негромким эхом отразился от голых стен. — Вечный огонь. Если он погаснет, нас всех обвинят в неисполнении священного долга.

С этими словами она подошла к алтарю и плавными движениями воздала огню почести. Павлин не проронил ни слова, застыв, как вкопанный. Интересно, скольким мужчинам посчастливилось проникнуть в святая святых этого молчаливого женского храма?

«Мы им не нужны, — подумал он. — Они сотворили свой собственный мир, где нам нет места. Прекрасный мир».

— Ну как? Ты увидел все, что хотел увидеть? — спросила жрица, поднимая на него взгляд.

— Все.

Его преторианцы вышли на улицу, однако Павлин поймал себя на том, что не торопится уходить. И, похоже, его спутница тоже не собиралась его торопить и продолжала стоять перед ним, сцепив на талии руки. Ресницы у нее были светлыми — возможно, волосы под покрывалом тоже.

— Вы счастливы, — неожиданно произнес он. — Ведь так?

— Да, мы счастливы. А ты?

— Я? Ну конечно, счастлив.

— Разумеется. Ты намерен возвращаться сюда, префект?

Павлин задумался. Он уже давно забыл о том, что собирался делать заметки, однако увиденное ярко запечатлелось в его сознании — нет, в этих безмолвных стенах не было ни малейших следов порока, ни малейших признаков нарушения обета. Ему было дозволено войти в обитель непорочности.

— Да, — сказал он. — Я еще вернусь.

На ее лице он не заметил и следа удивления.

— Что ж, тогда до новой встречи, префект.

— Павлин Вибий Август Норбан.

— А я весталка Юстина, — прозвучало в ответ.

— Я вернусь. В следующий раз без моей стражи.

— Я всегда здесь.

Это лето Павлин провел в седле, постоянно переезжая от одной преторианской казармы к другой, чтобы проверить, как идет обучение. Либо доставлял в город императорские депеши. Либо навещал Тиволи, где проводил долгие вечера у домашнего очага на вилле Юпитера. Эти тихие вечера на вилле шли императору на пользу. По крайней мере, так казалось Павлину. Домициан выглядел гораздо более счастливым, спокойным, проводил долгие часы, нежась на роскошных ложах, и даже частенько улыбался. Не иначе как благотворное влияние Теи. В Тиволи она постоянно была рядом с ним.

— Какая прекрасная женщина, — как раз с воодушевлением заметил Павлин, когда она уже ушла спать.

— Верно, — отозвался Домициан, глядя отрешенным взглядом на пылающие светильники. — Она рабыня, я же не люблю рабов. Еврейка, я же не люблю евреев. Она полна тайн и секретов, я же не люблю секреты. И все-таки, согласись, в ней что-то есть…

Павлин улыбнулся себе под нос. Брошенная императором фраза прозвучала резко, но вместе с тем с теплотой.

— Я рад, что у него есть ты, — сказал он ей на следующее утро, после того как император исчез в таблинуме, где его ждали горы документов. — Ты благотворно на него влияешь, Тея.

— Тебе видней, — она оторвала веточку жасмина, овившего одну из колонн атрия. — Мне он оставляет только тени, всем остальным — солнечный свет. Да-да, может сиять подобно солнцу, когда захочет. Даже порой и ради меня тоже. Правда, очень редко. День-другой, а потом передо мной вновь грубый солдат, каким он был при первой нашей встрече. — Тея пожала плечами. — Это порой сбивает с толку.

— Он просто полагается на твою верность.

— Павлин, надеюсь, ты не ждешь, что я замолвлю за тебя перед ним словечко? Возможно, Домициан и полагается на мою преданность, однако к моим советам никогда не прислушивается. Он даже не внял им, когда писал свой трактат по уходу за волосами.

— А что ты ему посоветовала?

— Что императору не пристало писать трактат на такую тему.

Павлин рассмеялся.

— Что ж, возможно, он и не прислушивается к тебе, но мне понятно, почему он тебя любит.

Она отвернулась куда-то в сторону, и на какой-то момент Павлину показалось, будто краем глаза он заметил в ее глазах свирепый блеск. Правда, всего на один миг, потому что затем Тея вновь обернулась к нему и с улыбкой произнесла.

— Ну конечно. Да, он любит меня. Кто бы мог в этом усомниться? Кстати, я слышала, будто он подыскал для тебя невесту.

— Да, молодую вдову из рода Сульпициев. Ей двадцать шесть, бездетна, а в качестве приданого она принесет мне половину Тосканы и Тартацины.

— Ты говоришь о супруге или о лошади? — с усмешкой спросила Тея. — Боже, как глупы мужчины.

Павлин растерянно заморгал.

— Я сказал что-то не то? И теперь ты сердишься на меня?

— Нет-нет, такого просто не может быть! Ты один из самых влиятельных римлян, и при этом ничего не замечаешь.

— Тея, — осторожно начал Павлин. — Ты хорошо себя чувствуешь? Последнее время стоит такая жара…

— Ага, все понятно. Оказывается, я больна. От больной до безумной один шаг. Ведь именно такой ты и считал Юлию.

Окруженная облаком оранжевого шелка, Тея зашагала к вилле.

Павлин же задумался о том, сумеет ли он когда-нибудь понять женщин.

Позже, во второй половине дня Тея куда-то уехала.

— За покупками? — поинтересовался он у императора.

— Наверно, в гости к моей племяннице Флавии, — ответил Домициан, не отрывая глаз от своих свитков. — Кстати, почему бы тебе не послать за ней стражника? Потому что она будет нужна мне после обеда.

— Я сам съезжу за ней, — предложил Павлин и улыбнулся. Флавия когда-то была наперсницей Юлии в их детских забавах. Интересно, помнит ли она его? Как-то раз в Большом цирке они украли графин с вином у их матерей и в возрасте всего шести лет напились допьяна.

Путь до виллы Флавии Домициллы занял у Павлина всего четверть часа, спасибо верной гнедой кобыле. У ворот он спешился, отпустил от себя своих преторианцев, а сам повел кобылу в конюшню за домом. Он обогнул край виноградника и остановился как вкопанный.

Не замечая, что подол ее дорогих шелковых одежд волочится по грязному полу, Тея стояла в пыли конюшни и, положив руки на плечи грязному рыжеволосому мальчишке-рабу, довольно резко его отчитывала.

— Мне все равно, какие оправдания ты найдешь для себя на этот раз, но ты не имеешь права сбивать людей с ног. Ты должен благодарить судьбу за то, что живешь здесь, и пока ты обитаешь в этих стенах, ты должен беспрекословно слушаться госпожу Флавию, когда она велит тебе…

— Она мне не мать!

— Зато я мать, и я не потерплю, если ты станешь вести себя как варвар.

Они обменялись сердитыми взглядами.

— Почему бы тебе не показать мне твои новые упражнения с мечами? — спросила Тея, уже чуть мягче. — Честное слово, я не прочь взглянуть на них, и…

— Афина, — Павлин сделал шаг вперед.

Улыбка тотчас исчезла с ее лица, как будто-то кто-то ее стер, словно слово на восковой дощечке.

— Павлин? Что… что ты делаешь здесь?

— А это кто? — задал вопрос мальчишка, обратив сердитый взгляд на преторианца.

— Никто, — поспешила ответить Тея, прежде чем Павлин сообразил, что сказать в ответ. — Ступай назад в дом.

— Но, мама…

— Ты еще будешь препираться со мной!

Мальчишка бросил в сторону Павлина еще один колючий взгляд и зашагал к дому.

— Кто это, Тея? — поинтересовался Павлин, стараясь не выдать любопытства в голосе.

— Никто. И какое тебе дело, что он такой?

— О, еще какое! Ведь я преторианец, префект. И мне полагается знать, что происходит в семействе императора. Какие дела творятся у него за спиной.

Негодующий блеск в ее глазах померк, сменившись страхом.

— Викс не имеет к императору никакого отношения. Он всего лишь мальчишка-раб.

— Он твой сын.

— Он никто.

— Это твой сын. — Пауза. — Ведь он никак не может быть сыном императора.

— Боже, нет, конечно, — Тею передернуло при этой мысли. — Его отец мертв. Это важно? — она посмотрела Павлину в глаза. — Викс живет здесь, у Флавии Домициллы. И когда я бываю в Тиволи, то навещаю его. Это кому-то мешает?

— Тогда почему ты так испугалась? — Пауза. — Как понимаю, императору ничего не известно?

— Нет, ничего.

— Но почему? Ведь он, наверняка, не стал бы возражать…

— Я не знаю, стал бы или нет. Не знаю. Возможно, он просто бы пожал плечами и сказал: «Кому какое дело до того, что ты когда-то прижила ребенка?» А возможно, что нет.

Она вновь посмотрела на него.

— Домициан не любит детей. Он не любит напоминаний о том, что у меня до него были другие мужчины. И я не думаю, что он был бы раз видеть свидетельство того, что я от кого-то другого родила крепкого, здорового ребенка, а от него так и не зачала. Ты ведь знаешь его не хуже, чем я, Павлин Норбан. Что ты скажешь по этому поводу?

Улыбка слетела с лица префекта.

— В течение прошлого года я видела Викса лишь трижды. Трижды. Когда он научился пользоваться мечом, меня рядом с ним не было, и я не могла похвалить его. Когда он нечаянно во время учебного поединка сбил с ног сына Домициллы, я не смогла его за это отчитать. Когда он упал с дерева и сломал руку, я не смогла наложить ему повязку, потому что меня рядом с ним не было. Но даже всего лишь трижды в году это лучше, чем ни разу.

Павлин пристально посмотрел на нее.

— Не надо ничего говорить, — в глазах и голосе Теи читалась мольбы. — Прошу тебя, не надо.

Неожиданно он поймал себя на странной мысли. В течение всего времени, которое он провел в ее обществе в императорском дворце, он ни разу не видел Тею такой счастливой, как в те несколько минут, когда она улыбалась рыжеволосому мальчику.

— О боги! — Павлин убрал с глаз челку. — Вообще-то я должен отвезти тебя назад на императорскую виллу. Но я даю тебе час, хорошо?

Ее лицо озарилось улыбкой. В эти мгновения — в пыльном платье, с ниспадающими на спину волосами — она показалась ему еще прекрасней, нежели украшенная с головы до ног драгоценностями. Еще пару секунд она стояла, улыбаясь ему, счастливая, как ребенок, а затем повернулась и следом за сыном побежала в дом.

Павлин задался мысленным вопросом, уж не влюбился ли он? Боги, вот уж что ему меньше всего нужно.

— Павлин Вибий Август Норбан? — раздался за его спиной женский голос.

Он резко обернулся и увидел в воротах сада Флавию Домициллу.

— Если не ошибаюсь, в последний раз я видела тебя, когда тебе было десять лет. Позволь пригласить тебя в сад. Там прохладно, и ты расскажешь мне последние новости.

Вместе они направились в сторону дома. Неожиданно до Павлина дошло, что впервые за три года службы преторианским префектом и доверенным лицом императора у него появились от Домициана секреты.

Глава 23

Тиволи

Садовник, известный всем, кто обитал на вилле Флавии Домициллы, как Стефан, склонился над источником, чтобы умыть лицо, когда над кустами со свистом пролетел камень и больно ударил его в плечо.

Он инстинктивно, плавным движением обернулся, выхватил из-за ремня нож и приготовился нанести удар. Среди колючих кустов мелькнула туника из грубой шерсти. Стефан тотчас схватил и дернул. К его ногам упало что-то тяжелое. Он пошатнулся, выпустил тунику из рук, а когда восстановил равновесие, то обнаружил перед собой девятилетнего мальчишку.

— Я так и знал, что никакой ты не садовник, — крикнул мальчишка.

Арий облегченно выдохнул. От прохладного осеннего ветерка его руки весь день были покрыты гусиной кожей, но сейчас ему сделалось жарко. Он никогда не мерз перед поединком.

— Когда садовники пугаются, они бросают лопаты и начинают сыпать проклятиями. Они не хватаются за нож и не становятся в боевую стойку. — Мальчишка с вызовом сложил на груди руки и окинул Ария с головы до ног придирчивым взглядом. — Варвар.

Арий протянул руку, чтобы схватить наглеца. С хитрой улыбкой мальчишка тотчас отскочил назад.

— Я знаю, кто ты.

Разумеется, по просторному дому Флавии Домициллы бегали несколько десятков мальчишек-рабов, однако лицо этого показалось ему знакомым.

— Я знаю, кто ты. Я видел тебя в Колизее. Твой последний бой.

— Ты сам не знаешь, что говоришь! — Арий наклонился и поднял с земли нож. — Мое имя Стефан. И я работаю на виноградниках.

— Я видел Варвара.

— У тебя слишком богатое воображение, — сказал Арий, а про себя выругался. Он был так осторожен, старался не высовывать носа из виноградников, старался лишний раз не бывать в доме, разве что в случае крайней необходимости, чтобы отчитаться перед Флавией.

Другие рабы видели его так редко, что им вряд ли было известно, что он садовник, не говоря уже о его гладиаторском прошлом. И вот теперь этот мальчишка, который всего раз видел его в прежнем обличье, узнал его едва ли не с первого взгляда.

— У тебя трехногий пес, как и у Варвара, — стоял на своем сорванец. — А еще у тебя на руке шрам, в том месте, где у гладиаторов бывает татуировка.

— Ожоги бывают у многих. Собаки тоже.

— Эй, я знаю, какие движения у Варвара. Я видел его. Пусть я не смог признать тебя в первый раз, из-за твоей бороды, но даже в первый раз я понял, что садовники так не двигаются.

Мальчишка в буквальном смысле пожирал его глазами.

— Кыш отсюда! — произнес Арий, убирая за пояс нож, и вновь шагнул к источнику.

Мальчишка двинулся за ним по пятам.

— Научи меня.

— Чему?

— Научи! Я хочу стать гладиатором!

Арий в упор посмотрел на него.

— Скажи, какой идиот хочет быть гладиатором?

— Я хочу.

— Уходи. Ступай прочь.

— Прекрати. Ты ведь можешь меня научить. Я уже учусь у стражников, которые обучают сыновей госпожи Домициллы, но они все такие ленивые. Я вот уже целый год как не могу научиться ничему новому.

— Я сказал, кыш отсюда!

Мальчишка бросился вперед и обхватил Ария за колени. Тот тотчас упал, потеряв равновесие. Юный разбойник схватил его за запястье и попытался вывернуть ему за спину руку.

— Научи меня, — произнес он, задыхаясь от натуги.

Арий напряг плечо, и мальчишка отлетел в сторону. А в следующее мгновение его колено уже крепко придавило сорванца к земле, а цепкие пальцы сжали ему горло. От боли мальчишка сложился вдвое под его весом, однако маленькая, но мускулистая рука попробовала заехать Арию в солнечное сплетение. Арий увернулся, и еще сильнее сдавил мальчишке горло. Лицо юного раба тотчас посинело даже под слоем загара, однако молить о пощаде он не стал.

Арий разжал пальцы и отстранился. Мальчишка присел.

— Ну как, ловко я тебя разоблачил? — спросил он с легкой издевкой.

— Приходи завтра, — ответил Арий.

— А почему не сейчас? — упирался мальчонка, поднимаясь с земли. — Кстати, меня зовут Викс.

— А меня Стефан.

— Ну ладно, пусть будет Стефан.

— Что бы ты там ни думал, — предостерег его Арий, — не вздумай распространяться об этом среди других рабов, иначе тебе не поздоровится. Ты понял меня?

— Можешь убить меня, если я проболтаюсь, — пообещал мальчик. — Может, все-таки начнем прямо сейчас?

— Вынь нож, — сказал Арий, сам не понимая, зачем ему понадобилось обучать мальчишку. — Слишком медленно. Ты должен успеть выхватить из ножен кинжал и вогнать его противнику в живот прежде, чем тот успеет сделать вздох. И держи лезвие чуть под большим углом.

— Вот так? Эй, ты заметил, что мы оба левши? Вот это совпадение!

Рим

— Это он восседает в зале суда в своем судейством кресле, — рука Павлина быстро набросала картинку. — А это женщина-плебейка пытается доказать, что наследство должно достаться ей, а не истцу, потому что он ей никакой не сын, хотя именно это он и утверждает. И тогда император спрашивает ее: «Ты говоришь правду?» И она кивает: «Да, мой господин и бог». И тогда он говорит: «Отлично, тогда ты можешь выйти на него замуж. Прямо сейчас, на этом самом месте, и тогда наследство достанется вам обоим».

Весталка Юстина улыбнулась и в глазах ее заплясали огоньки.

— И что она сказала?

— Она упала на колени и умоляла его пожалеть ее. Из чего император сделал вывод, что истец все-таки ее сын, и присудил наследство ему.

Павлин покачал головой.

— И знаешь, что он сказал мне потом? Я имею в виду императора. Он сказал, что эту уловку он позаимствовал в юридических архивах императора Клавдия. Но думаю, даже Клавдий не смог бы применить ее с той же ловкостью, что и наш император. Видела бы ты лицо женщины, когда он предложил ей выйти замуж за собственного сына…

Юстина рассмеялась, и Павлин почувствовал себя героем. Юстина смеялась нечасто. Улыбаться — это да, улыбалась она часто, тихой, сдержанной улыбкой, но смеха от нее он почти никогда не слышал. Павлин со вздохом откинулся на спинку кресла.

— Устал? — поинтересовалась Юстина. В белых одеждах она казалась ему прохладной мраморной статуей, почти не отличимой от белых мраморных стен.

— В последнее время я вечно куда-то спешу, — ответил он ей с улыбкой. — И был бы не прочь хотя бы на денек поменяться с тобой местами, посидел бы с удовольствием в прохладной зале, наблюдая за пламенем.

— Ну только к этому наши обязанности не сводятся. Но ты прав, у нас здесь спокойно.

Она была само спокойствие. В последние два месяца у Павлина вошло в привычку заглядывать к ней в гости. Императорское расследование дела о весталках было официально закрыто, однако раз в пару недель Павлин наведывался в храм, чтобы поговорить с Юстиной. Посидеть с ней в зале приема гостей, ибо только здесь любая весталка имела право разговаривать с мужчиной, тихо и спокойно поболтать о всяких мелочах.

— Я скоро женюсь, — неожиданно сообщил он.

— Я слышала. На женщине из семейства Сульпициев, если я правильно помню?

— Да. Ее имя Кальпурния Елена Сульпиция. Как только авгуры объявят благоприятную дату, император устроит по поводу нашей помолвки пир. Кальпурния вдова, правда, вдова молодая и бездетная.

— И это все, что ты можешь сказать про свою будущую супругу? — задала вопрос Юстина.

— Я ее почти не знаю. Впрочем, она производит приятное впечатление, и вообще, я ведь должен на ком-то жениться.

— Неужели?

Павлин пожал плечами.

— Если я и дальше буду ходить в холостяках, люди начнут поговаривать, что я предпочитаю мальчиков.

— Ну среди воинов такое не редкость, — в голосе Юстины Павлину послышались насмешливые нотки, и он искоса посмотрел на свою собеседницу. Для весталки она порой отпускала весьма приземленные комментарии.

— Как, например, мой друг Траян, — задумчиво произнес Павлин. — По его словам, с ними проще иметь дело, чем с женщинами. Возможно, он прав, но такое не для меня. Я возьму в жены Кальпурнию Сульпицию, и она родит мне сыновей, — он вопросительно посмотрел на весталку. — А ты никогда не жалеешь, что ты… не можешь выйти замуж?

Юстина растерянно заморгала.

— Я? Нет, конечно… Такое мне никогда даже в голову не приходило. Мне было девять лет, когда выбор пал на меня. В ту пору, как ты понимаешь, я не думала ни о каком замужестве. А став весталкой, целиком и полностью отдалась служению и никогда не оглядывалась назад. Впрочем, известны случаи, когда весталки выходили замуж — после того как в течение тридцати лет честно исполняли свой долг.

— Правда? — теперь настала очередь Павлина удивиться.

— Такое, конечно, бывает не часто. Жениться на бывшей весталке многие считают дурным предзнаменованием. Например, наша бывшая главная весталка планировала выйти замуж, когда окончится срок ее служения. А вместо этого ее казнили.

Павлин посмотрел своей собеседнице прямо в глаза.

— Ей следовало дождаться окончания срока, а не брать этого мужчину себе в любовники.

— Он был ей никакой не любовник. Они были знакомы долгие годы, но она ни разу не нарушила священного обета.

— Император сам вел расследование. Или ты считаешь, что он мог приговорить ее к смерти, не имея на то веских оснований? Ты даже не представляешь себе, какой он дотошный юрист.

— Ты даже не представляешь себе, с какой серьезностью весталки блюдут свое целомудрие.

Павлин открыл рот, однако тотчас напомнил себе, что со жрицей спорить невозможно.

— Я бы никогда не стал ставить под сомнения слова весталки, — произнес он.

— Я бы никогда не стала ставить под сомнение суждение императора, — произнесла Юстина с улыбкой. — Давай прекратим наш спор.

Лепида

93 г. н. э.

Невеста Павлина не представляла для меня никакой угрозы. Кальпурния Елена Сульпиция была дебелой, как кобыла. Толстые короткие пальцы и курносый нос. К тому же старше меня на год. Сначала я сильно волновалась, опасаясь, что моего красавца-пасынка отнимет у меня какая-нибудь пятнадцатилетняя сильфида, но, как оказалось, мне нет повода переживать из-за этой вдовушки. Я видела ее несколько раз, однако ни разу толком не поговорила. И вот теперь уже пошел новый год, и наступило время Луперкалий, а Луперкалии, как известно, это праздник влюбленных, и авгуры наконец объявили благоприятную дату помолвки Павлина и этой его вдовой кобылки.

— О, мой дорогая, какое интересное платье! — воскликнула я, когда она вошла в мои покои, нарядившись по случаю придворного пира. — Смотрю, ты сегодня в голубом? Какой, однако смелый выбор, особенно при твоем цвете лица.

— Благодарю тебя, госпожа Лепида, — спокойно ответила невеста моего любовника. — Ты не могла бы посмотреть, что там с застежкой на моем браслете. Мне кажется, она расстегнулась.

Я склонила голову над застежкой. Ее сапфиры были крупнее, ярче и лучше моих — по случаю праздника я тоже облачилась в голубые тона.

— С ней все в порядке, — ответила я и пристально посмотрела ей в глаза, однако взгляд их был чист и незамутнен, как у ребенка. Никто никогда не напишет од ее глазам. Я слегка ослабила застежку на моей столе, чтобы чуть больше обнажить плечо и подчеркнуть красоту шею. — Павлин, как всегда, опаздывает. Он слишком серьезно относится к своим обязанностям.

— Да, я уже заметила.

Я уже было приготовилась предпринять новую атаку — на этот раз на ее прическу. Сказать по правде, это была даже не прическа, а копна мышиного цвета волос, которая смотрелась совершенно невыразительно, хотя и была перевита нитями драгоценных камней. Но в следующий миг я услышала за спиной знакомые шаги и оглянулась. К нам направлялся Марк.

— Достопочтенная Кальпурния, — улыбнулся он и поцеловал ей руку. — Я только что получил от Павлина записку. Его задерживают какие-то неотложные дела, и он встретит нас прямо в императорском дворце.

Кальпурния кивнула. Похоже, это известие ее ничуть не расстроило, что, в свою очередь, жутко меня разозлило. Было бы забавно понаблюдать за ней, если бы она потеряла голову из-за моего пасынка. В таком случае можно было бы время от времени намекать ей о его чувствах ко мне. Пусть помучается ревностью и подозрениями.

— Отец! — воскликнула, вбежав из атрия, Сабина. — Отец, ты забыл, что обещал позволить мне поправить на тебе тунику.

— Верно, обещал. — Марк наклонился, давая дочери возможность расправить упругие складки. — Ну как, теперь все в порядке?

— Да, лучше не бывает.

— Это твоя дочь, сенатор? — просила Кальпурния, обращаясь к Марку, но не ко мне.

— Да. Вибия Сабина, познакомься, это госпожа Кальпурния Елена Сульпиция.

Сабина улыбнулась щербатой улыбкой.

— Рада познакомиться…

— А где твой поклон, Сабина? — одернула я дочь. — Тебе уже восемь лет. Пора бы помнить о таких вещах.

— Лепида, ей уже девять, — невозмутимым тоном произнес Марк.

— Ну знаешь, если неучтивость неприятна в восемь лет, то в девять и подавно.

Девочка поклонилась Кальпурнии. От меня не скрылось, что на какой-то миг она закрыла глаза, как будто пыталась побороть головокружение.

— Если тебе кажется, что у тебя сейчас начнется припадок, то лучше иди к себе наверх, — сказала я ей. — Не хотелось бы, чтобы ты поставила нас в неловкое положение перед гостями.

— Рада была с тобой познакомиться, Вибия Сабина, — произнесла Кальпурния, когда моя дочь бочком направилась вон из комнаты. — Буду рада новой встрече с тобой.

— Поскольку мы готовы к выходу, — сказала я, накидывая на плечи ярко-голубую пеллу, — то, думаю, нам пора.

Кальпурния и Марк посмотрели на меня. Выражение лица мужа было мне хорошо знакомо — плохо скрытое презрение. На квадратном лице Кальпурнии читалось неодобрение. Что эти двое о себе возомнили? Всю дорогу до дворца я игнорировала их присутствие. Отдернув в сторону занавески паланкина, я наблюдала затем, как плебс предается празднованию Луперкалий. Как обычно, на улицах царило веселье. Самые смелые мужчины разгуливали в набедренных повязках, щелкая кнутами, а из темных углов то тут, то там выползали похотливые любовники. В прошлом году во время Луперкалий моей благосклонности домогались сразу четверо мужчин, они даже заключили со мной пари, что я не смогу одарить ею сразу всех четверых. И что бы вы думали? Я не только одарила их всех, но и еще двоих! Похоже, в этом году таких забав мне не видать. Марк уже прожужжал мне все уши своими делами в Сенате, и вот теперь на меня свалилась эта зануда Кальпурния.

Императорский дворец сверкал огнями. Домициан обычно устраивал официальные приемы в новом дворце, с его огромными парадными залами и причудливыми фонтанами, однако Павлин удостоился чести быть принятым со своей невестой в личных покоях императора. К нам тотчас подскочили рабы, чтобы взять плащи, а роскошно одетые вольноотпущенники повели нас по ярко освещенным коридорам в триклиний, превращенный по случаю помолвки в сказочный мир. Повсюду благородный лавр и орхидеи, на столе золотая посуда и хрустальные кубки. Ради Павлина император не пожалел ничего. По этому случаю он даже снял с себя свою обычную простую тунику и облачился с пурпурные одежды, вышитые золотой нитью, которые стоили никак не меньше месячных запасов пшеницы для города, привезенной из Сирии.

— Друзья мои! — воскликнул Домициан и, сияя улыбкой, шагнул нам навстречу. — Как я рад видеть вас у себя! Марк, — дружеский кивок, Лепида, — поцелуй в щеку, нареченная, — пожатие руки. — Добро пожаловать ко мне в гости!

— Рада видеть вас, — еле слышно произнесла императрица, вся в изумрудах и серебре.

— Извините, что заставил вас ждать! — Это в распахнутые двери вошел Павлин, расправляя на себе складки тоги.

— Ничего страшного! — Император в дружеском жесте положил ему на плечо руку, и я подумала, что слухи вполне могут оказаться верны: Домициан и вправду собирается назвать Павлина в качестве своего преемника. В прошлом году — звание префекта, в этом — наследника, в следующем — вся империя. Бесспорно одно: император был ближе к моему пасынку, чем к кому-либо в Риме. Император Павлин Вибий Август Норбан… И пусть меня обвинят в кровосмешении, но если он станет императором, я заставлю его жениться на мне!

— Итак? — добродушно спросил Домициан, глядя, как рука Павлина робко легла на руку Кальпурнии. — Поцелуй невесту.

Кальпурния покраснела, однако щеку подставила. Павлин нагнулся и легонько прикоснулся к ней губами. При этом он на миг посмотрел на меня, и я округлила губы, как будто приготовилась его поцеловать. Он тоже покраснел и отвернулся.

— Павлин, — это вперед шагнул Марк. — Я рад видеть тебя, мой сын. Давно я ждал этого момента.

— Отец.

Они неуклюже шагнули навстречу друг другу и, избегая смотреть в глаза, обнялись. Впрочем, уже в следующее мгновение Павлин отпрянул назад, как будто обжегшись, а на лице его выступил румянец.

Я хихикнула.

Не успели мы устроиться на ложах с обтянутыми шелком подушками, как рабы тотчас начали ставить перед нами одно блюдо за другим, а своды зала наполнились музыкой. Стол буквально ломился от угощений. Тут были и вазы с засахаренными фруктами, и жареные павлины, украшенные их же яркими перьями, и поросята в медовом соусе, начиненные розмарином и кусками своего собственного мяса. Перед нами барабанщики исполняли свой причудливый танец, а звонкоголосые мальчики из Коринфа услаждали мой слух своим пением, ловкие акробаты возводили из собственных тел причудливые пирамиды до самого потолка из слоновой кости. Не успевали мы опустошить наши тарелки, как рабы тотчас подкладывали нам новые угощения. Домициан понуждал нас есть, есть и есть. Он размахивал жареной павлиньей шеей, с которой на его роскошные одежды капал жир, и на дорогом пурпуре уже появились первые пятна. И я поняла, что он изрядно пьян. Старое фалернское вино лилось рекой, не уступая в полноводности Тибру, и поскольку от обильной еды и выпитого вина мне становилось все жарче и жарче, вполне естественно, что я распустила волосы, а платье соскользнуло с одного плеча. Вот теперь это было похоже на Луперкалии!

Император рассказывал истории про храбрость и мужество Павлина, то и дело восклицая, что такого друга, как он, у него еще не было, и вот теперь он хотел, чтобы весь мир об этом знал. Павлин сидел с остекленевшим взглядом, потому что старался не отстать от императора по количеству выпитых кубков. Щеки Кальпурнии раскраснелись, платье помялось, а сама она в довольно неудобной позе растянулась на своем ложе. В зале было жарко, стол ломился от яств, вино лилось рекой. Однако музыканты старались вовсю, а император возвышался над нами словно некий раздувшийся бог, и нам ничего не оставалось, как набивать себе рты яствами, запивая застрявший в горле кусок вином, и время от времени выкашливать из себя приступы истерического хохота.

Марк сидел рядом со мной — спокойный и невозмутимый, и когда я сквозь пелену легкого опьянения посмотрела на него, то заметила, что его взгляд прикован не к императору, и даже не к Павлину. Его взгляд был прикован к императрице. Точно так же, как и он, — спокойно и невозмутимо — императрица сидела на краю своего ложа и смотрела на него. Было в этом пристальном, задумчивом взгляде нечто такое, что привлекло мое внимание. Однако зал уже шел кругом вокруг меня, повсюду царило безудержное веселье, и я не смогла удержаться от смеха, глядя на потное квадратное лицо Кальпурнии. Я осушила еще один кубок, пролив при этом половину его содержимого на мозаику, и, перевернувшись на спину, расхохоталась, глядя в потолок. Моя стола соскользнула с другого плеча, оголив грудь. Павлин тотчас впился в нее взглядом.

— Обручальное кольцо для невесты! — выкрикнул император. — Павлин, только не говори мне, что ты еще не преподнес его ей. Позволь мне это сделать самому, — с этими словами он схватил Кальпурнию за руку и надел ей на палец, правда, не тот, что нужно, перстень с внушительным рубином. — Теперь вы обручены. Поцелуй ее еще раз!

Павлин легонько коснулся губами ее губ.

— Нет-нет, не так. Похоже, это я тоже вынужден за тебя сделать!

Выкрикнув эти слова, Домициан жадно поцеловал Кальпурнию в губы. Ее сдавленный писк тотчас утонул в барабанной дроби.

— Цезарь, — строго произнесла императрица, впервые за весь вечер подав голос. — Ты испугал бедную девушку.

— Испугал? — Император посмотрел на супругу со злобным прищуром. — Можно подумать, ты что-то понимаешь в поцелуях! Да ты холодна как ледышка, тебя не способен растопить даже вулкан, ты холодная интриганка…

Императрица поднялась со своего ложа. За весь пир ни единый волосок не выбился из ее прически.

— Благодарю вас за прекрасный вечер, — произнесла она, обращаясь сразу ко всем и к никому. — Марк, Лепида, префект Норбан, Кальпурния. Позвольте мне пожелать вам приятного вечера.

— Это точно, — пробормотал император, когда она удалилась, — убирайся отсюда, ты, холодная сука. — Он поманил к себе юного раба, и я, насколько позволяла застилавшая мне глаза пелена, увидела, как тот высыпал в графин с вином какие-то мелко нарезанные листья.

— Что это? — поинтересовалась я заплетающимся языком и хихикнула.

— Трава, если не ошибаюсь, из Индии, — с этими словами он осушил кубок. — Делает мир ярче. Павлин, Кальпурния…

— Мне не надо, — четко возразила та.

— Пей! — Император грубо сунул ей в руку кубок, и половина вина выплеснулась ей на дорогой наряд. Однако Кальпурния повиновалась. Чувствуя на себе презрительный взгляд Марка, я, протянув через стол руку, вырвала у нее кубок и осушила его без остатка. Это было старое фалернское вино, и лишь в последних глотках ощущался горький привкус.

— Великолепно! — выкрикнул, задыхаясь, император. По его лбу градом катился пот. — У нас здесь просто великолепно. Эй, музыку мне, музыку! И пусть кто-нибудь приведет ко мне Афину!

Неожиданно меня бросило в пот. Мозаика на полу бешено пошла кругом, точно живая. Тело размякло и источало жар.

— О боги, мне дурно, — простонала Кальпурния и в изнеможении рухнула на ложе. В следующее мгновение ее вырвало прямо под розовой мраморной статуей купающейся Артемиды.

Я услышала рядом с собой шорох одежд. Это Марк поднялся со своего места.

— Думаю, цезарь, будет лучше, если я отведу Кальпурнию домой. Ей нехорошо, — с этими словами он взял ее под локоть, помогая подняться. — Павлин…

Но Павлин, тяжело дыша, растянулся на своем ложе. Зрачки его сделались такими огромными, что казалась, будто у него вообще нет глаз.

— Ты прекрасна, — пробормотал он, обращаясь ко мне. — Ты прекрасна.

— Доброй вам ночи, — сказал Марк, выводя из зала шатающуюся Кальпурнию.

Кудри Павлина двигались, извивались, подобно змеям. Сгорая от любопытства, я протянула палец и тотчас отдернула, боясь быть укушенной. Он перекатился на бок и, схватив меня за руку, впился жадными губами в мою грудь и плечи.

— Афина! — взревел император, и я, бросив взгляд из-за плеча Павлина, увидела, как в зал, в платье абрикосового цвета, вошла Тея. Сначала она показалась мне совсем крошечной, как будто на другом конце длинного тоннеля, а затем неожиданно сделалась огромной, настоящей великаншей. Камень у нее на шее тоже увеличился в размерах и превратился в разверстую черную пасть. Пока Павлин заплетающимися пальцами пытался расстегнуть пряжку на моей столе, император схватил Тею за руку с такой силой, что его пальцы оставили на ее коже белые следы.

— Пей, — прошептал он и прижал к ее рту кубок, вынуждая сделать глоток. — Пей, и тогда мы все увидим, что ты за богиня.

Когда она, давясь, выпила вино, он поцеловал ее, впиваясь в нее зубами и больно сжимая жадными руками.

Моя стола не выдержала и с треском порвалась, а в следующее мгновение Павлин, задыхаясь, словно загнанный, потный зверь, уже лежал на мне. Я впилась ему в плечи ногтями. Выступила кровь и тотчас начала переливаться в моих глазах всеми цветами радуги. Краем глаза я заметила, как император что-то делает с Теей. Она лежала полуодетая, отвернув лицо в сторону. Павлин превратился в твердый комок плоти, которым он пронзал меня: с его лба градом катился пот, глаза превратились в два черных бездонных колодца, рот приоткрылся в немом крике. Я слегка повернула голову, чтобы посмотреть на Тею, задавленную на соседнем ложе ее собственным потным зверем. Она на мгновение открыла глаза, и наши взгляды встретились.

Наши тела извивались, а мы продолжали смотреть друг на друга. Затем мир вокруг ее лица приобрел прежние очертания и краски. И я увидела всего в паре шагов от себя ее бледное, полное ненависти лицо. Губы искусаны до крови, волосы спутаны и блестят от пота и серебряных цепочек, глаза широко раскрыты, словно под воздействием зелья. Я ненавидела ее, ненавидела лютой ненавистью, ответная ненависть читалась в ее глазах. Я ненавидела ее, пронзенную твердой мужской плотью, точно так же, как и я, и будь у нас такая возможность, мы бы вцепились друг другу в глотки. Придавленные мужскими телами, мы все-таки попытались дотянуться, чтобы выцарапать друг другу глаза. Ее пальцы впились в мои, пытаясь их переломать, я же вогнала ногти как можно глубже ей в руку, и все это время мы сверлили друг друга полными ненависти взглядами. Ее глаза — это последнее, что я видела, пока цвета не померкли в моем сознании, а им на смену пришла бездонная чернота.

— Мне снова дурно, — прошептала Кальпурния, шагая, пошатываясь, рядом с Марком, который поддерживал ее за плечо.

— В таком случае, пусть лучше тебя вырвет, — сказал он своей будущей невестке.

Кальпурния пошатнулась и схватилась за дверной косяк. Марк поддержал ее, не давая ей упасть, а в следующее мгновение ее вырвало.

— Ну вот, а теперь пойдем в атрий. Свежий воздух поможет тебе проветрить голову.

— Мне нужно домой.

— Сначала посиди.

Кальпурния, шатаясь, вышла в атрий и, тяжело опустившись на первую же скамью, обхватила руками голову. Марк подозвал раба, велел принести графин, и сунул ей в руку кубок.

— Пей.

— Я больше не хочу вина. Я не могу…

— Это вода, а не вино. Пей маленькими глотками.

Кальпурния повиновалась. Еще четыре часа назад это была здоровая, цветущая молодая женщина в новом голубом платье. Сейчас же ее было не узнать. Грязное, мятое платье, все в винных пятнах, волосы растрепаны по плечам, на одном ухе не хватает серьги. Кальпурния оглядела себя и, заметив следы рвоты на подоле платья, залилась краской стыда.

— О боги! На кого я только похожа!

— Ничего страшного. Скажи лучше, как ты себя чувствуешь.

Кальпурния выпила еще воды.

— У меня такое чувство, будто сам Вулкан сделал из моей головы наковальню.

— Ничего, это пройдет. Радуйся, что тебя вырвало, и большая часть зелья вышла вместе со рвотой.

— Спасибо тебе за то, что увел меня оттуда.

— Мне показалось, что дворец произвел на тебя слишком сильное впечатление.

Кальпурнию передернуло, и Марк вспомнил ее полное ужаса лицо, когда император жадным поцелуем впился ей в губы, едва ли не кусая их зубами.

— Он всегда такой? — спросила она.

— Нет, — ответил Марк, садясь рядом с ней на мраморную скамью. — Сегодня он был… не похож на себя.

— Я больше туда не пойду, — сказала Кальпурния, пытаясь стряхнуть с платья налипшую грязь. — Ни за что.

— Сегодня ты видела императора в его худшем обличье. Завтра, когда действие индийской травы пройдет, он позабудет все, что произошло сегодня на пиру, и будет обращаться с тобой так, как он обращается со всеми женщинами, а именно, просто не будет обращать на тебя внимание.

— И все равно я не могу.

— Как жена Павлина, ты будешь вынуждена это сделать.

— В таком случае я не стану выходить за него замуж, — с этими словами Кальпурния посмотрела на Марка. На лице ее застыла страдальческая гримаса. — Нет, дело не в нем. Он производит приятное впечатление, когда он не…

«Поедает глазами собственную мачеху».

— Думается, он не слишком будет переживать из-за того, если не женится на мне, я же, я не могу вести такую жизнь. Бесконечные пиры, возлияния и эта индийская трава… Может, моя семья со времен республики и занимает положение в Риме, но я провинциалка. — Кальпурния подалась вперед. — Я выросла в Тоскане, среди виноградников, лошадей и чистых горных источников. Возможно, я должна чувствовать себя польщенной, что сам префект претория выбрал меня в жены, но мое место не во дворце. Тем более в таком дворце.

Марк испугался, что она сейчас расплачется, однако Кальпурния отвернулась и взяла себя в руки. Да, родом из провинции, однако все же патрицианка.

Марк задумался над ее словами.

— Возможно, ты мне не поверишь, если учесть то, чему сегодня ты стала свидетельницей, но и Павлину этот мир тоже чужд.

Кальпурния повернулась к нему.

— Мой сын — простой солдат, немного идеалист и законопослушный римлянин. И то, что ему доверена должность префекта претория, для него великая честь. Однако он еще молод и порывист. И если найдется кто-то, кто помог бы ему твердо встать на ноги, он был бы благодарен этому человеку.

— И ты хочешь, чтобы этим человеком стала я?

— Думаю, у тебя это бы хорошо получилось, — серьезно ответил Марк. — Ты честная и благородная женщина, Кальпурния Сульпипия. Чтобы это понять, не надо быть долго с тобой знакомым. Моему сыну нужна такая жена, как ты. И он сам это прекрасно знает.

— Может быть, и так. — Кальпурния сидела, нервно теребя шелковую складку залитого вином платья. — Но ему нужно не это. Ему нужна… — она не договорила и поспешила прикусить губу. Возможно, она не так давно знакома с Лепидой, но с другой стороны, и короткого знакомства ей оказалось достаточно.

Марк в упор посмотрел на нее.

«Да, твоему жениху нужна моя жена».

И они отвернулись друг от друга.

— Могу я попросить тебя об одном одолжении? — обратился к ней Марк официальным тоном, словно цитировал в Сенате какое-то положение законодательства. — Прежде чем разрывать помолвку, хорошенько взвесь все за и против. Это все, что я от тебя прошу.

Машинально вертя на пальце рубиновое кольцо, Кальпурния посмотрела на него, и Марк подумал, что она готова прямо сейчас стащить проклятое кольцо с пальца и бросить ему под ноги. Но вместо этого Кальпурния подала ему руку.

— Хорошо, сенатор.

— Можешь называть меня просто Марк.

Он взял ее руку в свои и улыбнулся.

— Спасибо тебе.

Глава 24

Тиволи

— Ты опоздал, — сказал Арий Виксу.

— Чистил лошадей, — сказал в свое оправдание мальчик.

— Обеги вокруг сада, чтобы согреться. После чего начинай делать упражнение номер пять.

Они устраивали поединки под весенним дождем, барахтаясь в жидкой грязи. Устраивали поединки под палящим солнцем, сражались на учебных деревянных мечах, которые сжимали в скользких от пота ладонях. Они сражались до тех пор, пока кости не начинали трещать, а мышцы молить о пощаде, пока Викс не ронял из рук меч, а Арий, шатаясь, возвращался в свою хижину, искренне недоумевая, зачем ему все это понадобилось.

Наверно потому, что тихая жизнь в винограднике постепенно ему наскучила. По-видимому, мечи, поединки, физические упражнения стали частью его натуры, вошли в его плоть и кровь, независимо от его желания.

— Когда я наконец возьму в руки настоящий меч? — жаловался Викс.

— Когда заслужишь такую честь, — довольно грубо осадил его Арий, точно так же, как когда-то братья-гладиаторы и бесконечная череда наставников осаживали его самого.

— Но я ее уже заслужил!

— Докажи!

И Викс двинулся на него, размахивая деревянным мечом. Увы, уже в следующее мгновение Арий выбил его, а самого юного бойца бросил в грязь.

— Просто ты выше меня ростом, — Викс одарил его колючим взглядом.

— Нет, если бы ты подошел ближе и пригнулся пониже, ты мог бы сбить меня с ног. Если же во время поединка ты и дальше будешь притворяться, будто ты взрослый мужчина, тебе каюк. Сражайся как десятилетний мальчишка, и в один прекрасный день ты сможешь кого-нибудь убить. Главное, не пытайся произвести на меня впечатление.

Викс выругался.

— Так что, попробуем еще раз?

Они несколько раз походили кругами, постепенно приближаясь друг к другу. Внезапно Викс сделал выпад и толкнул противника всем своим весом в бок. Варвар на мгновение покачнулся, и Викс попробовал деревянным мечом рассечь ему челюсть.

— Уже лучше. Давай еще раз.

— Хорошо, только на этот раз давай без ударов.

Викс попытался применить ту же самую уловку. На сей раз он налетел на каменное плечо противника и тотчас поспешно замахнулся деревянным мечом. Арий схватил его за руку, чем моментально лишил равновесия, а заодно с громким щелчком вывихнул ему плечевой сустав. Викс взвыл от боли.

— Ложись лицом вниз и подними руку строго вверх.

— Какую руку? Ты, сукин сын, у меня вообще больше нет руки…

— Хватит ныть! — С этими словами Арий уперся ногой ему на спину, схватил больную руку и быстрым рывком поставил сустав на место. — Давай пригнись, пусть тебя вырвет.

— Меня никогда не рвет. — Викс, шатаясь, поднялся на ноги и вновь принял боевую стойку. — Я готов сражаться еще один час.

— Тогда еще один час сражайся вот этим. — Арий кинул ему свой меч.

Викс поймал рукоятку обеими руками, однако тотчас пошатнулся.

— Ух-ты, какой тяжелый!

— Согласен, тяжелый для мальчишки, но он сделает тебя сильным. Научишься сражаться им, сможешь сражаться чем угодно.

— Понял. — Викс подставил лезвие к свету, любуясь остро заточенной сталью. — Про тебя говорили, что вместо меча у тебя в руках молния, а вместо щита — раскат грома.

— Люди просто дураки. Начни делать упражнение номер два, однако в два раза медленнее. Тем самым научишься контролировать свои движения.

— Тебя самого точно так же обучали в гладиаторской школе? — спросил Викс с негромким стоном. Каждый медленный взмах меча стоил ему неимоверных усилий.

— Нет, этому меня научили мои братья. Сейчас мы будем оттачивать координацию движений, а на следующей неделе возьмемся за тяжести и пробежки. Ты быстр и проворен, но тебе не хватает выносливости. Ага, давай еще пять раз. Только помедленнее.

— Почему тебе не нравилось быть гладиатором? — спросил Викс, медленно поднимая меч.

— Потому что это паршивая работа.

— А по мне самый раз.

— Ты еще слишком молод и насмотрелся боев.

— Вообще-то я видел только одни. Моя мать говорит, что это варварское занятие.

— Твоя мать разумная женщина. Давай еще раз. И как можно медленнее.

— У меня сейчас отвалятся руки.

— Значит, ты все делаешь правильно.

— Издеваешься.

— Думай, что хочешь, — ответил Арий с довольной улыбкой. — А теперь еще десяток раз.

Рим

— Мне нужна Юстина. — Павлин попытался сосредоточить взгляд на своей собеседнице. На лице весталки читалось неодобрение. — Мне нужно поговорить с Юстиной.

— Сейчас она занята исполнением своих священных обязанностей.

— Тогда приведите ее ко мне. Это приказ префекта.

Не обращая внимания на возмущенные взгляды молящихся, Павлин прислонился спиной к мраморной стене храма. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, как выглядит в данный момент — налитые кровью глаза, небритый, в мятой одежде. С того злосчастного пира по поводу его обручения прошло несколько месяцев, а им по-прежнему владело желание напиться, лишь бы, пусть даже ненадолго, забыть события той ночи.

— Префект, ты хотел меня видеть? — раздался голос Юстины. — Что-то случилось? У тебя неприятности? Я уже давно тебя не видела.

После обручения его мучил стыд, и он никак не мог заставить себя прийти в храм Весты, не мог заставить себя посмотреть Юстине в глаза. И, не выпей он сегодня утром для храбрости, в эту минуту его бы здесь не было.

— Прими мои извинения, — произнес он, с трудом открывая глаза. — Но мне, мне нужно было тебя увидеть.

— Понятно. — Юстина окинула его глазами с головы до ног, и он уже приготовился прочесть в ее взгляде отвращение. Но нет… — Должно быть, это нечто важное. Давай присядем.

— А мы не могли бы поговорить где-нибудь в другом месте, с глазу на глаз? — Павлин то и дело ловил на себе неодобрительные взгляды других весталок.

— Когда я разговариваю с мужчиной, я должна быть у всех на виду, — с этими словами она села напротив него. — Просто расскажи мне все, как есть.

Павлин сидел, опустив голову и уткнувшись лицом в ладони.

— Я… я недостойный червяк, — наконец произнес он. Главное, чистосердечно раскаяться.

— Понятно.

— Ты издеваешься надо мной?

— О, нет, как я могу!

— Я не в обиде. Потому что я грязь. Я дерьмо…

— Ну хорошо, но почему бы нам не прекратить все эти…

— И я люблю жену собственного отца.

— Оскорбления в собственный адрес, — закончила свою мысль Юстина. — Чего-чего, а это я никак не ожидала.

Это было сродни тому, как если сбросить с плеч тяжелый груз, к тому же утыканный острыми шипами. Павлин ссутулился и обхватил колени, тупо глядя на собственные руки.

— Я не знаю, можно ли это назвать любовью. По-крайней мере, эта не та любовь, какой я всегда ее себе представлял. Но мне постоянно хочется эту женщину. Она не просто прекрасна, она возбуждает и пьянит. А это уже разврат. Она сама развратна. Клянусь богами, она начала первая. Знаю. Так обычно говорят все мужчины. Мол, она первая дала мне повод, это она соблазнила меня, но в данном случае так оно и было. Чтобы досадить моему отцу.

— А твой отец знает об этом? — голос Юстины прозвучал спокойно и безмятежно.

— Знает, — честно признался Павлин, стараясь стереть из памяти ту сцену. — Он обнаружил нас. Я до сих пор не могу посмотреть ему в глаза.

— Выходит, она одержала победу? — Павлин не ответил, и Юстина задала новый вопрос. — Зачем тебе понадобилась эта исповедь? И почему именно сейчас?

— Потому что это продолжается. И будет продолжаться и дальше. Стоит ей щелкнуть пальцами, и я спешу к ней словно преданный пес. Она это знает, мой отец это знает, даже моя нареченная теперь это знает… — Павлин пригладил неопрятные волосы. После пира во дворце он видел Кальпурнию всего несколько раз — и всякий раз в ее глазах читались настороженность и недоверие. — О боги!

А потом он одним духом рассказал ей все: и про пир, и про императора, и про индийское зелье, про Лепиду.

— Я взял ее, взял прямо на пиру, на ложе посреди зала. Взял, как животное, как дикий зверь. Частично виновато зелье, я почти не отдавал отчета в своих действиях, но это меня не оправдывает. И я рад, что мой отец к тому времени уже ушел и не видел этого.

— А что сказал император? — задала вопрос Юстина таким тоном, будто они обсуждали погоду, а не оргию во дворце.

— Он… он не обратил внимания. С ним была его любовница. Мы все были пьяны, то ли от вина, то ли от зелья, которое было в него подмешано…

— Его любовница? — резко переспросила Юстина.

— Да, ее имя Афина. Или Тея. Она певица. Она… очень милая женщина, и я помню… — Павлин поспешил прикусить язык. Пусть он и пьян, однако есть вещи, которые лучше не знать даже весталке.

— Что? Что ты помнишь?

Вопрос прозвучал как приказ, и Павлин тотчас ощутил приступ головной боли.

— Вообще-то мне трудно сказать, что я помню. Было ли это на самом деле, или же мне просто померещилось. Но…

— Что такое?

— Тея и император. Он — нет, ты только не подумай, будто я специально наблюдал за ним, но он… там происходили странные вещи… впрочем, возможно, это все зелье. Кто скажет, что я там видел? Потому что я видел, как с потолка, извиваясь, свисали змеи, я видел, как оживали мозаики, я видел, как кровь Теи окрашивалась в зеленый цвет. Поэтому кто поручится, что это было на самом деле?

— А ты видел ее после пира? Это многое бы прояснило.

Павлин отвел взгляд, не решаясь посмотреть Юстине в глаза.

— Император не мог сделать ей больно. Ведь он ее любит.

— Что ж, возможно, что любит. Или ты считаешь, что любовь мужчины к женщине — это лишь вздохи и поцелуи при луне? Для некоторых мужчин любовь — это боль.

— Юстина, — осторожно подбирая слова, перебил ее Павлин. — Я пришел сюда не для того, чтобы слушать, как ты очерняешь императора.

— Тогда зачем ты пришел сюда?

— Я… сам не знаю. Наверно, для исповеди. Мне нужен кто-то, кому бы я мог излить душу, рассказать, кто я такой на самом деле. Мир смотрит на меня и видит героя. Правую руку императора. Но это все ложь. Я настолько же глуп, насколько одарен умом мой отец. Я в той же степени труслив, насколько мой друг Траян храбр. В общем я… мыльный пузырь.

— Итак, ты излил душу. И что дальше? Чего ты хочешь сейчас? Прощения?

Павлин медленно кивнул.

— Извини, Павлин. Этого никто не может тебе даровать, кроме богов.

Юстина впервые назвала его по имени.

— Может, утешения? — произнес он заплетающимся языком и с мольбой посмотрел ей в глаза.

— Что ж, утешение я тебе дать могу.

Рука Юстины была прохладной. Ее прикосновение отрезвляло и успокаивало.

Глава 25

Тея

95 год н. э.

— Еще один новый год, Афина. За это стоит выпить.

— Как скажешь, цезарь, — ответила я и пригубила вино.

Я сидела там, где он любил, чтобы я сидела — у его ног. Тогда он мог гладить мне волосы или же бить по голове — в зависимости от настроения.

— Что ж, за новый год! — весело воскликнул он и осушил кубок. — Сколько лет мы с тобой вместе?

— Почти четыре года, — ответила я, хотя, если признаться честно, с трудом могла припомнить даже последний год, потому что все они слились в одну бесконечную череду боли.

— Четыре года. Я слышу, как плебс называет тебя хозяйкой Рима… — Домициан слегка нахмурился, и его рука застыла в моих волосах. — Полагаю, в этом есть доля истины, поскольку Рим это я, а ты моя любовница. И все-таки мне это не нравится. Прошло уже четыре года, а я знаю тебя ничуть не лучше, чем в самом начале, — сказал он, и его рука вновь принялась гладить мне волосы. — Тебе известно, Афина, что предвещает новый год?

— И что же?

— Что будут раскрыты все секреты.

— У меня нет никаких секретов.

— О, думаю, их у тебя немало. Расскажи мне хотя бы один из них.

— Ну хорошо, хорошо. Один, так и быть, расскажу. Главное, не надо… хорошо? — набрав полные легкие воздуха, я продолжила: — Примерно месяц назад я отправилась на прогулку мимо храма Весты, и одна весталка посмотрела на меня.

— И?

— Она пожалела меня.

— Это секрет?

— Мне почему-то это показалось важным.

Глаза Теи сделались огромными, всезнающими.

— То, что на тебя, открыв рот, пялилась какая-то высохшая девственница? Скорее всего, ей было просто завидно. Расскажи мне лучше какой-нибудь другой секрет.

— Мне нечего тебе сказать, цезарь.

— Тогда давай я сам его тебе расскажу. Про гладиаторов, под которых ты ложилась, когда тебе было всего пятнадцать. Да-да, мне хорошо об этом известно.

— Я… я никогда…

— Ты не умеешь врать, Афина. По словам Лепиды Поллии, никогда не умела.

— Ты не должен доверять Лепиде, цезарь, — я попыталась сохранить спокойствие. — Она ненавидит меня.

— Что ж, верно. Ничего другого от нее ожидать нельзя. Но она была таким ценным источником важных сведений, что я могу быть ей только благодарен. Итак, признайся, каков же Варвар в постели?

Я открыла рот, но не смогла выдавить даже писка — ничего. Внутри меня все похолодело.

— Он не единственный твой трофей, как я понимаю, однако самый ценный. Гладиатор, которого называли богом войны, — что может быть почетнее для обыкновенной потаскушки? И сколько он тебе платил?

— Неправда, я никогда…

— Вон оно что! Так значит, это была любовь? О боги, как трогательно! Варвар и его прекрасная еврейка. Ты извивалась и хихикала, лежа под ним? Почему же тогда ты не делаешь то же самое со мной?

— Прошу, не надо об этом… Мне больно…

— Но еще больнее тебе было смотреть, как он умирал. Разве не так? Признавайся, тебе было больно? Так же больно, как сейчас?

— Я…

— Не думаю, что мне стоит по-прежнему ревновать тебя к нему. Хотя, сказать по правде, я был бы не прочь, чтобы он снова стал живым. Чтобы я мог посмотреть ему в глаза и сказать ему, что его женщина теперь моя. Что если захочу, я имею ее дважды за ночь. И она стонет подо мной как настоящая шлюха, и носит мой ошейник, и берет золото из моих рук…

Я швырнула кубок о стену; он со звоном отскочил и покатился по полу.

— Прекрати!

— О, наконец-то богиня мудрости вышла из себя! Какое милое представление! Не стесняйся, можешь пустить слезу. Мне нравится, когда женщины плачут. Сегодня ты вела себя как примерная девушка, Афина. И за примерное поведение тебе полагается вознаграждение. Например, вот такое. Что скажешь?

— Нет, цезарь, — выдавила я. Мне стоило неимоверных усилий не заплакать.

— Отказываешься от вознаграждения? В таком случае я поделюсь с тобой моими секретами. — Продолжая гладить мне голову, Домициан откинулся на подушках. — Как ты помнишь, я много рассказывал тебе о моем брате. Золотом Тите, любимце народа, о том, какой ушел из жизни так рано и неожиданно, в самом расцвете сил… Что ж, это я убил его. Подмешал ему в вино белого мышьяку. Я убил брата, а затем овладел его дочерью. Полагаю, Юлия что-то подозревала. И это свело ее с ума. А тебя это сведет с ума? Сомневаюсь. Ты слишком толстокожая, чтобы потерять рассудок, и, если не ошибаюсь, первый человек, кому я это рассказал… Теперь тебе придется хранить этот секрет до конца твоих дней. И надеюсь, тебе понятно, что я не позволю тебе никуда сбежать с этим секретом.

Что ж, скорее всего, не позволит.

— Пей до дна, Афина, пей до дна. — Домициан вновь откинулся на подушки. — Все-таки это новый год.

Вид у Юстины был слегка озадаченный.

— И почему ты считаешь, будто меня обманули?

— Ну не то, чтобы обманули, — быстро поправился Павлин. — Я вижу, что тебе здесь хорошо. Но считай, что тебе просто повезло. Ведь тебя забрали из семьи, когда тебе было всего десять лет, и ты никак не могла знать, что это такое — отказаться от замужества и детей, да и всего прочего тоже. В девять лет никто ничего не знает!

— Я знала, что это великая честь, быть избранной для служения Весте. И в некотором роде это наделяет меня даже большей властью, нежели та, которой наделен ты.

— Это как же? — Павлин уткнулся подбородком в ладонь и задумчиво посмотрел на свою собеседницу.

— Люди берут на веру все, что бы я ни сказала, без малейшей тени сомнения, а все потому, что я жрица и мое слово священно. Ты мог бы сказать о себе то же самое?

— Нет, — честно признался он. — Что бы я ни сказал, люди всегда ищут в моих словах какой-то подвох.

— Я чувствую себя в полной безопасности, куда бы я ни отправилась, потому что тот, кто отважится напасть на жрицу, рискует навлечь на себя гнев ее богини. Ты можешь сказать о себе то же самое?

— Разумеется, нет. Только в этом году на мою жизнь покушались дважды. Когда император назначил меня начальником над таким количеством людей, я нажил себе немало врагов.

— Если мне навстречу попадется преступник, которого ведут на казнь, я могу даровать ему помилование, которое не способен отменить даже император. Ты можешь сказать о себе то же самое?

— Неужели? — искренне удивился Павлин. — Ты можешь простить преступника, просто так, по собственной прихоти?

— Это не прихоть. Это голос небес, а небеса не ошибаются. Если Веста шепнет мне на ухо, что человек невиновен…

— И часто она шепчет тебе на ухо?

— Иногда. — Юстина сложила руки в молитвенном жесте, однако на губах ее по-прежнему играла улыбка.

— Похоже, я должен признать себя побежденным, — Павлин откинулся на спинку кресла, — при условии, что тебе по силам на полном скаку врезаться верхом на коне в толпу орущих, раскрашенных синей краской дикарей.

— Нет, — серьезным тоном ответила она. — В этом случае я рискую испачкать свои белоснежные одежды.

— В таком случае, согласимся, что мы квиты. — Павлин заложил руки за голову.

— Павлин.

— Что такое?

— Ты хвастун.

— Может быть, и так.

— Зачем тебе понадобилось хвастаться перед женщиной, давшей обет целомудрия?

— Потому что я хочу, чтобы ты обо мне хорошо думала.

— А я и так хорошо о тебе думаю. И тебе нет нужды похваляться передо мной.

— Хорошо. Могу я спросить у тебя одну вещь?

— Разумеется.

— Я произвел на тебя впечатление?

Юстина расхохоталась. Павлин тоже расплылся в улыбке и, взлохматив себе волосы, посмотрел в пол.

— Так да или нет?

— Огромное.

— Неужели? — Он вновь ощущал себя мальчишкой.

— Я весталка, Павлин. — И вновь смех. — И мое слово священно.

Тиволи

Меч вылетел из рук Ария и, описав в воздухе дугу, упал в весеннюю грязь.

Викс застыл на несколько секунд, не веря собственным глазам, после чего в ликующем жесте пронзил воздух собственным мечом.

— Да! Я разоружил самого Варвара. Да, я бог!

Он издал победный клич, чем испугал слетевшихся в виноградник ворон. Трехногая собачонка, свернувшаяся калачиком в тени на плаще своего хозяина, на миг подняла голову, а затем снова погрузилась в сон.

— Повезло, — произнес Арий довольным голосом, хотя и не спешил показывать свою радость. — Попробуй еще раз.

Расплывшись в довольной улыбке, Викс снова принял боевую позу, приготовившись нанести удар. Арий тоже занес меч, но Викс блокировал его движение, слегка пригнулся и вновь ударил. Движения его теперь были плавными, незаметно перетекая одно в другое. Он сражался не нахрапом, а с расчетом, избегая телесного контакта с Арием, который превосходил его в силе, полагаясь в первую очередь на свою проворность. Их поединок превратился в соревнование в быстроте и ловкости.

Лишь когда ленивое весеннее солнце начало клониться за виноградник, оба вонзили мечи во влажную землю, а сами рухнули на нее в изнеможении.

— Завтра будем учиться работать щитом, — произнес Арий, передавая Виксу кувшин с водой. — Предупреждаю заранее, чтобы привыкнуть к его весу, требуется время.

— А каким щитом? — уточнил Викс. Как известно, у разных классов гладиаторов свои щиты. Большой щит и длинный прямой меч у мурмиллона; небольшой круглый у фракийца, который сражается коротким искривленным мечом. А ретиарию вообще не положен никакой, потому что он выходит на арену, вооружившись трезубцем и сетью. Насколько Викс мог судить, ретиарии были презреннейшими из презренных.

— Большой. Ты будешь тяжеловесом. — Арий придирчивым взглядом окинул ученика с ног до головы. Викс рос, как на дрожжах, — он уже был ему по плечо и в свои двенадцать лет был мускулист, как хорошая лошадка. Глазом не успеешь моргнуть, как из него вырастет рослый сильный мужчина.

Викс сунул нос в кувшин с водой, а затем вытер рукой мокрый лоб — жест, которому он научился от Ария. Как и Арий, он носил волосы коротко остриженными, и теперь просил, чтобы ему давали пить неразбавленное вино — потому что так поступал Арий. Надо сказать, что все это слегка настораживало его наставника. Кем только он ни перебывал в этой жизни: и варваром, и рабом, и гладиатором, а артистом, и даже чудовищем. Но вот кем ему так и не приходилось бывать — так это чьим-то героем.

— Ты знаешь, что моя мать скоро приедет проведать меня? — спросил Викс. — Госпожа Флавия получила от нее письмо.

— И когда же она приезжает? — Арий наклонил кувшин, давая псу напиться.

— В следующем месяце. В конце мая. Ты ведь еще не знаком с моей матерью?

— Нет.

— Она ужасная женщина, — произнес Викс и насупился. — Просто жуть какая строгая. Но тебе она понравится. Эй, а мы можем, пока светло, сразиться еще раз.

— Что ж, почему бы нет?

— Тогда я снова разоружу тебя.

— Мой тебе совет, не слишком возносись, — ответил Арий и похлопал Викса по уху.

Рим

Подойдя к лестнице, что вела в Капитолийскую библиотеку, Марк на секунду остановился, и тут его окликнула Кальпурния Сульпиция.

— Марк, это ты?

— Кальпурния?

Марк отвернулся от наемного паланкина и улыбнулся своей будущей снохе. Закутав плечи в голубую шаль, Кальпурния шествовала впереди, а два раба трусили следом за ней с опахалом и зонтиком. Как всякая римская домохозяйка, в руке она держала корзину.

— Какая приятная встреча!

— Я тебе не помешала? — Кальпурния кивнула в сторону паланкина. Впрочем, уже в следующее мгновение унизанная кольцами с изумрудами женская река поспешно задернула серые шелковые шторки, а носильщики тотчас перешли на привычную рысь.

— Ничуть! — коротко ответил Марк и спешно переложил свитки в другую руку, едва не сбитый с ног какой-то плебейкой, которая, не обращая на него внимая, кинулась ловить своих непослушных детей. Казалось, будто в это солнечное весеннее утро все римлянки ринулись в город за покупками.

— А что тебя привело сюда, Кальпурния Сульпиция? Покупки?

— Да, я хотела купить себе новые серьги. В одной из моих старых яшмовых сережек потерялся камень.

— Тогда лучше купи топазы.

— Прости, я не поняла тебя.

— Топазы, — повторил Марк. — У тебя такие красивые карие глаза, и когда рядом с ними будут сверкать и переливаться желтые камни, они тоже будут казаться золотыми. Кстати, в последнее время ты видела Павлина?

— Нет. У него слишком много дел.

Марк окинул ее пристальным взглядом.

— Ты хочешь сказать, он не общался с тобой?

— Нет-нет, это не так, — поспешила заверить его Кальпурния, правда, неубедительно.

— А я вижу, что так. Скажи, он обращался к авгурам по поводу даты бракосочетания?

— Ну конечно! Мы собирались сыграть свадьбу еще в прошлом сентябре, но потом заболела моя мать, и мы решили немного повременить.

— И как, ей уже лучше?

— Да-да. Так что Павлин ни в чем не виноват. — Кальпурния заставила себя улыбнуться. — Просто стечение обстоятельств. Вот и все.

— Ну он мог бы проявить чуть больше усердия, — довольно сурово изрек Марк. — Вы обручены вот уже два года, и твоя семья имеет полное право начать искать тебе нового жениха.

— Вряд ли, ведь сам император желает нашего брака. И к тому же… — Кальпурния вновь улыбнулась, на этот раз теплой, искренней улыбкой. — Мой отец сказал, что своего второго мужа я могу выбрать сама. И я хотела бы выйти замуж за Павлина.

Марк в душе был зол на сына. Такая прекрасная женщина, и, главное, готова несколько лет ждать своего нареченного. Хорошенькая, воспитанная, умная, рассудительная, а его сын все тянет время, не решаясь сделать последний шаг и связать себя брачными узами.

— Я поговорю с ним.

— Нет-нет, в этом нет необходимости. Я не в обиде на него, клянусь тебе. — Рабы Кальпурнии нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Они уже поправили над ее головой зонтик, однако похоже, хозяйка даже не думала идти дальше.

— Скажи, ты в библиотеку или из нее? Я сама была там на прошлой неделе, читала твой трактат, тот, который про усыновленных императоров.

— Неужели? — улыбнулся Марк. — И что ты думаешь по этому поводу?

— Твои доводы показались мне убедительными. Единственное, с чем я не согласна, что Сенату должно принадлежать право вето. Если Сенат вправе отменить повеления императора, то кто в таком случае станет его уважать?

— А если император неправ?

Их дискуссия продолжалась еще целый час.

— Ой, кажется, мне пора домой! — наконец воскликнула Кальпурния. — Как бы мать не начала беспокоиться за меня.

— Приходи к нам на обед в следующий четверг. — Марк слегка расправил плечи и улыбнулся. — Обещаю, что постараюсь выловить по этому случаю моего неуловимого сына.

— Что ж, с радостью принимаю приглашение. И непременно последую твоему совету — куплю себе серьги с топазами.

— Тогда обещай, что на обед ты придешь в них.

— В четверг к нам придет Кальпурния? — Сабина вскочила на колени отцу прежде, чем тот успел расположиться за письменным столом. — Как хорошо! Она мне нравится. На ней всегда такие приятные платья — мягкие-мягкие, не то что у моей матери — жесткие и колючие. А еще она такая милая. У нее есть племянник, у которого падучая, и она показала мне дыхательные упражнения. Их нужно делать, как только заболит голова.

— Неужели? А я и не знал. — Марк пригладил дочери волосы.

— Я так рада, что она выйдет замуж за Павлина. Как жаль, что она не может переехать к нам.

— Это почему же?

— Мама ей не позволит. И хотя она тоже с нами не живет, она все равно будет против того, чтобы Кальпурния переехала к нам жить, — сказала Сабина, а потом со всей детской искренностью добавила: — Потому что она ненавидит Кальпурнию.

— С чего ты это взяла?

— Мама не любит других женщин, если они хорошенькие, как тетя Диана. Я точно знаю, она ненавидит Диану, потому что та такая красивая и мужчины заглядываются на нее чаще, чем на маму. Кальпурния тоже хорошенькая. И мама ни за что не позволит, чтобы она переехала жить к нам в дом.

Марк рассмеялся.

— А ты, я смотрю, глазастая!

— Но мама может насовсем уехать от нас в Тиволи, потому что там любит бывать император. И тогда Кальпурния сможет навещать нас чаще.

— Да, в наблюдательности тебе не откажешь, Вибия Сабина!

— Это потому что на меня никто не обращает внимания, — девочка улыбнулась. — Ты удивишься, если я скажу тебе, какие разговоры я слышу.

— Добрый день, достопочтенная Афина. — Павлин учтиво поклонился. — Мой император велел мне передать тебе, что дела задерживают его в городе и он приедет сюда лишь через два дня, — добавил Павлин и поспешил отвернуться, чтобы не видеть, как в этих прекрасных глазах вспыхнул огонек облегчения.

— В таком случае, не согласишься ли ты сопровождать меня на виллу госпожи Флавии? — Тея повернулась, чтобы взять шаль. — Ганимед, готовь паланкин! Ты, Павлин, тоже поедешь с нами. Если рядом со мной будет скакать преторианец, мы доберемся до виллы всего за пятнадцать минут.

— Лучше не стоит.

— Но ведь я не видела Викса вот уже…

— Не нравится мне все эти секреты…

— Павлин, прошу тебя!

Он посмотрел на нее. Афина, возлюбленная самого императора, вся в жемчуге, яшме, дорогих шелках, подобно рабыне, носит ошейник, хотя и серебряный. Ему тотчас вспомнилась другая Афина. Та, которая, глядя в потолок незрячими от дурманного зелья глазами, лежала на пьяном пиру бесчувственной статуей под обезумевшим от похоти венценосным зверем. А потом он вспомнил ее другую — ту, которая, с трудом скрывая счастливую улыбку, строго отчитывала сына.

— Ну хорошо. Я отвезу тебе к Флавии, — согласился он.

Ее лицо тотчас озарилось радостью. Увы, ему было больно это видеть.

Всю дорогу до виллы Флавии она сидела в паланкине, распрямив спину и отбивая ногой по подушке ритм, и пожирала глазами зеленые холмы.

— Сколько нам еще? — спросила она тоном нетерпеливого ребенка.

— Почти доехали, — ответил Павлин, а сам подумал об императоре, как тот смотрел на него сегодня утром глазами, полными доверия и… любви.

— Что бы я без тебя делал, Павлин?

— Ты рожден, чтобы служить, — сказал ему как-то раз Несс, читая его гороскоп. — Правая рука императора, но сам никогда не император.

Он никогда не тешил себя надеждой, что служить императору будет легко. Но он никогда не предполагал, что это окажется так трудно.

«Юстина, — мысленно воззвал он к весталке. — Что мне делать?»

— Тея! — Флавия уже ожидала их прибытия, стоя в дверях виллы. Как обычно, рядом с ней были ее сыновья и еще целый выводок детей-рабов. — Я тебя уже заждалась. Да-да. Викс жив и здоров. Он сейчас со Стефаном. Они с ним теперь не разлей вода.

— Да-да, я уже наслышана о твоем бесценном Стефане! — Тея выскочила из паланкина прежде, чем рабы успели поставить его на землю. — Мне нужно непременно с ним познакомиться.

— Что ж, тебе не придется долго ждать. — Флавия указала в северный конец сада, где, обогнув угол, показались две фигуры — одна высокая и другая пониже. — Юпитер и Марс во плоти.

— Викс! — Тея подхватила подол зеленого платья и бегом бросилась к сыну. Заметив ее, мальчик на миг остановился, а потом, издав ликующий клич, тоже бросился ей навстречу. Добежав друг до друга, мать и сын обнялись.

— Мама! — воскликнул Викс и поспешил отстраниться. — Я хочу, чтобы ты кое с кем познакомилась. Это мой друг Стефан.

И он помахал в сторону садовника. Тот стоял в отдалении, прислонившись в каменной стене.

— Вообще-то это долгая история. Я потом тебе ее расскажу. Короче, Стефан учит меня боевым приемам, учит обращению с мечом. Мам, ты слышишь меня?

Павлин уже собрался уйти, однако что-то привлекло его внимание, и он остановился.

Казалось, Тея окаменела. Взгляд ее был устремлен куда-то вперед — неподвижный, словно у статуи.

Интересно, куда она смотрит? Павлин проследил направление ее взгляда. Садовник. Рослый и крепкий, в грязной тунике, с короткой черной бородой. Он в упор смотрел на элегантную даму в шелковых одеждах, яшме и жемчугах.

Тея покачнулась, и Павлин шагнул вперед, чтобы ее поддержать.

— Мама, что с тобой? — растерянно заморгал Викс.

Садовник шагнул вперед и, поднеся к ее лицу огромную, всю в мозолях руку, нежно провел пальцами по щеке.

Тея издала сдавленный стон.

— Мама! — испуганно воскликнул Викс.

— Тея, — прошептал садовник. — Тея.

Отпустив подол шелковой юбки, она шагнула ему навстречу. Садовник протянул к ней руки, и его грубые пальцы коснулись ее волос.

Павлин так и не понял, кто сделал первое движение. Но уже в следующее мгновение руки садовника сомкнулись вокруг ее талии, а она уткнулась лицом ему в плечо. Ее руки ворошили ему волосы, гладили ему плечи, как будто она хотела убедиться в том, что перед ней человек из плоти и крови. Они стояли посреди пыльной дороги, прижимаясь друг к другу, и что-то еле слышно бормотали.

Первой опомнилась Флавия.

— О боги! — она хлопнула в ладоши. — Все меня слушают. Вы, мальчики, ступайте в дом. Ты, Павлин, отправляйся домой. Ты, Викс, иди займись чем-нибудь. Полагаю, что твои отец и мать хотели бы немного побыть наедине.

— Отец? — одновременно воскликнули Викс и Павлин.

— По крайней мере, я так думаю. — Флавия задумчиво смотрела на Викса. — То-то мне казалось, что ты мне кого-то напоминаешь. А он, оказывается, все это время обитал на моей вилле. Какая я, однако, несообразительная!

Викс взглянул сначала на мать, затем на садовника, затем снова на мать. Куда только подевалась его бравада — он вновь превратился в обыкновенного мальчишку-раба, испуганного и растерянного.

— Всем в дом, — тихо, но строго повторила Флавия.

Викс повиновался и, словно сомнамбула, зашагал к дому. Племянница императора повернулась к Павлину.

— Мне казалось, будто тебя ждут дела.

— Разве мне не поручено следить за ней? — ответил Павлин, указывая на Тею. Та стояла, прижавшись к груди садовника, и что-то быстро шептала ему, касаясь губами его губ.

— Кто он?

— Полагаю, что он отец Викса. Согласись, что у них есть что-то общее. Просто удивительно, как мы этого раньше не замечали. А теперь, уходи. Павлин, — она подтолкнула его к воротам. — Если хочешь, можешь вернуться через несколько часов.

— Не могу. Не имею права.

— Это почему же?

— Я служу императору. Всегда. И я не позволю, чтобы эта женщина дарила благосклонность…

— Я бы не советовала тебе спешить с выводами. Не прошло и пяти минут, как они встретились, а ты уже готов обвинить ее в измене.

— А что еще я должен предположить?

Пальцы садовника ворошили Тее волосы, его лоб был прижат к ее лбу.

— Закрой рот, Павлин, — резко осадила его Флавия. — Можешь думать все, что угодно. Ты был лицемером, когда тебе было всего пять лет, а теперь ты лицемер вдвойне.

С этими словами Флавия решительным шагом направилась в дом.

Павлин растерянно посмотрел по сторонам.

— Павлин, — Тея шагнула к нему на неверных ногах. — Павлин. Дай мне всего час.

— Я не позволю тебе изменить императору!

— Во имя всего, что есть лучшего в этом мире, клянусь тебе, я никому не изменю. Просто дай мне час, чтобы я могла все объяснить. Ради бога, прошу тебя, дай мне всего час.

Светясь невинной радостью, она обращалась к нему с мольбой. Садовник стоял позади нее, сложив на груди руки, и тоже сиял улыбкой. В эти минуты он скорее походил на влюбленного юношу, нежели на изнуренного трудами сорокалетнего раба.

Что-то в его лице, — несмотря на темные волосы и темную бороду, — привлекло внимание Павлина.

Ладно. Это ведь просто раб. Самый обыкновенный раб, который когда-то в прошлом любил нынешнюю любовницу императора, когда она сама также была обыкновенной рабыней. Тея легко, словно юная девушка, побежала назад к садовнику и положила ему на плечо голову. Их руки тотчас соприкоснулись.

Через час она была готова. Ждала его в дверях виллы — босая и одна. Ни ее сына, ни его отца поблизости не было видно. С холодным спокойствием мраморной статуи она шагнула назад в паланкин. Павлин бросил поводья своего скакуна одному из преторианцев, а сам сел напротив нее.

— Итак? — задал он вопрос.

— Я сказала ему, что у меня ревнивый любовник.

— Ты сказала, кто он?

— Нет. У меня язык не повернулся назвать его имя. Вернее, не хватило смелости, — ответила Тея, вертя в руках шелковую кисть подушки. — Я сказала ему, что если он хочет узнать, кто это такой, то пусть расспросит обитателей виллы.

— И что теперь?

— Все зависит от тебя. — Тея сложила руки и отрешенным взглядом уставилась в окно.

— От меня?

— Да. Расскажешь ты императору или нет.

Рассказать императору?

— Он убьет тебя, — неожиданно сказал Павлин, и не было ни оправдания, ни объяснения этим жестоким в своей правде словам.

— Ты прав, убьет, — спокойно согласилась Тея. — А еще он убьет того, кого сейчас называют именем Стефан, и нашего сына. Он также может наказать Флавию, за то, что та попустительствовала этой встрече. Так что выбор за тобой. Тебе решать.

— Но это несправедливо.

— Ты служишь ему. — Тея оторвала взгляд от окна. — Я принадлежу ему, словно вещь, ты тоже служишь ему. Все вокруг несправедливо.

Он пристально посмотрел на нее. Еще один секрет. Еще один секрет, который он будет таить от человека, которому принес клятву верности.

Еще один секрет.

— Если я не скажу, что тогда? — спросил он.

— Я буду по-прежнему навещать Викса, — сказала она. — И время от времени встречаться с его отцом. Но ничего не произойдет. Это я тебе обещаю. Можешь положиться на мое слово.

— Твое слово?

— Мое торжественное обещание. Довольно эгоистичное, и все же. Если я возьму себе кого-то в любовники, Домициан это тотчас узнает — он почует запах другого мужчины, и тогда мне конец… и Стефану. А этого я не хочу.

Тея умолкла и глубоко вздохнула. Неожиданно шелковые одежды показались ей тяжелее цепей.

— Итак, Павлин, что ты мне скажешь?

— Поговорим об этом завтра утром, — ответил преторианец.

— Спасибо. — Тея откинулась на подушки и закрыла глаза. Из-под закрытых век выкатилась слеза и, пробежав по щеке, упала на прядь волос.

— Один вопрос, — неожиданно подал голос Павлин. — Я его где-то раньше видел или мне только кажется?

— Нет, — Тея открыла глаза. — Никогда. Тебе кажется.

Остаток пути до императорской виллы они проделали в гробовом молчании.

— Она сказала тебе, кто он, этот ее ревнивый любовник? — строго спросила Флавия у садовника.

— Нет. — Арий оторвал взгляд от удаляющихся носилок и посмотрел на свою хозяйку. — Ты с ней знакома. Все это время ты была с ней знакома.

— Да. Обидно, не правда ли? Богини судьбы наверняка от души посмеялись над нами.

— Ее любовник. Кто он? — он не стал настаивать, когда Тея отказалась назвать ему ее имя. Он был рад уже тому, что мог слышать ее голос, что мог обнимать ее, гладить ей волосы. Пока она была в его объятиях, этот ее любовник ничего для него не значил.

Но вот теперь.

— Она принадлежит ему?

— Спроси любого. — Флавия похлопала его по руке и удалилась.

Арий схватил за шиворот первого попавшегося раба.

— Дама, которая приезжала сюда в носилках, — он указал на облачка пыли, единственное свидетельство того, что Тея только что была здесь. — Кто она такая?

Раб посмотрел на него как на полоумного.

— Ты, конечно, носа не показываешь из своей хижины, но неужели ты и впрямь ничего не знаешь? Это Афина. Любовница самого императора.

Вот оно что!

Самого императора. Арий отвернулся и, нащупав, схватился за деревянную перекладину ворот, что вели в сад.

Демон, который до сих пор дремал в глубинах его сознания, встрепенулся и поднял голову.

Тея и император. О боги! Его Тея делит ложе с тем, кто потехи ради искромсал на куски его единственного друга, кто на залитой кровью арене целился в него из лука, кто отнял его законную победу в поединке.

Осторожнее, дружище, осторожнее, прозвучал в его голове голос Геркулеса.

Он сильнее сжал руку, и деревянная перекладина треснула.

— Арий?

Он резко обернулся и схватился за нож. Но нет, это всего лишь был Викс. Он стоял перед ним — растерянный, несчастный мальчонка. Он даже показался Арию ниже ростом.

— Он родился уже после того как я была продана, — пояснила Тея, пока в течение подаренного им часа рассказывала ему о событиях прожитых лет. — Я никогда ничего ему не говорила. Не хотела, чтобы он когда-нибудь тебя увидел.

Арий посмотрел на мальчика новыми глазами.

— Скажи своему сыну, чтобы он оставил в покое моих лошадей, — произнес возница пару недель назад, когда они разгружали бочки рядом с дверью кладовых помещений.

— Никакой он мне не сын, — ответил тогда Арий. — И уж тем более не этот бесенок.

Он никогда не мечтал о сыне. Да что там! Ему в голову никогда даже не приходила такая мысль — ни на мгновение.

И вот теперь он увидел то, что до него разглядел возница. Рыжеватые волосы, светлые глаза, как и он сам, левша. Стремительность, сила, ловкость.

Викс унаследовал от него буквально все. «Даже мои слабости», — подумал Арий. Как я сразу этого не заметил?

Тея дала ему имя Верцингеторикс. Мир вокруг него перевернулся. Женщина, которую он любил, жива, надежда тоже жива. А теперь у него появился и сын.

Викс сделал шаг вперед.

— Кто ты такой?

— Подойди ко мне, — глухо произнес Арий. — Слышишь?

Схватив мальчика руками за плечи, он начал свой рассказ.

Глава 26

Лепида

Двадцать восемь! Подумать только, уже двадцать восемь. Почти старуха. Почти тридцать лет.

Я швырнула в служанку пузырек с благовониями и разорвала пополам шелковое покрывало, потому что обнаружила на нем пятно жира, после чего села напротив зеркала из полированной стали. По крайней мере, мне никто не даст двадцать восемь. Мои волосы по-прежнему отливали черным деревом, кожа похожа на светлый бархат, и я могла по-прежнему обнажать грудь, потому что мне было нечего стесняться. Лепида Поллия, пусть ей уже двадцать восемь лет, могла не опасаться соперничества со стороны молоденьких придворных красавиц. Более того, она царила над ними всеми.

Я прищурилась, переставляя баночки с румянами. Беда в том, что мне жутко надоело быть царицей над всеми. Потому что я была ею все эти годы. Мне было достаточно войти в зал, как мужчины тотчас начинали волочиться за мной по пятам, а их жены — бросать на меня злобные взгляды. Мне было достаточно одарить мужчину улыбкой, как в следующее мгновение он уже был у моих ног. Когда я надевала голубое, все вокруг делали то же самое. Когда я смеялась шутке, все находили ее смешной. Я стояла на самой вершине придворного общества.

Но зачем мне все это? Если мне больше не нужно стремиться выше, зачем? Нет, я могла бы подняться еще одной ступенькой выше, если бы не…

Какая, однако несправедливость! Она вечно все рушила, вечно портила и вот теперь почти превратила императора в отшельника. До нее не в его привычках было сторониться шумного общества. Не спорю, он и раньше не был весельчаком, но, по крайней мере, он бывал гостем. Однако в течение всего этого лета он почти никуда не показывался — за исключением своей летней виллы, где обитала его любовница-еврейка. Нет, в его постели бывали и другие женщины, но ни одна из них не делила с ним ложе так же долго, как эта.

— Не иначе как она околдовала нашего императора, — намекнула я Павлину. — Иудейская магия. Я бы на твоем месте казнил ее.

— Не говори глупостей, — раздраженно бросил в ответ Павлин, и я была бессильна его переубедить. Он почему-то предпочитал занять ее сторону. А что, если между ними что-то есть? Павлин и Тея? Ну конечно же, они ведь до этого были любовниками! В ту пору, когда она была обыкновенной певичкой. Но нет, если это обстоятельство могло помочь мне избавиться от нее, оно может избавить меня и от Павлина. Мне же было приятно, что мой пасынок — лучший друг и правая рука самого императора. Да и вообще, сомнительно, чтобы между ним и Теей что-то было. Даже Павлин не настолько глуп.

И, тем не менее с ним явно было что-то не так, хотя дело совсем не в Тее. Нет-нет, он по-прежнему прибегал и бросался ко мне в постель по первому моему зову. Меня настораживали другие вещи. Можно сказать, мелочи. Последний раз, когда я в саду какого-то сенатора, который пригласил нас на пир, обхватила его за шею руками, он попытался меня оттолкнуть, и лишь потом со стоном уступил моим ласкам. При этом взгляд его был устремлен куда-то вдаль, как будто я была ему неприятна, что не могло не настораживать. Разумеется, он ненавидел меня. Но эта ненависть всегда была обратной стороной страсти. А вот отвращение на его лице — это уже нечто новое. Примерно такое же читалось на лице Марка.

Но если это не Тея, может, у него есть кто-то еще? И, конечно же, это не толстуха Кальпурния, пусть даже они с ней обручены. Никакой даты бракосочетания пока не назначено, и он не виделся с ней почти целый год. Так что мне нет нужды переживать из-за Павлина. Независимо от того, какие чувства я недавно прочла в его глазах, при желании я всегда могу заставить его вновь броситься к моим ногам. Тея — вот в чем заключалась моя проблема.

Я пристально посмотрела на себя в зеркало, после чего подозвала к себе испуганную служанку.

— У тебя, наверняка, есть знакомые среди придворных рабов, — сказала я, буравя ее глазами. — Если нет, то обзаведись. За любые сведения об Афине будешь получать щедрое вознаграждение. А теперь вон отсюда.

Посмотрим, что из этого выйдет.

— Павлин! — холодно произнесла Флавия. — Неужели тебе больше нечем заняться, как шпионить за Теей?

— Я не шпионю, — попытался оправдаться Павлин, правда, не слишком убедительно.

— Ты следишь за ней в окно вот уже целый час!

— Мой долг как префекта в том и состоит, чтобы следить за разного рода подозрительной деятельностью.

— Подозрительной деятельностью? Она лишь разговаривает с отцом своего ребенка! Кстати, впервые после того как они вновь встретили друг друга. Она не приезжала ко мне целых три недели!

— Я должен положить этому конец.

— О, прекрати! Скажи, они хотя бы раз прикоснулись друг к другу во время разговора?

— Им нет необходимости прикасаться друг к другу, — буркнул Павлин. Ради соблюдения приличий Афина и ее садовник сидели едва ли на разных концах мраморной скамьи атрия, однако между ними ощущался такой накал чувств, что их жара хватило бы на то, чтобы печь хлеб. Лицо Флавии приняло каменное выражение.

— Ты говоришь как ревнивый любовник, Павлин. Признавайся, ты случаем сам не влюблен в Тею? Думаю, до известной степени это было бы для тебя даже к лучшему, разве я не права?

Павлин залился краской.

— Я не…

— В таком случае оставь ее в покое. Она дала слово, что остается верна императору. Или ее слово ничего не стоит лишь потому, что она еврейка и рабыня?

— Я не сомневаюсь, что у нее и в мыслях нет нарушить данное слово, — холодно произнес Павлин. — Однако мой долг перед императором превыше всего, а император, наверняка, захотел бы об этом знать.

— Расскажи об этом моему дяде, и ты подпишешь ей смертный приговор.

— Никогда…

— Ты мне не веришь?

— Он человек чести…

— А вот и нет! — гневно возразила Флавия.

— Достопочтенная Флавия, думай, что говоришь!

— Я прекрасно знаю, что говорю, — голос ее зазвучал на тон выше. — Или ты считаешь, что знаешь его лучше меня?

— Я служу ему вот уже шесть лет. И в самой гуще битвы…

— Битвы! — Флавия буквально выплюнула это слово. — Кому интересны ваши битвы? Тебе известно, что я видела собственными глазами? Я видела, как он насаживал на кончик пера мух и наблюдал за их мучениями, пока они не умрут. Я видела, как он пускал стрелы в рабов, пока они не становились похожи на морских ежей! Я видела, как он осуждал на смерть достойных людей, чтобы потом смотреть, как они униженно молят о пощаде. Мой дядя жестокий человек, жестокий и бездушный. Но более всего он жесток по отношению к своим женщинам.

Павлин открыл было рот, но Флавия не дала ему возразить и, раскрасневшись, продолжила свою гневную речь.

— Тебе известно, что императрица когда-то умела улыбаться? Даже смеяться? А затем Домициан подавил ее своей жестокостью, и она превратилась в мраморную статую, увешанную изумрудами. Юлия была наперсницей твоих детских забав, но когда о ней пошли слухи, ты отвернулся от нее, сочтя за сумасшедшую. Ты не получал от нее писем, писем, которые становились все тоньше, тоньше и тоньше, зато все больше дышали безнадежностью. А когда она наконец умерла, ты просто вздохнул с облегчением. А Тея! Боже мой, ты не единственный, кто служил императору все эти годы! Она тоже служила ему, стелила ему постель и услаждала его слух. А какую цену ей пришлось за это платить! Она вынуждена прятать собственного сына и собственные шрамы, а оставшись наедине с собой, пускает в чашу собственную кровь и помышляет о смерти. Это тебе известно, префект? Разумеется, нет! А вот мне известно все, и не потому, что она мне это рассказывает. Просто я сама знаю, что искать, потому что знаю Домициана всю мою жизнь. Я знаю, что он думает, когда смотрит на людей, — а еще потому, что он положил глаз и на моих сыновей!

Неожиданно Флавия разрыдалась. Павлин же застыл рядом с ней, в растерянности открыв рот.

— Если ты хочешь знать мое мнение, если Тея хочет завести себе возлюбленного, то это ее личное дело. — От подведенных глаз Флавии по щекам стекали черные потеки, и она поспешила вытереть лицо, но лишь больше размазала краску. — Если ей хочется сидеть в саду и вести беседы с тем, кто ее любит, с тем, кто нормален! — то я готова дать им такую возможность. Если я не могла ничего сделать для Юлии, то пусть хотя бы сделаю что-то для Теи. Она это заслужила. А если ты этого не видишь, Павлин Норбан, тогда, ради всего святого, открой наконец пошире свои глаза!

С этими словами Флавия, громко рыдая, зашагала прочь. Павлин же озадаченно уставился ей вслед.

— Почему ты не вернулась раньше? Три недели…

— За мной постоянно следят, Арий. Раньше я никак не могла, чтобы не навлечь на себя подозрений.

— Двенадцать лет! Я уже привык думать, что тебя нет в живых. Первое время я видел тебя повсюду, словно призрак.

— И я тоже видела тебя. В Виксе.

— Мне следовало догадаться.

— Я сама догадалась лишь после того как меня продали.

— Ну почему я не похитил тебя, когда у меня была такая возможность! Перебросил бы через плечо, как и полагается варвару, и был таков!

— Но ты уже не варвар, — с улыбкой произнесла Тея. — А простой садовник.

— Причем, садовник скверный. Виноградники захирели с тех пор, как я стал за ними ухаживать. Но и варвар был из меня никудышный, когда у меня была ты.

— Прошу тебя, не говори таких слов! Ты слишком жесток к себе!

— А ты прекрасна. Шелковое платье, нежные руки, на них больше нет никаких мозолей.

— Мне запрещено что-либо делать.

— Лишь только обслуживать императора.

— Прошу тебя, не надо.

— Почему я не могу прикоснуться к тебе?

— Потому что он тотчас учует твой запах.

— Но ведь он не бог.

— Я ношу на шее его глаз. Пойми, Арий, он никогда не отпустит меня. Если он поставил на что-то свое клеймо, эта вещь принадлежит ему навсегда.

Молчание. Арий протянул к ней руки.

— Прошу тебя, только не это!

— Что именно?

— Не прикасайся ко мне!

— В чем дело? Почему ты дрожишь?

— Нет, прошу тебя, даже не пытайся меня поцеловать, слышишь?

— Я просто хочу убедиться, что передо мной человек из плоти и крови, а не обман зрения. Ты похожа на прекрасный сон, я же стар и уродлив.

— Неправда!

— Тея, давай сбежим. Возьмем с собой Викса и убежим из Рима.

— Арий, скажи, куда я могу убежать, где бы он потом меня не нашел?

Их руки робко соприкоснулись на мраморе скамьи, а затем их пальцы переплелись. Оба не проронили ни слова.

Рим

— Я даже не знаю, что думать, — Павлин уперся локтями в колени и сплел пальцы. — Однако порой… порой мне кажется, что она права.

— Флавия Домицилла? — голос Юстины легким эхом отозвался от мраморных стен.

— Да, — ответил он и вновь принялся сжимать и разжимать кисти. — Потому что многое из того, что я вижу, противоречит одно другому. Многое из того, что касается императора. Взять, к примеру, тот пир в честь моей помолвки. Императрицу. Смерть Юлии. Бесконечные суды над государственными изменниками.

— Ты веришь тому, что говорит Флавия?

— А что мне остается? — его слова были сродни каплям воды, что упав на поверхность пруда, оставляют после себя круги на воде. — Не знаю. — Павлин надрывно вздохнул. — Я бессилен что-либо сделать. И не потому, что она открыто мне все высказала. Но какие у меня доказательства? Чье слово весомее слова императора? Тея — рабыня. Юлия мертва. Флавия ненавидит его с момента смерти своей сестры. Она уже идет против него, занимаясь спасением детей.

Юстина вопросительно посмотрела на него.

— Флавия спасает детей из Колизея и тюрем, — устало произнес Павлин. — Детей евреев, христиан, прочих вероотступников. Она занимается этим вот уже много лет. Она подкупает охранников, чтобы те выпускали их из темниц, привозит их к себе на виллу под видом рабов и находит для них семьи среди друзей и арендаторов. Император не возражает. По его словам, таким образом, у нее есть занятие, и вообще, кому есть дело до того, если в пасть льва попадет одним ребенком больше, одним меньше.

— Но ведь это он сам обрекает их на такую судьбу, — негромко заметила Юстина.

Молчание.

Жрица обернулась к Павлину.

— Если ты сомневаешься в правдивости слов Флавии, и Юлии больше нет в живых, чтобы поведать нам правду, то чье слово для тебя имеет вес? Кто, на твой взгляд, способен вынести самое мудрое суждение?

— Отец, — тотчас ответил Павлин.

— Тогда почему ты не спросишь его? Дело ведь не просто в твоей мачехе. Речь идет о государстве, о людях. Почему бы тебе не спросить у него, где правда, а где ложь.

— Не могу. Я боюсь даже взглянуть ему в глаза.

— Тогда кого еще ты мог бы спросить?

— Тебя, например. — Павлин поднял взгляд и посмотрел ей в глаза. — Скажи, ты веришь… слухам?

Юстина сложила руки.

— Верю.

Павлин закрыл глаза.

— В таком случае, что мне делать?

— Ты просишь меня стать твоей совестью?

— Да, именно так.

— Я не могу сделать этого ради тебя, Павлин. Никто не может.

— В таком случае дай мне совет. Помоги мне.

— Расскажи мне все, как есть. Обо всех неправедных делах, которые приписывают Домициану, и какие из них ты бы взялся исправить, будь это в твоих силах. Что именно ты мог бы изменить к лучшему?

— Мне следовало лично навестить Юлию и проверить, на самом ли деле она сошла с ума, или это только слухи, — произнес Павлин и удивился самому себе. — После наших детских забав, когда мы вместе играли в саду, это был мой долг.

— Поздно. Ты уже не в силах ей помочь. Зато еще мог бы помочь Тее. Помоги ей, ради Юлии.

— То есть ничего не рассказывать императору о ее старом возлюбленном?

— Для начала хотя бы это.

— Я наблюдал за ними, — признался Павлин. — Наблюдал целое лето. Впрочем, виделись они не часто — раза два-три, не больше. Они ни разу не прикоснулись друг к другу, так что она держит свое слово. И вместе с тем они казались единым целым, как лошадки в одной упряжке.

— Похоже, это любовь.

— Я не женюсь на Кальпурнии, — неожиданно заявил Павлин. — Мы с ней… между нами нет ничего общего.

— Тебе не кажется, что это довольно несправедливо по отношению к ней? Вы ведь обручены уже долгое время.

— Я ей не нужен. Впрочем, как и она мне. — Павлин покачал головой. — Никакой свадьбы. Пока я не найду ту, с кем я буду как две лошадки в одной упряжке.

— Такое случается нечасто.

Павлин поднял глаза на свою собеседницу. Узкое лицо в обрамлении белого покрывала, пристальный проницательный взгляд, светлые брови, наверно, такие же светлые, что и волосы, которых он никогда не видел.

— Я подожду, — произнес он.

Тея

Позади моей двери послышались негромкие голоса.

— О боги, что мне с ней делать? — воскликнул Несс, и на его толстощеком лице, наверняка, возникло озабоченное выражение. — Она даже носа не высунула из своей комнаты после того как вернулась из Тиволи. Я пошел проведать, как у нее дела, и застал ее… — не сумел даже спрятать подальше от нее нож! — Он понизил голос. — Ты можешь что-нибудь сделать?

Невнятный звук.

— Конечно, можешь. Потому что если и есть на свете человек, кто может ее успокоить, так это только ты.

Я приоткрыла глаза и увидела, как Ганимед поцеловал своего возлюбленного в макушку — в том самом месте, где у Несса уже начали редеть волосы, и направился ко мне в опочивальню. Это была такая красивая комната в серо-белых тонах, с просторным серебристым ложем под бархатным пологом и статуей Минервы. И когда меня навещали мои кровавые кошмары, статуи начинали извиваться.

Ганимед попытался отобрать у меня нож. Я начала отбиваться, и чаша перевернулась. Мгновение, и мозаика пола была забрызгана кровью, как из чащи, так и из моей руки, где я надрезала себе вены. Но Ганимед не обращал внимания ни на кровь, ни на мои сдавленные проклятия. Одним движением руки он сорвал с ложа прозрачный полог и обмотал его вокруг моего запястья.

— Нет, отпусти меня…

Затем он подхватил меня на руки и уложил в постель. Не успел он сделать и шага прочь, как я сорвала с руки повязку и вновь принялась расцарапывать себе вены. Тогда он вновь схватил меня за руку и, крепко сжав ее в своей, принялся вновь обматывать ее куском полога. Впрочем, белая ткань уже успела обагриться кровью.

— Отпусти меня! — я со слезами отбивалась, как могла. — Пусть она вытечет, пусть на этот раз она вытечет вся, потому что только тогда они оставят меня в покое. А они никогда не оставят меня в покое, покуда я жива! Развяжи мне руку, прошу тебя, — я с силой рванула повязку, однако Ганимед схватил меня в свои объятия и, прижав к груди, заворковал, словно голубь.

— Я больше не в силах это сносить. Я терплю вот уже четыре года. Юлия выдержала восемь. Я же знаю, вынесу ли я еще один, или того меньше… игрушки и игры, больше никаких игр, он все поймет, Арий все поймет, он не глуп, он все поймет, и тогда ему конец, ну как ты этого не понимаешь? Он придет, чтобы расквитаться с императором, и он умрет, и мне… мне этого не вынести!

Не знаю, понимал ли Ганимед мои слова, потому что они потонули в потоке рыданий. Но он, словно ребенка, качал меня, сжимая в своих сильных и теплых руках.

— А Викс! Викс все узнает. Это просто чудо, что он до сих пор ни о чем не догадывается, но в один прекрасный день он тоже все узнает и устыдится меня. И правильно сделает, потому что я смалодушничала, о боже, Арий возненавидит меня, если узнает, что я…

Слова слились в сдавленный вой, потому что мое лицо было прижато к груди Ганимеда. Он гладил мне волосы, а затем посмотрел на запястье, чтобы проверить, на месте ли повязка. Насколько я могла судить, кровь уже начала подсыхать.

— И ты знаешь, почему он возненавидит меня, — очередной всхлип. — Не потому что Домициан превратил меня потаскуху, а потому что он сделал меня слабой. Всего четыре года, и куда подевалась моя гордость? Четыре года его игр и игрушек, четыре года его вопросов, его недреманного ока на моей шее, и в кого я превратилась? Я больше не могу доверять мужчине, даже Арию, а ведь когда-то ради него я была готова пожертвовать всем на свете. Я не могу заставить себя прикоснуться к нему, а ведь когда-то я сама бросалась ему на шею, как собака на кость. Домициан победил, разве не так? Он отнял у меня моего возлюбленного, отнял, даже сам об этом не догадываясь. Этакая очередная маленькая победа. И все, на что я способна теперь, это, закрыв глаза, по-прежнему твердить, что мне не страшно. Но ведь это ложь!

Ганимед сжимал меня в своих сильных руках, покачивая, словно младенца, и что-то негромко мычал, как будто напевая.

— Дай мне умереть! О боже, дай мне умереть, прежде чем Арий узнает, в кого я превратилась. Дай мне умереть.

Меня передернуло; из горла вырвался сдавленный стон. Ганимед приподнял меня и положил на подушки, а сам лег рядом и накрыл нас обоих покрывалом. Он жестом велел моим любопытным служанкам уйти, а сам нежно заключил меня в объятия, утешая, убаюкивая. Я знала — он будет возле меня всю ночь. Я смутно надеялась, что Несс все поймет. Разумеется, он все поймет! Ведь он любил Ганимеда и, что куда важнее, доверял ему. Я же давно забыла, что такое любовь, однако помнила, пусть и слабо, что такое доверие.

Лепида

— Мужчина?

— Да, госпожа. Именно так она и сказала.

Моя служанка торопливо потупила глаза на мозаику пола.

— Так что именно она тебе сказала, эта твоя подруга? Расскажи мне все, как есть.

— Моя подруга — она приходит утром, чтобы снять простыни с ложа Афины после того как та проведет ночь с императором. Но сегодня она не смогла этого сделать, потому что Афина крепко спала в постели в объятиях какого-то мужчины.

— Странно, — я постучала алыми накрашенными ногтями. — И кто он?

— Всего лишь раб, госпожа. Его имя Ганимед. Он ее личный раб. Они спали обнявшись. По крайней мере, так сказала моя подруга.

— Ну что ж! — воскликнула я. Надо будет побольше разузнать про этого Ганимеда. — Ты выполнила мою просьбу. Возьми вот это и скажи своей подруге, что для нее тоже приготовлен кошелек. При условии, что я услышу от нее что-нибудь новенькое…

— Хорошо, госпожа.

Служанка поклонилась, пересчитывая монеты. Я же села за небольшой письменный стол и задумалась. Любовник-раб. Звучит довольно мелко, хорошего скандала из этого не сделаешь. Другое дело, если бы Тея взяла себе в любовники кого-то более солидного, например одного из родственников императора или даже Павлина. Переспать с рабом — не велик грех. Даже патрицианки не гнушаются время от времени искать утех в объятиях смазливых рабов. Например, ни для кого не секрет, что Лоллия Корнелия, знаменитая устроительница пиров, кстати, она же мать Флавии Домициллы, прижила двух детей от своего личного раба. При этом мужья, которых она постоянно меняла, не препятствовали ее забавам. Интересно, проявит ли император такую же снисходительность? Однажды по его распоряжению был убит всего лишь какой-то там актер, о котором прошел слух, будто он сумел положить под себя саму императрицу, это воплощение праведности.

Нет, вряд ли.

Но эта оплошность Теи может сыграть мне на руку. Главное, правильно все преподнести.

И я, довольная собой, взялась сочинять письмо.

Глава 27

— Эй! Что ты делаешь? — сын Флавии Домициллы отступил назад, глядя на красный вздувшийся след у себя на боку. — Зачем бить так сильно?

— И толпа ревет от восторга, когда первая кровь достается Победоносному Верцингеториксу! — воскликнул Викс, вновь замахиваясь деревянным мечом, и двинулся дальше по периметру тренировочного ринга. Арий наблюдал за ними со стороны, задумчиво жуя соломинку. Викс редко устраивал поединки с императорскими племянниками. «Их легко победить в два счета!» — презрительно отзывался он — однако наставник младшего из племянников слег с лихорадкой, и юноша со слезами умолял Викса дать ему урок. Зря он согласился, подумал про себя Арий. Как бы вскоре ему не пришлось об этом пожалеть. Мальчишка был ровесник Викса, однако на голову ниже ростом. А вообще, он был добрый малый. Частенько незаметно от других таскал со своей тарелки куски мяса, чтобы после обеда положить их в миску трехногой собачонки.

— Противник молит о пощаде! — воскликнул Викс, размахивая двуручным мечом. — Первые игры октября, и Победоносный Вернингеторикс готов нанести смертоносный удар.

Племянник императора увернулся из-под удара, правда, меч противника плашмя задел его по плечу, и мальчишка негромко простонал от боли.

— Викс, это не смешно.

Арий был того же мнения — его сорванец далеко зашел в своем рвении.

— Верцингеторикс наступает и…

Племянник императора, взвыв от боли, упал в песок. Из ноги текла кровь.

— Викс, прекрати! Ты победил. Или тебе этого мало?

Арий выплюнул конец соломинки.

— Колизей взрывается рукоплесканиями, а Верцингеторикс уже занес меч над своей жертвой.

Викс бросился на соперника и, прижав к его горлу деревянный меч, вдавил клинок…

— Викс! — Арий медленно поднялся с места.

— Толпа протягивает руки с опущенным вниз большим пальцем. — Викс сильнее прижал меч к пульсирующей сонной артерии.

Еще миг — и он полетел в песок. Это Арий ударом кулака сбил его с ног.

— С него хватит, — сердито бросил он сыну.

Викс заморгал, как будто стряхивая с себя наваждение. Сын Флавии стоял на коленях и жадно хватал ртом воздух. Поперек горла у него протянулся неглубокий рубец.

— Он хотел… он хотел прикончить меня.

— Иди, пусть тебя залатают.

Напоминать второй раз не пришлось. Бросив напоследок взгляд через плечо, сын Флавии поплелся к дому.

Арий набрал полные легкие воздуха и, поддев Викса ногой, перевернул его на спину.

— Эй! — Мальчишка, пошатываясь, поднялся на ноги. — Это была лишь игра. Я был в Колизее, и все вокруг кричали, как когда-то тебе, чтобы я…

Первый удар кулака выбил ему зуб.

По пути к хижине Викса дважды вырвало. Арий терпеливо дождался, пока приступ рвоты пройдет, после чего перебросил сына через плечо и потащил дальше.

— У меня идет кровь, — пожаловался мальчишка сквозь распухшие губы, когда Арий бросил его на земляной пол хижины посреди виноградника.

— Ничего, это не смертельно.

Арий быстро оглядел травмы, которые нанес собственному сыну: выбит зуб сбоку, челюсть распухла, под обоими глазами синяки, из носа течет кровь, на ребрах отпечаток сандалии. При этом зрелище внутри у него все сжалось, однако он стиснул зубы, чтобы не подать вида.

— Ты убил меня, — прохрипел Викс, — ты, сукин сын, убил меня.

— Ты это заслужил, — спокойно возразил Варвар, подкидывая щепки в огонь очага. — Ты самонадеянный ублюдок.

— Пошел ты знаешь куда.

— Сам пошел.

Арий сбросил с ног сандалии и сел, прислонившись спиной к глинобитной стене. Взяв яблоко, он кинжалом вынул из него сердцевину и принялся есть с кончика лезвия, размышляя, что ему делать дальше.

В детстве его самого пару раз отлупил собственный отец, а мать, которую он теперь лишь смутно помнил, строго, хотя и по-доброму, пожурила его. Потому что это женское дело — словами учить детей уму-разуму. И вот теперь он сидел и не знал, что ему сказать дальше. Вот если бы сейчас здесь была Тея!

— Мне полагается ужин?

— Нет.

— А как насчет повязки?

— Ты мечтаешь стать гладиатором? Так вот сиди и истекай кровью, и будем надеяться, что вскоре дело пойдет на поправку.

— Спасибо.

Арий запустил в собачонку сердцевиной яблока. Викс кое-как принял сидячее положение и устроился, прислонившись к стене, рядом с отцом.

— Я бы ему ничего не сделал.

Арий подумал, что ему на это сказать, однако предпочел промолчать.

— Я всего лишь играл!

— Больше никаких уроков, — произнес он наконец. — По крайней мере, от меня.

— Но это нечестно!

— Мне не нужен сын, которому нравится делать больно другим.

— Вообще-то первые десять лет ты меня в глаза не видел.

— А вот теперь вижу, и не хочу учить мучителя боевому искусству.

Викс обиженно надулся.

— Скажи мне одну вещь, только честно. — Арий, глядя в огонь, повертел лезвием кинжала. — Когда ты сражаешься, ты слышишь в голове некий голос? Такой черный вкрадчивый голос?

Викс испуганно поднял глаза. Арий вопросительно посмотрел на него, в надежде найти нужные слова, но не смог. Оба поспешили отвести взгляд.

Они продолжали сидеть, вытянув вперед ноги и глядя в огонь. Наконец Викс пошевелился, однако тут же вскрикнул — это резкой болью дал о себе знать выбитый сустав.

— Я ненавижу тебя.

— Взаимно.

— Теперь госпожа Флавия ни за что не возьмет меня с собой в Рим.

— Вот и мне кажется то же самое.

— Она сказала, что приглашена на придворный пир. В следующем месяце, когда император объявит ее сыновей наследниками трона. Она сказала, что возьмет меня с собой, чтобы я потом мог повидаться с матерью, — Викс пожал плечами. — Хотя невелика разница, увижу я императора или нет.

— А ты его когда-нибудь уже видел? — Арий переломил надвое каравай хлеба.

— Однажды.

— Ну и как?

— Я ненавидел его, — ответил Викс. — Поделись хлебом.

Арий решил, что на сегодня суровых слов хватит. Размышляя о том, правильно ли он поступил, Арий передал Виксу половину каравая. Да, как жаль, что в эти минуты рядом с ними нет Теи! Оба принялись жевать хлеб: Викс с трудом, Арий — молча.

— Что нового слышно от матери? — наконец он нарушил молчание.

— Особенно ничего. Время от времени она посылает госпоже Флавии привет. По ее словам, кто-то читает ее письма.

Отец и сын откинули головы к стене и закрыли глаза. Оба сидели в одинаковой позе, сомкнув мозолистые от рукоятки меча руки вокруг покрытых шрамами загорелых колен.

— Мой тебе совет — не слушай этот голос, — произнес Арий, не открывая глаз. — Я про тот, что у тебя в голове. А еще я бы не советовал тебе так широко размахивать мечом.

Может, им все же не стоит прерывать занятия?

Рим

— Кстати, Афина, — произнес Домициан. Я сидела у его ног, и он как обычно гладил мне волосы. — Сказать тебе, что я сегодня выяснил?

— Как я могу воспрепятствовать тебе, цезарь?

— Ах, Афина, ты неисправима. Мне казалось, ты уже усвоила свои уроки.

— Ну хорошо, я их усвоила.

— Тогда сиди тихо, как хорошая девочка, и слушай. У меня в Иудее есть свой соглядатай. Похоже, он проявляет завидное усердие, ибо сумел разузнать нечто такое, что ускользнуло от внимания других моих шпионов.

— И что это?

— Твое происхождение. Моя дорогая, с чего это ты так побледнела? Может, хочешь вина? Могу предложить тебе выдержанное, из старых запасов. Я когда-то конфисковал его у Люция Эзерния, о котором поговаривали, будто он предатель. Не знаю так это или нет, но в вине Люций знал толк.

— И что же он сказал?

— Люций Эзерний?

— Твой соглядатай!

— А, он! Так вот, я уже почти полностью раскопал твою историю и теперь знаю про тебя почти все — и про Квинта Поллия, и про афинского торговца, который обучал тебя греческому, а заодно лишил тебя девственности, про твою слабость к гладиаторам. Но что было раньше? Чистая страница. Пустое место. Пока наконец не получил любопытный отчет из Иудеи от моего соглядатая. Крепость на горе, жаркая ночь, город, полный мертвых евреев, и лишь горстка тех, кому повезло остаться в живых. Мне продолжать?

— Нет.

— Скажи, Афина, ты знала, что кроме тебя в живых остались еще шестеро? Две старухи и четверо других детей, все из них мальчики? Я из любопытства проследил судьбы их всех. Тебе известно, где они сейчас? Те, кому тогда повезло выжить?

— И где же?

— Мертвы. Все до одного. Их лишили жизни за то, что они принесли несчастье в семьи, купившие их. Последние евреи Масады, которые несут с собой беды всему, к чему они прикоснутся. Похоже, ты последняя, кто до сих пор жив. Но ты никогда не приносила мне бед и несчастий. Что скажешь?

— Думаю, что нет.

— Между прочим, я помню Масаду. Тит плакал, он питал слабость к евреям. А вот я хохотал.

— Не сомневаюсь.

Внезапно Домициан схватил меня сзади за волосы.

— Прекрати, ты делаешь мне больно, слышишь!

— Ты говорила, будто ты богиня.

— Я и есть богиня.

— Неправда, ты лжешь! — Он стиснул мне голову руками, словно орех щипцами. — Ты появилась на свет из лона какой-то еврейки в пустыне, с криком и вся измазанная кровью, как и все смертные младенцы, и никакая ты не богиня. Из нас двоих божество это я, но не ты. В Риме лишь один бог. Я избавился от Ария Варвара, избавился от тебя.

— Но ведь ты от меня не избавился. Пока не избавился. Так что, вместо того, чтобы вести пустые разговоры, возьми и избавься.

— О, это я успею сделать, но сначала я хотел бы это услышать.

— Что именно?

— Сама знаешь что. Давай, говори.

— Что мне страшно? Это тебе страшно, цезарь. Я же всего лишь еврейка, которая появилась на это свет, надрываясь криком посреди пустыни…

— Прекрати насмехаться надо мной, слышишь!

— Я — Афина! — крикнула я и разразилась безумным хохотом, не обращая внимания на боль, которая грозила вот-вот расколоть мой череп надвое. — А до этого я была Тея, певичка, рабыня и любовница гладиаторов. А до того, я была Лия, дочь Вениамина и Рахили из Масады. Я такая же смертная, как и ты, ты обыкновенный человечек, — я нарочно выкрикнула эти слова во весь голос, чтобы их услышали рабы, которые наверняка подслушивали за дверью, чтобы их услышали приспешники императора, чтобы их услышал весь мир. — И я никого не боюсь!

Несколько секунд он смотрел на меня. А потом расхохотался.

С постели я встала лишь через восемь дней.

— Вот уж не рассчитывала увидеть тебя столь скоро, — сказала Юстина, глядя Павлину в глаза. В ее взгляде читались тепло и участие. — Но вот ты здесь, причем во всем своем великолепии.

— Через час я должен явиться во дворец к императору. — Павлин взял под мышку шлем с алым гребнем. Император устраивает официальный прием в честь своей племянницы и ее сыновей.

Они зашагали бок о бок по длинному мраморному коридору. Другие жрицы спешили мимо в развевающихся белых одеждах. Иногда им навстречу попадались римские матроны, которые пришли помолиться сюда перед Сатурналиями, праздником в честь завершения старого года, когда в каждом доме царили суета и неразбериха по случаю года наступающего. На весталку и ее гостя никто не обратил внимания. К тому же их не раз уже видели вместе — они тихо беседовали, склонив головы, в публичном зале. В любом случае, кому бы пришло в голову строить догадки по поводу отношений между жрицей Весты и правой рукой самого императора?

— Я сегодня кое-что сделал, — произнес Павлин, закладывая руки за спину — жест, который он позаимствовал у Домициана. — Лепида, она прислала мне в преторианские казармы записку. Она иногда так делает. «Сегодня вечером», вот и все, что в ней было написано. Я всегда поручаю моим центурионам заменить меня вечером. Но сегодня…

— Что сегодня?

— Я начал созывать их к себе, как вдруг… сам не знаю почему, но я перевернул записку, написал на чистой стороне «Я занят» и отослал обратно. — Павлин заглянул жрице в глаза. — Такого со мной еще не случалось.

— Но почему именно сейчас?

— Я подумал о том, что бы ты сказала мне, будь ты в ту минуту рядом. Или что бы ты подумала.

— А что, по-твоему, я подумала бы?

— Я подумал, что ты бы нашла для меня оправдание. Я же не хочу, чтобы ты нашла для меня оправдание. Я хочу, чтобы ты гордилась.

— А я и так горжусь.

— Мною?

— Тобой.

Павлин громко выдохнул.

— Могу я у тебя что-то спросить?

— Спрашивай.

— Сколько тебе лет?

Юстина растерянно заморгала.

— Двадцать девять.

— То есть тебе остается служить Весте еще десять лет, а потом ты станешь свободна?

— Да.

— Когда эти десять лет истекут, выходи за меня замуж.

Молчание.

Наконец Павлин осмелился поднять глаза. Юстина смотрела на него в упор, ошарашенная его предложением.

— Павлин.

— Что?

— Я… — Юстина отвернулась и нервно поерзала на скамье, чего раньше за ней никогда не водилось. — Считается, что женитьба на бывшей весталке приносит несчастья.

— Что ж, я готов сыграть в кости с фортуной.

— Павлин, тебе ждать еще целых десять лет. А до тех пор я обязана соблюдать обет, и я его не нарушу.

— Знаю. И я готов ждать.

— К тому времени мне уже будет тридцать девять. Я буду слишком стара, чтобы родить тебе детей.

— Мне не нужны твои дети, мне нужна ты, — он потянулся было, чтобы взять ее за руку, однако вспомнив о бесконечном потоке молящихся, довольствовался тем, что просто перешел на шепот. — Я знаю тебя целую вечность, Юстина. Я знал тебя задолго до того, как впервые тебя встретил. И потому готов ждать еще сколько угодно. Десять лет меня не страшат.

Юстина слегка отодвинулась от него. На мгновение их взгляды встретились, а затем они снова поспешили отвести глаза. Юстина нервно поправила покрывало.

— Я не могу… я не знаю, что сказать.

— Скажи, — может быть. Подумай хорошенько. У тебя ведь есть целых десять лет, чтобы принять окончательное решение.

— А как же Кальпурния?

— Она тоже не хочет за меня замуж. В течение этих лет каких только отговорок мы не придумывали, я и она, лишь бы только отсрочить дату бракосочетания. Сегодня я скажу императору, что разрываю мою помолвку с Кальпурнией. А поскольку она богатая наследница, то найти себе нового мужа ей не составит большого труда. Прошу тебя, скажи, что ты подумаешь над моим предложением, — взмолился Павлин. — Только это. Большего мне не нужно.

— Ну хорошо, — едва слышно, — я подумаю.

При этих ее словах душа Павлина возликовала.

— В таком случае, мне пора. Собственно, только за этим я сегодня и пришел сюда. О боги, чтобы собраться с духом, мне потребовался целый день. Честное слово, даже Сатурнин и германцы были не так страшны, как эта встреча с тобой! — воскликнул Павлин и рассмеялся. Ему хотелось петь и плясать от радости.

Юстина подняла на него удивленные глаза. Ее покрывало слегка колыхнулось, и он успел разглядеть рядом с ее ухом прядь светлых волос — наверно, выбилась из прически, когда Юстина поправляла покрывало. Светлые, как лен волосы, как он и предполагал. Он протянул руку и прикоснулся к ним.

— Они у тебя как лен или скифское золото, — произнес он и зашагал вон из храма.

Юстина же осталась стоять в центре огромного мраморного зала.

Рим

— Ну… — улыбнулся Марк. — Как я тебе на твой придирчивый взгляд?

Кальпурния поправила ему на плече складки плаща.

— По-моему, лучше не бывает.

— Ты тоже сегодня хороша. Тебе к лицу желтый цвет.

Кальпурния поспешила опустить глаза и принялась вертеть на руке золотой браслет.

— И все равно я бы предпочла остаться дома и почитать что-нибудь в библиотеке, чем идти на прием в императорский дворец.

После кошмарного пира по поводу обручения, Кальпурния заявила, что отныне во дворец — ни ногой. Марк легко мог представить себе, что она думает по этому поводу.

Он прикоснулся к ее подбородку и заставил посмотреть себе в глаза.

— Повторения того раза не будет.

— А если будет?

Марк улыбнулся.

— Что ж, в таком случае, я отведу тебя домой. Я ведь это уже делал, разве не так?

— Так.

Несколько мгновений она стояла как вкопанная, прижавшись щекой к его ладони, а затем отвернулась, чтобы взять плащ.

— Что ж, в таком случае, я готова.

— А ты храбрая!

— Кальпурния! — раздался чей-то возглас и в двери, сверкая золотом преторианской формы, вошел Павлин. Поцеловав свою нареченную в щеку, он повернулся к Марку. — Отец, как ты поживаешь?

И к великому удивлению последнего, сердечно его обнял вместо обычного холодного рукопожатия.

— Хорошо поживаю, спасибо, — Марк пристально посмотрел на сына. — Сдается мне, что и ты тоже.

— Павлин, — донесся откуда-то сверху жеманный женский голос. — Последнее время ты не балуешь нас своим вниманием.

С этими словами Лепида спустилась к ним по лестнице этакой райской птицей в расшитом золотом шелковом платье. Темные волосы были зачесаны вверх и убраны под сетку из рубинов и жемчуга.

— Достопочтенная Лепида, — Павлин отвесил поклон. — Ты хорошо сегодня выглядишь!

— Хорошо сегодня выгляжу? — ледяным тоном переспросила Лепида. — Ты обходишь нас своим вниманием целую неделю и теперь рассчитываешь на то, что… — она не договорила, потому что Павлин, пропустив мимо ушей ее колкость, взбежал, перепрыгивая ступеньки, вверх по лестнице и схватил на руки младшую сестру, которая высунула голову из-за двери своей спальни.

— Вот кого я обходил своим вниманием всю неделю! — воскликнул он и взъерошил Вибии Сабине волосы. — Признавайся, как твои дела? Надеюсь, головные боли тебя не слишком мучают?

— Мне гораздо лучше. И еще я выросла на целый дюйм.

— А я уже заметил. — Павлин опустил сестру, и она захихикала. — Хотелось бы насладиться твоим обществом, пока твои будущие женихи не лишат меня этой возможности. Давай завтра поедем кататься верхом. Что ты скажешь? У твоей безумной тетушки Дианы есть смирная кобылка, как раз для тебя.

— Боюсь, я вынуждена омрачить вашу трогательную встречу. — Павлиний веер Лепиды ходил взад-вперед, словно хвост у рассерженной кошки. — Но мы опаздываем.

— Позволь, я сначала проверю складки на тоге отца.

— Я уже проверила их за тебя, — отозвалась Кальпурния. — Неужели ты думала, что позволю ему явиться к императору в мятых одеждах.

— А теперь в кровать. — Лепида взяла дочь за плечо и развернула лицом к спальне. — Какая разница, в какой одежде твой отец явится перед императором. Пусть его предки были императорами, сам он лишь занудный старикашка.

Сабина съежилась, словно ее ударили. На лице Павлина читалось омерзение.

Марк лишь пожал плечами. Погоди, мысленно обратился он к супруге. Погоди.

— Ступай в постель, моя малышка, — ласково сказал он дочери. Девочка послушно выполнила его просьбу.

— Итак? — спросила Лепида, поправляя покрывало из золотистого шелка. — Теперь мы наконец можем выйти из дома?

Кальпурния опустила глаза.

— Лепида, — произнесла она, поправляя на руке браслет. — Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты жестокая, мстительная, себялюбивая шлюха?

Марк растерянно заморгал. У Лепиды же от удивления отвисла челюсть.

— Ты злобная. Ты безнравственная. Ты издеваешься над своими рабами, ты унижаешь собственную дочь.

— Это в тебе говорит ревность, — ледяным тоном заявила Лепида. Она уже успела овладеть собой.

— А еще ты самая безнравственная, самая неуважительная к собственному мужу, самая вероломная жена во всем Риме. — Кальпурния посмотрела на Марка. — Думаю, теперь мы можем идти.

Павлин подавил нечто похожее на кашель. Марк же довольно улыбнулся. Он поймал себя на том, что впервые за долгие годы расплылся в улыбке от уха от уха.

— Верно, — произнес он. — Мы все готовы и можем выйти из дома.

Прохладный зимний ветер успел смениться холодным дождем вперемешку со снегом. Впрочем, весь путь до дворца внутри паланкина было еще холоднее.

Павлин заметил, как какой-то преторианец заигрывает с юной рабыней, хотя ему полагалось стоять на часах.

— Идите дальше, — сказал он отцу, а сам остановился, чтобы хорошенько отчитать нарушителя дисциплины.

Выполнив свой долг, он поспешил по залам и коридорам дворца в триклиний. Как оказалось, Флавия и ее семейство уже прибыли на прием. Мальчики, слегка оробев в новой для них обстановке дворца, прошли вперед вместе с отцом, Флавия же задержалась в мраморном вестибюле, чтобы отчитать мальчишку-раба. Павлин заметил, что это был сын Теи, Викс, и потому ускорил шаг.

— …чтобы ты носа не показывал, скверный мальчишка, пока пир не закончится. Лишь тогда я шепну твоей матери, что ты здесь, и ты сможешь ее увидеть.

На Виксе была туника со значком семейства Флавиев, но никакого раболепия в его манерах не было и в помине. Открыв от удивления рот, он рассматривал роскошные мозаики и колонны нового императорского дворца.

— Ого-го, какую махину отгрохали! — с восхищением произнес он.

— Зачем ты взяла его с собой? — спросил у Флавии Павлин.

— Тея не видела его вот уже несколько месяцев, и я подумала, что ей захочется… — Флавия не договорила. Вместо этого она схватила Викса за шиворот и, прежде чем он успел юркнуть за колонну, отвесила ему шлепок. — И, похоже, я уже раскаиваюсь в этом своем решении.

— Пусть он ждет в вестибюле и не показывается никому на глаза, — посоветовал Павлин. Вслед ему раздался горестный возглас Флавии.

— О, неужели нет никого, кто мог бы удержать это чудовище на одном месте?

Лепида

Скучный вечер, совсем не похожий на тот чудный пир в честь обручения Павлина. Сегодня, в зале официальных приемов нового дворца, все было чинно. Приглашенные обменивались кивками и в полголоса вели разговоры на сторонние темы. Негромкие голоса заглушало журчание струй овального фонтана внушительных размеров в обрамлении арочных окон. Флавия ни на шаг не отходила от мужа, их сыновья донимали своими вопросами толстого астролога, Марк и Кальпурния обсуждали какую-то нудную политическую теорию, Павлин — Павлин делал вид, что не замечает меня. Он разговаривал с императором, и в его взгляде я прочла некую настороженность. Интересно, они поссорились? Впрочем, какая разница. Главное, что он всем своим видом игнорировал мое присутствие. И это при том, что он отклонил мое последнее предложение. Придется что-то с этим делать.

Мой взгляд упал на Тею. Она была в красном шелковом платье с пурпурным отливом. Я бы назвала этот цвет цветом запекшейся крови, расшитом по подолу черным бисером. На лоб с обруча на волосах свисает точно такая же черная подвеска. Вялая, апатичная, словно бесплотная тень. Император даже ни разу не посмотрел в ее сторону.

Впрочем, она все еще сидит с ним на одном ложе — то есть на том месте, на котором сидела бы законная супруга Домициана, присутствуй она на этом пиру.

Тарелку ей наполнял рослый грек в белой шелковой тунике. Я тотчас обратилась во внимание. Ее личный раб? Грек, не знаю, как его имя, был хорош собой — высокий, светловолосый, мускулистый. Он наклонился к ней, и локон светлых, как пшеница волос, упал ей на лоб. Тея подняла глаза и впервые за весь вечер слабо улыбнулась. Он же легонько погладил ей руку.

— Афина.

Тея вздрогнула, хотя голос императора звучал благосклонно.

— Ты должна для нас спеть.

— Конечно, если такова твоя воля, цезарь, — она поднялась и взяла лиру. Ее царственный возлюбленный пристально наблюдал за ней. Впрочем, взгляд его оставался непроницаем. Интересно, он получил мою записку или нет?

— Прекрасно! — воскликнул Марк, когда Тея кончила петь. — Я хорошо помню, Афина, как слышал твое пение в первый раз. Твой голос был усладой для моего слуха.

— Я тоже помню, — ответила Афина с учтивым поклоном. — Я тогда чистила от грязи фонтан. И ты проявил доброту ко мне и к моему скромному дару.

— Тогда тебе от меня причитается, Марк Норбан, — произнес император со своего ложа. — Если бы не ее скромный дар, я никогда бы не познакомился с Афиной.

Счастливая мысль.

— А что ты скажешь, Афина? — на сей раз голос Домициана прозвучал как щелканье кнута. Тея тотчас застыла на месте, не успев до конца поправить шлейф кроваво-красного платья. — Согласись, судьбы преподнесла тебе подарок, одарив тебя божественным голосом, хотя сама ты никакая не богиня.

— Да, цезарь.

— Я прекрасно могу себе представить, как ты чистишь фонтан и исполняешь свои трели лягушкам, — произнес Домициан, не то в шутку, не то с издевкой. — Ни шелков, ни украшений, ни мягких перин… ни любовника.

При этих его словах у меня по спине пробежала легкая дрожь возбуждения.

— Верно, — спокойно, едва ли не равнодушно, согласилась Афина. — Не будь судьба благосклонна ко мне, ничего этого у меня не было бы.

— А вот теперь есть. Любая роскошь, какая только есть в империи, в твоем распоряжении, потому твой император щедр к тебе, а тем временем за его спиной ты заводишь себе другого, чтобы щедро осыпать его моими дарами.

На моих глазах ее лицо сделалось белым, как мел.

— Разве это не так, Афина, — голос Домициана был исполнен едва ли не нежностью. — Или ты думала, что я ничего не узнаю?

В моей голове прозвучал ликующий клич.

Марк и Кальпурния озадаченно переглянулись. Павлин словно окаменел. Флавия бросила быстрый взгляд от Домициана на Тею и снова на Домициана.

— Дядя, мне кажется, что в присутствии мальчиков нам не следует…

— Это почему же? Думаю, им будет полезно взглянуть. Они вынесут для себя урок, как нужно поступать с предателями. С изменниками. С неверными женщинами.

— Цезарь, — Тея сделала шаг вперед. — Господин и бог, я клянусь тебе…

— Ага, значит, теперь я бог? Как быстро ты меняешь свое мнение. Скажи, ты сейчас станешь умолять меня, Афина?

Я распрямила спину. Интересно, что за этим последует? Было бы любопытно взглянуть на хозяйку Рима, униженно стоящую на коленях.

— Мой господин, — Павлин приподнялся со своего ложа. — Я должен был сам тебе все рассказать. Но она ничего дурного не сделала. Я наблюдал за ними. Никакой измены, никакого предательства не было.

— Тсс, Павлин, — взгляд императора был по-прежнему прикован к любовнице.

— Но, мой повелитель. Клянусь, это чистая правда! Неужели я стал бы тебе лгать?

— Нет, ты бы не стал. А вот она. Ты даже не представляешь себе, на какую ложь способны женщины. Афина, — голос Домициана был сродни ударам бича. — Скажи, с какой легкостью тебе удалось ввести в заблуждение даже такого человека, как Павлин?

— Я не…

— Замолчи! — рявкнул император, и она съежилась.

— Мой господин! — в голосе Павлина слышалось отчаяние.

— Хорошо, я буду униженно молить тебя, — прозвучал голос Теи, и она опустилась на колени, — если это то, чего ты от меня хочешь. Я готова на что угодно, лишь бы только ты пощадил его.

— Все еще полна гордыни. — Домициан поднялся со своего края ложа и подошел к ней. — Все еще полна гордыни.

— Прошу тебя, господин и бог.

— Кайся.

И Тея опустила голову к его ногам, и, обхватив его за щиколотки, прижалась лицом к ремешкам сандалий.

— Домициан. Я умоляю тебя.

Он наклонился и прикоснулся к ее волосам. Взгляд его глаз был отрешенным и задумчивым. У меня перехватило дыхание.

— Афина, — негромко произнес он. — Прекрасная Афина, — его пальцы скользнули под ее прическу. — Нет.

И он отшвырнул ее от себя.

Затем резко развернулся и крикнул стражникам.

— Убейте раба.

Два преторианца тотчас схватились на мечи.

Тея издала истошный вопль.

Павлин отпрянул назад.

Я сидела словно завороженная.

В следующее мгновение Ганимед издал хриплый вопль. Два преторианских меча по самые рукоятки вонзились ему в живот.

— Нет! — раздался еще один вопль ужаса. Это кричал коротышка-астролог.

Ганимед пошатнулся. Рот его застыл в немом крике, сквозь пальцы стекала кровь. Мечи преторианцев пронзили его еще раз, на этот в самое сердце.

Раб рухнул на пол, и его золотые волосы окрасились алой кровью. А ведь какой был красавец!

— Нет, нет, нет, — причитал астролог, обнимая мертвое тело. — Нет, Ганимед, нет!

Домициан, тяжело дыша, оторвал глаза от трупа. Его взгляд упал на меня.

— Спасибо тебе, Лепида, — произнес он учтиво. — За то, что открыла мне глаза на этого человека.

— Всегда готова служить тебе, господин и бог, — ответила я, скромно опуская ресницы.

— Так это ты? — астролог посмотрел на меня сквозь завесу слез. — Это ты сказала, что мой Ганимед… о боги… ты, сука! Ты мне заплатишь за это! — Несс захлебнулся рыданиями и рухнул на пол. Положив себе на колени светловолосую голову мертвого возлюбленного, он принялся стенать и раскачиваться.

— Можно подумать, — спокойно ответила я, — это моя вина, что он…

— Уберите это отсюда, — приказал страже Домициан. — От него уже исходит вонь.

— Цезарь, он ни разу не прикоснулся ко мне! — Тея вскочила на ноги. — Ганимед ни разу не прикоснулся ко мне. Он невиновен!

— Тогда кто же, если не он? — Император перешагнул через мертвую руку. — Назови мне его имя, Афина, и мы совершим еще одну казнь, причем, как и эта, у тебя на глазах, потому что именно этого заслуживает любая неверная женщина. Увидеть, как у нее на глазах умирает ее любовник.

— Нет у меня никакого любовника, ты, ублюдок! — крикнула Тея.

Схватив одной рукой, Домициан отшвырнул ее к стене. Я подалась вперед. Никто не обращал на меня внимания, но на этот раз это меня ничуть не задело. То, что происходило на моих глазах, было лучше любых гладиаторских игр. Даже рабы, и те застыли на месте, наблюдая за развивающейся драмой.

— Прекрати!

Марк встал с пиршественного ложа и, слегка прихрамывая, зашагал через триклиний. Взгляд его был прикован к императору. Голосом императора он приказал императору Рима.

— Прекрати!

Домициан недоуменно уставился на Марка Вибия Августа Норбана.

— Прекрати, — негромко повторил Марк. — Кому сказано.

Домициан издал нечто похожее на всхлип.

— Нет!

Голос его был похож на голос мальчишки, который хнычет по поводу трудного урока. И когда он положил Марку на плечи обе руки и оттолкнул его, это тоже был жест маленького ребенка. Марк упал, причем на больное плечо, и когда лицо его исказилось гримасой боли, Домициан расхохотался, и в следующий миг странная тишина взорвалась хаосом. Домициан отвел ногу, чтобы пнуть лежащего на полу Марка, но Кальпурния бросилась к моему мужу и прикрыла его своим телом. Император пожал плечами и отошел прочь.

— Проследите, чтобы сенатор больше не вмешивался, — бросил он преторианцам, а сам шагнул к Тее.

— Нет! — крикнул Павлин, хватая императора за руку. — Не нужно этого делать, прошу тебя, мой господин, дай я тебе все объясню!

Домициан посмотрел на него взглядом, полным безумного сострадания.

— Ты слишком хорош для таких дел, Павлин. Ты не видишь врагов, что кишат вокруг меня, шевелятся, словно змеи в траве. Твой глаз не замечает зла.

Домициан щелкнул пальцами, и два преторианца схватили моего растерянного пасынка под локти.

— Ради твоего же собственного блага, — невозмутимым тоном произнес Домициан. — А теперь смотри. Вот как император поступает со змеями.

Он отошел на два шага и ударил Тею кулаком в лицо. Она покачнулась, из разбитых губ брызнула кровь, но ему словно было этого мало, и он ударил ее еще раз, в затылок, и от этого удара она рухнула на четвереньки. Затем послышался хруст, это Домициан наступил ей на пальцы, после чего, намотав волосы на руку, словно куклу, рывком поднял ее с пола. Тея зашлась кровавым кашлем.

Домициан занес руку для нового удара, но удара не последовало. Вместо этого он пошатнулся, сбитый с ног бесшумным ядром, что вылетело откуда-то из толпы рабов, и я к своему изумлению обнаружила, что императорская тога порвана.

— Викс! — вскрикнула Тея. — Викс, нет!

Мальчишка-раб был высок, мускулист, в свете факелов волосы его отливали медью. В руке его был зажат столовый нож с ручкой из слоновой кости, как будто он был продолжением этой руки. На вид лет двенадцать. Почему-то лицо его показалось мне смутно знакомым. Я точно где-то его уже видела, вот только где?

Занеся нож для удара, он бросился к императору Рима, и мы все окаменели от ужаса.

Домициан мгновенно пригнулся и парировал удар — сказывались годы, проведенные в походах со своими легионами. Вместо горла, нож вырезал лоскут из его рукава, и император успел перехватить запястье нападавшего. Тогда мальчишка обхватил его за шею, и на какой-то миг они застыли, раскачиваясь, в немой схватке.

Но затем к ним подскочили преторианцы и повалили мальчишку на пол.

— Не убивайте его! — хрипло приказал император, и они лишь вырвали из руки мальчишки нож. Но даже обезоруженный, он пытался не дать себя в обиду. Изловчившись, боднул бронзовые преторианские доспехи, причем с такой силой, что сам едва не потерял сознание.

Тея зашлась в истошном вопле. Кальпурния сидела, обнимая поверженного Марка, которого по-прежнему крепко держали два стражника. Флавия ладонями прикрывала сыновьям глаза. Павлин пытался стряхнуть с себя руки собственных подчиненных.

— Господин и бог, ты ранен? — спросил у Домициана один из преторианцев.

Домициан посмотрел на порванную тунику.

— Лезвие запуталось в складках. — Император перевел удивленный взгляд на мальчишку. Истекая кровью, тот теперь стоял на коленях между двумя стражниками. — Похоже, рабы сошли с ума. Или мне только кажется?

— Господин и бог! — Я быстро перевела взгляд от мальчишки на Тею и обратно. — По-моему, я догадываюсь, кто это маленький цареубийца.

Домициан обернулся в мою сторону. Тея оборвала свой крик и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Я улыбнулась. Неудивительно, что лицо мальчишки показалось мне знакомым.

— Он ее сын.

Тея простонала.

— Мой господин, — вновь подал голос Павлин, — умоляю тебя, прекрати это и выслушай меня…

Император стоял, глядя то на одного, то на другого.

— Ее сын?

Мальчишка неожиданно прекратил всякое сопротивление, буквально окаменел, зажатый с двух сторон императорскими стражниками. Домициан даже не удостоил его взглядом. Он смотрел на Тею. А затем сделал шаг к ней, потом другой.

— Ну кто бы мог подумать! — с мягкой укоризной в голосе произнес он. — Ты говорила мне, что у тебя есть ребенок. Но ты ни разу не сказала, что ты обучила его убивать. Помнится, ты утверждала, что не видела его с тех пор, как он появился на свет.

— Нет! Я не знаю, кто он такой. Я первый раз его вижу!

— Она назвала его по имени, — сочла нужным добавить я. — Кажется, его зовут Викс.

— Лепида! — Марк был готов испепелить меня взглядом. Я показала ему язык и хихикнула.

— Итак, Афина. — Домициан провел пальцем по ее окровавленной щеке. — Что мне с ним делать? Этим твоим драчливым сыном, который только что пытался убить меня?

Тея стояла, как статуя. Окровавленные губы дрожали. На одной щеке расплывался уродливый синяк.

— Я должен его убить?

— Давай! — бросил ему мальчишка. — Только не слишком тяни.

Он дрожал, однако склонил голову, словно гладиатор, ожидающий последнего удара.

— О, как трогательно! — воскликнул Домициан, поворачивая голову в его сторону. — Юный воин, храбро ожидающий собственную казнь. Какое благородство!

— Это как сказать! — возразил мальчишка и змеиным движением выскользнул из рук стражников. Ему удалось высвободить руку, всего только руку, однако и этого было достаточно, чтобы вырвать из-за пояса одного из них нож. После чего он подскочил к императору…

И пригвоздил его ногу к полу. Домициан взвыл от боли и согнулся пополам.

В следующий миг на голову Виксу опустился чей-то щит, и он рухнул на пол. И хотя юный храбрец тоже издал крик боли, он ухватился за край щита и потянул его на себя. А уже в следующее мгновение туда, где только что была его шея, опустилось стальное лезвие. Но тут Тея бросилась к стражнику и попыталась вырвать у него нож.

— Погодите! — перекрыл шум пронзительный женский голос.

Это кричала Флавия. Вместе с сыновьями и мужем она забилась в угол, в надежде найти спасение от творящегося вокруг безумия.

Она сделала шаг вперед и, изобразив поверх ужаса улыбку, положила ладонь на руку императора.

— Дядя, только не в присутствии моих мальчиков, — произнесла она заискивающим тоном. — Позволь мне увести их домой. А также моего мужа. Здесь неподходящее для них место. А что касается мальчишки, то он никто, и уж тем более не сын Афины. Я возьму его с собой, и, обещаю тебе, он получит у меня по заслугам. Ему устроят хорошую порку. Позволь мне увести его…

С этими словами она потащила обоих своих дрожащих от страха сыновей к выходу, но затем остановилась и указала на Викса.

— Дядя, прошу тебя, он недостоин императорской мести.

Домициан выпрямился. Окровавленное лезвие в руке, кровавая лужа под сандалией.

— Мне нужен ребенок, Флавия, — произнес он невозмутимым тоном. — Мне нужен ребенок. Если не ребенок Теи, то хотя бы твой.

Он резко развернулся и указал на ее старшего сына.

— Схватить его! Вернее… — Домициан на мгновение задумался. Флавия закричала. — Схватите их всех. Я устал от этой вечно хнычущей женщины и ее отпрысков.

Стражники поволокли их вон из зала. Флавия кричала, ее супруг растерянно крутил головой во все стороны, в надежде, что кто-то придет ему на помощь, но никто не пришел. Оба сына от страха были бледны, как смерть. Мои мысли тотчас устремились вперед, словно ртуть. Если у Домициана теперь нет наследников, возможно, он захочет себе жену, которая ему их подарит.

— А теперь разберемся с тобой. — Домициан, прихрамывая окровавленной ногой, подошел к Виксу и улыбнулся. — Скажи, что мне с тобой сделать?

— Пошел ты знаешь куда. — Мальчишка оскалил зубы, словно загнанный в угол крысенок, однако я заметила, как в глазах его мелькнул страх.

— Нет, мы поступим по-другому, — произнес император и, оттянув окровавленный лоскут кожи на своей ноге, приказал преторианцам. — Вывезите эту еврейскую шлюху за город и бросьте ее там.

— Нет! — вскрикнула Тея. — Нет, оставь меня здесь, но отпусти Викса!

На лице Домициана заиграла улыбка. Окровавленный, злобный, снисходительный, он улыбался.

— Ну что, теперь тебе страшно, Афина?

Она в упор посмотрела на него.

Домициан пальцем поманил преторианцев.

— Уведите ее. Но сначала…

Он нагнулся над ней и тремя взмахами ножа перерезал серебряный ошейник на ее шее. После чего повернулся, держа в руке черный поблескивающий камень, и, крякнув от усилия, скрепил концы ошейника на шее Викса. Тея простонала.

Но уже в следующий миг стража поволокла ее вон.

— Превосходно! — Домициан расцвел улыбкой. Казалось, он не замечал своей окровавленной ноги. — А теперь отведите мальчишку в бывшие покои его матери. Обыщите там все, как следует, чтобы не было никаких острых предметов. Кстати, кто-нибудь догадается навести здесь порядок? — Он перевел взгляд на лужи пролитого вина, разбитые тарелки, кровавые следы на мозаичном полу. — Павлин, думаю, будет лучше, если ты отведешь отца домой. Он слишком стар для таких бурных сцен.

Павлин был бледен как полотно. В глазах его застыло выражение ужаса. Медленно, не сводя глаз с Домициана, Кальпурния протянула руку и потянула его за рукав. Двигаясь, словно кукла, он поднялся и поддержал Марка под плечо. И они двинулись прочь, вслед упирающемуся Виксу.

В триклинии остался один единственный человек.

Я.

Взгляд императора упал в мою сторону, и я поспешила принять на ложе соблазнительную позу. Спасибо всемилостивым богам, на мое платье не упало ни единой капли крови.

— По-моему, тебе полагается вознаграждение, — он подошел ближе, и в глазах его сверкнуло странное возбуждение. Даже то, что его пырнули ножом, ничуть не остудило в нем страсть. — За то, что сегодня произошло. Так что же это будет, Лепида?

— О, думаю, у тебя уже есть мысли по этому поводу, мой господин и бог. — Я соскользнула с ложа и, опустившись перед ним на колени, провела пальцем ему по ноге. — Ты ранен, позволь мне перевязать твои раны, господин и бог.

Я обернула его окровавленную ногу салфеткой, затем склонила голову и поцелуями убрала остатки крови с его лодыжки.

Он рывком поставил меня на ноги и впился в губы жадным поцелуем. Я прижалась к нему всем телом, чувствуя, как по моей спине пробежала приятная дрожь возбуждения.

— Да, — произнес он, словно что-то решив для себя. — Ты подойдешь. Иди ко мне.

И он взял меня здесь же, посреди залитого кровью триклиния.

Глава 28

Тея

Преторианцы бросили меня посреди грязного поля, засеянного репой, сразу за городскими стенами. То ли потому, что я была вся в крови и синяках, то ли они опасались, что я навлеку на них несчастье, а может потому, что холодный дождь остудил их похоть, но они не стали трогать бывшую любовницу императора, прежде чем оставить ее посреди грязи. Они просто столкнули меня с лошади и галопом ускакали прочь. Я осталась стоять, дрожа под проливным дождем.

Все мои кошмары оставили меня. Кроме одного.

Викс. Мой сын.

Это моя вина. Почему я не догадалась его где-то спрятать? Спрятать там, где ему бы ничего не угрожало.

Викс.

Я выпрямилась во весь рост и несколько мгновений стояла покачиваясь. Ощущение было такое, будто внутри меня разлит огонь. Суставы пальцев скрипели, как будто их изнутри посыпали песком. Из десятка ссадин сочилась кровь — смешиваясь со струями дождя, она прямо на глазах из красной становилась розовой.

Впрочем, с ложа Домициана я, случалось, вставала и в худшем виде. По крайней мере, сегодня мои ноги были в состоянии нести меня.

И я пошла. Спотыкаясь и пошатываясь по сколькому полю. Я шла до тех пор, пока дождь не прекратился и взошло бледное солнце. Я шла до тех пор, пока оно не встало точно над моей головой среди плывущих вдаль облаков, шла до тех пор, пока оно снова не начало клониться к закату. Тогда я прилегла в придорожной канаве. Когда холод сделался нестерпим, я вновь заставила себя подняться и побрела дальше. Люди, что попадались мне навстречу, отводили глаза в сторону, принимая меня за сумасшедшую.

Я сама не понимала, куда бреду, пока впереди, на фоне оранжевого неба, не замаячила знакомая крыша — вилла Флавии на окраине Тиволи.

Пошатываясь, я направилась по винограднику, и при каждом шаге виноградные листья задевали мое лицо, а острые шипы рвали на мне мое и без того рваное платье. Вскоре я увидела на пригорке хижину — круглую, точь-в-точь как в Бригантин.

Преодолев шестнадцать миль, я не нашла в себе сил, чтобы сделать последние шестнадцать шагов. Опустившись на четвереньки, я доползла до двери хижины и постучала.

— Викс, — прошептала я, обращаясь к босым ногам, которые вышли на мой стук. — Император схватил его.

Она сидела перед очагом, подобно тряпичной кукле, пока Арий смывал с ее лица корки грязи и запекшейся крови.

— Он схватил его, — раз за разом повторяла она. — Взял его себе, а меня вышвырнул.

Внутри Ария закипал гнев, но он постарался не дать ему выхода.

— А теперь покажи мне твои руки.

Три сломанных пальца. Арий наложил на них шины и перевязал — точно так же, как когда-то в гладиаторской казарме врач перевязывал его собственные, — а пока перевязывал, выслушал всю историю. Вернее, ее обрывки между приступами рыданий. Флавия. Хотя внутри него все холодело от ужаса при мысли, какая участь ждет его собственного сына, он не мог не ощутить горя по поводу смелой женщины, спасшей его из Колизея. Возможно, вскоре ее лишат жизни. И не станет той, которая, тихо напевая, сидела в залитом солнцем атрие, вышивая шаль, или смело шагала извилистыми коридорами в чреве Колизея, чтобы вырвать детей из пасти смерти. Флавия — та, что дала ему кров и подшучивала над ним за то, что он загубил ее виноградники. Преторианцы уже обыскали виллу — утром того дня, когда Тея добрела сюда, однако так и не заглянули в виноградники, и Арий не стал придавать особого значения их приходу.

— Тсс, — сказал он Тее. — А теперь поспи.

— Но Викс…

— Мы вернем его. — Арий мысленно представил себе, как Викс занес над императором руку с зажатым в ней столовым ножом. И зачем только ему понадобилось учить этого сорванца боевому искусству?

— Не могу уснуть, — сказала Тея, хотя, когда он нес ее к постели, глаза ее уже слипались. Он осторожно опустил ее на кровать, но она поморщилась от боли.

— Что такое?

— Ничего. Просто мои ребра…

Арий нащупал застежки на платье.

— Нет! — она оттолкнула его пальцы. — Нет, это просто синяки…

Он осторожно отодвинул в сторону помятый шелк и ощупал ее тело, нет ли переломов.

Но обнаружил лишь сплошной кровоподтек зеленоватого оттенка. Значит, ему уже несколько дней. Под грудью. Интересно, как можно получить синяк в таком месте и такой странной формы?

Затем его пальцы обнаружили второй. Потом третий. Тогда он стащил с нее платье.

— Арий, прошу тебя, — взмолилась Тея едва слышным шепотом. — Не надо.

В подрагивающем пламени очага синяки, шрамы, следы ожогов глазу были почти незаметны. А вот его пальцы с легкостью обнаружили их все до одного.

— Арий.

Он посмотрел на нее. Он не мог видеть, что сейчас написано на его лице, но она приподняла руку, прикрывая глаза. Следы порезов, которые он уже успел заметить на ее руках, тянулись до самого локтя.

Он протянул руку, чтобы потрогать ее лицо, но передумал. Потому что каждый мускул на ее теле тотчас сжался в тугой узел.

Он убрал руку и поправил на ней платье.

— Ты права, — сказал он. — Это просто синяки.

Она вся сжалась, словно он ее ударил. В глазах ее читалось отвращение к самой себе.

— Спи, — сказал он, поднимаясь. Затем расстелил у противоположной стены плащ и лег сам. — Кровать твоя.

Тея тотчас отвернула голову и свернулась комочком, словно ребенок, но он успел прочесть в ее глазах облегчение. Впрочем, уснула она не сразу.

Арий же всю ночь не сомкнул глаз.

Осторожнее, великан, когда-то наставлял его Геркулес. Не вороши могил, которых лучше не трогать. И где теперь сам Геркулес? Гниет в могиле. Садовник Стефан умрет вместе с Флавией.

А вот Арий Варвар еще жив.

И он осторожно выкопал демона из его могилы. Тот тотчас распростер крылья, потянулся и зевнул после долгого сна. Затем примостился рядом, и они вдвоем, Арий и его демон, не скрывая злорадного удовольствия, взялись рисовать жуткие картины того, как они поступят с императором Рима.

Рим

Времени, чтобы предупредить мальчишку, у Павлина почти не было, но он все же рискнул.

— Послушай, — произнес он, обращаясь к коротко остриженной макушке у своего плеча. — Я восхищался твоей матерью, и ради нее я сделаю все для того, чтобы ты остался жив. Главное, не открывай рта и не пытайся оказывать сопротивление императору. Пусть он делает все, что захочет.

— Да, — в мраморном зале было холодно, но лоб мальчишки был в каплях испарины.

— Что на тебя нашло? — не удержался от вопроса Павлин. — Почему ты набросился с ножом на самого императора?

— Не знаю, — пожал плечами мальчишка, и цепи на нем звякнули. — Может, сейчас я понимаю, что это я сделал зря. Но тогда ничего лучше мне не пришло в голову.

Стражники распахнули перед ними двери, и Павлин толкнул Викса в черный триклиний. Облаченный в черные одежды император возлежал на черных бархатных подушках на ложе из черного дерева, и глаза его были такими же темными, что и стены. Единственным светлым пятном была лишь повязка на ноге. Это был тот редкий момент, когда рядом с властителем Рима не было ни слуг, ни рабов, ни секретарей.

— Останься, — велел Домициан Павлину, хотя взгляд его был прикован к мальчишке. Павлин отошел к стене. С какой радостью он бы слился с ней!

— А ты, мальчик, сядь.

Викс сел на черную шелковую подушку у ног императорского ложа.

— Надеюсь, тебе нравится твоя новая комната.

Викс вопросительно посмотрел на него.

— У тебя есть язык? Я ведь тебе его пока не вырезал. Впрочем, я это еще успею сделать.

И вновь этот взгляд.

— Если ты отказываешься говорить со мной, подай мне вон тот графин. И не пытайся найти на этом столе оружие. Я приказал убрать все острые предметы.

Помешкав пару секунд, Викс все-таки передал императору черный графин. На фоне черного цвета вино казалось кроваво-красным.

— Вино притупляет боль в моей ноге, — изобразив удивление, император посмотрел на перевязанную ногу. — Впрочем, по словам врача, рана заживет быстро.

Викс пожал плечами.

— А мне можно вина?

Домициан с бесстрастным лицом передал ему собственный кубок. Викс демонстративно вытер рукавом ободок, сделал глубокий глоток и вернул назад.

— Итак, — император откинулся на черные полушки. — Что мне с тобой делать?

— Ты мог бы отпустить меня, — предложил Викс.

— Нет, это мне не подходит.

— Почему бы не попробовать?

— Верно.

Они пристально посмотрели друг на друга.

— У тебя здесь все черное, я гляжу. — Виск обвел взглядом триклиний и звякнул цепями на запястьях. Павлин отметил про себя, что не просто так, а чтобы скрыть, что руки у него трясутся. — Даже жуть берет.

— Я еще не решил, что мне с тобой делать, Верцингеторикс, — задумчиво произнес император. — Я мог бы бросить тебя на растерзание львам на арене. Или оскопить. Скажи, ты был бы не против петь таким же нежным голосом, что и твоя мать?

— У меня нет слуха.

— Тогда будешь гладиатором. Наверно, как и твой отец. Кстати, кто он?

— Не знаю.

Звяк-звяк.

— Лжешь, — вкрадчиво произнес Домициан. — Ну ничего, я это выясню.

— Тогда давай, выясняй. Мне самому интересно.

Звяк-звяк.

— Живо прекрати.

— Что прекратить?

Звяк-звяк.

— Это свое звяканье. Оно действует мне на нервы. У бога тонкий слух.

— У нас у всех свои недостатки.

Звяк-звяк.

— Ну хорошо.

Звяк.

Они уставились друг на друга. Павлин открыл было рот, однако тотчас закрыл. В преторианских казармах ему не раз приходилось разнимать драчунов, однако в этот поединок лучше не ввязываться.

— Ты все равно меня убьешь, разве не так? — спросил Викс у императора.

— Это мы еще посмотрим.

— Знаю я эти посмотрим. Мне рассказывали. Боги давят смертных как муравьев.

— То есть ты считаешь меня богом?

— Кто тебя знает, цезарь, — ответил мальчишка с улыбкой. — По крайней мере, кровянка у тебя идет, как у простого смертного.

Домициан посмотрел на перевязанную ногу.

— Ты ударил меня ножом, — произнес он, якобы с удивлением. — Вот уже четырнадцать лет, как я занимаю этот трон, и на меня никто ни разу не покушался. До тебя.

— Все когда-то бывает впервые.

— Не для меня. Я господин и бог.

— Это точно.

Молчание.

— Надеюсь, ты понимаешь, что твоя мать, скорее всего, уже мертва? Я приказал моим преторианцам вышвырнуть ее за городские стены. И если ее до сих пор не ограбили и не убили, то она должна валяться без сил в какой-нибудь придорожной канаве, и мне не составит большого труда ее найти.

Викс посмотрел на императора.

— Мне ничто не мешает уже завтра отправить моих людей на ее поиски и привести ее во дворец. Скажи, ты был бы этому рад?

Викс столь резко подался вперед, что Павлин схватился за кинжал.

— Оставь ее в покое, — сказал мальчишка императору.

— Это с какой стати? — спросил тот слегка снисходительным тоном.

— Давай заключим сделку. Оставь в покое ее. Оставь меня себе.

— А ты наглец. Оставить тебя, чтобы ты при случае вогнал мне в спину нож?

— Чтобы жизнь не казалась скучной.

«Ты с ума сошел, — подумал Павлин с чем-то похожим на восхищение. — Но ты явно не так глуп, как я о тебе думал».

Домициан в задумчивости наклонил голову.

— Скажи, ты боишься меня?

Викс посмотрел на него словно на идиота.

— Одно твое слово, и тот красавчик у стены выпустит из меня потроха. Конечно же, боюсь. Уже почти обосрался от страха.

Домициан вопросительно посмотрел на него.

— Тебе же гордость не позволяет заключить сделку с рабом, — продолжил подначивать императора Викс. По его лбу градинами катился пот. — Ты, лысеющий урод…

Долгая, колючая пауза. Павлин поморщился. Нужно быть врагом самому себе, чтобы осмелиться подшучивать над поредевшей императорской шевелюрой. Последний, кто это сделал…

— Это почему же? — задумчиво отозвался Домициан. — Не думаю, что гордость мешает мне заключить сделку с рабом, Верцингеторикс.

Викс протянул ему руку. Невероятно, но император ее принял. Ладонь к ладони. Плоть к плоти. Пальцы сомкнулись. Костяшки побелели. Кто же первым поморщится от боли?

Они продолжали смотреть друг другу в глаза. Ни тот ни другой не разжал пальцев.

— Ну что ж, — добродушно произнес в конце концов Домициан, — думаю, ты меня не разочаруешь. Твоя мать всегда доставляла мне удовольствие своей храбростью, но, похоже, ты превзошел ее, Верцингеторикс. Или просто Викс?

— Только мать завет меня Викс.

— Я вполне мог бы быть твоим отцом, будь ты на пару лет младше. Интересно… впрочем, нет, вряд ли.

— Нет, бог все-таки есть, — пробормотал Викс, и Павлин наконец смог увести его.

— Ты с ума сошел, — едва слышно прошипел он. — Кто так разговаривает с императором? Это даже хуже, чем ударить его ножом.

— Мама говорила, он любит играть с людьми в игры, — простодушно ответил Викс. — Вот я и решил попробовать.

Он увернулся от Павлина и принялся поправлять тунику, и префект заметил на светлой ткани темное пятно. Оказывается, храбрец обмочился!

— Смеешься надо мной? — свирепо спросил его Викс. — Только попробуй, и я пущу тебе из носа кровянку. Красавчик преторианец, ты думаешь, что ты такой смелый? — И он попробовал толкнуть Павлина в грудь.

— Нет, — вздохнул Павлин. — Я над тобой не смеюсь.

И он повел Викса назад в его комнату.

Императорский двор гудел. Павлин слышал за спиной перешептывания.

— Вы слышали, этому мальчишке отвели комнату рядом с императорскими покоями.

— Император брал его вчера с собой на заседание Сената.

— И на открытие нового акведука — на всеобщее обозрение.

— Вы представляете, что подумали люди?

— Нет-нет, они ошибаются. Будь это Нерон или Гальба, то да, возможно, они были бы правы. Но Домициан никогда не питал слабости к мальчикам.

— С годами с людьми случаются всякие перемены. Ведь избавился же он от Афины.

— Да, Афины больше нет, зато теперь под него легла эта хитрая сучка Поллия.

— В любом случае, этот ребенок его пленник. Носит ярко-красную тунику, на тот случай, чтобы его было легко заметить, если он вдруг попробует сбежать. Ему и шагу нельзя сделать, чтобы не нарваться на преторианцев. Впрочем, возможно, их поставили в таком количестве ради безопасности самого императора.

— Ты имеешь в виду слухи, будто во время пира этот мальчишка пытался заколоть его столовым ножом? Мы же все прекрасно знаем, что ногу император повредил отнюдь не катаясь верхом, чтобы там ни говорили придворные лекари.

— Вздор! Будь это так, этот нахаленок не сносил бы головы.

— А что, если он внебрачный сын императора?

— Не похоже. Флавиев нетрудно узнать по их носу и цвету лица. А это такой рослый, мускулистый мальчишка, типичный крестьянин.

— А вдруг он сын Афины?

— Вряд ли. Тогда бы он оставил ее при себе. Скорее всего, мальчишку он прижил от какой-нибудь другой любовницы, — помяните мое слово, — может, даже рабыни.

— Так это или не так, но мальчишка новый его фаворит. Сдается мне, что скоро нам велят кланяться мальчику в красном.

Двоюродный брат императора и его старший сын были казнены на ступенях Гермонианской лестницы, известной в народе как «лестница вздохов». Два дня спустя настал черед Флавии Домициллы покинуть в сопровождении стражи свою тюремную клетку. Официальное обвинение — неуважение к богам.

Марк наблюдал за ней из толпы, смешавшись с плебсом, чувствуя, как с каждой минутой его все сильнее душит изнутри бессильный гнев. Он выступил в Сенате с предложением о помиловании, но его никто не поддержал. И ему ничего другого не оставалось, как наблюдать за тем, как Флавия Домицилла встретит свой смертный час в том же самом платье, в каком она явилась во дворец на императорский прием, во время которого Домициан должен был объявить ее сыновей своими наследниками. Одного из них уже не было в живых. Никто не ведал, что с ее младшим сыном, жив он или нет.

— Старший мальчишка уже в том возрасте, когда начинают стремиться к власти, — заявил Домициан и пожал плечами. — Что касается младшего, я еще не решил, что мне с ним делать.

Никто не осмелился задавать ему вопросы. Самые легкомысленные придворные уже делали ставки по поводу того, что сталось с младшим племянником императора — то ли его отправили в изгнание, то ли потихоньку придушили в тюремной камере. И, разумеется, сегодня император не счел нужным присутствовать при казни племянницы.

Толпа застыла в безмолвии, глядя, как Флавия Домицилла совершает последний путь в своей жизни. Никто не осмелился выкрикнуть и слова протеста, хотя в душе ей симпатизировали многие. Она честно исполнила свой супружеский долг, произведя на свет двух сыновей и наследников, она щедро подавала нищим и детям, и пусть, как поговаривали, она была христианка, она всегда уважительно относилась к богам. И вот теперь, с отсутствующим взглядом и в забрызганном кровью платье, она шла, проживая последние мгновения своей жизни. Ее сын, будь он жив, наверняка вскоре последовал бы за ней. Последняя ветвь Флавиев, которую вот-вот навсегда отсекут от некогда пышного древа.

— Стойте!

Услышав этот возглас, Марк резко обернулся. Фигура в белом, едва заметная за строем красно-золотой преторианской стражи.

— Уйди с дороги! — рыкнул на нее какой-то преторианец. — Мы сопровождаем Флавию Домициллу к месту казни.

— И в чем ее обвиняют?

Голос был женский, негромкий, неторопливый. Флавия терпеливо застыла на месте, словно жертвенное животное, которое ведут на заклание.

— Неуважение к богам. А теперь уступи нам дорогу.

— Я весталка Юстина. Именем Весты я снимаю возложенное на нее обвинение. Своей властью жрицы я снимаю возложенный на эту женщину смертный приговор.

По толпе пробежал ропот. Флавия открыла глаза.

— Только не это! — еле слышно взмолился Марк.

Преторианцы пребывали в растерянности. Наконец один из них прочистил горло.

— Мы… мы не можем…

— Вы хотите сказать, что вы готовы нарушить законы Весты? — с каждым новым словом голос жрицы звучал все громче и требовательней.

— Нет, но император…

— В данном случае император бессилен. Моя богиня простерла этой женщине руку милосердия. Казните ее, и вас настигнет ее кара.

Преторианец явно не знал, что на это ответить.

— Мы будем вынуждены отвести тебя к императору… Мы не можем просто так…

— Тогда отведите. Я уверена, что перед народом римским он не осмелится нарушить один из самых древних наших законов.

С этими словами облаченная во все белое весталка встала между двумя стражниками. На их фоне она показалась Марку совсем крошечной. Теперь Флавия смотрела на нее, и в ее затуманенный взгляд постепенно возвращался разум. Преторианцы развернулись и повели обеих женщин сквозь гул толпы к императорскому дворцу.

— Почему ты… — Марк отчетливо услышал голос Флавии.

— Веста велела мне спасти тебя, — прозвучало в ответ.

— Но ведь я не верю в нее. Я ведь рисующая рыб христианка. Я не верю в твою богиню!

— Это ничего не значит. Она хочет, чтобы ты осталась жить.

— Но…

Дальше Марк их разговора не услышал. Тем не менее от него не скрылся ужас, с каким Флавия взирала на свою спасительницу. Тот же самый ужас охватил и его самого, потому что он узнал этот голос. О, как хорошо он его знал!

— Ее смерть в обмен на твою, — вслух произнес Марк. — Ни на что другое он не согласится.

Тиволи

— Домициан хитер, — сказала я. — Но не хитрее Викса. Так что за нашего сына можно быть спокойными.

Сидевший у очага Арий ничего не ответил. Весь последний день он почти не разговаривал со мной.

— Нет, правда, — сказала я, как если бы он мне возразил. — С Виксом все будет в порядке. Игры — слабость Домициана, он обожает играть с людьми. Вот и Викс тоже станет с ним играть, до тех пор…

Лежавшая у меня на коленях собачонка Ария подняла голову и зарычала. Я принялась ласково ее гладить.

— Вот увидишь, с ним все будет хорошо.

Арий поднял голову.

— Тише, — сказал он и втянул в себя воздух.

Ноздри его дрогнули, и он напомнил мне волка, вынюхивающего след жертвы. После чего бесшумно выскользнул за дверь. Я застыла на месте, прижимая к себе пса.

Арий вернулся в хижину.

— Преторианцы, — спокойно произнес он. — Надень плащ.

Отдохнув за предыдущий день, я вновь обрела силы. Я наскоро положила в узелок оставшийся от обеда хлеб и перебросила через локоть наши плащи. Арий сунул руку под матрас, а когда вытащил, то сжимал в ней длинный блестящий кусок металла, который я узнала с первого взгляда.

— Я не знала, что ты хранишь свой меч, — удивилась я.

Он на мгновение приподнял его, словно оценивая вес, затем сделал несколько взмахов, и сверкание стали отразилось блеском в его глазах. В глазах Варвара.

Нет, меч никогда не покидал его. Равно как и темный, свирепый взгляд.

— Ты готова?

Подхватив под мышку собачонку, я выскользнула из хижины. Затем набралась смелости и повернула голову в сторону виллы. Даже с этого расстояния было слышно, как в доме бьют горшки. Домициановы стражники уже наведывались сюда, не иначе как в поисках ценных вещей для своего господина, а теперь вернулись, чтобы довести начатое дело до конца. Собственность всех изменников переходила к императору, их поля засыпались солью, а их имена больше никогда не произносились вслух. Хотя Домициан и ненавидел евреев, он, как ни странно, обладал поистине еврейской мстительностью.

Арий бросился вперед через виноградник, придерживая или обрубая на ходу ветки, чтобы мне было легче пройти — нет, не из учтивости или любви, а потому, что в противном случае я своей медлительностью подставила бы под удар наше бегство. После того как он увидел мои странные кровоподтеки, после того как я отпрянула от него, он держался со мной отстраненно. Молчаливый. Холодный. Он больше не пытался прикоснуться ко мне.

А после того как в его глаза вернулась эта пугающая чернота, мне этого не хотелось самой.

Над крышей виллы взметнулись, устремляясь к небу, языки алого пламени. Собачонка громко залаяла. Я крепко сжала ей пасть и поспешила вслед за Арием в направлении Рима.

Туда, где сейчас был наш сын.

Глава 29

Рим

Юстина отвернулась от окна своей тесной сырой камеры.

— Павлин, до этого ты ни разу не повысил на меня голос!

— Повысил на тебя голос? — выкрикнул Павлин. — Повысил на тебя голос. Да ведь эта история уже разошлась по всему Риму. Весталка, которая стала на пути преторианцев, чтобы даровать божественную милость женщине-христианке.

Юстина одарила его невозмутимым взглядом, и гнев Павлина тотчас пошел на убыль.

— Юстина, я даже представить не могу, что он теперь…

— Тсс. Тише. Теперь все в руках Весты. — Она улыбнулась едва заметной улыбкой и низко натянула на лицо покрывало. — А теперь отведи меня к нему.

Павлин на мгновение улыбнулся ей, пытаясь различить под полупрозрачным шелком ее глаза. Весталки, насколько ему было известно, прятали за покрывалами лица только в одном случае.

Во время жертвоприношений.

— Итак, — произнес Домициан. — Значит, это та самая весталка?

Он сидел за столом, заваленным горами петиций, карт и писем.

И как всегда теперь, у его ног расположился, сложив ноги крестом, сын Теи. Мальчишка клевал носом. Сам император тоже имел сонный вид, и после целого дня трудов изменники и предатели, похоже, его не слишком интересовали. Павлин ощутил искру надежды.

Неожиданно Юстина сдернула с головы вуаль, стащила с волос повязку и, тряхнув головой, распустила по плечам светлые локоны.

— Привет, дядя, — улыбнулась она императору.

На какой-то момент в таблинуме установилась мертвая тишина. Павлин испугался, что больше вообще не услышит ни звука.

Викс открыл глаза и в изумлении уставился на весталку. То же самое сделал и Павлин, пытаясь увидеть любимую женщину.

Вместо этого увидел незнакомку. Крупный нос, отличительную черту всех Флавиев, их знаменитые локоны, которые так хорошо смотрелись в мраморе, а теперь рассыпались поверх белоснежных одежд, темные глаза, такие же бездонные и загадочные, что и глаза Домициана.

И тогда образы давно прошедших лет всплыли на поверхности памяти — юная патрицианка, наперсница его детских игр.

— Я знал тебя задолго до того, как мы встретились, — сказал он ей как-то раз.

— Юлия? — спросил он у дочери императора Тита, внучки императора Веспасиана, племянницы и — если верить слухам — любовницы императора Домициана. Перед ним стояла именно она — представительница правящей божественной династии.

«А я еще предлагал ей выйти за меня замуж», — грустно подумал он.

— Юлия! — отозвался император. На его лице застыло странное выражение, вернее, то была смесь самых разных чувств, определить которые Павлин не смог бы даже с тысячного раза.

Но именно этого он и боялся.

— Мой господин, — быстро произнес он. — Я приношу свои извинения за то, что позволил этой самозванке войти к тебе. Я сейчас же уведу ее отсюда и поступлю с ней так, как того она заслуживает…

— Нет, — оборвал его Домициан, поедая глазами свою племянницу. — Она не самозванка. Скажи мне, Павлин, ты знал?

Во рту префекта пересохло.

— Нет, — ответила за него Юстина. — Он ничего не подозревал.

— Это многое проясняет, — отозвался император задумчивым тоном. — Например, почему ты решила даровать Флавии помилование. Кстати, теперь помилование отменяется. Ибо только весталка-девственница способна отменить вынесенный императором смертный приговор. Тебя же девственницей никак не назовешь.

Как ни странно, она улыбнулась. И из представительницы рода Флавиев вновь превратилась в Юстину.

— Да, но если ты захочешь отменить мое сделанное всенародно помилование, люди потребуют от тебя объяснений. И что же ты им скажешь?

— Император не обязан ни перед кем оправдываться.

— О, ты всю свою жизнь только тем и занимался, что пытался найти оправдание тому, каким образом ты из-за тени моего отца пробрался на трон.

Домициан нервно поерзал.

— А где ты была все это время?

Павлин открыл было рот, но тотчас закрыл. Ему не терпелось услышать ответ.

— Как где? В храме Весты, куда я всегда стремилась попасть. Увы, прежде чем я туда попала, мне пришлось умереть.

— Люди говорили, что виной всему ребенок…

— Никакого ребенка не было. Я пыталась заколоть себя кинжалом, но… — улыбка вновь осветила ее лицо. — Веста не захотела, чтобы я покинула этот мир и призвала меня к себе. И я к ней пришла. Она не стала корить меня за отсутствие девственности.

— Значит, кто-то помог тебе бежать! — со злостью в голосе бросил Домициан.

— Старшая весталка. Ее больше нет в живых. И двое других, чьи имена я тебе не назову.

И вновь воцарилось молчание. Домициан нарушил его первым.

— Я все равно могу казнить Флавию, — произнес он. — Я заменил казнь ссылкой, и завтра она отправится в Пандатерию. Ты знаешь, что это такое? Голая скала посреди морских вод, размером меньше квадратной мили. Несколько женщин из императорской династии окончили там жизнь, кстати, некоторые даже носили твое имя. Скажи, кому есть дело до того, если царственная пленница случайно сорвется со скалы и сломает себе шею?

— Люди узнают. Как правило, они верят в самое худшее, потому что, Домициан, в душе они ненавидят тебя.

Свернувшийся на полу калачиком, словно щенок, Викс громко фыркнул. Домициан косо посмотрел на него, а затем вновь перевел взгляд на восставшую из небытия племянницу.

— Они ненавидят меня. Ну и что? Можно подумать, я стану переживать по этому поводу.

— Разумеется, нет, — баском произнесла Юлия, подражая его голосу.

Не успел Павлин и глазом моргнуть, как пальцы императора уже цепко обхватили шею племянницы. Потребовалась вся сила рук самого Павлина и еще двух преторианцев, чтобы их разжать.

Викс воспользовался возникшей суматохой, чтобы вновь забиться в самый дальний угол.

— Связать ее! — рявкнул Домициан, обращаясь к страже. От возбуждения его дыхание сделалось надрывным. — Связать ее! Живо! — повторил, заметив, что стражники не торопятся выполнять его приказ. Как-никак то была представительница правящей династии — или весталка? — кто ее разберет.

Павлин поспешил отвести взгляд. Смотреть на Юстину было выше его сил — на красные следы пальцев у нее на шее, на то, как покорно подставила она для цепей руки.

— Мой господин, цезарь, прошу тебя…

Но его голос заглушил раскатистый глас Домициана.

— Стража. Придержите префекта Норбана.

Преторианцы схватили Павлина под локти. Впрочем, он сумел высвободить одну руку и потянулся к Домициану.

— Цезарь, разве я когда-нибудь просил у тебя хоть что-то?

Домициан задумался. На какое-то мгновение ярость в его взгляде сменилась любовью.

— Нет, — произнес он и положил на руку Павлина свою. — Нет, никогда. А сейчас, тсс.

С этими словами он вновь повернулся к Юлии и прикоснулся к ее волосам, там, где светлые золотистые пряди, подобно покрывалу весталки, лежали по ее плечам.

— Я до сих пор храню прядь этих волос в своих личных покоях, — задумчиво произнес он. — Рядом с урной, в которой хранится твой прах. Или, как я понимаю, это не совсем твой прах? А настоящие только волосы… Ты отдала свою жизнь за жизнь своей сводной сестры, Юлия. Неужели это того стоило?

— Такова воля моей богини.

— Разумеется.

— В таком случае я предоставлю тебе такую возможность. Стража!

Шепоток приказов. Павлин поспешил отвернуться. Он не мог найти в себе мужество посмотреть в глаза несчастной Флавии. Но нет, в комнату втолкнули не саму матрону, а ее младшего сына. Бледный, осунувшийся, закованный в цепи, он, однако, пытался держаться гордо и храбро. Последний представитель рода Флавиев. Примерно одного возраста с Виксом. Сидя в своем углу, Викс насторожился.

— Сын Флавии Домициллы, — пояснил Домициан, хотя это было и без того понятно, — поклонись своей тетушке Юлии.

Дрожа всем телом, мальчик учтиво поклонился.

— Последний представитель рода, — продолжал тем временем Домициан. — Его брат мертв, отец тоже мертв, его мать почти мертва. Что же станется с ним? Может, ты и его спасешь, заодно?

— Если смогу, — голос Юлии прозвучал ровно и бесстрастно.

— Да, но как? Вот в чем вопрос. Что ты можешь мне предложить взамен за его жизнь?

— Свою собственную.

— Но ведь ты уже отдала ее, разве не так? В обмен за жизнь его матери. Так что же ты способна дать за него?

Мальчик перевел взгляд с Юлии на императора, затем снова на Юлию, и с губ его сорвался сдавленный стон. Викс застыл в углу. Павлин боялся даже пошевелиться.

— А что бы ты хотел получить от меня, дядя? — тихо спросила Юлия. — Я серьезно тебя спрашиваю.

Домициан рассмеялся, веселым, искренним смехом, что случалось с ним крайне редко.

— Ну конечно же! А как же иначе! — воскликнул он. — Ведь ты по-другому не умеешь. Ты для того и появилась на этой земле, чтобы доставлять мне удовольствие. Да-да, чтобы доставлять мне удовольствие. И если ты доставишь его мне сейчас, и пообещаешь доставлять и дальше, до конца твоих дней, то, так и быть, отпущу этого мальчишку.

— Дядя, — с грустью в голосе произнесла Юлия. — Я сильно сомневаюсь, что в этом мире хотя бы что-то способно доставить тебе истинное удовольствие.

Услышав ее слова, Павлин растерянно заморгал. Сын Флавии открыл рот, собираясь что-то сказать.

— Ты совершенно права, Юлия, — согласился Домициан. — Ты всегда понимала меня лучше, чем кто-либо.

Павлин по-прежнему пребывал в растерянности. И хотя волосы у него давно уже стояли дыбом, он с трудом поверил, когда у него на глазах Домициан взял в руки кинжал и вспорол сыну Флавии живот.

Рот мальчика открылся в немом крике, и он упал — вернее, как-то неестественно медленно опустился на пол. Или это только показалось Павлину?

На какой-то миг мир вокруг замер. Павлин, которой выбросил вперед руку, в попытке предотвратить фатальный удар. Мальчик, который корчился на полу, схватившись за вспоротый живот, из которого на мозаику уже натекла лужа крови. Император, который рассеянно вытер о тунику окровавленные руки. Викс, который уже приготовился выпрыгнуть из своего угла. Юлия, которая словно превратилась в каменное воплощение своей богини. Но уже в следующее мгновение богиня из мраморной вновь стала женщиной из плоти и крови.

— Павлин, — спокойно произнесла она. — Унеси отсюда мальчика. Викс, ты ему поможешь.

Префекта и юного раба дважды просить не пришлось.

— Верно, — сказал Домициан, обращаясь скорее к самому себе, и выронил из рук кинжал. — Верно, Юлия.

С этими словами он набросился на племянницу и сдернул с ее плеч жреческое покрывало.

Павлин обернулся, но Юлия из-за плеча Домициана посмотрела ему в глаза, посмотрела строго и укоризненно, так, что он поспешил отвернуться и вместе с Виксом вынес стонущего сына Флавии в вестибюль императорской опочивальни.

— Она как-нибудь постоит за себя, — раздраженно бросил Викс. — Лучше помоги мне.

Он сжимал в руке какой-то белый лоскут, которым пытался остановить кровотечение из раны в животе последнего Флавия. И Павлин понял — это жреческое покрывало Юлии. Мальчишка схватил ее покрывало.

Из императорской опочивальни доносились какие-то гортанные звуки. Голоса Юлии Павлин не услышал. Он поднялся и сделал шаг в сторону дверей, однако стражники оттолкнули его.

— Тебе жить надоело, префект? — рыкнул на него один из стражников. — Пусть делает, что хочет!

Павлину ничего не оставалось, как вновь опуститься на колени перед умирающим мальчиком. В тщетной надежде он пощупал пульс. Кровь из раны текла густым, вязким потоком, скорее черная, чем алая. Руки Викса были в ней по локоть, словно в перчатках.

— Он умрет, — отрешенно произнес Павлин. — Вот увидишь, он умрет.

— Так ты поможешь мне, префект, или нет? — Викс обливался потом, сыпал проклятиями, однако рук с зажатым в них покрывалом от раны не убирал.

Из императорской опочивальни тем временем доносились какие-то животные звуки, словно за дверью спаривался с самкой дикий зверь, а не император. Голоса Юлии не было слышно. Павлин поймал себя на том, что, подобно острой щепке, загнал куда-то вглубь горла рвущиеся наружу рыдания. А затем ему в голову пришла мысль, простая и страшная одновременно: Если он взял ее, может, теперь он ее пощадит?

Сын Флавии издал стон. В отчаянной попытке спасти ему жизнь Викс всем своим весом навалился на рану, стараясь остановить кровотечение. Теперь и его туника, и ноги сделались липкими от крови. Затем дрогнуло бледное веко. Вокруг них уже начали собираться любопытные рабы, и Павлин осыпал их проклятиями. Они тотчас в страхе бросились врассыпную.

Сын Флавии вскрикнул, слабевшие руки дернулись, чтобы вновь схватиться за живот. Викс навалился сильнее.

От боли мальчик открыл оба глаза и посмотрел на Викса.

Павлин стоял на коленях посреди лужи крови, чувствуя, как по коже ползают мурашки.

— Сука! — донеслось из-за дверей императорской опочивальни. Это был голос императора, глухой и пропитанный злобой. — Ты, холодная, бесчувственная сука, убирайся отсюда.

Стражники по эту сторону дверей переглянулись.

— Вы слышали! — встрепенулся Павлин и, вскочив на ноги, едва ли не влетел в императорскую спальню. Ему хватило одного мига, чтобы охватить взглядом представшую его глазам картину. На ложе в изнеможении распластался император. Юлия спокойно поправляла на себе белые одежды.

— Уведите ее, — произнес Домициан, и по его телу пробежала судорога. — О боги, уведите ее отсюда!

Павлин дрожащими руками поднял Юлию с ложа. Впрочем, когда она выходила их спальни, ее поступь была непоколебимой поступью мраморной статуи. Павлин повел ее через лужу крови, мимо Викса, который теперь помогал сыну Флавии принять сидячее положение.

— Дальше меня поведут стражники, — спокойно произнесла Юлия. — Лучше помоги Виксу спасти моего племянника. Чтобы выйти из дворца, ему потребуется твоя помощь.

— Он не жилец. Ему вспороли живот, раскроили пополам.

— Неужели?

Поддерживая друга под плечо, Викс уже ставил мальчика на ноги. Он неуверенно поднял взгляд, и Юлия ласково ему кивнула. В тусклом свете ее глаза казались… глазами ожившей статуи.

— Передай привет от меня своей матери, Верцингеторикс, — сказала она, и в следующий миг стражники повели ее прочь. Почему-то они предпочитали держать ее за рукава, а не за обнаженные запястья, как будто боялись обжечься. Юлия шагала между ними, оставляя за собой на мозаичном полу цепочку крошечных кровавых следов.

— Нужно вывести его отсюда. — Викс уже поставил сына Флавии на ноги. Мальчик продолжал стонать, но расставаться с жизнью явно не собирался. Он все еще прижимал к животу жреческое покрывало Юлии, которое к этому моменту из белоснежного сделалось алым.

— Наверно, мне привиделось, — пробормотал Павлин. — Я не заметил, как император вспорол нему живот. Он ведь не мог…

— Ты сейчас рухнешь в обморок, — с видимым отвращением заметил Викс.

Павлин ощутил, что его душит хохот, неукротимый, истерический хохот. Ему хотелось хохотать, хохотать, пока он сам не упадет замертво. Однако к ним уже спешили стражники и любопытные придворные и не менее любопытные рабы. Трясущимися пальцами он снял свой преторианский плащ и обернул им плечи раненого мальчика. Викс натянул один конец ему на лицо.

— Помогите императору, — приказал Павлин стражникам. — Пошлите за врачом. Мальчика я беру на себя.

— Префект, куда ты его уводишь?

— Приказ императора, — невозмутимо произнес Павлин. — Тайный приказ.

Стражники, словно по команде, потупили глаза.

— Как самочувствие? — шепотом спросил Викс у юного Флавия, когда они с Павлином вывели его из вестибюля, в котором к этому времени уже собралась и продолжала расти толпа любопытных.

— Не знаю, у меня такое ощущение… — казалось, мальчик вот-вот расплачется.

Продев под плащ руку, Павлин убрал от раны окровавленное покрывало Юлии. Под ним оказался… — нет, не зияющая рана, какую ожидал увидеть Павлин, — а длинный неглубокий порез, из которого слегка сочилась сукровица.

— По-моему, этот урод промахнулся, — пожал плечами Викс. — Считай, что тебе повезло.

Повезло? Павлину не хотелось размышлять на эту тему.

У ворот дворца Викса развернули обратно, и дальше мальчика повез один Павлин.

— Что они теперь со мной сделают? — испуганно спросил юный Флавий.

«Скажу императору, что ты умер от раны, — подумал Павлин, — и что я тихонько избавился от твоего тела».

— Не двигайся, — рявкнул он на своего подопечного и пришпорил коня. Мальчишка безвольно лежал, перекинутый через конский круп.

В сгущающихся сумерках Павлин подъехал к отцовскому дому, коротко объяснил, что привело его сюда, но, как ни странно, на этот раз отец не стал требовать пространных объяснений.

— Молодец, — вот все, что он сказал. В следующий миг он уже отослал рабов, и они снесли в дом едва стоящего на ногах мальчика.

— Император, — произнес Павлин свинцовым от усталости языком. — Император не должен знать, что ты…

— Не волнуйся, он не узнает, — успокоил его Марк. — Я уже этой ночью вывезу мальчика из города.

— Та весталка, — с волнением продолжал Павлин, — она никакая не весталка, а Юлия, та самая племянница императора, которую все считали мертвой.

— Сейчас не об этом, — невозмутимо произнес Марк, как будто слова сына его ничуть не удивили. Павлин вопросительно посмотрел на отца.

— Так ты знал?

— А ты думал, ей удалось бы разыграть собственную смерть без посторонней помощи? А сейчас, приятель, возвращайся-ка во дворец, пока тебя там не хватились и не начали искать.

Впрочем, ноги сначала привели Павлина к круглому зданию храма Весты. Подняв глаза, он увидел весталок. Низко опустив на лица покрывала, они выстроились безмолвной белой стеной.

Павлин скомкал окровавленное покрывало Юлии и положил его на первую ступеньку лестницы. В следующий миг его колени подкосились, и он опустился и сел рядом. Он продолжал сидеть на ступеньке храма до тех пор, пока его не обнаружила там пара преторианцев.

Старый год умер, и по приказу императора Рим ознаменует наступление нового смертной казнью.

Странная, неспокойная толпа собралась посмотреть, как Флавия Домицилла отправится в изгнание, а весталка встретит свой смертный час. Император назначил день празднования, однако стяги уныло обвисли, цветы скорее напоминали слезы, а в звуках фанфар слышались скорбные похоронные нотки. Не к добру, поговаривали в народе, явно не к добру. Императорская племянница и жрица, причем приговор обеим вынесен в первый же день нового года. Да, видно, не жди добра в новом году, ведь что хорошего сулит год, который начался с казни?

Павлин, верхом на вороном скакуне, сопровождал пленниц к месту казни и едва держался в седле.

Завидев обеих женщин, шагавших в кольце преторианцев каждая навстречу свой судьбе, толпа встрепенулась, и по ней пробежал ропот. Обе невысокого роста, светловолосые, одна в красном шелковом, хотя и грязном, платье, вторая — в белоснежных одеждах весталки. Флавию Домициллу поджидал корабль, а потом крошечный остров посреди моря, а вот весталку Юстину ждал каменный мешок без доступа воздуха.

Ибо нарушивших священный обет весталок замуровывали заживо. Рука за руку женщины шагали по римской улице.

— Ну почему, — понесся до слуха Павлина голос Флавии, — почему отправить меня еще лет сорок жить на скале посреди моря считается милосерднее, нежели сразу лишить жизни?

— А кто сказал, что боги милосердны? — тихо ответила Юлия.

— О, я знаю, что они немилосердны. Твоя богиня и мой бог. Моих мальчиков больше нет в живых. Старшего казнили вместе с Флавием, младшего… видимо, мне никогда не узнать, где и когда его убили.

— Я бы не стала расставаться с надеждой.

— О, я прекрасно знаю Домициана. Он ненавидит детей. Они напоминают ему, что он сам тоже смертен. Он убил своих собственных в чреве их матери до того, как они успели появиться на свет. Так что он убьет и моего.

— Следи за горизонтом.

— Что-что?

— Когда приплывешь на Пандатерию. Это молчаливое место — лишь трава, что колышется на ветру, тихие песчаные отмели и крошечная каменная хижина с небольшим алтарем. Ты останешься там в полном одиночестве, и поначалу тишина будет сводить тебя с ума, но ты слушай голоса птиц и следи за горизонтом. Вот увидишь, ты не долго пробудешь одна.

Негромкий голос весталки убаюкивал.

— В один прекрасный день ты увидишь на горизонте парус. Старый выцветший красный парус, и два ряда весел. Ты испугаешься и подумаешь, что это убийцы плывут, чтобы лишить тебя жизни, и тебе захочется убежать. Но ты гордо встань во весь рост, потому что ты из рода Флавиев и свою смерть тоже должна принять гордо. Но галера не пристанет к берегу. Вместо этого с нее спустят в море небольшую рыбацкую лодку, без весел, и приливом ее прибьет к берегу, но еще до того, ты увидишь того, кто будет сидеть в ней и махать тебе руками. И тогда ты бросишься в море и вернешь себе своего сына.

— Откуда тебе это известно? — шепотом спросила Флавия. — Откуда?

— Иногда мне бывают видения. Поверь мне, Флавия Домицилла, тебе есть, ради чего жить.

Павлин обернулся.

Юлия протянула руку и положила ее на живот Флавии.

— Что?

— Нам не стоит мешкать. Не хотелось бы, чтобы потом из-за нас Павлину влетело. — Юлия за руку повела вперед сводную сестру. — Дочь. Ты пока ее не чувствуешь, но она уже живет в тебе. Она появится на свет летом, на Пандатерии, и у меня такое предчувствие, что ты назовешь ее в мою честь.

К глазам Павлина подступили слезы. Он, словно ослепнув, уставился вдаль.

— Но откуда тебе это известно?

— Скажем так, известно, и все. Причем пока только мне одной. Домициан же никогда не узнает. Как только тебя высадят на крошечном необитаемом острове, он выбросит тебя из головы. А вот императрица тебя не забудет. Она проследит за тем, чтобы тебя хорошо кормили и, предполагаю, даже, когда подойдет время родов, отправит к тебе повитуху. Может статься, в один прекрасный день она поможет тебе и твоему ребенку бежать с острова. Когда-то она была храброй женщиной — возможно, сумеет снова ею стать.

— Юлия, я…

— Пора, — произнес скакавший рядом с Павлином стражник.

— Нет! — слабо воскликнула Флавия. — Нет, я не могу…

— Тише, — успокоила ее Юлия, — желаю тебе спокойного плавания, Флавия Домицилла. И если ты не возражаешь, назови свою дочь в мою честь.

Еще мгновение, и Флавию увели.

Ни одну весталку нельзя убить внутри городских стен. Поэтому крохотная камера была приготовлена за городскими воротами, на так называемом campus sceleratus. Впрочем, в народе это место было известно как Дурное поле. По приказу императора здесь, как будто по случаю праздника, заранее возвели возвышение и трибуны, однако толпа была на редкость притихшей. Люди молча наблюдали за тем, как весталка в белоснежных одеждах на мгновение замедлила шаг перед своей погребальной камерой. Павлин заметил в толпе отца — тот стоял рядом с Кальпурнией и крепко держал ее за руку. Сидя на своем императорском возвышении, императрица более чем когда-либо была подобна каменной статуе. Император же был румян и величаво-спокоен. Викс, как обычно в красной тунике, явно пребывал не в своей тарелке.

Весталка переступила порог своей гробницы и направилась вниз по грубым ступенькам.

— Стой!

Это со своего скакуна спешился Павлин. В мгновение ока он подскочил к Юлии и схватил ее за руку.

— Юстина… Юлия…

— Юстина. Мне это имя нравится больше. Меня так всегда называл отец. По его словам, вид у меня был такой же серьезный, что и у судьи.

— Да-да, я это помню. — Он почти не видел ее, потому что слезы застилали ему глаза, и перед его взором было лишь размытое белое пятно. — Юстина. Я не хочу, чтобы ты…

— И что ты сделаешь? Шагнешь со мной через порог? Пронзишь кинжалом императора?

— Юстина…

— Тсс.

Она прижала ладонь к его рту. Павлин закрыл глаза и припал губами к ее ладони. Какое-то мгновение он ощущал ее, но уже в следующее она пропала, растворилась в воздухе, словно призрак.

Павлин же продолжал стоять, закрыв глаза. Ему было слышно, как босые ноги ступают по грубым ступеням. Он представил себе скифское золото ее волос, представил, как эти шелковистые пряди исчезают в каменном мешке. Представил, как за ней захлопывается люк. Услышал звон лопат и жуткий стук комьев земли, запечатывающей вход в гробницу.

Наконец он открыл глаза. Император сидел на своем возвышении, равнодушно наблюдая за тем, как его племянницу замуровывают заживо. Неожиданно он улыбнулся.

— Ну что, префект, поиграем вечерком в кости? — предложил он и вернулся к своим свиткам.

— Нам пора, — тихо произнес Арий, кладя Тее на плечо руку.

— С Виксом, похоже, все в порядке, — негромко произнесла Тея. — На вид вроде бы здоров. А тебе как показалось? — спросила она и, не дождавшись ответа, тихо добавила: — Он посмотрел в мою сторону.

— Я заметил.

Тея не проронила больше ни слова до тех пор, пока Арий не закрыл на засов дверь крошечной чердачной комнатушки в районе городских трущоб, которую им удалось снять на последние гроши. Здесь она рухнула на узкую вонючую кровать и лежала на ней, дрожа всем телом.

— Прежде чем ступить в гробницу, она обвела взглядом толпу и нашла глазами меня, как будто знала, что я тоже там.

— Тея… — Арий осторожно положил ей на плечо руку, и когда она не отпрянула и не съежилась, он забрался в холодную постель и лег рядом с ней, поглаживая ее волосы. Никаких слез, лишь время от времени тело ее сотрясала судорога. Арий подумал про мужчину, которого ей довелось делить с Юлией.

Осторожней. Осторожней. Он отогнал демона и зарылся лицом в волосы Теи. Он нежно прикоснулся губами к виску, желая лишь успокоить ее, однако в следующий момент губы его скользнули к мочке уха и потом ниже, к изгибу шеи.

Тея тотчас встрепенулась, и он поспешил отпрянуть, в ужасе, что напугал ее. Однако она, издав не то вздох, не то всхлип, прильнула к его груди и положила голову ему на плечо.

Несколько мгновений он лежал не шевелясь, осторожно держа ее в объятьях, как будто тело ее было сделано из стекла, однако затем осмелел. Пальцы его скользнули в ее волосы, и он запрокинул ей голову и нашел ее губы. Они оказались столь же нежны и сладки, как и в те далекие дни, когда ей было всего пятнадцать.

Он почувствовал, как тело ее вновь напряглось, однако стоило ему отстраниться от нее, как она вновь изо всех сил прижалась к нему. И тогда он поцеловал ее снова, нежно и ласково, затем коснулся губами рубцов на шее, оставленных императорским ошейником, а затем белого шрама под грудью — одному из бесчисленных следов императорских забав. После чего осторожно стащил ей через голову тунику и принялся ласкать ее обнаженное тело, ее нежное, покрытое шрамами тело, ласкать и оплакивать одновременно. Пальцами и губами он разглаживал ее рубцы, щедро даря ей свое мускулистое, крепкое, загорелое тело, как когда-то она со всей щедростью дарила ему свое.

Тея закрыла глаза, чувствуя, как в ней нарастает волна наслаждения, и он воззвал к ней, воззвал со всем красноречием своего естества, на какое был неспособен его голос, лишь бы только она поняла, лишь бы только ее упрямый разум понял, как сильно он ее любит. И, похоже, она услышала этот его немой зов, потому что губы ее ответили на его поцелуй, а руки сомкнулись вокруг шеи, и каждая косточка в его теле негромко запела, запела от радости и счастья. Они так и уснули, не расплетая объятий и так и не проронив ни слова.

…Весталки подняли окровавленное покрывало и положили его на алтарь.

ЧАСТЬ 5

ЮЛИЯ. В ПОСЛЕДНЕМ ХРАМЕ

Она такая небольшая, эта гробница, эта подземная камера. При желании я, даже не вставая с табурета, могу дотянуться до всех четырех стен. У меня есть свеча, но ее пламя горит неярко, потому что свече, как и человеку, для жизни нужен воздух, а воздуха с каждой минутой здесь становится все меньше и меньше.

Я сидела в мерцающей полутьме и улыбалась.

Веста, спасибо тебе. Я благодарна тебя за многое. За то, что ты позволила мне служить тебе. За мужчину, который полюбил меня. За мужество, которое ты вселила в меня ради спасения сестры. За твой дар, благодаря которому удалось спасти жизнь ее сыну.

Спасибо тебе за жизнь, которая прожита не зря.

Я наклоняюсь и задуваю свечу.

Веста, богиня домашнего очага…

Это ты?

Я не предполагала, что ты так прекрасна, Веста.

Глава 30

— Вкусно, — лениво произнесла я. — И что это?

— Сок одного цветка, — ответил мой возлюбленный-император. Он взял из моих ослабевших рук кубок, и в его глазах я прочла блеск возбуждения.

Ну кто бы мог подумать, что цветочный сок, подмешанный в старое фалернское вино, способен вызвать такое приятное, расслабляющее опьянение! Я устало смежила веки. Пусть император делает все, что хочет, с моим безвольным, безропотным телом. Надо сказать, вкусы у него весьма необычные, но нет ничего такого, к чему нельзя привыкнуть. Что со временем не стало бы источником приятного возбуждения.

Быть возлюбленной самого императора! Уже одно это возбуждает!

Последние три месяца превзошли все мои мечтания. Рукоплескания. Власть. Люди, склоняющие в поклоне головы, когда я гордо прохожу мимо. Люди, униженно умоляющие меня замолвить за них перед императором словечко. Власть, тысячу раз помноженная на власть. Теперь я хозяйка Рима!

Что же касается Домициана… скажу честно, мне не совсем понятно, откуда берутся все эти черные слухи. Да, он мужчина. Вспыльчив, порывист, непредсказуем, но всего лишь мужчина. Я же умею ими помыкать с четырнадцати лет. И какая разница, император он или нет, я никогда не позволю любовнику уверовать в то, что принадлежу лишь ему. Иногда, когда ко мне в дверь стучал императорский вольноотпущенник, я говорила ему, что меня «нет дома». Иногда намекала, что у меня якобы назначено свидание с кем-то другим. Иногда в порыве обожания бросалась к ногам Домициана, иногда загадочно улыбалась. Лишь бы он не утратил своего интереса ко мне.

— Прикройся, — бросил он мне, устало отстраняясь от меня. — А то ты похожа на шлюху.

Он уже потянулся к своим свиткам и восковым табличкам. Я томно подняла руку и спрятала тело под складками шелка.

— Кстати, — произнесла я как бы невзначай, — ты действительно должен что-то сделать с этим своим астрологом. Он совершенный грубиян. Я трижды просила его составить мне гороскоп, и он трижды оставлял без внимания мою просьбу.

— Он видит будущее столь же четко и ясно, как мы все видим свое прошлое, — ответил мой возлюбленный, даже не оторвав глаз от свитков. — Такой глаз, как у него, стоит всего золота Египта!

— В таком случае у него ужасно грубый глаз. Он вечно злобно смотрит в мою сторону.

— А ты не смотри в его сторону.

— Ты сегодня не в духе, господин и бог. — Я перевернулась на живот и подложила под подбородок кулак. Волосы волнами рассыпались, закрыв мне лицо. — Значит, ты держишь подле себя этого астролога из-за его острых глаз. А по какой причине ты держишь подле себя этого гадкого мальчишку, сына Теи?

Собственно говоря, именно это мне и хотелось узнать.

— Неужели тебе приятно на каждом шагу сталкиваться с живым напоминанием о ней? — задала я новый вопрос, когда мой предыдущий не был удостоен ответом.

Домициан перевернул табличку и принялся быстро что-то на ней чертить.

— Господин и бог, ты слышишь меня? — Я пощекотала пальцами ему запястье.

Он отдернул руку.

— Отправляйся к себе. И заодно пригласи сюда моих секретарей.

Оскорбленная в лучших чувствах, я соскользнула с ложа и заплетающимися от зелья пальцами кое-как надела через голову платье. После чего, соблазнительно покачивая бедрами, вышла вон. Домициан даже не окликнул меня. Впрочем, перепады настроения с ним случаются часто, а после казни весталки стали еще чаще. Впрочем, не стоит обращать внимания. В следующий раз я сделаю все для того, чтобы он о ней забыл.

— Смотри под ноги! — раздался у моих ног чей-то голос.

Я подскочила от неожиданности. В середине коридора за дверью личных покоев императора на мозаичном полу сидел, скрестив ноги, сын Теи, и катал в одной руке пару грязных игральных костей. Он вопросительно посмотрел на меня снизу вверх.

— Сыграем? — неожиданно предложил он.

Краем глаза я заметила обычную толпу придворных и вольноотпущенников. Они тотчас навострили уши и вытянули шеи, глядя на двух любимчиков императора.

— Почему бы нет? — ответила я нарочито приветливым голосом и, взяв у него кости, бросила их как можно дальше от того места, где он сидел.

Мальчишка посмотрел на то, как они упали, и присвистнул.

— Да, не везет тебе, Лепида.

— Можно подумать, ты что-то понимаешь в везении.

— Мне оно досталось от матери, — пожал плечами сын Теи. — Все евреи появляются на свет везучими, иначе бы их уже давно не было на свете.

— А что ты скажешь про своего отца? Разве ты не унаследовал от него половину своего везения? — улыбнулась я. — Или гладиаторы уступают в везении евреям?

Мы в упор посмотрели друг на друга. А чтобы доставить зрителям большее удовольствие — ведь фавориты императора всегда находятся в окружении зрителей, я похлопала его по голове. Он тотчас, словно пес, попытался схватить меня за пальцы, но я успела отдернуть руку и сделать шаг назад. Осторожность не помешает. Особенно, с таким, как он. Ведь отец этого дикаря — Варвар.

Я бросила быстрый взгляд через плечо. Сын Теи положил два пальца в рот и издал такой пронзительный свист, который заставил повернуть головы всех, кто был рядом, — и рабов, и вольноотпущенников, и придворных.

— Мой тебе совет, Лепида: моли судьбу изменить ее решение, — крикнул он. — Если не хочешь, чтобы тебя поимели как последнюю шлюху.

До моего слуха донеслись сдавленные смешки.

— Марк? — Кальпурния с улыбкой просунула голову в дверь библиотеки. — Почему ты сидишь в темноте?

— Да вот просто сижу и наслаждаюсь весенним закатом, — улыбнулся в ответ Марк. — Не хочешь присоединиться ко мне?

— С удовольствием! — Кальпурния взяла табурет и села ближе. — Только вот закат почему-то у тебя за спиной, а ты сам сидишь, от него отвернувшись.

— Я обдумываю путешествие. — Марк скатал несколько свитков и отодвинул их подальше.

— Для себя?

— Нет, не для меня.

Для сына Флавии, который сейчас незаметно от посторонних глаз восстанавливал силы в тихом доме в Брундизии. От Брундизия до Пандатерии, куда уже перевезли его мать, короткое плавание. Императрица обещала Марку полную секретность.

— Я позабочусь о Флавии и ее сыне, — сказала она при разговоре Марку с бесстрастным лицом. — Такова последняя воля Юлии. Марк, надеюсь, ты понимаешь, без посторонней помощи ей бы никогда не разыграть свою смерть, чтобы потом найти убежище в храме весталок. Ты ведь…

— Да, я ей помог, — пожал тогда плечами Марк. — Она написала мне в Кремону, когда приступ безумия прошел. После того как она пыталась вспороть себе живот. До этого я не верил ей, но затем поверил. И помог.

В бесстрастных глазах императрицы промелькнул живой блеск.

— Марк… — она хотела что-то сказать, но не закончила фразу.

— Пусть твои секреты останутся с тобой, — вывел его из задумчивости голос Кальпурнии. Пододвинув стул как можно ближе к нему, она подставила лицо лучам заходящего солнца. — Я не стану их у тебя выпытывать.

— Верно, такое не в твоих привычках. Ты понимаешь, Кальпурния Сульпиция, что это делает тебя особенной, не похожей на других?

Кальпурния улыбнулась.

— Я отправила раба проведать Павлина в императорском дворце. Говорят, твой сын не выходит из своей спальни. Разве что на службу.

— И сколько он уже сидит взаперти?

— С момента казни весталки.

Какое-то время оба молчали.

— У Сабины к тебе просьба. — Кальпурния протянула руку, чтобы наполнить Марку кубок. — Она попросила меня тебе ее передать, поскольку считает, что я способна убедить тебя в чем угодно. Завтра она хочет пойти с тобой на гладиаторские бои.

— На гладиаторские бои? — искренне удивился Марк. — Она слишком мала для подобного рода зрелищ.

— По ее словам, она уже бывала на них раньше.

— Я не разрешал ей ничего смотреть. Ей было всего семь лет. Она сидела спиной к арене и играла со своими рабами. Вернее, сидела до того момента, когда император начал швырять на арену людей.

— Думается, это произвело на нее впечатление, раз ей хочется снова побывать в Колизее. Она утверждает, что ей будет интересно взглянуть. А еще она говорит, что там будет Павлин, хотя в последнее время они ни разу не виделись. — Кальпурния улыбнулась. — И это не шутка и не каприз. У нее был точно такой же решительный вид, как и у тебя во время последних сенатских дебатов, когда ты требовал снести трущобы в южной части города прежде, чем те обвалятся сами, а клиенты Публия пытались тебя ошикать.

— Я не подозревал, что ты ходишь слушать сенатские прения, — с улыбкой произнес Марк.

Кальпурния покраснела.

— Я обычно сижу на самой задней скамье.

— Понятно, — сенатор принялся крутить между пальцев перо. — То есть ты считаешь, что я должен взять с собой Сабину на игры?

— Ты спрашиваешь моего мнения?

— К нему порой неплохо прислушаться.

Кальпурния опустила глаза и принялась приглаживать складки платья. Однако Марк все же заметил на ее губах улыбку.

— Хорошо, возьми ее с собой, чтобы она смогла повидаться с Павлином, — возможно даже, ей удастся слегка его развеселить, а как только начнется настоящее кровопролитие, мы всегда можем увести ее домой.

— Нет, если мы ее туда возьмем, ей захочется остаться до конца. Норбаны не привыкли закрывать глаза при виде неприятных сцен. Даже маленькие девочки.

— О, как, однако все сложно! В таком случае, пожалуй, я тоже пойду с вами.

— Ты пойдешь с нами?

— Пойду, и за тобой будет долг. Потому что я ненавижу игры.

— И чем же я тебе отплачу, Кальпурния?

Его собеседница заложила за ухо прядь волос.

— Обед будет готов через четверть часа. Фазан с луком, в сладком перечном соусе.

— Должен ли я сделать вывод, что ты в очередной раз отчитала кухарку?

— Она ужасна. Думаю, я куплю тебе новую.

— Мне казалось, это тебе от меня причитается свадебный подарок.

— Я пока не замужем, Марк Норбан.

Тея

— Сегодня его день рождения, — я задумчиво подложила под лицо сжатые кулаки. — Июньские иды. Ему тринадцать.

— Я собирался подарить ему меч, — глухо прозвучал в ответ голос Ария, который в этот момент стягивал через голову тунику.

— Признайся честно, Варвар, ты намеревался разжечь в нем мечты о гладиаторской славе? — поддразнила я его.

Из горловины туники показалась голова Ария.

— Тея, пойми, наш сын сам хочет стать гладиатором. Он дурак.

— Да, он дурак, — согласилась я, почесывая за ушами собачонку, свернувшуюся калачиком у меня на коленях. — В этом отношении он пошел в отца.

Арий схватил меня за талию и усадил себе на колени. Я стукнулась о его грудь. От удара собачонка свалилась на пол и возмущенно залаяла. Арий же привлек мое лицо к своему и впился мне в губы поцелуем. Мое тело тотчас превратилось в сироп.

— Ну вот, — прошептал он, отрываясь от моих губ.

Я улыбнулась, и мои ресницы слегка коснулись его щеки. В такие дни, как этот, ясные и солнечные, когда наш убогий, голый чердак нагревался солнцем, а взгляд Ария заставлял все мое естество петь, мир преображался. И хотелось верить, а не просто надеяться, что все еще может обернуться к лучшему.

— У тебя отросли волосы, — я провела пальцами от шеи к затылку, и вслед им по его коже пробежала легкая дрожь. — Хочешь, я тебя подстригу?

— Нет, с длинными волосами мне даже лучше. Так я меньше похож на прежнего Варвара.

— Знаешь, в твоем маскарадном платье у тебя вообще нет с ним ничего общего.

Когда мы с ним выходили на римские улицы, Арий надевал плотный тяжелый плащ, войлочную шляпу и один глаз прикрывал повязкой.

— Стоит мне высунуть нос на улицу без этого костюма, меня тотчас кто-нибудь узнает. И тогда мне конец.

— Дорогой, — я прикоснулась пальцем к его подбородку, чтобы он посмотрел мне в глаза. — Уверяю, тебя никто не узнал, более того, никто даже не посмотрел в твою сторону. Правда, люди наверняка задались вопросом, что это за странный человек с повязкой на одном глазу, что ходит в жару в шляпе и тяжелом плаще?

— Целых восемь лет мое лицо было самым известным в Риме, — слегка высокомерно ответил Арий.

— Но ведь тебя вот уже пять лет как нет в живых. Толпа помнит тебя смутно, как легенду. Сейчас народ сходит с ума по Турию Мурмиллону, — я протянула ему руку. — Дай мне, пожалуйста, твой нож. Я не могу спать в одной постели с твоей колючей шевелюрой.

Он опустил голову мне на колени, и я с удовольствием срезала выкрашенные в черный цвет локоны. Несколько взмахов ножа, и они уже лежали на грубом шершавом полу.

— По Турию Мурмиллону, говоришь? — неожиданно спросил он.

— О, есть еще один фракиец, который тоже пользуется любовью толпы. Я видела надпись на стене бань на Гранатовой улице. Нет такой женщины, что не вздыхала бы по фракийцу Бребиксу.

— Бребикс, — пробормотал Арий. — Мое имя красовалась на тех банях долгие годы.

Я рассмеялась. Арий повернулся ко мне лицом, и его короткая борода пощекотала мне пальцы.

— В один прекрасный день мы и ее сбреем, — сказала я. — Потому что она жутко колючая и царапает мне кожу.

— Неправда, — возразил Арий. Тогда я стащила с плеча платье и показала красный след, оставленный его щетиной. — Это я? — удивился он.

— Ладно, ничего страшного, — успокоила я его и заставила выпрямиться, чтобы подровнять затылок. — Это просто сила любви, — с улыбкой добавила я по-гречески. Мой Арий. В один прекрасный день ему больше не понадобятся ни борода, ни шляпа, ни дурацкая повязка на глазу. Мы будем с ним жить высоко в горах, где никто даже слыхом ни слыхивал ни про какого Варвара, а если и слыхивал, то ему не будет до этого дела. А наш сын никогда, даже на шаг, не подойдет к арене.

Я отступила в сторону, стряхивая с плеч Ария последние волоски. Однако он вновь притянул меня к себе и усадил на колени. Я склонила ему на плечо голову и, скользнув рукой под тунику, положила руку ему на грудь, ощущая ладонью крепкие, налитые мышцы, а под ними ровное биение сердца.

— Как ты смотришь на то, чтобы нам сходить в Колизей?

— Отличная мысль — он дотронулся губами до моего лба. — Но не для того, чтобы посмотреть игры, а чтобы взглянуть на Викса.

— Правда, мы не сможем сидеть вместе. Женщинам полагаются отдельные места.

— Ничего, ты будешь сидеть рядом со мной, — хмуро ответил Арий.

В течение двух недель мы пытались следить за нашим сыном — сливались с толпой, что следовала за императором во время его ежедневных перемещений по городу. И всякий раз у императорских ног сидела фигура в красной тунике.

— Императорская зверушка, — прозвали его римляне. В народе ходили слухи о том, что это внебрачный сын Домициана. Иначе разве сидел бы этот мальчишка на расстоянии вытянутой руки от императора? Увы, мы не могли даже мечтать о том, чтобы вырвать Викса из императорского плена, а потом бежать с ним куда глаза глядят. Как не было у нас и возможности попасть во дворец. Кто мы такие? Беглый раб и беглая рабыня. Мы не могли никого подкупить.

Даже сумей мы каким-то чудом вырвать назад Викса, куда нам бежать? Да и есть ли на свете место, куда не дотянулась бы рука Домициана?

От этих мыслей ясное утро слегка омрачилось и потускнело. Арий взял меня за руку.

— Пойдем.

Впервые с момента нашего возвращения в Рим мы направлялись в Колизей.

Лепида

Было противно видеть, каким восторженным ревом разразилась толпа, когда сын Теи вошел в императорскую ложу и помахал руками.

— Куда лезешь, — прошипела я ему.

— Заткнись, дура, — бросил он мне и опустился на подушку у ног императора. Пылая негодованием, я заняла место по другую сторону от Домициана. Этот мальчишка не просто ублюдок и грубиян. Его красная туника никак не сочеталась с моим розовым платьем и розовыми сапфирами в тон наряду. Я поманила к себе пару рабов с опахалами из страусовых перьев. Во время летних игр в Колизее стоит жуткая духота.

Домициан, как обычно, захватил с собой горы свитков и добрую дюжину секретарей. А вот Викс буквально пожирал глазами арену.

— Вот это да! — воскликнул он, глядя на пространство песка, раскинувшееся под императорской ложей. Обычно в присутствии императора он напоминал каменную статую. Однако сегодня сидел, разинув рот, как любой мальчишка-плебей на верхних галереях. — Получается, быть тенью императора не так уж и плохо. Один вид на арену чего стоит!

— Ты думаешь, твоя мать тоже здесь? — спросил Домициан, пробежав глазами очередной свиток, чтобы затем взяться за изучение нового.

— Откуда мне знать, — пожал плечами Викс. — Цезарь, может, лучше сыграем в кости, пока идет парад? Все равно смотреть пока нечего.

Викс сумел ловко обставить в игре императорского камергера, трибуна, парочку патрициев из рода Гракхов, и даже самого императора, пока я наконец в нужный момент не стукнула его кулаком в плечо, и его рука дрогнула.

— Мошенник! — Император схватил пару костей, выпавших из рукава Викса. — Впрочем, чего еще можно было ожидать от такого ублюдка?

Придворные обменялись недоуменными взглядами.

— А как император поступает с мошенниками? — спросила я своим самым бархатным голоском.

— Мошенников обычно бросают на растерзание львам, Лепида. Даже юных мошенников. Как бы ты отнесся к такому подарку по случаю твоего дня рождения, Верцингеторикс? — спросил Домициан. Впрочем, лицо его оставалось непроницаемым. — Исполнить парный танец со львом на арене Колизея?

— Спасибо, цезарь, я лучше без него обойдусь.

Ага, нотки неуверенности в голосе.

— Мошенник, — выразительно повторил Домициан. — Мошенник.

— Давай я покажу тебе, как нужно мошенничать! — Викс натянул налицо улыбку. — Берешь в ладонь поддельную кость, вот так… — И он ловким движением рук показал, как это делается. — Ну как, теперь понятно?

Император пару секунд молча смотрел на него, а затем тоже расплылся в улыбке.

— Покажи еще раз.

— Вот так. — Викс вложил кости в императорскую ладонь. — Нет-нет, цезарь, вот так, как я показал. И поживее, иначе ничего не получится.

Они сражались в кости все утро — и пока на арене убивали диких зверей, и пока зверям на растерзание бросали христиан. Я нахмурилась.

— А теперь гладиаторы, повелитель и бог. Твое любимое зрелище.

Домициан отодвинул кости в сторону и подался вперед. На арене в первом поединке сошлись чернокожий африканец и фракиец.

— Победит африканец, — изрек Домициан.

— Господин и бог, у тебя наметанный глаз, — негромко сказала я, и все, кто сидел в соседних ложах, поспешили поддакнуть.

— А вот и нет, — заявил Викс. — Африканец слишком неуклюжий. Ему не хватает ловкости. Вон как он зацепился за собственную сеть, когда выходил на арену. Лично я поставил бы на фракийца.

— Вот как? — удивился Домициан.

— Можно подумать, ты что-то понимаешь в гладиаторских боях! — бросила я этому мерзкому наглецу. На мои слова ни тот ни другой не обратили внимания, потому что взгляды обоих уже были прикованы к арене. На какое-то время они даже перестали быть врагами. Передо мной были даже не император и его пленник, а два заядлых любителя гладиаторских поединков.

В конечном итоге этот гаденыш казался прав: фракиец одолел африканца. Затем на арену вышли два нумидийца, а после них два галла. Последовало несколько неплохих поединков. Впрочем, особого удовольствия я не получила. Обычно я люблю решительные, энергичные схватки, но поскольку сегодня император предпочел моему обществу общество какого-то наглого мальчишки-раба, то я…

— Смотрю, у тебя острый глаз, Верцингеторикс, — вывел меня из задумчивости голос Домициана. — Откуда ты взял, что этот македонец проиграет?

— У него похмелье. Ты видел, как он избегал смотреть на свет? — ответил Викс и, засунув себе в рот очередную пригоршню фиг, принялся энергично жевать. Тем временем победители устало покидали арену через Врата Жизни. Тела проигравших уносили с арены рабы. — Обрати внимание на таких бойцов, как вон тот галл, что отрубил греку руку. Лучше злых и поджарых никого нет.

— Вот оно что! — пробормотала я. Сейчас я с ним расквитаюсь. — А откуда тебе это известно?

— От отца, — выпалил он и тотчас попал в расставленные мною сети. — Он был самый лучший. Правила его не касались. Он выходил в бой даже после похмелья и все равно…

Неожиданно он умолк.

— То есть твой отец был гладиатором? — уточнил Домициан, откидываясь на подушку. — А вот это уже нечто новенькое. Предполагаю, что твоя мать поведала тебе, что это был сам благородный Варвар. О, как это трогательно! Великий гладиатор оставляет после себя внебрачного сына!

— Эй! — огрызнулся Викс. — Варвар действительно мой отец.

Придворные захихикали.

— А что, я бы даже поверил, — шепнул кто-то. — Не будь мальчишка такой жуткий лгун!

Я тоже хихикнула этой шутке.

— Кто знает, может, он и не лгун, — произнес Домициан и поставил на место кубок. — Некое внешнее сходство есть. Я встречался с Варваром пару раз, и никогда не забуду его лицо. Мне интересно другое, где ты познакомился с ним?

— После того как я сбежал из Брундизия. Он какое-то время меня обучал, — ответил мальчишка, и я почувствовала, как он нервно поерзал на мраморной ступени.

— Теперь понятно, у кого ты научился обращаться с ножами. — Император задумчиво посмотрел на шрам на ноге. — Скажи, Верцингеторикс, ты хотел бы стать гладиатором?

— …Не-а.

— Лжешь, — мягко возразил Домициан.

— Лжец и мошенник, — я поспешила вставить слово.

— С тобой не разговаривают, дура, — огрызнулся на меня сын Варвара и, расправив плечи, смело посмотрел императору в глаза. — Да, я хочу стать гладиатором. Так же, как мой отец. Вот только мой отец ненавидел игры. Ненавидел их, зато каким бойцом был при этом! Я же буду еще лучше, потому что я их люблю! Ты сам виноват, цезарь. Мой отец — твоя вина, потому что это ты выпустил его на арену. И я тоже твоя вина, потому первый, кому я пустил кровь, — был ты!

По лицу мальчишки градом катился пот, и я чувствовала, как он дрожит всем телом, потому что от его трепетания слегка подрагивал подлокотник моего кресла. Но затем на его лице появилась эта безумная ухмылка — от уха до уха, если не длиннее. Интересно, поднимет ли на него руку Домициан, чтобы собственноручно прикончить на месте? Я очень на это надеялась — удар кинжалом в живот сослужил бы этому наглецу хорошим уроком. Впрочем, если его кровь забрызгает мне мое новое розовое платье…

Домициан метнулся к нему словно молния. Он умел быть стремительным, если хотел. Одним движением он схватил мальчишку за ворот туники и, словно тряпичную куклу, швырнул на арену.

Викс упал на раскаленный песок. Мне было слышно, как воздух с шумом вырвался из его легких. Впрочем, он тут же сел, разевая рот, точно вытащенная из воды рыба. Арена загудела словно улей.

— Верните галла! — спокойно приказал император страже. — Того самого, злобного и поджарого, который отсек греку руку.

Викс поднялся на ноги и принялся безумным взглядом озираться по сторонам. Я подалась вперед. А вот это уже нечто интересное!

Император бросил к ногам мальчишки свой собственный кинжал.

— Давай, покажи, на что ты способен, юный Арий.

— Меч! — произнес тот, поднимая глаза на императорскую ложу. — Дай мне хотя бы меч.

Домициан задумался.

— Господин и бог, — вкрадчиво сказала я. — С кинжалом куда интереснее.

— Верно, — согласился Домициан и снова откинулся на подушки.

Гул толпы перерос в оглушительный рев. Глашатай на арене перевел взгляд с Викса на императора и снова на Викса, натужно соображая, как же лучше объявить поединок, который не был предусмотрен программой.

— А теперь… а теперь еще один бой ради нашего дорогого императора! — выкрикнул он наконец, и его звенящий голос достиг даже самой верхней галереи. — Галл против… мальчика!

Хрустя подошвами сандалий по песку, галл подошел и, встав рядом с Виксом, украдкой покосился на своего противника. Заметив на лице мальчишки выражение ужаса, я хихикнула.

— И где теперь твоя прыть? — крикнула я ему вниз.

— Приветствую тебя, цезарь! — галл выбросил в салюте мускулистую руку.

Император посмотрел на Викса.

— А ты что мне скажешь, гладиатор?

Викс метнулся вперед и всадил кинжал галлу в колено.

Тот вскрикнул. Викс рванул лезвие назад и бегом бросился через всю арену.

Арию показалось, что от ужаса его вот-вот вывернет наизнанку. По спине градом катился холодный пот, в ноздри бил терпкий запах арены, смесь пота, железа, гнилого мяса, застрявшего на клыках львов, запекшейся крови. Ему казалось, что стоит только стряхнуть с себя наваждение, и окажется, что это он стоит на песке арены, в ожидании, когда противник нанесет удар.

Но это был не он.

Это был Викс.

Первый взмах меча галла просвистел над головой Викса. Мальчик испуганно попятился. Однако противник вновь двинулся на него, на этот раз целясь в грудь. Выпад, и Викс отшатнулся назад. Впрочем, острие успело взрезать на нем тунику. Тея сдавленно вскрикнула, и Арий поспешил обнять ее за плечи и как можно крепче прижал ее к себе.

Вспоминай наши упражнения, Викс, — мысленно воззвал к сыну Арий, чувствуя, как ужас сжимает железной хваткой ему сердце. Впрочем, это даже не сердце, а тяжелая глыба льда, но он не позволил ей растаять. Собрав волю в кулак, он постарался направить все свои мысли на крошечный пятачок на арене — пусть это будет их очередной урок в дальнем конце виноградника. Помни, чему я тебя учил. Новичкам здесь пощады нет. Сделав ошибку, ты уже никогда ее не исправишь.

Викс рухнул на одно колено в песок, опираясь на руку с зажатым в ней кинжалом. Галл, подволакивая раненую ногу, шагнул вперед и занес меч.

Тея простонала.

Убей его! — мысленно воззвал Арий к сыну. Нет, конечно, ему меньше всего хотелось, чтобы сын его в тринадцать лет стал убийцей. Но это был Колизей, а Колизей жил по своим правилам. Убей его Викс. Найди способ и убей.

Викс бросил в глаза галлу пригоршню песка. Тот вскрикнул и слепо попятился назад. В следующий миг Викс уже был на ногах и, нырнув противнику под щит, нанес удар.

Арий застыл на месте. Колизей ждал.

А потом из-под тела галла показалась голова Викса. Публика захлопала. Викс медленно поднялся на ноги. Колизей встретил его рукоплесканиями. Когда же Викс вытащил кинжал и дрожащей рукой лезвием стер с лица кровь, Колизей наполнился оглушительным свистом и ликующими возгласами. Ликующий гул не смолкал около получаса. На голову Викса пролился дождь из лепестков роз и мелких монет. Как когда-то на Ария.

Преторианцы вынесли Викса с арены, посадив себе на плечи, обрызгали его короткие волосы вином и принялись дружески хлопать его по спине. Викс ничего этого не замечал. Его как победителя несли к императорской ложе, он же невидящим взглядом озирался по сторонам. Арию тотчас вспомнился его собственный первый бой и его первая победа посреди оглушительного рева трибун.

Ну что, приятель, все совсем не так, как ты ожидал?

— Отдаю вам Верцингеторикса! — Император взял Викса за руку и поднял ее вверх, что тотчас вызвало у трибун новый приступ ликования. Даже трубный глас Домициана с трудом заглушил собой стоявший в Колизее шум и гам: люди топали ногами и рукоплескали — от патрицианских лож до самой верхней галереи. — Верцингеторикс, сын Варвара!

В их крохотной убогой комнатушке Тея лежала в объятиях Ария, убитая горем. Он тоже, закрыв глаза, благодарно прижался к ее напряженному, словно струна, телу. Ему никак не удавалось отогнать от себя картины, жуткие картины, от которых во рту оставался привкус золы. Он словно наяву видел, как споткнулся и пошатнулся Викс. Как он поднялся на ноги. Как бросился на противника с кинжалом в руке. Как нанес свой первый смертельный удар.

А где-то на заднем фоне этого ужаса, демон, что обитал в его сознании, неспешно, кусок за куском, терзал императора.

— Нам придется его убить. — Арий вздрогнул, услышав рядом с ухом чей-то хриплый голос. Он даже не сразу понял, что это Тея.

— Кого?

«Разумеется, императора», — проворковал в знак согласия демон.

— Он сделал это нарочно, чтобы отомстить мне, — взгляд Теи был устремлен куда-то в пространство. — Он знал, что я там буду. И он будет постоянно швырять его на арену до тех пор, пока Викс не умрет. А он умрет. Может, ты и обучал его, но ведь он все еще ребенок.

— Верно.

— И даже если мы выкрадем Викса, Домициан все равно найдет нас. Куда бы мы ни убежали.

— И это верно.

— Значит, он должен умереть. Нам ничего другого не остается.

— Его убью я, — спокойно произнес Арий. — А вы с Виксом бежите из Рима.

Он, конечно, знал, чем рискует, но иного выхода у него не было.

— Нет. — По телу Теи впервые пробежала дрожь. — Нет.

— Но…

— Я сказала, нет! — она повернулась к нему и взяла его лицо в свои ладони. — Есть один человек, которого я хорошо знаю. Мы обратимся к нему. Он что-нибудь придумает.

— Тея.

Она как можно крепче прижалась к нему, и на какое-то время разговоры в комнате смолкли.

— Что ты задумал, Павлин, — поинтересовался Марк, как только за сыном закрылась дверь библиотеки. На своих первых играх Сабина проявила редкое для ребенка самообладание, ни разу не вскрикнула и даже не поморщилась, однако по дороге домой в паланкине с ней случился припадок, и теперь Кальпурния была с ней в ее комнате. Марк бы и сам остался присмотреть за дочерью, если бы в атрий неожиданно не шагнул его сын.

— Павлин, мне казалось, ты сейчас должен быть во дворце.

— Император поручил мне вернуть Викса, — ответил Павлин, переминаясь с ноги на ногу.

— Этого мальчишку? — Марк поморщился. — Теперь в Колизее сражаются дети. О боги, до чего мы дожили!

— Не волнуйся, с мальчишкой все в порядке, — поспешил успокоить его Павлин. — Трясется от ужаса, однако из последних сил пытается не разреветься. Сказал, что убьет меня, если я попробую над ним насмехаться. Скажу честно, мне впервые в жизни было по-настоящему не до смеха.

Павлин обвел глазами бассейн в полу атрия, поднял взгляд на колонны над крышей. Марк пристально посмотрел на сына.

— Не хочешь пройти ко мне в таблинум? — предложил он.

— Хочу, — с готовностью ответил Павлин. — Мне нужно с тобой поговорить. Хотелось бы получить от тебя совет.

— В чем дело?

Павлин встал по стойке смирно. Взгляд его был прикован к стене над плечом Марка.

— Господин, — произнес он тоном легионера, обращающегося к старшему с донесением. — Я пришел к заключению, что император Домициан не годен для занимаемой им должности.

Марк растерянно заморгал, а затем опустился на ближайший стул.

— Продолжай.

— Он отправил в изгнание свою племянницу Флавию Домициллу, казнил ее мужа и их детей. Причем, сделал и то и другое без весомых на то причин, — произнес Павлин, по-прежнему глядя на каменную стену перед собой. — У меня есть основания полагать, что он повинен в издевательствах над своей любовницей Афиной и своей племянницей Юлией. Что касается Юлии, то он также казнил ее, не имея на то права. Я убежден, что наш император — чудовище.

— Что ж, возможно, — негромко согласился Марк. — Тем не менее он неплохой император, или я не прав?

— Чудовище не может быть…

— Ты не прав, Павлин, чудовище может быть неплохим императором. Возможно, личные качества Домициана и оставляют желать лучшего, однако он, все всякого сомнения, хороший администратор, тонкий юрист, талантливый полководец. Под его правлением мы наслаждаемся периодом спокойствия и процветания. Да-да, спокойствия и таких нудных вещей как сбалансированная экономика и самый низкий за всю историю уровень коррупции. — Марк покатал в ладонях перо. — Вероятно, ты слишком молод, Павлин, чтобы помнить Год четырех императоров. Однако я уверен, найдется немало тех, кто во имя стабильности предпочтет иметь на императорском троне чудовище.

— Я не принадлежу к их числу. — Павлин посмотрел отцу в глаза. — И я убежден, что Домициан должен быть устранен, — произнес он со всей серьезностью.

Марк же задался мысленным вопросом, какого количества крови стоили сердцу сына эти слова, а вслух спросил:

— Почему ты решил просить моего совета?

— Потому, что ты человек принципов. Возможно, последний в нашем государстве. И если только ты скажешь мне, что Домициану на троне не место, мне твоего слова будет достаточно.

Еще одно кровопускание из сердца, вздохнул Марк. Как хорошо, что сердце у Павлина такое большое, что иногда он может его не щадить.

Марк уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, как дверь со стуком распахнулась и в дверном проеме возникла Кальпурния.

— Марк, Павлин, — обратилась она к отцу с сыном. — Посмотрите, кто к вам пожаловал. Это Афина, а это…

— Арий, — сказал рослый мужчина. — Вы должны знать, кто я такой.

— Кто? — вежливо переспросил Марк.

— Даже если не знаете, ничего страшного, — сказала Тея и, не сводя с Павлина глаз, пересекла комнату.

Марк посмотрел на Кальпурнию.

— Если ты не возражаешь, моя дорогая…

— Все, ухожу, — она помахала на прощанье гостям. — Что бы это ни было, меня это не касается. Пойду, успокою рабов, а то они слишком расшумелись.

С этими словами она затворила за собой дверь.

— Павлин, — Тея шагнула к сыну хозяина дома. — Нам нужна твоя помощь.

Павлин в упор посмотрел на нее.

— Ты хочешь получить назад сына.

— Да, я хочу получить назад сына. А еще я хотела бы видеть императора мертвым.

— Как и мы, — произнес Марк.

Глава 31

— Развод? — Выгнув дугой нарисованные брови, Лепида уселась на край рабочего стола Марка. — Но, Марк, зачем он мне нужен?

— По слухам, император увлечен тобой. Ведь вы с ним, если не ошибаюсь, вместе уже полгода, — пожал плечами Марк. — И я подумал, что тебе захочется стать… доступной ему во всех отношениях.

— О, мужчина лишь тогда позволяет женщине быть доступной, когда сам того захочет, — возразила Лепида, однако было видно, что она польщена. — Значит, ты слышал, что он увлечен мною?

Марк изобразил улыбку.

— Подозреваю, нос у него крепче, чем у меня, если он терпит запах этих вульгарных духов.

— Не надо выпускать когти, дорогой. Я пока еще не избавилась от тебя. Однако если Домициан и впрямь захочет сделать меня своей Императрицей…

— Если.

Лепида ощетинилась.

— А почему нет? Развелся же он со своей первой женой. Что мешает ему развестись и со второй. Неужели я не заслуживаю венка?

Марк посмотрел на супругу: стройная и грациозная, в платье из шелка цвета шафрана. На шее — ожерелье из индийского золота, почти скрывающее собой эту самую шею. Черные волосы напомажены благовониями и уложены в замысловатую прическу.

— Императрица с головы до ног, — согласился он. — Будем надеяться, он доживет до того дня, когда объявит тебя своей супругой.

— Смотрю, ты наслушался сплетен.

— Пока об этом не говорят вслух, Лепида, но до меня дошел один шепоток, а я действительно держу ухо востро. В этом ты права. Так вот. Император якобы поручил придворному астрологу предсказать ему день его смерти, и тот назвал ему дату гораздо более близкую, нежели император предполагал.

— На Несса теперь нельзя полагаться, — огрызнулась Лепида. — Домициана ничто не может убить.

— Разумеется. Хотя сама мысль, наверняка, заставляет тебя нервничать.

— Не надо меня дразнить, Марк. Если я когда-нибудь стану императрицей, — за этими словами последовал шелест шелка и позвякивание золотых браслетов, — я посажу твою голову на копье.

С этими словами Лепида гордо выплыла из таблинума. Марк улыбнулся ей вслед.

Ну вот, теперь ей есть над чем задуматься. Если Лепида начнет слишком требовательно добиваться для себя императорского венка, то не пройдет и пары недель, как она будет выкинута за пределы зачарованного круга, делающего ее неуязвимой. И если он сам прав в собственных подозрениях, и Павлин постепенно стряхивает с себя ее змеиные чары, то…

— Отец! — раздался крик, и в дверь просунулась темноволосая головка Сабины.

— Ты опять подслушивала за дверью, Вибия Сабина?

— А как еще я могу что-то узнать? — Девочка скользнула в таблинум и закрыла за собой дверь. — Отец, скажи, почему ты предложил ей развод? Ты ведь не думал, что она на него согласится?

— Неужели?

— Я ведь знаю твой голос.

Марк пристально посмотрел на дочь.

— Ты права, — ответил он, помолчав немного. — Я не думал, что она на него согласится.

Сабина сделала шаг ему навстречу.

— Я знаю, что должна чтить и уважать ее, — произнесла она и вновь на мгновенье умолкла. — Но я…

— Что — но?

— Она такая красивая. Она даже по-своему забавная, в том смысле, что за ней интересно наблюдать, как, например, за ядовитой змеей. Но она ужасна! Почему ты не развелся с ней еще год назад?

— Ты не имеешь права задавать мне такие вопросы, Вибия Сабина.

— А вот и имею. Что случилось? Она угрожала тебе?

«Тебе», — едва не сорвалось с его языка. Павлин был префектом претория, лучшим другом императора, и никакая клевета, слетевшая с ядовитого языка Лепиды, надолго бы к нему не пристала. Что касается Сабины, такой защиты, как у старшего брата, у девочки не было.

— То есть ты хочешь сказать, что она угрожала мне?

Вопрос дочери не стал для Марка неожиданностью. Их с дочерью мысли часто неким мистическим образом совпадали.

— Это не должно было тебя остановить, отец.

— Нет, — улыбнулся Марк. — Но я решил, что сначала хотел бы выдать тебя замуж. Потому что замужем тебе уже не была бы страшна никакая Лепида.

— А мне пока не хочется замуж. Вместо этого я бы предпочла посмотреть мир, — решительно заявила Сабина. — Разведись с ней.

Марк посмотрел на дочь и не узнал ее. Перед ним стояла взрослая девушка почти того же роста, что и он сам. Ее волосы были уложены на затылке, как и у взрослой женщины, ее глаза буравили его совсем не детским взглядом.

— О боги! — воскликнул она. — И когда только ты успела вырасти?

— Прошу тебя, подумай над моим предложением, — произнесла Сабина умоляющим тоном.

Марк улыбнулся и погладил ей волосы.

— Ну хорошо, уговорила. Я подумаю. А теперь как насчет того, чтобы меня обнять? Или ты уже слишком взрослая для таких нежностей?

Сабина прильнула темноволосой головкой к его кривому плечу.

— Неправда.

Тея

На какой-то момент я разинула рот, словно какая-то сельская дурочка.

— Афина… — В таблинум царственной походкой вошла сама римская императрица и, подойдя ближе, протянула мне руку, как будто мы с ней были старыми подругами. — Я рада тебя видеть, моя дорогая. А это, как я понимаю, знаменитый Арий? Я видела тебя на арене не раз, и неизменно с огромным удовольствием. Павлин, у тебя сегодня какой-то нездоровый вид. Ты, случайно, не болен? Мой супруг уже начал волноваться. Марк, мы все в сборе?

Таких длинных речей я не слышала от нее ни разу за эти годы.

— Тогда займемся тем, ради чего мы здесь, — с этими словами императрица расположилась на мягком табурете. — Официально я сейчас обедаю с моей сестрой Корнелией и ее супругом, поэтому в моем распоряжении всего несколько часов. Домициан по-прежнему зорко следит за тем, куда я ухожу и насколько покидаю дворец.

Я захлопнула рот. Выходит, она тоже заговорщица? Эта холодная мраморная статуя, увешанная изумрудами, законная супруга Домициана? Ну кто бы мог подумать!

У Павлина был такой вид, будто ему только что заехали кулаком между глаз. Арий растерянно переводил глаза с императрицы на меня и снова на нее, как будто нас сравнивал. Марк же просто поцеловал ее в щеку как старую знакомую.

— Обычные меры предосторожности? — спросила императрица.

— Обычные. Для всех я обедаю с достопочтенной Дианой и ее семейством. Мы с ней дружны вот уже много лет, поэтому вряд ли на этот счет возникнут сомнения.

— Верно. Диана при необходимости подтвердит твои слова, — императрица обвела взглядом собравшихся. — Скажи, Марк, им можно доверять?

— А тебе? — задала я встречный вопрос. — Можно ли доверять тебе, госпожа?

Марк начал свою речь, торжественно и официально, как будто выступал перед Сенатом.

— Тея, мы уже давно работаем вместе с императрицей, с момента казни Юлии.

— Тогда почему же император все еще жив? — спросил Арий. Он стоял неподвижно, скрестив на груди руки. — Если я считаю, что кто-то достоин смерти, мне незачем ждать полгода…

— Ты сначала выслушай, — перебил его Павлин.

— Ничего страшного. Пусть спрашивает, — возразил Марк, глядя на моего возлюбленного. — Нам с императрицей понадобилось какое-то время, чтобы присмотреться друг к другу. Ибо ни она, ни я не отличаемся особой доверчивостью.

— В иных обстоятельствах я предпочла бы действовать одна, — произнесла императрица невозмутимым патрицианским голосом. — Однако вскоре мне стало понятно, что только своими силами мне Домициана не свергнуть. — Императрица задумчиво посмотрела в мою сторону. — Между прочим, я давно подумывала о том, чтобы переманить тебя на мою сторону, однако я не была уверена, хватит ли тебе храбрости, после всего того, что сделал с тобой Домициан. У него есть привычка лишать своих женщин последних остатков самоуважения и воли, превращать их в безропотные, безвольные существа.

Похоже, с ней ему это не удалось.

Императрица обвела взглядом наш небольшой кружок.

— Ну как, у вас еще есть ко мне вопросы?

Павлин задумчиво пригладил волосы.

— Прежде чем мы продолжим наш разговор, — произнес он довольно мрачно, — я бы хотел вас заранее предупредить. Я не стану этого делать сам. Я сделаю все для того, чтобы проложить вам путь к вашей цели, но сам делать этого не стану, будь то яд или нож, — он отвел в сторону взгляд. — Все-таки я ему многим обязан.

— Мы ничего подобного от тебя не просим, — спокойно ответила императрица.

На лице Ария читалось презрение, и я легонько поддала ему локтем в бок. Он вообще не питал теплых чувств к Павлину, зная, что однажды я побывала у этого красавчика в постели.

— То было в другой жизни, — успокоила я его, когда он спросил меня, с кем я делила без него постель. — Я почти ничего не помню.

— Не знал, что у тебя такой дурной вкус, — буркнул тогда Арий.

— Скажи, а твоя постель всегда была пуста все эти годы? — спросила я, желая его поддеть. Вместо ответа он поспешил перевести разговор на другую тему.

И вот сейчас мы, чувствуя себя крайне неловко, сели кружком, чтобы спланировать смерть императора. Вернее, неловко себя чувствовали лишь я, Павлин и Арий. Что касается Марка и императрицы, то эти двое держались непринужденно, как будто разговор шел о чем-то приятном. И оба тотчас обратились к Арию.

— Если выбирать из нас убийцу, то выбор может пасть только на тебя, — произнес Марк. — Ты готов взять на себя эту роль?

— Только дайте мне нож, — не дрогнувшим голосом ответил Арий. У меня же внутри все сжалось.

— Такой прирежет кого угодно! — воскликнул Павлин.

Арий расплылся в улыбке. Императрица пристально посмотрела на него. Она явно его оценивала.

— Ты был лучшим гладиатором Рима, но ты уже далеко не молод. Ты уверен, что по-прежнему лучший?

В ответ Арий одарил ее высокомерным взглядом.

— По-прежнему, — ответила за него я. — Да, он уже несколько лет не выходил на арену, но не утратил ни силы, ни ловкости. — «Может даже, приобрел еще большую», — добавила я про себя, хотя вслух говорить не стала. — Потому что сейчас ему есть, ради чего жить».

— Сделать это будет нелегко, — продолжала тем временем императрица. — Возможно, мой муж и производит впечатление человека ленивого и изнеженного роскошью, однако он по-прежнему крепок телом и силен.

— И всегда держит под подушкой кинжал, — добавила я.

Арий пригвоздил меня взглядом.

— Да, представьте себе.

— Вот как? — удивилась императрица. — Это что-то новое. В мои дни за Домицианом такого не водилось. Кстати, дорогая, не могу удержаться от вопроса, а почему ты не заколола его, пока он спал?

— Потому что собственная жизнь была мне дороже, — ответила я. — Почему ты не заколола его, пока он спал? Ведь у тебя было не меньше возможностей сделать это! — воскликнула я и обвела глазами наш тесный кружок. — Лишить жизни императора может любой. Куда труднее потом остаться жить самому, чтобы рассказать, как все было. И если Арий должен нанести Домициану смертельный удар, то у вас должен быть план, как сделать так, чтобы он сам после этого остался жить.

— Он останется жить. — Императрица достала небольшой свиток и ровным, бесстрастным тоном изложила план, который они составили вместе с Марком. — Павлин, надеюсь, ты сможешь взять стражу на себя.

— Да, но… — Павлин посмотрел на отца. — Мне это не нравится. Вы доверяете судьбу Рима этому… преступнику.

В ответ на его слова Арий лишь пожал плечами. Для меня же они стали сродни пощечине.

— Он не преступник.

— Но и образцовым гражданином его тоже назвать нельзя, — негромко заметила императрица, и в ее глазах промелькнул веселый блеск. Ну кто бы мог подумать! У этой мраморной статуи, оказывается, есть чувство юмора.

— Павлин, — обратился к сыну Марк нравоучительным тоном. — Убить человека не самое приятное в этом мире дело. И ты знал, на что идешь, когда согласился вступить в наши ряды. Так теперь ты не имеешь права морщить нос по поводу инструментов и методов. Достойного способа осуществить то, к чему мы стремимся, не существует.

— Но ведь он…

— Он обладает нужными нам талантами. Так же, как и ты. Ты готов внести свою лепту?

Молчание.

— Да, — нехотя произнес Павлин.

— Ну вот и отлично, — подвел итог Марк. — В таком случае, у нас уже есть цепочка из двух человек.

Арий и Павлин обменялись довольно кислыми взглядами. Я предпочла опустить глаза. Меня не слишком прельщала перспектива сидеть дома и тупо ждать, вернется ли мой возлюбленный ко мне живым. Я была сыта по горло такого рода ожиданиями. Так что в этот раз лично я предпочла бы стать очередным звеном в их цепочке.

В следующий момент Арий заговорил, обращаясь к Марку поверх головы Павлина.

— Кстати, я хотел бы услышать еще кое-что. Чем ты докажешь, что тебе можно доверять?

Павлин растерянно заморгал. В отличие от него и Марк, и императрица являли собой спокойствие и невозмутимость.

— Для вас, патрициев, жизнь простого человека не стоит и ломаного гроша. Вы привыкли жертвовать нами ради своих целей, — бросил им Арий. — Что вам жизнь бывшего гладиатора? Что вам жизнь бедной еврейки-рабыни? Кто поручится, что вы не бросите нас на растерзание львам, как только мы сделаем для вас это грязное дело?

— Послушай, ты… — перебил его Павлин, но Марк пригрозил сыну пальцем.

— Как мы докажем вам, что нам можно доверять? — переспросил он у Ария. — Никак. Но другого способа вернуть сына у вас нет.

И вновь молчание. Я посмотрела на императрицу. Та в свою очередь посмотрела на меня. Арий посмотрел на Марка, Марк на него, Павлин хмурым взглядом на них обоих.

Возникшую паузу нарушила императрица: шурша зеленым шелком, она потянулась за кубком.

— Выходит, мы просто все должны довериться друг другу, Афина, — сказала она. — Или ты предпочитаешь, чтобы тебя называли Тея?

— Верно, — ответила я. — И как скоро вы сумеете провести Ария во дворец?

— О, нескоро, — прозвучало в ответ. — Нам придется дождаться сентября.

— Сентября?! — воскликнули мы с Арием в один голос. Но ведь до сентября еще ждать несколько месяцев, а уже в ближайшие несколько недель Викс снова должен был выйти на арену Колизея. Его портреты — с мечом и в шлеме — уже были развешаны по всему городу. Я своими глазами видела сделанную мелом надпись на дверях какой-то школы: «Юный Варвар Верцингеторикс, ты заставляешь быстрее биться сердца юных девушек!» — Чем раньше умрет это чудовище Домициан, тем лучше!

— Пока об этом говорят лишь шепотом, — ответила императрица, — но мой муж поручил Нессу вычислить дату его смерти. Если верить звездам и нашему астрологу, Домициан умрет восемнадцатого сентября, в пятом часу вечера. Пока этот день и час не минуют, его будет невозможно застать врасплох. Удар мы нанесем на следующий день, когда он будет праздновать ошибку звезд. Ибо в этот день он будет чувствовать себя непобедимым!

— Ты хочешь сказать, что нам ждать еще целых три месяца? — в ужасе воскликнула я. — Но моего сына к этому времени уже может не быть в живых!

— Не переживай, лично я за него спокойна, — ответила императрица. — Пусть твой сын сущее исчадие, но императора его общество забавляет. А пока мальчишка ему не наскучил, его жизнь я тебе обещаю.

— Пойми одну вещь, — произнес Арий, крепко сжав руки, отчего они казались вырезанными из куска дерева. — Хорошо, мы подождем. Но если только наш сын погибнет на арене, вслед за ним умрет и Домициан. В тот же самый день. В тот же самый час. И пусть все ваши планы идут в преисподнюю!

Императрица задумчиво посмотрела в его сторону.

— Скажи, Варвар, ты обучал своего сына боевому искусству?

— Обучал.

— В таком случае у меня есть все основания полагать, что арена ему не страшна. Он выйдет с нее победителем.

Я отвернулась. Рука Ария нащупала мою ладонь и поглотила ее.

— Думаю, на сегодня мы обговорили все, — императрица потянулась за плащом. — Думаю, мне пора назад во дворец. Стоит мне опоздать хотя бы на минуту, как Домициан отправит стражников в дом моей сестры. Нет, конечно, она пойдет ради меня на любую ложь, хотя терпеть меня не может. Чего нельзя сказать о ее муженьке. Вот кто не смог бы солгать даже ради спасения собственной шкуры.

Все остальные молча поднялись с мест. Павлин встал, вертя в руках преторианский шлем. Было видно, что ему не по себе от наших разговоров. Императрица на прощание удостоила всех кивком и села в паланкин. С непробиваемым спокойствием человека, который привык заметать следы, Марк взялся убирать кубки, подушки и поставленные кружком табуреты. Не проронив ни слова, мы с Арием выскользнули на темную улицу через черный вход.

— Поздравляю, — сказала я, когда мы наконец оказались одни. — Из гладиаторов — в наемные убийцы. Надеюсь, жизнь нашего сына того стоит.

— С ним все будет в порядке, Тея, — ответил Арий, беря меня за руку. — Вот увидишь.

Глава 32

Лепида

— Что ты хочешь сказать, он не может меня принять? — я свысока посмотрела на императорского вольноотпущенника, однако тот даже не думал потупить взор.

— В настоящий момент император занят делами, госпожа.

— Тем не менее он меня примет. — Я гордо расправила плечи под шелковыми складками платья, дабы напомнить этому чурбану, кем я являюсь для господина и бога Рима.

— Он велел передать тебе, чтобы ты ждала со всеми остальными.

Внутри меня все кипело, но мне ничего не оставалось, как ждать.

Подобно рабыне, ждать за дверью в мраморном вестибюле, вместе с остальными просителями, слугами, придворными, которые собрались здесь в надежде, что им удастся урвать крохи императорской милости. Ждать, страдая от любопытных взглядов и перешептываний всех тех, кто униженно пресмыкался передо мной, хотя в душе молился богов о моем скорейшем падении.

Наконец массивная дверь распахнулась, и из нее в вестибюль вышел — нет, отнюдь не мой царственный возлюбленный. Из императорских покоев показалась особа с золотыми волосами и самодовольной улыбкой — Аврелия Руфина, супруга сенатора и скандально известная красавица. Обмахиваясь веером, эта семнадцатилетняя красотка неспешно выплыла в вестибюль и, проходя мимо, одарила меня насмешливым взглядом.

Изобразив улыбку, я, прежде чем кто-то мог мне помешать, решительно распахнула двери императорского таблинума.

— А, Лепида Поллия, — Домициан едва удостоил меня взглядом, продолжая воодушевленно сочинять постскриптум к какому-то письму. Рядом с ним с табличкой в руках застыл секретарь, еще один принес ему свежих перьев, двое придворных уже торопились к нему с ворохом новых свитков, а чуть в сторонке, переминаясь с ноги на ногу, какой-то центурион ждал с докладом. — Я ожидал, что увижу тебя.

— Как я могла оставаться в своих покоях, зная, что ты ждешь меня, господин и бог. — Я сделала все для того, чтобы улыбка не соскользнула с моего лица. Я ничуть не сомневалась, что он испытывает меня. Ему, наверняка, хотелось проверить, как я отреагирую на его новое увлечение. — Может, тебе лучше отослать всех этих секретарей. Мне почему-то кажется, что на сегодня ты уже поработал больше чем достаточно?

— Я занят, — буркнул он, запечатывая пакет с письмами, который затем швырнул рабу.

Я провела пальцем по его руке.

— В таком случае, увидимся завтра утром на играх.

Предполагалось, что я буду сидеть в императорской ложе во время так называемых Ludi Saeculares, самых главных игр года. По такому поводу я уже обзавелась новым огненно-алым платьем, в тон ожерелью из огненных опалов, которое Домициан подарил мне в прошлом месяце.

— Думаю, что во время игр ты мне не понадобишься, — с этими словами император щелкнул пальцами. В следующий миг ко мне подскочил какой-то вольноотпущенник и, что-то нашептывая мне на ухо, вывел за дверь. Ко мне тут же подлетели несколько просителей, с поклонами и какими-то просьбами и еще пара придворных с медоточивыми языками и завистливыми взглядами. Вокруг меня столпилась горстка придворных. Однако куда больше их толпилось в стороне, вокруг этой гадкой девчонки, этой семнадцатилетней нахалки Аврелии Руфины.

— Ну что, небось не ожидала? — раздался рядом со мной голос этого мерзкого отродья, сына Теи. — Не ожидала, что так быстро надоешь императору? Говорил я тебе, что не жди ничего хорошего.

— Заткнись, — прошипела я. — Заткнись, тебе самому осталось недолго жить. Погибнешь на арене, как и твой отец. То же мне, прорицатель нашелся.

Я собрала в кулак остатки воли, чтобы удержать на месте холодную улыбку.

— Что ж, может, и погибну, — комично потирая лицо, он отбежал на пару шагов в сторону. — Но мертвых гладиаторов не забывают — они уходят, как герои. А вот как уходят старые шлюхи, вроде тебя?

— Ты еще не гладиатор, ты просто наглый крысенок! — я попыталась было поймать его, но он ловко вывернулся из моих пальцев. — В прошлый раз ты победил лишь потому, что швырнул галлу в глаза песком. Может, твой отец и был храбрецом, но ты трусливая рабская душонка!

Этот гаденыш лишь показал мне неприличный жест и убежал прочь. И откуда только такие берутся? Я убрала со лба локон, а заодно и хмурое выражение. Пусть этот мерзкий мальчишка говорит что хочет! Не может такого быть, что я потеряла своего императора! Скажем так, у него очередное мимолетное увлечение, и когда эта Руфина ему надоест, он вновь вернется ко мне. В конце концов, ведь так уже было. Хитрость в том, чтобы не показывать своих переживаний.

С такими мыслями я на следующее утро оправилась на игры. На любой взгляд, обращенный в мою сторону, я отвечала щедрой улыбкой. Мое огненно-алое платье и такие же огненные опалы оставили равнодушным лишь Марка. Я вошла в нашу семейную ложу об руку с законным супругом, чем вынудила Кальпурнию уступить мне мое законное место. Между прочим, резонный вопрос: с какой стати эта корова в коричневом шелке до сих пор у нас постоянная гостья? Ведь после казни весталки Павлин, хотя и довольно неохотно, попросил Домициана разрешить ему расторгнуть помолвку.

— Даже не думай! — отрезал тогда Домициан, и этим дело кончилось. Но неужели этой тупоголовой дуре непонятно, что здесь ей не рады? Я оттолкнула ее от Марка, а мой смех заглушил собой ее смешки над нудными шутками моего супруга. Нет, если кто-то рассчитывает увидеть на моем лице хотя бы тень тревоги, он этого не дождется!

— Не кажется ли тебе, что ты слегка переигрываешь? — шепотом спросил у меня муж.

— Ну-ка живо улыбнись и поцелуй меня в щечку, — приказала я из-за своего веера, когда мы заняли свои места. — Если ты знаешь, что тебе на пользу. Ой, взгляни, уже начался парад! — И я устремила нетерпеливый взгляд на арену, игнорируя Марка с его ехидной улыбкой, игнорируя дочь, которая демонстративно отстранилась от меня, и в особенности, игнорируя брошенные в мою сторону взгляды, когда в императорской ложе появился сам Домициан. Из-за чего мне было переживать, если я самая красивая, самая соблазнительная женщина во всем Риме? И никакая белобрысая девчонка мне не соперница, будь она хоть трижды красавица! Вот увидите, уже к концу недели Домициан вновь призовет меня на свое ложе.

Я посмотрела схватки диких зверей, которыми открылись игры, несколько комических номеров, сделала вид, будто любуюсь белыми быками, что прошествовали мимо трибун, увешанные гирляндами цветов. Я протянула руку, чтобы наполнить вином кубок, и встретилась глазами с Павлином. Надо сказать, что в эти дни вид у него был на редкость цветущий. Он даже стал чаше улыбаться. По всей видимости, начал потихоньку забывать эту свою зазнобу-весталку. Павлин и весталка! Как это, однако на него похоже!

Его приятель — не то Майян, не то Траян, вечный гость в нашей ложе после того как Марк узнал, что он приходится нам каким-то дальним родственником, — наклонился к нему и легонько поддел локтем в бок, и Павлин был вынужден отвернуться к своей так называемой нареченной.

— Скажи, Кальпурния, тебе понравился парад?

— О да, он был превосходен!

— Последнее время я тебя почти не видел. Вечные дела, как ты понимаешь. Скажи, как ты смотришь на то, чтобы на следующей неделе составить мне компанию. Я приглашен на императорский пир.

— Боюсь, когда я получила приглашение во дворец в первый раз, то попала не на пир, а на оргию, — без всяких экивоков заявила Кальпурния. — А когда попала туда во второй, то стала свидетельницей покушения на жизнь, ареста и убийства. Не думаю, чтобы мне хотелось искушать судьбу в третий раз.

Павлин не смог сдержать белозубой улыбки, которая показалась мне особенно привлекательной на его загорелом лице.

— Сказать по правде, я хорошо тебя понимаю.

— Я недавно посетила двух авгуров, Павлин, — продолжала тем временем Кальпурния. — Относительно даты нашего бракосочетания.

— Вот как? — выгнул бровь Павлин.

— Судя по их ответам, в ближайшие несколько месяцев не предвидится ни одного благоприятного дня.

— Понятно.

И они, обменявшись понимающим взглядом, вновь переключили свое внимание — он на Траяна, она — на Марка. Я одарила Павлина обезоруживающей улыбкой. Раньше этот прием действовал безотказно, Павлин тотчас превращался в податливый воск. Но на этот раз он лишь ответил мне кивком и отвернулся. Все понятно: строит из себя хладнокровного мужчину в присутствии невесты и друга. Посмотрим-посмотрим, куда денется твое хладнокровие, когда ты останешься со мной наедине. Действительно, если Домициан завел небольшое развлечение на стороне, почему я не могу позволить себе то же самое?

Тем временем кровопролитие на арене шло своим обычным ходом, после чего через Врата Жизни прошествовали гладиаторы в пурпурных плащах, и состоялась жеребьевка для предварительных боев. Моя дочь подалась вперед, пожирая глазами мускулистые фигуры в боевых доспехах. Я бросила в ее сторону раздраженный взгляд.

— С каких это пор наша пай-девочка стала поклонницей гладиаторов?

— Никакая я не поклонница, — ответила она, не отрывая глаз от арены. — Помнится, когда я ходила на игры в прошлый раз, все было просто ужасно. Но сегодня очень даже интересно.

— Признайся лучше, что ты влюбилась вон в того, что с трезубцем, — сказала я, отгоняя от кубка с вином муху.

— Неправда. Дело в другом. Считается, что гладиаторов в первую очередь должно заботить, как им умереть с честью, но на самом деле они делают все для того, чтобы остаться в живых. — Взгляд ее заскользил от арены вверх, к галереям Колизея, с которых доносились приветственные возгласы и плебеев, и патрициев. — А вот люди этого почему-то не понимают.

— А может, все дело в юном Варваре? Это он заставляет учащенно биться твое сердце? — улыбнулась я. — Ну и вкус у тебя, Сабина. Даже уродливая девчонка, у которой бывают припадки, должна мечтать о чем-то большем!

— Если хочешь, Сабина, я могу поменяться с тобой местами, — вмешался в наш разговор Марк. — Отсюда видно гораздо лучше.

И они поменялись местами, в результате чего Сабина переместилась по другую руку от Марка и оказалась рядом с Кальпурнией. Она тотчас подалась вперед, и мой муж смог вступить в очередную занудную беседу с нашей будущей снохой. Павлин же слушал разглагольствования Траяна о том, каким образом поднять боевой дух легионов. Внизу на арене, сражаясь на деревянных мечах, разминались гладиаторы, а толпа подбадривала их веселыми криками.

— Марк, — обратилась я к мужу, — налей мне еще вина.

— Разумеется, дорогая.

Он наклонился, чтобы наполнить мне кубок, я же устремила взгляд на арену. Император уже дал сигнал, и гладиаторы с ревом набросились друг на друга. Наконец-то хотя бы что-то интересное. Ничто так не проясняет голову, как вид льющейся рекой крови.

— Кстати, — раздался рядом со мной голос Марка, когда сам он протянул мне кубок. — Я с тобой развожусь.

— Что-что? — не поняла я, отрывая глаза от пары египтян, сцепившихся из-за трезубца.

Голос его звучал отчетливо и спокойно, заглушая даже крики из соседних лож.

— Я с тобой развожусь.

Кальпурния посмотрела в нашу сторону.

— ЧТО?

Сабина тоже оторвала взгляд от арены, на которой какой-то галл разрубил колено какому-то нумидийцу, и теперь тот истошно вопил от боли.

— Я бы не советовала тебе так шутить, Марк, — сказала я и гордо вскинула голову. — Можно подумать, ты не знаешь, что сделает с тобой император, стоит мне шепнуть ему на ушко.

— Мне почему-то кажется, что теперь ему шепчет на ушко кто-то другой, а не ты. — Марк мотнул головой в сторону императорской ложи. Император удалился на вторую половину дня, зато на подлокотнике императорского кресла по-прежнему располагалась женская фигура в розовом шелковом платье, которая какое-то время назад неторопливо вернулась в ложу. Женская фигура с золотистыми волосами.

— Аврелия Руфина? Подумаешь, временное увлечение! Если кто нужен Домициану, то только я!

— Боюсь, Лепида, с тобой у него все кончено. Я принял такое же решение. — Марк посмотрел на меня так, как обычно смотрел на своих противников в Сенате во время дебатов по поводу прав на воду. — И я развожусь с тобой, разумеется, на законных основаниях. Сделать это будет просто. И я даю тебе день на то, чтобы ты забрала из моего дома все, что тебе принадлежит.

Я решила не развивать тему императора дальше. В конце концов, что знает Марк о Домициане? Ничего. И этим все сказано. Однако за первой атакой последовала другая, и я поспешила выпустить когти.

— Дело даже не в императоре, Марк! Надеюсь, ты понимаешь, что я сделаю с тобой, если ты со мной разведешься! Твой дорогой Павлин…

— Кстати, — перебил меня Марк. — Я выдвину против тебя обвинения в супружеской неверности. В течение шестидесяти дней, которые требует закон, я представлю в суд все собранные мною улики и доказательства, — он с искренней улыбкой посмотрел на меня. — Да-да, Лепида, мое терпение иссякло.

Я несколько мгновений смотрела на него, не зная, что на это сказать.

В глазах Кальпурнии вспыхнул злорадный огонек. Сабина отвернулась от отца, чтобы посмотреть на меня, а затем снова отвела взгляд. На арену, увертываясь от сражающихся гладиаторов, выбежали рабы, чтобы унести тела погибших.

— Кальпурния, дорогая моя, — сказала я как можно громче. — Ты не хочешь услышать кое-что о своем дорогом Павлине? Он овладел мною в мою бытность юной женой, а его отец и твой будущий свекр посмотрел на это сквозь пальцы. Сабина его ребенок, а вовсе не Марка, и я намерена подать в суд на Павлина за изнасилование. Что ты скажешь по этому поводу?

— Скажу, что ты лжешь, — спокойно отреагировала Кальпурния.

Марк в знак благодарности положил руку на ее квадратные крестьянские пальцы.

— Отличный ход, Лепида, — произнес он. — Возможно, эта история и сработала бы восемь лет назад. Но вытаскивать ее сейчас, значит, выставить себя на посмешище. Люди начнут задаваться вопросом, что заставило тебя ждать так долго. К тому же, я бы советовал тебе принять во внимание твою репутацию, которая за эти восемь лет никак не могла остаться незапятнанной. Неужели тебе хочется, что все твои секреты, которыми до отказа набит твой сундук, вдруг стали всеобщим достоянием?

— Ты… ты не посмеешь!

— В двадцать один год, — Кальпурния, будь добра, прикрой уши моей дочери, — интрижка с моим сыном. Затем — по моим последним данным — через тебя прошли двадцать два сенатора, девять преторов, трое судей и пять губернаторов провинций.

— Неправда, я никогда…

— Но, по крайней мере, они были людьми нашего сословия, — перебил меня Марк. — А как насчет колесничих, массажистов в банях, легионеров — особенно тех двух братьев из Галлии, которые взяли тебя одновременно, один спереди, другой сзади? — Марк вопросительно выгнул брови, а за его спиной гладиатор с трезубцем получил смертельный удар мечом в живот. — Одно дело, губернаторы и члены Сената, но всякое отребье…

Губы мои сделались сухими, как пергамент.

— Откуда ты мог узнать… ты ведь ни разу не оторвал глаз от своих свитков…

— О, мне много видно поверх моих свитков! В течение многих лет я собирал улики, и теперь у меня есть документы, свидетели, рабы, которые при необходимости дадут показания — я бы даже сказал, что они сделают это с удовольствием. Мне не придется даже прибегать ни к нажиму, ни к запугиванию. А еще Лепида, ты была жестокой любовницей, и кое-кто из твоих бывших любовников готов также выступить в роли свидетелей. Например, Юний Клодий, как только я предложил оплатить его долги.

— И какой тебе прок от их показаний? — спросила я в лоб моего мужа. — Неужели ты хочешь войти в историю как сенатор, чья жена переспала со всеми мужчинами Рима?

— Ну думаю, в историю я войду совсем по другим причинам. А вот как потом будешь смотреть людям в глаза ты?

Сабина, хихикая, убрала от ушей руки Кальпурнии.

— Ты! — набросилась я на нее. — Если ты думаешь, что любой захочет взять кукушкину дочь, то жестоко ошибаешься. Как только твой отец очернит меня в глазах всего Рима, во всей империи не найдется идиота, который бы согласился…

— Согласно закону, — перебил меня Марк, словно выступал в Сенате, — в случае, если супружеская неверность однозначно доказана, муж имеет право оставить себе приданое бывшей жены. Так что каждый золотой твоего приданого достанется Сабине. По-моему, такого количества золота ей хватит, чтобы поймать в свои сети любого, кто ей приглянется. Не говоря о том, что и без этих денег она уже завидная партия для любого мужчины.

— Все равно последнее слово останется за мной, — прошипела я. — Или ты забыл, что в судах заседают мужчины? Они быстро займут мою сторону.

— Что ж, я готов рискнуть.

Они сидели передо мной этаким триумвиратом — Марк в центре, с одной стороны Сабина, с другой — Кальпурния, а за их спинами тем временем на песок натекли океаны крови. Гладиаторское представление подходило к концу. Запыхавшиеся победители поднимали руки, побежденных граблями убирали с арены, чтобы пустить на корм львам. Гладиаторы покидали арену. Покидала ее и я.

Как же так получилось, что все зашло так далеко? Кем же я теперь буду? Разведенной женой, готовой выскочить замуж за первого встречного? Я обвела глазами ложу в поисках оружия — любого оружия, и тут мое внимание привлек смех. Это смеялись Траян и Павлин, сидевшие позади меня.

— А как же твой сын, Марк? Ты подумал о том, чью сторону он займет? Спешу напомнить тебе, что он в меня влюблен. Если я захочу, он по первому моему зову будет валяться у моих ног, как пес, и если ты считаешь, что он поддержит тебя…

— В таком случае, почему бы тебе самой не спросить его мнения. Эй, Павлин! — Не успела я открыть рот, как Марк через мое плечо позвал сына, который в этот момент был занят тем, что бросал монеты торжествующему германцу в волчьей шкуре. — Павлин! Я развожусь с твоей мачехой! У тебя есть на этот счет возражения?

Павлин ответил не сразу. Сначала он пробежал глазами по моим голым рукам и соблазнительным плечам, по телу, которое он когда-то с усердием прилежного раба обслуживал.

— Никаких, — ответил он ледяным тоном, так что мне показалось, будто меня обдало порывом северного ветра.

— Павлин, — я нарочно пригнулась ниже, чтобы он смог заглянуть за вырез моего платья. — Павлин, он задумал отомстить мне, он хочет выставить меня на всеобщее посмешище. И я рассчитываю на тебя…

Но Павлин повернулся ко мне спиной. Да-да, не сказав ни слова, просто взял и повернулся спиной, и продолжил разговор со слегка озадаченным Траяном. — Да-да, ты прав насчет подготовки легионеров. Мы слишком сосредоточены на дисциплине…

Нет, это какое-то наваждение. Не может быть, что это происходит со мной.

— Лепида, — вновь услышала я голос Марка.

НЕТ. НЕТ. НЕТ.

— Лепида, я не буду лишать тебя абсолютно всего. Если только ты пообещаешь мне, что не станешь отыгрываться на Павлине и Сабине, я так и быть, оставлю тебе твое приданое.

Мое приданое? Зачем мне деньги, если у меня не будет мужа? Римская женщина, если она не замужем, ничто. Даже если Марк и не очернит меня в суде, какой патриций захочет взять меня в жены после того как Марк столь бесцеремонно разведется со мной? Тем более если Домициан действительно меня бросил?

Меня начала бить дрожь.

Марк же повернулся к Кальпурнии и принялся как ни в чем не бывало обсуждать с ней сенатские дебаты. Сабина прильнула к мраморной балюстраде, глядя, как рабы засыпают чистым песком лужи крови. Павлин увлеченно обсуждал с Траяном тонкости подготовки легионеров. В императорской ложе Аврелия Руфина соскользнула с подлокотника кресла Домициану на колени.

Разведена. Я разведена. Теперь я уже не достопочтенная римская матрона Лепида Поллия, не супруга сенатора и не возлюбленная самого императора, а просто обыкновенная Лепида Поллия.

Краем уха я услышала рев трибун и перевела взгляд вверх, на императорскую ложу. Домициан только что дал сигнал к началу нового поединка — ретиарий с трезубцем против закованного в доспехи галла с мечом.

Нет, не может быть, чтобы я ему так быстро надоела. Такого просто не может быть! Тея продержалась при нем почти пять лет! Я же царила над Римом всего каких-то жалких семь месяцев.

Ретиарий с трезубцем погиб быстро. Трибуны ревели, требуя нового поединка. На арену должны были выйти юный Варвар и знаменитый боец-сириец. На несколько мгновений мое сердце исполнилось надеждой: этот жуткий гаденыш, сын Теи, наконец-то умрет в муках, когда сириец выпустит ему кишки. Немного взбодрившись, я взялась составлять план, каким образом мне во время следующего перерыва вышвырнуть из императорской ложи эту глупенькую куколку Аврелию.

А также, каким образом Марк и Павлин мне за все заплатят.

Тея

Виксу дали старые доспехи его отца, слегка подогнав их под его рост. Кольчужный рукав, шлем с голубым опереньем, поножи. Слегка затемненное шлемом, его лицо казалось вырезанным из камня. В противники ему дали огромного сирийца, и мое сердце тотчас сжалось от ужаса. Мне всегда казалось, что Викс слишком высок для своего возраста, однако я заблуждалась. Рядом с сирийцем он показался мне сущим карликом, когда они, бок о бок, встали перед императором, чтобы поклониться ему.

Мне понадобился всего миг на то, чтобы понять: ужас владеет не только мною, Викс из последних сил пытается не показать свой собственный.

Сириец замахнулся мечом. Клинки противников встретились, и над ареной пронесся звон стали. Затем Викс убрал руку и сделал шаг назад. Сириец двинулся на него. Но уже в следующее мгновение мой сын выбросил руку, и сириец был вынужден парировать удар.

— Этот сириец ни разу раньше не сражался с левшой, — произнес Арий с хмурым лицом. Таким насупленным я не видела его даже во время его собственных поединков. Впрочем, голос его звучал довольно спокойно. — Викс, наверняка, попытается воспользоваться этим преимуществом.

Сойтись, пригнуться, отойти. Сойтись, пригнуться, отойти. Разумно, подумала я, пытаясь дышать полной грудью. Никогда не лезь первым на более сильного противника. Лучше выжди подходящий момент. Казалось, мой сын услышал меня: он, словно хищник, медленно ходил вокруг сирийца кругами, как будто в целом мире ему было некуда спешить. Грудь его была красной от загара, а под тяжелым шлемом глаза казались темными щелками.

Сойтись, пригнуться, отступить. Сириец, потеряв терпение, устремился вперед. Первые два удара Викс парировал, от третьего увернулся, и затем бросился наутек, только пятки сверкали по светлому песку арены. По Колизею пробежала волна смешков. Сириец остановился, принял угрожающую позу, и Викс был вынужден снова следовать изобретенной им же самим схеме: сойтись, пригнуться, отступить.

— Молодец, — пробормотал Арий. — Молодец.

Неожиданно сириец оступился на одну ногу. Он выругался, как будто вывихнул сустав, и хромая отошел прочь.

— Давай, — прошептала я, но Арий покачал головой. Слегка наклонив голову, Викс сделал шаг назад, и как только сириец прыжком подскочил к нему, легко увернулся из-под его удара. Чего-чего, а быстроты моему сыну не занимать.

Сириец вновь бросился на него. Викс отскочил, остановился, сделал ложный выпад.

— Главное, не позволяй ему загнать тебя в угол, — прошептал Арий, однако Викс сделал два поспешных шага назад и в ужасе застыл, наткнувшись спиной на мраморную стену вокруг арены.

— Викс! — выкрикнула я в ужасе, видя, как сириец занес лезвие для удара, а со мной еще несколько тысяч голосов.

Викс бросился на противника. Сириец едва успел изменить угол удара. Мгновение — и сталь, вспоров кольчужный рукав, легко вонзилась Виксу в плечо и вышла с другой стороны.

— Слишком высоко, — прошептал Арий, побелев.

Еще один удар, в легкие, чтобы доставить противнику как можно больше мучений, и схватка будет окончена. Сириец потянул меч.

И тогда Викс вцепился в него. Его рука обхватила сталь, что застряла в его плече, и удержала ее на месте. Из его пальцев на песок тотчас брызнула кровь, и я увидела, как напряглись его мышцы. Викс оскалил зубы, однако продолжал удерживать лезвие, а сам тем временем придвинул плечо ближе к рукоятке.

Нет, не слишком далеко. А так, чтобы можно было дотянуться и нанести удар. Арий кивнул в знак согласия.

В следующее мгновение меч Викса прорезал воздух, и на песок арены тугой струей брызнула кровь. Кровь сирийца.

— Чистая работа, — пробормотал Арий, как будто Викс только что закончил очередное упражнение.

Я отвернулась, и меня вырвало.

Лепида

— Стратегия. И где? На арене. — Траян стукнул кулаком по перилам ограждения. — Где еще увидишь такой красивый маневр, как этот? Если этот мальчишка когда-нибудь получит свободу, я возьму его в свои легионы.

— Если он выживет, — язвительно уточнила я, но меня никто не слушал.

— Я постараюсь тебя опередить и найду ему местечко среди моих преторианцев. — Павлин кинул юному Варвару монету, которую тот ловко поймал здоровой рукой. После чего вытащил застрявший в плече меч сирийца. Несколько мгновений мальчишка стоял, глядя на него, после чего сам рухнул на песок.

— О, ужас! — услышала я голос Сабины. Ее узкое личико грызуна сделалось розовым. — Бедный мальчик! — вскрикнула она и забилась в корчах.

Я поднялась с места. Не хватало мне, чтобы меня видели рядом с бьющейся в припадке девчонкой. И как только Марк и Кальпурния нагнулись над ней, я потихоньку выскользнула из ложи. На арене для лежащего без сознания Викса уже тащили носилки. Трибуны по-прежнему ревели и рукоплескали от восторга. Домициан подался вперед и тоже начал аплодировать. Сидевшая рядом с ним Аврелия Руфина зевала от скуки. Эта дурочка никогда не понимала смысла в играх. Так что император скоро предпочтет ей мое общество.

С этими мыслями я направилась к дверям императорской ложи, однако дорогу мне преградил его секретарь.

— Император заметил, что твоей дочери сделалось дурно, — произнес он. — И сказал, что твое место рядом с ребенком.

— Но за ней есть, кому присмотреть. Ее отец…

— Дети — женское дело. Домициан своей императорской волей приказал тебе отвезти ребенка домой, — заявил секретарь, едва сдерживая на накрашенных губах ехидную улыбочку. — Он также велел мне передать тебе вот это, достопочтенная Лепида, — с этими словами он сунул мне в руку нитку дешевого жемчуга. — В твоих услугах он больше не нуждается.

У меня в глазах беззвучным фейерверком взорвалась череда образов. Марк сухо объявляет мне о разводе. Тея строит мне презрительную гримасу. Придворные хихикают у меня за спиной. Не прошло и года, — тупо подумала я, и мои пальцы сжались вокруг жалкой нитки мелкого жемчуга. Тея продержалась пять…

— И кто же занял мое место? — спросила я тоном, не знающим возражений. — Неужели эта дурочка Аврелия Руфина? Чем она лучше меня? Неужели она ублажает императора с большим усердием?

— Отнюдь, достопочтенная Лепида, — секретарь даже не думал скрывать усмешки. — Просто она… новее.

Внутри у меня все сжалась, будто он пнул меня в живот. Милостивые боги! Как же так случилось, что я упустила из рук императора? Всего полторы недели назад я намекала ему, что готова расстаться с Марком. Мечтала получить императорский венок.

Секретарь сделал мне знак, мол, тебе пора.

— Стража проводит тебя до дверей, Лепида.

В самый последний момент Павлин был вынужден задержаться.

— Император вызывает тебя, — передали ему. Так что свои услуги по доставке домой Сабины предложил Траян.

— Давайте, я ее понесу, — вызвался он и, словно перышко, принял из рук Павлина детское тельце. — В ней нет никакого веса, а, кроме того, по словам моей матери, она приходится ей троюродной внучатой племянницей или что-то в этом роде. А где носилки?

Проложив путь сквозь толпу, Траян спустился по мраморной лестнице и вышел в одну из задних арок. Благодарный Марк последовал за ним вместе с Кальпурнией. Лепида, надувшись, замыкала их процессию. Из императорской ложи она вернулась бледная как мел, и Марк решил, что лучше ее не раздражать. Гадюки, даже с вырванными зубами, все равно имеют обыкновение кусаться. Правда, сдержать улыбку ему не удалось.

«Подумай лучше о серьезных вещах, — мысленно приказал он себе. — Про похороны, принятие бюджета. Про последнюю треть Илиады».

— Ты меня не проведешь, Марк Норбан, — шепнула ему на ухо Кальпурния. — Можно подумать, мне не видно, как в твоих глазах пляшут веселые огоньки.

— Неправда, — возразил он. — Повышение налогов. Плохие стихи. Снижение рождаемости…

Гордо вскинув подбородок, Лепида забралась в их семейный паланкин. Казалось, она была готова выцарапать глаза любому, кто попробует ее оттуда выкинуть. Траян пожал плечами и лишь подвинул ее обутые в золотые сандалии ноги, освобождая место Сабине.

— Ты следующая, Кальпурния. Положи голову девочки себе на колени.

Он вежливо подождал, пока Марк тоже займет свое место, затем вскочил сам и перегруженный паланкин, покачиваясь, поплыл по римским улицам. Лепида бросила в сторону Траяна колючий взгляд. Марк с трудом сдержал улыбку.

Сабина была бледна, по лбу катился пот, однако веки ее подрагивали.

— Ничего, скоро пройдет, — заметил Траян.

— Смотрю, ты знаток по части падучей, — заметил Марк, глядя, как тот приподнял девочке голову.

— О, об этой болезни мечтает любой солдат. Александр Великий страдал ею, Юлий Цезарь.

Лепида наморщила хорошенький носик.

— От этой девчонки одни конфузы. Падает на виду у моих знакомых, пуская слюни, как какая-нибудь идиотка…

— Может, ты все-таки заткнешься! — прикрикнула на нее Кальпурния, прежде чем Марк успел вставить слою.

Траян расплылся в улыбке.

— В этой болезни нет ничего позорного. Да и лечится она легко. Более того… — Он просунул голову сквозь занавески паланкина и крикнул носильщикам: — Эй, сворачивайте вправо.

— Это еще что за шум? — удивилась Кальпурния. Сабина простонала и тоже принялась вертеть головой. На улице действительно стоял страшный крик. Такой обычно можно услышать в двух случаях: во время триумфального шествия или от толпы заядлых любителей игр. В данном случае, это было и то и другое одновременно.

Дорога к императорскому дворцу была забита истошно вопящим плебсом. Словно сойдя с ума, народ кричал, протягивал руки к горстке преторианцев в самом центре толпы. Это императорские гвардейцы несли во дворец на импровизированных носилках юного Варвара.

Траян тотчас соскочил из паланкина и закованным в доспехи плечом быстро проложил себе путь.

— Командующий Траян, по государственному делу. Прошу вас уступить дорогу. Повторяю, уступите дорогу. Спасибо, уступите дорогу, минуточку, трибун, — произнес он, обращаясь к Павлину, и зашагал рядом с носилками. До Марка донесся хорошо поставленный командирский голос, перекрывавший собой даже царивший на улице гам. — Позволь мне поздравить молодого гладиатора с успешным боем.

— А ты еще кто такой?

Марк краем глаза разглядел юного Варвара — он лежал, поднятый высоко вверх на украшенных носилках, ужасно напоминающих похоронные, и из раненой руки стекала кровь. К мальчишке тянулись сотни рук, и все так и норовили утащить на сувенир или нитку из его туники, или даже сорвать с головы волос.

— Командующий Траян. Хотел сказать тебе, что ты отлично провел бой, — он похлопал мальчишку по больному плечу. — Как ты смотришь на то, чтобы получить местечко в моих легионах?

— Иди ты знаешь куда! — огрызнулся в ответ Викс, хватаясь за больное плечо.

— Отлично, отлично. Идите дальше, трибун! — Помахав перемазанной в крови рукой, Траян одним прыжком вернулся назад к поджидавшему паланкину.

— Что такое? — в ужасе воскликнул Марк, когда он снова сел на месте.

— Ничего страшного, свежая гладиаторская кровь. — Траян смазал ею Сабине губы. — Сами не заметите, как приступ пройдет. Это известно любому солдату.

— Я не допущу, чтобы моя дочь пила кровь!

— Сам знаю. Звучит варварски, — Траян смазал остатками крови виски и лоб Сабины. — Зато работает.

Лепиду передернуло.

— Если только кто-то сейчас испачкает кровью платье…

Сабина приоткрыла глаза и вздохнула.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась Кальпурния.

— Голова болит, — ответила девочка, принимая сидячее положение. — Он умер?

— Кто умер, моя дорогая? — Марк взял дочь за руку.

— Тот мальчишка.

— Нет, он сквернословит, как настоящий солдат, — весело ответил Траян и спросил, обращаясь к Марку: — Теперь видите?

— Но ведь он выздоровеет? — не унималась Сабина.

— Успокойся, моя дорогая, он будет жив и здоров.

— Подумать только, — зевнула Лепида, слегка убрав в сторону юбки. — Сколько страстей из-за грязного уличного мальчишки.

— Знаешь, — обратился к ней Траян, — сдается мне, что в этом паланкине слишком тесно.

С этими словами он подался вперед, обхватил Лепиду за талию и одним ловким движением поставил на дорогу, после чего задернул занавеску. Вслед паланкину раздался пронзительный визг и посыпались проклятья.

— Не обращайте внимания, — крикнул Траян носильщикам. — Она вам больше не указ.

Носильщики довольно осклабились и прибавили скорости. Марку было слышно, как Лепида истошно кричит им вслед. Затем он задумчиво посмотрел на Траяна и рассмеялся.

— Молодой человек, — сказал он. — Признаюсь честно, мне нравится твоя манера поведения.

— Мне тоже, — хихикнула Сабина. Когда паланкин доплыл до их дома, она уже не просто стояла на ногах, но резво взбежала по лестнице к себе наверх.

— Не смывай кровь до конца дня, — посоветовал ей Траян. — А вы, — добавил он, обращаясь к остальным, — пока она похожа на демона, можете с ее помощью отпугивать от дома нежеланных гостей.

Кальпурния задумчиво посмотрела вслед Сабине.

— Как ты думаешь, у нее еще будут припадки?

— Разумеется, куда им деться, — ответил Марк. — Гладиаторская кровь не лекарство, а суеверие. На следующей неделе можно ждать новый припадок.

Но его так и не случилось.

— Интересно, кто станет следующим императором? — задумчиво спросила Тея, когда они убрали табуреты и винные кубки. — Когда Домициана не станет?

— Какой-нибудь седобородый сенатор, — пожал плечами Павлин. — Например, сенатор Нерва — хорошая родословная, безупречная служба, никаких пороков. Впрочем, наверняка найдется еще пара-тройка желающих предложить свои кандидатуры.

— Думается, это не те вещи, какие можно обсуждать в присутствии рабов, — встряла в разговор императрица, покосившись на Тею и Ария.

— Верно, — согласился тот. — Как можно доверять тем, кто спит и видит, когда же Рим наконец провалится в преисподнюю.

— При условии, что мы получим Викса обратно. — Тея потерла лоб. Заметив ее жест, Арий помассировал ей затылок. Она тотчас обернулась и прижалась щекой к его ладони. Павлин посмешил отвернуться и потянулся к серебряной вазе с черным виноградом посередине стола. Доверчивым поворотом головы Тея напомнила ему Юлию.

Вскоре заговорщики начали расходиться, а Марк остался гасить лампы. Императрица потянулась за плащом. Тея и Арий, как два призрака, молча выскользнули вон рука об руку. Павлин задержался, чтобы помочь отцу навести порядок, чтобы любой, кто вошел бы в дом, даже не заподозрил, что здесь только что принимали гостей. Назначенный день приближался то ли мучительно медленно, то ли, наоборот, слишком быстро — день, когда они попытаются убрать императора Домициана. Кровавая смерть императора всплывала перед глазами Павлина столь ясной и жуткой картиной, что он ни разу не задумался, а что будет потом.

— Интересно, кто станет императором после него? — задался он вслух вопросом, убирая графин с вином. — Наверно тот, за кем пойдет большинство легионов. Хотя… отец, помнится, ты как-то сочинил трактат о том, что император должен быть бездетным, чтобы иметь возможность выбрать себе самого достойного наследника, но не по зову крови, а по талантам.

— Я сочинил немало трактатов, — уклончиво ответил Марк, однако от Павлина не скрылась, как он обменялся с императрицей быстрыми взглядами. Павлин вопросительно посмотрел на обоих, однако императрица тотчас увела разговор в другое русло.

— Я уверена, что достойный претендент заявит о себе сам, — она набросила на голову накидку. — Тем, что уберет с пути всех своих соперников. Доброй ночи, Павлин, доброй ночи, Марк, — сказала она и, одарив их своей знаменитой улыбкой каменной статуи, выскользнула за дверь.

Дверь захлопнулась, и Павлин в задумчивости пожал плечами. Как и легионы, верные ему преторианцы сыграют не меньшую роль в том, кто взойдет на трон следующим. Да и сам он как командир личной императорской гвардии окажется неоценим для любого, к кому перейдет трон… Страшная мысль…

— Сабина, это ты? — Марк расправил плечи и с улыбкой повернулся к двери. Впрочем, от Павлина не скрылось, с какой быстротой отец убрал с глаз подальше пустые кубки. — Ты почему не спишь?

— Я услышала здесь внизу голоса. — Сабина, в белой ночной рубашке, обвела голым пальцем ноги мозаичную змею на полу.

— Твой брат попробовал спорить со мной по поводу «Комментариев» Цицерона, — невозмутимо ответил Марк. — Ему бы давно пора знать, что меня переспорить трудно, но он солдат, и учение дается ему с трудом.

— Мне показалось, я слышала чужие голоса. — Сабина продолжала обводить ногой контур змеи. — А в окно увидела паланкин. Признайся отец, у тебя наверняка были какие-то интересные гости.

Павлин открыл было рот, но Сабина на удивление взрослым жестом велела ему: мол, лучше молчи.

— Не надо мне ничего говорить, — сказала она и с хитроватой улыбкой повернулась, чтобы вновь возвратиться к себе в спальню. — Я ничего не хочу знать.

Глава 33

18 сентября 96 г. н. э.

— Опять мошенничаешь! — рявкнул император с неподдельной яростью в голосе.

— Нет, цезарь, это всего лишь везение. — Викс тряхнул рукавом, показывая, что никакой второй кости у него нет.

— Неправда, мошенничество чистой воды.

— Я могу увести мальчишку, если он раздражает тебя, — быстро предложил Павлин.

— Все евреи мошенники. — Император со злостью швырнул игральную кость через всю комнату. Готовясь к этому дню, он велел облицевать стены лунным камнем, чтобы видеть любого, кто рискнул бы подкрасться к нему сзади. — Как и Афина. Даже имя у нее было вымышленное. Зря я ее не убил. Зря я не убил вас всех… — В глазах императора вспыхнул нехороший огонек, и он рассеянно почесал лоб. — Скажи, Верцингеторикс, ты и есть тот, что попытается лишить меня сегодня жизни? В пятом часу дня?

Вид у мальчишки был подавленный.

— Если верить Нессу, сегодня день моей смерти. Признавайся, мне ждать ее от твоей руки?

Павлин прокашлялся.

— Он всего лишь мальчишка, цезарь…

— Мальчишки тоже умеют убивать, — огрызнулся Домициан, подозрительно обводя глазами полузеркальные стены комнаты, и вновь почесал лоб. Павлин заметил, что император расчесал кожу до крови, и, несмотря ни на что, ощутил к нему сострадание.

— Цезарь, — негромко обратился он к своему господину.

Домициан опустил руку и посмотрел на кровь под ногтями.

— О боги! — пробормотал он. — Надеюсь, на сегодня это вся кровь. Другой не будет.

— Лично я предпочел бы больше, — пробормотал себе под нос Викс.

— Выкини его отсюда, — рявкнул Домициан.

Викс бросился к двери прежде, чем Павлин успел схватить его за руку. После недавнего поединка в Колизее его плечо почти зажило, и Викс принялся его потирать, в задумчивости глядя на влажные после дождя сады. Павлин перебросился парой слов со стражниками, после чего подошел и встал рядом. Они были единственными, кого Домициан сегодня допустил в свои покои. В день своей предполагаемой смерти император велел очистить дворец от толп придворных и просителей, оставив только преторианцев, рабов и горстку своих любимчиков. Мраморные залы, обычно наполненные перешептываниями целых толп, наряженных в тоги людей, сегодня примолкли и стояли пустыми. Их звенящую тишину нарушал лишь редкий стук подметок сандалий, когда какой-то раб спешил по своим делам, голоса стражников при смене караула и печальное журчание струй фонтана.

— Как тихо сегодня, — задумчиво произнес Викс.

— Было бы еще тише, если бы ты прекратил подначивать императора, — ответил Павлин. — Учитывая, в каком он настроении, я удивляюсь, что твоя голова все еще на плечах.

— Он всегда в дурном настроении. Другого у него не бывает. — Викс взял из вазы с цветами камешек и швырнул его в фонтан. — Вряд ли он меня убьет. Он ведь ждет не дождется той минуты, когда я снова выйду на арену.

— А ты сам? Вы с матерью всегда мечтали, чтобы ты стал гладиатором.

— Все оказалось не совсем так, как я думал, — задумчиво произнес Викс. — Люди… они такие жестокие.

Викс устало опустил голову, и Павлин усилием воли заставил себя промолчать. Ибо его так и подмывало сказать Виксу, что тому больше не придется выходить ни на какую арену, — если, конечно, Фортуна благосклонно отнесется к их плану. Молчи, приказал себе Павлин, не для того ты так долго хранил секрет, чтобы сейчас его выболтать.

— Выше голову, Викс, — раздался рядом голос Несса. Астролог прошел мимо них, шаркая старыми сандалиями, — с отрешенным лицом, усталыми глазами, вертя на шее небольшой золотой амулет, который когда-то принадлежал Ганимеду. — Звезды говорят, что к завтрашнему утру император будет мертв. И тогда все твои печали останутся позади.

— Неправда, сегодня он не умрет. — Викс со злостью швырнул еще один камень. — Он умрет стариком, на мягкой пуховой перине с чашей вина в руке. Ублюдок.

— Ты тоже умрешь стариком, — безучастным тоном произнес Несс. — На всей скорости управляя колесницей, потому что даже будучи старым полководцем, командуя преданным легионом, который даст тебе прозвище Верцингеторикс Рыжий, ты по-прежнему будешь любить лошадей и стремительные схватки. Так что смерть твоя будет быстрой, хотя и не мгновенной. Твои подчиненные соберутся вокруг, чтобы искренне тебя оплакать. По тебе будет также лить слезы одна женщина, хотя на людях она будет вынуждена скрывать свое горе. В твою честь соорудят арку, и твои солдаты поднимут в твою честь кубки с вином, причем количества выпитого ими вина хватило бы на целую реку, чтобы доставить твою душу в царство Плутона, и они будут клясться, что второго такого, как ты, никогда не было и не будет. Как тебе такая смерть, юный Верцингеторикс? Я, конечно, не рассчитываю, что ты мне поверишь, потому что ты не веришь звездам.

— Да ты просто рехнулся, — пробормотал Викс.

— А мне полагается предсказание? — крикнул вслед Нессу Павлин, однако коротышка-астролог, подобно призраку, уже успел раствориться в пустом мраморном коридоре.

Лепида

Я пришла в дом к Марку в последней попытке уговорить его взять меня обратно. Я не делила с ним ложе уже многие годы, но ради такого случая почему бы не попробовать лечь к нему в постель.

Увы, дома его не оказалось.

— Господин уехал в Капитолийскую библиотеку, госпожа. Он велел не пускать тебя…

— Не пускать? — язвительно повторила я и принялась чихвостить рабов. Минут через пять мой острый язык сделал свое дело: рабы вновь вытянулись передо мной по струнке. Они слишком долго повиновались мне как хозяйке дома, чтобы слишком быстро расстаться с этой привычкой. Я прошла внутрь и устало опустилась на ложе в атрие, заваленное голубыми шелковыми подушками. Убогий, старый дом. Здесь никогда в углах не прячутся парочки, здесь вы ни разу не услышите смех по поводу чересчур откровенной шутки, здесь не принято пить много вина. И я больше не была хозяйкой этого убогого старого дома. Не достопочтенная матрона Лепида Поллия, супруга сенатора. Нет, конечно, я — по мере возможностей — пыталась обратить все это в злую шутку: «О боги, знали бы вы, как мне надоел этот старый зануда Марк!» Однако люди без стеснения перешептывались за моей спиной о том, с какой быстротой Марк избавился от меня после тринадцати лет супружества и после того как от меня избавился Домициан. Марк не стал обвинять меня в супружеской неверности — я не стала распространяться про наши отношения с Павлином, и он сдержал свое слово. Однако все эти толстые римские матроны, которые привыкли завидовать моим успехам, ухватились за первую же возможность перемыть мне косточки. А пара моих бывших любовников почему-то в прошедшие несколько недель оказались ужасно заняты — не иначе как испугались, что я ищу себе нового мужа.

Лепида Поллия почему-то всех устраивала как любовница, но никого — как жена.

— Мама? — Это в атрий со свитком в руках спустилась Сабина. Заметив меня, она учтиво поклонилась. — Отца дома нет. За ним прислали из дворца, и он был вынужден уйти. Я скажу ему, что ты заходила к нам, — с этими словами она повернулась, чтобы уйти.

— Погоди, — сказала я, — мне почему-то казалось, что он ушел в библиотеку.

— Ой, — Сабина выронила из рук свиток, но тут же наклонилась, чтобы поднять его с пола. — Может, и в библиотеку. Извини, мама, меня ждет мой наставник.

— Погоди, — я спрыгнула с ложа. — Ты сказала, что его вызвали во дворец?

Сабина покосилась куда-то в сторону.

— Я подумала…

— Императорский дворец вот уже несколько недель как превращен в неприступную крепость. По личному приказу императора. Скажи, кто стал бы присылать оттуда посыльного к твоему отцу?

— Императрица, — ответила Сабина, расправляя плечи. — Она относится к нему с уважением. И не одна она, между прочим.

— Какая ты, однако грубиянка. — Моя дочь повернулась, чтобы уйти, но я, не теряя времени, схватила ее за руку. — Боюсь, нам нужно с тобой поговорить, моя милая. В конце концов, сейчас, когда я разведена, у меня наконец появилось время, чтобы пообщаться с тобой.

— Мне нечего тебе сказать, — она попыталась отстраниться от меня.

— А мне кажется, что есть.

В моей голове как будто что-то стало на месте. Внезапно я поняла, почему Домициан распорядился запечатать дворец, словно крепость. Сегодня император якобы должен умереть. В такой день, как этот, императрица будет сидеть под замком вместе со своей стражей. С какой стати ей отправлять к твоему отцу посыльного?

Они встретились в Садах Лукулла — тихо и незаметно для посторонних глаз. Просто два паланкина встретились и разошлись.

— Спасибо, что успел, — сказала императрица из-за занавесок. — Я понимаю, что времени было мало.

— Павлин? — спросил Марк.

— Нет-нет, он во дворце. Успокаивает Домициана. Он единственный, кому это удается. У нас другая трудность. Я отправила мальчишку раба за Теей и Арием, но твой дом оказался пуст!

— Да, у Сабины занятия с наставником, и я велел рабам никого не пускать. Что-то не так?

— Боюсь, нам придется поторопиться с нашим замыслом.

Лепида

— Дорогая моя, я не люблю, когда мне лгут, особенно, ты, — я погладила руку Сабины. — Рабы сказали, что Марк ушел в библиотеку. Ты говоришь, что он получил записку от императрицы. Так кто же из вас лжет? — Ногти мои были покрыты свежим слоем лака, и они оставили на руке дочери красные следы.

— Я ошиблась, он ушел в библиотеку.

— А я почему-то так не думаю, — произнесла я, поглаживая дочери волосы. — Ты видела, как к нему прибыл посыльный из дворца и он ушел из дома. Возможно, на встречу с императрицей. Интересно, о чем им вдруг захотелось поговорить друг с другом в такой день, как этот? — Я намотала на пальцы пряди ее волос. Стоит слегка потянуть, и она во всем признается.

— Я понятия не имею, я…

Ага, похоже, нервишки сдают. Это именно то, что мне надо. Я резко дернула дочь за волосы.

— Лжешь!

— Неправда! Я не лгу!

В дверь постучали.

— Госпожа? — робко подал голос один из рабов.

— У моей дочери очередной припадок, — сказала я. — Уйди.

Как только шаги стихли в дальнем конце дома, я резко дернула голову Сабины назад.

— Признавайся, Марк видится с императрицей?

— А что, разве им нельзя? — Сабина уже успела распустить нюни. Слезы катились ручьями по ее щекам.

— Только не говори мне, что это случайные встречи. Ни за что не поверю. Так с какой целью они встречаются? — Я дернула ее голову назад еще раз. — С ними при этом бывает кто-то еще?

— Отпусти меня!

Я ревком поставила ее на ноги.

— Дорогая, — произнесла я нарочито нежным голоском. — Неужели я сделала тебе больно? — Я даже погладила ее по щеке. После чего залепила пощечину. Эта мерзавка вскрикнула. Неожиданно меня охватила ярость — та самая ярость, которую я сдерживала в себе с того самого момента, как Марк развелся со мной.

— С кем? С кем еще они встречаются? — Сабина с криком упала на пол, пытаясь защититься от моих ударов.

— Не знаю! Я никогда никого не видела!

— Неправда, ты знаешь! Ты, грязный крысенок, как ты смеешь лгать мне, твоей матери! — Я схватила ее за волосы, развернула ей голову и ткнула лицом в угол стола. Глаза мне застилала такая страшная ярость, что я почти не видела сквозь нее собственную дочь.

— Где ты их видела? Я спрашиваю тебя!

— Здесь, — ответила Сабина и разрыдалась.

— Прочти эту записку, Марк. — Между паланкинами промелькнул кусок сложенного несколько раз пергамента. — Ее принес мне один из моих рабов примерно час назад.

Марк быстро пробежал глазами текст.

— Понятно, — произнес он ровным тоном. — То есть он сделает это в самое ближайшее время?

— Вряд ли Домициан будет тянуть со смертным приговором.

— В качестве причины ареста здесь названа измена. Ему что-то известно?

— Нет, насколько я знаю, за мной ни разу не было слежки. Впрочем, он мечтает о моей смерти вот уже десять лет, и какова бы ни была причина, больше он ждать не намерен. Так что вполне вероятно, — голос в паланкине даже не дрогнул, — меня скоро не станет. Если только сегодня вечером…

— Сегодня вечером? Нет. Сегодня он слишком осторожен. Павлину придется надавить на него, и тогда он тотчас заподозрит неладное.

— Домициан наверняка станет меня пытать, чтобы узнать имена сообщников, — бодро сказала императрица. — Как супруга Домициана, я до известной степени выработала стойкость к боли, но я сомневаюсь, что жизнь Павлина стоит того, чтобы ею рисковать. Что ты скажешь?

Лепида

— Это было неделю назад, после того как я легка спать. Я услышала голоса и выглянула в окно.

— И кого же ты увидела? — Руки мои чесались, и я отвесила ей еще одну пощечину.

— Императрицу и женщину с темными волосами.

— Что еще за женщина?

— Какая-то рабыня. У нее были темные волосы и низкий голос. А с ней был мужчина, на вид вроде легионер… он был весь в шрамах.

По моей спине заползали мурашки. Я взяла ухо Сабины между моих лакированных коготков и крепко сжала.

— Рабыня? С низким голосом? Высокая? Со шрамами на руках?

— Да!

— Тея! — произнесла я вслух. Ну конечно же! Вечно она возникает у меня на пути. — Солдат, ты говоришь? Не иначе как ее новый защитник и покровитель, после того как она высушила слезы по Варвару. Какой-нибудь стареющий головорез, которого она заманила в свои сети, чтобы вырвать назад это чудовище, своего сына. Если ты еще хоть что-то от меня скрываешь…

— Ничего, клянусь тебе!

Я отпустила ее ухо, и она, обливаясь смешанными с кровью слезами, рухнула на каменный пол. Впрочем, я была настроена по отношению к ней очень даже благодушно. Ну кто бы мог подумать, что эта маленькая уродливая обезьянка окажется такой наблюдательной? Вполне вероятно, что ей больше ничего не известно. Ничего страшного! Остальное я додумаю сама. Представьте себе отвергнутую жену, ревнивого старого сенатора, выброшенную на улицу любовницу, — скажите, что их объединяет? Кого все трое ненавидят?

Разумеется, кроме меня.

Я наклонилась и поцеловала Сабину в лоб, и даже кончиком пальца вытерла с ее щек слезы.

— Спасибо тебе, моя дорогая! Мне, право, немного стыдно за синяки, но уж слишком сильно ты меня рассердила. Но ничего, завтра я, чтобы загладить свою вину, так уж и быть, куплю тебе какую-нибудь милую безделушку.

А теперь мне следовало поспешить в императорский дворец. Нет, сначала я, наверно, все же загляну на свою виллу на Палатине. По такому случаю неплохо переодеться в мое новое голубое платье и украсить себя сапфирами, Впрочем, нет, не стоит понапрасну терять время. Красный шелк и жемчуг, в которых я расхаживаю с самого утра, очень даже подойдут. Мой паланкин уже ждал меня у черного входа, и два огромных раба, которых я купила себе для охраны…

— Сабина, если кто-нибудь заглянет в дом, не говори, что я была здесь…

Моя дочь поднялась на ноги и оттолкнула меня прочь. Из губы у нее сочилась кровь, и я с удивлением заметила, что она почти догнала меня ростом.

— Уйди от меня! — крикнула она и со слезами выбежала из комнаты.

О боги, что за несносное слезливое существо!

По возмущенному взгляду управляющего я тотчас поняла, что он не привык впускать в дом сенатора Норбана женщин с безумным взглядом и подозрительного вида головорезов, с головы до ног в шрамах.

— Сенатор Норбан дома? — робко спросила я.

— Никого нет. Могу я поинтересоваться…

— Нет, — ответила я и, гордо подняв подбородок, будто до сих пор была достопочтенной Афиной, прошла в дом. Управляющий был вынужден уступить мне дорогу. Подозреваю, что хмурый взгляд Ария за моей спиной сделал свое дело. — Так где же сенатор?

— Я не имею права…

— Закрой рот! — рявкнул на него Арий.

Мы все трое зашагали по узкому коридору. Управляющий, заламывая руки, Арий, положив руку на рукоятку кинжала, я же была вынуждена то и дело поворачиваться то к одному, то к другому, чтобы их успокоить. Сворачивая за угол, я столкнулась с невысокого роста фигурой в красном шелке, позади которой шагали два огромных раба. Фигурой в красном шелке, от которой исходил сильный запах мускуса.

На какой-то миг Лепида Поллия и я застыли, глядя друг на друга.

Увы, она оказалась проворней.

— Хватайте их! — приказала она своим рабам и поспешила отойти в сторону.

Зажав в руке нож, Арий сделал выпад. Однако в узком коридоре он задел плечом мое плечо. Я потеряла равновесие и упала, и прежде чем успела перевести дыхание, рабы Лепиды схватили меня за волосы и, прижав меня к стене, приставили к горлу нож.

Я замерла на месте. Лезвие упиралось мне в горло прямо под подбородком. Управляющий в ужасе окаменел, открыв в немом крике рот. Арий тоже застыл на месте, застыла в воздухе и рука с зажатым в ней лезвием, занесенная, чтобы ударить второго раба кинжалом в живот.

А вот Лепида способности двигаться не утратила.

— Брось нож, — приказала она Арию. — Или она умрет на твоих глазах.

Лезвие с лязгом упало на каменный пол.

— Все тот же Варвар, — прощебетала Лепида. В глазах ее светился хищный огонь. — А я привыкла считать тебя мертвым. Впрочем, тебя нетрудно узнать в любой толпе. Даже с этой кошмарной бородой. Двигайся, — велела она рабу у меня за спиной. — Отведи ее… думаю, библиотека Марка нас отлично устроит. Ты, Арий, иди следом. Одно неожиданное движение, и она мертва.

Огромный раб привел меня в библиотеку. Меня охватило оцепенение. Марк, Марк, неужели ты предал нас?

— Свяжите их! — приказала Лепида рабам тоном капризного ребенка. — Главное, не жалейте веревок.

Арий застыл подобно мраморной статуе посередине комнату. Взгляд его метался от Лепиды ко мне и назад к Лепиде. Рабы грубо опутали его веревками. И тогда я заметила, как в его глазах мелькнул огонь.

— Лучше привяжите-ка его к колонне, — решила Лепида. — А что касается этой особы, то ее достаточно посадить на стул и связать ей руки. Она слишком глупа, чтобы представлять для нас опасность.

Раб убрал нож от моего горла, и тогда Арий сделал рывок. Увы, ноги его запутались в веревках, и он упал, увлекая за собой около полудюжины рабов. В следующее мгновение он уже высвободил руку. Один из рабов Лепиды взвыл от боли, а из его носа фонтаном брызнула кровь. Однако второй тотчас бросился к нему с дубинкой, и я услышала хорошо знакомый мне глухой звук. Это под ударом дубинки хрустнули кости Ария.

Нет, нет, нет!

Грубо прижав его голову к холодному мрамору, рабы привязали его к колонне, и я увидела, как ему в мутные глаза откуда-то из-под волос стекает ручеек крови.

— Надеюсь, они тебе ничего не сломали, — язвительно произнесла Лепида, глядя на Ария с безопасного расстояния. — Зачем лишать работы императорских палачей.

Арий выплюнул в нее полный рот крови.

— Смотрю, твой нрав с годами не улучшился. — Лепида посмотрела сначала на него, затем на меня. — Отлично. Что касается вас… Все вон отсюда, — приказала она рабам. Если кто-то из вас подаст хотя бы звук, я выясню, кто это был и брошу на съедение акулам. А вы, — это она уже обращалась к своим личным рабам, — заприте рабов в их комнатах, после чего обыщите дом, чтобы ни одна душа не могла улизнуть отсюда и броситься на поиски Марка. Как только все проверите, ждите меня снаружи рядом с моим паланкином.

Я бросила взгляд через ее плечо и в полуоткрытую дверь заметила легкое движение. На меня смотрели голубые глаза на худеньком, в синяках, личике. Дочь Марка? Дочь Лепиды? Я ожидала, что вслед за этим последует крик, однако девочка молча обвела глазами библиотеку и исчезла столь же быстро, как и появилась.

— Итак, — сказала Лепида, упиваясь своим положением. — Я не могу слишком долго ждать, потому что у меня назначена встреча в императорском дворце. Признавайтесь, зачем вы двое пожаловали сюда? У вас была назначена встреча с моим мужем? Что это, как не заговор против императора? О, как это в духе Марка!

Дыхание давалось мне с великим трудом. Мешал застрявший в горле комок. Я не могла даже моргнуть. Нет! Нет!

— Мне, конечно, трудно представить себе подробности вашего заговора, но я уверена, что императорские палачи сумеют вытащить из Марка правду, — Лепида расплылась в змеиной улыбке. — Полагаю, император будет мне благодарен. Что же такого мне у него попросить? Думаю, мне не придется просить его о том, чтобы он отрубил головы твоему драгоценному Арию или твоему сыну. Это он сделает и сам. Зато я могла бы попросить его сохранить тебе жизнь — как ты смотришь на то, чтобы вновь пойти ко мне в услужение? Будешь чистить мне ногти, тереть мне спину, причесывать мне волосы? Помнится, ты была мастерица делать прически.

Мне было нечего ей ответить. Оставалось лишь надеяться на то, что ее дочь унаследовала отцовский характер и убежала из дома, чтобы предупредить Марка.

Лепида резко обернулась, и алый шелк языками огненного пламени колыхнулся вокруг ее тела. Неожиданно она пригнулась.

— Так в чем же твой секрет?

— Секрет?

— Ты удерживала Домициана возле себя несколько лет. Как?

Лепида хищно облизала накрашенные губы, и я поняла, что ей не терпится узнать ответ. Я же от безвыходности положения вымучила улыбку.

— Я не давала ему того, чего ему хотелось.

— А чего ему хотелось?

— Всего. Но я ему не давала, и это разжигало его интерес. Ты же, как я понимаю, дала ему все? Тебе всегда не хватало таинственности. Неудивительно, что ты так быстро ему наскучила.

Ее улыбки как не бывало.

— Тебе не только не хватает таинственности, — я решилась нанести окончательный удар. — С тобой просто скучно!

Лепида залепила мне пощечину.

— Зато ему ты дала все! — Она указала в сторону Ария. Связанный, с заплывшими глазами, он молча прильнул к колонне. — Да попроси он тебя, ты бы легла под него посередине самого Форума! Признавайся, как тебе удалось удерживать его так долго, если ты давала ему все?

— Потому что Арий в своем уме, — спокойно произнесла я. — Домициан же, на тот случай, если ты еще сама не заметила…

— Ты ничего не понимаешь в мужчинах…

— Ну разумеется, — согласилась я, ощущая странную веселость. — Именно по этой причине они предпочитают меня.

Лепида со злостью залепила мне очередную пощечину. На этот раз я была голова к удару и впилась ей в палец зубами. Чтобы его высвободить, она была вынуждена оттащить мне голову за волосы.

— У тебя есть все! — Она одарила меня полным ненависти взглядом и пригрозила мне пальцем. — У тебя был Домициан! У тебя есть он. — Она резко развернулась в сторону Ария. — Ну почему она? Заурядная еврейка-рабыня, каких тысячи! А вот такая, как я, всего одна!

В другой момент происходящее наверняка вызвало бы у меня улыбку: подумать только, прошло десять лет, а эта сучка все еще носит в душе обиду! Как, однако легко уязвить красавицу!

— Ну почему? — Лепида слегка задрала подол и лягнула Ария по больной ноге. От боли он лишь молча стиснул зубы. — Почему она? Почему не я?

Он окинул ее взглядом с головы до ног.

— Потому что ты похожа на хорька.

Лепида зашипела и занесла для удара руку. Взгляд ее пылал ненавистью. На какой-то миг рука, подрагивая, повисла в воздухе.

Неожиданно она расправила плечи. Пригладила волосы. Придала приветливое выражение лицу. Качнув жемчужными серьгами, грациозно повернула голову в мою сторону.

— Тея, я с удовольствием провела в твоем обществе вечер, но сейчас мне пора. Я могла бы взять тебя с собой, но Арий слишком непредсказуем, особенно в тесных помещениях. Так что я лучше оставлю тебя здесь. В конце концов, вы не мои рабы и я не могу освободить вас. Марка же нет дома, он сейчас где-то шепчется с императрицей. Так что я уже буду в императорском дворце, прежде чем он вернется сюда. А я полагаю, что именно на это вы и рассчитываете. Да, я оставляю вас здесь. Император меня ждет.

Она резко развернулась и жадно поцеловала Ария в губы. Впрочем, прежде чем он успел пошевелиться, она уже оставила его в покое, а сама отошла к стальному зеркалу на стене и добавила на губы помады.

— У него приятный рот, Тея, — сказала она. — Правда, в следующий раз его уже будут целовать вороны на Гермонианской лестнице. Когда голова его будет посажена на копье.

— Префект! — Один из стражников догнал его и отдал салют. Павлин не находил себе места, нервно расхаживая по атриуму. Ощущение было такое, будто солнце застыло в небе и отказывается сдвинуться с места. — К тебе посетитель!

— Сегодня никаких посетителей! Таков приказ!

— Но она очень просила, префект. Она утверждает, что она твоя сестра!

— Моя сестра? — Этого еще не хватало! — Скажите ей, что я проведаю ее завтра.

— Она говорит, это вопрос жизни или смерти, префект.

Павлин задумался. Он никак не мог припомнить случая, чтобы Сабина сама пожаловала во дворец. И как вообще она сюда попала? И с ней ли отец? Где она?

— У Тибрских ворот.

К тому времени, когда он подошел туда, она была уже не одна.

— Но я по важному делу, — услышал он голосок Сабины, которая пыталась убедить кого-то невидимого за колонной ворот. — Мне нужно передать сообщение префекту Норбану. И если меня не пропустят к нему…

— Хватит заливать. Ни за что не поверю, что это такое срочное дело! Лучше поцелуй меня! — Павлин ускорил шаг и увидел впереди грубую коричневую тунику и знакомый поворот головы, совсем рядом со своей младшей сестрой. — Я юный Варвар! Надеюсь, ты слышала обо мне? Может, даже видела на арене? Я убил двоих человек. Я второй великий гладиатор после…

Павлин отвесил Виксу подзатыльник.

— Между прочим, приятель, ты прижимаешь к стенке мою сестру.

Обычно он был исполнен большего сочувствия к сыну Теи, однако в эти мгновение, нагнувшись над Сабиной, Викс был так похож на своего головореза отца, что последние капли сострадания в его душе мгновенно испарились. Павлин замахнулся для нового подзатыльника, однако Викс ловко увернулся из-под его руки. Колизей научил мальчишку самосохранению.

— Живо марш отсюда, — приказал ему Павлин. — Поди поищи себе другую жертву.

— И с кем прикажешь сражаться?

— Тут у меня две когорты преторианцев. Стоит мне им приказать…

— Прекратите! — остудила их пыл Сабина и посмотрела на обоих сердитым взглядом. За ее спиной поблескивал Тибр, и на его фоне, закутанная в голубое покрывало, она казалась крошечной и хорошенькой, как кукла. Неожиданно Павлин обратил внимание на синяки на ее лице. На всклокоченные волосы, надрывное дыхание, как будто бы она всю дорогу бежала сюда от отцовского дома.

И похолодел от ужаса.

Сабина же схватила его пальцы в одну руку, мозолистую пятерню Викса в другую и потянула их назад, в тень ворот, подальше от любопытных ушей стражников.

— Пусть останется, — сказала она брату, когда тот подозрительно покосился на Викса. — Его это тоже касается.

— Неужели? — удивился юный герой.

— Тсс, — Сабина прижала палец к губам, а потом быстро заговорила.

Марк вернулся домой поздно — на Квиринале перевернулась телега, перегородив дорогу паланкинам и повозкам, и на целых три квартала образовалась пробка. В конце концов он был вынужден отпустить носильщиков, а оставшийся путь проделать пешком. Тревога подгоняла его вперед, заставляя превозмогать боль и хромоту, это тяжкое наследие Года четырех императоров. Нет, они все-таки безумцы, коль отважились на такой план!

— Квинт! — позвал Марк управляющего, когда наконец ступил на мозаичный пол атрия. В ответ ему раздался какой-то сдавленный голос, совсем не похожий на голос Квинта. Не может быть, чтобы это был его управляющий.

— Эй, наверху!

Чувствуя, как внутри нарастает ужас, Марк торопливо поднялся по лестнице и распахнул двери в библиотеку.

— Никаких вопросов, — устало сказала Тея. — Просто развяжи нас.

И Марк принялся распутывать узлы у нее на запястьях.

— Что случилось?

— Лепида, — ответила, потирая онемевшие запястья Тея и поднялась со стула. — Она сейчас держит путь в императорский дворец, чтобы рассказать о нас императору.

— Но откуда она узнала? — воскликнул Марк и выругался.

— Какая разница, откуда, — подал голос от колонны Арий. — Она знает. Связала нас здесь, а сама направилась во дворец.

— Мы в любом случае осуществим наш план. Сегодня вечером…

— Нет, не вечером, а прямо сейчас.

Марк посмотрел на солнце за окном — дневное светило уже начало клониться к Тибру.

— Еще как минимум два часа он ни за что не поверит, что ему ничего не грозит. А до того момента он будет начеку.

— А жаль! — отозвалась Тея, развязывая узлы на ногах Ария. — Скажи, ты в состоянии держать меч?

Арий нетерпеливо кивнул. Однако стоило ему подняться во весь рост, как затекшие ноги его подкосились, и он зашатался.

— Что случилось? — В голове Марка пронеслись все известные ему проклятия, причем сразу на шести языках.

— Это головорезы твоей жены, но ничего… — Арий проковылял через всю комнату. — Ничего, если кости не торчат наружу, значит, они целы.

Марк в ужасе посмотрел на него.

— Ты с ума сошел!

Арий принялся разминать затекшие члены.

— Даже если твои конечности целы, мы не можем впустить тебя в покои Домициана. Даже Павлин, и тот не смог бы убедить императора принять просителей, по крайней мере, до тех пор, пока не минует час его предполагаемой смерти.

Тея расплела косу, и темные волосы рассыпались ей по плечам.

— Но кое-кого он все-таки примет.

Марк посмотрел в ее сторону. То же самое сделал Арий.

— Нет, — твердо произнес он.

— Ты могла бы его на какое-то время отвлечь? — спросил Марк.

— Она никого не отвлечет, потому что она останется здесь. Я никуда ее не пущу, — хмуро возразил Арий.

— А вот это мы еще увидим. Я ухожу, — с этими словами Тея направилась к двери. Арий в два шага — куда только подевалась его хромота? — догнал ее и схватил за руку. Когда же Тея попыталась от него вырваться, он, взяв ее под локти, оторвал от пола.

— Тебе нельзя туда. Он тебя убьет.

— И тебя тоже.

— Ну за себя я спокоен. Он давно, вот уже несколько лет, не видел меня в глаза. Тебя же он раздерет на куски.

— В предыдущие годы он уже не однажды пытался это сделать. И если жизнь нашего сына в опасности, я готова пойти на риск еще раз, — голос ее был тверже булата. — Я не намерена быть всего лишь зрительницей и уповать на милость богов. На этот раз я стану полноправной участницей!

Арий резко повернулся к Марку.

— Ты ведь знаешь, каков он. И на что он способен.

— Это ее выбор, — пожал плечами Марк.

— Именно. — В глазах Теи мелькнул недобрый огонек.

— Тея! — Арий схватил ее за плечо. — Он тебя убьет. Я не вынесу…

— О, еще как вынесешь! — в ее голосе слышались ледяные нотки. — Ведь вынесла я, наблюдая за тобой на арене. Так что не мешай мне!

Они стояли друг против друга пошатываясь и глядя друг другу в глаза.

Затем Арий постепенно, палец за пальцем, разжал руку.

— Будь ты проклята, — прошептал он. — Будь ты проклята.

Но Тея лишь повернулась к нему спиной и вышла вон. Арий несколько мгновений смотрел ей вслед, а затем повернулся к Марку. Было в его взгляде нечто бесстрастное, отрешенное и вместе с тем свирепое, что Марк невольно отшатнулся назад.

— Время залечь на дно, сенатор, — произнес он. — Свое дело ты уже сделал.

Тея же спускалась по ступенькам вниз, от макушки до ног императорская любовница — волосы распущены по плечам, взгляд пустой и отсутствующий.

— Павлин, — затараторила Сабина, как только они отошли от ворот, — моя мать выяснила, что вы замыслили заговор.

Павлин растерянно заморгал.

— Я не замышлял никакого…

— Не будь так глуп! На это нет времени… — Сабина потрясла его за руку. — Она все узнала и теперь торопится сюда…

— Эй, это вы о чем? — поинтересовался Викс.

— Мой отец и Павлин замыслили вместе с твоим отцом заговор…

— Эй, мой отец давно мертв, — возразил Викс. Было видно, что он осторожничает.

— Неправда, — с жаром возразила Сабина. — Некто, кого отец называл Варваром, приходил к нам домой несколько дней назад. Тебя ведь, если не ошибаюсь, называют юный Варвар? Вот видишь, все сходится. И между ними существует заговор. А моя мать…

— А кто твоя мать? — спросил Викс, прежде чем Павлин смог направить разговор в более безопасное русло.

— Лепида Поллия.

— Эта сука? — Викс весь ощетинился и поспешил сделать шаг назад.

— Да, эта сука, — согласилась Сабина, и Павлин вновь от неожиданности заморгал.

— Я бы не советовал тебе позволять матери совать нос не в свои дела, — мудро рассудил Викс.

— Верно. Я тоже так считаю, — согласилась Сабина и, вновь повернувшись к Павлину, в двух словах пересказала ему, что, собственно, произошло — про свою мать, Ария, Тею. Стоило ей закончить рассказ, как все трое застыли, пристально глядя друг на друга. Затем какой-то преторианец что-то крикнул, обращаясь к Павлину, и тот впервые обратил внимание на толпы людей, что стекались мимо них к Форуму, на стражников, нервно переминающихся у ворот с ноги на ногу. А тем временем солнце уже клонилось к реке.

— Я обо всем позабочусь, — заверил он Сабину и наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку. Когда все будет окончено, у него будет время отомстить Лепиде за то, что та сделала с его сестрой. — Ты храбрая, Вибия Сабина, коль решилась прийти сюда.

— Это точно, — поддакнул Викс и, взяв ее за подбородок, приподнял лицо, чтобы лучше рассмотреть синяки. — Да, смотрю, эта сука постаралась вовсю. Кстати, тебе известно, что всего один поцелуй гладиатора — и назавтра никаких синяков.

Павлин отвесил ему подзатыльник.

— Ты однажды уже меня излечил, Верцингеторикс, — произнесла Сабина, задумчиво глядя Виксу в глаза. — Кстати, мы с тобой уже встречались.

— Неужели?

— Во время игр, когда мне было семь лет. Ты тогда украл мой жемчужный гребень.

— Быть того не может! — машинально воскликнул юный воришка.

— Еще как может! Но это не важно, — улыбнулась Сабина. — Тогда у меня была эпилепсия, но кто-то раздобыл для меня немного твоей крови. Говорят, гладиаторская кровь излечивает падучую.

— И как, излечила? — довольно осклабился Викс.

— Я всю дорогу бежала сюда и постоянно опасалась, как бы со мной не случился припадок, и тогда я точно опоздала бы. Но он не случился. Более того, я прекрасно себя чувствую, — с этими словами Сабина встала на цыпочки и, обхватив загорелую шею Викса худенькой ручкой, быстро коснулась губами его губ. — Так что, думаю, стоит попробовать.

Викс тотчас обхватил ее за талию, однако Сабина поспешила отстраниться на него и вновь повернулась к Павлину, прежде чем тот успел высказать свое неудовольствие по этому поводу. — Пока не поздно заткни рот моей матери, — сказала девочка, — иначе она всех погубит.

Вместо ответа Павлин лениво отдал ей салют и, подталкивая перед собой Викса, вновь повернулся к воротам. Предупредить стражу, чтобы те не пропустили во дворец Лепиду, несложно, иное дело, что всегда найдется продажная душа, готовая за деньги пропустить во дворец кого угодно. Павлин вновь посмотрел вслед сестре — крохотная фигурка, завернутая в голубое покрывало, уже почти растворилась в толпе — и вознес благодарность сразу всем богам, которые ей благоволили.

— Она влюблена в меня по уши, — с самодовольной ухмылкой заявил Викс.

— Ей всего двенадцать лет! — прорычал Павлин и довольно грубо подтолкнул Викса перед собой. — И не смей лапать ее своими грязными ручищами!

Глава 34

— Волки собираются в стаю.

— Цезарь!

— Они почему-то думают, что я их не вижу. — Домициан, словно зверь в клетке, расхаживал из одного угла опочивальни в другой, и его отражение в опаловых стенах неотвязно следовало за ним. — Однако бог видит и слышит все.

Павлин стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он открыл было рот, чтобы возразить, однако тотчас передумал.

— Луна обагрится, как только войдет в созвездие Водолея, — голос Домициана превратился в едва слышный шепот. — И случится то, о чем потом будет говорить весь мир.

Сердце глухо стучало в груди Павлина: час пробил, час пробил, час пробил. Верно, час пробил, и неожиданно он не смог произнести ни слова. Он слышал монотонное гудение мухи, но уже в следующий миг Домициан резко выбросил руку. Гудение тотчас стихло, хотя крошечные крылья еще несколько мгновений подрагивали в императорской ладони. Домициан криво улыбнулся.

— Мухи меня больше не интересуют, — заявил он, обращаясь к Павлину. — За людьми наблюдать гораздо увлекательнее.

— Цезарь? — подал голос Павлин.

— Да? — Домициан ленивым жестом прихлопнул муху.

— По-моему, кто-то очень хочет вас видеть, — произнес Павлин, и слова дались ему на удивление легко.

— Не раньше пятого часа. Тебе известен мой приказ.

— Она говорит, она, что вы должны ее принять.

— И кто же это?

— Афина, цезарь.

Казалось, тишина пошла кругами, как будто в нее бросили камень.

— Афина?

Неужели голос его дрогнул? Домициан застыл на месте, повернувшись лицом в угол. С императорских плеч ниспадала пурпурная мантия, свет факелов подчеркивал редеющие волосы.

— Ты раздел ее? Проверил, нет ли у нее при себе кинжала?

— Да, господин и бог, проверил.

— Она прятала лицо от стыда? — Домициан поднял руку, прежде чем Павлин мог ответить ему. — О нет, это не в ее духе. Пока стражники ощупывали ее, она просто смотрела перед собой. Как будто ей все равно. Как Юлия, когда она отказалась от пищи. Пусть боги сгноят ее.

— Сгноят… кого, цезарь?

Домициан обернулся.

— Пусть войдет.

С этими словами он уселся на ложе. Одна рука тотчас скользнула под подушку, где у него — Павлин это точно знал — хранился кинжал.

— Осторожнее, — шепнул Павлин на ухо Тее, впуская ее в императорские покои. Слово предостережения прозвучало скорее как выдох. Тея даже не моргнула глазом. Она встала в дверном проеме — волосы распущены по плечам, на лице каменная маска. Впрочем, в глазах застыла настороженность.

— Афина, — голос Домициана был исполнен едва ли не теплотой. — Ты неплохо выглядишь. Я бы даже сказал, пышешь здоровьем. Крепкая мать крепких гладиаторов. Пришла ко мне просить за своего сына?

— Да, цезарь.

— А почему именно сегодня? Или ты рассчитывала на мое снисхождение, в надежде, что я дарую его тебе прежде, чем, согласно предсказанию астролога, пробьет мой смертный час?

— Да, цезарь.

— Практичные вы люди, евреи.

— Какие есть, цезарь.

Домициан с силой стукнул себя кулаком по колену. Павлин поморщился. Он помнил, как Домициан сыпал шутками перед лицом мятежных легионов или раскрашенных синей краской хаттов, но сегодня перед ним стояли лишь рок… и Тея.

— От тебя лишнего слова не добьешься, — заметил Домициан, в упор глядя на гостью. — Нет, я серьезно. С каким удовольствием я бы оторвал тебе голову, лишь бы только наконец узнать, что там внутри, — он поманил ее к себе. — Впрочем, я и так знаю, что я там найду.

— И что же ты найдешь, цезарь? — спросила Тея, входя в императорскую опочивальню.

— Ничего, — ответил Домициан и пробежал пальцами по кончикам ее волос. — Дым и песню.

— Цезарь, — Тея сделала шаг ему навстречу и прижалась щекой к его руке. — Я прошу тебя.

— Пощадить твоего сына? Но с какой стати?

— Потому что он еще ребенок.

— Помнится, у вас, евреев, есть поговорка, мол, грехи отца ложатся на плечи его детей.

Павлин открыл рот, но так ничего и не сказал. Ничто, ничто не могло помешать поединку, что сейчас происходил на его глазах.

Тея протянула руки.

— Я прошу твоей милости, Домициан.

Император наклонил голову.

— Скажи, тебе было больно видеть, как он сражается на арене Колизея?

— Ты сам знаешь, что больно, — ответила Тея и вновь прижалась щекой к императорской руке. — И я предлагаю себя взамен. Прошу тебя, бери меня, если хочешь, но только отпусти Викса.

— Ты самая обыкновенная еврейская певичка. С чего ты взяла, будто нужна мне?

— Потому что знаю, что нужна.

— Будь ты проклята! — Домициан вырвал руку и отвернулся. — Будь ты проклята, ты, еврейская певичка, но ты единственная, кто имеет наглость мне перечить. Единственная, кто…

Голос императора на мгновение дрогнул, и Павлин увидел, как блеснули глаза Теи. Она сделала шаг вперед и как бы невзначай провела рукой по краю императорского ложа.

— В любом случае, зачем тебе понадобился Викс? — спросила она. — Какая тебе от него польза? Ты ведь не любишь детей, а уж что касается его, так он ведь просто чудовище!

— Это верно, — согласился Домициан. — Он мой?

Тея покраснела.

— Ты сам знаешь, что нет. Он слишком взрослый, чтобы быть твоим сыном.

— Знаю. — Домициан задумчиво посмотрел на потолок. — В принципе, это даже к лучшему. У бога не может быть сыновей. Сам Юпитер убил ребенка Метилы, когда узнал, что тот затмит его своим величием. Но Викс…

— Что?

Домициан пожал плечами.

— Он развлекает меня, поднимает мне настроение.

— Когда-то я делала то же самое. — Тея сделала еще один шаг вперед. — Разве не так?

Домициан протянул руку к ее щеке. Однако на этот раз он намотал ее волосы себе на кулак и вынудил ее опуститься на колени.

— Боишься меня? — спросил он, и впервые Павлин заметил в его глазах страх. — Ты боишься меня, Афина, признавайся. Прошу тебя, произнеси это вслух…

И она произнесла:

— Да.

Лепида

От дома Марка до императорского дворца рукой подать, но я добиралась туда почти час. На какой-то улице перевернулась телега, и на протяжении нескольких кварталов на дороге образовался затор. Затем еще какое-то время мне пришлось уламывать стражника-преторианца, чтобы тот впустил меня во дворец. Пропуск во дворец мне купили заверения в том, будто мне известно о заговоре, плюс пригоршня сестерциев. Признаюсь честно, войдя внутрь, поначалу я была ошарашена. Дворец было не узнать: никаких посыльных, никаких придворных, никаких клевретов, суетливо спешащих туда-сюда по мраморным залам, шурша шелковыми одеждами и оставляя за собой шлейф благовоний. Сегодня же меня встретили лишь горстка испуганных рабов и толпы стражников.

— О, достопочтенная Лепида! — окликнул меня любимец Колизея Викс и бесцеремонно схватил за локоть. — А мы тебя искали. Я и префект Павлин.

— Ты знал, что я приду сюда?

— Нас предупредили. Давай, я отведу тебя к императору. Он совершенно свихнулся, и может, ты сумеешь его успокоить.

Я улыбнулась и позволила этому отродью взять меня под руку. Правда, при этом я представила себе, как голова его будет торчать на копье рядом с головой его варвара-отца. О боги, какое это будет чудное зрелище! Я так замечталась, что даже не заметила, что он свернул в другой коридор — пустой проход, каким обычно пользовались рабы, но только не император.

— Куда ты меня привел?

Этот наглец заломил мне за спину руки и ловким движением ударил под коленки. Я даже еще не успела упасть на мозаичный пол, как ощутила между лопаток его ногу.

— Что ты делаешь?

Вместо ответа он с еще большей силой заломил мне за спину руки и принялся обматывать их веревкой, которую извлек откуда-то из рукава.

Я принялась извиваться и царапаться. Он слегка отстранился от меня, правда, успев при этом больно ударить меня коленом в затылок. Нога у него была словно свинцовая. Нет, такого быть не может. Я, взрослая женщина, стала жертвой тринадцатилетнего мальчишки! Нет, это просто в уме не укладывается, никто не поверит, такое попросту невозможно.

Я набрала полные легкие воздуха, чтобы закричать, однако он сунул мне в рот тряпку.

Нет, это какое-то наваждение! Он же еще ребенок!

А в это время он уже стягивал мне веревкой лодыжки. Я попыталась брыкаться. Я пыталась сыпать беззвучными проклятиями. Он ухватил меня за ноги и поволок по коридору, словно мешок с репой. Поволок меня сквозь небольшую дверь в стене, за которой было что-то вроде чулана. Нет, не может быть, это не чулан.

И все-таки это был чулан.

И этот мерзавец как ни в чем не бывало сунул меня туда. Я согнула в коленях ноги, пытаясь его лягнуть, однако он отскочил в сторону, а потом задвинул мне вслед мои ноги.

Нет, нет и еще раз нет! Лепида Поллия, в скором времени императрица и повелительница всего Рима, брошена, словно метла, в пыльный чулан, и кем, гадким тринадцатилетним мальчишкой!

Дверь захлопнулась. Мне было слышно, как он стоит с той стороны и пытается отдышаться. Я ждала от него обидных слов. Но он, как и его отец, был не любитель бросаться словами. Он просто повернулся и зашагал прочь, бросив меня лежать в тесном и темном чулане. Затем откуда-то издалека до меня донесся его голос:

— А, это ты, Несс. У меня к тебе одна просьба…

— Тебя ждет император, — уклончиво ответил астролог. — Ступай к нему.

Викс выругался.

— Послушай, у меня к тебе просьба: найди префекта Норбана и скажи ему, что о Лепиде Поллии я уже позаботился. Хорошо?

— О чем ты? — В голосе астролога мне послышалось любопытство.

— Это тебя не касается. Просто скажи ему, что я ее убрал. И еще, только не надо заглядывать в чуланы.

До меня донеслись его удаляющиеся шаги. Я осталась одна.

Тея

Стражники втолкнули внутрь моего сына, и в первый момент выражение его лица привело меня в ужас. Я застыла на месте, не в силах отвести от него глаз. За это время он вытянулся, ростом почти догнал меня. Мышцы на правой руке сделались выпуклее — не иначе, как он упражнялся со щитом. О, Викс…

— Только попробуй прыгнуть ко мне, и она умрет, — заявил император.

Я была готова поклясться, что на губах Домициана в эти минуты играет усмешка. Глаза сверкают, на скулах горит румянец, рот слегка приоткрыт, чтобы знаменитая улыбка Флавиев могла очаровать богов. Руки его как бы невзначай лежали у основания моей шеи, а мои волосы, когда я падала, обмотались вокруг его ног.

— Поздоровайся с сыном, Афина, — велел император, рассеянно поглаживая мне горло.

— Приветствую тебя, Викс. — Сквозь завесу волос мне было видно его лицо: растерянность первых мгновений уступила место неподдельному ужасу.

— Поздоровайся с матерью, Верцингеторикс. Будь воспитанным мальчиком.

— Ты… — глухо произнес Викс, как будто рот у него был набит песком арены. — Ты сказал, что оставишь ее в покое.

— Верно. Она сама пришла ко мне. Как ты понимаешь, просить о твоей жизни. Что, наверняка, потребовало от нее немалого мужества, потому что… расскажи ему, Афина.

Я изобразила дрожь в голосе. Я разыграла самый лучший мой спектакль за всю жизнь, жаль только, что к нему не было музыки.

— Потому что я боюсь тебя.

Домициан уперся ногой мне в плечо и грубо толкнул. Я распласталась на полу.

— Пусть твой сын убедится в этом. Пусть все увидит собственными глазами.

— Ну хорошо! — Я поднялась на колени и больно прикусила язык, чтобы на глаза мне навернулись слезы. — Ну хорошо, да, я в ужасе от тебя. Ты это хотел услышать? Всякий раз, когда ты прикасаешься ко мне, всякий раз, когда ты смотришь в мою сторону. Я не могу думать, я не могу дышать… и я ненавижу тебя. Ненавижу, слышишь, ты, ненавижу! — я разрыдалась и принялась раскачиваться, стоя на коленях. Впрочем, глаза мои смотрели зорко из-под ладоней.

Домициан откинул голову и расхохотался, как будто удачной шутке. Я услышала, как Викс бросился к нему, но император, все еще усмехаясь, щелкнул пальцами, и два дюжих преторианца схватили моего сына под локти.

— Скажи, Верцингеторикс, ты хороший сын?

Викс сбросил с себя руки стражников — мускулы его напряглись, словно змея, сбрасывающая с себя кожу, — и замер. Потому что я из-за растопыренных пальцев бросила в его сторону взгляд — взгляд, твердый как железо. Викс, ты никогда не слушался меня, сказали мои глаза, умоляю тебя, послушайся хотя бы на этот раз.

— Ты боишься меня? — Домициан погладил меня по волосам, как если бы он гладил пса.

— Да, господин и бог, — ответила я и тотчас зарылась лицом в ладони.

— Убери от нее руки! — взревел мой сын.

Домициан нахмурился. Он отпустил мои волосы и, перейдя в другой конец комнаты, дважды с силой ударил Викса по лицу. Кулаки его были подобны молотам Вулкана.

— Успокойся, — рявкнул он. — Я еще займусь тобой позже. В чем дело?

Император резко обернулся, чтобы проследить за взглядом Викса, однако увидел лишь меня, дрожащую рядом с его ложем. Мне хватило лишь одного мгновения, пока Домициан повернулся ко мне спиной, а стражники пытались удержать Викса, чтобы сунуть руку под подушку и вытащить оттуда кинжал. И еще миг, чтобы зашвырнуть кинжал под ложе, а потом вновь начать раскачиваться и обливаться слезами. Скажите, кому страшна льющая слезы женщина?

Домициан перешел ко мне и встал рядом.

— Итак, на чем мы остановились с тобой, Афина?

Стражники были заняты тем, что пытались приструнить Викса, и я с трудом подавила в себе порыв потянуться за кинжалом. Еще рано. Поэтому я согнулась в три погибели и продолжала громко рыдать, а мой сын тем временем осел на пол с разбитым носом между двумя преторианцами. Домициан опустился на ложе и притянул меня к себе.

— Плачешь, — произнес он. — Раньше за тобой такого не водилось.

Мне не составило особого труда изобразить рыдания.

— Может, мне стоит взять тебя еще разок, — скажем так, в память о старых добрых временах. А твой сын пусть посмотрит. Но после этого, мой дорогая, не рассчитывай, что я стану наблюдать, как ты умрешь. Одной мертвой еврейкой больше, одной меньше — не велика разница.

— Господин, — раздался двойной стук в дверь и голос Павлина. Еще ни разу в жизни я не была так рада, как в этот момент. — Разрешите всего на минутку?

— Входи.

Стараясь не смотреть в мою сторону, Павлин отдал салют. Домициан оттолкнул меня и тоже отсалютовал — с улыбкой. Я задалась мысленным вопросом, не собирается ли он заодно убить и Павлина, как только пробьет час его собственной смерти? Лучший друг бога не имеет права пережить своего господина.

— Прибыл некий раб, господин, — произнес Павлин. — Он утверждает, будто ему известно о заговоре против тебя.

— О заговоре? — Домициан присел на ложе. — О боги, который час?

И тут я подала сдавленный рыданиями голос.

— Пошел седьмой, — сказала я и подняла глаза, красные — но не от слез, а от того, что я украдкой их хорошенько терла. — Ты пережил собственную смерть, о цезарь, будь ты проклят!

— Седьмой час? — Домициан перевел взгляд к окну: солнце продолжало клониться к Тибру.

— Седьмой? — в голосе Павлина слышалось недоумение. — Мне казалось, ты будешь следить за ходом часов.

— Меня… отвлекли, — ответил Домициан и расплылся в улыбке. — Наконец-то я поймал Несса на ошибке! Его самого и его звезды! — Господин и бог Рима поднялся с ложа. — Я вновь ощущаю себя молодым! Да я готов завоевать Персию! Возможно, я так и поступлю! Дай мне мой плащ, Павлин. Сегодня вечером я устрою пир.

— А как же раб? — робко напомнил Павлин. — Он говорит, что располагает ценными сведениями.

Домициан задумался, а затем пожал плечами.

— Пусть войдет.

Павлин отослал стражников. Домициан же устроился на краю ложа.

— Войди, раб. Как твое имя?

— Стефан, господин и бог, — раздался в моих ушах раскатистый голос. — Бывший садовник Флавии Домициллы.

Я сосредоточила взгляд на серебряном подлокотнике ложа и продолжала негромко плакать. Каждый нерв в моем теле был натянут, словно струна арфы.

Единственное, что мне было видно, — это повязка, на которой покоилась его якобы больная рука.

Домициан нахмурился.

— Ты располагаешь сведениями?

— Я обнаружил бумаги, и они мне не понравились.

Его жилистая рука, которую я так любила, передала императору свиток с начертанными на нем именами.

— Сенатор Нерва? — удивился Домициан, пробежав глазами свиток. — Ну кто бы мог подумать!

Он принялся разматывать пергамент, и я рискнула поднять глаза. Я увидела, как его взгляд упал на Викса. Мой сын сидел, забытый всеми, сжавшись в комок, в углу — там, где его бросили стражники. Однако подбородок его был гордо вскинут вверх, а взгляд прикован к рабу, которого якобы звали Стефан. К рабу, за спиной которого солнце стояло подозрительно высоко над Тибром, хотя, по идее, шел седьмой час и уже должны были начать сгущаться сумерки.

Домициан быстро обвел взглядом присутствующих. В следующий миг Арий вытащил из повязки кинжал.

Еще мгновение, и лезвие впилось Домициану в пах. Император пронзительно вскрикнул. Демон взвыл от удовольствия. Арий подхватил его вой.

Стряхивая с себя повязку, он ринулся вперед и нанес новый удар. Император вскинул руку, и лезвие вспороло ему мышцы вдоль всей кости. Фонтаном брызнула кровь, капли ее упали Арию на лицо. Я же вдыхала ее запах как головокружительное индийское благовоние.

В тусклом отблеске опала Арий увидел, как Тея, пошарив рукой под ворохом шелковых простыней, что валялись на полу рядом с ложем, вытащила оттуда императорский кинжал и, путаясь в шелке, бросилась в другой конец комнаты, где накрыла своим телом Викса. Первый удар, в пах, стал возмездием за нее. За те рыдания, которые он слышал, пока ждал за дверью. Возмездием за императорский смех.

Домициан с пронзительным криком попытался выцарапать ему глаза. Арий мотнул головой, и кровавые пальцы соскользнули с его щеки, зато его собственный кулак с силой врезался императору в горло. От удара Домициан отлетел на шелковые подушки, попытался отползти, словно паук, шаря рукой под подушкой в поисках кинжала, который еще ни разу не покидал своего места. Арий дождался, пока окровавленные пальцы Домициана поняли бесплодность своих поисков, а взгляд в немом укоре метнулся в сторону Теи.

И тогда он вспорол ему живот, как будто потрошил рыбу.

— Стража! — прохрипел Домициан. — Стража!

Увы, никто не откликнулся на его зов. Павлин отправил преторианцев охранять дальний конец дворца, кого-то послал выполнять бессмысленные поручения, кого-то откровенно подкупил отцовскими деньгами. Краем глаза Арий видел Павлина — тот стоял, в ужасе прижавшись к стене.

«Красавчик, — язвительно прошептал демон. — Забудь о нем».

Черная ярость нарастала в его сознании с такой быстротой, что вскоре уже застилала ему глаза. Как когда-то в Колизее, когда весь мир сжимался для него до размеров меча и песка арены, и еще противника, которого следовало во что бы то ни стало убить, вслед за чем следовали ночные кошмары, отогнать которые мог только убаюкивающий голос Теи. И тогда Арий нанес новый удар, пригвоздив Домициана к шелковым подушкам и луже крови, но и этого ему было мало!

— Павлин! — крикнул император. Рука красавчика легла на рукоятку меча, как будто бы он собрался наброситься на Ария. Арий мгновенно напрягся, приготовившись сражаться одновременно с двумя противниками, однако Павлин даже не сдвинулся с места. Он стоял, прижавшись спиной в стене, недвижимый, словно скала, и лишь глаза его, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

— Павлин! — Домициан помутненным взором посмотрел на своего самого близкого друга, и Арий не стал ему мешать — пусть осознает всю глубину предательства. Павлин не выдержал его взгляда и отвернулся.

Император взвыл от боли и попытался подняться с ложа, однако Арий неспешно уселся на Домициана верхом и, упершись ему между лопаток коленом, вонзил в широкую спину лезвие и вспорол кожу по всей длине позвоночника. Император издал сдавленный стон.

«Он умирает, — отрешенно подумал Арий. — Я убиваю императора Рима».

— Нет! — вскрикнул Павлин и, стряхнув с себя оцепенение, отскочил от стены. Его удар настиг Ария сбоку, и тот свалился с Домициана.

Впрочем, Арий ловким движением тотчас вскочил на ноги, однако Павлин опустился на одно колено над телом императора и не подпустил Ария ближе, удерживая его на расстоянии сжимающей кинжал руки.

— Хватит, ради всех богов, хватит. Дай ему умереть по-человечески!

— В нем нет ничего человеческого!

Но Павлин его не услышал. Дрожащими руками он поднял Домициана с ложа и, стоя посреди лужи крови, расплакался.

— Цезарь, цезарь, прости меня… оставь его в покое, — со злостью бросил он Арию и замахнулся кинжалом. Лезвие просвистело в паре дюймов от бывшего гладиатора.

Домициан приподнял мускулистую руку.

— Цезарь, — Павлин низко склонился над поверженным императором, — господин…

Собрав последние силы, Домициан выхватил из его руки кинжал и вспорол ему горло.

Тея вскрикнула.

Арий бросился к Павлину, но, увы, слишком поздно.

— Юстина, — прошептал Павлин и испустил дух.

Я медленно поднялась на ноги. Оставив сына, споткнувшись о Павлина, я шагнула к Домициану — тот лежал лицом вверх на мозаичном полу и жадно хватал ртом воздух. Я легла на него сверху, придавив его своим телом, и посмотрела ему в глаза.

— Я никогда не боялась тебя, — сказала я ему. — Слышишь? Никогда!

Я продолжала смотреть ему в глаза, пока те не остекленели.

Какое-то время в комнате царило молчание. Я лежала на бездыханном теле Домициана, перемазанная с ног до головы его кровью. Викс сжался в комок в углу. Арий опустился на колени рядом с бездыханным Павлином и тупо смотрел перед собой. Никто не проронил ни слова.

Внезапно Арий швырнул кинжал. Тот отскочил от противоположной стены и с лязгом упал на пол. Викс от неожиданности вздрогнул.

— Бог, — хрипло прошептал он, — Бог.

Тогда Арий протянул ему свою усталую руку, и Викс прильнул к его плечу. Арий потянулся к шее плачущего сына и, схватив обеими руками серебряный обруч, разломил его пополам. Половинки он со злостью швырнул о стену, и те, негромко звякнув, упали на пол, и черный глаз неожиданно превратился в обыкновенный камень. Арий на мгновение зажмурился, а когда снова открыл глаза, то демона в них уже не было.

Я на четвереньках переползла через мертвого Домициана и рухнула без сил рядом со своим возлюбленным. Он прикоснулся губами к моим волосам, и я ощутила в его теле дрожь.

Мы все трое продолжали сидеть, прижимаясь друг к другу, когда окружающий мир ожил и снова пришел в движение.

Лепида

Я провела в кромешной тьме несколько часов. Я пыталась кричать сквозь кляп во рту, я колотила в дверь подошвами сандалий. Однако никто не пришел. В день своей предположительной смерти Домициан отослал большую часть рабов.

Однако он был еще жив. Потому что он не мог умереть. Он должен услышать мой рассказ, после чего он поцелует мне ноги и сделает меня госпожой и богиней, потому что лишь благодаря мне он останется жив.

Снаружи послышались чьи-то быстрые шаги. Я крикнула и стукнула ногой о дверь. Раздался царапающий звук, а затем мне в глаза больно ударил яркий свет — это кто-то открыл дверь. От неожиданности я заморгала, а когда глаза мои привыкли к свету, то увидела перед собой круглое лицо придворного астролога. Несс.

— Во дворце столько кладовых и чуланов, — произнес он бесстрастным тоном. — Я заглянул уже по меньшей мере в добрую сотню.

— Живо развяжи меня!

Несс вытащил у меня изо рта кляп, и я сплюнула.

— Где император? У меня есть сведения о заговоре. В нем замешана императрица и этот его драгоценный Викс.

— Ганимед, — произнес Несс.

— Что?

Несс слегка ослабил веревки у меня на запястьях. Для меня сейчас самое главное пробиться к Домициану. И тогда мои враги — и Тея, и Арий, и Викс, и Марк, и Павлин — к утру уже будут все как один закованы в цепи.

— Ганимед. Ты помнишь его?

— Кого я должна помнить?

Прежде чем я смогла сообразить, что происходит, он сомкнул пальцы у меня на шее.

— Несс, — прохрипела я, но его пальцы пережали мне горло.

— Ганимед. — Он прижал меня спиной к стене и сдавил сильнее. — Ганимед.

Я попыталась расцепить его пальцы и сломала при этом два ногтя. Он дорого мне за это заплатит…

— Ганимед, — его лицо оставалось холодным, словно мрамор. Его пальцы, подобно раскаленному железному обручу, все сильнее сдавливали мне горло. — Ганимед.

Мои ногти оставили у него на руке кровавые следы, мои руки напрасно пытались оттолкнуть его прочь, а тем временем глаза мне постепенно застилала тьма. Но будем надеяться, что сейчас сюда подоспеют стражники, они убьют Несса, отведут меня к императору… Но тут мои волосы, словно змеи, рассыпались по плечам. Неужели я предстану перед императором в таком виде?

— Ганимед… — прошипел Несс, — Ганимед.

Мое горло горело огнем, по телу пробегали жгучие искры боли. Нет, не может быть, это происходит не со мной. Ведь я Лепида Поллия, госпожа и богиня Рима. Я была прекрасна, и Фортуна благоволила мне.

— Ганимед.

Я ощущала, как моя кровь пытается пробиться по жилам, сдавленным его цепкими пальцами.

— Ганимед, — повторил Несс. По его рукам из оставленных мною царапин капает кровь. Я из последних сил пытаюсь отцепить его пальцы, и красный лак моих ногтей смешивается с кровью из его ран.

Я собираю в кулак последние силы и кричу. Но никакого крика не слышно — ничего, кроме сдавленного хрипа. В глазах у меня темнеет, а члены немеют.

— Ганимед, — шепчет Несс.

Я обессилено приваливаюсь к стене, чувствуя, как язык безвольно вываливается у меня изо рта. Перед глазами расцветают черные цветы, и сквозь них я смутно различаю искаженное лицо астролога.

— Кто, — пытаюсь сказать я, — кто?

Но в легких уже не осталось воздуха.

Кто такой Ганимед?

Глава 35

Марк шел домой, и каждый его нетвердый шаг отдавался в голове мыслью: «Мой сын мертв».

Он был не в силах вернуться домой и томиться ожиданием, пока Тея и Арий отправились в императорский дворец, и поспешил найти предлог, чтобы ждать у дворцовых ворот. Так он оказался в числе тех, кто стал первыми свидетелями пролитой крови. В числе тех, чьим глазам предстала зияющая рана в горле Павлина, его безвольно распластавшееся тело, его бессильно откинутая рука.

— Оставь его, Марк, — распорядилась императрица. — Мы похороним его как героя. Как друга Домициана, который пожертвовал собственной жизнью, спасая жизнь императора.

Павлин мертв.

Марк несколько мгновений смотрел на ворота собственного дома и не узнавал. Наконец он положил руку на задвижку и, проковыляв через сад, вошел в темный пустой вестибюль.

Павлин мертв.

Он попытался выбросить эту мысль из головы, и взгляд его упал в атрий. Там, в лунном свете, у колонны, застыла одинокая фигура.

— Кальпурния?

Она тотчас испуганно обернулась к нему. Глаза ее казались огромными колодцами на белом как мел лице.

— Марк, — прошептала Кальпурния. — О боги, Марк!

Сделав ему навстречу три шага, она бросилась ему на шею.

Он открыл рот, чтобы все ей рассказать, однако вдохнул букет ее запахов: аромат трав, мяты, свежеиспеченного хлеба, но уже в следующее мгновение боль дала о себе знать, наполняя собой все его существо, и он испугался, что умирает. Он зарылся лицом в ее плечо и лишь смутно слышал, как она отослала рабов.

— Все в порядке, с тобой все в порядке, — ее руки крепко сомкнулись у него на шее, а ее щека плотно прижалась к его щеке. — Я отказывалась верить, я ждала все это время… я не знала, что ты тоже там, и я ничего не хочу знать. Но с тобой все в порядке, ты жив, и это самое главное. О боги, Марк, только не покидай меня!

Она осыпала поцелуями его губы, его руки, его глаза.

— Только не покидай меня снова. Мне этого не вынести!

Она продолжала целовать его, и каждое прикосновение ее губ отгоняло прочь очередную частичку боли.

Марк медленно поднял руки и взял ее лицо в свои ладони.

— Ты плачешь? — Ощутив привкус соли на его щеках, Кальпурния слегка отстранилась от него. — В чем дело?

— Павлин… Павлин… — он наконец нашел в себе силы произнести страшные слова. — Он мертв. Мой сын мертв.

— Мертв? — Кальпурния вздрогнула. — Что ты хочешь сказать?

— Он убит. Император тоже, — упавшим голосом добавил Марк.

— Но Павлин! — Кальпурния в ужасе прикрыла ладонью рот. — О боги! Марк, я не знала… — Она прильнула к нему. — Прости, я не знала…

— Мне предложили… — он недоговорил и посмотрел на нареченную своего мертвого сына: Кальпурния прижалась к нему и обняла за шею. Теперь ему ничто не мешало сделать ей предложение. Когда же он успел влюбиться в нее?

Он провел пальцем по ее широкому ясному лбу.

— Как ты смотришь на то, чтобы стать императрицей?

— Что?

— Мне предложили императорский венок, Кальпурния. Императрица предложила его мне еще до того, как все случилось, но из-за Павлина я отказался. Потому что для императора на первом месте империя, а семья на втором. Своего наследника он должен усыновить, если хочет, чтобы в будущем Рим получил достойного преемника. А такая система никогда не будет работать, если у императора имеются собственные сыновья, которые могут проникнуться к приемному сыну ревностью и попытаются сами наследовать трон.

— Теперь у тебя нет сыновей, — сказала ему императрица у тела Павлина. — Усынови того, кто способен стать твоим преемником. Усынови, и пурпурная мантия твоя.

— Марк! — Кальпурния нежно поцеловала его. — Марк, что с тобой?

— Ничего, — он покачал головой. — Кальпурния, я хотел бы побыть один. Ты не…

Не говоря ни слова, она тотчас разжала объятия и отстранилась от него. Впрочем, всего на шаг, и вздумай он вновь произнести ее имя, как она тотчас снова бросилась бы ему на шею.

Марк Норбан опустился на мраморную скамью.

— У тебя всего час, — сказа ему императрица. — В течение этого часа мы должны получить нового императора. Будь это ты или кто-то другой.

Половина этого часа уже истекла. Марк задумчиво сложил руки.

Император Марк Вибий Август Норбан.

Даже нося в себе неизбывное горе, он еще проживет не один десяток лет. Этого времени хватит, чтобы навести в империи порядок и передать власть одаренному и энергичному преемнику. Этого времени хватит, чтобы смягчить жестокие законы об измене, наладить отношения с Сенатом, построить памятники и храмы, чтобы Рим стал красивейшим городом в мире. Труд — тяжкий труд, потребуются долгие годы, чтобы дурные времена наконец оказались забыты. Нет, он вполне мог бы прожить отпущенные ему годы, служа империи.

Император Марк Август. Обитать внутри высоких дворцовых стен в окружении верной стражи, обращаться к Сенату из центра зала, а не с задних рядов, благосклонно принимать ликующие крики толпы, восседать в пурпурных одеяниях во время триумфов и игр. Трудиться при свете ламп по ночам, чтобы укрепить денежную систему, расширять границы, строить акведуки. Мужчина без жены — странно, что он завел этот разговор, потому что молодая здоровая жена наверняка родит ему детей, сыновей, которые захотят унаследовать империю. Мужчина, у которого подрастает дочь, которая — ради укрепления союза — будет вынуждена выйти замуж за усыновленного преемника, человека по меньшей мере в три раза ее старше. Марк Август Цезарь, двенадцатый император Римской империи, тот, кого будут бояться при жизни, которому будут поклоняться после смерти, увековеченный в мраморе в назидание потомкам.

Тебе следует быть императором, сказала ему когда-то давно одна женщина. И вот теперь перед ним открылась такая возможность. А пока минуты убегали прочь, а он продолжал сидеть, словно мраморная статуя, которую при желании он мог бы заказать в свою честь уже завтра утром.

Он потянулся за куском пергамента. За пером и чернилами. И написал одно-единственное слово. Сонный раб, которого он поднял с постели, зашагал среди ночи в сторону императорского дворца.

Марк повернул голову, вглядываясь в ночные тени, и протянул руку в слабой, неверной, трепещущей надежде нащупать теплые пальцы Кальпурнии.

Тея

Вместе с императрицей в небольшой таблинум пришла тишина. Снаружи доносились крики рабов, беготня стражников. Мраморные коридоры наполнял гул голосов, однако императрица плотно закрыла за собой дверь, и тотчас стало тихо.

— Слишком шумно, — сказала она, поморщившись. — Боюсь, так будет продолжаться еще несколько дней. Как только в империи восстановится порядок, я намерена удалиться на тихую виллу в Байи, где слышится только пение птиц. — Женщина, которая только что убила собственного мужа, с деловым видом села за стол. — Возможно, там я возьмусь за воспоминания.

Я растерянно заморгала. Около десятка рабов могли подтвердить, что, когда ее мужа безжалостно кромсали кинжалом, императрица находилась в своих покоях, где ткала скатерть, однако как только кровавая бойня была окончена, она тотчас поспешила в его окровавленную опочивальню. Еще до того, как туда, вслед за ней, устремились стражники и рабы, нас троих — меня, Ария и Викса, — увели через разные двери.

— Чтобы никто не узнал, — объяснила императрица, когда Викс исчез в одном темном коридоре, а Арий в другом. Тогда она схватила меня за локоть и провела из залитой императорской кровью опочивальни в небольшой личный таблинум. У меня не было никаких гарантий, что она… ничего мне не сделает. Насколько хорошо я знала эту женщину? Насколько хорошо знал ее любой из нас?

— Я хотела бы знать, где сейчас мои сын и муж, — произнесла я, с трудом узнавая собственный голос. Казалось, он донесся откуда-то издалека. — Заперты в тихой камере, куда ты, скорее всего, бросишь и меня, где нас всех троих задушат, а наши тела потихоньку выбросят за городские стены? Скажи, это входит в твои планы? Тебе, наверняка, ведь захочется обелить себя.

— Двадцать лет назад, да, так бы оно и было. — Императрица пробежала глазами какой-то свиток и рассеянно нахмурилась. — Но с тех пор жизнь научила меня мудрости. Тея, ты и я, наверно, две женщины во всем мире, кто пережил привязанность Домициана. Я вижу в этом знак благосклонности богов, и я не намерена лишать жизни тех, кому благоволят сами боги.

— Тогда где же Арий?

— Арий? — Императрица заглянула в свиток. — Сейчас им занимается мой личный лекарь, по словам которого, твой возлюбленный вскоре встанет на ноги, причем, гораздо быстрее, чем любой другой мужчина его возраста и привычек. Хотя, разумеется, мы будем вынуждены сделать ложное заявление о его смерти, — добавила императрица. — Раб Стефан, убийца нашего возлюбленного императора, сам получил смертельное ранение, пытаясь побороть сопротивление Домициана. По крайней мере, один убийца должен быть назван публично. Не переживай, мы найдем тело преступника, которое можно будет выставить на Гермонианской лестнице.

— А Викс? — прошептала я. — Что будет с ним?

— Этот твой несносный мальчишка? Тебе известно, что он изуродовал целое крыло дворца? Искромсал мечом на мелкие крошки. Кстати, после его появления в этих стенах из кошельков пропала не одна монета. Впрочем, не переживай, как только ему наложили шину, он тотчас сбежал, только его и видели.

— Что? Куда? Почему ты позволила ему уйти?

— Разумеется, я ничего ему не позволяла. И теперь жалею о том, что на мгновение отвернулась от этого исчадия. Но ты не переживай. Этот твой гадкий мальчишка — глядя на него, я даже радуюсь, что у меня нет детей — вернется сюда, не успеешь ты и глазом моргнуть. Возможно даже, притащит сюда этого вашего трехногого пса. Кстати, Арий громко требовал, чтобы собаку нашли и вернули ему.

— Скажи, госпожа, ты знала все?

— Почти все, — невозмутимо ответила императрица. — У меня самые лучшие соглядатаи во всей империи.

С этими словами она достала вощеную табличку и принялась что-то писать. Я устало вздохнула и опустилась на табурет рядом с ее столом. Голова раскалывалась от боли. Я с ног до этой самой больной головы была забрызгана кровью Домициана. Мой сын исчез, моим возлюбленным сейчас занимается лекарь, в тысячный раз латает его раны. Или в последний? Хотелось бы надеяться, хотя сама надежда была призрачной.

— Что ты пишешь? — спросила я, глядя в окно.

— Составляю новый список, — императрица энергично подчеркнула стилом заглавие. — Список того, что предстоит сделать. Подготовить официальное заявление о смерти императора, собрать Сенат для выборов и утверждения нового, провести быструю коронацию, сделать что-нибудь для Флавии.

— Для Флавии? Так, значит, с ней все в порядке?

— О да! Я позаботилась об этом. С ней ее младший сын, тот самый, которого спасли Павлин и твой Викс, а несколько месяцев назад Флавия благополучно разрешилась от бремени девочкой. Так что у Флавии и ее детей все в порядке, однако пора увозить их с этого продуваемого всеми ветрами острова.

— В Рим ей возвращаться никак нельзя.

— Нет. Более того, будет лучше, если мы объявим о прекращении династии Флавиев. Однако поместье где-нибудь в Испании или Сирии для уважаемой вдовы и ее двоих детей… думаю, в этом нет ничего зазорного. Да, пожалуй, пусть это будет Испания. Возможно, я также отправлю туда Несса. На него невозможно смотреть — такой несчастный у него вид!

В дверь постучали.

— Войдите, — отозвалась императрица.

Молчаливый раб передал ей клочок бумаги.

— От сенатора Марка Норбана, госпожа.

Императрица быстро взглянула на одно-единственное слово.

— Я так и думала, — она отложила пергамен в сторону, взяла два запечатанных письма и вручила их рабу. — Доставь в соответствующие дома.

— Сенатор Норбан отказался от пурпурной мантии? — спросила я, как только дверь за рабом закрылась.

— Что заставляет тебя так думать?

— Я не настолько глупа…

— Скажем так, — императрица пожала плечами, — Марк не будет возведен на трон. Возможно также, он захочет отойти от сенатских дел. Но я не позволю ему этого сделать. У него впереди еще многие годы, к тому же у него есть его милая Кальпурния, которая, наверняка, вернет ему вкус к жизни.

Я задумчиво положила подбородок на ладони.

— Из него вышел бы великолепный цезарь.

Императрица подняла брови, как будто не ожидала услышать от рабыни мнение по этому поводу. Впрочем, какая я рабыня, особенно теперь, и брови императрицы вернулись на место.

— Что ж, пусть будет сенатор Нерва. Наш с Марком первоначальный выбор пал именно на него — достойное происхождение, блестящая карьера, к тому же, страшный зануда. Лично я предпочла бы Марка, но коль он не хочет, Нерва меня тоже устроит.

— Да, он не плох, — заметила я. — Я когда-то пела для него в Брундизии. Он щедро вознаградил меня тогда.

— Будем надеяться, что с налогами он будет столь же щедр. — Императрица откинулась на спинку стула. Я впервые за многие годы видела ее такой спокойной и довольной. — Итак, — сказала она.

— Итак, — повторила я.

И мы посмотрели друг на друга.

— Ну что ж, — задумчиво произнесла императрица, — у меня есть сестра и две кузины, которые не разговаривали со мной почти два десятка лет. Видишь ли, мне уже случалось вмешиваться в дела императора, и мои родственницы всякий раз выражали свое неодобрение. Сейчас самое время заняться починкой заборов. После чего я удалюсь на свою виллу в Байи, где проживу до глубокой старости, — императрица наклонила голову. — А ты, моя дорогая?

Я пожала плечами.

— Арий еще тот мечтатель. Утверждает, что хотел бы жить на высокой горе и быть садовником.

— О, какая идиллия! А он разбирается в этом деле?

— По словам Флавии, он загубил почти все ее виноградники.

— Возможно, со временем он приобретет опыт. А ты, чего хотелось бы тебе самой?

— Мне достаточно Ария, будь он гладиатор или садовник.

— А как же твой несносный сын? Будет ли ему хватать сельской жизни?

— Возможно, он получит несколько братьев и сестер, из которых вымуштрует свой собственный легион.

— Скажи, ты уже носишь под сердцем ребенка?

Я улыбнулась.

— Отлично. Тогда вырасти его здоровым. Что касается юного Верцингеторикса, — императрица на минуту задумалась. — Думаю, в один прекрасный день он будет командовать настоящим легионом, если только Несс не ошибся со своим гороскопом. У твоего сына есть определенный талант. И если, когда он вырастет, ему захочется найти ему применение, Рим примет его с распростертыми объятиями. Боюсь только, что под другим именем. Так что, возможно, юного Варвара мы видели сегодня в последний раз. Что касается Верцингеторикса, то я не вполне уверена.

Императрица вздрогнула.

Может, мне стоит встать на защиту своего сына? Или лучше не стоит? Я пожала плечами.

Императрица достала стопку запечатанных писем и принялась их перечитывать.

— Бумаги, дарующие свободу тебе, Арию и этому твоему несносному сыну. Разрешение отплыть в Гибралтар, а оттуда в Британию. Немного денег, чтобы начать новую жизнь. Годовое пособие, выплачиваемое анонимно в первый день каждого года. Сумма заранее передается на хранение губернатору Лондиния, который не станет задавать вопросы тому, кто придет за этими деньгами, — императрица через стол подтолкнула ко мне письма. — Твое вознаграждение.

Я взяла в руки собственное будущее.

— Мы его заслужили.

— Особенно ты, — императрица поднялась и начала один за другим снимать с пальцев и шеи изумруды. — О, как мне надоел зеленый цвет! — пояснила она. — Думаю, я подарю все свои изумруды сестре и кузинам. Но сначала выбери себе то, что понравится.

Мой выбор пал на широкую диадему, которая купит нам в Британии домик, а может, даже целую гору.

— До отъезда тебе понадобятся новые платья, — продолжала императрица, выходя из-за стола. — Кровь больше не в моде. Я пришлю тебе кое-что из моих собственных нарядов. Думаю, они будут тебе в пору, ведь мы с тобой примерно одного роста и сложения.

Сказать по правде, у нас с ней было немало общего. Рост, сложение, длинные темные волосы. Домициан когда-то любил ее, а потом возненавидел и положил к себе в постель Юлию, которая была совершенно на нее не похожа. После ее смерти он взял в любовницы меня, потому что с Юлией у меня не было ничего общего, что в свою очередь означало, что я больше походила на императрицу, нежели на Юлию. Но был ли кто-то, кто походил бы на Юлию?

— Почему ты помогаешь мне, домина? — спросила я. — Это все из-за Юлии?

— Это тебя не касается, — возразила императрица. — Впрочем, да. Признаюсь честно, я вздохнула с облегчением, когда Домициан положил к себе в постель другую. Мне не надо объяснять тебе, почему. Вздохнула с таким великим облегчением, что бросила Юлию на съедение волкам.

— Наверно, даже волки не столь жестоки, как Домициан.

— Верно, — невозмутимо согласилась императрица. — Но к тому времени я уже слегка лишилась рассудка. Как и ты, в какой-то момент. С Юлией произошло то же самое. Как бы то ни было, мы все трое сражались за себя, как могли.

— Кто-то больше, кто-то меньше, — сказала я.

Императрица рассмеялась. И мне показалось, будто в этой комнате также послышался смех Юлии.

— А теперь я хотела бы задать тебе один вопрос, — императрица пристально посмотрела на меня. — Ты говорила Домициану, что он обыкновенный человек, как и все?

— Да.

— Хотела бы я видеть его лицо в эту минуту, — императрица шагнула мне навстречу и на мгновение коснулась щекой моей щеки. Я улыбнулась, хотя ее прикосновение и заставило меня вздрогнуть. Меня, как и Юлию, называли хозяйкой Рима, но люди ошибались. Потому что хозяйка Рима стояла передо мной, во плоти и крови, женщина с железной волей, которая внешне чем-то напоминала меня.

— Удачи тебе, Тея, — сказала императрица.

Удачи тебе, Тея, эхом отозвался голос Юлии. А потом мы все трое расстались.

В коридоре за дверью я увидела двух мужчин в плотном кольце преторианцев. Сенатор Марк Кокций Нерва, сердитый и суетливый, в ночной рубашке, жаловался на ночной холод. Рядом тот, кого он вскоре усыновит как наследника: Марк Ульпий Траян, великий воин и хладнокровный вождь. Его имя, наверняка, предложил сенатор Норбан. Сейчас этот будущий наследник императорского трона громко зевал в мраморном коридоре, правда, в полных боевых доспехах.

— Приветствую тебя, цезарь, — произнесла я и прошла мимо, прежде чем кто-то из них успел выразить свое удивление.

Лепестки роз, фанфары, колесницы, ликующие крики толпы, Рим, веселый и счастливый, в праздничном убранстве, готовый к торжествам. Марк ощущал всеобщее волнение едва ли не кожей.

Император Нерва, в золотом ожерелье и пурпурной мантии, проплыл над толпой на позолоченных носилках, которые несли восемь нубийцев. Слишком стар и суетлив, подумал Марк, и наверняка попробует гладить легионы против шерсти, зато благочестив и с должным самоуничижением воздает почести статуям богов, а также не забыл щедро осыпать толпу монетами. Впрочем, куда больше ликующих возгласов досталось Траяну. Тот гарцевал вслед за Нервой на сером коне, увенчанный лавровым венком, который съехал ему куда-то на затылок. Марк задался мысленным вопросом, должен ли знать императорский наследник, что свой лавровый венок он заработал в тот момент, когда выкинул Лепиду Поллию из носилок, чем здорово тогда его рассмешил? Сказать ему об этом? Нет, лучше не стоит.

Затем вперед вышли жрецы, ведя за собой двух украшенных гирляндами жертвенных быков. Вслед за ними, в белоснежных одеждах, молчаливые весталки. За весталками сенаторы в парадных тогах с пурпурной каймой. Марк занял свое место в их рядах и принялся отвешивать поклоны. Впрочем, он тут же отступил назад и встал рядом с Сабиной. Сегодня его дочь впервые облачилась в женское платье, и он с удивлением отметил про себя, какая она стала высокая и хорошенькая. Можно сказать, почти взрослая девушка. Впрочем, пусть поживет еще несколько лет в отцовском доме, прежде чем выйти замуж. И снова Марк задался про себя вопросом — должен ли он сказать дочери, что едва не стал императором. Он мог бы сделать и ее императрицей, выдав замуж за шутника Траяна. Нет, лучше не стоит.

Затем к ним присоединилась Кальпурния. В своем ярко-желтом платье она напомнила ему весенний нарцисс. Марк взял ее руку и, не обращая внимания на перешептывание толпы, прижал к своей щеке. Он пока еще не женился на Кальпурнии. По совету авгуров, было решено дождаться благоприятного дня в конце сентября. Однако Кальпурния уже переехала к нему в дом вместе со всеми своими пожитками и рабами. По этому поводу ее семья принялась стенать, а Рим перешептываться, однако Кальпурния не обращала на это внимания.

— Я обожаю тебя, Марк, — честно призналась она. — И я не намерена попусту тратить дни, живя вдали от тебя.

Марк решил, что, учитывая его далеко не юный возраст, должен быть польщен таким заявлением, хотя в целом это и попахивало скандалом. Впрочем, для него значило мнение лишь одного человека, и ее согласие он получил немедленно.

— Я же вижу, как ты счастлив, — сказала Сабина, отрывая глаза от разложенной на столе библиотеки карты. — Нет, конечно, сейчас вид у тебя довольно грустный, но вскоре все станет иначе. Кальпурния об этом позаботится. А еще она родит тебе детей, что тоже хорошо, потому что я намерена посмотреть мир. Скажу честно, мне не хочется замуж за сенатора, чтобы затем стать занудной римской матроной. Поэтому должен быть кто-то другой, кроме меня, кому ты мог бы передать наше имя.

Сабина посмотрела ему в глаза, а потом уткнулась лбом в плечо.

— Думаю, Павлин был бы только рад видеть тебя счастливым, — негромко добавила она. — И не стал бы возражать.

— А твоя мать? — Марк сумел каким-то чудом преодолеть страшный ком, застревавший у него в горле всякий раз, когда мысли его возвращались к Павлину. Он не мог говорить о Павлине, пока не мог — даже с Сабиной.

— Думаю, она вряд ли бы захотела видеть тебя счастливым, — честно призналась Сабина. — Но теперь это уже ничего не значит.

Тело Лепиды Поллии было обнаружено в императорском дворце. Кто-то неизвестный бесцеремонно спрятал его в чулане… считалось, что это еще одна жертва убийцы, лишившего жизни самого императора. Марк, будучи лучше других осведомлен о событиях того дня, не стал требовать расследования обстоятельств смерти своей бывшей жены. Потеряв сына, он вообще не переживал по этому поводу.

К императору Нерве прошествовала одинокая фигура бывшей императрицы Рима и склонила голову в глубоком поклоне. Императрица сдержала свое слово: Павлину были отданы почести, как герою, который пожертвовал собственной жизнью, пытаясь спасти императора от кинжала убийцы. В честь Павлина предполагалось возвести арку, дабы увековечить для грядущих поколений его имя. Императрица заставила Сенат принять такое решение, прежде чем объявить о своем намерении удалиться в Байи. И вот теперь на глазах у всего Рима, облаченная в белый шелк, она склонила голову в поклоне перед новым императором — живое воплощение добродетели и скромности, пример для подражания дочерям римских патрицианских семейств. Марку же почему-то вспомнилась темноволосая девушка по имени Марцелла. А надо сказать, эта Марцелла была большая любительница строить козни против тех, кого не любила. Нет, сейчас он не питал к ней враждебных чувств, но хочет ли он видеть ее в качестве примера подражания для Сабины? Пожалуй, нет.

Астролог Несс звонко зачитал предсказание. Его круглое лицо буквально светилось счастьем. Согласно звездам, Римскую империю ждали восемь лет славного правления нового императора — золотой век Рима, по словам Несса, вступал в свои права. Марк почувствовал, как Кальпурния радостно сжала ему пальцы.

Марк Норбан — а с ним и весь Рим — считал, что все они это заслужили.

— Нам пора. — Тея легонько похлопала Ария по плечу. — Лодка уже ждет. О! — вырвался у нее изумленный возглас, когда он повернулся к ней. — Это снова ты!

Арий пригладил волосы — отмытые от сока грецкого ореха, они вернули себе рыжеватый оттенок. Борода тоже исчезла.

— Ну как, нравится?

— Еще как! — Она обвила его руками за шею и прижалась щекой к чисто выбритому подбородку. Он взял ее руку и прикоснулся губами к запястью. Нос ее загорел, скрученные в косу волосы змеились по спине. Стоило ему посмотреть на нее, как мир в его глазах закачался, грозя перевернуться.

— Эй! — крикнул им Викс, который вырос словно из-под земли с трехногой собачонкой под мышкой. — Оставьте свои нежности на потом.

Арий отвесил ему шутливую затрещину, Викс, расплывшись в ухмылке от уха до уха, не оставил ее без ответа. Живя во дворце, он вытянулся еще на несколько дюймов, а благодаря поединкам на арене Колизея нарастил себе крепкие бицепсы. И все же сейчас он снова стал похож на мальчишку. Лицо утратило настороженное выражение, и он, как и в былые годы, в припрыжку шагал по улице.

Они прошмыгнули переулками. Арий держал Тею за руку, Викс бежал впереди наперегонки с трехногой собачонкой. Беспокоиться, что их остановят, не было нужды, ибо при себе у них имелись бумаги, скрепленные печатью императрицы, и ни один римский солдат не осмелился бы преградить им путь — наоборот, отсалютовал бы, уступая дорогу. В любом случае, сейчас все солдаты заняты тем, что охраняют своего нового императора. Так что кому какое дело до семьи, которая торопится к поджидающей их на Тибре лодке?

Бригантия. Арий не был в родных краях с тех пор, когда сам был в возрасте Викса. Но стоило ему втянуть носом воздух, как он был готов поклясться, что учуял запах горного тумана.

Замечтавшись, он налетел на Викса, который остановился посреди улицы.

— В чем дело? — он посмотрел в ту же сторону, что и сын.

Гладиаторы.

Из открытых ворот к поджидающей неподалеку повозке шагала вереница крепких, покрытых шрамами мужчин в пурпурных плащах. Вооруженных мужчин, чьи лица были скрыты под шлемами. И каждый бросал хмурый взгляд в сторону надушенного и напомаженного ланисты, что сидя в позолоченном паланкине, недовольно поторапливал их.

— Игры, — произнесла Тея. — В честь нового императора. Траян обожает игры…

Арий вздрогнул. Он посмотрел на сына: на лице Викса застыло выражение ужаса.

— Пойдем, — окликнул его Арий. И они молча пошли дальше. А позади них, направляясь к Колизею, по булыжной мостовой тяжело загрохотала повозка.

Арий бросил взгляд через плечо. В конце улицы маячил Колизей, круглая мраморная громада, которая по-прежнему хранила в своем чреве запах окровавленного песка и все его прежние кошмары.

Тея сжала ему руку.

— Не надо оглядываться, — сказала она. — Вспомни, что стало с женой Лота.

— Что-что?

Он растерянно посмотрел на нее.

— Это такая еврейская история. Мне нет времени тебе ее рассказывать. Но мой тебе совет — не надо оглядываться.

Арий нехотя оторвал от Колизея глаза и прислушался к себе, не раздастся ли в голове голос демона.

— Демон мертв, — сказал ему Геркулес. — Он умер вместе с Домицианом, ты, глупый великан.

Верно. Никакого демона в голове он не обнаружил. Внутри его сознания царила звенящая тишина.

— О чем ты задумался?

Арий крепко сжал Тее руку и, навсегда выбросив из головы Колизей и все, что было с ним связано, решительно устремил взгляд вперед.

Тея

Это была крошечная рыбацкая лодка, предназначенная для плавания по Тибру, однако именно на ней мы поплывем в море. Арий уже глубоко втягивал носом ветер и едва ли не вприпрыжку расхаживал по палубе. Глядя на него, я чувствовала, как сердце мое переполняется счастьем. Прежде чем мы покинули пределы города, он выбросил за борт матроса, а все потому, что матросу хватило наглости пнуть собачонку. Впрочем, Арий тотчас, вполне дружески, вытащил беднягу из воды. Другой матрос отвесил подзатыльник Виксу за то, что тот попытался вскарабкаться на мачту. Этого матроса Арий швырять за борт не стал. Наоборот, посоветовал почаще отвешивать подзатыльники нашему сыну, дескать, до этого сорванца уроки доходят не сразу. Мне было приятно вновь видеть Ария спокойным и веселым. Да и за Виксом в кои-то веки мне тоже не нужно было присматривать в оба глаза.

— Хорошо, что он перерос свои наивные мечты об арене, — заметил как-то раз Арий. Мы с ним стояли рядом на залитой солнцем палубе, наблюдая, как наш непоседа-сын пытался уговорить капитана, чтобы тот разрешил ему начертить на карте курс. — Может, он и идиот, но даже идиот не настолько глуп, чтобы мечтать об арене.

— Как, по-твоему, сколько лет еще он проведет с нами?

Жестом, точь-в-точь повторяющим жест отца, Викс взъерошил свои рыжие вихры. Он уже не раз заводил разговор о том, что в один прекрасный день вернется в Рим, где станет сотником, а может, даже центурионом в легионе, чтобы водить армии в бой и сражаться с драконами.

— Думаю, еще пару-тройку лет.

— И мы не сумеем его отговорить?

— Сам император был бы бессилен это сделать. — Арий пожал мне руку и задумчиво положил подбородок мне на затылок. — Разве придворный астролог не говорил, что в один прекрасный день наш сын будет командовать армией?

— Армией головорезов и разбойников. Вот кого он поведет за собой. Похоже, нашего сына так и манит кривая дорожка.

И все же это был мой сын, сын певицы и гладиатора, который в будущем будет командовать легионами. Интересно, что сказала бы по этому поводу Лепида Поллия? Наверно, лопнула бы от злости. Но Лепиды Поллии больше не было в живых. Впрочем, какое мне до нее дело. Главное, что я помогла свергнуть императора, а прочие вещи отступили на второй план — даже Лепида. Я не задумывалась о том, кто лишил ее жизни. Это мог быть кто угодно. Страшно представить, скольких врагов она нажила себе за все эти годы интриг и козней.

Несс постепенно становился похож на себя прежнего. Вчера он подошел ко мне, пожал руку и сказал, что я ношу под сердцем дочь.

— Первую из целого выводка, — уточнил он. — Рыжеволосую и непослушную. Думаю, с ней тебе будет некогда скучать. Удачи тебе, моя дорогая.

С этими словами Несс поцеловал меня в щеку.

Дочь? Я бы хотела иметь дочь, которая появится на свет в Бригантин.

— В чем дело? — Арий заметил, что я улыбаюсь.

— Потом, — ответила я. Я скажу ему, когда наше путешествие подойдет к концу. Потому что иначе он будет переживать. — Ты не мог бы дать мне на минутку нож?

— Зачем он тебе?

Я выхватила лезвие из ножен у него на поясе и быстрым движением проколола себе запястье.

— Тея, что ты делаешь!

— Ничего страшного, — я с улыбкой протянула руку через борт и стряхнула в воды Тибра каплю крови. — В последний раз.

Арий вопросительно посмотрел на меня.

— Клянусь, — я торжественно подняла руку.

Он взял мое запястье и большим пальцем пережал струйку крови. Затем зарылся другой рукой мне в волосы и поцеловал меня.

Смеясь, я подняла голову и увидела море. Мы даже не заметили, как оставили Рим далеко позади.

ОТ АВТОРА

Император Тит Флавий Домициан умер в пять часов пополудни 18 сентября 96 года нашей эры. Это была крайне противоречивая личность: полководец, которого боготворили его легионы, талантливый администратор, параноик, десятками отправлявший людей на казнь. Многие из черт его характера, описанные в этой книге, соответствуют действительности: его популярность среди солдат, зависть к старшему брату Титу, ненависть к евреям и любовь к гладиаторским играм, его жутковатые пиры в черном зале, трактат об уходе за волосами, привычка насаживать мух на кончик пера.

Тея целиком и полностью вымышленный персонаж, однако ее происхождение из Масады вполне правдоподобно. Целый город еврейских мятежников предпочел свести счеты с жизнью, за исключением горстки людей. Мне было интересно, что испытывали те, кто остался в живых после этого жуткого массового самоубийства, терзались ли они чувством вины. Так родилась Тея. Лепида Поллия и Марк Норбан тоже вымышленные персонажи, однако многие другие обязаны своим существованием реальным лицам. Император Домициан действительно сделал племянницу Юлию своей любовницей, которая позднее якобы умерла от неудачного аборта. То, что она продолжила существование в обличье весталки — целиком и полностью плод моего вымысла, хотя такой вариант был гораздо сложнее осуществим, чем можно подумать, читая эту книгу, потому что девочек выбирали в весталки в довольно юном возрасте и эта торжественная церемония была публичной. Однако верно то, что Домициан за годы своего правления действительно казнил нескольких весталок за нарушение обета целомудрия, причем именно так, как это описано в книге. Его вторая племянница, Флавия (в действительности кузина Юлии, а не ее сводная сестра), как христианка была отправлена в изгнание на Пандатерию. Муж ее был казнен. Судьба двоих ее сыновей неизвестна. Домициана часто сопровождал на игры мальчик в красной тунике — так на страницах этой книги появился Викс. Кроме того, на самом деле существовал префект претория Норбан, сыгравший не последнюю роль в убийстве Домициана, хотя и не совсем ясно, какую. Его судьба также неизвестна. Императрица участвовала в заговоре: она действительно обнаружила смертный приговор со своим именем, что вынудило ее ускорить осуществление заговора. После смерти мужа она прожила еще долгие годы до глубокой старости. Убийцей Домициана был раб Флавии по имени Стефан. Он сумел пронести во дворец нож в повязке. Если верить истории, сам он погиб в кровавой схватке с Домицианом. На страницах моей книги он стал гладиатором Арием и в конечном итоге сумел бежать из Рима навстречу счастливой жизни. Я также позволила себе несколько вольностей в описании игр. Гладиаторские игры в Риме были кровавым зрелищем, однако при этом соблюдались строгие правила; так что Арий не мог бы сражаться в одиночку против шестерых противников либо безоружным против диких зверей, а также против женщин.

Домициана чаще всего вспоминают как последнего представителя династии Флавиев, которому было далеко и до своего отца Веспасиана, и до брата Тита. Однако его правление плавно привело Рим к золотому веку — восьмидесяти годам процветания, которые начались с престарелого императора Нервы и великого полководца Траяна. Тея и Арий непременно будут растить детей в мирное время, так что их история заканчивается счастливо. У Сабины также впереди интересная жизнь, да и Риму еще предстоит встреча с Виксом.

Действующие лица:

Тит Флавий Домициан — римский император.

Императрица Домиция Лонгина — его жена.

Юлия Флавия — дочь брата Домициана Тита от второго брака.

Флавия Домицилла — дочь брата Домициана Тита от первого брака. Сводная сестра Юлии.

Флавий Клемент — ее супруг.

Гай Тит Флавий — двоюродный брат Домициана, муж Юлии.

Марк Вибий Август Норбан — римский сенатор, внук императора Августа.

Лепида Поллия — его вторая жена.

Вибия Сабина — их дочь.

Павлин Вибий Август Норбан — преторианец, сын Марка от первого брака.

Тея — рабыня-еврейка.

Арий — гладиатор и раб.

Верцингеторикс — мальчишка-раб.

Галлий — ланиста, хозяин Ария и гладиаторской школы.

Ларций — претор и любитель музыки из Брундизия.

Пенелопа — его вольноотпущенница.

Квинт Поллио — организатор игр, отец Лепиды Поллии.

Несс — личный астролог императора.

Ганимед — личный раб императора.

Юстина — весталка.

Лаппий Максим Норбан — наместник Нижней Германии, родственник Марка.

Сатурнин — наместник Верхней Германии.

Траян — легионер.

Стефан — садовник.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

эдил — должностное лицо в Древнем Риме, помощник народного трибуна. — Примеч. пер.

2

ныне город Кельн. — Примеч. пер.

3

Таунус — горы в Германии, на севере Рейнско-Майнской равнины. — Примеч. пер.

4

примерно 15 метров. — Примеч. пер.

Content

Кейт Куинн
Хозяйка Рима

ЧАСТЬ 1 ЮЛИЯ

В храме Весты

ПРОЛОГ

Тея

Глава 1

Тея

Глава 2

Тея

Тея

Тея

Глава 3

Лепида

Тея

Глава 4

Тея

Глава 5

Тея

Лепида

Тея

Глава 6

Тея

Глава 7

Тея

Тея

ЧАСТЬ 2 ЮЛИЯ

В храме Весты

Глава 8

Лепида

Лепида

Глава 9

Тея

Лепида

Лепида

Глава 10

Тея

Лепида

Глава 11

Лепида

Глава 12

Лепида

Лепида

Тея

Глава 13

Лепида

ЧАСТЬ 3 ЮЛИЯ

В храме Весты

Глава 14

Тея

Рим

Глава 15

Лепида

Глава 16

Тея

Рим

Тея

Глава 17

Тея

Глава 18

Тея

Глава 19

Тея

Глава 20

Тея

Рим

Тея

Тея

Тея

Тея

Тея

ЧАСТЬ 4 ХРАМ ВЕСТЫ

Глава 21

Лепида

Тиволи

Глава 22

Глава 23

Тиволи

Рим

Лепида

Глава 24

Тиволи

Рим

Глава 25

Тея

Тиволи

Рим

Глава 26

Лепида

Рим

Тея

Лепида

Глава 27

Рим

Рим

Лепида

Глава 28

Тея

Рим

Тиволи

Глава 29

Рим

ЧАСТЬ 5 ЮЛИЯ. В ПОСЛЕДНЕМ ХРАМЕ

Глава 30

Тея

Лепида

Глава 31

Тея

Глава 32

Лепида

Тея

Лепида

Глава 33

Лепида

Лепида

Лепида

Глава 34

Лепида

Тея

Лепида

Глава 35

Тея

Тея

ОТ АВТОРА

Примечания