Евгений Москвин

«Предвестники табора»

ThankYou.ru: Евгений Москвин «Предвестники табора»

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

ЧАСТЬ 1

ДЕТСТВО. ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Эпизод 1

ЛУКАЕВ И ДРУГИЕ

I

Сторожа Перфильева в поселке кое-кто недолюбливал — немногочисленные свидетели водившихся за ним «грешков» и всякого рода историй, которым эти «грешки» послужили поводом. Но до поры до времени достоянием общей гласности это почему-то так и не стало — словно ждало какого-то определенного и решающего момента, способного придать слухам сокрушительную силу. Момент вскоре наступил, и о событиях, к нему приведших, как раз и пойдет речь.

Что же касается большей части всего дачного населения, к Перфильеву относились либо нейтрально, либо с уважением; ну а дети — те вовсе были от него в восторге, когда он, часто, принимался шутить с ними: останавливал какого-нибудь ездока на «Каме» или «Аисте», схватив спереди за руль, и с улыбкой, которой, казалось, проникалась вся его седая и очень густая борода, произносил:

— Ну теперь все. Я тебя поймал.

Ребенок, не знавший еще этой шутки, застывал, так и не сводя с Перфильева широко открытых глаз, в которых скользили недоумение и робость; от сторожа всегда исходил странный запах: нечто, вроде смеси земли и йода, — запах, от которого почему-то хотелось посмотреть на его загорелые руки, — не перепачканы ли они чем.

Единственно, что сглаживало испуг, очевидное дружелюбие Перфильева.

— Поймал и теперь не отпущу, — улыбка становилась еще шире, еще дружелюбней, — будешь знать, как безобразничать.

— Но я не безобра… — ребенок справлялся с комом, застрявшим в горле, — …зничал!

— Ага… Я знаю. Но я тебя не за это поймал. Знаешь, за что?

Если рядом находились еще какие-то дети, они, как правило, на этом месте тоже начинали улыбаться, но смех все же сдерживали.

— Ни за что, понятно? Просто так, поймал и все. И не отпущу теперь… — и еще крепче стискивал руль.

Дед Перфильева был чистокровным мадьяром, от которого внук унаследовал особенную красоту, характерную лишь для представителей этой нации: с приближением старости не только не увядающую (сторожу было чуть больше пятидесяти), но, напротив, становящуюся все более терпкой и с оттенком почтенности яркой; морщины, бороздившиеся вдвое гуще, лишь подчеркивали прелесть каждой черты лица, углубляясь возле черничного рта, особенно чувственного, когда Перфильев с упоением принимался рассказывать очередную свою «занятную историю».

Вообще он часто что-нибудь рассказывал о своей молодости, об армии, в которую попал, когда ему не было еще и двадцати, о том, как позже ему довелось работать часовщиком и пр. — и почти всегда в его историях появлялось преувеличение, описанное, между тем, с таким «искренним восхищением от увиденного», что во время рассказа стыдно было заподозрить хотя бы малую толику лукавства. («У нас в армии один парень был со сверхъестественными способностями — мог силой мысли так твои руки слепить в ладонях, что кожу всю разорвешь, а не разлепишь, — пока он пальцами не щелкнет»; «а еще один из местного городка… он знаете что сделал?.. Смастерил переносную АТС, чтобы удобнее было энергию воровать у местной станции… АТС на ладони умещалась, я ее сам держал…»).

Работу свою Перфильев выполнял «достойно» — именно таким словом оценил ее однажды председатель поселка; вообще говоря, по этому поводу следует привести небольшую ретроспективу: за всю двадцатилетнюю историю существования поселка, сторожей, оставивших хоть какой-то мало-мальски заметный след в «исторических скрижалях», было всего-навсего двое. Первым был сторож Павел Игнатьевич, назначенный на эту должность, когда еще добрая половина всех участков не была застроена, старик лет семидесяти, не по годам бравый, чрезвычайно альтруистичный и почти полностью обеспечивавший себя и жену натуральным хозяйством (даже в местный магазин он ходил не иначе, как сделать очередной заказ трех-четырех мешков комбикорма, выходивших, как правило, за два месяца). Его никто никогда не забывал — Павел Игнатьевич считался эталонным сторожем, проработавшим на этом месте без единого нарекания около десяти лет.

Вторым был как раз Перфильев. Он, если можно так выразиться, был «лучше многих». Речь шла о том, что помимо него и Павла Игнатьевича, больше полугода на этой работе вообще никто не задерживался: чаще всего очередной сторож умирал от старости; иных же увольняли за невыполнение обязанностей.

Перфильев, как уже говорилось, был еще не стариком, проводил обходы три раза за ночь, поселковые ворота запирал ровно в одиннадцать, — ни минутой позже, — и когда в выходные какая-нибудь пьяная компания из поселка, съехавшаяся на природу попировать, спускалась среди ночи на машине с верхней дороги, чтобы благополучно разбежаться по домам и лечь спать, всегда обнаруживала Перфильева в сторожке, в неусыпном бдении, а не у себя дома, — словом, его исполнительность устраивала всех полностью.

II

В полдень 20-го июня Страханов председатель поселка, зашел к Перфильеву на участок и, быстро поздоровавшись (они не заходили в дом, весь последующий разговор протекал на небольшом витиеватом крылечке, и обоим приходилось слегка повышать голос, чтобы его не заглушил лай Орфея, сторожевой собаки, которую Перфильев вырастил и выдрессировал специально для своей работы), — сообщил безо всяких предисловий:

— Их, похоже, видели.

— Да? — сторож прекрасно понял, о чем шла речь, и переспросил только лишь с целью установить, действительно ли очевидцы уверены, что это были они.

— Ну… точной уверенности нет. Что именно их. Но все равно стоит попытать счастье. Порыскать в тех местах — раз сообщили, значит, наша обязанность адекватно на это откликнуться, — Страханов очень любил это слово «адекватно» и употреблял его почти по любому поводу, твердо веря, что именно за его «цивилизованную речь» его и сделали бессменным, по сути дела, председателем. Ежегодные «перевыборы» и правда являлись формальностью (никто, кроме Страханова, просто не хотел этим заниматься).

Сторож спросил, когда и где их видели.

— Вчера. На втором повороте. Левом, если идти отсюда по главной дороге.

— Понял. Там, кажется, этот мальчуган живет… Максим… Кириллов… к нему еще двоюродный брат приезжает… как бишь его… забыл…

— Возможно… мне-то всех не запомнить.

— А что, не они, выходит, видели?

— Нет-нет, ко мне сегодня заходила одна старушенция. Очень любопытствующая… Очень большая сплетница.

— Все ясно. Родионова.

— Еще говорит, что не одна видела. С мужем. Подозреваю, она вообще целыми днями только и делает, что высматривает, кто чем занят.

Перфильев слегка улыбнулся — улыбка, на сей раз, коснулась только его губ, а ниже, на бороду не скользнула.

— Так оно и есть… либо из окна, либо с грядки… чаще всего второе… стервоза еще та… так кого она там углядела?

Страханов ответил, что это были двое подростков, прошедших от главной дороги к лесу; обоим лет по пятнадцать, коротко стриженные; у одного из них рубаха в сине-белую клеточку была повязана на поясе.

— И все? Она уверена, что не видела этих ребят раньше?

— Абсолютно, — сказал Страханов, а заодно прибавил, что, несмотря на репутацию, «Родионова производит впечатление достаточно адекватного человека, чтобы ей можно было верить».

Перфильев молчал некоторое время, причмокивая своими черничными губами и то и дело машинально просовывая указательный палец в маленькую дырочку чуть повыше живота, на своей матроске.

— Лет по пятнадцать, значит? — произнес он, наконец, — ну, это наводчики… если только наводчики… вскрывают-то, конечно, ребята постарше.

— Откуда вы знаете?

— Я все знаю. Все… все… — Перфильев произносил каждое слово задумчиво и будто бы от чего-то отдуваясь.

— Там есть дом возле леса. Серый, массивный такой. И заброшенный. Травы там столько, что первый этаж едва виден.

— Ага. Лешки-электрика, который умер три года назад. Вы что думаете, у них там… штаб что ли какой-то?

— А вот вы сходите и проверьте. Только собаку не вздумайте брать. Все равно там наверняка никого нет, а любопытство соседей нечего дразнить.

III

Если спросить жителей поселка, за что они посмеивались над стариком Лукаевым, каждый назвал бы свою собственную причину, — как правило, одну и всегда оказывавшуюся недостаточной, чтобы вызвать к этому человеку настоящую неприязнь. Но если даже и вместе собрать его иногда совершенно неоправданную неприветливость, ворчливость, а также наличие в этом человеке качеств, которые друг с другом никак не сочетались в принципе: к примеру, страшно боясь умереть, он твердил, что всегда и во всем следует сохранять осторожность (однажды он в течение месяца ежедневно ссорился с женой — внушил себе вдруг, что она хочет отравить его), — но при всем при том стоило ему только сесть за руль, его нога даже по самой плохой дороге выжимала не менее 140 км/ч, — нет, скорее уж это странности, а терпеть Лукаева не могли только ближайшие соседи, коих он замучил постоянным дележом территории.

Вообще говоря, этот факт, пожалуй, являлся единственным красноречивым свидетельством его жадности, — все остальные принято именовать теперь «стремлением к материальному благополучию». «Молодое поколение стремится сегодня хорошо зарабатывать и продвинуться по служебной лестнице. Сделать карьеру. Я своего Илью уважаю за это целиком и полностью; и прислушиваюсь. Почему? Ну… раньше, когда он не захотел образование получать, я подумал, он закончит, как я, в морге, но ведь ошибся же! А он мне все твердил: сейчас, мол, исключительное время. Страна рухнула — на мелком бизнесе можно взлететь еще как. Впрочем, нет, ничего такого он напрямую не говорил, только околичностями… но чуть стоило надавить — упрется. Как все бизнесмены — ха! Короче: когда он действительно взлетел, ну… я понял, что совершенно уже не в праве учить его. Главное, когда вовремя понимаешь свой недостаток. И правда же сегодня они гораздо больше нас скажут и сделают, пока, что называется, такая возможность предоставилась — заработать, ну, если и не столько, сколько хочешь, то, во всяком случае, побольше, чем мы могли в наше время», — слова самого Лукаева. Илья был его горячо любимым и единственным сыном: после 199… года он сумел развернуть довольно обширную ларечную торговлю, сначала музыкальными дисками, затем пивом. За несколько лет Лукаев-младший смастерил небольшую торговую компанию, которую позже и «влил» в один известный конгломерат, став долевым партнером. Молодой человек с очевидной предпринимательской хваткой, но безо всякого вкуса, превратился в настоящего ценителя искусства, т. е.: дорогих вин, европейской кухни, живописи, швейцарских часов и пр. Если раньше самой модной вещью в его гардеробе были кремовые джинсы, которые он надевал по субботам, когда шел куда-нибудь пировать с дружками, — теперь он не позволял себе появляться на людях ни в чем, кроме дорогого цивильного костюма.

— Сшито очень хорошо и очень качественно, — любил повторять старик Лукаев слова своего Ильи, а потом прибавлял с умилением:

— А что делать: жизнь теперь пошла качественная, — это была уже его собственная «интерпретация», над которой его сын, если бы услышал, конечно, посмеялся (вообще говоря, главная-то одежда Ильи была не сходившая с губ азартно сверкающая улыбка).

Что касается жизни Лукаева-старшего, то она, хотя и преобразилась, однако это преображение было каким-то неравномерным, сказать даже больше: деформированным. Всевозможные дорогие вещи, которыми пичкал его сын, соседствовали в лукаевском быту (и на самом Лукаеве) с теми, которые он еще лет двадцать назад расхватывал в магазинах при советском дефиците, — и все их оберегал ревностно, алчно, но абсолютно равнозначно — как просто свое и как только можно беречь хаос.

Давно уже привыкнув к деньгам, которыми сорил его сын, Лукаев до сих пор бедственно радовался каждому рублю, прибавлявшемуся на его собственной пенсионной книжке.

Одна только возможность некоей более или менее значительной перемены по-прежнему вызывала в нем резкое неприятие.

(«Илья мне тут предложил продать участок, новый купить, в каком-то элитном районе. Да зачем это нужно? Пусть уж лучше себе покупает, а я этим обойдусь, — больно тяжело достался. Словом, отказался. А он мне потом другое предлагает еще: давай, мол, тогда хотя бы дом этот снесем, другой поставим. Этот, одноэтажный, на мои ларьки похож. Но я и тут уперся, говорю: этот дом точь-в-точь такого цвета, как морозильные камеры, ну, на бывшей работе-то моей. Светло-зеленый, да-да. Какая-никакая, а все-таки память. Так что лучше уж пристройку сделать»).

И будни Лукаева нисколько не изменились: как и раньше он только и делал, что возился в грядках, сажал, выкапывал, потом шел ужинать и на боковую, — все. Впрочем, нет: изредка он еще сжигал старые журналы на костре, изучив предварительно, не осталось ли в них чего «информативного», — еще одно перенятое слово.

Старик обладал незаурядной внешностью, над которой чаще всего посмеивались дети: высокий, аж под два метра рост, съедавшийся на добрые двадцать сантиметров чрезвычайной сутулостью; очень большая и очень круглая голова, не носившая на себе ни единого волоса за исключением массивных, кустистых бровей, которые Лукаеву приходилось подстригать не реже одного раза в месяц.

Дети говорили так:

— Эти брови рассмешат даже покойника — так и случилось однажды, когда Лукаев в морге еще работал. Труп восстал из мертвых и заржал. Никак не мог утихомириться. За это Лукаева и уволили.

— Так несправедливо, выходит? Он же добро сделал… как бы. Покойника оживил!

— Вот именно, что как бы. Свидетельство о смерти было оформлено, подписано — Лукаев весь морг подставил.

— Морг подставил — ха-ха-ха! Вот умора!..

— Кроме того, покойник ожил, но ненадолго: только Лукаев вышел из «мастерской» — так там у них это место называют, где они трупов готовят к похоронам: одевают, надушивают и все такое прочее… так вот, как только Лукаев вышел из «мастерской», труп сразу прекратил смеяться, причем, знаете, резко, даже как-то механистично… с заранее просчитанной длительностью смеха — так только покойники смеются и неодушевленные предметы… ну и произнес: «Нет, так жить нельзя». И снова умер…

— Труп снова умер!.. — новый взрыв хохота.

— Какая же тут польза — как раз наоборот. Над Лукаевым еще смилостивились, не стали сообщать родственникам покойного… о происшествии… а то те могли бы и в суд подать: по твоей, мол, вине умер человек… э-э… снова. Да. Но Лукаев-то, по справедливости, ни в чем не виноват, просто брови забыл постричь…

— А он в морге научился говорить эти свои несообразности?

— Да, конечно. Где же еще? Он там такого насмотрелся! У него, что называется, фиу… И ничем уже не вылечить… даже деньги сына не помогут — ха! Помните, какую он шутку отколол когда мы с Ильей переселились на другую квартиру: я никак не мог привыкнуть к новому лифту — нажму на шестой этаж, а он приезжает на пятый. Илья говорит, это лифт по офисному типу — с нулевым этажом. Мне, знаете, все время хотелось, как выйду на лестничную площадку, так сразу встать на голову — ну, чтобы компенсировать свою ошибку…

— А еще помните…

— и т. д и т. п…

То, что Лукаев около пятнадцати лет работал в морге, — было, конечно, предметом насмешек и не только со стороны детей; а вот к его «несообразностям» многие, в общем-то, привыкли.

До того, как поступить на работу в морг, Лукаев долгое время жил на Украине; там же нашел и жену, существо весьма бледное, — самым выдающимся достижением в ее биографии было то, что раньше она через два дня на третий ходила в лес за грибами, принося всегда целую корзину, — в этом Оксана Павловна почему-то разбиралась раза в два лучше любого мужчины; теперь же она или болела или, лежа на кровати, просила рыбы — перед тем, как снова заболеть. А если вставала приготовить ужин, то всегда начинала причитать, что «никому я не нужна, даже Илюшу вижу раз в месяц, не чаще». (А Лукаев, слыша это с улицы, презрительно фыркал себе под нос: «Дура!»). Потом она подходила к окну, отворяла форточку и высоким голосом, с расстановкой — едва ли не по слогам — говорила одни и те же два слова:

— Юра!.. — на этот зов Лукаев никогда не откликался, — у-жи-нать!

Вот тогда старик бросал дела и шествовал в дом, по пути останавливаясь на полминуты возле гигантского умывальника.

— Ужинать… хо! Скоро вообще забуду значение слова «еда»… забуду значение всех слов — кроме своего имени! Вернусь в первобытное состояние и начну делать рисунки… на стенах своего дома… нарисую свою физиономию и задам ей вопрос: почему тебе дали такое имя? Почему меня зовут так, а не иначе? Черт!

Старик ругался, обтирая руки посудным полотенцем, его можно было расслышать издали, и дети, собиравшиеся в это время на проезде, снова покатывались со смеху, а минуты две спустя в свете закатного солнца принимались играть в «Море волнуется раз»…

В тот день, когда Перфильев отправился выполнять указание председателя, старик Лукаев с самого утра пребывал в крайне дурном расположении духа. Выйдя из дому и склонившись над грядкой с цикорием, он все прислушивался, не ходит ли кто за воротами, и когда слух его, наконец, уловил приближающиеся шаги, которые как раз таки и остановились возле ворот (разглядеть, кто шел по дороге, старик не сумел — с некоторых пор участок был обнесен ограждением), — безо всяких колебаний взял длинный прут, лежавший возле дождевой бочки, и широкими, но бесшумными шагами приблизился к воротам. За ними, разумеется, стоял Перфильев; конечная цель его путешествия находилась на следующем участке с этой же стороны дороги, но сторож остановился до него не доходя, и для чего-то принялся изучать массивный замок, который висел продетый в одну железную петлю на калитке — к воротам при этом Перфильев не приближался. Когда же калитка внезапно отворилась, и из-за нее показался Лукаев с воздетым вверх прутом, оба, застыв на несколько секунд, в недоумении оглядывали друг друга.

Потом…

Первым пришел в себя Лукаев.

— Господи, это вы, оказывается!.. А я думал, пастеныши.

— Кто?

— Пастеныши соседские. Кирилловых.

По Лукаеву нельзя было сказать, что его смущал этот нелепый эпизод — что вот он так выскочил со своего участка на человека, который не делал ничего предосудительного, — выскочил, да еще и с прутом, — напротив, в следующий момент он еще более усугубил впечатление — с угрожающим видом потряс прутом в сторону соседского белокирпичного дома.

Перфильев, с трудом уже удерживался от смеха, но все-таки сумел взять себя в руки.

— Что-то не так? — осведомился он ровным голосом.

— Еще как не так… Пойдемте, я кое-что вам покажу… к моему дому. Пойдемте, пойдемте! Вы все сами сейчас увидите.

Нерешительно пожав плечами, Перфильев направился следом за стариком.

Лукаев подвел сторожа к дождевой бочке.

— А вот здесь будьте осторожны, не споткнитесь. Прошлый раз я споткнулся здесь… две недели назад, в среду, в 12.53 по полудни… — он осклабился и прибавил агрессивно и шутливо, — сломал себе шею в двух местах — насмерть!!.. — Лукаев расхохотался, отклонил рукою сиреневый куст, на самой средней грозди которого, как на троне, уселась громадная жужелица, от действий Лукаева даже не шелохнувшаяся, обогнул клумбу с отсыревшими деревянными бортиками, — идите, идите сюда, ко мне — отсюда лучше всего видно, — он все не отводил рук от куста, чтобы Перфильев мог беспрепятственно пройти, — так… а теперь посмотрите вверх…

Поначалу Перфильев не мог разглядеть ничего — сливной желоб так ярко сиял на солнце, что у сторожа заслезились глаза, ему даже инстинктивно пришлось отступить.

— Осторожнее! — Лукаев отреагировал моментально, — не потеряйте зрение от этого проклятого солнца — наше государство только и стремится нанести нам увечий и поскорее в могилу отправить… Видите? — пребывая в крайнем возбуждении, Лукаев не переставал потирать руки.

— Нет.

— Выбоину на крыше видите?

— Да, вижу теперь.

Это была не выбоина — отметина на черепичной кровле.

— И краска облупилась вокруг. Видали? Только неделю назад покрасил!.. И краска какая дорогая — финская! Вот я покажу этим пастенышам, как камнями по дому кидать! Прошлой ночью от того и проснулся, что в кровлю что-то ударилось. Выбегаю, а здесь булыжник валяется. Пастеныши! Ну я им задам… — и как бы в доказательство своих слов Лукаев снова принялся потрясать прутом.

— Вы хоть видели, что это они были?

— Ну а кто же еще, если не они?

Такая уверенность Лукаева не проясняла, почему он, в таком случае, не пошел и не нажаловался родителям провинившихся детей, а поджидал на своем участке, не появятся ли они где поблизости снова. (Неужели ж думал, что те захотят состроить еще какую-нибудь пакость, на сей раз средь бела дня?) Но сторож благоразумно промолчал.

— Готов спорить, это в отместку — за то, что я недавно отсудил у них кусок земли, — Лукаев покачал головой, бросил прут на землю и осведомился у сторожа, не хочет ли тот зайти к нему и выпить по чашке чая.

— Самый дорогой чай, какой продается в магазинах. Английский.

— Я вообще-то здесь по делу. Тот серый дом возле леса. Вы никого в нем не видели?

Перфильев задал этот вопрос неслучайно — с тех пор, как умер Лешка-электрик, Лукаев без обиняков присвоил себе добрую треть его участка, перекопав ее под картофельное поле, — так что старик там появлялся довольно-таки часто.

— A-а… ну-ну, я понимаю, вы о тех незнакомых пастенышах, которых не так давно видела Любовь Алексеевна (старуха Родионова была единственной, с кем Лукаев был в дружеских отношениях, — нет, нет, я никого там не видел, однако я туда нечасто хожу, всего раз в дней пять — не чаще — это же все-таки не мой участок, понимаете?.. Хе-хе… — Лукаев состроил улыбочку, — так что в том доме могут ночевать всякие пастеныши, а я и не знаю ничего — надо бы вам облазить дом да это дело выяснить.

Перфильев сказал, что это-то он и собирается сделать, хотя шансы, что у этих прохвостов там какой-то штаб, на самом-то деле невелики.

— Ну, раз уж мы так нечаянно встретились, я составлю вам компанию.

Они вышли на посыпанную песком дорожку. Черный «Ауди» Лукаева стоял чуть вдалеке, справа, у ворот.

— Знаете, если эти пастеныши, эти ворюги, вздумают угнать мою малютку, я им просто… носы поотшибаю — вот что. Потом от ужаса будут вскрикивать каждый раз, когда увидят свое отражение. Встаешь утром, идешь в ванну промыть слипшиеся глаза, смотришь в зеркало и на тебе: вместо носа впадина, как у скелета. Ха-ха-ха! Дикий крик ужаса… а потом вспоминаешь: да, это же мне пару недель назад нос отшибли за то, что я машину пытался угнать. Пора бы и привыкнуть к его отсутствию!.. — Лукаев рассмеялся: очевидно, его настроение постепенно шло в гору, — так-то!

Перфильев поднял брови и довольно долго их не опускал.

— Ну… я думаю, до этого не дойдет… — выговорил он, — э-э… я имею в виду, что кто-то украдет вашу машину — до этого не дойдет. Вы же поставили сигнализацию?

— Нет, Илья настаивал, но я сказал ему, что у нас в советское время не было никаких сигнализаций, мы просто запирали машины — я всегда запирал свой «Москвич» и все. И теперь тоже не собираюсь изменять этому правилу. Моя машина, он мне подарил ее на день рождения, и я буду делать так, как хочу. Как привык. Никаких сигнализаций. От этих новомодных штучек одно облучение — можно рак схлопотать.

— A-а… ну тогда будьте начеку. Следите за машиной, я имею в виду, — сказал Перфильев невозмутимо.

— Я слежу. Как же не следить за малюткой, на которой можно разогнаться до ста восьмидесяти запросто.

— Да… мы их обязательно поймаем, вот увидите.

— Кого?

— Ребят, которые дома вскрывают.

— Сколько, бишь, они уже вскрыли?

— В этот сезон? Три. И каждый раз в середине недели. Естественно — когда народу поменьше. Хозяева всегда отсутствовали. И суроковский дом — очень видный. Там найдется, что взять. Тогда-то мы с председателем и заподозрили, что есть какие-то наводчики. Соглядатаи. После второго ограбления заподозрили… ну а чуть попозже это подтвердилось. Моя жена, когда к молокану как-то заходила, на обратном пути уже идет и видит, как возле одного дома ошивается какой-то паренек. Вернее… стоит, — Перфильев чуть запнулся перед последним словом, для того, чтобы придать ему больше веса, а заодно, поглядев на Лукаева и качнув головой, с важным видом ткнул указательным пальцем вниз, — просто стоит возле калитки, приятеля своего, видно, ждет, но в то же время будто бы что-то и высматривает. Ну, у Марины сразу же подозрение мелькнуло — надо сказать, интуиция мою жену никогда не подводила — она у него и спрашивает:

«Ты к кому?»

Мальчик такого вопроса явно не ожидал и поначалу весь покраснел и подобрался, смутился, но потом очень быстро сумел прийти в себя и говорил вполне естественно, безо всякого волнения.

«К Саше…» — говорит.

«К кому?» — Марина переспрашивает.

«К моему другу Саше. Вы не знаете, он приехал?» — говорит.

«Я его не знаю. А ты уверен, что он здесь живет?» — Марина спрашивает.

«Да, конечно… конечно, уверен, мы уже с ним как целый год водимся».

Так и сказал: «водимся», — жена это очень хорошо запомнила. Не «дружим», не «общаемся», а именно «водимся». Ха!.. Марина не стала его больше ни о чем расспрашивать. (Спросить паренька, где он сам живет, ей как-то не пришло в голову — а жаль, может, он себя и выдал бы!) Пошла дальше, к дороге, но зато потом, недели через полторы, когда ей довелось случайно встретить на улице жену молокана, Аллу, она все ей рассказала и поинтересовалась, кто живет в том самом доме, возле которого стоял мальчик. «Старик один, полусумасшедший; к нему сын часто приезжает, но он уже взрослый, ему около тридцати, а внуков никаких у старика нет», — был ей ответ. Так что после этого случая стало более-менее понятно, как работают эти ребята, — Перфильев остановился; потом продолжал. — Но в этот дом они не залезли. Я имею в виду, в тот, возле которого этот парень высматривал. Дом приметный, отделан хорошо, но, видно, он им чем-то все-таки не приглянулся. А может быть, моя жена положение спасла, отвадила, сама того не желая. Хм!..

— А прошедшей зимой тоже ведь вскрывали? Сколько раз?

— Этого я уже не помню. Но то были другие ребята — их поймали. В соседнем поселке, когда они и там тоже начали шустрить.

Перфильев и Лукаев уже вплотную стояли перед серым домом.

Если представить себе дома с привидениями из классических фильмов ужасов, то дом Лешки-электрика не вписывался в этот собирательный образ лишь тем, что большая часть его окон была заделана краснобуквенными советскими плакатами — по ту сторону стекол, вместо штор; смотрелось это довольно-таки нелепо. Его планировка была одной из самых, если не самой необычной в поселке, и главная отличительная ее черта состояла в многочисленных пристройках: терраса, мезонин, два крылечка с разных сторон дома на втором этаже, понатыканные тут и там окна и оконца самой разнообразной формы и узора на рамах — все это создавало впечатление странной архитектурной тесноты, оставлявшей знобящее впечатление, — тесноты, которая с течением времени — дом выглядел ветхим и немного покосившимся — становилась почему-то все более отчетливой (должно быть, это походило на то, как с возрастом резче очерчиваются все детали человеческого лица).

Пожалуй, что на участке только и было приглядного, что полоска земли, которую Лукаев выполол под картофельное поле, — все остальное же демонстрировало крайнее запустение: поросль крапивы была настолько высокой, что даже яблоня, росшая возле дома, казалась всего-навсего холмиком более светлой зелени.

Но все же кое-как, ценой обожженных рук, к дому можно было подойти.

«Конечно, надо в окно лезть, — подумал Перфильев, — вон в то, террасное. Там и стекол нет».

Вслух он не сказал ни слова — натянул на запястья рукава своей матроски и принялся продираться сквозь чащу.

Лукаев же остался стоять на дороге и в следующие пять минут, пока сторож лазил по дому, только и делал, что непрестанно окликал его и спрашивал: «Ну как?» или «Нашли что-нибудь?» или даже «Что вы там видите, а?.. Расскажите хоть!» и т. д. и т. п. Перфильев при этом неизменно хранил молчание — так что даже под конец Лукаев на него немного обиделся.

Надо сказать, насколько многообещающе таинственным — даже в этот яркий день — дом выглядел снаружи, настолько же разочаровывающим оказался он внутри: более неприглядного и скотского места представить себе было трудно! Вся таинственность развеивалась в одно мгновение — ее сменял полный хаос, ничего больше. Повсюду валялись какие-то старые, выцветшие от пыли бутылки, многочисленные микросхемы от телевизоров (тут же к одной из стен прислонен был и битый кинескоп), — пустые газовые баллоны с облупившейся оранжевой краской и пр.; пол возле печи усеян был кирпичной крошкой — остатки стройматериалов. В комнатах не было не только мебели, но и вообще ни одной целой вещи, пригодной к использованию. Один лишь предмет среди всего этого хлама привлек внимание Перфильева — дырявый целлофановый пакет, доверху набитый пинг-понговыми шариками, — и то только в том смысле, что он просто не мог взять в толк, откуда этот пакет здесь появился (шариков там было, по меньшей мере, штук двадцать), — к цели же его поисков эта вещь вроде бы не имела никакого отношения. Перфильев не мог объяснить своего чувства, однако ему почему-то сразу стало ясно, что это место давно пустует. Конечно, он все же еще задержался на пару минут, чтобы заглянуть наверх, — лестница, ведущая на второй этаж, была вся в широченных трещинах, в которых виднелись кусочки паутины и древесной стружки. Перфильев остановился на ее середине и заглянул в квадратный потолочный проем — весь пол верха был завален погонкой, обухами, рваными покрывалами и бог знает чем еще; окно слева представляло собой потрясающую гробницу всевозможных насекомых, застрявших в паутине; воздух был сильно спертым. Дальше Перфильев не ходил, а сразу же спустился вниз.

— Я вас все время звал. Почему вы не отвечали? Голос пропал, во рту пересохло? — осведомился Лукаев, когда сторож, отряхивая колени, шагнул на дорогу.

Вид у Перфильева был скучающим.

— Я увлекся… немного, — Перфильев снова сделал ударение на последнее слово и все продолжал отряхиваться.

— Увлеклись?

— Пустяки, — отмахнулся Перфильев, и не желая отвечать на вопросы, но все же удостоил Лукаева важным извещением:

— Там никого нет, только зря время потеряли. Но я и не рассчитывал на успех… Думаю, теперь можно чайку попить. Вы приглашали меня, кажется?

IV

— В следующем месяце собираюсь нанять ребят — делать пристройку к дому. Двухэтажную. Получается так, что и не пристройка, а целый дом. А это… — Лукаев обвел рукой комнату, — как раз пристройкой станет. Я тут площадку освободил на улице… когда выпалывал траву, нашел, между прочим, казенный гребень — скольких я напричесывал им в свое время в морге. И не сосчитать! А потом на тебе, исчез, потерялся. Мне вставили по полной — советская власть все блюла, кому, как ни нам, это знать лучше, — но я так его и не нашел. Как гребень здесь очутился, ума ни приложу. За сто километров, представляете? Видно, я сунул по случайности в карман на работе, а потом еще и на дачу отвез. Черт знает, какие чудеса… — Лукаев пожимал плечами, качал головой, — нате-ка ложку… а впрочем, я сам лучше… настоящий английский чай.

— Да, вы говорили, — Перфильев кивнул.

— Сейчас я ну-ка… — согнувшись в три погибели, Лукаев принялся отжимать чайные пакетики — сначала над чашкой Перфильева, затем над своей, — потом спитой чай сделаю и в гриб солью.

— Куда?

— Чайный гриб. Не слыхали никогда? — Лукаев указал на двухлитровую банку, стоявшую под зеркалом, в углу стола, с оранжевой жидкостью, на поверхности которой плавало нечто, с одной стороны действительно походившее на шляпу гриба, толстую и слоистую, с другой же имевшее некоторое сходство с медузой.

— Слыхал, — вяло отозвался Перфильев.

— Чрезвычайно для желудка полезен. Чрезвычайно… Если он, конечно, есть у вас, — Лукаев подмигнул, — а то у старшего поколения — особенно у нас, у стариков — ничего теперь нет — все государство отобрало.

— Что?..

— С другой стороны, в этом есть множество плюсов, — Лукаев заговорщически наклонился к уху Перфильева, — моя жена так ведь и не смогла меня отравить… ладно, — он откашлялся, — не хотите попробовать?

— Нет, большое спасибо.

— Ну, как знаете.

Лысина старика так сверкала от косых солнечных лучей, бивших в окно, что Перфильеву все время приходилось смотреть по сторонам, но было в этом и множество плюсов.

Перфильев рассмотрел фарфоровую вазу (в которой, помимо всевозможных болтов, гаек и гвоздей, еще лежала высохшая чесночная головка); чуть позже не меньшим вниманием, чем эту вазу, сторож удостоил и большой плоскоэкранный телевизор, японский, в другом конце комнаты. (Старый «Рубин» стоял тут же рядом, на полу).

«Стоп, а это откуда?..» — взгляд сторожа остановился на небольшом газовом баллоне, стоявшем возле кровати. Точно такого же типа он видел недавно в доме Лешки-электрика.

«Неужели ж стащил? Да, точно… и зачем он только ему понадобился! Идиот…»

Наблюдения Перфильева хоть как-то еще помогали отвлечься от невыносимой жары, воцарившейся в комнате, — все дело в том, что пару дней назад у Лукаева сломалась газовая плита, и за неимением более простой электрической плитки пришлось для подогрева чая растопить буржуйку. Сторож попросил открыть окно.

— Жалко, что вы потерпеть не можете. А то так хотелось, чтобы моя женушка наконец сварилась, отдала Богу душу от жары… Хэ! Шутка!.. — Лукаев снова подмигнул, затем позвал:

— Оксана, иди сюда, посидим все вместе, раз уж…

— Ох, нет, Юра, у вас там слишком жарко, — послышался из второй комнаты капризный женский голос, — у меня давление…

— Слава тебе Господи… — пробормотал Лукаев, — я иногда беспокоюсь, что она станет чаще вставать и ходить по дому… Знаете, насчет этой плиты. Мне даже перед Ильей неудобно. Он говорил, что она очень современная. В наборе купил ее, «Для дачника» назывался. В магазине техники. И телевизор оттуда же. Не этот, большой, второй, маленький, тоже японский. В Оксаниной комнате. И еще там была пара вещей, я уже и не упомню. Все вместе тысяча долларов, представляете? Целая тысяча. Лучше скажу Илье, что это я сам сломал плиту, по неосторожности. Чтобы он не расстраивался.

Лукаев отжал, наконец, пакетики, положил их на маленькое блюдечко, сел напротив.

— Ваш сын нечасто сюда приезжает, да?

— Нет-нет, он все по курортам морским. Или в горы. А если на дачу, то у него ведь своя есть, в десяти километрах от Москвы. Загородный дом, коттедж. Я и сам там был несколько раз, но особо все-таки не суюсь — он же его больше держит, чтобы сослуживцев приглашать. Мне роскоши и в нашей столичной квартире достаточно — я же скромный человек, сами понимаете. Но свою поездку очень хорошо запомнил: у него там на даче бар отличный, Илья мне вина давал всякие пить. Знаете ли, таких гармоничных вкусов я еще не пробовал.

— Сколько лет Илье?

— Почти тридцать. И до сих пор не женился.

— Тридцать…

— Да-да. Он у меня поздний ребенок, а поздние дети, знаете ли, часто случаются гениями. Так что мне повезло… я могу закрыть окно?.. — и не дожидаясь ответа, Лукаев взял с подоконника книгу, подставленную под дверцу; запер форточку, машинально покосившись на темный проем комнаты, где лежала Оксана Павловна, — а эта книга, между прочим… я ее сейчас читаю… замечательная. Замечательно человек пишет.

Перфильев взял книгу в твердой, маслянисто-зеленой обложке с изображением длиннющего лимузина, из-за которого выглядывал человек в маске и с винтовкой; перелистал чернеющие газетные страницы.

— Свидетель всего этого безобразия — когда оно только еще началось.

— Какого безобразия?

— Ну это… разрушение Советского Союза. Слишком много свободы людям дали, вот что. Ни цензуры теперь, ничего! По телевизору такое можно увидеть, что просто… разврат один, словом. Свободолюбие, фривольности. «Полночная жара» — телесериал такой сейчас идет… Не видали ни разу?

Качая головой, Перфильев внимательно смотрел на Лукаева.

— Разврат и людей убивают — все… — Лукаев причмокнул; потом продолжал:

— У нее спрашивает, ну этот, детектив, ведущий следствие: «Как был одет мужчина, убегавший с места преступления». А она отвечает: «Не помню, я не очень разбираюсь в одежде. Обычно я рассматриваю мужчин, когда одежды на них уже нет».

— Кто «она»?

— Да я помню что ли? Баба какая-то!.. Вот что теперь проповедуют! Главное, что и фабула-то — чушь собачья. Какой-то частный сыщик… Стив Слейт его, кажется, зовут… раскрывает преступления на тропическом острове. Бегает с пистолетом возле берега моря! Такой бы фильм при советской власти никогда на телевизор не выпустили…

Лукаев выдержал паузу.

— Хотя, конечно, местечко там показано райское, нечего сказать. Сам бы хотел жить на таком острове, — он сделал глубокий, нарочитый вздох, — надеюсь, Илья меня свозит на курорт… опять. Он уже возил меня, я вам рассказывал?

— На Кипр?

— Да, на Кипр. Там очень жарко — мне понравилось. А еще я, знаете ли, мечтаю съездить в Голландию, чтобы посмотреть на тюльпаны, и в Чехию — там пиво отличное.

— Если я себя буду плохо чувствовать, ты никуда не поедешь! — донеслось из другой комнаты.

Лукаев тихонько выругался.

— Все сечет, только подумайте… Ну ты же оставалась здесь на неделю, когда я на Кипре был!

— Тогда у меня с давлением все нормально было.

— Ну… ты себя лучше почувствуешь! — Лукаев наклонился к Перфильеву и, подмигнув с озорством, чуть слышно прибавил:

— … на том свете. Надеюсь, откинется до сентября. Илья мне как раз в сентябре обещал поездку в Голландию. Давление у Оксаны ой-ой как скачет последнее время, — старик говорил уже почти шепотом, — я не даю ей лекарств, которые Илья накупил — не потому, что хочу приблизить этим ее конец, вы не подумайте, просто они очень дорогие, я их берегу. Достаточно и тонометра, который он ей купил. Японский, точнейший.

— Вы бы взяли свою жену с собой.

— Куда? В Голландию? — рука Лукаева с чашкой чая пораженно застыла в воздухе.

— Ну да… — Перфильев ответил это неуверенно, даже как-то боязно, словно опасался, что Лукаев сейчас вспылит, а то, еще того хуже, набросится на него.

И хотя этого не произошло, Лукаев ответил ворчливо и довольно нервно (сразу стало ясно, что подобное предложение он слышал ранее и от своего сына):

— Нечего ей там делать, ясно? Я как раз хотел съездить, чтобы отдохнуть от нее. Да и такие переезды только повредят ее состоянию.

V

Последовала пауза. Потом Лукаев произнес с энтузиазмом:

— Помните, я сказал, что эти пастеныши — я имею в виду соседские — отомстили мне за то, что я отсудил у них кусок земли? Кирилловские.

— Да-да.

— Вот об этом я и хотел рассказать. О замерах, которые я здесь проводил. Видите ли… — старик чуть наклонился, чтобы сделать из чашки пару глотков, и его лысина снова сверкнула; во время глотка кустистые брови напряглись, — я же совсем недавно поставил эту изгородь. Недели три назад. И прежде всего, чтобы никто больше не оттяпывал моей территории.

— А так делали?

— О-о-о!.. Еще как! В прошлом году Кирилловы совсем обнаглели — насажали на моем участке смородиновых кустов. Но я им за это сказал пару ласковых… Да, сказал, еще как сказал. Но они все не желали их выкорчевывать, вот я и решил, что с этого года приму меры… Ха, как точно это у меня с языка сорвалось — меры. Я знаете, что сделал? Специально купил большой сантиметр. Большой и очень точный. И очень современный. Чтобы вымерить длину участка. Кирилловы оттяпали у меня здоровенный кусок, и оставить это просто так я никак не мог — ну вы же понимаете меня?

— Прекрасно понимаю.

— И знаете, что выяснилось? — снова в голосе Лукаева послышались ворчливые нотки, — они украли у меня двадцать сантиметров. Представляете?

— Да уж…

— Я замерял со стороны дороги. Вот и пожалуйста — двадцать сантиметров. Целых двадцать! А посчитайте, сколько это будет в площади. Это же ужас какой-то!

— Да, и правда. Ужас.

— Мне, естественно, пришлось обратиться к председателю. Ну а извините, что еще прикажете мне делать? — Лукаев развел руками, словно оправдываясь на уже прозвучавшее осуждение, — если бы это было десять или пятнадцать сантиметров, я еще бы стерпел (вот здесь Лукаев был, конечно, неискренен), — но двадцать — нет, это перебор. Это слишком! Ну и я настоял председателю, чтобы он вызвал всех этих… ну как их… забыл… словом, чтобы узаконили…

— Вы не о юристах говорите?

— Ну да, вроде того. И все же, по-моему, это были не совсем юристы. Я в этих делах худо разбираюсь, но да ладно. Председатель вызвал, и они заставили выкорчевать и даже проследили за всем скрупулезно — я на этом настоял. Правда, они сначала тоже начали замерять — их было двое, парни, такие деловитые, основательные на вид… ну а потом выпрямляются и говорят: «Все верно, двадцати сантиметров не хватает». Ну а эта стерва, Дарья Кириллова, тоже уже вышла с участка и поджидала, что они скажут, и все только готовилась заорать по любому поводу. Вы же знаете, она такая… Еще говорит: «вы, Лукаев, решили, видно, начать новое лето со старой песни. Ну это уж верно — горбатого могила исправит». Стерва, одним словом, стерва. Ну а я на сей раз отвечать ей грубо не стал, сказал только, чтобы помолчала и следила получше за тем, что происходит, а то скажет потом, будто я что-то подстроил… Мы с ней, знаете ли, все время цапаемся. Но как только эти двое замерили и свое слово сказали, она сразу пыл поубавила, фыркнула презрительно и в дом. Ну и черт с ней! Главное, что кусты выкорчевала в следующие два дня — и все. Большего мне не надо.

Перфильев сказал, что теперь припоминает: он тоже слышал что-то об этой истории.

— Ну вот видите, — у Лукаева был такой кисло-довольный вид, что сторожу даже горло сдавило, — так вот, чем вся эта история кончилась. С замерами, я имею в виду… Я ведь и после них еще знаете как много понаслушался — подумать только! От братца Кирилловой, на сей раз уже, от братца. Вы ведь его знаете — такой, спивающийся потихоньку.

— Да. Знаю.

— Ну а потом я и решил этот забор поставить, чтобы больше у нас земли не крали и никаких споров не было. Илья денег дал, я нанял ребят. Они все за три дня сделали. Дело того стоило. А вы как считаете? — осведомился Лукаев у сторожа, словно старика действительно заботило его мнение.

— Да-да, стоило… Безусловно стоило.

— Ну а теперь вы видите, что творится. Опять началось — камнем в крышу засветили. Если не Кириллова с братцем, то теперь их пастеныши доводить будут. Ну я им знаете, что сделаю… Запихну их в эту банку с грибом — он как раз жаловался мне, что ему одной заваркой надоело питаться, — Лукаев подмигнул грозно; в глазах светилось озорство, — никто мне и слова за это не скажет — никто не поверит просто… разве кто-нибудь поверит, что два человека могут поместиться в двухлитровой банке?.. Ха-ха-ха… Ну а если серьезно, я просто не хочу опять с их родителями в полемику вступать — я лучше по-другому поступлю… ах, постойте, неужто один из них!

Перфильев невольно проследовал за взглядом Лукаева — а тот смотрел теперь в незанавешенное окно, через которое можно было видеть окна соседского дома. В одном из них в этот момент как раз и появился восьмилетний Максим Кириллов — в их сторону он поначалу не смотрел, а зачем-то вертел в руках ржавую жестянку «Nescafe», взятую им с подоконника, всю испещренную царапинами и гвоздяными дырочками, в одной из которых как раз таки и застряла «сотка», — да, поначалу мальчик не смотрел в их сторону, однако, видимо, некое ощущение постороннего присутствия все же заставило его в результате поднять глаза.

Тотчас же Лукаев постучал кулаком по стеклу и принялся внушительно грозить; его губы превратились в тонкую нитку с побелевшими от ярости впадинками с обеих сторон.

Максим удивленно пялился на Лукаева, — глаза мальчика превратились едва ли не в блюдца, — а потом произошло то, что и должно было произойти — он мигом опустил штору и скрылся из виду. (Жестянку он бросил на подоконник; несколько секунд она удерживалась, подпираемая гвоздем, но после все же не выдержала и бесшумно свалилась вниз).

— Вот пастеныш! — Лукаев сел. — Видели, да, как испугался? — Да.

— Это точно они — у меня теперь в этом никаких сомнений нет.

— У вас вроде бы и раньше не было.

— Да… ну, я им покажу. Вчера было знаете сколько времени? Полвторого ночи — когда они кинули. Да-да, полвторого. Им уже недостаточно просто поколобродить — они же все с фонариками играются в прятки, в пугалки, слыхали об этом?

— Нет, не слыхал… — Перфильев старался изобразить на лице заинтересованность… как вдруг и правда заинтересовался, — в прятки, вы сказали? Они играют в прятки по ночам?

— Да-да… Ну а теперь им, видите ли, мало, решили вот еще, значит, что сотворить. Но я знаете, как разберусь с ними?..

Тут послышался стук во входную дверь.

— Ага, это, наверное, Любовь Алексеевна идет — она всегда в это время приходит…

От этого известия Перфильев едва сумел сохранить на лице непроницаемость; сам же про себя подумал, что «влип по полной», — уходить было поздно, да и Родионова, конечно, давно уже прознала, что он здесь. «Вероятно, придется еще часа два проторчать, не меньше…» — он вздохнул, всеми силами стараясь настроить себя на благодушный лад.

Эпизод 2

«ВЕРХОТУРА»

(Рассказывает Максим Кириллов)

I

…Все дождевые бочки того лета в коричневой клинописи; дождевая вода обновляется в них только в тот день, когда мы не играли в «Море волнуется раз» или же, метая городки, разбили фигуру «Корабль» — интимная связь, которую дано истолковать только в ретроспективе себя.

…В просветы между неплотно сложенными кирпичами возле дома (там целая груда красных кирпичей, она в два раза больше меня по высоте) можно заезжать машинками, а если в какой-нибудь верхний просвет налить струйку воды, она обязательно, пройдя по случайным хитросплетениям-коридорчикам, выльется наружу, через какой-то другой, нижний просвет — но никогда нельзя предугадать, через какой именно.

…Рваная, колеблемая листва деревьев в саду — она словно под чувствительнейшими лесками: стоит только повысить голос и на том самом месте, где был один-единственный лист, тотчас рождается три новых…

— Макс, ты не уснул там?.. Ворон считаешь?

— Эй, Мишка! Лукаев все знает!

— Чего?.. Чего ты говоришь?

Мой брат сидел в другой комнате, возле самого окна, на полу, и копался в небольшом продолговатом тазике бежевого цвета, доверху наполненном гвоздями, подшипниками и исцарапанными часовыми циферблатами. Форточка была открыта, и раздуваемые от ветра занавески то и дело поддевали его подбородок.

— Лукаев! Он все знает!

Мишка вытаращил на меня глаза, но прежде, чем успел что-то сказать, я услышал звон кофейной жестянки, упавшей на пол, под опущенной шторой, — той самой истыканной жестянки, которую я совсем недавно вертел в руках, а затем от неожиданности бросил на подоконник.

— О чем?

— О вчерашнем! Ты что, не понял? — двинувшись к нему, я чуть было не споткнулся о картонный ящик со старым бельем, который стоял посреди комнаты, но все же вовремя успел застыть.

— Тс-с-с… говори тише. Или ты хочешь, чтобы наши услышали?..

— Нет… — я все продолжал глядеть на него в страхе и изумлении.

Мишка перешел почти на шепот; рука его сжимала циферблат от наручных часов — сильнее, сильнее, очень сильно, — подушечки пальцев покраснели от напряжения; я понял — он взволнован не меньше моего, но… о Боже, какое же у него самообладание!

— Ладно, ладно… что случилось? Кого ты там увидел? Лукаева?

— Да. Он погрозил мне кулаком!

— Тише… я же сказал тебе не кричать… где он? На улице?

— Нет, в доме… по стеклу постучал… — готовый уже расплакаться, я покраснел — у меня было так тесно в груди, что я едва мог дышать.

— Ах, в доме, говоришь? Ну тогда ничего! — на лице Мишки появился характерный прищур; какие только эмоциональные оттенки не были перемешаны в этом прищуре, который и до и после мне доводилось видеть еще сотни раз! — озорная насмешка, даже издевка и грусть, оперный трагизм; шутовская мина — в особенности возле растянутых губ — и «маска драмы» (как в той серии «Полночной жары» — «Midnight heat» — когда главному герою, сыщику Стиву Слейту, расследующему убийство в «Тропическом театре», приходится перевоплотиться в арлекина, чтобы разгадать, как именно было совершено преступление, — кто это сделал, сыщик уже знает, однако у его подозреваемого пока что стопроцентное алиби) — «маска драмы» у бровей, изогнутых молниеносным напряжением…

— Значит, он нас боится… боит-ца… хе-хе…

Сколько бы я не был расстроен, а все равно не сумел сдержать улыбки, хотя на сей раз и вымученной; еще бы, вчера я втихую запустил булыжником по соседскому дому и не думал, что меня могут уличить — но не тут-то было!

— Боится?.. Ерунда, не может этого быть!

— Ну тогда, раз он в доме, значит, покойника оживляет! Снова… Он так соскучился по своему моргу, что решил устроить его у себя дома. А что там с его головой, а? Ты видел лысину Лукаева? Она у него вся исцарапана. И знаешь, почему? Он когда вставал вверх ногами… ну из-за того, что приезжал на лифте не на тот этаж в своем доме-то в Москве — вот тогда и исцарапал.

Тут я уже, разумеется, не имел никаких сил совладать с собой и взвизгнул от хохота. У меня даже слезы потекли по щекам.

— Исцара-а-апал… исцара-а-апал… — все повторял Мишка нараспев.

— Ну что, ты собираешься? — осведомился у него вдруг не пойми откуда взявшийся дядя Вадик.

Смех у меня моментально иссяк; я снова чувствовал испуг и настороженность.

Как всегда дядя Вадик делал вид, что меня будто бы вообще не существует, — обращался он исключительно к своему любимому сыну, которым очень гордился; мне, впрочем, было все равно, только бы побыстрей дядя снова скрылся из виду и у него не возникла бы потребность, больно потрепав меня за ухо, выместить какую-нибудь свою досаду.

— Да, сегодня последний день.

— Ага, так все уже готово?

— Почти. Осталось пару досточек прибить.

— А покрышка пригодилась?

— Да, я ее на один из столбов привесил и сверху доской забил.

— Надо бы поглядеть, что у вас там делается.

— Ого, ты будешь изумлен, когда увидишь, что мы с Максом смастерили! Целый дом!

— Дерзай…

— Эта «верхотура» будет символом всего поселка! — от предвкушения Мишка воздел руки к потолку, — хе-хе!.. Приходи вечером посмотреть. Придешь, обещаешь?

— Приду, приду. Если занят не буду. А если буду — тоже приду, — дядя Вадик подмигнул.

— Только еще надо не забыть номер к ней присобачить. Номер нашего дома, я имею в виду. Макс, ты так и не нашел его?

— Нет, пойду искать.

Я испытал невыразимое облегчение от того, что Мишка обеспечил меня предлогом как можно быстрее смыться, — сделав это, впрочем, ненамеренно; он был настоящий молодец, колоссальный брательник!

II

Найти табличку с номером участка оказалось, однако, не такой простой задачей, — насколько же в самый первый момент оказались далеки мои поиски от ее настоящего местонахождения — это был вовсе не подоконник, на котором я не обнаружил тогда ничего, кроме этой изрешеченной, как из пулемета кофейной банки. Более того, это была не только не та самая комната, но даже и не первый этаж: железную табличку с номером 27 и фамилией внизу: «Левин И. В.» — что соответствовало фамилии и инициалам моего деда, — я обнаружил, забравшись наверх — и то мне еще повезло, что я додумался заглянуть под старую телогрейку, лежавшую на полу в качестве коврика, дыры на которой были столь многочисленны и разнообразны, что таким количеством нанесенных «ран» не могла бы похвастаться ни одна колючая проволока.

Теперь, я думаю, пришло время рассказать, что такое была эта «верхотура», к которой мы с братом отправились по окончании моих поисков.

На самом деле это название — «верхотура» — которое благополучно прижилось, не имело первоначально никакой другой эмоции, помимо презрительного негодования, и исходило оно от моей матери: к подавляющему числу Мишкиных затей она относилась весьма скептически. Ну а на сей раз это переросло едва ли не во враждебность: Мишке, охотнику до всякого рода «безумных затей», «взбрело вдруг в голову что-нибудь соорудить, построить», — именно что-нибудь, а не что-то конкретное. Разумеется, я нисколько не перечил своему брату — напротив, загорелся желанием «что-нибудь построить» в пример ему и не меньше его, и во всем ему помогал.

Поскольку дядя Вадик по природе своей был человеком чрезвычайно хозяйственным, он в мгновение ока снабдил сына всевозможными материалами и молотком и целиком и полностью предоставил Мишку его «инженерному гению». В то же время дядя вполне осознавал полусерьезность всей этой затеи, ибо он и словом не обмолвился о том, чтобы его сын взялся помогать ему в воздвижении парника — оно тогда неслось на всех парах.

Моя мать, напротив, отреагировала на это вполне серьезно.

— Если он хочет строить, так пусть помогает тебе, — сказала она как-то дяде Вадику. Они стояли возле дома, на улице. Тон матери при этом был настоятельным.

— Чем он мне там может помочь? Только испортить. А хочет что построить — пускай, побалуется. Сам и без ущерба. Пусть. Он и хочет — сам — потому как и вдохновился на это дело моим парником… пусть, пусть поколотит, поразвлекается.

— Не знаю, что это может быть за развлечение. Так, пустота, — фыркнула мать; повернулась и направилась в дом.

Позже она не раз старалась завести тот же самый разговор и с Мишкой, однако дядя Вадик, лучше, конечно, знавший своего отпрыска, не ошибся: тот всячески уклонялся от помощи в «серьезном строительстве», — так это именовала моя мать, — сам же Мишка гораздо более полезным считал построить «символ всего нашего поселка».

— Но это будет не общественная собственность, а наша, «собственность компании со второго пролета». Мы же здесь бал правим, точно, Макс?.. — он подмигнул мне, — и в знак этого повесим на «верхотуру» номер нашего участка… тетя Даша, дадите нам номер?

— Не дам, — отвечала ему моя мать, — нечего вам пустотой всякой заниматься.

Я, разумеется, тотчас же принимался ныть и упрашивать ее.

— Ничего, ничего, все нам дадут, все дадут… — шептал мне позже Мишка; на ухо, — мы приколотим номер на «верхотуру», а все только будут ходить мимо и всплескивать руками от восхищения.

Однако планам моего брата суждено было осуществиться только наполовину — мать категорически запретила строить «верхотуру» возле дома, так что пришлось выбирать место аж за пределами поселка, рядом с лесом.

В первый день мы, выполов траву и очистив от нее подходящее место, вырыли по углам четыре внушительных углубления и забили в них сплошь изъеденные муравьями старые бревна.

— Это фундамент. Фундамент — самое главное, и это мы сделали. Все, что дальше осталось, — оно значительно проще. Значительно, — взяв тонкую палочку и покручивая ею перед лицом, со своей улыбкой-прищуром Мишка бегал между столбов, точно паук — вокруг сотканной паутины; его, похоже, забирал редкостный экстаз.

Действительно Мишка оказался прав: нам понадобилось еще всего-навсего два дня, чтобы достроить его гениальное творение, — я таскал с нашего участка гвозди и старые балки, даже толь, каждый раз выпрашивая это у матери едва ли не по десять минут, — и то удача мне, в конце концов, улыбалась лишь по той причине, что в наши пререкания вмешивался дядя Вадик, — так что и правда «верхотура» получилась весьма ценным произведением искусства — во всяком случае, ценным с точки зрения тех усилий, которых стоила мне добыча материалов.

Что в результате она представляла собой? Грубо говоря, куб, стоящий на четырех бревнах, каркасный, безо всяких стен, но зато с небольшим козырьком наверху, «чтобы тому, кто залезет на „верхотуру“, солнце не слепило глаза, и он не свалился бы вниз», — так пошутил Мишка.

Однако на этом мытарства не кончились — мой брательник решил, что ее надо обязательно покрасить, и притом непременно в рыжий цвет — как раз под цвет нашего автомобиля.

— Можно будет устроить в ней штаб. Что скажешь?

— Отлично! Штаб! — подхватил я в восторге.

— Сядем на балки, здесь всем места хватит… а вообще говоря, это строительство меня кое-чему научило.

— Ты о чем?

— Ну как же? Разве ты не видишь мои сбитые ногти? Если я захочу теперь снова разыграть свою смерть, я достану из-под них кровь и измажу ею себе рубашку. Вот так-то! Хе-хе… Кто-то скажет, что это не слишком эффективно, но все же не так банально, как если бы я взялся использовать для этого дела остатки рыжей краски…

Будучи уже на крыльце, мы с Мишкой, как часто у нас бывало перед каким-либо предстоящим мероприятием, завязали спор — я предлагал ему отправиться к «верхотуре» на велосипедах, а он наотрез отказывался.

— Ты что, не помнишь, что вчера произошло?

— Ты о…

— Да, именно. Я о «Море волнуется раз», когда я изображал фигуру незадачливого механика. Мой велик проехался мне колесом по ноге, а значит, стоит только мне сесть на него, мы сразу с ним поссоримся, и он скинет меня вниз.

— Ну ты же не можешь знать этого точно, а? — я повернул козырек кепки на затылок (чтобы никому из моих неприятелей не захотелось «выключить свет»), — а затем расстегнул рубашку, уже в который раз, машинально, — Стив Слейт из «Midnight heat», которому я старался подражать, всегда ходил с расстегнутой; посмотрел вниз: наличие брюк окончательно убедило меня в том, что я чрезвычайно похож на него. Ведь когда Стив расследует очередное преступление (а не валяется на пляже в праздном созерцании моря), — он всегда надевает брюки. (Конечно, никакого подобного акцента в фильме «Midnight heat» не было сделано и в помине — это было мое собственное и неверное тогдашнее наблюдение). Надеюсь, матери нет поблизости? Она, конечно, тотчас заставила бы меня надеть шорты — для загара; загар был еще одной точкой ее нажима — на сей раз, на меня индивидуально.

— Вот в том-то все и дело: я точно это знаю.

— Откуда ты можешь знать?

— Знаю и все!

Мишка иногда спорил очень нервно, делая резкие кивки своей кудрявой шевелюрой, и если речь шла о мелочах, эти кивки иногда становились еще быстрее, еще жестче; на сей же раз, изо рта его даже брызнула слюна. (Впрочем, такие эмоциональные всплески случались у него только при общении с родственниками).

— Сегодня вечером я помирюсь с ним — вот тогда и наездимся, и даже к «верхотуре» поедем в следующий раз на великах. А пока — нет уж, не обессудь.

В другой бы раз спор на этом и кончился, но сегодня был особенный случай. Я еще некоторое время не отступал.

— Послушай, Миш, Лукаев… вдруг мы выйдем на пролет, и он возьмется ловить нас. Ты же знаешь, у него… фиу… — я покрутил указательным пальцем у виска, — на великах мы запросто угоним.

— Да не волнуйся… — на секунду-другую Мишка все же запнулся, — ничего он не сделает нам — будь спок. Щас, смотри-ка он пойдет за нами гоняться!

— Мишка!

— Ну что?

— А если все ж таки пойдет?

— Тогда будем вести себя невозмутимо — мы ничего не знаем. По дому его кинули? Пусть попробует, докажет.

В те годы я не умел еще так без зазрения совести лгать и изворачиваться, да и какие Лукаеву доказательства — он просто навешает и все, — выходит, мне оставалась одна только перспектива — постоянного страха быть пойманным. Стоит ли говорить, что она меня несильно воодушевляла (строго, если бы мы и сейчас «вооружились» великами, это тоже ничего не решало) — Лукаев мог подкрасться и застать врасплох в любой момент. Я подумал, что «лето безнадежно испорчено» и что «мне только и светит трусливая беготня от оплеух», и от подобных мыслей даже благоговейное ожидание очередной серии приключений частного сыщика и дамского угодника Стива Слейта безнадежно померкло.

«Я похож на бесстрашного сыщика? Какое там!»

С участка я выходил с низко опущенной головой.

— Как только выйдем на дорогу, иди вперед и никуда не оглядывайся — и вот увидишь, никто к нам не привяжется, — тихонько науськивал меня Мишка, — ну вот что ты раскис, можешь объяснить мне, а?..

— Ничего, — буркнул я в ответ.

— Ну как это ничего, я же вижу, что раскис. Ну скажи, кто тебя просил кидать вчера по лукаевскому дому?

Я поднял голову.

— Ты же сам разрешил мне это сделать!

— Разрешить-то я разрешил, но идея-то твоя была.

Я не верил собственным ушам! Мишка сваливал на меня целиком и полностью то, что мы делали вместе, — пускай «делали» только и с идейной точки зрения, потому как по лукаевскому дому и правда кидал я один, — но все же и в этом случае Мишке следовало поддержать меня теперь. С другой стороны, я и впрямь очень долго уговаривал брата, и когда услышал в результате: «Ладно, кидай, если хочешь, только смотри, шума лишнего не наделай! И вот еще что, помни: если у нас будут неприятности, виноват будешь ты, а я в этом не участвовал», — будучи твердо уверен, что Мишка говорит это не всерьез, а просто хочет испробовать последнее средство остановить меня, я взял булыжник.

(Мы сидели на своем участке, в кустах, возле лукаевской ограды; я едва видел вожделенную крышу, — свет луны, испещренной еловыми верхушками ближнего леса и напоминавшей разбитую скорлупу, еще нарождался — но все же не попасть по крыше оказалось бы трудно — мы были совсем близко)…

Мишка, похоже, и впрямь совершенно не боялся Лукаева. Все то время, пока мы шли к главной дороге, даже тихо насвистывал, забавно и воодушевленно, — и пару раз со скользящей улыбкой обернулся, чтобы поглядеть в сторону его участка, — я же смотрел в основном перед собой, ссутулившись и чувствуя, как кровь прильнула к лицу, — даже глаза затянуло алой поволокой; старался ступать как можно быстрее. Все-таки я был самым настоящим трусом!

— Ну что, приободрился теперь? — спросил Мишка, когда мы свернули на главную дорогу.

Я и впрямь чувствовал свободу (такую изменчивую и ускользающую!), но мне, конечно, стыдно было ответить ему «да». Кроме того, я так все еще и пребывал под впечатлением его «разрешить-то я разрешил, но идея-то твоя была».

— Я же говорил, что мы на него не натолкнемся… Ну скажи, обиделся на меня что ли? А знаешь, я снова видел Стива Слейта!

— Где?!

— И не просто видел, а даже разговаривал с ним, — как ни в чем не бывало объявил Мишка.

— Где? Когда?!

— Вчера вечером, когда наверху сидел и носки стирал.

— То есть… — я был совершенно сбит с толку, — после того, как я вниз спустился?

— Да. Мать посадила тебя Зощенко читать, а ты сбежал, не послушался, вот и пропустил появление Стива.

— Быть такого не может!

— Макс, вспомни… вспомни, что было перед тем, как ты ушел.

— Когда я пошел на улицу, а вы вдруг принялись стучать в окно «Стив Слейт! Стив Слейт пришел, беги скорее домой, он тебя зовет!»?

— Нет-нет. Уже после того, как ты поспал. Ты поднялся на второй этаж, а я сидел возле таза; ты подошел к окну и принялся поселок разглядывать; и еще все говорил, что мы, видно, тебе наврали, сказав, что Стив ушел, пока ты в дом прибежал, но обещал обязательно вернуться, если ты будешь слушаться и уляжешься спать.

— A-а!.. Ты вдруг окликнул меня и сказал, что Стив появился на лестнице!

— Да. Его голова в перилину упиралась. Но он только промелькнул — на тебя посмотреть хотел — а потом сразу и исчез; а я сказал, что он обязательно появится снова, если ты будешь книжку Зощенко читать, как тебе мама велела. Появится, чтобы с тобой познакомиться.

— Ну да, помню, конечно, помню. Но что дальше-то было, когда я не захотел читать? — я сгорал от любопытства.

— А вот что: ты вниз побежал, а Стив как раз и появился и разговаривал со мной. Облокотился на перилину и разговаривал… а впрочем, еще прежде, чем начать, он попросил меня сбегать вниз и принести смородиновое варенье, разведенное в воде, — именно как твоя мама делает.

— Эту отраву, которую она мне все время пихает? Не верю!

— Отраву, говоришь? — Мишка прищурился, — а Стив мне наоборот сказал: «Вкуснейший продукт! У нас на тропическом острове никакого варенья нет, только коктейли бесполезные, так я думаю, пусть хоть здесь меня им попотчуют. В нем так много витаминов! А то, что его Максим не пьет, это зря, зря…»

— Не верю! — снова произнес я, еще более настойчиво, чем прежде.

— Ну и не верь, если не хочешь. Я тогда тебе больше ничего не расскажу, а ведь это было только самое начало.

— Нет, расскажи!

— Нет. Раз ты не веришь…

— Я верю. Расскажи!

— Ну хорошо! Но только при условии, что ты меня больше ни разу не перебьешь. Даешь слово?

— Даю!

— Ну смотри. Если перебьешь, тогда сразу прекращаю, и больше ничего уже не узнаешь…

В этот самый момент мы как раз прошли через калитку, которая была слева от железных подъездных ворот, немного покосившихся (чтобы запереть их на висячий замок, приходилось вешать его на трос из волоконной стали — створы слишком далеко находились друг от друга, и иначе их никак нельзя было удержать), — сразу после чего свернули на узенькую тропинку: по ней можно было попасть либо на пруд, либо перейти по деревянному мосту к лесу.

Прежде чем рассказать то, что я услышал в следующие десять минут от своего двоюродного брата, мне, конечно, придется сделать пару пояснений. Я не только был влюблен в сериал «Midnight heat», но и сам хотел переселиться на тропический остров, на котором происходило все действие фильма; стать частью фильма и познакомиться со своим кумиром, сыщиком Стивом Слейтом; а заодно стать им самим и вести расследования. Вот так, все вместе. Мишка, разумеется, сразу же просек мое желание и, несколько его реконструировав, — в том смысле, что «не ты к своему кумиру, а он к тебе приехал», — потчевал меня самыми невероятными историями.

— Итак… как ты считаешь, для чего же Стив все-таки появился здесь? Ты, наверное, как всегда убежден — «познакомиться с самим мной, своим ярым и беззаветным поклонником, — Мишка саркастически выпятил грудь, — с самим Максимом Кирилловым».

— Прекрати! Ничего я такого не думаю!.. — вскричал я, к своему удивлению, гораздо более резко, чем, пожалуй, следовало бы, хотя я и впрямь терпеть не мог, когда Мишка принимался дразнить меня.

«Что все-таки происходит? Правду он говорит или нет?..»

— Ну ладно, ладно… я просто хотел сказать тебе, что у Стива, разумеется, есть тут и еще дела. И знаешь, какие? Подумай! Вспомни, он вроде бы никогда не появлялся, когда вокруг все тихо и нет никаких преступлений…

Совершенно завороженным взглядом я уставился на Мишку; я даже встал на месте от удивления, а пальцы моей руки прилипли к промасленному деревянному забору.

— Ты не о…

— Да-да, именно об этом, об этом именно я и говорю, — произнес Мишка нараспев, — он собирается поймать грабителей, которые шустрят в нашем поселке. А вернее не так: он не собирается, но давно уже ведет расследование. Аж две недели… ну чего ты остановился, пойдем… ты идешь?..

— Да, да… иду… конечно, иду… — забормотал я в крайнем изумлении и принялся вприпрыжку нагонять своего брата, — послушай, а как… как продвигается расследование? Стив пришел уже к каким-нибудь… э-э…

— Ты имеешь в виду выводы, заключения?..

— Да. Вот именно, заключения. Он выслеживает этих ребят, да? А кто его нанял-то? Неужели ж председатель?

— Расскажу все ровно так, как он сам мне рассказал. Во-первых, никто его не нанимал, он сам прилетел со своего острова на самолете, в Россию.

— Сам? Без найма?

— Да. Тебе это, конечно, странным кажется, потому что, мол, частные детективы нигде просто так, без вызова не появляются, но это, поверь мне, не что иное, как общественный стереотип. Но общественный — это не значит полученный от общества. Это, пожалуй, значит, закоренелый и очень вредный; и что самое удивительное истоком этого стереотипа служил как раз таки твой замечательный фильм, который ты так любишь — там-то Слейта всегда кто-нибудь нанимает на работу… Пойми, я не хочу сказать ничего плохого про «Midnight heat». Понимаешь меня, да?

Я кивнул. Мишка продолжал:

— Итак, на сей раз Стив Слейт появился сам, по собственному желанию.

— Но как он узнал о том, что творится в нашем поселке?

— Как он узнал? Ну… э-э… то есть как это, неужели ты и сам не догадываешься? Разумеется, он все прекрасно видит с экрана телевизора! Стив понял уже, что дела здесь творятся серьезные и что председатель — он видел председателя, потому что тот тоже пару раз включал в своем доме третий канал, когда по нему шел сериал — нисколечки не способен распутать это дело.

— А сторож-то, дядя Сережа… Стив и его знает?

— Нет, дядю Сережу он не знает. Но если бы даже и знал, то тот был бы ему Уотсоном. Дядя Сережа, конечно, человек толковый — спору нет — и относимся мы с тобой к нему очень хорошо, но ведь ты понимаешь, что в сравнении со Стивом…

— Конечно, конечно, понимаю! — усиленно закивал я головой.

— В сравнении со Стивом Слейтом дядя Сережа вот именно что доктор Уотсон — это я очень точно сравнил. Ну а раз так, то Стив и решил применить в этом деле прием Шерлока Холмса из «Собаки Баскервилей». Помнишь, конечно? Я читал ведь тебе… Когда Холмс приезжает на болота тайно, дабы провести собственную, беспристрастную оценку. Как наблюдатель.

— Все ясно! Но скажи, скажи, ведь Стив Слейт лучше всех и он лучше, чем Шерлок Холмс?

— Да, конечно. Еще бы! Кто бы сомневался…

Мой брат состроил важную мину. Как я любил его в этот момент!

— Итак… он скрывается ото всех и от тебя в частности еще и по той причине, что должен сохранить свое расследование в полной тайне. Но все же его поклонники очень дороги его сердцу, так что он все же не выдержал и решил обозначить тебе как-то свое присутствие.

У меня слезы навернулись на глаза от любви и восхищения. Но я быстро спохватился, потому что, благоразумно смотря в будущее, понимал — если мне не будет удаваться удержать в себе эмоции, то я никак не сумею скрыть то, что мне известно о пребывании Стива от дачного населения. А здесь были люди, которые любили почесать языком.

— Более того, Стив решил поделиться рассказом о событиях, непосредственно связанных с его расследованием. Он уже один раз натолкнулся на нашего грабителя, взял его с поличным…

— Не может быть!

— Может, еще как может… но все же в результате это была не слишком удачная попытка преследования — грабитель каким-то чудом сумел ускользнуть. Как же Стив его вычислил, и где произошла их схватка? Все на самом-то деле предельно просто, однако, пожалуй, слишком, слишком просто, чтобы до этого сумел додуматься дядя Сережа…

И Мишка приступил к рассказу; вот его содержание:

«На первый день после своего прибытия Стив залез на ту самую ель, которая растет возле нашего картофельного участка на горке… ты же помнишь, как я залезал на ель, и еще говорил тебе потом, как отлично виден оттуда каждый домик, каждая деталька нашего поселка, а ты, стоя в это же время внизу, приметил вдруг, что у меня подошва кеда треснула… помнишь?.. Так вот Стив залез на эту ель — у него, между прочим, тоже ботинок после этого треснул — залез и принялся изучать поселок. „Здесь все просто как на карте! — пробормотал он почти в восхищении, — теперь остается только выбрать тот самый дом, который должны взломать следующим числом… То, что грабитель объявится, — нет, в этом нет никаких сомнений, ибо как же ему не объявиться, если я приехал сюда именно для того, чтобы он объявился. Но где, где этот дом, в который он захочет влезть? Конечно, хозяина не должно быть. И еще… пожалуй, было бы удобней, если бы там ставни поднимались, тогда я смог бы изловить грабителя следующим образом: только он полезет в окно, я раз, хопа, и опущу ставень и прижму негодяя, по хребту ему рамой садану — только и будет, что ногами сучить, как таракан. Ну, я его потом из окна выну, врежу пару раз по морде и наручники надену. Но где же в поселке дом со ставнями? Какой из них? Тот, на третьем пролете, в котором пьяница Олег жил с овчаркой? Нет, отсюда все-таки не получается разглядеть со ставнями его дом или без, надо поближе подойти и все обсмотреть. И чтобы такие окна со ставнями обязательно на первом этаже располагались, иначе как я за грабителем — на второй этаж что ли полезу и там его прижму? Нет, не выйдет, у меня же и лестницы нет…“ Так рассуждал великий сыщик, а следующей же ночью отправился проверять ставни. „Есть! На первом этаже — мне повезло; значит, все — самое подходящее место, чтобы я прижал здесь грабителя… так-так, а это что такое? — Стив наклонился к кусту шиповника. (Сыщик стоял возле самого окна, на железяке, которую можно было принять за решетчатую калиточную дверь, но при более детальном рассмотрении выяснялось, что это спинка от больничной койки — Олег, хозяин участка, как-то целый год проработал в больнице, поваром, и спинка была неединственным его „приобретением“ за тот год, — это лоскут… неужели здесь кто-то уже побывал и повысматривал? А почему, собственно, и нет? Они же узнали об этом месте ровно в тот самый момент, когда я сам выбрал его). — Ага!.. — воскликнул Стив, — похоже, это лоскут от пиджака… как же так? Откуда здесь мог появиться… О боже! Неужели и он в этом участвует?! Хадсон, за которым я гоняюсь из серии в серию! Только он способен объявиться в таком — даже в таком! — месте при полном параде, в цивильном костюме! А что, почему бы этим парням не работать на него? Такая ли уж это бредовая идея? Я и сам этого хотел, подсознательно, разве нет? И вот, пожалуйста, исполнилось…“ Стив сорвал с куста лоскут и подумал, что стоило бы отправить его на экспертизу лейтенанту Кордобе, на остров. „Послужит отличной уликой“.

Итак, дом был выбран, и Стив приступил к неусыпному за ним наблюдению. На самом-то деле он, конечно, понимал, что грабитель появится ровно в тот самый момент, когда он сам — Стив — этого захочет, но это ведь, согласись, Макс, никак не должно было повлиять на привычный ход расследования, ибо как же можно поймать грабителя без слежки? Так что, по крайней мере, два дня, не меньше, Стиву следовало забираться на ель и наблюдать за пустующим домом Олега — за эти два дня он так намучался бедняга: насобирал по девять трещин на каждой из подошв!

„Ну все, с меня хватит, я слишком устал уже, — сказал себе Стив на третий день, — я выполнил то, что необходимо было… Сколько трещин на подошвах! А как насчет ссадин, которые я получил от непрестанных лазаний по ели? Мне даже мою разноцветную рубашку пришлось снять, чтобы дыр в ней не наделать… да, я все выполнил и сегодня ночью мои старания наконец-таки увенчаются успехом: грабитель должен объявиться, просто обязан. И он объявится…“.

— Ты, Макс, думаешь, наверное, что Стив полностью контролировал ситуацию? — спросил меня Мишка, прервав рассказ.

— Видимо, нет, раз ты задал этот вопрос, — сказал я.

— Соображаешь. И правда, нет.

— Но грабитель-то объявился?

Мишка продолжал:

„Объявиться-то он объявился да закончилась их схватка ровно так, как заканчивается она в середине каждой серии „Midnight heat“. Стив преследует негодяя, как правило, пособника Хадсона, — к примеру тот улепетывает на катере, а сыщик, схватившись за трос, болтается сзади — пщ-щ-щ-щ-х-х-х-хэ… так много брызг, что его расстегнутая разноцветная рубашка уже промокла до нитки — потому-то, отяжелев, и держится еще на теле… Вздыбливающаяся вода сияет всеми оттенками радуги, помнишь, Макс? Стив подбирается к катеру, но когда уже он, кажется, готов уцепиться за борт (преступник за рулем паникует и, то и дело бросая взгляды назад, выжимает скорость под двести: педаль газа сейчас отломится; разделительные буи сыплются на катер каждые пять секунд — едва удается от них уворачиваться), — трос не выдерживает и обрывается; от невероятной скорости Стив даже делает в воде двукратное сальто — как колесо в водяной мельнице — и остается ни с чем. Да, что делать, это только середина фильма…

Ну а на сей раз произошло вот что.

Было ровно два часа тридцать семь минут, когда Стив снова появился на Олеговом участке. Грабитель пришел чуть раньше и, открыв то самое окно на первом этаже, перегнувшись через раму и включив маленький фонарик, с восхищением изучал теперь внутреннее убранство дома, (это восхищение, правда, скрывалось за маской из чулка): там и правда было что взять, — да, Олег в свое время натаскал из больницы много всякого добра и кое-что просто не сумел пропить: капельницы и медицинские инструменты… но у грабителя-то, конечно, было побольше каналов для сбыта, так что он очень обрадовался своей находке.

Стив подкрался сзади и со словами „вы арестованы. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде“ опустил ставню, ударив молодчика по спине. Тот так перепугался, что закричал и принялся сучить ногами, как таракан, — и это инстинктивное проворство его и спасло: Стив уже навалился на него и схватил за одежду, когда вдруг получил слепой, но мощный пинок в грудь, от которого сыщик попятился и свалился в корыто с водой…“.

— Там не было корыта, кажется, — сказал я.

— С чего ты взял?

— Ты говорил только про куст шиповника.

— Я просто не упомянул про корыто, и все… Ну а если его даже там и не было, значит, режиссер успел поставить… э-э… ладно, неважно. Так вот…

Мишка продолжил говорить, но я перестал его слушать — сам того не желая, я представил вдруг, что почувствовал Стив, как только его голова погрузилась в чуть вязкую, прогорклую тиной воду; если сохраняешь неподвижность в течение долгих дней, все менее, должно быть, готов к тому, что некто в один момент подведет твое состояние к необратимому разрушению, а значит, теряешь те самые свойства, которыми встречает человека обыкновенная, проточная вода: сплоченные капельки жидкости, забирающиеся в ноздри так глубоко, что кажется, будто их источник находится внутри тебя самого, и словно старающиеся промыть каждый коридорчик твоей головы — чуть подсолено и затрудняя дыхание бродящими, мокрыми, эластичными трубочками, как лимфа в узлах, — лимфа, литься, литр, дистиллят… ощущаешь подсознательно, что это не просто слова-результаты человеческой условности, но эта буква — «л» — нечто содержащееся изначально во всплесках водной текучести: л-л-л, ли, ля, л-л-л… — первородная жидкая основа, выбулькивающая на плоской прозрачной поверхности…

В стоячей воде ощущения, конечно, иные: буква «л» в ней с налетом песка и тины, а текучесть — осырившаяся торфяная стена, встающая перед твоими ноздрями… Спящая вода теряет всякий энтузиазм к тому, чтобы утопить и берется за тебя будто бы через силу…

Погружение Стива мне представлялось как на замедленном повторе. Он подумал о букве «л», безусловно, — на долю секунды, и обязательно эта буква явилась в его мозг прогорклым паникующим импульсом.

Удушливая осырившаяся стена.

Звезды на небе помутнели и покрылись сизой плеврой.

Тонкими влажными струйками промываешь слезящиеся глаза — стены воды давят тебе на глаза, заставляя их слезиться.

Выдох. Пузырящийся рот исторгает ленивый ураган воздуха, и мелкие внутренние пузырьки его растворяются в звездной плевре.

Выдох… Напряженные скулы и кадык — агония — припухлые зеленые прожилки на теле утопленника… ………………………………………………………………………………………………

……………………………………………………………………………………………

Но Стив, конечно, не утонул.

— …выбежал на дорогу, а его уже и след простыл… Эй, Макс, ты слушаешь меня?

— Что?

— А твоя мать права — ты и правда умеешь куда-то улетать.

— Что? — повторил я.

— Я спрашиваю, о чем задумался? Тебе неинтересно?

— Очень, очень интересно, я просто… — я замотал головой, как делает человек, не желающий более оставаться наедине со своим сном.

— Все ясно, я же говорю — ты улетел… бывает, — Мишка рассмеялся; приобнял меня, — итак, вор убежал.

— Кажется, поговаривали, что дома грабят несколько человек. Ошиблись, выходит?

— Возможно, и нет. Просто в этот раз был один человек, — Мишка, хитро прищурившись, принялся жать перед лицом пальцы обеих рук — словно бумажку комкал, — остальные были заняты и не смогли составить ему компанию.

Интересно, почувствовал ли Мишка, что я все ж таки немного усомнился в правдивости рассказанной истории?

— Значит, Стив рассказывал это, сидя на периллине, на нашем втором этаже.

— Точно.

— А потом что? Ушел?

— Да, ушел.

— А в чем он был одет?

— Ну как же… в разноцветную рубашку. Он ее распахнул как всегда.

— Нет, я имею в виду штаны. На нем штаны были?

— Ах вот ты про что!..

Мишка прекрасно знал, как я не любил ходить на даче в шортах, — только в штанах (как я уже упоминал, все это вызывало у моей матери жесткое неприятие: она то и дело заставляла меня «подчиниться загару» и «одеться по погоде»). Так что если бы Мишка ответил сейчас, что «Стив сидел на периллине в шортах», — это означало бы, что вся его история чистейшее вранье, главная цель которого, так сказать, «взять меня под контроль» и заставить подчиняться. (Вот как оказывается! Он на стороне моей матери!).

— Да, конечно, штаны. В чем же еще он мог появиться? Он же не на пляже!

Я вздохнул от облегчения.

— А почему Стив не смог предугадать своей неудачи — если он сам выбрал дом? — осведомился я слегка изменившимся голосом.

— Того, что ему не удастся поймать вора?

— Да.

— Ну понимаешь… возможности человека ограничены, братец, — тон Мишки сделался едва ли не наставительным, — кроме того, многие актеры находятся в постоянном противоречии со своими постановщиками — как знать, может быть, и это сыграло свою роль.

Я ничего не понял, но мне, пожалуй, что было и все равно — Стив в поселке и занимается новым расследованием, на сей раз преступлений, с которыми косвенно так или иначе связан каждый из нас, — и этого мне вполне было достаточно.

Стоит ли говорить, что в следующие пять минут я, желая посмаковать подробности, назадавал Мишке столько вопросов, что если записать их здесь все, опус, конечно, растянется на многие тома — вот так умел я тараторить. Больше всего мне хотелось, конечно, послушать всю эту историю заново и отчасти мне удалось этого добиться — мой брат, отвечая на вопросы, повторил почти все фрагменты.

Мы уже миновали мостик, ведший на пруд, а вскоре и поселковое ограждение; между ограждением и лесом была небольшая — метров двадцать в ширину — травяная полоса, через всю длину которой проходила старая, едва уже заметная тракторная двухколейка. «Верхотура» стояла слева от двухколейки, т. е. ближе к ограждению, как раз на одном уровне с серым домом Лешки-электрика.

— Да не волнуйся, не достанет он нас оттуда, — произнес Мишка, заметив, что я умолк, и проследив, по всей видимости, за моим взглядом.

— Ты о ком?

— О Лукаеве. Ты разве не его там высматриваешь?.. Ага, так ты забыл о нем? Вот черт, и зачем я тебе напомнил! Опять у тебя испуганная физиономия. Черт!..

Мишка все правильно понял: я совсем позабыл о нашей опасности, а теперь снова спохватился и почувствовал в груди больной укол.

В этот самый момент откуда-то из поселка донеслись позывные радио «Маяк», на мелодию «Подмосковных вечеров», сейчас несколько тише обычного, потому что мне чаще всего доводилось слышать эти завороженные звуки будучи на своем участке, — звуки гораздо более медленные, нежели в оригинальной песне, сыгранные совершенно на другом инструменте (думаю, это был не металлофон, но что-то по звучанию очень на него похожее), — какие-то уж слишком увесистые и вкрадчивые на каждом тоне, опускающиеся в самое нутро, и от всего этого, быть может, казавшиеся мне совершенно искусственными и вызывавшие странную тоску. В который раз уже я старался угадать, откуда именно они доносились, но тщетно, и в результате понял только, что очень скоро меня ждет какое-то разочарование.

III

— Держи номер. Давай, вешай его наверх, под козырек.

— Нет, нет, я передумал, — покачал головой Мишка, — пожалуй, мы повесим его в другое место.

— Куда?

— Помнишь, я сказал папе, что нам осталось прибить к «верхотуре» еще пару балок? Я подумал, что так, как она выглядит сейчас, — нет, уж больно непривлекательно смотрится — голый каркас, больше ничего. Надо бы его чем-нибудь заделать — хотя бы с одной стороны. Что скажешь?

— Не знаю. Ты прав, пожалуй. Но что ты имеешь в виду — «заделать»? У нас же почти материала не осталось!

— Я же сказал, всего пара досок. Прибьем их накрест, а в центр повесим номер.

Мишка хотел прибить две доски к одной из сторон каркасного куба — к той самой, которая как раз смотрела на поселок.

— Чем больше, тем лучше. Разве нет? Не так бедно будет смотреться. Взгляни на папу. Он такой огромный парник мастерит! Сколько он уже досок друг к другу приколотил? Раз в десять больше нас, а?

— Думаю, порядка того, да.

— Ну вот. Как же мы его переплюнем, если не сократим отставание? А остальное возьмут преимущества нашего архитектурного решения. Верно я говорю?

— Абсолютно!.. За дело! — я мигом подскочил к нескольким оставшимся доскам, которые сложены были у подножья «верхотуры».

— Да и мы с таким трудом добывали эти доски и еще не все их приколотить? — прибавил Мишка.

— Эй, Миш!.. — послышалось издали.

Я мигом выпрямился и увидел шагах в десяти от нас Сержа Родионова, внука старухи Родионовой, и старшего из братьев Широковых, Пашку; когда они были по отдельности (а такое случалось в основном только когда один из них был в отъезде), с ними еще можно было кое-как сладить: вообще говоря, Серж казался мне настоящим героем и примером для подражания, не в такой, конечно, степени, как Стив Слейт или мой брат, но я частенько увивался за Сержем и выпрашивал, чтобы он сыграл со мной в футбол «от ворот до ворот» до двадцати очков, — уговорить Сержа удавалось мне, впрочем, только в исключительных случаях. (Быть может, потому, что я никогда не претендовал на победу — Серж ведь был старше меня на шесть лет, (и на год младше Мишки), — старше и мастеровитее; моя задача была гораздо более скромной: забить ему хотя бы пять мячей за игру. (Против его двадцати). Но и этого мне не удавалось сделать — 20:3, 20:4, — не более того). Так или иначе, в уныние я не впадал — в его слащавой улыбочке, которую я и любил и боялся одновременно, было что-то для меня притягательное, и я готов был даже в шутку как-нибудь обозвать его, чтобы он вот так вот, исподлобья, с ямочками на щеках, возле растянутых губ, снова и снова на меня посматривал, — эта двоякая улыбка была привычной для него реакцией. Он сжимал кулак, но редко когда давал мне подзатыльник, ибо я сразу принимался просить у него прощение и едва ли не на колени вставал.

Мне нравилась эта игра.

Мальчишки часто «наезжают» на старших парней просто для того, чтобы те за ними погонялись, так и развлекаются, но редко когда это является следствием большой симпатии первых ко вторым.

Пашку Широкова я не любил. Он вечно важничал, выставлялся и шпынял меня, а на самом деле был еще тот трус, потому как всегда прикрывался за Сержа; вообще это был тот тип человека, которому очень важно опереться на доминанту, тогда он учиняет самый настоящий произвол — чтобы возвыситься в глазах окружающих, и своих тоже; в одиночку же мигом скисает и сделать из себя ничего уже не может. Тело у Пашки было рыхловатое и белое, чуждое любому загару и физическим упражнениям; вялое брюшко, прикрытое красными рейтузами, которые он натягивал аж до самой груди; дальнозоркие очки на плюс пять.

Повторяю, в одиночку он был всегда тих и не представлял никакой опасности, а вот вместе с Сержем…

Но и Серж тоже «преображался» в компании друга. Его пронзительный голос, своей хрипотцой очень сочетавшийся со всеми манерами и чертами лица (особенно с глазами-ромбиками, как мне казалось, которые всегда обретали странный обиженный оттенок, если Серж был удивлен либо отстаивал какую-то позицию), — Сержев голос тотчас принимал требовательные, почти командирские нотки; Серж не выполнял уже никаких обещаний, даденных пять минут назад, — более того, мог дать тебе по шее за то только, что ты посмел ему о них напомнить.

Нашей дружбе приходил конец, как только появлялся настоящий друг. И все же ее можно было вернуть и в присутствии этого друга — если сделать что-то выдающееся: попасть воланом по электропроводам; закинуть камень дальше, чем от тебя этого ждали; воткнуть ножичек в землю, пустив его с сальто и пр.

Серж всегда и при любых условиях по справедливости хвалил меня за достижения.

Моя мать Сержа терпеть не могла.

— Этот хитрый ублюдок научит тебя всяким пакостям! Ты же, дурак, готов выполнить любую его прихоть. А представь, что однажды он попросит тебя выброситься из окна. Что ты, выбросишься? — так она частенько говорила о нем, и это меня просто бесило.

Мишка отзывался о Серже более либерально:

— Ты хочешь на него походить, а как же Стив?.. Как можно походить и на того, и на другого? Ты сейчас скажешь мне: «ага, я как-то об этом и не подумал!» — и будешь неправ: все ты подумал и уже сделал выбор.

— Почему? — спрашивал я.

— Ну как же… если ты хочешь походить на Сержа, то почему с самого приезда ходишь по поселку в расстегнутой рубашке — как Стив?

Как бы там ни было, сегодня мне вряд ли удалось бы чем-нибудь поразить Сержа, и когда они с Широковым появились на горизонте, я понял, что мое предчувствие о близком разочаровании превращается в уверенность.

— Надеюсь, ты им не растреплешь о Стиве? — осведомился Мишка чуть пониженным голосом.

— Конечно, нет!

— Смотри, я ж вижу, как ты оживился. Небось так и подмывает. И матери — ей тоже не говори.

— Не говорить?

— Эй, Мишка, — повторил Серж; оба уже подошли к «верхотуре». (Мой брат в тот момент залез на нижние поперечины между бревен и зачем-то внимательно изучал протектор на прибитой под козырек покрышке), — у нас тут с ним спор возник, — он кивнул на Пашку, одетого в привычные для того красные рейтузы.

— Опять?

— Что?.. Ну да… может, поможешь разрешить? Третье слово ведь очень весомо, с ним, как с первыми двумя, уж точно ничего не сможет случиться и корова не съест.

— Второе слово она тоже не съедает, так что я прав, — вставил Широков, как бы между прочим.

— Вот видишь, что я говорил. Так что, Миш, нам снова без тебя не обойтись.

— Вчера вы спорили о том, кто круче Микеланджело или Донателло. Ну а теперь что? — спросил Мишка.

(Конечно, имелись в виду персонажи мультфильма «Черепашки ниндзя»).

Теперь они спорили, у кого круче велосипед. Серж не преминул изложить Мишке весь ход спора, каждый раз умело вворачивая в свое повествование выгодные для себя аргументы (у Пашки цепь слетает на «Каме» — «впрочем, велик и не такую высокую скорость развивает, как моя птичка, так что Пашка в безопасности, ха-ха»; рама на Сержевом «Аисте» гораздо изящнее, а главное прочнее: «на спор, что еще год и Пашке придется воспользоваться сваркой дяди Геннадия, чтобы залатать трещины возле руля?» и т. д. ит. п.; вообще модель «Кама», как свидетельствуют «разные журнальные источники», гораздо менее популярна и надежна). В конце концов, Широков даже покраснел от негодования, весь подобрался и сник — то и дело стараясь остановить Сержа репликами, вроде: «Послушай!..», «Нет, стоп!», «Вот здесь я не согла…» и т. д. и т. п., — Пашка обнаружил, что тот не только не сбивается и игнорирует его попытки возразить, но, напротив, еще только искуснее ведет речь и выставляет вещи в выгодном для себя свете; и ко всему этому как всегда присовокуплялись обиженные глаза-ромбики — не смотря даже на то, что Серж был абсолютно спокоен. Когда Серж, наконец, присовокупил к своим двухминутным аргументам три последних слова: «Ну, что скажешь?» — его ждало небольшое разочарование — от Мишкиного ответа:

— Велосипеды, да… это, конечно, занятно оценивать, какой лучше, особенно если они не подводят так, как мой.

— Ты хочешь сказать, что твой велосипед хуже всех? — осведомился в крайнем удивлении Пашка Широков.

— Я хочу сказать… что я хочу сказать, хочу сказать, хочу сказать… — стоя на «верхотуре», Мишка принялся раскачиваться, держась одной рукой за балку, к которой была прибита покрышка от автомобильного колеса, — знаешь, для чего я так изучал эту покрышку? Как раз, когда вы подошли…

— Нет. Для чего?

— Мой «Орленок» явно очень сварлив, и я хотел выяснить, не с тем ли связано его постоянное наступание мне на ноги, что у него весьма своеобразный протектор на колесе. Эта покрышка… ты знаешь, она ведь один раз очень подвела моего отца, он едва в аварию не угодил — да, да, подвела, у нее тоже дурной характер, вот я и хотел посмотреть, схож ли ее протектор с тем, какой на моем колесе.

— Но ведь она толще раз в пять! — удивился Серж.

— Ну и что? У нее весьма характерный протектор. Характерный для дурного характера.

— И какой же это у нее протектор?

— Взгляни сам, Серж. Залезай сюда и посмотри… Только будь осторожен… дай-ка я на другую балку перейду…

— Боишься, что проломится?

— Нет, это балки вполне себе пристойные, просто нам тесновато вдвоем будет, да и мне тебе неудобно показывать… теперь смотри… — мой брат принялся водить по покрышке пальцами, — видишь, какой протектор необычный? Сначала волны, волны, а потом вдруг раз — хопа! — и в какое острие переходит, видишь? А потом опять волны.

— И что это означает?

— Как так? Ты разве не узнал, как похоже это на те самые письмена?

— Какие письмена? О чем ты? — Серж пребывал в полном недоумении; все-таки, как ни уважал я его и ни стремился с ним дружить, а Мишке удавалось затмить Сержа одной-двумя брошенными репликами.

— Я о письменах древних савибов, о которых ты рассказывал Максу еще когда я не приехал.

— Он тебе это передал?

— Ну еще бы! Ты сказал ему, что это самое древнее племя в мире — совершенно верно, я и сам читал о нем в журнале «К — па». Его очень впечатлил твой рассказ, верно, Макс?

— Да, — кивнул я, — и…

— Постой-ка, постой, Макс, ты хотел о своем сне рассказать?.. Я сам о нем Сержу расскажу — все с твоих собственных слов… итак, в ночь после твоего рассказа Максу приснился очень странный сон: он будто бы увидел комнату в древнем доме савиба, она вся из дерева была, причем из дерева какого-то рыжеватого оттенка, и везде всякие резные завитушки по стенам и углам… никакой даже самый сложный стеклянный лабиринт из колбочек и мензурок в химической установке не сравнится с этими завитушками, вот так-то… но это и было самым примечательным в обстановке комнаты. В остальном же только стол и лавка подле; на лавке сидел небольшой человек с коричневыми бородой и усами и соломенном цилиндре на голове, без полей, и тер какой-то синий камень, по всей видимости драгоценный… сапфир?.. Неизвестно. Он тер его о какое-то приспособление, похожее на морковную терку. В этот самый момент у Макса почему-то закрутилось в голове, что этот человек хочет «добраться до сияния». Я правильно все рассказываю, брательник?

— Совершенно правильно!

— Да-да, именно закрутилось в голове, заметь, Серж. Этот странный человек с Максом не говорил, а когда мой брательник окликнул его, человек как раз и «добрался до сияния», камень сверкнул так сильно, что за ярким светом ничего уже и разглядеть невозможно было; все исчезло, и Макс проснулся. Я ничего не упустил? Так все было?

— Абсолютно так, — поддакнул я.

— Ты врешь, — сказал Серж, бросив на меня острый взгляд глазами-ромбиками.

— Нет-нет, он не врет… — мигом вступился Мишка, не дав мне и слова вставить, — не врет, это совершенно точно. Но меня более всего заинтересовали как раз эти рисунки на стенах комнаты. Ты ничего не слышал о письменах савибов, выходит?

— Нет, — у Сержа в этот момент был совершенно недоуменный вид.

— Я уверен был, что Максу явилась во сне та самая странная письменность савибов. Они разговаривали и писали одними согласными, и их письмена так до сих пор и не смогли расшифровать. Есть даже версия, что письмена не имеют смысла, а только лишь эмоциональную окраску и состояние (вроде как, например, электрокардиограмма описывает состояние сердца). Ну а савибы, как ты Максу верно рассказал, были людьми алчными, злыми и хитрыми. (Такими только и могут быть люди, которые разговаривают одними согласными, разве нет?) Так что все это по логике вещей и выражает их письменность. Я пролистал мартовский номер журнала «К — па»: там были образцы; и теперь, когда я вижу где-нибудь рисунок, похожий, хотя бы даже и по отдельным элементам на письменность древних савибов, значит, он носит печать злобы и лукавства.

— От савибов пришедших?

— Ну да. Это проклятие, в своем роде… Похоже, что колеса моего «Орленка» носят такую печать — как и эта покрышка — да, да, раз велосипед только и норовит, что поссориться со мной.

— Надо поменять, значит, колеса, — заметил вдруг Пашка Широков; он вставил слово, когда я меньше всего ожидал этого; мне сделалось не по себе.

— Ну… можно бы, но все же необязательно, — уклончиво ответил Мишка.

— Почему? — осведомился вдруг Серж, с каким-то, по всей видимости, тайным подозрением.

— А помнишь, я тебе еще раньше упомянул про волны на покрышке — а потом вдруг раз, и в острие переходят? Так вот волны — это не письменность савибов, а острия — только они самые и есть… Верно, Макс? Такие острия ты видел во сне на стенах?

К этому моменту я тоже уже залез на «верхотуру», дабы получше рассмотреть рисунок на покрышке.

— Да.

Я совершенно не был уверен в своем ответе, но раскрыть свою неуверенность в сложившейся ситуации означало целиком и полностью разочаровать Мишку.

Он продолжал объяснять Сержу свою новоиспеченную «теорию».

— Выходит, это как бы циклы злобы — я сегодня помирюсь с велосипедом и потом довольно долго смогу кататься на нем безо всяких опасений, до следующего цикла-острия. Ты понял?

Тут на Мишку, конечно, посыпалось огромное количество вопросов, которые я опускаю. Скажу только, что с этой темы мы не сходили еще минут десять, а потом я, наконец, передал Мишке одну из двух балок, которые он собирался прибить.

— Что это? Я думал, вы закончили строительство! — удивился Пашка.

— Нет, Мишка хочет… — начал было я, но Пашка тотчас же резко положил мне руку на плечо:

— Да заткнись ты, я не с тобой разговариваю…

— Еще две балки — я так решил, — сказал Мишка, — накрест прибьем и номер повесим. Загляденье будет!

Сержевы глаза-ромбики загорелись.

— Дай нам с Пашкой прибить. Ну пожалуйста!.. Ты ни разу никого не подпустил к своей «верхотуре», хотя что мы только тебе ни предлагали за свое участие, но теперь-то можно, а? Всего две балки осталось. Я одну и Пашка одну, а?

Мишка молчал. Серж, вероятно, восприняв это, как добрый знак, начал сулить Мишке «по тридцать вкладышей с носа».

— Я не играю на вкладыши, уже говорил тебе.

— А я и знаю, что ты не играешь на вкладыши. И помню, что ты уже говорил мне, что не играешь на вкладыши, — вытянувшись в струнку, Серж кивал с видом человека, знающего все на свете. Но решающим оказалось для меня то, что он в это время так ни разу и не взглянул в мою сторону… хотя говорил обо мне.

Это и выбило меня из колеи.

Я схватил Мишку за рукав.

— Слушай, может быть…

Брат мигом обернулся.

— Разве мы вчера с тобой не обсуждали… — вырвалось у него, но он тотчас осекся, покраснел; он себя выдал, конечно.

— Я подумал, что все равно… — заговорил я, но, встретившись с ним молящими глазами, замолчал и фразу так и не докончил.

— По тридцать вкладышей с носа, — спокойно повторил, между тем, Серж, — верно, Паш, по тридцать?

— Да-да… — подтвердил тот со свойственной ему вялостью; это, однако, и являлось свидетельством того, что он готов выполнить обещание. (Скорее всего). Говори он четко и уверенно, шансов на это было бы гораздо меньше.

— И самые новенькие подберем. Вкладыши-купюры. Турецкие лиры с Ататюрком, и шведские кроны… правильно, ведь кроны у них, кажется? А как там этого чувака зовут, который на них изображен, я уж и не знаю. Лицо и прическа человека, занимающегося музыкой. Но если у Макса будет такая купюра, он сумеет спросить у кого-нибудь, чей это портрет. Может, его мать знает, она же музыкант… — поначалу Серж, как и раньше в споре о велосипедах, осторожно вворачивая выгодные аргументы, потягивал, так сказать, за правильные ниточки, но как только увидел, что я клюнул, пустился нести все подряд — что ему только в голову приходило, — у меня и дойч-марки есть… пятерка… а у тебя, Пашка, десятка, кажется?

— Да-да, десятка…

— У нас еще коллекции с кораблями есть и мотиками, но там-то только мы повторные можем отдать — но и они крутые, зуб даю.

— Хорошо, подождите пару минут, — Мишка приобнял меня, — мы отойдем в сторонку и все обсудим. Пошли, — он подмигнул мне; его лицо уже не выражало и тени прежнего волнения — я понял, он что-то придумал, и был уверен, спешит со мной этим поделиться.

Однако когда мы отошли на несколько шагов, Мишка и слова не дал мне вымолвить, а только с привычной своей паучьей миной принялся без перерыва повторять:

— Сейчас, все обсудим… да-да-да, сейчас все обсудим, обсудим, об-су-дим… хе-хе! Вот-вот, мы уже обсуждаем, видите? Сейчас, сейчас и примемся обсуждать… — он существенно понизил голос, но продолжал повторять все те же слова, меняя только их порядок; поначалу я недоуменно смотрел на него, а затем все понял — понял, что заполучить вкладыши дело дохлое.

Вчера Мишка целый час потратил на втолковывание мне того, что достроить «верхотуру» собственноручно, безо всякого постороннего вмешательства, «это, во-первых, дело чести, во-вторых — заработок дополнительного влияния и главенства во всем поселке, а главное — на нашем пролете, — я впервые слышал, чтобы Мишка так открыто и напрямую говорил о лидерстве, но как бы там ни было, я знал, что никакой жажды лидерства в нем не было — уж больно естественно удавалось ему всегда верховодить над остальными ребятами… Естественно и безо всяких усилий, словами и действиями, которые были для него простой привычкой… — я знаю, что тебя интересуют эти вкладыши-купюры. Но подумай, если мы заработаем влияние, Серж с Пашкой отдадут нам их и просто так, стоит только попросить. Сомневаешься? А я нет. Вот увидишь, вкладыши все равно окажутся у тебя. Если человек хочет отдать тебе вещь за что-то, обменять бартером, так сказать… бартер — слыхал такое слово?.. То он может отдать ее и просто так. Тем более, если речь идет о вкладышах — ценнейших вкладышах, я бы так сказал».

Тогда слова Мишки меня не слишком убедили; я, однако, не подал виду и позволил замять разговор только потому, что мне приятно было осознавать, что я «хотя бы в чем-то переплюнул такого классного парня, как Серж — Мишка доверил мне то, чего не доверил ему». (Между прочим, к достижению этого «хотя бы в чем-то» я и раньше прилагал всяческие усилия — в игре в футбол, пожалуй, не так явно, как в «войне на водяных пистолетах», когда, будучи в роли преступника и прячась за какой-нибудь куст на нашем пролете, я прилагал все усилия к тому, чтобы «убить полицейского Сержа», и во вторую уже очередь — чтобы остаться в живых и не погибнуть от выстрелов других полицейских. А потом, когда очередной тур игры приходил к концу, и все участники принимались спорить, за кем осталась победа, еще к тому же и подбегал к Сержу, чтобы сказать:

«Но в любом случае я убил тебя. Сам погиб, но тебя убил. Правда ведь?»

И не отставал от него, пока он не делал кивок — как я уже говорил, мои «достижения» он всегда признавал).

Итак, я замял разговор, а теперь так вышло, что вопрос встал снова.

Мишка так все и склонялся надо мной и повторял одну и ту же фразу, и, только я начинал двигаться, маячил то туда, то сюда, словно стараясь преградить мне дорогу, а потом вдруг выпрямился и объявил:

— Мы посовещались и решили, что достроим «верхотуру» самолично.

Низко опустив голову, я буравил взглядом ажурную траву. Сколько эмоций боролось во мне в то самое мгновение.

— Макс, ты уверен? — осведомился Серж, — это тебе дороже?

Признаюсь, я опешил, что он так открыто обратился ко мне, но головы я не поднял и ни единого слова не сказал.

IV

Срыв случился перед обедом.

Конечно, Серж и Пашка порядком озлились, что их так и не допустили к строительству столь важного стратегического объекта (именно таким наименованием: «стратегический», — охарактеризовал «верхотуру» Мишка, как только мы заключительным штрихом повесили номер); всю обратную дорогу они посвятили тому, что расхваливали наперебой достоинства купюр, «от которых ты (Серж, идя сзади, тараторил над моей головой) отказался».

Мишка, по всей видимости, довольный завершением и будучи уверен, что его ждет отцовская похвала, в предвкушении этой похвалы ничего уже не слышал, кроме мелодии, которую насвистывали его искривленные губы; а только изредка еще посматривал на меня и подмигивал; по дороге он отломил короткую веточку от рябины и теперь увлеченно вертел ею у лица.

— А у тебя, Паш, в профиль нарисован Ататюрк или в фас?

— В фас.

— Вот-те на! А я и не знал, что есть такая купюра!.. Ты мне ее не показывал.

— Я ее только вчера выиграл. Зеленая. Там столько лир, что и нулей не сосчитать…

Я почувствовал, как у меня с досады увлажняются глаза.

— Ни-че-го себе! — Серж отчеканил это едва ли не по слогам, — покажешь потом! Она дома у тебя?

— Да.

— А что еще на ней есть? Опиши. Там может и оборотная сторона купюры изображена?

— Конечно изображена, — сказал Широков.

Тут уж я не выдержал и обернулся.

— Это неправда! Не может быть такого! На оборотной стороне вкладыша всегда название жевательной резинки!

— Это была особенная партия жвачки — там двухсторонние вкладыши! — это сказал Серж, а не Пашка, очень язвительно и наклонившись к самому моему лицу. Как всегда обиженные глаза-ромбики.

— Не верю!

— Спорим? На фофан.

— Давай! Покажи мне такой вкладыш! — я так разъярился, что едва ли не с каждым словом выплевывал порцию слюны. Потом обернулся и посмотрел в сторону своего участка, до которого мы уже почти дошли. Мишка не слышал нашего разговора — заметив у дома своего отца (дядя Вадик, стоя возле кучи песка, быстро курил и стряхивал пепел на сеялку), он тотчас побежал к нему доложить о своих успехах.

Серж выпрямился и, оглядевшись зачем-то по сторонам, произнес тихо и угрожающе:

— Паш, вынеси этот вкладыш на минутку.

— Но… я же…

— Я сказал — неси.

Когда Пашка, вернувшись со своего участка, отдал вкладыш Сержу, нас троих никто не видел, потому что Мишка с отцом уже успели уйти в дом. Но я тогда об этом не думал: кроме этого вкладыша, у меня вообще все на свете вылетело из головы, — я даже о Лукаеве и то позабыл — и, между прочим, позабыл еще надолго!

— Вот он.

— Ну давай показывай!

— Смотри сам, — Серж протянул мне вкладыш.

Пожалуй, до самой последней секунды я не знал, что это произойдет, а потом, когда произошло, мне почему-то стало казаться, будто я спланировал это заранее, — нет-нет, я уверен, что выхватил вкладыш и бросился бежать чисто рефлекторно; хопа! — и к себе на участок чешешь во всю прыть секунды страха и мелькающих хрусталиков мира яростная зелень сливаясь в одну салатовую массу врезается в глаза страх от боязни споткнуться или быть настигнутым дыхание Сержа на спине и плечах, но вот вот заветная тропинка с кустом купальницы примостившимся слева, а за ним…

За ним была безопасная территория, моя земля, на которой мне ничего не угрожало, ибо на нее не осмелился бы ступить «никто из посторонних и ни при каких обстоятельствах».

(Тогда, будучи мальчишками, мы все чурались без спроса зайти на чужую территорию — даже если там жил твой близкий друг; а если надо было, к примеру, позвать кого-то — ну что же, кричали и драли глотки с проездной дороги, но чтобы зайти и, к примеру, постучать в окно — нет уж, увольте…).

Я добежал аж до середины участка — колодец с деревянной огородкой и бордюром мелькнул мимо меня дельтапланом; я сел под яблоню, на землю, из которой продиралась коротенькая травка: это место было специально предназначено для того, чтобы мы с Мишкой приходили сюда со складными стульями и книжками из внеклассного чтения на лето. Жуткая скукотища!

Хрустящий вкладыш-купюра с Ататюрком, который я рассматривал теперь со слезами на глазах, был куда приятнее! Но вовсе он не в анфас, а в профиль, как и на купюрах, виденных мною ранее, и никакой второй стороны, там только название жевательной резинки, как раньше, — значит, Серж наврал мне. Но он, разумеется, не позволил бы дать себе фофан; наверняка, он сказал бы нечто, вроде: «видишь, я же говорил тебе, что она односторонняя, а тебе что послышалось, тупица?», — и тотчас бы фофан получил я.

Теперь Серж не казался мне таким уж классным парнем. А что касается цвета купюры, тот и правда был зеленым — все эти многочисленные завитушки с утоньшениями и утолщениями, защитные значки, огибавшие портрет и достоинство купюры (стерлось из моей памяти; 1000 лир? возможно, я не уверен), напоминали узорную гравировку на какой-нибудь старинной шкатулке…

…………………………………………………………………………………………

Мне показалось, Мишка появился достаточно быстро, но подозреваю, до его появления прошло пять или семь минут.

Я так и продолжал буравить взглядом этот несчастный вкладыш. Странное ощущение, когда твои чуть подсохшие веки увлажняются новыми слезами — от того, что обида, уже поутихшая, снова вдруг ни с того ни с сего возвращается, так бывает всегда, даже если ты абсолютно уверен, что этого не произойдет. Неконтролируемый импульс — вроде того, про который пару дней назад говорила моя мать — если я сильно дернулся, лежа в забытье на постели, это значит, я почти уже отошел ко сну. Иной раз мне кажется, что сегодня я слишком устал и отключусь моментально, безо всякого «само-толчка», но стоит только положить голову на подушку, как я вижу себя идущим по сумрачной лестнице и спотыкаюсь — дерг! — или же еду в машине скорой помощи, дорога совсем гладкая и прямая, как вдруг машина ни с того ни с сего подскакивает на выбоине… а какие процессы в самом организме являются преддверием очередного «самотолчка»? Выходит, существует тесная связь между этой дорогой и этой машиной скорой помощи, этой лестницей, по которой я иду, и движением крови в организме, возбуждающимися нервными окончаниями…

…………………………………………………………………………………………

Темнеет ли кожа вокруг глаз, напитавшись слезной влагой?

— Ты как? — Мишка обратился ко мне спокойным и добрым голосом, почти нежным; по необходимости он умел говорить такой интонацией.

Я ничего не отвечал; меня снова начали душить слезы.

— Отдай мне его, — он прикоснулся к вкладышу, но я так и не выпускал его из рук, — ты же ничего этим не добился, не так ли? У тебя будет еще миллион таких вкладышей.

— Откуда?

— Ты вырастешь и купишь их себе.

— Это слишком долго ждать.

— Тогда выиграешь.

— Но я плохо играю. Вот Серж, он да… он…

— Тогда давай я нарисую тебе целую уйму купюр. И гораздо лучше этой. Хочешь?

Я поднял на Мишку зачарованные глаза. (В них немножко пощипывало).

— Хочу! Обещаешь?

В этот момент я выпустил вкладыш, и он оказался-таки у Мишки.

— Да, обещаю.

— Поклянись!

— Клянусь…

— А они двухсторонними будут?

— Ну конечно. Как настоящие лиры… Фломастерами нарисую.

Короткая пауза. Я думал, Мишка прямо сейчас, только вкладыш оказался у него, развернется и пойдет отдавать его Сержу, но он не уходил, все стоял и смотрел на меня.

«Так не делают в реальности. Он должен был тотчас уйти».

Мы с ним были теперь как будто в фильме, отыгрывали сцену, но и представления не имели, что мы на самом-то деле актеры — ибо это реальная жизнь…

Как фильм.

В маленьких клеточках Мишкиной рубахи застряли кусочки теней, с желтовато-солнечными окаемками.

— И вовсе не двухсторонняя эта купюра, как Серж утверждал. Там, на другой стороне, все то же, название жвачки. Серж проиграл спор.

— Ну тем более значит нет в этом вкладыше ничего ценного и не стоило тебе так поступать.

Я мигом вскинул голову и посмотрел на него. Он, вероятно, понял, что допустил промах, но обратной дороги не было, и теперь Мишка соображал, что бы еще сказать.

— Знаешь, я не был… я не был до конца честен с тобой, Макс.

— В смысле… ты не нарисуешь мне лиры?

— Нет-нет, я не о лирах… лиры-то я нарисую. Конечно, нарисую. Но я о другом. Помнишь, я сказал, что ты вырастешь и купишь себе миллион таких вкладышей?

— Да.

— Не купишь. Просто потому, что тебе уже не будет этого хотеться.

— Будет!

— Нет… не будет…

Я мог начать спорить с ним, но в его голосе слышалась такая глубокая убежденность и ни единой капли той нервной напористости, с какой он, бывало, принимался спорить со мной или дергаться по пустякам, — что я так ничего и не ответил ему; Мишка после короткой паузы прибавил еще:

— Тебе будет хотеться много всякой всячины. Но только не вкладышей.

— Выходит, они станут для меня… пустяком? Не будут иметь никакой ценности? — осведомился я недоверчиво.

— Пожалуй. Но само детство… о нет, оно-то как раз напротив… Вот он парадокс, не так ли! О детстве ты будешь вспоминать, как о самом счастливом и первородном этапе своей жизни… Все эти угнетения — о боже, тебе будет хорошо только от того, что они просто были.

— Не может этого быть, — я произнес это не резко, а опять только с оттенком недоверия.

— Говорят, так у всех людей.

Это было самое непритязательное из того, что он сказал за последние несколько часов (так мне тогда показалось).

V

У Широковых и Родионовых обедали всегда на два часа позже, чем у нас, поэтому я не удивился, когда после обеда выглянув из окна, увидел перед моим домом Пашку с Сержем — они стояли на дороге.

Заметив меня, Пашка гадливо ухмыльнулся.

— Эй, клоп! — дальнозоркие очки сильно увеличивали его глаза, придавая им какой-то влажный, теплый блеск, но стоило Пашке чуть повернуть голову, и стекла тотчас затерлись непроницаемой серебряной слюдою; то, что он говорил, я слышал через открытую форточку, — ты думаешь, мне так нужен этот вкладыш?

Серж теперь тоже смотрел в мою сторону. Я ничего не отвечал, а только чуть отступил в прохладную темноту комнаты, пропитавшуюся гороховым супом.

— Ты думаешь, он мне так нужен? — достав турецкую лиру из кармана своих красных рейтуз, Пашка поднял ее до уровня подбородка, — вот что я с ней сделаю, ясно? — и Пашка разорвал лиру на мелкие кусочки и, подбросив их вверх, устроил бумажный салют; 58 один кусочек — если мне не изменяло зрение, на нем была половинка носа Ататюрка, — приземлился возле самого окна.

Не буду лгать, мне стало больно за судьбу бедного вкладыша, но все же я сдержался, чтобы не разреветься, — чего, я уверен, мне не удалось бы сделать, если бы вкладыш так никогда и не побывал в моих руках.

— Эй, Максим! Ну-ка спать! — услышал я голос матери.

— Не хочу! — закричал я, чуть резче, наверное, чем обычно.

— Спать, спать!

— Всего два часа осталось до «Полночной жары»!

— Тем более! Вот и поспишь эти два часа…

— Но обещай разбудить. Хорошо?

— Ладно.

— Обещаешь?

— Я же сказала — да.

— Поклянись!

— Да не буду я клясться!.. Раз сказала, разбужу, значит, разбужу… Лучше б ты бы поклялся, что будешь в шортах ходить — сегодня опять обманул меня, в штанах ушел. Осенью приедешь весь белый — что люди скажут, а?

И потом еще:

— Учти, с нового учебного года не будет тебе «жар». Ни полночных, никаких. Так что уже сейчас настраивайся на режим. Давай, давай, в кровать! Я даже плетеную сумку со шкафа сняла, чтобы ты, как проснешься, головой не стукнулся.

Мне вдруг пришло в голову, что сегодня при погружении в сон, перед тем, как испытать «самотолчок», я увижу в забытьи Поляну чудес среди леса, — поляну, о которой в нашем поселке ходят самые разные легенды, — «там трава оттенков шалфея… а еще в одном месте совсем не видно близлежащей земли, ты словно перед пропастью и вот сейчас свалишься вниз… а на самом деле просто небольшое углубление да примятая трава… нарушения почвы — я читал о таких вещах… моя мама заканчивала факультет почвоведения МГУ, знаешь, сколько у нее учебников осталось?..» — так рассказывал Мишка.

Я бегу по поляне и спотыкаюсь как раз в тот момент, когда достигаю места, где исчезает земля…

Я ошибся — поляны во сне я не увидел.

Эпизод 3

У КАРАУЛЬНОГО ПОМЕЩЕНИЯ

Чтобы добраться из поселка «Весна-III» до ближайшего города пешком (или, как всегда здесь говорили, «своим ходом»), — надо было пройти от главных ворот налево, по той самой дороге, по которой Мишка и Макс шли этим утром к «верхотуре», миновать пруд, войти в лес, пересечь наискось всю лесополосу по тропинке протяженностью километра в полтора и выйти к караульному помещению; и дальше, вдоль высокого ограждения из бетонных плит, по широкой проездной дороге, сплошь усеянной битым стеклом, похожими на рваные раны трещинами и раздавленными репейными цветами — запыленный и взлохмаченный пурпур, навсегда утративший сочный оттенок; посмотришь на него, и сразу почему-то приходит в голову, что и у этого караульного помещения бывали лучшие времена; и не было еще этих толстых деревянных брусьев, тут и там подпирающих завалившиеся плиты ограждения, а на вышке, и ныне на метр возвышающейся над забором, сидел охранник; не было и такого густого крапивного запустения и, будто в контраст этому, облыселых дубов под дребезжащей линией электропередачи (на каждом дереве все же оставались кое-какие четко ограниченные островки зелени, самой разнообразной формы и величины, что, конечно, только подчеркивало ненормальность — еще года два, не останется и этих островков, листья выпадут, как волосы от облучения). «Это из-за вредных химических выбросов с местного завода пиротехники», — такое объяснение приводили чаще все же жители поселка, если проходили мимо, чем жители города — те просто давно перестали обращать на это внимание.

Вот под одним из таких дубов (площадка вокруг него совсем не была видна с дороги из-за стены высокой травы, которая нарушалась едва приметной тропкой), — стоявшем по выходе из леса, но в небольшом отдалении от остальных, в этот же день после двух часов состоялась одна очень любопытная встреча — встреча, пожалуй, как раз под стать виду тех мест, возле которых она происходила, — во всяком случае, если режиссер какого-нибудь детективного фильма вздумал бы выбрать декорации, которые не банально, но резонно сочетались и ненавязчиво подчеркивали «замышляемое преступление», это место явилось бы как раз подстать — только постепенно рыжеющий свет солнца следовало «убрать», а еще непрестанное жужжание шмелей, во время всего последующего разговора создававшее невыразимо ленивое ощущение покоя.

Одним из участников встречи был сторож Перфильев; другие два — коротко стриженные парни, каждому из которых было лет по двадцать пять, — уже ждали его, когда Перфильев, только показавшись из леса, стал приближаться к дороге. Но подъехали они, видно, совсем недавно — еще даже не приглушали мотоцикл; первый курил: одной рукой держал сигарету, другую руку упирал в бок, — и, что называется, развязно облокачивал свое туловище на воздух — словно от тяжести, которую ему причиняло курение; его взгляду, старавшемуся устремиться в запредельную даль, помехой была, пожалуй, лишь легкая матерчатая шапочка, похожая на обвислую шляпу гриба и закрывающая собою большую часть головы, — взгляд каждый раз натыкался на неровное косое поле шапочки. Сама она, пожалуй, явно относилась к какому-то стилю, нежели, чем действительно выглядела стильно, — такие штучки носят для самоутверждения, и даже в настоящий момент парень занимался самолюбованием: его взгляд, сбитый полем шапочки, неизменно устремлялся вниз, на ботинки, не очень модные, но добротные, — чтобы получить очередную волну удовлетворения от того, как расставлены друг по отношению к другу стопы. Другой парень, видно, только что получил такое удовольствие от езды на мотоцикле, что даже и теперь с дороги не в силах был угомониться: ворочал его, таскал вбок, заваливал назад, садился, слезал, — едва ли еще не на козла вставал, — и все время делал вид (для себя самого), что что-то старается протестировать и проверить — исправно ли; но не удерживавшийся во рту высокоголосый смех разоблачал всю картину. Часто парень посматривал куда-то под руль своими открытыми светлеющими глазами — безотчетный, насмешливый оттенок. Его чуть разреженная, подкрашенная в блондинистый цвет челка в результате всех этих манипуляций с мотоциклом даже ни разу не шелохнулась — была слишком коротка.

Такие ребята, если что примутся делать, и это им придется по вкусу, то не дай же Боже, — никакая мера им неизвестна, так что хорошо еще, если эта «неумеренность» выпала на что-нибудь более-менее нейтральное: лицезрея их усердие, сопровождающееся едва ли не брызгами из ноздрей, испытаешь тошноту, но этим дело и кончится.

С тем же самым усердием, с каким этот второй парень ворочает сейчас мотоциклом, завтра он может сказать по телефону: «Я люблю тебя, дедушка», — кроме того, нарочито заботливо и даже резко оберегающе, а потом, положив трубку на рычаг, посмотрит в окно и примется истерически ржать над проходящей мимо женщиной, у которой от ветра взметнулась вверх юбка, — и интонация в голосе будет все та же.

Словом, это были типичные «средние» ребята, каких многие и многие тысячи. И все же было одно «но». Дело в том, что эти двое, ко всему прочему, выглядели еще и, так сказать, вовремя не изросшимися. В восемнадцатилетнем возрасте подобные ребята не редкость, но эти были на порядок старше, — а значит, дело менялось коренным образом.

Парень в шапочке все смотрел то вдаль, то на свои ноги, курил, как вдруг обернулся и прикрикнул:

— Слышь, ты!

Второй парень никак не отреагировал.

— Слышь!..

— Ну чё!

— Завязывай уже копошиться! Уймись. Чё ты делаешь?

— Да какая разница. Хочу и делаю.

— Щас уже старикан придет. Уймись, говорю.

— Ты мне не указывай! Как придет, уймусь.

— Я говорю, завязывай.

Они бы так еще долго пререкались, но вдруг парень в шапочке как-то неожиданно, даже инстинктивно обернулся к лесу.

— Эй… Вотон он.

— Где? — второй парень тотчас приглушил мотор, сплюнул в траву и встал, облокотившись на руль; газовая труба извергла из себя последние дымовые колечки и струйки и заглохла.

— Разуй глаза!

— Да вижу уже, вижу…

— Видал как идет! Прям расхристанный крутой перец…

— Ха, ха-ха, — парень с мотоциклом рассмеялся коротко, гадливо, даже как-то уродливо; его открытые глаза еще более просветлели.

— Ну чё, никто не следил за тобой? — прикрикнул парень в шапочке — вдаль, Перфильеву.

Перфильев ничего на это не ответил, по тропке подошел вплотную и продолжал так стоять с полминуты; он улыбался хитро, но в то же время и с оттенком какого-то странного покровительства, смешанного и с непрестанным ожиданием подвоха от тех, над кем это неправомерное (с их точки зрения) покровительство было взято — подвоха, так сказать, в расплату; глубокий узор морщин вокруг глаз и изогнувшиеся черничные губы, с которых как будто того и гляди сорвется восклицание: «У-у ты како-о-ой! Так вот, значит?..»

Парень на мотоцикле, между тем, опять рассмеялся; пониженным тембром.

— Следил?.. Ха, ха-ха. Ну ты скажешь тоже — мы сейчас тут прямо детектив соорудим, — и сказав это, рассмеялся своей собственной шутке уже в полный голос и визгливо.

Первый не обратил на этот хохот никакого внимания, а все рассматривал сторожа.

— Ну ладно, ладно. Здорово уж! — и притронулся к руке Перфильева.

Тот все стоял без движения, но вдруг произнес:

— Ну привет… — так и не меняя выражения лица, бросил взгляд куда-то в сторону, потом переменил позу и вел себя уже более естественно, — привет… Федор.

— Чё он сказал? — парень на мотоцикле вытянул голову; его губы растянулись; глаза опять прояснились, даже засверкали на сей раз; он все прекрасно слышал, но это была его манера — переспрашивать, если говорил кто-то, к кому он относился… неоднозначно — да, так лучше всего будет сказать.

— Федор. Он назвал меня «Федор», — Федор подмигнул.

— Ха, ха-ха. Федор… Евгеньевич! Федор Евгеньевич, — и оба они так заржали, что телам их даже пришлось перегнуться пополам — чтобы избавиться от этого взрывного хохота; у Перфильева зазвенело в ушах.

И все же Федор смеялся чуть менее громко.

— Ну хватит уже, тихо! Успокойтесь, хватит!

И тут смех их иссяк так же быстро, как и появился.

— Ну так никто не следил за тобой?

— Да кому следить-то! Сохраняй простую осмотрительность и все.

— И ты ее сохраняешь, да? — Федор лукаво взглянул на сторожа; потом щелчком пустил окурок в траву.

— Ну а ты думал? Хм… — важно сказал Перфильев.

— Чё, есть новости?

— Новости? Есть… есть… конечно, есть…

— Выбрал? Смотри, чтоб только не как в последний раз — Митек на шухере стоял, стремно было — говорил, даже какой-то прохожий мимо был — так Митек даже в траву шмыгнул. Но пронесло. А в другой бы раз не пронесло.

— Да от такого никогда не застрахуешься.

— Я понимаю, да только добыча не оправдалась, понимашь? — сказал Федор развязно и непрестанно покачивая головой; но в то же время уже очень серьезно — таким тоном говорят о бизнесе, — я знаешь, как перестремался тоже? Раму уже открыл, и тут какой-то шум.

— Тебе реально показалось, что тебя схватили? — спросил Митек.

— Я о раму ударился башкой, ну, она упала, придавила меня… я конечно подумал, что это кто-то меня уже атакует.

— Ха, ха-ха. Знаешь чё? — Митек повернулся к Перфильеву; это был один из тех редких случаев, когда он обратился к нему напрямую, — он чуть в корыто не свалился от страха, — Митек заржал.

— Да пошел ты, а? Там и не было корыта!

— Ты сам сказал, было!

— Врешь! Не говорил я!..

— Ладно, ладно… — общаясь с этими ребятами, Перфильев часто испытывал ощущение, будто теряет время, но все же не научился еще пресекать их пустую болтовню, когда бы ни потребовалось, — только если уже просто другого выхода не оставалось, — я все понял — вы перестремались. Ближе к делу. У меня обход через час, мне надо вернуться в поселок. На сей раз все будет тип-топ. В этом доме, ну… в нем есть, что взять. Я был там.

— Был? Правда? А чё за дом-то?

Сторож припомнил, что происходило сегодня после того, как объявилась Любовь Алексеевна, — словно бы еще раз взвешивал, стоит все-таки наводить на лукаевский дом или нет.

Завидев его, она не принялась узнавать, побывал ли он уже в сером доме: она знала, что побывал, — «я как раз в это время выпалывала и все видела — как и в тот раз, когда эти ребята мимо проходили».

— То есть они в этот дом все-таки зашли? — говорил Лукаев.

— Да… то есть нет — этого я не видела. Не знаю… но я же и не уверена, что это были те самые ребята, понимаете?

— Какие — те самые? — вдруг вкрадчиво осведомился Перфильев; в свою очередь.

— Ну… которые воруют. Или наводчики — все равно. Какая разница? Я так и сказала председателю, что не уверена. Минут пятнадцать она еще все заново пересказывала, как это было; потом — как у нее зародились «нехорошие подозрения», и она «все мучалась, идти к председателю или нет». Муж ее отговаривал.

— Но это же бездействие, так нельзя. Вон когда в прошлом году у кого-то на третьем проезде сигнализация сработала (мне татарин это рассказал, печник, знаете?) — столько народу было поблизости; и только головы подняли от удивления, посмотрели и все, на том дело и кончилось; никто не пошел даже проверить на участок, случилось что-то или она случайно сработала. Но об этих ребятах недавних — вы же их не нашли, но это тоже не значит, что они никогда в этом доме не сидели и что они не наводчики.

Лукаев предложил ей еще чаю; английского.

— Нет, я же всего на минуту заглянула, мне нужно к Генке сейчас.

— Зачем тебе к Генке?

Оказалось, что на прошлой неделе ее ненаглядный внук Сережа залез в трубу, которая лежит на пестряковском участке, в канаве, — «точнее не залез, а даже принялся по ней лазить, представляете? И всю рубаху себе перепачкал ржавчиной, на спине. Но что рубаха? Рубаха-то черт с ней! Он застрять мог! Вот я и хочу, чтобы Генка пришел да заварил эту чертову трубу».

Перфильев встал.

— Мне надо идти.

— A-а! Тогда и я, я тоже пойду, нам по пути.

— Ну как хотите.

…………………………………………………………………………………………

Каждый раз, когда Родионова выходила на проездную дорогу, ее тело принимало одно и то же положение: плечи подавались назад, живот, напротив, выпячивался, а руки упирались в бока; икры, пониже закатанных синих штанов, сильно напрягались; взор устремлялся вдаль, стараясь выловить что-нибудь примечательное. Этим «что-нибудь» на сей раз оказалось следующее: Геннадий частенько варил на окраине своего участка, чуть ли не на дорогу выкладывая всякие разные штыри и железяки, — так что маску, надетую на присевшего человека, или искры, летевшие от сварочного аппарата, всегда можно было увидеть с любого конца проезда.

— Вот! Он здесь! Видали сварку? Слава, что не уехал. Я правда, конечно, видела его сегодня утром, но он же знаете какой! Может в мгновение ока отчалить — и Бог знает, сколько дней его потом ждать. На работу если особенно. Он же поблизости живет, километров двадцать, так знаете, какой шустрый — может обратно вернуться в тот же день, а может так, что и неделю не будет вовсе — правда, на моей памяти это всего один раз было. И жену тоже здесь не оставил тогда, представляете? Но в общем, если отчалит, то, конечно, все равно скоро вернется, но я ведь его уже два раза просила трубу заварить, а он хоть бы «хны» — не потому что безответственный человек — я не это хочу сказать, вы только не подумайте, — просто ему нужно обо всем напоминать, что его собственного хозяйства не касается. Понимаете, да? Он же и не обязан эту трубу заваривать. Не на его же она участке лежит, на пестряковском, — Родионова ткнула пальцем на дом, который стоял против дома Макса Кириллова, большой, белокирпичный и с многочисленными узорами, однако сразу видно нежилой — в отверстия для окон были вставлены ржавые железные листы; между прочим, Макса Кириллова, Сержа, Пашку и всех прочих чаще всего наказывали за одну и ту же провинность — если они переиграли уже во все, что только можно было, то, что называется «на закуску», устраивали весьма шумное развлечение — начинали кидать камнями по окнам пестряковского дома; звон поднимался такой, что продолжалось это всегда очень недолго — кто-нибудь из взрослых непременно выбегал с соседних участков, чтобы, отругав своего отпрыска, загнать его домой. Труба лежала тут же, в канаве, возле дома; средняя по толщине — в такую лезть и правда опасно, можно застрять как пить дать, но «детское лазутчество» всегда убивает любую опасность наповал.

— Но Пестряков-то вообще здесь раз в год появляется! Ему все до фени — у него, я слышала, какая-то другая дача есть… А вы, кстати, ничего об этом не знаете?.. Ну ладно… Генка мог бы даже деньги с меня потребовать, но я об этом помалкиваю. Главное, не давить на человека. И все ж таки кому могла прийти в голову такая идея — по трубе лазить! А впрочем, я догадываюсь, это все этот фантазер, сочинитель. Ну вы знаете, о ком я, о Мишке Левине. До чего же противный парень! Чего ему только в голову ни придет! Я говорила, что не уверена, видела ли наводчиков или еще кого, — и председателю сказала, и вам тоже сегодня. Но когда я их только-только увидела — в самое первое мгновение, я хочу сказать, — то даже не была уверена, что это и чужие, — это муж сразу уразумел, что чужие, а я нет, не разглядела. Только когда он мне сказал, я и поняла, а так знаете, я подумала, кто это? Мишка со своим двоюродным братом. Максимом Кирилловым. Ей-богу, так мне показалось. (Они ведь туда и ходят часто, к лесу. А теперь что-то там и строят). И я вам честно скажу, я бы не удивилась, если этот Мишка был бы к ограблениям причастен, слышали?

Как только она это произнесла, из-за желтых «Жигулей», стоявших возле ее дома, высунулся седой мужичок с красным лицом и напряженными серыми глазами; над капотом показался краешек его фиолетовых спортивных штанов.

— Да замолчи ты, наконец, а! — мужичок сказал это сдавлено, в крайней и очень нервной досаде; стало ясно, что он слышал каждое слово этой тирады, все сдерживался, но сейчас его терпению наступил конец.

Родионова мгновенно перестроилась:

— Ладно, пошлите уже, — и пихнула Перфильева локтем.

Она двинулась вперед, и мужичок мгновенно исчез за машиной. Перфильев хоть и последовал за ней, но как-то неуверенно и держа ее на расстоянии метра впереди — чтобы у нее не возникло соблазна опять начать что-нибудь говорить.

Геннадий приваривал арматурные прутья — друг к другу; теплое шипение выплевывало на дорогу искры, которые тухли, не успев приземлиться.

Сидя возле самой канавы, Геннадий при приближении людей поднял маску и безо всякого приветствия сказал:

— Через два года. И еще два дня.

— Что?

— Приду и заварю — через два года и два дня. Устроит это тебя? Наверное, нет. Но раньше не получится — моя жена нагадала на картах, что у нас в поселке назревают какие-то перемены… они меня и задержат.

— Перемены? Что еще за перемены?..

Родионова стояла в нерешительности; Геннадий на ее вопрос не отвечал.

— Ну так пойди, завари трубу, пока не наступили.

Он покачал головой.

— Не могу. Придется тебе следить за своим внуком, чтобы не лазил по этой трубе. Жена нагадала, что через два года и два дня заварю — значит, так оно и должно быть. Если она заподозрит, что ее предсказания ни черта не сбываются, она может развестись со мной. Ты же знаешь ее! И эти ее… флюидные примочки.

Этим словосочетанием Геннадий объединял странности своей жены — все разом.

Делать было нечего. Родионова подошла ближе и поинтересовалась:

— Что же она там нагадала? Расскажи-ка поподробнее!

* * *

«Суеверия — черт с ними! Это ерунда все! Но Родионова… с ней не жди пощады от сюрпризов. А там ведь и не только она. Если Лукаев прав, и Мишка с Максом действительно кидали по его дому, — значит, они вылезают на улицу среди ночи. Да и играют с фонарями — он говорил. Выдумывает? Он способен на выдумку, но зачем ему это выдумывать?», — ей-богу, Перфильев на сей раз был готов отступить…

И все же этого не сделал — прежде всего, потому, что ему нечего было предложить взамен, никакой другой наводки. Он видел этих ребят, которые стояли теперь перед ним, и так над ним насмехались, — что же будет, если обнаружится, что он явился «с пустыми руками». Выставить себя дураком — на это Перфильеву было наплевать, «но они могут подумать, будто я что-то против них замышляю… Чертовы тупари!»

В следующие десять минут он во всех подробностях дал описание лукаевского участка — Перфильеву еще пришло в голову, что можно было бы беспристрастно описать ситуацию, соседей и пр. — «и потом уж пусть Федор и Митек сами решают, стоит идти на это или нет», но в результате не рассказал и этого — в самом начале, а предупредил их, только когда уже все по сути дела было решено и когда они не восприняли бы эту информацию, как реальную опасность. «А, была не была! Как-нибудь рассосется! Выкручусь, если что!»

— Этот лысый хрен ничего не заподозрил? — спросил Федор по окончании рассказа.

— В каком смысле? Что он мог заподозрить? — Перфильев посмотрел на него.

— Что ты вынюхивал у него дома?

— Нет, конечно. Он меня сам к себе позвал.

— А с какой стати ему тебя звать?

— Я наводчиков ловил. На проезде… не понимаешь, да? — Перфильев едва заметно ухмыльнулся, — я наводчиков ловил, которые вам помогают.

Митек выпятил голову; он опять улыбался, и глаза его просветлились.

— Чё-чё он там сказал?

— Он наводчиков ловил, — «пояснил» ему Федор.

Очередной взрыв хохота. Федор и Митек пребывали в таком экстазе, что едва ли не принялись улюлюкать.

— Ну ладно, ладно, заткнитесь уже!

— А ты нам рот не затыкай, слышь? — огрызнулся Федор, перестав смеяться.

— Шутки шутками, а я эту феньку про наводчиков стараюсь поддерживать. Для безопасности… для безопасности. Но вы думаете, кто ее изобрел? Родионова, естественно. Я это к тому говорю, что она все сечет из своего окна; вы будьте осторожны. Она такая… хитрая стерва. Чего увидит, домыслит с три короба. Хотя, по большому счету, мне это пока только помогало. Поможет ли вам?

Помолчали.

— А что, эта старушенция, она даже и ночью сечет? — осведомился Федор.

— Ну… я говорю, на сей раз нужно быть особенно осторожными. Особенно. Поняли или нет? И еще… там эта проездная компашка.

— Кто-кто?

— Пострелята. Местные.

— A-а… ну это фи-и-ить, — издал Федор характерный звук.

— Никаких… фить. Никаких фить, слышал? Если вы их только тронете, тогда…

— Ну ладно, ладно, я понял.

— Они обычно поздно угомоняются, так что лезть надо не раньше трех часов.

— Трех часов!

— Ну а что? И что тут такого? Ну и в три полезете. Чем позже, тем лучше — всего на час позже. Ну а что? — повторил опять Перфильев, — поздновато для вас, а? Вы уже спите в это время?

— Да ладно, ладно. Понял. Когда идти-то? Завтра что ли?

— Ишь ты… какой шустрый… Нет, не завтра, это совершенно точно, что не завтра. Возможно, и в выходные придется, но это только лучше: в выходные никто теперь не ждет, все думают, что в середине недели вскрывают, стабильно… Но это мы еще решим. Как получится. А вернее, как Лукаев уедет.

— Он завтра что ли уедет? Или послезавтра?

— Я же говорю: не-зна-ю. Встретимся через два дня, так или иначе. Я еще вам слепок принесу.

— Какой слепок?

— От замка на воротах. Я же сказал — это особый дом. В особом месте. Так что как можно меньше шума. Перелезать через забор не надо: он высокий, во-первых, во-вторых, железный — задребезжит, шуму понаделаете. Да и ногой там не зацепиться как следует.

— Что это он так залатался? Боится, что грабанут? — Федор подмигнул.

— Да не все дома у мужика, говоря коротко. Ну ладно, дальше… я принесу вам ключ, откроете ворота так. Но замок… замок когда снимите, надо его раздолбать, если время останется.

— А это еще зачем?

— Ну как же — будто вы его взламывали. Чтобы лишних вопросов не возникло. А если не останется времени, унесете с собой. В траву не надо бросать, оставлять. Понял?

— А как насчет самого дома?

— Что насчет дома?

— Ты от двери нам тоже слепок принесешь?

— Нет, в дом полезете как обычно. Через окно. Ставней там нет, так что стеклорезом… Понял?.. — Перфильев вдруг развернулся и пошел.

— Эй, ты куда? Слышь?

— Через два дня здесь же, — сказал Перфильев не оборачиваясь, — и в это же время.

— Куда ты?

— Я? Не скажу. А то и тебе захочется.

Митек выпятил голову.

— Чё он сказал?

— Он сказал: «не скажу, а то и тебе захочется».

Но на сей раз, обоюдного смеха не последовало.

Эпизод 4

«ПОЛНОЧНАЯ ЖАРА»

В ОЛЬКИНОМ ДОМИКЕ

ПРИМИРЕНИЕ С ВЕЛОСИПЕДОМ

(Рассказывает Максим Кириллов)

I

Поначалу эта цивилизованная армия белых пиджаков была всего-навсего тремя тенями, которые, сидя на небольшом, со всех сторон прикрытом пальмовыми веерами мраморном балкончике, за отсутствием перспективы то и дело становились частью друг друга и образовывали самые фантастические фигуры; эти изменчивые, нарождающиеся движения чем-то походили на движения пламени, угнетаемого ветром. Один раз тени сложились в нечто, напоминавшее мельничные крылья; сильно наклоненные назад, к парапету, они, казалось, готовы были вспарить и, удлиняясь от ветра, начать перемалывать необъятную морскую пустыню; близость ее угадывалась отсюда изумрудными отражениями-зайчиками, которые, снуя между талыми облаками, превращали их в горячую пуншевую пену.

Три тени, совещавшиеся друг с другом вполголоса, — можно было уловить только обрывки фраз.

— Знаете, что напоминает мне рулетка?.. Треск рулетки… трик-трак… тик-так… У меня, кстати, новый крупье… Джон…

— Давно он?..

— Две недели… Время… Сегодня будут ставить только на черные… ха-ха… время ставить на черные…

Такие невозмутимые голоса — точно беседуют те три черепахи, на которых в глубокой древности покоилось все мироздание; до самой крайней степени убежденные в незыблемости человеческих представлений, они слишком поздно осознали свой распад на огромное количество религиозных конфессий — слишком поздно, но и немудрено было не заметить его раньше — разве могли они предположить, что когда нищий рыбак в отрепьях и соломенной шляпе — всего-то одна единственная земная песчинка! — вылавливает из морской пучины несколько мелких рыбешек — это и есть начало того самого распада-катастрофы.

Между тем, движения правой тени становились все более человеческими — то и дело взмывавшая вверх рука описывала в воздухе полукружные музыкальные четверти; и вот уже она точно ножом разрывается на запястье четырехконечным отблеском, рубиновым с топазом, — движущийся солнечный диск, невидимый отсюда и теперь, занял особое положение, так что преломленные лучи совпали с направлением взгляда. Свет вспыхнул… и никак не хотел увядать, а напротив, уплотняясь и набирая форму, превратился в пурпурный, словно бархатом подернутый циферблат с тонкими золочеными стрелками. Тень руки, опустившись вниз, легла на успевший уже выделиться и обрести твердую форму маленький вечерний столик, — но и на сей раз «не утратила» часов.

Что такое? Я слышу знакомую музыку — таинственные тональности тропического металлофона. Тун-тун-тун, тун-тан, тун-тун-тун-тун, тун-тан-тун… Midnight heat? Да, я почти уверен.

Полукружные музыкальные четверти? Нет, что-то не то…

Эй!!.. Откуда здесь эта музыка? Она иногда появляется перед заставкой фильма.

— Эй, Максим… проснись…

Откуда она здесь?

— Часы… взгляни на время… ВРЕМЯ…

Музыка уплотняется так же, как часы… часы…

— Время! Максим, ну вставай уже!.. Ты просил тебя разбудить. Потом сам будешь на меня злиться, что я…

Она нарастает, заглушая до боли знакомый голос, едва ли уже не кричит.

Фильм пошел. Я что-то пропустил?! Нет, я не хочу. Не хочу пропустить ни единого кадра…

…Своей жизни.

Я вскидываю голову…

II

…и чуть не ударяюсь о склоненную голову матери.

Мать и до этого часто будила меня, но никогда еще после сна передо мной не всплывало ее лицо именно так — чтобы я мог разглядеть каждую черточку.

Куда подевалась плетеная сумка? — шепчут мне остатки сновидческой логики.

— Эй… что такое?

— Осторожней!.. Говорю, твоя жара уже началась. Вставай.

— Где?.. Не может быть!

— Уже пять минут пятого.

Я вскочил и — как был в майке и трусах — побежал в другую комнату, где стоял телевизор, — едва только еще успел вдеть ноги в резиновые шлепанцы; отворил дверь, бросился на диван и…

То, что теперь происходило на экране, было в некотором роде продолжением моего сна… нет, пожалуй, лучше сказать в некоторой степени — подобно тому, как экранизация романа в некоторой степени является продолжением книжных иллюстраций к нему.

Балкончик, выходивший к морю, выступал из огромной залы, которую освещал яркий солнечный свет. (Видно, кто-то успел «зажечь» его, пока я бежал из одной комнаты в другую).

Все окна и двери в сад распахнуты настежь, и зеркальные серьги, которыми увешаны потолочные люстры, звенят от бриза, сохраняя на себе частички прохлады.

Моря по-прежнему не видно, только трехцветная верхушка паруса, выглядывающая из-за парапета, проплывает по небу, точно воздушный змей. По мере того, как «змей», наполняясь бризом, приобретает все более уплощенную форму, фрагменты пальмовых листьев, тут и там выглядывающие из дверных проемов, все точнее повторяют его непроизвольные всполохи. Еще минута-другая, и этот танец на ветру станет синхронным, а парус почти целиком покажется в одном из дверных проемов, слева от балкончика.

Армия белых пиджаков с гвоздиками и розами в петлицах — самое первое определение, приходящее на ум, стоит только увидеть людей за длинным игровым столом, которые, перестав быть зыбкими тенями, мнимостью, проявив цвет, — словом, выделившись из моего сновидения, — то и дело поднимаются с мест, чтобы безо всякой надежды на успех дотянуться своим бокалом хотя бы до бокалов доброй трети присутствующих — это некая странная смесь праздника и азартной игры…

Случайность каждого движения, расхожесть, — между тем, убери хоть одну составляющую, и общая целостность, в которой сосуществуют эти люди, навсегда окажется нарушенной.

Армия белых пиджаков — между тем, всего пятеро или шестеро из этих пышущих южным загаром и молодостью импозантов одеты в белые пиджаки; бриз, гуляющий по зале, притрагивается, щекочет бархатные вечерние платья и темные плечистые костюмы, которые тут и там теряют жесткость, изгибаясь в остекленном вине.

На шершавом темно-зеленом сукне стола расставляются столбики фишек — десятки рук будто бы воздвигают обширный город-государство на квадратах-фундаментах, которые вделаны в топкую тину-сукно, заболотившую «пруд». Здесь имеются небоскребы разнородных цветов и материалов (и достоинств): желто-голубой неон, белый пластик, весь испещренный вкраплениями и штрихами, корейская сосна, напитавшаяся розовым маслом, граненое золото с дрожащими пятнышками света, из-за которых невозможно прочитать цифр на наклейках…

— Делайте ставки, — то и дело произносит крупье.

Я уже знаю: его зовут Джон.

Рядом с ним стоит мужчина в белом пиджаке. Поначалу кажется, что движения игроков абсолютно непредугадываемы, однако, стоит только поглядеть на этого человека, и подобное впечатление начинает рассеиваться. У мужчины квадратная челюсть и зачесанные назад нагеленые волосы; в маленьких глазах сухой насмешливый огонек; тонкие губы, но скулы очень чувственные, пульсирующие; высокий рост, — в целом, внешность поначалу отталкивающая, чуть позже, напротив, вызывающая неподдельный интерес, впоследствии — становящаяся притягательной.

Это Хадсон.

Все события, происходящие на столе, находясь под неусыпным вниманием, являют отражение в его мимике и жестах: женщина, сидящая рядом с Хадсоном, протягивает руку в лайковой перчатке, чтобы передвинуть фишки с красной клетки на черную, — и тут же он ведет левой бровью; мужчина в середине стола, по правую руку от Хадсона, удваивает ставку, — Хадсон вскидывает голову; еще один мужчина, уже на другом конце (расстояние кажется гигантским), убирает солидный столбик, обнажая красный квадрат — Хадсон вздыхает и манерно выставляет руку, чтобы поглядеть на часы (пурпурный, словно бархатом подернутый циферблат и тонкие золоченые стрелки), — Хадсон разочарован…

И так далее…

Город-государство из фишек, манипуляции Хадсона — идеальная ли это система сдержек и противовесов?

Ставки сделаны. В одну секунду рулетка превращается в золотой водоворот — кладезь лиц и галактик, событий и отражений, слов, оброненных необдуманно или веско, — все это вихрь звездочек, позволяющий тикать часам в любом направлении, — и кажется, я готов осмыслить любой фрагмент истории. Я — пластмассовый шарик, подскакивающий на этом водовороте и ни за что не способный утонуть в нем, и кажется, я владею ситуацией, ибо в результате выберу число и цвет, от которых зависят радость и огорчение людей — всех, а не только сидящих за этим столом…

Однако же это бег сродни выхватыванию случайных кадров из фильма: бортик, углубление, потом снова бортик… я не в силах предугадать, что будет дальше: бортик или углубление, покуда не почувствую это на собственном опыте, — да и любая точка моего короткого приземления отдельно от всего барабана не имеет и толики смысла.

Не способен я также предсказать и числа и цвета, которые в результате выберу.

Кто же в таком случае контролирует ситуацию? Крупье?

Нет, хотя он и запустил рулетку.

Хадсон?..

Рулетка останавливается, дань проигрышей собрана (она пока что еще невелика), и в следующем кону мимика и жесты Хадсона не реагируют на ставки игроков, нет, — они происходят уже одновременно: мужчина делает ставку — в это же самое мгновение Хадсон понимающе вскидывает брови, перчатка на женской руке удваивает — тогда же и Хадсон насмешливо кривит губы и т. д.

Будто сама эта рулетка своим вращением нарушила цепочку, синхронизировав событие и отклик…

Становится ясно: в следующем кону уже мановение Хадсона будет предшествовать ставке, — стало быть, он полностью овладеет игрой.

Тотальное порабощение, неизбежность… Но откуда же, в таком случае, этот неуловимый оттенок утопической подлинности, которым проникнуто каждое движение на экране?.. И каждая деталь этой залы и всего, что виднеется за ее пределами, детали деталей?.. Откуда мне известно, что этот розовый куст, в который упирается одна из настежь распахнутых дверей, с приближением вечера подернувшись темно-фиолетовой дымкой, отразится в куполообразной крышке серебряного блюда, на котором официант принесет рыбную закуску?..

Рулетка вдохнула в меня способность предугадывать будущее.

Я готов бороться.

Крупье наклоняется к Хадсону и говорит так, чтобы только он мог его слышать, почти на ухо, но это, пожалуй, лишняя предосторожность, поскольку все слишком увлечены игрой.

— Мистер Хадсон, еще один человек вступил в игру. Вы заметили?

Зрителю, разумеется, слышно все.

— Да, — коротко отвечает Хадсон.

О ком идет речь? О Стиве Слейте? Нет.

Если бы Стив Слейт вот так вот запросто материализовался перед Хадсоном, тот сразу же забил общую тревогу, ибо Хадсон, конечно же, знает своего главного врага в лицо, и никакая конспирация, вроде грима, парика или накладных усов ни за что не уберегла бы Слейта от разоблачения.

На сей раз мне самому придется выкручиваться — без помощи Стива Слейта.

На экране мужчина лет тридцати пяти в черном смокинге; рыжая эспаньолка упирается в черную бабочку; губы красные, толстые, часто приоткрывающиеся; под серыми, близко посаженными глазами скопление веснушек.

На лице Хадсона ни тени беспокойства; ни одна черта не изменяет своему заранее выверенному плану. Только взгляд, став еще более значительным, чаще задерживается именно на рыжем мужчине, а не на ком бы то ни было еще.

Хадсон ждал его прихода; губы озаряются чуть заметной улыбкой — словно кто-то едва-едва потянул за их краешки с обеих сторон.

Должно быть, это очередной наркокурьер, — по сюжету «Midnight heat», многие миллионы долларов заработаны Хадсоном именно на наркобизнесе.

Хадсон не окликает его по одной-единственной причине — тот собирается сделать ставку, — значит, нет, нельзя окликать ни в коем случае; Хадсон слишком умен, чтобы позволить этакой случайности нарушить невидимый, тайный контроль, воцарившийся над игровым столом.

А мужчина: обнаружил ли он присутствие Хадсона? Этого я точно сказать не могу, но, как бы там ни было, своеобразная ситуация выжидания играет мне на руку: пока имя мужчины не озвучено (все остальное, к нему относящееся, особого значения не имеет), я могу постараться перетянуть его на свою сторону, взять под свой собственный контроль, — против контроля Хадсона.

Это психическая война.

Последние кадры, в которых я все еще вижу его лицо: он пододвигает к себе столбик только что разменянных неоновых фишек.

Я воображаю, будто по его щекам неторопливо стекают и ниже, по обе стороны от эспаньолки заворачиваются в вязи желто-синие неоновые отблески.

Далее: только его руки — крупным планом, — нетерпеливо сжимающие фишки, — куда ставить? Указательный палец правой руки постукивает по верхней фишке, как раз в то самое место, где выгравировано ее достоинство, — 100.

На неоне отсутствуют наклейки.

Войдя в фильм, я резко оглядываюсь по сторонам, — видимо, поддаваясь, внезапному осознанию: ага, мне же совершенно неизвестны правила игры, я должен только поставить на число и цвет — один раз, всего одна попытка; не угадал — и все пропало.

Стало быть, я искал помощи?

(У людей, которые находятся за столом? Какая от них польза, черт возьми, если они сами давно порабощены?)

Почему «искал»? Ты до сих пор ищешь…

Нет, нет, все, остановись, успокойся, стоп!..

Да, еще остается шанс к самоуспокоению: «Я просто принялся инстинктивно вертеть головой, войдя в чужое тело, в иную среду», — как ныряльщик. Самоуспокоение — как же без него! Мать любит повторять, что мысль материальна, а значит, если допустишь до себя хотя бы каплю неуверенности, это может обернуться полнейшим провалом, катастрофой…

(Моя мать, вот как! Даже теперь, в мире фильма нельзя спрятаться от себя!)

Выходит, я сам должен сконцентрироваться, чтобы определить выигрышную комбинацию, — комбинацию числа и цвета, — подобно тому, как концентрируешься на игральной карте, определенной, например: «Семерка пик». Затем подходишь к колоде, лежащей на маленьком стеклянном столике, под зеркалом, — карта все так же не изглаживается из твоего сознания, ты даже чувствуешь напряженные извилины, — поднимаешь вверх, на уровень шеи случайную часть стопки и видишь отражение в зеркале: вот она, семерка пик.

Ты вытащил то, что хотел!

На деле же ничего подобного никогда не выходит. («Нет, об этом ни в коем случае нельзя теперь думать», — снова подсказка моей матери).

Сейчас не время концентрироваться на том, чтобы вытащить определенную карту или, что то же самое, на выпадении числа на рулетке, — это ты будешь делать, когда крупье запустит ее.

Сейчас — твой выбор.

Неужели же никакой подсказки, и я должен просто ткнуть воображаемым пальцем — и все?

— Это ваше? — слышится вопрос. Женский голос слева от меня, вкрадчивый, — таким тоном говорят персонажи сновидений, когда стараются вытолкнуть сновидца на поверхность, к пробуждению.

Я послушно выныриваю.

— Что?

— Я спросила: это не ваше случайно?

Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с молодой женщиной. «Красивая… чертовски похожа на Ольку… а скорее так: Олька Бердникова станет похожей на эту женщину, когда вырастет». (Да, и впрямь не избавиться от внешнего мира, но теперь я и не горю желанием — ведь речь идет об Ольке.

Ты стал думать, как тридцатипятилетний мужчина, заметил? В мире фильма… Как тебе?..

Взрослее Мишки)…

Я перевожу взгляд на карту, которую женщина держит в руке, поднятой до уровня шеи, — семерка пик.

Боже, нет, ни в коем случае не подавай вида, что тебе известно, хотя бы даже и приблизительно, откуда взялась эта карта; что это — твое материализовавшееся сознание — нет, вот здесь ты должен сохранить на себе обличье персонажа.

— Нет… где вы ее взяли?

— Лежала возле вашей руки.

— Странно. Когда подходил к столу, никакой карты тут и в помине не было…

Вот так, хорошо, молодец!

— Может, вы не заметили… Наверное, крупье оставил, — женщина замолкает в нерешительности…

Быть может, обдумывает, продолжать разговор или нет?

Я вижу, как мои руки пододвигают все фишки на семь-черное.

(Вот это уж точно детская логика: «семь пик — пик — черное»).

— Ставки сделаны! — произносит крупье; сейчас он запустит рулетку…

Дверь отворилась. В комнату заглянула мать.

— Мишка просил передать, что придет к середине фильма.

Я испытал острый укол в грудь: Мишка! О Боже, я совсем забыл про него!

— Как это? Он же обещал смотреть со мной! Где он?

— Показывает отцу ваше творение.

— Какое творение?

— Ну, ты будто бы не знаешь! Эту вашу «верхотуру»!

Конечно же, в самый первый момент, я обвинил про себя дядю Вадика. Он украл у меня Мишку — чтобы я не смог поделиться с ним…

— Слушай, ма, ну посмотри тогда ты со мной.

— Еще чего!

— Ну пожалуйста!

— У меня дел по горло — не до твоей жары, — мать говорила так, но на самом деле это была правда лишь до определенной степени — как только в фильме начнется очередная эротическая сцена, мать будет уже тут как тут и прикажет мне немедленно отвернуться от экрана; моего кумира она называла не иначе, как развратником — с презрением глубоким и чрезвычайно кислым, — смотри сам, пока лето. Но осенью я тебе не разрешу смотреть.

— Да понял я, понял. Сто раз говорила.

— Ну и еще раз повторю, ничего. Потому что так оно и будет.

Дверь захлопнулась.

— Два-красное! — объявляет крупье на экране.

Я проиграл…

Только пока, я просто отложил победу на потом, да и то не по своей воле; придет время, я вернусь к осуществлению.

И тут начинается заставка «Midnight heat».

Этот жаркий тропический остров, рассекаемый надвое экваториальным поясом и запененный горькими от соли водами Атлантики, ныне существует в моей памяти свободным от борьбы остального мира — подобно, наверное, тому, как его жители по пришествии на пляж освобождаются от тяжестей легкой одежды и демонстрируют солнцу и уклончивым пальмам свои ровные двойные загары: демонстрация островитянских торсов, услажденных недавними ласками любовников.

Словом, даже в таком непритязательном и естественном действии этих ошеломленных отдыхом людей, как снятие одежды, — уже в одном этом кроется свобода и умиротворение коктейльного рая, — но тогда разве может быть им известно такое страшное слово, как «борьба»?

Да, однако они подходят к нему ровно так, пожалуй, как подходит Стив Слейт к своему рабочему дню — с повесной инфантильностью; он вполне может задержаться на пляже за игрой в бейсбол (на песке играют колючим резиновым мячиком, очень легким; отбиваешь его битой, и он летит прямо по направлению взмыленных, стонущих от упоения волн), — и прийти на работу в офис через два часа после начала рабочего дня.

В какой-то серии был эпизод, когда он провел ночь с женщиной прямо в офисе.

Разумеется, это не мешало ему неукоснительно следовать букве закона; чуть он нарушен — это действовало на Слейта, как ведро холодной воды, вылитое на спящего, — и он всегда докапывался до истины.

Но пока что еще он благодушно отдыхает на берегу, тесня море пластмассовым лежаком, а его упертые в смоченный песок стопы каждые полминуты обдает набежавшая волна, оглушая слух рдеющим слюнным шипением.

За спиной — бар с крышей — копной соломенных волос — бар, в котором почти круглые сутки вы можете заказать самые невероятные слияния напитков, любых вкусов и цветов, и крепостей, — и прежде чем выпить, обязательно посмотрите, какой цвет примет море, когда рассматриваешь его сквозь наполненный бокал, — скорее всего, вам принесет это дополнительное очарование и удивление. А если вы не любитель коктейльных вариаций и предпочитаете обычное пиво, то вам принесут его в бутылках, закупоренных не пробками, а дольками свежего лимона, — без особого островитянского стиля никак не обойтись.

И совсем уж круглые сутки, без перерыва, бар наполняют чирикающие бамбуковые ритмы (иногда хочется изобразить этот мир на масляной картине, от и до состоящим из канареечных перьев, самых различных вариаций и форм; таким он и будет, если бежать по береговой линии и смотреть по сторонам), — ритмы, которые понижаются в ладах с приближением вечера, но, напротив, повышаются в скорости и сочности — это уже сочность не тропического фрукта, но южного поцелуя. Музыкальная идиллия разгоняет жизнь, а люди поддерживают набранную скорость посредством слов и прикосновений друг к другу, это сродни эстафете. Порой кажется, они вообще никогда не спят, а только сменяют перед собой эпизоды общения — быстрее, еще быстрее…

Разорванный ветер…

Вот как невероятно уживаются здесь свежая энергетика и пряная лень!

Когда солнце порыжеет и повиснет над плотной, замирающей от близкого света водой, тотчас к мелодиям в баре примешаются протяжные саксофонные соло; пляжные игры плавно перетекут в розово-желтый аттракцион-рулетку: добровольца прикрепляют ремнями к огромному колесу, в секторах которого находятся емкости с самыми разнообразными вещами, съедобными и несъедобными, вращают, и на какой сектор укажет его голова, на какую емкость, ее содержимое он и должен проглотить.

На чем остановится рулетка моря? На дольках мармелада или на маленьких раковинах, собранных на берегу? На грецких орехах в меду или на лоскутах смокинга, который еще сегодня днем висел в шкафу чьей-то резиденции?..

Южная ночь сваливается на небо со скоростью обморока; и тогда женщины надевают трепещущие юбки из новогоднего дождя, с вплетенными в него орхидеями и упоительными ананасными дольками; каждая ночь — взбешенный, потерявший последнюю толику разума карнавал; темнота так дико пролетает мимо несущихся по ветру платьев, что вся она в результате — секундная вспышка фотокамеры. Каждое движение — легче пузырька, поднимающегося на поверхность газировки. Отрывистый жемчужный смех, заказы и тосты, усыпленные аплодисментами, предложения, соблазнительные и соблазняющие, пустячные разговоры, на которых никогда не останавливается внимание, — сопровождаемая тысячами ямочек на щеках речь и мимика. И покуда сидишь за столиком в блистающей компании, даже самое сладкое опьянение ни за что не даст тебе более чем минуту ощущать спинку стула — нет, сейчас, в эту ночь, и ты, и твое окружение мечтают об ином, беспокойном отдыхе: обязательно кто-то из них обратится с вопросом или отпустит в твой адрес приятно-насмешливое замечание — легче звона серебряного колокольчика, — и отвлечет тебя, заставляя ответить, отреагировать…

Ты не думаешь о покое, тебе не нужен покой, и вдруг… замечаешь краем глаза, как вдалеке из-за плеча твоего друга, сидящего напротив, показывается человек верхом на белой лошади, которая рысцой бежит вдоль берега моря — прогулка в пространства железного бриза и радужных отсветов бара, распространяющихся отсюда на огромные расстояния. Вот так просто — сел и поехал. И эта картина, пойманная боковым зрением, действует на тебя, как мгновенный релаксант: откидываешься, невольно делаешь глубочайший вдох и чувствуешь в плечах приятное покалывание, которое постепенно разольется по всему твоему телу — как рубиновое вино — и более ничего уже не нужно: просто с мерно вздымающейся грудью созерцать мир; и не участвуешь уже в шумливом разговоре, витающем вокруг тебя, ты напрочь забыл о людях, которые сидят рядом, забыл навсегда — пока кто-нибудь из них не додумается потрясти тебя за плечо…

Они-то безусловно подумали, что ты уже совершенно пьян…

Но дотронувшись, снова запустили тебя в карнавал — как юлу.

О канареечных перьях не вспомнишь до следующего дня — они исчезли, улеглись на дно темной морской пустыни, тихо превратившись там в тину и случайную гальку, которой хочется наполнить секунды.

О, этот берег! — мириады огней и огоньков, то и дело меняющих свои размеры и формы от расслабления глаза. В звонких кусочках холодильного льда отражаются гирлянды из кораллов и хрустальных лампочек, привешенных к соломенной крыше бара, — и багряные парусиновые ленты. Можно веселиться здесь или «пересесть» на одну из прибрежных яхт, — их так много, и они так близко, что кажется, в опьянившем танце легко задеваешь их рукой…

А можно быть и на берегу, и на яхте в море одновременно…

И вот двое, мужчина и женщина, не спеша уходят вдаль, затем оборачиваются… на нем расстегнутая разноцветная рубашка, на ней — штормящее белое платье, и вокруг головы повязан прозрачно-белый платок, ниспадающий двумя концами на плечи. Светозарные улыбки на лицах… Фон — пробудившееся предрассветное небо, плотно затянутое пурпурно-сиреневыми облаками, жидкий глянец, и ни кусочка земли, только ветер, пронесший на себе краски ночи, ветер и флаги, напитавшиеся оранжевой хурмой, но не станет и флагов, как только эти двое навеки отвернутся, чтобы посмотреть по ту сторону жизни.

Праздник кончился. К утру мало кого можно найти на берегу.

Руки бармена устали от жонглирования бутылками; в изнеможении он пьет кофе, которое с трудом помогает ему опомниться.

Никто уже не сидит за барной стойкой с красным коктейльным зонтиком, заложенным за ухо. Опустевший бар приведен в полнейший беспорядок — разбросанные соломинки (их столько, что любая, когда посмотришь на нее, обязательно пересечет какую-нибудь еще, находящуюся вдали за два, за три столика), — миллиарды капелек и крошек разлетевшихся в восторге кокосов и клубничного мороженого, блестки и конфетти, повалившиеся набок и потерявшие сознание сифоны, сдувшиеся шарики, остатки юбочного дождя; на одном столике лежит забытое пляжное полотенце, на другом — чуть помятая бумажная маска с наклеенной стрекозой из индиго-фольги; но более всего бокалов, самой разнообразной формы и емкости, словно утоливших общую бесноватую жажду; смотришь на море будто бы сквозь мутное призменное стекло, способное усмирить собою даже это хнычущее бирюзовое чудище, — кажется, за разной толщины стеклом оно ворочается и вздыхает медленнее, медленнее…

Лишь на дне бокалов вместе с накипью алкоголя до сих пор пощипывают последние всплески уставшего карнавала.

На берег вынесло пару медуз — вместе с карамельными кусочками лазури…

Пульс сходит на нет…

И только ветер, ветер будет дуть неизменно и всегда…

* * *

Мишка вернулся домой минут через пятнадцать после того, как закончилась очередная серия.

— Где ты был?

— Извини. Я показывал папе «верхотуру».

«Твоему папе», — отметил я про себя.

— Разве тетя Даша не передала тебе?

— Ты обещал, что посмотришь со мной «Полночную жару».

— Я не смог. Прости меня. Расскажешь, что там было, ладно?.. Теперь пошли. Мы уходим.

— Куда?

— К Ольке. Пора ее проведать.

III

Если бы я в те годы догадался, что Олька Бердникова влюблена в моего брата, то, конечно же, в силу издержек детского возраста, принялся гримасничать и дразниться, — благо, у меня на это таланта было хоть отбавляй; Олька, однако, весьма умело скрывала свои чувства — не только я, но и все остальные из нашей проездной компании вряд ли о чем-либо догадывались — умело, но не предпринимая, впрочем, над собой никаких усилий, — я твердо убежден теперь, что ее чувства были лишены той юной пылкости, которою принято приписывать к явлению «первой любви». Нет-нет, Олька была взрослее нас всех — и чувства, которые она питала к моему брату, основывались на том, что «ты умеешь говорить любопытные вещи» или же «с тобой никогда не соскучишься — зачем ты снова инсценировал свою смерть?» или же «какие интересные у тебя идеи — неужели ты действительно думаешь, что купол можно соорудить, вырыв яму и вывернув ее наизнанку?» Пожалуй, у нее был дар: используя самые простые слова, восхищаться всеми теми витиеватостями, которые любил изрекать Мишка, но восхищаться безо всякой слепоты и восторга, а зрело и с выражавшейся интонационно глубиной и спокойствием, присущими, как правило, только особым женщинам.

Олька была полновата, но симпатична, и в свои без малого пятнадцать весьма активно уже пользовалась косметикой. Ко мне она относилась, конечно, свысока, но, на моей памяти, ни разу не просила Мишку избавить ее от моего присутствия, и, покуда дверь Олькиного домика (углового, первого справа от главной дороги, напротив дома Геннадия) была открыта для ее кумира, эта дверь также была открыта и для меня.

Пожалуй, что Олька была единственным человеком в ту пору, к которому я относился нейтрально, — именно нейтрально: ни плохо, ни хорошо, и с ней приятно было коротать часы, если Мишки не было на даче — он ведь никогда не приезжал на целое лето, ездил еще на вторую дачу, материну, на сроки не меньшие, чем сюда. (Что же касается этого нейтрального отношения, то если брать всех остальных людей, я, конечно, ударялся в максимализм: либо обожаю, либо ненавижу, — причем случалось и так, что сегодня ненавижу того, кого обожал вчера, и наоборот).

Конечно, и Ольку иногда заносило. К примеру, она, играя со мной партию в бадминтон, могла начать жаловаться на усталость и больную ногу, «так что ты, Макс, пожалуйста, будь добр, бегай за воланчиком сам», — вплоть до того, что мне приходилось бежать и подавать его с земли, даже если он падал прямо возле ее ноги: «мне слишком трудно сегодня наклоняться, ты уж извини». Но все это как-то подгадывалось под мое благожелательное расположение духа — таким образом, что я не испытывал чувства унижения или досады. Кроме того, мне нравилось ей угождать, — а уж как мы, бывало, ставили с ней рекорды катания на великах, самый необычный из которых состоял в том, что мы проколесили по замкнутому кругу друг за другом двести четыре раза (на большее уже сил не хватило — у нас так кружились головы, что, слезши с велосипедов, мы просто упали на землю и в блаженстве уставились на небо и смотрели так минуты три, не отрывая глаз, словно старались обнаружить, какие же из этих облачных разводов на вечерней голубизне, наиболее походят на тот хаос накладывающихся друг на друга кругов, который мы нарисовали на дороге колесами). Да, если Ольку иногда заносило, и она превращала меня в «собачку», то на следующий день мы изобретали с ней нечто, способное сблизить даже самых разных и чуждых друг другу людей.

До того, как Мишка принялся за строительство «верхотуры», мой брат и я, да и вся наша компания, часами — и днем и вечером — просиживали в Олькином домике. Что и говорить, в получении жилья в свое собственное безраздельное пользование она всех нас опередила на много лет! Вообще на ее участке стояло два дома — для нашего поселка архитектурное решение, в полном смысле слова, уникальное. Сколько в те годы ни читал я классических произведений об «обособлении детства» и своеобразии мышления, к которому это обособление приводит, о волшебстве детского становления — начиная с «Приключений Тома Сойера» и заканчивая Короленко — везде оно происходило, прежде всего, по воле самих детей или по воле природы или просто с течением жизни, но никогда по воле взрослых. Я хочу сказать, что если у детей появлялось какое-нибудь пристанище или даже дом, он, как правило, «вырастал» из заброшенного сарая, амбара и пр. Или же какую-нибудь хибару мастерили сами дети — но в этом, по сути дела, и заключалась вся соль, вся прелесть и правдоподобие той литературы и Боже упаси меня выставить здесь это в каком-то негативном свете по отношению к тому, что творилось тогда в нашей жизни. Нет, я просто отмечаю (более даже для самого себя), что Олькин домик с самого начала (еще много лет назад) был построен именно как дом и именно для нее, и чем больше Ольке становилось лет, тем больше она туда переселялась.

(В другом доме — главном — в будни и выходные обитала Олькина прабабушка (все женщины в Олькиной семье выходили замуж и рожали детей довольно рано, так что ее прабабушке было семьдесят восемь). А в выходные съезжалась и вся остальная семья: тридцатипятилетняя мать, ее муж, брат мужа, дед Ольки, ее пятидесятишестилетняя бабушка, двоюродный брат бабушки, затем сестра Олькиного деда, иногда ее муж, и пр. Дом был большой, так что места хватало всем и даже самой Ольке, которая (насколько я знал на тот момент) ночевала в главном доме, — кроме того, никогда еще родственники, за исключением дня рождения ее матери, не съезжались все разом).

Итак, я говорил, что Олька постепенно «отъединялась от семьи», ведя в своем домике самостоятельную жизнь, и все же… нет, его нельзя было назвать местом для жилья в полном смысле этого слова. Не только потому, что он служил нам штаб-квартирой — штаб-квартирой компании со второго пролета (общей, ибо у Сержа и Пашки был еще какой-то штаб, тайный, в лесу, принадлежавший только им двоим — оттого они им очень гордились). Нет, не только: речь ведь идет об Ольке, это был ее дом, пускай тесноватый, однокомнатный, а вместо второго этажа — чердак, на который даже забраться было нельзя, — все же она проводила в своем доме подавляющее количество времени, когда не была на улице, и в нем были все необходимые удобства вплоть до кровати и одноконфорочной плиты, — так что она вполне могла переселиться сюда окончательно. Но нет, внутренняя обстановка дома целиком выдавала истинное его назначение — «игрового места», — ну, еще мы чаевничали, но и все, — а значит, и вся самостоятельная жизнь Ольки в этом доме только и заключалась в игре.

В результате только само его наличие Олькину зрелость и подчеркивало, зрелость внутри нее. Внутри своего дома она была ребенком.

Боже, чего только ни лежало на столе или на кровати, на тумбочке или возле плиты, а еще в два раза больше — отыскивалось! Забавные наклейки, разноцветные игральные кости, остатки конструктора «Лего», магниты для холодильника, несколько шашек и шахмат (никакой при этом доски, разумеется), пустые спичечные коробки, колода из пятисот карт, сборная, из десятка колод, в которых «хоть что-то» было утеряно, плоский железный «хоккеист-насадка» из настольного хоккея, китайские шары вроде тех, что вращал в руке Шарль Азнавур в сериале «Китаец», детский телефон, язык от колокольчика, регулировочное колесико от приемника… всего не перечесть! Словом, это был настоящий безделушечный хаос, рай вещей и вещичек… ну, а когда я чувствовал рай, мне сразу же хотелось обладать им, так что я часто принимался что-нибудь выпрашивать у Ольки — понравившуюся мне игральную кость, наклейку «Дональд дак», песочные часы и пр. — но никогда в моей голове и мысли не промелькнуло, что я буду как-то использовать эти вещи и даже их внешний вид привлекал мое внимание только здесь, в пределах этого дома. И если бы мне действительно удалось выпросить (обычно, я обращался к Ольке со словами: «Подари мне! Ну пожа-а-алуйста!»), то, принеся домой, я забыл бы об этой вещи навеки… (Частица рая утрачивает все свои райские свойства, как только уносишь ее из рая). Забыл бы навеки, — так, по крайней мере, мне кажется. Как было бы на самом деле, сказать не могу, потому что Олька (если я принимался канючить), никогда мне ничего не дарила. (Быть может, предвидела судьбу «подарка» в моих руках? Но если так, значит, не понимала цели, с которой я его выпрашивал).

Как бы там ни было, никаких обид между нами не возникало — я мигом приходил в себя после очередного отказа, а через пару дней переключал свое внимание на какую-нибудь другую вещь. Исключением не стал даже тот раз, когда речь шла об особенной вещи, — ее существование попросту выбило меня из колеи.

Это был… хвост ящерицы. Дело еще в том, что я его тогда так и не увидел, а значит, если мой интерес и основывался на внешних признаках, то лишь на тех, которые я себе представлял.

Я понятия не имел, что ящерица может отбрасывать хвост, — впрочем, слово «отбрасывать» ни мне, ни Ольке тогда не пришло на ум, — и ее история, что она якобы «наступила на ящерицу, когда шла по садовой дорожке, а та вдруг юрк под деревянный бортик клумбы; потом вижу, у меня хвост остался под ногой и дергается», — вызвала у меня совершенное недоумение. (Однако, как выяснилось чуть позже, главная причина этого недоумения крылась все же в ином).

— И что ты сделала? Подобрала его? — спросил я.

(Мы были у нее. Одни, нашего разговора никто не слышал).

— Ну неужели нет!.. И стала рассматривать. Он был похож… видел когда-нибудь брелочную змейку?.. Вот такой примерно… и так и не переставал дергаться. Как живой.

— Где этот хвост? Покажи.

— Не могу. У меня его нет. Я спрятала его под половицу, а потом, когда заглянула туда через час, ничего уже не нашла…

— Так его украли, выходит?

— Ты так думаешь? — осведомилась она, скорее машинально, нежели как если бы мое предположение показалось ей правдоподобным. — Возможно. Я и правда не знаю, куда он делся. Спрашивала у бабушки — может, она его вымела. Но нет, она сказала, что не убиралась.

Я представил себе хвост ящерицы, который лежит под половицей. Радужно переливается, просвечивает. Мне почему-то казалось, что он непременно должен просвечивать сквозь половицу (из какого бы материала она ни была сделана), — а значит, Олька наврала мне — не могла она его спрятать туда. Вся эта история — чистейший вымысел.

— Я не верю! Ты все сочинила. Все — до единого слова.

— Ну и пожалуйста! Не верь. Если не веришь, что у ящерицы хвост отвалился, я…

— Дело не в этом… Он же должен просвечивать…

— Что?

— Хвост будет просвечивать сквозь половицу.

— Он и просвечивал.

— Как…

— Да, он просвечивал. Он стал светиться сразу после того, как отвалился.

— Почему ты в таком случае не перепрятала его в другое место?

— Он просвечивал через все, что только можно; я поняла: это бесполезно, пусть уж лучше под половицей лежит. Вот его и украли… я сглупила, конечно…

Я вдруг подумал: как повезет ее ребенку. Будут ли у него конфликты с его матерью? Нет, конечно. Значит ли это, что они заживут душа в душу? Нет, разумеется.

— Прости, — прошептал я.

— Что?

— Я сказал: прости.

— За что?

Мне хотелось думать, что она немного удивлена тому, что я прошу прощения, — немного и ни в коем случае не сильнее, чем немного.

— Я не поверил тебе… прости… если ты все же когда-нибудь отыщешь пропажу… ну, случайно — если этот хвост все-таки не украли… сомнительно, конечно, ведь он каждому нужен…

— Каждому? — переспросила она, но я не обратил на это особого внимания.

— Да… или если у тебя появится другой… пожалуйста, подари мне его, ладно?

— Нет, не подарю. Но показать, покажу… Знаешь, если тебе так нужен хвост ящерицы, сам поймай ее и придави к земле.

— Но я не смогу!

— Сможешь, еще как сможешь… Даже если тебе будет страшно не везти. Просто придется полжизни посвятить тому, чтобы поймать ящерицу, а то и всю жизнь. И только.

— И что же, в конце жизни я ее поймаю?

— Да.

— А если нет?

— Тогда после того, как умрешь, Бог вручит тебе хвост ящерицы… на большом блюде будет лежать… — она улыбнулась, — … или на чем-нибудь еще… не знаю, на чем.

Этот ответ — о поздней справедливости — меня не слишком удовлетворил.

Олька так ничего мне и не подарила из своих безделушек, — но оно и к лучшему.

Я снова не стал обладателем рая…

Жизнь, однако, занимается тем, что подбрасывает контрасты. Я слышал, еще года два после того лета Олькин дед раздавал все эти безделушки направо и налево — детскому населению нашего поселка. И очень недоумевал и досадовал, если некто отказывался принять подарок — мол, зачем он мне?

Дед качал головой, подбирался, пыхтел — ну точно разочарованный ребенок. Выглядело это тем более забавно, что Олькин дед был очень высок ростом, очень краснолиц и с солидным брюшком; кучеряв.

— Тогда пошли в дом, выберешь, что тебе нужно, — предлагал он; а затем лгал:

— Там, правда, совсем мало уже всего осталось. Поразобрали.

В конце концов, ему все же удавалось что-нибудь подарить. А ребенок, ну… хорошо, если он доносил этот подарок до дома, а не выбрасывал куда-нибудь в кусты. А впрочем, какая разница: дома он бросал его под кровать или к задней стенке старого шкафчика, в который заглядывают лишь для того, чтобы достать валидол. В результате проку от этих вещей только мне: равномерно «распределенные» по всему поселку, в домах и на улицах, — подобно тому, как сокровища с затонувшего корабля, влекомые глубинными водами, распределяются со временем по океаническому дну, — какое-нибудь случайное Олькино сокровище, затерявшееся в траве, на обочине дороги, а скорее, с годами и ушедшее в землю, и ныне вызовет в моей душе печальный резонанс, когда я буду проходить мимо, теряя свой взгляд в тонких листьях… ни на чем его так и не остановлю, ибо увижу посыл своей печали лишь подсознательно, и буду удивляться себе: почему так внезапно всколыхнулось мое воображение? Почему я снова вспомнил прошлое?..

А когда по приглашению какого-нибудь нового поселкового знакомого зайду в его дом на чай, в дом, где раньше я никогда не был, но в котором на боковую стенку телевизора будет наклеено веселое изображение Дональда Дака — та самая наклейка, коей мне так и не суждено было обладать, которую я и не увижу, потому как никогда не поднимусь на второй этаж… о Боже, по некоей неизвестной причине мне будет казаться, что здесь, в этом доме я проводил лучшие мгновения своего детства!.. Именно здесь Мишка представлял нам все свои изобретения, разгоняя руками пыльный солнечный свет!.. И именно здесь Олька рассказывала мне про хвост ящерицы…

Через три года после того лета Олькина семья продала дачу и переехала в Германию — все к этому и шло; больше я ничего о них не слышал. Новые владельцы появлялись в нашем поселке всего раз или два, а потом словно исчезли с лица Земли, но даже сегодня, созерцая полное запустение Олькиного участка, я, тем не менее, без труда отыскиваю глазами каждую деталь его прошлого, каждый предмет его прежнего вида, к которому мне раньше доводилось прикасаться или с которым я ассоциирую некий эпизод своего детства. Просто этот предмет или эта деталь находится не на своем месте — совсем немного не на своем месте. Калитка облезла и завалилась вбок; ржавая бочка возле как пустовала, так и пустует, и стоит дном вверх, но трещина на днище стала больше, а ржавчина — темнее; дома осели, стали ниже «ростом», скукожились, а в черепичной кровле появились глубокие прорехи — от случайных осадков; стекла потускнели; а флюгер — Господи, тот самый флюгер! — чуть наклонился к земле под тяжестью пятнадцати лет.

Вглядываешься и ловишь себя на желании наложить друг на друга две «картины»: первая — Олькин участок в то лето, когда мне было еще восемь; вторая — сегодняшний его вид… Но для чего? Чтобы убедить себя, что никакого времени нет, а просто вещи изменили свое положение? И если вернуться в то лето и кое-что переставить на другое место, кое-что наклонить, а кое-что деформировать или даже сломать — например, сделать на черепичной кровле точно такие выбоины, какие имеются теперь, — наконец, затереть стекла, проведя по ним наждачной бумагой, — словом заменить время своими собственными действиями, — получится ли в результате именно тот участок, который я вижу перед собой теперь?..

Нет…

Потому что человек так устроен, что никогда не останавливается на достигнутом, и вслед за Олькиным участком мне захочется таким же образом изменить другой, третий — по инерции, дабы еще больше убедить себя. Устав, наконец, я стану отыскивать себе помощников в моем деле — одного, второго, третьего и так далее, пока не соберутся все люди, все без исключения, и мы механически не изменим весь мир перед моими глазами — чтобы доказать себе отсутствие времени… а на это и потребуются те самые пятнадцать лет.

Мир, подвинувшийся с места.

Вспоминая о детстве, хочется убедить себя, что оно подвинулось с места…

* * *

Как я припоминаю теперь, на идею постройки «верхотуры», Олька отреагировала с неожиданным равнодушием, особенно, когда Мишка разъяснил ей, что это будет из себя представлять, — именно с равнодушием, а не со спокойным преклонением, как обычно, — я это сразу почувствовал, а что же тогда говорить об авторе «инженерного проекта». Чуть позже он еще предпринимал попытки заинтересовать Ольку строительством, но она побывала там всего только раз, и все, что она тогда увидела, пара бревен, вбитых в землю, — это было еще самое начало, когда все остальные просто бесновались, стараясь уговорить Мишку в оказании ему посильной помощи, и уж конечно, именно я оказался тем, кого, по их мнению, следовало «отстранить». Олька постояла минут пять, а потом ее и след простыл, — пожалуй, что мы и не заметили, как она испарилась.

Разумеется, в тот же день после обеда мы с Мишкой зашли за ней, но встретили у калитки неожиданную новость, исходившую от Олькиной прабабушки:

— Оли нет. Она к подруге ушла.

Мы обменялись взглядами.

— К какой еще подруге? — я понизил голос.

— Откуда мне-то знать! — ответил Мишка, скорее с досадой, нежели с волнением.

— Наверное, это та противная девица, которая сосет волосы и которая так и говорит про себя: «у меня есть вредная привычка сосать волосы», — произнес я вдруг запальчиво.

— И которая дала тебе ботинком по икре?

— Это так получилось, потому что я тогда… — начал я было оправдываться — тут уж и меня охватила досада — но Мишка, в нетерпении замахав рукой, оборвал меня — мол, сейчас речь не об этом.

Он спросил Марью Ильиничну, к кому именно отправилась ее правнучка, на что получил ответ весьма уклончивый: «Ох, не знаю, я-та думала она у вас где, а раз нету, так я уж начинаю волноватца. Но если в скорости придет, доложу, что заходили», — ни слова о подруге и стало ясно, что в первый момент старуха нам проговорилась.

— Зайдем еще вечером, — сказал я Мишке по пути к «верхотуре».

— Нет, не будем.

— Как это? Почему?

— Я потом тебе объясню. Не будем заходить до тех пор, пока не достроим. Если встретишь Ольку на проезде — случайно встретишь, — веди себя как всегда, но ни в коем случае не заговаривай о нашем сегодняшнем обломе, а если она сама чего спросит — ты не знаешь.

— Чего я не знаю?

— Ничего не знаешь, ясно?

До меня тогда не дошел смысл происходящего, а стало быть, я должен был бы начать до него докапываться (уж чего-чего, а дотошности мне было не занимать!), — однако все эти хлопоты с «верхотурой» меня, конечно, отвлекли. Теперь же, когда мы направлялись к Ольке, — спустя пару дней полного игнорирования ее и ее домика, — я, разумеется, в один момент вспомнил все и уж конечно смекнул, что Олька должна была на нас обидеться, но мне опять было не до того — я и сам обозлился на Мишку, что он не посмотрел со мной фильма, и как мог, старался его поддавливать. (Кроме того, мое дурное настроение усугубило то, что мать на сей раз меня «поймала» по выходе на улицу, — заставила надеть шорты; и даже то, что я расстегнул рубашку, не помогло мне почувствовать себя Стивом Слейтом. Я задавался вопросом: сколько еще этот мир будет выставлять мне препятствия?).

— Ты, небось, наврал мне, что видел Стива вчера вечером, — говорил я Мишке, — там, на втором этаже. Наврал ведь, конечно. А то как же он мог потом снова оказаться в телевизоре?

— Ну… если Макс есть на фотографиях — я имею в виду на тех, которые мы наснимали прошлым летом, — то это же не значит, что его не должно быть здесь.

Этот ответ заставил меня на минуту-другую прикусить язык, потому как, во-первых, я едва сдерживал себя, чтобы как всегда не рассмеяться (я почувствовал подвох и юморную усмешку в Мишкиных словах, но если бы даже он говорил на полном серьезе, думаю, я все равно бы прыснул: уж больно любил я своего брата и восторгался им!), и, во-вторых, я все старался сообразить, что такое имел в виду Мишка, при чем здесь фотографии, — а главное, состыковывается ли подобная логика с той, которою он меня пичкал сегодня утром, по пути к «верхотуре». (Разве он не говорил, что до своего приезда Стив наблюдал за нашим поселком из телевизора?) Но чем более я это обдумывал, тем сильнее у меня все в голове перепутывалось, — в конце концов, я не выдержал и заявил Мишке напрямую, что обижен на него, и почему это он не выполнил свое обещание, всегда смотреть со мной «Midnight heat», — но голос мой все же дрогнул от смеха и эффект оказался частично утерянным.

— Ну вот, этого я и ждал… всегда будь откровенным… Слушай, ты хоть понимаешь, как это важно для нас: то, что моему отцу понравилась «верхотура». Он так и застыл от восторга.

— Важно — для нас?

— Ну конечно! Теперь в награду он возьмет нас в лес за грибами. Через пару дней. Так-то он редко соглашается, говорит обычно, что ему в лесу надо ото всех отдохнуть, но на сей раз нет, нет — как же это отдыхать от тех, кто тебя так восхитил, — он обязательно нас возьмет.

— Он сам так сказал?

— Разумеется!

— Но я не понимаю, ты же абсолютно равнодушен к этим прогулкам по лесу — сам говорил.

— Но ты-то их обожаешь, а?

Я примолк: его правда; лес был одним из моих любимых времяпрепровождений и единственным, когда я переставал опасаться дядю Вадика, где я начинал питать к нему положительные чувства, даже нежные, — дело в том, что он весь преображался в лесу, становился совсем иным человеком (и по отношению ко мне), — добродушным, прежде всего, а иногда даже способным со мной на шутки, удивительные хотя бы потому, что они просто были. Только в лесу, пожалуй, по-настоящему начинал я ощущать хоть какую-то схожесть дяди Вадика и Мишки; возможно, она присутствовала и при других обстоятельствах, однако я просто не в силах был разглядеть ее за завесой привычной грубости, которою отец Мишки обыкновенно от меня прикрывался.

— Мы даже… знаешь, что мы сделаем, пожалуй?

— Что?

— Попросим папу отвести нас к Поляне чудес.

— К Поляне чудес?!

— Ну да.

— Класс!.. — и вдруг вспышка удивления сменилась у меня мнущимся сомнением; я сказал:

— Он не согласится.

— Согласится. Я сделаю все, чтобы уговорить его.

Ну… для своего сына дядя Вадик был способен на многое, так что я действительно допустил возможную удачу.

— Ну, теперь рассказывай, что было в «жаре»! Где произошло очередное убийство?

— В игорном доме.

— В игорном доме? Вот-те на!

— Хадсон оборудовал свой дом под… казино. Там было огромное количество мужчин в белых пиджаках! — заявил я.

(Огромное — это я уж точно преувеличил).

— Ну еще бы! В казино всегда все ходят в белых пиджаках, — заметил Мишка.

— И рулетка…

— Как же без нее! Стив раскрыл убийство?

— Конечно!

— Но Хадсон ускользнул от него — в очередной раз.

— Да… зато он поймал его сообщников, — за сим я немного подробнее рассказал Мишке содержание серии. Мы уже подходили к Олькиному дому.

— Представляешь, в этом казино… — говорил я по завершении рассказа, — они играли там в карты до глубокой ночи, — тон у меня был убеждающий; на сей раз я привирал, и абсолютно осознанно, — в этом игорном доме, я имею в виду. Все время выходили на балконы, пили шампанское и пр. Было уже совсем, совсем поздно — я в этом абсолютно уверен.

— Ну и что?

— А вот что: мы могли бы устроить у нас в доме такое же казино. Вдвоем будем играть. До глубокой ночи — до двух, до трех часов, — заключил я, — что скажешь? Попробуем уговорить мою мать?

— На это она может согласиться, если только…

— Если что?

— Ну… она же все борется за то, чтобы мы с пользой время проводили… с по-о-ользой, — его губы искривились, я услышал злорадные нотки.

Так Мишка околичностями пришел к предложению, что нам лучше будет играть в шахматы — именно в шахматы. В очередной раз он отломил веточку от дерева, попавшегося на пути, и вертел ею перед лицом.

— Ладно, это мы еще успеем обговорить… но главное, чтобы до трех часов ночи, — я все более воодушевлялся.

Я еще никогда так долго не бодрствовал! Удалось бы мне осуществить мою затею, сколько самоутверждения она могла мне прибавить! (Если бы, однако, в то время кто-нибудь сказал мне вот так вот в лоб, что я делаю все это ради самоутверждения, меня бы еще как задело!).

Постепенно моя обида на Мишку сходила на нет; и вдруг я вспомнил еще кое о чем:

— А купюры?

— Какие купюры?

— Которые ты обещал нарисовать! Нарисуешь? Ну Миш, пожа-а-алуйста, нарисуй мне купюры!

— А ты думаешь, мы к Ольке для чего идем?

— Неужели ж купюры рисовать? — я так и опешил, и замер от восторга.

— Ну а ты думал!

(Он хочет извиниться, конечно, он хочет извиниться перед Олькой и пригласить ее к «верхотуре», посмотреть результат всех наших трудов, а заодно убедить, сколь важное стратегическое значение имеет эта постройка, — я был уверен, что к Ольке мы идем именно за этим, а мы, оказывается, идем купю-ю-ю-юры рисовать! Вот это да! Шикарно! Колоссально!! — я примолк окончательно, чтобы ничего для себя не напортить, — об Ольке и ее возможной обиде я и думать забыл).

Впрочем, когда мы пришли, Олька вела себя совершенно как обычно, — будто бы мы и не игнорировали ее все это время самым бессовестным образом, — и сразу же пригласила нас к себе в домик.

Она, конечно, спросила у моего брата, почему он так долго не заходил, но вышло это у нее как бы между прочим, словно она так или иначе не смогла бы ни разу позвать нас к себе за это время.

— Да мы все этой нашей «верхотурой» занимались, — отмахнулся Мишка.

— A-а… ну и как? — Олька не смотрела на него; стоя возле включенной плиты, она то и дело поднимала крышку чайника, который вот-вот уже должен был вскипеть; костяшка ее правой ноги упиралась в полупустой алюминиевый бидон на полу.

— Да так, ничего особенно путнего-то и не получилось.

Я посмотрел на него. Он продолжал:

— Все так ею восхищаются, даже мой отец заценил, представляешь? Только что к ней ходили — он как увидел, просиял, а мне как-то все это резко поднадоело.

— С каких пор?

— Да он принялся меня нахваливать, вот тогда и надоело, — ответил Мишка невозмутимо, — я же понимаю, что папа… ну как бы это сказать… нахваливает меня просто так, за старания, а сам-то он гораздо лучше построить может… знаешь, какой парник у него выходит!

Мишка посмотрел на Ольку, ожидая, вероятно, «что ты мне на это скажешь», но она некоторое время молчала; в конце концов, все же произнесла неопределенно:

— Я видела, как ты со своим отцом шел смотреть «верхотуру».

— Правда?

— Вон из того окна, — она кивнула в сторону окна; ее взгляд на секунду все же задержался на Мишке, но потом она снова подняла крышку чайника, и на сей раз ее лицо обдало паром, таким густым, что он более напоминал дым. Олька всегда делала воду очень горячей, продолжая держать ее на огне еще минуты две после вскипания, — я вообще всегда слышу, когда кто-нибудь идет мимо по проезду. Отчетливо, даже громко. Слава Богу, здесь ночью редко кто ходит, а то я бы сразу просыпалась — я всегда оставляю окно открытым на ночь.

— Ты же говорила, что ночуешь в другом доме! — воскликнул я.

— Ну… последнее время чаще здесь остаюсь. Но только не по выходным. Боже упаси! По выходным машин много — они сразу меня будят.

Я восхищенно уставился на нее. Вот ей воля — она же может не просто до трех ночи не спать, а и вообще всю ночь! И почему она этого не делает?

— Будете чай?

— Конечно.

Олька повернулась к Мишке.

— Странно, моя бабушка сказала, что вы как-то заходили, совсем недавно, а ты говоришь, все время был занят на своей «верхотуре».

(Олька всегда называла свою прабабушку просто «бабушкой»).

— Верно — твоя бабушка совершенно права. А я наврал, чтобы не показаться дураком, — просто сознался Мишка, — тебя ведь не было, когда мы заходили, это был настоящий облом.

— Ты пошла играть с девчонкой, которая сосет волосы, и говорит «у меня есть вредная привычка сосать волосы», — вставил я с какой-то протяжной и едва ли не умничающей интонацией; поумничать и правда было можно: раз до Ольки не дошла такая простая вещь, что в ее ситуации (когда она ночует в своем домике), — можно бодрствовать всю ночь, а она, дурочка, заваливается спать…

— С чего ты взял, что я была с ней?

— Это он сам так подумал. Твоя бабушка ничего нам не говорила, — поспешно заявил Мишка и вдруг подмигнул мне.

В этот-то момент я и почувствовал, что между ними «инцидент исчерпан», — так любил говорить мой дед, и это штампованное словосочетание, от которого говорящему хотелось, пожалуй, упереть руки в бока, приходило мне в голову едва ли не каждый раз, когда «что-то из чего-то обращалось».

Сели пить чай.

— Раз ты говоришь, что «верхотура» тебе надоела, чем думаешь теперь заняться? — осведомилась Олька.

— Об этом-то я и хотел с тобой потолковать. Передо мной теперь две задачи стоит: первая — помириться со своим «великом». Сделать это необходимо сегодня же вечером. Мне понадобится твое участие и помощь.

— В самой церемонии примирения?

— Нет-нет, в подготовке к ней. Что нужно будет делать, я тебе сейчас скажу. А мириться-то с ним я буду самостоятельно, конечно.

— Хорошо. А какая вторая задача?

Я уже пожирал Мишку взглядом — даже пар, поднимавшийся от чашки, не в силах был заставить сомкнуться мои многозначительно округлившиеся глаза, — клянусь, если бы сейчас он не попросил ее дать ему побольше фломастеров (пять или шесть штук уже валялись на столе среди хаотично разрисованных и смятых тетрадных листов), — я снова принялся бы канючить; он попросил в результате, хотя и начал несколько издалека.

— Вторая… да-да… мне, видишь ли, так и не дает покоя эта идея: превратить наш поселок в настоящее суверенное государство. Помнишь, я упоминал об этом совсем недавно?..

— Конечно. Помню.

— Государство, которому были бы подчинены все — и взрослое население тоже, разумеется. Территория, налоги. Полиция, которая, кстати, наведет здесь порядок и покончит с этими ограблениями. На этот счет у нас с Максом есть один секрет, точно?.. — он подмигнул мне.

Я просиял.

— Но мы его не выдадим, точно Макс? До поры до времени. Нет?

— Нет. Не выдадим.

— Вот-вот… Я не буду пока вдаваться в подробности и делать вид, что я много уже чего обдумал насчет государства, — это означало бы пускать пыль в глаза… да-да, все это пока не продумано, одни неразрешенные вопросы. Единственное, что у меня на данный момент готово в голове, это валюта.

— Какая валюта?

— Наша валюта. Нашего государства. Я должен нарисовать валютные образцы. Что мы потом будем с ними делать, размножим или как — я пока еще не знаю — но они должны быть, так или иначе, понимаешь?

— Какие у тебя оригинальные идеи! — на все эти идеи Олька кивала, пожалуй, что даже с видом подчиненного, которому дается инструктаж, — и как мы будем использовать эти деньги?

— Как обычно, естественно. Как используются деньги? Так и мы будем!

— Ого!.. — воскликнул я, — и я смогу пойти в наш продуктовый и затовариться на них?

— Ну конечно!

— Уверен? Ты думаешь, удастся уговорить продавщицу? — но когда я это произносил, у меня вдруг тотчас возникла противоположная мысль: «Э-э нет, никому не отдам эти деньги. Мишка ведь очень красивые нарисует, наверняка… слишком красивые, чтобы на них что-то покупать!»

— Мы что-нибудь еще придумаем насчет этого, брательник… Мне понадобятся фломастеры. У тебя же есть целый набор, точно, Оль?

— В другом доме. Сейчас принесу. А маркеры? Маркеры нужны?

— Неси и маркеры.

Я так и подпрыгнул от восторга и счастья — еще и маркеры будут!

— И… сметану, — прибавил вдруг Мишка.

— Что?

— Помнишь, ты говорила, что у тебя в холодильнике просроченная сметана есть? В нашем магазине продали некачественную — твоя бабушка, ты сказала, все убивалась и решила, в конце концов, ее коту скормить. Скормила?

— Не знаю. Но думаю, нет.

— Тогда неси, если не жалко.

— А зачем тебе?

— Я собираюсь мириться со своим велосипедом, не забыла еще? Как, по-твоему, я это сделаю, если сначала не задобрю его. Надо его подкормить.

— Ты собираешься кормить свой велосипед сметаной? Как?

— Узнаешь. Чуть попозже. Всему свое время. Сметаной — и не только. Есть у тебя еще что-нибудь из продуктов, ненужное?

— Какао.

— Тоже просроченное?

— Нет, но я его терпеть не могу — у меня от него сыпь. Оно уже месяц лежит. И пролежит еще раза в три дольше.

— Не тут-то было — мы его оприходуем. Какао лежит без дела. Неси! — Мишка, совсем уже оживившись, сделал короткий повелительный жест, после чего его пальцы, согнувшись, принялись в остервенении теребить пуговицу на рубахе, — и фломастеры, фломастеры не забудь!.. Я буду рисовать экю-ю-ю-ю, — протянул Мишка, повернувшись теперь уже ко мне, шутливо сложив губы трубочкой и выпучив глаза.

Но я не рассмеялся, а переспросил удивленно:

— Что-что ты будешь рисовать?

— Что-что… что-что… экю. Не слышал о такой валюте? Ее в скором времени собираются вводить по всей Европе. Единая валюта. Никаких больше франков, крон и тому подобной дребедени. Я нарисую несколько образцов экю.

— Но ты же обещал лиры рисовать!

— Нет, ничего подобного. Экю, только экю, никаких лир.

— Но ты же обещал! — снова повторил я.

— Нет-нет, значит, ты меня не так понял. Братец, ну скажи мне на милость, зачем нам здесь лиры, а? В нашем поселке-государстве — зачем нам лиры? У нас же здесь не Турция! Если бы была Турция… ха… ну скажи, Макс, ты что, захотел в турецкое рабство?

— Нет.

— Ну вот, значит, будем рисовать экю-ю-ю-ю.

Ничего никогда не бывало полностью по моему! Но я стерпел — а что еще оставалось?

IV

Олька принесла фломастеры и маркеры, уложенные в два отдельных полиэтиленовых пакета, тут и там перепачканных отметинами, — точками, длиннохвостыми запятыми или просто завитушками, напоминавшими макаронины, — случайного цвета и формы, бледными и давнишними, но кое-где и поновее; зеленую картонную упаковку с какао (чтобы порошок не просыпался на пол через щелочки, Олька положила ее на блюдце); высокий полупустой пластиковый стакан со сметаной, немного масла, сухарей и прокисшего вишневого варенья.

— Я подумала, будет мало того, что ты попросил. Принесла еще всякой другой снеди…

— Перевыполнила паек? Молодец, просто молодец.

— Там даже и еще есть, так что если тебе надо…

— Нет-нет, вполне достаточно. Вполне. Бабушка-то тебя не будет ругать?

— Да она все вечно забывает. Подумает, что выкинула или скормила.

— Ясно — значит, нам не за что волноваться.

— Ну, теперь скажи, как ты собираешься кормить велосипед? — снова спросила Олька.

Мишке в очередной раз удалось вызвать у нее любопытство, и уж конечно, зная это, никаких своих секретов он до поры до времени не откроет; уклончивый ответ.

— Как, разве ты не знаешь, что у велосипеда есть рот?

— Рот?.. Где? Ну скажи, о чем ты? — с привычным спокойствием интересовалась Олька.

— Можно для этого дела использовать фару, например. Обливать ее какао с ложечки. А что? Я на полном серьезе говорю.

— Мне почему-то так кажется, что не совсем на полном, — она подмигнула.

— Может и не совсем, — согласился Мишка (но, как выяснилось позже, его прошлая реплика вот именно, что оказалась довольно близка к тому, что он собирался осуществить на деле), — все равно через час узнаешь — потерпи. А пока дай мне фломастеры, а с этой едой делай все в точности так, как я тебе скажу: какао разведи в холодной воде, масло и варенье намажь на хлеб, но не очень много, чтобы и масла и варенья осталось еще и в свободном виде. Сметану не трогай.

— Это все?

— Да, если я ничего не упустил. Теперь буду рисовать экю. Видишь, я нарезал уже бумажных заготовок. Макс сможет отправиться в магазин и накупить себе конфет.

— Если мне понравятся экю, я оставлю их у себя — никому не отдам.

— Ага, вот оно как! Вот он, феномен накопительства… ха-ха… ну что ты такую физиономию обиженную скорчил — я же просто шучу. Образцы оставишь обязательно, так или иначе. А если понравится, и все остальное оставишь… Ну… подумай, как бы это было прекрасно, если бы для людей было важнее собирать деньги и просто любоваться на них, а тратить на еду, питье и все прочее — уже во вторую очередь. Хм!.. Да, интересная мне идея в голову пришла! Ладно, мы еще успеем это обсудить… Поверь, то, что я собираюсь нарисовать экю, гораздо более перспективно, чем если бы это были лиры. Почему? Да что толку, скажи мне на милость, срисовывать с оригинала? Зачем, например, этот портрет Ататюрка — господи, да я же могу вместо него твой нарисовать, хочешь?

Мишка, вероятно, думал, что я ухвачусь за эту идею, но одна только мысль, что моя физиономия будет торчать на купюре, вызывала у меня почему-то странное ощущение фальши, ненатуральности, и совершенно не сочеталась с естественностью и оригинальностью всех остальных Мишкиных «изобретений».

— Нет, не хочу. Это глупо.

— Почему — глупо?

— Я же не политик — какое я имею право помещаться на денежных знаках? Это липа, дудка — так нельзя.

— Ах вот оно что! Ну не хочешь, не надо. Я в принципе и не собирался, пример привел и только. Просто я к тому, что срисовывание — это, так сказать, ограничение полета фантазии. А ведь ты этого терпеть не можешь, я знаю, когда кто-то пытается ограничить твою свободу. Немудрено — ты же писатель у нас будущий.

— Верно! Писатель! — подхватил я, в один момент оживившись.

— Можно и не срисовывать, — вставила Олька, — придумать свои собственные турецкие лиры.

— Ну и что, разве тебе не неловко будет после этого? Мне, лично, да. Я знаю, что такая-то лира зеленая, такая-то — с топазным оттенком; там-то завитушка, там-то — водяной знак, и если я чуть отойду от правил, что-то изменю… нет-нет, это же просто… незаконно! Да, незаконно. Какое я имею право изменять денежные знаки, имеющие государственное значение, государственный масштаб? В Турции, конечно. Вообще говоря, подделка уже существующих денежных знаков преследуется по закону. А с экю — нет, с экю все как нельзя лучше. Лучше — для нас. Их только собираются вводить, обмозговывают целесообразность — такие умные словосочетания эти политики тоже очень любят — никаких образцов еще не существует, а значит, любая фантазия здесь законна. Я сумею нарисовать все на свой лад.

— На свой лад — это как? — осведомился я.

— Ну как же! С вдохновением живописца, которое, на мой взгляд, следовало бы применять к рисованию купюр, но этого почему-то никто не делает.

— На французских франках, кажется, изображены фрагменты картин художников времен буржуазной революции, — сообщила вдруг Олька. Разложив яства на кровати, она мастерила теперь настоящие застольные десерты — из просроченных сладостей.

— Ну вот в том-то и дело. Скопировать что-то они всегда умеют, а чтобы самим нарисовать купюру — шедевр художественного искусства — нет уж, кишка тонка. А я нарисую, вот увидите! Шедевр! — Мишка воинственно повторил это слово. — Потому что подойду к этому совсем иначе. На этих образцах я изображу победы и поражения прошедших дней.

— Чьи? Свои собственные? — спросил я.

Мишка как-то странно посмотрел на меня — словно пытался угадать мои мысли.

— Не знаю пока…

Купюры у него получились сложные, мало того, что с массой мелких и необычных деталей, так еще пришлось уместить на них элементы, для экю, по выражению Мишки, «совершенно необходимые»: например, флаги всех ведущих европейских стран. Вспоминаю теперь, как любопытно смотрелись они на купюре в десять экю — переплетенные друг с другом, флаги образовывали нечто, вроде шарфа, повязанного на «грудь» нулю.

— Шарф из парусины! — воскликнул я, как только это увидел.

— Почему — из парусины? — удивленно осведомился Мишка.

— Ну… не знаю, почему. Из парусины — и все.

Он посмотрел еще раз на свое творение, потом кивнул и согласился:

— И правда из парусины, верно.

На купюре в пять экю из флагов была сложена цифра пять и слово «экю», написанное по-английски.

Всего Мишка нарисовал четыре купюры: 1 экю, 5, 10 и 20.

Что же касается «побед и поражений прошедших дней», Мишкиному «методу» суждено было по-настоящему сразить меня (разумеется, на прорисовку этих деталей он потратил более часа, так что его примирение с «Орленком» оказалось отложенным).

— Что это, как думаешь? — Мишка ткнул пальцем в оборотную сторону пяти экю.

— Ну… похоже на окно, — отвечал я, хотя, конечно, заподозрил подвох.

— A-а!.. Я так и думал, что ты скажешь «окно». Но даже если и так, что, по-твоему, это за окно? «Окно в Европу»? Визуальное воплощение? Потому что речь об экю — общеевропейской валюте?

— Не знаю… нет. Скорее это, — я сделал кивок подбородком, — Олькино окно.

— Хм… — Мишка усмехнулся, — возможно, и так… — он понизил голос и придвинулся к самому моему уху, чтобы Олька не услышала, — а возможно, это то самое окно, возле которого Стив Слейт не так давно дрался с вором… ну ты помнишь. И потерпел неудачу. И это символ.

— Символ?

— Да, — Мишка перешел совсем уже на шепот, — горечи его поражения…

— Эй, у вас какие-то секреты, господа? — окликнула нас Олька.

Она перебирала колоду из пятисот карт — видимо, чтобы выбрать из нее обыкновенную колоду, в которой ничего не потеряно, из тридцати шести.

— Извини… ты закончила?

— Что? Делать кормежку для «Орленка»? Полчаса назад, если ты не заметил.

— Еще пять минут и пойдем. Так вот, о чем я говорил тебе, Макс… Никто из посторонних не догадается, что это то самое окно… когда будет рассматривать купюру. Скорее уж подумают, что это «Окно в Европу».

— Я понимаю.

— И это хорошо. Это правильно. Так и надо.

— Да? — переспросил я.

— Ну… — Мишка слегка смутился, — не совсем.

Он рассмеялся. Затем продолжал:

— А если честно, любая предсказуемая реакция меня нисколечки не интересует. Вот ты, например. Ты же не сказал «Окно в Европу». Это уже означает, что в тебе нет этого… моментного восприятия. Стереотипа. Ты назвал окно этого дома. Выходит, решил, что я срисовал его? Я-то думал… ты все же скажешь иначе. Я даже так думаю, ты должен сказать иначе, но просто… — он прищурился, и дальнейшие его слова звучали, как постепенно озаряющая догадка, — не хочешь говорить?.. Пожалуй, так. О каком-то своем поражении, которое сегодня потерпел.

— Я-я…

— Нет-нет, я не имею в виду, что ты что-то стараешься утаить. Ничего подобного. Сам-то ты, конечно, думаешь, что сказал все, но на самом деле это далеко не так. Твое подсознание потерпело сегодня поражение.

— В каком смысле? Я не понимаю.

— Я думаю, ты хотел сказать не «окно», но… балкон?

— Что?

— Ты хотел сказать балкон?

— Я не знаю… я…

— Здесь отсутствует перспектива. Поэтому, наверное, ты принял это за окно. Проем, ведущий на балкон. И видишь этот ряд деревянных столбиков внутри… это же не рама, но парапет. Что ты на меня смотришь? Тут должно быть что-то еще?

Я молчал. В изумлении.

— Теперь Стив Слейт испарился — тебе придется справляться самому. Это уже твой собственный…

Сон.

— …мир. Мир твоего детства, — Мишка улыбнулся, на сей раз, спокойно и мудро; и безо всякого лукавства.

— Что еще должно быть здесь? — продолжал он спрашивать.

Не знаю, как это вышло, но, несмотря на то, что я был совершенно сражен Мишкиной догадкой, я вдруг бросил взгляд на Ольку. Случайно. Как она смотрела на моего брата в этот момент! Будто он был «человеком в пустой комнате».

— Может быть, море?

— Что?

— Я знаю, ты любишь море. Но я и нарисовал его.

— Где? Я ничего не вижу.

— Ну… можно сказать, нарисовал. Я знаю, за этим балкончиком должно быть море. Взгляни на небо. На эти облака. На эти отражения между ними. Какого они цвета?

— Изумрудного?.. — я таращил глаза на Мишку.

— Возможно… ты любишь море и хочешь отправиться на остров к Стиву Слейту, да? Вот видишь, я снова о нем вспомнил, а ведь мы договаривались обходиться без него… пока что, — он опять улыбнулся — слегка, — тропический остров… пройдет лет пятнадцать, и ты многое переосмыслишь, остальное — забудешь. Пятнадцать лет — это большое время.

Время. Взгляни на время.

— Но потом… потом, возможно, ты вспомнишь все снова.

— Почему ты так говоришь?

— Не знаю, я просто фантазирую, — честно признался он; пожал плечами, — что дальше? Я имею в виду, что ты видишь на купюре? Этот цвет, видишь? Рубиновый с топазом.

Четырехконечный отблеск.

— Что это может быть? Попробую угадать… пурпурный циферблат с золочеными…

— Нет, не надо, прошу тебя! — меня бил озноб.

Я резко встал.

— Что?.. Ну ладно, хорошо, не буду, — удивленно отозвался Мишка, — что-то не так?

Наши взгляды встретились. О Боже, он спрашивал меня абсолютно искренне!

V

Мишка отдал мне все четыре купюры, — в подарок, но, в то же время, и на важное государственное хранение. «Сейфа нет, но мы используем тебя, вместо сейфа. Нашему государству положено начало. Задел. И завтра мы обязательно продолжим — думаю, займемся разработкой законов».

Я отправился домой, чтобы заложить их в какое-нибудь укромное местечко, и все изучал каждую деталь купюры, почти уже с восторгом: ну чего я так разнервничался, правда? Пять экю… окно на оборотной стороне. Это самое обыкновенное окно, вовсе оно не походит на балкон. И то, что Мишка как будто бы угадал мой сегодняшний сон, — на самом деле, ничего он не угадал, это простое совпадение.

Однако в моей голове вдруг запищал неумолимый голосок:

Но как же эта совершенно точная и, потому, просто невероятная догадка с пурпурным цифер…

— но оказался внезапно оборванным: проходя мимо дома Широковых, я заметил на участке Пашку; остановился посреди дороги, показал нарочитую улыбку, очень зубастую и очень деревянную. Взял купюру в пять экю пальцами обеих рук, с двух противоположных сторон (остальные купюры спрятал в карман штанов), приложил ее, едва ли не натянул на подбородок. И стал ждать, пока Пашка случайно обнаружит мое присутствие.

Как я полагаю теперь, со стороны это выглядело глупо донельзя.

Пашка безуспешно старался разрубить полено — каждый раз, когда родители делали ему поручение подобного рода, все в результате приходилось переделывать или доделывать его брату, который был всего только на год меня старше. Теперь, однако, Димка пятый уже день занимается глазной гимнастикой, — никаких физических упражнений, — и Пашке придется самому попыхтеть.

Я стоял, скалился, а Пашка судорожно взмахивал топором, сев на корточки; я видел, что он очень боится пораниться.

В конце концов, я понял, что, пока не окликну, присутствия моего он не обнаружит.

— Эй, Паш! — я хотел, чтобы мой голос звучал самоуверенно и гордо, но в последний момент не смог справиться с откуда ни возьмись подкатившим комом — Мишка угадал мой сон — в результате оклик получился неровным, слегка сдавленным.

Пашка поднял голову.

— Смотри! — я постучал пальцем по купюре.

— Вот ублюдок… — Пашка бросил топор, встал и направился к калитке.

Конечно, я хотел думать, что он выругался по причине, что увидел у меня купюру. Они двухсторонние. (Как здорово, что на этих купюрах есть оборотная сторона!).

Я бросился на участок и оттуда уже, так и прижимая пять экю к подбородку, принялся кричать Пашке, что теперь у меня есть свои купюры, Мишка нарисовал мне значительно лучше…

— …и на них есть оборотная сторона. Ясно тебе?..

— Засунь свои купюры… — он погрозил мне кулаком.

Я смутился.

— За то, что ты сделал, ты еще ответишь, поэл?

— Эй, Паш, не трогай его, ладно? — это был Мишка; он тоже возвращался с Олькиного участка, — не трогай — он и так сейчас напуган.

Он и так сейчас напуган, — эти слова врезались в мое сознание. Почему Мишка сказал так?

Никогда в жизни я не решился бы задать ему этот вопрос.

Лучше забыть все, что случилось. Или, вернее, зарыть в себе… это сложно? Это проще, чем кажется… По крайней мере, на время.

Я опустил купюру. Нерешительно.

— Я и не трогаю.

— Обещай мне, что не будешь трогать его.

— Ты куда?

— Выкатывать велик. Буду мириться. Зови Сержа. Сейчас еще Олька поднесет всякую снедь.

Пашка открыл рот от изумления.

— Поднесет — чего?..

Хотя примирение с «Орленком» происходило и с опозданием, нам, однако, и на сей раз не довелось изменить своей привычке: играть в «Море волнуется раз» в лучах закатного солнца. Мишка рассудил, что ему будет «удобнее и логичнее» помириться со своим велосипедом «в том же самом антураже, в каком я с ним и поссорился».

Собралась вся проездная компания.

— И кого мне попросить изобразить? — спрашивал у моего брата Пашка, — фигуру «задачливого механика»?

— Ха, ну ты и сказанул! В противовес тому, что было вчера? Да еще и персональную фигуру, т. е. конкретно для меня?

— Ну а что тут такого? Это было бы вполне уместно — я помогла тебе как следует подготовиться, — Олька кивнула в сторону яств, ею приготовленных и разложенных теперь на брезенте, на куче с песком.

В это же самое время и Димка Широков, брат Пашки, пялился на яства в восторге и немом восхищении, — только одним глазом, правым, сквозь очки в коричневой пластмассовой оправе (левый глаз «отдыхал» — линза была тщательно заделана марлей). Он пялился так, словно только и мечтал улучить момент, чтобы их слопать (зубы во рту неровные, но без скобок), хотя, конечно, он смотрел с таким выражением почти на каждую заинтересовавшую его деталь мира сего.

«Орленок» лежал рядом, плюща ручкой руля край брезента.

— Нет-нет, это все-таки не по правилам, — сказал Мишка, — Пашка, говори «любая фигура на месте замри» — и все.

— Как скажешь. Значит, мне придется смотреть еще и дебильные фигуры нашей мелюзги, — Пашка говорил сейчас не только обо мне, но и о своем брате тоже — они всегда были друг с другом в отношениях, близких к неудовлетворительным.

Димка, однако, обладал передо мной некоторым преимуществом — он мог огрызнуться на своего брата и не получить за это подзатыльника (Пашка просто устал ему их отвешивать); вот и сейчас, заслышав Пашкин выпад, Димка моментально спрятал улыбку и выпалил как на духу:

— Заткни свое паяло, поэл?

— Ну вот, мелюзга сразу отреагировала, — Пашка улыбнулся, — ну а если бы это была не любая фигура, то как бы она называлась, скажи, Миш?

— Фигура механика, который так переживал о ссоре со своим велосипедом, что в результате впал в безумие. Запомнил? Попробуй теперь повтори это в считалке!..

Взрыв смеха.

— Ладно, я скажу «любая»… — Пашка отвернулся и принялся считать…

Море волнуется раз,

Море волнуется два,

Море волнуется три,

Любая фигура на месте замри…

Хотя Пашка и был козлом, а все же в его оценке наших фигур присутствовала изрядная доля справедливости: мы с Димкой не особенно-то старались придумать что-то оригинальное — просто замирали в позе, по одному виду которой уже было ясно, что стоит только водящему «включить» фигуру, на тебя сразу набросятся с оглушительным визгом и гиканьем. «Любая фигура» была для нас самой любимой, потому что можно было безо всяких раздумий изобразить бешеное чудовище-абракадабру или же пьяницу в белой горячке, — и все, — таким образом, мы хотели просто напугать водящего, а для себя — покричать и разрядиться. Если же, осознав собственную неизобретательность, мы начинали выдумывать, то, как правило, выходило глупо и ненатурально, — я говорю к тому, что наши с Димкой фигуры даже с обыкновенными Мишкиными не шли ни в какое сравнение. Он едва сумел удержать велосипед в равновесии до того, как подошла его очередь, — подпирая ногою педаль, снизу, чтобы тот не брякнулся наземь, — зачем нужно было держать его именно так, а не просто за руль или за сиденье, рукой, стало ясно, когда Пашка прикоснулся и «включил» фигуру. Мишка снова принялся изображать незадачливого механика, который, опасаясь, видно, что «велосипед рухнет на землю и обидится повторно», старался в то же время подобрать двумя руками, — именно двумя, — несколько бутербродов, размещенных на брезенте. Однако Мишке в результате не удалось сделать ни того, ни другого: велосипед упал, упал и сам Мишка, не дотянувшись до бутербродов, — да что там, просто-таки шлепнулся на задницу, вызвав у нас этой клоунадой очередной хохот.

Так повторялось несколько раз, пока «механик» не догадался, наконец, сначала взять бутерброды, а затем поднять велосипед.

Да, в тот момент (думаю, я вправе говорить за всех), — нам казалось это лучшей фигурой, вообще из всего того, что когда-либо изображалось в «Море волнуется раз»; действительно, она была близка к совершенству, и даже в моей сегодняшней оценке, — да, близка… но не идеальна, ибо Мишка, работая все же на публику, в какой-то момент немного позабыл о логике происходящего. Дело в том, что как только его механик «догадался» о правильной последовательности своих действий, сразу же комизм и неповоротливость человека сменились абсурдом и сумасшествием всего, что Мишка предпринимал в отношении своего велосипеда; сам же человек действовал вполне себе последовательно и уверенно.

Но, повторяю, нам тогда было на это наплевать — мы смотрели, выпучив глаза и раскрыв рты от удивления. Мишка водрузил бутерброды на педали, вареньем вниз; плотно прижал, чтобы те держались как следует. (Несколько капель варенья выдавились наружу, точно клей, и упали вниз на землю). Затем Мишка, уже держа велосипед рукою за руль, намочил тряпку в кастрюле с какао и принялся «мыть» раму.

После того, как очередная часть велосипеда была протерта какао, Мишка сначала прикладывал к следующей новый бутерброд, с маслом или вареньем, фиксировал в самое устойчивое положение; если найти его не удавалось, он просто намазывал эту часть свободным маслом и вареньем, затем стирал следы лакомства тряпкой. Бутерброды на педалях так и остались лежать до конца всей процедуры.

Когда разведенного какао осталось всего ничего, Мишка снял резиновые ручки с руля, наклонил велосипед и влил остатки в полость; тотчас же светло-коричневая жидкость, закапав с другого конца, намочила ему носок ботинка.

Ритуал подходил к концу. Мишка просунул второй (неперепачканный) ботинок между спицами и сверху надавил ногою — это и был его «ответ» тому, что вчера «Орленок» проехался по его ноге.

«Наступи и мне, а то обязательно поссоримся», — так всегда говорил дядя Вадик, когда с ним случалась неловкость наступить кому-то на ногу; странное суеверие, если учитывать его всегдашнюю грубость.

Я наступил тебе колесом на ногу, наступи и мне на колесо, а то обязательно поссоримся, — так выходило в Мишкиной интерпретации…

Мишка смахнул с педалей бутерброды и выпрямился.

— Ну вот и все, — он глядел на нас с облегчением, — теперь давай пожмем друг другу руки, «Орленок», — надев резиновые ручки на руль, он крепко «пожал» одну из них, — теперь выключи меня, Паш… спасибо…

— Все позади? — осведомился Серж осторожно.

— Смотря что ты хочешь этим сказать.

— Проклятье — оно позади?

— Проклятье? Ах… ты о древних савибах говоришь?.. Да, позади… вернее — до следующего цикла. Но это еще не скоро.

— Дай взглянуть на покрышки.

— Да, да, точно, дай посмотреть, что ты там такое увидел, — поддакнул вдруг Пашка, только теперь об этом и вспомнивший.

— Причем тут покрышки? О чем вы? — оживился Димка, — и мне, и мне дайте взглянуть!..

— Скажи мне еще, что это значило с педальными бутербродами? Почему ты их долго не снимал, а остальные снял сразу же? — спросил Серж.

— Что-то должно было остаться — во время рукопожатия велосипед должен был чувствовать вкус лакомства — этот вкус брал его под контроль.

VI

В тот вечер Мишка устроил настоящий праздник в честь примирения со своим велосипедом: целый час, а то и больше ездил по поселку без рук, — плавно разводя ими по воздуху, точно дирижер, и прищелкивая в такт распеваемым песням «Биттлз»; он помнил их огромное количество, слово в слово. (Он был единственным из нас, кто умел ездить без рук, так что нам доставляло огромное удовольствие просто наблюдать за ним). В каком-то диком восторге носились мы туда-сюда по главной дороге: Мишка первый, и в этой велосипедной колонне и вообще — по жизни, — наш босс, главный парень, предводитель, — как ни назови, все будет верно, а мы на него «работаем», — и так будет всегда.

Нашей восторженной процессии было все нипочем — мы продолжали балаганить даже тогда, когда уже почти наступила ночь и в поселке зажглись фонари. (Как же я был влюблен в эти фонари!).

Все же Мишка в конце концов рассудил, что стоит заняться чем-то более осмысленным: «сыгранем в „Салки на великах“, мы еще никогда этого ночью не делали, точно ведь?»

— Да-да, давайте играть!

— Я «за»!

— И я, я тоже!

— А тебя не спрашивает никто!

— Отвали!

— Ладно, ладно, прекратите! Все, хватит! Давайте уже не будем шуметь, и правда поздно, а то на нас, в конце концов, управу найдут, домой загонят. Все, в «Салки на велосипедах», скидываемся… Цу-е…

— Слушай, Миш, а как же я? Мать же не разрешает мне ездить на другие пролеты — только по главной дороге, — сказал я.

— Все потому что ты тюхтя! — внезапно позлорадствовал Димка; его улыбающаяся одноглазая физиономия выплыла у меня из-за спины.

Я покраснел и едва не вспылил от бессилия и злости. И зависти тоже, пожалуй, — Димке-то почти везде уже разрешали кататься, вот он скотина, и еще глумится надо мной!

— Заткнись!

— Тюхтя-тюхтя-тюхтя!

— Я сказал — отвали!

— Димыч, прекрати! — резко приказал ему Мишка, — Макс, можешь кататься где хочешь — беру всю ответственность на себя!

— Как?.. О Боже, спасибо! — воскликнул я не веря в собственную удачу; едва сдержал себя, чтобы не кинуться обнимать его: раньше он никогда еще не предоставлял мне такого прикрытия, хотя и знал, конечно, что я только того и жду; возможно, это ничего и не меняло — мать просто устроила бы скандал нам обоим, — и все же теперь я не ощущал себя абсолютно беззащитным. Мне дали зеленый свет — сделаю, а там будь, что будет. Посмотрим.

— Только одно условие: на последний поворот, к старым воротам нельзя заезжать.

— Ну это понятно!

— Понятно? Точно? Смотри, если ослушаешься, я тете Даше и слова не скажу в твою защиту, понял?

— Да-да…

— Ну все, хватит, — это вступил уже Серж, — давайте скидываться, кто водит… чи-чи… — (Серж всегда почему-то говорил «чи-чи-ко», а не «цу-е-фа»), — ну давайте!.. Туда к старым воротам все равно никто не поедет.

— Застремался, что ли? — ехидно подковырнула вдруг Олька.

— Чего?..

Вот так оно всегда: когда собираемся во что-то играть, почему-то в то же время никак не можем собраться и побыстрее сделать самую простую вещь, — такую, например, как скинуться, чтобы разделиться по командам, — зачем-то всегда начинаем отвлекаться на посторонние разговоры, говорить необязательные реплики и на таковые же реагировать, — будто так уж на самом деле и не хотим играть.

В конце концов, все же скинулись. (По прошествии еще трех минут). Пашке выпало водить, вместе с Олькой.

— Ну все, я так не играю. Я хочу угонять с Сержем. Я с Сержем или вообще играть не буду, понятно вам? — заявил Пашка.

И т. д. Прошло еще десять минут, прежде чем был найден компромисс: Мишка понял, что спора никак не разрешить, если он только не уступит Пашке своего места, и сам не станет «водой», с Олькой.

VII

Все последние часы я был так счастлив, что совершенно забыл об угрозе, исходившей от Лукаева. Мое «попустительство» было наказано на втором кону салок, когда нам с Димкой снова выпало угонять, — удар, однако, вышел еще более болезненным, чем я даже ожидал.

— Серж водит, черт возьми! — завернув на четвертый проезд, я принялся оглядываться по сторонам, куда бы спрятаться. В канаву? Исключено — слишком низкая трава.

— Брось! Не найдет, если хорошо спрячемся; а для этого, прежде всего, не надо паниковать, — заявил Димка рассудительно, — что ты все Серж да Серж. Не так уж он и ловок твой Серж.

— Чё, дурак? — (Серж в этой игре был еще более продвинут, чем Мишка, — это общеизвестно), — надо ныкаться быстрей!

— Я тебе зуб даю — он Мишку еще раньше нас осалит. Тот вил как сам смотался, не захотел с нами возиться, но это ему не поможет. Нужно только не мотать абы куда или еще того хуже по проездам кататься, а ехать в какой-нибудь штаб.

— А у тебя он есть — штаб?

— Конечно. И не один.

— Где?! — я уже не в силах был умерить охватившее меня возбуждение; оттого кричал.

— Я знаю два штаба: один стопроцентный, другой… ну… процентов на восемьдесят. Стопроцентный я тебе не покажу — мне он, возможно, самому еще понадобится, хотя бы даже и от тебя заныкаться, так что это мой личный штаб будет. А вот тот, который процентов на восемьдесят, пожалуйста, в него, наверное, и поедем. Он очень хороший, меня там всего один раз засекли и то только потому, что солнце было и звонок сквозь траву блес…

— Давай, давай, быстрее, быстрее поехали. Где это находится?

— На последнем пролете.

— Стоп. Если это у старых ворот, то…

— Да нет же, в противоположной стороне, на большом кругу. Возле бордового дома, помнишь?

Я не помнил, потому что редко бывал там, — мне же не разрешали далеко заезжать, — но конечно ответил, что прекрасно помню.

— Как поедем? По главной?

— Ну уж нет. Вот если мы по главной поедем, тогда-то нас точно слопают. Давай на большой круг!

Главная дорога «разрезала» поселок на две равные половины; большим кругом называлась другая дорога, чуть менее пригодная для машин и огибавшая поселок со стороны, противоположной той, где находилась «верхотура».

Но не успели мы и пяти метров проехать по большому кругу, как вдруг на мои руки, сжимавшие руль, легли две другие руки, более сильные и тугие, принадлежавшие человеку, за секунду до этого материализовавшемуся перед моим велосипедом. Тень человека почти целиком слилась с тенью ближайшего дома — только черный круг головы, оставшись, выглядывал из прямоугольника-трубы на крыше, — словно некто застрял в дымоходе по шею.

Если бы даже лицо не осветилось фонарем, я все равно распознал бы Перфильева — как всегда на меня пахнуло странной смесью земли и йода, и от этого запаха хотелось почему-то рассмотреть, не перепачканы ли чем его руки.

Он и раньше ловил меня вот так, чтобы пошутить и поиграть, но на сей раз было какое-то изменение, едва уловимое, но я сразу его обнаружил. Шестым чувством? Пожалуй; и я понял: он не играет.

— Ну-ка остановись. Чё рыпаешься, а? Если еще хоть движение сделаешь, я тебе все ребра переломаю.

Я обомлел.

— Ну-ка говори, ублюдок, зачем кинул по лукаевскому дому, — в его голосе я услышал сухую жестокость.

— Это… не я…

— Ах вот оно что? Не ты? Это ты своей матери будешь мозги полоскать, а мне нечего. Если мне еще раз на тебя нажалуются, убью. Понял?..

Он резко выпустил руль и прошел мимо.

Я впервые видел, чтобы дядя Сережа говорил вот так, без капли шутливости, которая ему обыкновенно была присуща, но с угрозой, самой настоящей, и жестокостью; сухой жестокостью. Оказывается, и этот добрый человек не просто знал такие «страшные» слова, вроде «убить», «ублюдок», но даже, подобно моему дяде Вадику, мог их использовать, спрятав всякую веселость, точно ее никогда и не было… и от дяди Сережи, оказывается, можно было схлопотать. Я не в силах передать, какая тоска меня взяла после этого неожиданного открытия, сделанного буквально на пустом месте, — тогда, когда я меньше всего ожидал его сделать, — дядя Сережа остановил меня и как всегда в таких случаях я ожидал «ласки», а получил «удар по носу». Наверное, так чувствует себя кот, ни с того ни с сего получивший пинок от горячо любимого хозяина. И хотя мне не отвесили подзатыльник, это, пожалуй, было еще только хуже — я не получил разряда, который помог бы мне выплеснуть наружу мое страшное горе.

Я стоял, глядел в случайную точку на дороге, мимо посверкивавшего в сумерках велосипеда (я и не заметил, как уронил его на землю), — краснел и насильно проглатывал рыдания — насильно, но в этом имелись свои плюсы, ведь Димка начал бы поддразнивать меня.

Но он тоже, конечно, опешил от увиденной сцены.

— Что такое случилось?.. Что ты натворил?.. — залопотал он торопливо, но я сделал короткое движение рукой: прекрати, мол.

— Что ты сделал? Ты можешь сказать, а?.. Только не распускай нюни. Если не хочешь говорить, то поехали уж!..

И только он успел договорить, как в спину мне ударил влажный ком воздуха, а потом меня стукнули ладонью по плечу; Серж пронесся чуть вперед (его клетчатая рубашка вздыбливалась на спине и дрожала от продувающего ветра), — и осалил еще и Димку.

— Эй, Серж, ну как, ты осалил там кого-нибудь? — послышался сзади голос Пашки. Он как всегда отстал от своего друга метров на десять.

— Да! Димку с Максом.

— Ага! Постой-ка, держи Макса, я врежу ему за сегодняшний вкладыш. Будет знать!

— Да не стоит время терять, поехали. Уже пять минут прошло, осталось за все про все пятнадцать. Нам Мишку главное поймать.

(В «Салки на великах» мы играли на время — один кон длился двадцать минут).

Все же, чтобы сбежать от них, я рванул в ближайший поворот.

— Эй, стой, урод! — закричал мне вслед появившийся Пашка.

— Да не теряй ты время, говорю!

— Ну как же, он потом с Мишкой будет, прикроется.

— Пускай! Что он тебе так сдался? Поехали!..

Я продолжал во всю крутить педали, все больше отдаляясь от них, и ничего уже после этого не смог расслышать.

VIII

В нашей проездной компании Димка был, пожалуй, самым любопытным человеком, а это его (по поводу эпизода с Перфильевым) «что ты сделал?.. Если не хочешь говорить, то поехали уж!..» — вовсе не означало, что он не был так уж заинтересован, — напротив, раз Димка не стал настаивать, значит, почувствовал интерес вдвойне. Значит, стало быть, пойдет околичностями, осторожнее, лишь бы только ничего не сорвалось: выведать, что я там такое натворил, «что даже такого мягкого и доброго человека, как дядя Сережа, охватила…» сухая жестокость, — словом, хитрости Димке в этом деле было не занимать; я знал, что не вывернусь теперь.

С его стороны — для достижения своей цели — проще всего было рассказать об этом странном выпаде остальным — так Димка и поступил. К концу кона (!) все уже всё знали, — все: Ольку и Мишку он сумел отыскать еще быстрее, чем это сделали водившие; в результате на меня полетели груды вопросов.

Я бросил взгляд на Димку, маячившего теперь чуть в стороне. Он так перевозбудился, что даже пластырь на его очках открепился с одной стороны, и марля, готовая уже выпасть, бередила глаз тонким ворсистым краешком; в белке проступили слезящиеся алые сосуды; больной зрачок, сверкавший воспаленной радостью, смотрел куда-то в основание носа.

Боже, как я ненавидел Димку в этот момент!

Я переглянулся с Мишкой: делать было нечего…

* * *

Разумеется, Олька оказалась единственной, кто в полной мере осознал всю «тяжесть» этого проступка.

— Ты кинул булыжником по лукаевскому дому? Для чего?

Я молчал. Олька повернулась к Мишке.

— И ты это допустил?

— Я говорил ему, что не надо этого делать. Отговаривал. Он не послушал.

— Ах вот оно что — не послушал! Несильно ты его, видно, отговаривал.

— Не обижайся.

— Да мне что! Расхлебывать-то вам теперь!..

Такой Олькин ответ Мишку, разумеется, не удовлетворил, но разговор он замял — до поры до времени, — а именно, до того момента, как мы стали расходиться.

Тогда он нагнал Ольку возле самой калитки и принялся что-то доказывать, стремительно, ожесточенно. Его тень под светом фонаря слилась с тенью Олькиного домика, и только черный круг головы выглядывал из прямоугольной трубы на крыше. Слов я не мог разобрать — это походило на разговор за стеной в соседней комнате, но было ясно, что речь шла обо мне: Мишка то и дело размахивал руками и тыкал указательными пальцами в мою сторону; а «человек, застрявший в дымоходе» нелепо вращал головой — словно старался высвободиться…

Снова и снова я вглядывался в эту «сочлененную» тень, и у меня перехватывало дыхание.

— Макс! — услышал я Мишкин оклик, но если бы тень моего брата в этот же момент не отделилась от тени дома, я, скорее всего, никак бы не отреагировал.

— Что? — машинально произнес я, стараясь согнать с себя прострацию; параллельно с моим голосом скрипнула калитка. Где-то?

— Идем домой, — он вскочил на «Орленок».

— Она ушла?.. Что ты говорил ей? Про меня.

— Я все утряс, не волнуйся.

— Ты во всем обвинил меня, да?

— Дурак! Наоборот, я защищал тебя… О Боже, Макс, обещай, что ты больше никогда так не сделаешь!

— Ты имеешь в виду…

— Догадайся, что я имею в виду, — сказал Мишка запальчиво, но все же не грубо — конечно, понял, что «с меня уже хватит», — охота тебе было кидать по этому чертову дому. А сколько еще будем расплачиваться за это — неизвестно.

Его правда; я кусал губы, будто бы стараясь что-то обдумать, но обдумать ничего не мог, — просто у меня кружилась голова; я с трудом удерживался на велосипеде.

— Шахматы, — вырвалось у меня вдруг.

— Чего?

— Мишка, мы будем играть сегодня в шахматы?

— Я… не знаю… у тебя еще осталось желание?

— Да.

— Ты хоть слышал, о чем я говорил?

— Давай поиграем в шахматы, — промямлил я все равно, — обещай мне.

Я чувствовал, что он согласится, раз после всего случившегося сохранил этот более-менее благодушный тон.

У меня начало отлегать — после всего, что увидел я.

Эпизод 5

ШАХМАТЫ

ГОСУДАРСТВО

УНЫЛЫЕ ВОДЫ

(Рассказывает Максим Кириллов)

I

Можно сказать, посредством осуществления этой затеи — «игорного дома», — я намеревался вычеркнуть из памяти злоключения, произошедшие со мной этим вечером, выбившие меня из колеи; впервые за все восемь лет моей жизни я чувствовал, что устал, как собака, но и это меня не остановило в претворении замысла, ибо, — еще одна правда, — я не смог бы заснуть, не подняв прежде своего настроения.

Мишка выглядел гораздо свежее меня.

И хотя, как и предполагалось, играть мы стали действительно в шахматы, нам-то, конечно, гораздо важнее было то, что мать разрешила нам сидеть до середины ночи.

(На самом-то деле, ее можно было на многое уломать, если начать говорить ее языком: «Разреши нам сейчас, пока лето, а? Потом-то ничего этого уже не будет, сама говорила»).

Я приметил странную перемену, произошедшую в Мишке с того момента, как мы вернулись домой, — он вдруг обрел какое-то особое расположение духа, — для меня, пожалуй, что выгодное (может быть, как раз таки этим он старался развеять мое очевидно дурное настроение): если раньше он делал все так, что я шел у него на поводу, то теперь он, напротив, старался потакать моим прихотям (я говорю, «я шел на поводу», а не «мне приходилось идти», ибо, еще раз повторяю, это мне вполне себе нравилось… и все же куда приятнее были свои собственные идеи).

Итак, заранее договорившись не вспоминать более о неприятном инциденте, — правда, Мишка прежде сумел все же достучаться до обещания (с моей стороны), что я больше «не буду кидать камнями не по каким крышам», и только после этого я услышал от него слово «Забыли!», — мы играли в шахматы, которые мой дед привез еще с войны (он же меня и научил играть). Выглядели они и впрямь древними, но не в том смысле, что фигуры были со всякими завитушками, на старинный манер, или с облупившимся лаком, — нет, ничего подобного — думаю, дело было в особом пряном запахе, который исходил из деревянной коробки, где хранились фигуры, и в том, что в наборе не хватало двух-трех фигур, — пришлось восполнить утрату, взяв из другого набора; поле находилось прямо на крышке коробки, и не расчерченное, а из темно- и светло-коричневых квадратных плиточек; и еще была одна деталь, которая меня всегда удивляла: сама коробка имела не квадратную, но прямоугольную форму, и та ее часть, которая не была занята полем, представляла собою обособленный цветом отсек, — сплошь черный, и лишь один его угол был зачем-то помечен четвертинкой окружности — вроде, как помечают краской угол футбольной площадки.

Словом, многое в этой доске казалось таинственным, непонятным, — но более всего странным было то, как мы с братом играли в тот день в шахматы, — мы же были с ним отпетыми выдумщиками, так что и здесь не обошлось без очередного изобретения: мы с Мишкой договорились играть «умеренно», и особо не забирая фигуры, — а лучше пытаться теснить друг друга «всем полным арсеналом, всем весом».

— Так партия будет длиться гораздо дольше — как у настоящих шахматистов, профессиональных, — изрек я, затем встал и повернул засаленную лампочку, висевшую довольно низко над полом; вспыхнул свет.

— Ну почему же «как»? Мы с тобой и есть профессионалы: играем за звание чемпиона мира, за раздел мира — я бы так даже сказал.

— Но ты же проиграешь! — удивленно воскликнул я; Мишка и правда плохо играл в шахматы.

— Пускай! — быстро отмахнувшись, он придвинул свою черную пешку поближе к моей, на одну клетку.

— Чубуки вы! Один чубук и другой — тоже чубук, — изрек мой дед спустя час, когда, выйдя на крыльцо, обнаружил, что мы все так и играем первую партию и не съедено ни одной фигуры; я, впрочем, так уже притеснил Мишку к бортам, что мое преимущество — территориальное — было видно невооруженным глазом, — какой толк от такой игры, скажите на милость!

Качая головой, дед спустился на улицу, в темноту, но и оттуда еще долго было слышно, как он хмыкал и удивлялся нашей игре, покуда снимал с веревок высохшее белье, — правда, мне не удавалось разобрать слов — стоял оглушительный стрекот цикад.

— Папа подтвердил, что возьмет нас в лес, — сказал Мишка.

— Отлично! Здорово!

— Ну вот. Я же говорил тебе, что все сделал правильно.

— А как насчет Поляны чудес? Ты спросил у него? Отведет он нас туда?

— Нет, об этом я пока еще не спрашивал. Но я попытаюсь уломать его.

— Мы идем завтра?

— Нет. Но очень скоро. Возможно, послезавтра.

— Ты хоть знаешь, где находится эта Поляна? — спросил я.

— Приблизительно. В любом случае, папа подскажет нам верный путь, — Мишка двинул офицера — назад, — рассказать тебе еще про Поляну чудес?

— Давай. Ты редко про нее рассказываешь. Это правда, что добраться до нее удавалось единицам, но и те, будучи опытными следопытами, никогда не могли запомнить к ней дороги?

— Да. Прежде всего, потому, что они натыкались на нее чисто случайно.

— Ну а неужели они не могли выверить дороги после? Это правда, что они запоминали ее — на обратном пути — но позже поразительным образом так же и забывали?

— Кто тебе сказал?

— Серж.

— Ха… — Мишка ухмыльнулся.

— Что такое?

— Нет, он не все знает. Далеко не все. Дело в том, что те, кто находил Поляну чудес, они видели там нечто — и это приводило их в такой испуг (я говорю именно испуг, а не ужас, — обрати внимание, — потому что они все-таки не чудищ там видели), — короче, им уже было просто не до того, чтобы точно запоминать дорогу.

— Они видели исчезающую землю — это ты имеешь в виду?

— Нет… то есть и да, и нет: исчезающую землю они тоже, конечно, видели, но я о другом говорил — там еще кое-что было.

— Что?

— Люди.

— Люди? — я почувствовал, как меня атакует прилив интереса.

— Да-да, люди… причем, понимаешь… — Мишка сомкнул пальцы рук, — люди очень странные. Странные в одежде… да, в одежде, прежде всего… в том, что они делали, не было бы, пожалуй, ничего странного, если бы они только совершали все эти действия по отдельности. Но они совершали их вместе, так что это выглядело очень необычно; более того, мистически. Отсюда, соответственно, и испуг, и желание побыстрее смыться — у того, кому случалось наблюдать их со стороны.

— И кто же эти странные люди?

— Не знаю. Проще всего назвать их кочевниками — но, в то же время, это неверно, они не кочуют.

— Почему же тогда ты все-таки сказал «кочевники»?

— Я сказал только в том смысле, что они живут на этой поляне вместе, общиной… живут, да… но только они не охотятся, не едят, не спят.

— Так это не люди?

— Нет, ну… они все-таки люди — в том смысле, что имеют человеческий облик.

— И что же они делают?

— Да по-разному. Несколько человек несет на себе колокола. Проносят через поляну.

— Куда?

— За горизонт. Но потом они и возвращаются, снова всплывают на горизонте; все начинается заново. Эти люди одеты в отрепья — они каторжники.

— Каторжники? Откуда они там взялись?

— Не знаю, — Мишка развел руками.

— А кто еще там есть?

— Двое играют в пинг-понг.

— В пинг-понг? Прямо посреди поля?!

— Да. Иные же задействованы в других играх — прятки, жмурки… кое-кто перекидывает мяч и пр.

— А еще кто?

— Люди, запускающие к небу узкие длинные флаги. От ветра те сгибаются в оборотную букву «С». Великаны в черных костюмах; двое плывут в лодке по реке.

— Там есть река?

— Ну а как же!

— Выходит, все эти люди просто беззаботно проводят время — без пищи и воды?

— Не совсем беззаботно.

— А что же?

Мишка помолчал. А потом изрек довольную странную в данных обстоятельствах реплику (его указательный палец наставительно поднялся вверх):

— Сам все поймешь.

«Наверное, он имеет в виду, что я пойму все, когда увижу их собственными глазами», — так тогда я подумал.

Вот так мы сидели и мирно беседовали, и я даже предположить не мог, что все это кончится необъяснимой вспышкой, — и тем она явилась неожиданней, что произошла по той причине, которая, как я полагал, была гораздо важнее для меня самого, нежели для Мишки, — но именно с ним-то и случился срыв.

Я действительно сильно устал в тот день, даже Мишкин рассказ не оказал на меня тонизирующего действия, — словом, к полуночи я не просто не в силах был играть дальше (тем более, партия так и не желала заканчиваться: с доски убралось всего-навсего пять фигур), — голова моя принялась сама собою клониться, то в одну, то в другую сторону, рассчитывая, видимо, обнаружить где-нибудь в окружающем воздухе подушку.

К тому моменту мы уже перешли в дом и играли на обеденном столе. Мать еще не спала, а лежа при потушенном свете, на кровати в смежной комнате, где, кстати, и мы тоже всегда помещались на ночь, терпеливо ждала, когда мы, наконец, «откажемся от нашей очередной бредовой затеи». Дед и дядя Вадик спали наверху и разыгравшуюся сцену, по всей видимости, не услышали: первый каждый вечер принимал лекарство от бессонницы, ну а дяде Вадику снотворным служила очередная чекушка водки; и все же я бы не удивился, если бы на следующий день они стали наперебой интересоваться у моей матери, что произошло, и из-за чего поднялся такой шум.

События протекали в следующей последовательности.

Сначала разговор сник, превратившись в обрывочные замечания по поводу «баталии», происходившей на доске.

Потом я выжал из себя очередной ход. Мишка этого не увидел — он смотрел куда-то в сторону, на остывавшую печь, но потом обернулся, как-то даже рефлекторно.

— Ты пошел?

— Да-да… теперь твой ход… — я покивал головой, зевнул, потом взгляд натолкнулся на три стрельчатые, стоявшие рядом фигуры слонов, у меня зарябило в глазах, и я уронил голову окончательно.

Вернулся от легкого толчка; брызнувший свет и Мишкины слова помогли мне сразу же прийти в себя, иначе я, вероятно, долго бы еще не сумел осмыслить, кто я и на чем остановилось мое сознание.

— Эй!.. Что с тобой?

— Чего?..

— Ты спишь что ли? Заснул? Мы договаривались до двух ночи сидеть. Ходи — твой ход.

Из смежной комнаты послышалась возня, ворчание; потом более отчетливое:

— Чего себя мучить, я не знаю! — недовольный голос моей матери, чуть гулкий от дремы и мягкой подушки.

— Ходи же! — резко повторил Мишка.

Меня качнуло назад, потом я все же попытался сконцентрироваться, но вдруг не выдержал:

— Слушай, может, завтра доиграем? А сейчас спать пойдем?

— Наконец-то прозрение наступило! — пронзительный скрип пружин на кровати — мать села; потом принялась энергично шарить босыми ногами по облезлому деревянному полу, стараясь надеть шлепанцы, — слышались короткие наждачные тычки.

— Нет, я не согласен! Давай продолжать! — от негодования Мишка даже привстал и вытаращил глаза; мне пришло в голову, что они сейчас ничего не видят.

— Нет, нет, все, спать, спать, — щурясь от света, мать прошла к столу, — завтра доиграете. А сейчас руки мойте и в постель. Давайте, давайте… я полью вам из ковшика. — И, наклонившись к нам, повторила уже более напористо:

— Вы слышали меня или нет? В конце-то концов!

— Все, Миш, давай завтра доиграем и правда, — я устало поднялся из-за стола; вид у меня был такой убитый, что даже матери хотелось подчиниться.

— Что ты сказал? — Мишка так опешил, что едва сумел выговорить эти три слова; но потом, видно, проглотил слюну, — завтра доиграем — так ты сказал?

— Ну ты как знаешь. Можешь продолжать сидеть, если хочешь, а я пойду.

— Вот молодец! Пошли, я тебе полью, — тон матери всегда становился благодушным, когда ей удавалось одержать победу над Мишкой.

— Черт возьми, да что это такое! — Мишка вскочил, молниеносно повернулся волчком на триста шестьдесят градусов и прищелкнул пальцами, — ты просто… просто… ты говорил до трех ночи или хотя бы до двух! Давай до двух, слышишь? До двух! — взвизгнул он едва ли уже не плача; но потом и заплакал, и весь покраснел.

— О, о! Тебя чего, опять припадки что ли бить начинают? — мать презрительно скривила губы, — Максим, пойдем. От дураков…

— Не говори так тоже, ладно? — сказал я предупредительно; к этому моменту сон у меня уже как рукой сняло, но обратной дороги не было, да я и не испытывал такого желания — идти на попятную, — мы просто доиграем завтра и все.

— Доиграешь, доиграешь… Пошли!

Я мыл руки в предбаннике, а Мишка все пускал в мою сторону чудовищные угрозы, совершая при этом самые нелепые пассы; он то краснел, то дрожал, то подскакивал на месте, то принимался, бегая, выделывать возле стола полукружия — словом, в него будто бы и впрямь бес вселился.

— Ты проиграл, слышишь?.. Если ты сейчас же не сядешь за стол и не продолжишь игру, то ты проиграл! Ты забрал четыре моих фигуры против одной — но ты проиграл. Говорили, сидим до двух — значит, до двух. Ты проиграл!

— Хорошо, я проиграл, только успокойся, — сказал я уверенно; вошел в комнату и принялся вытирать полотенцем руки и лицо; мать осталась в предбаннике.

Честное слово, я сам удивлялся собственным непреклонности и спокойствию, и, в то же время, меня вдруг начинала забирать какая-то странная гордость.

С другой же стороны, все можно было объяснить несколько проще: так уж я устроен, что если некий исход зависит лично от моего решения, — то есть я держу ситуацию, — напором и истерикой меня никому не удастся переубедить — даже Мишке.

— Проиграл, да? Ты это признаешь? — осведомился Мишка в последний раз, и будто бы давая мне понять этим вопросом, что я должен к чему-то приготовиться.

— Да.

— Ну так получай! — он схватил случайные фигуры с доски и принялся энергично бросать их в меня.

Я так опешил, что даже с места не мог сдвинуться, а старался уклониться от летевших в меня шахмат, стоя на месте и не отрывая от лица взмокшего полотенца. Получалось не всегда, хотя и шахматы летели просто куда попало, ударяясь чаще всего о печь.

В комнату вбежала мать.

— У тебя что, совсем крыша поехала? Так, Максим, иди-ка в комнату, я сейчас с ним разберусь…

Она заставила его сесть; у него сочились слезы из глаз, он пытался ей что-то сказать, а вернее, протараторить, но она все перебивала его одними и теми же словами, вроде: «Хватит, хватит, замолчи. Тебе лечиться надо, ей-богу! От припадков. Хватит…» и т. д. — со все более успокоительной интонацией. Мишка так ничего и не мог вставить, ни единого слова; в конце концов, его попытки ослабели. Он повернулся к разграбленной шахматной доске, машинально запустил руку в хлебницу, стоявшую на подоконнике, и потащил в рот порцию крошек. Потом еще и еще… У него образовались пунцовые мешки под глазами и воспалившиеся сосуды в самих глазных яблоках были такого же цвета. Каждый раз, когда он открывал рот для новой порции крошек, у него вырывался теплый прерывистый вздох, пузыривший слюну.

Моя мать еще долго читала ему нотации, но, кстати говоря, ни разу не пригрозила нажаловаться его отцу ни завтра, ни послезавтра, никогда. Похоже, когда дядя Вадик напивался, он в прямом смысле слова переставал для нее существовать (так, по крайней мере, она всегда утверждала). Потом все же пошла спать, — а Мишка нет, он сидел еще очень долго, без электрического света, и все ел крошки.

Поверх оконных занавесок луна пролила на его кудрявую шевелюру мучнистое гуашевое пятно.

Позже он скажет мне, что в ту ночь под лунным светом у него случилось поэтическое настроение.

* * *

Полночная вспышка моего брата явилась предвестником настоящей беды — напрасно мы старались забыть.

II

Я открыл глаза.

Я сделал глубокий вдох… прерывистый.

Я приподнял голову.

…И все это одновременно. В эту ночь мне, похоже, не снилось никаких снов, так что я быстрее, чем обычно, вынырнул на поверхность, в явь. Свежий солнечный свет — точно такой же, как вчера, — вместе с ветром проникал в комнату; оконная форточка была отворена настежь; занавески раздувались переменчивыми цветочными запахами; холодными.

Сейчас утро? Безусловно.

Который теперь час? Скорее всего, около девяти.

И тут я услышал знакомые звуки радио «Маяк», сулившие разочарование. Увесистые, вкрадчивые на каждом тоне, опускавшиеся в самое нутро…

Но все же что-то изменилось.

Что-то? Нет, изменилось главное — теперь я мог определить, откуда они доносятся. С лукаевского участка. Совершенно точно.

С лукаевского? Быть такого не может, никогда бы не подумал! И все же факт оставался фактом.

Но было и еще что-то. Этот странный стук, частый, но неровный, похожий на удары молотка, — стук, перемежавший завороженные тона «Подмосковных вечеров». Доносился он откуда-то со стороны леса.

Я повернул голову и посмотрел на Мишкину кровать. Она была застлана.

В предбаннике слышались шаги моей матери. Я позвал ее. Открылась дверь в смежную комнату, и в ноздри мне ударило горячим запахом риса, очень тугим, едва ли не удушающим; мне стало неприятно.

— Что такое? Ты проснулся?

— Да. Завтрак скоро?

— Через десять минут.

— А где Мишка? Он что, вообще не ложился?

— Ложился, но уже встал.

Это было странно — даже когда он ложился в одно время со мной, то, обыкновенно, еще спал, когда я просыпался; теперь, выходит, он побил все рекорды: лег гораздо позже, а встал раньше.

— И где он? На «верхотуре»?

— Нет.

— Нет?..

— На улице, на участке.

Я вскочил и принялся одеваться, но предчувствие, гнавшее вперед, лишило меня всякого отчета, и я, когда уже был полностью одет, понял, что произвел, наверное, странное впечатление.

— Что такое? Куда ты так?.. — осведомилась мать.

— Э-э… я просто хочу кое-что проверить, хорошо?

— Ты на улицу?

— Да. Но мигом вернусь. К завтраку вернусь, — я махнул рукой.

С Мишкой я столкнулся на крыльце. Он со мной не поздоровался, опустил голову и шагнул в дальний угол.

— Ты здесь?

Он не ответил.

— Если ты здесь, то кто на «верхотуре»?

— На «верхотуре»? — он обернулся, — с чего ты решил, что там кто-то есть?

— Слышу! — и в подтверждение своих слов резко указал в сторону леса, но крыльцо-то располагалось с противоположной стороны дома, так что получилось, будто я указывал на дверь, из-за которой недавно появился.

Когда мы подоспели на место, нам все уже было известно — если приглядеться, с проездной дороги можно было увидеть, что происходило возле леса: Лукаев махал топором из стороны в сторону с таким остервенением, так широко, что казалось, в каждый удар по «верхотуре» (а вернее сказать, по тому, что от нее к этому моменту осталось), — он вкладывал всю свою накопившуюся злобу. Если бы он хоть раз промахнулся, то, скорее всего, по инерции долбанул бы себе топором по сухожилию или еще куда-нибудь.

Стоит ли говорить, что мы опоздали — напрочь? Ничего уже нельзя было спасти. От «верхотуры» не осталось даже фундамента — Лукаев вывернул из земли все четыре бревна и разрубил их на части; они же были хотя и чрезвычайно толстые, но гнилые, и поддались сразу. Все остальные доски тоже были переломаны. Только к номеру Лукаев не притронулся, никак его не покорежил, а просто отбросил в сторону, в траву.

— Чт… что вы… — стоя шагах в трех от останков «верхотуры», Мишка таращил глаза на Лукаева; ближе не подходил, но зато его поза приняла какой-то нелепый даже с точки зрения пластики вид: спина сгорбилась, подавая все тело вперед, но шея наоборот прогнулась назад; под подбородком образовались желваки.

Лысина Лукаева сверкнула на солнце; брови изогнулись, будто он отхлебнул кипятка.

— Вы что-то совсем обнаглели, чертовы пастеныши, — он сказал это ровным, низким голосом, но в то же время и сварливо, и медленно обтер рукавом пот с лица, очень тщательно, как делают это после чрезвычайно тяжелой работы, — шумите здесь постоянно по ночам, возле «верхотуры». Спать не даете.

— Это неправда! Мы не шумели! — закричал я.

— Да?.. А по дому моему тоже не кидали камнями, хотите сказать?

Я весь подобрался.

— Так вот знайте, если еще раз так сделаете, я вам руки и ноги пообломаю, слышали? — Лукаев сплюнул, почесался и отправился восвояси. Обернувшись ему вслед, я мог видеть удаляющуюся спину, как всегда чрезвычайно сутулую; рубаха между выдающихся лопаток сильно пропиталась потом, и от этого складки на материи были едва заметны. Топор, зажатый в руке, то и дело ударял обухом Лукаеву по икре — через шаг; выглядело это довольно неловко, более того, нелепо, а мне в свете нынешних обстоятельств стало от этого противно.

Что Мишка пришел в настоящую истерику, и говорить нечего — он бегал вокруг обломков «верхотуры», рвал на себе волосы и дергался так, словно его пытали раскаленным железом. Я же, напротив, будто бы в контраст этой жестикуляции, стоял и не двигался, и мрачно смотрел прямо перед собой: я знал, что если хотя бы чуть-чуть подвину взгляд вперед, обязательно наткнусь на краешек какой-нибудь поломанной доски, на печальный отголосок своего хулиганства — в конечном счете, это я ведь был во всем виноват. И чего мне тогда приспичило кидать по лукаевской крыше!

Но вместе с тем я чувствовал, как в моем теле начинают просыпаться и волны эгоистичного облегчения. Наступил исход, пренеприятный, но все же…

Теперь, когда Лукаев нам ответил, вопрос был закрыт, исчерпан. Мы получили vendetta.

«Теперь можно глубоко вздохнуть и начать жизнь сначала», — как любила говорить мать.

Стоит ли говорить, что Мишка не разделял этой перспективы?

III

После драматичного эпизода с гибелью «верхотуры» Мишка исчез; не очень надолго, всего-навсего на несколько часов, однако его и впрямь нигде не было: я оставил его одного возле деревянных обломков (сначала звал завтракать, но он и слышать ничего не хотел, так что я, поняв, вконец, бесплодность всех усилий, отправился домой один), — а когда вернулся через полчаса, Мишки уже и след простыл; попробовал немного порыскать по окрестностям, но успехом мои поиски не увенчались.

Разочарованный я вернулся домой.

— Ну так где он там? Что, так и не собирается завтракать идти? — поинтересовалась мать.

— Не знаю. На «верхотуре» его уже нет.

— A-а… ну все ясно — опять мозги заезжают. Спрятался куда-то.

— С чего ты взяла?

— Будто сам не знаешь или это в первый раз.

Все верно. Мишка и правда любил «ныкаться», когда бывал обижен, и обнаружить его было просто нереально.

— И не ищи его, лучше иди делом займись.

Заняться делом означало сесть под дерево и читать (между прочим, помогать по дому или в саду мать никогда меня не заставляла).

И раз она сказала «заняться делом», то теперь будет тяжеловато отвертеться. Я приуныл — без Мишки было совсем скучно.

— И что, действительно Лукаев вашу «верхотуру» поломал? — спросила вдруг мать.

Я ответил, что поломал — это не то слово, — с землею сравнял.

Конечно, мать была не такой жестокой, чтобы ответить на это: «Ну так вам и надо — не будете всякие идиотства строить», — кроме того, она слишком плохо относилась к Лукаеву, чтобы хвалить его поступки, даже если их результат являл собою то, чего она хотела более всего на свете.

— Ну и нечего расстраиваться — новую построите, если так уж надо будет, — выдавила она сухо.

Это ее «новую построите» сильно меня задело; как-то раз (где-то год назад) она по ошибке растопила печку моим детективным рассказом. Узнав об этом, я почувствовал себя так, будто у меня из груди вырвали здоровенный кусок плоти, с мясом, кровью и всем прочим; разумеется, я закатил истерику. И что я на это услышал от нее? «Нечего расстраиваться — новый напишешь, если так уж приспичит».

На сей раз я, однако, смолчал, проглотив ругательство, которое едва не сорвалось у меня с языка: она хотя бы не стала интересоваться, почему Лукаев сломал «верхотуру», — и на том спасибо; теперь надо было уносить ноги.

Возле окна послышались неясные движения — будто кто-то ступил на гравийную гряду, кое-где примыкавшую к фундаменту, а потом запутался в хмеле; а еще (но в этом я уже не был уверен), — короткий тычок в стекло, однако никакого предмета или руки я не различил.

— Мишка! — инстинктивно воскликнул я, подбежал, но по неосторожности задел изрешеченную банку «Nescafe» на подоконнике; она тотчас свалилась вниз, и на пару секунд ржавый, обиженный звон отвлек мое внимание.

Когда я высунулся в форточку, никого уже не увидел, хотя мне показалось, что сочная стена хмеля, пронзенная кое-где сухими и ломкими прошлогодними ветками («как седые волосы» — пришло мне в голову), — взъерошена немного сильнее обычного. Между тем, тропинка, огибавшая дом и колодец, была пуста. Теперь слышалось только жужжание насоса в колодце.

Нехитро было бы спрятаться в таком сложном растении… если бы Мишка уменьшился до размера насекомого, конечно.

Мишка — уменьшился в размерах? То есть как это?

Я сморгнул пару раз.

— Миш! — позвал я снова.

Никакого ответа не последовало.

— Я тебе сказала, не ищи его! Не занимайся ерундой, — настойчиво повторила мать.

— Отстань от меня.

— Что?

— Я сказал: от-вя-жись! — повторил я по слогам, с досадой и даже презрением.

Взял книжку и вышел на крыльцо.

По проезду на скорости 140 км/ч пронесся черный «Ауди», на долю секунды прочертя в воздухе задними фарами пару солнечных каракуль.

Лукаев уехал. И жену свою, конечно, прихватил. (Рассказывали, что как-то раз он заявил: «Я люблю быструю езду — это правда. Страх? Какой? Откуда? — так, словно он никогда и не опасался умереть. — А вот моей жене и правда лишний вред здоровью, стресс, так что какое там сбавить — я скорее уж буду раза в полтора больше выжимать… хэ»).

IV

Надо сказать, когда мать задевала меня за живое, я начинал проклинать ее про себя до такой степени, что сосредоточиться на чем-то другом был уже просто не в состоянии. Она ведь старалась ограничить мою свободу, а я этого терпеть нет мог. Но в результате, конечно, зря тратил энергию, а заодно сам еще себя загонял — в дополнительные рамки, — в мыслях.

За следующий час я не прочитал ни строчки (ну или, может быть, одну-две) — все сидел под деревом, смотрел на книгу, и то и дело во мне вскипала ярость, и в ушах звенело от материных слов: «Ну и нечего расстраиваться… новую построите, если так уж надо будет… ну и нечего расстраиваться… новый напишешь, если так уж приспичит… нечего расстраиваться… нечего… расстраиваться».

«Когда же это кончится?.. Все — надо писать новый детективный рассказ, — решил я, в конце концов, — …но у меня ведь нет сюжета. Вот черт!»

Да, что правда, то правда, — сюжета не было, но, так или иначе, это были полезные мысли: позже, когда сюжет «подослали» обстоятельства, я уже пребывал во всеоружии. И обстоятельства будут такой силы, что я даже примусь не за рассказ, но за роман.

Я сходил в дом, принес Мишкины экю и, положив купюры в развернутую книгу, до самого обеда занимался тем, что любовался на них… …………………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………

Мишка объявился после обеда, когда я, и правда уже забеспокоившись, отправился к Ольке, — хотел заручиться ее поддержкой в поисках. И вдруг обнаружил, что она играет в карты возле своего домика — не с Мишкой, но с Сержем, Пашкой и Димкой. Ничего особенного — они часто так сидели, но все же от меня не ускользнуло, что они будто бы еще что-то пережидают, или даже вернее будет сказать: «стараются убить время».

Прежде чем, постучавшись в калитку, объявить о своем присутствии, я расслышал обрывки разговора — они обсуждали ограбления. (При этом Димка в разговоре не участвовал: восторженное выражение на его лице достигало попросту безмерной степени, если он садился за карты, и никакая, даже самая любопытная и животрепещущая тема, не способна была уже отвлечь его; играли они в «дурака», и он был только и занят тем, чтобы не остаться).

— Мне моя бабка знаешь, чего рассказала? — говорил Серж, — она ж у меня все знает — ха!.. И с нее бывает толк, оказывается. Так вот, ты в курсе, да, что Перфильев приходил на наш проезд и в сером доме смотрел?

— Ну слышала, конечно, и что? Он грабителей там искал? — спросила Олька.

— Не грабителей, а наводчиков. Слышала о наводчиках?

— Ну слышала.

— А знаешь, кто, оказывается, выяснил, что у этих грабителей есть еще и наводчики?

— Нет. И кто же? Перфильев?

— Его жена.

— Жена?

— Точно, жена, — сквозь решетку деревянной калитки я видел, как Серж с хитрющим видом выставил вперед указательный палец.

— А она-то как об этом узнала?

— Очень просто, — и Серж вкратце рассказал Ольке, как жена Лукаева увидела возле дома на третьем проезде («на этом же проезде, как ты помнишь, молоканка живет»), — какого-то паренька, он все ошивался, высматривал, а ей сказал, что друга своего ждет.

— И ты говоришь, жена сторожа пошла спросить у молоканки, кто живет в том доме? — сказала Олька, когда Серж закончил.

— Точно. Оказалось, какой-то сумасшедший старик. Никакого детского населения. Так что вот откуда ниточка о наводчиках.

— От жены сторожа!

— Да. И от молоканки.

— Это твоей бабушке сам Перфильев рассказал?

— Нет. Перфильев рассказал Лукаеву, а он уже — моей бабке. Терпеть не могу, когда она начинает всякую ерунду пороть, но на сей раз она правду говорила — это я понял. Кстати, Лукаев уже уехал. Ты знаешь?

— Ну конечно знаю!

— Сломал «верхотуру» и уехал, — раздумчиво проговорил Серж и причмокнул губами.

— Так почему он все же это сделал? — осведомился Пашка.

— Ты о «верхотуре»?.. Чтобы отомстить за то, что Макс кинул по дому. Лукаев действительно чокнутый! — Серж повернулся к Ольке, — а ты была права, что он не отступит.

— Когда я такое говорила?

— Вчера.

— Вчера я сказала Максу и Мишке: «теперь будете расхлебывать самостоятельно».

— Ну.

— Вот именно: это, а не то, что ты сказал.

Тут я постучал.

— О, вот-те раз, кто к нам пожаловал! — фыркнул Пашка.

— Ты в карты будешь? — осведомился Серж.

— Я Мишку ищу, вы не видели его? Он уже как полдня пропал — нигде нет.

— Пропал? Ха-ха, ну ты скажешь тоже! Он в доме, — Серж кивнул на занавеску в дверном проеме.

— А почему вы тогда здесь?

— Потому что он просил его не отвлекать — он занят разработкой государства, — сказала Олька.

— Скоро он позовет нас и сделает важное сообщение, — присовокупил Серж.

— Садись, подключайся! — Димка.

— Сначала доиграем кон! — его брат.

— Оль, кто там пришел? Макс? — послышался знакомый голос. Я облегченно вздохнул: это был голос успокоившегося, но очень сильно занятого человека, — так бы я охарактеризовал.

— Да, точно, он.

Занавеска отдернулась, показалась Мишкина шевелюра. Он посмотрел на меня и молча кивнул — так кивают человеку, который нанес обиду, но потом извинился; инцидент исчерпан, но все же не до конца: взаимоотношения вернулись не на прежний уровень, а на ступеньку ниже. Меня это, тем не менее, удовлетворило.

Мишка снова исчез.

— Ты долго еще? — спросила Олька.

— Нет… не знаю.

V

Как только Мишка позвал нас, мы мигом побросали карты (даже Димка по этому поводу не выказал возмущения: он проиграл два последних кона, а в текущем набрал столько карт, что еще чуть — и пришлось бы удерживать их зубами), вошли в дом и расселись кто куда.

— Итак, я говорил вам, что собираюсь сделать десятиминутное объявление, но я столько здесь уже написал… — всю последующую дискуссию Мишка в основном простоял, облокотившись на стол, почти не меняя позы; и чаще всего говорил серьезно, спокойно и даже торжественно. Мишка кивнул на тонкую зеленую тетрадь, которую сжимал в руке, в клетку; похоже, он и правда успел исписать ее почти всю, — …в общем, думаю, это будет несколько дольше. Так что лучше устроить обсуждение. По всем вопросам.

— То есть…

— То есть, Серж, вы вполне можете прерывать меня. Но только не навалом. Тема важная как никогда. Я говорил уже вчера — это слышали Макс и Оля — что эта идея: создать в нашем поселке суверенное государство очень и очень любопытна. И что она не оставляет меня — так было вчера. Сегодня, однако, я смело могу утверждать, что она требует скорейшего воплощения. Вы, разумеется, свяжете это с теми неприятными событиями, которые произошли сегодня утром, и будете отчасти правы. Видно, и впрямь нужно было мне сильное побуждение — чтобы я начал действовать. Да, я покривлю душой, если скажу, что разрушение «верхотуры» Юрием Лукаевым не имеет никакого отношения к тому, что я принялся писать теорию государства, — Мишка так и сказал «Юрием Лукаевым» — это я отчетливо помню, — к тому, что я хочу воплотить ее в жизнь. Но гораздо важнее то, что предвосхищало эту теорию, а именно, процесс рисования экю. Во-первых, потому что это символ объединения, и мы будем стремиться к тому, чтобы государственный режим, зародившись в нашем поселке, распространился позже по всему миру…

(Мишка сказал именно «по всему миру» несмотря на то, что экю — валюта, которую предположительно должны были ввести в пределах Европы. Несостыковка — я, однако, передумал прерывать его и акцентировать на этом внимание — экая важность: Европа или весь мир.

— …Во-вторых, еще более важно то, как я рисовал эти экю…

Я вздрогнул, потому что Мишка сделал ударение на слово «как».

Я думаю, ты хотел сказать не «окно», но… «балкон»?

Пурпурный циферблат с золочеными стрелками…

Мой сон…

Мишка угадал его.

— …рисовал, используя весь — какой у меня только есть — талант живописца. И на этом — прошу вас не удивляться — будет строиться весь наш будущий государственный режим… Так… — он перелистнул тетрадь на самую первую страницу, — зачем вообще нужно это государство? Не в плане объединения уже, нет — с точки зрения людей, которые будут в нем жить, — вот что я теперь имею в виду…

— Зачем нужно государство? — переспросил вдруг Серж.

— Нет-нет, наше государство, именно наше — зачем оно?.. Но, кстати, хорошо, что ты вспомнил о более обширных государствах; вот, к примеру, то, в котором мы родились и обитаем по сей день: если есть оно, то зачем нужно еще и наше? Зачем нужно будет наше государство? И я призываю вас посмотреть на людей. Просто посмотреть — все. Более обширные государства устранили хаос, навели кое-какой порядок, сделали людей организованней, лучше, но… все-таки не до такой степени, чтобы те стали совсем положительными.

— Вот этим ты и предлагаешь заняться: сделать людей «совсем положительными»? — снова вступил Серж, намеренно, конечно же, копируя Мишкину терминологию; мне, однако, показалось, что он весьма заинтересован — не до такой степени, если бы это была его собственная идея, но все же шутливости в нем не было ни капли.

— Угадал, — Мишка прищелкнул пальцами.

— Это и есть ответ на вопрос «зачем»?

— Нет.

— Нет?.. Подожди, как это нет? Я не понимаю…

— На самом-то деле… — Мишка опустил глаза; вид у него был интригующий.

Я понял: он намеренно нас запутывал. Втихую упивался своим инициативным положением лидера? Нет, главным для него было стимулировать наши интересы. Как мы сумеем плодотворно выполнять обязанности, которые на нас лягут, если будем заинтересованы меньше его?

— Итак, если мы скажем, что государство нам нужно для того, чтобы установить здесь контроль — нет, это не главная соль; мы установим контроль, да, но качественно отличающийся от того, который установили другие, более обширные государства…

И тут Мишка, выдержав короткую паузу, попал, что называется, точно в цель, в десятку, — но это была моя десятка, именно моя, — меня же так до сих пор и не оставляли мысли о сегодняшнем инциденте с матерью. (Даже любование на экю не помогло).

— Наше государство будет стремиться установить взаимопонимание между людьми, — он снова остановился, а потом повторил еще раз, едва ли не по слогам:

— Взаимопонимание. Да.

То, что я тотчас же «клюнул» и говорить нечего: я встрепенулся, посмотрел на него горящими глазами — он тоже, наши взгляды встретились, — я покраснел, привстал, потом опять сел. Мне хотелось тараторить; я не знал только, с чего начать: мыслей возникло огромное количество и сразу же, скопом, и все они в первый момент сохраняли равноправие, — так всегда со мной бывало — в минуты крайнего возбуждения.

Мишка однако помог мне.

— Макс, что такое?

— Я-я…

— Пришла в голову какая-то мысль?

— Да.

— Ты не мог бы озвучить ее?

Теперь уже я мог ее озвучить, но вовремя остановился: речь все-таки шла о моей матери.

— Я-я… ну… может быть, мы лучше выйдем, и я все скажу тебе… наедине?

Пашка отреагировал быстрее моего брата.

— Наедине? Хо!..

А Серж тут же прибавил:

— Вот это номер! Больше двух, вслух говорят, дружище!

Но Мишка жестом остановил их.

— Нет-нет, не надо на него давить… — послушай, Макс, сейчас не самое подходящее время, чтобы куда-то выходить. Лучше так поступим: я задам тебе пару вопросов, по самой сути. Чтобы и все остальные тоже самую суть поняли. А то, что не хочешь выносить на общее, останется при тебе, обещаю. Идет?

Я кивнул.

— Хорошо.

— Ты ведь подумал о каком-то человеке, правильно?

— Да.

— Который тебя угнетает и с которым ты как раз таки и хотел бы установить взаимопонимание?

— Вот видите! Это и есть самая суть. Все остальное неважно пока, — он обвел взглядом окружающих, — а что скажете насчет себя? Есть ли такие люди в вашей жизни? Не может не быть.

— Ну еще бы! — мигом откликнулся Серж, — только спроси… меня бесит моя бабка. Она меня достала. Про-о-осто достала! — повторил Серж; его голос сделался пронзительным; хрипотца усилилась; глаза превратились в обиженные ромбики.

— Мне не нравится Геннадий, — важно заявил Пашка…

— Сварщик? — уточнил Мишка.

— Да-да.

— Почему?

— Не знаю… я думаю, почему.

(Поскольку все тоже вслед за Сержем принялись называть своих «недругов», его это, можно сказать, сбило — про свою бабку он некоторое время больше не вспоминал).

Помню, Олька высказалась очень сдержанно. Она не могла так сразу назвать какого-то конкретного человека. В каждом есть, конечно, мелкие недочеты (так она это назвала — словно речь шла о контрольной работе в школе), но недочеты ведь всегда бывают, этого не изменить, «а если бы и появилась такая возможность — изменить, — я бы не стала».

— Почему? — осведомился Мишка.

— Потому что от этого еще больше человека любишь — так мне кажется.

— Замечательно, просто замечательно. И очень умно. Молодец, — Мишку по всей видимости впечатлило ее высказывание, — человеколюбие — вот к чему мы тоже обязаны стремиться в нашем государстве.

Я назвал Перфильева. Мишка, между тем, заметил резонно, что нам следует объяснять, за что именно не по душе тот или иной человек, и если так выйдет, что это лишь ширма, «а на самом деле виновник всему участник нашего собрания», — тогда объяснение будет признано недействительным.

— Верно, — Олька улыбнулась слегка, но ни на Мишку, ни на меня не посмотрела.

Я покраснел с досады и ничего больше не говорил.

— Само собой разумеется, — прибавил Мишка, — что все здесь собравшиеся обязуются и себя изменять в лучшую сторону.

Серж предложил: что если всем нам составить список «человек — негативные качества», но Мишка покачал головой:

— Только не сейчас. Я же просто попросил вас назвать людей, можно сказать, в доказательство того, что эта тема назрела — тема государства. И остановиться сейчас надо на ней, на общих моментах.

Наступила Димкина очередь, но он вместо того, чтобы тоже назвать какого-то человека, обратился вдруг к Мишке:

— А ты сам-то что скажешь?

— В смысле?

— Лукаев, да? Я про твоего недруга…

— После того, как мы введем в поселке новый государственный строй, результаты не заставят себя долго ждать, вот увидите, — Мишка заморгал глазами и смотрел теперь куда-то вниз — очевидно, не желая ни с кем встречаться взглядом; у него еще слегка покраснели щеки, в остальном же он был абсолютно спокоен, — все те люди, которые вызывают сейчас неприятие, станут нашими хорошими друзьями.

Димка заявил:

— Что ж, раз ты не хочешь назвать Лукаева, тогда я это сделаю. А то даже смешно получится, если никто его не назовет.

Этого, однако, почти никто не услышал, потому что одновременно с ним Серж нетерпеливо осведомился у Мишки:

— Как? Как это сделать?

— Вот об этом, Серж, я как раз и хотел поговорить. Только сразу прошу вас набраться терпения.

ТЕОРИЯ ГОСУДАРСТВА

1. Денежная единица: экю

Примечание: экю — символ объединения. Наше государство призвано стать эталоном, ориентиром, основой, наконец, единого миропорядка.

— Можно сказать, это будет нечто, вроде эксперимента, — читал Мишка из тетради, — но тут же возникает вопрос: чем мы лучше других экспериментаторов? Огромное количество людей и до нас уже делало попытки отыскать идеальное государственное устройство. Мы, однако, находимся в выигрышном по отношению к ним положении: свой эксперимент мы будем проводить на совсем небольшой территории, т. е. в нашем поселке. Позже, если эксперимент увенчается успехом, результаты распространятся на весь 138 мир. Естественным образом — ну, вы понимаете. Какие возможности открывает малая территория? Первое, что приходит на ум: мы, правящая верхушка, сумеем оказывать на людей непосредственное влияние. Здесь, однако, необходимо сохранять осторожность и не увлекаться: во-первых, не забывать о гуманности; во-вторых, помнить, что впоследствии — когда наш режим распространится по всему миру — возможность непосредственного влияния окажется утраченной. (Вот почему, Серж, я говорил тебе, что следует повременить пока со списком, который ты хотел составить). Каждый факт нашего непосредственного влияния на людей должен быть четко обоснован и выверен. Но полагаю, речь идет о неких корректировках в случае какой-либо формы отклонения человека от… я назвал это здесь «универсальным стержнем», — Мишка кивнул на тетрадь, — хотя можно это как угодно называть. Государственный режим, общая деятельность жителей нашего поселка… словом, те фундаментальные изменения, которые будут введены для всех.

— И какие же это? — осведомился Серж.

Мишка улыбнулся. Очень хитро.

— Я же сказал позже… Сначала я хотел обсудить государственные границы.

2. Территория

1) поселок;

2) на юго-востоке до караульного помещения (когда Мишка озвучивал постановление, он осведомился попутно: «там юго-восток у нас, кстати?»); (дорога в город по выходе из леса государству уже не принадлежит, однако используется в качестве торгового пути);

3) горка от главных ворот, по которой машины приезжают и уезжают, и далее до середины бетонной дороги (другая половина принадлежит ближайшей деревне);

4) леса и поля, окружающие поселок за его ограждением.

Отмечу: для того, чтобы принять это простейшее и размытое (хотя таковым оно тогда нам не казалось) постановление, потребовался час с лишним.

Прежде всего, потому что представлялось разумным (всем, кроме Мишки) и даже очевидным совместить государственные границы с поселковым ограждением.

— Так проще всего, — сказал Пашка.

— Проще?.. — откликнулся Мишка. — Кому же достанутся окружные леса? Они принадлежат поселку, нам — садоводы частенько ходят туда за грибами.

— И пусть ходят, — согласился Димка, — что тут такого?

Мишка покачал головой.

— Нет, Дим. Мы же серьезными вещами занимаемся, понимаешь? Это государство. Государство. Ты что, свободно, пешочком, можешь пересечь границу России, и тебе ничего за это не будет?

— Нет, не будет! — игриво ответил Димка и заржал.

— Если мы объявим, что окружной лес — территория чужая, то жители нашего государства появляться там не смогут.

— А мы сможем? — спросил Димка.

— Мы тоже жители нашего государства, Дим, — терпеливо ответил Мишка.

— Значит, нет?..

Чуть позже Мишка озвучил, наконец, что резоннее было бы и лес относить к государственной территории. Это вызвало большое неприятие у Пашки: «отец все время заставляет меня ходить с ним в лес, а я не хочу, так что было бы лучше…»

Димка тотчас разинул на него рот:

«Что ты имеешь против леса, паяло?»

Конечно, и меня это тоже возмутило, но я промолчал — лучше, когда начнется голосование, просто проголосую за расширение границ.

Мишка призвал их к порядку и напомнил, что просил не перебивать его хором.

— Мы не хором.

— Также, пожалуйста, Дима я попросил бы тебя обходиться впредь без оскорблений. Мы на заседании и решаем важные государственные вопросы… — заявил Мишка намеренно официальным тоном.

— Я ему за такие обзывательства, знаешь, что…

— Помолчи, Паш, и ты тоже. Дай договорить, — ей-богу, в этот момент мне показалось, что Мишка сейчас потребует у Димки извиниться перед братом; но нет:

— Я настоятельно рекомендую расширить границы.

— Я против! — тут же взвился Пашка, — а давайте проголосуем!

Проголосовали: двое против (Пашка и Серж), остальные за.

Разумеется, Пашку результат разозлил чрезвычайно.

— В любых голосованиях нужно прислушиваться к меньшинству! — заявил Серж…

…И т. д.: реплика за репликой, наслоение реплик, только убивающих время — больше ничего.

Как вчера, когда, готовясь играть в «салки на великах», мы долго-долго пытались разделиться на водящих и угоняющих.

Завершая разговор о территории, Мишка сказал:

— Представьте теперь, что мы встретили в поселке или где-то в лесу незнакомого нам человека. Что если это не гражданин нашего государства?

— Надо потребовать у него доказательств. Что он живет в поселке, — сказал Серж, — если не возражаешь, я хотел бы этим заниматься.

— То есть, ты хочешь заниматься охраной территории? Вместе с Перфильевым?

Я вздрогнул, услышав эту фамилию.

— Нет, я хочу один!.. Ну или с Пашкой… Охрана только в таком виде будет существовать?

— Ну не будем же мы выставлять отряды по периметру — народу не хватит, даже если всех жителей поселка привлечь… Хорошо, раз ты так хочешь, мы предложим Перфильеву отставку, — говоря это, Мишка незаметно подмигнул мне.

О боже, так он все-таки на моей стороне! Перфильева в отставку! Наконец-то справедливость!.. — поначалу я даже вздохнул с облегчением…

Но согласится ли он?

— … только ради тебя, Серж. Если же он упрется, будете выполнять эти обязанности на пару.

3. Государственный режим (касательно основной деятельности граждан): прежде всего, необходимо развивать в людях творческое начало. Как известно, однако, творчеством много не заработаешь, — а все сегодня стремятся заработать, «перспективы ведь какие открылись! И многие, главное, стремятся быть специалистами узкого профиля — чтобы проще и быстрее было продвигаться по карьерной лестнице».

Помню, я выкрикнул:

— Это просто отвратительно! Необходимо это искоренить.

— Гораздо эффективнее поставить людей в такое положение, чтобы им ничего не оставалось, кроме как соединить творчество с узкопрофильной деятельностью, — отреагировал Мишка, — чтобы это и был единственный способ заработать. И чтобы, в то же время, это доставляло им удовольствие.

Серж с недоверием покачал головой.

— Это невозможно сделать… чтобы всем? Нет…

— Ха-ха… это как посмотреть. То, что я придумал, решает проблему.

Все жители поселка-государства будут рисовать денежные знаки, чтобы обменивать их на продовольствие.

Все, конечно, после такого заявления опешили.

— Как так? — спросил кто-то из нас.

— Да так же! — упиваясь нашим недоумением, Мишка так и подскочил на месте и в полном экстазе принялся крутить ручкой перед искривленным лицом.

Совершенно неподражаемая улыбка-маска!

— Отказаться они от этого не смогут, потому что тогда помрут с голоду! Неужели вы не видите, что эта просто гениальная фишка. Кажется, это узкопрофильная деятельность, специализация. А на самом-то деле, живопись — это огромный мир, постигая который человек приобретает важную добродетель — разносторонность.

— Это идея мне нравится, — признала Олька.

— Нет, подожди-ка, я не понимаю… — вступил Серж, — деньги всегда печатаются по образцам…

— В том-то и дело, что теперь не будет никаких образцов, — в восторге перебил его Мишка.

— То есть, все будут рисовать купюры, как им вздумается? Любого достоинства?

— Нет, вот здесь, конечно, мы выставим ограничения. Думаю, максимальное достоинство купюры — сто экю. Вообще говоря, возможные достоинства будут устанавливаться законодательно.

— Нет, а… ну ладно, и дальше что?

Все будут проявлять максимальные старания в рисовании экю, потому что если художественные достоинства окажутся неудовлетворительными, купюра к обмену допускаться не будет.

— Кто же объективно это оценит? — спросил Серж.

— Государственная комиссия, конечно, — важно ответил Мишка, — верховная власть.

— Все будут рисовать одни стольники, чтобы побыстрее разбогатеть, — заметил Димка.

И тут Мишка озвучил еще один тезис:

К художественным достоинствам купюр большего достоинства предъявляются большие требования, и наоборот.

— Это и решит проблему, — заключил Мишка.

Пауза.

— Я все-таки… не понимаю, как эта система может изменить людей в лучшую сторону, — сказал, наконец, Серж, — я прямой связи не вижу.

— А вот в том-то и дело, что здесь ее нет. Любые меры, направленные на нейтрализацию конкретного недостатка, оказывают на человека воздействие поверхностное и не меняют его коренным образом. Иное дело фундаментальное воздействие — меняется само сознание человека, его мировоззрение, отношение к жизни.

— Люди будут только и делать, что рисовать деньги, — Серж говорил утвердительно и, по всей видимости, стараясь поймать Мишку на какой-нибудь логической неувязке.

— Люди будут посвящать себя творчеству — то количество времени, которое сочтут нужным.

— Все станут одухотворенными и добрыми.

— Ну… в упрощенном смысле, да.

— Нереально, — заявил Серж, — обязательно найдется кто-то, кто выбьется из общей массы.

— И не один, — поддакнул Пашка.

— Точно. И не один.

— С этим я, конечно, согласен.

— Здесь-то мы и будем делать внушение. А возможно и… — Серж многозначительно постучал кулаком правой руки о ладонь левой.

— Нет-нет.

Серж поджал губы. Мишка продолжал:

— Воздействовать мы будем гуманно и опосредованно. Как это будет выглядеть на практике? Приведу пример. Предположим, нам не нравится, как ведет себя какой-то конкретный человек. Разумеется, мы должны дать понять, что не удовлетворены. Но как это сделать? Не напрямую, потому что это может вызвать конфликт… — Мишка перевернул страницу в тетради, — …я здесь даже записал способ — на мой взгляд, совершенно потрясающий… Мы более внимательно начинаем относиться к творчеству человека, которого хотим изменить. К его купюрам то есть.

— Он это почувствует и вынужден будет подчиниться нашим требованиям, — сказал Серж.

— Нет, еще тоньше… Каким требованиям? Напрямую мы ничего не будем говорить. Мы назначаем вспомогательную литературу о живописи, которая должна помочь ему состояться как художнику — так мы скажем. Затем просим его высказать какие-то свои соображения о прочитанном. Он высказывает. «Нет, — говорим мы, — на самом деле ваша позиция неверна». И излагаем иную. Затем прибавляем ко всему прочему, что люди, которым свойственна его — неверная — позиция, присущи также кое-какие негативные качества: первое, второе, третье… называем те как раз, которые нас в нем и не устраивают. Они-то, мол, и препятствуют тому, чтобы правильно оценить творчество вообще и живопись в частности.

— То есть мы делаем намек.

— Именно. В результате же человек поймет, наконец, что ему следует измениться — сам. А свобода его никаким образом при этом нарушена не будет.

— То есть это тактика придирок, — установил, наконец, Серж.

— Повышения требований — я сказал.

— Нет, я не верю…

— Во что? — осведомился Мишка уже с вымученной интонацией; тряхнул тетрадью, которую сжимал обеими руками.

— Прямо так уж люди тебя послушают и изменятся — по мановению волшебной палочки. Если хочешь изменить человека, надо действовать на него более жестко, — продолжал Серж, — вот, к примеру, моя бабка. Ее ничего не изменит, пока ей молотком по голове не постучать.

— Но это противоречит основам гуманизма, — возразил Мишка, — вся соль нашего эксперимента…

— Я все прекрасно понимаю. Я просто не вижу, какими средствами ты собираешься подчинить себе людей.

— Не подчинить, но повести за собой, — заметил Мишка.

— А это он умеет, — ухмыльнулась Олька.

— Государственный кодекс решит все проблемы, мне кажется. В соответствии с ним и ты, Серж, между прочим, будешь выполнять свои… полицейские функции, — думаю, Мишка собирался сказать «охранные функции»; слово «полицейские» пришло ему, видимо, в последний момент; само собой.

Серж, однако, на это слово вообще не обратил никакого внимания; видно, воспринял его как естество.

— Кодекс? Что ж ты раньше молчал… Но видишь как опять ты говоришь: «все проблемы»… Ну ладно, я хочу послушать.

Конечно, в этот момент стало уже ясно, что Серж решит пойти «оппозиционным путем».

4. Кодекс.

И то, что Мишка не сказал по части кодекса ничего конкретного (здесь, по сути дела, вообще не было ни одного постановления), только еще больше, конечно, ускорило это решение.

Снова Мишка принялся говорить о фундаментальных преобразованиях; призывал действовать как можно более гуманно и не спешить. Как обрести власть над жителями поселка? («Обрести, а не завоевать», — Мишка это подчеркнул). Сделать так, чтобы они во всем подчинялись нам? Через авторитет. Авторитет же я предлагаю обрести следующим образом: составить хороший и логичный государственный кодекс.

— А что в нем будет? — спросил Серж.

— Прежде всего, я намерен описать новый режим. Более детально, а не так, как в этой тетради.

— Миш… — попытался вмешаться Пашка, но на первый его зов Мишка с Сержем не обратили никакого внимания.

(Дело в том, что Пашка и Димка опять принялись спорить — на сей раз, по поводу игры в ноус:

«Ну-ка пойди и убери этот чертов стол с шайбами из моей комнаты, поэл?» — командовал Пашка.

«Да щас тебе!»

«Не „щас тебе“, а быстро! Кто тебе разрешал его ставить туда без спроса?»

«Ну прямо, я буду у тебя разрешения спрашивать! Мы играли с отцом после обеда. И он сказал, что еще хочет с тобой поиграть».

«Я не буду играть в ноус. Дебильная игра. Как только новый государственный режим вступит в силу, я запрещу играть в ноус».

«Да щас тебе! Я не позволю…»

«А кто ж тебя спросит! Я буду на государственной службе — вершу, что хочу. А если помешаешь мне, я тебя в тюрягу засажу».

«Да щас тебе», — в третий уже раз повторил Димка).

— Но я же говорю, что простого описания режима недостаточно. Что еще там будет? — сказал Серж.

— Миш, послушай… — настойчиво позвал Пашка во второй раз.

— Ну что такое?

— Я поддержу твой кодекс, если там будет статья о запрещении ноуса.

— Что ты имеешь против ноуса, паяло? — возопил Димка.

— Заткнись, — коротко бросил в его сторону Пашка.

— Паш, мы уже говорили, что наше государство не для удовлетворения чьих-либо эгоистических потребностей.

— Ты запомни, у него нет никакой конкретики, — подмигнул Пашке Серж.

Затем он повторил спокойно:

— Так что еще будет в кодексе?

— Я… не решил еще… — уклончиво отвечал Мишка.

— В любом случае, как я понимаю, все будет исходить из тех тезисов о государственном устройстве, которые мы уже утвердили, правильно?

— Ну… да. Они же конституционные, понимаешь? Фундаментальные.

— Скажи мне, в таком случае, как с помощью них ты собираешься найти ребят, которые вскрывают дома в нашем… государстве, да. Они же нарушают закон, и здесь нужны конкретные меры. Явно.

— Необходимо сначала записать этот закон, — настойчиво порекомендовал Мишка.

— А потом-то что? Что потом?

— Ну, например, мы могли бы выйти на их след с помощью охраны государственных границ. Постоянные проверки…

Серж быстро покачал головой (весь его вид говорил: «теперь-то я нащупал слабое место, уже абсолютно точно, и каждая новая твоя попытка только еще больше обличает несовершенство этой теории»).

— Не годится. Нужно заняться расследованием этих ограблений, — сказал Серж.

Я навострил уши; в груди у меня заколотило; я пялился на Мишку: что он ответит? Поможем Стиву Слейту в поимке грабителей… и Хадсона. Он же, по всей видимости, их заправила.

— Стоп-стоп… заняться расследованием, говоришь?.. Хм… похоже, ты Энид Блайтон начитался!

— Слушай, ну хватит уже, а? — воскликнул Серж в сердцах, — ну хорошо, если ты настолько аморфен, я возьму дело в свои руки. Кто со мной?

— Я! — выкрикнул Пашка.

Я колебался.

— А ты, Максим, что скажешь? Твое мнение? — Серж обратился очень официально — ну точно на манер того, как Мишка говорил весь вечер.

Я решил, что еще остается шанс убедить Мишку в проведении расследования.

Когда Серж понял, что я все-таки не скажу ни слова, перевел взгляд на Димку.

— Ну ладно… а ты?

— Не знаю, можно попробовать, — отвечал тот.

— Хорошо. Остальные, как я полагаю, — он посмотрел на Ольку, — на стороне Мишки. Ладно, а я займусь расследованием. И еще составлением списка. Пороков моей бабки — начну с нее. Затем придумаю способы, как ее перевоспитать. Индивидуальные рецепты.

— Как знаешь, — ответил Мишка как бы между прочим — будто и не слушал последнего голосования, и результаты были ему неинтересны (но я заметил, как в какой-то момент он бросил на Сержа косой, недружелюбный взгляд); теперь Мишка прочитывал в тетради какой-то абзац и старательно грыз ноготь.

Тут наше собрание самым неожиданным образом оказалось прерванным: с улицы послышался настойчивый оклик в нос, три слога на одном тоне с другого конца проезда:

— Сережа!

Серж подпрыгнул, как ужаленный, — это была его ненаглядная бабка, против которой он совсем недавно строил контрпланы. Он вышел из домика (дверь все время оставалась отворенной).

— Я здесь.

— Ну-ка домой!

— А что случилось?

— Я сказала: до-мой!

Серж повернулся к нам.

— Мне пора. К завтрашнему дню я много чего сделаю — вот увидите; это насчет бабки. А насчет ограблений — прежде, чем я начну, подумай еще раз, не хочешь ли присоединиться, Миш.

Пашка встал.

— Сегодня не выйдешь уже что ли?

— Не знаю. Посмотрим.

— Я с тобой пойду.

— Проводим их? — предложила Олька.

Выйдя на проезд, я вглядывался в удаляющуюся фигуру Сержа; его бабка стояла возле садовой калитки, ведущей на их участок, — ее живот выпятился, плечи, напротив, подались назад, — Серж очень спешил, едва ли не подскакивал на ходу каждый раз, когда одна из рук Родионовой, упертых в бока, взмывала вверх — совершить безмолвное, настойчивое мановение-призыв, которое можно было перевести одним-единственным образом: «Ко мне!»

От этой картины по моей спине заскользила холодная струйка.

Пашка неверными шагами плелся следом за своим другом; Димка остался с нами.

Родионова перестала махать своему внуку, только когда он был уже метрах в пяти от нее, — она медленно отворила калитку, но входить не стала, — собиралась пропустить Сержа вперед.

Мой брат не обращал никакого внимания на эту картину — разговаривал с Олькой.

Она спросила его:

— Ты тоже уходишь?

— Не знаю. Наверное. А что еще обсуждать? Я хочу кодекс начать делать.

— Сегодня?..

— Не знаю… лучше завтра и при твоем участии.

— Мишка, давай еще останемся. Ну пожалуйста! — я принялся канючить.

— Нет-нет, все. Мы уходим. Потом возможно еще вернемся, но сейчас надо домой заглянуть.

Но Олька вдруг взяла его за руку.

— Постой.

— Что?

— По поводу этих ограблений… Серж прав, один кодекс не поможет.

— Я знаю. И что ты предлагаешь?

— Ну… — Олька помялась; в том, что говорил Серж, действительно было рациональное зерно, она это понимала, а значит, сейчас и Мишку уломает.

Однако характерного волнительного стука в груди я на сей раз не почувствовал: «Мы будем расследование вести! Класс!» — нет, никакой такой эйфории или чего-либо подобного; слишком угнетающе подействовал на меня вид Сержевой бабки. Я впервые задал себе вопрос: а с чего мы вообще решили, что нас послушают, будут нам подчиняться?

— Мы могли бы… — продолжала, между тем, Олька, — если и не заниматься расследованием открыто, то хотя бы попробовать составить свою версию происходящего. Ты же говорил о завоевании авторитета, помнишь? По-моему, отличная тропка к авторитету… Послезавтра состоится общее собрание садоводов, ты в курсе?

— Да, что-то такое слышал.

— Ну вот. Ты мог бы выступить со своей кандидатурой — на председательский пост. Кому нужен Страханов!

— Вопрос, конечно, риторический.

— У тебя будет шанс — если пообещаешь раскрыть это дело. Во всеуслышание.

— Ага, вот видишь! Уже раскрыть! Ну ладно, я не возражаю… конечно, сначала лучше раскрыть, а потом уже выдвинуть кандидатуру. Но у нас времени не хватит.

— Ты должен выступить на собрании, — повторила Олька, — если даже тебя не выберут, все равно, мы сделаем серьезную заявку.

— Его и не выберут, — изрек вдруг Димка, стоявший все это время чуть поодаль.

— Почему это? — осведомился я; с раздражением, которое, вырвавшись у меня совершенно неосознанно, обнажило все мои тайные сомнения.

— Потому что он ребенок, — ответил Димка просто, — и мы все тоже дети.

Тут уж и Мишка отреагировал:

— Почему ты так говоришь?

Самый очевидный ответ был: «потому что это правда». Его, однако, не последовало. То, что Димка ответил, по сути дела, ответом вообще не являлось. И поэтому, быть может, это произвело на меня значительно более сильное впечатление.

— Я говорю то, что мне пришло в голову. Мы же только играем и все.

— Да неужели? — мигом отреагировал Мишка, — все Оль, я согласен. Послезавтра выдвигаю кандидатуру.

— Отлично.

— Пошли, Миш…

По пути домой он наставлял меня:

— Матери не вздумай говорить о наших планах. И ничего о государстве — вообще.

— Мы будем помогать Стиву в расследовании?

— Конечно.

— Ладно… — я отвернулся.

— Что такое?

— Ты же не хочешь ничего расследовать, как я понял.

(Да, конечно, Мишка с этим осторожничал — это, однако, не было объяснением моего дурного настроения; настоящую причину я скрыл).

— Это не так. Мы будем помогать ему.

— Хоть увидеть бы его для начала вживую!

— Увидишь, не волнуйся.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мать уже поджидала нас на крыльце; завидев Мишку, она издала короткий манерный возглас: «О!», — ее рука прочертила в воздухе дугу.

Моментально Мишка обернулся и подмигнул мне.

— Ну что, объявился, наконец?.. Мозги прекратили заезжать? — говорила она полушутя, полувсерьез, но все же еще и с презрительной ноткой, — твой отец просил передать, что завтра берет вас в лес. В шесть часов вы встаете. Так что учтите — нужно, значит, лечь спать пораньше. И вообще уже надо перестраиваться на другой режим — это я Максим тебе говорю, персонально. Осенью — это понятно, но и летом — летом тоже нужно, поэтому давай уже… такого, как вчера больше не будет. Понял?

Я опустил голову. Затем кивнул и поднялся на крыльцо.

— Эй, да вы что-то странные какие-то! Что случилось-то опять? — воскликнула вдруг мать.

— Да ничего не случилось, тетя Даша, — тотчас отозвался Мишка и, чтобы перевести разговор в другое русло, заметил вдруг, что у него нет сапог для грядущего похода в лес, и не одолжит ли она ему что-нибудь подходящее.

Известие о завтрашнем походе в лес меня, однако, не развеяло. Снова и снова всплывала передо мной одна и та же картина: Серж, подскакивая, бежит к своей бабке. И потом эти неожиданные слова Димки, которые меня больно укололи (да и не только меня, скорее всего; Мишку тоже): «Его и не выберут… потому что он ребенок. И мы все тоже дети».

Нас не выберут, потому что мы дети.

И по этой же причине мать заставит сегодня улечься в десять, не позже. Тут я еще вспомнил, как Олька говорила, что последнее время в будни ночует у себя в домике, одна. «Ничего себе ей воля, а она даже этим не пользуется — спит. Глупая! — снова пришло мне на ум, как и день назад, — сегодня четверг — значит, скорее всего, она будет в домике, одна. Повезло!..»

За ужином я напомнил Мишке о его обещании — попросить дядю Вадика о Поляне Чудес.

— Потом, — быстро отмахнулся он.

— Когда потом?

— Когда в лесу уже будем… ну хорошо — завтра утром, когда будем уходить.

— А почему ты сейчас не можешь попросить?

— Сейчас я к Ольке ухожу. Ненадолго, так что ты со мной не ходи. Надо просто заглянуть, сказать, что меня не будет завтра утром. Она же обидится, если я уйду в лес, ничего не сказав. Я ведь к ней обычно и утром захожу тоже. Помнишь?

— Рано утром ты чаще всего спишь, — заметил я скупо.

— Рано — да. А позже — позже ведь нас тоже не будет, забыл? Надо ее предупредить.

Я хотел попросить его узнать, будет ли она ночевать сегодня в своем домике, но в последний момент передумал — в конце концов, какая разница? Да если я и попрошу, он все равно ничего не узнает — забудет.

Когда он ушел, я снова почувствовал, как мною овладевает горечь: мы же только играем и все.

В результате в тот день я засыпал под такие мысли: «Ничего у нас не получится. Никогда мы не обретем власти. Эти взрослые завладели всем целиком и полностью. И ничего расследовать тоже не будем — нам просто не дадут. Но не только в них дело. Мы в собственном отношении тоже не сможем ничего изменить и переломить. Если уже плывешь по течению, то ох как тяжело, даже тяжко, что-то повернуть вспять. Оглядываешься назад, вздыхаешь и говоришь себе:

— Ну что поделаешь, придется плыть дальше. В конце концов, так проще всего.

И я сейчас так же поступаю — плыву по течению — и ничего с этим поделать не могу».

Да, так проще всего.

Это унылые воды.

Эпизод 6

ОЛЯ И ПЕРФИЛЬЕВ

Этой ночью Оля (как и предполагал Макс) действительно осталась ночевать в своем домике.

Те, кто говорят про себя, что спят очень чутко, обычно не могут пробудиться и от выстрела.

Однако, что касается Оли, она действительно частенько просыпалась, если кто-то проходил мимо по проезду, свернув с главной дороги, — наверное, потому что окно, выходившее на проезд, всегда оставалось открытым на ночь — Оля никогда не спала при закрытом окне.

Когда Перфильев в три часа ночи ступил на проезд, — сторож, разумеется, прекрасно знал уже об отъезде Лукаева, — Оля сразу же открыла глаза и инстинктивно глотнула воздух. Между тем, голову с подушки приподнимать не стала — подозревала уже, почему, скорее всего, проснулась: кто-то прошел мимо дома, по главной дороге, — и решила тотчас же поскорее снова отключиться. И все же… нет, на сей раз было что-то не так… вернее, не «не так», а просто по-другому: раньше, проснувшись, ей всегда приходилось слышать удаляющиеся шаги, но теперь никаких шагов не было.

Это и заставило ее усомниться, действительно ли она проснулась именно от чьих-то шагов, встать, в конце концов, и подойти к окну. Помешкай она еще полминуты, и Перфильев бы исчез в темноте, направившись к лукаевскому участку, а так ей все же удалось его застать: стоя в пятне света, которое отбрасывал фонарь, Перфильев осматривался по сторонам, осторожно и спокойно, неторопливо; к окну Олиного дома он стоял боком и ближе к оранжевым железным воротам, которые вели на участок Геннадия.

«Сейчас развернется и пойдет по главной дороге», — мелькнуло в голове Оли.

Но нет, Перфильев шагнул в противоположную сторону.

Оля отошла от окна и направилась к плите; во рту у нее пересохло со сна, но чайник оказался пуст, так что ей пришлось, прихватив его с собой, выйти на улицу, к большому бидону с водой, стоявшему под умывальником, возле садовой дорожки. Но прежде чем откинуть железную крышку (и услышать ее скрип и короткое дребезжание), Оля услышала какой-то другой звук, едва различимый, за спиной. Она неуверенно повернула голову; звук повторился, сначала однократно, потом целой чередой — но все так же был трудно уловим. И тем не менее Оля почему-то все больше уверялась, что источником этого звука тоже было что-то железное — и в первое мгновение у нее даже мелькнула забавная мысль: «Как это? Неужели крышка бидона может скрипеть раньше, чем я ее отворила?..»

(Да уж Мишка «научил» ее таким вот мыслям).

«Вот-те на!.. Ведь это же откуда-то позади слышится…»

Общение с Мишкой научило ее также любопытству; неудивительно, что Оля решила постараться отыскать источник странного звука. Она еще не успела связать его с Перфильевым, которого только что увидела, однако спустя две минуты, когда Оля, выйдя на проезд, различила вдалеке сгорбившуюся фигуру сторожа, у нее не осталось уже никаких сомнений.

«Что он там такое делает?»

Оля сделала еще несколько осторожных шагов вперед по проезду. Какое-то бессознательное чувство, что ей не следует выдавать своего присутствия, заставило ее ноги шагать все же ближе к канаве, проходившей перед ее участком, — там совсем не было света, — но Перфильев, возможно, не заметил бы Олю пойди она и по середине проезда — так он старательно копался в замке, висевшем на лукаевских воротах, и просвечивал фонариком скважину.

Оля смотрела на все эти манипуляции в полном недоумении, хмурилась, потом даже присела и все так и не сводила с Перфильева широко открытых глаз. В каком-то смысле, напрасно, потому что если бы она все же обернулась назад, то заметила бы довольно странную вещь: флюгер на углу ее участка был обмотан странным пестрым платком, которого там не было еще минуту назад, когда Оля проходила мимо. Платок был повязан прямо на ось, неплотно, возле железной «ромашки», делавшей при каждом легком порыве ветра неуверенные прокруты и издававшего точно такие же звуки, что и Перфильев, просовывавший в скважину всякие разные предметы.

Платок подпрыгивал и, казалось, готов был уже развязаться и вспарить, но снова «садился» на ось — точно пчела, которой инстинкт не позволяет оставить человеческую руку, перепачканную медом; она садится на помаз и отлетает, когда рука начинает просто двигаться или отгонять, но в результате, как только рука замирает, пчела снова приземляется на то же место.

И вдруг, когда флюгер сумел уже набрать приличную скорость, возле него стало образовываться странное масляное пятно, постепенно затиравшее собою окружающее пространство и действительность, — сначала оно поглотило участок дальнего леса, потом — часть одного из домов на противоположной стороне поселка; пятно все увеличивалось в размерах, и вот уже в нем замелькали первые фигуры и образы: тени каторжников, несущие на себе тени колоколов в лучах закатного солнца, великаны, шествующие непропорционально длинными ногами, двое людей, играющих в пинг-понг, — стол стоит в высокой траве, проникнутой оттенками шалфея; мужчины и женщины в белых одеяниях, сидя по кругу, перекидывают огненно-рыжий мячик…

Но этого пятна Оля не увидела бы и в том случае, если бы обернулась, — и никто бы не увидел, потому что его просто не было.

Эпизод 7

ПЛАТОК НА ФЛЮГЕРЕ

ОСТРОВ

(Рассказывает Максим Кириллов)

I

Как я уже говорил, дядя Вадик в лесу просто-таки преображался. Перемены в нем, однако, подготавливались заблаговременно: когда мать разбудила нас в шесть, завтракать, он, уже, видимо, успев перекусить, с оживлением прохаживался туда-сюда, десятки раз минуя обеденный стол, и то и дело останавливался возле окон, сиявших от ледяного солнечного света как серебряные блюда; и мелодия, которую он машинально насвистывал, тоже повторялась десятки раз — знакомый мотив, еще за пару минут до того, как я увидел дядю Вадика, повстречавший меня в нарождающейся яви…

Я словно выныривал из замедленного озера…

— Максим, вставай!

В уголке моего левого глаза прошмыгнула мать, и я почему-то понял, что кричит она мне уже третий раз.

Третий…

Мы всего лишь дети…

Как только воспоминание отразилось в мозгу, тотчас я ощутил легкий укол в грудь, а в горле стал нарождаться ком:

Не будет никакого государства…

— Забыл, что в лес идете сегодня?.. И ты тоже вставай, слышишь?

Поляна чудес…

Покуда мы завтракали, настроение дяди Вадика все повышалось, а мотив, который он напевал, становился все более узнаваем.

Я сидел, уткнувшись в тарелку; из-под мягких зерен риса выковыривал вилкой те, что лежали поглубже.

Так ни разу еще и не попробовал.

Мишка, видно почувствовав, что что-то не так, то и дело подмигивал мне, а один раз наклонился и прошептал на ухо:

— Потом, потом… чуть попозже, ладно?

Я поднял глаза; вилка застыла, и воронка, образовавшаяся в гарнире, тотчас стала затягиваться.

— Чего?

Он снова наклонился; зашептал, на сей раз горячее:

— Позже попрошу, — на мочке моего уха остался слюнной помаз.

Мне стало еще больше не по себе — хотя я и понял, о чем он говорит. О Поляне чудес. Конечно, я не забыл о ней… о каторжниках, несущих колокола, о великанах, о флагах, заворачивающихся в оборотную букву «С»… ну и что, черт возьми? Ну спросит он — дядя Вадик все равно не согласится нас отвести, в каком бы настроении он ни был.

Почему? Потому что я сам настроился на отказ — сейчас — и ничего с этим поделать не могу. Опять плыву по течению.

Унылые воды.

«Ну уж нет, так нельзя! Надо во что бы то ни стало уговорить его!»

Конечно, я «хватался за хвост ящерицы»: не выходит с государством, так хоть здесь возьму реванш; излишне говорить, что мне хотелось бы получить всю ящерицу целиком (т. е. и государство, и Поляну чудес, — теперь — не так, как когда-то в Олькином домике, когда и ящерица, и хвост были буквальны), — но целиком — нет, сейчас это невозможно; если мне и удастся схватиться за хвост, и я получу согласие дяди Вадика, ящерица неизбежно отбросит его… и все же это не значит, что реализация государства так всегда и будет оставаться недоступной. Пока хвост продолжает конвульсивно дергаться, я могу постараться перенастроить себя — благодаря одной удаче поверить и в другую, снова — снова поверить в Мишкину теорию; вроде как отрастить ящерицу из хвоста.

Конвульсии жизни… У меня будет шанс.

Итак, хвост ящерицы; опять.

(Олька говорила мне: возможно, придется потратить полжизни, а то и всю на то, чтобы поймать ящерицу за хвост).

Ну нет уж, я хочу сейчас.

«Почему бы тебе ни обратиться к дяде Вадику самолично? — мелькнула мысль. — Он ведь не любит „посредников“».

Нет. Не потому, что мне страшно — сейчас он не отругает меня, просто отмахнется, в крайнем случае, но результат вряд ли окажется положительным. Да и мать может услышать, тогда пиши — пропало.

Лучше уж поступить расчетливо — уломать Мишку; тем более, у меня теперь есть повод поддавливать — он сам только что завел разговор о Поляне чудес.

Как знать, может быть, дядя Вадик и не догадается, что за этой просьбой стою я.

Главное, сохранять осторожность — чтобы он не услышал нашего с Мишкой разговора.

Удобный момент наступил, когда мы выходили с участка, — дядя Вадик, одетый в морщинистую ватную телогрейку, тренировочные штаны, заправленные в резиновые сапоги, с фирменным посохом в руках — на самом-то деле таков стандартный вид дачника, собравшегося в лес, — да, еще не забыть про кепку, — итак, дядя Вадик шествовал чуть впереди — я схватил Мишку за руку и принялся шептать ему на ухо.

— Что, я не понял? — от неожиданности он переспросил меня в полный голос.

Я шикнул на него:

— Тише!.. — и снова принялся шептать.

— A-а… да-да, конечно, обожди только пару минут. Вот в лес войдем, тогда спрошу, — Мишка, хотя и приглушил голос, но все равно дядя Вадик мог слышать его.

Вот теперь я буду лихорадочно соображать — так это или нет! Я покраснел и надулся с досады… Черт! Неужели Мишка не мог ответить шепотом. И неужели он прямо сейчас не может попросить? Все оттягивает! К чему это?

Черт! Мишка во всем виноват, Мишка!..

Не могу, однако, сказать, что по осознании этого, я озлился на него — нет, как ни странно, ничего подобного не было. Было, однако, другое — как мне кажется, гораздо более важное: я решил, что называется, поговорить с ним начистоту.

Разумеется, в детские годы я выслушивал существенное количество наставлений — от самых разных людей, — я имею в виду жизненный опыт в купе своей с принадлежностью к тому или иному поколению; по поводу одного и того же случая, факта наставления и деда, и Мишки, и матери могли совпадать — так бывало, — а вот форма и еще интонация — те всегда различались, а то и контрастировали. И все же было нечто, от чего меня абсолютно все старались уберечь одним и тем же предостережением, одной и той же формы и интонации… я не должен смотреть на сварку дяди Геннадия. Всегда и все мне говорили это одним и тем же образом: нельзя! Ну еще иногда принимались тут же объяснять, что, мол, это очень опасно, можно зрение потерять.

Поэтому, когда дядя Вадик подходил к дому Геннадия (тот, несмотря на ранний час, уже не спал — приваривал друг к другу ребристые железные пруты; с какой целью — это для меня до сих пор загадка), и на сей раз не преминул обернуться и напомнить мне:

— Не смотри на сварку, отвернись!

И Мишка, тот, идя рядом со мной, повернул голову и проговорил это же; только прибавил еще в конце обращение: «Макс».

— …Да-да, и ты тоже отвернись, — сказал дядя Вадик, переведя взгляд на Мишку.

Этого наставления я всегда слушался — вещь для меня тоже нехарактерная, а пожалуй, и исключительная; однако на сей раз прежде, чем я успел отвернуться, сварка потухла. Геннадий снял маску и поздоровался с дядей Вадиком; затем с нами. Мать называла его «человеком неопределенного возраста»; и всегда добавляла: «Да, бывают, знаете ли, такие люди, у которых ни по лицу, ни по другим чертам невозможно определить возраст». (Такие вот высказывания были, как правило, ее самыми глубокими рассуждениями о жизни. «Я вообще очень хорошо жизнь знаю», — любила повторять мать).

Покуда дядя Вадик общался с Геннадием, Мишка принялся нашептывать мне:

— В этом человеке я, между прочим, вижу одного из своих избирателей…

— Почему?

— …когда Пашка сказал вчера, что Геннадий ему не нравится… помнишь?.. Так вот, Пашка, он просто… ну… — думаю, Мишка хотел сказать «идиот», но мой брат никогда еще ни о ком так резко не отзывался; сдержался и на сей раз, — ну, в общем, ты понимаешь… он теперь в оппозиционном течении и неудивительно. Оппозиционное течение из двоих человек — ха! А это как раз таки не их избиратель.

Я напомнил Мишке, довольно угрюмо, что вчера с Сержем и Пашкой у него были значительно более весомые противоречия, нежели какое-то там короткое замечание по поводу Геннадия.

— Да знаю я, знаю, — Мишка нетерпеливо махнул рукой, — к чему ты это, Макс? Ты что не слышал, о чем я говорил тебе? Об избирателях.

Тут я (все так же угрюмо) повторил вопрос, ответа на который так и не дождался: почему, с какой стати он решил, что Геннадий проголосует за него?

— Ну, он же хорошо относится к моему отцу.

— Ты считаешь, этого достаточно?

— Вполне.

Я внимательно смотрел на Мишку. Да, у меня создалось впечатление, что он действительно уверен в том, что говорит; я, однако, слишком долго уже — с прошлого вечера — накручивал себя одними и теми же тревожными мыслями, чтобы вот так вот запросто поддаться и позволить ему убедить себя.

— Почему бы тебе ни подойти, ни узнать у него, стал бы он голосовать за тебя, — теперь я смотрел уже под ноги; и переминался, — поагитировать, а?

— Сейчас не самое подходящее время — мы в лес идем, забыл?

— Мишка!

— Ну что такое?

— Поагитируй его!

— Ты… не знаешь разве, как проходят в нашем поселке все голосования?

— Нет. И как же?

— А очень просто: все ориентируются на своих друзей и знакомых. Соседей. Скажешь, что мы в таком случае должны агитировать тех самых, на которых ориентируются? Ничего подобного — потому что это только иллюзия лидерства. Они, в свою очередь, ориентируются на тех, кто ориентируется на них. Замкнутый круг, так сказать. Ждут, пока поднимется рука, чтобы тут же и самим поднять. В результате же все поднимают одновременно. Такова суть открытого голосования, нетайного, что тут поделать. И это нам на руку в данном случае. Понял теперь?

— Почему же ты решил, что все поднимут руки именно за тебя, а не за Страханова?

— Ты слышал, о чем вчера Олька говорила? Страханов всех достал.

— Кажется, она сказала иначе: «кому нужен Страханов», — поправил я.

— А разницы-то?.. Господи, да что с тобой такое? Ты что, потерял веру в наш успех?

Я молчал — нет, не потому, что мешкал, я же сказал уже, что твердо решил поговорить с Мишкой начистоту, т. е. выложить ему все свои тайные опасения, подозрения, недоверие — Боже, чего у меня только ни было и чем только себя ни изводишь, по кругу — от одного к другому, к третьему и снова к первому, — нет, действительно наступило время искреннего разговора… но тут он самым неожиданным образом оказался отложенным — еще на некоторое время. Дело в том, что мое внимание привлекло кое-что необычное, пожалуй, даже несуразное: я увидел, что на ось флюгера, который стоял на углу Олькиного участка, повязан странный платок, радужных оттенков, с очень тонкими блестящими вкраплениями-полосками; при внезапном порыве ветра платок подскочил, потому что был повязан неплотно, но все же удержался на флюгере.

— Эй, гляди-ка! Что это такое? — я смотрел через Мишкино плечо.

— Где?

— Вон там, у тебя за спиной. Взгляни на флюгер.

— Макс, не увиливай!

— Брось! Я говорю, смотри… что это еще такое?.. — я подошел к флюгеру и уставился на подпрыгивавший платок.

Теперь и Мишка смотрел на него.

— Откуда он тут взялся?

— А я знаю? Может, Олька оставила?

— Зачем Ольке вешать платок на флюгер?

Мишка не нашелся, что ответить; я подошел к флюгеру и попытался дотянуться, но нет, росту не хватало; я позвал Мишку:

— Иди сюда, помоги мне!

— Ты что, снять его хочешь?

— Да.

— Зачем? Не надо этого делать. Придет Олька и снимет.

— Может, он не ее.

— А чей же тогда? Прабабушкин? Вот уж вряд ли!.. Пошли.

Я, однако, уперся — как всегда; настойчиво тянул руки, прыгал, даже заступил на чужой участок (но все-таки это было ведь не чудовищное нарушение, не святотатство, ведь это Олькин участок), — но и близко не добился своего: если бы хоть кончиком пальца коснуться, — нет, какое там! Палец мельтешил на расстоянии метра ниже.

Словом, стараний бесполезнее этих и придумать было нельзя, но я только еще пуще втягивался в эти… яростные попытки?

Не так ли мы мечтаем о несбыточном, как я тогда мечтал достать этот платок?

Остановил меня только оклик дяди Вадика:

— Эй, племяш! Ты идешь? Пошли уже! — оклик все же доброжелательный, но так или иначе вогнавший меня в ступор и заставивший немедленно послушаться.

II

— Что ты к этому платку прицепился, можешь сказать? — Мишка спросил даже с укором.

— Что угодно, но только не прицепился, — заметил я машинально.

В другой раз Мишка, конечно, улыбнулся бы такой вот своей оговорке; сейчас, однако, мой брат выглядел слишком озабоченным; я оглядывал его украдкой, как вдруг даже почувствовал какую-то странную, неожиданную и, казалось, совершенно неуместную гордость — словно вогнать Мишку в тяжелые раздумья было для меня победой.

Если за завтраком я искал пути к тому, чтобы снова искренне поверить в Мишкину теорию государства (та самая вожделенная ящерица — я собирался отрастить ящерицу из хвоста), то теперь я неожиданно для себя понял, что просто хочу все выяснить — действительно ли Мишка верит в свое предприятие или нет.

Настал момент — надо говорить.

Как мог, я объяснил Мишке свое вчерашнее гнетущее впечатление — я просто принялся описывать ему то, что видел и слышал, то, что выбило меня из колеи: во-первых, Родионову, властно махающую рукой своему внуку; непререкаемый и совершенно механистический, бесчувственный жест; во-вторых, реплика Димки, внезапная, как удар, — при этом я не выражал напрямую никакого отношения к этому и не пересказывал своих эмоций, — лучше уж я воспользуюсь такими словами, чтобы Мишка сам угадал мои чувства.

Потому, наверное, я принялся говорить как можно более проникновенно, но правда-то в том, что я следовал собственной интуиции, — да, главную роль играла все же интуиция…

В результате у меня получилось — в этом я абсолютно убежден; Мишка прочувствовал, что назрел серьезный разговор; что это действительно важно для меня. Раньше ему чаще всего приходилось слышать с моей стороны или канючинье или восхищение его изобретательностью — теперь же ситуация была не просто иной — она контрастировала; и это, конечно, еще более должно было усилить впечатление от моих слов.

Мишка все больше хмурился.

— Это все? — спросил он меня, когда я остановился и сделал выдох.

— Нет, — честно признался я; очень весомо и продолжать после этого не стал.

Не только потому, что хотел дать понять: достаточно, мол, и того, что я уже сказал; сначала ответь, а потом я буду забрасывать тебя дальше — такой оттенок присутствовал, безусловно, но было, однако, и что-то еще. (А что — мне неясно до сих пор).

Это «что-то», в конечном счете, и не позволило Мишке дать один из своих привычных ответов, ранее бросавших меня едва ли не в экстаз; чуть позже он все равно сделает это (и я буду только рад, что насилу отделался), но не теперь, нет.

К черту ящерицу. Я не хочу этого.

Я был уверен, что готов услышать правду.

Но как только Мишка стал отвечать… Боже, я испугался.

— Разве я… — он смотрел на меня; лицо его озаряла улыбка, печальная и светлая, — разве я не говорил тебе, что когда-нибудь ты будешь воспринимать детство, как самую счастливую пору своей жизни?

Я ощутил холодок, крадущийся вдоль позвоночника; и холодок в животе.

— Ты не забыл?

Я молчал и смотрел на него широко открытыми глазами; не хотел ничего говорить, а вернее, мне казалось, я не могу вымолвить ни слова; но потом все же (к удивлению) услышал свой голос — короткий вопрос:

— Что?

— Видимо, нет, — все та же печальная и светлая улыбка.

— Я… — я таращил на него глаза, — ну и что?

Он посмотрел вдаль — впрочем, нет, на маячившую впереди спину своего отца; Мишкин кадык заелозил — глотание нескольких порций слюны. Я ждал и боялся — когда он снова переведет взгляд на меня — боялся продолжения, потому что все понял, — где-то спустя много лет, — а сейчас, в данный момент, лишь подспудно осознавал, что понял.

И вот, наконец, Мишка снова посмотрел на меня. Теперь у него было уже совершенно другое лицо, очень спокойное; и еще присутствовала какая-то напускная задумчивость; и ни тени улыбки.

— Знаешь, то, что Димка так сказал… я это, во-первых, прекрасно помню, во-вторых, это на меня тоже очень подействовало…

Я хотел сказать: «Да, я видел», — но почему-то все же промолчал. У меня было странное ощущение — будто мне лень произносить эти три слова; я вдруг как-то весь размяк.

— Не знаю, так ли сильно, как на тебя — думаю, что нет. Но достаточно… Но послушай, — Мишка вдруг тряхнул головой — как будто хотел стряхнуть все то, что только что говорил.

Или мне только так показалось? Я еще не понял.

В его глазах появился колючий огонек. Каков его оттенок? Нет, тоже неясно пока.

— Послушай меня. Как Димка сказал?

Я молчал.

— «Нас не выберут, потому что мы дети»? Но разве он так сказал? Какими были его слова в точности?

— Эй, Миш! — дядя Вадик обернулся, не сбавляя шага, — так почему Лукаев «верхотуру»-то сломал, я так и не понял?

Мишка засеменил вперед.

— Что ты говоришь?..

Когда же я достучусь до небес, черт возьми? — сколько раз Стив Слейт задавал себе этот вопрос по ходу фильма? Вслух — один или два, на моей памяти; но мысленно — столько же, вероятно, сколько Хадсон ускользал от него. Но так ли уж Стив Слейт жаждет арестовать Хадсона?.. Стоп, как это? Да очень просто: если Стив арестует его, тогда закончится фильм, разве нет? И разве Стив Слейт хотел бы, чтобы фильм закончился? Ведь это его жизнь.

И я, как и мой кумир, оказался тогда в подобной же ситуации. Я был так ошарашен этим Мишкиным «Помнишь, я говорил тебе о детстве, как о…»! Ну нет, это была моя жизнь; и я жаждал ее продолжения, жаждал детства, «завернутого во взрослую упаковку», — детства-игры, в которой все мы убеждены, что не играем, но вершим по-настоящему, и что мы не «всего лишь дети». Суть, истина, небеса — как угодно, — нет, я не был готов еще получить их. И разговор, который я завел, не доставлял мне уже никакого удовольствия.

Ты хочешь продолжать себя обманывать? Слушать россказни братца? — звучали в моей голове вопросы — но только подсознательно.

Да, хочу, — и тоже: я не ответил себе этого ясно, просто твердил, прокручивал в голове одну и ту же мысль: «Прекратить, прекратить, не говорить об этом больше… Прекратить, прекратить…» — и т. д…

Как бы там ни было, на какое-то время дядя Вадик спас ситуацию. (Кстати говоря, в свои восемь лет я полагал, что когда скользкий, щепетильный разговор между двумя собеседниками прерывается кем-то третьим… нет, так бывает только в фильме).

— Что ты говоришь, пап?..

Дядя Вадик не стал повторять своего вопроса; и все насвистывал.

— Да ладно, пап, не будем о грустном.

— Ну нет уж, расскажи, — дядя Вадик прекратил насвистывать, но когда он повернул голову к Мишке (который шагал теперь рядом с ним), профиль дяди Вадика по-прежнему сохранял дружелюбие.

Мне, впрочем, было все равно: эти Лукаевы, Перфильевы, которые гоняются за нами и портят нам жизнь, — все это казалось теперь таким далеким и малозначащим!

— Ну… ладно. Может, это даже повеселит тебя! Ты же помнишь, что мы играем ночью в прятки с фонариками?

— Вы шумите — ему это не нравится?

— Так он говорит.

— Ты хочешь сказать, что он просто в отместку это сделал, что ли? При чем тут твоя постройка-то?

— Последний раз мы прятались возле нее, — соврал Мишка, — Лукаев, когда топором махал, заявляет: «Я видел целых четыре рожи возле этой вашей „верхотуры“. Летали там и орали черти что. Если бы еще три рожи — ладно, но четыре — нет, это перебор». Так и сказал, представляешь?

Дядя Вадик рассмеялся, конечно; смех, однако, этот вышел каким-то чересчур громким и неестественным, но не потому, что дядя Вадик старался что-то изобразить, — нет, ни в коем случае; напротив, ему было искренне весело, я это чувствовал… А смех все же неестественный… нет, даже заболевший. Смех, обыкновенно, обозначается: «ха-ха-ха», — но в реальной-то жизни он звучит иначе; сейчас, однако, это действительно звучало так, как пишется, только «ха» этих было шесть.

Тут я вспомнил, что последнее время дядя Вадик все чаще стал прикладываться к бутылке.

У него не ладится с женой… Они все больше отдаляются друг от друга, и разрыв неизбежен.

Сейчас рот дяди Вадика сильно открылся; он даже голову запрокинул.

— Неужели ж так и сказал?

— Да-да, именно так, — Мишка тоже смеялся.

— Мне, знаешь, еще чего хотелось у него спросить, пап?

— Ну… — дядя Вадик замер посреди дороги; у меня создалось странное впечатление, словно он ожидает повода к тому, чтобы снова рассмеяться или даже готовится, когда Мишка просто что-нибудь скажет — и за этим сразу же открыть рот и опять сказать «ха-ха-ха-ха-ха-ха», — ровно шесть раз. Готов поклясться, некие едва уловимые детали позы действительно создавали такое впечатление.

«Как странно, — подумал я, — дядя Вадик преображался в лесу — всегда. А теперь вдруг так случилось, что это преображение обнажило болезнь… его души. Совершенно неожиданно».

И ты… ты тоже преобразился, разом, с сегодняшнего дня — теперь видишь больше; и больше понимаешь — но, кажется, совершенно по другой причине…

Благодаря теории государства.

Это ненадолго?..

Болезнь дяди Вадика — в отличие от «перипетий» с Лукаевым и Перфильевым — не казалась далекой, нет, — напротив, в купе своей с остальными неприятными мыслями мне стало совсем уже не по себе.

— Он же так печется, чтобы его жена поскорее отправилась в мир иной, — продолжал, между тем, Мишка, — лишнее эмоциональное потрясение, шум, дискомфорт могут угробить ее, вот я и хотел спросить Лукаева: разве не лучше в этом случае четыре человека, а не три?

Дядя Вадик снова издал свой странный, заболевший смех.

— Ну ладно, хватит… никому этого больше не говори, понял? — его голос все еще подрагивал.

Мишка пожал плечами, подмигнул.

— Конечно.

— Ты мне лучше вот что скажи: будешь делать еще одну постройку? С бетонированным фундаментом.

— С бетонированным? А это идея!.. Но я не знаю пока. У нас тут теперь новое дело… я бы даже назвал это кампанией. Я тебе чуть попозже расскажу… Слушай, мы сегодня привычным маршрутом идем или как?

— А что? — дядя Вадик посмотрел на сына весело и ехидно, — можно подумать, это какое-то значение имеет для тебя. Представь, гриб прямо посреди тропинки стоит, утоптанной.

— Такого быть не может.

— Проницательно! Но ты и в этом случае не увидишь его — я это хочу сказать. И этот, — он кивнул на меня, — тоже! Всю дорогу протреплетесь — я ж вас знаю!

— Ну что ж поделаешь! — Мишка пожал плечами.

Дядя Вадик ответил, наконец:

— Привычным, привычным, как всегда…

Насколько стандартными являлись одежные принадлежности грибника, настолько же индивидуальным и, по выражению самого дяди Вадика, «фирменным» оказывался его маршрут. А для дяди Вадика эта «фирменность» начиналась уже с того хотя бы, что в лес мы вошли отнюдь не по той дороге, какой мы с Мишкой ходили к погибшей «верхотуре», — от нашего проезда поворот не к главным воротам, но в противоположную сторону, затем на третий проезд, к дому молоканки и — по большому кругу; там в самом конце была ржавая калитка, всегда, даже в самый жаркий день почему-то казавшаяся мокрой от дождя и затянутая рваной сеткой (говорят, еще не проходило ни одного года без того, чтобы в этой совершенно неопасной и хлипкой, продавленной сетке не застревала и не погибала ворона или какая-нибудь другая птица).

Мы как раз подошли к калитке. Она давно уже завалилась и дверца всегда оставалась приоткрытой на три сантиметра минимум. Сразу за ней — густая еловая поросль, и казалось даже, что одна из елей подталкивает калитку своей лапой — чтобы та упала окончательно; тропка между деревьями съеживалась от теней и расстояния…

III

Вошли в лес; Мишка еще некоторое время шел рядом с отцом — только они уже не переговаривались.

Быстро, примерно за минуту мы миновали еловую гряду, теперь закрывавшую поселок, как плотная штора, — мне даже пришло в голову, что выглянувшее солнце больше уже не проникает в поселок, и там воцарилась кромешная тьма.

Я осматривался.

«Вот, видишь, какие это деревья? — припомнил я вопрос дяди Вадика; годичной давности. — Вот это что, например?» Я не ответил тогда, и он принялся объяснять мне, а когда обнаружил, что я ничего не запомнил, фыркнул с досады: «Хоть ты и племяш мой, а все же тупица», — с шутливым оттенком, но я понял: когда мы выйдем из леса, дядя Вадик припомнит этот эпизод, и тогда уже в нем начнет разгораться настоящее презрение. И потом он обругает меня просто так, «ни с того ни с сего», как любил говорить мой дед.

Теперь я уже научился разбираться, а вот тогда вокруг меня стояли какие-то деревья. И еще ежевика — повсюду.

Дорога шла в гору. Вязкий смолистый запах бередил гортань и пощипывал в ноздрях; тут мой слух уловил жужжание комариной стаи, совсем близко, — и я все-таки не выдержал, чихнул.

Когда я иду по лесу, рано или поздно, но только однажды наступает какой-то особенный момент: мне начинает казаться, что стоит шевельнуть рукой — и я порву паутину; а вернее, что паутина повсюду среди деревьев, но порвать я могу ее только рукой; и если я этого не сделаю, она все равно прикоснется к запястью. «Поздоровается по собственной инициативе», — мелькнула мысль в голове.

Не сбавляя шага, я прижал запястья к талии. Я ждал и хотел этого прикосновения — по ее инициативе? Нет, пожалуй. Хватит и того, что мне вдруг стало боязно, щекотно (словно вялые белесые пряди уже обволокли мою кожу) и… немного приятно.

Да, особенный момент наступил. На сей раз что-то уж слишком рано. И еще минуту назад, стоило мне только почувствовать его приближение, я сразу сжал кулаки.

Для чего?

Чтобы все звуки леса стали чуть более зыбкими…

Кулаки я не разжимал до сих пор.

Я не испытывал никакого дискомфорта, просто ждал, пока кто-нибудь выведет меня из этого тихого состояния — тише шуршания паутины в моем воображении.

А мысли — нет, мысли были все теми же, сознание нисколько не изменилось. Я думал о Мишке — не о том уже, впрочем, как «замять разговор». Теперь я чувствовал, что опасность миновала — если я только сам не буду настаивать на этой теме… Словом, в данный момент, это оказалось в моей власти — подобно тому, как все звуки леса — во власти сжатых кулаков. А быть может, я взял под контроль звуки леса как раз для того, чтобы… обретя одну власть, прийти и к следующей? Повернуть свои мысли в иное русло?

Да, конечно. И свой настрой тоже. Настрой — это самое главное.

Мишка вернулся, уже интригующе ухмыляясь. Я был прав…

Скорее всего.

— Макс, по поводу нашего разговора…

— Что такое?

Спросил я это чуть-чуть настороженно.

— Видишь ли… я тебе еще не все рассказал о появлении Стива Слейта в поселке.

— Не все? В каком смысле? — в предвкушении «избавления» мой голос невольно повысился.

И позже, когда Мишка как и раньше напичкивал меня все новыми и новыми «изобретениями», я не испытывал уже никаких угрызений совести за то, что испугался правды, разве только в начале, а потом все пошло как всегда… Я радовался, хихикал восторженно и совершенно искренне. Выходит, я получил ящерицу — после того, как на некоторое время уверил себя, что не хочу ее; видно, таков закон.

— В смысле целей. Цель появления не только в том, чтобы поймать грабителей. Есть еще другая. Но об этом Стив до поры до времени уж точно просил никому не говорить, даже тебе. Запретил.

— А теперь он снял запрет?

— Да.

— Когда ты с ним разговаривал?

— Это не имеет значения. Лучше послушай меня внимательно. Как ты считаешь… а вернее: каким ты видишь конечный результат нашего предприятия?

— Государства? Эксперимента?

— Да-да, именно. Эксперимента, молодец… Ты используешь мою терминологию! Хорошо, хорошо, отлично! Так вот: каков все-таки конечный результат, ответь мне.

— Ты сам говорил об этом вчера: объединение. А затем установление единого миропорядка.

Мой брат поднял вверх указательный палец.

— Миропорядка — верно! Но что это будет за миропорядок?

— Единое государство.

— Нет-нет, а что будет внутри государства? Я даже так задам вопрос: что это будет за общество?

— Ну как, ты же говорил о рисовании денежных знаков, о развитии в людях творческого начала.

— Совершенно верно, но это путь, а результат-то каков? — в глазах Мишки поблескивал озорной огонек.

Я, однако, видел, что он не играет, нет, — подогревает мой интерес. Я принялся гадать:

— Идеальное государство. Все одухотворенные, добрые…

— Теплее. Но как они будут проводить время? Где жить?

— Здесь… — я уставился на него.

Мишка усмехнулся.

— В поселке? Все люди земли?

В мире фильма, — выдал мне непонятную подсказку внутренний голос; подсказку, на которую я не обратил никакого внимания.

— Не только… повсюду, — ответил я.

— Ясно. Все понятно. Я вижу, ты вроде бы чувствуешь, к чему я клоню, но… Ладно, я намекну тебе. Знаешь… примерно год назад я вычитал кое-где… кажется, это был журнал о туризме, но точно я не могу сказать… короче, я вычитал весьма любопытную мысль. Которая мне представляется очень верной и точной. Там было написано, что человеческое общество движется к досугу. Конечный результат нашего развития — общество досуга. У меня, знаешь, даже приятные покалывания тогда в плечах появились — захотелось откинуться в кресле. Мягком, глубоком — ну, ты понимаешь…

Я вспомнил эпизод из «Midnight heat», когда Стив Слейт, сидя в баре на берегу моря и то и дело пригубливая пиво, разговаривает с сержантом филадельфийской полиции.

«Я приехал на остров, чтобы арестовать парня, который совершил двойное убийство — у нас в Филадельфии», — говорит сержант.

«Зачем этот парень приехал сюда?»

«Ждет, пока деньги заплатят».

«За убийства? Кто? Кто должен заплатить?» — Стив очень внимателен и серьезен; но щурится от палящего утреннего солнца — оно словно борется с ним, стремясь вернуть обратно в пряную лень.

Из-за плеча сержанта, далеко, показывается человек верхом на белой лошади, которая бежит рысцой — вдоль береговой линии.

Стив откидывается.

Но нет, если это и победа безделья, то только для зрительского восприятия. Зритель тоже может с блаженной улыбкой откинуться и отдохнуть — как раз в то самое мягкое, глубокое кресло, только что упомянутое моим братом.

Что же касается Стива, никакой улыбки на его лице нет и в помине. Чуть позже он в великолепном стиле раскроет очередное дело…

Думаю, я начинал понимать…

Остров.

Но нет, ясно я еще не сказал себе этого слова.

И еще минуты две я бродил вокруг да около — Мишка все призывал меня обратить внимание на то, что «это был туристический журнал… ну хорошо, давай так: оставим просто туризм. Где ты видел туризм?»

— Видел?

— Да, видел. Именно видел.

Снова нечто заскользило в моей голове…

Но я чувствовал, что не догадаюсь, пока меня попросту не ткнут носом в отгадку. А почему? Да потому что это самое чувство и уничтожило во мне всякое желание гадать, всю мотивацию, — разом. Я просто впитывал, как губка, — и ничего, кроме удовлетворения этим аморфным состоянием, не испытывал… ………………………………

…………………………………………………………………………………………

В конце концов, Мишка снабдил меня решающей подсказкой, после которой я просто не мог уже не догадаться:

— Это то самое место, где ты больше всего хотел бы жить. Тотчас я выпалил заворожено:

— Остров! Тропический остров!

— Точно.

— Из «Midnight heat»!

— Да. Совершенно верно.

Я заржал от восторга.

— Знаешь… — я все никак не мог прекратить хохотать, — о Боже, как же я раньше не догадался. Вот тупица! У меня уже и эпизод из «Полночной жары» перед глазами, а я все иду и думаю. Ха!..

— Ну, так всегда в принципе и бывает. Запомни, между прочим, это состояние. Ты же хочешь научиться писать самые лучшие в мире детективы?.. Вот-вот, запомни. Ровно так чувствуют себя герои детективного романа: истина витает вокруг них, и такая простая, а они не видят ее. И не увидят, пока великий сыщик не откроет им ее. Запомнил ощущение? Теперь сумеешь описать его более… более…

— Убедительно?

— Точно! А теперь об острове. Все люди будут жить так, как в «Полночной жаре» живут, — общество досуга, свободного творчества — да как хочешь, так и называй, Макс!.. …………………………

…………………………………………………………………………………………

— Но где мы возьмем море в нашем поселке?

— Да пруд разроем — расширим, углубим — вот и море. И бар поставим на берегу.

— Да, точно, бар. И что, пляж сделаем?

— Ну конечно.

— И будем в бейсбол играть?

— Да. Колючим мячиком. Резиновым — помнишь, как в заставке?

— Это эпизод из четвертой серии. Класс!

— Да-да, из четвертой… я же не знаю все в подробностях — как ты.

— А карнавалы будем устраивать?

— Конечно, будем карнавалиться… карнава-а-алиться — ха-ха. Прикольное слово, а? — Мишкины брови несколько раз подскочили вверх.

Мы рассмеялись — почти в унисон.

— А еще что будем делать?

— Коктейли пить.

— Ты же сказал, они бесполезные!

— Когда я такое говорил?

Я перефразировал:

— Ты говорил, что Стив, прилетев к нам в поселок, решил пить только смородиновое варенье, разведенное в воде… тьфу ты, пакость, черт бы ее побрал… Что коктейли ему надоели.

— Но у нас-то уже к тому времени будут островные порядки.

— Да-да, теперь я понимаю все… — я сделал несколько уверенных кивков, но потом все-таки уточнил еще:

— И полное взаимопонимание будет?

— У тебя с твоей матерью? Да. Будешь носить штаны, а не шорты — если захочешь.

— Захочу!

— Никаких конфликтов между людьми.

— Совсем-совсем? И преступлений?

— Ну…

— Ведь в «Полночной жаре» они всегда случаются. В каждой серии.

— Верно, Макс, верно. В этом и смысл сериала, да? Всегда найдется некто, покушающийся на рай, — в голосе Мишки слышались какие-то сокрушенные нотки, и выговорил он это чуть медленнее, — ну… во всяком случае, Стив Слейт всегда спасет нас — можешь быть уверен в этом.

— Нельзя же рассчитывать только на него, Миш, сам говорил… — заявил я совершенно серьезно.

Я не знал до последнего момента, что напомню об этом Мишке, но все-таки даже искренняя любовь и уважение к Стиву Слейту не позволили мне пропустить столь важного обстоятельства.

Мишка резко повернул голову и посмотрел на меня. Неужели же он спросит: «В каком смысле?». Но в результате я услышал:

— Когда купюры рисовал?

— Да.

Ты тогда угадал мой сон. И реальность тоже. Как и всем остальным, что говорил.

Мишка чуть помедлил.

— Да, конечно, Макс. Люди не должны превращаться в аморфных существ. В планктон. Никогда. Уверен, мы сможем и сами… — он запнулся.

— Постоять за себя?

— Да. Разумеется.

Воодушевление вернулось — в еще более сильной степени. Все ярче представлялась мне жизнь… в обществе досуга? Нет, «свободного творчества» — так мне больше нравилось. Значительно больше! Я уже воображал себе, как прохаживаюсь вдоль берега — в расстегнутой разноцветной рубашке и штанах; в правом кармане у меня блокнот, в левом — ручка; я готовлюсь сделать подробное описание канареечных перьев — для этого сосредотачиваюсь, концентрирую взгляд и… ошалело бросаюсь вперед.

(Бар пронесется мимо взъерошенным пятном, а сверкающие бокалы — вплетенными серебряными цепями.

К более поздним сериям «Midnight heat», цветовые оттенки коктейлей в баре станут темнее: розовый сменится на рубиновый, желтый — на терпко-оранжевый, голубой — на индиго. Все верно, прошедшие серии накапливаются в бокалах, уплотняя цвет).

Еще минут пять мы обсуждали «островные порядки»; мое дыхание все учащалось — именно как во время бега, — а грудная клетка словно бы росла: в ней проявлялись и как будто начинали пульсировать некие тайные, ранее невыраженные мускулы.

Мишка осведомился, развеялись ли, наконец-то, мои сомнения.

— В реализации государства?

— В серьезности моих намерений — так бы я обобщил.

Я хотел было брякнуть: «Ну еще бы! Конечно!», — но вовремя спохватился — мне подсказала интуиция; я решил схитрить.

— Ты убедишь меня окончательно, если… ну-у…

— Если что?

— Если покажешь серьезность и других своих намерений.

— Ты о чем?

— Добраться до… — я слегка понизил голос. — …Поляны чудес. Если выполнишь то, что обещал.

— Спросить моего отца, ты имеешь в виду?

— Да. И не потом, а прямо сейчас, — я старался говорить тихо, но настойчиво.

Похоже, у меня получилось.

— Вот хитрец! Ну хорошо, ладно…

Где-то уже около полуминуты Мишка шел и смотрел назад, на меня. Теперь он, наконец, повернул голову…

— Пап!..

…посмотрел вперед.

И никого там не увидел — тропинка была пуста; некоторое время спустя я приметил только пару травинок по разным сторонам дороги, скрестившихся на том приблизительно месте, где, по нашему разумению, должен был быть дядя Вадик, — и порывы ветра лишь толкали, натягивали, но так и не в силах были разъединить травинки.

Мишка позвал еще раз:

— Пап… — инстинкт еще не подсказал ему звать громко — напротив, это было сказано значительно тише, удивленнее; даже чуть хрипло.

Эпизод

У МОЛОКАНКИ

Территория, на которой располагался поселок, а также еще несколько других, соседних поселков, были отведены под застройку в начале 70-х гг., — по проведении в этих местах программы осушения болот. Поселок располагался в низине, окруженной лесом, рядом с двумя малюсенькими деревнями, и ближайший город сохранял на себе печать сельской местности. Летом в поселке было живо и весело, людно, а вот на зиму, конечно, жизнь замирала — все разъезжались в лучшем случае до марта, а чаще — до середины апреля. Всегда, однако, существуют исключения, и этих людей — живших в поселке круглый год — все знали хотя бы даже по той причине, что те разворачивали у себя на участке обширное хозяйство. Пожалуй, самым ярким примером такого рода был старик Тонконогов, державший коз, с женой Валентиной (ее в поселке называли «молоканкой»).

Когда упоминалось, что сторожа Перфильева в поселке кое-кто недолюбливал, имелись в виду, прежде всего, именно Тонконоговы — кому, как не им, было, что называется, «знать больше», ибо и общались они с Перфильевым ближе, ведь и он здесь зимовал вместе с женой, только на две декабрьские недели выбирался в Москву, проведать свою дочь от первого брака, и возвращался всегда оттуда с одними и теми же словами: «Ума ни приложу, как они могут жить в такой пыли, в таком смоге — у меня в считанные дни легкие задубели, отяжелели… будто бы сталью что ли покрылись, ей-богу! Теперь весь следующий год отходить… Нет-нет, на чистый воздух, только на чистый воздух», — а потом уже принимался рассказывать своей жене какие-нибудь приятные известия и что вообще творится «за бугром», — да, он так и говорил «за бугром», словно речь шла о другом государстве.

Вернемся, однако, к Тонконоговым. Старик Тонконогов был личностью малоразговорчивой, и все его общение хотя бы даже с клиентами, покупавшими молоко, заключалось в «здравствуйте», «до свидания» и еще паре односложных реплик в первый раз, когда он относил литровый, до верху наполненный молоком бидон в дом нового клиента, — на пробу; после этого Тонконогов куда-то исчезал, — что называется, «до очередного нового клиента», — когда позже, хотя бы и на следующий день, покупатель сам уже являлся на участок, старика ему увидеть никогда не удавалось, только молоканку.

Соседям, конечно, случалось разглядеть его и почаще: например, когда старик возвращался с выпаса коз, — собаки на участке устраивали почему-то лай гораздо более пронзительный, чем если бы пожаловал кто-то чужой.

(Вообще говоря, живности, обитавшей на молокановом участке, было хоть отбавляй — что и говорить, самый настоящий питомник приблудившихся кошек и мелких собак, которых многие дачники, возвращаясь в город, просто выбросили на улицу).

Старик делал движение глазами, хмурился и шлепал себя ладонью по колену — и все, этот собачий оркестр захлебывался как по мановению волшебной палочки, разом, — а старик ведь не произнес ни единого слова.

Впрочем, после того лета рассказывали, что одному подростку удалось-таки услышать от Тонконогова целых три предложения разом, — в первый день подросток, выпив до этого с друзьями, постучался в молоканов дом и принялся расспрашивать у отворившей хозяйки о Перфильеве (безо всякой причины — у него, что называется, просто язык зачесался), но встретил от нее только простецки улыбающиеся реплики, вроде: «ох, не знаю… правда, не знаю да и откуда же мне это знать», — только в глазах молоканки пару раз скользнула тревога; на следующий же день, когда он пришел с теми же самыми вопросами и в том же состоянии, дверь открыла все та же Валентина, но уже над ее плечом нависала угрюмая коричневая физиономия Тонконогова.

— Чего тебе здесь надо, спрашивается, а? Если чего опять по-расспрашивать, то я никого здесь не знаю, если хочешь знать, — старик сказал именно «я», а не «мы», — проваливай отсюда, давай!..

Дверь захлопнулось.

Да уж, молоканы сплетней терпеть не могли, и все же до этого Валентина, бывало, рассказывала кое-кому о своем негативном отношении «к мадьяру».

* * *

Бог его знает, почему Оля увязалась в то утро за своей прабабушкой, — скорее всего, просто скуки ради; Оля всегда бывала раздосадована, когда Мишка «исчезал», а тут еще к тому же это произошло, «когда следовало решать важные государственные вопросы, принимать постановления», — а времени до общего собрания оставалось всего ничего.

Оля еще не придавала особенного значения тому, что увидела минувшей ночью, — спокойствие, которое никогда ей не изменяло, и здесь заставило ее не то, что даже не делать преждевременных выводов, — нет, Оля вообще не стала делать никаких выводов, она просто взяла на вооружение, что «Перфильев зачем-то копался в лукаевском замке». Это Макс или Серж, а может быть, даже и Мишка могли бы тотчас поднять тревогу или уж, по крайней мере, начать совещаться об этом друг с другом, но Оля — нет, если в ее голове и зародилось какое-то маленькое подозрение, она тут же спрятала его глубоко в себя — «до следующего подтверждения, если таковое наступит, хотя вряд ли». И разумеется, она не стала бы рассказывать об увиденном никому из проездной компании, зная, что ее друзья как раз таки и могут «поднять тревогу попусту».

Однако после разговора между своей прабабушкой и молоканкой, которому Оля станет свидетельницей, подозрения как раз таки и пришлось достать на свет, подтверждение наступило.

* * *

Валентина выходит минуты через три после появления покупателя, — тот обычно стучит в окно, по фанере, которая вставлена в нижнюю половину рамы, — выходит, сжимая открытую банку с процеженным молоком. Собачий оркестр замолкает, как только Валентина бьет себя ладонью по колену.

Первое, что бросается в глаза, — огромный пурпурно-коричневый шрам поперек выпирающего из-под майки живота молоканки, от кесарева сечения, на который как насекомые налипли малюсенькие кусочки сена; и короткая розовая майка — та просто-таки ими усыплена.

«Стол покупок» (рядом с которым уже расположились Марья Ильинична со своей правнучкой; несколько собак и одна кошка расселись возле Олиных ног) — старая стиральная машина с голубоватой железной крышкой. Валентина переливает молоко в зеленый кувшин, засовывает деньги в нагрудной карман своей майки.

После этого начинается разговор.

— Идете на собрание? Завтра в полдень, — спрашивает Валентина у Марьи Ильиничны.

— Да, иду. Конеж… Я каждый-то год хожу.

Олю, конечно, подмывает сообщить: «И мы тоже идем — вся наша компания с проезда», — но она легко справляется с собой; грядущее Мишкино выступление должно оставаться в тайне.

Тут Валентина говорит, что давно пора поставить в нашем поселке охрану. Настоящую, — на этом слове она акцентирует внимание.

— Мелицианеров на ворота, что ль? Этж уйму денег стоит.

— Ну так все равно лучше, чем самим потом расхлебывать. Это-то… молодчиков-то поймать надо… их сразу и словят, если охрану поставят.

— Да, вы, конеж, с этими ограблениями правы.

В этот момент разговор конечно еще не обречен перейти конкретно на Перфильева. Марья Ильинична все думает, попрощаться или все-таки обсудить это событие — что сторож на днях заходил на их пролет, «наводчиков искать в сером доме… Лешки-электрика»; в результате… все же таки переводит разговор на сторожа.

— Вот об этих наводчиках я, если честно, вообще впервые и услышала. Когда узнала, что он за ними ходил к вам на пролет, — говорит молоканка.

После этих слов Оля, слушавшая до этого вполуха, резко поднимает голову и почти минуту смотрит на молоканку широко открытыми глазами; не отводит взгляда. Лицо у молоканки гладкое не смотря на то, что ей уже больше семидесяти пяти; и эту гладкость, даже моложавость все, конечно, объясняют тем, что «Валентина все время пьет свое молоко». Надо сказать, во время разговора с покупателями она всегда приветливо улыбается, не просто из вежливости, но с прямодушной искренностью; в карих глазах — яркий и влажный блеск; но теперь, когда речь заходит о Перфильеве, улыбка на ее лице быстро остывает и сходит на нет; говорить Валентина начинает торопливо, то и дело бросая взгляды в сторону или себе под ноги и закусывая губу.

Легкие подозрения по поводу Перфильева, таящиеся у Ольки где-то внутри, моментально всплывают на поверхность, превращаясь уже в осознанные и вполне обоснованные. (Позже она уже очень подолгу думала и соображала, соображала и думала, и избавиться от своих мыслей не могла да и не хотела, даже не смотря на то, что постоянно твердила себе: «Глупости!.. Наверное, я все слишком преувеличиваю… слишком много значения придаю…» — напротив, это только еще более разгоняло ее, углубляло подозрения, и каждый раз неизменно заканчивалось тем, что Оля прибавляла себе: «Слишком много? Не знаю…» Это самое «не знаю» и заставляло ее обдумывать снова и с еще большим основанием.

— …я как раз-таки насчет этой охраны и говорю потому, что с Перфильевым-то не сваришь каши.

— В каком смысле?

— В прямом. Не доверяю я ему и все.

— Эт почему? — спрашивает Марья Ильинична.

Тут молоканка бросает многозначительный взгляд на Олю; до Марьи Ильиничны тотчас доходит смысл этого взгляда, и она отсылает Олю домой, протягивая ей кувшин молока.

Оля уходит с участка. Может быть, немного и досадуя, а все же главное, что ее занимает: эпизод прошедшей ночи и то, о чем сказал Серж — за игрой в карты, вчера. Оля все настойчиво повторяет себе под нос: «Не понимаю, ничего не понимаю… как же так?» — и качает головой.

Эпизод 9

ПРЕДВЕСТНИКИ ТАБОРА В ИНТЕРЕСНОМ ЛЕСУ

(Рассказывает Максим Кириллов)

I

Через несколько лет, когда у меня появится видеокамера, мне придет идея одного операторского хода: некоторое время — съемка садовых деревьев с частым нажатием кнопки «Приближение», — чтобы ничего уже не оставалось, кроме сочной салатовой мозаики, затем внезапно, с бешеной скоростью объектив отводится в сторону или, возможно, оператор (то есть я) вращается вокруг собственной оси, вкапываясь в землю подошвами ботинок, — сад превращается в бегущий несфокусированный хаос; затем на ходу камера отключается, и следующая съемка — уже в другом месте, в лесу, но потенциальный зритель сразу же должен разгадать это.

(Как?

Зелень обильнее и беспорядочнее; левый нижний уголок экрана захватил треугольный кусочек коричневой тропинки).

«Ага! Где я теперь?» — шепчет ему восприятие.

Взгляд потерявшегося человека подобен именно такому приему: через несколько секунд после того, как обнаружилось отсутствие дяди Вадика, я зачем-то посмотрел влево и выхватил кадр — объемные сгустки зелени самой разнообразной насыщенности и плоские клочья неба (их значительно меньше); затем — еще левее — сделал резкий поворот головы (бегущие полосы); и новый кадр — и, кажется, теперь ты уже в совершенно другом месте, в совершенно другом лесу, — изменились сочетания объемного и плоского, зелени и неба, и еще этот «фильм» «озвучивает» в твоей голове стандартная мысль: «я вообще не знаю, где я». Ты просто осматриваешься инстинктивно, и если даже твой взгляд набредет на какой-либо указатель, ты все равно ни за что не распознаешь его. Чуть позже — возможно; но только не в первые мгновения.

Повернувшись ко мне, Мишка стоял в какой-то нелепой, изломленной позе. Рот его был полуоткрыт; губы чуть побелели, а появившиеся из-под них два ряда зубов, напротив, — мне действительно так показалось, — приобрели какой-то странный, алый оттенок, воспалились, словно стараясь компенсировать отошедшую от губ кровь. Одна рука Мишки была сжата в кулак, другая напоминала тигриную лапу, покрасневшую от напряжения; ладонь будто продавлена и внутри этого «углубления» виднелись маленькие белесые пятнышки — видно, согнутые пальцы один раз уже впились в нее…

Я понял, что выхватил зрением две схожие метаморфозы Мишкиного облика.

— Он где?..

Я не ответил — облик Мишки меня заворожил.

— А?.. Макс, где он?

Я уже открыл рот, чтобы ответить: «Не знаю», — но в последний момент передумал и закрыл его; побоялся, что Мишка опять психо-нет и завертится волчком — я знал, что в этом случае испытаю к нему неприязнь.

— Ты не видел?

На сей раз уже, конечно, невозможно было промолчать, но Мишка осматривался и, хотя в его движениях и присутствовала резкость, я почувствовал, что после моего ответа крутиться волчком он не станет.

Все же я ответил довольно витиевато, развернуто — принялся объяснять, что не видел дядю Вадика впереди уже некоторое время: мы отдалились от него шагов на десять, и Мишкина фигура все закрывала, — что-то в таком духе.

Пока я говорил, Мишка озирался по сторонам, еще не испуганно, но очень тревожно; потом заорал — уже что есть мочи:

— Па-а-ап!!!

И мы стали кричать вместе еще и еще, то дополняя друг друга, то перебивая протяжными голосовыми линиями; но только не в унисон, ибо я-то кричал два слова «дядя Вадик» и кричал изо всех сил; от того проглатывал каждый раз какой-нибудь слог, захлебывался, и выходило глупо, неестественно — «А потому и бесполезно, — пришло мне в голову, — и раз я поймал себя на этой мысли — значит, и не докричимся».

В перерывах между криками мы вслушивались.

Но никакого ответа так и не последовало (кстати говоря, это было, по меньшей мере, странно, ведь дядя Вадик в любом случае еще не мог уйти далеко); все же факт оставался фактом — нам вторило только эхо, в один миг заполнявшее лабиринты щелей и щелочек — между листьями и еловыми иглами.

— Черт поде… ри, — выругался Мишка медленно и очень низким голосом, — так… так! Значит так, Макс, расскажи снова, когда ты видел его в последний раз.

— О том, когда именно, ты еще не… спрашивал, — у меня нервно тряслись руки; язык заплетался, — кажется, не… спрашивал… я сказал, некоторое время, но сколько…

Мотнув головой, Мишка ковырнул слово (как будто в нервном приступе):

— Точно!

— Что?

— Точно скажи мне! Пять, десять минут назад… пятнадцать? Сколько? — Мишка дергал головой на каждой цифре и притопывал ногою, не отрывая пятки от земли.

— Не знаю…

— Вот и я тоже не знаю. Понимаешь, что это значит? Нет? Мы заблудились — вот что. И теперь… хватит молоть чепуху, Макс. Если я задам тебе вопрос, отвечай внятно, понял?

— Хорошо, — слюна застряла у меня в горле.

Он присел на корточки.

— Ты это место не узнаешь?

— Нет.

— Вот и я тоже… далеко это от поселка?..

Я развел руками. Мишка, однако, уверенно ответил — себе самому:

— Да, думаю, далеко. Мы долго уже шли… я в одно не вникаю: как мы могли его из виду упустить. Развилки не было?

— Последние десять минут нет… вроде нет.

— Вроде или точно?

— Точно.

— Значит, папа не мог никуда свернуть.

— Если только в чащу.

— Зачем? — Мишка поглядел на меня в упор.

— Не знаю.

— Мы бы услышали. А впрочем, не факт — мы же разговаривали… — он помолчал полминуты, но вряд ли он о чем-то думал — его глаза тупо буравили колени; затем произнес:

— Я тоже никакой развилки не помню.

— А ты-то когда его последний раз видел?

— Я не помню.

— Ты же впереди шел!

— Я отвернулся и говорил с тобой.

— Но недолго же! А до этого ты его видел?

— Думаю, да, — ответил Мишка.

— Ну так всего же полминуты прошло!

— Уверен, что полминуты?

— Да.

— Значит, он где-то поблизости. И он должен был услышать, когда мы звали его. Но тогда почему он нам не ответил ничего, а?

И очередной мой ответ:

— Не знаю…

И т. д. и т. п…

Если заблудился в лесу, оставайся на месте, пока тебя кто-нибудь не отыщет, — это правило рассказывается детям еще в начальной школе, в классе первом или втором, — я, однако, ни разу в жизни еще не видел человека, который ему следует; разумеется, мы отправились на поиски дяди Вадика — «именно на поиски папы, а не домой», — на этом Мишка настоял. (Я было принялся с ним спорить: «Почему бы нам просто не пойти по тропинке обратно и не выйти к поселку. У нас получится, я почти уверен». Однако Мишкин аргумент: «Ты что, хочешь потом подзатыльников наполучать добрую сотню, а? Он же нас искать будет! Нет, мы должны навстречу ему идти», — убедил меня окончательно. Уж больно страшным показался мне образ дяди Вадика, с искривленной в ярости физиономией, склонившегося надо мной, чтобы дать сто подзатыльников, — образ, который я представил себе в один миг. Как еще мне удалось сохранить холодную голову! — но удалось-таки; я только осведомился (дрогнувшим голосом):

— Навстречу — это куда? — что и говорить, вопрос вполне резонный.

— Я… полагаю, нам стоит пройти немного назад, а потом, если никого там не найдем… — Мишка замешкался.

— Что тогда? — спросил я осторожно, но неумолимо.

— Тогда… придется вперед идти. Или домой пойдем — не знаю, не знаю, ничего не знаю!!

Чего только мы ни наобсуждали на ходу и с каких только сторон ни подошли к этому простому вопросу: как это мы могли так по-идиотски упустить из виду дядю Вадика. Как? Помню, в конце концов, когда Мишка принялся уже здорово нажимать на меня: «Смотреть надо было, смотреть! А не трепаться, Макс», — я в свою очередь, попытался свалить на него: сам бы, мол, и смотрел. «Я его совсем не видел — тропинка же не вьется».

— Не вьется у тебя, не вьется!

— Ну да, она совсем прямая. А я что, виноват что ли?

Словом, пустые, пререкания.

* * *

Наверное, минуту мы шли — нет, скорее, бежали трусцой в обратном направлении и все орали наперебой:

— Па-а-ап!..

— Дяд… Вади-и-ик! Дядя Вадк!.. — «Глупо, глупо это звучит», — все не давала мне покоя навязчивая мысль.

Слово без слога слово без слога

— на касании ботинком…

…безотчетной земли.

Один раз мы остановились — послушать ответ; казалось, вот сейчас он должен разрезать наполненный комарами, паутиной и красными солнечными ромбами воздух — вторя, скорее, не нашим голосам, но замершим шорохам травы под ногами. А потом, когда ответа не последовало, начало казаться, что эти сошедшие на нет шорохи и есть далекий-далекий ответ дяди Вадика… или эхо от наших голосов — потому что и эхо уже как такового слышно не было — может быть, шорох травы успевал заглушить его раньше, чем мы останавливались? Не знаю.

В конце концов, мы встали. Окончательно, и если пойдем теперь, то только в обратную сторону — неизвестно, почему, я понял это пятью секундами раньше, чем Мишка объявил:

— Все, стоп. Дальше не пойдем. Пойдем обратно.

Я осмотрелся. С одной стороны тропинки куст жимолости, с другой — непомерно длинный, едва ли не в метр в высоту, прорезавший еловую лапу стебель «вороньего глаза»; ядовитая ягода, выглядевшая аппетитно и сочно, уселась сверху, в основании распустившихся листов.

На кусте жимолости я не различил ни одной ягоды.

Совсем недавно мы должны были проходить это место, — но я не узнавал его, хоть убей. И только я об этом подумал, как Мишка задал вопрос:

— Ты узнаешь это место?

Я, конечно, не удержался, прыснул. Мишка опять начнет психовать, крутиться волчком? Да какая разница, черт возьми!

Я стоял и покатывался со смеху.

Мишка уставился на меня ничего не видящим взглядом — как и во время нашей «шахматной ссоры».

— А чего ты смеешься-то?

Я объяснил ему. Всхлипывая.

— Ну и что, мы ни фига не знаем, где мы, и это смешно?

— Ну… — моя грудь опять начала подрагивать.

— Вернемся на прежнее место.

— Ты уверен?

Снова мне представилось зловеще искривленное лицо дяди Вадика и сто подзатыльников… А к черту и его тоже: мы заблудились, вот умора! И я захохотал — еще пуще прежнего.

— Макс, прекрати! Пойдем обратно…

Но я все не мог остановиться… И вдруг Мишка выбросил правую руку вперед, вернее, очень резко выставил, но мне ей-богу показалось, что он собирается ударить меня в грудь. Мой смех моментально иссяк, я аж подпрыгнул на месте от неожиданности, а затем сделал пару шагов назад.

— Эй!..

И только после этого понял, что он протягивает мне руку.

— До скорого! Если ты не собираешься искать папу, то до скорого, слышал меня? — рука еще ближе потянулась ко мне.

Я молчал.

Пять секунд — и она опустилась.

— Ну что, идешь теперь или нет?

И снова этот невидящий взгляд; и тупой. Но теперь мне еще пришло в голову, что так может глядеть только человек, напрочь лишенный чувства юмора…

Мой брат лишен чувства юмора? Нет, стоп, что-то тут не то…

* * *

Хотя после этого я больше уже не смеялся, а все же пребывал в каком-то совершенно блаженном расположении духа: пожалуй, от осознания того, что я получил приключение, мною должна была бы овладеть совершенно бешеная энергия, но нет, ничего подобного — напротив, это была… странная умиротворенность; так радуется коллекционер — одному только обретению и обладанию… и еще созерцанию.

И я тоже теперь созерцал, впитывал все, что происходило вокруг меня.

— Посмотрим… вернемся на прежнее место. Может, он ждет нас там…

Мишка сказал совсем тихо и медленно, очень медленно — словно хотел передать, как эти мысли вкрадываются в его голову, а не просто озвучить их.

Чуть позже он принялся бормотать себе под нос что-то совсем уже нечленораздельное; я даже переспросил его.

— Да дураки мы с тобой, говорю, вот что. Дураки полные…

Конечно, мы уже не бежали; просто вышагивали — Мишка впереди.

Я намеренно принялся кусать губы — если он обернется, решит, что я разделяю его тревогу.

Мишка, однако, занимался тем, что бегал глазами по веткам деревьев. Один раз он произнес вкрадчиво, но все так же медленно:

— Белая шапка…

— Что?..

— На папе белая кепка ведь… вот я и надеюсь…

И вдруг Мишка остановился и прямо-таки подскочил на месте.

— Глянь-ка, Макс. Это то самое место, где он исчез… вроде бы. Правильно?

— Ну… да.

— Уверен?

— Почти…

— Я уверен.

Пары скрестившихся травинок над тропинкой я не увидел. Ветер все же «разнял» их?

Мишка опять принялся звать, а когда это, в очередной раз, не достигло успеха, рассудил — вслух — что «папа, вероятно, уже где-то далеко впереди, ищет нас, так что нам тоже следует пройти вперед. Мы найдем его там — сто процентов».

Хотя бы и двести. Неясным оставалось только одно: почему Мишка решил, что дядя Вадик не просто «далеко впереди» (это, конечно, можно было еще допустить), но именно «ищет нас далеко впереди» — совершенно «логичное и трезвое» заключение особенно, если учесть, что мы-то шли следом. Человек, однако, устроен таким образом, что везде жаждет повторения — для удовлетворения сознания. Еще и еще — по инерции…

…унылые воды… снова…

…и сознание тем быстрее запросит повторения, чем ничтожнее или глупее источник. Другими словами, если совершил одну глупость, вскоре (если не тотчас же), совершишь и вторую, и третью… (нервозное состояние — питательная для этого среда; тем более, что Мишка был теперь никем, кроме как напуганным ребенком) — и будешь совершать их, пока ясно не скажешь себе «Стоп!», — вот тогда только у тебя появится шанс начать делать что-то более или менее осмысленное.

В тот момент меня занимало нечто, имевшее гораздо более любопытный исход, чем если бы я убедил Мишку отправиться домой и немедленно.

Как только Мишка озвучил эти свои «сто процентов», я подтвердил (можно сказать, это был результат всего моего блаженного — как я сам уже именовал его — расположения духа за последние десять минут):

— Да, — и прибавил, — мы идем к Поляне чудес.

На сей раз Мишка не подскочил на месте и не завертелся волчком, нет — видно, он был удивлен совершенно по-особенному; поэтому повернулся и посмотрел на меня (очень медленно подняв глаза).

— Чего ты сказал?

Если раньше я побоялся, что он накинется или даже ударит меня, то теперь чутье подсказывало мне, что этого не произойдет, и это были не Мишкины сто процентов, а мои девяносто пять. Мишка просто очень удивился. А главное то было поразительно, что сказал я это не с привычной канючащей интонацией, — напротив, это была уверенность, твердая и внезапная (подобная той, с которой я некоторое время назад сказал себе, что мы не докричимся до дяди Вадика, что это бесполезно просто потому, что я поймал себя на этой мысли; так и вышло: не докричались, — во всяком случае, к настоящему моменту).

— Мы идем к Поляне чудес, — спокойно повторил я и даже руками развел, — а что такого? Если раньше нас связывал твой отец, теперь мы абсолютно свободны, — я сказал именно «твой отец», а не «дядя Вадик».

— Не болтай. Папа и должен был отвезти нас туда. Теперь это нереально. Без папы. Так что давай найдем его — если хочешь добраться до Поляны.

— Ничего подобного. Он не согласился бы.

— Он согласится с радостью.

— Нет, — спорил я все так же спокойно.

А быть может даже и… мудро?

— Твой отец терпеть не может, когда шушукаются за его спиной. Когда кто-то пытается сделать что-то не сам, но через посредника. Если бы я обратился к нему сегодня утром, а лучше и еще раньше — день, два назад, обратился бы сам — тогда у меня был бы шанс.

— Почему же ты этого не сделал?

— Потому что я боюсь его, — ответил я просто.

— Ах, не болтай чепухи, ладно?

— Но это правда. И ты знаешь, что я боюсь его. Его раздражает нерешительность. Но я ничего не могу поделать с собой.

— Это что, исповедь? — холодно осведомился Мишка.

— То, что мы потерялись — наш единственный шанс.

— Нет никакой поляны, Макс, — Мишка пошел вперед.

Я испытал маленький больной укольчик — где-то в районе грудной клетки; двинулся следом.

— Разве?

— Да, я врал тебе. Ее нет.

Я спросил спокойно (и кроме того, мне кажется, это опять-таки звучало очень по-взрослому; потому что искренне, в лоб):

— Ты так говоришь просто для того, чтобы я отвязался, да?

Мишка замедлил шаг; я понял, что он мешкает.

— Пойдем искать папу, — ответил он, наконец.

— Миш!

— Ну что?.. Да, для этого, устраивает тебя?.. К Поляне мы не пойдем, — в его голосе прозвучали нотки моей матери; сразу после этого, однако, он высказался иначе, совсем чуть, но схожесть тотчас исчезла:

— Сам делай, что хочешь. Но я к Поляне не пойду.

— Это даже лучше. Не ты ли подтвердил мне, что на нее набредают совершенно случайно?

— Да, это так. Но я же тебя знаю: ты не сможешь забыть о ней, выкинуть из головы. Даже если и откажешься от своей затеи — отыскать ее.

Я понял, он старается поймать меня на крючок, водит за нос. Мне это не понравилось — я, однако, не стал обращать внимания и сказал:

— Достаточно и тебя одного.

Мысленно же я рассудил следующим образом:

Поляна чудес существует. В этом я был абсолютно убежден.

Возможно не следует искать Поляну чудес и даже думать о ней — тогда и натолкнешься быстрее.

Или же, напротив, надо заняться целенаправленными поисками. (Бог с ним с дядей Вадиком — опытным следопытом стану теперь я).

«Мишка не собирается искать Поляны. Мозги его заняты поисками отца — стало быть, и думать о ней он тоже не будет. Выходит, он автоматически, на своем примере проверит первый вариант. Я проверю второй — целенаправленные поиски. Идти мы будем вместе, одинаковой дорогой — следовательно, ошибка исключена и на Поляну мы набредем в любом случае».

Почему одинаковой дорогой, а не разными? Потому что в этом поиске главное человеческие мысли и стремления, а не пространственные расположения. Дух, а не материя, если сказать совсем уж обще.

С чего я это взял? Так подсказывала мне интуиция.

А быть может, все дело в том, что ты просто боишься оторваться от Мишки, пойти своей дорогой? — тотчас услышал я в голове какой-то ехидный, предательский голосок.

«Нет-нет, только не это! Не позволяй ему овладеть твоим мозгом, иначе уж точно ничего не получится».

Нет, это не так, — мой ответ, — вспомни все прежние чарующие фокусы, изобретения, волшебства… Всего этого мы добивались вместе — я и Мишка; а не по отдельности. И сейчас мы достигнем Поляны чудес тоже вместе, одной дорогой.

Голос тотчас исчез.

«Вот и отлично. А теперь сконцентрируйся», — твердо призвал я себя.

* * *

Не стану более вдаваться в подробности, описывая блуждания того дня, — они утомили бы даже топографию.

Впереди мы дядю Вадика не обнаружили. Только еще больше заблудились. Мишка, однако, слишком поздно понял свою ошибку — я ведь не тянул его назад, вообще ничего уже не говорил, а только сконцентрировался на поисках поляны, так что можно сказать Мишка был целиком и полностью предоставлен своему «умению ориентироваться на местности».

Провал этого умения был очевиден с самого начала. Спустя минут двадцать мы не имели вообще уже никакого представления, где находимся.

В результате Мишка сдался, объявил, что нам немедленно следует идти домой, и «почему ты меня раньше не убедил в этом, Макс, а? Ты во всем виноват, вот что!» Но даже и на это сверх-несправедливое обвинение я промычал что-то несообразное — и не более того.

Разумеется, никакой прежней уверенности, что пойди мы обратно, обязательно набредем на поселок, не было теперь и в помине. Мишка рассудил: прежде всего, надо найти то место, где мы потерялись (то есть, на котором мы уже два раза до этого стояли).

Час спустя Мишка с горем пополам обнаружил-таки его — и снова принялся уточнять, «правильно ли мы пришли или нет? Ну что ты все молчишь, Макс? Скажи что-нибудь уже!» Скрещенных травинок поверх тропинки по-прежнему не было, но я ответил коротко: «Правильно».

— Ну теперь все, домой!

В следующие полчаса мне, однако, казалось, что мы идем совершенно незнакомой дорогой.

…Думаю, я почувствовал их присутствие минут за пять до появления, а то и раньше (лес немного поредел, и прохладные массы деревьев просекались косыми матовыми лучами; время, по моему разумению, должно было близиться к полудню — не более, и солнце, кажется, занимало именно полуденное положение, однако странная вещь: и диск, и лучи имели тот самый оттенок, какой бывает уже к вечеру, часам к четырем; в воздухе резко усилился запах хвои — он сделался чрезвычайно терпким и прокисшим; елей вокруг, между тем (еще одна странная вещь), было по пальцам пересчитать); и когда мы очутились на поляне, мои подозрения уже успели перерасти в уверенность, но все же… сказать, что я был по-настоящему готов к этому — нет.

Как можно быть подготовленным к чуду? А это и было чудо — в полном смысле слова.

Тревожное чудо.

Мишка, тем временем, был исполнен уверенности, что мы уже возле поселка, «осталось только каких-то минут десять пройти».

— Тебе не кажется, что дорога совершенно незнакомая? — сказал я.

— Да мы просто с другой стороны к нему подойдем — со стороны пруда.

— Уверен?

— Абсолютно. Я здесь был.

— Когда? Сегодня?

— Нет-нет, раньше… ну все, идем быстрее, Макс.

(Как выяснилось позже, Мишка оказался прав — мы действительно находились неподалеку от поселка).

Его тон был настолько убедителен, что едва не сокрушил мою веру. Готов спорить, если бы я не сдержался в тот момент, принялся доказывать ему, что нет, дескать, «мы идем к Поляне чудес, Миш… мы все это время шли к ней, я просто не говорил тебе!» — доказывать уже, собственно, тоном побежденного человека, канючить, наконец, — тогда… это странное чувство постороннего присутствия сразу бы исчезло.

Потому что Поляна чудес отдалилась бы, и мы так и не набрели на нее. (Приоритет мысли над пространством, духа над материей — я уже говорил).

И я был бы побежден, утратил бы веру.

Но я выдержал, не стал ничего говорить. Что меня спасло? Именно это чувство присутствия, но было оно совершенно особого рода — и сам того не осознавая, я стал думать о тех вещах и так, как никогда не стал бы думать, не будь рядом Предвестников табора. (Я говорю «сам того не осознавая», потому что до определенного момента мне мое течение мыслей представлялось вполне естественным и никем неконтролируемым, — только разве что Мишка и старался его сбить. Сновидец, способный мыслить только здесь и сейчас, сумеет ли он осознать витающий рядом голос гипнотизера, который его в этот сон и отправил? Противиться его воле?).

Предвестники табора.

Вот оно, роковое словосочетание, столь же странное и наделенное лишь скрытым смыслом, сколь и совершенно спонтанное, родившееся в моем мозгу подобно тому, как рождаются слова на бумаге под механически стенографирующей рукой.

Предвестники табора…

Предвестники табора…

Предвестники табора…

Эти два слова, принявшиеся вертеться в голове и готовившиеся уже сорваться с языка, когда мы с братом, выйдя на поляну, заметили маячившие на горизонте пестрые фигуры, — да, пожалуй, эти два слова могло родить только взорвавшееся от испуга детское воображение. Когда впоследствии мне удалось расшифровать, как именно они, должно быть, появились, даже забавно стало! Уверен, в самом начале (если только можно назвать «началом» подсознательный взрыв длительностью в долю секунды) было ровно три слова, но не два, — «предвестники беды» и «табор»; слово «беда» оказалось, однако, настолько отчетливым и эмоционально окрашенным, что тотчас же перешло в мой собственный настрой и иссякло, — слово-укол, вымелькнувшее из-за ветвей деревьев подобно вспышке: раз и нет ее, остались только тлеющие искры…

За пару минут до того, как мы вышли из леса, я, по совершенно неизвестной причине, вспомнил рекламу драже «Skittles», которую крутили тогда по телевизору по нескольку десятков раз в день, — о собаке лесного сторожа, пробуждающейся после грибного дождя; подняв косматую коричневую голову, она прислушивалась к чему-то, как только полоса солнечного света пробегала по козырьку ее будки — «будто бы прислушивалась к самому этому свету, — пришло мне вдруг в голову, — или же ее слуху стал доступен шум следующего дождя, не из водяных капель уже, а как раз из рекламируемого драже», — того самого дождя, которым заканчивался ролик и который собака, как подсказывал ей некий инстинкт, должна была «вызвать» самостоятельно.

Она оставляет будку и бежит в лес, через бирюзовое поле, на которое всем своим весом улеглось небо, с остаточной черноватоогневой рябью облаков.

А почему сторожевая собака не на цепи?

Но разве при такой свободе цвета (и света), при такой особенной его тональности, которую невозможно передать иначе, как музыкальными квартами, — боже, разве уместна всему этому физическая несвобода?

Небо без радуги (на самом-то деле, логика в рекламе была следующая: собака просто увидела, что на небе нет радуги, поэтому и стала присматриваться, подняв голову, — а не прислушивалась; если радуги нет, значит, нужно ее «раскопать» в лесу, вот, собственно, и все). Слева от травяного поля неверные и шаткие деревянные строения — дом сторожа с участками толя и железа, крашеного в красный цвет, с загнутыми краями, так, что можно порезаться, — едва ли не разбросанные досочки, которые в таком случайном расположении прибили гвоздями в тех местах, где они просто легли друг на друга; справа — интересный лес (теперь мне казалось, что подобрать прилагательного точнее и нельзя и позже, кажется, через полгода после встречи с Предвестниками табора, я, стараясь описать лес в своем романе, примусь к каждому существительному добавлять самые неожиданные прилагательные, специально, потому что увижу в этом некую зачарованную систему, передающую особые отражения луны в этом самом лесу).

А что здесь, собственно, такого, сказать: «На письменном и деревянном столе лежала ручка»?

Интересный лес, в светло-зеленые массы которого вплетались более темные камешки из слюды и хризолита и который немного терял этот свой интерес, стоило только собаке вбежать туда, и съемка велась уже внутри него, а не со стороны, когда лес сохранял еще обособленность от зрителя. Так бывает всегда, когда нарушаешь целостность некоей детали, — разочарование длительностью в несколько секунд, покуда глаза не обнаружат некую другую, новую целостность.

Собака бежала все дальше, вглубь леса, уверенно, словно знала, куда именно ей следует продвигаться, а между тем, не было никакой тропы; иногда она так ускоряла свой бег, что листва и солнечные зайчики вокруг сливались в несфокусированную акварель, словно сошедшую со страниц фантастических романов о виртуальной реальности. И вот, наконец, цель путешествия — кряжистый пень, напоминающий небольшую Вавилонскую башню, с многочисленными слепыми окошками; на каждое уселось по зеленой бабочке, и когда я смотрю на них, мне почему-то хочется, чтобы рисунок на крыльях (из более темной зелени — подобно тому, как раньше в светлую зелень леса вплеталась более густая, словно из другого материала), — немного иначе отражал самые разные фрагменты пня, искривленно, — да-да, как в створках кривого зеркала, и под движением крыльев фрагменты живо начнут меняться.

Чуть только собака тыкается носом в кряжистые корни (подножие пня «выделено» большим эллипсом солнечного света — будто прожектором маяка), — бабочки разлетаются во все стороны со звуком разлетающихся птиц; собака ловко принимается разрывать сухую листву, и вдруг из земли начинает бить радужный фонтан.

Начинается дождь из драже «Skittles».

На обратном пути собака встречает в поле своего хозяина с ружьем, который снимает шляпу, чтобы наполнить ее падающим с неба драже («а может быть, сторож, восхитившись умом своей собаки, снял шляпу потому, что хотел отдать ей почести?»).

Та-ам, та-ам, тум-там, и-и-и-и, — мысленно напевал я странную музыку-путешествие, сопровождавшую рекламный ролик, с глубинными аккордами…

Когда деревья расступились, я наконец-таки не выдержал:

— Поляна Чудес, я же говорил тебе!

Мы действительно очутились у подножия поляны.

Мой победный клик был тем более поразителен для Мишки, что последние часы ничто не предвещало его.

Я прибавил задорно:

— Ну вот, смотри!

— Этого не может быть!

Мишка вытаращил глаза.

Но сегодня я знаю, что он не просто был удивлен зрелищу, открывшемуся нам на поляне.

Чем же еще тогда?

А тем, что все было ровно так, как он описывал мне, когда мы играли в шахматы, — через пять лет Мишка сам признается в этом.

Помню, я рассмеялся — сразу после того, как он выпалил «этого не может быть!», — но тотчас же мой смех и иссяк, и весь наш разговор тоже резко оборвался, ибо, увидев Предвестников табора, мы долго еще не могли оторвать взглядов от действий, которые они совершали, от сопутствовавших предметов и декораций; наконец, от странных костюмов и обликов.

Я говорю, что все было так, как описал Мишка, но видеть это в реальности было… невероятно. Это простое слово кажется мне, между тем, самым точным определением. Помимо всего прочего, было еще множество деталей, которые в Мишкином рассказе отсутствовали, деталей просто-таки чрезвычайных, и они, разумеется, еще более довершали эту чарующе тревожную картину.

Что именно это было? Что я почувствовал? Только время, прошедшие годы сумели определить настоящее впечатление, которое вселили в меня Предвестники табора еще тогда, на поляне, но которое и тотчас забили во мне мгновенные и более привычные ощущения — удивление, страх и т. п. А что же я испытываю теперь? Все мое детство существует для меня в кадрах, заслоняющих мой взгляд так скоро и случайно, что я часто не в силах даже разобрать, что именно на них зафиксировано. Огромный мир мазков и разноцветных отмет, но когда в моей памяти всплывают Предвестники табора, все оно — мое детство — со всеми страстями в один миг оказывается плотно уложенным в дорожные чемоданчики, маленькие и черные, которые уносили с собою те три великана в цивильных костюмах и котелках, — эти люди были такого невероятного роста, что их головы, иногда уходили в непроницаемую пленку облаков-маренго; туловища — нет, те как раз таки имели вполне себе нормальные пропорции, только ноги, от и до облаченные в длиннющие черные брючины, достигали нескольких метров, как если бы передо мною были обычные люди, надевшие огромные ходули. Великаны унесли все мое детство в чемоданчиках, по сути дела, того и не желая, потому что для них подобное было ничем иным, как четвертым измерением, по которому движется наша жизнь, — так и великаны, как эта самая жизнь, продвигались поперек поляны, пронося багаж моего детства…

Великанов я, конечно, заметил еще раньше даже, чем полуразрушенное краснокирпичное строение, вокруг которого происходил весь следующий эпизод; высокий кубовидный постамент и несколько арочек возле; показалось мне или сквозь одну из них воздушной змеею просочился узкий продолговатый платок, настолько подчинявшийся ветру, что я усомнился, было ли вообще что-нибудь, кроме ветра, усомнился на несколько секунд, — до того момента, когда один из людей в просторном белом одеянии перехватил платок на лету, — это действие и убедило меня в его существовании… Но не потому, что я наконец-таки ясно увидел платок, нет, — его цепкая тень, так естественно струившаяся по шалфейной траве и напитывавшая этот переменчивый темный участок под собою особым запахом и вкусом, которые я угадывал отсюда, наполнявшая его соком, почувствовать который было дано только корню моего языка (но это не так мало, ибо остальные люди могли ощутить все это, лишь прикоснувшись к траве в тот самый момент, когда ее затемняла тень, вонзив пальцы, — и тогда да, тогда сок, запах и вкус пронзали их жилы подобно электрическому разряду; у них был маленький шанс ощутить все это острее, чем я, — так, словно бы они вспомнили о своем прошлом, о детстве из нынешнего взрослого состояния, но с теми же — в точности — чувствами и осязаниями, какие они испытывали тогда… но подсказать, как это сделать, и помочь «вкусить траву под тенью» имеет право только Бог, который возвышается над прошлым, настоящим и будущим), — да, цепкая тень платка оказалась сломленной и иссякли все ее божественные свойства, как только платок оказался пойман, запах и вкус исчезли из моего разорванного сознания, и сок на корню языка моментально затерся слюною… Вот тогда я нисколько уже не сомневался, что платок существует, а его реальное воплощение — нет, оно так и осталось мне чуждо.

Снова приоритет духа над материей.

Вкус был слаще? Тогда, в то лето, был ли он слаще?

Кажется, да…

Человек в белом одеянии повязал платок на глаза; началась игра в жмурки, вместе с еще пятью-шестью участниками (кажется, среди них было две женщины), — вокруг белого рояля с поднятой крышкой, ножки которого скрывала все та же шалфейная трава, — и от того создавалось впечатление, что этот рояль на самом деле лакированный туфель на высоком каблуке…

Но вот «водящий» поймал одного участника, и тотчас рояль сыграл долгую солнечную кварту, прозвучавшую настолько вкрадчиво и значительно, словно она разделяла всю мою жизнь, на две части — до и после своего появления.

И тотчас игра прекратилась — участники и участницы разбежались от рояля в разные стороны; белые одежды парили на ветру, и снова мне вспомнились бабочки из рекламного ролика, разлетающиеся от пня со звуком разлетающихся птиц.

Куда подевался платок? Он исчез — наглазная повязка исчезла.

Белые одежды, рассевшись по кругу, принялись перекидывать огненно-рыжий мячик, — в этом, однако, не присутствовало ни капли детской веселости, а только театральное представление.

Я искал глазами исчезнувший платок. Он как фантом — именно это слово пришло мне на ум, как только я… увидел платок выглядывающим из колокольной чаши на спине каторжника в процессии? (Которая медленно заходила за горизонт и снова появлялась из-за него, но значительно левее, замыкаясь как раз на странной краснокирпичной постройке). Нет, разумеется, я не мог ясно увидеть платка, на расстоянии нескольких сотен метров, но шестое чувство, вторившее зрению, подсказывало мне, что он там, — я готов был в этом поклясться; привязан к чаше вместо колокольного языка…

И вот новая передача внепространственной эстафеты: платок уже у велосипедистов, — их тоже трое, как и великанов, но появляются они из-за леса и движутся по тропинке горизонта — словно бы главенствуя над всеми остальными Предвестниками табора, «твердо держат линию всей своей жизни»; стараются разогнаться, изо всех сил, но травяные стебли опутывают спицы колес с упорством веревок, — это предрассудки и стереотипы, — и тогда трое людей одновременно, будто сговорившись (но они и сговорились — в том смысле, что для них это был заведенный порядок), соскакивают на ходу с велосипедов, заменяя их скорость скоростью ног, — бег во всю прыть — как же это так умело получилось: чтобы не было ни единого мгновения на остановку?.. И снова я вспоминаю об отсутствии пространственных явлений (а быть может, и земных) — да, это все объясняет, однако я не могу избавиться от желания удостовериться: действительно ли не было ни кадра на остановку? Действительно ли это была в полном смысле слова замена движения?

Действительно ли?

Действительно?..

И вот уже я жажду прокрутить свою жизнь назад, подобно фильму, — просмотреть это соскакивание с велосипедов на замедленном повторе. Но Бог не позволяет мне сделать этого, нарушить его безраздельное главенство над временем — он сразу предоставляет мне красноречивое доказательство и еще в довесок и более необъяснимое явление — три, три платка вместо одного: теперь у каждого из несущихся по горизонту людей (во всю прыть, вот они уже внутри широченной «каторжной дуги»), у каждого теперь платок в воздетой руке.

(Как странно, ты только что убедился в существовании неземного, а они-то как раз, эти три человека, совсем недавно соскочили с велосипедов на землю).

Платки штормят назад и, как только три человека начинают постепенно сбавлять бег, удлиняются, разворачиваются — медленно, медленно…

Это уже флаги; и все продолжают набирать длину.

«Они набирают все то, что теряет скорость бега», — пришло мне на ум.

И ровно в тот момент, когда три человека на горизонте останавливаются, флаги, подчиняя себе ветер и заворачиваясь в оборотную букву «С», достигают максимальной длины.

Что я испытал в тот момент??

Нет, не могу выразить… ни словом, ни вообще чем-либо человеческим…

…………………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………

Немного позже люди «свернут» флаги, и вся «эстафета» повторится заново…

Когда наступит ночь, лунный свет спустится по флагам на землю — я словно бы воочию увидел его подвижные прямоугольные отражения, проскальзывающие от середины флагов вниз, по дуге, — это походило на отсветы автомобильных фар, которые «проезжают» среди ночи по потолку спальни (свет просачивается сквозь щелочки неплотно задернутых штор)… …………………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………

За пинг-понговым столом шла игра — двое в тонких белых свитерах, белых брюках и кепи; шарик, перелетая через сетку с одной стороны на другую, бесшумно ударяясь о ракетки, замедляет время. Ни один из игроков никогда не ошибается — шарик не падает в траву и не попадает в сетку; все четко, все идеально, но и непохоже, чтобы эти двое старались обыграть друг друга, — скорее уж, может показаться, будто они ставят рекорд «долгой игры» на количество отбиваний с каждой стороны.

Но это обманчивое впечатление. На самом деле, эти люди просто не способны на ошибку.

Поэтому-то они и не люди, и никто на этой поляне, — Мишка был совершенно прав.

А вот персонажи, о которых он не упоминал: шуты, жонглирующие яблоками.

(«Это те самые яблоки, которые в прошлом году раскатились по земле, когда я случайно опрокинул корзину. Помню, мать на меня здорово накричала».

«Ну-ка поднимай яблоки!.. Вот видишь, что ты натворил! Собирай их теперь! Немедленно!..» — кричала мать.

Я собирал яблоки, досадуя, и действительно в какой-то момент — я точно это помнил — мне захотелось начать жонглировать ими, хотя я и не умел, — дело в том, что за час до этого по телевизору показывали цирковое представление.

Цирк я никогда не любил; даже больше — терпеть не мог. И все же хотелось жонглировать…).

И вот еще два сиамских близнеца, облаченные в желто-синюю арлекинью чешую и трехрогие шапки с бубенцами, — один близнец наклоняется, взваливает другого себе на спину, второй принимается ожесточенно сучить ногами в воздухе; потом они меняются ролями. И все эти действия в абсолютном безмолвии, тогда как на лицах близнецов такие гримасы, словно они оглашают воздух свирепыми криками.

И была река, простиравшаяся до горизонта… А где ее начало, Бог знает! Двое плыли в лодке: он, в белоснежном костюме и белоснежной широкополой шляпе, и она — в белоснежном кружевном платье. Плыли с неторопливостью сна, в кругах солнечного света и в кругах воды — когда лодочник бередил веслом реку, создавалось впечатление, будто он только чуть прикасается к глади, а не гребет; быть может, так и было.

Камышовые заросли на берегу.

Лодочник стройный, длинноногий, возникает даже странная ассоциация с циркулем, и поза ей подстать: лодочник, выпрямившись в струнку, опирается на одну ногу, другая отставлена.

«Откуда здесь река?..»

Это земной вопрос — здесь они не работают…

«Куда ж им плыть по реке времени? — в конец, если нет начала…» — вот как следовало сказать: спросить и тотчас ответить самому себе.

А что это означает? Нет мне ответа…

* * *

Описывая, однако, я прекрасно осознаю, что и по сей день не в силах передать это таким образом, чтобы не возникло впечатления разрозненности всего того, что совершали Предвестники табора. А между тем, это была система, ритуал, подсказанный шестым чувством. Вот оно, впрочем, и объяснение: как можно передать словами «суть» шестого чувства? Все верно, только назвать результат и прибавить ощущения, но этого всегда оказывается недостаточно.

В вечер, когда мы играли в шахматы, Мишка сказал абсолютно верную вещь: странные «игры» Предвестников табора казались бы безобидными, если бы совершались по отдельности; вместе же «это выглядело очень необычно; более того, мистически». И все же главную и, пожалуй, самую странную деталь Мишка упустил. (Она-то, пожалуй, как раз таки подчеркивала общность всего того, что они совершали…). Дело в том, что Предвестники табора… Они были словно наклеены на поляну — фигуры (особенно тех «персонажей», которые носили на себе светлые одеяния) выглядели чуть-чуть светлее всей остальной обстановки, словно их подсвечивали сзади маломощным фонариком. (Сегодня мне хочется назвать это «комбинированной съемкой»)… …………………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………

— Кто это? — ошалело шепнул Мишка.

«Это те самые люди, о которых ты говорил», — тотчас мелькнул в моей голове самый простой, но, пожалуй, что совершенно неуместный в данной ситуации ответ.

— Я не… — полагаю, я хотел сказать «я не знаю», как вдруг увидел, что у Мишки подкосились ноги.

Я вскрикнул и бросился поддержать его.

— Эй, все в порядке? — вырвался у меня совершенно идиотский вопрос.

— Нет, ничего не в порядке, Макс, ничего. Ради Бога, бежим отсюда!

Он бросился обратно в лес.

Его крик меня отрезвил — я побежал следом.

У меня так колотилось сердце, что мне казалось, будто оно выдалбливает у меня в груди громадный шишковидный вырост, — вот он натягивает майку и щекочет кожу изнутри!

Выпуклая опухоль.

Размером с лимон.

И эта галлюцинация только ускорила мой бег.

II

— На поляне? Которая рядом с поселком? — меня буравили два Сержевых ромбика — взгляд резкий, едва ли не обиженный, и как всегда он гармонично сочетался с пронзительным голосом; на самом деле все это были признаки крайнего удивления.

— Да. На Поляне чудес, — подтвердил я.

— Нет, подожди-ка, Поляна чудес совершенно в другом месте находится…

В другой раз его возражение меня бы смутило; я, однако, припомнил, как Мишка не так давно говорил, что Серж, мол, не столь осведомленный и знающий, каким старается казаться, — а значит, ему не удастся смутить меня (против всякой логики я с раннего детства значительно сильнее опасался смутиться и быть заподозренным во лжи, когда говорил чистейшую правду, нежели в том случае, если абсолютно и полностью лгал); итак, я вспомнил Мишкины слова и уверенно заявил:

— Это была Поляна чудес.

— То есть, ты хочешь сказать, что она находится рядом с нашим поселком? — Серж задал этот вопрос так резко, что я сразу понял: он старается поймать меня «на малейшей несостыковке».

— Да.

— Не верю! Чем докаж? — вступил Пашка.

— Сходи да посмотри сам, — парировал я.

— Давай, Пашка, все! Пойдем, посмотрим, — загорелся вдруг Серж, — но если только ты врешь…

Он грозно посмотрел на меня… и тут я… внезапно, даже для самого себя, поддался, пошел на попятную:

— Ты знаешь… Не факт все же, что вы что-нибудь отыщите…

Почему я так сказал? Меня, что называется, «взяли на понт», и я-таки струсил? Нет, не поэтому. Я ведь не знал, результатом чего явилась наша с Мишкой находка — моих целенаправленных поисков или случайности, внезапного открытия — с его стороны.

А может, и того и другого сразу? Этот вариант только сейчас пришел мне в голову и был, разумеется, любопытен, однако, продолжая анализировать, я рисковал забрести в такие мыслительные лабиринты. Что же тогда говорить о попытках объяснить это вслух, — тем более, Сержу с Пашкой, которые сейчас только и ждут, чтобы «поймать» меня, перебить, — словом, держат в постоянном напряжении.

Да кроме того, обстояло бы дело и иначе, я вряд ли доверил бы им свои мысли; Сержу одному — возможно, — но и в этом я тоже не уверен…

— Как это не факт? Почему? — вопрос Сержа звучал еще более резко, чем в прошлый раз; и снова обиженные глаза-ромбики.

— Так… так подсказывают мне мои внутренние ощущения… и мысли. Больше… больше я просто не знаю, что сказать… — забормотал я смущенно.

— Ага! Вот-вот!.. О чем я говорил, Серж! — победно возопил Пашка.

— Если вы мне не верите, спросите моего брата. Он подтвердит, — заявил я; мой голос снова обрел твердость.

Мишка присутствовал при разговоре — мы сидели в Олькином домике, вшестером — опять все в сборе; вечером того же дня. Неудивительно, между тем, что я только что говорил о Мишке так, словно его не было поблизости, — сидя рядом со мной, он до сих пор не произнес ни слова; вообще с тех пор, как мы прибежали из леса, он притих, все кусал губы, низко клонил голову… Я решил, что он в шоке от увиденного, однако все же его странная меланхолия никак не состыковывалась у меня голове: «с чего бы это ему „меланхолить“, когда мы увидели то, о чем он рассказывал мне? Страшно, конечно, но все-таки он ведь должен был быть подготовлен!..»

Я хотел, чтобы Мишка с пеной у рта бросился подтверждать, кивать головой, доказывать, что, мол, «да-да, мы действительно видели там странных людей»? Возможно и так, но в идеале лучше бы уж он кивал, степенно, как умел это делать, и говорил бы нечто, вроде: «Я же рассказывал Максу. Так оно и вышло. Я не лгал. А вы сомневались?»

И в то же время я все-таки отдавал себе отчет, что подобная ситуация, этот идеал, вряд ли может иметь место в реальности. В фантастическом романе с «подвинутой» логикой, где люди никогда не удивляются сверхъестественному — поскольку таковое случается сплошь и рядом, — да, там это возможно. Но не в реальной жизни.

В результате я прихожу к выводу, что относительно этого разговора мне просто хотелось его поддержки — в любой форме; но неизвестно по какой причине, до сего момента я не получал ее ни капли; и это досаждало.

Немного.

Теперь, можно сказать, наступил критический момент.

До этого всю историю рассказывал я, самолично. Мишка сидел рядом, упорно молчал, то и дело прищуривался, хмурил брови и машинально теребил нитку на джинсах, выбившуюся из шва; иногда еще зачем-то старался завязать ее в узел, но она была слишком коротка.

Серж обратился к Мишке — впервые.

— Это правда?

Мишка поднял голову.

— Что?

— То, что он говорит. Про людей, про флаги и проч.

— Ну… вроде мы действительно видели, да.

— Нет, ну я не понимаю… Вроде бы или точно?

— Да-да, точно… — Мишка произнес усиленно кивая… но слабым голосом.

Что это?.. Откуда эта неполнота? Я остро чувствовал, что неудовлетворен его ответом. Неужели он не уверен?! Мы же всё видели собственными глазами!!

Я обернулся, чтобы сказать ему, — не только об этом — я хотел выпалить: «Мишка, да что с тобой такое, в конце концов?!» — но он, угадав, вероятно, мои мысли жестом остановил меня, а затем произнес:

— Не спеши, Макс. Обожди. Все будет хорошо.

Серж то и дело переводил взгляд — с меня на Мишку; потом опять на меня и так далее…

Мишка не стал больше ничего говорить. Сказал я (действительно стараясь успокоиться; похоже, я внял Мишкиному совету, и сам же этому удивлялся):

— Очень мало времени прошло. Мы недолго бежали. Так, по крайней мере, нам показалось.

— После того, как вы видели этих людей на поляне? — сказал Серж.

— Да. Мы бросились бежать куда глаза глядят. И через две минуты уже поселок показался за деревьями. Ну, может быть, через три.

— Или время укоротилось от испуга? — подколол меня Пашка.

— Возможно, и так, — признал я, делая вид, что не распознал его интонации.

Я даже испытывал какое-то тайное насмешливое удовольствие — так, словно подкреплял ложь некими и впрямь правдивыми фактами.

Словом, меня одолевали довольно странные ощущения, но, как я уже упоминал, не в первый раз мне доводилось испытать страхи и удовольствия лжеца, когда я говорил правду.

А может быть, все объяснялось тем, что Серж и Пашка, оказывая так называемую психологическую атаку, заставили меня, вконец, усомниться: а действительно ли я видел Предвестников табора?

Нет, ни капли сомнения.

Почему?..

Я поймал себя на том, что вот уже третий раз смотрю через Сержево плечо — в отворенное окно, на ярко-желтые травяные соцветия, в которые кое-где забился рваный одуванчиковый пух; соцветия, выглядывавшие из-под нижней рамы, и я слышал, как невидимые глазу стебли, ударяясь и потирая друг друга, издают щекочущий звук и еще… оттенки железа и камня — словно нож проводил по точилу, лаская и насыщаясь хрустальными блестками. Стебли — я представлял себе десятки, сотни, тысячи, десятки тысяч стеблей, — и чем больше их, тем меньше звуков начнешь замечать, а напротив, острее будут реагировать глаза; ловишь себя на мысли, что в такой вот рифленой траве могут жить только стрекозы и шмели. Почему? Да потому что это масляный лабиринт картины — так ощущал художник, когда писал ее; и разумеется, он не изобразил ни одной стрекозы и шмеля.

Картина, мелькнувшая в сознании, — и сразу за этим мне представились Предвестники табора, так ясно — словно бы я опять увидел их воочию. Странный переход — почему мое сознание сделало его? Я чувствовал, это никак не относилось к происходившему разговору; просто глядя на соцветия, я представлял себе Предвестников табора, — но в чем же кроется ассоциация? В этом ярко-желтом цвете и оранжевых подпалинах, которые достроило мое воображение? Нет — на Поляне чудес трава оттенков шалфея. В этих сухих, боле светлой желтизны бусинках, которые нанизаны на торчащие в разные стороны иглоподобные черенки? В щекочущих звуках — от трения стеблей?

Нет, на поляне не было ничего подобного, и это земные вопросы, — они не работают. К Предвестникам табора применимы категории не совсем человеческие… ……………………………………………………

…………………………………………………………………………………………

Серж, тем временем, все старался «раскусить меня»; между тем, после того, как он услышал Мишкино подтверждение, прыти у него, конечно, поубавилось — он уже просто цеплялся к словам. И как только я это почувствовал, сразу решил, что победил.

Но нет, преждевременно.

— Ну и что это твое время, объясни мне?

— Как что? Я говорю тебе: Поляна чудес действительно рядом с поселком находится, — объяснил я; воодушевленно, — так, по крайней мере, нам показалось.

— Показалось! Сейчас я спрашивал, видели ли вы вообще что-нибудь. А не о поляне.

— Да, видели, — снова подтвердил я.

— А тебя уже никто не спрашивает, — вставил Пашка.

И тут в разговор вступила Олька (до сей поры она не произносила ни слова, вообще, и даже не поздоровалась, когда мы пришли, так что не один Мишка вел себя странно в этот вечер):

— Ты рассказывал Максу об этих людях на поляне. До того, как вы пошли в лес. Откуда ты узнал о них? — говоря это, Олька пристально смотрела на Мишку.

И мне вдруг стало ясно, что ни один из заданных до сего момента вопросов не имеет такого решающего значения, как этот.

Реакция Мишки была довольно любопытной: он вздрогнул… нет, скорее, как-то инстинктивно передернул плечами, бросил короткий взгляд на Ольку, — невольно, — а потом уже, когда говорил, смотрел в потолок; и улыбался как-то загадочно, но в то же время и чуть принужденно… и чуть грустно? Действительно ли присутствовал этот «грустный оттенок» или я придумал его?

Скорее, придумал…

— Оттуда же, откуда и обо всем остальном узнаю, — неопределенно сказал Мишка.

— Выходит, это не игра? — последовал спокойный Олькин вопрос.

Я вскинул голову; на Ольку я смотрел секунд пять. Глаза ее остановились на Мишке; взгляд долгий, внимательный, чуть потухший; и ни капли азарта.

Грудь Мишки опустилась; он больше не улыбался.

— Не знаю.

Непродолжительное молчание. Вдруг Димка осведомился:

— И вы видели исчезающую землю?

Я пораженно уставился на него. Только сейчас, спустя несколько часов, я сообразил вдруг, что исчезающей земли мы как раз таки на поляне и не видели.

И тотчас услышал твердый Мишкин ответ:

— Нет. Исчезающей земли мы не видели. Верно, Макс?

Некоторое время я ничего не отвечал, а только покраснел — словно допустил чудовищный промах; потом произнес упавшим голосом:

— Верно, — да, что и говорить, вид у меня был не просто потерянный — проколовшегося человека; по неизвестной причине, не смотря на то, что мы увидели гораздо более необыкновенные вещи, нежели исчезающую землю, внезапное открытие совершенно выбило меня из колеи.

Готов спорить, Серж и Пашка тотчас это подметили и схватили (мысленно), и, конечно же, сделали неверные выводы, все переиначили. Пашка опять хотел что-то выпалить мне, но Серж вовремя бросил ему предостерегающий взгляд и даже, наверное, подмигнул, но об этом я могу только догадываться; как бы там ни было, Пашка в результате не стал ничего говорить, а только отвернулся.

— Зато вы видели реку. Прямо на поляне, в лесу, — иронически заметил Серж.

Димка задал еще один вопрос (осклабившись):

— Вас отругали?

— Ну еще бы! А ты сам как думаешь, — моментально отреагировал Мишка.

— И все же не загнали домой до конца дня.

— Как видишь, — Мишка развел руками. — Когда мы вернулись, папа был дома.

Дядя Вадик хотел нам навешать: «сто подзатыльников», о которых говорил Мишка в лесу, могли стать реальностью, — но у нас был такой убитый ужасом вид, что…

Кроме того, моя мать, истерично крича на нас и отчитывая, можно сказать, уберегла от побоев.

— Небось, отговорились? — откликнулся Серж; с ухмылкой, — Макс рассказал своей мамочке о поляне, о том, как вы перепугались, когда это увидели, и вам сразу все с рук сошло.

— Мы ничего не говорили нашим о Предве… об этих людях на поляне, — слабо возразил я.

Я избегал во всеуслышание употреблять сочетание «Предвестники табора» и сейчас вовремя осекся… вернее, почти вовремя.

— Не говорили? — ухмылка Сержа стала шире; он отвернулся.

Последовала пауза. Серж теперь стоял возле окна, вплотную, и я не мог видеть ни одного ярко-желтого соцветия; Предвестники табора тоже угасли в моем воображении. И я досадовал, но старался убедить себя, что нет в этом ничего смертельного — ну не поверили мне Серж и Пашка — Бог с ними, какая разница!

Серж повернулся от окна.

— А что рассказывает дядя Вадик?

— Ты знаешь, — сказал Мишка, — его рассказ — о том, как он потерял нас, — почти в точности совпадает с нашим.

— В том смысле, что…

— Да, — Мишка кивнул, — в том смысле, что он отвлекся, идя впереди, а потом вдруг обернулся — и нас уже не было. Он пошел назад, тоже кричал, звал нас, но никто не откликнулся… вот так.

— Этого просто не может быть, — сказал Серж. — Это настолько невозможно, что… Вы же были совсем недалеко друг от друга.

Но в разных измерениях.

— Потом папа побежал домой. Они все втроем: папа, тетя Даша, дедуля вместе собирались нас идти искать, и тут мы вернулись. Папа где-то в глубине души до сих пор считает, что мы просто сбежали от него, — Мишка выдохнул; вяло и виновато — будто это соответствовало действительности. — Или хотели разыграть, спрятаться — и вот во что это обернулось в результате.

Серж опять ухмыльнулся.

— В странных людей на поляне… Я хотел узнать, что ты решил, Миш.

Мишка посмотрел на него; впервые за все время его взгляд набрал остроту.

— По поводу…

— По поводу ограблений, да-да. Присоединишься ли ты к расследованию.

Я заметил, как Олька, сидя на кровати плотнее уперлась стопами в пол; затем одна нога чуть расслабилась; не отрывая подошвы от пола, Олька уперлась уже мыском, задев сандалем заводного клоуна, который стоял подле ее ноги. Клоун потерял равновесие и упал; звякнули бубенцы, свисавшие с красно-зеленой шляпы-котелка, — перебивая другое звяканье, утробное, — железного механизма внутри клоуна.

Олька чуть выпрямилась — в ней как будто происходила некая борьба или она решалась на что-то; а возможно, это было нетерпение — потому что ей самой хотелось услышать от Мишки положительный ответ? Не знаю, мне так и не удалось понять точно.

— Ты что, уже решил, как мы будем его проводить?

— Ну… — этот прямой вопрос Сержа смутил; он стал почесывать шею, — я, честно говоря, хотел, чтобы ты подсказал.

— Давай так: ты разработаешь план — от начала до конца. Потом мы его обсудим, исправим, может быть, что-то и начнем расследование.

— То есть ты обещаешь присоединиться?

— Если ты все сам спланируешь — да, обещаю.

— Но я хотел бы с тобой заниматься разработкой.

Нахмурив брови, Мишка медленно покачал головой.

— У меня кодекс висит — нам лучше распределить обязанности… Послушай, я же говорю тебе: я согласен, мы возьмемся за расследование. Сделай только что-нибудь сам — я не могу отвечать за все. Разве тебе не приятно будет?

— Что именно?

— Главенствовать — что же еще. Ты же собираешься отвечать за охрану поселка.

— Ты прав, ладно.

— А твоя бабка и другие люди? Ты составил списки негативных качеств и еще это… ну… как с ними бороться, — припомнил Димка.

— Нет, этим я еще тоже не занимался. Не успел — времени как-то не хватило.

Когда мы с Мишкой пришли в домик, Серж и Пашка уже были здесь — оживленно обсуждали очередную серию «Черепашек-ниндзя». «Да-да-да, это был самый классный момент, когда Микеланджело надел повязку Донателло, чтобы подшутить над ним, — так, кажется, говорил Серж, — в конце серии, да. На закуску, что называется. Испугал Донателло, что это опять двойник вернулся, преследует его».

«Да, классно. Мне тоже это больше всего понравилось, — согласился Пашка, а затем прибавил, — я и сам хотел бы быть Микеланджело».

«Донателло круче!»

«Нет, Микеланджело!»

«Нет, Донателло»…

И теперь мне невольно пришло в голову:

«Не хватило времени? Неужели правда? Ни минуты? Да, разумеется, он был сильно занят: смотрел своих „Черепашек-ниндзя“. А потом пошел на улицу — обсудить вместе с Пашкой. И дообсуждался до самого вечера».

— К завтрашнему вечеру я все сделаю — обещаю, — Серж уверенно кивал — так же уверенно, как и вчера.

Я понял вдруг (почувствовал, вернее), что если он и сподобится на что-то, то выйдет у него далеко от идеала.

«Да что с ним такое? Я всегда думал, он хочет завоевать лидерство…

Хочет-то он хочет, да только… только что?»

Серж произнес слово «обещаю», и Мишка как-то вдруг сразу встал, зажестикулировал; заявил, что вчера, мол, он-де не готов был еще ответить, что будет в государственном кодексе…

— …и ты, Серж, конечно, поймал меня на этом…

— Я? Поймал? Не говори глупостей! Ни на чем я тебя не ловил.

— Но ты же хотел как лучше! Ты все сделал правильно, — заявил Мишка, не взирая на Сержевы возражения; подался чуть вперед и поднял вверх указательный палец, — я честно признаю: когда ты начал наседать на меня с кодексом, я уже лепил все подряд — что только в голову приходило. Потому что я ничего еще толком не знал, что в нем будет. Кроме уже написанного к тому времени, конечно. В рабочую тетрадь.

— А сегодня знаешь?

— Да, сегодня знаю.

К этому моменту Мишка совсем оживился; его меланхолию как рукой сняло. Меня, однако, не оставляло впечатление, что его не столько захватило то, что он говорил, сколько он просто испытывал облегчение — от того, что тема Предвестников табора наконец-таки оставлена. (Как только появилась возможность ее оставить, он сразу же ею воспользовался). Возникал вопрос: почему Мишка с самого начала, когда мы еще только собирались к Ольке, даже не попытался условиться со мной держать в секрете — все, что мы видели? — подобно тому, как мы условились об этом в отношении моей матери, дяди Вадика и деда.

Вероятно, знал, что скрывать от всех я так или иначе не соглашусь.

…Я даже вам больше скажу: в моей голове он уже готов, от корки до корки — осталось только записать.

Мишка торжествующе изложил «идею тропического острова» — конечного результата государственного развития. Последовало несколько вопросов — вроде тех, что и я задавал: «чем мы будем заниматься на этом острове? А где мы возьмем море?»; Сержа, похоже, опять многое смущало, но он не стал, на сей раз, вступать с Мишкой в полемику.

Пашка гадливо изрек:

— «Полночная жара» — идиотский фильм.

Я, конечно, сразу покраснел, как это услышал. Мишка тотчас пришел мне на помощь, возразив:

— Паша, прекрати, нормальный фильм.

— Ды уж конечно! «Черепашки ниндзя» круче.

— До завтрашнего дня я должен написать весь кодекс, — объявил Мишка.

— Чтобы выступить с ним на собрании? — это говорил Димка.

— Разумеется… думаю, что да, я выступлю на собрании… Ну все, Макс, нам пора идти.

— Миш, — это Олька окликнула моего брата.

Он уже стоял возле входной занавески, а я поднялся и тоже успел уже шагнуть в направлении выхода; но оклик Ольки почему-то остановил меня.

— Что? — Мишка смотрел на нее; внимательно.

— Мне надо бы с тобой поговорить… вернее, посоветоваться, — произнесла она как-то неуверенно.

— Посоветоваться? По поводу?

— Хотя… нет, ладно не стоит.

— Что-то случилось?..

— Ничего.

Глядя в пол и раздумывая о чем-то, Олька старательно кусала губы и хмурилась — совсем как Мишка некоторое время назад.

Затем повторила:

— Нет-нет, ничего, ничего…

Как только мы вышли за калитку, я сказал Мишке:

— Пашка, Серж, они не поверили ни одному нашему слову.

— Ты о…

— Да.

Оживление Мишки тотчас испарилось; он спросил меня с прежней бесцветной и отстраненной интонацией:

— Почему ты так считаешь? — но все же перед тем, как произнести эти четыре слова, он поднял голову, очень резко; только потом «расслабился».

— Хочешь сказать, ты сам этого не почувствовал?

— Какая разница?.. Я имею в виду, какая разница, поверили они или нет?

— Как это?.. — я таращил на него глаза.

— Может, оно и к лучшему, если не поверили. Ты об этом не подумал?

Я опустил голову и пожал плечами.

— Не знаю. Кто-нибудь другой может и поверил бы.

— Нет, Макс, пожалуйста, только не надо больше никому говорить.

— Вообще никому?

— Вообще.

— Но… тогда давай поговорим об этом между собой.

— Глупый! Мы ведь уже говорим. Прямо сейчас.

— Но ты же так странно ведешь себя! Весь вечер.

— Как «странно»?

— Брось! Думаешь, я слепой, не вижу ничего?

К этому моменту шли мы совсем уже медленно. И тут Мишка окончательно остановился и очень серьезно посмотрел на меня.

— А ты думаешь, мне самому не было страшно увидеть этих… существ? — сказал он это очень мягко.

Такое его искреннее признание меня, конечно, испугало — мурашки побежали по спине.

Я выдохнул:

— Предвестников табора. Знаешь, мы должны бороться с ними.

— Бороться? Не взирая на страх?

— Да.

— Тебе легко раздавать советы…

— Но я-то сам тоже собираюсь участвовать! Мы должны изгнать Предвестников табора. Это какое-то зло.

— Предвестники табора — какое странное название! — теперь Мишка глядел на меня уже и вовсе испуганно, — откуда ты взял его?

— Миш, мы должны б-бороться с ними, — повторил я, справляясь с ознобом, — и знаешь… прости меня.

— За что?

— За мои сомнения.

— Какие сомнения?

— Что Стив Слейт в поселке, — должна была бы быть радость в моем голосе — но только не в данной ситуации.

Предвестники табора украли эту радость.

— Теперь ты уверен, что он здесь? — Мишка спросил как-то настороженно.

— Да. Ты рассказывал о Предвестниках табора — и вот мы их увидели. Теперь необходимо, чтобы Стив Слейт помог нам изгнать их отсюда.

Нервно размахивая руками, Мишка двинулся вперед.

— Ой, Макс, ради Бога, не надо, — он даже схватился за голову.

— Что такое?.. Что случилось, Миш?

— Не надо так говорить.

— Как «так»? Разве Стив Слейт не поможет…

— Поможет, Макс, обязательно поможет, только… слушай, выполни одну мою просьбу, хорошо?

— Какую?

— Я обещаю, что мы изгоним Предвестников табора. С территории государства. Только пожалуйста, оставь на время эту тему, ладно? И о Стиве Слейте тоже ничего не говори.

— Ничего не говорить о Стиве? Почему?

— Я имею в виду мне.

— Но почему? — не отступал я.

Мы снова остановились (уже возле нашего участка). Мишка смотрел на меня и, вероятно, раздумывал, какое дать объяснение; я почувствовал, он что-то скрывает, но ума не мог приложить, что именно; и как из него это вытянуть тоже.

— Потому что и мне тогда не придется говорить о Стиве Слейте, понял? — Мишка развернулся и направился на участок.

— А что такого, если ты будешь говорить? Нет, не понял, — я поспешил за Мишкой, нагнал его, — Миш, что здесь такого?

— Ничего. Просто не говори о Стиве Слейте — мне. До тех пор, пока я сам о нем не заговорю… ну хорошо: пока я не выступлю на собрании. Ладно? А впрочем, если ты заговоришь, я откажусь поддерживать эту тему.

— Почему?

— Потому что… потому что сначала нужно сделать кодекс, — нашелся вдруг Мишка, — фундамент государства построить, так сказать, — на собрании выступить — а потом уже все остальные государственные шаги. Я в этом и Сержа вчера убеждал все. Не обижайся, Макс.

— Я не обижаюсь, просто мне кажется, ты чего-то не договариваешь.

— Ты ошибаешься, — твердо ответил Мишка.

Весь оставшийся вечер Мишка провозился с кодексом. Он так много и яростно строчил и скрипел ручкой по бумаге, что казалось, будто от скорости, с которой он исписывал очередную страницу, увеличивалась и толщина тетради. Та, что он исписал еще вчера, перед собранием в Олькином домике, лежала теперь рядом, и Мишка то и дело заглядывал в нее, всегда очень резко отворачивая голову и приближаясь подбородком к поверхности стола, едва ли еще не чиркая им; он словно боялся позабыть какую-нибудь деталь или важное постановление.

Но отчего он так боится? — спрашивал я себя.

От того, что нервничает, — нервы сдают.

Лежа на кровати в полумраке, я, то и дело приподымая голову и поворачиваясь на бок, посматривал на желтый дверной проем, через который можно было видеть сгорбленную Мишкину фигуру, — он сидел за обеденным столом.

В доме никого не было. Ни матери, ни деда, ни дяди Вадика, — явление, что и говорить, редкое, но в этот вечер и впрямь все куда-то подевались.

Словно так устали от нервных потрясений, которые мы им причиняем, что решили побыть где-то подальше от нас.

Никого.

Только мы с Мишкой. Одни.

Молчим.

Он все пишет что-то…

Предвестники табора не выходили у меня из головы, и каждый раз, когда я оборачивался, чтобы посмотреть на Мишку, когда видел, что пишет он не просто с усердием — с остервенением, — мне казалось, что он не поглощен работой, нет, но, скорее, старается зарыться в нее, сбежать… от тех же самых мыслей, что и меня мучили.

Сбежать от Предвестников табора.

Но увязаешь в шалфейной траве, — увязаешь, как в сугробах.

(«Поэтому-то нам и придется бороться с Предвестниками табора. У нас просто нет выбора — мы не можем убежать»).

Бег во сне: чем сильнее стараешься разогнаться, тем медленнее бежишь.

В очередной раз рассмотрев Мишку, я поворачивался на спину и снова представлял себе те долгие флаги в три оборотные буквы «С». Как это удавалось тем людям так умело подчинять ткань, чтобы флаги приняли именно эту форму? Да, они способны не просто на многое, но и на нечеловеческое. Этот трюк — соскакивание с велосипеда и тотчас продолжение бега, ни единого «кадра» на остановку, впрочем, и соскакивания-то не было — как я уже говорил, бег просто заменил езду на велосипеде…

Эти великаны с чемоданчиками, в которые упаковано мое детство, и белые одежды, порхающие от рояля — дамского туфля на каблуке; эти люди, играющие в пинг-понг (и шарику никогда не упасть, не отдохнуть — мне даже стало жаль его: вероятно, он уже измучался замедлять время); реку времени и весла, прикасающиеся к воде, — ухо не слышит плеска, но воображение тотчас достраивает его… у меня во рту.

Река времени.

Круги на воде подползают под стебли камышей. Память выхватывала их словно камерой: ничего уже не было в кадре, кроме этих кругов и солнечного света, который меняет остроту и переливается, — и снова воображение достраивает, на сей раз дольние музыкальные кварты — их несколько, следующих друг за другом, а не одна, как там, на поляне; пальцы упруго выбирают рояльные клавиши и так и не отпускают их, пока звук не иссякнет… почти. И тогда рука, взмывает вверх (звук не прерывается) и выбирает новую кварту.

На поляне не было и руки — эта кварта, которую я услышал, не была вызвана человеком.

Солнечный свет, путается в звенящих камышах, будоража ветер, который разгоняет платок, и тот, отбрасывая тень на землю, напитывает соком траву… а флаги, флаги тоже парят в это время?.. Все перетасовалось в моем воображении!

В очередной раз я поднимал голову, поворачивался на бок и смотрел назад, на Мишку, поверх спинки кровати — сгустка более плотной темноты, чем комнатный полумрак. (Один раз, сделав это слишком резко, я чуть не ударился головой о деревянную стойку). Этот свет на поляне каждый раз, как я представлял его себе, словно бы оставался внутри моих глаз, и я начинал видеть острее все предметы, которые тоже хоть сколько-нибудь были освещены, — предметы внутри этого желтого проема — эту салатницу на столе, в которую упиралась Мишкина тетрадь, и фонарик с вывинченной лампочкой, и деревянные заусеницы в световой трапеции на полу, в моей комнате.

Но главное, я видел острее людей — так мне казалось.

И тотчас остерегал себя: «Нет, не напрягай глаза слишком сильно. Не напрягай! Что если еще чуть — и увидишь всех людей наклеенными на остальную обстановку? — точно так, как Предвестники табора были наклеены на поляну. Это плохо! Это зло! Оно еще не вселилось в тебя, но может вселиться!..»

Но я и не напрягал глаз — пока что я просто видел острее — Мишку — вот откуда была эта нарастающая уверенность, будто и из его головы никак не выходят Предвестники табора, — он старается спастись, ускоряя очередную строку, но… нет, не выходит.

Но мой брат упорен и пишет быстрее, еще быстрее…

А если все это мне только кажется — что я знаю Мишкины мысли?.. Не может быть! Предвестники табора — они не могли не заворожить, не испугать… Мишка позабыл о них? Это просто невозможно!

— Миш… — позвал я, так и не сводя с него глаз.

Никакого ответа — он только скорее застрочил ручкой. Значит, я, скорее всего, прав.

— Миш!

— Что?

Ручка упала на тетрадь — упругий двойной хлопок: «пум-пум», — слабый. Мишка смотрел на меня, но что он чувствует, мне почему-то не удавалось распознать.

— Все в порядке?

— Да.

— Уверен?

Он не ответил, отвел взгляд, но писать больше не стал — пока. Я сел на кровати.

— Давай матери расскажем. И дяде Вадику.

— Я же просил тебя…

— Миш, не уходи от темы хоть раз… ну, пожалуйста!

— Это и есть еще только первый раз, когда я попытался, — губы Мишки чуть дрогнули, но он так и не улыбнулся.

— Давай расскажем!

— Не стоит, Макс, — серьезно ответил Мишка; потом выдержал паузу и повторил уже настойчивее — так, словно я возразил ему, — не стоит, хорошо? Обещай мне.

— Ладно.

Пауза. Потом мой вопрос:

— Что с кодексом?

— С кодексом?.. Не знаю… — Мишка остановился, потом вдруг затараторил, — не знаю, не знаю… ничего пока не знаю — не получается ничего.

— Они не выходят у тебя из головы, да?

— Ничего подобного.

Но мне все же показалось, что Мишка не вполне искренен сейчас. И тотчас он смягчился (словно потому, что почувствовал мои подозрения):

— Ну, я думаю о них немного, да. Конечно, думаю… но кодекс не получается просто потому что… да как-то тяжелее идет — вот и все.

— А что именно не так? — осведомился я, — в чем загвоздка?

— Масса загвоздок, масса. Но ты мне ничем не поможешь, поверь. Просто не мешай, и я постараюсь разрешить их до завтра. Если ты, конечно, хочешь, чтоб я выступил на собрании, — последнюю фразу Мишка прибавил даже с досадой.

Все же к полудню следующего дня состояние Мишки заметно улучшилось — он хотя бы был уже совершенно спокоен, все повторял, что «вчера у меня не выходило — это да, но сегодня… не то, чтобы даже на лад пошло, но, во всяком случае, большинство статей я сумел завершить», — говоря это, Мишка стоял посреди комнаты в позе оратора.

Я, однако, не мог избавиться от впечатления, будто она ненатуральна.

Сильно ли я досадовал своим открытием — а вдруг Мишка все же спасует, не станет выступать на собрании? Нет, должен признать, что для меня оставалось важным одно — чтобы все это предприятие имело какой-то исход, и поскорей бы уж. «Тогда мы, наконец, сможем сосредоточиться на Предвестниках табора — разработаем план наступления». (Вряд ли я всерьез собирался ему следовать и предпринимать какие-то шаги в действительности, но я верил и убеждал себя, что собираюсь и ни за что бы в тот момент не признался, что как дойдет до дела…).

А что если Мишка провалит свое выступление на собрании и после этого не согласится уже ничего предпринимать — ни в каком направлении? Что если он скажет нечто, вроде: «Макс, у нас громадные проблемы с государством, фундаментальные. Как мы сможем противостоять Предвестникам табора, если у нас нет твердой основы? Сам подумай!» Тогда я возражу ему: «Ты же говорил о завоевании авторитета — вот давай и завоюем, изгоним Предвестников табора». Стало быть, я в каком-то смысле займу позицию Сержа; и Мишка предложит мне нечто вроде того, что и Сержу вчера предложил: «Разработкой плана занимайся сам, а когда он будет готов, я ему последую».

Этого я боялся больше всего — я тогда оставался в полном одиночестве.

«Ладно, разберемся как-нибудь по ходу, — в конце концов, мысленно махал я рукой и успокаивал себя, — сейчас надо, чтобы все прошло, а там видно будет».

Все эти цепочки мыслей, опутывавшие мой мозг, не означали, впрочем, что я охладел к идее тропического острова. Что я воспринимал теперь Мишкину «теорию государства», как какую-то помеху; просто мне быстрее хотелось сосредоточиться на Предвестниках табора. По моему разумению, на самой серьезной угрозе.

В то утро я не выдержал лишь однажды — попытался завести с Мишкой разговор о Предвестниках табора, не смотря на обещание оставить его на время. Это было нечто, вроде: «Слушай, а помнишь там, на поляне…» — но он в ответ только отмахнулся.

Мне стало неприятно. Но я благоразумно призвал себя успокоиться и ждать.

Серж, Пашка, Димка, Олька — все уже поджидали нас возле нашего участка, когда мы вышли.

— Мы уже вас обкричались! Куда вы запропастились?

— Уже 12:15 — собрание в самом разгаре!

— Кодекс сделал?

— Пора идти!

— А речь-то, речь подготовил?

Кому принадлежали эти реплики? В моей памяти отражается теперь только одно: Олька до того, как мы пришли на эстакаду за воротами, — именно там проходило собрание садоводов, — вообще не произнесла ни слова; по-прежнему ее занимали какие-то сторонние мысли. «Она потеряла интерес к Мишкиному предприятию! — пронеслось в моей голове; но тут же я возразил себе. — Н-нет, дело не в этом все-таки… в чем-то еще».

И если бы не окружающая суета, я придал бы этому странному Олькиному состоянию еще больше значения, нежели вчера, а возможно, и попытался бы даже докопаться, в чем причина, но… да, все вокруг были слишком взбудоражены, и я быстро забыл об Ольке.

Мишка, озадаченно взявшись за подбородок и сев на корточки, принялся объяснять, что речь он подготовить не успел, да она и не нужна, — лучше уж он постарается сказать экспромтом; а потом прибавил еще:

— На кодекс-то я, конечно, буду опираться, — он тряхнул тетрадью; затем положил ее на колено и принялся задумчиво чертить мизинцем круг на земле.

— Ну, так чего мы ждем? — осведомился Серж, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу, — пойдем уже?

Мишка вдруг поднял взгляд на Сержа, быстро, что совершенно не сочеталось с его прежней неторопливостью.

— Ты составил план расследования?

— Я… ну…

— Я рассчитывал на твою поддержку на выступлении… — и тотчас после этого Мишка перестроился:

— Ну ладно, я сам все сделаю.

Серж принялся оправдываться:

— Я собирался заняться этим после собрания…

— Да ладно, ладно, я же сказал, что сам справлюсь… — Мишка вскочил на ноги — не просто резко, но как-то даже конвульсивно, — пошли, нам действительно пора уже.

— Могу вам фокус показать, хотите? Воткнуть нож в столб. Уйдет по самую ручку, как в кашу. Лезвия не увидите. Так что нужно менять всю электропередачу, — Страханов говорил это стоя на плитах, положенных в несколько рядов подле эстакады; говорил очень спокойно, даже чуть насмешливо, но ни в коем случае ни ораторствуя.

Мне пришло в голову, что за это-то его и любят как раз — если он и начинает делать что-то на публику, получается у него это очень естественно.

Следом за его словами послышалась смесь недовольного гула с одобрительным. У эстакады — витиеватой ржавой конструкции со всевозможными штырями и лесенками — одна колесная колея по некоей причине (мне неизвестной) была в два раза шире другой. Между колеями — поперечная перегородка, настолько тонкая, что уже от одной мысли перейти по ней с одной колеи на другую у меня начинала кружиться голова. Впрочем, в данный момент ни одной, даже самой мелкой детали эстакады видно не было — все заполонило дачное население; расселись и на плитах тоже, прямо подле выступавшего Страханова, а те, кому совсем не хватило ни места, ни даже руку облокотить, или стояли, или сидели на корточках; а то и в траве, подстелив одежду, сплошь перепачканную черными одуванчиковыми пометами; старыми. Пять-семь курток и рубах и не было ни одной без этих помет — даже странно. Лица садоводов были настолько малоприметными и скучными, что интереснее было смотреть на легкие шапки, кепки, беретки, ну или же, на худой конец, на цвет волос или вспотевшие лысины. И впрямь это настоящее скопление тел — все похожи один на другого… но настолько ли, чтобы это оправдывало вчерашнее Мишкино заверение: при голосовании наши садоводы поднимают руки в зависимости от того, как поднимут их соседи — и наоборот?

Мы толпились в сторонке. Вернее, толпились-то четверо: Мишка, Пашка, Серж и Димка, — и, горячо обсуждали, готовились; я стоял примерно в метре от них и внимательно наблюдал, но горячности их мне не передавалось ни капли. Олька стояла значительно дальше и то и дело поглядывала на Мишку.

— Как он закончит выступать, сразу иди! — громко нашептывал ему Серж.

— Да, поддерживаю, — сказал Пашка.

— Может, они его уже выбрали? — предположил Димка.

— Нет, не может этого быть! — возразил Серж.

— Да ведь и выборов-то никогда не бывает, — заметил Мишка, — Страханов просто остается еще на год — это даже не обсуждается.

— Как так?.. — остановился Серж, — ну ладно, сделай так, чтоб обсуждалось. Поднимайся и выступай прямо следом за ним, слышал?

— Хорошо, хорошо, понял уже… а ты крикнешь им, что у меня есть важное заявление, идет? — сказал Мишка.

— Я… нет, подожди-ка, я не могу…

— Почему не можешь?

— Ну… лучше бы ты сам все сделал…

Страханов, между тем, изрек с плит:

— Я прошу вас адекватно отреагировать на все, что я говорю. Еще одна-две зимы и эти чертовы столбы начнут падать, я вам гарантирую. И оборванные провода в снег. Это для жизни опасно.

«Кстати, а что мы с зимами будем делать? — пришло мне в голову. — И зимой тоже будем государство соблюдать? Не поедем в город? А как же школа? Мать ни за что не разрешит мне пропускать школу!.. Да еще и снег. Верно Страханов про снег упомянул. Как мы сделаем здесь тропический остров, если у нас в России снег выпадает?»

— Ну все, давай, иди. Видишь, он спускается уже, — Серж хлопнул Мишке по спине.

Страханов к этому моменту действительно, закончив выступать, спускался с плит; Мишка сделал неуверенный шаг вперед и… остановился.

— В чем дело?..

— Перфильев поднимается, не видишь? Пусть он выступит — все равно же ему придется выступать — а потом я попробую, обещаю.

Перфильев заговорил; каждый раз, когда он начинал новую фразу, мне казалось, будто он произносит ее с той самой сухой жестокостью, которую я услышал три дня назад. Меня снова бросило в дрожь…

Перфильев говорил в основном об ограблениях; и о том еще, что нужно выделить больше денег на корм собаке.

Я понял, что хочу уйти отсюда.

Мишка, Серж, Пашка и Димка снова принялись шептаться.

И между возобновившимся шепотом послышался глубокий спокойный оклик:

— Миш…

Никто на него не отреагировал — даже я.

— Вот Перфильев уходит уже, видишь? Давай сейчас, — снова принялся подгонять Мишку Серж.

— Уверен? Может, еще минуты две подождем, потерпим?..

— Нет, сейчас!

— Нет-нет, Серж, подождем, — Мишка повернулся к нему боком, — давай все делать чинно, не торопясь. Подождем две-три минуты, и потом я пойду. Они же сейчас будут эти фонари обсуждать — в какие дни включать, в какие не включать. Только в ночи выходных или всю неделю. Ну ты помнишь. И вышку еще водопроводную. Это и в нашем государстве нужно будет, так что все, ждем, решено.

— Серж, мне, знаешь ли, что-то… не по себе, — заявил вдруг Пашка, краснея, — если им это не понравится… я имею в виду то, что мы задумали, меня ж отругают, а потом в комнату посадят за семь печатей. До конца дня в карцере сидеть, представляешь?.. А потом еще посуду заставят мыть всю неделю. Этот придурок пропустит очереди три-четыре, — он кивнул на Димку, — его и так уже освободили от всего из-за глазной гимнастики, а тут еще…

— Чего? Заткни свое паяло, поэл?.. — Димка произнес это не так громко, как произносил обычно, но все же несколько садоводов обернулись и посмотрели в нашу сторону.

— Да тише вы, успокойтесь, — шикнул на них Серж; но рвения его — я это почувствовал — немного поубавилось.

Олька вплотную подошла к Мишке.

— Миш, — уверенно, но тихо.

Тут только я сообразил, что она уже окликала его издалека.

— Что такое?

— Нам надо поговорить.

— Сейчас?

— Нет, после собрания.

— Хорошо… — он смущенно смотрел на нее; потом принялся бормотать, — тебе что-то не нравится? Я знаю, я все понимаю… Обиделась на что-то? Я просто все никак не могу выбрать момент для того, чтобы…

— Миш, я ни на что не обиделась, и я не об этом. Надо поговорить — и все. Скорее даже посоветоваться.

— Я вчера уже что-то подобное слышал…

— Все верно. Но я просто не решилась вчера.

— Хоть намекни, в чем дело.

— Нет, потом, — и Олька отошла в сторону.

В этот момент на собрании приняли какое-то постановление. Олькина прабабушка, сидевшая у подножия эстакады, встала, оправила юбку и направилась к нам. Довольным ее лицо никак нельзя было назвать. В чем дело? Чувствуя что-то недоброе, я недоумевал; сознание строило домыслы: то, что говорил Пашка: «меня ж отругают, а потом в комнату посадят за семь печатей. До конца дня в карцере сидеть, представляешь?..», и государство — неужели Олькиной прабабушке стало известно о наших намерениях, и она решила наказать Ольку… За что? Что здесь такого? Мы же ни в чем не виноваты!

А может, она решила наказать за то, о чем еще не подозревала и узнает в будущем? О Боже, эти мысли не доведут до добра…

Она прошла мимо Ольки, окликнув ее; затем остановилась в метре позади.

— Оля, ты меня слышала или нет?

— Что?

— Домой… Ну-ка быстро! Я тебя все дома не могла отыскать, ждала пока появисся и вот нате-ка объявилась. Ну-ка пошли!

— А что случилось?

— Быстро, я сказала, — бабушка даже сделала короткий взмах рукой.

Никогда еще я не видел, чтобы это доброе существо…

— Твоя бабушка сердится на тебя? — спросил я удивленно… даже испуганно.

— Иногда.

На последнем слоге Олька чуть повысила голос, затем развернулась и пошла следом за бабушкой; они скрылись за воротами.

Больше я никогда не видел Ольку… ………………………………………

…………………………………………………………………………………………

Излишне говорить, что этот эпизод выбил всех нас из колеи. А Пашка — тот просто-напросто был повергнут в шок; мне даже забавно стало.

Мишка с сокрушенным видом снова — как и тогда, когда мы были на проезде, — присел на корточки, одной рукой взялся за подбородок, другую освободил, положив тетрадь на согнутое колено, и принялся чертить мизинцем круг на земле; медленно, медленно, по часовой стрелке, против… Словно старался то рассеять, то, напротив, усугубить дурное расположение духа. Свою сокрушенность, а еще вернее — сокрушение.

Минуты через три собрание закончилось. (Никто из садоводов даже не предложил переизбрать Страханова).

Все разошлись.

Мишка так и не двинулся с места, а все сидел на корточках и рисовал круг. И все мы (даже Серж, наверное, в глубине души — ведь он тоже перестал подгонять) были благодарны Мишке за этот исход.

Эпизод 10

ФЛЮГЕР БЕСНУЕТСЯ

Глубокая ночь.

Сквозь неспокойную тьму, в недрах которой медленно распределяются теряющие густоту клочья тумана, начинают прорезаться два серебристых кольца, соединенные друг с другом тонкой перемычкой.

Поначалу их блеск набирает остроту, становясь едва ли не ослепительным, однако потом его сила притухает; вот уже он ровный и тусклый. И как только эта анимационная деталь останавливается, сразу же вспыхивает еще одна (как декорация на театральной сцене, в определенный момент выхваченная прожектором): сиреневый куст; его листья словно усеяны кусочками битого стекла — замораживающее сияние луны.

Стрекот цикад усиливается.

Перфильев опускает бинокль и смотрит на часы.

Без пяти три.

Ранее он всего однажды наблюдал за тем, как «протекает дело», — в самый первый раз, когда совсем еще не знал этих ребят, — но сегодня особенный случай: во-первых, выходные, во-вторых, это неспокойный проезд и неспокойные люди: Родионова, Мишка, Макс Кириллов и все прочие, — Перфильев, однако, мысленно принимается утешать себя, что в три часа ночи никаких помех возникнуть не должно.

Да, игра становится слишком рискованной!

И все же «не дать этим чертовым тупарям никакой наводки… они меня после последнего раза живьем бы съели… ну уж нет! Зато если проколятся, так им и надо. А если сдадут… да кто им поверит?.. Ну уж нет, лучше бы все гладко прошло — и точка. А потом скажу им, что хватит уже, на пенсию пора мне».

Перфильев поднимает бинокль, смотрит в него секунд пять, затем снова опускает.

«Все-таки я слишком далеко… если что не так, минут семь придется бежать, не меньше… ну и что, что ты сделаешь? Если их кто увидит, сам же голову в песок и спрячет… Зачем ты вообще сюда пришел?»

Перфильев знает, зачем он пришел, но боится в этом признаться — даже самому себе.

«Нет-нет, этого не случится. Все будет в порядке», — поспешно твердит себе он.

Смотрит в бинокль — на лукаевский участок.

«Да где же они, черт их дери?!.. Ах вот, кажется… Они! И впрямь они!..»

Перфильев вертит колесико, чтобы немного отдалить изображение и посмотреть, нет ли кого еще на проезде — не дай Бог.

И вдруг замечает кое-что необычное: флюгер на участке Оли Бердниковой, он вращается настолько сильно, едва ли не беснуется, и платок подпрыгивает на оси и снова садится.

Пчела.

Ночь тихая — ветер едва уловим.

Перфильев так удивлен, что даже произносит негромко:

— Это что еще такое, черт возьми?..

И вдруг весь напрягается и даже подается вперед.

* * *

Утром, часов в одиннадцать, Марья Ильинична будет стучаться к своей правнучке: «Оля, ты почему так долго спишь? Чего не открываешь?.. Оля! Обиделась что ль на меня, я не поняла? Ну что, разве не за дело я тебя, скаж?..»

Спустя полминуты она обнаружит, что дверь отворена, кровать не застелена; Олина одежда висит на стуле.

Эпизод 11

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

(Рассказывает Максим Кириллов)

Сидя за обеденным столом (моя чашка с чаем давно пустовала), я вслушивался в отголоски разговора, долетавшие до меня с улицы через открытую форточку, — вместе с утренним солнечным светом, холодным и серебристым.

Говорили мать и дядя Вадик, довольно взволнованно, а иногда даже наперебой, — это чем-то походило на торопливое совещание, и я очень быстро понял, что что-то неладно, но благоразумно призвал себя сидеть на месте и слушать дальше — если только выбегу на улицу или каким-то другим образом обнаружу свое присутствие, сразу же меня развернут обратно в дом и с чрезвычайной аккуратностью позаботятся о том, чтобы я или ничего не узнал или, во всяком случае, узнал как можно меньше.

Мне оставалось только сидеть как мышь и подслушивать.

Мишка находился к разговору значительно ближе — стоя, по всей видимости, рядом с отцом, он пару раз старался встрять, но моя мать сразу же затыкала его. «…И вообще не лезь, лучше иди отсюда», — прибавила она на вторую его попытку, после чего Мишка примолк окончательно, а то еще его отец присоединился бы и тогда Мишкиному присутствию тотчас наступил бы конец.

Я сумел расслышать примерно следующее:

Мать… Так что, я не понимаю, она ее и не видела сегодня?

Дядя Вадик. Не видела. Заглянула в домик, а там нет никого. Кровать не застелена.

Мать. И одежда на месте?

Дядя Вадик. Да.

Мать. Странно… а другие родственники тоже не видели ее?

Дядя Вадик. А никто и не приехал в эти выходные. Они на курорте, в Анапе.

Мать. A-а, ну понятно! Деньги-то некуда девать! Найдут, найдут ее — можно даже не волноваться. Денег куча, так что в доску разобьются, а найдут. Заплатят милиции, и те будут знаешь как прыгать! Из-под земли достанут…

Мать еще что-то говорила полминуты, но я не смог расслышать. Затем:

Дядя Вадик. Неизвестно — его нигде нет.

Мать. Как, Перфильева тоже нигде нет?

Дядя Вадик. Да. И в сторожке искали и к нему домой уже стучались раза три-четыре — ничего. Жена не открывает.

Мать. И думают, это как-то связано с…

Дядя Вадик. А непонятно. Но все надеются, что с Олей это не связано, нет. Иначе… да я не знаю, что тут сказать даже. Неясно ничего пока. Вообще.

Опять я не расслышал несколько фраз.

Дядя Вадик… Бабка отругала ее за что-то.

Мать. Так может, она просто из дома сбежала, дура?

Дядя Вадик. И одежды не взяла? Да нет, вряд ли… Зачем ей сбегать?

Мать. Ну зачем? Бывали такие случаи! Я в газете даже читала.

Дядя Вадик. Хотя ты знаешь, Ильинична говорит, что Оля никогда до этого по выходным в домике в своем не ночевала, а на сей раз там осталась зачем-то. Непонятно. Ильинична решила, это из-за их ссоры, но как-то все…

— Ну точно, сбежала, — быстро резюмировала мать, — найдут, найдут, не волнуйся. Они богатые, так что ничего не случится. Или сама вернется. Милицию-то вызвали уже?

— Да. Страханов вызвал, — ответ дяди Вадика.

— Теперь послушай, Миш, — сказала мать, — не вздумай Максу обо всем этом говорить, ты понял меня? А то его же потом ни читать не усадишь, ни еще что-нибудь путнее делать…

Полминуты спустя Мишка вошел в комнату.

— Миш… что случилось?

— Оля… — встревожено произнес Мишка, — ее нигде не могут найти.

— Это… правда?

Мишка посмотрел на меня — он, конечно, был немного удивлен — что я произнес именно эти слова, — но в результате ответил только:

— Да, — и сделал два кивка.

— Что с ней случилось? Никто не знает?

— Нет.

Мы смотрели друг на друга. И чувствовали оба: «произошло нечто серьезное» и «это не просто так», — во всяком случае, я это чувствовал, я, а по поводу Мишки знал почти наверняка.

И вдруг я сказал каким-то безотчетным, но вкрадчивым голосом:

— Это Предвестники табора унесли ее.

Еще мгновение назад я не знал, что скажу это, и теперь мне хотелось увидеть себя со стороны — только себя, стоящим на середине комнаты с завороженным, застывшим в прострации взглядом.

«Меня уже снимают на камеру?» — мелькнула в моей голове непонятная мысль.

* * *

Последующие события изложу короче. По вызову Страханова милиция явилась только через час с четвертью, а до этого момента все ближайшие Олькины соседи вели неустанные поиски. Отмечу здесь, что никто почему-то не надеялся на то, что «возможно, не случилось ничего серьезного», и даже не произносил этого вслух, чтобы себя успокоить, хотя прошло еще очень немного времени, — напротив, начала подниматься едва ли не паника.

Но была ли она преждевременной? Убежден, что нет, ибо если случилась настоящая беда, человек это сразу почувствует; это сродни инстинкту. (Исключение составляла моя мать, но у нее-то на все всегда было «собственное мнение, свидетельствовавшее об очень хорошем знании жизни и солидном опыте»).

Первоначальные поиски успехом не увенчались.

Наконец, приехала милиция. Не бригада с собаками и десятком мощных фонарей на случай, если придется продолжать поиски и ночью, — как в фильмах, — а всего-навсего два брюхатых краснолицых милиционера из ближайшего городка. Страханов все объяснил, коротко. По скучающему виду милиционеров было ясно, что несильно-то они верят, что действительно произошло что-то серьезное. (Еще одно исключение — как и моя мать? Но они-то просто никого здесь не знали да и не хотели знать).

— Кто именно сделал вызов? Вы? — зачем-то осведомился первый милиционер у председателя.

— Да.

— Вы сторож?

— Нет. Я председатель поселка.

— А где сторож?

— Мы нигде не можем его найти.

— Ага! Значит, и сторожа нигде не можете найти! Ну вы, ребята, даете… — и т. д. на следующие минут десять.

Потом решили, наконец, приступить к поискам.

— Может быть, вам дать ее фотографию? — сказал Страханов и тотчас повернулся к Олькиной прабабушке, — есть у вас фотография?

— Где-то была!

— Зачем нам фотография? — сказал второй милиционер, — идите с нами и все.

Далее рассказываю со слов очевидцев, потому что мать благоразумно загнала нас с Мишкой в дом. (Между прочим, по этому поводу я закатил ей настоящую истерику, — «меня отстранили от расследования! Как это возможно?» Я же всегда стремился походить на Стива Слейта — чтобы, в результате, стать им самим, — а мне снова выставили препятствие. В конце концов, я бросился на кровать и сквозь подушку принялся умолять Мишку, чтобы «Стив помог им найти ее, ладно?»).

— Вот я же говорила, что ты дурак! — обрубила мать. — Ничего не случилось, а он уже истерику закатил, смотрите-ка!..

И снова поиски, уже с милицией, но никаких результатов — на сей раз, они продолжались до четырех часов вечера, по всем направлениям, включая и ближайшую лесополосу. Но кто, в конечном счете, обследовал эту территорию? Два десятка человек дачного населения.

К четырем часам Страханов всем уже успел нашептать, что «эти милиционеры „ребята малоадекватные — ходят туда-сюда, как на прогулке и все“» и нужно вызывать наряд из Москвы, чем только еще больше подогрел общее «стояние на ушах».

Конечно, это пошло на пользу в том смысле, что очевидно назревавшее решение быстрее оказалось принятым.

Марья Ильинична сквозь рыдания все повторяла одно и то же:

— Я отругала ее за то, что она какава извела. И варенье зачем-то тож… или што там было — я и не помню. Вот я дура!

В Олькином исчезновении она целиком и полностью винила себя и их вчерашние контры с правнучкой, хотя давно уже непохоже было, что причина заключается в этом. В конце концов, ее отвели домой.

— Столичные менты приедут только завтра к утру, — сказал кто-то.

— Хорошо — если завтра к утру, — прибавили еще.

— Необязательно, — возразил Страханов, — просто нужно не тянуть, вызвать сейчас.

— Ладно, вызывайте и правда… а как… как быть с этими ребятами?

— Они будут с нами, пока не приедет наряд из Москвы, — сказал Страханов.

Не тут-то было! Как только милиционеры узнали, что председатель вызвал московский наряд, тотчас засобирались восвояси.

— Вы куда?

— Дожидайтесь, а мы поехали. У нас уже и смена закончилась, — бесцветно сказал первый милиционер, — те вам помогут — тут похоже действительно что-то серьезное стряслось. Да-да, Москву надо вызывать.

— Они приедут только завтра.

— С чего вы взяли? Они обязаны приехать сегодня. Если приедут завтра, подадите на них в суд, — сказал второй милиционер.

— Да. Подадите в суд, — подтвердил первый.

— Не о них сейчас речь, — сказал Страханов, — эта девочка могла заблудиться в лесу — нужна ваша помощь этой ночью, чтобы скорее найти ее.

— Я говорю: наша смена кончилась, и фонарей у нас нет на ночную работу. Если хотите, мы вышлем кого-нибудь из города к вам, как приедем.

— Хорошо.

Глядя вслед удалявшейся машине, кто-то сказал:

— Никого они не вышлют.

— Не волнуйтесь, я сделаю повторный вызов, — сказал Страханов.

— Да ладно, черт с ними! Все равно никакого от них толку.

— Точно. Давайте время не терять — сами искать. Да и, кроме того, может действительно повезет, и эти московские быстро приедут.

— Да уж, смотри-ка! Приедут они!..

— Ладно-ладно все, через несколько часов темнеть начнет. Давайте на поиски…

— Ну а ночью? — не унимался Страханов, — мощные фонари нужны.

— Обычными обойдемся. Постараемся, во всяком случае… а может быть, и найдем пару мощных.

И в самом деле, наряд из Москвы приехал только следующим утром; до сей поры, однако, произошло весьма любопытное событие: отыскалась не Олька, но сторож Перфильев, исчезновение которого, между прочим, отошло пока на второй план. (Потому что все тот же инстинкт подсказывал дачникам, что со сторожем-то ничего особо серьезного как раз не случилось?) Впрочем, о нем вспоминали периодически и задавали друг другу вопросы, имеет ли это какое-то отношение к исчезновению Ольки или же просто совпадение. Как бы там ни было, отец и сын Черемшовы с четвертого пролета обнаружили Перфильева в лесу в состоянии далеком от идеального, на тропинке, ведущей к караульному помещению; еще минуту назад он, скорее всего, лежал навзничь, а теперь, прилагая воистину нечеловеческие усилия, старался подняться; голова у Перфильева была разбита, лицо окровавлено, правый глаз распух — по всей видимости, от сильного удара.

Перфильева отвели в поселок; помогли добраться до дома. По дороге задавали вопросы, где он был и что с ним случилось.

— Марине плохо стало, у нее же диабет, а у нас инсулина нет… Промашка вышла! Я побежал в город, покупать…

— Ночью?

— Ну а что я ее умирать оставлю!..

— Кто же вас так избил?

— Я не знаю, кто такие… следили за мной еще в городе, а потом напали здесь, в лесу. Ограбить хотели.

— Ограбить?

— Ну а как еще! Зачем они напали, если не ограбить, — фыркнул Перфильев сердито; помолчал, а потом зачем-то прибавил:

— А инсулин я разбил… Когда дрался…

— Долго вы тут лежали?

— Да. С полудня…

— Боже, почему мы вас раньше не обнаружили!..

— Раньше?

— Мы уже давно здесь шарим. Оля Бердникова пропала. Знаете такую?

— Как пропала?.. Конечно, знаю ее… Пропала?

— Вы ничего не видели? Не знаете, где она?

— Нет.

Свою историю об инсулине Перфильев рассказал и час спустя, когда беседовал у себя дома с председателем. (Марина, жена Перфильева, на сей раз откликнулась на стук в дверь — но только тогда, когда услышала голос своего мужа; впрочем, этот факт припомнили только впоследствии).

— Выходит, вам было плохо прошлой ночью? И поэтому вы не открывали дверь, когда мы к вам стучались? — Страханов повернулся к Марине, которая теперь смачивала для мужа очередное полотенце; у нее дрожали руки.

— Что?.. Да. И весь день тоже. Но я недавно нашла несколько капсул и приняла. Завалялись в барсетке — из старых запасов.

— Расскажите лучше про эту историю. С девочкой, я имею в виду. Давно ее уже не видели? — поспешно спросил Перфильев.

Он хотя уже и обтер кровь, а все равно его вид, что и говорить, оставлял гнетущее впечатление: вспухшее лицо, бровь сильно рассечена и глубокая ссадина на щеке. (Когда его только привели в дом, внутри этой ссадины виднелись забившиеся грязь и несколько еловых иголок)… ………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………

«Облава» началась следующим утром. Не знаю, походило ли это на фильм теперь (чем серьезнее становилась ситуация, тем сильнее я старался провести эту параллель) — мать так и не дала мне «оценить», ибо наотрез отказывалась выпускать меня с участка.

Ну а Мишка… ему, конечно, позволено было выходить, но он этим не особенно пользовался, — видно, чтобы не дразнить меня. Часами мы просиживали вместе, и чего уже только ни наобсуждали и с каких сторон только ни подходили к Олькиному исчезновению.

Неоднократно я, помнится, обращал внимание на следующее обстоятельство:

— Олька никогда не ночевала в домике по выходным. Почему сейчас решила?

— Потому что бабушка ее отругала, — ответил Мишка.

— А может, по какой-то другой причине?

— Например?

Я покачал головой.

— Не знаю…

— Я тоже, — Мишка озадаченно развел руками.

Потом я спросил его:

— А Стив? Он ведет расследование?

Мишка, однако, принялся вилять и, в результате, уклонился от ответа. Самое удивительное, что это его поведение я тогда принял за утвердительный ответ — может, потому что я вообще не представлял себе, как это Стив Слейт в подобной ситуации может сидеть сложа руки, и мой вопрос Мишке был чисто риторическим?

— А Предвестники табора? Скажи хотя бы, они у него на подозрении, да? — все не отставал я.

— С чего ты решил, что они имеют к этому отношение? — с готовностью осведомился Мишка, памятуя, видимо, о моем странном высказывании, что Ольку, мол, «унесли Предвестники табора», — вообще, ты уверен, что мы тогда что-то видели на поляне?

— Как?..

— Я лично нет, — просто сказал он, стараясь не встречаться с моим ошарашенным взглядом, — мы так сильно устали, плутали. Нам могло это и привидеться.

— Привидеться?!

— Ну да.

Брось… Я уверен, что видел их. А ты… как же ты сомневаешься, если… да ты же сам мне рассказывал о них! Еще до похода в лес, — покраснев от негодования, я выплевывал слова.

— Тем более! У нас разыгралось воображение и все.

С Сержем мы не виделись (дня через три после происшествия он уехал в Москву, домой).

Пашка и Димка остались здесь; делились с нами впечатлениями со своего участка.

— Вас тоже загнали? — спрашивал я у Димки.

— Да. Отец сказал, что рядом может шляться какой-то маньяк… Не верю, папа просто предлог придумал…

— Я вот что слышал сегодня… — принимался говорить и Пашка, — насчет Перфильева… То, что с ним стряслось — имеет ли это отношение к исчезновению Ольки?

— Есть такая вероятность? — спрашивал Мишка.

— Тут слухи разные ходят…

…Так мы общались потихоньку, — но достоверной информации было не добиться. Все самые свежие известия приносил дядя Вадик, принимавший непосредственное участие в поисковой кампании. Но никаких определенных результатов не было.

Спустя пять дней мало уже кто надеялся, что Олька жива — хотя бы.

Ее так и не нашли.

Через две недели из нашего поселка ни с чем убрался последний милиционер. За пару дней до этого я слышал краем уха, как дядя Вадик говорил моей матери:

— Все облазили. Снова. И лес, и все поля ближайшие. Ничего не нашли. И никого. Просто ни души.

Ни души. А значит, и Предвестников табора никто не видел.

Эпизод 12

ДВА ПЛОХИХ РОМАНА

(Рассказывает Максим Кириллов)

Много слухов поползло после этой истории, а то, что поиски не пришли ни к какому исходу, только еще более подогревая людей, множило эти слухи. Главный же их стержень заключался в подозрениях, павших на Перфильева. И правда, на то имелись основания и именно в такой степени, чтобы повлечь за собою версии и домыслы, пересуды; с юридической же точки зрения доказательств, конечно, не было никаких.

Во-первых, то, что Перфильева обнаружили в лесу избитым в день исчезновения Ольки. Связаны ли эти два происшествия? Нет? А не слишком ли большое это совпадение? Но более всего здесь вызывала сомнения история, рассказанная самим Перфильевым — об инсулине. Действительно, то, что его жене стало плохо в ночь накануне, было известно только с ее и его слов. Особенно обратил на себя внимание факт, внезапно припомненный Черемшовыми, которые довели Перфильева до дома: Марина откликнулась на стук только тогда, когда поняла, что вернулся муж.

— Сам-то он стучал в дверь? — спрашивали Черемшовых. — Может, она ждала условного сигнала?

— Нет, стучались только мы с сыном, — отвечал Черемшов-старший, — никто не открывал, как и раньше. Тогда Перфильев прокричал: «Марина, ты там? Открой!» И после она сразу откликнулась: «Да, да, иду уже…» — и мы услышали ее шаги. Похоже на то, будто бы она ждала его возвращения.

— Он сказал вам, что пролежал в лесу с полудня?

— Ага, еще, кстати, и это. Неужели ж его раньше никто не заметил? Сколько там уж рыскали! Если бы он в чаще лежал, это еще ладно, а так — прямо на тропе; на видном месте.

— Что если он только позже выполз на тропу, а до этого лежал в чаще, без сознания?

— Ну… с полудня… так или иначе, что он делал до полудня в городе? Он должен был вернуться часа на два раньше — тем более, он спешил… Он так и не описал людей, которые на него напали?

— Нет.

— Память отшибло, да? А сколько их было? Или этого он тоже не помнит?

— Говорит, двое…

Во-вторых (кому-то пришло в голову, и все сразу подхватили), — а что если исчезновение Ольки было связано с ограблениями? Какого рода эта связь, в таком случае?

— Небось, они вскрывать пришли, Олька их увидела, — они ее тюк! — и зарыли где-нибудь… Боже, прости за черные мысли! Но ведь человека нет как нет сколько уж!.. Да… Я же говорила вам, помните, что проснулась почему-то в ту ночь? Как будто от какого-то крика… — не преминула поддержать идею Родионова, как только та дошла до нее.

— Что же вы раньше об этом ничего не сказали? — спрашивали ее.

— Я говорила, да меня не слушал никто! Все были поисками заняты. Ну да ладно, хоть теперь послушайте.

— О крике вы ничего не говорили.

— Правильно. Но теперь я уверена, что и крик слышала.

— Чей же они дом пришли вскрывать, по-вашему?

— Да хотя бы лукаевский.

— Но у Лукаева же никаких следов взлома, так?

— Он сказал: вроде как нет. Но это же ничего не значит — они могли и не успеть залезть к нему!

В-третьих, если имелась связь между происшествием с Перфильевым и исчезновением Ольки и связь между ограблениями и исчезновением Ольки… логично, не правда ли, предположить и связь между Перфильевым и ограблениями?

— Это он вскрывал дома! — таково было первое пришедшее соображение.

— Не может быть!

— Почему это? Ну почему?.. Человек все время искал себя. Разумеется, не нашел.

Чуть позже, однако, эти слухи резко пресеклись: выяснилось, что, по крайней мере, на одно из ограблений у Перфильева стопроцентное алиби.

— Это ничего не доказывает. Если он всем этим заправлял, у него может быть хоть двестипроцентное.

— Не-не, не похоже… скорее уж он делал наводки на дома. А что? В самый раз! Он здесь всех знает. И что у кого где лежит.

— Верно — кто только его в дом к себе ни приглашал!

— Между прочим, вы знаете, что он у Лукаева чай пил за несколько дней до… ну вы понимаете… Родионова сказала… так что и правда, к Лукаеву могли пытаться залезть, а Бердникова их увидела…

— Да, все же нет ее в живых — это уже точно. Но если Перфильев наводчик, как быть с теми мальчуганами, которых видела Родионова? Помните, их в доме Лешки-электрика искали? Сам Перфильев искал!

— Да ладно — кого она там видела-то? Это мог кто угодно быть!

— Да-да, просто какие-то ребята прошли, а все уж и подхватили — наводчики. Малышня какая-то забрела и все. Нет…

И тут Родионова подстать рассказала историю, которую, по ее словам, рассказывала молоканка Марье Ильиничне — о Перфильеве. (Откуда Родионова об этом узнала, Бог ее знает!).

— Это уж не приведи господь что! Ильинична даже Ольку отправила восвояси — они вместе молоко брать заходили. Не для Олькиных это ушей потому что. Суть в том, что Перфильев-то на самом деле только и ждет, как бы кого объегорить и что плохо лежит взять. Прошлым летом молоканка, оказывается, отдала ему свою козу. Одну. Именно, что отдала, безо всякой платы. Он Валентину слезно просил, говорит: «я никакой конкуренции тебе не составлю, продавать не буду молоко, просто для своих нужд — чтобы под боком был источник, а не к тебе ходить». Ну и молоканка согласилась, а чего ей терять — одной козой больше, одной меньше. Безо всякой платы отдала, обратите внимание, безо всякой платы. Так Перфильев эту козу до такого состояния довел, что та чуть не издохла. Посадив в сарай, ничем не кормил почти, не ухаживал, не мыл, она аж, бедная, вся почернела — шерсть почернела, прямо под цвет стен того самого сарая — они же у него такие, будто бы сажей покрыты. Я сама видела…

— Вы сами видели? — прервали Родионову на этом месте.

— Нет-нет, то есть не сама, молокан видел, Тонконогов, но об этом попозже, я до этого дойду совсем скоро… Так вот… коза почернела. Она с собакой прямо сидела рядом, представляете? С Орфеем этим его. Орфей на цепи рычит, лает едва до нее оскалом не достает. Перфильев даже перегородки поставить не позаботился… Между прочим, насчет этой его собаки скажу еще, пока не забыла: Перфильев же денег на нее потребовал больше на последнем собрании — так-то!.. Молоканка говорила, что муж ее случайно все это обнаружил, когда в сарай к Перфильеву заглянул, но мне, знаете ли, не верится, что случайно, — скорее уж они прознали как-то обо всем, заподозрили, но как — не могу сказать. Просто молокан же у нас человек постоянно куда-то исчезающий и надолго, и нигде просто так, без особого повода не появляющийся. Так что сами понимаете… Короче говоря, после того, как все это открылось, молоканы стали просить Перфильева, чтобы вернул им обратно, раз коза ему не нужна — он же еще, забыла сказать, и молоко забывал сдоить с нее — так-то! Ну Перфильев озлился сначала, заладил, мол, коза теперь моя, и что с ней — не ваше дело, а потом… потом все же вернул — да только когда ему деньги предложили. Деньги взял, представляете? И безо всякого зазрения…

Родионова распиналась еще долго и ни один день потом повторяла эту историю, — только представлялась первая возможность…

Все достоверные сведения о Перфильеве в купе своей со слухами очень быстро, буквально за считанные дни, сменили прежнее положительное к нему отношение, на негативное, а в отдельных случаях и враждебное. За сим, однако, никаких прямых действий против него не последовало. Никто не пошел и не стал высказывать обвинения в лицо, давить, напирать и все такое прочее. Да он был и не таким человеком, которого можно расколоть давлением.

За глаза можно было говорить с какой угодно уверенностью: «Это точно он! И наводил на дома и вскрывать помогал наверняка», «Все говорит за то, что это он!», «все сходится» и пр., а в то же время все прекрасно понимали, что против него нет ни единой улики и ничего толком не сходится.

Еще очень важную роль сыграло здесь то, что, несмотря на все подозрения, почему-то, в то же время, сложилось и твердое впечатление, что Перфильев вряд ли может знать, где находится Олька Бердникова.

В результате оставалось только «наказать» его косвенно. Как? Ровно так, как наказывает «коллектив» неугодного себе человека? Косыми взглядами, шепотками за спиной, сторонением и пр.? Такое «наказание» чаще происходит ненамеренно, но по инстинкту, так что даже если бы, напротив, сговорились — «не подавать виду», — сокрытие закончилось бы полным провалом…

Я удивлюсь, если спустя каких-нибудь два дня Перфильев ничего еще не подозревал…

………………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………

К середине осени председатель, следуя «общественному мнению», вынудил Перфильева уволиться.

* * *

Мне, однако, все эти факты стали известны значительно позже — а именно, только через пять долгих лет — в то лето нас с Мишкой увезли в город через день или два после того, как поиски Ольки «официально завершились», а все слухи по поводу Перфильева — я уже говорил — получили широкое распространение как раз после этого.

(Уверен, мать увезла бы нас и раньше — как она любила говорить, «от греха подальше», — однако дядя Вадик отсутствовал с раннего утра до позднего вечера, так что отвезти нас на машине было некому. Уехать «своим ходом» мы, разумеется, не решались, как, между прочим, и многие другие; все боялись — что тут еще можно сказать).

А потом, по возвращении домой, началась так называемая «игра в молчанку» — моей матери по отношению ко мне; а я, положа руку на сердце, не имел особой возможности ее допрашивать — мешали сторонние события, о которых речь чуть впереди; с другой стороны, эти же события имели и благотворные последствия.

Итак, будучи не осведомлен о подозрениях, павших на Перфильева, я сосредоточился на этой странной и безотчетной догадке, пришедший в самый первый момент, — когда я только услышал об исчезновении Ольки, — что ее «унесли Предвестники табора». (Излишне говорить, что Мишка, так неожиданно для меня поставив под сомнение, что мы вообще тогда что-то видели на поляне, не убедил меня, — этот поворот мне вообще показался чрезвычайно странным; и то, что Мишка запретил мне говорить о Предвестниках табора и Стиве Слейте, — снова и снова возвращаясь к этим обстоятельствам, я по-настоящему начинал уже сомневаться — а могу ли я в полной мере доверять Мишке?

Вернувшись с дачи, я запоем стал писать. Я писал не просто много — я писал остервенело.

Не дожидаясь окончания сериала «Midnight heat», я решил написать продолжение к нему, — и преогромное. Я полагал, что это должно быть романов около тысячи… Во всяком случае, теперь я знал, на что потрачу остаток жизни.

Что это было за продолжение? Вот его главные особенности:

Я решил перенести героев фильма в наш поселок. На страницах романа они уживались с реально существовавшими людьми. Поселок, однако, остался таковым только номинально — я решил превратить его в тропический остров — по Мишкиной теории государства. Я помнил основные ее постулаты и, как мог, старался пользоваться ими при создании романа.

Теперь Стив Слейт должен был сражаться с Предвестниками табора — с тем, чтобы вернуть Ольку ее несчастной семье. Предвестники табора ускользали бы от него из романа в роман, и Олька так и оставалась у них в заложницах. Однако в последнем — тысячном — романе Стив все же должен был освободить ее и уничтожить злодеев. Ничего еще, однако, не смысля в искусстве романной прозы, я решил «воплощать эту фабулу постепенно»: в первом романе, который я написал на одном дыхании (длиною в пять месяцев) не было вообще никакого действия, — я просто описывал порядки тропического острова и его жителей. Особого внимания удостоился офис Стива Слейта, располагавшийся на месте Перфильевского дома; памятуя о своем испортившемся к Перфильеву отношении, — после того, как он угрожал мне, схватив за руль велосипеда, — я «изъял» сторожа из поселка. Этого же «удостоились» Пашка и старуха Родионова и еще… я сам. Не только из-за того, однако, что я ассоциировал себя со Стивом Слейтом, — главная причина состояла в том, что «романы о себе пишут только дилетанты».

В процессе работы над первым романом я принял решение, что даже такому великому сыщику, как Стив Слейт, необходимо все же как следует подготовиться — прежде, чем он вступит в борьбу с Предвестниками табора, — потренироваться. Так что пусть уж лучше во втором романе он будет просто сражаться с обычными бандитами, «покусившимися на рай». Быть может, у кого-то возникнет соображение, что я оттягивал эту встречу просто опасаясь Предвестников табора — даже на страницах своего романа? А может быть, у меня крепло осознание — подспудно, — что Стив Слейт ничем не поможет? В романе?

Нет, в реальной жизни.

Как бы там ни было, никакого ясного отчета я себе в этом не отдавал — при работе над вторым романом. Я «тренировал» Стива Слейта, и его жизнь висела на волоске по десять раз за одну главу! (Что и говорить, это был самый настоящий «экшн», дурно написанный только в силу моего возраста).

За третий роман — в котором как раз должны были появиться Предвестники табора, чтобы похитить Ольку — я так и не взялся…

Так случилось, что мать после того лета оставила более половины своих надзирательских замашек (разумеется, это чрезвычайно благотворно сказалось на возможность моих творческих изысканий). Матери и правда теперь было не до надзора — в ее жизни появился мужчина, у которого водились кое-какие деньги (те самые сторонние события, о коих я упомянул выше); ради таких мужчин она была способна на многое и всегда окружала их вниманием и заботой. (Между прочим, своего отца я никогда не знал — он умер до моего рождения. Мать, однако, часто с презрением рассказывала, что он не просто «не был человеком с серьезной материальной базой, но даже и простой устойчивостью не смог меня обеспечить».).

Более того, пока матери не было дома, я мог свободно смотреть «Midnight heat».

В следующее лето мы поехали уже не к себе на дачу, но в загородный дом дяди Жени. Помню, хотя я и неважно относился к нему, это решение вызвало у меня странное облегчение.

То же самое повторилось и год спустя, и два года и т. д. В результате на нашей собственной даче появлялись уже только дед и дядя Вадик (изредка)…

Если личная жизнь матери «налаживалась» (впрочем, она всегда говорила «наша личная жизнь налаживается»), то у дяди Вадика она, напротив, все более приходила в упадок. Он развелся с женой и, окончательно переселившись на нашу квартиру, из года в год пил все больше и больше.

Мишку я стал видеть значительно реже. В нашу квартиру он стал наведываться только за отцовскими алиментами или же с целью одолжить какую-нибудь книгу из школьной программы для внеклассного чтения — если таковой не находилось в его собственной домашней библиотеке. При всем при том мог обмолвится со мною двумя-тремя десятками фраз — не более.

Мы отдалились друг от друга.

ЧАСТЬ 2

ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

(Рассказывает Максим Кириллов)

Глава 1

Всю дорогу Мишку клонило в сон — он так устал за последние несколько дней, что его глаза соловели, краснели и сильно слезились, стоило в них попасть яркому свету. Теперь, когда Мишка, наконец, уронил голову и задремал, а из-под дряблой занавески в автобусе изредка выбивались вспышки вечерней зари, я догадывался о так и не ушедшей красноте его глаз по опустившимся в изнеможении векам, которые воспалились на краях. Он почти спал. Только его руки с сильно, тоже будто бы до изнеможения раздувшимися венами, продолжали сжимать матерчатые узелки на рюкзаке.

Мишке, однако, в который уже раз не удалось полностью отключиться — помешала дорога, на которой становилось все больше гравия и выбоин. Автобус стал подпрыгивать, дребезжать, раскачиваться, — знакомые толчки, и с каждым из них во мне взмывал трепет.

Мишка чуть приоткрыл глаза и некоторое время смотрел в узкую щелочку между занавеской и рамой, на проезжавшее мимо алое пространство, потом, внезапно переведя взгляд на меня, улыбнулся, тряхнул своей кудрявой шевелюрой, зевнул и выпрямился.

— Ну что, получше? — спросил я, чувствуя блуждающую улыбку на губах.

— Я не выспался — но мне лучше, да, — сказал он, а затем прибавил, что ему никогда не удавалось заснуть в транспорте — так, чтобы полностью, — только немного забыться на двадцать минут. Но почему-то спать после этого совсем уже не хочется и чувствуешь себя изрядно отдохнувшим.

— Ха… у меня точно так же, — выпалил я.

— Да… это, значит, семейное… только потише говори, ладно?

Мишка отдернул занавеску и еще раз посмотрел на проплывавшее пространство уже в максимально доступном со своей позиции обзоре. Алый оттенок заката уплотнялся возле колес и прямоугольников преломленного света, которые, словно цветы, тихо распустились над деревьями, застыли; вся картина походила теперь на яркую пейзажную зарисовку, куда положили несколько увлажненных 236 стеклышек. Радостный покой и ни кусочка темноты, и неужели же еще в этом мире кто-то ссорится, конфликтует, противоречит друг другу?.. Могут ли теперь в этом замершем закате отличаться друг от друга все люди — разве только, что каждый, со своего угла зрения видит эти световые стеклышки в единственной для себя, неповторимой форме?

Когда мы въехали в город, Мишка спросил, сколько еще осталось ехать.

— До поворота на лес ты имеешь в виду?.. Забыл, что ли?.. Минут десять…

— Да я же редко ездил сюда своим ходом. Больше на машине, с папой… Ну, будешь совершать последние приготовления?..

Я достал пару сапог из рюкзака, а затем стал снимать ботинки.

— И чего ты не захотел сразу сапоги надеть, как я!.. Ты и пять лет назад не хотел сапоги в лес надевать.

Губы Мишки готовы уже были изломиться в паучьей ухмылке (теперь она появлялась значительно реже, чем раньше).

— Врешь — не было такого, — заявил я.

— Путаю, хочешь сказать?.. Ну да, возможно… Но то, что ты вечно спорил с матерью по поводу одежды, — вот это я помню совершенно отчетливо. Все шорты не хотел надевать, — он игриво подмигнул мне. Паучья ухмылка, наконец, появилась, — это-то ты не забыл?

Я покраснел и сунул ботинки в рюкзак; так ничего и не ответил.

— Поверить не могу, — сказал Мишка.

Я серьезно посмотрел на него.

— Во что? — и услышал в своем голосе невольное благодушие, которое, как мне тотчас представилось, придает мне взрослость; (Господи, ну что за глупости! — я чуть сдвинул брови); интересно, а что услышал Мишка? оттенок времени?

Сейчас я бы сказал, что это было слишком простым наблюдением. Я докончил:

— В то, что мы возвращаемся через столько лет?..

— Ну… лет не так уж и много прошло… и в это, и в то, что твоя мать отпустила нас с дедом одних…

Я шмыгнул носом.

— А это и впрямь так удивительно?

— Учитывая, что я ее уламывал? — Мишка сделал ударение на местоимение «я».

— Нет. Учитывая… ну… дядю Женю, — два последних слова я произнес какой-то специальной интонацией — так, словно выговаривал сложное иностранное имя.

— Ага!..

Я готовился к тому, что он, заслышав мою реплику, в который уже раз начнет «назидать» — ненавязчиво, мол, «тебе не стоит напирать на мать, это было бы эгоистично. А в данный момент ей тем более нужны покой и забота — твоя и… дяди Жени. Раз она полюбила дядю Женю, значит, его забота пойдет ей на пользу».

Далее Мишка вряд ли сказал бы напрямую: ничего такого особенно плохого в дяде Жене нет, и чего ты так на него взбеленился? Неужели до сих пор не сумел найти с ним точек соприкосновения? Ведь ты отдыхал на его даче все эти годы… Неужели не сумел?.. И уж точно Мишка ни в коем случае не употребил бы слова «ревность». Нет, скорее всего, он продолжал бы следующим образом:

«Вот моя мать, к примеру, уделяла мне внимания значительно меньше — всегда. Но в этом было множество плюсов. И в твоем случае точно так же, разве нет? Если плюсов меньше сейчас, то ранее — пять лет назад — это дало тебе возможность избавиться от нажима и серьезно заняться литературой», — что-то в таком духе. Льстя мне в самом конце.

«Но это же пять лет назад, а теперь что?» — возразил бы я.

И тогда Мишка положил бы меня на обе лопатки таким приблизительно ответом:

«Но ты же и теперь занимаешься литературой».

Думаю, если бы мне удалось научиться полностью предсказывать Мишку, я бы посчитал, что многое преодолел в жизни…

Однако к своему «ага!» Мишка присовокупил совсем иное:

— Знаешь, то, что она отпустила нас… меня это удивляет, меня… все еще… невольно… я же не знал, что кое-что поменялось. И не кое-что, а многое… и коренным образом.

— Ты имеешь в виду не только…

— Все. Все поменялось. Вообще. И, главное, с моим отцом…

Через Мишкино плечо я мог видеть нашего деда — он сидел на задних сиденьях автобуса; каждый раз встречаясь со мною глазами, он вскидывал голову, — будто я окликнул его, и он теперь ждал, что же такое я ему скажу; потом браво подмигивал.

Что и говорить, совершенно неподходяще, — но его ничто не печалило (во всяком случае, внешне уж точно ничто), и это меня столько же удивляло, сколь и вдохновляло. Мать сказала мне, что неделю назад, когда дядя Вадик умер в больнице, она очень боялась: как войти в дедову комнату и сообщить ему о смерти сына? «Его ведь удар хватит!.. Но как быть? Надо же сказать».

«Я знаю: ты вошла в комнату и попыталась его подготовить — сначала».

Я сказал это даже с некоторым мнительными видом и интонацией; хотел показать, что мне наперед известны все ее мысли, слова, действия… Пожалуй, я стремился ужалить мать, но тотчас приказал себе сбавить обороты — потом буду жалить, через пару месяцев; когда все рассосется.

С другой же стороны, думаю, и не ставя перед собой цели ужалить, я, так или иначе, сказал бы нечто подобное, потому как несколькими секундами раньше мне вдруг пришло в голову, что в фильмах было полным полно подобных «щекотливых» сцен. Мать, вероятно, завела разговор примерно так: «Есть одна новость, которую я должна сообщить тебе…»

«В чем дело?» — спросил бы дед, обернувшись от стола, на котором лежал том Большой советской энциклопедии.

«Плохая новость… очень, очень плохая», — сказала бы мать и т. д.

Я почти угадал. Почти — разница состояла лишь в том, что мать, вместо слова «новость», употребила иное слово, — пожалуй, довольно странное в данных обстоятельствах: «тайна».

«Есть одна тайна. Хочешь я открою тебе тайну?»

«Ты о чем? — сняв дальнозоркие очки, дед обернулся от стола, на котором лежал том энциклопедии, — что за тайна?»

«Тайна, которую я храню…» — она запнулась, стараясь выбрать лучшее продолжение. Интересно, она смотрела при этом в сторону?

«Давно?» — спросил дед.

«Да… Ровно два часа. Плохая тайна… очень, очень плохая».

Я почти угадал — и в то же время не угадал вовсе.

И самое главное: когда «тайна» открылась, с дедом не произошло ничего из того, что приковывает зрительское внимание к фильму.

Он немного обмяк, его светлые глаза очень широко открылись; затем помял губами и причмокнул пару раз.

У деда мог случиться сердечный приступ, удар — все, что угодно, — но только не сразу после того, как он узнал.

Хотя бы полчаса спустя…

«Он так ничего и не сказал?» — спросил я у матери.

«Нет, почему… он сказал: „знаешь, как Вадик пил последний год… так я не удивлен, что у него сердце не выдержало. К этому все шло“. И правда… Меня сначала удивило, что он так спокойно отреагировал, а теперь я, знаешь ли, с ним согласна».

«Но ты все равно не успокоилась», — заметил я утвердительно.

«Нет… конечно, нет».

Мишка упомянул об изменениях, которые произошли за эти годы. Мать действительно не давила на меня, как прежде, но правда в том, что она так или иначе не отпустила бы нас на дачу одних или «с одним только дедом» (в данном случае, это было равнозначно), — это была бы «слишком большая роскошь, слишком». Так теперь она любила говорить о чем-то, с ее точки зрения, все равно непозволительном. И то, что все же материнские оковы оказались на два-три дня полностью разрушенными, явилось только результатом Мишкиных дипломатичности и авторитета. (Результатом того, что изменения не обошли стороной и его тоже).

Это был уже не прежний фантазийный подросток с «высшей степени странными» идеями и способный вспылить по любому поводу. Заканчивая первый курс юридического факультета МГУ, Мишка сумел уже устроиться в юридическую фирму.

Моя мать, скорее всего, оценила это так:

«Образование важно. Но рабочий стаж — он еще более важен. Настоящий старший брат, серьезный, ответственный. Нормальный человек, безо всяких бредовых идей. Изросся, наконец!»

К счастью, последняя оценка, относящаяся к Мишке непосредственно, не соответствовала действительности (той «правильной» действительности, в которой жила моя мать), ибо в конечном счете с его стороны — по отношению к ней — изменилось только одно: он стал во всем и всегда с ней соглашаться.

А все остальное впечатление мать достроила сама.

Я, тем не менее, был твердо убежден, что, как Мишка ни проси, все его притязания потерпят полный провал — потому до самого последнего момента не думал и не принимал всерьез, что нам предстоит ехать на старую дачу. Положа руку на сердце, их разговор я слушал вполуха. И все же постараюсь поточнее воспроизвести его здесь.

Кажется, началось все издалека: мать рассказывала Мишке, как ему следует переоформлять на себя гараж, доставшийся от отца, и к кому за этим обратиться. Мишка сидел в кресле, в напряженной позе: согнулся, озадаченный взгляд устремил в пол; рука подпирала подбородок — ну точно мыслитель, занятый фундаментальной философской проблемой!

Мишка теперь принимал такую позу в одном и том же случае — когда моя мать принималась втолковывать ему насчет оформления каких-нибудь бумажек.

Он все молчал, слушал… как вдруг рассыпался в благодарностях — мол, мы отдаем ему этот гараж, а на самом-то деле он ведь нам принадлежит!

— Ну будет тебе!.. Он принадлежал твоему отцу. Главное, все сделай, переоформи… чтобы и комар носа не подточил… сам знаешь, как с документами иногда приходится. И не забудь еще, что нужно будет замок поменять. Мы давно уже собирались, но все откладывали. Теперь это на тебе. Ты ведь слышал, да, что случилось пару лет назад? У соседа по гаражу? Отец рассказывал? Кто-то залез к соседу и колеса от мотоцикла утянул.

Мишка сказал, что слышал что-то такое, но мельком.

— Да, украли колеса… Главное, мотоцикл старый такой, еще со студенческих годов. Он в полуразобранном виде стоял, возле двери. Ну и в общем сосед как-то раз попросил твоего отца проинспектировать, в каком состоянии мотоцикл, — Вадик в таких делах ведь эксперт был, ну а если что починить или построить — мастер на все руки.

— Да-да… — тихо поддержал Мишка.

— Ну вот. Так твой отец как посмотрел — так и опешил. Оказалось, лучше всего, что сохранилось у этого мотоцикла, — покрышки. Представляешь? А ведь мотоцикл там почти тридцать лет простоял!.. На одном месте, возле самой двери… Ну Вадик и говорит этому… соседу-то… все вспоминаю, как его зовут, и не могу вспомнить… надо колеса в укромный уголок, едва ли еще как ни экспонат… Все проржавело, развалилось, а они как новые! Но тот не очень-то его послушал, махнул рукой: ладно и так, мол, — чего мне они сдались, если все остальное превратилось за время в хлам. И как Вадик ни убеждал его, тот все отмахивался. Ну и ты представляешь, прошло какое-то время, и их украли. Весь мотоцикл — и каркас, и все внутренности, — все оставили, а колеса утянули. И еще из остальной обстановки кое-что… Но это я уже точно не знаю. Главное, что с тех пор я все боюсь, как бы к нам тоже не залезли.

— Замок я поменяю, хорошо, — заверил Мишка мою мать.

— Сразу за тем, как переоформишь, ладно? Обещай мне. И все нужно почистить и прибрать внутри заодно после… Там ведь еще какой бардак! Ты теперь человек хозяйственный — я надеюсь, на тебя можно положиться.

— Конечно! Все сделаю… я вот только еще о чем подумал. Это уже не касательно гаража. Касательно дачи.

— Если хочешь поехать этим летом с нами к дяде Жене, пожалуйста, это можно без проблем устроить.

— А дедуля как же?

— Что дедуля?.. Дедушка на старую дачу ездит.

— На старую? — откликнулся Мишка даже с некоторым удивлением, будто он и в первый раз не говорил о ней, — сто лет там не был!.. А точнее пять. Вы-то хоть ездите туда?.. Макс мне сказал, что вроде нет.

— Верно, не ездим.

— А дедуля что рассказывает?

— О чем? — в вопросе матери прозвучала настороженность.

— Как там обстановка и все такое прочее… Я вот подумал: надо бы проведать старую дачу-то нашу.

— Да какая обстановка, ничего там интересного нет!

— Ну как же… — Мишка сидел все в той же «позе мыслителя»; разница была только в том, что он теперь теребил нижнюю губу.

— Послушай, у меня ведь времени нет везти вас туда. Это и не планировалось. Мы к дяде Жене как всегда, на все лето. Я ему уже пообещала. Старая дача, что она!.. Хм…

Мать говорила это куда-то в сторону, не глядя на Мишку, как вдруг… обернулась и посмотрела на него в упор, широко открытыми глазами; она все поняла, куда он клонил.

— Нет.

— Что? — серьезно осведомился он.

— Одни вы туда не поедете — даже не рассчитывай.

— Почему же одни. С дедулей можно съездить, я думаю.

— Нет.

…И пошло-поехало. Они не спорили, нет, как бывало прежде, — просто он убеждал ее мягко, но настойчиво, аргументируя каждое слово; поначалу мать отказывалась наотрез. Потом начала задавать вопросы.

— Что вам там делать? Ну вот скажи мне… — она взяла Мишку за руку, — скажи… что вам там делать?

— Ребят нужно проведать, пожалуй.

— Каких ребят?

— Димка, Пашка… Серж… Я не знаю, бывают они еще там.

— Нашел друзей, тоже мне!

Это и правда был не самый удачный ход, так что тему нашей старой проездной компании Мишка тотчас замял и принялся расписывать моей матери, как усердно мы будем там «помогать дедуле по хозяйству». Затем предложил, «почему бы вам, тетя Даша, все-таки не поехать с нами?»

— Нет-нет, я-то точно туда не поеду…

Мать, конечно, очень сильно боялась обидеть дядю Женю, но ей не стоило опасаться, она все равно бы не смогла этого сделать. Как можно сохранить в себе способность обидеть человека, которому вот уже пять лет непрестанно смотришь в рот… …………………………

…………………………………………………………………………………………

Как я уже упоминал, не имея никакой веры в успех, я особенно не вслушивался в их разговор (восстанавливаю его здесь, руководствуясь «фабулой»); в результате, когда мать, обернувшись, спросила меня: «А ты что скажешь? Ты-то сам туда хочешь ехать что ли?» — я не сразу смог прийти в себя от удивления, а потому ничего не ответил и просто смотрел на нее. По нерешительности, секунду скользившей во взгляде матери, я понял: это не Мишка хватается за соломинку, нет. За какие-то две минуты он сумел изменить свою позицию на прямо противоположную — и теперь уже за соломинку хваталась моя мать. Переборщу я, если скажу, что она буквально молила судьбу, чтобы я только отказался? — но и это я тоже прочел в ее глазах.

Боже, ведь он почти уломал! Все теперь зависело только от меня.

— Макс, — позвал меня Мишка, — очнись… поехали дачу проведаем.

— Вот видишь! — моментально подхватила мать, — он даже и не слушает. Значит, не хочет.

— Он просто улетел в другое измерение, — улыбнулся Мишка.

Он мог сказать, что я ушел в себя, но он сказал именно: «улетел в другое измерение».

— Уж что верно, то верно, — мать покачала головой, — улетать он умеет! И именно что в другое измерение!.. Ну ладно, все… раз он не отреагировал, значит, и не надо. И действительно, что вам там одним делать!

— Не одним, а с дедулей, — снова напомнил Мишка.

— Хо!..

— Там же, наверное, заросло все. Как он один будет все это выпалывать? Мы ему поможем. Я потому и говорю, надо съездить. Вот именно, что надо. Я понимаю, вы боитесь, мы пустимся там в полное распутство…

— Он! — она указала на меня, — не «мы», а он. Ты-то трезвых взглядом человек… наконец-то им стал, и это видно… а он? Будь ему восемнадцать… ну нет, пятнадцать, хотя бы пятнадцать — тогда бы я еще подумала.

Мишка бросил на меня предостерегающий взгляд, незаметный, заговорщический — видно, опасался, что я выпалю матери колкость; я и правда готов был уже это сделать.

— Ну… положитесь на меня.

— Хочешь сказать, он не уломает тебя на какую-нибудь глупость?

— Нет.

— Не верю. Приедете на дачу, и сразу вспомните старое — я же знаю!

— Да Макс даже и не будет стараться меня уламывать, — сказал, между тем, Мишка.

— Ну уж конечно!

— Да-да, я абсолютно в этом уверен, и то, как он недавно отреагировал на ваш вопрос, разве не прямое это доказательство, что не будет? Если бы он только и желал, что вырваться и начать творить бог весть что, знаете, как бы он сейчас тут вас упрашивал! — Мишка глядел на меня и улыбался, — а он просто сидит отвлеченно.

— Верно, — не могла не признать мать; теперь уже в ее голосе звучало явное дружелюбие — по отношению к Мишкиным словам, — отвлеченно. Верно…

— Так что…

Меня, конечно, опять задело: они разговаривают и обсуждают меня так, будто я какой-то музейный экспонат, — но я стерпел.

Гораздо более удивительным было то, что Мишка сейчас вытащит у моей матери согласие. На такое! Теперь уже было понятно, что вытащит. И еще одно…

«Я еду на старую дачу». Как только я ясно сказал себе это, сразу почувствовал неприятное жжение где-то в районе грудной клетки. Что это? Опаска?..

Я понял, что совершенно не горю желанием ехать туда; предпочел, однако, помалкивать про это, — во-первых, потому что иначе это означало бы дать слабину — нет, не такой я трус, чтобы никогда там больше не появиться! (Стоп… трус? С чего это вдруг мне пришла мысль именно о трусости?..) Во-вторых, еще страшнее оказались бы для меня Мишкины расспросы — в том случае, если бы я открыто заявил, что ехать не хочу, — думаю, я поставил бы себя в положение того несчастного школьника, о котором нам рассказывала учительница в начальной школе: он входит в класс с позеленевшим от горя лицом, и все его одноклассники начинают выспрашивать: «А что у тебя случилось? Что стряслось?.. Расскажи!.. Ты какой-то расстроенный… ты себя плохо чувствуешь?» и т. п. Слова, слова… сыплющиеся со всех сторон, они заставляют окончательно пасть духом, разреветься и выбежать вон…

Слава Богу, я хотя бы имел еще возможность, шанс не поставить себя в такое положение!.. «Не говори ни слова — и только. Мы поедем на дачу… на нашу старую дачу — пускай! О Господи, я справлюсь… будет тяжело, но все лучше, чем выдать себя сейчас».

Паршивее всего было то, что когда я говорил себе, что все эти мысли чертовски глупы, я никак не мог избавиться от впечатления, будто убеждаю себя в этом. В результате решил убеждать себя в чем-то более прозаичном: «Не переживай, лучше подумай о том, что коттедж дяди Жени у тебя уже в печенках сидит, как и все остальное с ним связанное; как и сам дядя Женя…»

Пускай, это и не имело отношения к тому, что теперь во мне происходило, а все же мне сразу стало значительно легче.

Мишка, тем временем (дабы блистательно завершить начатое), ослабил притязания: снова вернулся к теме гаража, все говорил про то, что «надо обязательно все четко переоформить; а потом замок сменить и… слушайте, а с подвалом там как дела обстоят? Там же, небось, подвал давно подтекает, да? Макс что-то такое сказал… (Я ни разу и слова ему не говорил по поводу подвала и вообще ничего о гараже). Да-да, подвал… и это тоже решим — досками потолок заделаем».

Мать предприняла последнюю попытку, чтобы, так сказать, спасти себя от «опрометчивого разрешения»:

— Разбирайся с гаражом, заканчивай, а потом приезжай к нам на дачу, погостить. Ты, между прочим, дяде Жене очень понравился.

— Понравился, говорите? И мне тоже так показалось… — лицо Мишки приняло нерешительное выражение.

— Да-да… Он мне и на поминках об этом говорил. Ладно, все. Поедешь к нам в гости, в наш загородный дом — и точка.

Вот тут-то он и уложил мою мать на обе лопатки: если он отправится к дяде Жене, то ему придется задержаться там не меньше, чем на неделю, — иное было бы просто неприличным, — «а на неделю я не могу, я же и летом работать продолжаю, так что… наша родная дача выглядит гораздо предпочтительнее: поедем туда на выходные, в пятницу вечером… в понедельник утром уже вернемся — мне во второй половине дня на работу».

На работу. Ему надо на работу — перед таким аргументом мать уже не могла устоять!

До сих пор мною владела резкая смена настроения — одного на прямо противоположное, — только теперь это все чаще касалось идей, рождавшихся в моей голове.

«Да будет тебе пилить его, — сказал как-то дядя Женя моей матери, — ну засмеялся человек ни с того, ни с сего — что здесь такого? Может быть, переходный возраст раньше наступил».

Мать ответила ему, что у меня больше половины жизни — с пяти-шести лет — переходный возраст, — «я же помню все его младенческие маразмирования и закидоны. А теперь подростковые начинаются. Психоз — ни конца, ни края ему нет».

«Психоз!.. Ну, не преувеличивай», — дядя Женя, помнится, нахмурил бровь. (Только одну).

Мать смотрела на меня, презрительно сощурив глаза. (Правый был сощурен чуть больше).

«Когда ж ты, наконец, станешь нормальным человеком!»

Мишка, когда сам стал свидетелем, разумеется, отреагировал иначе.

Сразу за тем, как ему удалось-таки уломать мою мать с этой поездкой на старую дачу, у меня, наконец, появилась возможность утащить его в свою комнату.

Больше всего мне, конечно, хотелось показать ему пару глав из нового романа, который я теперь писал.

В коридоре я, сам не знаю, почему, принялся яростно, заливисто хихикать — даже с каким-то истерическим оттенком — что, учитывая мое недавнее, совершенно спокойное настроение, конечно, Мишку удивило.

— Что с тобой такое?

— Ни… ничего… — стараясь остановить смех, я принялся прикрывать рот рукой, но от этого смеялся только еще больше, потому что меня смешили уже сами эти «насильственные действия» над собственными губами.

Мишка и сам уже стал смеяться.

— Сидел, витал, и вот тебе раз — вернулся на землю.

— У меня… так… бывает… — эту короткую фразу я выговорил в три этапа, так и продолжая перемежать слова истерическим хохотом.

— Вернулся с другой планеты, и твое сознание не выдержало земного притяжения.

— С другой планеты… хаха-хахаха… ха-ха.

Это еще бы долго продолжалось, если бы Мишка вдруг не спросил:

— Или ты радуешься тому, что мы поедем на старую дачу?

Я моментально перестал смеяться.

— Нет, не поэтому.

— Ага!.. Так ты не рад? Я так и понял!

— Рад… — поспешно отмахнулся я; мы уже были в моей комнате, — просто… — и снова я принялся ржать, — …просто я хотел… показать тебе… свой роман.

— Отличная идея! Как раз хотел тебя о том же просить… ну а что тут смешного? — смотря на меня, Мишка улыбался уже недоверчиво.

— Ничего… ну просто… нет, не могу объяснить.

— Ладно, где твой роман? Ты от руки его пишешь, в тетрадь?

— Ну а как же еще!

— У меня есть печатная машинка. Могу подарить тебе, она мне не нужна.

— Дедушка обещал мне привезти нашу печатную машинку, с дачи.

— Это еще досоветская, что ли, которая? Она ж тяжеленная!.. Надо будет найти ее там, как приедем.

— А это идея, слушай! Классно!

— Попечатаем. Ну а тут в городе я тебе лучше свою отдам, хочешь?

— Хочу!

— Ну, где рукопись-то?

Я протянул ему толстую тетрадь.

— Что же ты, всю исписал ее?

— Ну а как же! Это же роман! Он должен быть большой.

И тут Мишка принялся поддразнивать меня и раззадоривать, как прежде, говорить таким пафосным распевным голоском и важно повторять одни и те же слова: «Хо-хо, всю исписал! Рукопись, значит, у него такая!.. Ру-у-укопись…»

Я побледнел.

— Миш, прекрати.

— Что?

— Я сказал — прекрати.

— Ты обиделся? Извини, — Мишка смотрел на меня с тревогой; он сжимал тетрадь в руке, но так до сих пор и не открыл ее, — слушай: клянусь, я серьезно воспринимаю твое творчество… не так, как твоя мать.

— При чем здесь моя мать?.. Нет-нет, я не поэтому, вообще не поэтому…

— А в чем дело?

Я сказал ему, что я не тот уже, что прежде, и не надо разговаривать со мной, как тогда…

— Как пять лет назад?

— Да, как пять лет назад. Ладно? Не будешь? Обещаешь?

«Нарисуешь мне купюры? Обещаешь?» — скользнуло у меня в голове.

— Конечно, — ответил Мишка, — я, на самом деле, прекрасно вижу, что ты повзрослел… скажи, а ты пишешь детективы, да?

— Да.

— Видимо… не про Стива Слейта, уже?

— Шутишь! Конечно нет! Забудь об этой ерунде раз и навсегда!

— Хорошо. О ком же ты пишешь?

— У меня теперь свой собственный герой, мною придуманный. Зовут его Мизаретта. Он работает в полиции, инспектор.

— Ага! Значит, дело-то не в России происходит?

— Нет, в Англии… но сам Мизаретта — итальянец. Это плохо?

— Кто сказал?.. Слушай, а что он делает? Сражается с преступниками, вступает в перестрелки…

— Нет-нет-нет, ничего подобного! Он распутывает самые невероятные и сложные преступления. Мозгами.

— Ага! Это уже интересно.

— Вот черт!..

— Что такое?

— Ты вспомнил про Слейта, мне теперь даже стыдно стало.

— Из-за чего? — удивился Мишка.

— Поверить не могу, что я писал когда-то такую ахинею!.. «Он ударил его левой ногой в правое ухо, потом перекувырнулся через себя и нанес удар рукой в нос». А потом, помню, все соображал, чем бы заменить слово «удар» в этом предложении. Ведь еще раньше там было «ударил».

Мишка рассмеялся.

— Правда, такое было?

— Я тебе говорю. А знаешь, что еще меня занимало? Сколько нужно калькуляторов в офис Слейту — хватит ли двух… Ну, для оборудования.

«Ну а главное-то что, главное? Офис, калькуляторы — все это мишура; в них и толики смысла не было. Что будет интереснее всего Мишке знать, именно ему? Ты пытался реализовывать его теорию государства», — услышал я внутренний голос; но о государстве благоразумно промолчал.

— Пф-ф-ф… — прыснул Мишка, — зачем ему калькуляторы?

— Вот и я о том же!.. Ладно, все, не будем!.. Теперь я пишу настоящие детективы, высококачественные.

Мишка собирался уже открыть тетрадь, чтобы начать читать, как вдруг я схватил его за руку.

— Нет, послушай. Подожди чуть. Давай я тебе прежде расскажу пару классных фишек из романа. А то, может быть, ты, как начнешь, тебе станет неинтересно, и ты бросишь, а если будешь знать эти фишки, я уверен, все будет нормально — до конца дочитаешь.

— Ну давай, рассказывай.

— Смотри… — я подвел его к окну и отдернул занавеску, — видишь кирпичную будку?

— Ну, вижу… электроузел. Там рубильники.

— Да знаю я это и так… я про другое. Эта будка стала в моем романе прототипом преступного логова. Навеяла идею, понимаешь?..

— Ага.

— Так вот. По сюжету романа в этой будке творятся темные дела. И знаешь, кто ими занимается? Врачи! В будке, по сути дела, и нет уже никаких рубильников, но электропровода остались — они подсоединили к ним электрошок; переоборудовали будку под штаб, понял?

— Нет, не понял. Ничего не понял пока.

— А еще когда эти врачи ездят по Лондону, их машина скорой помощи оставляет колесами зеленый слизистый след.

— Что?.. Почему?

— Ага!.. Стало интересно! Вот теперь читай.

В комнату заглянула мать.

— Эй, Миш, твоя мама звонила, просила передать, чтоб ты немедленно домой шел.

Мишка поглядел на меня и развел руками — мол, что делать.

— Придется, идти.

— Но ты же обещал почитать мой роман!

— Что ж поделаешь! Бери его на дачу, я там почитаю.

— Нет, читай сейчас, — возразил я капризно.

— Ну прости… не могу… да я же, знаешь, и не понимаю ничего в этом деле: где хорошо написано, где плохо, — не разбираюсь, так что вряд ли сумею дать тебе какие-то ценные комментарии.

— Дачу мы еще с тобой обсудим, Миш, — вставила мать, — раз уж вы поедете, я проинструктирую тебя.

— Дедушка сам проинструктирует! — возразил я.

— Ну уж нет, он скажет мне, что там нужно будет сделать, — я поговорю с ним — а потом передам вам. Чтобы это была моя просьба, моя.

— Хорошо, тетя Даш, — быстро согласился Мишка.

— Так ты даже и вообще не будешь читать? — вяло осведомился я.

— Нет, на даче обязательно прочту — сказал же.

— Все, Миш, иди. Все, давай. И, как придешь домой, обязательно позвони нам, сказать, что дошел; давай, чмокну тебя. В щечку, — мать сложила губы трубочкой и протянула «у-у-у-у».

— На даче прочту, обещаю, — повторил Мишка, сидя уже в прихожей на корточках и надевая ботинки, — меня очень заинтересовало то, что ты говорил… ну про это… про будку, врачей… и след от скорой помощи, особенно понравился, — Мишка хитро подмигнул мне, — а как твоего сержанта зовут, скажи мне еще раз?..

— Инспектора! Он инспектор.

— Да, верно. Так как?

— Мизаретта.

— Ага, Мизаретта. Все, теперь не забуду.

Я стоял, потупившись и краснея, — нет, на сей раз Мишке так и не удалось меня развеселить.

— Моя ошибка… — произнес Мишка; скажи он это чуть резче — вовсе создалось бы впечатление, будто он что-то себе присваивает.

Он не договорил и, зачем-то прогнув шею, принялся пытливо высматривать убогие двухэтажные дома, промелькивавшие за окном, а ведь ему и без того все было видно, — занавеска так и оставалась отдернутой.

— Слушай, здесь, похоже, все как было, так и… да, тетя Даша права была — ничего здесь не меняется.

Я саркастически нахмурился — теперь это была одна из моих привычных реакций, когда кто-нибудь говорил мне, что моя мать в чем-то оказалась права. (Чаще всего об этом говорила она сама — указующей интонацией, едва ли еще не «тыкая пальцем» на свою правоту, — и когда я хмурился вот так вот, насмешливо и с поддевающим огоньком в глазах, в моем мозгу живительным бальзамом разливалась мысль, что я возвышаюсь над материной правотой).

Я поправил Мишку (с деланным благоразумием):

— Моя мать говорила, здесь нет ничего интересного, — моя ухмылка стала шире.

— Ну не важно… о чем я там?.. Я сказал об ошибке. Я совершил ошибку.

Я спрятал ухмылку.

— В отношении дяди Вадика?

— Да. В отношении папы.

— Брось! Ты же не мог знать, как все было. У нас, в нашем доме.

— Я же говорю — я жалею, что так редко навещал вас… Но послушай, а что же… дядя Женя, к примеру. Неужели же он не мог заставить его бросить пить? Применить… ну пусть и применить силу даже, когда отец напивался и начинал дебоширить.

— Дядя Женя… — я рассмеялся невольно; я мог сказать Мишке, что от всего, что касается по-настоящему семейных отношений, дядя Женя уклоняется, но не решился, промолчал.

Я даже чувствовал некое подобие стыда — словно за этим стоял именно мой промах, а не чей-то еще. Мишка сказал:

— Все ясно. Поэтому-то ты его и не любишь.

— Что?..

— Ну ладно, ладно. Давай, не будем про дядю Женю. Я все прекрасно понимаю.

Я не уразумел, что именно Мишка прекрасно понимает, но продолжал слушать. (Странное чувство стыда практически ушло).

— Про папу. Ты говоришь, я не мог знать. Это не так: я должен был увидеть.

— Увидеть? Как? Я не понимаю.

— Твоя мать звонила мне месяца три назад, говорила о его состоянии. Я не поверил. Я встретился с ним — я даже не заметил, что он пьет.

— Что? Ты встречался с ним?

— Да.

— Как же в таком случае…

— Как же я мог не увидеть? Вот так, не увидел. Он же трезвый пришел на свидание.

— Но ведь…

Мишка не дал договорить; прервал меня, снова повторив:

— Это была моя ошибка, да. И я ее признаю. Мы просто встретились, поболтали. Он, разумеется, и не знал, в чем настоящая цель нашей встречи.

«Настоящая цель? А может быть, ты просто не захотел увидеть?»

Склонив голову, я бросил взгляд на Мишку, исподлобья, несколько раз; я чувствовал, как во мне начинает взмывать негодование, однако не был еще готов к наступлению, — не потому, что не знал, как проведу его, а просто мне необходимо было еще в полной мере осознать всю тяжесть Мишкиной «слепости», — так он теперь это представлял мне. Он старался обелить себя? Да нет же, он действительно верил в то, что говорил.

Я произнес утвердительно, но пока что еще спокойно:

— Ты, конечно… не спросил его напрямую.

— Нет. Да я и не верил — честно — что он может так вести себя. Ты же помнишь, каким он был хорошим человеком — раньше.

Автобус остановился, и мы вышли: дед через задние двери, а я с Мишкой — через передние, и поскольку мы уже немного проехали поворот на лес, и нужно было вернуться, дед сразу оказался впереди.

Я закопался, закидывая на плечи рюкзак, а Мишка остался стоять рядом со мной, — мы не спешили к деду.

Дед стоял и смотрел на нас; и весело кивал, указывая себе через плечо, — как бы приглашая следовать за собой.

— Ну чего, дорвались теперь до воли, точно?

— Дедуль?

— Я говорю: дорвались до свободы, да?

— Мы?

— Ну а кто? Давайте, пошли!.. Дорогу-то не забыли? — дед не стал нас дожидаться — развернулся и пошел к повороту.

— Да, все как прежде, — уверенно сказал Мишка — будто вердикт выносил.

Я уже надел рюкзак и посмотрел на него: он оглядывался по сторонам.

— Да я все про этот город… — пояснил Мишка, заметив мой взгляд.

— Совершенная дыра, — я пожал плечами и отвернулся.

Два ряда двухэтажных с облупившейся краской домов; и дорога между ними, — это и правда можно было только с натягом назвать городом. Но дело было, конечно, не в том, как правильно это называть.

— Согласен, да… Сюда же, кажется, бывших заключенных ссылали — в советское время, я имею в виду…

Я пожал плечами.

— И смотри, стекляшку продуктовую снесли… как там она называлась?.. Не помнишь? A-а, все, я сам вспомнил: «Кредо-Алексий». П-ф-ф-ф… ну и название, Бог мой!

— Эй, ну вы чего? Не отставайте! Чего вы, столбы считаете что ли? — дед уже поворачивал на дорогу к лесу.

— Идем, идем, дедуль!.. — поспешно выкрикнул Мишка; засеменил вперед, — мы тут просто что-то подзадумались!

— Чего?

— Я говорю: задумались мы что-то, — Мишка повторил, выкрикивая каждый слог, — ты не знаешь, стекляшку давно снесли?

— A-а… чубуки от трубки! Один чубук и другой — тоже чубук. Давайте, идите сюда скорее…

Мишка нагнал деда.

— Дедуль, стекляшку давно снесли?

— Стекляшку? Да года два назад…

Я намеренно не стал нагонять их — делал хотя и быстрые, но короткие шаги; у меня, должно быть, нервы сдавали.

Мишка вернулся ко мне.

— Макс, давай быстрее пойдем. Тебе идти что ли тяжело, рюкзак тяжелый? — странная наивная забота в голосе.

— Почему я только теперь об этом узнаю?

— Э-э… о том, что я… виделся с отцом? Мы с твоей матерью решили, что это останется между нами… и папой… но папа тоже ведь не знал настоящей цели встречи, — прибавил Мишка таким тоном, словно это последнее обстоятельство являлось самым веским доводом того, что и меня не следовало посвящать, — но скрывать от тебя как-то… ну ты понимаешь. Ты же родной мне человек. Это вообще твоя мать настояла — не говорить тебе. Я просто хочу, чтобы ты не имел против меня никаких…

— Все в порядке.

— Да и чего теперь скрывать, в конце концов, — резюмировал Мишка.

— Мне все равно.

— Нет, Макс, послушай…

— Но мне правда все равно. Это же не мой отец.

— Это твой дядя…

— …которого я никогда не любил.

— Макс!

— Но это правда.

— Ты не любил моего папу, дядю Вадика?

— Нет — потому что он не любил меня.

— А может, по какой-то другой причине? — резко осведомился Мишка.

— Нет. Именно по этой.

Мишка помолчал — пару мгновений; затем произнес:

— Он любил тебя, — убежденно.

— Нет, не любил, — опроверг я просто.

И почему-то именно в этот момент (а не минутой и не пятью раньше, когда мы еще ехали в автобусе), я снова почувствовал опаску, даже страх — «я вернулся на дачу… я уже здесь».

Снова послышался дедов оклик — ни капли недовольства, только нетерпение, — абсолютно та же интонация, что и в прошлый раз:

— Эй, чего вы опять там?.. Все секретничаете?

Он подмигнул нам, улыбнулся и шутливо погрозил пальцем.

— Вот я задам вам!..

Я скорчил гримасу, кислую и презрительную.

— Слушай, может хватит уже, а? Иди себе спокойно. Мы догоним, когда надо будет.

— Ох, какой сердитый, вы посмотрите на него! — отозвался дед с шутливым гонором. — Ну все, я вас жду. С места не сдвинусь, чтоб не отставали.

Я с досадой кивнул себе под ноги.

— Отстань!

— Ну что такое?

— Отстань, сказал, — упрямо повторил я и покраснел.

Дед стоял, ничего не мог понять, только головой качал.

— Дедуль, извини нас, прости ради Бога, — Мишка, конечно, не преминул вмешаться; он подбежал к деду, — пошли… давай вместе пойдем, я тебе расскажу, о чем мы…

Конца фразы я не услышал — Мишка говорил моему деду почти на ухо, приобнимая его за плечи одной рукой.

— Ты скажи только, вы там ничего плохого не затеваете? — спросил дед громко.

— Нет-нет, конечно, нет… — ответил Мишка — вполголоса; потом снова принялся увещевать деда быстро, на ухо; я, впрочем, был почти уверен, что они обсуждают меня.

Дед, наконец, закивал; не просто с пониманием — с какой-то бравой важностью.

— Понимаешь, да, дедуль?..

— Конечно, конечно, угу…

— Ну все…

Мишка оставил его, сам встал посреди дороги, обернувшись ко мне и не двигаясь…

— Макс… — произнес Мишка, когда мы, наконец, поравнялись.

— Ну что такое?

— Послушай… я знаю, что совершил ошибку, и тебе сложно простить меня за это. Да-да, я понимаю, к чему ты все это говорил…

— Мне сложно простить тебя?.. Я говорил правду.

— Я знаю — ты говорил искренне. Но…

— Но что?

— Хотя бы не повторяй этой ошибки вслед за мной, ладно? Дед же себя плохо чувствует — говори мягче. Я все понимаю, но будь мягче — по отношению к нему. Он же ни в чем не виноват.

Вот тут-то я и перегнул палку; переспросил:

— Плохо себя чувствует? — и это я принял в штыки, а ведь Мишка был сейчас абсолютно прав — по поводу дедова состояния.

К моему удивлению, Мишка ничего не ответил — вообще разговор долгое время после этого не возобновлялся.

Постепенно я начинал уже чувствовать неловкость, — и даже хотел извиниться, но вовремя предостерег себя: «Если ты сделаешь это, снова перегнешь палку».

И тотчас же следующая мысль: «Перегнешь? А зачем ты сказал всю правду? Разве это было необходимо?..»

Тогда я не знал ответа, однако теперь могу сказать совершенно точно: да, это было необходимо.

Вошли в лес, и я тотчас припомнил эту странную способность, которой раньше обладал, — ощущать паутину, повсюду и только в определенный момент времени, наступающий совершенно внезапно, — теперь мне хотелось называть это не свойством или каким-то особенным состоянием, но «утраченной способностью».

«Да будет тебе, а действительно ли ты утратил ее?» — я сожму ладони в кулаки, прижму запястья к талии, словно бы жду и хочу прикосновения паутины — чтобы она «поздоровалась со мной по собственной инициативе, — а на самом деле хватит и того, что мне просто станет боязно, щекотно и даже немного приятно», — я, однако, так и не приду ни к одному из этих ощущений, ибо это всего лишь имитация — ведь определенный момент времени на самом деле не наступил, я только совершил все необходимые приготовления со своей стороны.

Смысл только в одном: острее ощутить возвращающиеся кадры детства.

Вот оно уже вернулось — на несколько разрозненных мгновений.

Я делаю прерывистый вдох.

Я думал, его нельзя вернуть… и ошибался.

Нет, не ошибался…

Выдох…

— …сдержанно отношусь к твоим родственникам, чего раньше — пять лет назад — не было и в помине. Ты ведь помнишь?

Я понял, что Мишка возобновил разговор. Он шел впереди.

— Помню.

— Я говорю даже не о дедуле в первую очередь. О матери. Тебе может показаться, что я либеральничаю, но это не так. Я просто веду себя сдержанно. И заботливо.

— Так же и я должен? — я спросил это просто по инерции, отстраненно.

— Попробуй — это не сложно.

«Сдержанно… сдержанно… — невольно завертелось у меня в мозгу, — и ведя себя сдержанно, я не должен повторять твою ошибку — когда ты не откликнулся на призыв о помощи. А может, и тогда тоже ты вел себя сдержанно — только и всего?» — тут я испытал внезапную скуку; я понял вдруг, что больше не горю желанием в этом копаться.

— Это приносит плоды.

— Что?

— Это приносит плоды — то, что ты обозвал словом либеральничать, — Мишка повернулся, — Макс, ты все время улетаешь куда-то, ей-богу! — он подмигнул.

— Не надо мне снова это повторять, — попросил я.

— Хорошо, не буду. Так вот, по поводу плодов: мы вырвались сюда, на старую дачу. Без твоей матери — ты разве не заметил еще?

Я улыбнулся — чуть.

— Неужели не осознал еще шикарности нашего положения? — он все смотрел назад, на меня.

Еще немного, и на его лице появится сияющая улыбка… а почему бы и нет, в конце концов?

— Я и сам в восторге, если честно, — моя улыбка стала шире.

— Верю. Просто этот восторг, видимо, медленно приходит… Твоя мать теперь считает меня ответственным. Правильно, так оно и есть: я завоевал ее доверие. Хотя бы даже с похоронами папы.

У меня екнуло в груди.

— С похоронами твоего отца?

— Ну а ты, разве, не согласен?

«Вот он идет, обернувшись, не сбавляя шага… как тогда, пять лет назад в лесу. А после мы обнаружили исчезновение дяди Вадика».

Исчезновение.

У меня снова екнуло в груди.

— Это я же организовал всю церемонию, оформил все документы, за все заплатил — абсолютно из своего кармана, до копейки. Я действительно все разрешил в одиночку. Ни на кого не перекладывал. Это же мой отец. Ну что? Разве я не прав в том, что говорю?

Я проглотил слюну. А потом произнес (с небольшим, наверное, усилием):

— Когда ты уговаривал мою мать, ты чуть не допустил промах. Ты сам-то помнишь?

— Что?.. Какой промах? Нет, не помню.

— Я не особо внимательно слушал, но запомнил. Ты о нашей проездной компании упомянул. О том, что хочешь встретиться с Сержем, с Пашкой, с Димкой…

…с Олькой…

— …а она сказала: было б с кем встречаться или как там…

— A-а, да-да-да. Но я же перестроился тут же, по-моему.

— А ты умеешь сглаживать углы.

— Скорее, огибать. И не умею, а научился, — он снова обернулся и кивнул мне даже как-то торжественно, словно это было настоящим достижением в его жизни.

А может быть, он так и считал на самом деле?

— Ты хотел спросить у меня, и впрямь хочу ли я встретиться с ними? — сказал Мишка.

— Что?

— Ну, Серж, Пашка, Димка… они же неисправимыми были…

«Неисправимыми?..» Любопытно… очень любопытно! Я, однако, не стал переспрашивать — слушал дальше.

— Нда-да, неисправимыми… ты знаешь, не просто хочу — сегодня же, пожалуй, отправлюсь на их поиски.

Мишка так и сказал: «на их поиски», — словно речь шла о длительном путешествии или эти люди исчезли…

…как Олька…

— С тобой — если ты составишь мне компанию, конечно…

Все же пришлось отложить «поиски» в тот день, волей-неволей, — Мишка слишком устал за последние дни.

Мы отправлялись спать рано, сразу после ужина; беседовали лежа на кроватях в нашей прежней комнате, почти в полном мраке, — полоска неба над оконными занавесками, медленно набиравшаяся сапфиром, отбрасывала два прямоугольника света: первый — на потолок, второй — на витиеватое кресло, спинкой упиравшееся в подоконник; оба с каждой минутой тускнели.

«Меркнущее кресло», — вертелось у меня на языке, но из определенных опасений я избегал произносить вслух это сочетание, даже шепотом, — словно боялся, что сразу за этим кресло окончательно угаснет; на самом же деле… это подспудное желание уйти от темы… Я не хотел чтоб оно обнажилось — Мишка затеял откровенный разговор.

Он затеял откровенный разговор.

Изредка со второго этажа доносился осторожный шелест газеты — когда дед переворачивал очередную полосу.

— Знаешь, брат, мне ей-богу казалось, мы сегодня с тобой поссоримся — по-настоящему, я имею в виду, — так начался разговор, безо всякой прелюдии (на самом деле, первое, что смутило меня, — внезапность этой примирительной интонации).

Я уже и не помнил, когда Мишка последний раз называл меня «братом», в исключительных случаях, я думаю, — а с момента возобновления нашего общения этого точно не случалось.

Мне стало немного не по себе.

Я был абсолютно уверен, что Мишка лежит теперь на спине, подложив обе руки под голову; взгляд устремлен в меркнущий потолок. Я помнил, что несколько пластин, которыми он был выложен, сделаны из оргалита. Интересно, помнил ли Мишка?

Мать как-то рассказывала, откуда дядя Вадик в свое время раздобыл оргалит, но это я уже позабыл.

— Когда?

Я мог спросить: «С чего ты взял?» или «Почему?», — но я спросил: «Когда?»

Выходит, я решил все-таки пойти на откровенность? Нет…

— Не знаю точно. А ты как думаешь? — спросил Мишка.

Выходит, он понял, что поводом для ссоры могло послужить не только его признание, что он видел дядю Вадика не задолго до смерти. Даже скорее всего, не оно…

Помнится, по мере приближения к поселку, все живее становились воспоминания. Мишка охотно делился ими со мной. Он припомнил строительство «верхотуры»:

— Совершенно нелепое изваяние, — оценил он, — а помнишь еще, как я велосипед кормил?

— Конечно, помню, — я улыбнулся, — как не помнить!

— А почему я это делал?

— Ты не помнишь? Ты с ним поссорился.

— Ага!.. Точно, точно…

— Неужели забыл?

— Ну… теперь зато вспомнил…

Вот из-за деревьев показалась поселковая ограда и травяная полоса перед ней — та самая, на которой как раз и строили когда-то «верхотуру».

— Мне кажется, трава гуще стала, — заметил Мишка.

— Да. И зеленей, — добавил я, — «двухколейки» больше нет уже.

Когда мы проходили мимо Олькиного участка, я отметил, как сильно он зарос и весь будто бы постарел… и все же не стал задерживаться (побоялся?), прошел мимо. А вот Мишка, напротив, задержался и стал что-то высматривать поверх покосившейся калитки.

Я смотрел на Мишку, стараясь справиться с комом, застрявшим у меня в груди.

— Они съехали?.. Не знаешь? — осведомился он, понизив голос и резко указывая пальцем в сторону участка. Словно стремился выведать эту информацию втихомолку.

— Не знаю… видимо… участок теперь не кажется жилым.

— Надо будет у дедули спросить.

— Помнишь, что было?

— Еще спрашиваешь!.. Во всех подробностях. Пошли.

Меня бил озноб.

— Или можно еще кого-нибудь с нашего проезда спросить… чтобы дедулю не травмировать, — бормотал себе под нос Мишка уже на ходу.

«Какой ты заботливый!» — чуть было не брякнул я.

— У Широковых спросить что ли… — продолжал размышлять Мишка вслух, — надо поискать их…

Я пожал плечами, однако твердо знал, что вот сейчас, в это самое мгновение, поворачивая на свой родной проезд, мы не встретим никого, все будет пусто — дорога, дорога будет пуста от людей прошлого, — нет, не успели они еще вернуться оттуда, чтобы предстать перед нами снова; только фигура нашего деда впереди; а оборачиваясь по сторонам, увидим лишь ослепшие окна домов — и опять ни одной живой души.

Да, они еще не вернулись — это произойдет несколько позже.

Прошло время — вот в чем все дело. И мы, став взрослее, никого уже не можем встретить на своем пути вот так — случайно и по-детски просто… …………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………

Я соврал:

— Не хотел я с тобой ссориться. С чего ты взял?

— Уверен?

— Абсолютно… Послушай, те люди на поляне… помнишь?.. Пять лет назад.

Кровать оживленно скрипнула; я понял — Мишка перевернулся на бок и старается теперь, преодолевая темноту, разглядеть меня.

— Люди?.. Да, помню. Конечно, помню. Как ты называл их тогда, а?

— Предвестники табора.

— Да, точно! Предвестники табора. Откуда у тебя такое название взялось, не могу понять?

— Как думаешь, мы тогда все же видели что-то или нет? — спросил я; и ждал, затаив дыхание.

— Что-то?.. Их, ты имеешь в виду? Уверен, что да, видели.

— Почему же ты это отрицал?

— Я это отрицал?.. Ну да, возможно. Я просто перепугался, струсил. Я ведь рассказал тебе про странных людей на Поляне чудес, помнишь? Перед походом в лес.

— Помню. Ты это выдумал?

— Да… А потом оказалось, что как бы и нет — все получилось, как я говорил.

— Но это же… невероятно.

— Я знаю. Я и сам не мог этого объяснить. И до сих пор не могу. Я тогда и струсил поэтому — что не мог объяснить. И по поводу Стива Слейта… я боялся, что и он тоже может появиться, — я же выдумал, что он в поселок прилетел, помнишь? — вот я боялся, что он тоже материализуется.

— Я этого и хотел, — шепнул я; но не улыбнулся.

— Но насколько ты этого хотел? Ты хотел, как восторженный ребенок. Сейчас бы ты поступил, как я.

— Возможно… да, ты прав, пожалуй.

— Макс… может, это все-таки были цыгане какие-то?

— Вряд ли. Не обманывай себя, Миш. Это невероятно — и точка, — я поднялся с кровати.

— Но все же должно существовать какое-то разумное объяснение… Макс, ты куда?

— Сейчас вернусь… Воды попью.

— Да, да, должно существовать какое-то объяснение, — опять повторил Мишка, пока я через две двери добирался до прихожей — там стоял кипятильник.

Я зажег свет — у меня зарябило в глазах, — но я сумел все же выхватить взглядом проползший по потолку более яркий отблеск фар.

Еще лежа на кровати, в темноте, я вспомнил флаги на поляне, заворачивающиеся в оборотную букву «С». Теперь же, увидев этот отблеск фар, я не только представил флаги еще более явственно — я припомнил свет луны, спускающийся по ним на землю.

Откуда взялась эта ассоциация? Ведь Предвестников табора мы видели днем, где-то около полудня.

Я никак не мог вспомнить — откуда, — однако был уверен: она не случайна.

А потом резко отбросил эти мысли и ясно сказал себе: Широковы приехали. Если их не было здесь раньше (стоянка возле дома пустовала), они приехали сейчас, — значит, завтра… жизнь вернет прежних своих героев.

Тут я не выдержал, — пусть она сделает это сейчас, — отворил входную дверь и прислушался. Знакомые голоса, свет в салоне машины, на стоянке; мелькнули фигуры — контуры, обновленные временем, — звук захлопнувшейся дверцы; свет погас. Затем зажегся уже другой, в доме.

Затем призыв в темноте, оглушавшей до этого только кузнечным стрекотом:

— Дим! — просящий Пашкин голос — я моментально узнал его.

Нет ответа. Снова в моей памяти всплыла Олька.

Я захлопнул дверь.

Глава 2

I

На следующий день, когда сразу после завтрака отправились к Широковым, все сделали по-старому: принялись звать, стоя возле калитки, на участок не заходили. Сам я принялся мысленно увещевать себя даже с какой-то аккуратностью — что «нельзя заступать на участок ни в коем случае»…

Мишка, впрочем, после того, как первые два наши перебивающих друг друга клика не возымели никакого действия, подошел совсем вплотную и даже схватился за железный калиточный столб, на который колпаком была надета нижняя половина пластиковой бутылки из-под минеральной воды; но я тотчас сказал ему: «Да не надо входить. Сейчас выйдут уже».

Он пожал плечами, коротко, без улыбки.

— Я и не собирался…

Пашка сильно изменился за пять лет; он должен был измениться, я, однако, не ожидал, что в значительно лучшую сторону, — теперь в нем появилось множество положительных качеств. Вот главное из них: взросление стерло в нем всякую заносчивость и наглость, — полностью, — превратив Пашку в добродушного домоседа без единого, впрочем, намека на хозяйственность и с молодым брюшком, чуть выступавшим из-под футболки с надписью «Naughty by nature»; корявые желтые буквы были подчеркнуты снизу бейсбольной битой. Речь, однако, шла не о бейсбольной команде, но о рэп-группе, к коей Пашка, скорее, испытывал «глубокий музыкальный интерес» (по его собственному выражению), нежели был ее страстным поклонником.

— Знаете, что такое настоящий рэп? — рассказывал он нам, — он меня впечатляет. Настоящий рэп — это когда солист диктует всю песню под оглушительные удары барабана. Никакой мелодии не допускается, кроме звуковых эффектов.

Стоя на проездной дороге, он отгонял от себя случайных шмелей и мух, но получалось у него это так естественно, весело и беззаботно, что просто не могло не создастся впечатления человека, существующего в гармонии с природой, а вовсе не непокорного от нее (и ей самой в частности).

Другим увлечением Пашки была литература.

— Знаете, сколько книжек фэнтези я уже перечитал? — признавался он нам. — Если даже их сериями объединить, десятки получатся. Десятки серий!

— А что за авторы? — любезно поинтересовался Мишка.

Пашка принялся перечислять: авторов и все книги, которые он прочел; вышло и впрямь много — перечислял он минуты три-четыре; прибавлял еще комментарии, типа: «Эта книжка — так, ничего… А вот эта мне очень понравилась… Эта моя самая любимая… А эта редкая — мне ее пришлось бандеролью заказывать из новосибирского издательства, но дело того стоило, — это была последняя часть из трилогии; а трилогия просто класс — мне ее смерть как хочется еще перечитать». Особое внимание Пашка уделил тому, какая книжка какой являлась продолжением, а также, какой автор наиболее приближен к великому Толкиену (по мастерству).

— Чем теперь занимаешься, Паш? Работаешь? — спросил Мишка после того, как тема литературы иссякла.

— В институт поступил.

— В какой?

С будущего сентября Пашка должен был начать учиться на экономиста (с инженерным уклоном); принялся рассказывать нам, «какие прикольные ребята» встретились ему во время сдачи экзаменов — уже — «то ли еще будет, когда начну учиться».

— Полные приколисты, да. В школе у нас, конечно, тоже такие были, но все же поменьше прикалывались. Здесь-то, я уж чувствую, вообще будет отпад. Один парень на экзамен вступительный знаете, как пришел? В косухе и в бандане. У нас в школе были похожие фишки — на урок и я даже так мог прийти… но не в бандане только; я ж не металлист… но чтоб на экзамен, — нет, у нас за это вправить могли. В комиссии-то аттестационной обязательно какая-нибудь училка-стерва попадется, особенно, если старуха. Ну вы понимаете… — и т. п.

— Ходишь на какие-нибудь концерты, наверное? — осведомился Мишка.

— Не, это я не очень, — Пашка отогнал от себя очередного шмеля, — там народу слишком много. И музыка не очень качественно звучит. Студийка — самое оно. Я и магнит себе понтовый купил совсем недавно, — и Пашка принялся подробно перечислять его достоинства.

Во время беседы, нам часто приходилось повышать голос, дабы перекричать заносчивый стрекот газонокосилки, то и дело подъезжавшей к задней стене дома — и я представлял себе, как солнечные ножи швыряют об стену клочья сорняков; стальной ураган рвал метал — словно его взбесила предельная сложность травы.

Ревущая зелень.

Влажные ошметки листьев оставляли на торсе и рабочих джинсах Димки Широкова темные штрихи и кляксы — я видел только результат этого процесса, когда высокая смуглая фигура, вымель-кивала из-за водостока.

Он не меньше своего брата был рад видеть нас с Мишкой, и, пожимая нам руки несколько минут назад, сказал:

— Сейчас, обождите, ладно? Траву покошу и выйду… Как дела-то вообще? Черти сколько не виделись! Ладно, поговорим… а потом в карты можно перекинуться, хотите? В «джокера» умеете? Мы все время с отцом и матерью играем. Я научу вас, если хотите.

Пашка недоуменно поднял брови.

— Ну как хотите, — Димка покосился на него; а затем опять повторил:

— Ладно, через десять минут — железно.

— Карты? Класс! Давай, — запоздало отреагировал я; слишком был удивлен.

— О'кей, — он скрылся за калиткой.

— Скорей выходи!

Я, конечно же, припомнил, как Димка и раньше приходил в восторг от игры в карты. (А скорее даже от самих карт). А потом подумал: Боже, куда делись эти его нелепые очки, заложенные марлей, — в результате, вследствие двух по сути дела противоположных впечатлений, у меня подскочило настроение…

Наконец, косилка за домом остановилась.

— У нас, еще помню… — Пашка, тотчас понизив голос, подстроился под воцарившуюся тишину, — …один в начале учебного года пришел на уроки прямо с магнитом и так врубил его на перемене, что обе колонки охрипли, а у меня не, у меня такого не случится, даже если на полную поставлю; там рассчитано все — «Artech» всегда очень классно делает…

Фигура Димки снова показалась из-за дома.

— Ты скоро там? — крикнул я.

— Еще один заход. У меня масло кончилось просто, — и Димка потянулся к прозрачной канистре с вязкой синей жидкостью, которая была прислонена к водостоку, — сейчас-сейчас… минуты две-три…

Пашка нахмурился.

— Может, в дом пойдем, а?

Мишка забеспокоился, не потревожим ли мы кого-нибудь.

— Да не волнуйся… на второй этаж, в мою комнату… а то меня эти насекомые уже заколебали, — Пашка снова отмахнулся, но на сей раз просто показательно, от воздуха, — пошли, правда.

— А Димыч как? — сказал я.

— Я не буду в карты играть, — твердо заявил Пашка.

— Почему?

— Не хочу. Настроения нет. Я играю в карты с кем угодно, кроме Димки, — это было сказано очень непринужденно, но уверенно, — и еще вечером, желательно… я так привык.

Мы отправились в дом.

Я немного задержался на крыльце — Пашка и мой брат уже были внутри — между мной и Димкой произошел короткий и любопытный диалог. Он выключил косилку и осведомился:

— Вы куда?

— Пашка нас позвал к себе.

— А-а…

— И ты тоже приходи. В его комнате будем.

— Нет спасибо. Я не хожу в детский сад — вырос уже.

— Что?

Димка не стал это повторять, но глядел на меня, ухмыляясь.

— Что мне там делать? В puzzle с ним играть, что ли?

— Он собирает puzzle?

— Вы смотрите только с Пашей поосторожней, не обижайте его, — сказал Димка, лукаво подмигивая, — он у нас очень ранимый.

Я рассмеялся, а чуть позже, когда был уже в доме, услышал через окно, как Димка, собирая вилами скошенную траву и складывая ее в две кучи возле мангала, слащавым голосом затянул песенку:

Я Сю-ю-юра, ребенок не-е-ежный.

Я до пяти считать могу…

Я Сю-ю-юра, ребенок не-е-ежный.

Я все сумею, я все смогу…

* * *

Три детали Пашкиной обстановки вспоминаются мне в первую очередь (может быть, потому, что они были выхвачены тремя световыми эллипсами — от ярких желтоватых лучей, проникавших в комнату сквозь прорези в темных занавесках).

Маленький эллипс выделял в разложенном на столе «паззле» фрагмент павлиньего хвоста — как раз на месте сапфирового пятна-капли — из трех мозаичных фишек и половинки четвертой; зеленая окайма, оставшись в тени, приобрела оттенок ляпис-лазури; черные нитевидные промежутки между плотно примкнутыми друг к другу фишками, разлиновывая пятно, успокаивали глянец.

Puzzle был собран только наполовину, и свободные фишки, хаотично разбросанные по углам стола и по поверхности уже собранного фрагмента, походили на руины.

Из картона.

Средний эллипс, — и недоеденный картофель в тарелке — словно сгустки манной каши. Блеск мельхиоровой ложки затирался тонкими желтеющими разводами, но и ручка, ручка тоже была почему-то перепачкана — крошки еды не только восседали на сплетениях узора, но и окончательно нарушали его, забившись в углубления.

Большой эллипс (ярче остальных) — и вот она, добрая половина Пашкиных страстей и увлечений, словно высвеченная фотосалонной лампой, «фэнтези» на книжной полке. Пашка, должно быть, каждый день несколько часов посвящал чтению этих книг, лежа на кровати и закинув ногу на ногу, — от этой мысли к моим губам то и дело начала притрагиваться улыбка, — я медленно ощущал каждую деталь Пашкиного существования, сам их вообразив.

Внутри большого эллипса, на самой его окантовке, сидела чуть размытая тень мухи, миксируя жидкий свет тонкими тенями лапок — в радужную круговерть.

«Как будто следы машинного масла!»

Эти эллипсы существуют в моей памяти, как нечто целое, — я никогда не напрягаю зрительную память, чтобы представить себе каждый из них в отдельности, да у меня ни за что и не получится представить, — даже если захочу.

Таких, как Пашка, моя мать любила именовать «белая кость».

— Сочувствую по поводу дяди Вадика… — говорил Пашка моему брату, пока я внимательно изучал полку с «фэнтези».

Да, все названия совпадали: именно об этих твердых с потрепанными углами переплетах, украшенных геральдическими картинками и подписанных мечевидными буквами, обложках, набитых потемневшими, словно от воды, газетными страницами, Пашка только что и рассказывал взахлеб. Люди его типа к семидесяти годам (если только доживают, а их не сводят в могилу всякие сердечные болезни — от неактивного образа жизни), иногда дорастают до чтения Чехова и Достоевского, которые всю жизнь до этого казались им скучной и неинтересной литературой.

— Прошлое лето дядя Вадик приезжал, я помню… а сейчас вы одни здесь, что ли?

— С дедулей. Но знаешь, это достиже-е-ение.

— В каком смысле?

— Тетя Даша не хотела нас отпускать. В результате, условились, что мы едва ли не безвылазно будем здесь батрачить.

— Теперь можете заочно забрать свое обещание.

— Да уж, спасибо за разрешение.

Они рассмеялись.

— Ща я вам пару песен «Naughty by nature» поставлю, о'кей? — Пашка спросил это с такой интонацией, что сразу стало ясно: если мы и откажемся, он так или иначе поставит их для себя.

— Вон мой магнит, — он направился в самый темный угол комнаты, — обратили внимание? Бум-бокс это называется.

— Как? — с вежливым интересом осведомился Мишка.

— Бум-бокс. Я берегу его от солнечных лучей. Он, конечно, слишком классный и современный, чтобы сломаться от такой фигни. Но я просто делаю это по старой памяти — когда у меня был еще старый магнит, он так перегрелся на солнце, что пленка стала крутиться в два раза медленнее, а на встроенных часах стало сто секунд в минуте вместо шестидесяти, прикиньте?

Мы с Мишкой, конечно, рассмеялись такой нелепости, но Пашка и глазом не моргнул — напротив, он сказал это с такой серьезной и сожалеющей интонацией! — за ней слышалось крайне бережное отношение к принадлежавшим ему вещам; и заботливое.

— У меня здесь три альбома. Из какого вам поставить сперва?

Мы, разумеется, не нашлись, что ответить. Пашка и не стал особо дожидаться; сказал:

— Ладно, поставлю из второго. Он самый забойный.

Но прежде, чем Пашка успел нажать на кнопку «Play» на первом этаже послышалось несколько быстро следующих друг за другом звуков: сначала резкий тычок ноги в ступеньку (именно в ступеньку — я узнал характерный скрип, преследовавший меня, пока я поднимался в Пашкину комнату), затем три-четыре деревянных щелчка наперебой с протяжными скользящими «фиу».

Пашка моментально выпрямился.

— Это что еще там такое? — он произнес это громко, ибо ответ на свой вопрос, по всей видимости, уже знал.

Он порывисто шагнул к лестнице.

— Димка, это ты что ли? Ты что, опять… — Пашка покраснел, — даже не думай тащить сюда ноус, слышь?

— Мы с отцом собираемся играть. Через полчаса, — послышался снизу Димкин голос.

— У нас гости. Ты что, забыл?

— Ну хорошо. Тогда поможешь мне поднять его. Стол и ножки.

— Черта с два! Да и вообще не фига тащить его сюда. Играли бы на улице! Хватит эксплуатировать мою комнату.

— Папа же договаривался с тобой! На улице он не разрешает, ты знаешь. Я и сам был бы рад на улице… чтоб с тобой не связываться.

— Это не мои проблемы, — резко обрубил Пашка.

— Ну мне отца что ли позвать, чтоб он тебе сказал, а? — прикрикнул Димка.

Пашка сник и дальше, хотя и пререкался, однако уже без прежнего энтузиазма.

— Если тебя это так напрягает, можно было бы и вообще не убирать ноус из твоей комнаты.

— Да щас тебе прямо! — охнул Пашка.

— Дим, ты освободился уже?.. Иди сюда! С нами побудь, — позвал Мишка.

Но Пашка моментально шикнул на него:

— Миш, не зови его ради Бога!.. Ладно? — произнося последнее слова, он слегка, но очень весомо качнул головой и потом тотчас крикнул вниз, на лестницу:

— Еще чего не хватало, чтобы он тут стоял в моей комнате день и ночь.

— Ладно, я подниму его сам через пятнадцать минут, — неумолимо заявил Димка.

— Через двадцать!.. Слышь меня? Через двадцать. Я еще не закончил свои дела…

Я улыбался; и у меня учащенно билось сердце. По-прежнему они спорили о ноусе.

Теперь они, однако, спорили иначе: из Пашкиного голоса исчезла всякая наглость, а Димка — он предъявлял аргументы более спокойно и уверенно.

— Ну все, с меня хватит, — сказал нам Пашка, — вы приехали как раз вовремя.

— О чем ты?

— Завтра я останусь здесь один — можно будет как следует оторваться.

Я вытаращил глаза — вот это сюрприз.

— Один?

— Да.

— Неужели, совершенно один? Вот это класс!

— Я обожаю такую лафу, да. Это настоящая тема. Я, бывало, чтобы без родичей посидеть, даже до понедельника здесь оставался… Если, конечно, никаких дел не было в городе, и мне не нужно было за дисками куда-нибудь ехать, — важно прибавил Пашка.

— Но ты-то, наверное, оставался для того, чтобы одному здесь побыть… — внезапно заметил Мишка; медленным голосом, который, казалось, увлекал его самого — в первую очередь.

Медленный мечтательный голос, и я понял: если я только сейчас начну энергично расспрашивать Пашку, Мишка обязательно заявит нечто, вроде: «Мы, возможно, придем, но ненадолго, максимум на час. Дел-то у нас не то, что немного, а, скорее, столько, сколько мы сами захотим. А дедуле помочь надо — мы ведь все-таки обещали тете Даше, сам понимаешь». А Пашка, конечно, не станет его уговаривать, скажет равнодушно: «Ну, как знаете», — правильно, если мы не почтим его присутствием, «он просто засядет за свою пустую книгу» — теперь, с учетом того, что это ставило под угрозу возможность хорошо провести время, — мне, я думал о себе, прежде всего, — «фэнтези» показалось уже совершенно бесполезной и пустой литературой, во всех смыслах.

Все же против обыкновения я сдержал себя, не стал перебивать Мишку; он прибавил еще:

— Чтобы развеять скуку, которую накапливают в тебе люди… — притронувшись к одной из свободно лежавших мозаичных фишек на столе — черный глаз павлина с тусклым созерцательным огоньком внутри.

Мишка, разумеется, искренне открывал свои собственные настроения, иногда, видно, его посещавшие, но сейчас они не вызывали у меня ничего, кроме тайного раздражения. Такая классная возможность оторваться, родителей не будет, делай, что хочешь, а он говорит о каком-то одиночестве! Но и опять я призвал себя к спокойствию. Мишка говорит, что надо учиться дипломатичности? Прекрасно, проведу эксперимент на нем самом. (От этой мысли мне стало приятно — словно я возвысился над Мишкой).

В данном же случае эксперимент означал подавлять в себе горячность — прежде всего.

— Не знаю, может быть, — Пашка, наклонив голову, быстро почесал затылок, — ну так как, вы со мной?

— Да мы не зна-а-аем еще пока, — опередил я Мишку; растягивая слова (на недавний Мишкин манер) и изображая сомнение и озадаченность, которые, тем не менее, можно преодолеть, если захотеть, — но можем попробовать, да. Верно, Миш? — я поглядел на Мишку. (Старался глядеть очень спокойно).

— Верно.

— Но еще не знаем все-таки, — я даже выставил вперед указательный палец, снова делая опор на сомнения — чтобы Мишка меня не заподозрил.

А потом проговорил:

— Раз Димки не будет, то…

— Ну еще бы! — фыркнул вдруг Пашка. — Я как раз это и устраиваю, чтобы быть подальше от него.

Потом он заговорил намеренно снисходительной интонацией:

— Он вроде как с отцом в автосалон собирается, — Пашка скорчил гримасу.

— Ты не питаешь симпатии к своему брату, да, Паш? — сказал Мишка.

— Без понятия… Я питаю симпатию к пиву, шашлыкам и всякому такому, — произнес он бесцветно, — и все это будет — я вас угощу.

— Пиво? — встрепенулся Мишка.

И смотрел на меня, а не на Пашку, — я это только почувствовал, потому что сам-то смотрел в другую сторону.

И тут я положил Мишку на обе лопатки — подобно тому, как раньше он сделал это с моей матерью.

— Ну, если даже мы придем, пиво я не буду пить, конечно, — так я заявил.

И теперь уже точно знал, что вечеринка состоится.

— Хорошо, — кивнул Мишка, — ты вечером собираешься?

— Конечно, вечером.

— Мы придем…

Разумеется, я гордился и очень важничал про себя, «что мне так ловко удалось разрешить эту ситуацию в свою пользу» — я едва ли не проговорил эти слова шепотом себе под нос.

Я заткнул Мишку за пояс.

— …сто процентов придем.

И тут произошло нечто, меня удивившее: Мишка как-то значительно подмигнул мне, а затем еще сделал глубокий и медленный кивок головой. Быть может, он хотел мне дать понять этим, что да, мол, мы повеселимся на славу, или все-таки… Мишка все контролировал и вовсе я не заткнул его за пояс?..

А впрочем, какая разница! Главное то, что я победил… или нет?

— Не думаю, что дедуля навалит на нас много работы, совершенно так не думаю… Мы только еще с Максом хотели пишущую машинку отыскать.

— Зачем это?

Мишка коротко объяснил.

— Детективы пишешь? Романы, да? — заинтересовался Пашка.

— Да, — сказал я.

— Я пока еще их не смотрел, но, зная Макса, предполагаю, они скорее всего классные, — вставил Мишка; неясно, что он имел в виду под этим «зная Макса», однако я, помнится, от его слов чрезвычайно возгордился.

— Меня детективы не очень прикалывают… не… лучше роман фэнтези напиши — я тогда обязательно прочту, — сказал Пашка.

Я принялся объяснять ему, что терпеть не могу писать по заказу, по чьему бы то ни было, — это как-то низко, даже подло по отношению к искусству (что-то в таком духе); прибавил еще с важным видом, что хочу заниматься настоящей литературой. Тогда Пашка спросил:

— А почему — подло?

— Э-э… не знаю. Просто подло и все.

Тут вмешался Мишка и мягко напомнил мне, что, помимо серий фэнтези, существуют точно такие же серии детективов, — и все это пишется по заказу.

— Неправда! — воскликнул я, — детективы — это настоящая литература, настоящее искусство, — я даже покраснел от негодования, ибо очень ценил все то, что написал за последнее время — про инспектора Мизаретту; и далее я тоже собирался работать в детективном жанре, до конца своих дней, создать десятки романов про Мизаретту; мой сыщик по уму и способностям встанет в один ряд с Шерлоком Холмсом и Пуаро, обязательно. Вот так.

— Возможно. И все же Мишка прав насчет серий, — заметил Пашка.

— Нет-нет-нет, есть же разные детективы, — поспешно сказал Мишка, поправляя себя, — Макс, как я понимаю, тяготеет к классическим начинаниям… верно, Макс?

— Да, — проговорил я едва ли не сквозь зубы.

— Ну вот. Значит, ты на верном пути, — Мишка игриво толкнул меня в бок.

— Ну ладно. Но если все же когда-нибудь напишешь фэнтези, обязательно дай мне почитать — я охотно. Фэнтези — это понтово.

За сим я успокоился — более или менее; у меня было желание продолжать эту тему и доказывать Пашке, что «нет, этого я никогда в жизни не стану писать, — только детективы», но все же я сдержался, не те были обстоятельства — во-первых, Пашка пригласил нас завтра к себе — это его в некоторой степени реабилитировало; во-вторых, пора уже было расспросить о поселке.

Я ощутил секундный страх.

Мишка принялся расспрашивать не сказать, что с осторожностью, а все же голос чуть понизил, и я снова сразу вспомнил об Ольке.

Снова опаска. Снова страх.

Пашка сообщил не много, не мало, — средне; ответы не лаконичные, но и не слишком затянутые. Поначалу у меня создалось впечатление, что он равнодушен и безучастен; потом, однако, я понял, дело было не в этом: Пашка еще и не склонен был анализировать информацию, которой обладал. (В каком-то смысле это было только лучше, потому что она поступила к нам безо всяких искажений).

Первый человек, о котором Мишка завел разговор, был Серж.

— Не, он давно здесь не появлялся… — Пашка чуть нахмурил брови и качнул головой, — не появлялся, как и вы… с того же времени. Но слышно о нем часто. Родионова рассказывает всякие новости. Последняя из них: «мой внук поступил в милицейскую академию». А учился он в английской школе, — сказано это было безо всякой оценки, а просто с той интонацией, с какой перечисляют факты.

— В английской? Я не знал, — сказал Мишка.

— Ты и не мог — он туда три года назад перешел. Так вот… рассказывала, что поступить в академию невероятно сложно, и Серж очень рад, что попал. Потому что при поступлении срезали беспощадно и даже золотых медалистов. Особенно по подтягиваниям и стометровке, — опять безо всякой оценки, только перечисление.

А я представил себе тотчас, как Серж, вернувшись домой с экзаменов, рассказывал то же самое всем своим родственникам наперебой с глазами-ромбиками и едва ли не благоговейной интонацией — ему-то удалось в результате пройти по конкурсу. Я ухмыльнулся. Сразу после мне, однако, пришло в голову, что не следует представлять себе Сержа, основываясь на событиях пятилетней давности, — он же вполне мог измениться. Ведь Пашка изменился!

И тем не менее, поверить в то, что изменился Серж, было труднее. Но почему?

Ответа на этот вопрос у меня не было, просто так подсказывала интуиция — и все.

— Родионова еще рассказывала, как усиленно он готовился. Каждый день с утра бегал два километра, что-то в таком духе.

— Это вы там не про Сержа перетираете? — послышался с первого этажа смешливый голос Димки.

— А тебя вообще никто не спрашивает! — моментально отреагировал Пашка.

— Дим, поднимайся сюда уже, — позвал Мишка, — потреплемся.

Пашка, на сей раз, не стал протестовать Мишке, а только отвернулся; в сторону «паззла».

— Мы тут с ним в бадминтон играли. Он приезжал пару недель назад, — последовал ответ с первого этажа.

— Так Серж все-таки приезжал сюда? — сказал я.

— Ну, это не в счет, что он приехал один раз, — просто ответил Пашка, — да еще и с Димкой в бадминтон играл. Я с Сержем не поговорил почти, — он равнодушно пожал плечами.

— Прямое попада-а-ание облегчает понима-а-ание, — Димка едва ли не принялся напевать — снова.

— О чем это он? — рассмеялся Мишка.

— Так сказал Серж, когда заехал Димке воланом под дых. Так Димке и надо, — заключил Пашка; и ухмыльнулся на пару секунд.

— А Лукаев? — Мишка кивнул в сторону окна, на наш участок, подразумевая, очевидно, что за ним находится лукаевский.

— Что — Лукаев?

— Жив?

— Конечно, жив.

Мишка рассмеялся.

— Только на прошлой неделе грозился скормить Димку своему чайному грибу — за то, что тот слишком много газонокосилкой трещит…

Мы с Мишкой рассмеялись — уже вдвоем; Пашка просто улыбался и почесывал голову, а потом почему-то отмахнулся рукой, как делал это раньше, когда мы стояли на улице, и ему досаждали шмели. А потом прибавил:

— Хорошо бы Лукаев так и сделал. Да… Лукаев — что Лукаев? Он бодр, как тридцатилетний перец. Разъезжает себе по Франциям и Испаниям на деньги сынка да причитает о разрушении Советского Союза. Иногда.

— А его жена как же? Отпускает его?

— Вот она умерла, — кивнул Пашка, — два года назад. Так что он отделался от нее, наконец. Хотя, говорят, на похоронах плакал, как ребенок.

— Я не удивлен, — игриво заявил Мишка и качнул головой, — это очень вписывается во все его странности.

— Ага. Ну… и не только он избавился от жены.

— В каком смысле?

— Перфильев еще, — Пашка как-то значительно качнул головой.

— Как, жена Перфильева тоже умерла?.. — отреагировал Мишка, — а, у нее же диабет был… от диабета? Нет, подожди-ка, дядя Сережа… ты сказал, избавился? Я не понимаю — избавился?

— A-а, ну вы же не знаете, небось… Слишком рано уехали тогда… — Пашка сказал это как-то в сторону и быстро, — его жена умерла от диабета, да, но он спасать ее не стал, когда приступ начался. В больницу даже не отвез — сослался на то, мол, что ей передвигаться вредно, да и что за больница в этом поганом городишке рядом. Не больница, а дыра. Всякое такое, в общем. Я ей, мол, здесь помощь окажу в два раза лучше. Вот и оказал — она уже как два года на том свете. Она летом позапрошлым откинулась.

— Но я не понимаю… — Мишка смущенно качал головой, — дядя Сережа ведь вроде… — он не договорил, а только удивленно смотрел на Пашку.

— Хороший человек — ты это хотел сказать?

— Ну…

— Вот я так и понял, что вы до сих пор ничего не знаете…

Вот так мы с Мишкой и узнали, кого же тогда (и теперь — то есть до сих пор) подозревали в причастности к исчезновению Ольки… Вот это номер! Ничего себе!! Оказывается, Перфильева!

Но какой была первая мысль, невольно мелькнувшая в моей голове сразу после этого открытия? «Вот видишь, Предвестники табора оказались здесь совсем ни при чем, так что успокойся». И сразу после я почувствовал холодок в животе; и стыд за эту эгоистичную мысль. Но я ничего не мог поделать с облегчением, которое почувствовал.

Да, это было облегчение, пускай, и очень непродолжительное — длилось оно секунд пять, не более. А позже?.. Меня пронзил холод — это был уже не холодок в животе, но холод по всему телу. Я вспомнил «салки на великах» и как неожиданно Перфильев остановил меня…

Запах земли и йода, руки, сильные, тугие… перепачканы ли они чем?.. Руки, которые легли на мои собственные руки, сжимавшие руль… он не играл, нет — сухая жестокость в голосе… «убить», «ублюдок» — страшные слова… тени… были какие-то тени?

Человек застрял в дымоходе по шею.

Я вздрогнул и побледнел.

И уже не слышал, что говорил Пашка… …………………………………

…………………………………………………………………………………………

Из забытья меня вывел Мишкин вопрос:

— Выходит, все считают, что это… Перфильев?

— Что считают? Что он похитил ее? Убил?.. Неа, так никто не думает, — сказал Пашка, — и дело не в доказательствах. Какие нужны были бы доказательства для сплетен! Нет… просто, ну… все были уверены в его причастности — ему же кто-то по башке дал в тот день, неизвестно при каких обстоятельствах, это-то вы помните, я думаю? А чтобы он сам это сделал… да нет, нет, на это не очень похоже. Я просто не знаю, как точнее объяснить. Вот то, что он наводчиком был, это сто пудов…

— Ладно. И его, говоришь, председатель уволил? — осведомился Мишка.

— Да, давно еще. В том же году, осенью.

Мишка поглядел на меня даже с некоторым сарказмом: мы, мол, совсем с тобой отстали от жизни.

— В то время я интересовался у папы, нет ли каких новостей на даче, но он просто сказал, что все без толку. И Ольку уже искать перестали. Как-то так. Что тогда говорить о тете Даше — она ни за что не доверила бы Максу таких подробностей. Верно, Макс?

Я качнул головой; машинально.

— А потом я постепенно перестал интересоваться. Но если бы ее обнаружили… живую или… ну ты понимаешь… папа сказал бы мне это совершенно точно. Так почему Перфильева уволили?

— Да из-за слухов. Повторяю, все только из-за слухов. Чего тут только не нарассказывали про Перфильева! И не всегда даже с Олькой связанное.

— А что? Про наводки?

— Не, и не про наводки… да я не помню уже точно, что. Просто какие-то истории неблаговидные. Раньше никто ничего не помнил, а как повод появился, всё припомнили. Ну и Страханов стал докапываться до Перфильева, намеренно, конечно. Он же такой — всегда следует общественному мнению. Но пусть бы даже и не следовал — все равно бы пришлось вышвырнуть Перфильева — понятно, почему.

— Человек с испорченной репутацией.

— Вот именно.

Пауза. Потом Мишка выругался — в сердцах, но тихо:

— Черт возьми… — вид у Мишки был: «это я во всем виноват»; он выдохнул сильно и принялся теребить подбородок.

Затем резко поднял голову:

— А еще?

— Известно ли что-нибудь еще?.. — Пашка покачал головой; с сомнением, а затем заявил, что да, возможно была какая-то информация, но она до него, видимо, не дошла.

— Хотя, конечно, здесь все доходит до всех, — прибавил он, — но я мог что-то забыть, упустить… Если я что-нибудь еще вспомню, я доскажу вам.

— Представляю, какой удар был для Бердниковых… — Мишка почти шептал, — черт возьми… это же трагедия всего нашего поселка.

— Да, — просто кивнул Пашка, — а Бердниковы продали участок, кстати.

— Давно? — спросил Мишка.

— Три года назад. В Германию умотнули.

— В Германию?

— Да. Прабабка еще была жива к этому моменту. Да может, она и сейчас жива. А новые владельцы… я понятия не имею, кто они такие. Они и не приезжают. Вообще.

* * *

Мне едва хватило терпения дождаться, пока мы распрощаемся с Пашкой.

— Мишка! Что же… что же теперь делать? — спросил я едва мы вышли за широковскую калитку.

Он остановился и посмотрел на меня.

— В каком смысле?

— Как в каком смысле? Ты что не понял: это Перфильев… убил Ольку.

— Ты что… — Мишка покрутил указательным пальцем у виска, — «того», а?

— Пашка так сказал!

— Да неужели? Ты глухой что ли? Или идиот?

Меня задели его слова — даже если списать на нервную лихорадку, которая меня охватила… он мог бы выразиться и помягче.

— Неважно, как он сказал, я-я… — пролепетал я.

— Хо! — Мишка снова зашагал — мы уже были на нашем участке.

— Я хочу сказать… теперь есть зацепка — мы должны… — мне хотелось сказать «расследовать», но я почему-то постеснялся этого слова и заменил на: — разузнать… ну может быть как-то надавить на Перфильева? Он что-то знает, в любом случае.

— И как ты предлагаешь это сделать? Все уже делали — ни у кого не вышло, а у нас получится?

— Все уже делали? Разве?

— Послушай… это полнейший бред. Он не расколется. Он пошлет нас подальше — и все… Ты только не подумай, что я отказываюсь, потому что не хочу нажить себе проблем — нет. Просто у нас действительно ничего не выйдет.

Перед моими глазами встал эпизод пятилетней давности, когда Мишка так и не вышел на плиты, не стал выступать на общем собрании со своей «теорией государства».

И мы все были благодарны ему.

Тогда.

— Откуда ты знаешь? — процедил я.

— Можешь поверить мне на слово.

Весь следующий час я посвятил тому, что только и канючил, и давил на Мишку: «мы должны что-то сделать… мы не можем это так оставить… придумай, что сделать…» — и все такое прочее.

— Ты меня об этом просишь? Давай ты сам придумаешь, и мы это обсудим. Правда, я обещаю тебе: если ты сам придумаешь, мы это обсудим.

— Ну Миш!.. — я остановился в замешательстве; мы сидели в доме, в нашей комнате, на кроватях. — Придумай сам!

— Сам я не буду придумывать.

— Но у тебя же лучше получится.

— Нет-нет, я не буду этого делать, — совершенно спокойно отказался Мишка.

— Почему?

— Слушай… Макс… пойми, — его голос вдруг принял назидательную интонацию, — слишком много времени прошло уже.

— Ага, слишком много времени! Значит, можно обо всем забыть, да? — не выдержал я.

Мишка на это и впрямь разозлился.

— Ну хорошо, идем, — он встал и демонстративно открыл дверь комнаты, — пошли!

— Куда?

— К Перфильеву, к кому же еще! — Мишка произнес это без ехидства, — будем давить на него, допрашивать — все, как ты скажешь. Только я с тобой после этого не общаюсь… точнее так: я буду с тобой общаться, но ни за какой помощью ко мне не обращайся.

— В этом деле?

— В любом деле, Макс.

— Это нечестно, Миш.

— Нечестно? Ну хорошо… давай вообще без ультиматумов — я в твоем распоряжении. Полностью. Делаем все, как ты скажешь, — Мишка выговорил это очень резко, даже грубо.

Я двинулся было к двери… и застыл. Паршивее всего было то, что я просто боялся Перфильева, — даже если и Мишка в союзниках.

— Ну что же ты? Пошли — если ты так уверен в успехе.

Я вдруг понял, что Мишка совершенно прав: мы ничего не можем сделать.

Мы всего лишь дети. По-прежнему.

Только теперь я понял, сколь чудовищен был наш провал, когда Мишка пять лет назад не выступил на собрании.

— Черт… — я выругался упавшим голосом, потом сел на кровать и стал кусать губы; понял, что готов расплакаться.

Мишка сел рядом и принялся меня утешать. Следующие полчаса разговор протекал следующим образом: я снова убеждал его, что «мы должны разоблачить Перфильева», «должны вернуть Ольку, а если она умерла — отомстить» и пр. А Мишка мягко отвечал мне: «Ладно, мы что-нибудь придумаем. Ладно».

«Обещаешь?».

«Да… Обещаю».

Только теперь это была уже игра самоуспокоения — мы старались отговориться от этой темы просто потому, что стыдно было вот так вот бросить ее, признать свое поражение. Нет, лучше сделать вид, что мы просто откладываем на потом, что нам нужно просто подумать и прийти к наилучшему решению.

Мои глаза ничего не видели; Мишка — я это чувствовал — смотрел на меня.

Мы с Мишкой ни за что бы не признались друг другу, что вели игру.

И я ненавидел себя за то, что вел игру.

Снова я плыл по унылым водам.

II

— Кстати, мы же нашли пишущую машинку…

Отражения костра напитывают Мишкины белки мутно-оранжевой акварелью.

Я шепчу себе: «Напитывают», — а вернее, шевелю губами два раза вверх-вниз, вверх-вниз, а сам прокручиваю в голове это слово, — и мои собственные глаза начинают слезиться.

— …я говорил тебе? — Мишка подается влево.

Пространство между ним и Пашкой сужается, но ни один кусочек светло-зеленой бочки, которая от не полностью развеянной костром тьмы кажется коричневой, не прячется за их фигуры — этого не происходит уже в четвертый или пятый раз, и по некоей неведомой причине столько же раз я испытываю облегчение.

«Все… бочки… коричневой клинописи…» — проносится в моей голове еще несколько неясных слов.

Мишкин подбородок как никогда близко нависает над тарелкой, на которой остались только алые окружные разводы кетчупа и пара капель пива.

Мишка пьян, заторможен.

— Нет, — отвечает Пашка, — какую пишущую машинку?

Пашка тоже пьян, но слабее; сидит на бревне под сливой и курит, пуская в стрельчатый кварц листьев тугие струи сигаретного дыма. В колонках бум-бокса, который стоит на полотенце на земле, подле бревна, вышагивает реп.

Не слишком громко.

Бряцающие электрогитарные аккорды, редко перемежающие уверенный барабанный ритм.

Эти аккорды вплетаются в мое сознание, как струи сигаретного дыма в лабиринты стрельчатой зелени.

Но вот в колонках навязчивый голос начинает диктовать текст песни — аритмичные многословия (на американском языке) едва втесняются между барабанными ударами. Я тотчас представляю себе такты на нотной строке — рисованные палочки-границы оттягиваются в стороны, словно под властью невидимых пальцев, — как струны…

Нотная строка? Здесь же нет ни такта музыки.

Мишка отвечает:

— Ну… чтобы Максов роман перепечатать.

— А-а… — Пашка поворачивается ко мне (несколько толстых корявых букв и половина бейсбольной биты, нарисованные на его спине, исчезают из поля зрения) и благодушно кивает головой и зажатой в руке пивной бутылкой, в которой бултыхается темная жижа (когда он успел выбросить сигарету, открыть бутылку и выпить ее наполовину?); на этикетке виднеется продольная царапина (коричневая клинопись?), — да, роман… ты как-нибудь все же напиши фэнтези… фэнтези — это тема, я прочитаю… Детективы я не очень.

Все дождевые бочки того лета в коричневой клинописи.

Будучи, вне всякого сомнения, и сам уже не трезв, я никак не могу припомнить происхождение этой фразы, сложившейся, наконец, в моей голове…

А сложился ли от моих мыслей puzzle в Пашкиной комнате? Ей-богу, я готов сходить и посмотреть, но не потому, что действительно предполагаю подобную метаморфозу, — напротив, убедиться в ее отсутствии.

— Так вот, о пишущей машинке, да… — продолжает Мишка, — ты не представляешь, сколько вещей мы вчера разобрали, чтобы отыскать ее… — он останавливается, затем произносит:

— Все это когда-то держал в руках мой отец, — я внимательно следил за Мишкой, поэтому могу сказать совершенно точно: с момента прошлой реплики до этого неожиданного поворота прошло секунд десять, не больше…

Но почему я так обращаю на это внимание?

— У него ничего даром не пропадало… — голос у Мишки тихий и искренний; мне становится не по себе, — если бы он еще подольше пожил, обязательно нашел применение всем этим соткам, подшипникам, даже пустым газовым баллонам, понимаешь? Вагонки там еще пруд пруди…

Пашка медленно кивает.

— Понимаю.

— Он же был мастером на все руки. И этот парник, — Мишка кивает в сторону нашего участка, — это же он его построил. И какой гигантский. Здесь никогда ни у кого таких не было. Только у пчеловода, по-моему, ты не знаешь?..

Пашка делает неопределенный жест рукой.

— Мой отец был мастером на все руки, да, — повторяет, между тем, Мишка, — я… я теперь тешу себя мыслью, что и сам когда-нибудь сумею походить на него.

Я внимательно смотрю на Мишку.

— Походить — это максимум, что у меня получится. На большее я просто не способен.

Я перевожу взгляд на Пашку. Он, очевидно, не в своей тарелке от того, что Мишка вот так внезапно принялся изливать душу; главная причина неловкости, однако, не в том, что он чувствует себя не самым подходящим для этого человеком, нет, — прежде всего, Пашка сейчас слишком плохо соображает, чтобы разговаривать на серьезные темы.

Он говорит неопределенно:

— Я, кажись, видел дядю Вадика здесь — недели три назад.

— И что, он плохо выглядел? — живо ухватывается Мишка, подаваясь всем телом вперед, и дождевая бочка оказывается, наконец, заслоненной; странная вещь, в этот момент Мишка совершенно не кажется пьяным; проговаривает эти пять слов он так четко и с таким особенным оттенком заботливости, словно речь идет не о его, но о Пашкином отце, чужом.

На Мишкином лице как никогда ярко и весело играют костровые всполохи.

— Да не, я чё-то не заметил… не знаю… — Пашка лениво облизывает губу.

— А-а… — Мишка делает кивок, короткий, но двойной, — а то я просто подумал, что он, может быть, как-то плохо выглядел. Уже тогда…

— От чего он умер-то вообще?

Я смотрю на Мишку.

— Да с сердцем что-то. Я, видишь ли… — он невесело усмехается, — …нечасто общался с отцом последнее время… Возможно… у меня и были какие-то препятствия к общению с ним, но я должен был преодолеть их… Я должен был… и самое интересное, что понимаешь это чаще всего тогда, когда уже слишком поздно…

— Не знаю… наверное… — Пашка пожимает плечами, — слушай, так что ты говорил о пишущей машинке?

— Да-да, ты прав… лучше уж давай поговорим о чем-нибудь более… — Мишка вскидывает голову и растягивает губы, — …короче, мы много вещей разобрали, чтобы отыскать ее. В результате знаешь, где она лежала? На чердаке, в самой глубине. Под брезентом.

— У вас чердак есть?

— На втором этаже потолок не сделан полностью. Мы лестницу ставили, чтобы залезть. Каких там только богатств ни набросано!

— Богатств? У нас тоже полно всякой всячины… Димка, болван, обожает в этом копаться… ну и чего, вы начали роман перепечатывать?

— Нет, видишь ли…

Я снова смотрю на Мишку.

— …случилась нелепая вещь: Макс перепутал тетради, взял пустую… так что его роман в городе остался.

— Хэ… — снова Пашка кивает головой и бутылкой в мою сторону и снова буквы на его спине и половина бейсбольной биты исчезают из поля зрения, — ну ты даешь, конечно!

Я развожу руками.

— Там совсем ничего нет в этой тетради? — спрашивает Пашка.

Я пораженно смотрю на него: почему, черт возьми, он поставил этот вопрос именно так? Почему сказал «совсем ничего нет»?

— Да-да, тетрадь пустая. Абсолютно, — отвечает Мишка, опережая меня.

Поначалу он, если можно так выразиться, не сказал всей правды по поводу этой тетради («так же, как и по поводу дяди Вадика», — тотчас отмечаю я про себя); теперь же ему пришлось соврать напрямую.

О, ирония судьбы! Вместо того, чтобы взять с собой роман о приключениях славного сыщика Джеймса Мизаретты, я впопыхах положил в рюкзак первый роман-продолжение «Midnight heat». Да, у этих тетрадей были одинаковые обложки (лет десять назад мать купила целый штабель общих тетрадей по девяносто листов и до сих пор была израсходована лишь половина), но о Боже, я и по сей день не могу понять, как могла произойти ошибка — я же проверял и перепроверял раз пять, не меньше. И лежали тетради, хотя и в одном ящике стола, но все же не настолько близко друг к другу, чтобы возникла путаница — старый роман я давно уже заложил в самый низ стопки и вытаскивал оттуда в довольно редких случаях, — когда у меня возникало желание посмеяться над прежней своей «детской неумелостью». И все же каким-то непостижимым образом эта тетрадь, проникнув в мой рюкзак, приехала на дачу.

Стив Слейт здесь. Он в поселке, ведет новое расследование.

Ей-богу, мистика!

«Что случилось? Что там?» — осведомился Мишка, когда я, вытащив тетрадь из рюкзака и обнаружив ошибку, принялся пораженно и нервно ее перелистывать.

«Ничего», — я густо покраснел, а затем сказал ему, что взял не ту тетрадь.

«Перепутал? А что в этой? Что ты взял?»

Я молча принялся запихивать тетрадь обратно в рюкзак.

«Макс!»

«Ну!..»

«Что ты взял?»

«Упражнения по математике», — да уж, что и говорить я брякнул совершеннейшую чушь, — но даже и в том случае, если бы я выдумал нечто более правдоподобное, Мишка, очевидно, раскусил бы обман — у меня ведь все на лице было написано.

Все же догадаться без моей помощи, что было в тетради на самом деле, он не сумел бы; у меня, однако, не осталось ни малейшей лазейки, чтобы ему эту помощь не оказать, — я, по крайней мере, так себя чувствовал, — ведь если бы я замял этот разговор или, к примеру, продолжал бы настаивать на своем обмане, Мишка, вполне возможно, на меня обиделся бы.

Мишка, впрочем, не стал ни о чем допытываться — просто отвернулся, потом, сложив пальцы рук, покомкал воображаемую бумажку, — но безо всякой паучьей ухмылки на лице, — встал с кровати и уже направился из комнаты…

«Миш!»

«А-а?..» — у него было совершенно непринужденное лицо.

Я скорчил кислую физиономию.

«В этой тетради мой роман. Тот, который самый старый, про Стива Слейта».

«Продолжение „Midnight heat“?»

«Да… продолжение „Midnight heat“».

«Дай взглянуть».

«Нет», — вот тут уж я собирался сохранить абсолютную непреклонность.

«Почему?»

«Будто сам не знаешь!»

«Знаю: ты считаешь его неудавшимся. Но все же такой ли уж это повод, чтобы никому его не показывать?»

«Не в этом дело».

«А в чем?»

«Я считаю его… не просто не удавшимся… но сильно неудавшимся».

«Настолько, что тебе стыдно показать его даже мне?»

«Да», — произнес я уверенно, а сам чувствовал тайный стыд, что вот так вот сжигаю мосты, — они ведь вели к значительно большим вещам, нежели только к тому, что когда-то, несколько лет назад я написал плохой роман.

«Ну хорошо».

«Ты не обиделся?»

«Нет… правда. Не хочешь — не показывай. Тебе решать».

«Давай, покажу. Прочитаешь», — я снова потянулся к рюкзаку, чтобы вытащить тетрадь.

«Нет, не надо».

— Эй Макс!..

Этот оклик вернул меня к реальности: скорее всего, уже добрых полминуты, не меньше, Пашка смотрел на меня мутными глазами.

— Что?

— Мы тут с Мишкой решили, что это ты виноват в исчезновении Ольки.

— Что?!

— Писатель… когда-нибудь ты станешь очень известным, а наше главное достижение будет заключаться в том, что мы просто знали тебя.

— A-а… ну да, — я натужно растянул губы — подражая улыбке, — разве это достижение — с вашей стороны?

— Тебе главное не допускать таких вот проколов — ну, как с этой тетрадью.

— Все же то, что мы сняли сверху эту чертову машинку, имело пользу… — сказал Мишка, — так или иначе имело, но совершенно другого рода… там потолок весь прогнил, представляешь?

— Где? — принужденно осведомился Пашка.

— У нас… в нашем доме, на втором этаже. Эта машинка тяжеленная — еще досоветских времен. Килограммов тридцать-сорок.

— Да ладно!

— Я тебе говорю! Прошел бы еще год, она бы просто продавила потолок и на голову бы свалилась… Теперь надо будет обшивку менять, на потолке сверху. Но это мы еще с тетей Дашей посоветуемся.

Пашка изрек, что, благо, «они хранят всякую старую фигню в сарае» (он мотнул головой себе через плечо, как раз в том направлении, где располагался зеленый широковский сарай): на голову не свалится, «но все равно я бы половину выкинул к чертям, да Димка встал за нее горой…»

— А другую половину выкидывать как-то не очень хочется, потому что… ну… дед Ольки раздавал всякие разные вещи — те, что у нее в домике были, помните? Мы, бывало, возились с ними часами… теперь их выкидывать, ну…

— Постой-ка… у тебя есть вещи из Олькиного дома? — осведомился я вкрадчиво; у меня все замерло внутри; я вдруг понял, что абсолютно трезв.

— Да-да, я же говорю: ее вещи. Дед отдал нам целый ящик. Он и многим другим раздавал, не только нам. Это стало его любимым занятием — можно даже так сказать. Да, любимым… сложил все ее вещи в пакеты, в коробки и устроил свободную раздачу. Но понемногу — это нам он только дал целый ящик сразу — бух, и все!

— А я… могу взглянуть?

— Макс, мне кажется, сейчас слишком темно для этого, — вступил было Мишка.

— Да не волнуйся, в сарае есть свет, — совершив усиленный рывок, Пашка встал на ноги, — пусть посмотрит, раз ему надо.

— И я могу даже… взять что-нибудь из этих вещей?

— Да пожалуйста, Господи! Они нам не нужны, а выбрасывать жалко — сам понимаешь.

«Да, понимаю», — подтвердил я про себя, перебивая тревожно бьющееся сердце: сейчас Олька подарит мне, наконец, свои вещи… и я стану обладателем рая.

Нет, не стану…

Пашка отворил двери сарая, зажег свет и указал на дряхлую картонную коробку, туго забитую под скамью, — передняя стенка коробки выгнулась вперед; в центре образовалась тупоугольная вершина, как у пирамиды, с разбегающимися в стороны узловатыми морщинами.

— Ты всю ее возьмешь? Зачем?

— Да, всю.

Осторожно, чтобы не задеть садовые инструменты, висевшие на стене в железных ячейках, и не устроить обвал, неловкими движениями Пашка принялся вытаскивать коробку.

— Помоги мне… ну же… вот так… Есть! — он принялся отряхивать руки и обтирать их о майку, — утащишь сам дальше? Она вроде бы не очень тяжелая.

Я откинул кусок старой скатерти, которым было прикрыто содержимое коробки, и принялся неверными движениями перебирать вещицы: дамское зеркальце, заляпанное краской, несколько черных фломастеров, запыленная наклейка, маленькая игральная кость, семерка пик…

Семерка пик? Что-то знакомое…

Боже, ни тогда, ни теперь я не в силах передать всю полноту чувств, охвативших меня в первый момент. В груди гудело. Голова словно бы превратилась в увесистую гирю, которую я с превеликим трудом удерживал теперь на собственной шее. Я перестал чувствовать руки — они дрожали, едва ли не бились в судорогах. И самое главное… казалось, несколько секунд я мог видеть собственные глаза, через которые проносились неясные изображения… кадры… как пленка в кинопроекторе.

Я снова опьянел, только это был уже не результат действия алкоголя.

…Какие-то из этих вещиц я отлично помнил, но более всего в этой коробке оказалось почему-то спущенных резиновых шариков, — ослабленные ниточки болтались тут же, на концах; несмотря на солидный возраст, шарики похоже, отлично сохранились. Сколько их? Десять? Пятнадцать?.. Не меньше десяти.

Сзади послышался оклик:

— Макс!

Это был Мишка. Я обернулся, но не сказал ни слова. Большой и указательный пальцы моей руки сжимали ниточку на шарике.

— Пойдем домой.

Я понял, что он почти трезв.

— Кажется, мы собирались сидеть всю ночь.

— Пашка пошел спать.

— Когда он успел?

Я-то даже не заметил, как он из сарая ушел! Видно, с того момента, как мы вытащили коробку, прошло порядочно времени.

— Только что. Пошли, — повторил Мишка, — у нас посидим, если хочешь.

— Слушай, разве у Ольки были когда-нибудь воздушные шарики?

— Нет. И не могло быть. Она их не любила, ты помнишь? С раннего детства. Еще рассказывала, как аж до двенадцати лет начинала плакать от испуга, навзрыд, когда рядом с нею лопался шарик.

— Да, да, я это тоже помню. И это совершенно не сочеталось с ее взрослостью.

— Точно.

— Но откуда тогда здесь эти шарики? — я кивнул на коробку.

— Я не знаю, возможно, это Широковы их сюда положили. Уже после прибытия коробки.

— Зачем?

— Откуда мне знать?

— Поможешь нести? Тут ручек нет, придется за дно держать…

— Так-так, Макс, перехвати… нет, по-другому… во-о-от…

Коробка была не тяжелая, но тащить ее было жутко неудобно.

— Смотри, чтобы на землю не свалилось… упало уже что-то? Чертова темнота — ничего не разглядеть! — выругался Мишка.

Мы опустили коробку.

— Что там?

— Фломастер упал.

— Ага! Скорее всего, это один из тех, которыми я купюры тебе рисовал.

Я рассмеялся. Мы потащили дальше.

— Как они назывались? Пиастры, кажется?

— Нет, какие пиастры! Экю, — сказал я.

— Ах, да. Пиастры я, значит, на другой даче рисовал.

— На другой? — легкий укол разочарования.

— Но я же тогда еще на другую дачу ездил, на материну… да и сейчас, бывает, выбираюсь туда… послушай, по поводу твоего старого романа… ты не обиделся, что я сказал Пашке, будто ты пустую тетрадь привез?

— Нет.

— Это совершенно не потому что… ладно, послушай… я же понимаю, ты очень расстроился после того, как узнал о Перфильеве — от Пашки. Вернее, после того, как мы узнали. И я расстроился… Поэтому когда вдруг всплыл этот роман, я подумал, дело совершенно не в том, что он плохо написан, — что ты не поэтому не хочешь мне его показывать.

— А потому, что мне неприятно ворошить прошлое?

— Да. Но я ошибался. То, как ты за эти вещи ухватился!.. — он кивнул на коробку.

Под нашими ногами затрещал гравий, которым была посыпана дорожка возле дома.

— Заинтересовался, я хотел сказать. Боже, подумать только: это все как будто специально! Нет-нет, да и всплывает что-нибудь! Ну кто знал, что у Пашки окажутся эти вещи, скажи на милость?

— Ты прав… А ты взял бы их на моем месте? — спросил я.

— Не знаю… думаю, нет, — сказал Мишка, выдержав неуверенную паузу.

— Почему?

— Смелости бы не хватило, — ответил он просто.

Невольно я испытал гордость… нет, вернее, укол гордости.

— Так ты сказал Пашке, что я взял пустую тетрадь вместо романа про Стива Слейта, потому что не хотел мне о прошлом напоминать?

— Ты обиделся? Извини.

— Нет-нет…

Мишка принялся объяснять, что да, это, пожалуй, главная причина, но есть еще другая — он не хотел говорить о романе конкретно с Пашкой.

— Почему?

В этот момент желтый квадрат окна осветил Мишкино лицо, и я увидел, что он ехидно прищурился.

— Ну… такой знаток литературы, как Пашка, оценил бы твой роман по достоинству — что тут сказать!

Смеясь, мы поставили коробку на крыльцо.

Я стоял возле входной двери и молчал — молчал не от того, что решался на что-то; просто хотел, чтобы мой вопрос прозвучал как можно более неожиданно.

— Так ты еще хочешь прочитать его?

— Почему ты не сказал, что это роман про теорию государства? — спрашивал у меня Мишка спустя полчаса, — мою теорию…

— Не знаю, я… просто…

— Боялся, что я за это ухвачусь?

— Больше не боюсь, — произнес я.

Мы были в комнате; я сидел на кровати, и коробка с Олькиными вещами стояла у меня на коленях; все то время, пока Мишка читал мою тетрадь, я, по большей части, следил за его глазами, пробегавшими по потускневшим строчкам; но все же иногда я не удерживался, принимался рыться в коробке, каждый раз вынимая из ее недр самую неожиданную вещицу (однажды мне попался великолепный зажим для денег, украшенный бижутерийными камнями под сапфир) и кладя ее на кровать, справа от себя. Не удерживался иногда и Мишка — прыскал над моими стилистическими ляпами. «Что там? Что такое?» — моментально реагировал я, и тогда он прочитывал вслух, и мы начинали смеяться уже вместе.

— Нет-нет, все это ведь можно в конце концов подретушировать, — заявил Мишка.

— В каком смысле? Неужели ты хочешь начать перепечатывать его на машинке?

— А почему бы нет? Ты не хочешь? Мы сделаем из него настоящее произведение искусства.

— Что-то не верится.

— Я тебе говорю. Можешь на меня положиться… А впрочем, как знаешь. Тебе решать.

Но как только Мишка понял, что его теория государства воплотилась на страницах моего романа, я уже перестал что-либо решать… Боже, как давно я уже не видел Мишку таким увлеченным! Он бегал по комнате туда-сюда, выполнял руками совершенно невероятные пассы, гримасничал, — словом, если раньше я упоминал, что Мишка по прошествии пяти лет изменился, то теперь прежний фантазер-кладезь сумасбродных идей возвратился едва ли не в более сильной степени. Ну как, скажите на милость, отказаться, разочаровать его — нет, никакой возможности уже не существовало в принципе, да и будь иначе, я не стал бы использовать ее.

— Мы сделаем из этого великое произведение, Макс! Великое, слышал меня? Ты заложил блестящий фундамент, осталось его обработать — и все готово! Это произведение станет классикой мировой литературы!

Что мне оставалось, кроме как смущенно повести бровью?

— Правда? Ты уверен, что не преувеличиваешь?

— Я? Преувеличиваю? Это вершина творчества: создать эпохальное произведение, которое станет читать весь мир. Ну а для того, чтобы захватить действительно всех — от мала до велика — существует несколько отличных приемов. Один из них — детективная интрига в сюжете.

— Да, точно. Детективная интрига! Тут ты прав! — я чувствовал, как и сам уже начинаю заводиться.

— И ее зачатки здесь у тебя тоже есть. Осталось только доработать. Я прав! О Боже, я прав, — едва ли не в счастливом бешенстве Мишка подскочил к столу, на котором стояла пишущая машинка, включил бра, — на потолок тотчас же уселся огромный радужно-таинственный махаон, — и, словно в подтверждение своих слов, Мишка четыре раза щелкнул по клавишам, одним пальцем, указательным; на чистом листе, вставленном в машинку, появилось буквы:

С С М Н

— Сти-ивен Сле-е-ейт… ми-иднайт хи-и-ит, — нараспев озвучил Мишка, повернувшись ко мне.

И тут произошла чрезвычайно странная вещь: по неизвестной причине радужный махаон на потолке стал подрагивать, едва ли не срываться с места.

Я взглянул на бра — оно, разумеется, было абсолютно неподвижным.

Пораженный, я снова перевел взгляд на тень, — она дрожала в такт кузнечному стрекоту за окном.

(Первое, что я сделал, когда очутился в комнате, отворил форточку; на меня пахнуло ночной аурой — смесью терпкости и остывающей теплоты, которую я по неизвестной причине не ощущал все то время, когда находился на улице).

— Эй, Мишка, смотри…

Ткнув пальцем в потолок, я прислушался; совершенная бессмыслица: как эта тень, этот махаон способен дрожать под действием звука, — скорее уж причина в каком-то постороннем источнике света. Но где этот источник?

Я подошел к окну и посмотрел; между тем, некое чувство подсказывало мне, что отгадки я не увижу. (В это время Мишка пристально наблюдал за мной, но вряд ли он даже понял, что так привлекло мое внимание, — я указал ему на «махаона», да, но, как известно, парадокс первоначально способен увидеть только один из его созерцателей; остальные воспринимают парадокс вместе с его объяснением — когда оно уже найдено).

Да, факт оставался фактом: тень колебалась от звука.

И тут я, кажется, понял. Это была совершенная бессмыслица, ответ, лишенный обыденной логики, но…

Я знал, что ответ найден.

Этот странный скрип, перемежавший кузнечный стрекот, — скрип, который, казалось, при каждом новом порыве ветра все более пробуксовывал, — низкая, охрипшая интонация, на последнем издыхании ноты, затем вверх, великими усилиями вверх, на все более высокие тона, еще, еще чуть, — подобно стареющему маятнику, некогда раскрученному на полный оборот, а сейчас затухающему; вот он предпринимает последние тяжкие усилия, чтобы совершить еще один круг, — для этого надо всего только преодолеть верхнюю половину вертикали, еще, еще чуть, а потом в изнеможении свалиться вниз, на другую сторону; а если в последний момент сдашься, значит, умрешь, смерть, ибо никогда уже не сможешь преодолеть эту вертикаль без посторонней помощи… (Ведь когда человеческие руки запустят тебя вновь, и ты начнешь совершать новые энергичные обороты, это уже будет следующий цикл, следующее рождение)…

Вот, кажется, совсем уже сник этот скрип, навек поглощенный стрекотом цикад, — но нет: новый порыв ветра, чуть более сильный, и снова скрип набирает пронзительность, и радужный махаон на потолке бьется в конвульсиях.

— Макс, да что такое?.. Эй, куда ты?

Ноги сами понесли меня вон из комнаты.

Я стоял возле Олькиного участка и заворожено смотрел на флюгер, освещенный тусклым светом уличного фонаря. Флюгер обветшал, покосился, но это был все тот же флюгер и снова на его оси трепетал и подпрыгивал пестрый платок — будто отвечая на скрипящие провороты проржавевшей «ромашки».

Я не обратил никакого внимания на флюгер по приезде сюда (хотя и задержался, чтобы рассмотреть постаревший участок), — никакого… Но, с другой стороны, знал ли я, мог ли предугадать будущее, когда впервые, пять лет назад заметил флюгер с повязанным на него платком? Нет. И позже, когда увидел Предвестников табора, я тоже оказался не в силах связать их с этим знаком, сигналом, даденным мне… свыше?..

Но теперь я понял… Боже, для этого потребовалось пять лет! Но следовало ли жалеть, если, так или иначе, это не предотвратило бы трагедии?

Я понял сигнал.

— Макс!.. — послышался борющийся с ветром оклик за спиной.

Я обернулся, — Мишка стоял сзади; тотчас же я снова посмотрел на флюгер.

— Идем домой.

Я указал на флюгер.

— Ты не помнишь?

Мишка молчал, и, хотя мне было неясно его молчание, я не стал переспрашивать, а, подойдя к флюгеру, принялся тянуть руки, подпрыгивать, — как и пять лет назад, хотел сорвать с него платок… Если раньше моя рука не дотягивалась на добрый метр, то теперь это были полметра, не больше, но имеет ли значение расстояние, если несбыточное таковым и остается?

Проходят годы, десятилетия, а ты все также стоишь под флюгером своей жизни, прыгаешь, стараясь дотянуться до счастья, но ухватить его так и не удается…

Я тоже вырос, окреп, но и на сей раз не мог сорвать платок с флюгера…

— Макс, да что ты такое затеял?..

Я снова обернулся; Мишка упирал руки в бока.

— Кажется, мы собирались перепечатывать «Midnight heat».

— Они здесь, Миш…

— Что?

— Я говорю: они здесь.

— О ком ты?

— Предвестники табора. Они вернулись, — я не кричал, нет; напротив, сам не знаю, почему, говорил совершенно спокойно.

И я был совершенно убежден в том, что говорил.

— С чего ты взял? — тихий, затаившийся вопрос.

Я направился к дому.

— Эй, Макс! С чего ты взял? — повторил Мишка (уже значительно более резко, чем в прошлый раз), когда мы снова были в комнате.

— Сейчас не время объяснять. Я это точно знаю.

Я мог бы ответить ему более конкретно — это вовсе не заняло бы много времени: «Флюгер! Он обмотан платком. Так же было и в тот день, когда мы с твоим отцом отправились в лес», — что-то в этом роде, всего-то две-три фразы, однако я не собирался вдаваться теперь в какие-то заурядные объяснения.

Я сел на кровать и принялся вытаскивать шарики, которые были в коробке, — осторожно, чтобы ни один не повредить; складывал их себе на колени.

— Откуда… Послушай, и что ты собираешься делать?

— Мы должны вызволить Ольку, слышишь? Хотя бы попытаться, Миш! А вдруг она еще жива? О Господи, только бы она была жива! Эти шарики… они здесь не случайно. Мы должны сделать то, что должны сделать, слышишь? Иначе…

— Иначе что?.. Что?!

— Иначе я себе никогда этого не прощу.

Я взял один шарик из коробки, и принялся развязывать нитку, но мои руки дрожали, сильно, и мне не сразу удалось расщепить пальцами тугие горошинки, в которые превратились узлы. Может быть, ножницами? Нет, я боялся повредить шарики.

— Что ты пытаешься сделать? Ты собираешься их надувать, я понял, — спрашивал, между тем, Мишка, — но зачем?

Я обернулся и сказал ему:

— Резина, хотя и старая, но крепкая. Получится, я уверен.

Кто тебе сказал? С чего ты взял?

«Потому что сегодня мы должны сделать это. И по этой же причине — потому что мы должны — мы и обнаружили шарики… Я обнаружил. Я. Они неслучайно лежали в этой коробке».

Ты думаешь, они хорошо сохранились? Почему?

«Потому что здесь главное человеческие мысли и стремления… дух, а не материя».

Я, наконец, справился с ниткой, намотал ее на палец и принялся надувать шарик.

— Макс, да что ты хочешь делать, черт возьми? Эй! — Мишка схватил меня за руку.

Я прекратил надувать, пережав шарик на конце большим и указательным пальцем.

Наши взгляды встретились. Мишка требовал ответа — промолчать было нельзя.

Я коротко объяснил ему.

— Ты спятил!

— Если ты не пойдешь туда со мной, я пойду один, ясно?

— Как ты собираешься найти эту поляну ночью?

— Нам не придется ее искать. Она сама нас найдет. Давай, лучше помоги мне.

— Сама нас найдет? Макс, что это значит?

— Я сказал, помоги мне… послушай, не сейчас, ладно? Это слишком долго объяснять. Слишком! Ты меня понял? — этот последний вопрос я задал очень резко, почти угрожающе. — Давай, надувай шарики.

Он сел на стул.

— Макс, просто… просто… я не понимаю, что ты хочешь этим добиться…

Надувая уже второй шарик, я посмотрел Мишку. Он устремил перед собой невидящий взгляд; очевидно, Мишка пребывал в замешательстве.

— Совершенно не понимаю… мы же выяснили, что эти… Предвестники табора не имеют никакого отношения… что Перфильев причастен — возможно, он к этому причастен, — Мишка вдруг резко поднял голову и посмотрел на меня; словно его осенила некая мысль, — ты что, испугался идти к Перфильеву, так решил себя теперь реабилитировать?

— Так…

Я бросил надутый шарик на кровать и схватил Мишку за локоть.

— А вот этого я не слышал, черт возьми! — ей-богу в этот момент мне показалось, что я готов ударить Мишку.

И в то же время, я едва удержался, чтобы не расплакаться, но Мишка вряд ли мог заметить это, потому что внешне я не подал никаких признаков. (Скорее всего, у меня было побелевшее от ярости лицо; и истончившиеся губы тряслись).

— Макс… да ты что успокойся… ты прав.

— Я прав?

— Да, ты прав, — он вскочил и взялся за еще не надутые шарики, которые лежали в коробке.

— Вот, так-то лучше.

— Да, да, да… — он суетился вокруг коробки и все бормотал, как будто в забытьи, — мы должны попытаться… должны, да… ты прав, ты прав, черт возьми…

Но на самом деле (это моя сегодняшняя оценка), я действительно старался себя реабилитировать. Предвестники табора… все тревоги моего детства, все страхи, долгие годы будоражившие мое воображение… настоящий кошмар. Но именно против этого кошмара мне было выступить проще — теперь. Почему?

Потому что бороться с призраками всегда легче, чем с реальными людьми.

Когда мы надули все шарики, я написал на каждом: «Верните Ольку!» — черным маркером.

III

Интересный лес.

Палящее дыхание — в расходящемся лесу.

Я помню здесь каждое дерево. Нет, это не так. Но все равно хочется это сказать.

Случайный прыжок через корень — кислые еловые брызги — созерцательный свет луны; вздрогнул над заслонкой листа.

И снова я ступил на тропинку.

На безотчетную землю.

Когда-то в этом лесу мы потеряли дядю Вадика.

Теперь потеряли навсегда.

Его не дозваться.

Словом без слога

Словом без слога

на касании ботинком…

безотчетной земли.

Это промельки — на них нельзя смотреть, только выхватывать; мы остановились.

(мне снова тринадцать лет).

— Мишка, куда дальше? Ты помнишь?

Впереди, примерно в двух шагах от меня, едва виднелась замершая Мишкина спина. Над нашими головами повисли две грозди надувных шариков. («Широкая тропинка; они не лопнут, не волнуйся, — шепчет мне одышка, — не заплачешь от страха — как Олька»).

Олька. Верните Ольку.

Нет, я не собираюсь плакать. Мы должны вернуть ее.

Предвестники табора. Люди, играющие в пинг-понг… каторжники, несущие на спинах колокола… великаны… велосипедисты соскакивают на землю — ни единого кадра на остановку…

Это все какая-то символика, черт возьми…

Это какое-то зло. Мы должны с ним бороться.

Но разве то, что я придумал — то, что мы должны сделать сегодня на поляне, — это борьба?

«Это то, что мы должны сделать, и это придумал отнюдь не я».

В темноте шарики кажутся неясными, белеющими пятнами.

— Куда дальше? — повторяю я.

— Я вспоминаю, подожди… — Мишкин озадаченный голос; неровный. От бега, от волнения…

Если луна осветит Мишку, я, должно быть, увижу серебристый воздух, курящийся у него изо рта, — как на морозе.

Палящее дыхание.

Мы направляемся к поляне возле поселка. К Поляне чудес — я верю в то, что найду ее. Верю непоколебимо — это главное, как и пять лет назад. Но сейчас будет еще проще, чем тогда, потому что поляна отыщет нас сама. Главное, было следовать сигналам, которые поступали, правильно их использовать. Сначала шарики, потом флюгер… И то, что мы должны осуществить — да, это действительно придумал не я. Это тоже сигнал, который просто поступил мне… возможно, от Ольки.

— Если мы заблудимся, черт возьми… мы же никогда ни фига не умели ориентироваться…

— Мы отыщем поляну, — сказал я.

Достаточно уже того, что мы просто стараемся отыскать — поляна идет нам на встречу. (И это все та же вера).

Интересный лес. Я вспомнил о собаке из рекламы драже «Skittles».

Мы отыщем Предвестников табора… да нет, они уже здесь, я их чувствую. Но теперь я способен на большее, нежели просто на странные, необыкновенные мысли — когда рядом Предвестники табора.

— Все, я понял, куда нам, — я выдохнул, — нам в ту сторону, — я ткнул пальцем налево; совершенно наугад — я не знал, куда идти.

— Там же чаща!

— Ничего подобного. Только небольшая поросль, — соврал я.

Однако теперь, когда я сказал это, там действительно окажется «только небольшая поросль».

— Уверен?

— Абсолютно. Как быть с шариками?

— Держать перед собой. Другого выхода нет. Очень осторожно.

— Там зарослей всего метра три-четыре. Потом широкая тропинка.

В результате все оказалось так, как я говорил, — мое воображение материализовалось.

Я научился это делать — но только на сегодняшний день, — сегодняшний день особенный.

А Мишка всегда умел. До определенного момента даже не подозревая об этом. Должно быть, у него до сих пор сохранились эти способности.

На поляне было светло, как днем, — от луны, взошедшей слева, над лесом, и переливавшейся в реке времени — на водной глади словно рассыпались хрустальные осколки и серебряные монеты. Белая одежда людей, плывших в лодке, и стройного лодочника, и тех, кто играл в пинг-понг и в жмурки, отливала чуть голубоватым, призрачным оттенком. Цвет травы, напротив, остался прежним — ни темнота, ни свет луны почему-то совсем не изменили шалфейного оттенка.

Желто-синяя арлекинья чешуя на сиамских близнецах походила на витраж. Близнецы все так же без устали взваливали друг друга на спины, поочередно, в абсолютном безмолвии, а на лицах — гримасы свирепого крика.

— О Боже, все вернулось. Наше детство вернулось, Миш!

— Оно никогда не вернется, — роковой шепот Мишки; завороженный.

— Да, ты прав.

Великаны, шествовавшие через поляну, каторжники, заходившие за горизонт, затем появлявшиеся из-за него по другую сторону далекой краснокирпичной постройки, освещенной теперь розовым полукружием неведомых огней…

«Как глупо, что я только что сказал о вернувшемся детстве — Предвестники табора когда-то… украли его? Великаны уложили мое детство в дорожные чемоданчики, но разве это была кража? Нет, это просто четвертое измерение, движение жизни. Предвестники табора только подтвердили уход моего детства».

И снова я почувствовал, как где-то там, среди арок скользнул узкий, продолговатый платок, едва не растворяющийся в ветре; да, как и пять лет назад, чувство было сильнее зрительного восприятия… Затем цепкая тень на земле — и я сразу заметил проседи в шалфейной траве, от лунного света; я вкушаю траву под тенью, сок на корню языка — вкус изменился, пять лет назад он был слаще…

Кажется…

Человек в белом одеянии хватает платок, парящий на ветру (для игры в жмурки вокруг рояля), и это окончательно убеждает меня в существовании платка — потому что сок на корне языка затирается слюною. Снова эти не совсем человеческие категории.

«Быть может, я должен противостоять им? Но как? Это невозможно. А значит, невозможно вернуть Ольку? Нет, мы должны вернуть ее».

И тем не менее, сказав это себе, я понял, что уже не верю в ее возвращение. И — как странно — не испытал ни ужаса, ни угрызений совести.

Это Предвестники табора всему виной? Они вживили в меня безверие? Нет, на сей раз, дело не в них.

Я заметил, что Предвестники табора уже не выглядят наклеенными на поляну… ну или почти не выглядят — некий подобный эффект все же еще присутствовал, однако он стал гораздо менее уловим.

«Быть может, из-за того, что ночь? Нет, пожалуй, дело не в этом. Но тогда выходит… они стали теперь более материальны?»

Я всеми силами старался сохранять спокойствие; у меня выходило — я чувствовал, что не сорвусь.

Более я опасался за Мишку.

— Это я их изобрел, Макс.

— Успокойся. Сохраняй спокойствие. Ты в порядке? На ногах держишься? Помоги мне развязать шарики. Ты слышишь меня?!

Я потряс его за руку.

— Что?.. — Мишка повернул голову.

«Он видит меня. Слава Богу!»

— Помоги мне… Миш, пожалуйста, сохраняй хладнокровие. Иначе у нас ничего не выйдет.

У нас и так ничего не выйдет. Ольку мы не вернем.

«Заткнись, заткнись немедленно!» — хотя я и выкрикнул мысленно голосу в голове, но это был затравленный крик.

Мы развязали шарики и пустили их на поляну, к Предвестникам табора — благо, ветер так и не стихал.

Мы стояли и смотрели, как матовые пятна шариков, рассеченные черными надписями, распределяются по поляне… и подбираются к Предвестником табора.

Что произошло потом?

Люди в белых одеждах, завершив очередную игру в жмурки, расселись играть; поначалу они перекидывали огненно-рыжий мячик, как прежде. А потом на его месте появился воздушный шарик.

Аналогичная перемена произошла и за пинг-понговым столом. Кажется, нет ничего нелепее — играть в пинг-понг воздушным шариком, — между тем, однако, двое мужчин перекидывали его с одного конца на другой так же ловко, словно ничего и не изменилось, и даже ветер теперь никуда не сносил воздушный шарик.

Он стал частью игры.

Но не это было самым любопытным, а то, что «замены» произошли «механически»: игра так ни на секунду и не остановилась. И мяч и пинг-понговый шарик именно заменились воздушными шариками, я в этом убежден. (Подобно тому, как когда-то, пять лет назад езда на велосипеде заменилась бегом во всю прыть — у людей, запускавших в небо долгие флаги; и сегодня мне это тоже предстоит увидеть, снова). Момента замены, впрочем, я так и не увидел — не смотря на то, что наблюдал за происходящим чрезвычайно пристально. Почему-то, однако, так получилось, что каждый раз я смотрел не на ту «группу» играющих, где происходила очередная замена.

Я спросил Мишку — о моменте; увидел ли он хоть раз момент замены.

— Нет. А ты?

— Я тоже нет. А игры ведь не останавливались, точно?

— Да. О Боже… это просто… просто… — принялся заворожено нашептывать Мишка.

«Это просто как в фильме. Монтаж».

Два шарика опустились на реку времени и поплыли, подрагивая на серебряной ряби, — как от холода.

Чуть позже я заметил, что шарики заменили и чемоданчики в руках великанов, шествовавших через поляну.

Я ожидал так же, что заменятся и колокола на плечах каторжников. И смотрел теперь преимущественно в их сторону — чтобы хотя бы теперь не пропустить момента смены. Ее, однако, почему-то так и не последовало.

Мы все стояли и ждали; и всматривались — что будет дальше. Мишка вроде бы стал обретать равновесие. Я, напротив, начинал нервничать.

— Непохоже, чтобы они… прочли нашу просьбу, — я подернул плечами.

— Надо подождать, — сказал Мишка, — может, что-то случится, когда у них у всех будут эти шарики.

— Колокола у каторжников так и не заменились.

— Да, я вижу.

Велосипедисты на горизонте, затем замена движения — бегом во всю прыть. (А сейчас я увидел момент замены?

«Если даже и увидел, так или иначе меня гложут сомнения. Быть может, все потому, что я как раз специально стараюсь рассмотреть?»

А пять лет назад ты видел замену движения?

«Да… нет, не уверен. Теперь не уверен. Почему? Потому что спрашиваю себя».

Но я и тогда не был уверен. Да, теперь я вспоминаю, что и тогда не был уверен — поэтому я жаждал перемотать этот эпизод, подобно фильму. Да, все было именно так; и вследствие моей неуверенности появилось три платка вместо одного (Бог как бы предоставил мне их в красноречивое доказательство). И теперь их тоже три — уже — как и прежде, они штормят назад и удлиняются. И кажется, так просто теперь было бы сохранить уверенность, всего лишь уверенность, не всматриваться в эти «замены», не давать волю сомнениям — и тогда раз и навсегда заведенный порядок, с которым Предвестники табора совершают свой странный «ритуал» оказался бы нарушенным, — не появилось бы этих трех платков — а теперь они неминуемо развернутся во флаги. Да, так просто было бы сохранить уверенность — хотя бы сегодня, ведь я уже научен опытом. Но нет, это только иллюзия простоты. Выходит, Бог контролирует все? Он все предначертал — и то, что ты сегодня должен был потерять уверенность (всматриваясь в «замены»)?

Нет, это слишком простой вывод. Дело в другом: я жажду перемотать жизнь подобно фильму с тем, чтобы лучше рассмотреть или переосмыслить некий ее эпизод; войдя в фильм прошлого, обратить внимание на ранее упущенную деталь, — в результате повернуть жизнь в иное мыслительное русло и изменить причинно-следственную цепочку…

Нет, видно, должна быть иная цель. Но какова она?

Мне это еще предстоит выяснить… …………………………………

…………………………………………………………………………………………

Флаги набирали длину — они были отчетливо видны на фоне посеребренных луной облаков.

— Черт, кажется, ничего… — я собирался сказать «не происходит», но в последний момент окончил:

— …не помогает.

— Давай, еще подождем.

— Миш, надо подойти ближе.

— Ты спятил?

— Давай подойдем… хотя бы к пинг-понговому столу.

— Макс, ни в коем случае. Ты слышал меня?

— Я подойду.

— Нет! — Мишка порывисто схватил меня за руку, когда я сделал шаг, — не смей, слышал меня?

Они заберут тебя, как забрали Ольку, — голос в голове.

Я остановился. Что это, трусость? «Нет, дело не в трусости. Если бы я только знал, что надо сделать… А подойти просто так…»

Не оправдывай себя. Это только трусость.

Тут мне в голову пришла неожиданная мысль: «Может, ты собираешься применить силу — к Предвестникам табора?»

И тотчас ответ, от которого я… почувствовал, как начинаю сходить с ума:

Они ничего тебе не сделали — они только играют и все…

…………………………………………………………………………………………

В ту ночь Олька не вернулась. Когда три флага на горизонте завернулись в оборотную букву «С», я увидел, как свет луны соскальзывает с середины флагов вниз, по дуге, — подвижные прямоугольные отсветы, и я припомнил, как пять лет назад эта картина явилась моему воображению.

А теперь я увидел ее воочию.

Я ожидал, что люди свернут флаги и весь «ритуал» повторится заново, но они отпустили их в небо. «Так, а теперь что-то еще должно произойти. Вот сейчас она появится. Где-то на поляне». Однако я ошибся — ничего сверх этого больше не случилось. «Верните Ольку!» Ответом были только три ленты, парящие меж серебристо-облачных островов.

ЧАСТЬ 3

ГОЛОГРАФИЧЕСКАЯ СУМКА НАПОЛНЯЕТСЯ ОТТЕНКАМИ ПРОШЛОГО

(Рассказывает Максим Кириллов)

Вступление

Вот уже пятый час я сидел в пустом кинозале и, просматривая фильмы, делал заметки для рецензирования.

На галерке среди груды колченогих стульев, стояло пианино с ввинченными подсвечниками, упиравшимися в низкий потолок. И боковое окно часто отворялось, впуская сильные, теплые потоки ветра, который посвистывал в лабиринте деревянных ножек; рама ударялась о край пианино, стекла дребезжали. Я откладывал блокнот, нажимал на пульте кнопку «Стоп»; затем, поднявшись наверх, затворял окно; ручка заклинила, не двигалась, однако на время рама удерживалась; подпереть стулом было невозможно — слишком узкий подоконник, — да я и не решился бы вытаскивать стул из груды — она могла посыпаться, как карточный домик.

На пианино под левым подсвечником сияла оставленная кем-то подарочная голографическая сумка. По мере того как закатное солнце, набирая сочность, спускалось все ниже к горизонту, золотая голография наполнялась оттенками бирюзы и ультрамарина, а на углах узоров повисали терпкие алые пятнышки.

После захода солнца сумка, казалось, впитывала все то, что терял меркнущий горизонт, разгоралась богатыми алыми оттенками, угнетавшими даже истинный цвет, — золотой, — что тогда говорить о бирюзе и ультрамарине.

Узоры теряли объем.

Сегодня утром я получил электронное письмо, не выходившее у меня из головы, — получил совершенно неожиданно, от Мишки, которого не видел уже десять лет. Письмо было отправлено через мой литературный сайт — Мишка тепло приветствовал, интересовался, как обстоят мои дела на писательском поприще, «хотя, — добавлял он тут же, — мне и так известно, что там все просто отлично — иначе и быть не могло. Ты, конечно, знаешь, что я теперь обосновался в К***? Это курортный городок, и я подумал, может, ты навестишь меня этим летом? Позвони мне, я страшно соскучился» — и далее следовали «смайл» и номера телефонов.

Каждый раз отматывая фильм назад — для того, чтобы пересмотреть эпизод, — я не могу избавиться от ощущения, будто отматываю и свою жизнь — к прошлому, как киноленту; а когда окно на галерке в очередной раз отворяется, и я нажимаю кнопку «Стоп», тотчас вместо кадра фильма на огромном экране кинозала застывает кадр из моего детства, столь же случайный, сколь и чрезвычайно особенный.

Последний раз это были два человека, играющие в пинг-понг посреди шалфейной поляны…

………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………

Я поднимаюсь на галерку к отворившемуся окну. Голографическая сумка на пианино, поглощая с горизонта последние оттенки заката, наполняется алым цветом до предела; бушует, как пожар. Через полторы минуты я выбегу из кинотеатра как ошалелый на улицу, на встречу открывшемуся видению, однако тротуар с невысокой железной оградой окажется пуст. Когда я вернусь обратно в кинозал, сумка будет светиться только золотом и ультрамарином.

Подойдя к окну, я вижу, как четыре человека в просторных белых одеяниях и белых головных уборах катят по тротуару… катафалк. Тоже белого цвета. Потом останавливаются на несколько секунд. Я затаиваю дыхание — кажется, крайний слева человек сейчас обернется. Однако он только оправляет кружева и бархатные складки на катафалке, забившиеся под крыло колеса, и я вижу, что крышка гроба закрыта.

Шествие продолжает путь.

В первый момент я с трудом удерживаюсь на ногах, инстинктивно опираясь сзади на пианино. Ножка стула больно впивается в поясницу — вся груда стульев напрягается, трещит; готова посыпаться…

………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………

* * *

Когда моя мать узнаёт, что Мишка написал мне письмо, ее первая реакция: «Мишка?! Наш Мишка?»

— Да.

— Чего это он вдруг! — восклицает она с гонором. — И что же он тебе написал?

— Приглашает к себе в К***.

Пауза. Мы разговариваем дома на кухне. Я стою в дверях, мать — возле разделочной доски; режет картофель соломкой — для жарки.

— Ну и что… — ее рука с ножом застывает; она оборачивается, — ты поедешь что ли?

— Да.

— А я бы не стала унижаться. Он так с нами поступил, а ты побежишь к нему на цырлах.

— Как он с тобой поступил?

«Ты говоришь с нами, но я-то подозреваю, что имеешь в виду себя».

— Я не хочу это обсуждать… Поезжай, если тебе охота. Посмотришь, как он там живет безо всяких хлопот.

«Да уж, как же тебе этого не жаждать — жизни безо всяких хлопот. Особенно после того, как дядя Женя сказал тебе до свидания».

— Я поеду, да. И как можно скорее.

— Как можно скорее? — мать снова оборачивается от разделочной доски.

— Да. Как можно скорее.

— Прямо на днях? А к чему спешка-то такая? Ты же говорил, у тебя тонна работы. Или как он поманил тебя пальцем, так сразу и нет работы. Я за тебя работать не буду, я тебе всегда это говорила. Не думай, что после смерти деда тебе удастся сесть мне на шею. Бежишь на цырлах к человеку, который вообще нас ни во что не ставит и никогда не ставил — а сколько я для него сделала! — мать все больше распаляется; нож щелкает ожесточеннее.

Иной раз я бы уже давно вспылил. Сейчас, однако, сохраняю совершенное бесстрастие. Я понимаю вдруг, что ни капли не люблю свою мать, — не люблю все последние годы да и раньше это была лишь привязанность, ничего более, — внезапная мысль вызывает облегчение; и даже настроение повышается.

Я жму плечами и тепло улыбаюсь ей.

— Не беспокойся. Все будет хорошо. Не переживай.

— А чего мне переживать-то!

Я делаю шаг к матери с намерением поцеловать ее — я не часто целую ее.

— Езжай. Мишка там как сыр в масле катается. Ты так никогда не будешь, потому что никогда к этому не стремился, дурак. И к деньгам тоже не стремился, как все нормальные люди. А Мишке просто повезло. Правильно, дуракам везет!

Я целую мать в щеку. Она удивлена — что это за приливы нежности! «Наверное, денег нет? Умаслить меня не удастся, не рассчитывай», — отрезает мать.

После этого я действительно начинаю выпрашивать у нее на полет в К***.

Глава 1

I

В К*** я вылетел по прошествии пяти дней после разговора с матерью — у меня оставалось еще порядочно фильмов на рецензирование, однако я принял решение отменить заказы и взять отпуск — на месяц раньше срока; причина моей спешки, в конечном счете, крылась только в одном (я, однако, даже себе в этом до конца не признавался): эпизод — когда я, находясь в кинотеатре, подошел к окну и увидел людей в просторных белых одеяниях, которые, шествуя вдоль улицы, катили катафалк, тоже белый, отделанный бархатом и кружевами, — этот странный эпизод вселил в меня бесчисленное множество подозрений…

«Да, все возвращается… Но нет, я не хочу этого!»

И сразу после я то и дело повторял себе: «Нет, нет, это не могли быть они… это… невозможно? Нет, скорее, невероятно… неужели вновь?..» — и на этом, пребывая уже в крайнем возбуждении, я осекался, боясь произнести про себя, о ком идет речь, и выходило глупо: зачем играть с собой? — но я оказывался совершенно не в силах преодолеть эту игру.

«И все же — почему конкретно ты так торопишься?..»

Меня одолевало желание прояснить… нет, скорее, прийти к чему-то — да, так вернее всего.

«Но к чему ты собираешься прийти?»

И ответа на этот последний вопрос я действительно не знал. Словом, в моей голове Бог весть что творилось… ………………………

…………………………………………………………………………………………

Даже предвкушение встречи с Мишкой до определенного момента отошло на второй план, и только когда самолет совершил первое прикосновение шасси к взлетной полосе, а в салоне послышались аплодисменты, звонкие, но разжиженные, — только после этого я стал представлять в своем воображении, как увижу его в зале ожидания и окликну, или же мы увидим друг друга одновременно: резкий обоюдный взгляд, затем резвая улыбка на Мишкином лице (улыбка и на моем лице; но какая?) и вот мы уже спешим друг к другу…

(То, что Мишка может увидеть меня первым — нет, этой мысли я избегал, ибо тогда я в любом случае оказывался обезоруженным).

Следующий момент, который я представлял себе — это когда мы уже стоим и держим друг друга за руки; нет, мы не станем разглядывать друг друга, как делают это старики, и все же я обращу внимание на перемены в случайных чертах его лица… …………………

…………………………………………………………………………………………

Я, конечно, способен был представить только прежнее Мишкино лицо.

Но главное — его кудрявая шевелюра.

(Направляясь к выходу из самолета и через ряды кресел следуя за спинами других пассажиров, я неожиданно улыбнулся — слегка, но с азартом).

Кадры предвкушения все мелькали перед глазами.

Словом, я старался подготовить себя — к встрече, — дабы избежать неловкого смеха, неловкой позы, взгляда — все представляется неловким, когда прошло уже порядочно времени, — в результате стараешься уничтожить всякую церемонность, мысленно представив ее. Но, в то же время, и прекрасно понимаешь — уничтожить невозможно. Чаще всего встреча происходит не так, как ты себе ее представлял, — и в результате, все «приготовительные» мысли теряют значение.

Произошло то, чего я опасался: Мишка увидел меня первым…

Он окликнул меня, когда я, получив обратно паспорт, проходил в зал ожидания; Мишка стоял метрах в десяти, в толпе встречающих по другую сторону железного поручня и принялся радостно размахивать руками (в правой была зажата газета, свернутая в трубочку), а затем скрестил их над головой, точно пародировал сигнальную систему: «Стоп, корабль, остановись!..» — да, что-то именно в таком роде.

Я тоже помахал Мишке, сперва неуверенно, затем…

Мишка кричал мне: «Туда, туда проходи…» — и тыкал газетой куда-то в сторону, и казалось, будто он указывает в ухо старухи, морщинистой и высокой, с нелепо начерниленными волосами, которая стояла метрах в двух от него.

Мы с Мишкой стояли друг против друга; он улыбался мне мягко, добро, светло — как раньше; кудрявая шевелюра осталась прежней.

Квадратный подбородок; и еще я обратил внимание на двойную полукружную морщинку слева от губ — она не разгладилась, когда Мишка на секунду перестал улыбаться. Он все что-то говорил и расспрашивал о писательской деятельности, о тете Даше — как она поживает, — о том, наконец, «как вообще дела обстоят», но я слушал вполуха, и все старался поймать в его взгляде хоть какую-то тревогу или печаль или переживание за наше прошлое, за ту его часть, о которой так или иначе будешь остерегаться говорить, но странно — так ничего и не увидел. Взгляд Мишки был добродушен и абсолютно легок; и, в то же время, остр, резв.

«Господи, а может и впрямь глупо, что я все помню и все снова прокручиваю в голове? Может, естественнее было бы забыть? Нет, как же это… ведь это просто невозможно…»

Я сказал:

— Кажется, мы собирались встретиться возле конвейера.

— Господи, Макс, ну какая теперь разница.

— Никакой, — я слегка улыбнулся.

Выдохнул.

«Да, действительно нет никакой разницы: я увижу их здесь, если они только этого захотят». Более того, я был уверен, что они обязательно появятся.

Предвестники табора.

Все время — с момента эпизода, когда я выглянул из окна кинотеатра, и до настоящего момента, я боялся произнести про себя эти два слова. Что же случилось теперь? Почему теперь меня забирала только легкая опаска? Потому что встреча с Мишкой запустила меня в прошлое?

Возможно и так.

II

Мне было крайне любопытно узнать, как изменился Мишка за эти десять лет и чем живет теперь, однако я решил не задавать прямых вопросов, — пусть уж лучше рассказывает, о чем ему заблагорассудится.

Но, разумеется, первое, о чем заговорил Мишка, было письмо, которое он отправил мне по электронной почте.

— Не ожидал получить?

Я улыбнулся.

— Конечно, нет.

— Говоришь, рецензировал какие-то фильмы? Я отвлек тебя от работы?

Я отмахнулся.

— Да это так, абсолютная халтура.

— Подрабатываешь, когда писательство перестает приносить доход? — Мишка вдруг выставил руку вперед. — Скоро, скоро я тебе все расскажу. Потерпи чуть. Усядемся где-нибудь, и все расскажу, — Мишка улыбался озорно и подкупающе. (Но это была не паучья ухмылка).

— Так у тебя ко мне какое-то дело? Я так и понял.

— Все, все скоро расскажу… — повторил Мишка.

Он помог мне донести багаж до стоянки, а затем, когда мы уже сидели в такси, сообщил:

— Маша нас не встретит дома — к маме срочно уехала.

Посмотрел на меня и пояснил:

— Маша — моя жена.

Я закивал; Мишка улыбался; потом вдруг посерьезнел.

— У мамы Светы опять давление скачет. Мы боимся как бы не… ну ты понимаешь. Главное, что там не только давление — еще всякие другие симптомы…

Мишка принялся перечислять симптомы, но я не слушал его, а рассматривал высоченную живую изгородь из воскового плюща, которую мы неторопливо проезжали мимо: розовые звезды внутри шершаво-матовых белых цветов, оплывших от настойчивого солнечного света. Возле светофора такси резко замедлило ход, выбив задними колесами клочья дорожной пыли; затем направо, мимо сквера с соснами и кустами можжевельника, отбрасывавшими на рыжую землю четкие взъерошенные на краях тени. Затем въехали на мост, но из-за большой высоты я так и не сумел поймать ни одного ромбика света на водной глади, а угадал близость моря шестым чувством; я смотрел на небо, усеянное горячими, талыми облачками и мне казалось, что в голубых промежутках снуют изумрудные отражения-зайчики.

В середине моста такси снова остановилось, и через боковое окно метрах в десяти, по другую сторону встречной полосы я увидел трех мужчин, ремонтировавших флагштоки, вделанные в ступенчатый постамент, возле самого парапета. Три рекламных флага были приспущены, но изменчивый ветер играл с флагами, стараясь раздуть их, как промокшую парусину, — иногда удавалось; и я слышал охрипшую музыку из круглой колонки радиоприемника, который стоял под средним флагштоком; антенна блестела как леса. Мне пришло в голову, что к ночи музыка, «очистившись», повысится в скорости и сочности, и по мере повышения тональностей, у постамента будут появляться все новые и новые ступени — вверх, вверх, — флагштоки, достигнув неба, миксируют его в темный водоворот, и звезды, потухнув и превратившись в сизую плевру, замешаются тонкими млечными спиралями…

Рука мужчины — крайнего справа — взмыла вверх, словно описывая полукружную музыкальную четверть (на самом же деле, мужчина слегка потянул за канат, и флаг тотчас вспыхнул, как пламя); сверкнули часы на запястье — отражение солнечного света совпало с направлением моего взгляда.

«Неужели я сейчас увижу пурпурный циферблат и тонкие золоченые стрелки?»

Как пятнадцать лет назад.

Четырехконечный отблеск, рубиновый с топазом, навсегда отразился в моем сознании.

И Мишка угадал мой сон — тогда.

Я напряг глаза — чтобы меня не слепило; пригляделся. Нет, скорее всего, часы были бижутерией под серебро.

Но снова я ощутил, что меня забирает легкая опаска, как недавно в аэропорту, когда я произнес про себя два странных слова из прошлого, ясно, отчетливо — и все же только опаска, никакого страха.

— …умерла моя мать, — закончил Мишка.

Я повернулся от окна — медленнее, чем этого требовала смерть.

— Что?

— Ты отвлекся?

Веки Мишки покраснели; и у меня было странное ощущение, будто я сейчас угадываю в нем самого себя, — я понял: еще чуть, и мои глаза заслезятся.

«Я отвлекся? Улетел в другое измерение», — скользнуло в моей голове; но Мишка не сказал этого — он не сказал так, как говорил раньше; я вдруг испытал какое-то странное обволакивающее жжение — в груди. А потом…

Запоздалые уколы страха — от того, что увидел на мосту; а ведь я думал, уже не испытаю страха, — я ошибался. Боже, да как я вообще мог на это рассчитывать?

— Извини, я…

— Ты же знаешь, что моя мать умерла? — сказал Мишка.

— Конечно. Шесть лет назад, — выговорил я.

Сразу за этим по непонятным причинам страх сошел на нет — так же быстро, как появился; более того, даже опаски теперь я не испытывал; только отстраненность и еще было немного приятно и… забавно.

— Да, я еще и не переехал сюда. Я говорю: моя мать умерла от похожих симптомов, которые теперь у мамы Светы. Но главное то, что моей матери было совсем чуть за пятьдесят… знаешь, я ведь совершенно не был готов к этому… черт возьми… ну, а мама Света ее старше, так что мы опасаемся, очень опасаемся… — поджав губы, он качал головой, — главное, то, что она решительно не захотела жить с нами. После того, как мы с Машей поженились: нет, ни в какую. Говорит ей: «Ты же всегда хотела отдельно жить и нечего теперь удерживать меня — я нисколько не обижусь». Съехала на старую квартиру, ну, а когда через год заболела, Маша ей сиделку наняла.

Мишка посмотрел на меня и развел руками:

— Пришлось нанимать, а что делать. Сам понимаешь. И врача тоже. — он выдержал небольшую паузу и прибавил. — Коммерческого…

Еще пауза.

— Слушай, ну что я, в самом деле, загружаю тебя этими проблемами. Ты приехал отдыхать, а я…

Должен признать, мне показалось следующее: Мишка говорил взволнованно и откровенно, встревожено, но все же, не смотря на это, его тревога была скоро проходящей, — так человек тревожится о проблеме, которая касается его лишь косвенно.

И вот уже Мишка действительно смотрел на меня, улыбаясь широко и беззаботно, — как несколько минут назад.

— Ты заценишь, Макс: здесь просто замечательно жить.

— Почему вы не перевезли ее обратно в ваш дом? — произнес я; отстраненно.

— Кого?

Мишка нахмурился, потому как, видно, ожидал, что на его реплику я отвечу: «Верю», — или что-то в таком духе.

— Маму Свету? Она себя слишком плохо чувствует. Лежит на кровати и только жалуется с утра до вечера, что дочь свою редко видит. И еще икры просит.

— Что?

— Да заладила она с этой красной икрой — икры да икры дай. Маша ей уже несколько раз покупала, но как-то просто все это очень глупо, понимаешь? Просто удивительно, насколько странными становятся люди к старости.

— Ты имеешь в виду капризными? — спросил я.

— Пожалуй. Но ее-то все-таки окончательно состарила болезнь… Слушай, ты не подумай, что я осуждаю маму Свету. Как можно осуждать мать, которая просто хочет почаще видеть свою дочь. Которая мечтает о семейной заботе.

— Так может быть, все-таки лучше…

— Нанять дорогую каталку и осторожно перевезти маму Свету в наш дом?

Я кивнул, но, скорее, не давая этим понять, что да, мол, так и надо поступить, а в очередной раз отстраненно и только подтверждая, что Мишка понял мой намек; а значит, кивнул почти равнодушно.

— Я уже предлагал Маше три раза.

Мишка произнес эти слова резюмирующе. Я посмотрел на него — ожидал, что он и дальше будет говорить, но Мишка уже смотрел на водителя такси.

Наконец, я спросил:

— Ты давно здесь?

— Чуть больше пяти лет. Ты что, и не узнал, когда я уехал? Тебе не сказали?

— Я просто забыл, — соврал я.

Такси остановилось.

— Мы приехали, выходи, Макс…

Мишка обосновался в двухэтажном коттедже, бетонном, с рыжей черепичной кровлей — и сразу я припомнил землю в сквере, который мы проезжали по пути, — цвет был почти идентичным.

Дом стоял в отдалении от дороги; справа — четырехзвездочный отель и теннисный корт; слева, метрах в пяти, начинался крутой спуск с порослью лиственниц.

Когда мы подошли к дому, я остановился и принялся осматриваться.

— Ну и как тебе? — стоя возле дверей, Мишка смотрел на меня.

Выражение лица у него было не просто удовлетворенным, но и каким-то подкупающим, словно бы он, показывая мне местные достопримечательности, приготовил какой-то «презент на закуску»; и удовлетворен он был, как если бы этот презент уже действительно сработал, и Мишке и впрямь удалось удивить меня.

Мой блуждающий взгляд несколько раз уже остановился на маленьком кусочке моря, который выглядывал из-за деревьев, — две верхушки лиственниц и светло-голубой драгоценный камень, «налитый» в треугольное углубление между, — казалось, он замер, и только три свежих солнечных эллипса, усевшиеся на его поверхность, постоянно меняли свой размер и становились частью друг друга, — и так я узнал, что море все-таки находилось в движении.

Я чувствовал расслабление в плечах и приятное покалывание — против воли.

Я растянул губы.

— Как мне?.. — я, конечно, не прибавил слова «что» — не хотел делать вида, будто не понял, о чем Мишка меня спрашивает.

— Ты опять отвлекся?

На сей раз мне и впрямь захотелось поправить его: «улетел в другое измерение», — но я, разумеется, промолчал.

— Нет, — я снова посмотрел на «драгоценный камень»; три солнечных эллипса, сильно увеличившись в размерах, превратились в несфокусированный трилистник.

— Ты уже отдыхаешь? Если еще нет, то скоро начнешь, Макс. Это я гарантирую. Здесь почти каждый день бывает какое-нибудь чествование или праздник.

Я вспомнил флаги на мосту и ступенчатый постамент; и музыку в радиоприемнике, который стоял возле среднего флагштока.

III

В доме я увидел много сверкающего кафеля, белого и зеленого, с колючими беспорядочными пятнышками более темной зелени, в которых застывали капли солнечного света: стены прихожей, пол гостиной, и через смежный проем над фрагментом дубовой спинки кровати все тот же кафель — как будто по стенам комнат были протянуты мозаичные цепочки, — и я подумал о зеркалах.

Проведя меня по всем помещениям первого этажа (кухня оказалась единственным местом, где отсутствовал кафель, — там была только корейская сосна), Мишка сказал:

— Ты спать не хочешь, надеюсь? Если все же хочешь, я покажу твою комнату — на втором этаже.

Я ответил, что никогда не могу уснуть после полета.

— Ну и отлично.

Мишка повторил, что собирался прогуляться, потом сесть в какую-нибудь пивную — «там-то все и расскажу тебе»; но еще надо немного подождать, потому что Маша должна позвонить с минуты на минуту — от матери.

— Ну как тебе здесь? — стоя в просторной гостиной с креслами, которые напоминали кожаные варежки, Мишка повел рукой.

Потом, не дожидаясь ответа, предложил пива.

— Давай.

Мишка направился через коридор к холодильнику в кухне; возвращаясь обратно, он закрыл дверь — я услышал щелкнувшую ручку. Бутылки в Мишкиных руках были уже откупорены; он протянул мне бутылку, потом взял пульт и принялся переключать каналы на телевизоре, который стоял напротив кресел.

— Я редко его смотрю, но часто включаю просто по инерции, когда домой прихожу. Ты уж извини, хэ… Маша должна позвонить с минуты на минуту, — снова повторил Мишка; не с той, однако, интонацией, что «она позвонит, я поговорю, и после этого мы будем уже совершенно свободны», — нет, очень странно, но Мишка, скорее, говорил это, как будто стараясь подготовить меня.

«Он будто заранее знает — до доли секунды — когда произойдет этот звонок и говорит мне: „смотри Макс, вот сейчас, внимание…“ — я совершенно удивился своей мысли — она показалась мне неоправданной.

И снова почувствовал опаску, только зарождающуюся, но от того, казалось, еще более знакомую.

— Я все же надеюсь, что все будет хорошо, — сказал вдруг Мишка, — все будет в порядке — я на это очень надеюсь.

— Ты о чем?

— О маме Свете.

Я смотрел на Мишку и молчал, а он кивал мне значительно — раз, два, три…

IV

…зазвонил телефон — я услышал два звонка: сквозь ближнюю трель из соседней комнаты, довольно слабую, пробивалась более резкая, даже вопиющая — из кухни, — несмотря на то, что второй телефон был значительно дальше: через коридор и закрытую дверь.

— О, это Маша, наверное…

Мишка схватил бутылку пива — он почти и не пил из нее, — развернулся и побежал в спальню…

Очередная двойная трель, и телефон на кухне, настроив под себя мое ухо, уже полностью заглушил телефон в спальне.

Мишка поставил пиво на стол, возле бокса с музыкальными дисками и снял трубку.

— Алё…

Это было сказано очень коротко, буквально в один-единственный слог — я даже и не услышал звука „а“, но окончание после „л“ оказалось высоким, настороженным. Когда я переступил порог комнаты, глаза Мишки были широко открыты, словно в предвкушении трагической новости; по неизвестной причине мне вдруг показалось, что если я подойду еще ближе и пригляжусь к его белкам, увижу в них странные голубоватые прожилки; на квадратном подбородке появились отчаянно пульсирующие желваки; на руках вздулись мышцы.

Некоторое время ему что-то говорили, а он только слушал, однако первые же слова в трубке подействовали на него как релаксант — по всему Мишкиному телу пробежала волна облегчения, — и только его глаза оставались широко открытыми — до тех пор, пока он не стал отвечать…

— …Ах нету да?.. — он положил пятерню на лоб, затем принялся медленно вести ее вверх; пальцы зарылись в густые волосы, глубже, глубже — пока ладонь не остановилась на темени; ноги потихоньку сгибались, Мишка медленно оседал вниз — будто его поразила какая-то сложнейшая задача; или сильный удар, от которого он падал, как на замедленном повторе…

— Так подожди-ка, ты была в аптеке, я не понимаю?.. — только и успел он спросить перед тем, как окончательно сесть на пол, — ага… и ничего нет?..

Мишка на секунду отвлекся от разговора и спросил меня, была ли открыта аптека, когда мы ехали сюда…

— …не обратил внимания?

— Какая аптека, — я пожал плечами и не сводил взгляда с телефонного провода, который, пока Мишка „падал“, растягивался и преодолевал край столешницы все новыми и новыми завитками.

Этот пилящий звук „ж-ж-ж“ на несколько секунд целиком заполонил мое сознание.

Я сделал глоток из бутылки.

— …это Макс, да… — продолжая говорить, Мишка улыбался и один раз посмотрел на меня, — приехал…

Снова Мишка отвлекся от разговора — сообщить, что Маша передает мне привет, — а затем в трубку:

— Да нормально вроде долетел, говорит… ну так что с лекарствами-то будем делать?.. Мамуля… высокое давление, нет?.. Ну смотри там как… а то у моей матери тоже было все нормально, а потом хлоп… — Мишка вытаращил глаза на потолок.

Я смотрел на него — до этого момента, — но сразу же отвел взгляд — как только увидел его ярко-белые, едва ли не светящиеся белки; сел на кровать.

— Ты знаешь, я не помню, чтобы мы с ней такое пили… может, тогда и ошибку сделали… Как оно выглядит, ты мне можешь сказать?..

Она, видно, не расслышала его, потому что Мишка внезапно вскочил на ноги.

— Как выглядит?!. Я говорю: как выглядит лекарство — я посмотрю… — он принялся расхаживать взад-вперед по комнате на цыпочках, — пф-ф-ф-ф-ф… — он зажал трубку рукой и с восхищенной улыбкой обратился ко мне:

— Знаешь, что она говорит?.. Что этот флакон с лекарством похож на тот, из которого пил доктор Джекил… ну, чтобы в Хайда превратиться… пф-ф-ф-ф… мы с Машей экранизацию смотрели пару дней назад… классная — я считаю, одна из лучших.

И затем снова в трубку, воркующим голосом:

— А да-да, дорогая моя, извините, что я исчез, но меня просто так впечатлило ваше замечание!.. Да-да-да-да-да… — и вдруг Мишка весь подобрался, опустился на пятки; улыбка сошла с лица в один момент — он будто бы даже испугался чего-то:

— Вот зачем ты мне это говоришь, я не понимаю?.. А? Ну зачем, объясни мне?.. — он выслушал ответ и тотчас смягчился, расслабился, — а-а… ну я понял, ладно… раз в этикетке дело — ладно… Я зайду в аптеку, посмотрю… еще что-нибудь надо? Я говорю: еще надо что-нибудь?!.. Теперь слышно меня?..

Он снова сел на пол — на сей раз с основательностью в движениях, — и чинно скрестил ноги, но, в то же время, присутствовала в этом и некая неуловимая долька мечтательности, которая, впрочем, лишь подчеркивала основательность и чинность, а значит, и существовала ради них…

Облокотился на кровать.

Я тоже присел на кровать и откинулся назад; мою голову защекотали маленькие петельки настенного ковра, а в шею уперлась деревянная спинка, — но было почему-то вполне себе удобно, и я внимательно изучал рисунок на покрывале — все эти сочные тропические заросли и фрукты на розовом, почти телесном фоне, и трепещущих колибри, и вот… кудрявая шевелюра моего брата — это возвышение из колечек, и заросли на нем совершенно иные, высохшие, словно выжженные солнцем, больные, наконец, что особенно подчеркивало несколько седых волосков (а ведь раньше я не разглядел их! — и теперь они поразили меня).

Голова Мишки казалась полуостровом, насильно присоединенным к материку…

…Мишка все более успокаивался и уже называл свою жену исключительно на „вы“; и его слова едва ли не теряли внятность, — он еще отвечал, но так, будто было совсем необязательно, когда именно надо ответить — сейчас или через двадцать секунд… или через две минуты. И казалось, что шум моря, проникавший через приоткрытую балконную дверь вместе с ветром, то неторопливый, то вдруг нарастающий — от волн, которые, ластясь вспененными барашками, ступенями катились по другим волнам, — казалось, этот шум еще более усыплял моего брата и усыпит, в конце концов, но это будет необычный сон — с открытыми глазами, но когда тебе не хочется уже реагировать на внешний мир ни речью, ни мимикой, когда кажется, что просто, по неизвестной причине нет никакой необходимости это делать. И несвободен только в том, что знаешь наверняка: из этого состояния рано или поздно придется выйти и приближаешь выход своим знанием, а не временем, над которым внезапно обрел контроль и научился останавливать, — а значит, несвободен вовсе.

Я так и сидел на кровати уже с выпрямленной спиной, возле Мишки и изредка отпивал из бутылки; мое колено почти касалось нескольких колечек его волос над краем покрывала.

Я все старался сделать самый глубокий вдох, на какой только способны мои легкие: еще, еще, — кажется, в следующий раз мои попытки обязательно увенчаются успехом, — но нет, в последний момент обнаруживаешь, что некое пространство внутри тебя остается зарезервированным. Это не вызывало напряжения, но все же я отдавал себе отчет в странности происходящего.

Я встал, сделал еще пару глотков — в бутылке осталась только пена, медленно оседавшая на дно и из-за цвета стекла казавшаяся рыжей, — и отправился к включенному телевизору…

Я долго вглядывался в картинку на экране, но так до конца и не смог понять смысл того, что вижу… В первый момент мне показалось, что это совершенно заурядный киноприем, который я (как, впрочем, и большинство других людей) видел десятки, если не сотни раз: экран был разделен на две половины, очень тонкой вертикальной полоской; в левой половине некая женщина с таким обильным количеством бигуди на голове, что совершенно невозможно было различить волос, разговаривала по телефону; в правой половине другая женщина, сидя за столом, тоже разговаривала по телефону на фоне закрытых жалюзи, которые воспалились по краям от закатного света, и поначалу я, безучастно блуждая взглядом от одного угла экрана к другому, из одной „половины“ в другую, инстинктивно старался различить ухом отдельные слова (звук был приглушен)… Я принуждал себя искать интерес в том, к чему с самого начала не почувствовал его ни на йоту (помимо, впрочем, того маленького и забавного совпадения, что и мой брат в данный момент разговаривал по телефону), а значит, отыскать этот интерес в дальнейшем был один шанс на тысячу… Как вдруг…

Этот шанс с легкостью выпал — мне открылась чрезвычайно странная вещь. Эти две женщины… дело в том, что они разговаривали… не друг с другом. Порознь. И дело было не только в одновременных движениях губ и той, и другой, — я ведь мог решить, что они спорят или ругаются, — но нет, всякие эмоциональные всплески полностью отсутствовали; они просто вели параллельные монологи — подобно тому, как ведут их два магнитофона, включенные в разных квартирах, независимо друг от друга… Монологи — я неслучайно употребил это слово. Непохоже было, чтобы два человека-„слушателя“ (если таковые на других концах проводов вообще существовали, ибо доселе я полагал, что так механистично можно говорить только с пустотой) хоть однажды прервали женщин каким-нибудь вопросом.

Губы двигались размеренно, выверено — как миллионы губ, которые взглядом выхватывает из окружающего мира человек, затравленный психической атакой, и эти умозрительные „выстрелы“, эти пойманные кадры означают лишь видимую хаотичность слов — а на самом деле в тебя вживляют все, что ты должен знать, все, что хотят, чтоб ты знал, и так, как хотят…

Губы так ни разу и не остановились более, чем на секунду…

Я вздрогнул и принялся машинально искать пульт… потом, осознав, что ищу его, резко остановился — а действительно ли я хочу убедиться?..

Глупости! — я взял пульт с „кожаной рукавицы“ и прибавил звук.

Я не ошибся: они говорили параллельно, без перерыва, абсолютно независимо… одинаковыми голосами. И именно по этой последней причине столь естественным казалось перемежение слов (я даже не смог разобрать ни одного да и противился этому), взаимное проникновение друг в друга — случайное, безотчетное, — до тех пор, пока удлинившееся слово, перестав быть словом, превратится в слуховую смесь, в неисчерпаемый гул, в тяжелые созвучные коллизии, лишенные смысла для слуха и сознания…

Бессознательно же воспринимаешь все — от начала до конца… это не уверенность — это только догадка, которая, родившись в твоем мозгу, начинает двигаться, ускоряться, вот она уже вертится все быстрее, быстрее…

Я приглушил звук.

Развернулся и направился в кухню.

Не могу сказать, что я утратил контроль над собой, — нет, я отдавал отчет в своих действиях, однако чуть позже понял, что мыслил в тот момент… категориями не совсем человеческими.

Пройдя по коридору, я открыл кухонную дверь и снял трубку. Я ожидал найти ответ, — однако сильный треск, шип, раздавшиеся в динамике, отвлекли мое ухо — я понял, что телефон не исправен.

Разобрал ли я голоса? Может быть, я не уверен, но, как бы там ни было, я не сумел определить тембров, не узнал даже и Мишкиного, — так сильна была эта посторонняя какофония.

А вот он… он мог слышать, как я снял трубку.

Я быстро, но тихо опустил трубку на рычаг и направился по коридору… и в гостиной столкнулся с Мишкой.

— Ты здесь?

— Я?.. Да.

— Куда ты запропастился? Я тебя всюду ищу.

Я стоял, смотрел на него и не знал, что ответить. Он сказал: „Я тебя всюду ищу“, — выходит, с тех пор, как он закончил разговор, прошло некоторое время, хотя бы и непродолжительное… Значит, он мог и не узнать, что я старался подслушать его.

Все же — были голоса в трубке или нет? Этого я не мог сказать с уверенностью.

V

После разговора с женой настроение у Мишки существенно повысилось: он принялся насвистывать с мечтательной улыбкой на лице и один раз, когда ему довелось поймать мой взгляд, вскинул подбородок и спросил: „Чего?“ — несмотря на то, что я не собирался говорить. Узнал Мишка или не узнал, — нет, главное, не эти подозрения… экран, разделенный на две половины продольной полосой, и две женщины, механически шевелившие губами перед телефонными трубками, — эпизод с телевизором снова и снова прокручивался в моем сознании.

Против моей воли.

Изображение то и дело возникало в памяти, и когда Мишка, кивнув мне подбородком, задал этот глуповатый вопрос: „Чего?“ — я только помотал головой — старался стряхнуть изображение с глаз.

И тут только вдруг сказал себе ясно (несмотря на то, что заметил приподнятое Мишкино настроение еще полминуты назад): Мишка целиком и полностью поглощен впечатлениями от разговора с женой, — и ничем более.

Мне стало чуть-чуть лучше — во всяком случае, сошли на нет подозрения, что он знал, что я старался подслушать его.

„По поводу телевизора… может тебе просто померещилось?“.

Неожиданно для самого себя, я вдруг улыбнулся — блуждающе.

— Твоей теще лучше?

— Маме Свете? Да, слава Богу. Маша уже завтра приедет — совершенно точно.

Поддаваясь какой-то странной слабости (в сознании), я спросил его, радуется ли он первому, второму или просто приятному разговору. (Я был до сих пор отягощен психической атакой, — которую, вполне возможно, изобрел сам.

А как насчет Мишки? — подсказал предательский голосок. — Если эти две женщины в телевизоре разговаривали с ним…).

„Нет, стоп, остановись! Не смей даже думать об этом!“ — я едва сдержался, чтобы не прокричать вслух…

— …так что познакомитесь, — с энтузиазмом скрестив пальцы рук, Мишка принялся разминать костяшки.

Мы вышагивали по тротуару мимо огромного пятизвездочного отеля; часть подъездной площадки — слева от вращающихся дверей — была оборудована под „спортзал на воздухе“ — тренажеры стояли прямо под открытым небом.

Из-за поворота показалось весьма любопытное средство передвижения, отделанное настолько витиевато и импозантно, что, сколько ни описывай, — так или иначе, пропустишь какую-нибудь деталь. Если же говорить коротко, это был каретный кузов, поставленный на четыре колеса, с молочно-белыми полированными панелями и золотистым узором, оборудованный двигателем; однако „модернизированная“ часть имела, скорее, сходство с автомобилем годов двадцатых — так, например, стальные крылья — тоже молочно-белого цвета — огибали колеса четко по окружности и имели маленькие штативы, на которых стояли шаровидные половинки фар. Спицы колес слились от движения в сверкающий секторный диск; сплошной.

Я встал как вкопанный: водитель, сидевший перед кузовом, за огромным рулем, был одет в просторное белое одеяние. Я успел разглядеть также узкий подбородок и глаза под полями шляпы.

Мишка обернулся и посмотрел на меня. От его неожиданно довольной улыбки меня и вовсе забил озноб.

— Что с тобой, Макс? Испугался каретомобиля?

— Что? — я прикрыл рот; проглотил слюну.

Мишка рассмеялся — конечно, он подумал, что я переспросил, потому что услышал небывалое слово.

— Да-да, мы так здесь называем эту штуковину — каретомобиль. Увеселительная прогулка для туристов… Макс, ты нервничаешь? Что-то не так?

— Что?

Мишка подошел ко мне и положил руку на плечо.

— Что с тобой такое?

„Нет, этого просто не может быть. Не может быть. Миш, неужели тебе ничего не напоминает эта белая одежда? А впрочем, так ли уж она очевидно должна о чем-то напоминать… Может быть, я все слишком преувеличиваю?“.

Я не знал ответа на этот вопрос, однако впервые ясно сказал себе: я должен узнать, — во что бы то ни стало. Выходит, мне следовало поговорить об этом с Мишкой? Да, пожалуй; как бы трудно это ни было.

Тут я почувствовал настоящую досаду и неприязнь к нему — за то, что он до сих пор не сделал ни единого намека — о нашем прошлом; ни речью, ни мимикой, ни взглядом — так словно бы и не помнил ни о чем. „Он, конечно, очень талантливо прячет в себе. Не подает виду — и так естественно у него это получается. Может, это и правильно“.

Я, однако, был абсолютно уверен, что рано или поздно Мишка сорвется.

Все это, впрочем, проскользнуло в моей голове секунд за пять.

Я тряхнул головой.

— Ничего. Каретомобиль, ты сказал?

— Да. Местный „Авто***“ закупил эти штуковины в Турции. В Кемере они более всего популярны.

Бросив взгляд на свою руку, я заметил конвульсивно дергающийся мизинец. Я хотел сказать Мишке: „Водителю, наверное, неудобно весь день кататься в этом… белом одеянии“, — но передумал, и после у меня осталось чувство, будто я остерегся дать намек на…

…Предвестников табора.

А потом я опять сказал себе, что это белое одеяние не могло сказать Мишке ровно ничего. „Вот если бы он видел то, что видел я из окна кинотеатра… А может быть и в этом случае у него не возникло бы и толики ассоциации? Но почему? Потому что те люди, катившие белый катафалк, были не слишком-то и похожи или просто для Мишки не много-то значат эти воспоминания, и он уже не то что почти все позабыл, но просто не придает им значения, что, положа руку на сердце, еще хуже. Поэтому-то он и не выказывает теперь никаких намеков…“………………………………………………………

………………………………………………………………………………………………

VI

Это выглядело настоящим парадом кофеен и ресторанов. Удивительно, насколько сильное и завороженное впечатление полной, совершенной свободы производил этот небольшой переулок (я почувствовал, как клубок мыслей в голове начинает распутываться).

Летние парусиновые шатры „кафе-на-воздухе“ крепились к „головным“ ресторанам — как приставные лестницы в самолетах, — и под каждым шатром дефилировала какая-то свежая, чарующе торжественная жизнь из смеха, жестов и самых разнообразных декораций: стеклянных орхидей и кокосов с ввинченным неоном, потолочных проводов с синими и желтыми светящимися бабочками, небольших ванночек, из которых черпали пунш…

Оранжево-синее пламя на поверхности воздетого коктейля отразилось сначала в наружном стекле первого этажа, затем в нескольких зеркалах позади, и словно бы старалось растопить серебряный холод ресторана.

Проходя мимо шатров, за Мишкой, я увидел блистающий велосипед на штативе.

„Не твой ли это „Орленок“, с которым ты так оригинально помирился пятнадцать лет назад?“.

Тревога.

Нет, конечно, это был не „Орленок“ — современный горный велосипед, выставленный в качестве декорации.

Тревога сменилась удивлением — а потом я почувствовал прежние искры, — мне казалось, я могу прикоснуться к каждой детали и человеку на этом светозарном переулке — стоит только протянуть руку. Под шатрами — случайность каждого движения, расхожесть, — между тем, убери хоть одну составляющую — хоть один предмет или человека — и общая целостность окажется разрушенной.

(Армия белых пиджаков.

Фильм, который я смотрел пятнадцать лет назад, — это была очередная серия „Midnight heat“, — я вспомнил ее, вспомнил зеленое сукно игрового стола и город-государство из фишек, вспомнил саму игру и рулетку, Хадсона и рыжеволосого наркокурьера. Да, тот эпизод, помнится, заворожил детское воображение — и теперь, спустя пятнадцать лет, мне казалось, я в момент проникся им, вычленив самую суть лишь одним-единственным кадром, но испытать я сумел ровно все те чувства, которые мелькали во мне в течение нескольких минут созерцания пятнадцатилетней давности, чувства в сумме и целостности — в одно короткое мгновение настоящего.

И более того, мне показалось, что этот единственный кадр объединил в себе все мое детство — как если бы я, сделавшись частью фильма, оказался последней деталью, объединившей всю киноленту. Хадсон, с которым Стив Слейт сражался подавляющее большинство серий „Midnight heat“, представлялся мне тогда не просто злом, но и тотальным порабощением — там, где присутствует совершенная свобода, найдется и тотальное порабощение, они существуют бок о бок, всегда; и я жаждал разрушить порабощение, но тогда мне этого не удалось: я был не в силах победить Хадсона; сам.

Я проиграл — когда смотрел серию.

Сегодня, снова на короткое мгновение испытав совершенную свободу, я знал, что постепенно обретет форму и тотальное порабощение, — да оно уже, по всей видимости, начало ее обретать — учитывая все то, что я увидел по приезде.

(То, что я увидел в телевизоре, когда Мишка говорил по телефону? И Предвестники табора?

Мне предстоит бороться.

И на сей раз, я должен победить — уничтожив порабощение).

— Обратил внимание? — Мишка качнул головой.

— …Что?..

— На велосипед. Обратил внимание?

— А-а… — я принялся кивать, — да, да…

— Меня часто спрашивают об этом велосипеде. А на самом деле, почти всегда. Хозяин ресторана участник нескольких крупных велогонок.

— Ты говоришь, как опытный экскурсовод, воздающий должное спонсору.

— Верно, все-таки не очень опытный — мне следовало подождать, пока ты действительно спросишь.

Мы рассмеялись. (Я смеялся принужденно).

— Но если серьезно, мне и впрямь частенько приходится быть гидом.

— Чем ты вообще здесь занимаешься, Миш? — я изменил своему решению не задавать прямых вопросов; в то же время, я спросил совершенно невзначай, равнодушно и едва ли не насмешливо.

Мишка, однако, не обратил на мою интонацию никакого внимания (да и на вопрос тоже) — блаженная улыбка на его лице поминутно возвращалась, и даже брови стали оживленно подергиваться. Видно, он был настолько охвачен этим своим странным удовольствием, что совершенно потерял способность реагировать на равнодушие.

Вся идиллия стекла и света, предметов и движений насквозь продувалась морским бризом, который, похоже, действовал на людей как веселящий газ, как наркотик, и полукружные края шатров то и дело вспархивали в такт радужно-гибкой воде, бившей из декоративных фонтанов.

В гуще людей зажегся бенгальский огонь, — метрах в пяти-шести от меня, — но я тотчас почувствовал характерный запах.

И еще я отчетливо разобрал несколько слов:

— …сегодня будет салют, слыхали?..

Сегодня будет салют? В детстве я обожал салюты, однако не стал расспрашивать Мишку — меня что-то удерживало (не то, что я хотел услышать от него ответ на свой предыдущий вопрос, — нет, думаю, меня не располагало это его странное удовольствие).

— …в честь мэра, — расслышал я, между тем, и окончание случайной фразы.

Я снова вернулся мыслями к странному случаю с телевизором в доме, затем то, какое впечатление производил на меня Мишка, разговаривая по телефону, затем каретомобиль на улице и просторное белое одеяние водителя, затем, затем, затем… я понял, что смиряюсь — понемногу (во всяком случае, я мог теперь противопоставить всему этому хоть какую-то прохладу души; почему? меня успокоили искры свободы?)… ……………………………………………………

……………………………………………………………………………………………

……………………………………………………………………………………………

Мы сели в самом конце переулка под красный угловой шатер, в баре, оформленном на манер пожарной станции: на первом этаже машина с каланчой и скопление настенных баллонов — их было больше раз в пять, чем того требовали правила безопасности; сам шатер стоял на красных вертикальных лестницах.

Шум моря слышался здесь особенно сильно, и первые минуты разговора мне приходилось даже чуть повышать голос — во время очередной волны — скорее, конечно, инстинктивно, нежели по необходимости.

Потом я привык.

— Впечатляет?

Я взглянул на Мишку; и понял, что он спрашивает о баре. Тут Мишка объяснил мне, что его теща владеет в К*** парой-тройкой кофеен и баров; и одним рестораном.

— На этом переулке нам принадлежит только один бар — этот, — присовокупил Мишка.

Я улыбнулся.

— Поэтому-то ты и работаешь „гидом в переносном смысле“? Ты имел в виду завлекание новых посетителей? Туристов?

— Почему бы и нет, если это какая-то известная персона.

— А здесь такие попадаются?

— Ну конечно. Например, ты, — без тени смущения, Мишка указал на меня ладонью.

В глазах его светилась улыбка и, я это почувствовал, неподдельное уважение, а вот краешки губ растянулись совсем чуть. (Так улыбается учитель своему бывшему ученику, который стал знаменитостью; сам же учитель остановился в своей жизни в нескольких шагах от славы).

Я махнул рукой.

— Да будет тебе, — но отвернулся и покраснел слегка, и Мишка, конечно, понял, что ему прекрасно удалось польстить мне.

— Я совершенно серьезно, Макс, — в голосе Мишки послышались не просто твердые — даже какие-то жесткие нотки, — тебе только двадцать три, а ты уже автор двух книг и гость известных телепередач.

На секунду мне стало не по себе от его официального тона. Потом я снова улыбнулся.

— Так вот почему ты вспомнил обо мне спустя десять лет.

Он нахмурил бровь.

— В смысле?

— Я имел в виду… — я подался к Мишке, делая вращения кистью руки (так делают иногда в ритм стихотворению, случайно пришедшему на ум, к разговору); чувствовал себя, однако, так, будто совершаю примирительный жест, тогда как, конечно, старался пояснить; и мелькнула в голове какая-то странная вина — совсем-совсем легкая:

— …это послужило поводом?

— Да не знаю, — просто пожал плечами Мишка, — на самом-то деле, как-то все это само собой получилось. Я помню: как увидел тебя по телевизору, подпрыгнул чуть ли не до потолка. И Машу принялся звать — она в другой комнате была. А потом… — он остановился и вдруг примолк.

— Что? Пошел в магазин покупать мои книги?

— К сожалению, здесь не продают серьезную литературу. Только детективы, фэнтези, любовные романы — ну, ты понимаешь, — Мишка снова польстил мне; на сей раз, однако, я пропустил это мимо ушей и даже как-то усмехнулся про себя его лести, — пришлось покупать на заказ. Благо, это не очень сложно оказалось. Кроме того, обе книги вышли в одном и том же издательстве.

— Совершенно верно, — подтвердил я, а затем назвал это издательство.

— Послушай, — неожиданно Мишка вдруг сжал мое запястье, — вот об этом я и собирался поговорить. Маша хотела бы вложить деньги в издание твоих книг — в дополнительные тиражи. У нас есть немножко свободных денег, Макс, так что…

Я спросил его, что требуется с моей стороны. Мишка ответил: только согласие. Тут я, разумеется, принялся объяснять ему, что если Маша рассчитывает получить с моих книг такую же прибыль, как со своих ресторанов, она сильно заблуждается.

— Это же не детективы, которые я писал десять лет назад. Ты прочитал мои романы? — спросил я.

А потом прибавил:

— Которые купил.

— Обижаешь! Конечно, мы с Машей прочитали их. Нам очень понравилось. Она готова вложить деньги… короче говоря, Макс… давай дождемся завтрашнего дня и все обсудим — втроем.

Я спросил его (все еще с долей недоверия), что же все-таки предстоит обсуждать, — ведь он только что сказал, что требуется одно мое согласие.

— Ну… Машу интересует сам процесс книгоиздания, как я полагаю. Куда, какие деньги вкладывать. А также реклама, раскрутка и все такое прочее.

Я сказал, что вряд ли смогу оказаться полезным, — именно в этом вопросе.

Мишка пожал плечами.

— Ну и ладно. Я все прекрасно понимаю: ты писатель, и к самому книгоизданию никакого отношения не имеешь.

— Не имею, — подтвердил я.

— В таком случае, свяжемся с твоим издательством или пригласим человека со стороны. Как бы там ни было, завтра поговорим.

Мне принесли коктейль, Мишке — пшеничное пиво. Бутылка была открыта и из горлышка выглядывала долька лимона; несколько секунд затаив дыхание, я смотрел на эту дольку, затем перевел взгляд на Мишку. Сейчас он смотрел куда-то в сторону, и я, признаться, испытал от этого облегчение.

Может быть, Мишка помнил „Midnight heat“ и решил перенести из фильма несколько деталей — в свой собственный бар? Нет, в это мне не очень верилось.

(Именно таким образом подавали пиво в баре на тропическом острове — с дольками лимона, вложенными в горлышко. Снова совпадение?).

Мишка сказал:

— Почтовый ящик я нашел на твоем персональном литературном сайте.

Я поправил его, что там только ссылка — „Написать письмо автору“. (Мой голос не дрогнул). Мишка кивнул: да, да, верно.

— Так ты здесь просто наблюдаешь за ресторанами, — сказал я утвердительным тоном.

— Ну… да.

— А юриспруденция — ты бросил практику?

— Об этом я тебе тоже хочу рассказать. Тем более, к этому имеет отношение мое знакомство с Машей и масса других вещей, — Мишка подмигнул мне, — ты же хочешь знать, как я докатился до такой жизни?

— Очень, — я вытащил коктейльный зонтик из своего бокала и положил его на стол.

Прежде всего, Мишка объявил, что юриспруденцией он действительно больше не занимается — „и пусть это тебя не удивляет, Макс“.

— А меня это должно удивлять?

— Но я же тогда был таким серьезным, основательным. Ты ведь помнишь? Десять лет назад.

— Ну-у… да.

— Главное, что я понял позже: это все не стоило и выеденного яйца — в моем случае, я имею в виду.

— Почему?

Мишка ответил, что как только его покинули дорогие ему люди, — которых он любил или которые просто для него много значили, — он увидел все недостатки своего дела; увидел, что в нем нет души, и оно перестало удовлетворять его; „многие люди, напротив, погружаются в работу — когда у них личная жизнь ни к черту, но у меня получилось с точностью наоборот“.

— Все это, впрочем, происходило постепенно.

Некоторое время я пристально смотрел на Мишку; он теперь сидел, низко склонив голову над столиком, и внимательно рассматривал бурое стекло бутылки; говорил твердо, но медленно, с паузами.

Я сказал ему, что, надо полагать, смерть матери его подкосила.

— Да, конечно. Но это был только первый человек, которого я потерял. Еще… Девушка, с которой я встречался до Маши… знаешь, я совершенно не был готов… она ушла от меня. К моему лучшему другу, — Мишка выпрямился, — н-да… и знаешь, мне было больно — даже не смотря на то, что я не любил ее.

Мишка принялся рассказывать мне перипетии — о том, как он названивал своей бывшей девушке по трем номерам телефонов — домашнему, мобильному, второму мобильному, — и все выяснял с ней отношения, ругался. Один раз заявился к ней на работу.

„Главное то, что все это было совершенно бессмысленно — я и сам не знал, чего, собственно, добиваюсь, что хочу выяснить. Ведь что сделано, то сделано“.

— Но ты убеждал ее вернуться?

Мишка ответил: да, и это он тоже делал, но более всего его интересовал другой вопрос: что ее не устраивало в их отношениях; не низко ли — с ее точки зрения — то, как она поступила.

— Что она ответила на это?

— Что прекрасно понимает, что это низко, но поделать с собой ничего не может: она его полюбила… ну а что она еще могла сказать, Макс? — Мишка спросил это, будто бы уже защищая ее. (А возможно, так оно и было), — и последнее: я, разумеется, копался во всех наших прошедших ссорах. Вот отсюда-то и вспыхивала новая ссора. Я говорю, это было абсолютно бессмысленно — я думаю, ты и сам видишь, Макс, — повторил опять Мишка.

— Если бы она вняла твоим увещеваниям и захотела вернуться, ты бы принял ее обратно?

— Убедить ее вернуться не было моей главной целью. Да она бы и не вернулась.

— Вот по этим двум причинам я и спрашиваю.

— Звучит несколько парадоксально, Макс.

— И все же это правда. Особенно, если бы это было спонтанным решением и таким же скорым, как твои увещевания. Ты мог бы просто не вынести этого. Нервы бы сдали.

— Возможно, ты и прав. Но сегодня мне это представляется так: если бы она оставила его, а потом вернулась ко мне плавно, через некоторое время, вот тогда, возможно, я бы принял ее обратно.

Мишка говорил несколько шаблонно — я, однако, не стал акцентировать на этом внимания.

Далее Мишка перевел разговор на своего друга.

— С ним я, честно, остерегался говорить.

— Как это?

— Не знаю, — ответил Мишка, — странно, конечно. Ведь она это допустила, но как он — он-то как это допустил? Но я не говорил с ним. Ну, почти… но никаких ссор, выяснения отношений не было. Возможно, потому, что он значил для меня гораздо больше, чем девушка.

— Понимаю.

— Просто разошлись холодно, ничего друг другу не объясняя. Перестали общаться. Как бы там ни было, сейчас я не просто не жалею, что не сподобился тогда на разговор — который, скорее всего, привел бы к ссоре, но даже рад этому. Когда я узнал, что он расстался с ней, понял, что совершенно не держу на него зла.

— Так ты помирился с ним?

— Недавно, год назад. Санька даже приезжал ко мне сюда погостить. Настоящая дружба забывает все, Макс.

Мишка сказал это просто и, что называется, „с жизненным опытом“, — у меня даже холодок пробежал по спине от такой „предельной ясности“.

— Но все это я понял только теперь, Макс, а тогда, — он сложил губы трубочкой, — у меня нервы сдали и вообще к чертям покатились.

Мишка вдруг посмотрел на меня и принялся кивать головой.

— Маша спасла меня. Она настоящий молодец. Ты знаешь, по поводу нее… она не тот человек, который производит первое впечатление, но у нее очень выразительные глаза. Обрати внимание, когда будете знакомиться.

Я усмехнулся (невольно), а затем заметил (отстраненно, повернув голову в сторону), что в доме, кажется, нет ни одной фотографии.

— О, это она не любит, терпеть не может фотографироваться. И правда фотографии это мишура — я теперь это тоже понимаю. Маша их все повыкидывала.

Мишка сказал, что Маша пришла к нему в отдел в качестве клиента. „Сначала она мне не понравилась. Небольшого роста, с прямыми черными волосами, заплетенными в конский хвост; лоб высокий и несколько морщинок — они почти никогда не становились глубже; красная майка и бежевые джинсы. Ступала она очень размеренно и даже мягко — особенно, на правом шаге. Мне даже пришло в голову: почему бы ей не надеть на ноги пушистые домашние тапочки, — и я, как подумал об этом, испытал едва ощутимый дискомфорт“.

Машу интересовала ликвидация предприятия.

„Она назадавала мне целую кучу вопросов, — когда Мишка говорил это, на его лице появилась мягкая улыбка, — главное то, что все они свидетельствовали об ее уже внушительной осведомленности… по поводу ликвидации. — он рассмеялся. — Мое настроение в тот день (как и все последнее время — я тебе говорил) было ни к черту, так что меня, помнится, так и подмывало уколоть: зачем ей вообще понадобилась моя консультация? „Могут ли входить в ликвидационную комиссию работники предприятия или нет? Достаточно ли поместить информацию о ликвидации предприятия в одном органе печати и имеет ли значение, относится этот орган к экономическому разделу массовой информации? Это простая формальность или нет? Как ускорить прохождение налоговой проверки?“ И т. д. Я не уверен, что это были в точности такие вопросы, но примерно так, Макс, понимаешь? Вот“.

Я чуть было не брякнул „Ну еще бы ты был уверен“, но тотчас приказал себе держать язык за зубами.

— Потом еще всякое об итоговом ликвидационном балансе, — прибавил Мишка.

Тут я заметил ему (усмехаясь, на сей раз, про себя), что если он все же действительно выдержал суть, непохоже, чтобы Маша и впрямь разбиралась в вопросе о ликвидации, когда пришла к нему в офис.

— Вот поэтому я тебе и говорю, что был совершенно несправедлив: чего же мне тогда было испытывать еще какую-то неприязнь к ней? — сказал Мишка. — В чем она была виновата?

Я пожал плечами (чувствуя легкое равнодушие… но и разочарование от его слов).

— Ты прав. Ни в чем.

Мишка продолжал:

„Я тогда ответил ей (довольно сухо), что многое зависит от типа предприятия. Маша с готовностью сообщила, что речь идет об ООО. П-ф-ф-ф-ф… видишь, какое забавное было знакомство, Макс?“.

Все вопросы Маша читала из большого блокнота, на глянцевой обложке которого сверкала иномарка. „Пункт за пунктом — к концу списка у меня уже гудело в голове. И вдруг она поднимает глаза и говорит мне:

— Вы же не думаете, что я сама уже обо всем осведомлена? Я ведь так и не спросила ничего по существу.

Это было сказано так искренне и непосредственно — если бы ты только слышал, Макс! И естественно. Меня это не только рассмешило, причем уже абсолютно по-доброму, но и обезоружило. (И я, помнится, очень удивился этой резкой перемене в себе).

— Так спросите по существу. Наконец, — предложил я; улыбаясь.

— А я думала, вы сами зададите мне вопросы — на основании того, что уже услышали.

— Но я пока затрудняюсь это сделать — вопросов было слишком много.

— А вы попробуйте…

Я вдруг почувствовал, что мы начинаем вести с ней некую странную словесную игру, и оба хотели бы ей воспротивиться, но… только не сейчас, чуть попозже.

А потом еще и еще чуть позже… еще чуть…

Это было для меня крайне необычно; я вдруг понял, что очень скоро мы не выдержим, и формальная сторона общения начнет уходить.

Видишь, Макс, с самого начала Маша подарила мне нечто новое“.

Маша предложила Мишке приехать к ней на предприятие.

„Приехать?“.

„Ну да, и прямо сейчас“.

Я было принялся объяснять ей, что лишь консультирую клиентов, а если ее интересует оценка предприятия на месте, то надо обратиться в…

— Но я прошу вас, — твердо сказала она, сделав ударение на последнее слово.

— Меня?

— Да, вас.

— Послушайте, я не могу бросить работу и…

— Когда заканчивается ваш рабочий день?

— Через полчаса.

— Хорошо, я подожду.

— Вы предлагаете мне поработать сверхурочно?

— Да, вы не против?

— Можно один вопрос, — легкая улыбка; я поднял вверх указательный палец.

— Пожалуйста.

— Почему вы хотите, чтобы это был я?

— Потому что мне рекомендовали вас — как одного из самых компетентных и квалифицированных сотрудников.

— Неужели? Кто рекомендовал, если не секрет?

— Ваши коллеги, — ответила она.

После этого я начал уже подозревать, что моя встреча с ней не случайна».

— В каком смысле? — спросил я Мишку. — Ты заподозрил, что твои коллеги занимаются сводничеством?

— Что-то в этом духе, да.

— Они знали о твоей… — я запнулся, — …ситуации?

— Ну… да, пара человек знала. Но только в общих чертах.

«Предприятием, подлежавшим ликвидации, оказалась обувная фабрика, хиленькая, половина станков с десятилетней амортизацией. Когда уже по прибытии я просматривал документацию, обратил внимание на фамилию владельца — Проскурин.

— Это ваш…

— Это мой отец. Он умер несколько недель назад, — я заметил, что сказала она это как бы невзначай, безо всякого выражения.

Я спросил ее, почему она хочет ликвидировать фирму, которая приносит доход, пускай и небольшой. Можно продать ее. Маша ответила, что для нее это слишком накладно — искать покупателя; легче закрыть и пустить все с молотка. А потом еще прибавила (очень ровно):

— Эта фирма принадлежала моему отцу.

Я вздрогнул, но спрашивать ничего не стал, а вперился в устав, который она мне дала. Маша продолжала (после небольшой паузы):

— Я здесь не живу, я приехала сюда всего неделю назад.

— Вы с отцом не были близки?

— Я вообще не знала его — практически.

Она взглянула на меня молча; снова выдержала паузу, находясь в нерешительности (а может быть, в тот момент мне просто хотелось так думать). Потом произнесла:

— Лучше покончить со всем этим.

— Вы хотите, чтобы ничто вам не напоминало о нем? — не выдержал я.

Я переступил еще одну черту.

Я был не в силах определить причин, однако Маша вызывала у меня все большее расположение. Вопреки даже тому, что я-то никогда бы не стал поступать на ее месте так, как она собиралась поступить. Я испытывал чрезвычайно интересные ощущения. Вообще я позже сделал весьма важный вывод, Макс: по-настоящему любишь человека, который тебе интересен», — сказал это Мишка даже с назиданием; я узнал этот тон, — Маша ответила мне, что ничем не обязана своему отцу и не любила его. И я поразился спокойствию, с которым она это говорила.

«Послушайте, давайте займемся уставом, если вы не против…»

Наши взгляды встретились. (Мы сидели в кабинете ее отца, по разные стороны стола, — ровно такое же положение, друг против друга, как и два часа назад, будто и не покидали моего кабинета, — только теперь я сидел в клиентском кресле). Я подумал: «Она, наверное, видит, как мои глаза торчат поверх этого устава», — и мне стало почему-то забавно, и я даже улыбнулся, но лист бумаги, слава Богу, скрыл мою не слишком уместную улыбку.

«Конечно», — я опустил взгляд. (За секунду до этого мне показалось, будто что-то скользнуло в ее зрачках. «Неужели она все-таки видела эту улыбку?.. Да нет, не может быть»).

И так мы снова принялись обсуждать ликвидацию предприятия, которое приносило доход. Первый этап ликвидации, второй, там несколько пунктов, а в этом, третьем пункте еще важный подпункт, а впрочем, нет, он отсутствует, потому что предприятие приносит доход, и часть проблем с кредиторской задолженностью отпадает… Наконец, смешно стало — я пригласил ее в кафе.

Там я признался Маше, что впервые смеялся над несуразностью бумажной волокиты.

«Почему это произошло с вами теперь?»

«Я не знаю… Скажите, а вы знакомы с кем-то из моих коллег?»

«Что?.. — она посмотрела на меня. — В каком смысле?»

«Вы… вы же сказали, что кто-то порекомендовал меня».

Маша так и продолжала пристально смотреть на меня, потом вдруг улыбнулась.

«A-а. Я все поняла».

«Что вы поняли?» — я покраснел.

«Вы хотите знать, не старался ли кто-нибудь специально нас с вами познакомить. Другими словами, случайна ли наша встреча».

Такой прямолинейности я не ждал, а потому вспыхнул; затем пробормотал:

«Ничего подобного», — но тон вышел извиняющимся, так что я выдал себя с головой.

Маша сказала (выдержав значительную паузу):

«Нет, наша встреча совершенно случайна. Хотя мне действительно рекомендовали вас ваши коллеги», — смотрела она при этом в сторону и опять улыбалась.

Я выдавил:

«Рад это слышать».

«То, что никто из ваших коллег не занимается сводничеством?»

«Нет, то, что мои коллеги ценят мои деловые качества», — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более официально.

«Вы мнительный человек, господин Левин, — сказала Маша, — неудивительно, если из-за этого вы часто ссоритесь с близкими людьми».

Я уставился на нее. Думаю, я снова покраснел, только слабее, — я был поражен и, кроме того, меня, что называется, задело за живое. На секунду у меня мелькнуло в голове: «Да кто ты такая, чтобы говорить мне это? Мы с тобой знакомы всего несколько часов!» А потом… я рассмеялся. Ведь в ее голосе слышалась все та же непосредственность и обезоруживающая простота (позже я услышал от нее еще очень много вот таких простых и, в то же время, весьма дельных замечаний — дельных не потому даже, что они попадали в самую точку, — нет, они были действенны — вот в чем все дело; я понял, что многие проблемы, которые мучили меня в жизни, — это мною же изобретенные монстры…).

Мишка посмотрел на меня и покачал головой.

— И я имею в виду не только ситуацию с моей бывшей девушкой.

— Я понимаю.

— Хотя многое было завязано на этом. Это моя вспыльчивость… но сам я в одиночку не в силах был совладать с собой. Ты же понимаешь, о чем я говорю, Макс?

Я молчал. Мишка смотрел на меня некоторое время, ожидая, очевидно, поддерживающей реплики — смотрел абсолютно спокойно и уверенно; и то, что я так в результате и не произнес ни слова, нисколько его не смутило.

Спустя полминуты он снова заговорил.

— Но самое удивительное-то другое. Ты, наверное, думаешь, что я прислушивался, потому что любил ее.

— Это не так? — отреагировал я.

— Думаю, что нет.

— Ты не любил ее?

— Ну… она много значила для меня. Я прислушивался, потому что хотел полюбить. Я знал, что хочу полюбить.

— И сейчас ты любишь ее?

— Да, — ответил Мишка, — я люблю ее.

И снова все те же спокойствие и уверенность. Но главное — облегчение и веселость на лице, — словно он боялся, что не полюбит, но все-таки сумел это сделать… да нет, ведь так и было.

Он полюбил, чтобы успокоиться.

«После того вечера в кафе я предложил ей встретиться еще раз — уже безо всякой „ликвидации“.

Вот так, собственно, мы и начали встречаться, а через полгода поженились. Разумеется, было не все гладко. Часто мне стоило огромных усилий, чтобы совладать с собой, — иногда меня попросту добивала Машина въедливость, — я, по крайней мере, называл это въедливостью — в критические моменты; мне начинало казаться, что Маша все время меня поучает, тогда как она… ну, я тебе уже говорил: она видела моих монстров лучше меня… Не сказал бы, что мы много ссорились — нет, у нас происходило следующим образом: мы просто расставались на некоторое время, это была своеобразная игра, я бы даже сказал, проверка отношений: кто же из нас не выдержит и первым позвонит. В первую такую проверку позвонил я — сдался, что называется… и если бы ты знал, как я был счастлив спустя один день, что сдался, — я ведь впервые остро почувствовал, что мне действительно не хватает этого человека».

— Это и был первый шаг к любви?

— Еще один, — поправил Мишка, — но ты прав в каком-то смысле, потому что по ширине он стоил десяти предыдущих. Ну, а в другой раз… в другой раз она позвонила, — лицо Мишки озарилось мечтательной улыбкой; взгляд теперь был устремлен куда-то мне через плечо, далеко, — заявила мне таким официальным тоном, чтобы я не забывал, что она наняла меня, помочь в ликвидации предприятия, которая еще не закончена. Что заплатила деньги — словом, все равно придется увидеться еще раз… пф-ф-ф-ф-ф, представляешь? Вот после этого я и сделал ей предложение.

— Вы переехали сюда?

— Да. К ней домой, — сказал Мишка.

Затем признался, что в результате бросил работу без особых сожалений — его ничего не связывало с людьми, которые окружали его.

VII

— Что скажешь? — осведомился Мишка.

— Думаю, ты полностью научился объяснять себя.

Он оживился.

— В каком смысле? Кому объяснять?

«Самому себе»… Я, однако, так и не произнес этого вслух — только брови поднял.

— Ладно, — Мишка улыбнулся; мягко, — видно, ты уж сделал себе какие-то выводы. А вести себя будешь так, словно ничего не случилось. Узнаю Макса!

Что он имел в виду этой последней репликой, мне осталось неясно. Какие-то конкретные эпизоды нашего детства? Я вдруг почувствовал непреодолимое желание поговорить с Мишкой о детстве, обо всем нашем прошлом — не надо уже никакого укрывательства. Глупо укрываться! Скучно, даже страшно жить вот так, как он теперь живет — в свое удовольствие, счастливо и бездеятельно, неторопливо и во всем всегда понимать себя, зная вдоль и поперек. Не осознавать, в то же время, никакого страха и даже скуки.

Теперь мне нисколько не было удивительно, что Мишка и словом не обмолвился о прошлом — я не хочу сказать, что он действительно позабыл о нем, — нет, разумеется, — но он и не играл, как мне раньше казалось. Дело здесь обстояло иначе (я все же не был уверен до конца, но склонялся к этой мысли): Мишке просто представлялось совершенно неестественным упоминать обо всем, что меня так тревожило, упоминать здесь, в этом «райском местечке»; он был глубоко убежден, что это даже и неуместно — во всяком случае, мне нужно дать отдохнуть — сперва. Отдохнуть!

О Боже…

«Наверное, он уже теперь, в тридцать лет думает, что его жизнь прожита не зря».

И словно в доказательство моим мыслям (и опережая желание поговорить о детстве) Мишка заявил вдруг:

— Знаешь, последние годы я более всего мечтал создать крепкую семью. Не такую, в какой я вырос. И думаю, у меня получается это делать пока… я говорю пока, потому что мы ведь с Машей до сих пор так и не завели ребенка, но очень скоро…

— Надо же!..

Это восклицание, а затем звонкое прищелкивание языком, свидетельствовавшие, по всей видимости, о фатальном невезении, заставили меня обернуться и посмотреть назад — на проездную дорогу, в которую перекрест упирался переулок. Оказывается… некоторое время назад, метрах в пяти, прямо напротив нашего столика остановился…

… (я вздрогнул)…

Каретомобиль.

Небольшого роста водитель, вылезши из-за огромного руля, суетливо бегал туда-сюда, качал головой, наклонялся, упирал руки в бока и чертыхался, а белое одеяние с длинными рукавами, в котором, казалось, он вот-вот запутается, и трагедийно изломленные пальцы в лайковых перчатках создавали впечатление, будто передо мной и Мишкой разворачивается театральная постановка; и плотная базальтовая штора, закрывавшая окно кузова и походившая на фрагмент кулисы по ту сторону декорации, довершало это впечатление.

Инстинктивно я снова и снова изучал водителя. Черные, коротко стриженные волосы (шляпы на голове не было), мясистое лицо, глаза небольшие, близко посаженные… словом, ничего примечательного, совершенно.

Чуть позже, стараясь определить, что такое у него стряслось, я принялся оглядывать каретомобиль — опасливо, украдкой. Поломка, это ясно, но что именно…

Когда я снова взглянул на Мишку, обнаружил, что он тоже теперь следит за происшествием, — поминутно; а потом… я понял… что, не заметив, успел уже развернуть свое кресло — к месту «представления».

Мишка заговорил, но я уже совершенно не мог сконцентрироваться на беседе — я сидел как в тумане. У меня снова подергивался мизинец на руке; конвульсивно.

По другую сторону проездной дороги, над каретомобилем, зажглось три фонаря — слепые белые квадраты, насаженные на высокую парковую ограду; было светло, но сосновая зелень, в мгновение ока умывшись мертвенным светом, потеряла сочность и перспективу…

Интересный сад.

Я контролирую все, не только каждую сосновую иглу этого сада — все вокруг…

…кроме этого суетящегося Предвестника табора — его я смогу взять под контроль, только если, уняв свой мизинец, сумею ощутить лески на каждом пальце… …………………………………………………

……………………………………………………………………………………………

……………………………………………………………………………………………

— Ну и куда он делся, интересно знать… — произнес водитель на дороге, совсем уже приунывшим, усталым голосом.

Преодолевая безвременье, я отвел взгляд от дергающегося мизинца. Водитель уже прекратил бегать — стоял, облокотившись на переднее крыло каретомобиля, взгляд устремил в направлении улицы, пятерню с плотно сомкнутыми пальцами приставил ко лбу, на манер козырька, — жест по привычке.

— Да что у него там стряслось? — сказал Мишка.

Я резко посмотрел на него.

— Что?..

— Пошли, посмотрим, — Мишка стал подниматься из-за столика.

— Нет…

Я инстинктивно схватил его за руку… потом отпустил.

— Не знаю… зачем?

— Пошли, пошли…

Обогнув столик, Мишка шагнул на тротуар — на несколько секунд его волосы опутали парковую зелень, залитую мертвенным светом. Потом сосновые иглы высвободились.

— Эй! У вас неприятности?

— Да уж, еще большие меня ожидают в «Авто***». Видали колесо? Заднее…

Мишка наклонился.

— Ага…

Продолжая сидеть за столиком, я, наконец, уразумел причину водительских мытарств и головных болей: на заднем колесе «полетела» спица — выбитый железный прут торчал из обода, препятствуя вращению; удивительно, как не погнулись остальные спицы — видимо, поломка произошла не на полном ходу.

— Вы турист?.. Нет, видно, раз интересуетесь чужими неприятностями… — заметил водитель капризно.

— Мы с братом обратили на вас внимание. Все никак не могли взять в толк, что у вас случилось.

— Случилось!.. Хорошо еще я был пуст. Вези я кого-нибудь, от меня бы точно потребовали возмещение — за моральный ущерб.

— Ну, это вы преувеличиваете.

— Нисколько! — водитель воскликнул с таким жаром, что Мишка невольно посмотрел на него; и выпрямился, — не далее, как на прошлой неделе, одна старушенция выжала из меня порядочную сумму за то, что я подпрыгнул на булыжнике и приземлился за светофором — ну, заехал на какие-то там полметра, ничего, а она растявкалась — слышали бы, как меня поливала! У нее, видите ли, племянник остался в отеле, «мой Тема говорит, что меня никуда нельзя отпустить, я насилу вырвалась, и вот, пожалуйста — из-за таких, как вы, он и держит меня на коротком поводке». А я подумал: «Да уж, тебя только на поводке и держать». Но вслух, разумеется, не сказал — не сказал вообще ничего, а то такое бы началось! Она и так все не унималась, «у вас, мол, здесь недавно авария была, в этих же где-то местах, как же вы можете сохранять внимание, если, говорят, по пятнадцать часов работаете без перерыва. Вот и на тебе: авария! Все пассажиры погибли». И тут уж я, конечно, не сдержался, крикнул ей, что никто там не погиб и нечего сплетни разносить. Да-да, так и сказал, хотя вы же знаете, как нас натаскивают: клиент всегда прав и на все нужно реагировать: да, мол, понял — и никак иначе. Но я же не дрессированный турок в отеле, извините! Чтобы только кивать и улыбаться сквозь растительность на лице. Но мне, конечно, тут надо было помалкивать, признаю. Эта старуха еще больше прицепилась, ее вдруг осенило: «Это вы вели ту машину!», — говорит. Я молчу. Ну а она воскликнула «О Боже, да вы и сейчас пятнадцать часов работаете, небось!», вывалилась из кузова и фьюииить… — указательным пальцем водитель изобразил витиеватую траекторию. — … Ну а потом нажаловалась, ее сын затребовал денег в компании; пришлось, естественно, из своего кармана платить… не то в суд бы обратились, точно, и не жалко людям растрачивать драгоценное время на курорте!.. Представляете?..

Всю эту громадную тираду водитель выпалил, как на духу, будто доселе только и ждал, кого бы найти в слушатели, поделиться тем, что так и рвалось у него изо рта. (С того самого момента, как его заставили выплатить компенсацию). Позднее я пришел к выводу, что тирада, конечно, была заранее подготовлена.

Водитель хватался то за голову, то за полы своего одеяния.

Я начал медленно подниматься из-за стола… затем снова сел. Затем, все же решившись, встал — уже увереннее; сделал четыре осторожных шага к каретомобилю (на несколько секунд остановившись после первого шага).

Мишка, тем временем, поинтересовался у водителя:

— Неужели вы работаете по пятнадцать часов в день?

Сказано это было с оттенком: «Я уже принял вашу сторону и спрашиваю только для того, чтобы вы почувствовали мою поддержку. А тот, другой человек, с которым вы конфликтовали, безусловно, ошибается».

— Ну конечно нет! У каждого из нас смена по четыре часа, ну, некоторые две берут, но не больше. А больше и нет…

— Вот-вот, я так и думал. Но это действительно вы вели?..

— Что?

— Я имею в виду, тот каретомобиль.

— О котором старуха говорила? Да никто там не погиб! — в сердцах воскликнул водитель.

— Верю.

— Как было дело, я сейчас вам расскажу…

— Нет-нет, давайте лучше займемся вашим колесом, хорошо?

— Точно! Давно пора. Ну и что посоветуете делать? Я послал своего брата за щипцами, в кабак к Видулину… знаете Видулина?

— Конечно.

— Вот. Но брат что-то не возвращается, времени уже черти сколько прошло.

— Зачем щипцы? Откусить кусачками с другого конца да и все, — предложил Мишка.

— Э-э, нет. Только развинтить и предъявить в этом виде — никак иначе. За один месяц три неприятности — начальство уже взяло меня на вооружение.

— Боюсь, здесь уже кто-то поработал кусачками, — заметил я.

(Мой голос не дрогнул — поначалу было тяжело произнести хоть слово, однако я ведь уже, что называется, преодолел себя, все же подойдя к каретомобилю).

— Что?

— Вы разве не обратили внимания?.. И ты Мишка. Она же просто перекушена.

— Как так? — водитель подбежал ко мне и уставился на колесо.

— Да так же. Втулку видите? Даже крючок остался в пазу.

— Не может быть! А ведь верно… ну, это, значит, пострелята пошалили, черт бы их побрал.

— Какие пострелята? — осведомился Мишка.

— Дети. Какие же еще! — горсть теплого воздуха, выплюнутая водителем, разбилась о мою щеку; у меня все напряглось внутри.

— Как это могло выйти? — осведомился Мишка.

— Я не знаю, — водитель озадаченно потирал подбородок, — я затормозил, проезжая мимо переулка. Мы с братом собирались поужинать… и вдруг слышу сзади какой-то треск. Обернулся — вот тебе на, поломка! А на самом деле выходит… Ну не знаю, я никого не видел.

Еще несколько секунд мы осматривали колесо; я машинально теребил пальцами железные крючки на концах спиц, вставленные в пазы.

— Раз спица перекушена, то ее можно перекусить и с другой стороны, — решил водитель.

— Уверены?

— Да.

— Тогда я могу попросить кусачки в «пожарке», — сказал Мишка.

— Там есть? Вам дадут?

— Конечно. Это мой бар.

— А-а-а… — водитель понимающе закивал.

Мишка направился в бар.

Я поднялся с корточек. Идти вслед за Мишкой или остаться здесь? Я порывался уйти, но что-то меня все-таки удерживало.

Водитель теперь, как я совсем недавно, теребил крючки на втулке… как вдруг его рука застыла, он повернул голову и посмотрел на меня.

— Идите с ним.

— Что?..

— Идите, идите…

Он сказал это настойчиво, нет, скорее, даже настоятельно; это так странно звучало — как какая-то рекомендация.

Я развернулся и тоже пошел в бар.

Мишка стоял возле кассы, представлявшей собой небольшую кабину пожарного автомобиля; переговаривался с кассиром, светловолосым парнем, похожим на работника «Макдональдса», — с козырьком и в клетчатой рубахе.

Мишка то и дело зачем-то вставал на цыпочки и уважительно поглядывал на зеленый индикатор, но разговор целиком и полностью состоял из фраз типа: «Как дела?», «Да ничего, хорошо», «А-а, ну понятно, у меня тоже».

— Ну что там? — он посмотрел на меня, — все в порядке?.. Я послал уборщика, он принесет сейчас. Сказал: «Кусачки? Как же, как же!.. Я тут недавно так намаялся с прочищением раковины, что хотел их применить». П-ф-ф-ф-ф-ф… Эй, Илья, — он снова обратился к кассиру, — познакомьтесь, между прочим, это мой…

Мишка не договорил, потому что у меня за спиной взвыл мотор, — резко вытянул шею в сторону, чтобы посмотреть мне за плечо. Глаза расширились от удивления, белки засветились.

Я посмотрел на дорогу. На месте каретомобиля я увидел густые клочья дорожной пыли, за которыми исчезла парковая ограда и листва, — не потеряли четкости только слепые квадраты фонарей.

— Не понял… — Мишка обогнул меня, положив руку на плечо; удивленно направился мимо столиков.

Мы вышли на дорогу. Пыль уже слегка осела; зад каретомобиля посверкивал метрах в десяти от нас.

— Он что, сказал, что уедет? — Мишка уставился на меня.

Я пожал плечами.

— Нет.

— Ничего не… врубаюсь. Вы отломили спицу?

— Нет.

— Как же…

Мишка обескуражено стоял с приподнятыми руками, ладони вверх.

— Нет, я не понимаю… брат его, что ли, вернулся?

— Когда ж он успел!

— Ты не видел?

— Я видел столько же, сколько ты.

— Не понимаю, — в очередной раз повторил Мишка.

Его руки начали опускаться; две секунды, и правая задела карман брюк… Вдруг Мишка посмотрел на карман и намеренно уже запихнул в него руку; сделал пару резких движений кистью.

— Макс, кошелек!..

— Что?

— Кошелька нет! — он щелкнул пальцами и крутанулся вокруг собственной оси; один оборот — на триста шестьдесят градусов, — черт, кошелька нет!.. Ты не помнишь, куда я его клал? Не видел?..

— Нет, — я таращил глаза.

Мишка снова взвился.

— Черт!..

Первое, что мы сделали, внимательно обсмотрели стол, за которым сидели, и окружающее пространство; затем направились к кассе, изучили все и там. Тщетно.

Излишне, говорить, что наши поиски сопровождались досадными и бесполезными репликами, вроде:

— Это портмоне, да?

— Да!

— Какого цвета?

— Коричневого… Светло-… Черт! Идиотизм!!..

— Ты сам-то не помнишь, что последний раз с ним делал?..

…и т. д.

Кошелька и след простыл.

Мишка дергался, брызгал слюной; мне вдруг пришло в голову, что если бы поблизости оказались шахматные фигуры, он обязательно стал бы кидаться ими. Не в меня, нет, конечно, — во все стороны, беспорядочно.

Как тогда, пятнадцать лет назад…

И мне вдруг стало приятно от этой мысли: «вот так, уже значительно лучше». Я готов был спорить, что теперь-то Мишка совершенно не мог объяснить себе, что с ним происходит, чему, казалось, за последние годы научился уже в совершенстве.

Нас окликнул кассир.

— Что у вас случилось там?.. ……………………………………………

……………………………………………………………………………………………

В конце концов, мы прекратили поиски; сели за стол. (Кассир, разводя руками, вернулся на свое место еще несколькими минутами раньше. Он предлагал вызвать милицию, но я дал ему знак обождать).

— Уже ВСЕ на нас смотрят. ВСЕ, черт возьми… — Мишка просто выплевывал слова и дергал головой — сверху вниз, словно в такт тяжелым ударам барабана; чрезвычайно нервно — как прежде.

На нас действительно многие глазели.

— Успокойся… Какая разница. Прогуляемся?

— Но как же… — снова он выплюнул три слова, — может, еще поищем?.. Может, не нашли?

— Давай прогуляемся, — я старался, чтобы слова звучали не настойчиво — настоятельно, как какая-то рекомендация.

Глава 2

I

Мы вышагивали по тротуару в направлении, противоположном тому, в котором уехал каретомобиль, — я настоял на этом.

— Черт, надо же попасть в такую идиотскую историю, а! И главное то, что ну просто на пустом месте… — головой Мишка уже не дергал, только говорил очень едко, неторопливым понижающимся голосом, — впрочем, так всегда и бывает. Да-да, так всегда… Это он украл, точняк. Но когда? Когда? Наверное, я наклонился к колесу и… во второй раз. Когда я второй раз наклонился, вытащил из кармана. Когда ты тоже уже подошел, — Мишка щелкнул пальцами словно его осенила гениальная идея, — точно! Потому что первый раз — я только подошел, помнишь, и стал поломку рассматривать? Помнишь?.. Нет, тогда у него еще не было удобного случая — ты сидел под шатром и мог увидеть. Слушай, ты запомнил приметы водителя?

— Да.

— Я тоже… вроде бы. Сегодня же обратимся в «Авто***»… да нет, надо в милицию заявлять, какое там! Если ты устал, можешь идти домой. Я тебе дам ключи. А я тогда…

— Мы не найдем водителя, — произнес я тихо, но убежденно.

— Почему? — Мишка резко повернул голову.

Я спросил:

— Сколько там было денег?

— Да я и не помню… — ответил Мишка чуть мягче, — но больше тысячи — это точно… Черт! Ну и дураки же мы с тобой, что не раскусили его. А впрочем, нет, это я дурак, только я. Ты-то как раз увидел, что спица перекушена… ты действительно считаешь, что мы не найдем его? Почему? Я не понимаю. Хотя нет, понимаю: он все спланировал заранее, подготовился, и наверняка теперь исчезнет без следа… Но ведь какой розыгрыш, а? И спицу ведь специально перекусил, выходит. Послушай, нет, должен же быть какой-то след в «Авто***»… это же каретомобиль, он точно из «Авто***»… может быть, этот придурок украл его, не знаю.

Так Мишка и продолжал рассуждать вслух — и дальше, и дальше, приходя то к одной догадке, то к другой, правдоподобной или абсолютно нелепой, — безо всякой системы, — а я, между тем, чувствовал, как у меня постепенно поднимается настроение. Нас с Мишкой отыскало очередное приключение? Пожалуй. (Будь мы детьми, я бы, разумеется, принялся уговаривать Мишку, что мы, напротив, «не только должны отыскать пропажу, но и непременно последовать за вором, совершившим такое наглое преступление, и произвести арест. И Стив Слейт нам в этом поможет». Теперь мы с Мишкой в каком-то смысле поменялись ролями. В то же время, я был абсолютно убежден, что он не станет заявлять на водителя — в милицию или в «Авто***», — но попричитает, поругается, а потом просто примирится с пропажей — все.

Опять все то же плавание по течению, унылые воды жизни… Впрочем, достаточно уже и того, что Мишка выбит из равновесия.

У меня из головы не выходило Мишкино замечание: «И спицу ведь специально перекусил, выходит».

Специально. Для того, чтобы ограбить нас.

Нас — и никого другого… неужели действительно такое может быть?

А почему нет? Так бывает… в детстве…

И в то же время в Предвестниках табора никогда не было ничего детского — только театральная постановка.

— А этот его брат, который за щипцами ушел якобы. Ну это же вранье полное. Надо было догадаться: какой брат может быть, зачем брату ездить с ним на каретомобиле? Да, это мы точно должны были раскусить. А зачем такая выдумка? — очень просто: чтобы в случае чего отослать нас за ним, а самому в это время смыться. Он же не мог знать, что еще раньше представится удобный случай, и я за кусачками в бар пойду. Что он тебе сказал, между прочим? Почему ты к кассе подошел?

Я ответил, что никакой особенной причины не было — ответил именно этими словами, ничего сверх; о том, что водитель сам отослал меня и об его странной интонации я умолчал.

— Все липа! Все спланировано: от и до. Черт! — Мишка внезапно опять плюнул и дернул головой, — и все только с тем, чтобы стащить кошелек. Зачем? Кто поймет этих щипачей!..

Специально. Все спланировано. Специально. Для того, чтобы ограбить нас. Нас — и никого другого.

Вот зачем столько усилий.

Спланировано… …………………………………………………………………

……………………………………………………………………………………………

……………………………………………………………………………………………

Темнота накрыла город за считанные минуты; эти улицы, с дребезжащими от бриза соснами и лиственницами (некоторые деревья были освещены фонарями, но основная масса — черные копны с торчащими иглами; глядя на эти копны, почему-то становилось теплее).

Мне запомнилось двухэтажное каменное строение, встретившееся на пути: в первую секунду мой взгляд выхватил колпак яркого света под деревянным козырьком, — и тотчас колпак исчез.

«Окно погасло».

Однако по приближении я рассмотрел лишь углубление в стене, сантиметра на два, как раз по форме напоминавшее колпак: никакого окна, только архитектурная отделка. Откуда же свет? На противоположной стороне улицы спуск в сквер — тот самый, с рыжей землей, однако мне удавалось разглядеть отсюда лишь верхние половины сосен, освещенные фонарями.

Я спросил Мишку о салюте и вдруг понял, что оборвал его на полуслове.

— Я говорил, где бы нам теперь деньги достать. Вернуться домой? Неохота — лучше уж в бар, из кассы взять. Потом, попозже.

Я сказал ему, что у меня есть деньги.

— Хорошо. Ты о салюте спрашивал? Мы как раз в правильном направлении идем.

— Неужели? На какую-то площадь?

— Нет-нет. Салют над морем.

— А-а… — я закивал головой, уже оценив это светопредставление — в своем воображении.

Мне, однако, представлялись только зыбкие отражения на морской глади.

— Очень красиво, — сказал Мишка.

— Верю. Салют в честь мэра?

— Как ты узнал?

Я промолчал.

— Услышал, наверное, где-то… — тотчас ответил за меня Мишка, — когда в «пожарке» сидели? Все туристы на берег сбегутся… Кстати, помнишь, этот водитель, он все негативно отзывался о туристах? Почему, интересно? — вспоминая, Мишка уже саркастически улыбался, едва ли не весело, однако, скорее, все же, по причине, что это была мысль, не особенно связанная с тем, о чем он только что говорил, нежели если у него уже изглаживались неприятные ощущения, — просто так, для игры, чтобы пустить пыль в глаза? Да, скорее всего…

Мишка сказал, что ему осточертела толпа, и предложил пойти на мост. Я спросил его, тот самый ли это мост, который мы проезжали сегодня на такси.

— Да.

В очередной раз я вспомнил ступенчатый постамент и рекламные флаги.

— С моста очень хороший вид, и народу совсем немного, — сообщил Мишка.

II

Два рекламных флага разрывались, штормили на ветру, испещряясь морщинами и разглаживаясь. Третий — самый правый — так и оставался приспущенным, и на секунду меня охватило разочарование — так печалятся о недовершенном празднике. При каждом порыве ветра флаг не вспыхивал, как пламя, а только подергивался — нелепо, безжизненно, — но я знал, что стоит только потянуть за канат…

Я не стану этого делать. «Разве ты не жаждал нарушить этот рай? — который раем никогда и не был…»

Подойдя вплотную к парапету, Мишка быстро курил, делая нервные, прерывистые затяжки; докурив одну сигарету, он тотчас достал следующую.

Я стоял позади, метрах в двух, но даже с этой позиции уже открывался отличный вид на море (не так, как на другой стороне моста, где днем я смог различить лишь отражения-зайчики на небе, — да и те были одной лишь игрой воображения); берег тоже было видно, и людей, уже подтянувшихся к морю на представление, и прибрежные сосны и лиственницы — черные причудливые тени, звенящие и осторожно потрагивающие друг друга от изменчивого бриза; по-прежнему от созерцания этих теней становилось теплее.

Две яхты на самой середине непроницаемо темной морской глади, с желтыми и голубыми оконцами и с подсветками на бортах, походили отсюда на детские игрушки с цветными стеклышками и электрической лампочкой внутри. Гирлянда из флажков, по всей видимости, опоясывавшая обе яхты по периметру, тут и там крепилась к низеньким железным перилам, вделанным в борта (колючие бусины, оплетавшие иглы), — флажки и перила выглядели настолько миниатюрно, что, казалось, я способен различить это глазом лишь по причине, что вижу и то, и другое вкупе. Огни разделительных буев, сиявшие ближе к берегу, добавляли водной мозаике кровавые тона.

— Откуда будут стрелять? С яхт?

— Да, — Мишка кивнул как-то незначаще; он задумчиво стряхивал пепел за парапет.

— Ты успокоился? — спросил я.

Мишка ничего не отвечал некоторое время; затем:

— Можно один вопрос, Макс?

— Конечно.

— Эта история, которую я рассказал тебе… — он остановился, казалось, что-то выверяя; его губы, бесшумно шевелясь, пропускали дым, — только ответь мне искренно, ладно?

— Хорошо, — тихо пообещал я.

— Она… показалась тебе глупой, да?

Мишка так и стоял ко мне затылком, почти (его профиль я все же видел), не оборачивался и, задав этот вопрос, снова стряхнул пепел, на сей раз, однако, притронувшись указательным пальцем к окурку всего один раз.

— Глупой? — переспросил я нерешительно, но Мишка очевидно расслышал не вопрос — утверждение.

Он обернулся и качнул головой.

— Да?

Тотчас мне стало неловко от того, что он неправильно расслышал меня; пожалуй, если я и не хотел отвечать утвердительно, то, во всяком случае, собирался подобрать некое более точное слово, нежели «глупый»; теперь же я осознал, что не в силах выполнить обещание: в одно мгновение я закрылся от того, что Мишка совершил вот такую нелепость, рано отреагировал на заключение, которого я еще не вынес, — да, я закрылся от Мишки. Неприятельски. И еще я испытал легкое раздражение, которое, впрочем, быстро сошло на нет.

Я произнес:

— Нет, — без какого-то ни было оттенка в голосе.

Это было просто «нет».

— А вот мне она кажется глупой. И совершенно незначительной.

— Теперь?

— Сейчас, — сказал Мишка.

А потом прибавил:

— И впервые за все время.

Над морем взмыли первые ракеты официального увеселения, — хрустящие взрывы и свист, — и тотчас на одной из яхт почему-то погасло два каютных окна.

Люди на берегу ответили криками и воздетыми зажигалками и бенгальскими огнями; кто-то принялся размахивать кепкой.

— Ты успокоился? — снова спросил я.

У меня за спиной проехала редкая машина.

— Почти… успокаиваюсь, во всяком случае. Видишь? — он указал на сигарету, — я всегда начинаю курить, когда со мной что-то не ладится… а этого делать не следует. Это означает, что меня действительно легко выбить из колеи.

— Действительно?

Ракетные выстрелы — и новые огни над морем, синие и кремовые; цвет и яркость окрепли на взлете, затем, пройдя самую высокую точку траектории, копнами растеряли хрустящие искры, ослабли и увяли, умерли, так и не опустившись на воду, — словно не пожелали быть насильно погашенными морем. Небо заволокли соленые кисти дыма.

Мысли далеко. Боль тоже остановилась.

Это ненадолго — очень скоро все вернется.

Я понял, что оба раза забыл посмотреть на водную гладь: как расштриховались на ней огни фейерверка? — удивительно, учитывая, что по пути сюда разговаривая с Мишкой о салюте, я представлял себе именно отражения на воде.

Ничего, в следующий раз.

В экстазе воздетые руки на берегу с бенгальскими огнями и язычками пламени — от зажигалок. Изломленные жесты превращали прибрежное море в театр теней.

Кто-то прыгнул в воду; потом еще один человек. Хотят отыскать на дне непогасшие искры фейерверка?

— Маша так говорит, — изрек Мишка запоздалый ответ.

— Что?..

— А я с ней всегда спорю по этому поводу и начинаю дергаться, а она говорит: «Ну вот видишь, я и прямо сейчас тебя выбила из колеи». Что можно поставить против такого аргумента? Верно, ничего, — сам же и ответил Мишка.

Затем прибавил тише и медленнее:

— Я с самого начала ничего не мог ей противопоставить.

Третий ракетный залп, и на сей раз я действительно рассматривал цветные акварельные пятна на водной глади.

— Люблю ли я ее?.. Так, как раньше, как в юности, пылко я уже не могу полюбить.

Мишка обернулся и посмотрел на меня…

— Понимаешь, Макс?..

…Посмотрел даже как-то трагически, но мне, сам не знаю, почему, стало немножко смешно, как если бы Мишка всего-навсего изображал трагизм; на самом же деле — я знал это — он говорил абсолютно искренне.

Я понял, что не испытываю ни капли сострадания и нисколько не жалею о своей недавней неоткровенности. Будучи не в силах полюбить, Мишка просто отыскал компромисс. Это Маша научила его отыскивать компромиссы? Нет, уже и десять лет назад он прекрасно умел это делать… да и раньше тоже.

Но что же теперь? Теперь он прекрасно научился заключать компромиссы и с собой — если не во всем, то, во всяком случае, во многом.

Но как же борьба? В раю нет борьбы.

«Но это же не рай», — снова повторил я себе.

Нет, это рай — для Мишки.

Мишка стоял уже лицом ко мне, и над его кудрявой шевелюрой, искря золотом, распускались все новые хрустящие кисти и разноцветные огни фейерверка — меж колец дыма.

— Ну что… — он решительно швырнул окурок за парапет, — пойдем, напьемся? Хочешь?..

Я улыбнулся, повернул голову влево и в этот момент…

Увидел Предвестников табора. Такими, какими я видел их пять дней назад из окна кинотеатра: четверо в белых одеяниях катили белый катафалк, метрах в тридцати, в направлении от меня, по неширокой дороге между встречными проезжими полосами. Одно только изменилось: теперь эту «процессию» сопровождали еще два персонажа: каторжники, несущие на спинах колокола, — по обе стороны от катафалка. (Именно по этой причине уже и не могло быть никаких сомнений, что передо мной Предвестники табора).

Думаю, я сильно изменился в лице, потому что Мишка окликнул меня; я бросил взгляд в его сторону, но он теперь тоже смотрел на Предвестников табора. На Мишкином лице тоже выражалось предельное внимание.

Наконец-то он узнал их.

Я снова смотрю на Предвестников табора (секунду назад — на повороте головы — я увидел, как Мишка поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, и понял, что мне легче смотреть на Предвестников табора, нежели встречаться с ним взглядом, — сейчас, — значительно легче…).

Я делаю шаг; затем другой, третий — люди в белых одеяниях и каторжники уже чуть ближе на три шага страх? никакого страха я позабыл о страхе нет не позабыл раз я произнес про себя слово страх, но я не испытываю страха нет никакого страха я только должен выяснить во что бы то ни стало я должен нагнать их чтобы выяснить кто лежит в катафалке, а впрочем я и так знаю я просто хочу удостовериться

я хочу увидеть ее лицо хочу увидеть лицо

тридцатилетней женщины или до сих пор пятнадцатилетней девочки но я почти уверен она по-прежнему девочка потому что Предвестники табора неподвластны времени а она стала их частью они унесли ее но умерла она только… когда Мишка написал мне письмо

почему она умерла, когда Мишка написал мне? неясно я уже бегу рысцой? нет я просто иду быстро неуверенно неверными шагами я не чувствую ног только какие-то мелькания внизу флаги в уголке моего глаза

о Боже, ну конечно! эти рекламные флаги и флаги на поляне десять лет назад отпущенные в воздух нет

никакого сходства а все же это неспроста не знаю

белые одеяния и каторжники совсем рядом метров десять осталось всего ничего Боже, что это? вместо двух людей в белых одеяниях подталкивающих катафалк сзади теперь два человека в белых свитерах белых брюках и кепи когда-то они играли в пинг-понг посреди травы

когда одно успело смениться другим? это монтаж такое уже было не раз на поляне и пятнадцать и десять лет назад помнишь как пинг-понговый шарик на столе «заменился» воздушным шаром?

а велосипедистов — помнишь?

подойти к катафалку справа и посмотреть кто в нем лежит крышка будет открыта почему? потому что они знали что я захочу посмотреть

просто подойти сбоку и посмотреть

они на расстоянии вытянутой руки я могу прикоснуться к ним рукой

один шаг, другой… сердце готово разорваться

еще секунда, и я загляну в катафалк… …………………………………

……………………………………………………………………………………………

……………………………………………………………………………………………

Сзади мне на плечо легла рука, а потом некто резко развернул меня к себе.

Я увидел удивленное Мишкино лицо.

— Макс, что такое?

— Что?

Пауза. Мишка оглядывал меня. Как бы стараясь подобрать слова.

— Да ты… ты весь дрожишь… — Мишка отпустил меня и просто смотрел широко открытыми глазами.

Светящиеся белки.

Теперь мне казалось, я вижу в них странные голубоватые прожилки, о которых я подумал, еще когда Мишка разговаривал по телефону, а доселе более не вспоминал.

— Что случилось? Ты узнал вора?

— Что?

— Эти водители… ты узнал грабителя среди них? Который у нас кошелек стащил.

Я проглотил слюну.

— Нет.

— А я думал… а в чем же дело тогда? A-а, ну я понял, ты хотел приглядеться…

Я чувствовал, как потихоньку прихожу в себя. Я сказал Мишке, что не мог увидеть грабителя — мы ушли в противоположном направлении.

— Тогда в чем же дело?.. — Мишка помедлил; потом спросил уверенно:

— Макс, что происходит? Это уже не первый раз сегодня.

— В каком смысле? — слукавил я — инстинктивно.

— Будет тебе! Я же вижу, ты весь вечер себе места не находишь.

— Ты видел? — я качнул головой — себе за плечо.

— Что, что видел?

Я повернулся и посмотрел назад. На дороге уже никого не было.

— Куда они делись?

— Водители? Они часто собираются попировать после работы… водители каретомобилей?

— Ты не увидел… — я остановился; потом решился в конце концов, — катафалка?

— Какого катафалка?

Пауза. Мы с Мишкой смотрели друг на друга. В упор.

Я снова повторил:

— Куда они делись?

— Они свернули за поворот, — Мишка почему-то теперь улыбался; так улыбаются наивности маленького ребенка.

Мне вдруг стало страшно. Очень страшно.

— Какой поворот?

Метрах в пятнадцати действительно был поворот, но как они могли достигнуть его за такое короткое время. Они что, были уже далеко, когда Мишка развернул меня?

Я выдохнул; опустив голову, уставился себе под ноги.

Мишка принялся говорить (будто бы даже самому себе, и с его лица так и не сходила улыбка), что «тебе, Макс, видно что-то и впрямь померещилось. Ты, наверное, просто устал после перелета — в этом все дело. И чего я, идиот, загонял тебя по городу, ей-богу! — Мишка будто бы наговаривал в диктофон; и хмурился. — Надо пойти домой, чтоб ты выспался. Почему бы нам не…»

— Я не хочу домой, — оборвал я.

— Хорошо, — Мишка смотрел на меня некоторое время; видимо, его удивила уверенность, с которой я произнес это, — но послушай, ты говорил о катафалке. Что ты имел в виду? Тебе что-то показалось?

— Пойдем, напьемся, — сказал я.

— Что?

— Ты предлагал пить? Идем.

III

Мы засели в каком-то баре неподалеку от пляжа, с косыми потолочными балками, к которым были привязаны белые ленты из парусины и пластмассовыми плафонами на цепях, менявшими цвет, — медленно, постепенно цвет перетекал из бирюзового — в фиолетовый, из фиолетового — в алый, поначалу, казалось, напротив уплотняясь и набирая сочность, но потом оседая на дне плафона, уступая свое место следующему цвету, и, в конце концов, исчезая. И становилось странно, когда кто-нибудь из пьяных туристов неосторожно задевал плафон плечом или головой (висели они довольно низко), — казалось, этот световой осадок, скопившийся на дне, должен всколыхнуться, добавить к сменяющему цвету посторонних клякс и потеков, но прежний цвет отходил с неизменной, медленной скоростью.

Слева от барной стойки было помещение метров пять в ширину, с железными решетчатыми створами, на которых висел небольшой замок. За створами стояло два пустых бильярдных стола, и горел яркий неоновый свет. Когда мы только усаживались, Мишка сказал, что «этот отсек с бильярдными столами — настоящая загадка для посетителей».

— Ты обратил на него внимание?

— Да.

— Хозяин всегда противится, если кто-нибудь начинает уговаривать его отворить ворота, чтобы поиграть в бильярд. Он отнекивается — в бильярд, мол, в его баре никто уже давно не играет.

— Почему он тогда не продаст столы?

— А вот это и непонятно. Но более всего странно, что там всегда горит этот яркий свет. Он же мог бы выключить его, чтобы эти столы хотя бы не так бросались в глаза. Но он почему-то никогда этого не делает — я слышал, свет горит круглые сутки; даже когда бар закрыт.

Я заметил, что рассказывая все эти любопытные, но не имевшие по сути своей никакого значения факты, Мишка как будто старается отвлечь меня

…от Предвестников табора…

…а заодно, по всей видимости, отговориться от того, что совсем недавно сказал — о себе и своей жене; на мосту — когда стоял и курил возле парапета.

Хозяин бара тоже начинает отговариваться, когда кто-нибудь просит его отворить ворота; быть может, с той же интонацией, что и Мишка сейчас…

«Увидел ли он вообще людей с колоколами на спинах? Их видел только я? — очередная волна страха. — Да, конечно, их видел только я».

Мишка принялся рассказывать мне о работниках юридической конторы, из которой он ушел пять лет назад.

Я не прерывал его.

Только смотрел пристально; почти не моргая. И… совершенно спокойно.

Про себя же принялся прокручивать в голове один и тот же трехсекундный эпизод — я приближаюсь к катафалку.

Лента в кинопроекторе. Кадры, заслоняющие взгляд.

Я так и не успел посмотреть в катафалк и почему-то теперь благодарил за это Бога.

Зачем смотреть? Я и так все знал.

— …Этот Семков… мой тогдашний приятель… У него, знаешь, какой широченный кругозор был — хэ!.. Нет, на самом деле я без тени иронии, Макс. Мы ведь там были не какими-нибудь насиженными нотариусами, которые высшие специальные курсы оканчивают… Так вот, этот Семков… Во всем-то он разбирался, все-то он знал. Живопись, литература, математика, информатика… даже химия, представляешь! И о чем только разговор ни пойдет, он начнет фразу примерно так: «Знаете, мне кажется, что в новейших достижениях компьютерной техники…» или «Знаете, мне кажется, в современной живописи…» — для него все одно было. И всегда оказывалось, что он выписывает научный журнал, в котором недели две назад как раз вышла статья, посвященная этому вопросу.

Я снова представил себя со стороны — будто через мои глаза бежит призрачная кинолента, и теперь это было прошлое… Я выхватывал самые случайные кадры; одно только их объединяло — все они касались Предвестников табора и Ольки.

Флаги отпущенные в воздух — тогда, десять лет назад. Люди, играющие в пинг-понг… воздушным шариком. Когда мы пустили воздушные шарики на поляну, Предвестники табора никак не отреагировали на наше с Мишкой «послание», кроме как просто стали использовать воздушные шарики в своих странных играх, — это выглядело так… уступающе. Но это только усилило страх и тревогу; и усиливает ее теперь — при одном воспоминании.

«Хорошо, что я не увидел Ольку, лежащей в катафалке». Возможно, я сошел бы с ума, если бы увидел. Так что Мишка в каком-то смысле спас меня… А с другой стороны… быть может, так все и было заранее задумано?

Кем?

— …Он всегда с одной и той же интонацией говорил: таким тусклым подневольным голосом, как будто ему гортань поджали; большим и указательным пальцами — хэ. Футбол он почти никогда не смотрел — у него не было на это времени. Но зато он был ходячим справочником футбольной статистики. А еще он прекрасно разбирался во всех современных музыкальных течениях — какая группа, к какому относится. Но знаешь, как он наслаждался музыкой? Раз в неделю после работы заходил в специализированный музыкальный магазин, чтобы купить компакт-диски с дорожками для релаксации или «для поднятия настроения» — на грядущий вечер. Это прямо как эксперимент над человеком, которого вводят сначала в голубую, затем в красную комнату, дабы посмотреть, как это отразится на его настроении. Только Семков жил этими экспериментами, проводил их над собой, веря, что вкус у человека развивается широтой кругозора и впитыванием самой разнообразной информации. Он мог начать свою фразу и с таких слов: «Следует отметить, что…». Кстати, в свободное время он еще и занимался живописью. И представляешь, Макс, писал талантливые зарисовки, картины, вот только… какую ни возьми, везде у него почему-то обилие прямых углов. Даже забавно выходило… Вот тебе, пожалуйста, портрет для какого-нибудь будущего произведения, Макс. Но главное, и парадокс: не смотря на эти прямые углы, он прекрасно умел лавировать — для юриста качество чрезвычайно полезное, — Мишка перешел уже на совсем язвительный тон, — можешь мне поверить, Макс, чрезвычайно. Он и меня научил лавировать…

«Ты, по-моему, всегда и сам умел», — далекая-далекая реакция в голове — на Мишкины слова; но и ее я связал с Олькой — все теперь было связано с Олькой. Если бы Мишка не лавировал, возможно, она была бы жива теперь… Но какова связь? Она есть. Более того, в ней и кроется разгадка всего.

Каждые три секунды меня охватывала жгучая волна боли. Внешне же, абсолютное спокойствие — но мне не представляло никаких усилий носить эту маску.

Почему? Потому что я пришел к некоему исходу? Но я же не успел заглянуть в катафалк.

И все же это исход.

— Другую нашу сотрудницу звали Галатея…

Прикоснулся ли я к Предвестникам табора — когда заглядывал в катафалк? Хоть какой-то частицей своего тела? Возможно, локтем?

Я почувствовал теплое жжение — от уха до уха.

Я моргнул — два раза.

Кажется, я не касался их.

— …Ее сын… говорят, этот идиот до пятнадцати лет задавал матери один и тот же вопрос: «Объясни мне, если на торгах ММВБ рубль падает по отношению к доллару, почему тогда эти торги не отменят?»

Мишка, вероятно, ожидал смеха с моей стороны; я, однако, только слегка улыбался; это его, вероятно, озадачило.

Тут я задал вопрос:

— Неужели же были только прямые углы — ни капли положительного?

Мишка замешкался на несколько секунд — почувствовав, вероятно, некое «противодействие», и более остро, нежели если бы в его голове еще не было пива. (Рядом с ним стояло две кружки — одна уже пустая, в другой осталась четверть).

Впрочем, ответил он уверенно.

— Положительного? Ни капли.

Помотал головой и залпом допил пиво.

— Моя сегодняшняя оценка, Макс.

— Но десять лет назад…

Мишка не дал мне договорить, тотчас «схватив» эти десять лет:

— Боже, Макс, десять лет назад я был совершенно другим человеком…

— Я не об этом. Думаю, в какой-то момент это позволило тебе… — я запнулся — всего на одно мгновение, — уйти от действительности.

Мишка, немного побледнев, уставился на меня; его голова качнулась.

— О чем ты, Макс… послушай, — Мишка вдруг принялся говорить едва ли не горячим шепотом; он был еще не пьян, однако шепот усиливал это впечатление, — прости меня, что я не выполнил тогда обещания. Прости ради Бога…

— Обещания больше не терять друг друга из виду?

— Да, — он качнул головой, — я просто… я просто спасанул тогда… — он все шептал, — я самый настоящий трус.

Я сделал жест рукой: «Незачем. Не стоит винить себя». (Разумеется, я был неискренен; но я уже привык к своей неискренности).

— Ты помнишь?.. Что было?

— Спрашиваешь! Конечно, помню.

— Все до единой детали?

— Все до единой детали. Ты… ты, кстати, на дачу ездишь? — Мишка спросил это как будто исподтишка.

Помнишь, как он отговаривал тебя? Как не хотел идти на поляну второй раз?

«Да, и правда удивительно, что я сумел настоять тогда. Мишка всегда самоустранялся или пасовал — когда доходило до дела. Впрочем, хотя он тогда и сопровождал меня, результат нашего похода…»

Три ленты среди серебристо-облачных островов.

В очередной раз я вспомнил, как отреагировали Предвестники табора на запущенные шарики. Да, они ничему не препятствовали; эта их «податливость», — и сейчас, когда я заглядывал в катафалк — они также мне не препятствовали.

Зато воспрепятствовал Мишка.

Но в этом и есть их главное зло.

Я ответил Мишке, что бываю на даче раз в году; ездил последние три года.

— Три раза то бишь… Ты видел кого-нибудь из наших?..

— Из проездной компании? — я не улыбнулся. — Нет.

— И ничего не знаешь о них?

— Ну… почти.

Я сообщил Мишке достаточно скудную информацию: и Димка, и Пашка Широков уже женились; Димка работает строительным альпинистом, Пашка — в фотосалоне.

— А Серж? О нем слышно что-нибудь?

— Нет.

А Олька? — подсказал мне голос в голове. — Что о ней слышно, Макс? Что ты знаешь о ней? Что ты знаешь?..

«Что я знаю? Черт возьми, а почему я, собственно, так уверен, что это она лежала в катафалке?.. Но кто кроме нее мог там лежать? Только она… Да, я знаю, что Олька умерла».

Теперь.

«О Боже, да она умерла еще пятнадцать лет назад!..

Нет же, это произошло совсем недавно… Но как это возможно? Как она могла умереть только теперь? Пять дней назад. Что это значит? Что вообще происходило все эти годы?.. Не понимаю… Совершенно не понимаю…»

Мне ничего неизвестно о ней. Ничего — это действительно так. Все это только разорванные, случайные воспоминания. Кадры, заслоняющие взгляд. «Но как же быть с тем, что ты видел и замечал весь сегодняшний день?»

Это тоже разорванные воспоминания. Возвращающиеся.

— Тебе, наверное, неприятно вспоминать обо всем, что было? — сказал Мишка. — И больно?

Я посмотрел на него — не так, как если бы он угадал, что творится у меня в голове; я продолжал держать на лице неизменную маску спокойствия; произнес:

— Мне кажется, детство было счастливейшей порой моей жизни.

Это не было ответом на вопрос; зато я говорил абсолютно искренне.

— Это правда?.. Даже не смотря на…

— Даже не смотря на то, что случилось с Олькой, — произнес я беспощадно.

(Беспощадно — для него?

Для нас обоих).

В глазах Мишки скользнул страх; и неловкость.

Я прибавил:

— Так что ты был прав, Миш. Ты говорил мне, что я буду вспоминать о детстве, как о счастливом и первородном этапе своей жизни. Помнишь? Когда я украл вкладыш у Сержа.

Лицо Мишки прояснилось.

— Да, что-то такое помню… но не так, наверное, отчетливо, как ты. Это неважно. Я и сам… я, знаешь ли, чувствую то же самое. Почему так выходит? Я не могу объяснить. Так у всех людей.

— Вот и тогда ты тоже это сказал. И поначалу я не придал твоим словам никакого значения.

— Люди забывают боль — наверное, поэтому.

«Нет, не поэтому, — сказал я про себя, — я люблю свое детство — счастливое детство — не забыв боль».

— Или же, — продолжал Мишка, — она стирается чем-то другим, живительным, светлым…

— Те эпизоды, в которых я испытал боль, ныне существуют в живительном свете — это ты правильно сказал. Радуешься тому, что они просто были, эти счастливые моменты детства.

«Кадры. Промельки», — вертелось у меня на языке; но я так и не озвучил.

— Но боль, — продолжал я, — она остается. Отдельно или перемещается в те моменты детства, где ее, на самом деле, не было. Это воображение прошлого.

— Возможно, ты и прав. Это удивительно!

После Мишка, наконец, принялся вспоминать эпизоды детства.

— Сколько тогда я наизобретал всего! Помнишь? Государство какое-то я там старался организовать.

Я внимательно вглядывался в Мишкино лицо. Я помнил, в какой экстаз он пришел десять лет назад, когда узнал, что в моем романе воплощалась его теория государства. Сейчас на Мишкином лице — только светлые, спокойные воспоминания; в глазах — небольшая, пьяная сонливость.

Но все же теперь он с самого начала припомнил именно теорию государства.

— Какое-то государство, Миш? Это была лучшая из твоих идей, — я произнес это со значением; и с подлинным уважением, — знаешь, что мне теперь кажется — когда я вспоминаю о твоей теории государства? Помнишь, как ты однажды вечером излагал положения теории в Олькином домике? Ты тогда только записал их в тетрадь и позвал всех нас на обсуждение. Вот мне теперь кажется, в тот вечер я стал взрослым. Не потому, что ты сказал мне, что конечный результат твоей теории — тропический остров из «Midnight heat», на котором я так мечтал жить… ты ведь помнишь «Midnight heat», Миш?

— Да, помню. Конечно, помню.

— О тропическом острове ты сказал позже, и это, скорее, напротив, вернуло меня в детство и в игру — снова…

…еще на некоторое время. Это было в лесу, на следующий день. А потом мы потеряли дядю Вадика, а потом… появились Предвестники табора — они подтвердили уход детства.

Чемоданчики, с которыми великаны пересекали поляну, — великаны уносили багаж моего детства.

Я продолжал:

— Тогда, в Олькином домике, именно в тот вечер… Боже, это был самый важный вечер — когда я стал взрослым. Потому что твоя теория оказалась чем-то таким, ради чего стоило повзрослеть; то, что стоило воплотить в жизнь по-настоящему. Она была призвана изменить мир, а ради этого действительно стоит взрослеть и двигаться вперед. Не к раю, нет. Рая мы никогда не отыщем в этой жизни. Просто двигаться вперед, а не плыть по унылым водам.

— Унылым водам? — переспросил Мишка.

Я, однако, не стал пояснять; я понял, что все же начинаю терять спокойствие, и принялся наблюдать, насильно и внимательно, как в плафоне, справа за Мишкиным плечом, фиолетовый цвет, оседая на дно, уступал место изумруду — медленно, медленно… в какую-то долю секунды я заметил оттенок аквамарина; затем бирюзы.

— Да… я… я понимаю, о чем ты… — Мишка помялся; принялся нерешительно вращать полную кружку пива, которую недавно принесли. Подставка под кружкой также вращалась, — знаешь, то, что ты сказал сейчас… мне это очень льстит. Я же просто развлекал вас тогда. И сам тоже развлекался. А с другой стороны мне теперь стыдно.

— Почему?

— Потому что мы тогда так ничего и не осуществили. Ясное дело, у нас ничего бы не вышло, но мы ведь даже и не пытались. Я, я не пытался. Я изначально не собирался претворять это в жизнь, Макс.

— Ты не собирался?

Зачем я переспрашивал? Я же и так теперь это понимал — что Мишка не собирался воплощать теорию государства. Нет, никакое понимание не имело значения. Дело в другом: во-первых, совсем недавно я обвинил про себя Мишку, что он всегда самоустранялся или пасовал; во-вторых, мне все же было неприятно от его признания, и я чувствовал себя обманутым. Как взрослый человек.

— Ты не собирался? — повторил я; уже тише.

«Сколько верховного смысла, сколько детского счастья и бед, и настоящего зла родило твое воображение, Миш! Но почему же были беды и зло? Быть может, как раз потому, что ты не придавал своим идеям особенного значения? И лавировал, хитрил — подчас, ради самых банальных вещей? — например, чтобы понравиться Ольке? Так что же все-таки погубило Ольку? Мелкие цели? Ведь и о Предвестниках табора ты рассказал мне только с тем, чтобы удивить и испугать. Или же Ольку погубила твоя… изворотливость? О тропическом острове — то, что это конечный результат твоей теории, — ты рассказал спонтанно, когда я, что называется, припер тебя к стене: и впрямь ли ты хочешь воплотить свою теорию в жизнь. Или, может быть, все дело в том, что ты не выполнял обещаний, не осуществил ни одного своего замысла — зная об этом изначально? Тот, кто делает что-либо наполовину, даже не замечает, как губит людей, — это сродни убийству, но человек не осознает, как совершает его. А чаще всего, ты и вовсе пустословил. Но откуда же, в таком случае, верховный смысл твоих изобретений? Я ни на мгновение не сомневаюсь в его существовании».

Мишка смотрел на меня и ничего не отвечал; и неловко мялся.

— Я и не думал льстить тебе, Миш. Детство — счастливая пора жизни, и ты, видно, считал, что в силах сделать ее еще более счастливой. Вот и все.

— Для себя и для других. Ты прав, — подтвердил Мишка и выпрямился; мое заключение будто бы вывело его из неловкости.

Он даже не обратил внимания, что в моей интонации нет не только благодарности, но и дружелюбия. Многие годы я благодарил его про себя за дни, проведенные на даче, потом в моей памяти всплывала Олька и… я тотчас холодел и вопрошал: какова доля Мишкиной вины?

И есть ли вообще его вина? Я чувствовал, что есть.

Теперь я отыскал разгадку.

IV

Мишка допивал очередную кружку.

— Черт… если б ты знал, как я рад видеть тебя, брательник… ты открыл мне настоящую жизнь… а вернее, ты открыл мне глаза, что это мое прозябание — черти что, а не жизнь… посмотри сам… я тебя сегодня полдня водил по К***… ну скажи, разве эта дыра может сравниться с нашей дачей… с нашим детством! Пусть я не выполнял обещаний. И все же это лучше, чем торчать здесь.

— Не такая уж это дыра, Миш.

— Дыра, самая настоящая дыра!

— Но почему? — спросил я бесстрастно; тайно же испытывал удовольствие. — Мне казалось, тебе здесь очень хорошо.

— Ни черта! Мне здесь ни капли не хорошо. Ты развеял все мои иллюзии. Боже, как я мог докатиться до такой жизни! — Мишка говорил, жалея себя; и, в то же время, с интонацией внезапно прозревшего человека. Мне стало смешно. Снова, как и тогда на мосту, когда он, говоря о своей жене, задавался вопросом, любит ли ее, — снова я не испытывал ни капли сострадания.

— Но и детство не было счастливым. Оно только теперь таким кажется. Мы говорили, — напомнил я.

Несколько мгновений — я поймал этот взгляд — Мишка смотрел на меня с невольной растерянностью. (Его глаза словно бы задавали наивный вопрос: «Ну и как же быть тогда?») Я почувствовал, что сейчас не выдержу и ухмыльнусь, как вдруг мне пришло в голову, что Мишка сейчас похож на ребенка… и всякое веселье тотчас исчезло. Мне стало неприятно.

Я снова стал думать об Ольке. И о Предвестниках табора. И о Мишкиной вине.

— Нет, — произнес Мишка, — пятнадцать лет назад было лучше, чем теперь.

— Ты уверен в этом?

— Да. По крайней мере, рядом со мной были люди, которых я любил… сейчас… сейчас тоже рядом со мной человек, которого я люблю… да. Прости, что я не выполнил своего обещания… перестал общаться… Прости, что я тогда опять упрятал голову в песок… десять лет назад… но после той ночи на поляне… Боже! Ладно, я не хочу об этом вспоминать, черт возьми. По крайней мере, не сейчас.

«А когда? Завтра, когда ты снова „придешь в норму“ и будешь радоваться жизни? Ведь вряд ли что-то изменится».

— Я… я иногда думаю, что не люблю Машу. Иногда я так думаю, да. Но знаешь, именно сегодня… мне почему-то хватает смелости говорить об этом вслух.

— Почему ты говоришь о смелости?

— Потому что… потому что я всегда боялся… боялся… остаться один. Вспомни, чем кончил мой отец… ну скажи, скажи, я сейчас похож на своего отца, да?

— Что?

— Маша всегда мне напоминает о моем отце, когда я выпиваю. Как только она узнала, чем он кончил, это стало у нее… Она всегда давила на меня, Макс… А вернее, поддавливала — аргументировано доказывая, что я ошибаюсь… а вернее, ничего она не доказывала — я сам признавал ошибки, стоило ей только бровью повести… но по поводу моего отца… Это же не очень честно с ее стороны — нажимать на меня по поводу отца. Она же не знала его. Ну ответь мне, Макс, а? Разве честно это?..

Я молчал. Через некоторое время Мишка продолжал:

— Но знаешь, я упомянул об отце не потому, что Маша нажимает на меня. Совершенно не потому… я просто помню всю боль нашего детства… я все помню… то, что случилось с моим отцом… то, что случилось с Олькой… И то, как я поступал по отношению к тебе. Скажи, ты не держишь на меня зла?

— За что? — осторожно спросил я.

— Нет-нет, я знаю, ты обижаешься на меня. Ты должен на меня обижаться — то, как я подставил тебя тогда…

Я нахмурился; удивленно.

— О чем ты?

— А помнишь, как ты кинул по соседскому дому? Как этого старика-то звали, который там жил, а?..

В очередной уже раз я смотрел на Мишку и ничего не отвечал. На сей раз, однако, я испытал растерянность.

Полную.

— Не помнишь? Как-то на букву… «к»? Кажется, на букву «к». Но да ладно, неважно… Я ведь после этого сказал Ольке, что это ты во всем виноват… Помнишь, когда наш секрет наружу выплыл? После того, как мы играли в салки на великах… я ведь увел Ольку в сторону… или она домой пошла, а я нагнал ее — уже не помню.

«А я помню».

Тень Мишки и тень дымохода на земле…

Человек застрял в дымоходе по шею.

И до этого я увидел такую же тень, когда Перфильев схватил меня за руль — когда я угонял на велосипеде.

А что означало это совпадение? Нет, не совпадение — подсказка, мне — для того, чтобы я понял, — через много лет, — кто на самом деле виноват в исчезновении Ольки. То, что Перфильев и грабители, которым он был наводчиком, — это только одна сторона монеты. Перфильев имел отношение, да; грабители, вскрывавшие дома, — скорее всего, они убили Ольку. Но и Мишка тоже имел отношение, ибо он создал Предвестников табора — своим воображением, сказочную сторону моего детства, фантастическую, зеркальную, наконец, его сторону, погубившую Ольку.

Пять дней назад.

Это еще одна разгадка.

Но все же — какова доля Мишкиной вины? Он же не мог знать, что его фантазия имеет свойство материализовываться — так же, как он, не отдавая себе отчета, угадал мой сон — Мишка сделал это ненамеренно, у него все само собой получилось! А как только он заподозрил, что Предвестники табора появились по его вине, он сразу запретил мне говорить о них и о Стиве Слейте — дабы еще чего-нибудь не случилось…

Нет, это не обеляло его.

— Короче, я нагнал Ольку и во всем обвинил тебя, а сам вывернулся… но послушай, скажи… ты не винишь меня?

— За что? Я же не знал об этом.

— Нет-нет, за то, что ну… мне следовало уговорить тебя не кидать камнем… я же не…

— Нет, не виню, Миш, — оборвал я.

Мишка, однако, и не думал успокаиваться. Снова он принялся причитать и жалеть себя — о том, что Маша его все время пилит, о том, что ему надоело сидеть в К*** — но главное: он понял это только сегодня, — Мишка постоянно это подчеркивал.

— Ну так уезжай отсюда.

— Нет, это означало бы сдаться. Не такой я слабак! Эти чертовы туристы, они у меня уже в печенках сидят. Я вот что сделаю. Поставлю здесь пограничный столб, запрещу въезд на курорт… прямо, как в моей теории… в моей теории государства. Не хочу, чтобы они нарушали мой покой — я устал от случайных людей, Макс! — Мишка стал озираться. — Вот смотри, Макс, смотри… хочешь, закричу сейчас? Скажу, чтобы все выметались отсюда…

— Миш, не стоит…

— Чтобы они не нарушали мой покой…

Я резко поднялся из-за стола.

— Ну все, пошли отсюда.

— Не пойду.

— Пошли.

— Нет, не пойду. Я буду кричать сейчас.

— Ты хочешь выместить на них злобу за то, что неудачно женился? — не выдержал я и тотчас после этого развернулся и направился вон из бара.

Мишка встал и поплелся за мной.

На ходу он произнес как-то отстраненно, почти обиженно:

— Что, Макс? Ты сказал… я… ничего…

А потом еще:

— Я не… ты так думаешь, да? С чего ты…

Выйдя из бара, я сделал несколько шагов к дороге и остановился, чтобы подождать Мишку; я стоял спиной к двери, не оборачивался.

Я услышал скрип двери, затем быстрое шарканье ног и звуки борьбы; испуганно обернулся.

Кто-то схватил Мишку из-за спины и не выпускал: в свете фонаря я видел руки в белых перчатках, сцепленные на Мишкином животе, просторные рукава белого одеяния и длинные белые полы, колыхавшиеся позади Мишкиных ног, — однако ни лица, ни даже силуэта головы нападавшего видно не было.

Мишка порывисто дергался всем телом то в одну сторону, то в другую, будто стараясь ослабить опутывавшие веревки, прилагал воистину нечеловеческие усилия, чтобы высвободиться, — алкоголь, которым была отягощена его голова, с одной стороны гасил его силу, с другой — раззадоривал число и скорость попыток. Однако все тщетно: руки Мишки тоже оказались блокированными, захват точно на локтевых сгибах, да еще такой искусный, что он вообще не мог руками пошевелить.

Мишкина шевелюра судорожно потрясала густыми, слипшимися колечками.

— Миш, что ты делаешь? — выкрикнул я невольно.

Потом быстро шагнул в его сторону, но тотчас же руки в перчатках на животе расцепились — резко, словно цепь лопнула, а затем — никакого звука отступающих шагов или человеческого силуэта за Мишкиной спиной — я увидел только, как в тени, за пятном электрического света, об стену бара ударилась белая ткань, слева от двери, — словно простыню скомкали и бросили с силой о стену.

— Помоги мне, Макс!.. — вырвался у Мишки сдавленный крик, запоздалый — Мишка был уже свободен.

— Что случилось?

— Он же… напал на меня… т-ты видел? — Мишка заикался.

— Кто?

— Черт знает что вообще ничего не понимаю ничего… — выругался Мишка, пьяно и вполголоса; сел на корточки и спрятал голову между колен; покачнулся пару раз, слегка, а все же в результате не опрокинулся назад.

Мне пришло в голову: удивительно, как это Мишка в таком состоянии вообще удержался на ногах — во время борьбы.

И это тоже ловкость захвата. Предвестник табора не хотел, чтобы Мишка упал…

Прежде, чем подойти к этой скомканной белой ткани, валявшейся на земле, слева от двери, я помялся и, не сводя глаз с ткани, шаркнул ногой — и только после этого приблизился, не спеша, слабо чувствуя ноги под собой — как и тогда, когда шел к катафалку; под подбородком жжение — от уха до уха, — сейчас я прикоснусь к Предвестнику табора.

Вернее, к тому, что от него осталось.

Подойдя вплотную, я инстинктивно бросил взгляд в сторону, словно вслед убегавшему человеку, который обронил вещь для меня гораздо более ценную, нежели он сам и преследование; а может быть, это был взгляд, искавший стороннего наблюдателя, — как бы там ни было, я никого не увидел. Когда я приседал, меня вдруг передернуло, но я сумел справиться с собой и прикоснулся-таки к ткани. Она была скользкая и электризующая на ощупь — я терпеть не мог такой материал, меня всегда почему-то пронзал от него странный озноб; кроме того, у меня никогда не получалось «угадать» этот материал на глаз, и озноб всегда оказывался неожиданным; на сей же раз меня будто-таки плетью стеганули по спине! — как только я взялся за край белого одеяния большим и указательным пальцем.

Я нервно перекомкал пару-тройку электризующих складок, сделав короткие, брезгливые движения рукой — так, словно наспех старался выполнить какую-то неприятную работу, — затем вскочил на ноги.

— Миш, пошли отсюда.

Он не ответил, но, находясь все в прежней позе, покачнулся опять — на сей раз только единожды.

Нервно пройдя мимо Мишки и стоя уже на дороге, я обернулся.

— Ты слышишь меня?

— Ну что такое? — промычал он себе в колени; его шевелюра, возвышавшаяся над сложенными руками, недовольно шевельнулась; вяло.

— Пошли уже.

— Кто это был, Макс? — спросил Мишка, будто в забытьи; он поднял голову.

— Я тебе говорю, пошли…

Мне, между тем, почему-то все меньше и меньше хотелось торопиться.

— Куда?

— Выйдем на пляж. Тебе станет лучше.

Мишка вдруг оживился: сделав усилие, встал на ноги; покачнулся, сделал два шага в моем направлении, затем посмотрел назад.

— Ты видел, да?.. Он… напал на меня. Кто это был-то? — Мишка взялся за голову, — ты не увидел?

Я смотрел на Мишку и ничего не отвечал.

И вдруг Мишка принялся размахивать руками, топать ногами и чертыхаться.

— Да что же это такое происходит сегодня, черт возьми!.. Невезуха какая-то, черт бы побрал!.. Черт!.. — в сердцах возопил уже Мишка; слова из его рта вылетали сухие, измененные — от алкоголя.

Он морщился, щурился — как от яркого света.

— Ты прав, Миш. — я согласно кивнул; а потом улыбнулся обреченно. — Это все из-за того, что я приехал.

V

Мы вышли к морю. Пляж уже опустел — я увидел только двух детей, сидевших на корточках возле бетонного пирса, и мусорщика, темноволосого парня в шортах и бежевой робе поверх майки, неторопливо собиравшего в вязаный мешок обильные остатки пиротехники, которыми был усеян прибрежный песок, — в основном это были сожженные бенгальские огни, — и я тотчас припомнил «театр теней», с которым, стоя на мосту, сравнил зрителей, наблюдавших за фейерверком, — да, они были тенями, изломленными жестами, воздевающими огни, ничем более, и теперь растворились в ничто — словно в доказательство своей нематериальности.

И внутри я тоже теперь чувствовал опустошение.

Я понял, почему от теней сосен и лиственниц, звеневших и потрагивавших друг друга от ветра, становилось теплее — тогда — потому что мне предстояло, выйдя на пляж, увидеть обличие этих теней — вот они, настоящие деревья, за рядами лежаков, пляжных зонтиков и барами, освещенные фонарями, которые прикреплены к соломенным крышам.

…А зрители… нет. Их нет.

Только опустошение и прохлада.

И яхты на море, с которых взлетали разноцветные ракеты, тоже уснули, — теперь я мог различить только борта, освещенные призрачным голубым светом, — от ламп под водой, — светом, в котором подрагивали и бродили отражения волн с просветленной и затемненной вязью.

Только разделительные буи сияли все также ровно, подкрашивая воду кровавой акварелью.

Присев на край лежака и опустив голову, Мишка постепенно трезвел; первые десять минут он делал невнятные кивки, потом сел прямее.

Я сидел дальше от воды, но на песке, между лежаков, и изредка начинал порывисто втягивать воздух, одними ноздрями: не осталось ли еще хоть немного характерного запаха от сгоревших бенгальских огней.

Нет, ничего не было. Все унес ветер, который будет дуть неизменно и всегда…

Праздник кончился.

Несмотря на то, что мне уже давно хотелось нарушить молчание, я почему-то избегал это делать — то и дело я собирался спросить у Мишки, как он себя чувствует, и все передумывал в последний момент, перед тем, как произнести первое слово, — мне вдруг становилось неприятно и скучно; и безучастно. И зачем, в таком случае, спрашивать? И я снова начинал вбирать воздух. Затем Мишка чуть менял позу или тряс головой — и мне снова хотелось спросить.

Когда он выпрямился, то сразу вслед за этим передернул плечами, а затем достал сигарету.

— Видишь, Миш, мы получили наш тропический остров, а счастья все равно нет.

Мишка плавно опустил руку с зажатой сигаретой — от губ к колену; это движение он совершил уже третий или четвертый раз. Никаких иных изменений в его позе не последовало.

Он внимал каждому моему слову.

— Конечный результат твоей теории государства, Миш… Но я нисколько не чувствую себя обманутым. Я знал, что счастья не будет. Помнишь, я говорил тебе про унылые воды? Когда мы сидели в баре и вдруг вспомнили твою теорию. Ты переспросил, когда услышал про унылые воды…

Мишка молчал; только держа сигарету возле колена, стряхнул пепел на песок. Потом поднес ее ко рту — плавным движением вверх.

— Унылые воды — это значит плыть по течению жизни, Миш. Когда ты изложил свою теорию в Олькином домике… чуть позже я открыл и унылые воды, узнал об их существовании, — потому что впервые нашел хоть какую-то способность не плыть по ним. Мне захотелось идти против течения. Мне захотелось воплотить твою теорию в жизнь.

— Прости меня, Макс.

В который уже раз Мишка просил прощения.

— Нет-нет, не надо никаких просьб и прощений. Главное — не плыть по унылым водам, — заявил я во внезапном ожесточении и подался вперед; всем телом; и даже сам удивился этому всплеску, — надо всегда противиться унылым водам, как только можешь. Ну скажи, разве ты жил ради своей теории?

— Что было бы, если бы я жил ради нее? Или ради какого-то другого замысла? Я жил и живу ради чего-то, Макс. Разве нет? А впрочем, ты прав. Инерция жизни, унылые воды… да, я по большей части плыл по унылым водам. И теперь уже, наверное, не сумею повернуть против течения.

— Надо сделать все, что только можешь, — произнес я настойчиво.

Мишка улыбнулся; печальная и светлая улыбка — как тогда, пятнадцать лет назад, когда он говорил мне, что детство будет казаться счастливым и первородным; да, я узнал эту улыбку. И вдруг абсолютно серьезный вопрос — без толики наивности или сарказма:

— Чтобы обрести рай?

— Нет, Миш, не для этого… Как удивительно, что ты говоришь о рае! Я и сам так часто думаю о рае. Я думал о нем всю жизнь. А впрочем, нет, ни капли не удивительно… Нет, не для этого… Чтобы когда не обретешь рая, не чувствовать, что сделал не все от тебя зависящее. Это самое гнетущее и легкое чувство…

— Ты говоришь так, будто жизнь кончена. И мы уже ничего не сможем изменить в себе.

— Я не знаю…

Докурив, Мишка на минуту растянулся на лежаке. Потом снова сел.

Я заговорил:

— Человек не просто движется по жизни. Он накапливает ее в себе. Очередная вершина, к которой я стремлюсь — каждый раз мне кажется, что я обрету счастье, достигнув ее, однако когда достигаю… снова испытываю неудовлетворенность. Это искры, которыми нельзя насладиться в настоящем; они затухают в настоящем. Что же остается, кроме как копить их в себе, перемещая в прошлое. И когда этих искр становится уже много — вот тогда прошлое и начинает казаться счастливым. То время, когда мы не достигли еще ни одной вершины, когда все еще было впереди. Отсюда и берется этот живительный свет, в котором теперь все наше детство. Искры наполняют счастьем кадры прошлого — это иллюзия, однако так устроена жизнь. Рай — накопившаяся до предела жизнь. Внутри человека. Человек умирает, наполнившись искрами до предела, ибо они взрослят, огрубляют его тело; старят, в конце концов. Но как изменить этот порядок?

— Как обрести рай при жизни?

— Нет. Это невозможно. Кажется… Даже ощутить искры в настоящем такими, какими они представлялись, когда еще манили из будущего… даже это невозможно. Для этого надо научиться перематывать жизнь, как киноленту. Перематывать очень быстро — вперед, назад… чтобы искры не успели потухнуть. Мне действительно все чаще кажется, что я живу в каком-то странном фильме. Где я являюсь и зрителем, и участником одновременно. Бог не создавал людей, мира и пр. Он создал фильм. Экран перед моими глазами. Он показывает мне фильм — я не знаю, зачем. И только Бог умеет перематывать ленту назад и вперед. Но обширный ли это фильм? Всеобъемлющий? Разве этот фильм — весь наш мир, в котором действующие лица все люди, ныне живущие, жившие когда-то и которые еще будут жить? Нет. Это лишь те люди, которых знал и знаю я, только я, потому что я могу воспринимать этот мир только со своей позиции, а с какой бы то ни было другой — нет, невозможно. И то же самое — некие места этого мира, о которых мне могли бы рассказывать, — но если я их не видел и не увижу, значит, их просто никогда не существовало. Их не было в моей смонтажированной жизни. Зачем, в таком случае, вы — окружающие — лукавите по поводу существования людей, мест, вещей, которые на самом деле появятся только в том случае, если я их увижу? Потому что вы хотите, чтобы я далее и далее просматривал фильм своей жизни, пока лента не оборвется? Чтобы для меня маячили все новые и новые вершины?.. Но каков итог? Что Бог хочет сказать мне этим фильмом? Я уверен, он действительно хочет что-то сказать и именно мне, никому другому. Моя жизнь — кинолента, а значит, ничего нет ни до, ни после меня. И, стало быть, все только для того, чтобы я и никто другой просмотрел этот фильм от начала до конца. Важен только тот результат моего существования, который находится внутри меня; изменения, которые происходят только со мной.

— Может, ты должен отрецензировать этот фильм?

Я улыбнулся.

— Этим я и занимаюсь, точно?

— Это тренировка, Макс. Ты должен отрецензировать главный фильм.

Пауза. Потом Мишка прибавил задумчиво:

— А я, выходит, не должен.

— Выходит, так. Как и любой другой человек. Я, только я должен…

Снова пауза.

— Как думаешь, Макс… Насколько ты уже готов отрецензировать этот фильм?

— Я совершенно не готов, — решительно произнес я.

Мишка даже обернулся и посмотрел на меня.

— Я совершенно не готов, Миш, — повторил я напряженно.

Внезапно я понял, что имею в виду Ольку — этой интонацией.

— Что-то… случилось?

Я, однако, ни капли не сомневался, что Мишка не догадывается — как он мог догадаться? И тем более о том, что я…

Мишка выдохнул.

— Ты винишь меня в исчезновении Ольки?

Пауза. Но я тотчас убил ошеломление.

— В ее смерти, Миш.

Еще несколько секунд; мы смотрим друг на друга.

— Ты винишь меня? — спрашивает Мишка уже более слабым голосом, в котором слышится уныние; отворачивается.

— Да. Олька… о Боже, я любил ее. Всегда-всегда, — я подумал, что неплохо было бы сейчас разрыдаться, подумал с печальной усмешкой, потому что плакать совершенно не хотелось.

А потом мне вдруг пришло в голову, что фильм моей жизни стал лучше, значительнее от того, что я не просто сдержал слезы в этом эпизоде, но обошелся без них естественно, не прилагая никаких усилий. И усмехаясь.

— А я… ты считаешь, я не любил ее?

— Нет, ты не любил ее, — мысленно я развел руками, — в том-то все и дело. Поэтому и появились Предвестники табора, Миш. Это была одна из причин их появления. И сейчас они тоже здесь.

— Что? — Мишка резко обернулся; светящиеся белки.

На сей раз, однако, они светились не так ярко.

Я всеми силами старался сдержать улыбку… однако у меня не получилось.

— Да, Миш, они здесь.

— Когда мы были… — Мишка напряженно замер.

— Да, когда мы были на мосту. Ты видел выпивающих водителей, а я — Предвестников табора, кативших катафалк.

Мишка вскочил и принялся ходить взад-вперед.

— О Боже, там… — он встал на месте, — там лежала она? Ты видел ее?

— Да, — солгал я.

Мишка сглотнул, осел; и, в конце концов, растянулся на песке. Головой к морю. Набегавшие волны едва не доставали до его шевелюры.

— Господи, Боже мой… но я ничего не видел! Почему раньше мы видели оба, а теперь видишь только ты?

Я многое видел помимо Предвестников табора. Из нашего детства…

— Не знаю. Но это не галлюцинации. Предвестники табора объявились в тот самый день, когда я получил твое письмо.

Мишка сел.

— Так значит…

— Да. Я увидел их еще в городе. И точно так же — они катили по улице катафалк.

— О Боже… не понимаю. Я ничего не понимаю.

— Я тоже, Миш. Наверное, мы никогда и не сможем понять. Что же все-таки произошло тогда и что происходит до сих пор.

А сейчас я лгал ему? Ведь какое-то объяснение у меня все-таки было — та самая разгадка, к которой я мысленно пришел, когда мы сидели в баре. Нет, я не понимал, даже не смотря на разгадку, — так что я не лгал Мишке. А может быть, все дело было в том, что я не хотел посвящать Мишку в разгадку? — поэтому теперь и задавался вопросом, правду говорю или ложь?

Я действительно не хотел.

— Я тоже не понимаю, — повторил я, — кто это и почему они преследуют нас. А впрочем, я даже не уверен, что они нас преследуют. Они просто вместе с нами. Вместе со мной.

— У тебя совсем нет никакого объяснения?

Я колебался. Наконец, качнул головой.

— Нет.

Потом повторил уже более уверенно:

— Нет.

Мишка смотрел на меня некоторое время; затаив дыхание. Затем выдохнул, откинулся на локти; но тотчас же, как будто с принуждением, снова растянулся на песке.

Волны теперь были совсем далеко.

— Расскажи мне, Макс… расскажи, как она выглядела? Олька. Когда ты заглянул в катафалк. Как она лежала? Ты увидел пятнадцатилетнюю девочку?

«Она лежала так, как лежишь теперь ты», — вертелось у меня на языке.

Content

Евгений Москвин
«Предвестники табора»

ЧАСТЬ 1 ДЕТСТВО. ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Эпизод 1 ЛУКАЕВ И ДРУГИЕ

Эпизод 2 «ВЕРХОТУРА»

Эпизод 3 У КАРАУЛЬНОГО ПОМЕЩЕНИЯ

Эпизод 4 «ПОЛНОЧНАЯ ЖАРА» В ОЛЬКИНОМ ДОМИКЕ ПРИМИРЕНИЕ С ВЕЛОСИПЕДОМ

Эпизод 5 ШАХМАТЫ ГОСУДАРСТВО УНЫЛЫЕ ВОДЫ

Эпизод 6 ОЛЯ И ПЕРФИЛЬЕВ

Эпизод 7 ПЛАТОК НА ФЛЮГЕРЕ ОСТРОВ

Эпизод У МОЛОКАНКИ

Эпизод 9 ПРЕДВЕСТНИКИ ТАБОРА В ИНТЕРЕСНОМ ЛЕСУ

Эпизод 10 ФЛЮГЕР БЕСНУЕТСЯ

Эпизод 11 ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Эпизод 12 ДВА ПЛОХИХ РОМАНА

ЧАСТЬ 2 ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

Глава 1

Глава 2

ЧАСТЬ 3 ГОЛОГРАФИЧЕСКАЯ СУМКА НАПОЛНЯЕТСЯ ОТТЕНКАМИ ПРОШЛОГО

Вступление

Глава 1

Глава 2