Константин Бадигин

Художник Л. Фалин

Глава первая

ГЛАЗА У НЕЕ СЕРЫЕ, ВОЛОСЫ РУСЫЕ, НОС ПРЯМОЙ, ПАЛЬЦЫ НА РУКАХ ДОЛГИЕ

18 марта 1584 года царь Иван проснулся рано и лежал в постели, не шевелясь. Окна плотно закрыты темными занавесями, чтобы дневной свет не беспокоил больного царя. В дальнем углу спальни в тяжелом поставце догорала оплывшая восковая свеча.

Но царь Иван чувствовал, что уже не ночь, а утро. Дышалось сегодня легче, болезнь немного отпустила его.

Царь пошевелил опухшими пальцами, словно желая проверить, повинуются ли они ему. Скосив глаза на икону божьей матери, освещенную красноватым огоньком лампады, он прошептал несколько слов молитвы.

И снова неотвязная мысль будто молотом ударила в голову: «Кому отдаю престол, в чьи руки? Федор скорбен душой и телом, юродивый… Дмитрий младенец. Опекуны? Не ошибся ли я в них?! Был бы жив Иван, мой сын возлюбленный, я бы мог умереть спокойно. — Царь Иван застонал, из глаз его выкатились слезы. — Я убил сына. Иван, Иван! Простишь ли ты меня?»

Царь жаждал чуда. Он посмотрел на дверь и стал молить бога: «Пусть откроется дверь и войдет Иван, сын мой, живой и здоровый».

Но чуда не произошло, все оставалось по-прежнему. Издалека доносились глухие, стонущие удары церковного колокола.

Пробравшийся сквозь занавеси солнечный луч ударил в лицо царю. Он осветил глубокие морщины, горбатый, заострившийся нос, вдавленные, мокрые от пота виски.

Царь Иван открыл глаза и снова зажмурился.

— Богдашка! — окликнул он. — Богдашка!

На полу у царской кровати, в кафтане и в сапогах, раскрыв рот, посапывал Богдан Бельский. Он происходил не из знатного рода. Шесть лет назад Богдан Яковлевич получил высокое придворное звание оружничего. Он был близким царю человеком, считался его тайным советником и телохранителем и не отходил от царской персоны ни днем, ни ночью. За взятие города Вильмара царь наградил своего любимца золотой цепью на шею и золотым на шапку.

Оружничий с испугом вскочил на ноги.

— Батюшка царь, прости, заспал, не вели голову рубить…

Но царь сегодня был милостив. Нудная тупая боль в боку приутихла, и голова не болела.

Бельскому показалось, что царь замурлыкал свою любимую песню:

— Уж как звали молодца,

Позывали молодца

На игрище поглядеть,

На Ярилу посмотреть…

Позвать Бориску Годунова.

— Иду, иду, великий государь! — И Бельский, на ходу натягивая спустившиеся голенища зеленых сафьяновых сапожек, вылетел из спальни.

Он был высок, статен и красив. С русой курчавой бородкой и синими холодными глазами.

Искать Годунова не пришлось. Ожидая царского пробуждения, он давно сидел в маленькой душной приемной.

— Борис Федорович, полегчало царю, — зашептал Бельский. — А ежели опять отойдет да душевную грамоту потребует?! Зовет он тебя.

Годунов побледнел.

— Ступай дьяка Андрея Щелкалова упреди, пусть думает, а я — к царю.

И Годунов, изобразив на лице тяжкую скорбь, осанисто прошел мимо телохранителей в царскую спальню.

Богдан Бельский в тесном переходе столкнулся с Андреем Щелкаловым. Всесильный царский дьяк по лицу запыхавшегося оружничего понял, что случилось неладно.

— Царю полегчало, песню запел, — сказал Бельский.

— Бог милостив… Однако что делать? Савелий Фролов перебелил грамоту заново, а прежнюю сжег. Проклятый лекаришка сказал — до утра не дотянет царь.

— Снова перебелить грамоту.

— Два дня надобно.

— Что делать?! Думай, дьяк, иначе всех нас, как курей передушат.

Щелкалов в упор глянул на Бельского.

— Я бы помог царю, — едва слышно сказал он.

— Помог?!

— Райские кущи скорее увидеть. Вам с Борисом Федоровичем способнее — свойственники… Все одно он на ладан дышит.

Бельский не выдержал взгляда большого дьяка и опустил глаза.

— Поспешай к великому государю, Богдан Яковлевич, и помни: иного хода нет…

Болезни терзали царя Ивана. Он одряхлел и уже давно не мог сидеть на коне. Усилия самых лучших врачей оставались бесплодными. Тело и дух его слабели с каждым днем. Все чаще случались припадки необузданной ярости. Затемнялось сознание.

За последние три года царь Иван до дна выпил чашу стыда и унижения. Война с польским королем Стефаном Баторием была несчастьем для русского государства. Обладая великим и храбрым воинством, царь Иван не смог одержать решительную победу.

Напуганный успехами польского короля и не доверяя своим воеводам, он предпочитал уклоняться от сражений, добиваясь мира непомерными уступками. В сложившейся обстановке русское государство удержалось в своих древних пределах благодаря твердости и беззаветной храбрости защитников Псковской крепости и доблести воеводы Ивана Петровича Шуйского. Если бы не Псков, вряд ли Смоленск и Северская земля остались бы за Россией. А может быть, и Новгород постигла бы печальная участь.

Слабовольный в страхе, царь Иван, напуганный видениями и чудесами, не верил в победу. Не обращая внимания на советы своих воевод, он устрашал себя явлением кометы, будто бы предвещавшей несчастья. Будто бы близ Москвы люди слышали ужасный голос, возвещавший: «Бегите, бегите, русские!» И в этом месте на землю упал с неба гробовой камень с таинственными письменами. В Александровой слободе пострадал от пожара царский дворец, сгорела опочивальня царя Ивана, где были оставлены списки людей, осужденных к смерти. Говорили, будто молния во время рождественских морозов ударила прямо в опочивальню.

В январе 1582 года с польским королем состоялось перемирие на десять лет. Царь Иван отказался от Ливонии, за которую воевал двадцать четыре года, потеряв много людей и ценностей. Вдобавок он уступил польскому королю города Полоцк и Велиж.

Но не только этим закончились военные потери. Шведы напали на русскую землю, и царь Иван отдал им город Нарву, где в кровопролитной битве полегли семь тысяч русских. В Нарве развивалась торговля с Данией, с немцами и Нидерландами. Отсюда шла торговая дорога в Европу. Вольная заморская торговля обогащала и укрепляла русскую землю. В городе находилось множество товаров и сокровищ. Шведы пошли дальше, вступив на землю древней Руси; они взяли Иван-город, Яму, Копорье. Стефан Баторий требовал, чтобы шведы напали на северные берега России, разорили торговлю с Англией на Белом море, захватили гавань Святого Николая и Холмогоры. Однако столь дальний поход был не по силам шведам.

Но и этим не окончились несчастья. Царя Ивана постигла беда и с другой стороны. Во время переговоров о мире с польским королем он в припадке ярости убил своего сына и наследника Ивана. Даже сыну он не верил и подозревал в измене. За убийством последовало раскаяние. Царь Иван неслыханно страдал. По ночам, устрашенный видениями, он вскакивал с постели, валялся на полу, стонал, вопил. Он боялся дневного света, боялся увидеть людей. Однако по-прежнему безжалостно рубил головы и сажал на кол невинных по одному подозрению, только потому, что ему не понравилась улыбка или голос человека.

В самый разгар Ливонской войны, когда потоком лилась кровь защитников отечества, а иноземные войска врывались в пределы русского государства, царь Иван торжественно отпраздновал сразу две свадьбы. Он женил своего младшего сына Федора на Орине, сестре одного из своих любимцев, умного и хитрого Бориса Годунова. Сам он женился в седьмой раз на девице Марье, дочери придворного Федора Федоровича Нагого. Дворец, как говорили вельможи, наполнился многочисленными царскими свойственниками Нагими.

На свадьбе царя Ивана присутствовали два будущих русских царя: Борис Годунов был дружкой царицы Марьи, а князь Василий Шуйский — дружкой царя Ивана.

Единственной радостной вестью оказалось сообщение сольвычегодских купцов Строгановых о завоевании атаманом Ермаком Тимофеевичем Сибири. Купцы молили царя Ивана взять Сибирь под свою руку, присоединить ее к России. Бить челом царю сибирским царством явились и послы Ермака. Они привезли меха драгоценных соболей, бобров и черных лисиц. Посол атамана Иван Кольцо удостоился великой чести поцеловать царскую руку.

Царь Иван наградил его и других сибирских послов деньгами, сукнами и драгоценным оружием. И знаменитые купцы Строгановы были награждены. За их службу и радение царь пожаловал Семену Строганову два местечка: Большую соль и Малую соль, а Максиму и Никите — право торговать во всех своих городах беспошлинно.

Звонили колокола, в церквах служили благодарственные молебны. 26 мая 1583 года заключили перемирие со шведами на три месяца, а после — на три года, оставив в руках у короля Юхана Нарву, Иван-город и Копорье. Уступчивость в переговорах со шведами объяснялась ненадежностью перемирия с королем Баторием и неприязненными действиями крымского хана Магомет-Гирея, собиравшегося вторгнуться в пределы русского государства. Принуждала к уступчивости и разруха в хозяйстве страны.

Разоренное продолжительной и неудачной войной, русское государство переживало тяжкое время. Мелкопоместное дворянство, боярские дети, возвращаясь с войны, заставали у себя дома пустые земли. Крестьяне, задавленные непомерными поборами, пользовались древним правом и в Юрьев день[1] покидали своего хозяина. Одни уходили в крупные боярские вотчины, а другие искали вольной жизни в новых землях.

Разорившиеся служилые люди взывали к царю о помощи. Царь Иван, чтобы поддержать свое обнищавшее воинство, отменил право ухода крестьян в Юрьев день на несколько лет. Это были «заповедные лета». Они еще больше усложнили и ухудшили положение крестьян, открывая дорогу к крепостному праву.

Царь Иван снова возжелал укрепить дружественный союз с Англией. Он обещал многие льготы английским купцам, а сам, женившись в седьмой раз, стал искать себе невесту в Англии. Его привлекли рассказы купцов и английских лекарей о Марии Гастингс, тридцатилетней девице, племяннице королевы Елизаветы по матери. В 1582 году, в августе, в Лондон был отправлен посол Федор Писемский, главным поручением которому было сватовство.

Между тем 19 октября 1582 года царица Марья родила в Москве сына — Дмитрия. Но рождение сына не тронуло сердце царя Ивана, и сватовство Елизаветиной племянницы продолжалось.

В 1583 году из Англии в Москву вместе с царским послом Елизавета отправила своего посла Иеронима Бауса для завершения всех дел, государственных и тайных. Однако английский посол оказался несговорчивым: много требовал и ничего не обещал. С надеждой ускорить сватовство царь Иван 13 декабря 1583 года велел послу Иерониму Баусу быть у себя для тайных переговоров. Но и эта беседа окончилась неудачей. Несмотря на посулы и настойчивые требования, царь опять не получил от посла ничего определенного. Иероним Баус настаивал на новых привилегиях для английских купцов, уклоняясь от основного разговора.

Время шло, здоровье царя Ивана становилось день ото дня хуже. Торопясь породниться с королевой Елизаветой, он решил направить в Лондон новое посольство и крепко надеялся получить руку Марии Гастингс. Но русский посол в Лондон не был назначен из-за осложнившейся болезни царя.

Увидев в спальне Бориса Годунова, царь Иван слабо улыбнулся и протянул руку.

— Великий государь, — кланяясь и целуя руку, сказал боярин Годунов, — что велишь?

— Я чувствую себя бодрее — пусть литовский посол немедля едет из Можайска в Москву. — Царь Иван с усилием поднял голову, но тут же уронил ее на подушки. — Объяви казнь лживым кудесникам: ныне, по их басням, мне должно умереть, а я… — Царь снова безуспешно попытался поднять голову.

— Еще что скажешь, великий государь?

— Пусть лекарь готовит баню, да погорячее.

Борис Годунов, кланяясь, задом вышел из спальни. С годами он располнел, появилось брюшко. Больше стали заметны его короткие ноги. Черная густая борода обрамляла круглое лицо. Борис Федорович находился в расцвете сил, только недавно ему исполнилось тридцать два года.

Приказы во дворце выполнялись быстро. Дворовые слуги втащили в спальню большую дубовую бочку с теплой водой, лекаря осторожно выпростали из покрывал царя Ивана, раздели и перенесли в бочку. С кряхтением он уселся на скамеечку и снова, как и вчера, почувствовал облегчение. Иван Васильевич по шею сидел в воде. Над краями бочки торчала облысевшая седая голова с провалившимися висками и сбитой на сторону бородой.

Царь долго сидел с закрытыми глазами, будто дремал. Главный лекарь Иоганн Лофф дважды осторожно подливал из ведра в бочку горячей воды. И царь каждый раз приговаривал:

— Добро, добро.

Вошел Богдан Бельский и, отозвав Годунова в угол, прошептал ему несколько слов.

На лбу у боярина выступил пот. Это было признаком душевного волнения.

Наконец царь Иван, нагорячившись в бочке, потребовал пестрый халат, подаренный недавно турецким султаном. Лекаря вынули из воды дряблое, морщинистое тело, насухо вытерли мягкими простынями, одели исподнее.

Усевшись на постель, царь велел всем дворовым покинуть спальню, а Бельского и Годунова оставил при себе.

— Скажи, Богдан, не впусте ли сватовство, отдаст ли за меня королева Елизавета племянницу, любезную Марию Гастингс? Осенью, ежели все по-моему будет, сыграем свадьбу… «Глаза у нее серые, волосы русые, нос прямой, пальцы на руках долгие», — словно про себя, добавил царь, вспомнив донесение посла Писемского.

Бельский внутренне усмехнулся, подумав, каково будет англичанке за полумертвым царем. Но сказал с поклоном:

— Отдаст Елизавета племянницу, великий государь. Купцы заставят, им-то выгода нужна.

Царь подумал, что женитьба на племяннице королевы была бы очень кстати. Чувствовать дружескую поддержку державной родственницы полезно для ослабевшего в неудачных войнах русского государя. «У меня были бы, — думал царь, — одни враги и одни приятели с королевой Елизаветой. Мы воевали бы вместе и вместе мирились. Я разрешу ей вывозить все товары из моей страны, какие она хочет, лишь бы английские купцы доставляли мне огнестрельный снаряд, боевые доспехи, серу, медь, олово, свинец и все нужное для войны. Королева может содействовать мне если не войском, то деньгами… А все виноват этот враг бога и всех христиан».

Царь Иван представил себе польского короля Стефана Батория верхом на коне, въезжающим в город Полоцк. Вокруг бесновались от радости ляхи. От бессильной злобы царь заскрежетал зубами.

— На Обь-реку хотят англичане ходить своими кораблями, из первых рук пушнину торговать, — донеслись до него, как сквозь вату, слова Бориса Годунова. — Аглицкой посол Баус об том хлопочет.

Царь Иван хотел что-то сказать, но только махнул рукой. Он хрипло и часто дышал, хватаясь за грудь.

— Хочу на душевную грамоту глянуть, все ли там написано, не запамятовал ли чего, — собравшись с силами, сказал он.

— Ладно ли тебе, государь, делами нудиться? Лучше сыграем в шахматы, — предложил Богдан Бельский, зная любовь царя к занятной игре, — авось и полегчает.

— Добро, — оживился царь. — Подай доску, сыграем, а потом Андрюшку Щелкалова позовешь, пусть с грамотой придет.

Видно, мысль о завещании не выходила у него из головы.

Богдан Бельский и Годунов в страхе переглянулись. Они-то знали, что к четырем высоким душеприказчикам, названным в завещании царем, самочинно вписан пятый — Борис Годунов.

Мысль о Борисе Годунове пришла Бельскому, когда он узнал, что царь Иван назначил его в завещании душеприказчиком и воспитателем царевича Дмитрия. Честолюбивые мысли сразу захватили его. Наследником престола в завещании объявлен слабоумный Федор. Однако до венчания его на царство после смерти отца пройдет сорок дней, а за это время многое может случиться. Бельский понимал, что один, среди ненавидящих и презирающих его бояр, он ничего не сделает. И тогда явилась мысль вписать в царское завещание Бориса Годунова, своего давнего дружка, и с его помощью осуществить свои замыслы. Он знал, что их интересы должны скреститься, но решил сначала, опираясь на Годунова, одержать победу над боярами, а потом разделаться с Годуновым. К нему примкнули другие дьяки, братья Щелкаловы, нажившие среди бояр много врагов. Дьяки решили солживить в завещании, надеясь с помощью Бориса Годунова удержаться у власти. А Борис Годунов хорошо понимал, что значит для него оказаться в числе царских душеприказчиков.

Царь Иван медленно, неверными движениями расставлял шахматы. Взяв в руку белого короля, он почувствовал слабость и никак не мог поставить его на свое место. Закрыв глаза, он откинулся на изголовье.

— Что с тобой, великий государь? — хрипло вскрикнул Бельский.

Он понял, что настал удобный миг. Страшную игру надо закончить. Царь мог снова очнуться и потребовать завещание. Сил терпеть больше не стало. Пересилив страх, Бельский выхватил из-под головы царя подушку, накрыл его худое, искаженное болью лицо и навалился сам.

— Сюда, Борис, скорее!

Но боярин Годунов прыгнул к двери, задвинул запоры. Отвернувшись от царской постели, он зажмурил глаза. Казалось, деваться было некуда, но боярин, как всегда, хитрит.

Несколько страшных минут сидел Богдан Бельский на царской постели, ощущая под мягким соболиным одеялом трепетавшее тело. Дернувшись в последний раз, царь Иван затих. Открыв его лицо, придворные поняли, что пришла смерть.

Борис Годунов и Богдан Бельский обнялись, поклялись не выдавать друг друга.

— Царю плохо, на помощь! — завопил Борис Годунов, выбежав из спальни.

— Горе нам, горе! — кричал Бельский.

В спальню ворвались придворные лекари и пытались оживить царя втиранием крепких жидкостей. С большим трудом лекарь Иоганн Лофф отнял у царя крепко зажатого в правой руке шахматного короля. Прибежали большие бояре. Митрополит Дионисий, исполняя царскую волю, читал молитвы пострижения над еще теплым телом. В ангельском чине усопший был назван Ионой.

Царь Иван лежал уже мертвый, но еще страшный для всех. Бояре и царские дворовые не верили своим глазам и долго не решались объявить о его смерти народу. Казалось, произошло невозможное: разве мог умереть человек, много лет державший в страхе и трепете великую державу? Разве он был смертен?

Люди без всякого смысла метались по переходам, из горницы в горницу, останавливаясь, испуганно смотрели друг на друга и снова куда-то бежали…

Громко, во весь голос, зарыдал у тела Федор, слабоумный сын покойного царя.

И тогда все опомнились.

— Великий государь совершенно мертв, — запинаясь и дрожа от страха, сказал главный царский лекарь Иоганн Лофф. — Я и все они, — он показал на сбившихся тесной кучкой испуганных лекарей, — ручаемся своими головами. Никакие даже самые сильные средства не вернут его к жизни… Так ли я говорю, уважаемые коллеги?

— Да, да, — закивали головами лекари.

— Ты говоришь правильно, Иоганн.

— Он умер от гнойных язв, возникших внутри тела, гной задушил его, — продолжал Иоганн Лофф, — и никакие средства, известные людям, не могли спасти от страшной болезни.

Иоганн Лофф замолчал и покосился на мертвое тело, наспех обряженное в черные одежды схимника.

Царь Иван за последний месяц три раза впадал в забытье.

Лежал без движения, ничего не слыша и не видя. И вдруг, когда все считали его мертвым, он приходил в сознание и снова начинал жить.

— Все слыхали, что сказали лекаря? Великий государь умер! — выбрав время, когда вопли царевича Федора стихли, сказал митрополит Дионисий и вышел из спальни. — Не стало государя, — рыдающим голосом произнес он собравшимся у дверей придворным. — Великий государь и царь и великий князь с сего света к богу отошел. Ныне предстал он перед судом всевышнего. Помолимся, братья мои! — И митрополит стал читать молитву.

Все упали на колени, раздались скорбные возгласы, плач. Дьяк Андрей Щелкалов, дождавшись возвращения митрополита, огласил над телом царя его завещание.

Царь объявил царевича Федора наследником престола, избрал именитых мужей — князя Ивана Шуйского, славного защитника Пскова, Ивана Федоровича Мстиславского, Никиту Романовича Юрьева, родного брата царицы Анастасии, Бориса Годунова и Богдана Бельского в советники и блюстители державы. Младенцу Дмитрию с матерью назначил в удел город Углич и вверил его воспитание одному Бельскому. В завещании царь изъявил благодарность всем боярам и воеводам, назвал их своими друзьями и сподвижниками в завоеваниях и победах.

Бояре с удивлением услышали имя Бориса Годунова. Многие знали, что царь не хотел назвать его опекуном. К тому была причина немалая. Многолетний брак царевича Федора с Ориной Годуновой оказался бесплодным. Царь Иван говаривал о разводе. Он понимал, что брат Орины Борис Годунов будет против расторжения брака…

Когда Андрей Щелкалов закончил вычитывать царское завещание, всех снова обуял страх, непонятный и ничем не объяснимый. Что скажет народ там, за стенами Кремля? Как отзовется он на смерть царя Ивана?

Верховные советники, названные в завещании, вышли на крыльцо. На площади толпились вооруженные стрельцы.

— Стрелецкие сотники! — крикнул боярин Никита Романович Юрьев. — Закройте ворота, стерегите крепче, держите у пушек людей наготове!

Раздались команды сотников и десятских. Все кремлевские ворота тотчас были закрыты. На стенах появились люди, вооруженные пищалями и секирами.

Глава вторая

ЛУЧШЕ ХЛЕБ С ВОДОЙ, ЧЕМ ПИРОГ С БЕДОЙ

В маленькой душной горнице на самом верху царицыных хором собрались родственники и близкие маленького царевича Дмитрия. Дело обсуждалось важное и неотложное.

Присутствовала и сама царица Марья Нагая, дородная, белолицая, небольшого роста молодая женщина. Она сидела молча, испуганно тараща на всех большие глуповатые глаза.

Совет созвал Богдан Бельский, «дядька» царевича Дмитрия, оружничий и близкий человек царя Ивана. Он был, как говорили бояре, «первоближен и началосоветен». Однако боярства царь Иван ему не сказал.

К царице Марье оружничий давно питал нежные чувства, но глубоко скрывал их, зная, как откликался царственный муж на малейшее подозрение о порухе супружеской чести. А теперь перед ним открывались широкие возможности…

После смерти царя в переполох и смятение Богдан Бельский выбрал удобное время и упредил Нагих. В голове оружничего, весьма падкого на тайные козни, возникла мысль захватить власть с помощью младенца Дмитрия.

На первый взгляд дело казалось не очень сложным.

— Царевич Дмитрий, — говорил Богдан Бельский, — имеет больше прав на престол, чем его брат Федор, слабоумный и больной. Что с того, что ему двадцать семь лет, — по уму он не старше Дмитрия.

— Так говоришь, правильно, — простуженно просипел отец царицы, Федор Нагой. — Через десять лет Дмитрий в разум войдет, а Федор последнее потеряет.

Федор Нагой надеялся заодно расправиться со своим врагом Борисом Годуновым, шурином царевича Федора. «Ежели Дмитрий возьмет вверх, тогда всем Годуновым опала». У старика особые счеты с Борисом Годуновым. Дело было так. В момент страшного сыноубийства Борис Годунов заслонил своим телом царевича Ивана, и первые удары царского посоха пришлись ему. Тяжело раненный, боярин Годунов не мог подняться и лежал в постели дома. Федор Нагой, новый свойственник Ивана Васильевича, желая повредить царскому любимцу, сказал государю, что Годунов не приходит во дворец не из-за болезни, а из-за досады и злобы.

Царь Иван решил узнать истину и сам приехал в дом к Годунову. Он нашел своего любимца в тяжелых ранах, умело зашитых купцом Семеном Строгановым. Царь обласкал больного, а Строгановых сделал именитыми людьми с правом называться полным отчеством. Такое право имели только знатные государевы вельможи. И в тот же день царь Иван строго наказал клеветника Федора Нагого. Он велел Семену Строганову сделать глубокие порезы на боках и на груди своего тестя и зашить их, как было сделано у Годунова. Этого злопамятный старик забыть не мог.

— Годуновых укоротить, — добавил Федор Нагой, — первое дело.

— Шуйские, Мстиславские, Юрьевы снова на шею сядут, — поддакнул и Афанасий Нагой, вдохновитель и сторонник опричных порядков в последние годы царя Ивана. — Будут царскими руками свою долю вершить и Москвой править. И Нагих из Москвы вышлют… А права у царевичей равные: что Федор, что Дмитрий.

— Так-то оно так, — вступился брат царицы Григорий, — да Марья седьмая жена у царя. Не все святители ее царицей почитают.

— Венчанная я! — закричала царица. — Свадьбы наши, почитай, рядом играли. Я с государем Иваном Васильевичем венчалась, а Орина Годунова — с царевичем Федором. У меня сын, а у Орины и досе ничего.

— Надо с умом дело делать, — засопел старик Нагой. — В отечестве и в службе те, кто за Федором стоят, повыше нас будут. Им все вольно.

— Вы мне клятву дайте, — сказал Богдан Яковлевич, — ежели я царевича Дмитрия на престол возведу, быть мне при нем первым человеком, правителем до его совершенных лет. И чтоб опричный двор — как при царе Иване Васильевиче.

Нагие посмотрели друг на друга, посмотрели на старика Нагого.

— Другого хода нет, — просипел он. — Будем крест Богдану целовать. Нам, всем Нагим, друг за друга надоть крепко держаться… как Годуновы: они-то за своих горло перегрызут всякому. По-другому ежели смотреть, нас, Нагих, шибко поприжать могут, а Марью вовсе в монастырь…

— Венчанная я! — снова закричала царица. — Не посмеют!

— Еще как посмеют. И оглянуться не успеешь, как черную мантию взденут! — повысил голос отец.

И Федор Нагой снял со стены икону пресвятые богородицы:

— Клянитесь!

Все Нагие дружно поклялись и поцеловали икону.

— Приготовьте золотой крест, — велел Богдан Бельский, когда с клятвой покончили. — Тебе, Афанасий, с крестом стоять в Грановитой палате. А я ко кресту бояр подведу и дворян. Стрельцы в моих руках. Юрьева, Шуйских, Годуновых под стражу. Буду их держать, пока остальные крест младенцу не поцелуют. А уж потом всех свойственников выпустим, тогда им деваться некуда.

Старик Нагой злобно рассмеялся и закашлялся.

— Надо с умом дело делать, — повторил он, — не то нас Федоровы свойственники со света сживут. А Щелкаловы как лютые волки. Сегодня поутру думный дьяк Андрюшка Щелкалов мне в сенях встретился. Недобро на меня посмотрел, в глазах огонь, что у дьявола. Я ему говорю: «Што на меня смотришь, али не узнал?» Он не сразу ответил, уходить было повернулся, да потом сказал: «Ваше дело верное, царская родня, не пропадете, а вот нам, худородным, ежели что с великим государем Иваном Васильевичем приключится, и голову негде будет приклонить».

— Оборотень, — сказал Афанасий Нагой. — Ежели наша возьмет, братьев Щелкаловых со двора гнать да в железа, да в застенок. Пущай порадуются.

Все Нагие были согласны — каждый держал зло на братьев Щелкаловых. Особенную казнь Нагие готовили Федору Писемскому, думному дворянину и опричнику, царскому свату в Англии. Новое сватовство царя Ивана при живой жене — словно занесенный топор над головами Нагих.

— Бориску проклятого подальше услать надобно, а то и вовсе голову снять, — хрипел Федор Нагой. — Вот он мне што устроил, все смотрите! — Старик расстегнул кафтан и поднял исподнюю рубаху, обнажив зарубцевавшиеся раны на груди и на боках. — По его наговору…

— Ладно, отец, прикройся, — остановил разошедшегося старика старший сын. — Наша возьмет — отомстим Бориске.

— По царской духовной грамоте царевича Дмитрия бояре немедля отправят на его удел в город Углич, — на всякий случай припугнул Богдан Бельский. — С царевичем и мать, царицу Марью, и всех вас, Нагих, из Москвы вон. А что дальше будет, одному богу ведомо.

Нагие принялись обсуждать, кого из воевод и наместников надо отстранить от должности, а кого можно оставить и в каком городе. Перебрали все приказы и на каждое видное место нашли своего человека.

Особенно разошелся старший из братьев Нагих, Михайла. Тучный и тяжелый, как, впрочем, многие московские вельможи, каждодневно насыщавшиеся до отвала и спавшие подолгу после обеда, Михайла бахвалился своим дородством и ставил его в достоинство. Он угрожал расправой всем противникам, клялся отомстить Борису Годунову за надругательство над отцом. Перед Нагими открылась возможность стать вершителями судеб Московского государства, и они считали, что вполне созрели для великих дел.

— Будьте вместе, государи, — утомившись в спорах, сказал Богдан Бельский, — не выходите из горницы. Ждите моего знака. Я пойду вызнаю, как и что, не пришло ли время для наших великих дел. — И Бельский покинул заговорщиков.

Вслед за оружничим ушла в свою спальню царица Марья. Она то и дело зевала, закрывая пухлой ладошкой рот.

Дмитрию еще не было и двух лет, а во имя его готовились к грозной схватке большие, сильные люди. Чем все кончится, неизвестно. Однако не у всех судьба будет одинакова. Одни от имени младенца станут править государством, у других полетят головы, а иным придется надолго покинуть царский двор и стольный город Москву. А может быть, совсем наоборот, и всем, кто окружает сейчас младенца, придется плохо. Но все это в будущем, а сейчас мальчишка безмятежно спит.

Его кормилица, красивая полная женщина, сонно напевала грустную песню. Царица Марья остановилась, прислушалась.

Как умру я, мой добрый конь,

Ты зарой мое тело белое

Среди поля среди чистого.

Побеги потом во святую Русь,

Поклонись моим отцу и матери,

Благословенье свези нашим детушкам.

Да скажи моей молодой вдове,

Что женился я на другой жене.

Я в приданое взял поле чистое,

Была свахою каленая стрела,

Положила спать сабля острая,

Все друзья-братья меня оставили,

Все товарищи разъехались,

Лишь один ты, мой добрый конь,

Ты служил мне верно до смерти.

Царица подошла к постели, кормилица испуганно вскочила и стала кланяться.

— Сиди, сиди, Оринушка, я к Митеньке прилягу, спать больно захотелось.

Пожалуй, только сейчас, после трех лет замужества, царица почувствовала себя спокойнее. Она устала вопить весь день над телом Ивана Васильевича, показывая великую скорбь. Но этого требовал порядок, а если говорить откровенно, то, кроме отвращения и страха, царица не испытывала к мужу иных чувств. И нельзя сказать, чтобы Марья с радостью шла замуж за царя Ивана. Не раз отцовская плеть гуляла по широкой спине будущей царицы. Она долго упрямилась.

А мерзкое сватовство царя Ивана, ее венчанного мужа, к племяннице английской королевы Марии Гастингс!.. Хотя английские дела держались в тайне, но о них знала вся царская дворня. Одни жалели царицу, другие насмехались над ее горем. Засылать сватов при живой жене! Да есть ли что-нибудь хуже этого?.. Боже милостивый, и это тяжкое оскорбление пришлось ей вынести! А если бы царь не успел умереть и сватовство увенчалось успехом? К приезду в Москву английской невесты царица Марья была бы пострижена в дальний монастырь.

И после всего ей пришлось причитать над покойником, как над любимым мужем, целовать мертвые руки и ноги его.

Царица Марья еще раз от всего сердца поблагодарила бога за то, что он сделал ее вдовой, и спокойно уснула.

Когда Богдан Бельский, выпятив живот, важно шествовал по дворцовым палатам, стояла глухая ночь. Однако во дворце было людно, встречались вооруженные боярские дети из дворцовой охраны, бояре, думные дьяки. В паникадилах и ставниках горели свечи.

Бояре и дети боярские собирались в кучки, разговаривали полушепотом, замолкали, когда кто-нибудь проходил мимо.

— Таковой царь был, не божий слуга, но диавол, и не царь, а мучитель, — услышал Бельский, обладавший острым слухом.

В другое время он знал бы, как поступить с крамольником, сказавшим такие слова, но сейчас…

Из горницы, где стоял гроб с покойным царем, доносился громкий голос попа, четко произносившего слова молитвы.

Оружничий замечал перемену по отношению к себе. Некоторые смотрели на него снисходительно и дерзко. Некоторые вообще не замечали царского любимца. А еще сегодня утром все старались угодить ему, ловили его взгляд.

И во дворце стало неуютно, не так, как раньше. Царь Иван любил тепло, и печи всегда были натоплены. А сейчас со всех сторон дули пронизывающие сквозняки, и в палатах было как на улице. Казалось, кто-то чужой вошел в дом и растворил все двери.

— И этот угождал государю в злодействах и сраме, — донеслось до слуха Бельского, — он тоже в числе неугодных?

— Нет, он дядька царевича Дмитрия и дружок Годунова, его не тронут.

Эти слова сразу заставили оружничего насторожится.

У выхода из Грановитой палаты он столкнулся нос к носу с думным дьяком Андреем Щелкаловым.

После утреннего знаменательного разговора больше они не встречались. Бельский подумал, что с тех пор прошла целая вечность.

— Не стало великого государя, сирые мы! — скорбно, со слезой сказал дьяк.

Богдан Бельский посмотрел на него с удивлением. Хороший-де притвора.

Но дьяк помнил про тайный разговор.

— Пойдем-ка в уголок, — сказал он другим голосом.

Вместе с оружничим они отошли в сторону и уселись на лавку.

— Расскажи, как расправились? — спросил дьяк.

— О чем речь, Андрей Яковлевич?

— Да о том самом. Как царя-батюшку в райские кущи отправил, забыл, что ли?

— Отправил в райские кущи? Да ты что, с ума спятил? — удивился Бельский, да так похоже, что дьяк испугался. Оружничий даже привстал с лавки и вылупил глаза. — Ах, вспомнил теперя! Это ты меня научал нашего государя до времени в райские кущи отправить, да я не таков… Для тайных разговоров здесь место плохое, однако скажу тебе, Андрей Яковлевич, тако: ежели ты меня заденешь, худо мне учинишь, я боярской думе поведаю, как ты меня учил царя со света сжить. И тогда смотри, кабы тебе язык вместе с глоткой не вырвали. Понял меня, Андрей Яковлевич? Коли не поп, так и не суйся в ризы.

Дьяк сразу понял, что произошла осечка.

— Богдан Яковлевич, — со смирением произнес он, — в ризы я не суюсь. Ежели сказал что не так, прости бога для. Не хотел я плохого. И знать ничего не знаю, и ведать не ведаю. — Но подумал: «Уж больно ты хитер, помогать такому не буду».

— Ладно, что было, то прошло, ссоры с тобой не хочу.

— Пойду по делам, Богдан Яковлевич.

Проводив глазами квадратную фигуру дьяка Щелкалова, Бельский снова задумался. Он был уверен в победе.

Никто не ждет удара со стороны Нагих. «Бояре и князья подозревают друг друга, но только не меня. Для них я слишком низок». Нагие вообще не шли в расчет. От них хотели избавиться, отправить подальше, но подозревать, что сегодня ночью они захватят власть в свои руки и посадят на московский престол царевича Дмитрия?! Нет, таких мыслей ни у кого не было. «Сейчас вся власть у меня в руках, стоит пошевелить пальцем».

Богдан Бельский, как оружничий и близкий царю Ивану человек, ведал охраной Кремлевского дворца, и караульные стрельцы были у него под началом. У красного крыльца под Грановитой палатой, в подклетях, находился главный кремлевский караул в числе трехсот стрельцов, а у колымажных ворот еще двести. Караульными стрельцами распоряжался стрелецкий полковник. Увидев неподалеку стрелецкого пятидесятника, он поманил его:

— Ты знаешь, кто я?

— Как не знать, знаю. Ты царский оружничий.

— Так иди в караульную избу и призови ко мне стрелецкого полковника Истому Совина.

Стрелецкий пятидесятник, топоча тяжелыми сапогами, пошел за полковником. Богдан Бельский решил посмотреть, что делают думные бояре и главные царские советники.

В хоромах рядом с горницей, где лежал мертвый царь Иван, собрались первые люди русского государства. Все оставались на местах. Бельский увидел Никиту Романовича Юрьева, Ивана Федоровича Мстиславского с сыном, Ивана Петровича Шуйского. С ними сидели еще с десяток бояр и окольничих, братья князья Шуйские, Годуновы. В уголке, скромно поджав ноги, прислушивался к словам старших молодой боярин Борис Годунов.

По мыслям царя Ивана, опекунам, названным по завещанию, должна принадлежать вся власть в государстве… Но слишком разными были эти люди, чтобы вместе вершить дела. Никита Романович Юрьев был в преклонных летах, и время, когда он бурно откликался на события, давно миновало. Он знал, что не станет противодействовать Борису Годунову, а если придет необходимость, то и поможет ему. «Мы все-таки родственники, — думал старый боярин, — и Борис не задумает зла Федору, мужу своей сестры. А раз так, то и мне зла от него не будет. А как дядя царя он, Никита Романович, всегда будет на первом месте среди бояр… А еще Годунов страшной клятвой поклялся помогать моим сыновьям».

Иван Федорович Мстиславский, старший боярин в думе, был другого мнения. Он признавал бесспорное первенство Никиты Романовича Юрьева, но всех остальных считал значительно ниже себя. За ним была порода, высокое звание и родство с царем.

На Бориса Годунова он смотрел как на выскочку и готов был поддержать всякого, кто пойдет против него. Он стоял за расторжение брака Федора с Ориной как единственное средство убрать с дороги Годунова, тем более что будущей царицей могла стать его дочь Ксения.

В жилах Ивана Петровича Шуйского текла царственная кровь Рюриковичей. Он ненавидел Бориса Годунова и твердо решил убрать его с дороги. Его поддерживали все князья Шуйские, Воротынские, Головины, Колычевы. Если дядя царя Юрьев был старшим в царском семействе, то Шуйский после обороны Пскова пользовался большой известностью в народе. Имя его было знаменито. Еще больше ненавидели Шуйские бывшего опричника, оружничего Богдана Бельского. У царя Ивана он пользовался правом тайных докладов в спальне. Теперь любимчик царя мог держаться на поверхности только с помощью Бориса Годунова. С другой стороны, Богдан Бельский подпирал Бориса Годунова и этим был опасен Шуйским. Борьбу с Годуновым нужно начинать ударом по Бельскому.

Бориса Годунова больше всего беспокоил Савелий Фролов, перебеливший духовную грамоту царя Ивана. Теперь он, Борис, был в руках у ничтожного дьяка и каждую минуту мог погибнуть.

Он знал, что среди опекунов двое будут стоять за него, двое против. Предстоит жестокая схватка. Главное, сберечь сестру Орину — на нее будут направлены все стрелы… Но сестра потом, а сейчас главное — Савелий Фролов.

Увидев Бельского, первый по родству с царем Никита Романович Юрьев спросил:

— Где пропадал, Богдан Яковлевич? Мы важные дела решали, пообедать домой сойти времени не было.

— В дозоре, по стрелецким караулам, так ли, как надобно, стрельцы стерегут.

— Добро, добро.

— Не будет ли от вас, государи, приказа?

— Нет, приказа не будет. — Никита Романович посмотрел на бояр.

— Тогда я пойду. Как вы решите, я с вами.

«Недолго вам осталось скамьи просиживать. Ужо поужинаете. Обвыкли, дьяволы, на большие места садиться», — подумал он зло.

Оружничий медленно шел по Грановитой палате, прикидывая, как все должно произойти:

«Вот здесь будет стоять Афанасий Нагой с золотым крестом. На этом стуле сядет дьяк и будет записывать всех, кто целовал крест царевичу Дмитрию. Здесь поставим престол, посадим на него царицу Марью с младенцем царевичем… А здесь место святителей: митрополита, архиепископов и епископов».

— Государь оружничий, — услышал Бельский.

Возле него стоял стрелецкий пятидесятник. Полковника не было.

— Где Истома Совин?

— Полковник Истома Совин отправлен в Можайск.

— В Можайск? Зачем?

— Не знаю, государь.

— Без моего ведома? Кто отправил? — вспыхнул оружничий.

— Боярин Никита Романович Юрьев.

«Раньше того не было, чтобы боярин Юрьев распоряжался дворцовой стражей», — подумал Богдан Бельский. Его сердце почуяло недоброе. С другой стороны, Юрьев сейчас первый человек в государстве. И Бельский решил испытать судьбу до конца. Поправив на боку саблю, приняв неприступный вид, он зашагал в караульную избу.

Стрелецкий полковник, начальник караула, рослый детина с лицом, изрытым оспой, расстегнув кафтан, развалился на лавке.

— Кто таков? — строго спросил оружничий.

— Стрелецкий голова Иван Мертваго.

— Я оружничий Бельский. Почему не пришел по моему зову?

— Мне велено выполнять приказы только одного человека — Никиты Романовича Юрьева.

— Кто велел?

— Бояре приговорили.

Все было правильно, спорить не о чем. Богдан Бельский понял, что проиграл. Теперь бояре не дадут присягнуть Дмитрию. Из поднебесных высот оружничий свалился на землю. Однако он был живуч, и надежда не совсем оставила его. Бельский снова стал прикидывать, что можно сделать. Ссутулившись, склонив голову, он вернулся во дворец. Только один бог знает, что он передумал за это время.

В Грановитой палате Богдан Яковлевич услышал бряцание оружия и топот тяжелых сапог. Его ждал новый удар. Подняв голову, он увидел два десятка стражников с обнаженными саблями, окружавших кучку растерявшихся людей в богатых одеждах.

Прежде всего он узнал краснолицую кормилицу Орину с царевичем Дмитрием на руках, увидел плачущую навзрыд царицу, ее вели под руки братья Григорий и Михаил. Понурив голову, шли Афанасий Нагой и дядя царицы Андрей. Среди заговорщиков Бельский заметил родственников и близких к семейству Нагих.

Оружничий остановился.

— Богдан Яковлевич, — услышал он сиплый голос старика Федора Нагого, — заступись, погубят нас злодеи.

— Не тявкай! — крикнул десятский в нарядном шитом кафтане. Сделав страшное лицо, он ткнул старика кулаком.

Стрельцы увели семейство Нагих из дворца. Затихли топот сапог и бряцание оружия. Снова наступила тишина. Над Москвой стояла глухая ночь. Из комнаты, где лежал мертвый царь, по-прежнему доносился густой голос, четко выговаривающий слова молитвы.

Ударил тяжелый колокол в Успенском соборе.

Богдан Бельский все еще не мог оправитья от нанесенного ему удара. Может быть, он спал и видел плохой сон?

Нет, все происходило наяву… Выходит, теперь не до дружка, а до своего брюшка. Оружничий был коварным царедворцем и выходил победителем из многих дворцовых схваток. «Меня мог обскакать только Андрей Щелкалов. Неужели он? Нет, он умный человек и не сделает этого… Если бы был жив тот, кто лежит мертвым в соседней горнице… Одно мое слово, сказанное ему, сразу бы повернуло дело. Но что делать сейчас? Не готовят ли они, государи-бояре, узилище и мне, а может быть, и смерть… Нет, меня, дядьку царевича Дмитрия, названного в духовной грамоте, они не тронут… пока не тронут, не осмелятся».

И Богдан Бельский, подняв голову, направился в хоромы к боярам.

В предутренней тишине гулко раздавались шаги оружничего. Бояре сидели по-прежнему, никто из них не покинул горницы. Когда вошел Бельский, все подняли на него глаза. В это тревожное время все должны быть вместе. Все следили друг за другом, и отсутствующий несомненно должен был вызвать подозрение.

— Государи, — сказал Бельский, — идя сюда, я встретил Нагих, царских свойственников… их вели стражники, обнажив сабли. Кто посмел поднять на них руку? — возвысил он голос. — Зачем меня, дядьку царевича, единственного, кому царь Иван Васильевич доверил воспитание младшего сына, никто не спросил? Волею почившего царя я спрашиваю вас, бояре: кто посмел оскорбить царское семейство?

— Мы узнали, — произнес после краткого молчания боярин Юрьев, — что злые люди готовили смерть младенцу Дмитрию, сыну Иоаннову. Они говорили, будто он рожден не по закону православной церкви. Всем Нагим смерть готовилась. И мы скопом приговорили: для спасения царского сына и свойственников царя Ивана Васильевича перевести их для жительства в удобное для сбережения место и приставить к ним стражу. А в скором времени отправить всех в Углич на удел, как сказано в царской духовной грамоте… Так, государи?

— Так, так, Никита Романович, — закивали головами все находившиеся в горнице. — По царской духовной грамоте отправить царевича Дмитрия и всех Нагих на удел в Углич. А до тех пор охранять бережно.

Против такого приговора спорить нельзя. Бельский вытер лоб от пота и уселся на скамью рядом с тучным боярином Иваном Петровичем Шуйским.

Богдан Бельский прошелся взглядом по вельможам, сидевшим в комнате. Борис Годунов по-прежнему скромно сидел в уголке, поджав ноги. Однако ему-то, своему дружку, Бельский мог быть благодарен за провал заговора. Это Годунов, заботясь о царевиче Дмитрии и о Нагих, царских свойственниках, предложил для лучшего бережения приставить к ним стражу.

— Государи, — продолжал боярин Юрьев, — на сегодня все дела окончены. Осталось нам всем, ближним царским людям, на кресте поклясться новому царю и великому князю всея Руси Федору Ивановичу. Пока все крест не поцелуют, никому из дворца ходу нет… Так я говорю, государи?

— Так, так, мы все согласны.

В царских покоях вокруг митрополита Дионисия, задержавшего крест, столпились думные бояре, окольничие, епископы, архиепископы, царские дворовые… Все хотели поскорее присягнуть на верность новому царю Федору. Первым поцеловал крест дядя царя Никита Романович Юрьев. И за ним пошло. Не было человека, колебавшегося в присяге.

А новый царь Федор, в тяжелой золотой одежде, едва держался на ногах. Его с обеих сторон поддерживали спальники. На бледном, опухшем лице Федора, залитом слезами, торчал крючковатый ястребиный нос, топорщились редкие усики. Он был небольшого роста, а в длинной золоченой одежде казался совсем маленьким.

Запели вторые петухи, когда бояре, дворяне и святители, постукивая посохами, расходились по домам.

Борис Годунов остался и долго сидел один в царском кабинете. Тишину дворцовых покоев нарушал только густой голос, читавший молитвы над покойником. На душе у Годунова было тревожно, не верилось, что царя Ивана нет в живых. Казалось, что он вот-вот проснется и призовет к себе.

Годунов не выдержал. Он решил еще раз посмотреть на усопшего. С волнением и страхом, крестясь и кланяясь, он подошел к гробу и долго рассматривал мертвое лицо царя. «Нет, он больше не призовет меня».

Борис Годунов приложился к худым рукам, сложенным на груди, поцеловал край черной одежды схимника и, радуясь своей жизни, вышел из спальни.

Уже светлело и на востоке бродили красноватые тени, когда Борис Годунов спустился с царского крыльца и пошел к своему дому.

За углом дворца он встретился с дьяком Андреем Щелкаловым.

— А у нас несчастье, — сказал дьяк. — Умер Савелий Фролов, скоропостижно. Не успел и ко святому причастию.

— Своей смертью умер? — вырвалось у Бориса Годунова.

Щелкалов немного помедлил, кашлянул:

— Пришел домой, лег в постель и умер.

— Царствие ему небесное!

Борис Годунов обнял Щелкалова. Они расцеловались.

Когда взошло солнце, из ворот Кремля выехали дети боярские и поскакали во все концы русского государства с вестями о смерти царя Ивана Васильевича Грозного и о крестном целовании новому царю, Федору Ивановичу.

Несмотря на дружную присягу новому царю и принятые меры, покой не приходил, и высокие вельможи чувствовали себя во дворце словно в осажденной крепости. Кто-то продолжал мутить воду. Слухи об обидах, учиненных царице Марье и ее братьям, всё ползли и ползли, проникая во дворец со всех сторон. Слишком часто повторялось имя царевича Дмитрия.

Наступил месяц апрель. Ближним боярам стало известно, что чьи-то людишки на торгу и близ больших храмов именем царевича смущают простой народ. И тогда царские душеприказчики решили, не откладывая и часу, выслать из Москвы опасного младенца. Пришлось долго уговаривать царя Федора Ивановича, он никак не хотел расставаться с младшим братцем. Бояре думали, что вместе с царевичем Дмитрием в Углич отъедет и его предприимчивый дядька, Богдан Яковлевич Бельский, но оружничий не хотел и слышать об угличской ссылке.

Нагим разрешили держать двор в своем уделе. Царь Федор отпустил кое-кого из своих бояр и вельмож. В Углич ехали стольники и стряпчие, много московских дворян и простых слуг. Среди них были верные люди Бориса Годунова и князей Шуйских.

Достоинство и честь царского имени были соблюдены. Для оберегания Дмитрия указом царя были назначены четыре приказа московских стрельцов: приказ конных и три приказа пеших.[2]

Старик Федор Нагой да и все Нагие отъезду в Углич не противились. Да и воля Грозного царя не нарушалась: удел Углич был записан в духовной грамоте.

Обнадеживал их и дядька Богдан Бельский. Он успел шепнуть старику Федору Нагому:

— Ждите и надейтесь. Мое слово свято.

Перед самым отъездом, когда все было готово к дороге, младенца Дмитрия принесли к Федору Ивановичу попрощаться.

Морщась от боли, царь сполз с высокого кресла. По малости роста он спустил на пол сначала одну ногу, а затем вторую и, пошатываясь, подошел к царице Марье, державшей на руках сына.

Провожание было обставлено торжественно. По стенам палаты выстроились бояре, князья и ближние люди. У трона застыли с секирами в руках рослые телохранители.

Царь Федор Иванович взял мальчика к себе и, прижав к груди, заплакал. Собравшиеся почтительно слушали царские всхлипывания. Поуспокоившись, он погладил царевичу головку.

— Иди, братец мой, с богом, — произнес царь едва слышно. — Дай бог тебе возмужать, а мне царствовать. Ежели бог продолжит живота моего, ты поспеешь царством владеть, и я тогда тебе поступлюсь престолом, а сам в тихости пребуду и как бог захочет, понеже не вельми желаю власти. Жалко мне тебя, братец родненький, ох, как жалко!.. — Царь снова жалобно всхлипнул.

Кроме Бориса Годунова, стоявшего близ царя, и дьяка Андрея Щелкалова, никто не понял ни слова из царской речи. А для Годунова царские слова были неожиданны и неприятны.

— Мамка, боюсь! — вдруг закричал царевич, упершись ручонками в грудь Федору Ивановичу. — Мамка, возьми меня!

— Великий государь, — тихо, но твердо сказал Борис Годунов, пригнувшись к царскому уху, — дорога царевичу предстоит дальняя, разреши отъезд.

— Иди, свет мой здрав, в путь, — передавая царице оравшего во всю глотку младенца, заторопился Федор Иванович. — Чтоб мне радостно было и впредь видеть тебя. — Он несколько раз поспешно перекрестил Дмитрия. — Возьми просфирку свяченую в дорогу. Мало ли что может приключиться, просфирка-то и поможет.

Вручив просфирку царице, Федор Иванович, прихрамывая, вышел из Грановитой палаты. Он спешил на колокольню Успенского собора. Колокольный звон радовал душу Федора Ивановича, и он почитал за праздник потрезвонить вместо пономаря. Но не всегда советники разрешали ему позабавиться…

За царем последовали духовник и Борис Годунов. Остальные бояре, покачивая высокими меховыми шапками, потянулись к сеням.

…Богдан Бельский поджидал царицу Марью у низкой двери, едва заметной в глубокой нише. В теплой накидной шубе из черных соболей, разукрашенной узорами и каменьями, она появилась перед оружничим. Царицу поразил необычный вид дядьки. Он был одет так богато и красиво, как никогда не одевался, и, пожалуй, убранством не уступал ни Борису Годунову, ни Ивану Глинскому. На плечах его ловко сидел кафтан из тонкого сукна с золотыми петлями и пуговицами. Зеленые сафьяновые сапоги с высокими каблуками. На саблю глазам глядеть больно, вся она в сверкающих драгоценных камнях. А шапке, украшавшей голову оружничего, по цене не было равной во всей Москве.

— Государыня, — сказал Богдан Бельский, склонив голову, — не забудь холопа своего Богдашку на уделе в Угличе. Тошно мне будет не видеть лица твоего.

Царица удивилась еще больше. Подобных слов она не ждала от оружничего. Однако они были ей приятны. Сердце ее забилось сильнее, лицо порозовело.

— Приезжай к нам в Углич, Богдан Яковлевич, — поборов смущение, сказала царица. — Буду тебя ждать… И царевич соскучится без пестуна своего. — И еще раз подумала, что жалеть о смерти мужа она не будет.

— Говоришь ты, государыня, аки соловей щебечет, — низко поклонился оружничий. — Мне здесь и свет божий без тебя не мил, — добавил он совсем тихо, сам удивляясь своей смелости. — И во снах ты все снишься.

Царица Марья, покраснев еще больше, не сказав в ответ слова, вышла на крыльцо.

Но оружничий и не нуждался в словах, он понял, что царица к нему милостива, и решил раздуть слабый огонек.

«Когда я захвачу власть и она будет моей, мы вместе достигнем многого».

Он вспомнил Елену Глинскую, оставшуюся вдовой после смерти великого князя Василия, отца Ивана Грозного. У нее был любимец Иван Телепнев. Он правил Москвой ее руками. «Я хочу сам сесть на престол, и царица Марья поможет мне в этом».

При жизни царя Ивана оружничий Богдан Бельский боялся взглянуть на царицу, а теперь он в мыслях называл ее своей.

На Ивановской площади снег был грязный. За долгую зиму сажа из печных труб осыпала кремлевские сугробы. Дорога, желтая от конского навоза и мочи, местами протаяла, показались деревянные плахи.

Царский каптан с черными орлами, намалеванными по бокам, в котором езживал еще Иван Грозный, стоял у самого крыльца. На площади поодаль дожидались оседланные, застоявшиеся лошади дворян и крытые возки отъезжавших вельмож.

В огромных сосульках, свисавших с кровли царских хором, сверкало весеннее солнце.

Шестерка ухоженных серых лошадей рванула, как только царица Марья уселась в мягкие подушки. Мимоходом она успела заметить вороного коня под оружничим Богданом Бельским. Такой красоты царица еще не видывала: освещенное солнцем, на коне сверкало и горело золотое убранство. Каптан тронулся с места, ездовые закричали на лошадей, захлопали бичами. Загикали возницы бояр и вельмож и стали приворачивать возки на дорогу вслед царскому каптану.

«Началась новая жизнь, — думала царица Марья, обняв царевича Дмитрия. — Что сказал мне Богдан Яковлевич, как он смотрел на меня?!» И царица погрузилась в приятные воспоминания. О том, что ждет ее в Угличе, она больше не задумывалась.

На звоннице Успенского собора звонко ударили колокола, государь Федор Иванович приступил к любимому делу. Стая воронья, вспугнутая большим звоном, поднялась выше царского дворца и закружилась над Кремлем.

Глава третья

ПОВАР ВЫСМАТРИВАЛ В КИПЕЖЕ РАССОЛА, КОГДА В НЕМ РОДИТСЯ СОЛЬ

В июле разлив рек приостановился и пошел на убыль. Полые воды нанесли немалый вред жителям Сольвычегодска. Пострадали и строгановские варницы: снесло несколько изб, размыло много заготовленных для выварки соли сухих дров.

Солеварный приказчик Макар Шустов собрал всех оказавшихся под рукой работных людей. Солевары, соленосы, дрововозы и грузчики, подгоняемые жестоким приказчиком, исправляли печи, чинили размытые водой лари и избы. Купцам Строгановым был дорог каждый час: оставшееся после наводнения летнее время особенно благоприятно для выварки соли.

Рваные и босые, работали гулящие люди, собравшиеся в Сольвычегодске к половодью в надежде заработать на кусок хлеба. Приказчики подбирали всех людей подчистую, даже тех, кто давно валялся в ярыжках по кабакам. И сейчас Сольвычегодск был похож на растревоженный муравейник: везде копошились люди.

С берега Вычегды к варницам взад и вперед двигались одноконные и двуконные телеги дрововозов. Хозяева солеварен торопились подвезти сухие дрова. Неподалеку от входа в варничный двор дрова сгружались и складывались в дровяные плотбища.

Погода благоприятствовала людям. На чистом небе, словно умытом сильными дождями, сверкало солнце, освещавшее мутные пенистые воды Вычегды. Вместе с грязной пеной река несла вырванные с корнями деревья, кусты, бревна, а иногда и срубы деревянных изб.

Редкие кудрявые облака медленно проплывали на север. Ветра не было, солнце пригревало спины работающих людей.

Знатный и богатый город Сольвычегодск стоял при впадении реки Усолки в Вычегду. На Никольской, строгановской стороне сверкала белая громада новопостроенного Воскресенского храма.

Храм утверждал своим величием и мощью богатства и силу купцов Строгановых. Им принадлежали в Сольвычегодске почти все рассололивные трубы и варницы. Купцы Строгановы занимались не только солеварением. Они добывали на своих землях железо и медь, вели со многими русскими городами обширную торговлю хлебом, вывозили много товаров в заморские страны, владели морскими и речными судами. И, наконец, вели выгодную торговлю в Сибирских землях. Драгоценные соболиные шкурки неслыханно обогащали Строгановых.

За собором виднелись жалкие курные избушки и рассололивные трубы с насосными устройствами для откачки рассола. Между ними чернели варничные дворы и отдельные варницы.

Сразу у северной стены храма начинались строгановские хоромы, огражденные бревенчатыми крепостными стенами с бойницами и башнями. К западу от собора зеленела светлая сосновая роща; за рощей лес срубили, и из земли торчали обгорелые пни.

А на севере, за варницами и болотами, чернел густой еловый лес. В лесной чащобе водились дикие звери. Лоси, волки и медведи забредали иногда по ночам в посад и пугали жителей.

К востоку, за рекой Усолкой, расположилась Троицкая сторона со своей соборной церковью, ямским двором и обширной торговой площадью.

От Сольвычегодска вели три главные дороги: по реке Сухони — на Великий Устюг и Вологду, по Двине — в Холмогоры и новый Архангельский город, по реке Вычегде — в Сибирские земли.

На варочном дворе близ рассололивной трубы «Благодатной», принадлежавшей Семену Аникеевичу Строганову, сыну знаменитого купца, заканчивали починку рассольного ларя. Ларь был большой: в длину семь сажень, в ширину — четыре, высотой — полторы сажени. Строили его из толстых тесаных брусьев, как строят речные баржи.

Холмогорец Васька Чуга, огромный, как медведь, мужик, вместе с подварком Тимохой стучали деревянными молотками, вбивая конопатку в пазы между брусьями. Прежде Васька плавал на морских лодьях и конопатить был большой мастер. Не успели они закончить последний верхний паз, а уж ярыжки стали наливать в ларь рассол, принося его в бадейках из рассололивной трубы.

— Скорея, ребята, скорея! — приговаривал Макар Шустов. — Ежели седни в варницах огни заложим, всех угощаю.

— Раздобрился! — с ненавистью сказал Васька Чуга, пристукивая молотком. — За противное слово с работного человека кожу готов содрать. Посмотри-ка на Макарку, левое ухо у него как лопух. Кровосос! Бог вора метит.

— Тише! — отозвался Тимоха. — Услышит — со света нас сживет.

— Авось не сживет, — гудел мореход.

Будто услышав Васькины слова, Макар Шустов оглянулся и внимательно посмотрел на него. Он хотел что-то сказать, но промолчал и отвернулся.

Васька Чуга работал у Строгановых кузнецом-цыренщиком. Закончив конопатку ларя, он осмотрел железный цырен, висевший над печью. Под его наблюдением работники очистили от накипи дно и стенки цырена. К этому времени печь привели в порядок, и повар Никифор Босой, перекрестясь, самолично стал ее растапливать. Повар — главное лицо при варке соли, от него зависит многое. И зарабатывает он не в пример остальным солеварам — три рубля в месяц.

Васька Чуга, закончив работу и почесывая в густой бороде, наблюдал, как в печи дружно загорались сухие смолистые дрова. Цырен стал нагреваться, и повар послал на него ярыжек с зелеными березовыми вениками — выметать сор. Огромный противень состоял из нескольких частей и «сшивался» железными заклепками. Очистив цырен, ярыжки получили по куску ржаного теста и промазали все швы.

Васька Чуга слыхал от подварка Тимохи, что тесто следует обязательно разжевать, а не размачивать водой, ибо от слюны, как говорил Тимоха, у теста делается некоторая против воды способность.

Цырен нагревался все сильнее, тесто на пазах подсохло.

— Напущай рассол! — зычно крикнул повар.

Ярыжки стояли наготове с деревянными бадейками, полными рассола, и, услышав приказ, вылили его в цырен. Рассол из ларя носили непрерывно, пока Никифор Босой не велел перестать.

Началась варка соли, или «варя», как говорили в Сольвычегодске. Густые испарения поднимались из цырена с кипящим рассолом. Люди в варнице задыхались. Через час задымила и вторая варница на строгановском варничном дворе, близ рассололивной трубы «Благодатной».

Тихо катилось солнце по синему, ясному небу. Незаметно время подошло к обеду.

— Ребята, — завопил, ворвавшись в варницу, качальщик при рассололивном насосе Федька Мошкин, — мертвых везут! Завалило бревнами!

Варничные люди продолжали работать. Стоявший рядом с поваром садильщик железными граблями водил в кипящем рассоле, препятствуя образовавшейся соли «леденцами» осесть на дно и бока цырена: там, где сядет «леденец», цырен быстро прогорит. Повар, не отрывая глаз, смотрел, что происходит в цырене. Подварок Тимоха следил за горением дров в печи. Ярыжки стояли с бадейками, готовые по приказу повара подлить свежего рассола. Каждый понимал, что кипение рассола остановить нельзя, иначе Строгановы понесут немалые убытки. А за убытки купцы не милуют.

Только Васька Чуга, кузнец-цыренщик, не занятый на варке соли, отозвался на слова Федьки и вышел из варницы.

— Вонько у вас, дух замирает, — сказал качальщик, отхаркиваясь и отплевываясь. — Тяжела наша работа, а все на чистом воздухе.

Мимо варничных ворот по густой грязи медленно двигалась телега, покрытая запачканной кровью рогожей. Несколько босых окровавленных ног выглядывали из-под нее. Сбоку, держа в руках кнут, сидел возчик.

За телегой, понурив голову, молча шли товарищи. Ни жен, ни детей у погибших в Сольвычегодске не было. С плачем, воем и причитаниями шла плакальщица, старая, безобразная женщина, закутанная в тряпье.

— Куда везете? — спросил Васька.

— Во Введенский монастырь… Старцы хоронить посулились.

Васька Чуга перекрестился и, не жалея поморских бахил, пошел месить грязь за толпой провожающих.

— Как содеялось? — спросил он.

— Приказчик разорался, все скорей ему да скорей, вот и поторопились, — нахмурившись, сказал рыжий мужик. — Рязанские мы, сюда недавно приволоклись, жонки да детки в Устюжине остались… Дровяное плотбище, что у Вологодских пристаней, обвалилось, и пятерых пришибло. Мы-то вживе остались, — добавил он, помолчав. — Вот она, жизнь наша. Искали, где лучше, а нашли смерть. В Устюжине детки малые хлеба ждут…

Васька Чуга шел рядом с рыжим мужиком и слушал невеселые речи.

Мужик рассказал, как подати и поборы вконец разорили крестьянское хозяйство и четырнадцать семей, сговорившись, решили бежать в Сольвычегодск, где много работы и будто бы можно зашибить копейку. Ночью, когда в селении все спали, беглецы, прихватив самое необходимое, покинули родные места.

— Ноне и в Юрьев день заповедано от своего поместника выйти. А купцы Строгановы своих работных людей государевым приказным не выдают, — закончил свою повесть мужик. — Правда ли?

— Всяко бывает… Однако пришлых людей выдавать Строговым выгоды нет. Работать некому будет. В Сольвычегодске, почитай, все люди пришлые.

Сольвычегодск притягивал к себе беглых людей с разных концов русской земли. Многих поглощали строгановские промыслы. Многие спивались по кабакам и харчевням. Вольные сборища бездомных, голодных людей оседали в Сольвычегодске или двигались дальше, на восток. Вольные люди были нужны Строгановым, но подчас внушали им тревогу.

У ворот Введенского монастыря Васька Чуга, распрощавшись с рыжебородым, повернул к торговой площади. Спустившись к реке, он вымыл грязные бахилы и решил забежать в харчевню, но передумал и зашагал обратно на Никольскую сторону. Он переправился по ветхому мосту через реку Усолку и остановился у ворот строгановского города. На стук вышел стражник:

— Куда тебе?

— Старший приказчик Степан Елисеевич Гурьев призывал.

Стражник, глянув на пудовые кулаки, признал кузнеца-цыренщика, пропустил его. На строгановском дворе было пусто и тихо. Высокий худой старик подметал березовой метлой деревянный настил перед хоромами.

Бесшумно ступая бахилами по кедровым плахам, Васька Чуга направился к обширной пятистенной избе, стоявшей у левого крыла строгановских хором.

Степан Гурьев был дома. Он сидел за столом и пересчитывал цифирь в большой писцовой книге. Недавно ему исполнилось сорок шесть лет. Голова слегка поседела, и в бороде просвечивали серебряные нити. Корсар Ивана Грозного Гурьев десять лет плавал кормщиком в Ледовитом море, был приказчиком Строгановых в Холмогорах. Он полюбился Семену Аникеевичу, и властный старик сделал его старшим приказчиком.

— Садись, Василий, — сказал Гурьев и показал на лавку возле себя. — С чем пришел?

— Пятерых бревнами завалило, хоронить повезли, — басом сказал Чуга. — Солеварный приказчик виноват. У покойников жены да дети в Устюжье.

— По гривне на сирот выдам, а мертвым — царствие небесное, — отозвался Степан.

— Я не о том, о другом думаю. Почему такой кровосос Макар Шустов в приказчиках? Хищная душа у него, никогда человека не пожалеет. Готов каждого в печь пихнуть, лишь бы соли побольше за варю вышло и для себя лишний грош в карман положить. Такому бы в море давно голову оторвали.

— То в море… Соль варить начали?

— Почитай, во всех варницах варя идет.

— Ну, слава богу. Пусть хозяин порадуется.

— Пусть он подавится своей солью! — с ненавистью сказал Васька Чуга. — На варничном дворе задохнуться можно. А что возле цырена деется: голову от вони кружит, из внутренностей рвет… Мы с тобой во льдах плавали: опасно, спору нет, зато и деньги хорошие в карман клали. А здесь за копейку люди гибнут. Обидно мне за них.

Степан Гурьев сидел молча и смотрел в окно. Он видел много бурь в своей жизни.

— В цырене кипеж рассола происходит, и соль в нем родится, — торопился Василий, — и у народа так: кипит, кипит в нем зло — и лопнет наконец терпение. Народец здесь собирается, сам знаешь, вольный, указа себе не знает.

Степан Гурьев положил руку на Васькино плечо:

— Укороти рога. Будешь такое говорить — до беды недалеко. У Строгановых доносчиков не перечесть.

— Ведь тебе говорю, знаю — ты человек свой, друга не продашь… И сам думаешь, как я.

— Думаю, однако не вижу, как дело поправить. Со Строгановыми спорить не станешь, против них не пойдешь.

— Я бы пошел. Сжег бы это логово проклятое вместе с хозяевами и всех доносчиков и живодеров, каков есть Макар Шустов, в реке утопил. А сам в Сибирские земли на восход солнечный, там жизнь свободная. Умерла моя Любушка, мне теперь все едино.

— Успокойся, Василий, сердцем я понимаю тебя… Но ведь Строгановы не одни в России. Много их, всех не сожгешь, не утопишь. За них воеводы и сам великий государь.

— Степан Елисеевич, поставь меня на лодью либо на коч, — гудел Чуга, — хочу снова в Ледовитое море. Может, и легче на сердце станет.

— Хорошо, — подумав, согласился Гурьев, — обещаю на тот год в море послать. В Холмогорах у нас лодья большая строится. В Колу будешь ходить кормщиком и в Печорское устье.

— Спасибо, Степан, никогда твоего добра не забуду! — У морехода выступили на глазах слезы.

— Здравствуй, Василий Иванович, — послышался певучий голос.

В комнату вошла хозяйка, Анфиса Гурьева. Она немного располнела, но по-прежнему была красива. Ни одной морщины на лице, статная, высокая. За десять лет она подарила Степану троих ребят: двух мальчиков и девочку.

Васька вскочил с лавки и поклонился хозяйке в пояс.

— Надоело Василию в Сольвычегодске, в море просится, — сказал Степан. — Посулил ему на будущее лето лодью.

— Пусть поплавает, — согласилась Анфиса. — Любушка померла, так ему теперь самое время душу молодецким делом повеселить. Пойдемте обедать. Щи наваристые сегодня, духовитые…

Обедали в маленькой горнице. К столу пришли Степановы дети, родная сестра Анфисы Арина. Насыщались молча. Со смаком хлебали щи из кислой капусты, жевали жирную баранину, ели овсяную кашу. Ржаной хлеб лежал посредине стола на деревянном резном блюде. Степан, прижав краюху к груди, всем отрезал по куску: кому побольше, кому поменьше.

Когда все насытились, Анфиса поставила на стол большую миску густого овсяного киселя, подслащенного медом.

Похлебав киселя, дети и Арина ушли из горницы. Анфиса перемывала у печи посуду. Утерев бороду и усы рушником, Васька Чуга сказал:

— Спасибо, Степан, за обед. Всем бы так. Ежели б всем солеварам каждый день так, и разговору бы не было. Пойми, милый человек, ведь Строгановы солеварам в неделю десять копеек с деньгой платят. Соленосам, дрововозам, грузчикам по копейке в день. А ведь у каждого жена и дети, обуть, одеть и прокормить надо.

Степан молчал, отсутствующим взглядом уставившись в слюдяное оконце.

— Однако, слов нет, и на копейку прожить можно, — продолжал кузнец, — кабы приказчики людьми были и с человека семь шкур не драли. Скажи, Степан, ведь хозяева-то наши не в убытке?

— Зачем в убытке! Строгановым пуд соли три деньги[3] стоит, а продают по двенадцати копеек за пуд, а то и дороже. С сольвычегодских промыслов хозяева половину миллиона пудов продают в год, и с каждого пуда десять копеек прибыли. Вот и считай.

Васька Чуга шевелил губами.

— Вот это да! Пятьдесят тысяч рублев! — наконец сказал он и раскрыл рот от удивления. — Пятьдесят тысяч рублев![4]

— Окромя этих денег, Строгановы и с других промыслов доходы немалые имеют. А главное для них — торговля соболем сибирским… О соболях ты и сам знаешь. С такими деньгами им в Москве никакой вельможа или, сказать, воевода не страшен: либо купят, либо сомнут.

— Сомнут, ты прав, Степан. Однако я бы на ихние деньги не посмотрел. Ежели зло какое от Строгановых людям приключилось — сердце у меня горит. И готов всем горло перегрызть. Таковым я всегда был. Ты прости меня, Степан, за прямое слово.

— Мне прощать тебе нечего. Мои мысли близ твоих ходят. Но ты, Василий, блюди себя, не выказывай. Пальцы меж дверей не суй. Помни, ты не в море на лодье. Макар Шустов, твой приказчик, ничего не забывает. Про тебя он мне в уши не один раз дул, грязнил. Потерпи, пока лодью построят, в море пойдешь — и прями, сколь хочешь. Упрям ты, Василий, однако честен и дело знаешь.

Распрощавшись со Степаном и Анфисой, Васька Чуга пошел снова к солеварам. Теперь дымили все строгановские варницы. Начали варить соль и другие хозяева, и только двор Вологодского монастыря оставался пустым и холодным.

С темнотой варничные люди, те, кто не был занят на выварке соли, разбрелись по своим домам. До утра повар отпустил и Тимоху. Вместе с Васькой-мореходом они залегли на полатях в курной избе, стоявшей возле самой варницы. Полати тянулись по трем стенам избы, четвертую занимала печь. Не чувствуя от усталости ни сырости, ни дыма, ни тяжелого духа от многих человеческих тел, приятели мгновенно заснули.

На варничном дворе стояла еще одна изба и кузница для цыренной поделки, где хозяйничал Васька Чуга. Когда Васькина жонка Любушка была жива, они спали в небольшой каморке при кузнице. Сейчас он избегал одиночества.

Двор ограждался бревенчатым тыном, ворота выходили к рассололивной трубе.

Около полуночи Васька Чуга проснулся.

Возле него стоял высокий человек в послушническом подряснике с монашеским поясом и в черном колпаке и дергал его за ногу.

— Чего тебе, человек? — спросил кузнец, еще не совсем проснувшись.

— Противустаньте диаволу — и побежит от вас.

Слова незнакомца не сразу дошли до сознания. Наконец Васька Чуга совсем проснулся.

— Непонятные слова твои.

— Противустаньте диаволу — и побежит от вас, — еще раз внятно сказал чернец. — Моря исплавал, земли исходил — ума набрался. Подумай — поймешь.

Ваське Чуге показалось, что он слышит голос качальщика при рассололивном насосе Федьки Мошкина. Он старался разглядеть его лицо, но огонек масляной светильни был слишком слаб.

Чернец чуть двинулся вперед, нагнулся и долго всматривался в лица спящих.

«Ищет кого-то», — подумал Васька. Сон снова охватил его. Словно из глубокой пропасти, он слышал слова: «Противустаньте диаволу — и побежит от вас». Больше Васька Чуга ничего не видел и не слышал. Он крепко спал, уткнувшись носом в ворсистый армяк, служивший ему изголовьем.

Глава четвертая

НОВЫЙ ЦАРЬ, НОВЫЕ ПОРЯДКИ

Англичанин Иероним Баус был в страшном гневе. Он только что вернулся из посольского приказа, где добивался свидания с Федором Ивановичем.

Посол был высок ростом, седовлас, бледен лицом, с длинным носом и маленькими закрученными ушами.

— Меня, посла ее величества английской королевы, мерзкий канцлер Андрей Щелкалов ударил по шее! Канцлер нанес оскорбление ее величеству! — кричал он. — Боярин Никита Юрьев и Андрей Щелкалов — враги англичан, их купили нидерландцы, они захватили всю власть в Москве.

В доме английских купцов царило уныние. Что их ждет впереди? Со смертью Ивана Грозного многое могло измениться.

— Тысячи дьяволов! — сказал Джером Горсей, толстенький сорокалетний человечек. — А ведь все так хорошо устраивалось. Его царское величество государь Иван Васильевич очень хотел жениться на англичанке и мог дать нам много новых повольностей. А сейчас бояре готовы отобрать все, чего мы здесь добились. Вы тоже виноваты, господин Баус. Вы вели себя вызывающе, русские не прощают такого обращения.

— Андрей Щелкалов оскорбил меня. Он сказал с насмешкой: «Царь „аглицкий“ умер, теперь мы вас научим порядку». А когда я стал возражать, он ударил меня, и я чуть не свалился с лестницы.

— Вы подрались с русским вельможей? Ай-ай! Можно было сдержаться для общей пользы. А теперь вы узнаете русских: нидерландцы захватят всё, и нам придется подбирать крохи.

— О-о! — снова закричал Баус. — Я испугаю бояр! Я не возьму никаких грамот от нового царя. Пусть они думают, что наша королева станет на сторону врагов Московского государства. Они не посмеют. У меня есть самые верные сведения, что польский король Баторий готовится к походу. Он никогда не заключит с московитами мир. Сейчас у него мало денег, и если наша королева поможет ему, то…

— Послушайте, господин Баус, — вмешался купец Антон Марш, — не наше дело готовить войну с московским царем. Мы должны извлечь пользу из его слабости. Вы нам мешаете. Мы будем жаловаться на вас королеве… Зачем ему было приезжать сюда? — обернулся он к Джерому Горсею.

Иероним Баус встал с кресла.

— А я плюю на вас! Золото совсем осушило ваши мозги… — Он поднял кулак. — Вы занимаетесь здесь нечестными делами. Тьфу, я плюю на вас! — повторил он и важно зашагал в свою комнату.

— Длинноногий дурак! — сказал Горсей, когда дверь за послом закрылась. — Такой человек может спутать самую хорошую игру… А теперь садитесь ближе. У меня есть новость.

Пятеро купцов Московского общества сдвинули свои кресла. Англичан, живущих постоянно в Москве и других русских городах, было гораздо больше, около двухсот. Но здесь собрались только те, кто был недоволен обществом и желал открыть собственную торговлю.

— Я получил письмо из Холмогор от двух русских судовладельцев. Они согласны за пятьдесят рублей провести наши корабли далеко на восток: в реку Обь и еще дальше, — с торжеством провозгласил Джером Горсей. — Теперь мы сможем основать свою контору где-нибудь на острове, совсем близко к сибирским мехам.

— Что-то ты болтаешь, Джером. Разве царь позволит торговать с тамошними дикарями? Они не отдадут так просто свое богатство, — вставил свое слово осторожный купец Роджер Уильсон.

— О-о! Я все обдумал, друзья. Конечно, при прежнем царе это было невозможно. Он без всяких церемоний повесил бы всех нас за ноги. Но сейчас настало другое время. Царь — слабый, больной человек. Он вовсе не решает дела государства… Но даже не в этом дело. Среди бояр, — понизил голос Горсей, — идет тайная война за власть. Первый принц королевской крови Шуйский, боярин Мстиславский, боярин Юрьев — все они хотят править страной. Мне недавно рассказывал дьяк из посольского приказа… Кстати, господа, я заплатил ему из собственных денег двадцать пять рублей. И поставлю эту сумму в общий счет.

Купцы не возражали, и Джером Горсей продолжал свой рассказ:

— Так этот дьяк утверждает, будто большая сила в руках братьев Щелкаловых. Один из них — канцлер. Кого они поддержат, тот и будет у власти. Словом, в царском дворце предстоит жаркая схватка. Вряд ли бояре станут отвлекаться к делам, происходящим на далеком Севере. А польский король Баторий действительно не заключил с русскими мир и каждый день может начать новую войну. — Джером Горсей замолчал и обвел всех внимательным взглядом. — Вряд ли найдется более благоприятное время для наших дел, друзья. Надо раскошелиться. Конечно, риск неизбежен. Зато, в случае удачи, мы будем самыми богатыми людьми в Англии… Тот же дьяк мне сказал, что Сибирь после победы Ермака дает в казну двести тысяч соболей и десять тысяч черных лисиц! Если мы возьмем хотя бы половину…

— Да, да, мы согласны.

— Говори, что ты предлагаешь?

— Мы должны купить в Холмогорах два русских корабля, построенных для плаваний на север. Надо не скупиться и купить большие корабли. На них мы погрузим много дешевых товаров и будем их менять на драгоценные меха. Но самое главное — мы должны захватить какой-нибудь небольшой островок с гаванью на Скифском море, где можно в безопасности обосноваться, построить там укрепления и склады, и тогда… тогда вся торговля с туземцами — в наших руках.

— А если русские пронюхают, что мы обосновались на острове в Скифском море, они могут разрушить наши укрепления и срубить наши головы, — заметил Антони Марш.

— Им будет трудно найти наш остров, трудно привести туда большую вооруженную силу. Ну, а если дело дойдет до осады нашей крепости, я уверен, английская королева заступится за своих подданных.

— Во сколько обойдутся корабли?

— За пятьсот рублей, может быть и дороже, можно купить один большой корабль. Но расходы с лихвой окупятся в один год… Согласны, господа купцы, основать новую компанию по торговле в Скифском море?

— Я согласен!.. И я!.. И я, — дружно отозвались купцы.

— Давайте заключим договор на бумаге и скрепим его своими подписями. Бери бумагу, Джером Горсей, и пиши.

Горсей заскрипел пером. Он останавливался и обговаривал со всеми каждый раздел договора. В предвкушении больших барышей купцы не скупились на расходы.

Солнце медленно опускалось на далекие лесные вершины, озаряя вечерним багрянцем кремлевские башни и купола церквей.

В кабинете Джерома Горсея на полированных спинках кресла блеснули последние огненные лучи. Из дальних углов выползали и расплывались черные тени…

Горсей позвал слугу и велел принести свечи. Заседание общества по торговле в Скифском море с северными «дикарями» продолжалось. Когда за окнами наступила совершенная ночь, купцы заканчивали обсуждение договора. Остался нерешенным последний пункт.

— Делиться с лондонской компанией мы не будем, — твердо заявил Антони Марш. — Мы сами по себе, и лондонские купцы сами по себе. Это надо записать в договор, — и он ткнул указательным пальцем в бумагу.

— Но мы должны предвидеть осложнения со стороны Московской компании, — нерешительно сказал Джером Горсей. — Лондонцы будут требовать у московского царя выслать нас в Англию для расправы. Может быть, следует на второй или третий год все же принять их в свое общество? Королева поддержит их, а не нас… — После этих слов Горсей насторожился: ему показалось, что он слышит какой-то странный шум на улице, и, когда скрипнула дверь, он вздрогнул.

Стараясь не шуметь, вошел привратник Питер. На его широком лице был написан испуг.

— В городе мятеж, — прошептал он, выпучив глаза, — народ со всех сторон идет на Троицкую площадь. В руках у многих оружие.

Купцы вскочили со своих мест, посмотрели друг на друга и не сразу нашли, что сказать.

— Ты закрыл ворота, болван? — опомнившись, закричал тонким голосом Джером Горсей.

— Закрыл, господин купец. И ворота и калитку сверх обычного задвинул дубовым бруском, и…

— Так, хорошо. Есть ли царская охрана на улице, где пристава?

— Все ушли с мятежниками.

— Проклятье! — выругался Горсей. — Целыми днями торчат у ворот, а тут ушли. Дело плохо… Ты, Питер, и вы, господа, тушите в доме все свечи. Мы должны вооружиться и быть готовыми ко всяким случайностям. Чем может кончиться мятеж, знает один бог… Разбудите всех.

Джером Горсей задул свечи на столе и бросился к окну. Откинул одну створку.

Послышался неясный гул, будто шумело невидимое море. Купцы услышали вопли разъяренной толпы.

— Бельского! — кричали сотни глоток. — Бельского!..

— Он хочет извести царский корень и боярские роды!

— Богдашка отравил государя Ивана Васильевича!

— Бельского на расправу!

— Давай Бельского!

— На казнь злодея!

— Выдайте нам Бельского!

Раздавались пищальные выстрелы, свист, гоготанье. По улице Варварке толпа двигалась непрерывным потоком. Ярко горели смоляные факелы, освещая лица орущих людей. В руках у них сверкали топоры, рогатины, острия пик.

— Смотрите, господа! — испуганно зашептал купец Корнелиус Уокер. — Мятежники захватили пушки!

Мимо английского подворья люди на себе волокли тяжелые тупорылые пушки. На двух телегах везли ядра и порох. На бревенчатой мостовой пушки тяжело ухали, перекатываясь через бревна и заставляя вздрагивать оконца. Красноватое пламя факелов отсвечивало на медных чудовищах.

Раздвигая толпу лошадиной грудью, пробирались вооруженные всадники.

— Торопись, ребята! — раздавалось из толпы. — Мы пушками по Фроловским воротам ударим, разобьем и во дворец…

— Бельского на плаху! — крикнул истошно кто-то у самого окна.

Джером Горсей подумал, что и с других концов Москвы к Троицкой площади идут люди. Такого скопления народа на Москве не видано.

Купцы, вооружившись чем попало, собрались снова в кабинете Джерома Горсея.

— Корнелиус, иди к воротам, смотри за слугами, — распорядился Горсей. — А ты, Антони Марш, ступай к нижней кладовке, где стоит сундук с деньгами. Огня не зажигать. Мужики увидят свет и захотят посмотреть, кто в доме. Джонс, посмотри, все ли окна закрыты…

Разогнав всех, Горсей остался один и стал соображать, отчего случился мятеж: «Богдан Бельский — враг Шуйских и друг дьяков Щелкаловых и Годунова. Вот она, боярская свара. Но сегодня она вышла за стены Кремля… Это нам на руку, лишь бы уцелеть самим. Стоит кому-нибудь крикнуть в толпу, что мы угрожаем жизни царя или прячем Богдана Бельского, и от нашего подворья не останется камня на камне. Но если мы уцелеем, этот мятеж развяжет нам руки…»

За окном толпа продолжала неистовствовать:

— Бей по воротам!

— Давай Бельского!

— Бельского Богдашку!

В кабинет Горсея прибежал посол Баус. Он не помнил себя от страха.

— Спасите! Дьяк Щелкалов меня погубит! Он хочет моей смерти! — вопил посол. — Они подожгут наш дом. Это против меня Андрей Щелкалов поднял мятеж. Вы ничего не понимаете! Я знаю… Он теперь первый человек в государстве. Он ненавидит англичан.

— Прекратите ваш мерзкий визг, — оборвал Горсей, — иначе русские услышат, и тогда действительно вам первому свернут шею… У вас, Баус, заячья душа. Таким трусом больше подходит читать проповеди старухам, нежели быть королевским послом. Возьмите оружие, Баус, и, как все мы, готовьтесь к защите.

Вопли, угрозы разбушевавшейся толпы долго еще пугали английских купцов. Они притаились неподвижно в притихшем доме, шепотом читая молитвы господу богу о спасении.

И вдруг неожиданно грозный гул затих. Через малое время мятежники, оживленно переговариваясь, двинулись по Варварке в обратную сторону.

«Бояре сумели вовремя загасить огонь, молодцы, — думал Джером Горсей. — Но какой постыдный трус этот Баус!»

Когда колокол соседней церкви пробил десять часов, привратник Питер снова появился в дверях.

— Господин купец, — сказал он, радостно осклабясь, — русские приставы вернулись и стоят возле ворот.

Джером Горсей подумал, провел рукой по лбу.

— Пристав Иван Моргунов пришел?

— Пришел, тоже у ворот стоит.

— Скажи ему, что купец Джером Горсей просит его в дом.

Питер поклонился и вышел.

Купец взял из березового шкафчика четырехгранную бутыль водки, два серебряных стакана и оловянное блюдо холодной телятины. Вспомнив, что русские телятину не едят, поспешно убрал ее обратно в шкаф и вынул отличный копченый окорок и половину жареного гуся. Поставив угощение на стол, Джером Горсей поправил воротник и привел в порядок волосы.

Топоча тяжелыми сапогами, в кабинет вошел пристав Иван Моргунов.

— Здравствуйте, хозяин, — сказал он и почтительно наклонил голову. Нос его на белом лице казался большой спелой сливой.

— Здравствуйте, господин Иван Алексеевич, — поклонился в ответ купец. — Прошу вас сесть и отведать нашего английского винца.

Моргунов повеселел, повесил шапку на деревянный гвоздь в стене и, устроив поудобнее на коленях саблю, присел к столу.

Купец налил по стаканчику.

— За великого русского государя Федора Ивановича, — сказал он, подняв стакан.

— Да здравствует наш царь-государь! — отозвался Моргунов и свою водку выпил одним духом.

Отрезав жирный кусок копченого окорока, он стал громко жевать.

Купец налил еще по стакану:

— За царицу Орину Федоровну.

— Да здравствует царица-государыня! — загудел пристав и так же быстро расправился со вторым стаканом.

Купец налил по третьему.

— За великого боярина Богдана Бельского! — провозгласил он, ухмыльнувшись.

Иван Моргунов, взявший стакан в руки, поставил его на стол:

— Что ты, купец, в своем ли уме? Богдашка Бельский теперь в опале… да и не боярин он вовсе. Разве не слышал?

— Не слышал, Иван Алексеевич, расскажи. А выпьем про кого сам хочешь.

— За боярина Бориса Федоровича Годунова, — подумав, сказал пристав, выпил водку и долго жевал жирную свинину.

Антони Марш терпеливо ждал, ибо знал повадки пьяного пристава.

— Послушай, купец, — начал пристав, перестав жевать, — народ-то озверел вовсе. Пушку приволокли, по Фроловским воротам хотели бить, да бояре вовремя спохватились, к народу вышли.

— А что хотел народ? — поправляя серебряными щипчиками фитиль у обгоревшей свечки, спросил купец.

— Богдашку Бельского казнить. Ну-ка, хозяин, налей винца, — пристав подставил стакан. — Хорошо больно винцо, крепко и духовито.

— За что же его казнить?

— Он смерть государю готовил… да народ не дал свершиться злому делу.

— А что бояре народу сказали?

— Бояре-то? Сказали, что опального Богдашку Бельского по царскому велению из Москвы вышлют. Просили по домам разойтись. Говорят, будто царский шурин Борис Годунов за своего дружка заступился.

— А скажи, Иван Алексеевич, как твоя дума, хотел ли вельможа Богдан Бельский царевой смерти?

Пристав посмотрел маленькими, как у кабана, хитрыми глазками на купца, потрогал бороду, погладил свой разбухший нос.

— Правда или нет, не знаю, а только люди князей Шуйских, народ поднимаючи, сказывали, будто Бельского казнить надобно. Ляпуновы-рязанцы против Бельского много кричали. — Пристав спохватился, что говорит лишнее, поперхнулся и долго молчал.

Но желание выпить взяло верх.

— Дай-кось, хозяин, еще винца-то.

Гостеприимный купец не жалел водки. Налив еще по чаше, он встал с кресла.

— За славного и храброго пристава Ивана Алексеевича, здравствовать ему еще сто лет!

Посидев с приставом Моргуновым еще час, английский купец узнал все, что хотел, о событиях в Московском Кремле.

Бывший опричник и любимец царя Ивана, великий мастер тайных плутней Богдан Бельский при поддержке своих единомышленников попытался воздействовать на царя Федора, упрашивая сохранить «двор и опричнину», как было при его отце. Как пояснил пристав Моргунов, намерения Богдана Бельского шли еще дальше.

Царица Марья с царевичем Дмитрием, пребывавшие в Угличе, должны были участвовать в его делах. Богдан Бельский, выбрав удобное время, когда бояре разъехались из дворца по домам обедать и отдыхать, приказал стрельцам закрыть Кремль. Бояр Никиту Юрьева и Ивана Мстиславского он хотел удалить от царя Федора и самому, опираясь на сторонников опричнины, стать первым человеком в государстве. Словом, готовил дворцовый переворот. Но кто-то предупредил бояр, и они, покинув мягкие постели, устремились в Кремль. Стрельцы не пустили их. У ворот произошла схватка, слуг у бояр было много. В Кремль пробились боярин Никита Юрьев и князь Иван Мстиславский с двумя слугами.

Ворота снова закрылись. Бояре и слуги, оставшиеся у ворот, рвались в Кремль, стрельцы взялись за оружие. На шум стал сбегаться народ, толпившийся у торговых рядов, прибежали люди со всех концов Москвы.

Выиграли все же старейшие думные бояре. Сторонников опричнины выгнали из царского дворца. Богдан Бельский стал опальным.

Пристав ушел от Горсея изрядно пьяным. Он унес с собой подарок — пять аршин синего сукна на кафтан.

О существовании при дворе царя Ивана разных партий среди бояр и придворных Джером Горсей догадывался. Но при жизни царя никто не смел сказать и слова о таких делах.

Значит, оружничий Бельский захотел прийти к власти, прикидывал купец. За ним стоят дворяне Нагие, родственники царевича Дмитрия. Кто ему помешал? Во-первых, Никита Романович Юрьев, старший среди московских вельмож. За Юрьева крепко стоят дьяки братья Щелкаловы и много дворян. Но существует еще одна сильная партия — князей Шуйских во главе с Иваном Петровичем Шуйским и боярином Иваном Мстиславским. У них много сторонников и во дворце и в посаде. Пока князь Мстиславский и боярин Юрьев вместе, но надолго ли?

Англичанин вспомнил Бориса Годунова. Он бывал у боярина в летнем охотничьем домике в гостях. Они вели доверительные разговоры. Молодой боярин много расспрашивал о порядках и жизни в Англии. Умный, дельный человек, думал купец, он достигнет многого. И сейчас о нем немало говорят. Сила его при дворце большая: сестра — царица. Джером Горсей достаточно долго прожил в России, чтобы не знать, как здесь почитается родство…

Но кто же предупредил бояр? Джером Горсей склонен был думать, что здесь замешан Борис Годунов. Боярин проник в замыслы своего друга — опричника Бельского. Одной рукой он поддерживал его, а другой, может быть, послал тайных гонцов известить боярство. А может быть, боярину Юрьеву дал знать всемогущий дьяк Андрей Щелкалов. Нет, вернее, Борис Годунов.

Вот чем должен заниматься королевский посол Баус в Москве, а не ссориться с придворными. Однако это одни предположения. Постигнуть глубину дворцовых отношений Джером Горсей не мог, хотя и затратил много времени и денег. Сэр Френсис Уолсингем, министр английской королевы Елизаветы, обязанностью которого было знать, что делается в других странах, платил хорошо.

Джером Горсей еще раз обдумал, чем грозит ему торговое предприятие в Скифском море. «Даже если будем торговать всего три года, сделаемся самыми богатыми купцами в Англии. А если дела обернутся благоприятно, заслужим благодарность ее величества королевы. Игра стоит свеч. Ну, а если затея окончится худо? Ну что ж, без риска не бывает богатства».

Помимо всего, купец надеялся на своего покровителя — сэра Френсиса Уолсингема. Он помнил последний разговор в Лондоне, когда Уолсингем очень осторожно расспрашивал его о морском походе на восток за новую землю и о возможности обосноваться на каком-нибудь острове.

«Русские расширяют свои владения на Севере, почему не сделать этого англичанам?»— сказал Уолсингем. Этот разговор и навел Джерома Горсея на мысль о выгоде меновой торговли без царских пятнальщиков.

Откинув сомнения, Горсей взял лист бумаги, пером написал письмо купцу Джону Брауну, своему единомышленнику и другу, обосновавшемуся в новом городе Архангельске. Он просил помогать приказчику Богдану Лучкову, состоявшему на службе компании, и оплачивать его расходы по покупке кораблей и снабжению их всем необходимым для плавания. «Все остальное, — закончил послание Горсей, — тебе расскажет Богдан, ибо я боюсь, что письмо может попасть в чужие руки, а это для нас опасно».

Только поздно ночью заснул купец Джером Горсей.

На следующее утро, как только Богдан Лучков, пожилой, степенный мужик с проседью в усах и бороде, появился в подворье, Джером Горсей позвал его в свой кабинет и, закрыв двери, говорил с ним до самого обеда.

Вечером Богдан Лучков, едва успев попрощаться с женой и детьми, выехал из Москвы в Холмогоры.

Общество английских купцов по торговле в Скифском море приступило к делу.

Глава пятая

СУЩЕСТВУЮЩИЕ ЖЕ ВЛАСТИ ОТ БОГА УСТАНОВЛЕНЫ

Ночью плотники стучали топорами, заканчивая деревянные мостки, по которым царь Федор Иванович и знатнейшие князья и бояре пойдут из одной церкви в другую. Высотой мостки чуть больше аршина и шириной в аршин. Потом пошел дождь и шел до восхода солнца.

А утром кремлевскую площадь затопил народ. Все хотели видеть венчание на царство царя Федора Ивановича, слабого духом и телом человека. В народе его попросту, жалеючи, звали дурачком и относились к нему благожелательно.

Во дворце готовились к торжеству долго и тщательно. Представился удобный случай показать всему миру богатство и могущество русского царя.

В Грановитой палате, где Федора Ивановича готовили к выходу, шло последнее действие. Царь стоял посреди своих приближенных и, склонив голову набок, поворачивался, когда ему говорили, поднимал руку или ногу. Когда на царя надели тяжелые золотые ризы, украшенные множеством драгоценных камней, его слабые ноги не выдержали, подломились, и царь, вскрикнув, стал валиться на пол.

За края ризы ухватились шесть думных бояр и поддержали его. Не всякий мог вынести такую тяжесть, одежды весили около пяти пудов.

Первые часы царя Федора забавляли торжественные приготовления. Ему нравилась суета и шум вокруг. Он подумал: хорошо бы позвать жену Оринку, пусть и она посмотрит на разодетых бояр и на его сверкающие одежды. Потом он вспомнил про карлицу Федосью. Вчера она рассказывала любопытную страшную сказку, а какую, царь Федор забыл. Он напряг свою память, но ничего не мог вспомнить. «Русский богатырь отрубил Змею Горынычу семь голов и спас царевну», — пришло наконец в голову. Потом явились другие мысли: «Наемся я сегодня жареной баранины с чесноком. На праздник-то сегодня всего напекут и нажарят. Наемся баранины и напьюсь малинового кваса… Ох, хорош квас, от него приятно щекочет в носу… А потом прикажу карлам и карлицам потеху устроить. Прикажу принести каленых орехов да пряников медовых».

Царь Федор совсем размечтался, но пришло время выходить. Ударили колокола. Под торжественный звон из дворцовых палат вышел царский духовник со святынями. Он нес крест, венец и бармы Мономаховы в Успенский собор.

Вслед за духовником шел царский шурин Борис Годунов и нес драгоценный скипетр.

Когда из дворца вышел царь Федор в одеждах небесного цвета, усыпанных сверкающими драгоценными камнями, колокола смолкли. В полной тишине царь в сопровождении придворных в золотых платьях шел по мосткам до храма.

На площади тесно стоял народ, однако тишины никто не нарушил.

Не доходя до церкви, царь Федор вдруг вспомнил, что ему предстоит сказать несколько слов митрополиту: «…Владыка, владыка… — мысленно твердил он, — родитель наш Иван Васильевич… меня благословил…» Вспоминая, от напряжения он взопрел под тяжелыми ризами, но, как назло, все слова, которым его учил Борис Годунов подряд две недели, вылетели из головы.

В церкви царь и митрополит Дионисий сели на приготовленные для них места у западных врат, и Федор среди общего молчания начал свою речь.

— Владыко, родитель наш Иван Васильевич оставил земное царство, — бормотал он, запинаясь на каждом слове, — и, приняв ангельский образ, отошел на царство небесное… А меня… меня благословил державою…

Царь говорил все тише и тише и наконец перешел на невнятный шепот. Митрополит Дионисий пригнулся к нему и, покачивая головой, делал вид, будто слышит и разбирает царскую речь.

Федор Иванович вспомнил только последние слова и сказал громко:

— …соверши обряд священный, да буду царь и помазанник.

Митрополит Дионисий, осенив Федора крестом, ответил:

— Господин возлюбленный сын церкви и нашего смирения, богом избранный и богом на престол возведенный, данною нам благодатью от святого духа помазуем и венчаем тебя, да именуешься самодержцем России.

С этими словами митрополит возложил на царя крест Мономахов, бармы и венец на голову. Громко читая молитву, он взял Федора Ивановича за руку и поставил на особое царское место.

— Блюди хоругви великие России, — громко произнес митрополит Дионисий и вручил ему скипетр.

Архидьякон на амвоне, священники в алтаре и хор на клиросах возгласили многолетие царю.

Митрополит в краткой речи напомнил Федору Ивановичу главные обязанности венценосца.

Федор Иванович в полном царском облачении, в короне Мономаховой, в богатой мантии, держа в руках скипетр, слушал литургию. Перед ним на маленьком столике лежали короны завоеванных царств. А с правой стороны стояли ближние советники — Борис Годунов, дядя Никита Романович Юрьев и другие.

Царь Федор очень устал и с трудом дослушал литургию. Его больше не радовало богатое убранство церкви — тысячи горящих свечей и лампад, бархат, красные английские сукна и персидские ковры, устилавшие помост церкви. Было душно и жарко.

Шатаясь на больных ногах, он ходил поклониться гробам своих предков и ждал только одного: когда можно будет полежать на мягкой кровати.

В конце литургии митрополит помазал его святым мирром и причастил.

Из церкви царь Федор шел по золотой парче, подостланной ему под ноги. Мостки между церквами были покрыты алым сукном, а паперти церковные — красным бархатом. Лишь только кончилось шествие, дворяне разрезали бархат, парчу и сукно на мелкие куски и раздавали народу на память. Сверху, из окон дворца, придворные швыряли в народ золотые и серебряные монеты. Люди с радостными криками бросались хватать деньги, произошла драка и давка, несколько человек задавили насмерть.

Царь Федор немного оживился, когда увидел жену Оринку в раскрытом окне. Царица помахала мужу рукой.

После духоты и церковного угара он жадно вдыхал чистый воздух и радовался синему небу над головой и яркому доброму солнцу.

Федор Иванович прошел в думную палату и сел на царское место. Шесть корон сложили на столе перед ним. Рядом сидела царица Орина. На ней была корона с двенадцатью жемчужными зубцами, на груди — золотая цепь, украшенная драгоценным каменьем. Одежда бархатная, длинная, обсаженная крупным жемчугом. А поверх всего — мантия. Царица обличьем была похожа на братца своего Бориса, и сама — высокая и полная. Рынды в серебряной одежде встали по два с каждой стороны. Князья и бояре разместились по разрядам. Царь позволил подойти к руке.

В это время церковный хор, состоявший из одних отроков, пел:

Слава богу на небе,

Слава!

На земле государю великому

Слава!

А ему б, государю, не стариться!

Слава!

Цветну платью его не изнашиваться,

Слава!

А коням его не изъезживаться,

Слава!

А бы правда пошла по всей русской земле,

Слава!

«Теперь я царь и буду делать что хочу, — вертелась у Федора в голове неотвязная мысль. — Пусть бояре ходят в думу и вершат государские дела, а я буду слушать монахов про житие святых праведников и молиться богу… Я запрещу им проливать кровь. Пусть они не ярятся друг на друга. Вместе с Оринкой мы будем часто ходить на богомолье и слушать певчих».

И царь Федор представил себе, что идет поклониться святым местам в Сергиев монастырь. Куда ни взглянь, всюду бредут люди: тут и стрельцы, монахи, монахини и простой народ, нищие… За ним едет крытая повозка, запряженная четверкой белых лошадок, на случай, если ослабнут ноги.

И важные бояре и царедворцы окружают его. Они, по примеру царя, сошли с коней и идут пешком. И царь знает, что толстые, потные князья и бояре не любят ходить пешком, им трудно, а идут они только из-за него.

По дороге, в лесу, слуги раскинут шатер. Расстелят мягкую постель. Потом обед, уха, рыбные пироги…

А вокруг шумят деревья и поют птицы.

Путь долог, но зато каким звоном встретят монастырские колокола! Не хуже, нет, лучше, чем звонят сейчас. И настоятель проведет его на звонницу, и он, божий помазанник, своими руками будет бить в звонкую медь.

На лице царя Федора бродила тихая улыбка. Тем временем дело двигалось своим чередом. Каждый получивший позволение целовать царскую руку подходил с подарком и желал царю долголетия и счастливого царствования.

— Будет и будет многолетно, — повторяли придворные.

Два дьяка, принимавшие подарки и ведущие учет, внимательно следили, чтобы ценность их соответствовала царскому величию.

Все шло ровно и гладко. И вдруг чуткое ухо Бориса Годунова, безотлучно находившегося у царского кресла, уловило какой-то непонятный шум и громкий разговор. Он тут же послал узнать, в чем суть, своего конюшего Ивана Волкова.

— Купцы иноземные сцепились, — доложил Волков. — Аглицкий купец Горсей да нидерландский Джон де-Чель. Оба хотят первыми великому государю руку поцеловать. И подарки у них богатые приготовлены. Аглицкий сказывает: пусть, дескать, у него ноги отрубят, нежели он нидерландского купца впереди себя пустит. Не потерпит оскорбления своей государыне, аглицкой королеве.

— Где дьяк Андрей Щелкалов?

— Он там. Хотел нидерландского купца провести вперед, а Горсей уцепился за него, не пускает.

Годунов подумал малое время.

— Скажи дьяку Андрею Щелкалову, пусть англичанина Горсея вперед поведет. Мы его много лет знаем.

Иван Волков бросился исполнять повеление правителя. После венчания царя Федора на царство положение Бориса Годунова укрепилось, и он почувствовал свою силу. Бояре и дворяне кланялись теперь ему еще ниже и почтительнее.

Перед царем появился вспотевший от волнения толстый купец Джером Горсей. Оглянувшись с торжествующим видом на своего противника, он приник к царской руке.

— Ваше величество, я счастлив поздравить ваше величество с торжественным днем! — задыхаясь, выговорил англичанин. — Желаю вам многих лет счастливого царствования, ваше величество. От имени английских купцов, торгующих в России, преподношу вам ценный подарок. Молю быть таким же милостивым к нам, как и ваш отец, государь Иван Васильевич.

Двое слуг поставили перед царем клавикорды, позолоченные, украшенные финифтью. Царю Федору понравился подарок. Когда Джером Горсей прикоснулся к клавишам и раздались музыкальные звуки, царь пришел в восхищение.

— Спасибо, господин купец, подарок мне люб. — И он ткнул пальцем в клавиатуру. Снова раздались звуки.

Царь долго смеялся и опять ударил по клавишам.

Борис Годунов кивнул слугам, и они отнесли клавикорды к учетчикам-дьякам.

— Великий государь и царь Федор Иванович, — сказал царский шурин, — обещает ради сестры своей, любезной королевы Елизаветы, быть к вам, аглицким купцам, столь же милостивым, как и отец его, покойный государь.

Джером Горсей отошел в сторону, и на его место вступил нидерландский купец Джон де-Чель. Купец поцеловал руку великому государю. К ногам Федора Ивановича слуги сложили шесть штук тонкого сукна разного цвета и дорогое ожерелье для царицы из крупного жемчуга.

На просьбу к царю быть милостивым к нидерландским купцам Борис Годунов ответил:

— Великий государь и царь Федор Иванович желает, чтобы нидерландские купцы были так же полезны и верны ему, как всегда были верны подданные аглицкой королевы. И тогда он будет к ним милостив.

Иноземные купцы были царем отпущены. Их вежливо проводили из дворца нарядные боярские дети.

Джером Горсей получил в тот же день от царя обед из семидесяти блюд и три телеги, груженные хмельными напитками: вином и пивом. Англичанин понимал, что не царь Федор, а правитель Борис Годунов облагодетельствовал его.

Посол королевы английской Елизаветы Иероним Баус не был приглашен на торжество во дворец. Его посольство было связано со сватовством царя Ивана Васильевича к Марии Гастингс, племяннице английской королевы, и было прервано в связи со смертью царя Ивана. И характером посол обладал прескверным. Во время переговоров Иероним Баус не сумел воспользоваться обстоятельствами. Царь Иван, горевший желанием жениться на Марии Гастингс, благоволил английским купцам и был готов даровать им прежние повольности. Новое сватовство царя оказалось не по душе многим придворным. Они были оскорблены, опечалены и изыскивали средства, чтобы помешать этому. По жалобам Иеронима Бауса многие испытали гнев и побои царя Ивана. Особенно негодовали на посла важные сановники, думные дьяки братья Щелкаловы. Но и сейчас английский посол не понимал своего изменившегося положения.

На второй день после венчания на царство Федора Ивановича, после окончания всех важных дел, посол Иероним Баус был призван во дворец. Его ввели в комнату, где собрались многие бояре и сановники.

— Вы хотите меня уморить голодом, — сказал Баус вместо приветствия. — Я доложу ее величеству королеве Елизавете, как относились к ее послу. Моя превысочайшая, премогущественная, наипревосходнейшая государыня Елизавета…

— Довольно, о том скажешь великому государю Федору Ивановичу. Но прежних разговоров, что ты вел с его отцом, государь слушать не будет! — прервал его Андрей Щелкалов.

— Ты, низкородный царский советник, не учи меня! — взвился Баус. — Я знаю, что мне говорить перед вашим царем.

— Надоел ты нам изрядно, — поддержал брата дьяк Василий Щелкалов. — Проучить бы тебя следовало батогами, чтоб впредь знал, как вести себя в царском дворце!

— Благодари бога, что даровал нам милостивого государя и он не хочет мести. Ты узришь его очи. Он примет тебя ради сестры своей, королевы Елизаветы. А сейчас сними шпагу и отдай нож.

— Нет, никогда я не отдам шпаги, я дворянин.

— Душа нашего благочестивого и кроткого государя опечалена. Он не может видеть оружия.

— У нас в Англии…

— Нет, ты сдашь оружие, у нас свои законы. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, — спокойно сказал Андрей Щелкалов.

— Нет, оружия не отдам, — горячился Баус. — Только ее величество королева может отобрать у меня шпагу.

— Эй, слуги, взять у него шпагу и нож! — распорядился Василий Щелкалов, руководитель посольского приказа.

Два дюжих дворянина с самым свирепым видом подступили к послу. Баус испугался. Он подумал, что над ним могут совершить насилие, и сам отдал шпагу и нож. «Пожалуюсь царю на причиненные мне обиды», — решил посол.

Но толмач Иеронима Бауса был отослан из дворца, а вельможи торопили посла идти к царю.

Федор Иванович сидел на своем месте в скромных, обычных одеждах. Он пробормотал несколько слов и посмотрел на Бориса Годунова.

— Великий государь желает такой же дружбы с ее величеством аглицкой королевой, какова была у его отца Ивана Васильевича. К твоему отъезду будет готово письмо для передачи ее величеству королеве, — строго сказал большой боярин Годунов. — Сроку на отъезд великий государь дает тебе три дня.

— Я передам английской королеве все, что слышал на словах. Нетрудно запомнить десять слов, сказанных его величеством. — Строптивый нрав Иеронима Бауса сказался и здесь. — Вряд ли в письме будет что-нибудь новое.

Сановники переглянулись. Их лица приняли угрожающее выражение. Однако никто не проронил ни слова.

— Нет, тебе надо взять царское письмо, — с ударением сказал Борис Годунов. — Так велит наш государь. А ты только слуга королевы.

Увидев по лицам вельмож, что спорить опасно, Иероним Баус нехотя согласился. «Я разделаюсь с этим письмом в более безопасном месте», — решил он, дрожа от ярости. Пробыть в этой дикой стране столько времени и уехать ни с чем, нет, это возмутительно! Как и все иноземцы, приезжавшие в Россию, он рассчитывал вернуться на родину богачом. Озлобленный на весь мир, ушел Иероним Баус из царского дворца.

После венчания на царство Федора Ивановича на придворных посыпались царские милости. Несколько знатных вельмож возведены в боярский сан. Царь назвал боярами князей Дмитрия Хворостинина, Андрея и Василия Шуйских, Никиту Трубецкого, Шестунова, двух Куракиных, Федора Шереметева и трех Годуновых, внучатых братьев Орины. Ивану Петровичу Шуйскому пожалованы все доходы от города Пскова.

Думный дьяк Андрей Щелкалов назван ближним дьяком.

Но самую большую милость получил его шурин, Борис Годунов. Царь пожаловал ему знатный сан конюшего и звание ближнего великого боярина, наместника двух царств: Казанского и Астраханского. Таких почестей до Бориса Годунова в русском государстве еще никто не удостаивался. Он превратился в непререкаемого правителя, и власть, о которой он мечтал, оказалась в его руках. Он теперь был так богат, что из своих доходов мог снарядить стотысячное войско.

А немощный царь Федор боялся власти, считая ее бесовским наваждением, и предпочитал молитвы, церковные службы. Тешился шутами, карлами, слушал сказителей или чтение божественных книг.

На плечи Бориса Годунова наряду с почестями и богатством легли и тяжелые государственные дела. Стефан Баторий все еще не мог успокоиться. Отобрав у царя Ивана Ливонию, он мечтал о восстановлении древних литовских границ по берегам Угры. Другими словами, он хотел войны, зная о бедственном положении русского государства. Вступление на престол слабоумного Федора, раздоры и ссоры боярские были, по его мнению, удобными обстоятельствами. Однако в Польше не все складывалось благоприятно для короля, и многие шляхтичи воевать с Москвой не хотели…

В день отъезда в Архангельск на отходящие в Лондон английские корабли послу Баусу правительство возвратило подарки, поднесенные им покойному царю Ивану Васильевичу. Их на английский двор принесли подьячие в скромных, обычных одеждах. В подарок от царя Федора он получил три сорока соболей. Иероним Баус был взбешен.

«Низкие твари, опять оскорбили меня! — ярился посол, бегая взад и вперед по комнате. — Это ты, Андрей Щелкалов, мой заклятый враг. Я отомщу тебе, буду жаловаться королеве, она заступится».

Поуспокоившись, он осмотрел возвращенные подарки — все ли принесли — и недосчитался лука-самострела. Иероним Баус прикинул, что царский подарок, все три сорока соболей, не стоит и сорока фунтов. В оставшееся до отъезда время он писал письмо, которое при случае собирался переслать своим ненавистным врагам.

К полудню со скрипом и грохотом к дому подъехали тридцать повозок под имущество и для слуг, запряженные почтовыми лошадьми.

Джером Горсей пришел проводить посла, распил с ним бутылку вина и обещал свое заступничество перед русским правительством. Горсей был единственным англичанином в Москве, выразившим сочувствие своему соотечественнику. Остальные боялись с ним связываться и радовались его отъезду.

До самого Никольского устья незадачливого посла сопровождал приставленный боярский сын Семен Федоров. Он честно относился к своим обязанностям, заботился о пропитании и охране англичанина. Однако посол Баус обращался с ним высокомерно и оскорблял его всю дорогу.

Наконец Иероним Баус очутился в Никольском устье. Неподалеку от деревянного монастыря, в узком, закрытом от ветра заливчике, стояли на якорях английские корабли, совсем готовые к выходу в море. Как только посол взошел на палубу головного английского корабля и отдышался в капитанской каюте, все страхи его исчезли, и он решил расквитаться с врагами и, не скрываясь, показал свой нрав.

— Возьми царское письмо и передай дьяку Андрею Шелкалову, — сказал он, выйдя на палубу, боярскому сыну, скромно стоявшему в стороне.

Семен Федоров в испуге отпрянул и замахал руками.

— Не могу, не приказано брать, — твердил он. — Меня подвергнут казни, а может быть, и смерти.

— Ах, так! Тогда передай негодяям братьям Щелкаловым то, что сейчас увидишь.

Иероним Баус на глазах у боярского сына с проклятиями изрезал на куски царское письмо к королеве Елизавете вместе с царским подарком — тремя сороками соболей — и стал топтать обрезки ногами, оскорбительно поминая царя Федора и его советников.

— Вот так, вот так, пусть помнят Иеронима Бауса! — кричал он, прыгая по обрезкам. — Негодяи, московские дикари!

Боярский сын Семен Федоров в ужасе покинул палубу английского корабля.

— Возьмите мое письмо и передайте в руки этому глупому дворянину, — сказал Баус английскому приказчику, собравшемуся сходить на берег. — Они заслужили большего, но и этого достаточно.

Письмо было открытое. Купеческий приказчик прибежал в дом английской компании, где находилась контора, и прочитал его.

«Объявляю, что, когда я выехал из Москвы, — писал Баус, — Никита Романович и Андрей Щелкалов считали себя царями и потому так и назывались многими людьми, даже многими умнейшими и главнейшими советниками. Сын же покойного царя Федор и те советники, которые были бы достойны господствовать и управлять по своей верности государю и по любви к своей стране, не имеют никакой власти да и не смеют пытаться властвовать. Поэтому тот отпуск, каковой я имел, был мне сделан этими царями-похитителями и через них, по их приказанию и распоряжению, совершены все бесчестия и оскорбления, которые мне сделаны, а таковых было много.

По их распоряжению, — продолжал Баус, — мне в оскорбление были возвращены дары, которые я дал покойному царю. Только из них недоставало лука-самострела. Эти вещи мне были присланы с каким-то жалким подьячим и другими, полагаю скоморохами, потому что ни у одного из них на спине не было одежды и на рубль. А вместо самострела, про который подьячим сказано, что он взят царем, мне принесли три сорока шкур: назвали их соболями, но бог знает, что это была за дрянь.

Наплевать, что мне возвращены мои подарки, и десять раз наплевать на подарок, предложенный мне, а потому возвращаю его тем двум дрянным царям, которые его прислали.

Что же касается грамоты, которая мне была вручена, то как я от нее тогда отказывался, точно так и теперь, будучи точно уверен, что Федор, сын покойного царя, не был извещен о содержании оной, о чем не знал и никто из истинных и разумных советников в государстве. Я возвращаю вновь эту грамоту тем двум врагам государства. Не сомневаюсь, что не в долгом времени Федор, сын покойного царя, о котором слышу теперь, что он венчался на царство, чему я радуюсь и желаю ему счастья, найдет благоразумным срубить им головы с плеч».

Прочитав письмо, холмогорский приказчик заметался по комнате. Что делать? Дьяк Андрей Щелкалов мог запросто в отместку расправиться со всеми английскими купцами. А здесь упомянуты еще более знатные особы и даже сам царь.

«Уничтожить письмо, — мелькнула мысль; нет, этого приказчик сделать не мог. — Перепишу и отправлю в Лондон ольдерменам компании, пусть делают с ним, что хотят. Может быть, им удастся принять какие-нибудь меры».

Торопясь, разбрызгивая чернила, приказчик стал переписывать письмо. Времени совсем не оставалось. Через открытое окно он слышал, как капитаны кораблей подавали команды, готовясь к выходу в море. На головном корабле матросы полезли на мачты ставить паруса. На носу под унылую песню вытягивали якорь.

Ветер тянул юго-западный, попутный. День солнечный. Благовонные запахи цветущего шиповника дурманили голову.

Письмо переписано. Приказчик успел черкнуть ольдерменам еще маленькую записку:

«Да будет известно вашим достопочтенностям, что господин посланник, Иероним Баус, сев на корабль, самым укорительным образом отправил в Москву распечатанное письмо, которое я со всевозможною поспешностью списал. Пусть ваши достопочтенности разберут его как угодно. Зачем посланнику было сюда приезжать? Из Москвы его письмо пришлют вам лучше переписанное, теперь же нам некогда. Да помилует вас всех господь!»

Он успел сунуть капитану, покидавшему гостеприимный заливчик, пропахший цветущим шиповником, запечатанный пятью печатями конверт со строгим наказом передать его в собственные руки сэру Роуланду Гэйуорду либо господину ольдермену Ричарду Мартину, правителю общества.

После долгих размышлений, посоветовавшись с другими купцами, приказчик решил направить письмо Иеронима Бауса не в посольский приказ дьяку Андрею Щелкалову, а человеку, имя которого в письме не упоминалось. И боярский сын Семен Федоров выехал в Москву, держа за пазухой запечатанное воском письмо на имя большого боярина, правителя и царского шурина Бориса Федоровича Годунова.

Глава шестая

ПОДЛЕ ЧЕЛОВЕКА ВСЕГДА БЕС ВЕРТИТСЯ

Из Москвы Богдан Лучков прихватил с собой двух преданных людей — Гаврилу Демичева да Фомку Ступина. Одному ехать опасно: после войны развелось много лихих людей, охочих до чужих денег. Да и в Холмогорах под рукой свои люди нужны. К тому же Демичев был природный холмогорец, десять зим ходил на звериные промыслы в Студеное море и считался бывалым мореходом.

Два года назад Лучков познакомился с Демичевым в Холмогорах и сманил его в Москву, посулив спокойную жизнь и хорошие заработки. Фомка Ступин родился под Москвой, в селе Коломенском, был отчаянно смел и сноровист в драке.

Знакомцы ехали весело и вольготно. На ямских дворах угощались за счет английских купцов пивом, ели до отвала, лошадей брали самых лучших.

По дороге встречались пустые, брошенные людьми деревни. Там не горланили петухи, не лаяли собаки. В городках стояли заколоченными купеческие лавки, некому было покупать. Сказывалась опричнина царя Ивана Грозного и Ливонская война.

За три дня Богдан Лучков насчитал семьдесят восемь пустых деревень.

На четвертый день они прискакали в город Вологду, остановились в посадском гостином дворе, стоявшем на Московской дороге, и сняли на троих одну горницу.

Обширный гостиный двор находился неподалеку от Вологодской крепости. В нем мог разместиться не один десяток купцов вместе со своими товарами. Он представлял собою квадрат, каждая его сторона простиралась на восемьдесят саженей. Две стороны включали по сорок двухэтажных амбаров, рубленных под одну крышу. По другим сторонам — крепкие бревенчатые стены с дубовыми воротами.

По верхним амбарам шла галерея с резными перилами. Внутри двора стояли деревянная церковь Петра и Павла и шесть гостиных изб с горницами для приезжающих, парная баня, поварня и несколько погребов для мясных и рыбных товаров.

Утром Богдан Лучков послал Гаврилу Демичева с Фомкой Ступиным на берег реки Вологды поискать попутное судно, а сам пошел на торг поглядеть на товары и послушать, о чем люди толкуют.

На набережной, ниже речки Золотухи, куда пришли московские дружки, стояли торговые дворы монастырей и богатых купцов. Дворы тесно жались друг к другу, выступая к берегу узкой частью, воротами, и сильно вытягивались в длину.

Гаврила и Фомка были молодые мужики, веселые, жизнерадостные. С их красных, упитанных лиц не сходила довольная улыбка. Оба белобрысые, с курчавыми, едва видными бородками и золотистыми усиками.

Дружки посидели в харчевне, выпили пиво, послушали песню слепого гудошника про новгородских богатырей, перекинулись словом с хозяйскими дочками, синеглазыми веселыми толстушками. Несмотря на раннее утро, в харчевне толпились судовщики с барок и дощаников, приплывших в город. Гаврила встретил знакомых холмогорцев с большой лодьи, стоявшей напротив харчевни.

— Аглицкие купцы на Холмогоры лес отборный грузят, — рассказывали знакомцы. — Говорят, аглицкая королева войну против ишпанского Карла готовит, корабли строит, оттого им лес потребен.

— А заработки как?

— Грех жаловаться, поболе наших купцов дают.

В Вологде сходились торговые пути Поморья и Замосковского края. После неудачной Ливонской войны у России остался один выход к морю — на Севере, и значение Вологды еще больше возросло.

К набережной реки подходили судовые караваны с товарами из Двинской земли, из Сольвычегодска. Отсюда отправлялись на Холмогоры и новый Архангельский город. К набережной подходила Московская ямская дорога, по которой и зимой и летом шло движение на санях и на колесах.

На Вологодских верфях строилось много всяких судов, и больших и малых. Построенные здесь барки и дощаники обходились дешевле, чем в Поморье. При Иване Грозном Вологда строила и морские корабли.

Гаврила Демичев и Фомка Ступин расплатились с хозяином харчевни и вышли на набережную.

Пустого места у причалов не было, все заставлено судами. Вокруг суетились люди, нагружая и выгружая товары.

Вдоль набережной громыхали телеги, запряженные низкорослыми лошадками. На телегах — самые разные товары. Из амбаров на суда ярыжки носили мешки с солью, хлебом, бочки с рыбой, поташом, икрой.

У лодьи с петушиной головой, заваленной бочками, собралась толпа. Яростные крики и отборная ругань были слышны далеко.

Гаврила и Фомка подошли ближе.

— Ты посмотри, кого грабишь! — кричал кормщик с расписной лодьи. — Купцов именитых грабишь, Строгановых. Вот пожалуются царю-батюшке хозяева, и будут тебя на торгу батогами бить.

— Чего раскричался! — отвечал таможенный подьячий. — Все по закону делано.

— По закону?! А какой ты саженью суда мерил? Своей малой, а не государевой. И нетоварные места, порожние — нос и корму и лояло мерил. Тамги посчитал вдвое против правил, — ярился кормщик.

— Заплатишь, что сказано, — не повысил голоса подьячий, — а тянуть будешь, тебе же хуже: обмелеют реки — и не пройдешь сей год в Холмогоры.

Кормщик бросил шапку наземь и заплакал.

— Душегубец, вор, чтоб ни тебе, ни детям твоим радости в жизни не было! — крикнул он таможенному подьячему и побрел на свою лодью.

— А что, Гаврила, пойдем к кормщику, авось довезет нас в Холмогоры. Деньги-то ему, видать, во как нужны.

Приятели забрались в обширную камору кормщика на высокой корме лодьи и быстро столковались с хозяином.

Кормщик Савелий отдал половину своей каморы московитам и обещал кормить вместе с судовщиками. И взял за проезд до Холмогор и даже до Архангельского города пять рублей с троих. Уходить он собрался завтрашним днем рано утром. Терять время нельзя. Вологодские старожилы предсказывали засушливое лето и большие обмеления на реках.

Закончив дела, Демичев и Ступин прошлись по вологодскому торжищу. Купцов и лавок много. Торговали всем, что произрастало и выделывалось на русской земле. Как и в Москве, торговали иноземные купцы из южных стран: персы, армяне, турки. И англичан было много. Одним словом, посмотреть было на что. Но Вот Фомка Ступин заметил небольшую лавку, в которой торговали товаром, ранее ему неведомым. В лавке лежали белые длинные костяные предметы. Некоторые небольшие, в пол-аршина длиной, а иные в аршин и больше.

— Это рыбий зуб, — пояснил Гаврила Демичев. Он был родом из Холмогор и знал, чем торгует купец. — В море зверь водится, и у него из пасти клыки торчат.

— Ну и зубы! — удивился Фомка. — Дядя, ну-ка скажи, сколь за этот просишь? — Он показал на большой тяжелый клык.

— За полсотни отдам, — лениво ответил купец, седой старик с длинным лицом.

— Чего полсотни?

— Рублев.

— Рублев! Эй, дядя, да ты вздору не толкуй.

— Проходи, проходи, нечего тебе людей смущать. Иди подобру…

— Не сердись, дядя, — сказал Гаврила Демичев. — Парень-то впервые твой товар увидел. А я знаю что почем, не раз в Холмогорах видывал.

— Хорошо, раз знаешь, — смягчился купец. — Моржовая кость всякая бывает: и «четвертная»— четыре зуба в пуде, «пятерная»— пять зубов, и «шестерная»… Чем меньше ее на пуд идет, тем она дороже. Вот ежели три клыка на пуд — восемьдесят рублев прямая им цена. А вот ентих двенадцать зубьев за пятнадцать рублев отдам.

— А почему за большие дороже?

— Порошок лекарский из кости делают. Ежели отравит тебя ворог — порошком спасешься. Чем больше клыки, тем силы в порошке больше. Понял теперь?

— Понял… А еще что делают?

— Смотри. — Купец вынул костяные четки. — Продаю по три рубля за штуку. А не хочешь — покупай деревянные, алтын всего стоит. Зато с этими, костяными, молитвы способнее к богу достигают. Из большого клыка и четки красивее, разводов больше. Самый дорогой зуб — заморный. Он в холоде многие годы лежит, гладкий, и трещинки малой не найдешь.

— А сколько, дядя, за порошок от отравы просишь? — полюбопытствовал Фомка.

Купец достал с полки маленькую берестяную коробочку:

— Пять рублев, изрядный порошок. Зуб-то полпуда весил, сила в нем большая.

Приятели весело рассмеялись. Им казалось глупостью платить за две щепотки костяного порошка пять рублей, когда пуд пшеницы стоит одну копейку.

— Чего ржете, жеребцы? — с досадой сказал купец. — Когда жизнь потребуется спасать, пять рублев не жалко… Ваша жизнь и правда того не стоит. Вот ежели б я за пятак порошком торговал… Нож купи, тоже моржовой костью рукоять отделана. Однако здесь кость похуже, всего-навсего двугривенный нож стоит.

— Кто видел, из какого зуба ты делаешь. Может, из энтого, по три копейки штука?

— Не веришь, купи себе, какой нравится, да и натирай муки сколько хочешь, — огрызнулся купец.

— Да уж, мы обойдемся!

Приятели отошли от купца моржовой костью.

— Скажи, Гаврила, — спросил Фома, — кто по моржовый зуб в море ходит, видать, большие деньги в кубышку кладет?

— Кому как повезет. Другой сразу на всю жизнь разбогатеет. А больше гибнут люди. От болезней зимой помирают либо ошкуй задерет. А других льды изотрут… Да и зверя добыть не просто, это тебе не песец либо соболь. Страшон — рыжий, с усищами и весит сто пудов. В море опасен и карбас перевернет, людей потопит.

Приятели задумались. Плохо жить на земле, нигде деньги легко не даются в руки. Пойдешь за рублем в море, а заработаешь крест. Молча шли они через торжище, не обращая внимания на зазывные крики купцов, расхваливающих свой товар.

И вдруг раздались пронзительные, отчаянные вопли.

— Наверно, правеж близко, должников бьют, — вздрогнув, сказал Фома.

— Поглядим.

У приказной избы на небольшой площадке, посыпанной песком, стояли десятка два людей, обвиненных по суду. Пристава усердно колотили палками должников по икрам. Люди вопили на разные голоса и корчились от боли.

— Каждое утро по три часа бьют на правеже несчастных, пока не заплатят деньги, — вздохнув, сказал Фомка. — А пройдет год, не заплатит — жену его да детишек продадут. Жестокое дело, однако, в торговле иначе нельзя.

Приятели кинули по деньге в деревянную чашку, стоявшую возле худого старика, кричавшего особенно громко и чувствительно, и зашагали к гостиному двору.

Вернувшись с набережной, Демичев и Ступин не могли пробиться в гостиный двор. Толпа любопытных осаждала закрытые на засовы ворота. Так бы и простояли приятели у ворот до вечера, если бы не московский купец, давнишний постоялец, показавший им маленькую калитку с другой стороны двора.

Богдан Лучков, вернувшийся раньше, рассказал, что произошло.

Рябая девка Аксинья, убиравшая по утрам горницы постояльцев, увидела поморского купца Ивашку Юдина повесившимся на сыромятном ремне. Девка Аксинья подняла крик, прибежали разные люди. Дворник послал в приказную избу за подьячим.

— И раскрылись дела чудесные, — рассказывал Богдан. — Вышло, что купца Ивашку Юдина кто-то ударил обухом по затылку, а потом повесил. И у дворника Семиглазова приказные нашли меховой товар убитого купца и колдовские заговоры, переписанные на бумаге.

В заговорных словах будто призывалась нечистая сила и сам диавол. Когда Семиглазова обвинили в колдовстве, он признал, что наговоры ему надобны, чтобы приворожить пригожую жонку Федорку. И купца Ивашку Юдина убил тоже он и товар украл для продажи, а с вырученными деньгами дворник намеревался бежать вместе с Федоркой за Каменный пояс, в дальние Сибирские земли, и там открыть харчевню.

Приказные и жонку Федорку посадили в тюрьму и подвергли допросу.

Приятели долго не могли уснуть, вспоминая страшные подробности. Молились на икону пресвятые богородицы, что чернела в углу, усердно клали поклоны.

— Лишь бы с нами в дороге никакого лиха не случилось, — сказал Богдан Лучков, укрываясь овчинным одеялом. — Народ все хуже становится, никому веры нет.

Лучков еще долго думал, ворочаясь с боку на бок. Да можно ли верить мужикам, что спят рядом с ним на одних полатях? И выходило, что верить нельзя… И хорошее ли дело английские купцы затеяли?

Видать, хорошего мало, коли по-тайному все идет. Он вспомнил свой разговор с Джеромом Горсеем, его посулы. Сто рублей обещал купец Лучкову, если все хорошо обернется.

«А вдруг приказные узнают — и меня на правеж, кости из суставов вывернут, тело батогами изорвут…» Лучкову стало страшно. Купцам аглицким горя мало, их не тронут, деньгами откупятся… Понемногу надвинулся сон. Он стал подремывать, всхрапывая и просыпаясь. И ему приснилось страшное лицо Ивашки Юдина с высунутым набухшим языком.

Солнце еще не встало, а Богдан Лучков вместе с товарищами пришли на лодью с петушиной головой. Строгановский кормщик, узнав о воровстве на гостиничном дворе, долго охал и ахал. Потом стал рассказывать про свои дела.

— Кто там горланит? — Кормщик замолк и стал прислушиваться. — Эх, голопузые опять шумят! Дубины на них хорошей нет… Пойду узнаю, что затеяли. — И он, торопясь, вышел из каморы.

Судовщики, хлебнувшие вчера хмельного, собрались на пристани подле лодьи.

— Давай еще по гривне в задаток, иначе мужики на твоей лодье не пойдут, — увидев кормщика, сказал артельный, небольшой человечек в лаптях и сермяжном латаном армяке.

— Бражка вам в голову ударила? — сердито засопел кормщик. — Нет у меня таких денег. Вас-то, гляди, под сотню наберется. Вот в Устюге будем…

— Айда, ребята, — махнул артельный, — пойдем к другому хозяину. Получим задаток, со Строгановыми разочтемся. Работы здеся навалом.

— Экая забота припала! — запричитал кормщик. — Нешто прежнее пропили? Зачем вам деньги, братцы? Ведь по пять алтын хозяин выдал. Харчи я припас, кормиться с одного котла будем.

— Знаем твои харчи, — сказал кто-то, — хлеб да соль, да чеснок в придачу. Воды в реке сколь хошь.

Видя, что судовщики не шутят, кормщик решил пойти на уступки. Набирать иную артель времени не было.

— Ладно, братцы, скажу Мефодию Саввичу, приказчику, авось смилуется… Вы здесь обождите.

И он быстрым шагом подошел к воротам строгановского двора, крикнул дворника. Калитка приоткрылась, и кормщик юркнул во двор.

Судовщики стояли молча. Все они были в рваных, грязных одеждах, босые — только у немногих на ногах были лапти или сапоги. Артель состояла из крепких мужиков среднего возраста, но были и седые старики и безбородые парни.

Ждали недолго. Кормщик появился с полотняным мешочком серебряных денег и, пересчитав судовщиков, отсыпал что пришлось в ладонь артельщика.

— Вот, братцы, — сказал кормщик, — для вас я сделал. Таперича и вы будьте послушны, не пьянствуйте, не крадите товара и убытка никакого не учините. И боже сохрани, если кто убегет, тогда все за него в ответе.

— За нами не постоит! — откликнулся артельный и весело посмотрел на мужиков.

Когда началась служба в церквах, все судовщики собрались на лодью. Два гребных карбаса развернули судно носом по течению, и оно медленно двинулось вперед. Кормщик приказал поставить паруса на две мачты и встал на руль.

На берегу, прощаясь, замахали шапками.

В тот же день вечером вошли в реку Сухону, протекавшую по дремучим вологодским лесам и топким болотам. В иных местах, когда стихал ветер, судовщики надевали лямки и помогали парусам, волоча лодью бечевой.

Богдан Лучков и товарищи томились от безделья, много спали, не обращая внимания на комаров. Днем точили сабли и ножи, чистили и смазывали маслом пищали, играли в зернь и еще в другие игры. С нетерпением ждали древнего города Великий Устюг, стоявшего при впадении в Сухону реки Юга.

Город стоял на большой речной дороге. Еще при царе Иване Васильевиче были построены высокие стены и выкопан глубокий ров.

На четвертый день лодья стала у набережной Великого Устюга. И здесь весь берег Сухоны заставлен купеческими дворами. Был и двор Строгановых, дворы московских купцов и поморских. И у англичан здесь были свои дома и склады. В городе виднелось несколько деревянных церквей.

Многие лодьи и барки в этом городе догружались. Кормщики надеялись, что ниже по течению Сухона сделается полноводнее и недалеко Двина, великая северная река.

И на толстопузую лодью купцов Строгановых судовщики навалили еще немало сосновых бочонков с поташом.

Проснулись Богдан Лучков с товарищами на следующий день уже на могучей спине Северной Двины. Дохнуло холодом. Кормщик затопил печь.

Лодья с петушиной головой шла ходко, набрав полные паруса ветра.

Глава седьмая

ТОЛЬКО ЕМУ, ОКАЯННОМУ, ИМЕНИ ЦАРСКОГО НЕТ, А ВЛАСТЬ ВСЯ В ЕГО РУКАХ

Иван Федорович Мстиславский, задумавшись, сидел в своей горнице. Сегодня день ангела младшей дочери, Ксении. Внизу слуги готовили праздничные столы, до ушей хозяина доносились возгласы стольников, топотня многих ног…

Тяжело на душе у старого боярина. Он казнился, что пристал к врагам Годунова и согласился на темное дело. Нельзя сказать, что Мстиславского мучили угрызения совести. За долгую жизнь он много раз участвовал во всевозможных заговорах и не считал за большое зло переметнуться с одной стороны на другую. Нет, князь опасался за свою жизнь.

Шла тайная война не на жизнь, а на смерть князей Шуйских с семейством Годуновых. Это Мстиславский знал. Однако никто не мог предугадать, на чьей стороне будет победа.

Шуйские намеревались умертвить Бориса Годунова в доме Мстиславских на пиру, а царя Федора развести с Борисовой сестрой Ориной, будто бы неспособной продолжить царский род, и женить его на Ксении Мстиславской.

«Шуйские рвутся к власти не напрасно — они надеются завладеть престолом, — размышлял Мстиславский, нервно теребя огромную, до пупа, седую бороду. — А ежели заговор не удастся, что меня ожидает? Я назвался отцом Борису, целовал святой крест. Эх, жив-здоров был бы боярин Никита Романович Юрьев, посоветовались бы с ним и порешили, как быть».

Но отступать было поздно. Оставалось выполнять задуманное.

И все же сомнения одолевали царедворца. Если бы не особое покровительство Шуйским митрополита Дионисия, Иван Федорович не стал бы участвовать в заговоре!

Боярин вытер рушником пот, выступивший на лысине от трудных мыслей, вздохнул и сошел вниз, посмотреть, все ли готово к приходу гостей.

За два часа до начала пиршества к княжеским хоромам подъехал Андрей Иванович Шуйский, брат Василия Ивановича, с тремя высокими и широкими в плечах дворянами. Шуйский был худ и мал ростом и весь зарос волосами. Даже в ушах и в носу торчали волосы.

Приневолив себя, хозяин с веселым лицом встретил ранних гостей в сенях и, пристукивая посохом, повел их в кладовую, где должно свершиться подлое дело. В этой кладовой еще вчера Иван Федорович выставил на полки редкие и дорогие вещицы, которыми можно гордиться и перед царем. У входа в кладовую красовался лев, отлитый из серебра в полное естество.

На полках стояли редкие книги, золотая и серебряная посуда, украшенная драгоценными каменьями… Одним словом, здесь были сокровища, доставшиеся князю Мстиславскому от дедов и прадедов, и все то, что удалось за долгую жизнь приобрести самому. При царе Иване он не отважился бы показать свое достояние. Много нашлось бы завистников среди опричнины, и трудно сказать, чем могло окончиться такое хвастовство. Но при тишайшем Федоре времена настали более безопасные.

Заговорщики хотели возбудить любопытство Бориса Годунова хозяйскими сокровищами, привести в кладовую и закрыть за ним дверь. Дворяне, спрятавшиеся за занавесью, должны были совершить подлое дело.

Показав молодцам, где они должны спрятаться и ждать Бориса Годунова, хозяин проводил князя и долго стоял на крыльце, прислушиваясь к стихавшему лошадиному топоту.

Борис Годунов приехал на праздник с отменными подарками. Ксения получила три дорогих, шитых золотом платья, соболью шубу, тяжелые золотые серьги с крупными изумрудами. Борис Годунов был почетным гостем, и хотя после смерти Никиты Романовича он сидел на царских приемах четвертым (после Мстиславского, Ивана Петровича Шуйского и своего дяди Митрия Годунова), его званые обеды почитались выше царских.

С правителем прискакал большой вооруженный отряд. Много слуг осталось у крыльца, а сам Годунов с десятком приближенных вошел в горницу, где был накрыт праздничный стол. Он, как всегда, сначала обратился к иконам и, привычно склонив колени, стал усердно молиться. За ним склонили колени приближенные. Борис Годунов припадал к иконам не по внутреннему убеждению, а желая показать свою набожность и боголюбие. Он обладал широкими плечами и коротковатыми, словно обрубленными, ногами. Держался с достоинством.

Борис Годунов и его люди расселись за столом. Борис Федорович сегодня в отличном настроении, шутил, произносил здравицы. Думали, что он поостережется отравы и не станет пить вина, но почетный гость осушил три большие чаши.

Среди гостей находились бояре Андрей Иванович и Василий Иванович Шуйские. И молодой еще Иван Иванович Шуйский, по прозванию Пуговка, небольшого роста, состоящий в рындах при царе Федоре. Андрей Иванович, вдохновитель партии князей Шуйских, пожалуй, больше всех ненавидел царского шурина Бориса Годунова. Василий Иванович, будущий русский царь, на вид ничем не приметен. Маленькое личико, курнос и подслеповат. Плоские волосы зализаны на лоб. Небольшая бородка льняного цвета. Отличался он предусмотрительностью и неразборчивостью в средствах, если нужно достигнуть цели.

Одним из самых уважаемых гостей считался Иван Петрович Шуйский, двоюродный брат князей Шуйских. Он был тучен и лицом красен. Русая борода закрывала грудь. На правой щеке Ивана Петровича виднелся выпуклый шрам от сабельного удара. Воевода отличался прямотой нрава, был обидчив и простоват.

Князья Шуйские и многие вельможи считали знаменитого псковского воеводу главной ветвью родословного древа князей Суздальских и ближайшим по крови к царю человеком. А по завещанию царя Ивана он числился одним из главных советников молодого царя.

Князь Иван Петрович сидел рядом с правителем. Ел и пил он много и со смаком. Борис Годунов был ласков с воеводой и в разговоре славил его.

— Никогда не забудут русские люди доблесть твою, Иван Петрович. Ты не сдал Псков и тем спас нашу землю.

— Как я мог сдать крепость, ежели в Успенском храме перед владимирской иконой богоматери дал клятву покойному царю Ивану Васильевичу до смерти держать Псков!

— Не всякому даны такая твердость и величие духа, как тебе, Иван Петрович. Противник твой, польский король Баторий, силен был. И на приступ ходил и подкопы копал, стрелял из пушек. И подметные письма в город на стрелах посылал. Ты сам чуть не пал смертью от вражеской хитрости.

— Что вспоминать прошлое, Борис Федорович. По воле царя Ивана Васильевича я был готов и в Москве служить его сыну честью и правдой… Да ведь тебе не по нраву моя служба. — Иван Петрович сердито засопел, лицо его еще больше покраснело.

— Вовсе нет. Не слушай бездельных людей, они не хотят нашей дружбы. Хотят вражды между нами.

— Ты сладкоречив и обольстителен не в меру, Борис Федорович. Однако твои слова меня не завлекут. Мы, князья Шуйские, обойдемся и без твоей дружбы.

Борис Федорович взглянул на побелевший шрам, пересекавший щеку воеводы, отвернулся и стал говорить с Иваном Глинским.

За спиной он услышал злобный смех Андрея Ивановича Шуйского.

Праздничный стол ломился от яств и напитков. На огромном серебряном блюде, распространяя вкусный запах, лежал жаренный на вертеле кабан. Он был украшен цветами и травами. Слуги разносили гостям жареную и вареную рыбу с кореньями и овощами, уток, гусей и кур, говядину и баранину, всякие похлебки, жидкие и крутые каши. Гости пробовали ото всякого блюда и запивали либо хмельным медом, либо красными заморскими винами. На заедку лакомились орехами в меду и сладким овсяным киселем. А для прохлаждения слуги приносили хлебный квас со льда и ягодные напитки.

Гости дивились обилию серебряной посуды на хозяйском столе, множеству золотых кубков, чар и братин.

Время шло. На дворе стемнело. Слуги зажгли свечи в тяжелых кованых подсвечниках.

Когда гости выпили и развеселились, в горницу впустили шутов и карлов. Разыгравшиеся шуты кривлялись и приставали к гостям. Когда гусельщики ударили по струнам и запел гудок, карлы и карлицы принялись танцевать, смешно приседая и притопывая.

В самый разгар веселья Борис Годунов почувствовал легкое прикосновение. Он быстро обернулся и увидел верного слугу Ивана Воейкова.

— Берегись, господин, — едва слышно прошептал Воейков, — измена. Ежели тебя позовут, не ходи смотреть на хозяйские сокровища, в кладовой ждут душегубы.

Хорошее настроение вмиг покинуло Бориса Федоровича. Он стал лихорадочно соображать, как ему живым и здоровым выбраться из дома князя Мстиславского. От волнения его бросило в пот. Он хотел было посоветоваться с сидевшим рядом Иваном Глинским, но не успел. Пришла мысль, что его могли отравить, и правитель незаметно полизал безуй-камень, вправленный в перстень на указательном пальце. Он верил, что камень может спасти от отравы.

— Борис Федорович, сын мой любезный, — послышался слабый голос хозяина, — ежели хочешь глянуть на занятные вещицы, пойдем со мной. Даже сам царь Иван Васильевич не знал про мои богатства.

Мстиславский был бледен и едва стоял на ногах.

«Предатель, вор зловредный, — подумал правитель, — смерть готовит, а лисьим хвостом метет». Мурашки забегали по его телу при мысли о близкой смерти.

Борис Федорович мог сам превосходно плести тайные козни, а перед мечом отступал. При царе Иване он не бывал в ратных делах, неотступно находясь при царской особе.

— И хороши вещицы, Иван Федорович? — взяв себя в руки, спросил Годунов, стараясь не смотреть на хозяина.

— Книги редкие, иконы древние, драгоценная утварь, что от родителев осталась, и еще всего много, — засуетился хозяин. — Не откажи взглянуть.

— Хорошо, Иван Федорович, посижу еще с гостями, чарку меду выпью, и пойдем. Любопытствую посмотреть.

Борис Годунов еще не решил, как ему поступить. Голова распухла от кипевших мыслей. Он больше не смеялся и не смотрел на скоморошью потеху.

В горнице раздалась удалая русская песня. Многие из сидевших за столом гостей подхватили ее. Иван Петрович Шуйский в такт песне покачивал головой.

«Что будет, если я встану из-за стола и, выдумав какую-нибудь причину, попытаюсь покинуть дом? — размышлял правитель. — А вдруг кто-нибудь бросится на меня с ножом? Со мной верные слуги, но, может быть, среди гостей есть люди, готовые по первому знаку заговорщиков обезоружить и связать моих слуг?»

Только сейчас Борис Федорович заметил, что его приближенные рассажены хозяином в разных местах стола вперемежку с остальными гостями и близ него сидят только двое. «А если я не соглашусь на предложение хозяина, не пойду в кладовую смотреть на его проклятые сокровища, а останусь за столом?.. Могут подсыпать отравы или убить тут же, на месте…» Правитель насмотрелся всяких убийств при покойном царе Иване Васильевиче и знал, что изобретательность в подобных делах не знает пределов… Нет, надо придумать что-нибудь похитрее.

Все же Борис Федорович нашел наконец выход. Лицо его приняло обычный, властный вид…

В горницу ввалился поводырь с ученым медведем. Гости встретили его шумными, радостными возгласами.

— Федор, Степан и ты, Тимофей, и ты, Иван, — поднявшись с места, громко сказал правитель, — глянем на хозяйские диковины. — Он краем глаза заметил, что Андрей Шуйский побледнел, перестал жевать и толкнул в бок воеводу Ивана Петровича. — Я поеду домой, а вы ступайте в кладовую, — чуть слышно шепнул Годунов Ивану Воейкову, — хватайте воров по царскому повелению — и в приказ.

Иван Воейков наклонил голову.

Борис Годунов, осанистый, важный, опираясь на посох, подошел к хозяину:

— Ну, веди, Иван Федорович, показывай.

Мстиславский подозвал двух слуг со светильниками. Гости разглядели растерянность на лице Ивана Федоровича, когда он вышагивал рядом с Годуновым.

Путь к кладовой шел через большие сени, из которых был выход прямо на крыльцо. В сенях Борис Годунов остановился и почесал в затылке.

— Эх, запамятовал… дело государево. Поеду в приказ. Не прогневайся, Иван Федорович, спасибо за ласку, за привет. Разочтемся, люди свои… А сокровища слугам покажи, они мне после расскажут.

И правитель как ни в чем не бывало распрощался с хозяином, прошел через сени и вышел на крыльцо, где толпились его телохранители. Стремянный Иван Волков подвел гнедого жеребца в драгоценной сбруе, на котором правитель разъезжал в торжественных случаях.

Все произошло так неожиданно и быстро, что Иван Федорович не успел опомниться. Двое молодцов со светильниками кинулись за Годуновым. Однако Мстиславский их остановил. Он хотел уйти к гостям, но Иван Воейков загородил дорогу.

— Веди нас, княже, в кладовую. Борис Федорович приказал посмотреть твои сокровища, ослушаться мы не смеем.

Может быть, можно было спасти положение: закричать, позвать людей, участвующих в заговоре. Но не таков был князь Мстиславский. Он думал теперь только о том, как выкрутиться самому, спасти свою жизнь. Он прикидывал, что говорить на допросе, кого выдать, кого выгородить, чью жизнь выгодно сохранить…

Сжав зубы, словно на чужих ногах, стронулся с места князь Мстиславский. Подойдя к кладовой, он открыл ключом, висевшим на поясе, тяжелый замок и распахнул дверь.

«Удастся ли мне выбраться сухим из воды? — думал Иван Федорович. — Зачем я согласился идти против Бориса? Он заговоренный, ему всегда везет». Князь понимал, что на этот раз правитель не будет притворяться, а покажет волчьи зубы… «Но ведь царь Федор обещал не проливать крови», — пришло ему в голову. Но это было слабым утешением.

Дальше произошло все очень быстро. Четверо годуновских слуг, выхватив из-за голенищ длинные ножи, ворвались в кладовую, нашли притаившихся за занавеской дворян.

— По царскому велению, — крикнул Иван Воейков, — смиритесь, идите с нами в разбойный приказ!

Двое дворян послушно склонили головы и скрестили на груди руки, а третий хотел спастись бегством и с ножом бросился на годуновских слуг, но сразу был убит.

Иван Федорович, шатаясь, пошел в горницу к гостям, отвел в сторону Андрея Ивановича Шуйского и рассказал ему, как все произошло.

— Упреждай митрополита, — закончил он свою сбивчивую повесть, — иначе всем будет худо. — И заплакал.

* * *

Борис Годунов, сидя в седле, почувствовал себя гораздо хуже, чем в доме князя Мстиславского. В горячке он не сразу осознал, какая опасность ему угрожала. А теперь, чем ближе становился царский дворец, тем страшнее казалась уготованная ему судьба. Он представил себя то лежащим с ножом в груди, залитым кровью, то с отрубленной головой.

Дом князя Мстиславского был за городом, версты за три от Кремля. Стояла осень. Пожелтели на деревьях листья. Солнце светило, но было прохладно. Копыта коня топтали поросшую травой дорогу с глубокими колеями, осыпанную листьями. Позади ехали телохранители, громко переговариваясь между собой.

«Что делать?.. Надо покончить с заговорщиками, — мелькало в голове у правителя, — но как? Они сильны. Даже дряхлый старик Мстиславский оказался на их стороне. Смерть Никиты Юрьева развязала им руки. Князья Шуйские мутят воду в Москве, купцов за собой зовут, чернь московскую. Самое страшное — московская чернь… Тысячи людей с топорами и камнями. Месяц назад слугу моего Третьяка камнями забили на улице. Кричали, что, мол, и хозяину твоему такое будет. Всё Шуйских работа».

Борис Годунов сошел с коня на Ивановской площади, у приказной избы. Отстранив властным движением руки стрельца, загородившего дорогу, он вошел в приказ.

Окольничий Андрей Петрович Клешнин, седовласый и степенный, сидел на своем месте, углубившись в чтение пыточных сказок. Увидев правителя, Клешнин встал и поклонился в пояс. Только здесь Годунов почувствовал себя в безопасности. Свалившись на лавку, он сидел молча, поглаживая мясистой дрожащей рукой бороду. Вскоре на крыльце раздались тяжелые шаги многих ног.

— Борис Федорович, — сказал Воейков, появившись в дверях, — двоих молодцов привезли, а третий в драку полез, мертвый теперя… А те двое во всем повинились: по приказу Андрея Ивановича Шуйского хотели тебя смерти предать…

Окольничий Андрей Клешнин взглянул на побледневшего Годунова. На его полном красивом лице, обрамленном сединой, выразилось сочувствие. Он был дядькой царя Федора Ивановича и советником правителя. Годунов доверял окольничему Клешнину во всех самых тайных делах.

— Надо царю про заговор Шуйских немедля обсказать, Борис Федорович, — посоветовал Клешнин, — а мы здесь с ихними молодцами по-своему поговорим.

— Стрелецкому голове прикажи, пусть стрельцы на дозоре не спят, — буркнул Борис Годунов и, пристукивая тяжелым посохом, поспешил к царю.

Он не решил еще, как поступить. При царе Иване Васильевиче все было проще. Шепнул царю под руку — и будь спокоен, врагу недолго гулять на свободе. Борис Годунов с молодых лет попал во дворец. Конечно, помог дядя Дмитрий Иванович, царский спальник. Но по-настоящему представил его царю Ивану Малюта Скуратов после помолвки Бориса с дочерью Марьей. Тайный советник не упускал удобного случая расхвалить его перед царем, и Борис Годунов быстро полез вверх по дворцовой лестнице. Сначала был царским оруженосцем-рындой, потом мыльником в царской бане. Двадцати лет он женился на Марье Скуратовой и стал царским кравчим. И сестра Годунова Орина попала во дворец. Царю Ивану понравилась красивая, тихая девица, и он женил на ней младшего сына, Федора. В 1580 году по случаю свадьбы Федора Ивановича Борис Годунов, царевичев шурин, был «сказан» в бояре и получил боярскую шапку. В тридцать лет стать боярином — большая честь. Несомненно, Годунов умный и способный человек. В то же время он плохо знал грамоту, едва подписывал свое имя и с трудом разбирал печатные книги. Находясь при Грозном царе пятнадцать лет, опричник Борис Годунов не только сохранил свою жизнь, но и долгое время оставался близким царю человеком… После смерти Ивана Грозного все переменилось. Новый царь, недалекий умом, верил лишь жене, своему духовному отцу да еще митрополиту…

Поднявшись на красное крыльцо и войдя в сени, правитель решил: «Возьму быка за рога, иначе мне несдобровать. Время действовать наступило». В то же время он не мог забыть о переговорах с польским королем. Баторий по-прежнему угрожал войной русскому государству. Ни прочного мира, ни даже надежного перемирия все еще не удалось добиться. Надеясь на слабость царя Федора и на боярские распри, Стефан Баторий продолжал предъявлять московским послам все новые и новые требования. В такой обстановке начинать расправу со всеми противниками Борис Годунов не считал возможным, все, что творилось в московском дворце, делалось известным в Варшаве. Годунов был властолюбив, любил величаться, но никогда не забывал интересы русского государства. «И все же, — думал он, — Мстиславский и Шуйские должны быть строго наказаны».

По лестницам и узким переходам дворца правитель шагал в царицыны покои.

Верховная боярыня Сабурова доложила царице Орине о приходе брата. Царица с лаской призвала его в свою горницу. На ней было синее бархатное платье и золотая цепь на шее.

Правитель низко поклонился и поцеловал руку сестре.

— Оставьте нас одних, — нахмурясь, сказал он.

Верховная боярыня и все остальные придворные женщины, не медля ни минуты, покинули царицыну горницу.

— Сестра, — Годунов тяжело вздохнул, — пришло время испытаниям… Меня хотели убить, я чудом спасся. — Он повернулся к одной из икон и широко перекрестился. — В доме Ивана Федоровича Мстиславского князья Шуйские решились на подлое дело. Бог спас меня. Если не вырвать с корнем измену, всем будет плохо. Тебя разведут с государем и постригут, а то и отравят. Мне голову с плеч, всем нашим родным и близким плаха и опала. На тебя одна надежда.

— Что я могу сделать, брат мой, я, слабая женщина?

— Ты не забыла клятву, что давала перед замужеством?

— Я помню клятву.

— Ты должна уговорить своего мужа, великого государя, на казнь всех заговорщиков.

— Царь не даст согласия. Как только он слышит слова «предать смерти», — сразу начинает плакать и молиться. Он не послушает меня.

— Что же делать, Орина? Смерть грозит всем нам. Они-то не заплачут, когда будут рубить нам головы.

Царица молча перебирала тонкими пальцами белый платок.

Великий боярин подумал, что следует склонить царя хотя бы к ссылке и пострижению в монастырь. А там можно найти выход. Долой заговорщиков из Москвы! Пусть не мутят народ.

Он взял руку сестры в свои мягкие руки и еще раз поцеловал.

— Орина, скажи государю, что заговорщиков, посягнувших на жизнь твоего брата, надо сразу удалить из Москвы и постричь в монастырь. Пусть отмаливают там свои грехи.

— Недавно он сказал, что насильно постригать грех.

— Но ведь ты знаешь, что царь слаб умом.

— Неправда, ума у него достаточно.

— Для того, чтобы звонить в колокола или читать молитвы.

Царица отвернулась и надула губы.

— Если бы среди бояр не было подлых и грязных свар, Федор Иванович царствовал бы превосходно, — наконец сказала она. — Но у кого хватит ума распутывать все тайные козни?

— Государь Иван Васильевич, отец нашего государя, прекрасно мог это делать.

— Ты же сам говорил, что довольно проливать кровь!

— Говорил, но когда у тебя хотят отнять голову… Ведь другой головы господь бог нам не даст. Иногда приходится поступать строго, на этом стоит государство… Нам, всем Годуновым, угрожает злая смерть, если мы сами себя не спасем, — повторил Годунов.

Царица Орина продолжала молчать, комкая в руках платок и смотря на подол платья. Она была простой, доброй женщиной, любила мужа и во всем верила брату.

— Хорошо, я упрошу государя постричь в монастырь заговорщиков. Я расскажу ему, сколько зла они приносят людям. Может быть, он поверит мне.

— Иди к нему сейчас, торопись, время терять нельзя. Может быть, они готовят мятеж, я не знаю, на что решились Шуйские.

— Хорошо, дожидайся у царской спальни. Государь Федор Иванович позовет тебя.

— Спасибо, сестра, спасибо! — Борис Годунов опять стал целовать руки царицы. — Ты спасешь всех нас, спасешь от разрухи государство.

Орина поцеловала брата, и они вместе вышли из горницы.

Правитель долго ждал в передней. Как всегда при новом царе, здесь было немноголюдно. У дверей стояла стража. На скамьях дремали разомлевшие, сытно пообедавшие вельможи. Перебирая четки, сидели монахи.

Наконец в дверях появился царский стольник князь Морткин и пригласил Годунова.

Царь Федор стоял у дверей. Он сделал заплетающимися ногами несколько шагов, с трудом взобрался в кресло.

— Подойди, почему далеко встал? — И царь Федор поманил Годунова рукой.

Правитель подошел, поклонился еще ниже, приложился к царской руке, пахнущей воском и лампадным маслом.

— Не надо, не надо! — Царь Федор потряс руку, словно от ожога. — Тебе голову хотели срубить? Оринка мне все рассказала… Твоя голова на плечах осталась, а другие головы ты сам откусить хочешь. Нет, не дам, не дам кровь проливать!.. — Выпученные глаза царя уставились на великого боярина. Он замолчал, нижняя губа у него отвисла, тонкой струйкой потянулась слюна. — В монастырь, в монастырь, постричь в монахи, пусть на Оринку не замахиваются. Хоть и не по своей воле, а все богу лишняя молитва за нас, грешных… И тебе, шурин, Иисусову молитву надо творить… не забывать господа нашего. Власть — богомерзкое дело, нечистый тебя по все дни сторожит. Сколько раз в день Иисусову молитву читаешь?

— Сто раз, великий государь, больше и времени недостанет.

— Три тысячи молитв творить приказываю. И утром, и днем, и вечером, и перед сном. Добрее станешь и крови человеческой не захочешь проливать… Слышишь, что я сказал?

— Слышу, великий государь.

— Скажи, скоро ли в Успенскую церковь новый колокол, на сто пудов, привезут, что я заказывал?

— Скоро, великий государь, к празднику покрова божьей матери обещают мастера закончить.

Царь Федор склонил голову и задумался.

— Принеси икону чудотворца Николая, спроси Оринку, она знает.

Борис Годунов сходил в спальню, принес большую древнюю икону с облупившейся краской.

— Целуй чудотворца, целуй, целуй… Поклянись мне в том, что крови человеческой не будешь проливать, за свою голову мстить.

Борис Годунов смиренно поцеловал икону.

«Вот ведь как, — думал он. — Плох был царь Иван Васильевич, грозен, плакали от него кровавыми слезами, но и такой царь — не царь».

— Ну, иди к себе пока, а я помолюсь. — Федор с кряхтением стал сползать с высокого кресла. — Ох, ноженьки мои болят, наказал господь за грехи! Борюшка, — вдруг сказал царь другим голосом, — я босеньким хочу ходить, а спальники не дают. Скажи спальникам…

— Негоже великому государю босому быть.

— Зачем Федьке Богомольцу можно, — плаксиво продолжал царь, — он и зимой и летом босой по Москве ходит. Мне бы только в горницах…

— Негоже великому государю, чести поруха.

— Ноженькам в сапогах тяжко, болят у меня ноженьки.

— Не токмо государю, но псарю без сапог ходить негоже, — внушительно произнес Борис Годунов. — И государыня Орина Федоровна того не захочет.

— Ну, тогда иди, — махнул рукою царь Федор. — Злой, злой! Заладил одно: негоже, негоже. Привык с боярами своеволить.

В дверях Борис Годунов столкнулся с митрополитом Дионисием и смиренно подошел под благословение.

— Я все знаю, — сказал владыка. — Шуйских не трогай, они не виноваты… Успел царя известить? Небось головами просил их выдать?

— Не просил, а надо бы, — пробурчал правитель. — Мою-то голову, владыка, во что ценишь?

— Разговор о твоей голове особый… Многие хотят ударить челом государю, дабы развелся он с неплодною супругой, сестрой твоей, отпустил ее в монастырь. Наследник престола нужен для спокойствия державы. Ты же велик царицей, потому слов сих не приемлешь.

Борис Годунов молчал, обдумывая, что сказать. Он угождал митрополиту, честолюбивому, сладкоречивому человеку, рассуждал с ним, оказывая знаки уважения, благосклонно слушал, но всегда действовал по-своему… Непреклонностью своей воли Годунов изрядно досаждал святителю. А главное, он мешал вырвать у царя новые поблажки для церкви.

— Правда ли сие, отче?

— Истину говорю, правда.

— Каким аршином ты меришь правду? — спросил Годунов и усмехнулся.

Дионисий удивленно поднял брови.

— Если я своим аршином мерю, выйдет правда, а другой со своим сунется — кривда получится, — продолжал Годунов.

— Бог на правду всегда укажет, — отрезал митрополит.

— Развод супругов есть беззаконие, отче, не божеское дело! Ты преступаешь церковные законы, у Федора еще могут быть дети. Государыня молода, здорова, добродетельна. Во всяком случае, трон не останется без наследников — царевич Дмитрий живет и здравствует… По мне, даже лучше, если у великого государя Федора Ивановича не будет детей, ибо может произойти междоусобие с его детьми и дядей их Дмитрием.

Владыко Дионисий почитал Бориса Годунова сильным и умным человеком и знал, что он держится у трона не только благодаря сестре-царице. Ссориться с ним даже митрополиту было опасно.

— И я и Шуйские виноваты только в том, что беспокоились за судьбу государства, — миролюбиво сказал он. — Послушай, Борис Федорович, я даю слово не поддерживать развод. Даю за всех… Не трогай только Шуйских, не мсти виноватым.

— Что ж, — подумав, сказал Годунов, — для тебя, отче, я всегда рад поступиться. Шуйских не трону. Но князя Ивана Мстиславского велит государь постричь в монастырь. И дочь его Ксению тоже в монастырь. Так будет спокойнее. Но если Шуйские снова поднимут на меня руку, то расправлюсь без снисхождения.

Владыка взглянул на Годунова. В глазах правителя была твердость.

— Согласен, отче?

— Благословляю.

Великий боярин покорно склонил голову и поцеловал святительскую руку.

Глава восьмая

НЕТ НИЧЕГО ТАЙНОГО, ЧТО НЕ СТАЛО БЫ ЯВНЫМ

Купец Джон Браун, разбогатевший на русской торговле, занимал две большие горницы в новом гостином дворе, совсем недавно построенном в городе Архангельске. Выполняя волю усопшего царя Ивана, московские воеводы Нащокин и Волохов поставили возле древнего Архангельского монастыря крепостные стены и башни. Место было удобное, берег возвышенный. Новый город ближе к морю, чем Холмогоры, путь к нему преглуб, годен для любого корабля.

Сегодня Джон Браун отправил в Лондон два корабля с полным грузом пеньковых канатов и решил отдохнуть вечером от забот. В гостях у него сидел купец — меховщик Ричард Ингрем. Приятели плотно поужинали и, развалясь в мягких креслах, пили пиво и лениво беседовали.

На улице дул пронизывающий морской ветер. Окна занавешены темными занавесями. Горели две свечи в серебряном подсвечнике.

— Наступил июль, а холодно, будто осенью, — передернув плечами, сказал гость.

Джон Браун молча поднялся и бросил в камин несколько сухих еловых поленьев. Дрова затрещали, посыпались искры. Пламя блеснуло на гладкой лысине хозяина.

— О, благодарю, мой друг, теперь я согрею свои старые кости.

— А вот, представьте, русские переносят холод отлично. Они месяцами живут на льдах. Зимой, при лютом морозе.

— Да, да, — кивал головой гость. — Они достают во льдах тюленьи шкуры и ворвань… Послушайте, господин Браун, вы не уступите мне свою кухарку? Она превосходно печет мягкие сдобные хлебцы.

— О-о, но мне тоже нужно пить и есть, господин Ингрем. В этих местах трудно найти хорошую кухарку, а у меня больной желудок.

— Я вам отдам свою, господин Браун, она так хорошо готовит жаркое и прилично говорит по-английски.

Джону Брауну очень не хотелось отдавать свою кухарку даже лучшему другу. Он догадывался, что не только мягкие хлебцы привлекают к ней господина Ингрема. Однако купец-меховщик был необходим для его торговых дел. Таких знатоков мехового товара немного в Лондоне.

— Давайте немного повременим, господин Ингрем, — подумав, отозвался Браун. — Я должен подобрать для себя приличного человека. Посмотрим, поищем… Вам ведь не к спеху, дорогой друг?

— О да, конечно, я мог бы подождать немного… Но не будем больше об этом говорить. — Меховщик почувствовал себя немного обиженным.

Некоторое время приятели сидели молча и смотрели на яркое пламя в камине.

— Скажите, господин Ингрем, — нарушил молчание хозяин, — много ли хороших мехов вам удалось купить в этом году?

— О-о! В этом году мне повезло, я купил много отличных соболей. На здешней ярмарке в Холмогорах меховой товар гораздо лучше, чем в Москве.

— Ах, так! Но почему такая странность? Ведь Москва — столичный город.

— Очень просто, дорогой Браун. Весь меховой товар в Москве осматривают царские люди и самое лучшее отбирают для царского двора. А уж что осталось, русские купцы предлагают нам.

— О-о! Но ведь и здесь царские люди осматривают меха.

— Осматривают. Но далеко не всё. Многое проходит мимо казны. Ведь за хорошего соболя я плачу дороже, чем русский царь… А потом, и царские люди делаются добрее, если сделать подарок. Игра стоит свеч. Ха-ха!.. — засмеялся купец. — С царскими людьми у меня наладились неплохие отношения. Много мешают нашим людям купцы Строгановы. Им еще покойный царь Иван Васильевич, отец теперешнего царя, поручил следить за аглицкими купцами. А Строгановы наши конкуренты в меховой торговле да и во всех предприятиях. Они следят за нами, не спуская глаз, и чуть что — жалуются молодому царю. Однако после смерти государя Ивана Васильевича многое стало гораздо проще. Русские люди перестали бояться.

Приятели опять помолчали. Хозяин подбросил еще несколько поленьев в камин.

— Вы не могли бы, мой добрый друг, угостить меня сдобными хлебцами, я их так люблю, — попросил гость.

— Прошу вас. Эй, Прасковья!

В горницу вошла полная женщина с румяным лицом, в чистом холщовом платье и встала у порога.

— Угостите нас, Прасковья, сдобными хлебцами. Господин Ингрем их очень любит.

— О да, я очень люблю сдобные хлебцы, госпожа Прасковья, — залебезил Ричард Ингрем. — Пожалуйста, дайте ваших хлебцев.

Повариха молча поклонилась и вышла.

Вернувшись с грудой круглых хлебцев с подрумяненной корочкой на серебряном блюде, Прасковья поставила их на стол.

— К вам, господин Браун, человек приехал. Говорит, из Москвы, от купца Джерома Горсея.

— О-о, из Москвы?! Пусть заходит. — Браун заволновался, встал с места и подошел к дверям.

В дверях появился Богдан Лучков.

Купец Браун сразу узнал русского приказчика московской купеческой конторы, попросил его раздеться и сесть к огню.

— Пожалуйста, угощайтесь с дороги, — сказал он, наливая в кружку пенистого пива. — Положите ноги на решетку, ближе к огню, вам станет теплее. Я вас сразу узнал, господин Лучков.

Богдан Лучков уселся в кресло и отхлебнул пива.

— Хозяин просил передать вам, господин купец, вот это письмо. — Лучков вытащил бумагу из-за пазухи.

Джон Браун углубился в чтение. Несколько раз он неопределенно хмыкнул.

— Итак, господин Лучков, — сказал он, отложив письмо, — вам поручили большое дело. Я буду помогать всем, чем смогу. Что вам удалось сделать?

Богдан Лучков многозначительно посмотрел на купца-меховщика.

— О-о, не стесняйтесь, это мой лучший друг, и он может знать все тайны, — поспешил заверить Браун. Он встал и положил руку на плечо Ричарду Ингрему.

Купец-меховщик из вежливости тоже поднялся и сказал:

— Благодарю вас, мой друг.

Стоя рядом, купцы выглядели забавно. Джон Браун был лысый низенький человек с жирными щеками и торчащим вперед брюшком. Казалось, он спрятал под одеждой небольшой бочонок. Долговязый и худой Ингрем был на голову выше своего друга. Он носил коротенькие усики, маленькую русую бородку и волосы до плеч.

Богдан Лучков посмотрел на них и едва сдержал улыбку.

— Я нашел подходящие корабли, — сказал он, когда снова все уселись. — Два коча морского хода, совсем готовые, стоят на якорях у Никольского монастыря. Можно взять не меньше трех тысяч пудов чистого груза. Снаряжение и харч я не считаю. Очень хорошие корабли.

— Какова цена?

— Пятьсот рублей каждый.

— О-о, целых пятьсот рублей! — Хозяин посмотрел на своего приятеля: — Как вы думаете, господин Ингрем, не дорого ли это? — Он потер лысину.

— Я не знаю, для какой надобности такие корабли, — нерешительно отозвался Ингрем. — Если возить товары из Великого Устюга в Холмогоры или Архангельск, это, пожалуй, дорого. Можно купить речную лодью за триста рублей, она поднимет сто тысяч пудов.

— Нет, дорогой Ингрем, у нас другое дело… Я прошу хранить все, что ты здесь услышишь, в большой тайне.

— О да, да! — Купец-меховщик приставил ладошку к уху.

— Рассказывайте, господин Лучков, все, что просил передать мне купец Джером Горсей.

— Мы хотим послать два корабля за меховым товаром на реку Обь и далее на восток. Мы хотим… — И Богдан Лучков рассказал все, что ему поручил Джером Горсей.

— О-о! — говорил время от времени меховщик. — О-о! Для такого дела пятьсот рублей за морской корабль недорого, — сказал он, внимательно выслушав все до конца. — Могу ли я принять участие в этом деле?

— Несомненно. Первым покупателем привезенных мехов будешь ты, дорогой Ричард. Не повезем же мы свои меха в Москву! Итак, господин Лучков, я даю вам деньги на покупку двух кораблей. На кого будет написана купчая?

— На меня, господин купец, так сказал Джером Горсей.

— Хорошо. Покупайте все, что необходимо для плавания, и присылайте мне счета. Я буду платить. И сделаю все остальное, о чем просит господин Горсей.

Приказчик Лучков долго сидел в гостях у купца Джона Брауна. Повариха Прасковья угостила его обильным ужином, а хозяин — крепкой можжевеловой водкой.

Планы новой английской компании обсуждались со всех сторон. Купец-меховщик Ричард Ингрем соблазнился большими прибылями и решил идти в Ледовитое море вместе со своим другом.

Уже за полночь, когда Лучков собрался уходить, меховщик поднял палец и сказал:

— Я согласен, дело сулит большие прибыли. Согласен и с тем, что царский глаз ослаб и можно творить некоторое беззаконие. Но надо остерегаться купцов Строгановых. Наши дела прежде всего ударят по строгановским прибылям. Они того не потерпят и будут чинить всякий вред.

— Мы скажем, что корабли идут в Англию, — сказал хозяин и посмотрел на своих единомышленников.

— Гм!.. Но русские по товарам догадаются, куда идут корабли. Я думаю, для отвода глаз сказать так можно, но грузить корабли следует в устье Святого Николая. Меньше глаз.

Лучков согласился с предложением меховщика. Опрокинув на прощанье стаканчик можжевеловой водки, он пожал руки англичанам и вышел на улицу.

Было светло как днем. Солнце освещало башни и стены новой крепости. Архангельский монастырь, десятка два домишек в посаде и одинокую пристань, возле которой стояли высокобортный английский парусник и два или три небольших русских судна. Неподалеку от перевоза стояла на якорях лодья с петушиной головой, на которой прибыл из Вологды Богдан Лучков.

Широкая река была пустынна. В тишине отчетливо слышались всплески игравшей рыбы.

* * *

Через три дня за морские кочи были заплачены деньги, и приказчик Лучков, накупив разных припасов, необходимых для плавания, отправил их на Никольское устье, туда, где стояли кочи. Однако многих товаров в Архангельске не оказалось, и Лучков послал в Холмогоры Алешку Демичева.

— Ежели увидишь знакомого морехода, зови к нам на кочи, да смотри, много не болтай, — сказал на прощанье Лучков. — Задаток дай, ежели что.

Прихватив из Архангельска двух случившихся мореходов, он вместе с Фомкой выехал на карбасе к Никольскому монастырю.

Алешка Демичев, позвякивая в сумке полученными деньгами, отправился тоже на карбасе в Холмогоры. Сухопутной дороги в летнее время еще не было.

Приехав в родной город, встретившись с отцом, матерью, братьями и сестрами, мореход Демичев, как водится, отправился в харчевню себя показать и увидеть товарищей по плаванию.

Где, как не в харчевне, можно было встретить знакомого морехода.

День был праздничный, весело трезвонили церковные колокола. Люди толкались на набережной в нарядных одеждах. Красивые девки в жемчужных украшениях и вышитых рубахах оглядывались на Алешку Демичева. Но Алешка жениться не собирался.

В харчевне было весело и шумно. Демичев сразу заметил своих прежних дружков.

— Сегодня я угощаю, подходи, ребята, — приглашал он, усаживаясь на лавку за тяжелый деревянный стол.

Хозяин принес крепкой пенистой браги. Выпили по одной, по другой глиняной чаше размером с человеческую голову. Стало еще веселее. Друзья вспоминали морские тяжелые походы, торосистые льды, в которых они вместе промышляли зверя. После третьей чаши Демичев сказал, заплетаясь языком:

— Иди ко мне, ребята, на кочи, всех возьму и задаток дам.

Мореходы с удивлением посмотрели на Алешку:

— Ты что, кормщик, что ли?

— Кормщик не кормщик, а около того. Пойдете со мной?

— Вот чо, Алексей, — сказал стройный голубоглазый великан. — Нам знать надобно, куда и зачем кочи идут: либо зверя промышлять, либо за рыбой, а то и просто под товаром в иное место. И кормщик что за человек, знамый или незнамый, не со всяким пойдешь. Жизнь потерять в Студеном море куда как просто.

Хмельная бражка закружила голову Алешке Демичеву. Забыл он строгие предостережения приказчика и распустил язык.

— Мы два коча купили, в Никольском устье стоят. Кочи большие, морского хода. На тех кочах аглицкие купцы пойдут за Обь-реку соболей брать и другой меховой товар. И хотят аглицкие купцы в Мангазее удобное становище искать и амбары да избы ставить.

— Может, аглицкие кормщики на кочах пойдут, — сказал кто-то, — тогда нам не с руки: во льдах они дороги не сыщут, себя и нас загубят.

— А царь-батюшка наш как посмотрит, ежели англичане амбары начнут ставить? За такие дела в приказной избе нашему брату шкуру до ног спустят.

— Нам царский воевода дозволил, — бахвалился Алешка, — и сам царь про то знает. Однако мы все дело в тайности совершим. И мореходам платим за тайность вдвое против других купцов, и харчи лучше, — говорил он. — А кормщиками кто пойдет, не знаю, однако наши пойдут, двинские. Приезжайте к Никольскому монастырю, там у пристанища кочи стоят. Там все как есть приказчик Богдан Лучков растолкует.

Мореходы зашумели, стали спорить.

— Ежели против наших купцов вдвое платят, можно и покрутиться, — говорили одни, — приказным не прознать.

— Особенно если наши кормщики, холмогорские, пойдут. Своих-то мы знаем, в обиду не дадут.

— Прознают приказные — на чепи в погребе насидишься, не могли царские воеводы воровское дело дозволить. Я на такое дело не пойду! — крикнул Митрий Зюзя, человек строгановского приказчика Максима Плотникова.

— Не без греха дело, — поддакнул еще один, — расчету нет аглицким купцам на Обь-реку дорогу показывать…

— В чем дело, ребята, — подошел хозяин харчевни, худенький, юркий старичок, — о чем разговор?

Мореходы замолчали: все знали, что Иван Титов крестный отец старшей дочери приказного дьяка и водит с ним крепкую дружбу.

— Эх, Иван Петрович, — еле выговаривая слова, сказал Алешка Демичев, — дай-ка нам еще браги по чаше… Ох, и сильна твоя брага, и в Москве такой не сыскать… Вы не сумлевайтесь, братцы, — он вынул несколько серебряных копеек и подбросил их на ладони, — вот они, денежки.

Мореходы выпили, еще поспорили немного и стали расходиться. Алешку Демичева повели домой под руки.

Митрий Зюзя, раздумывая, медленно шел по улице. Разговор в харчевне был ему не по душе, и он решил об услышанном рассказать строгановскому приказчику Максиму Плотникову.

Дом строгановского приказчика в Холмогорах был одним из самых приметных и богатых в посаде и стоял возле соборной церкви. Обязанности приказчика были велики. Плотникову «приказаны» все дела купцов Строгановых, вершившиеся в Холмогорах и во всем Поморье. Он нанимал судовщиков, грузчиков, хранил в амбарах привезенные из разных мест товары. Заключал сделки с русскими и иноземными купцами. Покупал и продавал меховой товар. Когда Строгановы заказывали у корабельных мастеров новые лодьи и кочи, Максим Плотников покупал необходимый для постройки лес и следил за мастерами, снаряжал в плавание мореходов. Словом, холмогорский приказчик был наделен доверием, большими правами и обязанностями. На нем лежало еще одно немаловажное дело. Максим Плотников должен был наблюдать за всеми делами английских купцов и, если замечал что-либо недозволенное, не предусмотренное законом или обычаем, должен был немедленно доносить своему хозяину в Сольвычегодск.

Приказчик был грамотен, читал книги и не забывал себя. Немало строгановских денег прилипло к его рукам.

Когда Митрий Зюзя вошел в дом, семья Плотниковых ужинала. Хозяйка поставила на стол деревянную миску жидкой пшенной каши с кусками свинины. Семейство было большое — двенадцать сыновей и две дочери. Старшая дочь на выданье, а самому младшему сынишке едва исполнилось два года.

Плотниковы дружно насыщались, только ложки мелькали в руках.

— Хлеб да соль, Максим Тимофеевич!

— Садись, Митрий, с нами, — кивнул хозяин на лавку. — Подай ему ложку, Матрена, а вы, мелкота, подвиньтесь.

Закончив обед и сытно отрыгивая, хозяин позвал морехода в маленькую горницу наверху, под крышей.

Митрий Зюзя рассказал все, что услышал в харчевне.

— Э-э, растворил подворотню Алешка Демичев, — покачал головой приказчик, — все как есть аглицкие тайные дела обсказал. Кто празднику рад, тот до свету пьян… Ну-к что ж, раз услышал, тебе и с грамотой в Сольвычегодск ехать. Бери новый карбас, четверых мужиков — и с богом. Небось выгребетесь с парусом-то?

— Выгребемся, Максим Тимофеевич.

— Ну-с, с богом, — повторил Плотников, — утром провожать выйду.

Глава девятая

КТО БЬЕТ, ТОТ ЛУЧШЕ, А КОГО БЬЮТ ДА ВЯЖУТ, ТОТ ХУЖЕ

Острогрудый холмогорский карбас, совершив плавание по Северной Двине, опустил парус напротив Благовещенского собора в Сольвычегодске и на веслах стал подходить к деревянному причалу. Как только карбас коснулся бревен, на причал спрыгнул Митрий Зюзя в мягких бахилах, коротком кафтане из грубого серого сукна, подпоясанном красным кушаком. За кушаком торчал длинный поморский нож с костяной ручкой, на голове красовалась высокая войлочная шляпа.

— Ждите меня здесь, ребята, — сказал он гребцам. — С карбаса глаз не спускать, народу воровского в посаде много.

Гребцы привязались к причалу, положили весла и, почесывая руки и лица, полезли в камору досыпать. Сегодня они встали рано, а ночью не давали спать комары. Сетки и костры мало помогали. Гнус возле Сольвычегодска был мельче и кусал злее.

Митрий Зюзя, перекрестившись на церковь, зашагал к строгановским хоромам. Собор Благовещения был недавно построен. Новые краски блистали свежестью, сверкали позолотой кресты. Холмогорец не удержался, зашел в церковь. И раскрыл рот от удивления — такого ему еще не приходилось видеть. В Холмогорах церкви деревянные, Архангельский монастырь на вид был невзрачен. Благовещенский собор начал строить еще Аника Строганов и наказал денег на него не жалеть.

«Велик тот бог, которому такие дома строят», — подумал приезжий, рассматривая дорогое убранство храма.

Собор выглядел величественно и, казалось, непоколебимо врос в землю. Узкие, в решетках окна делали его похожим на крепость. От реки он виделся узкой стороной и стоял как башня. Несколько белоствольных березок украшали собор, делали его ближе, понятнее.

В харчевне близ собора холмогорец выпил чашу горячего сбитня.

— Холодно у вас, — сказал он, поеживаясь.

Хозяин, несмотря на лето, сидел, накинув овчину на плечи.

— Сыростью с реки несет, — отозвался он. — А ты отколь, молодец, сам-то?

— Из Холмогор, к именитым купцам, к Строганову Семену Аникеевичу послан.

— К Строганову? Богатые купцы, и сказать нечего. Церковь какую отстроили, и в Москве, пожалуй, такие-то не скоро сыщешь. А хоромы? Посмотри, город какой, стены, башни. У царского воеводы куда плоше. На всей русской земле царь всем заступа и милостивец, а у нас — купцы Строгановы.

— Зачем купцам такой город?

— На башнях дозорные для бережения от пожаров и людишек, они оповещают на работу. А ежели сибирский хан к городу подойдет, тогда на этих стенах стрельцы стоят и пушки палят. Оружия у Строгановых много, не на одну тысячу людей. И наш царь-государь Строгановым верит. С одной стороны, Строгановы наши заступники и оборонители, без них в здешних местах жить опасно, а с другой… — Хозяин помолчал. — Царь в Москве сам по себе, а Строгановы здеся — сами по себе. Кого возлюбят купцы, тому и рай не надобен, а ежели на кого зло держат, тому лучше на свет не родиться. На дворе у них место такое есть, где неугодных батогами бьют, кровью все залито. Сюда слышны вопли ихние, уши прижмешь и молчишь. И народишко здеся, возле Строгановых, собрался голь да рвань, и ноздрей-то у многих нет… Люди нужны для походов в Сибирь да на варницах, вот и держат их Строгановы.

Митрий Зюзя выпил еще одну чашу сбитня, заплатил и стал прощаться с хозяином.

— Смотри не пересказывай того, что у меня слышал, — предупредил хозяин, поправляя сползший с плеч полушубок, — плохое про Строгановых здеся, в их вотчине, говаривать опасно… У Строгановых будешь, смотри не скажи супротивного слова. Гляжу я, у тебя спина больно прямая и вольного духу много. Строгановы того не любят.

— Спасибо за упреждение. — Холмогорец надел шляпу и вышел на площадь.

Он теперь по-новому оглядел стены строгановского кремля.

У ворот мужик остановился, очистил с бахил грязь и позвонил в небольшой колокол, висевший на воротной башне. Веревка от колокола свисала у калитки.

На звон вышел рослый молодец, вооруженный и саблей и пищалью:

— Что тебе, парень?

— Гонец от холмогорского приказчика Плотникова к Семену Строганову.

— Строгановы именитые люди, их царской милостью приказано величать с «вичем».

— К Семену Аникеевичу Строганову, — поправился гонец.

— Самого как звать?

— Митрий Зюзя.

Стрелец окинул внимательным взглядом холмогорца.

— Подожди.

Позванивая оружием, он ушел, прикрыв за собой калитку.

«Вот тебе и купцы Строгановы, — подумал Митрий Зюзя. — У нас в Холмогорах у воеводы порядки проще». Он посмотрел на восток. Там темнели леса, за лесами лежал Каменный пояс. За ним — великая Сибирь. Зюзя вспомнил про походы Ермака Тимофеевича с дружиной, про славные победы, про несметные силы сибирского князя. Вспомнил свои походы в Мангазею…

— Проходи, — открыл калитку стрелец. — Что, про милую вспомнил? — зыкнул он. — Проходи, говорю.

Митрий Зюзя вернулся на сольвычегодскую землю и шагнул на строгановский двор.

— Иди за мной.

Митрий шел за стрельцом, внимательно осматриваясь по сторонам. Прямо перед ним высился деревянный замок купцов Строгановых в три жилья, с двускатной крышей и круглой башней справа. В разных местах двора стояли амбары для товаров, небольшие избушки и чуланы, где жили строгановские слуги. Весь двор был вымощен деревянными плахами из вековых кедров. Только в одном месте виднелась земля, и на ней росла высокая ель.

У входа в хоромы Митрия ждал слуга в красном кафтане и красных козловых сапожках. По многим переходам и лестницам повел слуга Митрия. Они миновали несколько горниц. Такого богатого убранства Зюзе не доводилось видеть. Горницы были украшены коврами, иконами. С потолка свисали серебряные паникадила. На столах и подоконниках стояли тяжелые подсвечники, либо кованые железные, либо серебряные. Кабинет Семена Аникеевича поразил огромными размерами и великолепием. Одну из стен занимали книги, уставленные на дубовых резных полках, другую сплошь занимали иконы. Еще две стены были увешаны оружием… С потолка свисали четыре маленьких корабля, построенных напоказ еще при Анике Строганове. На них были подняты все паруса, а по бортам грозно глядели пушки. В комнате было тепло и тихо.

Митрий тронул высокую печь, крытую синими изразцами с цветами и травами, и отдернул руку. Печь была очень горяча.

— Замерз, молодец? — услышал он насмешливый голос.

Повернув голову, Зюзя увидел в противоположном конце кабинета высокого старика с белой козлиной бородкой. Он мягко ступал в меховых туфлях, опираясь на плечо рослого парня годов эдак двадцати.

Десять лет назад Семен Аникеевич был полным человеком, а сейчас похудел, кожа на лице отвисла складками. Как и отец его, Аникей Федорович, он стал прихрамывать на правую ногу. Семен Аникеевич любил поесть и выпить и, по возможности, избегал постной пищи. В этом он не походил на своего отца, свято соблюдавшего посты, а в последние годы жизни вкушавшего только постное.

Характер у Семена Аникеевича был жестокий, работных людей и слуг наказывал он за всякую мелочь. Был вспыльчив, часто несправедлив и противоречий не терпел вовсе.

При разделе сольвычегодского и пермского наследства после смерти отца Семен Аникеевич обобрал своих ближних. Обиженные братья пожаловались царю Ивану. По царскому указу Семена Аникеевича «головою», со всем имуществом и людьми, велено «выдать» братьям. На некоторое время его отстранили от управления вотчинами, но потом братья помирились, и все стало на прежнее место. Семен Аникеевич был смелым предпринимателем и увертливым купцом и дела, за которые брался, вел всегда с прибылью.

Покуда был жив царь Иван, он умерял свой характер, боясь навлечь его немилость. А сейчас, наслышавшись о тишайшем царе Федоре, решил, что ему все можно.

Усевшись в свое кресло на мягкие подушки, Семен Аникеевич нахмурил брови.

— Ну! — буркнул он, глядя куда-то себе под ноги.

— Я из Холмогор, от приказчика Максима Плотникова.

— Когда выехал?

— Седни восьмой день пошел.

— Говори.

— Низко кланяется тебе Максим Плотников…

Семен Аникеевич слегка кивнул головой.

— И велел передать эту грамоту. — Митрий Зюзя подал купцу свиток.

Семен Аникеевич прочитал, отодвинув бумагу от глаз, и передал племяннику.

— Это мой сообщник в деле, сын братов, — с гордостью сказал он холмогорцу. — Никита Строганов.

Лицо купца, чуть просветлевшее, снова сделалось злым и мрачным.

— Выходит дело, аглицкие купчишки решили на двух кочах русскую землю завоевать, — сказал он, помолчав. — Города строить, становища для кораблей искать. Огневой наряд на стены ставить… Смотри, Никита, куда метнуло. Глядишь, нашу торговлю с ясачными людишками перехватят. Пушнина мимо рук пойдет… Как, можем мы агличанам свои прибытки отдать?

— Зачем же, Семен Аникеевич, свои прибытки другим отдавать? Не к месту!

Купец думал недолго.

— Тако и решим… — Он хлопнул в ладоши, призывая слугу. — Позвать ко мне Степана Гурьева. Ты, молодец, выйди, постой за дверьми. А за то, что ушами не хлопал, на-ка! — Он взял во стола кошелек с серебром и швырнул Митрию.

Вошел старший приказчик Степан Гурьев.

Мореход десять лет плавал на Обь и Енисей, и Строгановы уважали Степана за его прямоту, честность и преданность.

— Степан, — сказал Семен Аникеевич, — хочу тебе большое дело доверить. — Он уставился на приказчика прищуренными глазами. — Аглицкие купцы мыслят нашу торговлю пушным товаром перенять. — Строганов рассказал ему все, что узнал из грамоты холмогорского приказчика Плотникова. — А мы с Никитой хотим закрыть аглицкое дело. Ни один агличанин, ни люди ихние не должны попасть на Обь-реку. Слышь, Степан? На это дело денег не пожалею. Сколь надо, столь и бери.

Степан внимательно выслушал, прикинул со всех сторон, что можно сделать. Выходило, что многое зависит от поворота: в какую сторону повернуть и круто ли. Бывший корсар Степан Гурьев не боялся крутых поворотов. Дело увлекло его, пробудило в нем прежнюю отвагу.

— Как прикажешь, Семен Аникеевич, дело вершить?

— Пусть сгорят те кочи, пусть подохнут аглицкие купцы и те русские собаки, кои им путь указуют, — отрезал Строганов. — Понял небось?

— Понял, Семен Аникеевич. Когда в путь велишь?

— Не медли часу. Кораблям срок в море выходить, время позднее. Ежели упустишь, уйдут агличане. Тогда делов прибавится, во льдах-то искать куда тяжелее.

На лице Степана Гурьева промелькнули тени. Казалось, он скажет против слов Строганова.

— А ежели в Холмогорах воеводе о том деле рассказать? — словно раздумывая, произнес приказчик. — Царским словом он аглицких купчишек прижмет.

— Воевода?! — сердито отозвался Семен Аникеевич. — При таком царе никакой воевода не поможет. Золота отсыпят агличане воеводе, он и отвернется… Делай, как говорю.

— Слушаю, Семен Аникеевич. В полдень завтрашнего дня в путь отправляюсь.

Степан Гурьев поклонился купцам и, словно раздумывая, медленно вышел из кабинета.

Он решил прежде всего посмотреть холмогорский карбас, на котором ему предстояло сплыть по Двине. Искать его не пришлось, он стоял у новой пристани рядом с Благовещенским собором. От реки несло сыростью. Тучами вились комары. Трясясь от холода, из воды вылез пьяный ярыжка и стал совать ноги в драные портки. Вода в реке, несмотря на июль, была холодная.

На носу карбаса сидел давний знакомец Степана Гурьева — мореход и кузнец-цыренщик Васька Чуга. Приказчик удивился, увидев здесь морехода, время было рабочее, но ничего не сказал. Он глянул на густую Васькину бороду и, усмехнувшись, вспомнил его зарок: «Пока Любушку буду помнить, бороду не подстригу».

Они поздоровались, и огромный мореход Васька Чуга ушел, не сказав слова. Сегодня он неразговорчив. От пристани кузнец-цыренщик отправился на первый варничный двор купцов Строгановых; там он пробыл недолго, перешел на второй двор и там не задержался. Он заглянул и на все остальные варницы: на Троицкую, Преображенскую, Успенскую, Никольскую… На каждой он перебрасывался несколькими словами с приятелями.

На дальнем варничном дворе мореход застрял. Тимоша, подварок, его большой друг, был занят на варе, и пришлось его ждать.

У Васьки Чуги характер вольнолюбивый, и ему крепко не нравились порядки в вотчине Строгановых. После поморской вольницы в плаваниях и походах, где каждый был человеком, работа у Строгановых была каторгой. Особенно крепко доставалось варничным людям. Варить соль — работа тяжелая, вредная, до срока убивающая человека. Но больше всего поморская душа Васьки Чуги не выносила наказаний, введенных у купцов Строгановых. За каждый мелкий проступок, за опоздание на работу людей били плетьми. Ослушников и смутьянов наказывали строго и самовольно, без суда, сажали на цепь в земляные ямы и темные подвалы.

Васька Чуга как-то раз на карбасе приплыл в Сольвычегодск, полюбил девушку Любашу, дочь строгановского солевара, женился на ней и остался в городе. Но счастье морехода было недолгим. На третий год Любаша простудилась и умерла. С того времени Васька Чуга себя не жалел и вел разгульную жизнь…

Мореход несколько раз подходил к варнице, дверь была полуоткрыта: шумно кипел рассол, раздавались зычные приказы повара садильщикам и ярыжкам. Первую варь начали вчера около полудня, а сейчас шел третий час дня; значит, скоро конец варки. Когда ярыжки потащили в охапках дрова для последней варки, Васька Чуга увидел в дверь приятеля Тимошу. В одних портках, потный от сильного жара, он железным гребком мешал в цырене рассол. Из варницы несло едким, удушливым запахом.

Дверь второй варницы была раскрыта настежь. Там люди готовили цырен к новой варке. Ярыжки таскали на спине трехпудовые рогожные мешки с готовой солью в амбар. Приказчик строгановским клеймом пятнал мешки.

Но вот варка соли закончилась. Из варницы, шатаясь, выходили люди и тут же, у избы, без сил валились на землю. Вышел и подварок Тимоша, скуластый, кудрявый парень. У бочки с дождевой водой он смыл с лица пот.

Васька Чуга близко подошел к приятелю.

— Постника, подварка с пятой варницы, Семен Аникеевич Строганов на колоду посадил, приковал чепью в полтора пуда, — зашептал он. — Сидит в темнице.

— Почто?

— Жену его Марефу силком взял в хоромы купец, а Постник пошел жену выручать, стражника пришиб. Ну, и взяли его строгановские холопы, всего измочалили и на чепь посадили.

Тимоха молчал. В глазах у него все еще ходили красные и оранжевые круги от тяжелых соляных испарений.

— Выручать надо человека, — продолжал Васька Чуга. — Царские и божьи законы и купцам Строгановым рушить не можно. Хоть и богатства у них без счета… Я с ребятами говорил — все согласны. Приходи завтра утром на площадь, как колокол всполохом ударит.

— Приду, — обещал Тимоха.

Глава десятая

ЧИСТЫХ ПОСТАВЬ В ОДНУ СТОРОНУ, НЕЧИСТЫХ — В ДРУГУЮ

Борис Годунов сделал опрометчивый ход пешкой, и его конь оказался под угрозой. Князь Иван Михайлович Глинский, родственник Годунова, небольшого роста кругленький человечек с черной бородкой и свисающими, как у покойника, усами, не упустил случая. В шахматы он играл хорошо и вовсе не был простаком в жизни. Напрасно Шуйские призывали его участвовать в заговоре против Бориса Годунова, ссылаясь на невысокое происхождение правителя. Глинский не поддавался никаким уговорам. Он с уважением относился к Борису Годунову, и в его доме правитель чувствовал себя в безопасности.

Иван Михайлович, сняв с доски убитого коня, с напускным равнодушием вымолвил:

— Не заметил ты, свет Борис Федорович, ферзь-то мою?

— И то не заметил, — досадовал Годунов. Охватив голову мясистыми руками и уставившись на красно-белую доску, он надолго замолчал.

Проигрывать в шахматы Годунов не любил и после всякого проигрыша бывал в большой досаде.

Свояки забавлялись в шахматы в доме у князя Глинского, женатого на средней дочери Малюты Скуратова, Анне, родной сестре Марьи, на которой был женат правитель.

Дом Глинских стоял на Никольской улице неподалеку от старого Никольского монастыря. Горница была маленькая, под самой крышей и называлась «певчей». По стенам горницы висели шесть серебряных клеток с голосистыми птицами, купленными за большие деньги. Иван Михайлович любил и знал толк в птичьем пении.

Борис Годунов хотел без лишних свидетелей поговорить с одним из приказчиков торговой лондонской конторы, Джеромом Горсеем, и, коротая время за шахматной доской, ждал купца.

Горсей не однажды оказывал услуги московскому правительству. В тяжелые годы Ливонской войны он отправился за помощью к английской королеве и вернулся к Никольскому устью с тридцатью кораблями, груженными селитрой, порохом и всевозможным оружием.

Проиграв партию, начальный боярин сердито нахмурился, с досадой посмотрел на своего любимца Ивана Воейкова, громко храпевшего на лавке, на щебетавших в клетках птиц.

«Лучше бы я поддался, — думал Иван Михайлович, преотлично знавший нрав свояка, — уж больно гневлив. С другой стороны, ему польза — крепче игру уразумеет».

Англичанин подъехал к дому ровно в полдень, как было условлено. Услышав стук копыт, Иван Воейков сразу открыл глаза и приподнялся с лавки. Он, как верный пес, никогда не покидал своего хозяина и был наготове вцепиться в горло всякому подозрительному человеку.

Джером Горсей, розоволицый толстячок с маслеными глазками, кланяясь, вошел в горницу. Одет он по-дорожному — в плаще, высоких сапогах и широкополой шляпе. Увидев в углу икону, купец стал с усердием креститься.

Иван Воейков помог ему раздеться. Англичанина усадили поближе к печке. Поставили перед ним серебряную чашу крепкого меда и ковшик. Поджав под лавку короткие толстые ноги, Горсей прихлебывал мед и прикидывал, зачем он понадобился правителю а неурочное время да еще в чужом доме.

Живой и предприимчивый, Джером Горсей у своих товарищей был не в чести и слыл за любителя ловить рыбку в мутной воде. Он увлекался горячительными напитками сверх нормы, установленной Лондонским обществом, вел разгульную жизнь, и в Москве ходили слухи, что он принял православную веру и хочет жениться на русской девице.

За купцом втиснулся в дверь коренастый дьяк Андрей Щелкалов, поклонился, сел на лавку возле Ивана Воейкова. Вчера он сидел с казанским воеводой в приказной избе до солнечного восхода и смертельно хотел спать. Дьяк часто позевывал, крестя рот.

— Итак, мой друг, — прервал молчание Годунов, — ты надеешься оправдаться в Лондоне и убедить в своей правоте королеву?

— Да, ваша светлость, я надеюсь оправдать свое доброе имя. Мне придется вступить в бой с Лондонским обществом.

— Хм, да. Я желаю тебе удачи.

Андрей Щелкалов шевельнулся и чуть заметно скривил губы. Лондонское общество переживало беспокойные времена. Первые годы торговли с Россией английские купцы, получив от царя Ивана Грозного всевозможные поблажки, не имели соперников и чувствовали себя на русской земле привольно. Но после завоевания Нарвы в Москву стали проникать в большом числе купцы других народов и англичане, не принадлежавшие к Московскому торговому обществу. И когда Нарва отошла от России, то некоторые из этих купцов продолжали самостоятельную, отдельную от общества торговлю, привозя свои товары сухим путем, через литовский рубеж. «Через горы», как говорили московиты.

К этим купцам присоединились кое-кто из приказчиков Лондонского общества, отказавшиеся дать отчет в товарах и в деньгах, имевшихся у них на руках. Приказчики открыли в Москве собственную торговлю.

Слухи о беззакониях, творившихся в московской конторе, серьезно обеспокоили лондонских дельцов, и они отправили двух лиц, облеченных особым доверием, в Москву — Пипока и в Казань — Чаппеля.

Главный московский приказчик общества господин Трумбуль выехал в Архангельск для встречи со следователями и вместо себя в Москве оставил Джерома Горсея.

Сам Джером Горсей был основательно замешан во всех противозаконных делах и поэтому внимательно следил за действиями лондонских следователей. Когда Пипок тайно послал в Лондон извещение о его делах со своим помощником Горнби, Горсей узнал об этом и донес русскому правительству. В своем донесении он сообщал, что Пипок сносится тайно с Литвою во вред русским. И тогда англичанин Горнби был схвачен, предан пытке на дыбе и огнем, а следователи общества Пипок и Чаппель заключены в тюрьму. Примечательно, что переводчиком отобранных у Горнби писем оказался Джером Горсей…

Предприимчивый купец по совету Андрея Щелкалова, помнившего его удачную поездку при царе Иване, был назначен гонцом царя Федора Ивановича к королеве Елизавете.

Правитель хотел наладить хорошие отношения с Англией, а для Джерома Горсея было важно предупредить невыгодное известие о его поступках, посланное из Москвы английскими купцами. Поэтому Джером Горсей согласился стать царским гонцом с великим желанием. Он ехал в Лондон тайно, не как царский гонец, а как купец по торговым делам. И не морской дорогой через Холмогоры и Белое море, а сухопутьем. Для русских этот прямой, удобный путь, через литовские владения, был недоступен из-за препон, чинимых властями.

Борис Годунов, помолчав, исподлобья взглянул на Горсея.

— Ты состоишь в товарищах по торговле с купцом Антоном Маршем?

— Да, государь.

— Дьяк Андрей Щелкалов подтвердил особой грамотой, что ты брал в долг у наших купцов для Московской торговой конторы. На самом деле деньги ты положил в свой карман. Правду я говорю?

Джером Горсей побледнел, сжался. Он ждал, что правитель скажет о морских судах, посланных в Скифское море, и был готов к самому худшему.

— Нам известны твои дела с купцом Антоном Маршем, — продолжал Годунов, — мы знаем о твоем недостойном поведении…

— Наш великий покровитель Борис Федорович, — поднявшись с лавки и прижав руки к груди, воскликнул англичанин, — я отблагодарю вас достойно!..

— Пустое. Я звал тебя для другого. В дела Андрея Щелкалова я не вмешиваюсь. Так ведь, Андрей Яковлевич?

Дьяк повернулся и кивнул головой. Ему явно не сиделось на месте. Он опять зевнул и перекрестился.

— Борис Федорович, — сказал дьяк, — пока ты судишь да рядишь, мы с хозяином холодного кваску изопьем. Анна Григорьевна великая мастерица квас с хреном ставить… Угостишь, Иван Михайлович?

— Угощу, Андрей Яковлевич, свеженьким, недавно новую бочку начали.

Вместе с князем Глинским великий дьяк спустился вниз по лестнице, скрипевшей под его тяжелыми шагами.

— А мы с тобой об одном деле покумекаем… Ваня, — обернулся Борис Годунов к Воейкову, — дай-ка мне ларец.

Иван Воейков вскочил с лавки и поставил окованный серебром ларец на стол перед правителем. Борис Годунов ключом, висевшим на шее, отпер ларец и вынул письмо Иеронима Бауса.

— Королевский посол оскорбил Андрея Щелкалова, князя Никиту Романовича, дядю царя, все правительство и непригоже писал о самом великом государе, — промолвил он. — Прочитай.

Джером Горсей взял письмо из рук правителя, пробежал глазами по строчкам.

— О-о да. Плохо.

— Я не показывал его дьяку Щелкалову. Он стал бы мстить всем аглицким купцам.

Джером Горсей понимал, что это справедливо… Если письмо попадет в руки Щелкалова, добра не ждать. Письмо сочтут оскорбительным для царского величества, и тогда англичане проиграют по всем статьям.

— Расскажи об этом письме королеве Елизавете. Если письму дать ход, — продолжал Борис Годунов, — аглицким купцам угрожают многие беды… Ты расскажешь королеве Елизавете, как я защищаю аглицких купцов ради ее величества и во внимание к ее доброте и милости молю за них царя, который для меня, — он сделал ударение на слове «меня», — изволит пожаловать купцов повольной грамотой, каковой нигде доселе им жаловано не было… И еще скажи королеве, что я, Борис Федорович Годунов, не в пример остальным боярам! Я — правитель великой державы русской, главный наместник царств Казанского и Астраханского, главный начальник всех воинских сил, наследный государь знаменитой области Важской и многих иных…

Джером Горсей сразу все понял. Борис Годунов хочет, чтобы иноземные государи знали о нем как о великом, могущественном человеке. А для чего ему нужна известность, нетрудно догадаться. В Москве многие говорят о тайных замыслах царского шурина.

— Великий боярин и правитель, — торжественно сказал, поднявшись с места, Джером Горсей, — английская королева узнает о ваших великих заслугах перед ее величеством. И о том, как вы, благоприятствуя английским купцам, не дали ходу оскорбительному письму Иеронима Бауса.

— Ладно, я верю тебе. — Борис Годунов спрятал письмо в ларец, щелкнул замком. — Если когда-нибудь я получу от королевы аглицкой письмо, ты не будешь забыт, добрый мой Джером… Однако у меня есть еще просьба.

— Если в моих силах… клянусь всеми святыми исполнить ее со всем тщанием.

— Перед тем как передать письмо королеве Елизавете, ты исполнишь еще одно поручение… Слушай, Джером, в Риге живет вдова ливонского короля Магнуса Мария Владимировна. Тайно проникни к ней и… — Тут Борис Годунов, понизив голос, долго втолковывал Джерому Горсею, что надо сделать.

На подкуп нужных людей и на дорожные расходы Иван Воейков, по велению правителя, передал Джерому Горсею пять сороков отличных соболей и тяжелый кошель с золотыми.

Низко кланяясь, англичанин удалился. Прощаясь, он не забыл поцеловать мягкую белую руку Бориса Годунова.

После отъезда купца Джерома Горсея Андрей Щелкалов вернулся в «певчую» горницу. Великий дьяк хмурился, он был не в духе.

— Правильно ли мы поступили? — спросил Борис Годунов, будто раздумывая. — Не получится ли так: вокруг королевы Марии Владимировны закрутятся всякие бездельники, опять пойдут заговоры, тайные шашни.

— Все может быть, — облизывая мокрые от кваса усы, ответил дьяк. — Однако, государь, мы спать не будем и свои меры возьмем. Мои люди все вызнают. А не будет заговоров, придумать можно… Одно скажу: для наших дел королева со своим дитем и в Риге и в Москве не на пользу…

— Ну, а что с ляхами?

— Грозится войной король Баторий. Говорят, до смерти ему недалеко, а грозится.

— А паны что говорят?

— Вечный мир предлагают. Однако для мира мы должны согласие дать на единого властителя наших держав. Говорят паны тако: господь да продолжит лета обоих венценосцев, но они смертны. Мы готовы в случае Стефановой кончины присоединить великое княжество Литовское и Польшу к державе Федора, а вы, если царь Федор помрет, обязуйтесь признать Стефана государем всей России.

— Ишь чего захотели! Мы своим государством торговать не будем. Повадки у нас нет иноземцев на престол сажать.

— Так и послы наши сказали. — Дьяк Щелкалов закашлялся. — А без того паны на мир не согласны. Разве только, говорят, вы Новгород и Псков нам отдайте.

Лицо правителя покрылось красными пятнами.

— Что сказали наши послы?

— Наш-де государь не даст вам ни драницы с кровли. Можем обойтись и без мира. Россия ныне не прежняя: берегите от ее руки уже не Ливонию, не Полоцк, а Вильню.

— Правильно ответили… Угомонится скоро Стефан Баторий. Кто ему денег на войну даст, да и паны войны не хотят. А Москва, даст бог, еще года два в мире проживет, тогда ей никакой король не страшен. Лишь бы бояре свары не заводили. А пока, Андрей Яковлевич, глаз с Литвы не спускай.

— Да уж гляжу, Борис Федорович, не сомневайся.

«Железный человек! — подумал Годунов, взглянув на Щелкалова. — Ему бы целым миром управлять, справился бы. За его голову, не задумываясь, можно многие боярские головы отдать… Александру Македонскому такого бы дьяка…»

Андрей Щелкалов занимал совсем особое место в правительстве Бориса Годунова. Он был старшим над всеми дьяками, большими и малыми, в русском государстве. Все они проходили через его руки, всех он наказывал, назначал и снимал с должности. Слово Щелкалова было для них законом, он как бы олицетворял в одном лице исполнительную власть при правительстве. Далеко не всегда у государственного кормила оказываются люди с подобным блистательным умом… И в то же время совесть его, как говорили бояре, «обросла волосами». Андрей Щелкалов не выбирал средств для достижения цели. Ни кровь, ни человеческие страдания его не смущали.

Внизу собирали обед, и князь Иван Михайлович пригласил свояка и великого дьяка отведать чем бог послал.

* * *

Джером Горсей проехал сухим путем на ямских шестьсот верст до Пскова, оттуда в Дерпт, в Ливонию, затем в Пернов, Венден, Любаву и, наконец, в Ригу.

Он несколько раз вспоминал свой разговор с Борисом Годуновым и пришел к выводу, что правитель не знает о его новой затее — посылке кораблей в Скифское море, и совсем успокоился.

У кардинала Юрия Радзивилла, губернатора Ливонии, купец получил разрешение на свидание с королевой Марией, вдовой Магнуса. Королева жила в старом рижском замке на скудном содержании от польского короля.

Кардинал не сразу дал разрешение. Поляки берегли ее, надеясь что-либо выгадать в будущем. В ее жилах текла кровь московских царей. Ведь ее отец князь Володимир и царь Иван Грозный были двоюродные братья. Но когда Джером Горсей выложил связку отличных соболей, упакованных в синюю крашенину, сердце святого отца не выдержало. Тем более, что английский купец не вызывал подозрений.

— Долго не смотри на нее, Джером Горсей, — шутливо погрозил пальцем кардинал. — Она очень красива.

— А если я захочу жениться?

— Вряд ли это возможно. Королева очень высокого происхождения.

— Меня разбирает любопытство. Я хочу поскорее увидеть ее.

Кардинал милостиво дал поцеловать купцу перстень на большом пальце и отпустил его.

Замок был старый, с узкими стрельчатыми оконцами в верхних этажах. Вокруг шла стена в несколько локтей толщиной. Через ров к воротам был перекинут подъемный мост.

Комендант, худой и длинный немец, долго рассматривал и мял в руках кардинальскую бумагу.

— Зачем вы хотите видеть королеву? — спросил он.

— Вот этого я вам не стану говорить, — надувшись и важно подняв подбородок, ответил Горсей. — Достаточно того, что я долго объяснял кардиналу…

— Ну ладно, — махнул рукой немец. — Эй, Фриц Берну, — крикнул он солдату, — проводи господина в комнаты королевы Марии.

Джером Горсей торопливым шагом, придерживая болтающуюся на боку шпагу, вошел на крепостной двор, заросший крапивой и одуванчиками. Кое-где по углам торчали кусты бузины.

Отдуваясь, он по каменной узкой лестнице добрался наконец в королевские покои. Солдат распахнул перед ним дверь.

В маленькой комнатке с низким потолком и белыми оштукатуренными стенами находились три женщины.

Мария Владимировна в простом, заношенном платье расчесывала волосы своей девятилетней дочери. Королеве на вид было не больше двадцати пяти лет. На деревянной скамейке сидела придворная дама, бледная, с высокой прической.

Джером Горсей низко поклонился и поцеловал руку королеве.

— Государыня, — сказал он, дождавшись, когда вышел солдат, — то, что хочу вам сообщить, не должны слышать чужие уши. — Он выразительно посмотрел на придворную даму.

Королева Мария удивилась, но, не сказав ни слова, отошла к окну с разноцветными стеклами. На ее лице зажглось любопытство.

— Я вас слушаю.

— Брат ваш, царь Федор Иванович, проведав о нужде, в коей вы и ваша дочь живете, желает, чтобы вы вернулись на родину и там жили, как велит ваше царское прирождение и ваш сан, — прошептал Джером Горсей, склонившись к королеве. — Царь положит вам приличное содержание, даст землю и двор. И правитель Борис Федорович со своей стороны обязался все это выполнить.

Королева покрылась румянцем, потом побледнела. На глазах ее выступили слезы. Она долго не могла ничего ответить.

— Они меня не знают, а я их, — наконец, запинаясь, произнесла королева. — Но ваши речи и наружность побуждают верить вам больше, чем велит рассудок…

Громко постучав, в комнату вошел комендант. Извинившись перед королевой, он велел купцу покинуть замок.

— Свидание закончено, — грубо заявил он. — Непонятно, о чем так долго можно разговаривать.

— А мне непонятна ваша навязчивость! — запальчиво воскликнул купец и положил руку на рукоять шпаги.

Но комендант твердо стоял на своем, и Джером Горсей был вынужден покинуть королевские покои.

Королеве Марии очень не хотелось расставаться с купцом. Ей было тяжело, рушились ее надежды. Она заплакала. Глядя на нее, заплакали дочка и придворная дама.

— Не отчаивайтесь, я буду у вас еще, — сказал на прощание англичанин.

Джером Горсей добился разрешения кардинала на второе свидание, пообещав достать ему в Московии двух соболей-одинцов черного цвета. Юрий Радзивилл снова подшучивал над англичанином:

— Наверное, комендант почувствовал в вас соперника. Ведь он питает нежные чувства к королеве. Ха-ха… А вы не знали этого?

— Не знаю, какие чувства он питает к королеве, могу только сказать, что он грубиян, жестокий человек.

— Ничего, пусть немного строг, зато надежнее будет ее охранять.

Королева Мария с нетерпением дожидалась купца. Она жаждала услышать продолжение его сладких речей. Она не ответила и слова на строгие допросы коменданта, а когда пришел англичанин, сразу оживилась.

Теперь на королеве было платье из темно-зеленого бархата и пояс из золотых бубенцов. Она была полной женщиной, с мясистыми прямыми плечами. Русые волосы были коротко зачесаны.

— Вы видите, господин, — промолвила королева, — как здесь тяжело. Я бедная узница. Содержание мое всего лишь одна тысяча талеров в год. Я еще молода и хочу жить… И для дочери мне хотелось бы лучшей участи.

— Вы можете покончить с вашей бедностью, ваше величество.

— Сомнения терзают меня. Скажу откровенно. Даже если бы я согласилась на ваше предложение, то все равно это несбыточно, — быстро говорила королева. — Бежать отсюда я не могу, думаю, это очень трудно. Поляки стерегут меня, они хотят воспользоваться моим царским прирождением. И еще… Я знаю московские обычаи и не надеюсь, что со мной там поступят иначе, чем поступают с другими. Заключат в монастырь! О-о, это было бы для меня хуже смерти!

Королева снова заплакала.

— Не сомневайтесь, ваше величество. Ваше положение совсем другое, да и времена не те… Никто не осмелится вас посадить в монастырь, — уговаривал купец. — Не забывайте, у вас есть ребенок, которого надо воспитывать. Решайтесь…

— Кто мне поручится, что это правда?

— Я положу свою голову, ваше величество.

— Итак, я должна положиться на бога и на вашу христианскую честь. Когда это может случиться? Скажите ваше имя.

Глаза королевы сверкали. Мысли перенесли ее в Москву. Она хотела и боялась.

— Сэр Джером Горсей к вашим услугам… Еще раз прошу, не сомневайтесь, ваше величество. Через два месяца вы убедитесь в моих словах. Сейчас примите подарок — сто золотых венгерских дукатов. Через семь недель вы получите еще четыреста. А это — вашей прекрасной дочери. — Англичанин отсчитал еще сорок дукатов.

— Когда вы уезжаете из Риги?

— Завтра, ваше величество.

— Поклянитесь мне святым Евангелием, что вы… вы говорите правду.

— Клянусь, ваше величество! — Купец приложился к золотому кресту на книжном переплете. — Я сейчас должен уйти, комендант каждую минуту может появиться, никому ни слова.

— У городских ворот, — сказала королева, — вы увидите девушку с непокрытой головой. Остановитесь и подождите. Если она передаст вам перстень, значит, я согласна.

На следующий день англичанин тронулся в дальний путь. У городских ворот его ждала простоволосая девица в деревянных башмаках. Лицо ее сплошь было покрыто веснушками. Она передала купцу белый носовой платок, в уголке которого был завязан золотой перстень с дешевеньким рубином.

Через несколько дней Борис Годунов получил письмо Джерома Горсея. Оно было зашито в стеганое одеяло слуги. В письме подробно излагалось все, что было сделано в Риге английским купцом.

Узнав о согласии королевы вернуться на родину, царь Федор Иванович послал кардиналу Радзивиллу подарки и грамоту с просьбой отпустить в Москву Марию Владимировну с дочерью Евдокией.

Кардинал, не откладывая, испросил разрешения у польского короля. За Марией Владимировной в Ригу выехал боярский сын Солтан Дубровский, и королева с радужными надеждами направилась в Россию.

Царь Федор хорошо принял и обласкал свою троюродную сестру. Королеве Марии дали землю, приличное ее званию содержание. У нее был свой двор, свои слуги. Борис Годунов тоже был ласков с королевой и ее дочерью.

Однако в голове могущественного правителя таились иные мысли. Вдовствующая королева и ее дочь, как ближайшие родственники бездетного царя Федора, могли считаться и ближайшими наследниками престола.

Об этом не забывал Борис Годунов.

Глава одиннадцатая

КАК ВОЛКА НИ КОРМИ, А ОН ВСЕ В ЛЕС СМОТРИТ

В большом раздумье возвращался домой Степан Гурьев от Семена Аникеевича. Он гордился доверием хозяина, понимая всю важность порученного дела. В нем проснулась прежняя привязанность к морю, захотелось еще раз выйти на корабле в поход, снова испытать тревожное чувство ответственности и радость возвращения в родной дом. Однако мелькнула мысль: имеет ли право купец Строганов самолично посылать мореходов на морской разбой? «Может быть, он выполняет царское приказание, — успокоил себя Гурьев. — Часто случалось, что Строгановы посылали своих людей в рискованные предприятия, где приходилось вступать в смертельные схватки и нести потери людьми. А потом царь благодарил их и жаловал. Но как поступить с Анфисой? Клятва перед лицом всевышнего дается не на время, а навсегда. А жена поклялась никогда со мной не расставаться. После того как она выходила меня, раненного в Молодинской битве, мы никогда не разлучались. Десять лет плавала Анфиса по студеным морям, терпела все трудности и невзгоды, никогда не жалуясь на судьбу. Год мы провели в Холмогорах и скоро два года живем в столице Строгановых. Народились дети: мальчики и девочка». Анфиса очень обрадовалась, когда Степан принял лестное предложение Семена Аникеевича стать старшим приказчиком и навсегда отказался от морских походов. И вот теперь он снова должен идти в опасное плавание.

Степан Гурьев перешел двор и постучал в дверь своего дома, поставленного у самой крепостной стены.

Отворила Анфиса. Увидев лицо мужа, она забеспокоилась:

— Что с тобой, Степан?

— Получил новый приказ от самого, — нехотя отозвался Гурьев.

— Что за приказ?

Степан все, без утайки, рассказал жене.

— Что делать, Анфиса? Если отказаться — прогонит со службы, нрав хозяина знаешь сама.

Анфиса думала недолго.

— Клятву я не забыла. В поход идем вместе. За детьми сестра присмотрит. Авось не пропадут, большие. Раз надо, значит, надо. Силы еще есть, в мореходстве мужику не уступлю.

Степан Гурьев обнял Анфису:

— Обрадовала, жена! Вдвоем мы с тобой и в море не потонем. Захочет бог, в этом году вернемся. Авось агличан в Холмогорах перехватим.

— Не предрекай, Степан, всяко бывает.

— И то правда.

— Когда ехать, Степушка?

— Завтра в полдень.

Анфиса всполошилась, откуда взялись силы и сноровка. Стала готовить теплую одежду себе и мужу. Все, что было из старых запасов, проветрила, перетряхнула. Что было необходимо из нового, тут же заказала мастерам.

— До утра время много, — успокоила она мужа, — я все соберу, а ты ложись спать. А как погрузимся в лодку, тогда я спать повалюсь… Лодка у нас готовая есть ли, Степушка? Смоленая, не течет ли?

— Хозяин повелел на холмогорском карбасе плыть, на коем Степан Плотников своего гонца послал.

— Тогда ладно. А где гонец? Его бы позвать надобно, накормить, небось хозяин не догадался.

— И то дело.

Степан Гурьев послал работника за Митрием Зюзей.

Всю ночь в домике Степана Гурьева горели свечи, раздавались голоса. Хозяин лег отдохнуть, а его жена готовилась к далекому походу.

Старший приказчик — правая рука хозяина. Деньги за службу он получал большие, будто боярин в совете: двести рублей в год. И дом был хозяйский, а в нем четыре большие горницы. Степану Гурьеву подчинялись беспрекословно все люди Строгановых, большие и малые. Он был добрый и справедливый человек, но многое во владениях именитых купцов делалось по давно заведенному порядку. И не Степану Гурьеву было его изменить. Но чем можно, он был готов помочь работному человеку, попавшему в беду. Иногда он отменял тяжелое наказание, наложенное каким-либо приказчиком, выпускал томящихся в погребах. Приказчики жаловались Семену Строганову, но он верил Степану и всегда принимал его сторону. А Степан Гурьев не забывал тяжелых испытаний, доставшихся на долю простого народа. Разгром царем Иваном деревни Федоровки всегда стоял перед его глазами.

Митрий Зюзя, накормленный и обласканный Анфисой, ушел, обещав осмотреть карбас и все подготовить к походу.

Приказчик Строгановых по солеварному делу Макар Шустов, отстояв вечернюю службу в соборной церкви, пришел на огонек в дом к Степану Гурьеву.

— Каша у нас поганая заварилась, — сказал он, оставшись наедине с хозяином. — Семен Аникеевич жену подварка Постника в свои хоромы взял, а самого Постника в темницу на чепь посадил… Гудят солевары, против Строгановых говорят, как бы чего не вышло, Степан Елисеевич, худа какого?

Степан Гурьев принял весть спокойно.

— А что может выйти, Макар Иванович? Разве против строгановской силы пойдешь? По стенам двадцать стрельцов с пищалями день и ночь ходят. Пушки стоят. А во дворе еще двести стрельцов наготове — прибегут, только свистни. Ворота дубовые железом окованы. Ежели понадобится, воевода своих людей даст. Нет, как хочешь, а к плохому у меня мыслей нет.

— Степан Елисеевич, — не унимался приказчик, — а ежели тебе с самим поговорить, — он придвинулся ближе к Степану, — рассказать ему все, как есть, может, он побережется… ей-богу, худо будет.

— Ты думаешь, я не говорил? Все сказал, сразу, как он Постника заковал. Осердился на меня старик, ногами затопал, замахнулся… Ну, отошел потом, а послушать не послушал.

— Ну, ежели так, тогда закоперщиков переловить — и в подвал, надежнее будет. Пойди доложи хозяину.

Степан Гурьев поморщился:

— Нет, Макар, не пойду я с этим к Строганову. Да и времени у меня нет. Получил приказ срочно в Холмогоры, а потом и дальше в моря студеные. Хочу я, Макар, пока в отлучке буду, тебе дела передать… Будешь ты старшим у Строгановых.

Макар Шустов обрадовался. Быть старшим у Строгановых хотя бы и на время лестно. А Степан Гурьев в студеные моря идет. Мореход, известно, может и года два и три проплавать. А за это время много воды утечет. Шустов был сердцем черств, в средствах неразборчив и на костях других мог строить свое благополучие.

— Согласен ли Семен Аникеевич, — едва сдерживая волнение, спросил приказчик, — старшим-то меня?

— Завтра пойду прощаться, спрошу… Да согласится он, — помолчав, продолжал Степан. — Уж это верно… А будешь старшим, тогда и говори с хозяином, про что знаешь.

— Ну, тогда ладно, — согласился солеварный приказчик и подумал, что завтра не поздно будет посадить на цепь всех зачинщиков.

— Послушай, Макар, про дела. Всего не перечесть, главное скажу. Завтра в полдень меня здесь не будет.

И Степан Гурьев стал рассказывать Шустову о том, куда пошли рудознатцы, откуда ждать кочи с пушным товаром, сколько и за кем записано денег, куда и какой товар надо отправить… Беседа продолжалась долго. Свеча наполовину сгорела и оплавилась.

«Лишь бы меня хозяин старшим оставил, а уж я дело из рук не выпущу, — думал Макар Шустов. — А ежели старшим буду, не всякую копейку хозяину отдавать, кое-что и к рукам прилипнет. Через десяток лет свое дело открою».

Утром Степан проснулся, едва забрезжил рассвет, и стал собирать оружие и другие вещи, необходимые в морском походе. Он достал со стены пищаль, осмотрел, почистил. Наточил боевой топор. В сундучок, обшитый тюленьей кожей, он положил две поморские костяные маточки, тетрадь со своими записями по мореходству и астролябию, пользоваться которой научил его адмирал Карстен Роде.

На скамье лежала его одежда, приготовленная еще вчера Анфисой. Степан надел толстые штаны из домашнего сукна, вязаную шерстяную куртку, обулся в мягкие бахилы. На пояс прицепил большой поморский нож, за голенище заткнул еще один, узкий и длинный.

Он не стал будить жену, знал, что она не спала всю ночь. Пожевал хлеба, запил квасом и отправился в хозяйские хоромы.

Старик хозяин уже не спал. Настроение у него было хорошее.

— Степанушка, — ласково сказал он, потирая разболевшееся колено, — ты уж и в дорогу собрался. Быстр на руку. А того не подумал, кто за хозяйскими делами станет присматривать?

— Макар Шустов доглядит, хозяин.

— Вороват Макарка, совести у него нет, — раздумчиво произнес Строганов. — Он-то давно в старшие метит, да я вот тебе поверил. Вороват, уж не знаю, как быть.

— Недолго ему старшим ходить. Ежели тебе, Семен Аникеевич, будет угодно, я после похода на свое место встану.

В кабинет вошел Никита Строганов, племянник и совладелец. Он собирался сегодня на охоту и пришел проститься с дядей.

— Никитушка, кого старшим оставим вместо Степана?

Никита Строганов не знал, что сказать, переминался с ноги на ногу. Мыслями он был в лесу, на охоте.

— Ежели Макара Шустова поставить, пока вернется Степан? Как мыслишь, Никитушка?

— Твоя воля, Семен Аникеевич, я не против.

— Ну и ладно. Скажи Макару, Степан, пусть в полдень у меня будет. Книги приказные ему передай.

— Скажу, Семен Аникеевич. — Степану вдруг вспомнился разговор с Макаром Шустовым, и он решил еще раз поговорить с хозяином о Постнике и его жене. Он долго не решался, знал хозяйский нрав.

— Семен Аникеевич, шумят работные люди, на тебя грозятся, не было бы худа, — нерешительно начал он.

— За что на меня грозиться? Будто не за что. — Семен Аникеевич грозно нахмурился.

— Чужая жена в твоих хоромах, Семен Аникеевич. А мужа ее, Постника, ты на чепь посадил.

Семен Аникеевич тяжело повернулся на кресле и звякнул в колоколец.

— Позвать ко мне Марефу! — рявкнул он слуге.

Воцарилось молчание.

Тихо отворилась дверь. В кабинет вошла красивая молодая женщина в богатой одежде. Круглолицая и белая, как молодая репка. Голову ее покрывал расшитый шелком платок, на пальце сверкали перстни.

— Ты добром у меня осталась, Марефа? — спросил Семен Аникеевич. — По своей ли воле, скажи, как на духу!

— Добром, Семен Аникеевич, осталась, по своей воле, — услышал Степан тихие слова.

Семен Строганов с торжеством посмотрел на морехода.

— К мужу вернуться хочешь?

Марефа, опустив голову, молчала.

— Ну, говори.

Баба повалилась на колени, заплакала, платок сбился на сторону.

— Убейте лучше, Семен Аникеевич!

— Ладно, Марефа, как сказал, так и будет, иди к себе.

Он подождал, пока за Марефой закроются двери.

— Ну, теперь ты знаешь, Семен. А мужа ее, Постника, я на чепь посадил за буянство. Грозился он и меня и жену свою жизни лишить… У меня в подвалах не один десяток ворья сидит, — продолжал он, видя, что Степан молчит. — И на чепь буду сажать и плетьми сечь, все, что похочу, буду делать. Ежели мне на каждого солевара правду в Москве искать, ни времени, ни денег не станет. На своей земле я хозяин.

Степан Гурьев видел, что хозяин не прав. Он был целиком на стороне Постника и сразу возненавидел Марефу. Он понимал, что баба польстилась на деньги, на богатство Семена Аникеевича. Отвергнув ее от мужа, он нарушил божеский закон, совершил большой грех. Степан не признавал права Строгановых чинить суд и расправу на своих землях. Что возможно царю, не позволено купцу, думал Степан.

— Ну, что скажешь? — спросил купец у совладельца.

— Ты всегда прав, дядя.

— То-то.

Семен Аникеевич поцеловал и перекрестил на прощание племянника и Степана, отпустил их, взял в руки Библию и принялся было за чтение. Но в голову вдруг пришел казачий атаман Ермак Тимофеевич. Вспомнил то время, когда царские люди взяли в обхват его вольницу на Волге, и, может быть, не уберечь бы Ермаку своей буйной головы, не случись поблизости Семена Аникеевича.

Купец улыбнулся, вспомнив памятную встречу на Волге.

«Поворачивай на Каму-реку, Ермак Тимофеевич, одолевает нас сибирский хан Кучумка, — сказал тогда Семен Аникеевич, — жизни от него не стало. Выручи, иди к нам на службу…»

Не сразу согласился Ермак Тимофеевич. Гордый был человек, никому служить не хотел. Однако пошел, деваться-то ему некуда. Повернул свои челны да росшивы на Каму. В строгановских вотчинах набрался он свежей силы. Людишек ему купцы дали, одежды, пушчонок, пороху, харчей достаточно.

Осмотрелся Ермак Тимофеевич, рассудил, что не так страшен черт, как его попы малюют, и двинул свою вольницу на сибирского хана.

Мало кого в своей жизни уважал Семен Аникеевич, а казачьего атамана Ермака уважал крепко. Прошло пять лет, как убили в бою атамана, а все помнит купец его последние слова перед походом: «Не забывай, Семен Аникеевич, людишек малых, все мы перед богом равны. А будешь обижать — заступлюсь. Не за тебя воевать иду, а за землю русскую».

Вот бы кого на аглицких купцов напустить, небось не пожалел бы, подумал Строганов. Перед его мысленным взором возник огромный воин в кольчуге и островерхом шлеме.

* * *

Ветер раздвинул тучи, показалось солнце, перестал накрапывать дождь. Светлые лучи осветили купол Воскресенской церкви, что на Троицкой стороне.

В этот час пусто на соборной площади. Несколько пьяных мужиков, оборванных и грязных, валялись возле харчевни. На торгу у лавок толкались бабы. Из высокого бревенчатого амбара, стоявшего у самого берега многоводной Вычегды, ярыжки носили по крутым сходням мешки с солью в плоскодонные лодьи.

По соседству с церковью высились хоромы воеводы, стояли дворы приказных людей, дворы церковников, зелейный погреб, ямской двор.

У воеводских хором прохаживался вооруженный стрелец в лихо заломленной барашковой шапке.

Напротив воеводских хором на Никольской восточной стороне красовался строгановский дворец. Никольскую сторону, кроме крепостных стен Строгановых, отделяла от восточной Троицкой небольшая речушка Солониха.

Время близилось к полудню. На шатком деревянном мосту через реку Солониху показался огромный Васька Чуга. Шел он медленно, не торопясь. Под его грузным телом прогибались доски. Посреди моста остановился и стал смотреть на мутную воду.

Из кузниц, стоявших на реке, доносились звонкие удары молота и покрикивания мастеров.

Сойдя на Троицкую сторону, Васька Чуга направился к соборной церкви. Пройдя мимо слепой старухи, сидевшей на паперти с протянутой рукой, мореход вошел в пустую церковь. Два мужика в лаптях и серых армяках отбивали поклоны перед иконами святых. Пономарь Кондрат, кривой на один глаз мужик, забрался на стремянку и зажигал от свечи красную лампадку перед иконостасом.

«В самый раз, время», — подумал Васька Чуга, бросился вон из церкви и ухватил веревку самого большого колокола.

Могучий стон главного церковного колокола разнесся по Сольвычегодску. Удары частые, сильные. Набат. Этот звон знаком с пеленок каждому русскому человеку. Никто не может остаться к нему равнодушным. Набат призывает людей при пожаре, при наводнении, когда близок враг и надо дать ему отпор. Словом, набатный звон зовет людей выйти из домов, объединить свои силы. При набате никто не теряет и минуты, всякий знает, что опоздание может обернуться смертью.

На пятом ударе тяжелого колокола на площади появились люди. Они бежали со всех концов посада. Бежали солевары из многочисленных варниц, работные люди с соляных труб, кузнецы, торговцы закрывали свои лавки. Посадские бежали кто с чем — с топорами, рогатинами, с кольями.

Васька Чуга видел, как Вознесенский протопоп выбежал из дверей дома и, подобрав рясу, помчался во весь дух к собору.

Во Введенском монастыре, расположенном поблизости, тоже ударили в набат. На Никольской стороне загудел колокол Благовещенского собора.

Забили тревогу и в других церквах Сольвычегодска. Народ на площади все прибывал и прибывал.

— Пошто звонят? — спрашивали горожане друг у друга.

— Сполох.

— Пожар!

— Татарва подходит.

— Пожар!

— Кучум!

— Где горит?

Голоса раздавались со всех сторон.

На телегу, стоявшую у церкви с поднятыми кверху оглоблями, взобрался качальщик рассололивных труб Федор Мошкин.

— Братцы! — Он обождал, пока поутихнет. — Братцы! На строгановском дворе правеж. Самочинный. Людей до смерти забивают. В темницах наши товарищи на чепях сидят!

Это было неожиданно, толпа молчала.

— На строгановский двор! Айда, ребята, своих выручать! — произнес чей-то басовитый, спокойный голос.

— Строгановские приказчики нас всех перепорют! — раздалось с другого конца.

— Не по закону творят. Люди в темницах сидят года по три и четыре и умирают от кнутяных побоев и от голоду и дыму.

— Варничные строгановские люди убиваются в поленницах, мрут от духа соляного, горят в печах, вваливаются в колодцы… И нет у Строгановых милости ко вдовам, детям и увечным! — выкрикивал однорукий солевар.

— У Сергухи Постника, — закричал с телеги Федор Мошкин, — старый хозяин жену свел, у себя в хоромах держит!

В толпе зароптали, стали поносить купцов Строгановых черным словом. Со всех сторон люди продолжали прибывать. Прибежали плотовщики и судостроители с топорами, кузнецы с дальних кузниц в кожаных фартуках.

Некоторые косились на воеводские хоромы. Но там все было тихо. Вооруженный стрелец, ходивший у ворот, с перепугу забрался во двор и закрыл калитку.

— Воеводы нет, он вчера выехал вместе с дружиной беглых ловить! — крикнул Федька Мошкин, усмотрев, что посадские поглядывают на воеводский дом.

— За мной, ребятки! За мной! — рыкнул звероподобный Васька Чуга, появившись у моста через Солониху. — К Строгановым, своих выручать!

Толпа колыхнулась и бросилась за Васькой.

У ворот строгановского города люди остановились. Тяжелые ворота были заперты наглухо. На стенах кучились вооруженные люди.

Началась перебранка.

— Открывай ворота! — кричали посадские.

— Собаки строгановские!

— Не подходи, из пушек будем стрелять! — отвечали с крепостных стен.

— Рвань кабацкая!

— Жуки навозные!

В это время толпа ворвалась во двор приказной избы. Там стояла пушка, лежали ядра. Пушку дружно покатили к воротам строгановского острога. Васька Чуга с товарищами взломали замок зелейного погреба и принялись выносить порох.

Пушку поставили против ворот строгановского города, укрыв ее за каменной церковью. Прозвучал первый выстрел. Ядро ударило в дубовые доски, полетели щепки. Ворота стояли крепко. Десятый выстрел проломил дубовые доски. К этому времени плотники сделали деревянные щиты и под их укрытием топорами разрушили ворота начисто. На дворе толпу встретили вооруженные слуги. Раздались пищальные выстрелы. Но толпа смяла, растоптала слуг и, словно полноводная река, устремилась в хоромы.

В строгановском доме пусто. Дворовые, видя грозную силу, попрятались по углам. Женщины и Никита Строганов ушли по тайному ходу в подвалы Благовещенского собора, где хранилось самое ценное имущество Строгановых.

Впереди разъяренной, орущей толпы бежал, размахивая дубиной, Васька Чуга.

— Ребята! — крикнул он, увидев, что сени наполнились народом. Мореход обернулся и поднял кверху руки. — Закрой двери, пусть остатние на дворе обождут, а вы — за мной.

Повинуясь своему вожаку, толпа с воплями и руганью бежала по пустым горницам, увешанным иконами. Миновали огромную столовую с длинным дубовым столом, еще две-три горницы…

Васька Чуга остановился перед закрытой дверью. Он поднажал плечом, дверь распахнулась.

Посреди кабинета на ковре из шкур белого медведя стоял, опираясь на посох, Семен Аникеевич Строганов. Упрямый и твердый человек, он не захотел спасаться бегством, как остальные, надеясь на свое могущество и знатность.

Крики и ругань стихли. Слышалось только тяжелое дыхание людей.

— Мы к тебе, хозяин, — пробасил Васька Чуга.

Семен Аникеевич, грозно сдвинув брови, молчал.

Окна в кабинете большие. Солнечные лучи ярко освещали рваных, грязных людей, стоявших на одном конце ковра из белых медведей.

— Пошто Сережку Постника на чепь посадил? — крикнул кто-то из задних рядов. — Пошто над работными людьми измываешься?

— Ослобони Сережку, не то худо будет, — спокойно сказал стоявший рядом с Васькой Чугой Тимоха-подварок. — И жонку Марефу отпусти.

— Нам от твоих людей жестокость великая!.. Греховодник!.. Злодей!.. Убивец!.. — закричали в толпе.

— Тише, сволочь! — поднял руку Строганов. — Теперь меня послушайте. Мое слово не в одной цене с вашими ходит… Вон из моего дома! — вдруг бешено закричал купец. — Вон, вон! — Он поднял посох и ударил острым концом Тимоху-подварка в грудь.

Тимоха вскрикнул и, прижав руку к груди, рухнул наземь.

Васька Чуга взъярился, махнул дубиной и расшиб голову Семену Аникеевичу. Купец молча упал на ковер.

Толпа ахнула. В этот миг маленькие воротца часов, стоявших на хозяйском столе, открылись, выскочила птичка и прокуковала двенадцать раз.

На ковре из белых медведей проступили красные пятна. Кровь отрезвила работных людей. Убивать купца Строганова не входило в намерения мятежников. Каждый понимал, что теперь его ждет суровая расправа.

Уходить, немедленно уходить из строгановских хором. Спасать свою жизнь в чужих местах, где не достанут руки купцов Строгановых и царских воевод.

Толпа медленно и тихо пятилась назад, унося с собой раненого Тимоху-подварка.

В огромном кабинете Строганова остался только мертвый хозяин. Он лежал на белом ковре, раскинув руки, подобрав под себя больную ногу.

Снова забили в набат. Горели строгановские амбары на Никольской стороне. Ветер разносил удушливые клубы дыма, раздувал жаркое пламя пожара.

Глава двенадцатая

БОГУ МОЛИСЬ, А К БЕРЕГУ ГРЕБИСЬ

Река и море образовали здесь глубокий ковш с узким входом. Берег был песчаный, низкий, поросший кустарником и травой. На юг тянулись болотистые, худосочные земли, на север лежало Студеное море.

На берегу ковша стоял православный Никольский монастырь, окруженный ветхой острожной стеной. И ворота ветхие покрыты тесом, над воротами — Спасов образ. Кресты на церкви деревянные, потемневшие от времени. И сама церковь деревянная, с трапезною и келарьскою. Возле церкви — звонница на трех столбах, на ней — шесть колоколов, один благовестный.

Место было удобное. Сильное течение отжимало в зимнее время лед от южного морского берега, и вдоль него тянулась широкая полоса чистой воды и слабого тонкого льда. Зверобои, возвращавшиеся после наледного тюленьего промысла, умели добираться по разводьям к южному берегу. Выйдя на чистую воду в любом месте, нетрудно приплыть к монастырю.

В прежние времена святые отцы держали свои промысловые артели из приписанных к монастырю крестьян. И рыбные промыслы были: на южном берегу две тони да на зимнем четыре, ловили семгу. И на тех тонях рыбачили монастырские работники.

От монастыря по протокам и рукавам летом судоходный путь к Пур-Наволоку, где недавно построили Архангельский город Холмогоры. А зимой по льду к Холмогорам проходила хорошая санная дорога.

В середине XVI века корабли английских мореходов ветрами и течением занесло к Никольскому устью, к древнему монастырю. Отсюда купец Ченслер выехал сначала в Холмогоры, а затем в Москву по вызову царя Ивана Грозного. Русский царь позволил англичанам построить вблизи монастыря свои склады и дом. Здесь загружались английские корабли. В Холмогоры товары доставлялись на русских барках и лодьях.

После постройки в Архангельске гостиного двора для иноземных гостей англичане продолжали пользоваться своими постройками у Никольского монастыря. Главные склады и жилой дом англичане держали на зеленом островке площадью в несколько десятков десятин. Островок густо покрывали кусты дикого шиповника, белого и розового. Летом одуряющий запах цветов насыщал воздух далеко вокруг. Англичане называли этот островок «Розовым»…

В ковше у бревенчатой пристани стояли большие кочи, недавно купленные Богданом Лучковым. От складов к пристани по удобным широким мосткам сновали мореходы, перенося на кочи припасы, необходимые для плавания по ледовым морям, и товары для обмена за меха соболей, белок и лисиц.

Среди товаров, предназначенных для обмена, находились маленькие металлические зеркала, гребни и роговые иголки, ножи, бусы, вино, гвозди и даже мармелад в маленьких красивых коробках. Были склянки с духами, которыми предписывалось английским купцам опрыскивать для приятности местных жителей, когда они поднимутся на борт.

Алешка Демичев привез из Холмогор два десятка знакомых мореходов, соблазнив их двойным жалованьем. Богдан Лучков взял с них страшную клятву хранить все в тайне и назначил отход в море через неделю.

Семь дней прошло в заботах и трудах. Дальний морской поход не любит торопливости. Все надо вспомнить, все предусмотреть. Забудешь что-нибудь — в море или в тундре не купишь.

Сегодня день солнечный, теплый. Серебристое море до самого горизонта лежало спокойное, гладкое, без единой морщинки. В заливчике ныряли утки, низко летали над водой горластые чайки… Приехавшие из Пустозера обросшие волосами мужики, братья Мясные, взявшиеся за пятьдесят рублей провести морем кочи, ловили удочками для забавы рыбу.

С Розового острова через протоку к монастырю перекинут узенький мосток, и все, что делалось возле монастыря, было хорошо отсюда видно.

Два старца в черных неопрятных одеждах пронесли ушат с водой, качаясь от слабости. Они шли медленно, положив на плечи шест с висевшим на нем ушатом.

Из монастырского двора доносился приятный запах только что выпеченного ржаного хлеба. Старец Никифор, монастырский пекарь, третий день пек хлеб для мореходов в запас, на долгие дни плавания. Хлеб резали и сушили сухари. Ему помогали два рослых холмогорца.

Опьяняющие запахи соленого моря, рыбы, водорослей и дикого шиповника окружали со всех сторон мореходов. Но они с наслаждением вдыхали древний дух ржаного хлеба. Он напоминал им родной дом, детишек, жен. На долгие месяцы собирались покинуть они все близкое сердцу.

Неуютным, серым и темным казался в этот день старый монастырь. Когда-то, в прежние времена, он был богатым и многолюдным. Но еще в прошлом столетии его разграбили нагрянувшие сюда шведы. Монастырь не смог подняться и снова разбогатеть. Из семидесяти иноков, населявших его в прошлом веке, осталось всего несколько человек, поддерживавших свое существование за счет добровольных пожертвований мореходов, отправлявшихся в море с Летнего берега.

Монастырские крестьяне убегали из деревень, и старцы писали слезные жалобы царю с просьбой возвратить беглецов. Осталась одна деревенька, где жили монастырские половники, государственные крестьяне, и ту монастырскую землю пахали исполу: хлеб и сено делили пополам — в монастырь половина и себе половина. Однако монахам того хлеба не хватало, даже с изрядной долей древесной коры.

Зверобойные артели, выходившие на зимний промысел, всегда заказывали монахам молебны, выпрашивая у бога сохранить себе жизнь и послать удачу. Но и это были жалкие крохи. Обитавшие на Розовом острове англичане пытались помочь монахам милостыней, но старцы держали себя гордо и милостыню от иноземцев не принимали. Монастырский иконописец намалевал на церковной стене большую картину Страшного суда. На той картине дьяволы, предававшие грешников адским мукам, были изображены в одежде англичан. Купцам не понравилась вольность иконописца, и они жаловались на монастырь царю Ивану Грозному. Однако картина на церковной стене осталась. Трудно сказать, чем кормились монахи. Во дворе за острогом они возделывали огород, несколько грядок капусты, моркови, репы. Ловили в заливчике рыбу. Жили тихо, незаметно.

Ровно в полдень ударил монастырский колокол. Богдан Лучков, прислушавшись к унылому звону, догадался, что в монастыре кто-то умер.

— Схожу к монасям, — сказал он Алешке Демичеву, — посмотрю, что у них деется.

И Лучков направился к монастырским воротам. Калитка оказалась открытой. Он снял шапку и по едва заметной тропинке направился к церкви. Монахи насадили во дворе елочек и березок, зеленела трава. Богдан Лучков сделал несколько шагов, вышел на монастырские зады и увидел обветшавшую избу. Покосившаяся дверь открыта и держалась на одной петле. В избе Лучков увидел медный квасной котел мерою восемнадцать ушатов, два квасных деревянных чана. Все покрыто плесенью и пылью. Пауки по углам навесили свое прядево. По всему видно, что здесь кваса давно не варили.

В монастырской стене Богдан заметил маленькую калитку. У калитки стояла ветряная мельница, ее крылья привязаны к вбитым в землю кольям. Направо виднелся конюшенный двор с избой и сенями, огражденный высоким забором. И конюшня, и мельница, и изба — все ветхое, брошенное. Богдану Лучкову от монастырского запустения стало не по себе, и он повернул к церкви.

Снова войдя внутрь монастырских стен, Лучков увидел два древних креста, стоявшие рядом. Прочитав надпись, он узнал, что здесь похоронены два сына знаменитой новгородской горожанки прошлого века Марфы Посадницы. Они затонули в море недалеко от сих мест. А здесь, где стоит монастырь, через несколько дней море выбросило их тела на берег. Марфа Посадница поставила на гробах своих сыновей Никольскую обитель и помогала ей богатыми вкладами.

Никольская церковь была маленькая, бревенчатая. Построена по древнему образцу с большой трапезной, приделом и алтарем.

Войдя в нее, Богдан Лучков не сразу понял, что происходит. А приглядевшись, испугался. Посредине церкви стоял гроб, выдолбленный из дубовой колоды.

Монахи, одетые во все черное, держали на руках мертвого игумена с желтым, худым лицом, перепеленатого кусками черного полотна. Читая молитву, они медленно обносили схимника вокруг гроба. Три монаха помоложе с оплывшими восковыми свечами шли рядом с усопшим.

В руках покойника дымилось кадило. Старец с длинной, до пояса, седой бородой, придерживая кадило в руке усопшего, размахивал им, позвякивая серебряными цепочками.

Богдану Лучкову показалось, что мертвец сам окуривает свое последнее жилище. Звяканье цепочек тоской отзывалось в сердце Богдана. Он не мог справиться с дрожью, вдруг обуявшей его.

— Спаси, господи, меня, грешного… Вот страсти какие! — Часто крестясь, он пятился и пятился к двери, пока не вышел из церкви.

Старцы и не взглянули на Лучкова. Распевая заупокойные молитвы, они продолжали свое шествие. Сладкий дух ладана, курившегося из кадильницы, наполнял церковь синим дымом и приятно дурманил голову.

Выйдя за монастырские ворота, Богдан Лучков стал думать о смерти. Глядя на спокойное море, он перебирал в уме прежние дни и годы. «Где придется сложить свои кости? — думал он. — Хорошо умереть на своей постели, когда вокруг тебя друзья, жена, дети. А ежели мне назначено принять смерть где-нибудь среди снегов, на холодной земле, где, помирая, и согреться не найдешь чем… Церковь у них холодная али топить нечем, — зябко повел плечами Богдан, вспомнив похоронное действо. — Пожертвую старцам на дрова, пусть молятся за нас, грешных… „Яко прядет час и ныне есть, егда мертвыи услышат глас сына божия и, услышавши, оживут“», — неожиданно вспомнил он строки из Евангелия.

Созвучный его мыслям, доносился печальный перезвон с древней звонницы.

— Господине, — услышал Богдан Лучков тихий голос. Возле него стоял старец с длинной бородою, недавно поддерживавший кадило в руке покойника. — Господине, бедные монахи просят тебя на помины усопшего игумена.

— Хорошо, — поколебавшись, ответил Лучков и, пощупав, есть ли деньги в кошеле, пошел за монахом.

Шел он нехотя. Как хорошо на солнышке в ясный день! По синему небу медленно плыли белые кружевные облака. По-прежнему тихо плескалось серебряное море. Кричали чайки. Доносились живые, бодрые голоса мореходов, возившихся у кораблей. Кружил голову сильный, одуряющий запах шиповника.

В трапезной за столом сидели одиннадцать старцев. Стол был неровный, выщербленный временем. Еда на столе бедная: отварная треска, морковка, репа. Хлеба не видно. Перед каждым лежала освященная сухая просфора.

Монахи хорошо говорили о покойнике. Игумен был строг, но справедлив. До монашества он мореходствовал. Будучи игуменом, ходил на зверобойный морской промысел, удачливо добывал зверя и на вырученные деньги от продажи шкур и сала покупал хлеб, мед и все остальное.

— Конец нам пришел, — сокрушались монахи. — Ежели мореходы не помогут, все голодной смертью помрем. Стары стали, немощны…

— Кто теперь игумен? — спросил Богдан Лучков и стал выбирать копейки из кошеля.

— Меня перед смертью поставил отец Варлаам, — ответил старец с длинной бородой. — И братья против меня не говорили.

— Да, уж больше некому, — поддержал кто-то.

— Вот вам, святые отцы. — Богдан выложил на стол кучку серебряных денег. — Живите и бога молите за нас.

— Молиться будем, — сказал игумен, — одначе дойдут ли до престола всевышнего наши молитвы?

— Почему не дойдут? — удивился Лучков.

Вновь поставленный игумен оглядел свою братию, словно спрашивая, говорить или нет.

— Открыл нам перед смертью отец Варлаам про твоих мореходов неладное, — решился он. — Говорил, будто не от льдов и морской волны погибнут некоторые, но будут наказаны за тяжкий обман и воровство. А путь ваш ото льдов будет чист.

— Вона как, — раздумчиво протянул Лучков. Он еще пошарил в кошельке и положил на стол новую горку денег. — Творите молитвы за нас, грешных. Имена на бумагу запишу. Грамоту разумеет ли кто?

— Все мы грамотные, — сказал игумен, — молиться за вас будем каждый день и просить у бога для вас удачи. Возьми мое благословение — икону святого Николая, покровителя всех мореходов. Древняя икона, Марфы Посадницы вклад.

Лучков поблагодарил за икону, обещал монахам оставить несколько мешков ржаной муки и ушел со смущенной душой.

На следующий день все, кто собирался в поход, были в сборе. Из Архангельска приехал англичанин Джон Браун и привез с собой своего друга, купца Ричарда Ингрема. Английские купцы решили плыть на разных кочах. На носу и на корме своих кораблей они поставили медные пушки, стрелявшие пятифунтовыми ядрами.

Англичане посоветовались с Богданом Лучковым и назначили кормщиками пустозерцев Никандра Мясного и Фому Мясного. Братья-близнецы были крепкие мужики с красными лицами, заросшими до глаз бородами, скуластые, с маленькими приплюснутыми носами.

Тяжело груженные корабли низко сидели в воде. Богдан Лучков долго наставлял кормщиков, как вести себя при всяких случайностях плавания. Кормщики слушали и посмеивались. Богдан Лучков мореходом не был и впервые увидел море неделю назад у Никольского монастыря. Но уж такова человеческая натура: если ты чином выше, значит, и голова у тебя умнее, значит, и учить можешь всех, кто пониже тебя.

Остался один нерешенный вопрос: по какому пути должны направить свой бег кочи. Спорили недолго. Кормщики считали, что грузные кочи перетаскивать через Канинский волок долго и тяжело. Слишком много груза, слишком тяжелые кочи. А с другой стороны, пустозерцы утверждали, что ветра в это время должны быть благоприятными для морского плавания. Решили идти Студеным морем на север и у Канина Носа сворачивать на юго-восток. Спуститься южнее острова Колгуева и, пройдя его, идти на восток к острову Вайгачу. Дальше плыть кочам, как укажут кормщики, по безопасному пути во льдах, для отыскания островов, пригодных под становище.

В день отхода на берегу было пустынно. Монахи маленькой черной кучкой стояли на берегу. Поход был тайный. Кроме двух англичан и старцев, никто не провожал корабли в дальнее плавание.

Выйдя с отливом из ковша, мореходы еще долго слышали печальный звон монастырских колоколов, а попутный ветер доносил запах цветущего шиповника.

На пятый день пути ветер переменился, и вместо шелоника задул побережник. Как бы сейчас хорошо с этим ветром идти на восток, да беда — Канин Нос загораживал дорогу. Еще бы день, и лодьи, обогнув низменный мыс, вырвались на свободу. Но теперь дело оборачивалось иначе. Лодьи едва двигались вперед, зато их быстро сносило на берег. Когда глубины стали совсем малы, а каменистые мели близки, кормщик заглавного коча Никандр Мясной стал на якорь. За ним отдал якорь и второй коч… Что только ни делали кормщики — бросали в воду заговоренное птичье перо, свистели, призывая попутный ветер, и с передней и с задней мачты, — ничего не помогало.

Непрерывными рядами двигались с северо-запада зеленые волны, качая стоявшие на якорях кочи, и, казалось, не будет им конца. На четвертый день ветер стал стихать. Ночью ветра совсем не стало. В воздухе потеплело, в тучах образовались разрывы. Показалось полуночное солнце. Низкие берега, окрашенные в лиловый цвет, тонули в белесом море. У горизонта море загорелось, отражая огненно-багровое небо.

— Батюшко, припади! — молили кормщики ветер.

Под утро, к радости мореходов, снова задул попутный ветер. Море покрылось мелкой рябью, ожило. Ветер нерешительно шевелил парусину то с одной, то с другой стороны. На кочах закрепили паруса и тронулись в путь. Но недолго пришлось радоваться. Ветер опять изменился и теперь задул от северо-востока. Всем было досадно. Канин Нос совсем близко. Отчетливо виднелись на нем многочисленные кресты, поставленные мореходами в память своего спасения. Много крестов поставили зверобои, спасшиеся от смертельного выноса в океан. Плавучие льды вместе со зверобоями и их промыслом часто выносило далеко на север, и люди находили там свою смерть.

Простояли у самого мыса еще три дня. Съехали на берег за плавником для поварни. Наконец ветер снова задул от юго-запада, и кочи, обойдя Канин Нос, повернули на восток.

За мысом Канин Нос начиналась морская дорога, проторенная многими русскими мореходами. Мангазейские пушные богатства издавна притягивали к себе отважных и предприимчивых. Драгоценный соболиный мех, удобный для перевозок, был главной приманкой, за которой дальше и дальше на восток шли торговые и промышленные люди.

Из Поморья по мангазейскому морскому ходу шли промышленники за моржами и заморной моржовой костью, собираемой в изобилии по берегам Новой Земли и других островов Студеного моря.

В златокипящую царскую вотчину Мангазею и дальше на восток шли беглые крестьяне из разных сторон русской земли, спасаясь от непосильных податей и рабства. Шел разбойный воровской люд, спасаясь от твердой руки царских воевод.

Многие обогащались. Многие гибли во льдах и на крутой волне, оставались лежать в могилах на далеких необитаемых островах и землях.

Глава тринадцатая

УЖ ЕЖЕЛИ ТЕБЕ ОН УГОДЕН, ТО МНЕ И ПОДАВНО

На рассвете ливневый дождь затопил многие улицы Москвы. Перепуганные горожане закутывали головы одеялами, стараясь не слышать громовых раскатов, боялись пошевелиться в кроватях.

Однако к солнечному восходу гроза миновала, тучи рассеялись. Как обычно, царь Федор проснулся ровно в четыре часа утра и долго лежал, рассматривая драгоценные ризы на многочисленных иконах.

Царская спальня скорей походила на часовню. Все стены увешаны иконами до самого потолка. Перед каждой иконой горит лампадка. На потолке изображены светлые ангелы в человеческий рост, с распростертыми крыльями.

Царь Федор разбудил слуг. Его умыли, одели, посадили на золоченое кресло у постели, и он стал дожидаться своего духовника, отца Феоктиста. Добродушная улыбка не покидала его лица, он походил скорее на скромного инока, чем на царя.

— Зажгите свечи, зажгите свечи, — слышался тихий голос Федора, — все свечи зажгите.

Слуги выполнили царское повеление.

Сотни свечей засветились у икон царской спальни. Глядя на огоньки, царь Федор то смеялся, то плакал, утирая слезы пальцами.

— Во имя отца и сына и святого духа, — послышался густой голос. — С добрым днем тебя, государь. Здравствовать тебе многие лета.

В дверях возник тучный отец Феоктист. Из-за необъятных риз духовника выглядывал, словно мышонок, молоденький служка.

Царь Федор облобызал принесенную духовником икону святого, который праздновался в этот день, приложился к кресту.

— Пойдем, отче, к Оринке, — сказал он, потянув духовника за рукав. — Скучно ей без меня.

Вместе с Феоктистом они вышли из царской спальни.

Царица Орина ждала мужа в своих хоромах.

— Оринушка, милая!

— Что, великий государь?

— Ноженьки всю ночь болели, — стал жаловаться царь, — моченьки не было!

— Бедный мой, родной мой! — Царица обняла, поцеловала мужа.

Вместе они стали на колени и принялись за молитвы.

— Время к заутрене, — напомнил духовник.

У выхода из дворца царя ждали несколько человек разного звания. Челобитники упали на колени, держа в руках грамоты.

— Великий государь, помилуй, прими!

— Нет, нет! — замахал руками царь Федор, раскрыв большие, навыкате глаза. — Не докучайте мне своим челобитьем, идите бить челом большому боярину Борису Годунову. Дано ему от меня всякую расправу чинить и казнить по вине и миловать. А мне бы отнюдь ни о чем докуки не было. И впредь мне не докучайте! — Царь говорил невнятно, разбрызгивая слюни.

Телохранители расчистили дорогу царю, и он прошел в церковь.

— Вишь, как научил, — толкнул в бок Ивана Петровича Шуйского, сопровождавшего царя, двоюродный брат Андрей, — скоро без Бориски и шагу шагнуть не посмеем.

— Так, так, дело говоришь, — вымолвил Иван Петрович. — Отклонил уши свои от божественного писания Бориска, аки сатана, царской власти восхотел.

Двоюродные братья посмотрели друг на друга и замолчали. Из Успенского собора царь Федор ходил в Архангельский для поклонения гробницам отцов и дедов, а потом через красное крыльцо возвратился во дворец и уселся в кресло, стоявшее на возвышении в большой палате. Его обступили ближние люди и десятка два монахов, которых царь любил, жаловал и прислушивался к их словам. Собравшиеся целовали царскую руку и поздравляли с добрым днем. Служебных разговоров, огорчавших Федора Ивановича, никто не поднимал.

В девять часов царь снова шел в церковь. В одиннадцать обедал, жадно поедая и рыбу, и мясо, и пряные приправы, и пироги — все, что приносилось на стол. Однако постных дней он не нарушал никогда.

Когда приносили жаркое, царь Федор преображался. Глаза его сверкали, на лице играла улыбка, он причмокивал, протягивая руки к мясу, словно ребенок. В обычный день число блюд — печеных, жареных, похлебок — доходило до семидесяти.

Царь часто требовал квасу или сладкого малинового напитка. Слуги доставали его из медного чана со льдом, стоявшего в углу горницы.

После обеда, едва двигаясь от тяжести, царь Федор приковылял к постели и несколько часов спал мертвым сном. Из спальни раздавался его громкий, всхлипывающий храп.

Проснувшись, царь снова шел в церковь к вечерне, а после службы ждал ужина в спальне царицы Орины.

Орина была единственным близким человеком, понимавшим царя Федора. Она приспособилась к его маленькому, слабому уму, едва воспринимавшему самые простые вещи. Орина разбирала его невнятную речь. Когда царь волновался, он говорил совсем неразборчиво. Кроме жены, у него не было привязанности. У нее в опочивальне он хранил свои драгоценности — кипарисовый сундучок со всякими дорогими ему мелочами. В сундучке спрятаны огарки свечей, горевших у святых икон, засохшие просфирки, склянки со святой водой, озубки — кусочки хлеба со следами зубов знаменитых отшельников и святых.

— Посмотри, Оринушка, — царь тронул пальцем тряпочку, — здесь завернут волосок из бороды Иоанна Крестителя. Сию святыню мне из Царьграда привезли в подарок.

Орина взяла в руки тряпочку, поглядела, поцеловала ее.

— Это, — продолжал царь, — частица от креста господнего. От того креста, на коем распят наш боженька. — На глазах у царя выступили слезы. — А вот колючка от тернового венца. Надо всем быть праведными во имя его. Надо быть чистыми…

— Как же быть праведными, чистыми?

— Молиться надо денно и нощно… Вот, возьми, — царь вынул из сундучка сандаловые четки, — свершай по ним первое время три тысячи молитв каждый день. Сядь безмолвно и уединенно, приклони голову, закрой глаза, дыши тихо, воображением смотри внутрь сердца и говори с каждым вздохом: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». Сие есть Иисусова молитва, Оринушка. Я вот беспрестанно творю Иисусову молитву, она мне драгоценнее и слаще всего на свете. Когда мне холодно, я тверже творю молитву, и мне делается теплее. Если захочу есть не вовремя, чаще призываю имя Иисуса Христа и забуду про пищу. — Федор потер свой морщинистый лоб. — Когда сделаюсь болен, начнется ломота в спине и ногах, стану внимать молитве и боли не слышу. И сделается если мне обидно, я только вспомню, как насладительна Иисусова молитва, и все пройдет. Утешно мне, нет у меня ни о чем заботы, только одного и хочется — беспрестанно творить молитву, и тогда мне бывает очень весело… Бог знает, что со мною делается…

Царь заволновался, слова его сделались совсем непонятными. Как ни старалась Орина, ничего больше понять не могла.

— Милый муж мой и царь, — Орина стала гладить голову Федора, — успокойся. Разве только Иисусова молитва тебе сладка? Разве я, твоя жена, прискучила тебе?

— Нет, нет, Оринушка, милая, ты одна у меня, с тобой всегда хорошо, ты сладка мне и приятна… Но хочу, чтобы и ты молитву Иисусову многократно творила и от той молитвы тебе тоже сладко было.

— А разве скоморохи да шуты тебе не хороши? — допытывалась Орина.

— Грешен, люблю скоморошьи потехи, песни да пляски… Однако молитву Иисусову люблю паче всего.

Темнело. Во дворце зажигали свечи. Царь Федор и царица Орина готовились ко сну. Став на колени у иконы пресвятые богородицы, они отбивали поклоны и вслух читали молитву.

На следующий день царь проснулся в хорошем расположении духа и приказал устроить медвежью забаву.

С утра на высоком помосте слуги готовили царское место. Псари привезли шесть тяжелых клеток с голодными медведями. Каждую клетку везли на особой телеге две лошади. К назначенному времени вокруг поля, огражденного глубоким рвом, собралась придворная знать, стрельцы в синих, красных и желтых кафтанах и множество простого народа.

Царь Федор Иванович, окруженный телохранителями и ближайшими людьми, прихрамывая, взошел на помост. Поклонившись на все стороны народу, он уселся в мягкое кресло. На опухшем лице царя играла улыбка. Он любил медвежью забаву, знал всех медведей, сидевших в клетках, каждому дал имя и часто ходил к ним и милостиво кормил из своих рук медовыми колобками.

Рядом встал, положив руку на спину царского кресла, правитель Борис Годунов. Чуть поодаль высились огромного роста телохранители, вооруженные топорами.

Окольничий, приставленный ведать медвежьими играми, в нарядном кафтане, расшитом золотом, подбежал к царю и, кланяясь, сказал:

— Прикажешь, государь, зачинать потеху?

— Зачинайте. — И царь три раза широко перекрестился.

Окольничий вынул из-за рукава расшитый птицами и зверями платок и подержал его над головой.

— Сначала пустите моего Колдуна, — раздался тонкий голос царя, — а уж вслед ему Лешака. — И царь снова перекрестился.

Зверь вышел из клетки не сразу. Сначала он высунул голову и долго смотрел на собравшихся людей. Потом нерешительно ступил на землю.

В это время на поле вошел рослый худой мужик с рогатиной и без шапки. Волосы он перевязал тонким ремешком. Кафтан на нем из домашнего прядева. Судя по одежде, это был приказчик от торговых рядов либо ремесленник.

Стрельцы, стоявшие вокруг поля, убрали мостки через ров. Человек и зверь остались друг против друга. Колдун не хотел нападать на человека. Он снова забрался в клетку и, высунув голову, скалил зубы.

Из толпы, собравшейся смотреть медвежьи забавы, послышались свист и выкрики.

Мужик, сжав в руке рогатину, твердо вышагивая, двинулся к клетке. В толпе узнали его.

— Матюха! — закричал кто-то.

— Матюха Калашник!

— Держись, Матюха.

Матюха Калашник приветливо помахал толпе рукой. Подойдя к клетке, он постучал по ней древком. В ответ раздалось грозное рычание. Колдун мгновенно выскочил из клетки, поднялся на задние лапы. Матюха отскочил в сторону и выставил вперед острое жало. Зверь, злобно рыча и разинув пасть, медленно приближался. Матюха неподвижно стоял, выжидая удобное время. От того, как будет нанесен удар зверю, зависела его судьба. Может быть, наступал смертный час.

Царь Федор, разинув рот, схватившись за резные ручки кресла и чуть приподнявшись, не спускал глаз с медведя. Когда Матюха отскочил в сторону, царь проглотил слюну и перекрестился.

Прошло несколько напряженных мгновений. Толпа затихла. С поля слышалось пыхтение и злобный медвежий рев.

И вдруг Матюха молнией метнулся вперед и всадил сверкнувшее на солнце лезвие зверю между ребер. Другой конец рогатины он упер в землю. Раненый медведь рвался вперед, засаживая железо все глубже и глубже, кровь потоками лилась из раны. Он старался сломить древко, перегрызть его.

Матюха, побледнев, сжав зубы, придерживал древко ногой и прижимал его к земле.

— Ой! — вскрикнул Федор Иванович, поднявшись с места. — Ой, держись, Колдун! — Сочувствие царя было явно на стороне зверя.

Но победил Матюха.

С глухим ревом медведь свалился на бок. Калашник, вынув из-за голенища нож, прикончил его.

Царь Федор замахал руками.

— Оринушка! — кричал он царице, смотревшей на поединок из окна своего терема. — Оринушка! Сгиб наш Колдун!

Толпа бурно выражала свою радость:

— Молодец, Матюха!

— Молодец!

— Слава!

Под приветственные крики толпы Матюха двинулся к царскому месту. Царь бросил ему золотой и приказал дворецкому вдосталь напоить победителя хмельным из своих погребов.

Тем временем ловчие выпустили нового зверя. Медведь Лешак сразу вышел на поле. Его соперником был стрелец четвертой сотни Иван Рубашкин.

Толпа молча наблюдала, как сходились бойцы.

Медведь, поднявшись, пошел на Ивашку. Он громко рычал, разбрызгивая пену.

Иван Рубашкин изловчился и ударил зверя рогатиной. Но медведь мгновенно разломил древко на куски, смял Рубашкина и, раскрыв пасть, стал рвать его зубами.

— Ванюша! — раздался громкий женский вопль. — Ванюша!

Царь Федор ликовал. На его бледном пухлом лице играла радостная улыбка.

— Запорол мужика медведь, — сказал царь Федор своему шурину, — пусть накормят его, меда пусть дадут.

Царю захотелось пойти к зверю и дать ему медовый колобок. Он приподнялся, но строгий взгляд Бориса Годунова посадил его на место.

Ловчие отогнали зверя. Иван Рубашкин был мертв.

Открыли новую клетку. На поле выходил еще один боец, желавший показать свою силу и молодечество, умереть или выпить чашу вина из царских погребов.

Джером Горсей, стоявший в толпе вместе с Антони Маршем, шепнул ему:

— Его величество царь Федор, тихоня и богомол, любит смотреть на человеческую кровь. Это отец оставил ему по наследству.

— Отвратительно! Как вы можете любоваться на такое зрелище?

— Я привык. Отец нашего государя, царь Иван, устраивал кое-что похуже. И приходилось смотреть, чтобы самому не потерять голову. Я помню, как казнили царского лекаря Бомелия. За измену и воровство его привязали на вертел, изрезанная окровавленная спина и все тело жарилось и вздувалось на огне до тех пор, пока его не сочли умершим. Тогда Бомелия бросили на сани и повезли через весь Кремль. Я теснился со многими, чтобы увидеть его. Он возвел глаза к небу, призывая Христа… После Бомелий был брошен в темницу, где и умер… Этот пройдоха долго обманывал царя. Кроме других дел, он уверял царское величество, что наша королева молода и ему будет легко жениться на ней.

— О-о! Слава создателю, что великий государь Федор Иванович милостив. Такая страшная казнь не придет ему в голову… Жениться на королеве Елизавете… Хм! Это далеко не простое дело, у нее было много женихов. А тогда невесте подходило к пятидесяти… Посмотрите, господин Горсей, опять медведь загрыз человека. А царь доволен, он смеется.

— Через два дня, — сказал Джером Горсей, — я увижу царя совсем близко. Меня посылают посланником с письмом к нашей королеве.

— И вам не страшно, господин Горсей, вступать в сей высокий политик?

— Это не первый раз. Я недавно вернулся из тайной поездки в Англию и достойно выполнил все поручения. Теперь я еду послом его величества русского царя Федора Ивановича.

— Но вы говорили, дорогой друг, что ездили в Вильню и там встретились со многими вельможными людьми.

— Да, Антони, даже вам я не мог сказать тогда о цели своей поездки — царская тайна. Но теперь, когда все сошло благополучно… Мне кажется, нам довольно смотреть на царскую забаву. Пойдемте домой и выпьем доброго пива. Я хочу вас порадовать. Вчера я получил письмо из Архангельска: два наших морских корабля вышли в Скифское море.

— О-о, это радостная весть!

* * *

Прошло несколько дней. Царь Федор Иванович сидел в большой дворцовой палате в черном кресле из мореного дуба. Спинка была резная, на ней изображен двуглавый орел с распростертыми крыльями. Царь был одет в парчовые ризы, украшеные узорами и драгоценными каменьями.

Джером Горсей видел на этом кресле царя Ивана Васильевича, вспоминал его строгое лицо, огненные глаза. На царя Федора жалко было смотреть. Маленькая головка едва держала высокую тяжелую шапку. Большие выпуклые глаза смотрели печально и покорно. Держась за спинку кресла, стоял правитель Борис Годунов, тоже в драгоценных одеждах. Дородный и розовощекий, он выглядел намного внушительнее царя.

Как всегда, по стенам горницы стояли бояре и дворяне в праздничных одеждах.

Джером Горсей низко поклонился и поцеловал царскую пухлую руку с выпуклыми твердыми ногтями.

Федор Иванович молча с любопытством оглядывал купца. Вряд ли он помнил того, кто подарил ему клавикорды, так забавлявшие его. Дьяк Щелкалов подошел к англичанину, поклонился и подал ему царское письмо. Глаза их встретились, и Горсей увидел ненависть и презрение.

Царь Федор стал смотреть на драгоценные каменья, украшавшие одежду. Потом перевел взгляд на Георгия Победоносца, пронзавшего копьем дракона, нарисованного во весь рост на стене палаты. Джером Горсей, желая привлечь внимание царя к своей особе, повысил голос, называя королеву английскую Елизавету.

Царь Федор взглянул на него.

— Сколь годов королеве? — невнятно пробормотал он.

— Великий государь и царь Федор Иванович хочет знать, сколько лет ее величеству английской королеве, — сказал Годунов.

— Пятьдесят пять лет, ваше величество, — поклонился в пояс Джером Горсей.

— Она мне не сестра, она тетка, — пробурчал Федор Иванович. — Стара, стара.

Борис Годунов не стал повторять царские слова.

Джером Горсей продолжал свою речь.

Царь Федор Иванович снова стал рассматривать Георгия Победоносца. Заметив блеснувший в солнечном луче большой алмаз на кафтане правителя, он потянулся к нему и потрогал пальцем.

— Пусть королева пошлет мне льва, как отцу моему посылывала, — пробормотал царь.

— Великий государь и царь Федор Иванович велит своей любимой сестре английской королеве Елизавете прислать ему зверя, зовомого львом, — перетолмачил Борис Годунов.

— Я передам просьбу его величества, — поклонился Джером Горсей.

Борис Годунов что-то шепнул государю. Царь Федор встал, снял шапку, невнятно произнес несколько слов и снова сел. Горсей ничего не понял.

— Великий государь Федор Иванович, — громко сказал Борис Годунов, — кланяется своей любимой сестре королеве английской Елизавете и желает ей долгодейственного жития и благопоспешания.

Джером Горсей поклонился и еще раз поцеловал руку царю. И вдруг Федор Иванович стал всхлипывать и креститься. Зашептались придворные. К англичанину подошел дьяк Андрей Щелкалов и попросил его к выходу.

* * *

На этот раз Джером Горсей с почетом выехал из Москвы.

Всю дорогу его поили и кормили бесплатно, как царского посланника. В Вологде воевода князь Долгорукий вышел к воротам города, встретил Джерома Горсея и поздравил с царской милостью. Из Вологды Горсей ехал на двух барках до самого Архангельска. На одной он ехал сам, на другой везли подарки для королевы Елизаветы. Впереди на маленькой лодке плыл сопровождающий Горсея придворный и готовил ему пищу, питье и постель в местах остановок.

У ворот Архангельской крепости царского посланника встретил воевода князь Василий Андреевич Звенигородский. Триста стрельцов выстрелили из пищалей. Воевода проводил Джерома Горсея до Никольского устья.

На Розовом острове благоухал цветущий шиповник. Все английские купцы, проживающие на острове, выполняя царское веление, вышли встречать Джерома Горсея. Многие встречали его, сжав зубы, без всякого удовольствия. Монахи Никольского монастыря принесли в дар царскому посланнику свежей семги, ржаного хлеба и деревянную разрисованную посуду.

На третий день пребывания Джерома Горсея на Розовом острове слуги архангельского воеводы привезли на карбасах съестные припасы в дорогу: двадцать живых быков, семьдесят баранов, шестьсот кур, две дойные коровы, две козы, десять свежих семг, сорок галлонов водки, сто галлонов меду, двести галлонов пива, тысячу белых хлебов, шестьдесят четвериков муки, две тысячи яиц и запас чеснока и лука. Все бесплатно, от имени великого государя.

Несмотря на пышные проводы посланника Джерома Горсея, которые должны были польстить тщеславию королевы, письмо от царя Федора было не слишком уважительное.

Федор Иванович согласился выплатить обществу купцов, торговавших в России, немалые деньги, о которых они просили. Разрешил брать с них половинную пошлину. Однако в праве исключительной торговли на Севере, которого добивались английские купцы, царь отказал.

Яростное сопротивление Джерому Горсею, ратовавшему перед правителем Борисом Годуновым за предоставление Англии исключительного права торговли, оказал дьяк Андрей Щелкалов.

«Довольно будет и той нашей милости, — писал царь Федор Елизавете английской, — для тех гостей, о которых будешь посылать нам свои грамоты, чтобы нам велеть брать с них половинную пошлину… И по милости божьей мы можем как угодно распоряжаться нашими товарами, и наше государство обойдется и без товаров твоих гостей. Наши государства велики, и купцы из многих государств привезут свои товары в наши царства… И как ради одних твоих гостей запрещать многим людям из многих государств приходить к нам было бы неразумно. В этом деле, любительнейшая сестра наша Елизавета королевна, те гости, что приезжают в наши царства, неправо тебя извещают своих ради прибытков».

Глава четырнадцатая

КАКИМ ОБРАЗОМ ГОСУДАРЬ ДОЛЖЕН ИСПОЛНЯТЬ СВОЕ СЛОВО

Только что встало солнце, и первые лучи его ударили в разноцветные стекла спальни Марьи Годуновой. Дни стояли солнечные, однако морозы еще держались. Наступил апрель.

Борис Годунов, в белой полотняной рубахе и портах, босой, сидел задумавшись на мягкой лавке. Проснулся он еще затемно и все сидел так, устремив невидящий взор на стену. Уж десять дней правитель плохо спал, плохо ел и держался рукой за левый бок.

Солнечные лучи осветили его лицо, яркую вышивку на вороте рубахи. Годунов зажмурился, закрыл глаза ладонью.

— Борюшка, — услышал он сонный голос жены, — ты опять не спишь?

Раздвинув занавески и нащупав теплой ногой сафьяновую скамеечку, Марья Григорьевна спустилась с кровати, подошла к Годунову.

Правитель молчал, нахмурив брови.

— Бочок болит, драгоценный мой? Я сейчас за лекарем пошлю, — всполошилась жена.

— Не надоть, — властно произнес Годунов и добавил: — Душа у меня болит.

— Расскажи мне, Борюшка, о чем мыслишь. Поведай мне. Авось полегчает, горе пополам разделим. Хочешь, почешу головку твою?

— Ладно, почеши.

Мягко ступая босыми ногами по цветастому ковру, правитель подошел к кровати, постоял, подождал, пока жена уселась, и лег, положив свою большую голову ей на колени.

Марья Григорьевна сноровисто принялась за дело, орудуя костяным гребнем.

Вычесывать голову — это занятие любили все на русской земле, от младенца до старика, от простого мужика или бабы до царских величеств. Борис Годунов не был исключением. Испытывая наслаждение, он закрыл глаза и полностью отдался на волю ловких ручек своей жены.

— Отец наш Григорий Лукьянович, — говорила Марья Григорьевна, — лысый был, ни единого волоса на голове, а бороду любил вычесывать. Меня просил, я еще маленькая была… «Ты, говорит, Машенька, возьми гребень либо пальчиками мне бороду расчесывай». Поднимет бороду кверху и лежит, глаза зажмурив, вот как ты сейчас.

Годунов что-то хмыкнул в ответ.

— И я чешу ему бороду, пока не заснет.

— Скажи, Марья, — помолчав, спросил Годунов, — как после казни Григорий Лукьянович себя чувствовал? Ведь другой раз друзей приходилось на дыбу поднимать. Вчера с ними хмельное пил, обнимался, а завтра голову рубил. Не мучила его совесть?

— Государское дело… Не для себя отец старался, а для царя, для пользы всей земли нашей. Для чего ему мучиться?

— И спал он хорошо?

— Изрядно. Как голову на подушку положит, глядишь — и заснул.

— А у меня нрав другой. Ежели вижу, что плохо делаю, всегда мучаюсь. А паче, ежели одно говорю, а делаю другое. Боюсь, покарает меня отец небесный.

Марья Григорьевна перестала прочесывать волосы мужу.

— Опять у тебя что-то случилось. Заговор новый? Чуяло мое сердце! Расскажи, Борюшка.

Годунов ответил не сразу.

— Не знаю, что с Марией Володимировной Старицкой делать… с королевой ливонской.

— А что она?

— Она ничего, да люди возле нее шептаться стали. Голоса подают: в нашей-де королеве и в дочери ее царская кровь.

Марья Григорьевна сразу поняла, в чем дело.

— Для чего ты ее в Москву привез? Пусть бы в Риге нищенствовала.

— Здесь она в моих руках, что захочу, то и сделаю.

— А раз так, почему себя мучаешь?

— Я ей слово дал на мирскую жизнь, а дело велит в монастырь ее постричь. Женщина она молодая…

— Постриги ее в глухой монастырь, и чем скорее, тем лучше, — твердо сказала жена. — А сомневаешься, я тебе книгу латинскую почитаю. Сочинение Николая Макиавелля. Там место есть особливое.

Годунов открыл глаза, оживился:

— Откуда книга сия, Машенька?

— Андрей Яковлевич дал. В посольском приказе перетолмачили с римского. Сказывал, весьма любопытная книга. А перебелил дьяк Васильев.

— Прочитай страничку, послушаю.

Марья Григорьевна взяла с полки толстую книгу, раскрыла, перевернула несколько страниц.

— Ну вот, Борюшка, написано тако:«Каким образом государь должен исполнять свое слово».

— Читай.

«Всякий легко поймет, как похвально, если государь всегда верен своему слову и действует всегда прямо и без лукавства. В наше время можно убедиться в том, что бывали государи, прославившиеся своими делами, которые не придавали никакого значения верному исполнению своих обещаний и умели лукавством затемнить правильную оценку своих действий. Случалось даже, что подобные государи выигрывали более, нежели те, которые основывали свои действия на правде и справедливости…»

Марья Григорьевна остановилась и посмотрела на мужа.

Борис Годунов внимательно слушал.

«Существуют два способа действия для достижения целей: путь закона и путь насилия. Первый способ — способ человеческий, второй — способ диких животных, но так как первый способ не всегда удается, то люди прибегают иногда и ко второму…»

Марья Григорьевна снова приостановилась.

— Читай, читай! — Правитель развязывал и завязывал тесемки на вышитом вороте рубахи.

«…Государи должны уметь пользоваться обоими способами. Действуя грубой силой, подобно животным, государь должен соединить в себе качества льва и лисицы. Обладая качествами только льва, он не сумеет остерегаться и избегать западни, которую будут ему ставить. Будучи же только лисицею, он не сможет защищаться против врагов, так что для избежания сетей и возможности победы над врагами государи должны быть и львами и лисицами… Те, которые захотят щеголять одною только львиною ролью, выкажут этим крайнюю неумелость…»

— Правильно! Лев и лисица. Я согласен, Машенька. Писатель хороший, хотя и римлянин. Читай, читай.

Правителя трудно было узнать. Лицо оживилось, глаза сверкали, он подвинулся ближе к жене, боясь пропустить хотя бы слово.

«Предусмотрительный государь не должен, следовательно, исполнять своих обещаний и обязательств, если такое исполнение будет для него вредно и все причины, вынуждавшие его обещать, устранены. Конечно, если бы все люди были честны, подобный совет можно было бы счесть за безнравственный. Но так как люди обыкновенно не отличаются честностью и подданные не особенно заботятся о выполнении своих обещаний, то и государям, — Марья Григорьевна повысила голос, — не для чего быть особенно щекотливыми. Для государей же не трудно каждое свое клятвопреступление прикрывать благовидными предлогами…»

— Машенька, — Годунов обнял свою жену, — как это верно! Но я таил все в своей душе, а римлянин не стыдится сказать всему свету. Да, это правда, каждое слово — правда. Читай дальше, Машенька.

«Необходимо, однако, его скрывать под личиной честности. Государи должны обладать великим искусством притворства и одурманивания, потому что люди бывают до того слепы и отуманены своими насущными делами, что человек, умеющий хорошо лгать, всегда найдет достаточно легковерных людей, охотно поддающихся обману».

— Правда, правда! — воскликнул Борис Годунов. — Боже милостивый, помилуй меня, грешного, но ведь это и мои тоже мысли!

«Государям, следовательно, нет никакой необходимости обладать всеми добродетелями, однако необходимо показывать, что они ими обладают. Скажу больше — обладание всеми добродетелями вредно для личного блага государей, притворство же и личина обладания ими — чрезвычайно полезны. Так, для государей очень важно уметь выказываться милосердными, верными своему слову, человеколюбивыми, боголюбивыми и откровенными. Быть же таковыми на самом деле не вредно только в таком случае, если государь с подобными добродетелями сумеет в случае ненадобности заглушить их и выказать совершенно противоположные… Государи должны обладать гибкой способностью изменять свои убеждения сообразно обстоятельствам и, как я сказал выше, если возможно, не избегать честного пути, но в случае надобности прибегать и к бесчестным средствам».

— Довольно. Прочитай все с самого начала. Здесь столько хороших мыслей! Эта книга придала мне силы и уверенность. Она достойна золотой оковки. Читай.

Борис Годунов старался запомнить каждое слово.

Марья Григорьевна еще раз прочитала мысли Макиавелли из главы «Каким образом государь должен исполнять свое слово». И сказала уважительно:

— Батюшка наш грамоты не знал и римлянина сего не чел, а все знал, как надо делать.

— Вылечила ты меня, Марья, — с облегчением вымолвил правитель, дослушав до конца. — Теперь я знаю, как поступить. — От радости и умиления на глазах у него выступили слезы. — Боже милостивый, почему я не знал об этой книге раньше!

Он стал торопливо одеваться. Натянул суконные порты, надел вторую рубаху, обулся, пристегнул украшенный жемчугом воротник. Жена набросила ему на плечи длинный, до щиколоток, бархатный кафтан с золотыми пуговицами и золотыми накидными петлями.

— Ванюшка, эй! — крикнул зычно правитель.

В спальню вихрем ворвался Иван Воейков.

— Зови Андрея Щелкалова.

Телохранитель Иван Воейков мгновенно исчез.

«Так вот откуда Андрюшка Щелкалов умные мысли черпал, — думал правитель. — А я-то за его собственные принимал. Умная книга, весьма полезная, каждый день заставлю Марью читать. Теперь-то я знаю, что с княгиней Старицкой сделать…»

Теснимый мыслями, правитель, важно вышагивая, прошел в свой кабинет. Там его ждал великий дьяк Андрей Щелкалов.

— Как здоровье, Андрей Яковлевич?

— Спасибо, Борис Федорович.

— Сядем рядком, поговорим ладком.

Правитель уселся на лавку и указал на место рядом.

— Я согласен с тобой, — начал он без всяких предисловий. — Княгиню Старицкую постричь, заключить в монастырь вместе с девчонкой. Держать худо… «Государям нет никакой надобности обладать всеми добродетелями, однако необходимо показывать вид, что они ими обладают». И еще: «Предусмотрительный государь не должен исполнять своих обещаний и обязательств, если исполненное будет для него вредно и все причины, вынуждавшие его обещать, устранены». Вот что написано в той книге, что ты мне дал… Исполнение моего обещания вредно для меня, и я от него отказываюсь. Но я должен показать вид, что обладаю всеми добродетелями. Значит, надо найти послухов на противные нашему государю слова княгини Старицкой. Пусть она говорила, что хочет завладеть русским престолом, а государя отравить. Пусть скажут послухи, что насылала княгиня колдовские чары на великого государя через волхвов и колдуний…

— Все исполню, — сказал Андрей Щелкалов.

— А пыточные сказки тех послухов зачитать думным боярам и дворянам. Сначала Старицкую отправь в монастырь, а потом послухов найдешь. А дружка ее сердешного пошли в Серпухов.

— Все исполню, — повторил дьяк.

После ухода Щелкалова правитель долго сидел, уставившись взглядом в окно на церковные кресты, рука его теребила густую черную бороду. «Свершилось, — думал правитель. — Теперь я спокоен. Когда подойдет мое время, никто не разинет поганый рот и не крикнет, что Мария Старицкая имеет право на русский престол. Когда не будет никого, кто имел бы право на престол, я завладею царским местом… Боже великий, неужели настанет когда-нибудь такое время! Я должен быть львом, сильным и свирепым, но и лисой, чтобы избежать западни, какие мне будут ставить враги. Итак, быть львом и лисой — вот тот путь, который приведет меня к заветной цели».

* * *

Небольшой возок с кожаным верхом в сопровождении четырех всадников остановился у дверей деревянного дома Марии Владимировны Старицкой. Из возка выползла толстая верховая боярыня царицы Орины Домна Евдокеевна Волкова и, кряхтя, поднялась на крыльцо. Ее встретили слуги и повели в хоромы.

Мария Владимировна была счастлива впервые за свою жизнь. Она полюбила князя Федора Татева, племянника Ивана Татева, ненавистника Годунова. И сейчас молодой князь сидел в горнице и миловался с помолодевшей от счастья Марией Старицкой. Борис Годунов обещал выдать ее замуж, и она верила и не скрывала своих чувств к князю.

Боярыня Домна Евдокеевна долго раздевалась в передней.

— Здравствуй, княгинюшка Мария Владимировна, — поклонилась боярыня, — и тебе, князь Федор Иванович, низкий поклон… Царица, светлое солнышко наше Орина Федоровна, на богомолье в Сергиевой лавре. Просит тебя с дочерью Евдокией прибыть к ней немедля. И лошадок и саночки свои за тобой послала.

Мария Старицкая бросила растерянный взгляд на своего возлюбленного. Не так она думала провести сегодняшний день. Но против царицыного приказа не пойдешь.

— Что ж, я медлить не стану. — Она хлопнула в ладоши: — Марефа, Юлия, собирайте нас в дорогу, поедем на богомолье.

И часу не прошло, а возок с кожаным верхом под охраной двенадцати всадников катился по московским улицам.

Мария Владимировна выродилась в отца — большая, тяжелая. И поступь у нее была тяжелая и ленивая. Она любила слушать грустные русские песни и лакомиться сладким. Если она и была не совсем умна, зато отменно красива и умела принять величественный, поистине королевский вид.

К монастырским воротам возок Старицкой подкатил вечером. Монастырь был незнакомый, мрачный.

— Куда мы приехали? — высунулась из возка княгиня. — Где же Сергиева лавра? — Она с беспокойством смотрела на высокие каменные стены.

Стражники ничего не ответили. Молчала и боярыня Волкова.

Стрелецкий десятник спешился, вызвал привратника и сказал ему несколько слов. Вскоре тяжелые ворота монастыря открылись, и возок княгини Старицкой въехал во двор.

Привратник закрыл скрежетавшие ворота. Тихо и пустынно было на монастырском дворе. А когда царь с царицей бывали на богомолье, все было иначе: весь монастырь был забит всяким народом. Предчувствие беды охватило молодую женщину, больно сжалось ее сердце.

У дверей низкого, длинного дома за монастырской церковью стоял архимандрит, не старый еще человек с рыжей бородой.

— Где царица? — спросила Старицкая, выбравшись из возка и освободив из медвежьего меха дочь, Евдокию.

— Скоро увидишь ее, моя лебедушка, красавица, — засуетилась Домна Волкова. — Подойди к архимандриту, тебя ведь дожидается.

Архимандрит благословил приезжих, внимательно посмотрел на княгиню Старицкую и, вздохнув, сказал:

— Пойдем со мной, княгиня Мария, а ты, боярыня, подожди нас здесь. И девочка пусть с тобой побудет.

Идти пришлось недолго. Мария Владимировна увидела еще один низкий и длинный дом, сложенный из красного большого кирпича. У дома дожидался старый инок с факелом в руках. У железных дверей в торце дома архимандрит остановился, нашел ключ, вставил его в ржавый замок.

Дверь открылась. Архимандрит сделал знак монаху, он зажег факел и стал спускаться по каменной лестнице, освещая заплесневелые ступени.

— Пойдем и мы, княгиня Мария.

— Что вы хотите со мной сделать? — крикнула Мария Владимировна. — Пустите меня, слышите, пустите! Где царица? Я хочу к царице!

— Клянусь святым крестом, — сказал архимандрит, — я не причиню зла, и через короткое время ты выйдешь отсюда. Но я должен показать тебе подземелье.

Посмотрев внимательно на него, Старицкая молча подчинилась. Архимандрит поддерживал молодую женщину на сырых, скользких ступенях.

Лестница оканчивалась небольшой площадкой из камня. Направо и налево виднелись железные двери, закрытые на пудовые висячие замки. Архимандрит открыл правую дверь.

— Освети, — сказал он монаху.

Инок вошел в темницу, яркий свет факела озарил сырые стены и каменный пол. Куча соломы в углу зашевелилась. Приподнялся человек, похожий на мертвеца. Несколько крыс метнулись по темным углам.

Княгиня Старицкая вскрикнула, закрыла лицо руками.

— Посмотри, дочь моя, к чему приводит непослушание. Не закрывай глаз… Встань! — приказал он узнику.

Человек, похожий на мертвеца, с трудом поднялся на ноги и стоял пошатываясь.

Сквозь рваную, истлевшую одежду княгиня Старицкая увидела ребра, торчавшие под желтой кожей, гноившиеся язвы и болячки. Из глубоких впадин на нее смотрели безразличные ко всему глаза.

Узник был прикован к стене двумя тяжелыми цепями, по полтора пуда каждая цепь. На каменных плитах стояла деревянная миска. Узник качнулся, поднял ее и держал в трясущихся руках, не спуская глаз с архимандрита.

— Дай похлебки, хлеба, — с трудом шевеля языком, произнес узник.

— Скоро принесут, скоро ужин, — сказал инок.

— Вши заели, — продолжал узник, — хлеба дай…

— Княгиня, дочь моя, смотри внимательно, к чему приводит непослушание. Этот человек, князь и боярин, отказался принять постриг, не захотел стать иноком, не захотел вести святую жизнь и теперь принимает муки до конца дней своих. И света божия никогда не увидит.

— Холодно! — стучал зубами узник.

— Уйдем отсюда! Не могу, уведите меня! — закричала вдруг княгиня Старицкая. — Уведите, уведите!

— Хорошо, пойдем, — помолчав, сказал архимандрит.

Он повернулся и вышел из темницы. Подождав княгиню и инока с факелом, он закрыл дверь, навесил замок и повернул ключ.

Княгиня Старицкая не помнила, как она вышла из страшного глухого подземелья, поддерживаемая архимандритом, поднялась по лестнице. Она не помнила, как очутилась в теплой большой горнице, побеленной известкой, с двумя слюдяными окнами. У одной стены стояли две кровати, напротив — лавка, около нее — стол.

Княгиня Старицкая поняла, для чего ее привезли в монастырь, и жизнь будто остановилась в ней. Казалось, что она одна в каменном мешке и где-то далеко-далеко над головой чудится светлое пятно остального мира.

— Дочь моя, — тихо произнес архимандрит, — надеюсь, ты поняла? По царскому велению ты должна принять постриг. Прими его со смирением. И тогда обещаю тебе долгую и спокойную жизнь в чистоте и молитвах… — Он долго еще говорил ей разные хорошие слова о тихой и радостной жизни в иночестве. — И дитё твое будет с тобой, и ты будешь ее воспитывать до совершеннолетия.

Мария Владимировна не сразу ответила.

— Святой отец, — прошептала она, — меня насильно выдали замуж еще отроковицей, мне тогда исполнилось тринадцать лет. Муж вскоре умер. Я совсем не видела радости в жизни. В Москве меня полюбил мужчина, он любим мною. Он хотел жениться на мне. Я была счастлива всего несколько дней. И я должна по приказу царя всего лишиться… — Старицкая заплакала, полные плечи ее подрагивали, она заламывала руки, слезы текли ручьем.

Архимандрит терпеливо ждал.

— Дочь моя, что изберешь ты, — тихо спросил он, когда рыдания княгини стали затихать, — страшную жизнь в узилище либо счастье быть божьей избранницей?

— Разве нет иного исхода? — спросила Старицкая, смотря в глаза старцу. — Скажи мне правду, святой отец, пожалей меня!

— В моем сане негоже лживить. Нет у тебя другого исхода.

— Когда я должна принять постриг?

— Сегодня, дочь моя.

— Сегодня? Это немыслимо!.. Я прошу, пожалейте меня, дайте день, только один день для моих дел! — Княгиня упала на колени.

— Невозможно, дочь моя.

— Почему?

— Я не могу нарушить царское повеление.

— Неужели царь так жесток?

— Грех так говорить, дочь моя.

— Ну, если нет, если я не в силах ничего сделать, — с отчаянием крикнула Мария Владимировна, — делайте, как велено царем.

Княгиня отвернулась к стене и замолчала.

На лице старца появилась грустная улыбка.

— Благодарю всевышнего, он вразумил тебя, — сказал он тихо. — Я иду готовить постриг…

* * *

Монастырская церковь была маленькая, но зато теплая. В церкви светло. Сотни свечей и лампад освещали иконы в золотых и серебряных ризах. Сверкали драгоценные камни.

Подсвечники и паникадила, сделанные искусными мастерами, из чистого серебра. Стены и потолок расписаны знаменитыми художниками. Иконостас, отделявший храм от алтаря, выделялся своим богатством и благолепием.

На небольшом возвышении перед алтарем, тянувшимся во всю ширину церкви, стоял архимандрит в широкой черной мантии, с клобуком на голове.

В церкви со свечами в руках молились инокини в одинаковых черных одеждах.

В сводчатой трапезной монахини раздели до тела трясущуюся от холода и страха княгиню Старицкую и надели на нее длинную рубаху из самого простого, грубого холста. Распустили ей волосы, густые каштановые пряди упали до самой поясницы.

Княгиня поняла, что больше не принадлежит себе, и находилась в безразличном состоянии. Откуда-то издалека она слышала слова настоятельницы, худой и высокой женщины, и старалась их строго выполнять. Больше для нее ничего не существовало. Она потеряла счет часам и не знала, день сейчас или ночь.

И вот раскрылись церковные двери. Княгиня распростерлась на холодных каменных плитах и медленно поползла через всю церковь к стоявшему на возвышении священнику. Ее рубаха задралась, оголила полные ноги княгини, но она не смела их прикрыть, оправить рубаху. Несколько монахинь обступили княгиню со всех сторон и закрывали ее наготу своими мантиями.

Инокини, стоявшие в церкви, запели заунывные, погребальные псалмы:

Объятия отча отверзти ми

Потщися; блудно мое

Иждих жите. На богатство

Неиждеваемое взирая

Щедрот твоих, спасе ныне обнищавшее

Мое да не презриши сердце.

Пение было страшное, душераздирающее, томящее.

Княгиня подползла к ногам архимандрита.

— Почто пришла еси сестра, припадая ко святому жертвеннику и святой дружине сей? — медленно выговаривая слова, спросил старец.

— Жития желая постнического, владыко святой, — запинаясь, произнесла княгиня.

— Обещаеши ли сохранити послушание преосвященному архипастырю и начальникам над тобой, от бога поставленным даже до конечного твоего издыхания?

— Ей-богу содействующу, владыка святый.

— Обещаеши ли пребыти в монастыре том, в нем же ты от начальства, аки от самого бога, указано будет, ничтоже себе созидая или храня, даже до конечного твоего издыхания?

— Ей-богу содействующу, владыка святый.

«Ох, если бы любимый вдруг появился в церкви и унес меня отсюда! Сейчас я смогла бы еще стать его женой», — мелькнуло в голове у княгини.

Наступил решающий миг.

Архимандрит взял из рук настоятельницы ножницы и бросил их на пол возле Марии Владимировны. Железо глухо звякнуло, но ей показалось, что ударил колокол.

«А что, если я не подам ему ножниц и откажусь от пострига? — подумала княгиня. — Нет, все равно погибну…»

— Подними и дай мне, если хочешь пострига, — сказал владыка.

Княгиня подняла ножницы и, приподнявшись, подала их владыке. Так было три раза. Три раза княгиня поднимала ножницы и вручала их владыке. Этим она подтвердила свою волю к пострижению, просила постричь ее.

И архимандрит, будто вняв наконец мольбам послушницы, в четвертый раз взял ножницы и отрезал ей четыре небольшие пряди.

— Сестра наша инокиня Марфа постригает власы главы своея во имя отца и сына и святого духа. Рцем вси о ней: господи помилуй!

— Господи помилуй! — многоголосо раздалось в церкви.

С этой минуты нет больше княгини Марии Владимировны Старицкой, королевы ливонской, а есть смиренная инокиня Марфа. Отныне она должна забыть все, что было за стенами монастыря.

Инокини, обступив новообращенную, одели ее в черные одежды.

Облаченная в широкую мантию, смиренная инокиня Марфа со свечой в руках стала на колени, простояла всю обедню и приобщилась.

Успенский-Богородицкий под Сосною женский монастырь принял под свои древние своды инокиню Марфу и дочь ее, королевну Евдокию.

Глава пятнадцатая

БОГАЧЕ СТРОГАНОВЫХ НЕ БУДЕШЬ

Степан Гурьев услышал набатный звон на реке Двине. На карбасе только что подняли парус, и город Сольвычегодск был еще на виду. Мореход решил вернуться и узнать, что произошло. Когда он прибежал на строгановский двор, Семен Аникеевич был мертв. Стражники разогнали мятежников и закрыли ворота. Загорелись соляные амбары и варничные дворы. Черный дым валил со всех сторон. Стрельцы растаскивали длинными баграми горящие дома.

У гроба убитого купца безутешно рыдала вдова Евдокия Нестеровна. Никита Строганов, бледный, растерявшийся, смотрел из окна на пожар.

— Как быть, Никита Григорьевич? — спросил Степан Гурьев. — Нужно ли мне этим днем идти в Холмогоры противу агличан?

Молодой совладелец был склонен задержать Гурьева.

— Ежели сам Семен Аникеевич приказал, — вмешался приказчик Макар Шустов, — надо его волю исполнить.

— Да, да, — заторопился Никита Григорьевич, — поезжай, Степан Елисеевич, да возвращайся поскорее, мне, сироте, без тебя тяжко придется.

— Идти так идти. — Степан Гурьев попрощался в обнимку с молодым хозяином, поклонился Макару Шустову и вернулся на карбас.

— Ежели б не Макар Шустов, оставил бы меня Никита Григорьевич в Сольвычегодске, — сказал жене Степан, налаживая на ветер карбасный парус.

А мореход Василий Чуга, отбившись вместе с солеварами от стражников, успел уйти со строгановского двора и спрятаться в речной лодье, груженной разным хлебным товаром на Холмогоры.

Через несколько дней карбас Степана Гурьева пристал к холмогорскому деревянному причалу. Места эти были хорошо знакомы Степану.

Поднявшись на угор, он окинул взглядом древний русский город. Все было по-прежнему, так же, как четыре года назад. Темные бревенчатые стены крепости с приземистыми башнями, церкви с золочеными крестами, высокие дома на Приречной улице. У самого берега темнели обширные амбары…

Было раннее утро, на безоблачном небе висело спокойное северное солнце. Купцы только открывали лавки и расставляли напоказ товары. Редкие прохожие торопились к ранней обедне. Слабый ветер шелонник лениво шевелился в листве приречных березок и чуть трогал ветряницы на крышах домов. Махнув рукой Анфисе, выглянувшей из оконца корабельной каморы, Степан Гурьев зашагал на торговую площадь.

Дом Максима Плотникова был виден издалека. Он выделялся своей добротностью. Хозяин ставил его не только для себя, но и для внуков.

Степан Гурьев невольно засмотрелся на затейливую ветряницу, изображавшую трехмачтовую лодью под парусами. Ветряница скрипнула и чуть стронулась с места, когда Степан всходил на высокое крыльцо.

Дверь в дом Максима Плотникова, как и двери всех поморских домов, была не на запоре. Несмотря на ранний час, хозяин сидел за столом и что-то записывал на клочке плотной бумаги.

Степан почувствовал резкий лекарственный запах: одна из бревенчатых стен была увешана пучками сухих трав и кореньев.

Максим Плотников и Степан Гурьев были давно знакомы.

Максим Плотников не ожидал увидеть в Холмогорах главного строгановского приказчика и не знал, радоваться ли ему или горевать.

Знакомцы, по русскому обычаю, обнялись и расцеловались. Хозяин был высок ростом, сутул, руки цепкие, длинные. В усах и бороде серебрился седой волос.

— Хозяин-то наш, Семен Аникеевич, приказал долго жить, — сказал, вздохнув, Степан Гурьев и перекрестился.

— Упокой господи его душу! — отозвался Максим Плотников и тоже перекрестился. — Вишь ведь как, а у нас того и в мыслях не было. Крепок еще был хозяин.

Гурьев рассказал все, как случилось, про мятеж и про убийство Строганова.

— Грех лихом покойника поминать, — закончил Степан, — а все ж сказать надо: жесток, как зверь лютый. Кто победнее, тех и за людей не считал, один разговор — батогами.

— Ну, а как новый-то, совладелец? — спросил изменившимся голосом хозяин.

Гурьев заметил беспокойство Максима Плотникова и понял, о чем он тревожится.

— Молодой хозяин Никита Григорьевич всех слуг старых оставил и тебя тако же, — успокоил он приказчика. — За упреждение тебя благодарит. А вдова-наследница в дела не встревает. И я вот сюда приехал по тому делу.

— Ушли они в море, Степан Елисеевич, — испуганно сказал Плотников. — Два дня прошло, как ушли.

— Как! Ты о ком говоришь?

— Да об аглицких купцах. На двух кочах они в море вышли, тайно собрались, однако я узнал — в Мангазею их путь.

Степан Гурьев задумался. Если бы на его месте случился другой человек, то, может быть, на этом все и закончилось бы. Можно было вернуться и доложить молодому хозяину, что кочи ушли в море. Но не таков Степан Гурьев, корсар Карстена Роде. Недаром в него крепко верил старик Строганов. Нет, не все потеряно, можно догнать, перехватить на пути, думал Степан. Только бы людей подобрать смелых да кочи крепкие.

— Вот что, Максим Тимофеевич, я решил за ними следом. Перехвачу, далеко не уйдут. Найди мне кочи, денег не пожалею. Людей, мореходов надобно да всякого запасу. Однако ты никому ни слова, куда и зачем. А спросят, говори — за товаром пушным пошли-де строгановские люди.

— Понял, понял, — закивал головой Плотников. — Только напрасно ты, Степан Елисеевич, не сыскать тебе агличанов в море-океане.

— Попытаюсь, авось и найду… Однако угощай, хозяин, сегодня и крохи во рту не было, оголодал я, признаться, изрядно. И молодца пошли на карбас, пусть Анфису сюда приведет.

— И Анфиса с тобой? — Хозяин широко улыбнулся. — Обгостись маленько. Пойду хозяйке скажу, вот рада будет!

* * *

В полдень холмогорский приказчик Максим Плотников и Степан Гурьев направились на реку смотреть продажные кочи.

На много протоков разбивалась на этом месте река, прорываясь между малыми и большими песчаными островками. Напротив торга пристань была сплошь заставлена разными судами. На широких деревянных барках вологодские купцы привозили хлеб, с сухонских павозков сгружали пеньку и лен. Виднелись поморские лодьи и кочи, разукрашенные затейливой резьбой.

Пройдя с полверсты, Максим Плотников и Степан свернули на узкую протоку, перерезавшую остров на две половины. На этой протоке стояло судостроительное заведение холмогорского купца Игната Лошакова. В нос ударил приятный запах свежеоструганной сосны и смолья. Под ногами валялись щепа и обрубки дерева. Подель была немноголюдна, на берегу работали десятка три мастеров и подручных.

Легкий ветерок слегка рябил студеную воду. На берегу шумели вершинами одинокие сосны. За кустарником и высокой травой Степан Гурьев увидел два малых холмогорских коча, стоявших в протоке. Корабли сразу понравились мореходу. Важно прохаживался вдоль берега, засунув руки за спину, хозяин, Игнат Лошаков.

— Купца на твои кочи привел, Игнат Михайлович. Здравствуй, как бог милует? — поклонился Максим Плотников.

— Спасибо, здравствуйте и вы… Вот мои сыночки. — Он показал рукой на темно-коричневые, просмоленные кочи: — Для себя строил, да не вышло, не собрался в море.

— Так, так. Вели, хозяин, их на берег вытащить. На ворот четверых поставь, — распорядился Степан Гурьев.

Опытный мореход сразу убивал двух зайцев. Он хотел видеть подводную часть кузова и заодно проверить: могут ли четыре человека вытащить его из воды.

Хозяин кивнул головой и позвал старшего мастера. С кочей завели крепкие пеньковые веревки на вороты, работники стали выхаживать корабли на берег. Степан Гурьев внимательно смотрел, как выходят кочи.

— Добро, — сказал он, когда показались из воды два крепких полоза, пришитых к днищу деревянными гвоздями.

Кочи медленно, чуть покачиваясь, поднимались на берег. Когда они целиком вышли из воды, Гурьев осмотрел их со всех сторон. Все ему нравилось. Кочи были легки, вместительны и, судя по обводам корпуса, мореходны. Вынув из-за сапога деревянный аршин, сложенный вчетверо, он измерил длину кораблей — оказалось восемнадцать аршин, а шириной всего пять.

Корма на треть длины корабля была покрыта палубой, в отгородке помещались люди и хранились кое-какие припасы. На носу палуба покрывала небольшое пространство, защищая коч от встречной волны.

«На таком кораблике догоню агличан, — думал Гурьев. — И по волокам быстрее управлюсь, и в море на льдину при случае подниму».

— Сколь за кочи просишь? — обернулся он к купцу Мурашкину. — Не запрашивай, торговаться не буду.

Купец усмехнулся, назвал цену. Гурьев посмотрел на приказчика, тот подумал, кивнул головой:«Сходно».

Ударили по рукам, и Степан и хозяин кочей остались довольны сделкой.

— Даю тебе три дня сроку, — сказал Гурьев приказчику Плотникову, когда они шли домой. — Подбери мореходов, купи припасов, харчей, одежонку и пищали огневые… Я сам все осмотрю.

— Сколь мореходов надобно?

— По одиннадцать на каждый коч. Прежде ко мне гони, буду со всяким говорить. Мне нужны неустрашимые, отважные… А сколь людей на тех, аглицких?

— Кочи большие, запасов всяких набрали вдосталь. И для торгу товаров немало… А людей на двух кораблях двадцать восемь.

Прошло два дня. Холмогорский приказчик Плотников выполнил приказ Степана Гурьева. Амбар на подели он завалил всяким товаром.

На кочи поставили по две мачты из крепкого дерева, и каждая оснащена одним прямым парусом. Спускались паруса вместе с реем, это упрощало работу в суровых условиях студеных морей. Как и все суда с широким днищем, кочи плохо управлялись при встречных ветрах, но зато были хороши при перетаскивании через волоки. Мореходы проверили конопатку и в некоторых местах просмолили еще раз. Для подъема якоря на носу судна устроили ворот, на корме поставили небольшую лодку.

Степан Гурьев сам осмотрел припасы, купленные Плотниковым. Все оказалось самого лучшего качества. На каждый коч шла ржаная и ячменная мука, ржаные сухари, толокно в крепких двойных мешочках, соленое мясо и соленая треска, масло и рыбий жир. Плотников купил еще по мешку гороху, немного сушеного мяса, бочонок ягоды морошки от болезней, сухие березовые дрова для обогрева и приготовления пищи. Бочонок меду на кисель.

Несколько дубовых бочонков с пресной водой были бережно уложены в кормовой части каждого из кочей. На всех мореходов куплены теплые вязаные куртки и меховая одежда. Дров взяли мало, а погоды на севере холодные, без теплой, удобной одежды поход заранее обречен на неудачу.

В Холмогорах нетрудно сыскать опытных, отважных мореходов. У Степана Гурьева остались старые друзья, и людей он брал только тех, кого знал сам, или тех, кого знали его друзья. Взял он на свой коч и Митрия Зюзю, захотевшего повидать Ледовитое море.

Кораблям дали имена: одного назвали «Холмогоры», второго «Аника и Семен». Степан Гурьев решил тряхнуть стариной и пойти кормщиком на «Анике и Семене». На втором коче кормщика пока не было.

Утром на четвертый день в избу, где жил Гурьев, пришел Васька Чуга, худой, хмурый, и стал проситься в артель.

— Как ты попал в Холмогоры? — удивился Степан. — Ведь недавно я тебя на посаде в Сольвычегодске видел. Ты на карбасе сидел, ждал кого-то. Помнишь?

— Как не помнить, — усмехнулся Васька, — однако надоело ковать железо для купцов Строгановых, а твою лодью обещанную ждать долго. Вот и решил самолично в Холмогоры ехать. Тянет на старое, Степан Елисеевич, охота на соленую водицу посмотреть. Подумал и попросил расчет у приказчика.

— Слыхал, убили Семена Аникеевича злодеи?

— Как не слыхать. Однако жалости к нему нет.

Степан Гурьев обрадовался мореходу:

— Вот что, Василий Иванович, коли охота кормщиком на «Холмогоры», иди, не обижу. Тебя знаю, не подведешь, и люди тебя знают.

Степан Гурьев очень жалел, что не застал дома своих старых друзей-корсаров: Дементия Денежкина, Федора Шубина и Василия Твердякова. Они покрутились[5] на промысел и недавно ушли из Холмогор.

Васька Чуга с душой взялся за дело. Когда Степан рассказал ему о предстоящем плавании, он еще больше обрадовался:

— Вот это по мне, за это я возьмусь! Не уйдут от нас агличане. Такие-то кочи мы на руках перенесем, ежели что. А у них и кочи большие, и навалено в них всего видимо-невидимо. Сказывали, тяжелы больно.

Чуга оказался деятельным помощником. Он отыскал оружие для мореходов: несколько пищалей, порох, ножи, копья и каждому кольчугу отличной новгородской работы.

На Бориса и Глеба[6] Степан Гурьев приготовился к походу. Он знал, сколько человек ушло в море на кочах английских купцов. Сколько и какого груза лежит в их трюмах. Однако он не знал одного: каким путем направились англичане. Попасть в Обскую губу можно морским ходом, а можно по рекам через волоки. «Как идти, чтобы наверняка перехватить аглицких купчишек?»— неотступно сидело в голове.

После долгих раздумий, посоветовавшись с товарищами, Степан выбрал путь через Чешский волок и дальше морем до Ямальской земли. Через Ямал снова по рекам и волокам до Обской губы.

Когда ветер переменился и задул от северо-запада, Степан обрадовался. «Стоят, голубчики, где-нибудь под берегом, с таким ветром далеко не уйдешь», — думал он и, вынув морской чертеж, прикидывал, в каком месте могли застрять англичане.

Анфиса помогала как могла мужу. Она осмотрела всю теплую одежду, пробовала съестные припасы. Из муки, купленной на случай зимовки, она испекла хлеб — спрашивала, вкусный ли, не прелая ли попалась мука.

Давно Анфиса не видела мужа таким деятельным и веселым. Будто море вдохнуло в него новую жизнь. А у самой Анфисы кошки скреблись на сердце. Вспомнила детишек, оставленных с сестрой, скучала, по ночам плакала. Тяжко было ей на этот раз сопутствовать мужу в морском походе. Ради детей она хотела идти к попу умолить разрешение от клятвы.

В тот день, накануне отхода, Степан Гурьев так намаялся, что вечером, вернувшись на коч, не стал ужинать, а, забравшись на постель из оленьих шкур, сразу заснул.

— Василий, не сгнила ли парусина? — вдруг во сне сказал Степан и шевельнулся.

Анфиса долго сидела недвижимо, боясь разбудить мужа. Много вспомнила и передумала она за это время. Снова увидела ханский шатер, где пятнадцать лет назад лежал раненый Степан. Лекарь-ведун со всклокоченными седыми волосами накладывал на рану чистые тряпки, пропитанные зеленой пахучей мазью. В жаровне переливались огнями раскаленные угли. Кипела какая-то жидкость в глиняном горшке, распространяя резкий запах.

Ей представилось, как Степан открыл глаза и жалко посмотрел на нее… Почти год пришлось ухаживать Анфисе за раненым, пока Степан поднялся на ноги и сделал первый шаг.

Нет, она не могла оставить Степана одного.

Наступил день отхода. На пристани собрались родные и близкие проводить в дальний путь. Пришел холмогорский голова Семен Аникеевич Дуда, вот уж тридцать лет судивший вместе с выборными судьями весь Двинский уезд.

Толстомясый поп соборной церкви, помахивая кадилом, с молитвой обошел кочи. Сладковатый дымок курившегося ладана приятно щекотал ноздри. Мореходы молились истово, испрашивая счастливого плавания.

Но вот и молебен закончен. На церковную оловянную тарелочку посыпались мелкие деньги. Мореходы бросали по денежке, редко кто копейку. Гурьев, перекрестившись, положил рубль.

После обеда погода изменилась. Стало теплее, свинцовое небо посветлело. Степан Гурьев, задрав голову, нетерпеливо поглядывал на ветряницы, он ждал попутного ветра. Наконец затрепетали листья березок, легкой рябью покрылась двинская вода. Примчался долгожданный ветер шелоник. На кочах стали поднимать паруса и выкатывать якорь. Толпа на пристани зашевелилась, заплакала, замахала шапками и платками.

Набрав в паруса ветер, строгановские кочи сдвинулись с места и понеслись вниз по великой русской реке на просторы Студеного моря. Потянулись скучные песчаные берега, заваленные плавником. Изредка встречались зеленые островки, покрытые кустарником и травой. Кое-где на золотом песке чернели деревянные избушки, доносился благовест островерхих деревянных церквей. Ребятишки собирались стайками у воды, кричали что-то и махали руками.

Мореходы были немногословны в этот день. Каждый оставил на родной земле жену, детишек или родителей и верных друзей.

Что ждет их впереди? Когда вернутся они в свои дома и вернутся ли? Всяко бывает на ледовитых морях и в полуночных странах.

Глава шестнадцатая

НА ВСЯКУЮ БЕДУ СТРАХА НЕ НАБЕРЕШЬСЯ

На третий день плавания кочи Степана Гурьева с приливом вошли в устье реки Чижи на западном берегу Канинской земли. Наступило утро. Из грязного, низкого неба сеялся мелкий холодный дождь. Шли на веслах. На четвертой версте берега сошлись, река стала узкой, всего три-четыре сажени. Два раза приходилось выходить на берег и тащить за собой кочи на бечеве. Местами ерник был очень густ, и мореходы шли в нем по пояс, ломая ветви и пригибая кусты.

Кормщики стояли за рулем, а носники отталкивались где надо баграми. Воды в реке прилив нагнал много, и кочи шли легко.

Вспуганные голосами поморов, из кустарника часто выпархивали стайки белых куропаток. Здесь было тихо, на многие версты не сыщешь человеческого жилья, не услышишь человеческого голоса. С моря доносился неутихающий гул бьющей о берег волны.

Вечером мореходы остановились, ловили рыбу, варили уху из жирных хариусов. Как только стих ветер, полчища комаров облепили людей. Они набивались в нос и в уши, слепили глаза, мешали дышать. Особенно густо комары садились на шерстяные рубахи.

Кое-как передохнув, мореходы снова тронулись в путь. Погода по-прежнему стояла пасмурная. Однако наступила ночь, а было светло.

Во все стороны расстилалась ровная бугристая тундра с небольшими холмами на севере. На темной ее поверхности выделялись белые совы, сидящие на кочках, похожие на пятна нерастаявшего снега.

Кочи шли ровно, нигде не задевая днищем. Под утро накрыл густой туман; поднявшийся ветер нагонял с моря все новые и новые молочные волны.

Наконец впереди появился долгожданный высокий крест. Он предвещал близость волока. Мореходы налегли на весла; вскоре кочи вошли в озеро, окаймленное со всех сторон пышными зарослями ивняка и высокой болотной травы, и направились ко второму кресту на противоположном берегу. Кочи уткнулись носами в берег, и Степан Гурьев прыгнул на зеленую траву, пестревшую яркими цветами.

Недавно в этом месте волокли какие-то суда: на почве глубоко вдавились следы полозьев.

Степан Гурьев, высадившись на берег, увидел на волоке большой самоедский чум. Несмотря на раннее утро, над чумом вился кудрявый дымок. Неподалеку паслось стадо оленей, возле чума виднелись деревянные санки.

Мореход застал всю семью за пиршеством. Видимо, самоеды[7] решили переходить на другое место и подкреплялись перед дорогой. Они ели сырое мясо только что освежеванного оленя. Мясо было нарезано тонкими ломтями. Самоед брал кусок полакомее, макал в кровь, забирал в рот побольше и у самых губ срезал ножом лишнее. Ели быстро, едва успев прожевать и проглотить, снова макали в кровь новые куски. Собаки сидели возле хозяев и умильно глядели им в рот, не обращая внимания на нежданных пришельцев.

Хозяин чума, завидев русских, тотчас встал, обтер губы ладонью и гостеприимно пригласил позавтракать. Однако мореходы вежливо отказались, сославшись на постный день.

За медный котел, два широких топора и десяток железных наконечников для стрел Степан Гурьев договорился с хозяином чума о помощи. Самоед обещал впрячь своих оленей в кочи и перетащить их через волок к небольшому озеру, откуда берет начало река Теша, впадающая в Тешский залив на восточном берегу Канинской земли. Мореходы выгрузили с кораблей тяжелые товары.

Самоеды, переловив оленей, привязали их к пустому кочу и выволокли его на берег. Волок был небольшой, в прилив он покрывался водой. Несмотря на удобную сырую почву, олени с трудом протащили тяжелый коч, глубоко врезавшийся полозьями в грунт. Со вторым кочем дело пошло еще хуже. «Морские сани» для оленей были необычным тяжелым возом. Они устали, заартачились и, протащив десяток саженей, стали припадать на колени и ложиться. Хозяин подбадривал животных, подрезая им хвосты.

Но вот и второй коч оказался на воде маленького озерка с прозрачной холодной водой.

Мореходы погрузили обратно снятые с кочей товары и ждали прилива.

По берегам озерка вперемежку с кустарником росла низкая зеленая трава с мелькавшими в ней красными цветками камнеломки, во множестве виднелись незабудки. По мере того как туман рассеивался и таял, открывались все новые и новые озерки, расположенные поблизости.

К полудню показалось багровое круглое солнце, просвечивавшееся сквозь облака.

Но вот пришла вода с моря, и кочи двинулись на восток. Шли на веслах. До морского берега оставалось немного, всего версты три-четыре.

Закрытое туманом, шумно плескалось море. В устье реки мореходы поставили свои кочи на якоря.

— Ветер скоро переменится, — сказал Степан Гурьев, — а пока, ребята, плавник сухой собирайте. Вишь, его по берегу рассыпано.

Анфиса работала вместе со всеми. В непромокаемых сапогах-бахилах, суконных штанах, шерстяной рубахе и меховой шапке ее не отличить от мужиков-мореходов.

На берегу вместе с плавником во множестве валялись выброшенные морем водоросли, куски губок, раковины. Недалеко от моря, на небольшом холмике, среди травы и цветов мореходы увидели оленьи черепа вместе с рогами и кусками шкуры с гривой, посаженные на колья. Рядом стояли десятка два деревянных идолов — «болванов» с лицами, обращенными к морю.

И тут же высится огромный православный крест.

Василий Чуга осмотрел со всех сторон капище.

— Рога нам ни к чему, — пробасил он, — а сидяев возьмем на дрова. Сухие бревна-то. Который раз собираюсь, да все некогда.

— Чему тебя только, Василий, родители учили! — вступился Степан Гурьев. — Разве можно людей обижать? Пусть своим богам молятся как умеют. Ты их не трогай, и они тебя не заденут. Посмотри лучше на траву, на цветы, долго теперь не увидишь.

Небольшая луговина возле «болванов» была усыпана всякими цветами. Особенно растрогал мореходов огромный куст ромашки, выросший почти у самого берега.

Природа вокруг была бедная, но это была жизнь, и, уходя во льды, тяжело расставаться и с низким ерником, и зеленой травкой, и яркими северными цветками.

На третьем часу после полудня ветер совсем стих. Отлив отодвинул морские воды. Туман сделался еще плотнее. Одежда мореходов покрылась каплями осевшей влаги. Но вот ветряницы кочей тронул чуть заметный южный ветерок.

— Приди, шелоник, приди, милый! — молили мореходы.

На этот раз молитвы были услышаны. Ветер, обойдя вокруг посолонь, задул сильнее.

— Шелоник, шелоник! — обрадовались все.

— Теперя, Митрий, мы их догоним. Мыслю я, они вперед нас не более как на два дня ушли, — посветлев лицом, сказал Степан. — Ежели они лед встретят, деваться им некуда.

— А если не встретят?

— У острова Вайгача всегда лед об это время. Побережник лед к матерой земле прижал, а шелоник опять к острову пригонит. Понятие надо иметь, льдами зажмет — беды хватишь. Как бы знать теперь, много ли льда в Карской губе?

Степан достал из-за пазухи тетрадь в кожаном переплете и, перевернув несколько страниц, прочитал:

— «От Канина Носа до Медынского заворота семь дней пути морем. От Медынского заворота до реки Кары шесть дней плавания. От Карской губы до Дальнего берега Оби-реки — девять дней. Если ветра пособные будут и льдов немного, двадцать два дня ходу до Оби».

Митрий Зюзя с почтением посмотрел на Степанову тетрадь.

Кормщики Степан Гурьев и Васька Чуга не заснули ни одной минуты. И спать не хотелось, да и комары не давали. Наступало долгожданное время. Тяжелый Канинский волок остался позади. Ветер все крепчал, туман разошелся, открылись морские дали.

Выйдя в залив, кочи подняли паруса и птицами понеслись вперед.

Степан Гурьев совсем преобразился, даже голос его стал громче. Попав в родную стихию, он чувствовал себя спокойно и уверенно.

Анфиса с улыбкой посматривала на мужа. Она понимала его состояние и радовалась за него.

Волны между тем делались все крупнее и увалистей. Малые кочи то возносило на вершину волны, то бросало вниз. Ветром несло соленые брызги внутрь коча, и постепенно парусина напиталась влагой и потемнела. Парусиной были покрыты дрова, лежавшие на стлани. Сухой и теплой была камора на корме. Там на нарах отдыхали свободные мореходы. Анфиса возилась возле камелька, топила, готовила еду.

Льдов с кочей не было видно, скрылись из глаз берега, во все стороны простиралось Студеное море. Хоть и худо было на волне, однако мореходы радовались, что нет комарья.

На третий день ветер стих, паруса обвисли, и ночью навалил густой туман. Кочи сбавили ход, пошли медленнее.

— Смотри лучше, ребята, — наказывал дозорным Степан, — лед недалеко.

Чтобы не разойтись, не потеряться кочам в тумане, дозорные перекликались, трубили в рог и били в медный котел.

Среди ночи мореходы проснулись от сильных ударов, встряхнувших корабли. Мимо проползло несколько толстых, покрытых снегом льдин. Утром туман разошелся, и впереди во множестве открылись льды. Сбитая ветром кромка льда шевелилась, льдины с шумом бились друг о друга. Встретив сплоченную перемычку льдов, волны шумели, словно прибой у скалистого берега.

Ветер изменился. Теперь он дул от запада и с каждым часом усиливался. Степан Гурьев стал искать безопасный проход через ледовую кромку. Заметив чуть севернее разрыв во льдах, он направил туда кочи. Проход медленно закрывало плавучим льдом. Покачиваясь, тяжелые льдины задевали корабли. Однако кочи благополучно прошли опасное место.

Лед не был везде одинаков. Рядом с ровными белоснежными льдинами темнели грязно-бурые. На многих льдинах между торосами виднелись озерца талой воды, казавшиеся то голубыми, то коричневыми, то зелеными.

Кое-где во льдах торчали стволы вековых деревьев.

Наступило трудное плавание. Корабли медленно двигались между льдами, мореходы помогали топорами и баграми, разрубая и расталкивая лед. Наползая друг на друга, льдины ломались, образуя небольшие извилистые разводья.

Второй коч, где был кормщиком Василий Чуга, шел следом, то отставая, то придвигаясь ближе. Если он отдалялся на большое расстояние, Степан Гурьев поджидал его. У мореходов едва хватало времени похлебать тресковой ухи, заправленной овсянкой, и пожевать хлеба.

Заметив торосистую льдину с озерком прозрачной воды, Степан Гурьев решил пополнить свои запасы. Вода оказалась пресной, вкусной. На обоих кочах наполнили водой освободившиеся дубовые бочки.

Прошло еще двое суток плавания в Ледовитом океане. На третий день вечером острый глаз Степана Гурьева заметил что-то темное на поверхности, покрытой чистым белым снегом. Подошли ближе, и Митрий Зюзя прыгнул на льдину.

— Головешки да уголья с золой из поварни выбросили, — сказал он, внимательно разглядев находку. — Недавно выбросили. Наверно, вчера. Ну, держись, ребята, скоро аглицкие кочи увидим.

Ночью спустили парус, не двигались. Лед сплотило, и ходу не было. Под утро ветер изменился, снова задул шелоник, и льдины сразу откликнулись: только что сплоченный лед разошелся, появились обширные полыньи и разводья. Кочи снова тронулись в путь.

Степан то и дело посматривал на небольшую матку-компасик в костяной оправе.

На десятый день, по расчетам Степана Гурьева, должен был открыться берег. Он влез на мачту и сидел там, несмотря на холодный, пронизывающий ветер. И все-таки берег увидел не кормщик!

— По правую руку берег! — вдруг закричал стоявший на руле Митрий Зюзя.

Степан слез с мачты и, еле шевеля замерзшими на ветру челюстями, сказал мореходу:

— Меж встока полуночник держи, как раз в Югорский Шар попадем. Как увидишь землю по носу, скажи.

Кочи шли с попутным ветром самым быстрым ходом. Льдов поблизости не было. За все время плавания Степан Гурьев, забравшись в камору, заснул безмятежным сном.

Вовремя увидели мыс Белый Нос, благополучно вошли в Югорский Шар. Благополучно миновали почти чистый от льда пролив и снова вышли в море. Англичане называли его Скифским. Погода была ясная, светило бледное, северное солнце.

Степан Гурьев хотел идти на восток, к устью реки Мутной, но пришлось сделать иначе.

— Дым в море! — вдруг снова закричал Митрий Зюзя, указывая куда-то на север.

Действительно, над чистым горизонтом лохматились чуть заметные клубы дыма.

Кормщик, прикрыв глаза от солнца ладонью, долго всматривался.

— На аглицких кочах обед готовят, — сказал он. — В обход пошли, тяжелы, видать, очень. Поворачивай, парень, на дым, — он сверился с маточкой, — как раз на полуношник выходит. Так и держи.

За сутки строгановские корабли не смогли догнать английских купцов. Их трехмачтовые кочи несли больше парусов и, несмотря на грузность, шли не хуже малых кочей. И управляла английскими кораблями, несомненно, опытная рука.

Иногда мореходы видели на горизонте либо дым, либо верхушки мачт, а в остальное время ничего не замечали.

На вторые сутки дозорный на коче «Аника и Семен» Сувор Левонтьев увидел на правой руке низкие берега. И Степан Гурьев опознал в открытых берегах южный мыс острова Надежды и северный мыс острова Большого. Между мысами хорошо был приметен вход в пролив, тянувшийся с востока на запад.

Посмотрев в свою мореходную тетрадь, Степан Гурьев решил прекратить преследование англичан. «Боятся, сукины дети, идти проливом, там течение быстрое да мелей много. И на веслах идти на больших кочах неспособно… Пусть обходят вокруг острова. А я им навстречу из пролива выйду и ударю врасплох».

У Степана Гурьева взыграла старая корсарская закваска, он стал думать, как ему способнее разбить врага.

«А пока надо отдохнуть, — размышлял он. — В проливе есть хорошее становище, закрытое от всех ветров».

И Степан Гурьев приказал рулевому повернуть на восток. За «Аникой и Семеном» повернул на восток и коч «Холмогоры».

К обеду строгановские кочи вошли в пролив. Подходила полная вода, и кочи быстро несло к берегу. Степан Гурьев давно сидел на мачте и высматривал безопасный вход в становище.

В проливе белели льдины, сидящие на мели. Поднятые приливом, плыли бревна и целые деревья с корнями.

Вот он и крест, указанный в мореходной тетради, вот Черная скала, а на ней лежит плоский камень. Между крестами и скалой — узкий вход в становище шириной всего с десяток аршин. Однако глубина вполне допускала плавание кочей. Наступила полная вода, течение остановилось.

Степан Гурьев повернул в становище. Мореходы опустили паруса и шли на веслах, так безопаснее.

Залив был небольшой, но очень удобный для стоянки кочей. В него впадала говорливая мелководная речка, несущая свои воды из пресного озера, расположенного посередине острова.

Вокруг становища росла невысокая трава, цвели цветы, а возле берегов реки зеленел низкорослый кустарник. Становище посещалось русскими мореходами и в прежние годы. В глубине залива виднелся большой деревянный крест, а немного в стороне еще два. На небольшом холме при впадении реки три белых медведя с любопытством смотрели на русские кочи.

Когда остановились и отдали якоря, Степан Гурьев подозвал к себе Митрия Зюзю.

— Обедал?

— Обедал, Степан Елисеевич.

— Съедем на берег — идти тебе высмотренем. Мне надо знать, когда агличане обогнут полуденную сторону острова. Как повернут они на полдень, возвращайся обратно. Возьми с собой Сувора Левонтьева. Вооружитесь, как надоть. Понял?

— Понял, Степан Елисеевич.

— Бояться не бойся, а опаску держи. — Гурьев крепко пожал руку Зюзе.

На берег мореходы съехали веселые… Снова под ногами твердая земля, а не палуба, шаткая, как качели. Прежде всего они разожгли на пригорке костер и, бросив в него несколько кусочков воска, окружили его, взяли друг друга под руки и принялись все вместе петь и отплясывать что-то веселое. Вероятно, такие танцы исполнялись после обильной жертвы Перуну или другому славянскому богу в давние времена.

Когда мореходы немного отвели душу, Степан Гурьев позвал всех к высокому кресту. Здесь похоронен еще в прошлом веке мореход-холмогорец Устьян Григорьев. Надпись, вырезанная на кресте, хорошо сохранилась.

Степан Гурьев прочитал Евангелие и в молитве стал благодарить бога за благополучное прибытие на твердую землю. Кормщикам в дальних, продолжительных плаваниях и зимовках часто приходилось исполнять некоторые обязанности попа. В мореходной тетради Гурьева имелись два приложения: «Чин како самому себе причастити не сущу попу» и «Мирьской погребальник».

Отдав должное небесам, мореходы разбрелись в разные стороны. Всем любопытно посмотреть своими глазами на чудесную природу острова… Ведь это доступно далеко не каждому. Все строгановские мореходы здесь впервые, а что видишь первый раз, всегда любопытно. Северное лето было в разгаре. Зеленела трава, всюду виднелись низкорослые яркие цветы.

По земле шныряли мыши-пеструшки. Над головами кричали звонкоголосые чайки и другие птицы. Неподалеку на отлогом песчаном берегу грелись на солнце моржи.

Белые медведи, встречавшие мореходов, и не думали уходить. Наоборот, к ним подошли еще два. Медвежье стадо продолжало стоять на холме, принюхиваясь к незнакомым запахам.

Глава семнадцатая

ВЕРХОМ ОНА ЕЗДИТ, КАК АЛЕКСАНДР, ОХОТИТСЯ, КАК ДИАНА, ХОДИТ, КАК ВЕНЕРА, ПОЕТ, КАК АНГЕЛ, ИГРАЕТ, КАК ОРФЕЙ

Королева английская Елизавета находилась в приятном заблуждении и даже в преклонном возрасте считала себя едва ли не первой красавицей в мире. Она чутко прислушивалась к каждому слову своих приближенных, и горе тому, кто позволил себе неуважительный отзыв о ее внешности.

Это ее главная слабость.

По нескольку раз в день она меняла платья, а на парадных выходах появлялась расшитая серебром и золотом и обильно украшенная драгоценностями. Морщинистая и раскрашенная Елизавета продолжала увлекаться танцами, стараясь обратить на себя внимание богатством и разнообразием одежды.

Однако королева умна и образованна. И когда ей приходилось решать государственные дела, умела проявить тюдоровскую[8] твердость и найти правильную линию среди сложных поворотов политики.

Сегодня королева в Ричмондском дворце ожидала Джерома Горсея, посланника московского царя Федора Ивановича.

Когда сэр Френсис Уолсингем и лорд-казначей подвели Горсея к королеве, он был ослеплен обилием драгоценностей, пришитых и навешанных всюду.

«Старуха, — подумал Горсей, глядя на ее накрашенное, нарумяненное лицо, — и к тому же урод».

Королеве в этом году исполнилось пятьдесят четыре года. И в молодости она не блистала красотой. Продолговатое лицо, большие зубы, длинный, слегка крючковатый нос. Маленькие живые глаза. Взбитые рыжие волосы, украшенные короной.

Королева милостиво приняла письмо у стоявшего на коленях посланника и выслушала приветственные слова от имени московского царя Федора Ивановича.

Джером Горсей вкратце рассказал о царских пожалованиях лондонским купцам.

— Шесть тысяч фунтов — это недурно. Вот, милорды, поистине царский подарок от московского государя: купцы наши не заслужили этого. Но я надеюсь, что они лучше обойдутся с моим слугою Горсеем, чем с несчастным Баусом… Я прошу вас наблюдать, чтобы так было, — продолжала она, обратившись к лорду-казначею и Френсису Уолсингему.

Королева развернула царскую грамоту и, рассматривая в ней украшения и буквицы, спрашивала, как читать ту или другую букву.

— Я бы скоро выучилась читать по-русски, — сказала королева.

— Прекрасный язык, ваше величество, — похвалил Джером Горсей. — Самый богатый и изящный в мире.

— Замечательно! Вы, граф Эссекс, должны выучиться. Будете читать мне московские грамоты без переводчика…

— Слушаюсь, ваше величество, — наклонил голову граф.

— Ну, а где подарки? Вы можете встать с колен, мистер Горсей.

В эту минуту она услышала из толпы царедворцев восхваления:

— Как прекрасна сегодня королева!

— Она всегда прекрасна!

— Видеть королеву — райское блаженство, а быть без нее — адская мука.

— Страсть совсем одолевает, когда думаешь о ее прелести.

— В одном ее пальце больше красоты, чем во всех дамах французского двора.

— Но сегодня королева восхитительно выглядит.

Не пропустив мимо ушей ни одного замечания, королева сказала придворным:

— Вы можете быть свободными, господа… Вы, граф Эссекс, вы, Сокфильд, вы, сэр Уолсингем, и вы, Раули, останьтесь… — Она назвала еще несколько знатных имен.

Царедворцы молча покинули комнату. Королева отпустила большую часть приближенных, боясь, что они будут что-нибудь выпрашивать из присланного московским царем. Двенадцать служителей принесли подарки, положили у ног королевы, и Джером Горсей стал рассказывать о каждой вещи.

Сначала он показал королеве четыре штуки персидской золотой парчи и два дивных платья, шитых серебром, удивительной работы. Затем широкое парадное платье белой набивной ткани, на котором было изображено сияющее солнце в полном блеске.

Королева дотрагивалась рукой до всякого подарка. Ее руки были белы и красивы. Некоторые считали, что руки — самое ценное достояние королевы.

После платья ей показали изумительной работы турецкий ковер, четыре связки по сорок черных отборных соболей, две штуки шитых золотом материй. Королева вспотела от волнения, ощупывая и оглаживая золототканую одежду, а особенно меха черных соболей. Она велела развязать связки и осматривала каждую шкурку отдельно.

Наконец, позабавившись вдосталь, она сказала:

— Госпожа Скадмор и госпожа Редклиф, сложите эти вещи и унесите в мою кладовую.

— Ваше величество, — сказал Джером Горсей, — это еще не все. Соблаговолите посмотреть в окно.

На дворе королева увидела двух кречетов, свору собак, несколько выученных для охоты соколов и ястребов.

— Замечательно! Драгоценные, истинно царские подарки! — повторяла королева. — Приказываю тебе, лорд Кумберленд, взять на себя попечение о птицах и собаках и сообщать мне каждый день об их состоянии.

— Все это стоит, наверно, две тысячи фунтов, — сказал Джером Горсей. — Но было бы хорошо, если бы лондонские знатоки оценили меха и золотошвейные ткани, а сэр Кумберленд сказал бы свое слово об охотничьих птицах.

Королева Елизавета немного призадумалась.

— Нехорошо получилось, милорды. Прошлый раз царь Федор получил от меня скромные подарки. Я послала ему сто фунтов в золоте да еще мелкой монетой. Он вернул мне подарок, считая для себя бесчестным принять его. Понятно его неудовольствие. Меня подвел лорд-казначей, из-за него мне пришлось краснеть. В следующий раз надо послать ценный подарок. Какую-нибудь занятную вещь, которую в Московии не умеют делать.

Придворные, склонив голову, промолчали. Всем была известна скупость королевы Елизаветы, и лорд-казначей был совсем ни при чем.

— Ваше величество, — с низким поклоном нарушил молчание Френсис Уолсингем, — вам следовало бы наедине поговорить сегодня с господином Джеромом Горсеем. Он вам скажет много полезного. Я ручаюсь за его честность.

— Что ж, я готова. — Лицо королевы сразу изменилось, сделалось строгим. — Я хочу остаться одна, милорды, — обернулась она к окружавшей ее знати.

Комната совсем опустела. Около королевы остались Джером Горсей и лорд Френсис Уолсингем.

Только сейчас Горсей смог оглянуться по сторонам. В комнате, где происходил прием, потолок был отделан затейливыми узорами. Лепные украшения оттенялись позолотой. Стены украшены тканями с нарисованными на них яркими цветами.

— Господин Горсей скажет вам об истинном положении в Московском государстве, ваше величество, — поклонился лорд Уолсингем.

— Неужели наконец я услышу правду об этом невозможном государстве! — В голосе королевы слышалась легкая насмешка. — Господин Горсей, скажите еще раз, прав ли был мой посол Баус?

Королева удобно уселась в мягкое кресло.

— В основном не прав, ваше величество, он больше заботился о своих прибытках, а не о вашем достоинстве. Недаром Андрей Щелкалов, один из влиятельных секретарей, сказал, что господин Баус хочет нажиться на шкурах тех баранов, что давались ему каждый день для стола. Все его действия были оскорбительны для царского величества и наносили ущерб английским купцам… Когда он разорвал царскую грамоту и написал свое наглое письмо, мы думали, что всех английских купцов посадят в тюрьму. Хорошо, что письмо попало в руки Бориса Годунова и он не дал ему хода. Но я вам говорил об этом раньше, ваше величество.

— Я еще хочу знать о правителе Борисе Годунове. На самом ли деле он пользуется большим влиянием? Почему он хочет дать нам на сохранение свои богатства?

Джером Горсей подробно рассказал о Борисе Федоровиче, о его величии и мудром управлении, о царице, его сестре, о его властной супруге и о других вещах. За семнадцать лет пребывания в Москве он узнал многое. Королева внимательно слушала, не спуская глаз с посланника.

— Почему просимая им повивальная бабка просидела год в Вологде и так и не была представлена царице Орине? — спросила королева.

— Правитель Борис Федорович вряд ли хочет, чтобы у царя Федора Ивановича были дети, — вырвалось у Горсея.

— Почему?

Джером Горсей понял, что совершил ошибку, говорить об этом не следовало. Но отступать было поздно.

— Он сам надеется занять царское кресло.

Елизавета помолчала. Губы ее тронула легкая усмешка.

— Я хочу иметь нарядное русское платье, — вдруг сказала она. — Самое нарядное.

— О-о, я буду рад доставить его вам, ваше величество… Умоляю вас держать все, что я сказал, в самой большой тайне. Иначе меня ждет немилость при дворе, а может быть, и казнь.

— Он может быть спокоен, не правда ли, милорд? — Елизавета посмотрела на лорда Уолсингема. — Мы будем хранить все тайны. Но что за человек канцлер Андрей Щелкалов? Правда ли, что он берет большие взятки от нидерландских купцов и потому настроен против англичан?

— О-о, ваше величество, Андрей Щелкалов очень сильный человек… Он хитрейший скиф, из тех, кто когда-либо жил на свете. Благодаря некоторым особенностям московских приказов он может вмешиваться в дипломатические дела.

— Я хочу знать подробнее.

— При посылке грамоты иноземному государю государственный совет определяет, каково должно быть содержание письма, затем главному дьяку посольского приказа поручается подготовить письмо. Канцлер готовит его, потом читает боярам на совете. А при переписке может ловко изменить некоторые частности… Грамоты редко, почти никогда не прочитываются вновь. Его величество царь Федор не прилагает своей руки, и тот же самый канцлер скрепляет грамоту своей подписью и царской печатью, она находится всегда при нем.

— Неслыханно, черт возьми! Выходит, последнее слово за слугой, канцлером Щелкаловым! Нет, не верю.

— Ваше величество, известно, что Щелкалов попался со своими ухищрениями и был строго наказан прежним русским царем Иваном Васильевичем. Однако он не изменил своему обычаю. Но покойный Иван Васильевич был грамотен…

— Ах да, его величество царь Федор Иванович грамоты не знает! Мне кто-то говорил об этом.

— Царь Федор, ваше величество, умеет лишь пить, есть и читать молитвы.

— Перестань, я никогда не поверю этому! — Королева помолчала. — Значит, канцлер Щелкалов против английских купцов?

— Щелкалов не один, ваше величество, — продолжал Горсей, — за его спиной стоят московские купцы. Наши льготы подрывают русскую торговлю, разоряют русских купцов. Поэтому многие важные вельможи в Москве стоят за полное равноправие всех, кто хочет торговать с Россией на Белом море.

Длинное лицо королевы покраснело.

— Но англичане первые открыли дорогу в эту дикую страну, черт возьми! — Она пристукнула кулачком по подлокотнику кресла. — Наши купцы понесли большие потери. Много погибло людей.

— Ваше величество. — Горсей приложил руки к груди, склонил голову. — Я, ничтожнейший из ваших слуг, хочу дать совет, как образумить русских.

— Я слушаю вас, Горсей.

— Надо послать десятка два больших кораблей в Двинское устье, разгромить укрепления и монастыри. Построить крепость на одном из островов в Скифском море. Наши корабли не будут пропускать в Двинское устье ни одного иноземного купца. И тогда торговля драгоценными соболями в наших руках…

— Но это война, — перебила королева. — У меня нет денег на войну. Вы хотите ограбить меня. Сколько денег вы вытащили из моего тощего кошелька, лорд Уолсингем, для раскрытия коварных заговоров проклятой гадюки Марии Стюарт?

— Однако теперь, ваше величество, опасного противника английской короны нет на свете. Заговорами против вашей жизни и благополучия государства Мария привела себя на эшафот. Ее сообщники казнены. Заговорщики утихомирились. Деньги, отпущенные из королевской казны, с божьей помощью оправдали себя…

— Нет, нет, я не дам на ваши затеи ни одного пенса! Как можно говорить об этом? Филипп, король испанский, готовит корабли для вторжения в Англию. Вы мне сами твердили каждый день, милорд, об опасности. Нам надо готовиться к кровавой схватке с могучим и хитрым врагом. Нет, когда над небом Англии нависла беда, я не могу думать ни о чем другом. Мне не хватает денег для снаряжения кораблей, которые я готовлю против испанцев… Сейчас надо вывозить из России как можно больше пеньковых канатов и корабельных мачт. Вы должны помочь в этом, Джером Горсей, мой верный слуга.

— Ваше величество, я не пожалею ни сил, ни денег… Но, ваше величество, если мы, ваши верные подданные в Московии, сами снарядим корабли и захватим остров в Скифском море…

— Нет, нет! — Королева топнула ногой, снова покраснела. — Я запрещаю вам. Англия в опасности, нужны пеньковые канаты и корабельный лес. Нельзя озлоблять нашего московского друга, он может стать свирепым врагом. Но я не забуду ваших смелых планов, и мы, может быть, вернемся к ним, когда наступит время. А сейчас я устала… Господа, я не хочу ссориться с царем Федором. Ответ ему должен быть вежливым, но твердым. Относительно этого дурака и негодяя Бауса нам придется слегка извиниться… Но не порочьте его в глазах московитов. Посол королевы Елизаветы не должен быть виноватым. Английских купцов в Москве надо образумить. Мне надоели постоянные жалобы лондонских ольдерменов этой компании. Они не могут навести порядок у себя в доме и хотят получать большие доходы. Мистер Горсей, вам надо проявить твердость…

— Лондонские купцы не хотят Горсея, ваше величество, — сказал Уолсингем.

Королева поднялась с кресла.

— У меня заболела голова от ваших дурацких разговоров. Умные мужчины не могут разобраться в столь простом деле!.. Клянусь всемогущим, они только способны говорить комплименты дамам и дырявить друг друга шпагами. Нет, мы, женщины, гораздо проницательнее… Повелеваю вам, милорд, решить самому дело сообразно с необходимостью.

Королева протянула для поцелуя все еще изящную белую руку, надушенную самыми лучшими благовониями.

Джером Горсей и сэр Френсис Уолсингем покинули дворец и вышли на квадратный двор, забитый королевскими телохранителями. Лорд Уолсингем принял узду из рук слуги и, сунув ногу в стремя, сказал помрачневшему посланнику:

— Не следует принимать близко к сердцу то, что вы услышали от королевы. Со временем все может измениться, мой друг. Кстати, вы не узнали про судьбу двух английских кораблей, которые я тайно отправил в плавание на новую землю?

— Не могу ручаться, что это было так, но я слышал от сибирского царевича Маметкула, что в их земле были англичане. Они плыли по реке Оби. На кораблях были пушки и порох… Царевич сказал, что те люди были одеты, как я… Он сказал еще, что татары подумали, что англичане пришли завоевывать их землю, и ночью напали на корабли, людей убили, корабли разграбили и сожгли.

— Что ж, ваша история похожа на правду… Итак, мы скоро увидимся.

Лорд Уолсингем сноровисто бросил свое тощее тело в седло и тронул поводья. За ним поскакали вооруженные слуги.

И Джером Горсей уселся на свою серую в яблоках кобылу и в сопровождении верного слуги Джонкинса направился в гостиницу «Золотая подкова».

По пути им встретилось несколько отрядов вооруженной пехоты. Стрелки под удары барабанов бодро вышагивали, поднимая густую пыль. Горсей заметил, что вместо луков, торчавших за спиной английских стрелков в прошлый его приезд, теперь виднелись огнестрельные ружья.

— Несколько тысяч стрелков охраняют Лондон. И все время королевские секретари принимают и обучают новых и новых. В Лондоне никогда не было столько солдат, — сказал Горсею ехавший бок о бок с ним слуга Джонкинс.

Джером Горсей ничего не ответил.

Молча они подъехали к «Золотой подкове», молча разошлись по комнатам, расположенным на втором этаже.

Наступило время ужинать. Горсей спустился в харчевню при гостинице. В низком помещении с деревянным потолком горел камин. Несколько горожан сидели за дубовыми столами, пили пиво и громко разговаривали. Хозяин с поклоном показал Горсею на свободное место у камина.

— Что угодно дорогому гостю?

— Жареной ветчины, паштет из оленины и две кварты пива.

Усевшись за стол, Джером Горсей задумался. Разговор с королевой не выходил у него из головы. Выходит, задуманное дело там, в Скифском море, может обернуться плохо и никто не заступится. А он-то надеялся на лорда Френсиса Уолсингема. Нет, королева Елизавета не пойдет сейчас на опасную игру…

Голова Горсея лихорадочно заработала, выискивая всякие ходы и повороты. В Москве он надеялся на всесильного правителя Бориса Годунова, но и у того было много врагов и ему приходилось ходить с опаской. «Стоит оступиться — и Андрей Щелкалов тут же схватит меня за руку». Горсей проклинал себя за слова, сказанные про повивальную бабку и Бориса Годунова. А вдруг об этом узнает правитель?! Потом он подумал, что напрасно разболтал об острове на Скифском море. Если бы королева согласилась с его предложением и послала свои корабли, то все соболиные шкурки очутились бы в королевской казне.

Джером Горсей решил подождать, посмотреть, как пройдет первое плавание в Скифском море, а пока все держать в тайне.

Хозяин принес две кварты пива. Слуга поставил на стол ветчину и паштет.

Джером Горсей ужинал вяло, без смакования.

— Проклятый францисканец! — услышал он громкий возглас за соседним столом. — Изменник! Держите его!

Загремела посуда, двое горожан навалились на скромно одетого пожилого человека с бледным лицом. Завернув ему руки за спину, связали веревкой.

— Он подговаривал нас изменить королеве и помогать испанцам! — кричал один. — Думал, мы продадим свою душу за кварту пива! Он называл королеву нечестивой развратницей!

— Этот выродок сказал, что Филипп отрубит нашей королеве голову!

Францисканец молча глядел на всех полными ненависти глазами.

В гостиницу ворвались алебардщики, позванные хозяином.

Когда францисканца с бледным лицом и разгневанных горожан увели алебардщики, хозяин сказал, обращаясь к Горсею:

— Вы, наверно, не знаете, господин, про тайные происки испанского короля Филиппа. Он засылает в Англию переодетых монахов — францисканцев и иезуитов, чтобы они уговаривали англичан-католиков поднять оружие, когда испанские войска высадятся в Англии. Но лорд Уолсингем узнал об этом. Королева издала указ: таких проповедников вылавливать и предавать суду. Наверно, этого молодчика через три дня повесят, — закончил хозяин. — Вы плохо едите, господин. Моя ветчина славится и в Лондоне.

Глава восемнадцатая

ДИАВОЛА СРЕДИ НИХ ВРОДЕ НЕ БЫЛО, А СМРАДОМ ЕГО ДЫШАЛИ

— Что делают русские, когда приезжают на новые земли? — спросил Джон Браун, высадившись на холмистый остров.

Фома Мясной помолчал, подумал, почесал затылок.

— Да что? Перво-наперво строят избу для воеводы, вторую — для попа, а третью — общую для служилых людей, а насупротив их — ссыпной амбар для хлеба, погреб для пороху и церковь. Церковь — та же изба, только с крестом на крыше… Потом и стены деревянные ставили, снаружи укрепляли рвом.

— О да, так правильно. Мы тоже поставим избу. Вот здесь будет крепость, вокруг этой маленькой речки. Из Лондона привезут много товаров, мы сделаем большой амбар и будем торговать с дикарями. Ты будешь очень богатый человек, Фома Мясной… Русские пугали нас льдами. Но по дороге мы встречали совсем мало льдов.

— Год на год не приходится, господин купец. Вон люди говорят, прошлым летом сюда вовсе проходу от льдов не было.

— Мы будем сидеть на острове в своем теплом маленьком домике и ждать. А сюда будут приезжать самоеды и продавать соболиные шкурки. Здесь они очень, очень дешевы. Во сколько нам обойдется один соболь, Фома Мясной?

— Это как выпадет счастье, господин купец. Бывает, десять копеек, а бывает, и полтину выложить придется.

— Десять копеек, полтина! — счастливо рассмеялся англичанин. — А в Холмогорах мы платим пять и восемь рублей. А за отборные шкурки — десять и больше.

Фома Мясной промолчал.

Поморы не теряли времени. Несколько человек устанавливали на берегу вороты, с помощью которых собирались вытащить на песок большие кочи. Остальные носили с кораблей бревна и доски готового дома. Все торопились — знали, что северная природа не любит шутить. В любой час может измениться ветер, и неумолимые льды станут напирать на остров.

На берег съехал и второй купец, Ричард Ингрем.

Англичане отошли подальше от места высадки и стали прогуливаться взад и вперед, о чем-то оживленно разговаривая.

«Ишь, говорят, словно утки крякают», — подумал Богдан Лучков, прислушиваясь к их разговору.

— Поздравляю тебя, Иоганн, — радостно говорил Ричард Ингрем. — Мы сделали большое дело. Путь через страшные льды пройден. Много лет пытались англичане проникнуть в эти места, и только нам удалось пересечь Скифское море и высадиться на необитаемом острове. А раз он необитаем — значит, ничей, а раз ничей — значит, наш.

— О-о, я еще не верю, что стою на собственной земле.

Ричард Ингрем принялся танцевать, затаптывая сапогами скромные северные цветы.

— Рано еще радоваться, Ричард, — остановил его приятель. — Высадиться на острове мало, надо укрепить его. Вот когда я поставлю здесь крепость, — Джон Браун показал рукой, — и в амбаре у меня будет много соболиных шкурок, тогда мы будем чувствовать себя на этой земле отлично.

— Надо перезимовать. Зимовка закрепит наши права. Английская королева сможет защитить своих подданных, поселившихся на необитаемом острове.

— Что ж, не беда, перезимуем. Русские знают, как надо поступать. Никандр Мясной обещает, что весной сюда приедут много дикарей и привезут соболиные шкурки… Только слушай, Иоганн, — Ричард Ингрем круто повернулся, — мы здесь будем терпеть много лишений, и я думаю, будет справедливо, если все соболиные меха мы возьмем себе.

— Ты прав, Ричард, я тоже думал об этом. У нас есть уже десять сороков: те, что мы купили у пустозерцев, и если мы купим еще у здешних дикарей.

— О-о, если бы нам получить по две сотни сороков! Я бы вернулся в Англию и открыл свое дело.

— Я тоже, дорогой Ричард. Пусть Джером Горсей не думает, что нашел дураков. Каждый должен заботиться о себе. Это только справедливо.

— О да!

— Мы не возьмем в долг ни одного пенса. Все товары, отданные в обмен на меха, оплатим чистыми деньгами. И никто не скажет, что мы воры.

— Дорогой Иоганн, надо заплатить Богдану Лучкову, тогда он будет молчать и не расскажет о наших делах Джерому Горсею.

— Пусть рассказывает! — Джон Браун рубанул рукой воздух. — Джером Горсей сам обкрадывает Общество московских купцов. Если его дела узнают в Лондоне, ему не поздоровится.

— О-о!

— Надо сказать приказчику Лучкову, пусть следит за русскими мореходами, они плохо смотрят на нас, — помолчав, продолжал Джон Браун. — Надо соблюдать осторожность. У русских есть хорошая пословица: береженого и бог бережет.

— Я согласен. — Ричард Ингрем засмеялся. — Лучков и двое московитов надежные люди. Двое пустозерцев тем более. Это наши люди. А вот остальные, холмогорцы, их двадцать один человек…

— Да, ты прав… Посмотри, сколько оленей, жирные куропатки, и не надо платить за мясо. Здесь не скучно зимовать.

Англичане долго прохаживались по берегу, приятно между собой разговаривая.

К вечеру второго дня мореходы подвели дом под крышу. Один из пустозерцев, Никандр Мясной, собирался утром сложить печь. После работы в обширном недостроенном доме остались холмогорцы, все друзья, давно знакомые между собой. Остальные забрались в теплые каморы кочей, на свои постели.

— Ребята! — сказал Дементий Денежкин, старый мореход, ходивший капитаном при царе Иване Васильевиче. Он был товарищем Степана Гурьева по лихим плаваниям.

Все, будто ждали призыва Денежкина, подошли ближе, сгрудились возле морехода.

— Не нравятся мне наши хозяева, — продолжал Денежкин. — И англичане, и московский приказчик, и паче всех пустозерские купцы. Дело мореходное пустозерцы знают, спора нет, однако по речам ихним выходит, будто они разбойники, воры, одним словом. За деньги готовы отца родного продать. На кой ляд мы сюда агличан приволокли? Что они здесь делать собираются? Слыхал я сегодня разговор, будто крепость они ставить хотят и ров копать.

— И я слыхал. Крепость и амбары большие для товаров. Норовят у наших купцов перенять торговлю.

— Товары прямо из Лондона возить.

— Ихняя королева под свою руку остров возьмет.

— Пушки привезли и зелья огневого десять бочек.

— Добром не пахнет сия затея.

— По углам шепчутся, — вступил Федор Шубин. — Скрывают от нас что-то. А говорят, царские воеводы дозволили. Лжа!

— Может, они недозволенное, воровское творят, а мы им, выходит, помощниками?!

— Деньги платят, однако, хорошие.

— Да что ж деньги. Одно дело, душу пачкать неохота, а другое — и царские воеводы могут спину палками пощекотать, ежели не хуже что удумают.

— Дело наше трудное, каждый день возле смерти ходим. Однако зовут к себе дальние моря и неведомые земли. Почему так? Вокруг тебя товарищи, каждый за тебя готов жизнь отдать. И радость оттого на душе и покой. А нынче нет покоя. И море, и земля, и животные, и птицы — все возле тебя, протяни руку, возьми, а как посмотришь на хозяев да на тех, что с ними, — сердце щемит.

— Как бы получше вызнать, что купцы замыслили? Ежели на нашей земле крепость ставить — я им не работник, — твердо сказал Шубин.

— Дело говоришь, вызнать надо.

— Пусть Дементий Денежкин от всей артели спросит. Так, мол, и так. Старшим он у нас, как решит, так и сделаем.

— Ладно, мужики, — согласился Денежкин. — Я погляжу, присмотрюсь. Ежели что — прямо спрошу у Богдана Лучкова. А пока пошли, спать время.

Толкнув дверь, только вчера посаженную на петли, Дементий Денежкин шагнул на берег. Услышав позади легкий шорох, он обернулся и заметил чью-то тень, скрывшуюся за углом дома.

Денежкин, не раздумывая, бросился вслед за тенью. Как ни в чем не бывало из-за угла вышел приказчик Богдан Лучков. Денежкин едва не столкнулся с ним.

— Тьфу, черт, чуть с ног не свалил! — крикнул Лучков. — Что ты скачешь как полоумный? В пятнашки играешь?

— Думал, ошкуй. — Голубые глаза Дементия смотрели добродушно. — И нож приготовил, смотри-ка. — Он показал длинный острый нож с костяной ручкой. — А ты, Богдан Лучков, по какой нужде ночью бродишь?

— Что ж в том за укоризна? — сладко улыбался приказчик, поглаживая козлиную бородку.

Мореходы молча обступили Богдана Лучкова со всех сторон. В глазах его мелькнул страх.

— Отойди! — толкнул он Дементия Денежкина. — Уперся, будто на пень наехал. Отойди, говорю!

— Пусти его, ребята, — помедлив, посторонился Денежкин. — Пусть к своим хозяевам идет… Однако помни, Богдан, у нас есть, на севере, испокон веков свои законы. Спрячем, ежели что, в долбленый домик под дерновое одеяльце.

Богдан Лучков, не оглядываясь, пошел к кочам.

Дементий Денежкин славился среди холмогорских мореходов твердым характером, отвагой, умением. Во времена царя Ивана Грозного он отлично командовал кораблем корсаров «Царица Анастасия». Недавно ему исполнилось шестьдесят лет, и он отказался от кормщицких дел, ссылаясь на ослабевшее здоровье.

А в сей год Богдан Лучков соблазнил его большим заработком: детей и внуков у него было много.

— Видали, ребята, хорош гусь, — кивнул Денежкин вслед московскому приказчику. — У нас таких дел промежду себя не бывало, чтоб друг за дружкой подглядывать да подслушивать. Видать, и правда темные люди хозяева наши. Будем уши востро держать. А теперь спать.

И мореходы потянулись к кочам.

Ветер нагнал с запада тучи. Солнце едва просвечивало и казалось бледным мохнатым шаром. Тучи всё сгущались и совсем закрыли солнце. Сразу потемнело. Не успели холмогорцы заползти в каморы, как пошел дождь, мелкий, нудный.

Прошло еще немного времени. Дождь перестал накрапывать, ветер разнес тучи, и низкое полуночное солнце окрасило сказочными красками дом на берегу, корабли и низкий берег, уходящий далеко на восток.

По западинкам и небольшим лужайкам вновь запестрели яркие крупные цветы, свернувшие во время дождя свои венчики. И трава стала ярче и зеленее.

Начиналось утро. К речке подошли олени и стали пить воду. Мягко взмахивая крыльями, к озеру пролетела белая сова. В глубине острова раздался тоскливый волчий вой.

На берегу появились новые люди. Они пришли с юга в тот ранний утренний час, когда сон самый крепкий.

Митрий Зюзя и Сувор Левонтьев оказались в лагере английских купцов по приказу Степана Гурьева. Не выказывая себя, они должны все разведать и донести кормщику.

Тихо переступая ногами, обутыми в мягкие бахилы, они обошли со всех сторон бревенчатый дом, заглянули внутрь через оконце. На широких половицах виднелись желтые, свежие стружки и мелкая щепа. Митрий Зюзя сосчитал венцы, смерил шагами стены. Дом был добротный и совсем не похожий на низенькие избушки из плавника, в которых жили русские мореходы, когда случалось зимовать на берегах Студеного моря.

— Смотри-ка, петли железные на двери поставлены, — удивился Сувор Левонтьев. — Денег, видать, у купцов много.

— Две горницы и подпол сделаны. А вот здесь печь будут ставить.

Мореходы с любопытством осмотрели избу и тихонько вышли наружу, притворив за собой дверь.

Митрий Зюзя то и дело нагибался и рассматривал яркий ковер под ногами. Его радовала каждая травинка, каждый цветок.

— Цветочки-то, цветочки! Топтать жалко! — приговаривал он, поднимая заскорузлыми пальцами примятые цветы.

Взглянув на море, поморы обомлели. Волшебное полуночное солнце залило кровью белоснежные льдины и сделало море темно-зеленым. Подгоняемые ветром, кровавые льдины медленно проплывали мимо острова на восток. Пройдя невидимую границу, они смывали полуночный багрянец и снова делались белыми, как лебеди.

Большие, морского хода кочи, стоявшие на берегу за линией прилива, поморам понравились. Корабли стояли на катках и в любую минуту могли быть спущены в море. Корму подпирал деревянный брус толщиной в четверть.

На кочах по три мачты, доски хорошо обструганы и залиты в пазах варом. Паруса убраны и спрятаны. Митрий Зюзя заметил на бортах много царапин, полученных во льдах. А в некоторых местах черная осмолка была вовсе содрана.

«Были во льдах, — отметил про себя Зюзя, — однако не в столь тяжелых, как мы».

Вблизи кораблей на песке лежали выгруженные товары в ящиках и мешках, покрытые от дождя смоленой парусиной.

Мореходы обошли корабли два раза и разглядели все самым лучшим образом.

Сувор Левонтьев толкнул в бок Зюзю и показал на дым, потянувшийся из трубы на корме ближнего коча.

— Охолодали поморяне, печь топят, — сказал он. — Нам уходить надо, пока спят.

Митрий Зюзя не успел ответить.

Наверху хлопнула крышка люка. Мореходы прижались к кузову.

— Рано еще, — сказал кто-то хриплым со сна голосом.

— Пойдем досыпать… А что тебе сказал — помни: следить в оба глаза. Ежели что, жалеть нечего, скажем — ошкуй либо волки задрали.

— Ладно, Богдан Лучков, это мы могим… Смотри, прибылая вода пошла.

— Ну-к что ж, спать так спать.

Крышка люка снова хлопнула. И опять все стало тихо. Зашелестела, зажурчала приливная вода, и незаметно подкралось море, затопило отлогий берег.

На реке гулко всплеснулась большая рыба. Мореходы вздрогнули и схватились за ножи.

— Рыба плещется, — опомнился Митрий.

Оба облегченно вздохнули.

— Ты понял, о чем речь? — прошептал Сувор Левонтьев.

— Нет, — отозвался Зюзя. — Однако думаю, тот Богдан Лучков плохой человек. Не иначе, убивство замышляет… На большом озере опять гуся зажарим. — Он причмокнул губами. — Сколь их там облиняло, не сочтешь! И озеро и берега — всё пухом и перьями усыпано. Там и отдохнем.

— Пошли.

— Пошли.

Мореходы, оглядываясь по сторонам, выбрались из-за борта и, стараясь не шуметь, тронулись в путь.

Глава девятнадцатая

ГРЕХ ДА БЕДА НА КОГО НЕ ЖИВУТ

Двое суток прошло с тех пор, как кочи Степана Гурьева положили якоря в небольшом закрытом становище на южном берегу у входа в широкий пролив.

Митрий Зюзя и Сувор Левонтьев все еще не возвращались. Степан Гурьев был поглощен мыслями о предстоящем нападении на английские кочи. Он не сомневался, что английские купцы решили захватить один из островов близ Обского устья. Однако ветер был тот же, шелоник упорно держался на просторах Ледовитого моря. С таким ветром плыть на юг кормщики вряд ли согласятся.

Мореходы отдохнули, отоспались в спокойном становище, напились сладкой свежей воды, наловили рыбы в синем прозрачном озере. На удобном месте сложили печку из дикого камня для варки пищи, и Анфиса готовила еду на чистом воздухе.

После высадки на остров Анфису охватила тоска. Она плакала по ночам, видела страшные сны. Работу выполняла бездумно, одними руками. От мужа скрывала свои чувства, видя, что он увлечен предстоящим делом. Однако на этот раз Анфиса его не одобряла.

И Василий Чуга ходил мрачный, не разговаривал с товарищами и думал про свое. Он знал, что недолго ему осталось смотреть на ясное солнышко, слышать людской говор… Приказные в Сольвычегодске рано или поздно вызнают, кто убил купца Семена Строганова. Василий был молод и хотел жить. И еще мучила совесть: ведь он воспользовался доверчивостью Степана Гурьева и ничего не сказал ему о своих делах. Он утешался мыслью о предстоящем нападении на английские кочи. Уж здесь он покажет свою удаль и храбрость… Пусть в бою прольется его кровь, пусть убьют, так будет даже лучше. Он решил просить Степана Гурьева назначить его на самое опасное дело.

В первый же вечер, бродя в задумчивости по берегу, Василий Чуга неожиданно встретился с ошкуем. И он решил испытать судьбу. «Пойду на медведя, — сказал он себе. — Если задерет, значит, так на роду написано. Не тронет медведь, останусь жить — будет легче». Нож, висевший у пояса, он решил в дело не пускать. И Василий Чуга, сжав кулаки и твердо ступая по земле, шел на медведя. Когда до зверя оставалось три шага, ошкуй не выдержал, повернулся и побежал прочь.

После встречи с медведем в нем пробудилась надежда. Васька стал слышать вскрикивания чаек и голоса товарищей. Мир будто ожил, пробудился от спячки, стал ощутимым и снова желанным.

На третий день мореходы проснулись рано, вышли на берег, всех волновала судьба разведчиков.

Василий Чуга первый увидел Митрия Зюзю и Сувора Левонтьева. Они были еще далеко, на соседнем холме. Утреннее солнце осветило их едва видимые темные фигурки.

— Аглицкие кочи на берегу, — выпалил запыхавшийся Митрий Зюзя: увидев собравшихся мореходов, он последние полверсты бежал. — Избу строят, бревна с собой привезли. Мореходов много…

— Вот тебе раз! — Степан Гурьев не знал, что и думать.

На острове Надежды избу англичане строят, да еще на северной стороне. В его голове подобное не укладывалось. Наконец он понял: англичане хотят захватить остров Надежды потому, что он ближе от Лондона, чем река Обь. А в северную гавань могут заходить английские корабли… Опять-таки, рассуждал Степан, летом на острове собираются самоеды, и англичане могут выменивать у них меховой товар. На этом острове удобнее в случае опасности обороняться.

— Ну, ребяты, — сказал Степан, — послушаем, что еще Митрий Зюзя скажет.

Мореходы сгрудились плотной кучкой.

Митрий Зюзя рассказал все, что он видел на острове, не забыл и про разговор, услышанный на одном из кочей.

— Вроде у них свара между собой, — пояснил он, — и Богдан Лучков, ихний управитель, наказывал: «Ежели что, жалеть нечего, скажем — ошкуй задрал либо волки».

Мореходы молча переглянулись, посмотрели на Степана Гурьева.

— Вот и встретились с агличанами на одном острове, — не сразу сказал кормщик. — Я, ребяты, не знаю, что делать. Видно, и нам зимовать здесь придется. Место неплохое. — Степан посмотрел вокруг. — В драку лезть, кровь христианскую проливать, не разобравшись, воздержусь. Надо узнать, кто из поморян наших, из холмогорцев, на той стороне. Можно и добром все уладить. А избу да баню мы сумеем из плавника выстроить, леса по всему острову море навалило много.

Степан Гурьев пока сам не знал, как можно выполнить приказ купцов Строгановых, не проливая крови. Но подспудное чувство подсказало ему: торопиться не следует. И он, может быть, первый раз в жизни растерялся.

Мореходы молчали, ждали слова кормщика. Народ собрался крепкий, ко всему привычный, сильный, предприимчивый. Все знали, зачем они здесь, и ждали драки с англичанами.

— Кочи пусть на воде стоят, может быть, еще пригодятся, — после долгого раздумья распорядился Степан. — Вы, ребята, за плавником для избы ступайте.

Мореходы разошлись, а Степан позвал жену. Он хотел посоветоваться с ней, Анфиса не раз помогала ему добрым словом. Они подошли к берегу, уселись на плавниковые бревна. У них была одинаковая одежда — оленьи малицы, беличьи шапки, бахилы. Все сделал в Сольвычегодске один и тот же мастер. Сзади даже свои мореходы не сразу их отличали. Ростом они одинаковы.

— Что посоветуешь, Анфиса? — спросил Степан.

— Ты правильно решил. Не торопись, посмотри, подумай… Я одного боюсь, — помолчав, продолжала она. — Семен Аникеевич убит, а он тебе верил и за тебя стоял. Как будет при Никите Григорьевиче? Вдова Евдокия Нестеровна в твоем деле не заступница. Одно хорошо знаю: напрасно ты Макара Шустова старшим оставил. Плохой он человек.

— Я и сам казнюсь, да что теперь делать.

— Ты прав… Нехорошо на душе у меня, Степан. Прошу, не проливай крови. Обойдись, если можно. Плохого жду.

Анфиса взяла руку мужа и держала ее в своей.

— Осмотрись, Степушка, разузнай, — продолжала упрашивать Анфиса.

— Да разве я против? И сам так думаю.

— Завяжется драка, — тихо говорила Анфиса, — убьют человека, и не дай бог, аглицкого купца. Дело заварится большое. Заступится ли за тебя молодой Строганов? Чаю я, не заступится. Ежели отречется от всего, тогда беда. Тебя убивцем посчитают. Разве поверят, что ты по приказу Семена Аникеевича дело делал? Ох, Степан, Степан, болит мое сердце!

Степан Гурьев обнял жену и стал ее успокаивать. Себе он дал слово быть осторожным и не допускать кровопролития. Слова Анфисы запали ему в душу.

Посидев немного с мужем, Анфиса ушла готовить мореходам обед, а Степан сидел и думал. Понемногу его мысли приняли другое направление. Он вспомнил про самоедов. Они могли приехать на остров и встретить англичан, а этого больше всего не хотел кормщик. В мореходной тетради было записано, что самоеды с большого острова и с матерой земли выходят к реке Песчанке. «Где река Песчанка, — думал Степан, — надо ее посмотреть: может быть, самоеды уже здесь!»

Море шумело. Начавшийся прилив тащил к берегу плавник. Степан заметил большое дерево, вывороченное из земли вместе с корнями. Вместе с приливом коряга подходила все ближе и ближе. Понемногу скрывались под водой песчаные мели, расположенные вдоль берега. Прилив усиливался.

Подгоняемые ветром дождевые тучи медленно уходили на запад. Погода прояснилась, снова во всю силу горело северное солнце.

Степан Гурьев решил идти на реку Песчанку. Прихватив с собой кое-что в дорогу, вместе с Митрием Зюзей они отправились на восток от становища.

Южный берег был плоский, как пирог, высотой пятнадцать — двадцать локтей. На севере, в глубине острова, виднелись небольшие пологие холмы, покрытые мхом и травой. К морю берег обрывался круто. В прилив вода подступала к нему вплотную.

В двух местах, там, где берег выступал в море, мореход увидел галечные пляжи, не затопляемые в самую полную воду. На гальке расположились шумные и вонькие залежи моржей. Зверя было множество. Митрий Зюзя принялся было считать, но потом бросил, потому что не достало и счета.

Не раз мореходам преграждали дорогу небольшие речушки, спокойно стекавшие к морю. С тихим звоном пробивались во мхах ручейки. Тундра на острове жила полной жизнью. Спелое летнее солнце светило и день и ночь, побуждая природу торопиться. Сейчас оно крепко припекало спины мореходам. То и дело встречались белые медведи. Они паслись на лужайках, словно коровы, поедая какую-то траву и не обращая на людей внимания.

Часа через три мореходы подошли к маленькому озеру с приподнятыми песчаными берегами. Прозрачная вода отливала синевой. На озере пискливо щебетали кишевшие там птенцы линяющих гусей.

Митрий Зюзя захотел поймать одного, подержать в руках пушистенький комочек. Однако затея не удалась: птенцы, быстро загребая лапками, устремились к противоположному берегу, где, словно печная пасть, чернело отверстие, и мгновенно скрылись в этой дыре. Озеро опустело, остались только перья и пух линяющих гусей.

А Митрий в погоне за птенцами поскользнулся на мшистых камнях, упал и ушиб колено.

Степан Гурьев с любопытством осмотрел берег, место, где укрылись гусенята.

— Озеро у нас под ногами, — догадался он, — там и птенцы спрятались. Место хорошее, их ни песец, ни сова не достанут… Идти можешь, Митрий?

— Могу. — И Зюзя заковылял следом за Степаном.

К концу дня мореходы увидели закиданную камнями говорливую речку, а на берегу — высокий крест. Неподалеку виднелись остатки самоедского стойбища: кости, обрывки ремней, куски оленьей кожи, сломанные сани…

Степан Гурьев вынул из-за пазухи свою мореходную тетрадь.

— Река Песчанка, — сказал он. — На этом месте с большого острова самоеды переходят пасти оленей на наш остров. В малую воду осушается песчаный перешеек, соединяющий оба острова, — продолжал он, — и, значит, нет и течения. Агличанам об этом, наверно, рассказали.

Вечером стало прохладнее. Мореходы разложили на сухом месте костер, разожгли его. Митрий Зюзя наловил жирной рыбы в реке и принялся варить уху. Плотно наевшись, они стали подумывать, как удобнее лечь спать.

— Спать будем по очереди, — сказал Степан, посмотрев по сторонам. — Вон медведей сколько. Нас за моржей примут и съедят запросто.

— И я так думаю, — отозвался Митрий Зюзя. — Успеем выспаться. Смотри-ка… — Он показал на стайку песцов, подобравшихся к остаткам рыбы, брошенной мореходами. — Ишь ты, непуганый зверь, совсем человека не боится.

Мореходы разгребли огонь, настелили сухих прутьев на горячем месте и разожгли новый костер.

— Скажи, Митрий, — укладываясь спать, спросил Степан, — как бы ты поступил на моем месте? Подумай-ка.

— А сам ты?

— Не могу решить, от мыслей голова вспухла. Одно знаю: аглицких купцов сюда пускать нельзя. А другое — невинную кровь проливать тяжкий грех.

Митрий молчал недолго.

— С ребятами надо поговорить… с теми, что агличанам служат.

— Ну?

— Обсказать, как и что, пусть агличане одни на острове остаются. Небось взвоют.

— Так-то так, однако… Ну, а ежели нас агличане увидят и догадаются, что мы по их души? Драки не миновать.

— Разве у нас на лбу написано? — доказывал свое Митрий. — Мы сами по себе, они сами по себе… Мы на промысел за моржами — вон их по берегу сколь, — а для каких дел они пришли, нам незнаемо.

Степан Гурьев все понял. Голова бывшего корсара варила слишком прямолинейно. Он получил приказ уничтожить врага, а в таких случаях внезапность нападения часто решает дело. И Степан решил воспользоваться своим преимуществом. Он знал, где враг, и знал, что его надо уничтожить… Но что было хорошо во времена морской войны, сейчас не подходило. И Степан стал обдумывать все по-новому. Мешали комары, тучами осаждавшие мореходов. Дым костров мало помогал. Руки и лица вскоре превратились в зудящую опухоль, покрытую липким месивом раздавленных насекомых.

— С Федором поговорить надо, чать он тебе не чужой!

— С каким Федором?

— С шуряком твоим.

— Да разве он там?

— Тама, деньги кого хошь прельстят. И у меня приятели есть. Верных агличанам там не много. Из Москвы управитель Богдан Лучков, с ним двое товарищев. И двое пустозерцев-кормщиков, они всему делу голова. И дорогу агличанам указывают, и место сие они нашли. Знакомые самоеды у них есть. Оба кормщики, давно пушниной промышляют.

— Вон оно что! — сказал Степан. — Вон оно что! Федор тама. Попробуем теперя инако. — И как-то сразу успокоился. — Молодец, Митрий… — Он поудобнее улегся у костра, подложил под голову заплечный мешок. — Когда солнышко над тем мыском станет, разбуди… Что ты раньше про Федора не сказывал?

— Ты не спрашивал, а к слову не пришлось.

— Ладно.

Степан повернулся спиной к костру и сразу уснул. А Митрий Зюзя долго бродил возле костра, стараясь не заснуть, и посматривал на бледное, низкое солнце, катившееся над самым островом.

Тихо в этот полуночный час на острове Надежды.

Утром мореходы снова наварили рыбы, позавтракали и отправились в обратный путь.

Советы жены и разговор с Митрием Зюзей помогли Степану принять правильное решение. Теперь он не сомневался: надо действовать не силой, а хитростью. Надо выполнить приказ купцов Строгановых так, чтобы не идти против своей совести и против закона. И еще решил кормщик: не откладывая, идти в лагерь англичан и узнать все самому.

Был отлив. Море ушло, оставив оголенные отмели. Подходя к своему становищу, Степан увидел знакомую корягу. Она чернела на мокром песке, зацепившись корнями. Следующий прилив еще больше поднесет ее к берегу. Он осмотрел кучу плавника, собранную мореходами за его отсутствие. В нем много ровных, крепких стволов. На избу и баню вполне хватало.

Время было обеденное. Мореходы дружно таскали ложками из большой деревянной чаши Анфисино варево — жирную кашу с кусками оленины.

После обеда Степан созвал своих товарищей.

— Вот что, ребята, — твердо сказал он, — свару заводить с агличанами нам не с руки. Пусть они своим делом занимаются, а мы своим… Дом и баньку срубим. Песцов промышлять будем. Поняли меня?

— Поняли, Степан Елисеевич.

— Плавника, я думаю, хватит. Можно приступать к делу. Сначала баню сколотим, потом избу, попариться всем охота… Кто хочет, ребята, совет подать? — Степан посмотрел на своих товарищей.

— Все довольны, Степан Елисеевич, правильно ты рассудил.

Степан хотел было вместе с артелью строить баню, но потом подумал, что для постройки народу много, а главное вовсе не в бане, а в том, как он сумеет устроить дела с английскими купцами. «Отдохну часок-другой — и в дорогу, — вдруг решил он. — Чем скорее узнаю, что и как, тем надежнее».

Степан направился к берегу повидать Анфису. Она сидела возле костра и чистила рыбу.

— Пойду к агличанам, — сказал он, присаживаясь рядом с женой на черный плоский камень.

— Иди, так будет лучше, однако осторожность держи. — Анфиса встала, обняла и перекрестила мужа. Внимательно посмотрела на него. — Отдохни-ка, Степан, устал ты, по глазам вижу. Я тебя подниму, когда тень на костер ляжет. — Анфиса показала на черную полоску, тянувшуюся от креста, одиноко стоявшего на самом берегу. — И Митрию скажу.

Степан не торопясь сел в лодку и, взмахнув два раза, приткнулся к борту коча. В каморе он снял малицу, шапку, верхнее и свалился на свою постель.

Заснул он не сразу, долго лежал с открытыми глазами и думал.

Глава двадцатая

ОДНАКО МЫ НЕ ЗАПРЕЩАЕМ НИКОМУ МИРНО ПРИХОДИТЬ В ВАШИ ЦАРСТВА

После казни Марии Стюарт испанский король на весь мир объявил себя наследником и преемником английской короны и, не жалея денег, стал готовить большой флот для завоевания Англии.

Лорд Уолсингем каждый день докладывал королеве Елизавете о подготовке к походу испанских кораблей: его разведчики буквально наводнили все приморские города Португалии и Испании. Даже в окружении маркиза Санта-Крус, опытного флотоводца, стоявшего во главе всех морских дел испанского короля, притаился разведчик лорда Уолсингема.

Конечно, и в Англии немало глаз следило за действиями королевы Елизаветы. Английские католики ревностно выполняли задания папы римского, и действия их давно перешагнули границы религиозных споров.

О своих приготовлениях католик король Филипп II предупредил папу Сикста. Свое подробное письмо он закончил следующими словами: «…Одни только ветры могут воспрепятствовать флоту сему завоевать Англию, но я уповаю, что покровительство божье и благословение, которое ваше святейшество дарует ему, остановит все противоборствующие волнения…»

Поистине неисповедимы пути господни. Папа немедленно послал тайное письмо испанского короля Елизавете Английской. А на словах своему гонцу велел ей сказать, чтобы она заблаговременно готовилась к обороне и чтобы приложила все силы к тому, дабы не напали испанцы на нее врасплох. Не обольщалась, считая неприятеля не столько сильным, каков он есть в самом деле.

Зловещие слухи ползли по Европе. И чем ближе подступали сроки выхода испанской «Непобедимой армады», тем слухи становились упорнее и злее. В городах и селах говорили, что Елизавете отрубят голову по приказанию короля Филиппа на том же месте, где государыня сия повелела обезглавить королеву Марию. Другие говорили, что королеве Елизавете не будут рубить голову, а задушат как отпавшую от католической веры. Во дворце английской королевы в эти тревожные дни не было ни забав, ни развлечений. Елизавета каждый день призывала сэра Френсиса Уолсингема и требовала от него новых сведений. Ежедневно она вызывала к себе и других министров, рассылала своих приближенных на верфи, где строились новые корабли для боев с испанской армадой, и приближенные торопили строителей. Из России по-прежнему привозили пеньку и корабельные мачты. Сотни оружейных мастеров день и ночь стучали молотками, изготовляя броневые доспехи и оружие для королевских стрелков. Англия деятельно готовилась к встрече врага. И королеве и народу вторжение испанцев сулило много несчастий. Католиков, выступавших против протестантов и королевы, ловили и без сожаления предавали смерти.

«Непобедимая армада» вышла из Лиссабона 30 мая и медленно двигалась на север. Испанский флот казался в море подобным городу, состоящему из замков и крепостей. Корабли были высокобортны и внушительны на вид. Шестьдесят галионов несли на себе по сто двадцать пушек каждый. На самом малом корабле стояло пятьдесят пушек. 31 июля моряки «Непобедимой армады» увидели берега Англии, на кораблях готовились высаживать пехоту. На английскую землю должны были вступить девятнадцать тысяч испанских солдат.

3 августа на испанские корабли, отбившиеся от армады, напал знаменитый английский корсар Френсис Дрейк. Корабли у него были меньше испанских, но зато поворотливее. Адмирал Дрейк долго выбирал удобный случай, понимая, что потерять флот для Англии — значит потерять все. Испания рисковала только кораблями.

Победа осталась за англичанами. 4 августа произошло еще одно сражение, и 8 августа — последнее. Испанцы понесли большие потери.

Испанские флотоводцы решили, не высаживая солдат, идти к северу под восточным берегом Англии. Налетевшая сильная буря уничтожила и повредила много кораблей. Продолжение военных действий сделалось бесцельным, и остатки «Непобедимой армады», обойдя Англию с севера, направились в свой порт.

Прошло несколько дней. Англия торжественно отпраздновала свою победу над безжалостным и коварным врагом. Королеву Елизавету славила вся английская земля.

В конце августа похудевшая и побледневшая королева снова принимала в Ричмондском дворце Джерома Горсея.

При тайном разговоре присутствовали лорд Сесиль Берли, Френсис Уолсингем и граф Лестер.

На этот раз королева была закована в золото, словно в латы, и была похожа на индийского идола.

— Мы прошлый раз не обратили ваше внимание, господа, на одно место из письма государя Федора Ивановича… Дайте царское письмо, лорд Берли… Да, да, вот здесь он пишет, — королева показала пальцем, — прочитайте нам вслух.

— «…Кто бы ни был или кто бы из какой земли ни приехал в наше государство, — читал лорд Берли немного охрипшим голосом, — тому можно и повольно торговать, и нудить нас в том, чтобы мы в своем государстве не позволяли другим торговлю, непригоже. Прошение к тебе твоих гостей неразумно; они хотели забрать все прибытки для себя одних и не хотят никого другого допускать в наши пристанища, а это как бы для нашего государства помеха. Это статья неподходящая…»

— Довольно, — сказала королева. — Отсюда видно, что наш любезный брат Федор склонен допустить в северных портах свободную торговлю, без всяких ограничений, лишь бы платили ему таможенные сборы?!

— Да, ваше величество, выходит так, — подтвердил Френсис Уолсингем.

— Наглое письмо. Ведь англичане имеют давние права на исключительную торговлю в Белом море. Не так ли, милорды?

— Да, ваше величество.

— Англия могущественная морская держава, и с ней нельзя говорить таким языком.

— Россия независимое государство, ваше величество, и ее государь может распоряжаться в своих землях.

— А мы говорим — не может! — Королева хлопнула ладонью по платью. — Если англичане получили исключительное право торговать в северных морях, они должны защищать свое право.

— Ваше величество, — сэр Берли поклонился, — но ведь и Россия не беззащитна. Она ревностно смотрит за каждым квадратным дюймом своей земли.

— Не злите нас, милорд… Английское право должно быть превыше всего. Господин Горсей, наш верный слуга, что скажете вы? Я помню, прошлый раз вы просили принять крутые меры.

Но Джером Горсей многое передумал за время между приемами королевы. И он решил, что несвоевременное вмешательство Англии в московские дела затронет неокрепшее предприятие новой торговой компании.

— Московиты не потерпят грубого вмешательства, — запинаясь, ответил купец. — И я и мы… Может статься, что пеньковые канаты и корабельные мачты будут возить к себе нидерландские купцы.

Елизавета вскочила с кресла, лицо ее покраснело, покрылось потом, словно росой.

— Мы приказываем направить в Белое море десять, двадцать больших кораблей! — визгливо закричала королева. — Пусть они охраняют подступы к двинским портам. Ни одно судно не должно войти в эту реку и выйти из нее. И тогда, я не сомневаюсь, мой любезный брат напишет мне о своем согласии.

Министры молчали.

— Вы оглохли, упрямые мужики? Мы хотим — вы слышите, хотим! — чувствовать себя королевой на всех морях. Мы уверены, что никакой народ не осмелится совершать морские плавания без нашего государского желания. Мы не хотим угрожать нашему брату Федору оружием, но мы требуем, если он печалится о своей чести, не оскорблять нашего государского достоинства. После нашей победы над сильнейшим испанским флотом мы не видим достойных противников.

— Ваше величество, государь Федор Иванович может изгнать из своего царства всех английских купцов, и я…

— Ах, так, наглый плут!..

Королева маленькой, но твердой рукой влепила пощечину Джерому Горсею.

Посланник свалился на колени.

— Целуй руку ее королевского величества, она осчастливила тебя, негодяй, — чуть усмехнувшись, сказал граф Лестер.

— Ваше величество, ваше величество, не гневайтесь, дайте поцеловать ручку! — вопил Джером Горсей, испугавшись насмерть. — Дайте вашу ручку, прекрасная королева!

— Мы не гневаемся. — Помедлив, королева сунула свою руку посланнику.

Джером Горсей захлебнулся, покрывая ее поцелуями.

— Никогда я не видел женщины прекраснее вас, ваше величество!

— Довольно! — Показав в улыбке длинные зубы, королева отняла руку. — Мы надеемся на вашу верность. Поднимитесь с колен.

— Ваше величество, — обратился к королеве лорд Берли, переглянувшись с членами тайного совета, — нам следует сначала испытать мирные средства. Я предлагаю написать письмо русскому государю от имени вашего величества и строго предупредить о самых серьезных последствиях. Он должен пойти на уступки. И надо написать правителю Борису Федоровичу любезное письмо и просить его помощи… Я вижу лукавую душу Годунова, но вижу и его великий государственный ум. А если ваше письмо не подействует, ваше величество, тогда подумаем о более суровых мерах.

— Ваше величество, — вступил в разговор лорд Уолсингем, — надо привести к порядку наших купцов в Москве. У них нет единого мнения. Двадцать человек ведут свои дела в одиночку и не хотят знать никаких лондонских агентов. Несколько человек крестились, приняли греческую веру.

— Черт возьми, это кощунство, нельзя крестить человека дважды! — закричала королева.

— Да, но русские делают все по-своему. Благодаря нашим купцам, изменившим своей вере, в Москве знают обо всех европейских делах значительно больше, чем при отце нынешнего царя Федора. Там знают все наши порядки и правила… Не так ли, Горсей?

— Да, да, достопочтенный лорд. Многие перестали думать о пользе своего отечества.

Королева сидела в задумчивости, опустив голову.

— Мы решили так. — Она выпрямилась и строго посмотрела на своих министров. — Сэр Берли, пишите строгое письмо московскому царю. Не будем бряцать оружием, но покажем когти. Завтра вам поможет своими советами господин Горсей, он сведущ в московских делах. Мы должны по самой дешевой цене покупать пеньковые канаты и лес для постройки наших кораблей. А мы с вами, лорд Уолсингем, возьмемся за купцов. Вы согласны, милорды?

— Вы правы, как всегда, ваше величество, — отозвался лорд Берли с глубоким поклоном.

— Сегодня вечером, господин Горсей, — продолжала королева, — вы должны навестить ольдерменов Московской компании. Они досаждают нам своими жалобами.

* * *

Ольдермены Русской купеческой компании собрались в доме своего престарелого председателя Роуланда Гэйуорда. Каменный дом, выходящий окнами на пустынную набережную Темзы, был построен лет двадцать назад, когда доходы компании были высокие и она пользовалась уважением лондонского купечества.

Последние годы в Лондон стали проникать слухи о пошатнувшихся делах Русской компании.

Купцы и подмастерья в России нарушали старинные правила, вели себя свободно — без разрешения посещали русские дома, женились на русских, а иногда даже меняли и религию.

Не выдерживали и слуги. Они видели большие деньги, идущие в руки купцов, в то же время получая от компании небольшое жалованье. У слуг все чаще стало появляться желание отколоться от хозяев и завести отдельную торговлю. Для того чтобы заработать побольше денег, шли на все: воровали, доносили на товарищей, возводили клевету на неповинных людей. Московское правительство ловко использовало внутренние раздоры английских купцов, стараясь освободиться от обременительных повольностей, пожалованных еще во времена Ивана Васильевича Грозного.

В сближении с Англией русские, несомненно, извлекли немало хорошего для развития своего государства. Царь Иван получал нужное для войны оружие, порох, селитру. Из Англии приезжали разные мастера. Восприимчивый русский народ быстро осваивал все полезное и нужное. Многие преимущества и повольности для английских купцов, на которые соглашался царь Иван, укрепляли англо-русские отношения. Англичане показали дорогу другим европейцам в русские морские пристанища на Белом море, привозили много необходимого для России и вывозили излишки русских товаров.

После смерти Ивана Грозного исключительное положение англичан в России делалось ненужным и даже вредным. В сближении с Англией таилась опасность для России очутиться в положении страны угнетаемой. И дьяк Андрей Щелкалов, и Борис Годунов весьма разумно и осторожно обходили места и подводные камни, лежавшие на пути англо-русской торговли. Самое главное заключалось в том, что теперь не московиты нуждались и искали англичан, а англичане всяческими путями старались восстановить свои прежние права в России.

Льготы, пожалованные английским купцам, подрывали отечественную торговлю, русские купцы, не защищенные своим правительством, не могли соперничать с английскими купцами. Вместе с тем все больше и больше товаров стекалось на внутренние рынки и заметно возросло значение отечественного купечества.

И сейчас вместо подтверждения прежних привилегий русское правительство решило отделаться, выплатив компании шесть тысяч фунтов спорных денег и снизив пошлины. На все требования англичан восстановить исключительное право торговать через пристанища Белого моря русское правительство отвечало отказом.

Жалованная грамота царя Федора Ивановича не слишком обрадовала ольдерменов, сидевших вокруг тяжелого дубового стола в доме председателя Роуланда Гэйуорда.

В ожидании Джерома Горсея они вели откровенный разговор о будущем своей торговли. Некоторые богатые и уважаемые купцы, уставшие от непрекращавшихся убытков и воровства, говорили о необходимости распустить компанию и торговать каждому за свой страх и риск. Но большинство ольдерменов стояло за продолжение совместной торговли.

Стемнело. Слуги внесли толстые восковые свечи. Вскоре послышался стук лошадиных копыт у крыльца, и дворецкий, раскрыв двери, торжественно произнес:

— Господин Джером Горсей, посланник его величества русского царя Федора Ивановича.

Джером Горсей с независимым видом вошел в комнату, с достоинством раскланялся с купцами.

Ольдермены поднялись с места и поклонились посланнику. Председатель Роуланд Гэйуорд посадил его рядом с собой.

— По велению его величества королевы Елизаветы я хочу известить вас, уважаемые ольдермены, о пожаловании русского царя и объяснить вам то, что показалось непонятным.

— Мы слушаем вас, господин Джером Горсей, — вежливо произнес председатель. Откинувшись на спинку кресла, он стал внимательно разглядывать посланника.

— «Мы, Федор, сын Ивана, всемогущий государь и великий князь всея Руси… — Джером Горсей пропустил царские титулы, — даруем следующие милости английским купцам, а именно: сэру Роуланду Гэйуорду и Ричарду Мартину, ольдерменам, сэру Джоржу Барну, Томасу Смиту, эсквайру, Джерому Горсею…»

Рука председателя, гладившая седую бороду, остановилась.

— Позвольте задать вопрос вам, сэр Роуланд Гэйуорд, — перебил Горсея ольдермен Томас Смит, толстенький розовощекий старичок. — С какого времени господин Джером Горсей состоит в числе ольдерменов?

— Я не знаю, господа, пусть ответит сам Джером Горсей.

Посланник изменился в лице:

— Я… меня… ее величество королева назвала так. Она считает меня представителем Компании английских купцов в Москве.

— Неслыханно!.. Возмутительно! — раздалось с разных мест.

Поднялся ольдермен сэр Джорж Барн:

— Мы знаем Джерома Горсея, нашего слугу, которому временно были доверены склады в Москве. Ольдермен Джером Горсей, московский резидент, нам не известен.

— Подлец!

— Негодяй!

— Господа! — запротестовал сэр Роуланд Гэйуорд. — Прошу воздержаться от оскорблений. Кто хочет говорить?

— Я хочу, — поднялся ольдермен Ричард Сальтонстом. — Джером Горсей сам назвал себя ольдерменом и резидентом нашей компании в Москве. Он хотел обворовать нас на две тысячи рублей. Но Роберт Пикок схватил его за руку. Он вор, он не может быть ольдерменом.

— По вине Джерома Горсея, — ольдермен Томас Смит отодвинул кресло и встал, — Джона Горнби подвергли пыткам, его жарили на огне. Только вмешательство боярина Бориса Годунова спасло его от смерти. Джером Горсей, — повысил голос ольдермен, — был виновником заключения в тюрьму Джона Чаппеля. Его держали в темноте, под землей полтора года. Незадолго перед тем Горсей поклялся отомстить Чаппелю и, воспользовавшись удобным случаем, передал копию одного письма русским. Из этого письма приказные вывели заключение, что Джон Чаппель был послан шпионом. Порученные ему товары на сумму в четыре с половиной тысячи фунтов захвачены в царскую казну. — Ольдермен Томас Смит поклонился товарищам и сел на место.

— И я хочу слова, — поднялся Ричард Мартин, уважаемый всеми богатый купец с белой длинной бородой. — Джером Горсей безрассудно и нагло злоупотребил оказанными ему милостями. Он извратил смысл королевских писем, будто бы даровавших ему власть. Он взял на себя смелость отстранить нашего представителя Роберта Пикока. При этом он подписывался резидентом и объявил боярской думе, будто он приближенный королевы, телохранитель ее особы и послан королевой и Государственным советом управлять компанией. Я требую немедленно отстранить его и разоблачить перед глазами королевы.

— Не надо пускать его в Россию! — крикнул кто-то.

— Вор! Негодяй! Они вместе с Антони Маршем обкрадывали нас!

— Вы видите, господин Джером Горсей, — обратился председатель к посланнику, — компания вам не доверяет. Мы думаем, вы останетесь в Лондоне и ответите перед судом за свои действия. Для вас так будет лучше.

— Безмозглые, выжившие из ума дураки! — трясясь от злости, крикнул Джером Горсей. — Его величество царь Федор Иванович просил нашу королеву прислать ответное письмо только со мной… — И он выбежал, громко хлопнув дверью.

Ольдермены долго сидели молча, поглядывая друг на друга.

— Он наделает нам еще много хлопот, этот Джером Горсей, — нарушил молчание председатель. — У него вовсе нет совести. Недаром его боятся все англичане в России. Он очень опасен и злобен. Не лучше ли отделаться от него другим путем?.. Надо сделать подарок Андрею Щелкалову либо еще кому-нибудь из начальных людей в Москве, и тогда он долго там не задержится. Он много хвастался королеве о своих заслугах. Но ведь в царском пожаловании ни слова не говорится, что торговать в Белом море по-прежнему будем только мы, купцы Русской компании.

— Да, да, вы правы, сэр.

— Я слышал от сэра Иеронима Бауса, — сказал Томас Смит, — будто Джером Горсей показывал вельможам свою записную дощечку, на которой он отметил день и то, каким образом лорд Лестер сбросил свою жену с двух лестниц, сломал ей голову и через это сделался любовником королевы… Вот если бы об этом узнала королева или лорд Лестер!

— Нет, — поразмыслив, сказал председатель. — Горсей слишком хитер, и не стоит ставить себя под удар. Все это враки Иеронима Бауса. Мы только обратим гнев королевы на себя.

— Мы поручаем вам сделать так, как вы находите лучшим, сэр Роуланд, мы всегда верим вам, — сказал ольдермен Томас Смит.

Никто не стал возражать.

Глава двадцать первая

ЧТОБЫ, НА ТО ГЛЯДЯ, ДРУГИМ БЫЛО НЕПОВАДНО

Когда воевода Петр Мятелев прискакал в город, все было тихо и благопристойно. Тело Семена Аникеевича родственники торжественно похоронили в склепе Воскресенского монастыря. Во всех церквах отслужили панихиды. Варничные строгановские люди работали, как всегда. Но городок, казалось, застыл, притаился в ожидании грозы.

Прежде всего воевода, крупный и грузный мужчина, навестил наследника. Придерживая на боку саблю, звеня оружием, он вихрем промчался по всем горницам строгановского дома.

Никита Строганов сидел в кабинете за большим столом деда и усердно чистил пищаль. Он готовился к охоте.

— Никита Григорьевич, где ты был, когда злодеи убили твоего дядю? — поздоровавшись, спросил воевода Мятелев.

— Семен Аникеевич мне и ближним слугам приказал выйти по тайному ходу в… — Никита Строганов прикусил губу: о строгановских подземельях посторонние не должны знать. — Он хотел один разговаривать с мятежниками.

— Крепкий нрав был у покойного.

— За дерзкие речи он ударил посохом Тимоху-подварка, пробил ему грудь.

— Откуда это известно?

— Старший приказчик дознался и сказал мне.

— Степан Гурьев?

— Нет, Макар Шустов.

— А-а, варничный приказчик. А куда девался Гурьев?

— Дядя послал его в Холмогоры.

— Зачем?

— Гм!.. — замялся Никита Строганов. — Что-то по делам меховой торговли, а точно не ведаю.

Воеводе показалась странной заминка племянника. Но он не подал виду.

— А кто убил Семена Аникеевича?

— Сие неведомо мне. Народу было много, наверное человек двадцать. Всё перепачкали, грязью завалили.

— Как он был убит?

— Дубиной разбили голову.

Воевода покосился на бурые пятна на шкурах белого медведя.

— Да, это его кровь, — подтвердил племянник. — А там кровь Тимохи-подварка.

Воевода задумался.

— В Москву писали? — спросил он, уставив маленькие глазки на Строганова.

— Писали. Вся семья на совет собиралась. Великого государя царя Федора Ивановича слезно просили строго наказать злодеев, чтобы впредь никому неповадно было.

— Поспешили. Почему меня не дождались? — притопнул ногой воевода. — Теперь вот кашу расхлебывай с вами! Город свой строгановский построили… Да как через такие вороты во двор людишки прошли? А где стрельцы ваши, пушки? Ведь у вас сотни оружных деньги получают! Дозорные на стенах… Эх! Вот кого в батоги взять, шкуру спустить до самых пят.

— Мой совет, Петр Кириллович, — ухмыльнувшись, сказал Никита Строганов, — поговори со старшим приказчиком. Он человек пронырливый, хитрый. Может, и узнал что. Да зачинщиков бы к огню и к дыбе привести, авось и скажут.

— Свое дело я знаю, Никита Григорьевич, — отрезал воевода. — Что ж, счастливой тебе охоты. Я вижу, на кабана собираешься.

Окинув взглядом кабинет, он увидел на стене вместо дедовых икон могучие лосиные рога и кабаньи головы с длинными клыками. Иконы кучей лежали в углу.

Никита Строганов невозмутимо делал свое дело. Он осмотрел лук, проверил стрелы. Наточил нож. Возле его ног вертелись две собаки.

«Да, — подумал воевода, — новый хозяин не в дедушку. Аника Федорович в гробу бы перевернулся, кабы знал про иконы-то… Однако начнем дело».

Петр Мятелев твердо решил начинать с раненого подварка Тимохи. «Он стоял рядом с Семеном Аникеевичем, — думал он, — значит, видел, кто его убил». Воевода понимал, что действовать надо быстро и умело. От успеха в какой-то степени зависела и его судьба. Семен Аникеевич — это не безвестный ярыжка и не купец с ярмарки. До именитых Строгановых рукой не достать, высоко.

Прошла неделя. Все надежды воеводы Мятелева узнать, кто убийца Строганова, пошли прахом. Тимоха-подварок и под пытками никого не выдал. Он сидел в глубокой сырой яме в тяжелых цепях, рана в груди не заживала. Тимоха ослаб и едва передвигал ноги.

Пришлось начинать сначала.

«Вместе с Тимохой, — рассуждал воевода, — в кабинете Строганова было два десятка варничных людей. Значит, надо поискать среди солеваров, пустить своих людей по харчевням, может быть, кто под хмелем и развяжет язык».

От тяжелых дум у воеводы болела голова.

Во вторник вечером Петру Кирилловичу доложили, что с ним хочет говорить старший строгановский приказчик Шустов.

Воевода велел звать.

Шустов вошел неслышно, мягко, как кот, и низко поклонился.

— Садись, — показал воевода на лавку. — С чем пришел, Макар Шустов? Рассказывай. — Маленькие глазки воеводы впились в приказчика.

— Да уж не знаю, может, дело плевое. Я со многими людишками говорил, выпытывал, кто нашего хозяина Семена Аникеевича убил. Никто будто не видел… А вчера понадобились мне кузнецы-цыренщики новый цырен склепать, я и вызвал их всех. Однако трое пришли, а четвертого нет. Говорят, с того дня, как убили Строганова, никто его не видел.

— Как имя кузнецу? — насторожился воевода.

— Васька Чуга.

— Что за человек, знаешь его?

— Как не знать. Мореход, холмогорец. Женился у нас, да жонка в прошлом годе померла. Угрюмый и дерзкий человек.

— Так, так. А еще что знаешь?

— Думаю, он в Холмогоры подался… Может быть, его взял с собой старший приказчик Степан Гурьев. Он за большим делом послан.

— Куда?

— В Холмогоры, а потом в далекие студеные моря, где меховой товар дешев.

— И Васька Чуга с ним?

— Того я не ведаю, однако думать можно. Чуга мореход хороший и вместе со Степаном Гурьевым в походы хаживал.

Приказчик Макар Шустов недаром назвал имя Степана Гурьева. Он понимал, что со смертью Семена Аникеевича положение Степана в семье у Строгановых пошатнулось, а его, Макара, упрочилось. «Ведь меня, — думал Макар, — недолюбливал покойник. Он мне ходу в старшие приказчики не давал, он и Степана возвысил. Если постараться запачкать Гурьева, может быть, от него Строгановы совсем откажутся. На Никиту Строганова Степану трудно рассчитывать».

— И ты думаешь, что Степан Гурьев знал, что Васька Чуга убил Семена Аникеевича, и все-таки взял его, — медленно цедил воевода, не спуская глаз с приказчика. — Так я понял тебя?

— Уж и не знаю, как сказать, — заколебался Макар. — Может быть, не так, а может быть, и так. Степан-то Гурьев в морских разбойниках при царе Иване Грозном состоял. Царским капитаном назывался. Ему-то жизни человека лишить пустое дело. Не за грех, а за доблесть почитает.

— Эй, мужик! Что ты в этих делах понимаешь! Ему сам Грозный царь золотой на шапку повесил. Тебе того не понять: чем больше врагов царских перебьешь, тем почету больше. А другое, скажем, кого царь пожаловал, того бог простил. Вот и я, бывало, на Ливонской войне сколь голов вражеских срублю… тебе и во снях того не снилось. Человека зарубить в честном бою — это одно… Вот вы, приказчики строгановские, бьете людей до смерти, в погребах держите, на чепи тяжелые сажаете, а прав у вас нет, — вдруг разозлился воевода, — а потом жалобы в Москву шлете. Ну, да ладно, будем искать убивца, авось найдем.

— Ты бы, государь воевода, Тимоху-то через огневую пытку провел. Он бы тебе все тогда выложил.

— Как ты говоришь?

— Да вот у меня цырен прохудился. Соловарка сейчас пустует. Ты бы Тимоху-то замест рассола в тот цырен посадил, — приказчик захихикал, — небось скажет, как припечет.

Воевода задумался.

— Ладно, Макар, покажи Онуфрию солеварню. И чтоб слова никому. Понял?

* * *

Старая варница выглядела мрачно. Стены и потолок были черные от копоти. Две восковые свечи, горевшие желтым пламенем, освещали стол, лавки, принесенные из воеводского дома, и огромный железный цырен, висевший над печью.

Кроме высокого мужика Онуфрия, воеводского палача, в варнице находились еще два человека. На скамье сидел воевода Мятелев и перед ним, закованный по рукам и ногам, стоял Тимоха-подварок.

Воевода Мятелев в длинном, изрядно замызганном малиновом кафтане долго, не проронив слова, рассматривал узника.

Тимоха был худ. С его белого, изможденного лица свисала русая бородка со следами запекшейся крови. Рубаха на груди тоже была запачкана кровью.

— Смотрю я на тебя, Тимошка, и думаю: до чего живуча человеческая порода, — произнес наконец воевода. — После того как мы с тобой говаривали в последний раз, ты будто и дышать перестал. Ан нет, ныне сам на ногах стоишь. Оздоровел, гляжу, парень… Скажи-ка мне, седни станешь разговаривать по душам или, как в тот раз, будешь в молчанку играть?

— Я все сказал, — с трудом ворочая языком, ответил Тимоха.

— Значит, не хочешь? Последний раз спрашиваю!

Тимоха мотнул головой.

— Понял тебя, Тимоха… Снимай с него железа, — обернулся к палачу воевода, — раздень вовсе догола да на цырен посади, пусть погреется.

Узник испуганно посмотрел на солеварный цырен. А через мгновение глаза его потухли, и он снова опустил на грудь голову.

Палач, худощавый, сутуловатый, в холщовой красной рубахе, не торопясь расковал узника, снял с него грязное рубище… Костлявое тело Тимохи было в ранах и рубцах от прежних пыток.

— Иди туда, — легонько подтолкнул воевода узника в спину, — влезай во-он по той стремянке и садись.

Узник молча, не поднимая головы, выполнил все, что от него требовал воевода. Огромная сковорода была теплая, и сидеть на ней было приятно.

— Накаливай, Онуфрий, не теряй времени, не все Тимошке из рассола соль варить, теперь мы из него соль выпарим.

Палач положил в печь смолистых поленьев. Цырен быстро разогрелся. Тимоха вскоре не смог не только сидеть, но и стоять на горячем железе. Ему приходилось быстро перебирать ногами. Когда загорелось мясо на подошвах, Тимоха, изнеможенный прежними пытками, не выдержал:

— Не могу, дайте сойти!

— Говорить будешь? — будто нехотя спросил воевода.

— Да, да.

— Без утайки?

— Да! — кричал Тимоха, перебирая ногами, словно в безумном танце. — Да, все скажу, скорея, скорея!

В голове билась одна мысль: не свалиться бы, не упасть бы всем телом.

Воевода кивнул. Палач, косясь на пятна огненного цвета, проступившие на цырене, отбросил вилы, подхватил Тимоху под мышки и поставил на холодные сырые доски.

Взяв с полки горшок, он захватил из него на палец зеленой пахучей мази и покрыл ею сожженные ступни узника. Нестерпимая боль понемногу утихла. Палач чистой тряпкой перевязал раны.

Тимоха заплакал и стал благодарить своих мучителей. Палач взял Тимоху, словно ребенка, на руки и посадил на лавку, как раз против воеводы, а сам удалился в темный угол, будто исчез совсем.

— Кто убил Строганова?

Тимоха ответил не сразу. В варнице наступила тишина, прерываемая натужным дыханием узника. В груди у него что-то булькало и хрипело.

— Кто убил Строганова? — повторил воевода.

— Не знаю того, государь воевода.

— Не знаешь! — Маленькие быстрые глазки Мятелева сверкнули. — Вот как! На огонь его, снять повязки! — приподнявшись с лавки, крикнул он.

Гулко кашлянул невидимый в темноте палач. Послышались шаги.

— Не надо, я скажу.

Пытка огнем обессилила душу и тело Тимохи. Его трясла лихорадка. Он не мог унять дрожь. Голова тряслась, зубы стучали. Бессмысленным взором он смотрел на воеводу. Ему казалось, что все сейчас происходит во сне.

— Говори, — расслышал он грозный голос.

— Васька Чуга ударил дубиной… Дайте пить.

— Дай ему пить, — приказал воевода. — Так, значит, Васька Чуга?

— Да, да.

Палач подал ковш с холодным квасом. Тимоха сделал один глоток, и голова его упала на грудь.

— Тимоха! — позвал воевода. — Ты слышишь меня? Кто еще был с тобой?

Тимоха поднял голову и обвел бессмысленным взглядом избу.

— Где я?

Воевода не ответил. Палач засмеялся.

— Что, а? — бормотал Тимоха, словно во сне. — Вы, безумцы, терпите, когда вас объедают, когда бьют вас, когда превозносятся…

— Ну-ка, спроси у Тимохи, кто еще был с ним, хорошенько спроси.

Палач ткнул волосатым кулаком Тимоху в грудь. Подварок как-то странно повалился на бок, челюсть у него отвисла.

— Неужто помер? — удивился воевода. — Вот дьявол!

Палач поднял голову узника и выругался:

— Подох, собака!

Воевода подумал, перекрестился и подошел к двери. Открыв ее, он обернулся и сказал:

— Тимоху не бесчестить, похоронить на кладбище, там, где всех православных хоронят.

«Ну, теперь мне Москва не страшна, — думал воевода, торопясь к дому. — Убивца я нашел, а Тимоха от раны помер, жаловаться в приказ некому… Однако зверь Макар Шустов, для него человек ничто…» Воевода оступился и попал в яму с грязью. «Эх, надо бы фонарщика с собой взять, да дело тайное. Онуфрий с покойником возится».

Дорога была плохая. Темнота кромешная. Впереди виднелись слабые огоньки в домах посада. Какой-то пьяный распевал удалую песню. Лениво лаяли собаки. Воевода еще не раз оступался, задевая ногами то за бревно, то за пень. Проклиная темноту, он наконец добрался до ворот своего дома.

Глава двадцать вторая

И ВСЯКОГО ЗВЕРЯ БЫЛО НА ТОМ ОСТРОВЕ МНОЖЕСТВО

На песчаном берегу стояли два больших коча. До самых кочей заплеснул морской прилив прозрачные холодные воды. В тридцати шагах от приливной черты, на небольшой возвышенности, крепко вросли в землю бревенчатые изба и амбар. Два морехода, постукивая топорами, сколачивали баню из выбеленного ветрами плавника. Несколько чаек, пронзительно вскрикивая, носились над кучей отбросов.

Море было спокойное. Отражаясь от гладкой поверхности, северное солнце слепило глаза, лучи его заметно припекали землю. Ветра нет. Мореходы, сбивавшие баню, скинули толстые шерстяные рубахи и остались в одних полотняных.

За амбаром горел костер. Над костром жарилась туша жирного оленя, распространяя смачный запах.

— Бог в помощь, — подойдя, громко сказал Степан Гурьев.

Мореходы, разинув рты, воззрились на чужаков.

— Спасибо, — опомнился после долгого молчания тот, что был постарше, с рыжей бородой. — А вы что за люди?

— Мы-то? Холмогорские. У салмы полуденной стоим, моржа пришли промышлять.

— Федька! Сбегай Богдана Федоровича покличь, — приказал бородатый.

Федька ринулся в избу. Через минуту из дверей вывалились мореходы и стали разглядывать нежданных пришельцев.

— Здравствуйте подобру-поздорову, земляки, — подошел к ним Богдан Лучков. Он протянул руку и ласково улыбался. — Рад, очень рад встрече… Откуда и куда путь держите? — Он потряс руку Степану Гурьеву, а потом Митрию.

— И мы рады… Из Холмогор, на моржовый промысел. На сем острове животины много, соседями будем.

— Хм, да. Много ли вас?

— На двух кочах пришли.

Мореходы окружили со всех сторон Степана Гурьева и Митрия Зюзю.

— Кто, братцы, из Холмогор? Э-э, Митрий здеся! — Два здоровых мужика бросились к Зюзе, обнялись и расцеловались. — Свой, земляк. У нас в артели, почитай, все холмогорцы. Только двое из Пустозера да московитян трое.

— А это кто? — спросил Степан Гурьев, кивнув на английских купцов, подошедших к мореходам.

— Это?!. Агличане, — объяснил мужик, целовавшийся с Митрием Зюзей. — И кочи ихние, и товар ихний.

— И чего болтать, Третяк Никитушкин, коли не знаешь! — вступился Богдан Лучков. — Московского купца Свешникова кочи, а я его приказчик.

Третяк Никитушкин с удивлением посмотрел на Лучкова, но ничего не ответил.

— Степан! — крикнул высокий, широкоплечий мужик и кинулся к Гурьеву.

— Федор! Шурин любезный!

Мореходы расцеловались.

— И Анфиса, сестрица твоя, здесь, со мной, — продолжал Степан, — приходи гостить.

— Степан! — раздалось с другой стороны. — Степушка! — И трое мужиков бросились к кормщику.

Встретились бывшие корсары Ивана Грозного. Дементий Денежкин, Федор Шубин и Василий Твердяков долго обнимались со Степаном Гурьевым.

— Вот не ждали!

— Как живешь, друг?

— Помнишь, как мы с тобой?

Дементий Денежкин, старший из них по годам, поседевший и похудевший, не выдержал и заплакал.

Остальные корсары примолкли и растерянно смотрели друг на друга.

— А вы чьи будете? — повторил Богдан Лучков, воспользовавшись молчанием.

— Мы-то? — Степан Гурьев чуть подумал. — Мы-то строгановские.

— На промысел пришли либо торговать хотите?

— Уж больно ты любопытный, — засмеялся Степан Гурьев, — все сразу знать хочешь. К обеду бы позвал, мы ведь весь остров поперек прошли, проголодались… Моржа будем промышлять, лисицу и другое что. Как бог захочет.

— И мы моржей. Не тесно ли на одном острове будет? — Лучкову очень не понравилось такое соседство. — Ты кто, кормщик?

— Кормщик и доверенный человек купцов Строгановых Степан Гурьев.

— Вот что: промышлять здесь будет тот, кто раньше пришел.

— Хорошо. Сколь ты здесь дней?

— Пять, — солживил Лучков.

— А я неделю живу. Значит, вам уходить с острова… Однако мне не жалко, моржей и вам и нам хватит. Промышляйте.

Удивительно синие глаза Степана смотрели спокойно. Богдан Лучков прибавил два дня, однако ложь не пошла на пользу. Он стал соображать, что делать. Уходить с острова нельзя. Однако и вместе оставаться худо. От соседей ничего не укроешь, всё узнают, а потом разнесут по всему свету. И до Москвы дойдет, а Москва не помилует. И купцы Строгановы свою выгоду имеют, у них зубы острые. Моржей и лисиц промышляй, а за соболиный мех самому шкуру спустят. Приказчик Лучков прекрасно знал, что англичанам запрещено вести помимо таможни торговлю соболиным мехом, а тем более здесь, на севере. Указывать дорогу английским купцам к заповедным соболиным торжищам тоже тяжкое воровство. Все это Лучков знал, однако корысть в нем пересилила. Англичане обещали Лучкову большие деньги в надежде на будущие прибытки, и он выпускать из своих рук богатства не хотел. Надеялся в скором времени быть московским купцом, иметь место в гостином ряду и никому не кланяться. Если бы чужаков было только двое, Лучков не остановился бы перед убийством. Но на острове две строгановские артели. Ничего не придумав, он решил пока не выдавать своих мыслей.

— Ладно, будем промышлять вместе, — сказал он Степану Гурьеву. — Нам дружбу ломать ни к чему. Вы на полдень, а мы на полночь, остров пополам разделим. Друг другу не мешать. Разберемся. А теперь милости просим к столу отведать, чем бог послал.

Степан Гурьев поблагодарил и вместе с Митрием пошел в дом.

Пятеро мореходов из английского лагеря раньше плавали вместе со Степаном Гурьевым и уважали его за смелость и справедливость. Шестым был Федор, брат Анфисы. Остальные холмогорцы, прослышав, что Степан служит у купцов Строгановых старшим приказчиком, отнеслись к нему почтительно.

Богдан Лучков мог рассчитывать на поддержку своих московских друзей и двух пустозерцев, братьев Мясных, взявшихся за пятьдесят рублей показать англичанам дорогу.

Узнав от Лучкова, как обстоят дела, англичане испугались и не знали, что делать. На всякий случай они поставили на стол для угощения мореходов шесть пинт крепкого вина. Когда все выпили и развеселились, купцы решили посоветоваться с Богданом Лучковым. Поговорив между собой, Джон Браун обратился к Степану Гурьеву.

— Господин Гурьев, — торжественно начал он.

— Что угодно, господин купец?

— Мы посоветовались и решили дать вам пятьдесят рублей, если вы уйдете с острова на другое место. Мы хотим промышлять одни.

Сказав эти слова, Браун отвернулся и, сопя, смотрел в сторону.

Предложение было неожиданным. Отказать купцам сразу — можно возбудить подозрение. Пятьдесят рублей деньги немалые. Степан нашел выход.

— Прельстительно, — сказал он, — однако самовольно, без артели, решить не могу. Вернусь, поговорю с мужиками и дам ответ.

— Думать нечего, — вмешался Джон Браун, — пятьдесят рублей на земле не валяются… И еще дам в придаток десять пинт вина. Давай сейчас руку, будем бить, — и купец поднял свою, — об этих деньгах артели знать нечего.

— Без артели не могу, господин купец. Если все согласятся, тогда и по рукам ударим, — твердо ответил Степан.

— Если не согласен, надо ему прострелить голову. С остальными справиться легче, — сказал громко Ричард Ингрем по-английски, думая, что его Степан Гурьев не понимает. — У меня есть очень хорошее ружье. На сто ярдов я попадаю в куриное яйцо.

Но Джон Браун не согласился.

— У русских мореходов свои правила и законы на промыслах. Пусть он поговорит с артелью. В конце концов, если даже они не согласятся уйти с острова, нам наплевать. В этом году торговать с дикарями вряд ли придется. Мы заложим основу на будущее. Если сильно настаивать, можно возбудить подозрение даже у таких простаков, как русские мужики. Пусть он хорошенько выпьет, — кивнул он на Степана, — может быть, мы узнаем, что у него на уме. А если убивать, так чужими руками.

Степан Гурьев понял все до единого слова. Английский язык он не забыл. В Холмогорах ему часто приходилось иметь дела с английскими купцами. Однако он не подал виду и продолжал весело разговаривать с Федором и другими мореходами.

Под конец застолья, когда олень был съеден, кости обглоданы и вино выпито, Степан Гурьев попросил Богдана Лучкова отпустить Федора повидаться с сестрой.

Московский приказчик, чтобы задобрить Степана, не стал перечить.

— Ступай, — сказал он Федору, — погостись, даю три дня, подождем, что решит артель. А ты, Степан Елисеевич, приходи за деньгами.

— Приду, ежели артель согласна.

Отобедав, мореходы повалились отдыхать в большой горнице, а английские купцы удалились в отгороженную тесом небольшую каморку и долго там шептались.

Когда полуночное солнце разлило огненные краски на землю и причудливые облака озарились багрянцем, Степан Гурьев, Федор и Митрий Зюзя, тепло попрощавшись с мореходами, двинулись к себе домой. Их провожали друзья-корсары: Дементий Денежкин, Федор Шубин и Василий Твердяков. Шли бодро после доброго отдыха и почти не разговаривали. Только у озера, откуда вытекали обе речки, решили передохнуть. Устали ноги. Мягкие сапоги-бахилы плохо приспособлены для хождения по каменистой почве, а здесь, на острове, камней было разбросано много.

Разожгли костер, уселись возле него, подкатив большие валуны, оказавшиеся возле озера. Посидели, молча поглядывая на огонь.

— Худому делу взялись служить ребята, — вдруг сказал Степан, взглянув на друзей.

— Почему, Степан? — спросил Дементий Денежкин.

— Да уж так. Разве агличанам можно дорогу сюда указывать?

— Богдан Лучков нам объяснил, будто по царскому велению…

— Он вор, плохой человек, — строго произнес Степан Гурьев, — всех вас лжой опутал. Задумали агличане здесь свою крепость ставить.

— Так, так, — поддакнул Денежкин. — Мы тоже краем уха слыхали. Хотят агличане здесь крепость строить и ров копать.

— Аглицкий купец, тот, что помоложе, с пузом, хотел мне голову из пищали прострелить…

— Я первый ему голову отверну! — потряс волосатыми кулаками Федор.

— Нет, ребята, агличан трогать негоже. Пусть с них воеводы спрашивают, — возразил Степан.

— А здесь что нам делать? — спросил Дементий Денежкин. — Неужто смотреть сложив руки? Сам-то ты здесь как? Мы ведь знаем, ты старшим приказчиком в Сольвычегодске у Строгановых служишь.

— Строгановы меня послали. Невместно здесь аглицким купцам торговать.

— Тогда ладно, мы все за тобой. Что прикажешь, то и сделаем. Холмогорские мужики меня старшим выбрали. Кормщиками братья Мясные у нас, да к ним веры нет, слава про них худая.

— Два дня назад, — помолчав, продолжал Денежкин, — к агличанам самоеды приезжали, соболей без царского пятна привезли.

— Много ли соболей? — встрепенулся Степан.

— Полсотни сороков будет, а может, и боле. Черных лисиц сотня. Еще посулили приехать в скором времени. Никандр Мясной князька ихнего знает, вином аглицким его угощал.

На острове кричали совы и еще какие-то большие птицы. Олени подходили к озеру пить воду. Шныряли песцы, затевали между собой драки, визжали, тявкали, словно псы.

На гладкой поверхности озера плыли полуночные облака.

Степан Гурьев рассказал все, что знал, своим старым товарищам.

— Мы должны помешать злому делу, — закончил он.

— Согласны, поможем, — откликнулись корсары, — скажи, что делать.

— Надо подумать. Сейчас я не знаю. И ты подумай, Дементий, и все вы пошевелите мозгами.

Друзья помолчали.

— Помнишь, Степан, как говаривал Карстен Роде: «Врага надо бить врасплох, пока он не знает, с какой стороны на него нападут», — нарушил тишину Денежкин.

— Наш адмирал захватил «Веселую невесту» одними своими руками. Прикончил капитана и объявил, что на корабле теперь он хозяин, — сразу откликнулся Степан Гурьев.

— Потом ты стал капитаном на «Веселой невесте» и взорвал ее вместе с вражескими кораблями.

— А помнишь, как мы сражались у острова Борнхольма и одержали победу?

— Слушай, Степан, я до сих пор удивляюсь, как ты заводил наши корабли в бухту с узким входом на восточном берегу острова. Казалось, что и мышь там не проскочит.

— А тебе удалось, Дементий, на «Царице Анастасии» оставить с носом шведского адмирала Горна. Ты проскочил у него между пальцев. Помнишь? Ха-ха!..

Долго бывшие корсары сидели у потухшего костра и делились воспоминаниями.

— Однако время расходиться, — сказал наконец Степан Гурьев, поднимаясь. — Солнышко-то вон куда ушло. Ждите от меня вестей. А самое главное: ни одна душа не должна от вас услышать про этот разговор.

Мореходы поели вареной рыбы, погрызли ржаных сухарей и тронулись в путь. Одни на юг, другие на север.

Богатство острова Надежды казалось неисчерпаемым. Встречались белые медведи, стадами паслись олени, рыскали волки. От белых куропаток рябило в глазах. В реках и озерах плескалась рыба и плавали гуси и другая птица.

На земле зеленела трава, цвели цветы, все дышало обилием, и не верилось, что скоро наступит зима, пурга заметет и реки и холмы глубоким снегом.

До самого лагеря шли молча, изредка перебрасываясь словом. Степан издалека заметил сизый дымок в опаловом небе.

— Либо еду готовят, либо в бане парятся.

Прошли еще несколько верст, и перед глазами открылся залив. На гладкой, без рябинки воде отражались поморские корабли. На берегу дымилась недавно построенная баня. Горел костер, над костром висел медный котел, и в нем что-то клокотало и булькало.

Глава двадцать третья

ОДОБРЯТЬ НЕ ОДОБРЯЮ И ВИНИТЬ НЕ МОГУ

Мореходы строгановских кочей, собравшись возле бани, слушали Степана Гурьева.

— Холмогорцы нас поддержат, — закончил Степан свою повесть. — Московитян, пустозерцев и аглицких купцов ночью похватают, перевяжут, а опосля мы неволей их в Архангельск привезем. На аглицких кочах мой друг Дементий Денежкин да другой друг, Федор Шубин, да еще Твердяков Васька — каждый пятерых стоит. Привезем воров в Холмогоры — пусть царский воевода судит, а мы христианскую кровь проливать не будем. Так я говорю, ребята?

Степан Гурьев, пока шел от озера до своего становища, решил, как надо поступить с англичанами. Откладывать не имело смысла. Зимовка на острове никого не прельщала. А раз так, то каждый день был на счету.

— Так, так, Степан Елисеевич, — выступил вперед седобородый Сазон Шишка. — Воров в Холмогоры неволей повезем. На ихние деньги нам наплевать. По-божецки надоть. А ты, Федор?

— По-другому-то как, агличанам прислуживать? Не с руки, ребята… Аглицкий купец в Степана стрелять задумал, не пожалел, а мы по-божецки. Время волочить зря не буду, отобедую — и к своим… В первую ночь всех и перевяжем. Эх, — спохватился он, — пустозерцы говорили, будто снова самоеды сей день на острове будут. От вас недалече в салму река стекает, на ту реку они с большого острова в отлив переходят. Вы бы тех самоедов задержали покамест, не помешали бы.

— Сделаем, — сказал Степан, — к самоедам я сам пойду, перехватим.

Выходили на круг и другие мореходы. Дело было важное и касалось всех. В конце концов порешили так: Степан Гурьев идет на реку к самоедам. Федор, брат Анфисы, вместе с Митрием Зюзей возвращается в английский лагерь и передает Богдану Лучкову согласие строгановской артели за пятьдесят рублей переменить место промысла. Для окончательного разговора к ним в лагерь должен прийти приказчик Степан Гурьев. А Дементию Денежкину Митрий Зюзя передаст наказ Степана Гурьева — ночью же перевязать англичан и всех, кто держит их сторону.

Сразу после обеда Степан отправился к речке вместе с Васькой Чугой, понимавшим язык самоедов. Они взяли с собой немного товара напоказ и для подарков: наборы разноцветных бус, два ножа и несколько медных колокольчиков. На всякий случай вооружились пищалями, а к ним прихватили пороха и пуль.

После ухода Степана Гурьева произошло событие, повлекшее за собой тяжелые последствия.

Анфиса прошлой ночью видела во сне своего брата Федора маленьким, пятилетним. Он плакал и показывал руку с отрубленными пальцами. Из ран капала кровь. Утром Анфиса решила, что это не к добру, и закручинилась: «Как бы чего не случилось с братцем». Долго думала Анфиса и наконец надумала идти в английский лагерь вместе с мужиками. Мореходы не одобряли поступок Анфисы, однако, зная ее крепкий норов, спорить с ней не стали.

Вооружившись луками, стрелами и топорами, Федор, Митрий Зюзя и Анфиса покинули свое становище через два часа после полудня.

Тем временем Степан Гурьев и Василий Чуга подошли к реке. На правом ее берегу, на песчаном пригорке, по-прежнему стоял высокий православный крест. В нескольких шагах белели самоедские идолы и медвежьи черепа. В прошлый раз Степан Гурьев выходил к реке немного выше по течению и не видел языческого капища.

Разожгли костер и сели отдыхать. Васька Чуга был угрюм и молчалив. Он долго сидел, глядя на огонь, не обмолвившись ни одним словом.

— Степан, — вдруг сказал Васька, подняв голову, — а ведь это я убил Семена Аникеевича.

— Ты убил?! — Степан не поверил. — Не шути, Василий.

— Какие тут шутки, — недобро усмехнулся Васька Чуга, — убил вот этими руками. — Он протянул огромные жилистые руки с обломанными ногтями.

Но Степан Гурьев никак не хотел верить.

— Я ведь тогда вместе с подварком Тимохой близ Строганова стоял. Он посохом замахнулся и кричал на нас, вон-де убирайтесь. Потом острием в грудь Тимоху ударил. Я не выдержал, у меня в руках палица была, стукнул его по башке. Башка-то слабая оказалась — и в черепки…

— Эх, ты!

— Да что жалеть старого дьявола, он ведь нас не жалел.

— Да я не его, тебя жалею. Ну, а потом?

— Потом на лодью с зерном забрался, в Холмогоры она шла, а дальше ты знаешь.

— Эх, Василий, — сказал Степан, поднявшись, и бросил шапку на землю, — погубил ты себя! За Строганова тебе страшные муки принять придется. Вот вернешься…

— Не вернусь я, Степан Елисеевич. Для меня теперь дорога назад заказана. Если жить хочу, значит, на Енисей или еще далее на восток надо подаваться. Слыхал я от ребят, будто на востоке большие реки есть, а близ них и зверья и добра всякого не перечесть. Жену себе найду и помирать там буду… А может быть, перед смертью вернусь — кто меня узнает, старика! Умереть все же на родной земле охота… Вот и прошу тебя, Степан Елисеевич, отпусти меня вместе с самоедами. Одному-то в этих местах страшно оставаться. Сгибнешь.

Степан Гурьев ответил не сразу. Ему было жаль морехода, обрекавшего себя на тоскливую жизнь в чужой стороне. Но он понимал, что убийце Строганова уготовлена страшная смерть. В том, что воевода дознался, кто убил Семена Аникеевича, Гурьев не сомневался.

— Что ж, Василий, пожалуй, ты прав, держать тебя не могу. Может, и проживешь в чужих-то краях, а в своей стороне наверняка голову потеряешь. Не думал я такого. Однако тебя не виню… — Степан помолчал. — Нет, не виню. Может быть, и сам так-то.

Ему вспомнилось далекое время. Деревня Федоровка. Царь Иван Васильевич чинит суд и расправу. Безвинно падают на землю мужицкие головы. Звенит тетива, летят стрелы в раздетых догола матерей и жен. Вспомнил своих детишек, погибших в огне. Кто ответит за преступления, которым нет меры? Кто вернет жизнь погибшим?

— Однако ты ребятам не говори, — помолчав, добавил Степан. — Как уйдешь к самоедам, я сам скажу.

— Спасибо, Степан Елисеевич.

— Не за что, Василий… Кого ты мыслишь в кормщики за себя?

— Митрю Зюзю поставь, не прогадаешь. Промышлять будешь али пустой пойдешь?

— Да уж какой промысел. Ежели проволочиться здесь недели две, то и зимовать впору. А зимовать с агличанами не в обычай.

Степан Гурьев думал и так и эдак, и выходило все складно. Он верил Дементию Денежкину, как самому себе. На следующую ночь на острове будет один хозяин, — русский мореход. Англичан он посадит под замок. А ежели ветра будут попутные, через месячишко придем в Холмогоры. А там в Сольвычегодск. Надо, очень надо быть скорее у Строганова.

Спал Степан плохо. Ему представился Семен Аникеевич с разбитой окровавленной головой… Старый купец хорошо знал, что делается в Сибирском царстве. Это он позвал к себе на службу волжского атамана Ермака Тимофеевича и, улучив удобное время, послал его на сибирского хана Кучума. Умный старик понимал, что подвластные народы не поддержат Кучума в борьбе с русскими. По приказу Семена Аникеевича Степан выдавал Ермаку оружие, всякие огневые припасы и съестное.

Однако царь Иван Васильевич, тогда еще было его грозное время, одолеваемый королем Стефаном Баторием, испугался новых врагов и запретил поход Ермака. Но было поздно — волжский атаман разбил наголову Кучума и завоевал Сибирское царство… Степану виделось, как Семен Аникеевич, перепуганный гневной царской грамотой, рвал на себе волосы и клялся страшной клятвой отомстить доносчику-воеводе…

От плача Семена Аникеевича Степан проснулся, поднял голову и увидел три самоедских чума, поставленных возле речки.

Два самоеда в оленьих малицах и Васька Чуга возились возле лежавшего на земле окровавленного оленя со связанными ногами. Самоед, подрезав мягкую оболочку на хрящеватых молодых рогах, старался переломить их через колено. От мучительной боли олень содрогался, издавая невнятные звуки. Едва Степан успел понять, что происходит, самоед с хрустом отломил рог. Олень, обессилев, перестал биться и лежал, тяжело поводя боками.

Два коренастых самоеда ставили четвертый чум. Они вбили в землю несколько жердей и соединили верхушками вместе. Поперек жердей укрепили перекладины, а сверху закрыли двумя рядами оленьих шкур: один ряд шерстью внутрь чума. Другой — шерстью наружу.

На берегу реки Степан увидел шесть перевернутых вверх днищем байдарок из моржовых шкур. Молодая женщина, сидя на корточках, споласкивала в воде деревянную миску. Возле нее играли камушками двое ребятишек. Утро было солнечное, ясное, через пролив виднелась холмистая темно-синяя земля.

Море отступило. Вдоль берега виднелись обнажившиеся на малой воде песчаные мели.

Заметив, что Степан проснулся, Василий Чуга подошел к нему:

— Степан Елисеевич, говорил я с самоедью. Князек ихний к тебе за товаром пойдет… А на другой год они соболей либо лисицу, куда скажешь, привезут. — Василий Чуга вздохнул. — Берет меня князек к себе и жену сулит дать… Однако я подале от царских воевод уйду.

К Степану подошел самоедский князек в оленьих мехах, разукрашенных узорами, и пригласил в чум. Князек чмокал губами и улыбался. Он был толст и весел.

— Он говорит, — показал Васька Чуга на самоеда, — сначала кормиться будем, потом еще один князек сюда приедет, а завтра утром к тебе за товаром. Сейчас печеные рога будешь есть. Вкусно.

Степан поблагодарил самоеда за приглашение и пошел к реке умыться. Вода была очень холодная, руки онемели сразу.

Позавтракал Степан оленьими рогами и сырым мясом. После еды самоеды попросили Степана застрелить из пищали медведя. Им хотелось посмотреть, как действует огневое оружие. Медведей виднелось много, они подходили к человеку близко, и для безопасности приходилось отгонять непрошеных гостей.

Степан согласился, приспособил поудобнее пищаль, прицелился. Когда раздался выстрел, медведь подскочил и тут же свалился замертво. Пуля пробила сердце.

Самоеды долго рассматривали ружье, охали, ахали. Хвалили Степана за меткость.

Пообедал Степан запеченной в земле под костром белой куропаткой. Потом вместе с Васькой Чугой варили уху из хариуса.

Остальных самоедов ждали после полуночи, когда снова приходит время малой воде и обнажится песчаный перешеек, соединяющий острова.

Спать мореходы легли в чуме. Спали спокойно, две дюжины собак дружно отгоняли любопытных медведей.

После полуночи мореходов разбудили громкие голоса — с большого острова приехала многочисленная семья, и теперь самоеды сообщали друг другу новости.

Василий Чуга, прислушавшись, сказал, что будет камлание. Самоеды решили послушать, что скажет жрец. Без его совета они не решались отправиться в путь.

Степан не удивлялся — дело обычное.

Самый старый самоед приступил к камланию. Лицо колдун закрыл куском ржавой кольчуги с привязанными к ней ленточками и зубами рыб и зверей. Прежде всего он подошел к идолам и, желая их задобрить, смазал всем губы кровью недавно убитого оленя. Ударив несколько раз в бубен, он запел, самоеды откликнулись громкими криками: «Айга, айга, айга!»

Жрец снова ударил в кудес[9] и снова пел, а самоеды дружно ему отвечали. Так повторилось несколько раз. Напоследок ударив в бубен, жрец молча свалился на землю и неподвижно лежал, словно мертвый.

— Теперь бог тихонько говорит ему, что мы будем делать и куда поедем, — сказал толстый князек Василию Чуге.

Полежав немного на мшистой земле, жрец проснулся и стал быстро говорить.

— Боги говорят, — перевел Василий Чуга, — надо убить для них жирного оленя и ехать за товаром к русским на север.

Самоеды испуганно переглянулись: боги обманули их ожидания.

Василий Чуга пытался уговорить самоедов, но все напрасно. Против богов, против колдуна они идти не хотели.

Вчерашний князек, отведя подальше Ваську Чугу, сказал ему:

— У старика соболей много, он их пустозерцу Никандру обещал привезти. Поэтому и боги ему помогли.

За час до полудня самоеды впрягли в нарты оленей и понеслись по берегу и у мелководного ручейка свернули на север. Сытые олени бежали ходко, нарты легко скользили по траве и мхам. Из-под оленьих копыт летели комья желтой земли. Впереди ехал князек с женой, на вторых санях еще князек с женой, потом еще два самоеда с копьями и луками и трое саней с меховым товаром.

— Вот тебе и кудесник. Постукал в кудес, поплясал, и всё по его воле вышло, — с досадой сказал Степан. — Несолоно хлебавши нам с тобой возвращаться. Помешают они нашему делу. — И утер рукавицей вспотевшее лицо.

Васька Чуга подумал и сказал:

— Почему помешают? Не согласен я с тобой. Самоеды сами по себе, а купцы сами по себе. Может, оно и к лучшему. Агличане соболей без царского пятна купят — воровство. В Холмогорах будут в ответе.

— Дела не поправишь. Время потеряли без пользы. Что ж, пойдем домой.

Степана товарищи встретили молча, понурив головы.

— Ну вот, ребята… — весело начал кормщик и сразу осекся. Он увидел носилки на земле, а на носилках чье-то тело, прикрытое меховым одеялом.

Сердце сразу отозвалось болью.

— Что случилось, кто? — тихо спросил он, побледнев.

Мореходы молчали.

Степан подошел к носилкам, мгновение помедлил и откинул одеяло.

— Анфиса! — прошептал он едва слышно. — Анфиса… — и вдруг, обезноженный, тяжело свалился на землю.

Он подполз к покойнице, взял ее голову в свои руки и долго, не отрываясь смотрел.

— Поднимите меня, ребята, — попросил он, пытаясь встать.

Товарищи подняли, но он опять свалился, ноги не держали.

— Ты поплачь, Степан, — посоветовал ему Сазон Шишка, — закипит в сердце кровь — не выдюжишь.

Кормщик закрыл лицо руками.

Мореходы, словно сговорились, отошли подальше, к берегу, оставив Степана и Анфису одних.

Через час, а может быть, через два Степан слушал рассказ Митрия Зюзи.

— Зачем вы взяли с собой Анфису? Ах, какое горе! — повторил он несколько раз, прерывая рассказчика. — Какое несчастье!

— Да что ж мы. Она будто хозяйка, захотела с братцем своим Федором пойти. Ну, и пошла, — слабо оправдывался Митрий. — Так вот, подошли мы к избе ихней, а из окна пустозерец Никандр Мясной пищаль высунул и в Анфису, супругу твою, выстрелил, прямо в сердце попал… И не вскрикнула.

— Зачем, какая причина? — со стоном произнес Степан.

— Анфисина шапка с твоей схожа, сказать — вовсе одинакие. Вот и думал убивец, что в тебя стреляет. В том вся причина. За тебя она смерть приняла. Мореходы услышали выстрел, выбежали, увидели — Анфиса лежит, кровью обливается, а тут Федор, братец ейной, закричал: «Вяжите воров, все они убивцы, так строгановский приказчик приказал!» Их всех и перевязали. Пустозерец Никандр Мясной, который стрелял, чуть жив остался, помяли шибко и глаз вышибли. А потом мы втроем Анфису сюда понесли… Самоеды к Никандру Мясному приезжали по обещанию, покрутились возле нас, видят, поживы нет, и к себе укатили.

Степан снова задумался.

— Стерегут ребята воров? — пересилив себя, спросил он.

— Стерегут, Степан Елисеевич… А может, порешить их здеся? — нерешительно предложил Митрий Зюзя. — Чего с ними возиться?!

Степан не ответил. С трудом поднявшись с кучи плавника, он подошел к носилкам и снова вглядывался в мертвое лицо Анфисы.

Вчера переменился ветер, теперь он дул от северо-востока. Ветер опасный, он пригоняет льды с севера и может закупорить поморские корабли здесь, на острове. Время терять нельзя.

Все мореходы давно разошлись по кочам. На берегу становища остался только кормщик Степан Гурьев. Он долго стоял с шапкой в руках у нового креста, поставленного на песчаном мыске. Здесь могила его жены Анфисы. Последний раз они вместе.

— Не думал, не гадал, — тихо произнес Степан, — что оставлю тебя одну на далеком холодном Севере. Мы поклялись никогда не расставаться, ан вот как вышло. Не ушел бы от тебя, кабы не малые дети… Прощай, Анфиса.

Степан Гурьев поклонился последний раз, надел шапку и медленно побрел к берегу залива. Там он сел в лодку и, сильно загребая веслами, погнал ее к своему кочу.

На следующий день строгановские кочи отправились к становищу на северном берегу острова. К вечеру все мореходы собрались вместе и порешили время не терять и готовиться к плаванию в Двинское устье. Выходить в море решили с первыми попутными ветрами.

За неделю совместного пребывания на северном становище мореходы успели погрузить товары и припасы, принадлежавшие английским купцам, обратно на корабли.

Глава двадцать четвертая

НА ВЕТЕР ПОЙДЕШЬ — ВО ЛЬДАХ БЕДЫ НЕ НАЙДЕШЬ

Казалось, все предвещало благополучное плавание. Юго-западный ветер далеко отогнал плавучие льды, с самого высокого холма на острове никто не мог заметить грозного врага. Небо было ясное, море спокойное, тихое.

Ранним утром в день святого Агафона Огуменника[10] все было готово к плаванию, и кормщики, посоветовавшись между собой, решили не откладывать больше выход в море.

В просторном английском доме Степан Гурьев велел оставить, по старинному обычаю, бочку соленой рыбы, мешок муки, деревянный ящик соли, немного топленого масла. Наготовили поленницу дров и сложили в сенях. На видном месте положили кремень, огниво и трут. Если человек в крайней нужде, голодный и замерзающий, встретит пустующее жилище и найдет в нем оставленные припасы — съестное, огонь, дрова, — он может сохранить себе жизнь.

Дементий Денежкин не забыл оставить в избе грубо намалеванный на доске образ Николая-чудотворца, покровителя всех плавающих на морях.

Подкрепившись вареной рыбой и загасив в поварне огонь, мореходы перебрались на корабли.

Кочи один за другим стали двигаться вдоль берега. Передовым шел коч «Аника и Семен», где был кормщиком Степан Гурьев. Вместе с Гурьевым находились и английские купцы, и весь пушной товар, закупленный ими у самоедов. Степан решил не спускать с иноземцев своего глаза. На втором коче кормщиком был Митрий Зюзя, с ним два брата Мясные и самые надежные и крепкие ребята холмогорцы.

На двух больших кочах, принадлежавших англичанам, дружины выбрали себе кормщиков и поклялись слушаться их, как велит морской устав. На одном кормщиком стал Федор Шубин, а на другом — Дементий Денежкин.

Первый день плавания благоприятствовал мореходам, ветер отошел ближе к корме и задул от востока. На море держалась небольшая, попутная зыбь. Холмогорцы годами помоложе стали прикидывать, когда кочи подойдут к Канину Носу. Спать повалились в самом хорошем расположении духа. Однако ночью ветер резко изменил направление, усилился и задул от северо-запада.

Тревожное чувство не покидало Степана Гурьева. Он внимательно следил за облаками, за ветром, за тем, как ведут себя чайки. На душе было пусто и тоскливо. Когда кочи, слегка покачиваясь на зыби, подгоняемые легким ветром, взяли направление на пролив между островом Вайгач и матерой землей, Степан успокоился и лег отдохнуть. Лишь бы вырваться из этого ледовитого коварного моря. Льдов здесь несосчитимое множество. Они прячутся где-то на севере. Степан вспомнил рассказы бывалых кормщиков, что на север море простирается бесконечно. Здесь нет людей и некому помочь потерпевшим бедствие мореходам.

«Ледяные поля — коварные враги, — думал Степан, — они притаились и ждут, когда переменится ветер. Вот тогда льды выползут из укромных мест и окружат со всех сторон мореходов… Если бы я мог превратиться в чайку, тогда бы все стало ясным. Я полетел бы над морем и узнал, где спрятались льды…» Потом он снова вспомнил свою Анфису.

— Господин Гурьев, — услышал кормщик вкрадчивый голос, — я давно хотел поговорить с вами.

Степан повернул голову, перед ним стоял английский купец Джон Браун.

— Я слушаю.

— Хочу уверить вас, что мы, англичане, не хотели смерти вашей жены и очень сожалеем о том, что случилось. Наш кормщик не должен был стрелять. Господин Гурьев, мы понимаем ваше горе.

— Мы поговорим об этом, господин купец, когда вернемся в Холмогоры… Я верю вам, что вы не хотели смерти моей жены. А сейчас я устал.

Англичанин осторожно вернулся на свое место и стал тихо разговаривать со своим товарищем.

В маленькой низкой каморе тесно. Несколько узких, как гробы, кроватей, покрытых оленьими постелями, занимали почти все место. На камельке в котле что-то варилось.

Северный ветер принес холод и снег. Большие пушистые хлопья падали всю ночь. Проснувшись утром, мореходы не узнали своих кораблей. Но самое неприятное было другое: справа по носу показалась белая кромка подвижных льдов.

Степан Гурьев давно не спал. Взобравшись на мачту, он осматривал морские дали и старался угадать, изменится ли ветер.

К полудню льды подошли вплотную к кочам и окружили их со всех сторон. Теперь льдины, покрытые снегом, казались одинаковыми, и нельзя было отыскать на них снежницу с пресной водой. Вширь и вдаль раскинулись необъятные ледяные просторы. Вечером ветер снова изменился, он стал дуть от юго-запада. Льды сплотились еще больше и двинулись на северо-восток. Лед сжимало, то здесь, то там вырастали торосы.

Степан Гурьев надеялся, что еще могут произойти перемены в движении льдов, стоило лишь измениться ветру. Но на этот раз юго-западный ветер упорно дул несколько дней. Затертые льдом кочи все ближе и ближе подносило к острову Надежды.

На седьмой день утром Митрий Зюзя первым увидел невысокий, покрытый снегом берег. Ему никто не обрадовался. Остров стоял на пути движения льдов, и нужно было ждать сильных сжатий.

Ночью лед уперло в берег, льдины сошлись вплотную. В иных местах они стали наползать одна на другую, ломаться, подниматься стоймя.

Берег еще приблизился, до него осталось не больше двенадцати верст. На кочах все проснулись. Давление льда на борта усилилось, корпуса скрипели и содрогались.

Степан Гурьев приказал дружинникам малых кочей поднять свои корабли на лед: в этом он видел спасение. Нос коча «Аника и Семен» упирался в крепкую льдину. Дружинники быстро установили во льду ворот, под носом коча расчистили топорами и пешнями наклонную плоскость, удобную для подъема, привязали за мачту крепкий канат и завели его на ворот. Дружными усилиями удалось вытащить коч на льдину. Немало облегчили подъем полозья, встроенные в днище коча.

Митрию Зюзе поднять на льдину «Холмогоры» не удалось: коч был зажат между двух больших и крепких льдин, развернуть его было невозможно. На двух английских кочах попыток вытащить свои суда на лед не делали, слишком они были тяжелы. Мореходы с пешнями, топорами и баграми вышли защищать свои корабли. У каждого за спиной — кожаный мешок с запасом харчей и сменой чистого белья.

Давление льда с каждым часом усиливалось. Первой жертвой оказался коч «Холмогоры», зажатый между льдинами. Корпус его не выдержал, треснул, лед пополз кверху, заваливая корабль обломками. Мореходы дружно работали, стараясь ослабить нажим… Но все оказалось напрасным. Коч раздавило сдвинувшимися льдами и залило водой. Мореходы сошли на лед, не успев ничего спасти. Они перебрались на льдину, где стоял коч Степана Гурьева.

Два больших английских коча с крепкими корпусами держались весь день. К вечеру ветер немного изменил направление, и льдины яростно поползли на корабли, ломая деревянную обшивку. Мореходы пытались отстоять их. Они оттаскивали льдины баграми, рубили топорами и пешнями. Погибли корабли почти в одно время. Обшивка не выдержала и разошлась, образовались щели, и вода студеными потоками хлынула внутрь. Корабли медленно тонули.

Во время натиска льдов погиб молодой холмогорец Филя Кочетков. Его зашибло упавшей мачтой и завалило льдом. Все произошло очень быстро, и мореходы не успели его спасти. Остался неповрежденным большой карбас, стоявший на палубе коча: при сжатии его выбросило на лед.

Кучи бесформенных обломков чернели между льдинами. Люди копошились вокруг них, стараясь отыскать что-нибудь полезное.

Еще неделю дули ветры, прижимая льды к острову Надежды. Шел снег, держались небольшие морозы. Мореходы сбились возле коча «Аника и Семен». Приволокли сюда и уцелевший карбас. Около пятидесяти человек собралось на небольшой льдине. Вокруг льды, будто живые, все время находились в движении. Они ломались, скрипели, с шипеньем всползали друг на друга. То здесь, то там вырастали высокие холмы из ледяных обломков. От большой льдины, где стоял «Аника и Семен», сжатием обломило изрядный кусок, но льдина осталась несокрушимой.

К Степану Гурьеву, наблюдавшему на корме коча за бушевавшими льдами, подошел Митрий Зюзя.

— Ну как, Степан Елисеевич? — спросил он. — Что мыслишь?

— Одно спасение — на остров добираться. Там дом теплый, зиму проживем.

— А домой как с одним кочем?

— Разве не поместимся? Харчи только возьмем. Места хватит. Конечно, тяжеленько придется. Не об том я думаю — перезимовать надо. Харчи готовить. Старуха-цинга не пришла бы в гости.

— Оружие осталось ли у нас?

— Пищали есть, и зелье, и свинец. Оленей бы захватить, пока не ушли с острова. Напромыслить в запас.

— Моржовой кости бы поболе.

— Будем брать и моржовую кость.

— Агличане как зимовать будут?

— Хлипкий народ, уцелеют ли? Зима-то — она долгая.

— Хм… как пойдет дело. Бывает так, что и самых крепких с ног валит… Наши беломорские льды лучше. Слышно, как живут, треск, грохот. Здесь шипят по-змеиному. А Никольское устье? Бывал ты там, Степан Елисеевич? Летом кругом шиповник благоухает. В монастыре колокола названивают и хлебом печеным пахнет. Одним словом, русская земля.

Степан Гурьев вздохнул и ничего не ответил.

Предвидя тяжкие лишения и невзгоды, кормщик старался сохранить здоровье людей. Каждый день готовили горячую пищу, печь топили обломками погибших кочей. Мореходы разделились на две половины: одна спала на коче в теплой каморе, другая снаружи, укрываясь одеялами и парусиной. Каждую ночь люди менялись местами.

Степан Гурьев думал об одном: как с малыми потерями провести зиму на необитаемом острове. Наступал сентябрь, надеяться на скорое возвращение домой не приходилось. На десятый день ветер стих, и льды расползлись. Появились разводья, их делалось все больше и больше. Но мореходы выжидали, боясь потерять последний коч. Запасы харчей сильно поубавились — осталась меньшая половина.

Наконец пришло удобное время. Разводей стало много, они проглядывались до самого острова. Мореходы спустили со льдины свой коч и до острова Надежды шли под веслами. Позади поспешал уцелевший карбас. Степан Гурьев, посоветовавшись с кормщиками, решил идти к северной оконечности острова. Там остался годный для жилья просторный дом, поставленный летом.

Высадились мореходы на берег благополучно и сразу выволокли на песок свой единственный коч. Карбас завели до холодов в небольшой заливчик, образованный устьем реки.

Несколько дней готовили дом к зимовью. Проверили конопатку, закончили кровлю. Развалили выгородку, что соорудили для себя англичане. Построили по стенам широкие полати.

Дементий Денежкин со своими мореходами собирали плавник. Бревна пилили, рубили и дрова складывали в поленницы. Баня была готова. Мореходы решили пристроить к избе просторные сени, благо плавника на берегу было достаточно.

Лучшие охотники добывали оленей, и вся артель кормилась свежим душистым мясом. Ловили рыбу в озерах. Два морехода вываривали соль из морской воды, чтобы впрок заготовить и рыбу и оленье мясо. Богдан Лучков оказался скорняком и принялся выделывать оленьи шкуры. Нашлись и хорошие бондари среди мореходов. Они обещали к зиме сделать десятка два больших бочек. А старик Семен Юшков взялся заготовить особую траву, произраставшую кое-где на острове. Поморы знали, что трава эта излечивает цингу, самую страшную болезнь на зимовке.

Словом, когда много народа, дела идут быстро и весело. Но Степан Гурьев понимал, сколько нужно заготовить съестного в запас на такую ораву людей.

Прошло несколько дней, жизнь понемногу входила в привычное русло. Степан Гурьев объявил, что артель может промышлять для себя, а не для хозяина. Все, что добудут мореходы на острове, пойдет в общий котел и будет разделено по паям, кто сколько заслужил. Промысел можно оставить на острове, а в следующие годы прийти за ним на лодье или коче.

Снова наступили солнечные дни. Потянули южные ветры. Снег, выпавший на острове во время неудачного похода, растаял. Плавучий лед исчез и притаился где-то далеко на севере. Море сделалось тихим и гладким, как шелк. Часто приходили туманы. Они окутывали остров плотным, непроницаемым покрывалом. В двух шагах ничего не видно. Туман глушил и звуки. Мореходы боялись выходить из дома. Можно столкнуться с медведем и попасть к нему в лапы. И заблудиться в тумане легко, погибнешь, блуждая около дома.

Дни быстро уменьшались, надвигалось темное время.

Степан Гурьев сидел у берега на куче плавника и, задумавшись, смотрел на бескрайние морские просторы. Над головой резко вскрикивали чайки. Шел прилив, тихо всплескивалось море, приближаясь к ногам Степана. Шум моря убаюкивал. Сквозь дрему Степан услышал чьи-то шаги по скрипящей осыпающейся гальке. Он поднял голову и увидел братьев Мясных.

Никандр после убийства жены Степана Анфисы был жестоко избит мореходами и едва выжил. Сейчас он ходил, тяжело дыша, опираясь на палку, как старик. Вместо левого газа кровавилась рана.

— Степан Елисеевич, — сказал Фома, — что мыслишь с нами делать?

— Твой брат убил Анфису, — тяжело вздохнул Степан, — и должен ответить по закону. А кроме того, вы оба виноваты в том, что привели сюда аглицких купцов.

— Хочешь отомстить за жену?

— Если бы хотел отомстить, вас давно не было бы на свете. По одному слову моему…

— Знаем, — спокойно продолжал Фома Мясной, — нас бы разорвали твои люди. Но ведь жена убита без умысла. Мы с братом не желали ее смерти.

— Это правда, — усмехнулся Степан, — вы хотели убить меня.

— Я бы мог сказать, что спутал твою жену с каким-либо зверем, но не хочу лживить. Да, мы хотели убить тебя. Ты мешал нам.

— А сейчас что вы хотите?

— Отпусти нас.

— Отпустить вас в тундру на смерть?

— Не сейчас, Степан Елисеевич. Перезимуем мы вместе, а кончится зима, брат поправится, и мы уйдем, — Фома Мясной махнул рукой на восток, — уйдем, и ты о нас больше не услышишь.

Оба брата внимательно следили за Степаном. Гурьев понимал, что Фома Мясной говорит правду. Они не хотели убивать Анфису. Если бы братья Мясные ошиблись один раз в жизни, Степан мог бы пощадить их. Но бесчестные дела пустозерцев стали известны приказчику Строгановых. Мясные не останавливались перед убийством и ограблением. Никандр был особенно страшным человеком, он лишил жизни семерых русских промышленников и многих самоедов. На северо-востоке его звали «бешеным волком». Фома был не лучше. От местных властей Мясные откупались крупными взятками.

«Таких людей надо уничтожать, — думал Степан. — Я не могу их отпустить». И в то же время устроить самосуд или посадить их в заточение во время зимовки он тоже не мог. Значит, надо сказать как-то иначе.

— Если бы брат был здоров, мы бы ушли и сегодня, — сказал Фома Мясной. — Но ему повредили внутренности, и он пока не может ходить. Нам надо твердое слово, что отпустишь нас летом. Если нужны деньги, мы заплатим.

— Вы хотите заплатить мне за смерть жены?

— Что ж, если так случилось.

Степан Гурьев вспыхнул, но подумал, что вершить дело надо с умом, иначе разбойники Мясные могут испортить зимовку и погубить ни в чем не виноватых людей.

— Я решил, — сказал он, помолчав, — пусть весной артель скажет свое слово. Люди всё знают. Если скажут отпустить вас, идите. Я мстить не хочу.

Братья посмотрели друг на друга.

— Хорошо, пусть так. Мы подчинимся решению артели. И на этом спасибо, Степан Елисеевич.

Братья повернулись и медленно пошли к избе. Никандр Мясной еле волочил ноги. Они надеялись к весне уговорить кое-кого из мореходов в свою пользу. Кого деньгами, кого слезами.

— Здоровье бы мне, — с яростью сказал Никандр, отойдя в сторону, — своими бы руками задушил проклятое отродье! Теперь он нам до смерти враг.

Глава двадцать пятая

БЕДНЫЙ ЖДЕТ РАДОСТИ, А БОГАТЫЙ — ПАКОСТИ

На большом колоколе соборной церкви в Угличе пономарь по прозвищу «Огурец» отбил полдень. Красно-рыжий огромный петух, клевавший овес возле лошадей, взлетел на коновязь и задорно, словно перекликаясь с колоколом, прогорланил свою песню.

Стояли знойные дни августа. Вчера отошел второй спас. Жители Углича отсвятили в церквах яблоки и мед. Созревшие плоды пахли нежно и пряно. В самом разгаре лето, однако в зеленой кроне деревьев видны желтеющие листья. Пчелы по-прежнему вылетают за добычей из ульев, но полет их стал ленивее, медленнее.

Андрея Ивановича Шуйского принимали в верхних покоях вдовой царицы. Накормили сытным обедом, напоили заморской водкой и красным испанским вином. Шуйский, поглаживая бороду, часто поглядывал на царицу Марью и про себя думал: «Хороша царица, что лебедушка белая. И лицом красавица и телом пышна, неужто одна живет? Хошь и царица, а без мужа — как корова без хозяина».

Андрей Иванович провозгласил первую здравицу про царевича Дмитрия, а вторую — про царицу Марью. Про царя Федора Ивановича вина не пили вовсе.

Нагие пили про Шуйских, Шуйские — про Нагих, пришло время им объединиться. Князья Шуйские не могли в одиночку осилить могучего правителя Бориса Годунова. В начале Шуйские ставили на царя Федора, надеясь, что он разорвет брак с царицей Ориной. Пока Борис Годунов был царским шурином, справиться с ним было очень трудно. Однако надежды Шуйских не оправдались, и Борис Годунов продолжал накапливать силы.

Еще в прошлом году князья Шуйские чуждались Нагих как худородных, а сейчас были готовы соединить с ними судьбу.

После обеда перешли к делу. Прежде всего перед иконой нерукотворного Спаса поклялись всё держать в тайне.

Когда Андрей Иванович и братья Нагие поцеловали икону, царица Марья поднялась с места.

— Негоже мне с думными мужами быть на совете, — сказала она, потупившись. — Что братья порешат, к тому и я присоглашусь. Мне Митеньку накормить надо.

— Иди, царица, — отозвался Михайла Нагой, захмелевший больше всех. — Иди, матушка. Мы и без тебя все пообсудим.

Багровое лицо тучного Михайлы Нагого сделалось влажным, от духоты он расстегнул кафтан. Нравом Михайла горделив и неистов, спуску никому не давал, а племянника своего царевича Дмитрия любил и жалел.

Проводив царицу, немного помолчали. Андрей Шуйский долил в кубок красного душистого вина.

— Скоро блаженному царю Федору конец, — сказал он, стукнув серебряным кубком об стол. — Немного ждать осталось. У нас все готово. Кремль захватим, все царское семейство — в монастырь на постриг: царя, царицу и Бориску Годунова. Пусть вместе наши грехи замаливают…

— Царь-то Федор Иванович давно в монастырь просится, — вступил Михайла Нагой, вытирая полотенцем пот. — А ты, князь, нонешнего медку попробуй, свяченый медок-то.

— Вам, Нагим, — словно не замечая опьяневшего Михайлы, продолжал Шуйский, — мы знак подадим. Коли от нас человек прискачет и привезет икону святого Сергия, немедля выезжайте с царевичем Дмитрием в Сергиев монастырь на молебствие. Народу поболе с собой берите. Там будут ждать наши люди. А потом и во дворец кремлевский. Вся Москва выйдет царевича Дмитрия встречать. Все церкви в колокола ударят.

— А дальше как?

— Дальше… Повенчаем на царство Дмитрия.

— А дальше?

Андрей Иванович Шуйский с удивлением посмотрел на Михайлу Нагого:

— Что ж дальше ты хочешь?

— Царевич Дмитрий не велик еще, царских дел не разумеет. Я про то говорю, что за него решать все дела будут только Нагие и Шуйские. Остальных от престола вон.

— Больше некому, — отозвался Шуйский. — После царя Ивана родов крепких не осталось. Ежели будем друг другу верность блюсти, нас никто не осилит. От Шуйских князь Иван Петрович в совет, а от Нагих? — Андрей Иванович посмотрел на братьев.

— Михайлу хотим, — сказал Григорий Федорович.

— Пусть так.

Братья Нагие и Шуйский выпили еще по большой чаре. Побратались. Отломили по большому куску сотового меда.

— Вас, Нагих, — Шуйский строго посмотрел на братьев, — Бориска хочет в дальние места услать. А царицу Марью Федоровну в монастырь. И царевича Дмитрия он не пожалеет.

Григорий Нагой вынул изо рта обсосанный воск и осторожно положил на стол.

— Знамо, не пожалеет, — сказал он, вытирая сладкие усы.

— Одного он ныне боится — московских купцов. За купцами чернь стоит, — продолжал Шуйский.

— Зачем купцы Бориску не любят? — полюбопытствовал Андрей Нагой.

— Хочет правитель всю торговлю на Москве и других городах агличанам отдать беспошлинно, а своим гостям и купцам пошлину против прежнего увеличит. Наши русские купцы оттого в разор пойдут. Аглицкая королева рада-радешенька, что ни год к Бориске послов засылает и все кланяется и благодарит.

— Вот задача! — воскликнул Михайла. — А Бориске-то какой прок, ежели всю торговлю беспошлинно агличанам отдать?

— Почет ему большой от аглицкой королевы. Уж как она его не величает! И дьяки всё на боярской думе вычитывают. Как-то и кузеном его любимым назвала. И деньги, само собой, и поминки.

Братьев Нагих очень заинтересовал рассказ князя Шуйского.

— Прознали все-таки московские купцы про Борискину хитрость. Нашелся, видать, хороший человек.

— Ежели бы мы, князья Шуйские, о том не рассказали, не узнать бы купцам. Бориска свои дела в великой тайне хранит.

— Бориска прятал, а вы, Шуйские, всё наружу. — Михайла Нагой расхохотался. — Так ему и надоть.

Разговор был долгий. Все приходилось обдумать и решить. Дело затевалось великое и страшное. Совсем не просто свести с престола и постричь в монастырь царя, хотя и тихого, как Федор. Большой грех так поступать с помазанником божьим. Но если другого выхода нет? Если царский шурин Борис Годунов грозит извести и Шуйских и Нагих?!

Пресмыкаясь перед царем Иваном Васильевичем Грозным, князья Шуйские сохранили себя от уничтожения и дождались вожделенного часа. Но когда дорога к власти открылась перед ними, ее заступил царский шурин Борис Годунов.

Дороги князей Шуйских и бояр Годуновых скрестились. Уступать добром никто не собирался.

Во дворце все спали. Никто не заметил царевичеву мамку Василису, спустившуюся из верхних покоев… Прижав ухо к неплотно прикрытой двери, она долго прислушивалась, стараясь запомнить доносившиеся до нее слова.

Дождавшись ночи, из города Углича ускакал в Москву князь Андрей Иванович Шуйский. У земляного вала он встретился с бывшим оружничим царя Ивана, а ныне опальным воеводой Нижнего Новгорода Богданом Бельским. Они разъехались, не узнав друг друга в темноте. И тот и другой поглубже надвинули шапки на глаза и отвернулись.

С тех пор как в Угличе поселился царевич Дмитрий, город сделался как бы заклятым местом. В Москве вокруг имени царевича Дмитрия плелись тайные козни и составлялись заговоры. Углич был связан невидимыми нитями со многими вельможными лицами русского государства. Здесь скрещивались могучие силы. В самом городе и в посаде не одна сотня глаз следила за всеми, кто приезжал в Углич, и уезжал из него. Особенно тщательно следили за теми, кто посещал дворец или сносился со слугами царевича. О всех, кто бывал в Угличе, тайные осведомители немедленно давали знать своим хозяевам.

Не мудрено, что путники, въезжавшие в город и выезжавшие из города, старались скрыть свое лицо, чтобы не быть узнанными.

В то время, когда князь Андрей Шуйский скакал к Москве, Богдан Бельский въехал в Угличский кремль. У ворот он соскочил с лошади, передал сторожу повод и в придачу несколько мелких монет. Он отыскал во дворце маленькую дубовую дверь, ведущую в покои вдовой царицы, открыл ее своим ключом и по узкой лестнице поднялся наверх.

Стараясь не шуметь, Богдан Бельский взошел на верхний этаж и легонько постучал в низкую дверь, ведущую в переднюю царицыной опочивальни. Дверь сразу же открылась, и царица Марья, с нетерпением ожидавшая своего возлюбленного, бросилась ему на шею.

— Светик мой, солнышко красное, — приговаривала царица, целуя Бельского и плача от радости, — заждалась я! Горе с тобой, беда без тебя.

Она приняла из рук милого опашень и шапку и повесила на деревянный крюк, торчавший в стене.

Обнявшись, они прошли в опочивальню и сели на низкую, обитую бархатом скамейку. Здесь все было давно знакомо Бельскому: сводчатый потолок и теплый деревянный пол, выложенный елочкой.

Богдан Яковлевич посмотрел на царицу: кругла, румяна, бела. Пунцовые губы, золотые волосы. Царь Иван Васильевич Грозный плохих и некрасивых в жены не брал. Бельский не удержался и опять стал обнимать и целовать Марью Федоровну.

— В Москве скоро будем, Машенька, — сказал он, отдышавшись. — Яблочко мое наливчатое, ягодка ты красная!

— Братья ждут тебя, Богданушка. Внизу сидят.

— Успею, Машенька, дай на тебя наглядеться.

Бельский ушел от царицы не скоро. Спустился он в средний этаж. Потолки здесь были деревянные, а пол кирпичный. Узкая горница шла по длине всего дворца. С одной стороны находилось большое окно со свинцовыми переплетами, а с другой — высокая, под потолок, изразцовая печь, разрисованная синими птицами.

В горнице горели две толстые восковые свечи в серебряных высоких подсвечниках, стоящих на полу. На окна надвинулась темень, время было близко к полуночи.

Бельский толкнул первую дверь направо. Нагнув голову, он вошел в небольшую горницу, где по утрам царевича Дмитрия обучал грамоте дворцовый аптекарь-ливонец.

Топилась широкая печь с железной заслонкой. Печь недавно разожгли, и она еще дымила. Горящие дрова давали слабый отблеск.

Печь топилась не потому, что было холодно, а потому, что потребовал кудесник Ондрюшка Мочалов. Сегодня братья Нагие, озабоченные предстоящими делами, хотели спросить, что их ждет впереди.

Семейство Нагих уверовало в чудодейственную силу Ондрюшки после исцеления брата Григория. Два года назад Григорий купался весной в реке, простудился и слег в постель. Несколько дней лежал в беспамятстве. Немец, дворцовый лекарь, признал больного безнадежным. Позвали Ондрюшку. Кудесник пощупал, потрогал. «Будет мужик жить еще сорок лет», — сказал он весело. Ондрюшка принес из дому горшок со сладковатым питьем, нагрел его и заставил больного пить горячим.

Вот и сейчас Ондрюшка в черной монашеской рясе поставил в печь горшок с пахучими сухими травами и кореньями. Вода в горшке бурлила и пенилась, распространяя резкий, неприятный запах.

Ондрюшка был очень наблюдательным и мудрым человеком. Он внимательно прислушивался к разговорам царевичевых слуг и посадских мужиков. Он часто посещал торги на городской площади, куда съезжались люди со всех сторон. Услышанное и увиденное запоминал и строил свои домыслы, иногда очень и очень близкие к истине. Перед братьями Нагими, в общем-то людьми ограниченными, он выдавал себя то за дурачка-юродивого, то за ведуна-кудесника, умеющего предсказывать будущее. Он был великий умелец придавать лицу покойника утешительное выражение. А вообще-то Ондрюшка добрый человек, всегда готовый помочь чужому горю.

У кудесника большой горб. Десять лет назад он отчаянно болел, соборовался и выздоровел. Поэтому и стал носить черную рясу наподобие монашеской.

Богдан Бельский расцеловался с братьями. И Михайла, и Григорий, и дядя Андрей Федорович верили бывшему опричнику, считали его своим человеком.

Он по-прежнему считался дядькой царевича, а это был высокий придворный чин, допускавший особую близость в обращении с членами царской семьи.

— Шуйский у нас седни гостевал, — икнув, сказал Михайла, когда приятели изрядно выпили; собственно говоря, братья не переставали пить после отъезда князя Шуйского и были возбуждены необычайно. — Андрей Иванович сказывал, царевича Дмитрия будут на царство венчать.

— А царь Федор Иванович?

— Что ж Федор Иванович… Поцарствовал дурачок, пора и в монастырь, на покой.

— А Борис Годунов? — быстро спросил Бельский.

— И Бориску туда же постригут. Все дела государские Шуйские да Нагие будут решать.

— А меня куда?

— Тебя? Ты с нами, будто родственник, дядька царевичев. Будешь, как Клешнин, с царем из одной миски есть… Ну, и прочее.

Богдан Бельский задумался. Опять его обошли. Конечно, Андрей Клешнин при дворе — сила большая, но не того хотел бывший опричник. Он хотел быть правителем русского государства, таким, как был Борис Годунов, и единолично решать все дела. Но сейчас об этом говорить рано.

— Я против Бориса не пойду, — вдруг сказал Бельский, перестав выбивать мозги из говяжьих костей. Он поправил на груди тяжелую золотую цепь, подарок Ивана Грозного.

— А как же ты? — вмешался Андрей Нагой.

— Против Бориса не пойду и Борису помогать не буду, — упрямо повторил Бельский.

— А как же ты?

— «Как» да «как»! Ежели вы, Нагие, власть захватите и Дмитрий на престол сядет, я ваш верный слуга.

— Вот ты как!

— Вот так… Борис Федорович мой давний друг, и я ему худа не хочу.

Андрей Федорович Нагой понял, что Богдан Бельский хочет на быстрой езде при крутом повороте не вывалиться из саней. Однако он знал: дядька не захочет губить Нагих и особо царицу Марью.

— Пусть так, — подумав, сказал Андрей. — Но ты поклянись, что Борису помогать не будешь. Подай-ка икону, Михайла.

Богдан Бельский поклялся на той же иконе, к которой недавно прикладывался князь Шуйский. Нагие успокоились.

— Ну-ка, Ондрюшка, — сказал Михайла, — готово у тебя?

— Готово, пусть поостынет малость, — отозвался шепотом Ондрюшка. — Вот ужо глотну.

Григорий Нагой молча поднялся с места и черным куском бархата накрыл иконы.

— Негоже святых в темное дело путать, — сказал он, вернувшись. — Давайте-ка, братья, еще по одной.

Нагие и Бельский снова выпили. Михайла посмотрел на царевичева дядьку:

— А как ты, Богдан, мыслишь, будет ли нам удача?

— Не знаю, волхвовать не обучен. Пусть Ондрюшка скажет.

— Готов, Ондрюха? — снова окликнул ведуна Михайла.

— Маленько еще пождите, горячо варево, обожгусь.

Братья Нагие и Бельский перестали разговаривать и уставились на глиняный горшок, остывающий на окошке.

Наконец варево остыло, и Ондрюшка опорожнил половину горшка. Он уселся на скамейку у печи и неотрывно смотрел на раскаленные угли. Свечи велел потушить.

Колокол у соборной церкви отбил полночь.

— Что хочешь знать, спрашивай, — глухо произнес Ондрюшка, не отрывая взгляда от раскаленных углей.

— Долго ли жить будет царь Федор Иванович?

— Не много и не мало. Пять лет проживет, — помолчав, отозвался Ондрюшка.

— Будут ли у него наследники?

— Нет.

— Князьям Шуйским верить можно ли?

— Верь, но на себя более надейся.

Братья посмотрели друг на друга. Михайла крякнул.

— А Борис Годунов долго ли жить будет?

— Долго.

— А царевич Дмитрий, крепок ли он к царской власти? — спросил Михайла.

— Младенец крепок вашими делами. Не утопите его в пианстве.

— Есть ли во дворце лихие люди?

— Много, всех не перечесть.

— Кто же они?

— Не знаю.

Еще немало вопросов задали братья Нагие Ондрюшке-ведуну о том, что сбудется в жизни. Наконец он совсем обессилел. Глаза сделались красными, выпученными, на губах пузырилась пена. Он стал городить несусветную чушь, потом свалился на пол и захрапел.

Печь погасла. Михайла отворил створку окна, в горницу хлынул свежий ночной воздух.

— Уж больно ты тучен, — сказал Бельский, посмотрев на жирные щеки и необъятный живот Михайлы.

— Скоро десять пудов наберу, — похвалился Нагой.

— Смотри, худо придется, задавит тебя жир.

— Пока жирный сохнет, худой сдохнет, — засмеялся Михайла. — Одно плохо: не на всякую лошадь сядешь. — Он смеялся долго, пока брат не толкнул его в бок.

Застолье продолжалось. Братья Нагие и Богдан Бельский выпили еще много вина и меда. Приятели громко спорили между собой. Предполагали, как лучше строить государство и каких людей приблизить. Словом, крепко надеялись Нагие на скорое и почетное возвращение в Москву.

Когда колокол отбил два часа, Ондрюшка Мочалов зашевелился и, не открывая глаз, снял с правой ноги сапог, скинул портянку и долго расцарапывал пальцами мозоль на мизинце. Не надев сапога, снова повалился на кирпичный пол и захрапел.

Уже было совсем светло, когда Богдан Бельский вернулся в царицыны верхние покои. Он пробрался тихонько в спальню к царевичу Дмитрию, где ему по положению дядьки была приготовлена постель. Толкнув ногой храпевшего у порога слугу, он приказал раздеть себя и, повалившись, сразу уснул.

Рано утром, когда хозяйки топили печи и готовили завтрак, старший конюх царицыной конюшни Ванька Пузырь, пережевывая на ходу ржаной хлеб с салом, подвел к дому гнедую кобылу. На Ваньке новые портки, сермяжный кафтан, на ногах кожаные сапоги, смазанные дегтем. Он попрощался с женой, сорвал с дерева десятка два краснощеких яблок, взгромоздился в седло и не торопясь затрусил по московской дороге.

Ванька Пузырь человек окольничего Клешнина. Он должен сообщать цареву дядьке обо всех людях, приезжающих в Углич. Знаемых должен назвать по имени, а незнаемых — по приметам. Ванька надеялся на щедрую подачку от окольничего.

Небо было синее, без единого облачка. Солнышко стояло совсем низко, и жара еще не чувствовалась. Покачиваясь в седле, старший конюх стал думать, что он купит в Москве на деньги, полученные от Клешнина, какие кому он привезет подарки.

Через час пономарь по прозвищу «Огурец», оставив за себя на колокольне старшего сына, запряг в телегу вороного конька и, кинув под сиденье охапку сена, поехал в Москву.

И пономарь Огурец ехал в Москву не с пустыми руками, прикидывал, сколько денег ему заплатят в приказе за важные вести.

А еще чуть позже царевичев спальник Неудача Малыгин выехал из кремлевских ворот и тоже поскакал по московской дороге. В мыслях у него было другое: он надеялся на вызов в Москву спальником к самому царю Федору.

Глава двадцать шестая

ГРЕБЦАМ ПОВЕТЕРЬЕ, А КОРМЩИКУ В ЗУБЫ

Братья Мясные долго наблюдали моржовое лежбище. В отлив они перебрались на южный остров, и Никандр привел своего брата к знакомым местам. В прежние годы Никандр Мясной ходил на моржовый промысел из Пустозера и хорошо знал повадки зверя. И на острове Надежды ему приходилось бывать не раз. Однако торговля пушниной оказалась прибыльнее, и Никандр вместе с братом вот уж десять лет меняли у самоедов песца и соболя и черную лисицу. Обманывая доверчивых людей, братья нажили немалое богатство и помышляли в скором времени переселиться из диких холодных мест у озера Пустого в богатые Холмогоры.

— Льды зверя с полуночных сторон гонят, — задумчиво говорил Никандр, наблюдая, как к лежбищу подплывают всё новые и новые коричневые звери.

Уставшие после долгого перехода, они, тяжело переваливаясь, ползли на берег, искали себе место для отдыха и сна. Тем, кому не хватало места, взбирались на спящих зверей и, найдя удобное местечко, сразу засыпали. Иногда между проснувшимся моржом и пришельцем возникала драка.

На лежбище раздавался громкий храп. Хриплый лай, фырканье и рев приплывающих зверей не пугали спавших.

От залежки исходил терпкий и острый запах.

Вдруг Никандр схватил за руку брата:

— Фома, морж-одинец! Смотри, смотри, нерпу поволок!

Огромный морж с толстыми аршинными клыками рвал зубами зазевавшуюся нерпу. Вода окрасилась кровью.

— Моржи рачками питаются, на дне их ищут, а одинец и нерпу жрет, и птицу сонную, и птенцов из гнезда выхватывает, и на человека при случае нападет. А этот, ну и зверь, велик больно… Схарчил нерпу-то.

Одинец нырнул в воду, вскоре вынырнул, шумно выпустил высокий пенистый столб, поднял клыкастую голову, оглянулся и поплыл на север, к видневшемуся острову Надежды.

— Клыки у него здоровы, — о чем-то думая, сказал Никандр. — Глядишь, на пуд оба потянут. По прямой цене в Холмогорах за такие полтораста рублей без слова дадут. Однако поди возьми его… Приказчик Степан Елисеевич моржей не промышлял. Ежели ему рассказать про одинца, про его великое зубье, авось прельстится.

— Ну, и что будет?

— Посмотришь.

— А ты скажи.

— Утопит его одинец. Карбас утопит и всех погубит, кто в карбасе.

Фома понял, на его лице, злом и хитром, расползлась улыбка.

— Голова у тебя золотая, Никандрушка! Славно придумал. Авось твой одинец приказчика задавит. И рук марать не надо. Одного не пойму, — помолчав, сказал он, — как ты Степанову жонку мог убить… Ну, пусть ты в Степана целил. Холмогорские мореходы, почитай, все друг друга знают, а мы с тобой люди пришлые.

— Ошибся. Думал, меня артель не выдаст, поддержит. А вышло наоборот. Агличане большие деньги сулили, лишь бы одним остаться. Всем корысть была… Да что теперь старое вспоминать, не к чему. Жизнь спасать надо, ради детушек своих…

— Скажи-ка, Богдан Лучков нам не поможет?

— И не подступайся к нему. Прежде лучшего друга не было, а теперь стороной обходит. Нет, помочи ни от кого не вижу. Только вот на одинца надежда.

— А почему ты думаешь, что он у зимовья ходит?

— Три дня я его там вижу. На нерп он охотится возле речки.

— Вот ладно-то. Сегодня я приказчику Степану про одинца скажу. Зубья-то в полпуда весом каждый, так и сказать?

— Так и говори… Ишь, как моржатиной несет, из души воротит! — плюнул Никандр.

Взбудораженные мыслью избавиться от своего врага Степана Гурьева, братья Мясные направились в обратный путь. Шли медленно. Никандр еще не совсем выздоровел и ходил с палкой, сильно приволакивая левую ногу.

Галечный перешеек едва успели перейти, как прилив закрыл его.

Братья понимали: если их привезут в Холмогоры, суда и наказания не избежать. Никандру грозила смерть за убийство Анфисы. Они бы давно сбежали на юг, на Обь, к мангазейским самоедам, да болезнь брата не позволяла. А зима надвигалась. Пройдет еще неделя — и будет поздно. Начнутся морозы, снегопады, метели. Смерть Степана Гурьева развязала бы им руки.

Шел сентябрь. Дни быстро укорачивались. По ночам лужи покрывались корочкой льда. Часто наплывали туманы, сеялся холодный дождь. В день убиения пророка Захария[11] повалил густой снег и шел три дня.

Маленькое пресноводное озеро, еще месяц назад кишевшее писклявыми гусятами, было пусто, безжизненно. Недавние морозы сковали его льдом. Подойдя ближе, братья Мясные удивились, увидев сидящую на льду большую чайку.

Фома бросил в нее камушком — чайка не шевельнулась. Никандр подошел ближе, тронул ее палкой и понял, что чайка вмерзла в лед и погибла.

— Заснула птица на воде, а мороз ночью ударил, вот и вмерзла, — объяснил он. — Подружки ее давно улетели.

— Все отсюда уходят туда, где корм есть, — согласился Фома. — Олени и те убежали, медведя одни остались да мышь копытная. Песец еще…

Природа обеднела, поблекла. Одно радовало людей: комаров и мошек почти не стало. Уж больно они допекали летом.

У зимовья братья Мясные увидели англичан. Они медленно прохаживались по берегу, разговаривая между собой.

Новая мысль пришла в голову Никандру Мясному.

— Подожди меня здесь, Фома, — сказал он, — мне с купцами без послуха поговорить надоть.

Фома молча отвернулся и стал смотреть, как волны набегают на отлогий берег.

Никандр подошел к купцам и снял шапку:

— Ну, господа купцы, что будем делать?

— Что мы должны делать? — испуганно спросил Джон Браун, стараясь не смотреть на выбитый глаз кормщика.

После убийства Анфисы Гурьевой англичане присмирели и ни в чем не противились приказчику Строгановых. От прежнего высокомерия и зазнайства не осталось следа. Никандра Мясного они оба побаивались.

— Как что? Убивству меня научил, помнишь? А теперь в кусты. Вот скажу ребятам, что ты научил и денег дал за убивство, — сомнут. Я живой остался, а тебя до смерти…

— Ложь! — взвизгнул Джон Браун. — Я никогда не говорил об этой женщине. Ни я, ни господин Ричард Ингрем не знали, что она живет на свете. Для чего нам ее смерть? Вы совсем плохой человек, Никандр Мясной.

— Пусть так. Однако ежели я скажу, мне поверят. Мореходы прикончат вас обоих. А ежели живы останетесь, приказные в Холмогорах с вас шкуру спустят.

— Что ты хочешь от нас? — спросил, побледнев, Джон Браун.

— Сто рублев. За увечье. И больше разговору не будет.

Англичане переглянулись.

— Хорошо, мы согласны. Завтра утром ты получишь деньги и поклянешься на Евангелии.

— Уж это как водится. — Никандр обрадовался неожиданной удаче. Сто рублей деньги большие. — У меня слово крепкое.

Он поклонился и, прихрамывая, отошел от англичан.

Купцы как зачарованные смотрели ему вслед, прижавшись друг к другу.

— Слабый народ, перепугались с одного слова, — сказал Никандр брату. — А Степан Гурьев уступки им делает. Лучшие места, рядом с печкой, дал. Одним словом, выродок.

Вспомнив про кормщика, Никандр выругался и плюнул.

— Ну, пойдем, братан, похарчимся. — И он, пристукивая клюкой, заковылял к избе.

Фома молча пошел за братом.

На следующий день Никандр с утра прохаживался по берегу, выглядывая клыкастого зверя. Вскоре раздался его громкий крик:

— Ребята, смотри, зверюга, зубье-то, зубье!

На берег сбежались мореходы, подошел Степан Гурьев.

— Полтораста запросто отвалят за зубы, — поддержал брата Фома. — Запромыслить бы.

Степан Гурьев увидел моржа и стал к нему присматриваться. Зверь плыл рядом с берегом, часто высовывал из воды клыкастую голову, словно разглядывая собравшихся на берегу людей. На белесой поверхности спокойного моря хорошо виднелась черная голова зверя.

— Кость большая, — согласился Гурьев. В нем пробудился задор промышленника. — Ну-ка, кто у нас носошник,[12] выходи вперед.

Выступил Митрий Зюзя.

— На зверовой промысел носошником хаживал, — с гордостью сказал он.

— Кутило есть ли у нас?

— Есть, Степан Елисеевич.

— Собирайся на карбас, людей бери, упромыслим зверя. Такие деньги на земле не валяются. Сам с вами пойду, — распорядился Гурьев.

Моржовая кость издавна приманивала русских промышленников. Десяток пудов больших клыков с лихвой оправдывали все расходы промысла, включая разбитое судно. Но еще дороже ценилась «заморная кость». Мореходы, достигнув новых необитаемых берегов, искали прежде всего «моржовые кладбища», где собирать клыки не представляло затруднений. Считалось, что старые, пролежавшие долгое время на «кладбище» клыки становились особенно крепкими, удобными для обработки, а потому ценились дороже.

Драгоценная «заморная кость» была причиной усиленных поисков всё новых и новых неведомых земель в далеких ледовых морях.

Мореходы были не прочь позабавиться, размять свои мускулы, взыграла молодецкая удаль. Прошли считанные минуты. Из реки вылетел на четырех веслах карбас. На носу с кутилом в руках стоял Митрий Зюзя, на корме у руля — Степан Гурьев.

Словно помогая мореходам, из-за туч выкатилось солнце и осветило блеклую поверхность моря.

Впереди мелькнули и снова скрылись черные точки моржовых голов.

— Юрово![13] — закричал Митрий Зюзя. Большой ладонью он прикрыл глаза от слепящего солнца.

Зверей увидели все. Их было семь. Желая прижать моржей к берегу, Степан Гурьев взял мористее.

До моржей оставалось шагов пятьсот, не больше. Степан Гурьев заметил огромного зверя, отделившегося от стада и плывущего навстречу карбасу. Степан Гурьев обрадовался: зверь сам дается в руки.

Карбас шел прямо на зверя. Митрий Зюзя изготовился, расставил крепче ноги, сжал до боли в пальцах ратовище.[14] Справа от него сидел бочешник, обязанный следить, чтобы сбора — длинный ремень саженей в пятьдесят — не запуталась. На конце ремня привязан пустой бочонок — он, как поплавок, будет указывать место раненого зверя.

Шагах в двадцати морж высунул из воды свирепую морду. Митрий Зюзя с силой метнул ратовище. Носок впился зазубринами в зашеину зверя.

Морж круто нырнул, на спокойной поверхности моря показались красные пятна.

Бочешник выбросил конец оборы вместе с бочонком за борт. Все думали, что морж попытается спастись бегством, уйти в глубину. Однако случилось другое. Карбас сильно тряхнуло, корма его поднялась, и с правого борта из воды показалась голова разъяренного зверя. Красные, налитые кровью глаза злобно смотрели на мореходов.

Степан Гурьев от сильного толчка едва не вылетел за борт. Один из гребцов ударил моржа веслом по морде. Однако зверь не отступил. Он снова бросился на карбас, нырнул под него, снова приподнял корму. От крепкого удара карбас затрещал и, зачерпнув воду, круто накренился.

— Держись крепче! — крикнул Степан Гурьев. — Андрюшка, бери черпак, выливай воду!

Он не ожидал того, что произошло: круглая усатая голова показалась снова. Морж сильным рывком бросил свое тяжелое тело вперед, его огромные клыки, словно чугунные гири, обрушились в карбас. Под стопудовой тяжестью карбас стремительно повалился на правый борт.

Кровянистые глаза зверя, казалось, с торжеством смотрели на растерявшихся мореходов, метнувшихся к левому борту. Вода заливала карбас, люди пытались выровнять гибельный крен.

Степан Гурьев выхватил из-за голенища длинный острый нож и всадил в глаз морскому чудищу. Морж рванулся назад, затрещала обшивка карбаса, деревянные обломки полетели в стороны. Карбас наполнился водой, люди оказались в море.

Морж долго не показывался. Но вот его голова появилась на поверхности. Из пробитого глаза торчала рукоятка ножа, вокруг растекались кровяные круги. Морж фыркал, захлебываясь кровью. Продержавшись мгновение на одном месте, он снова навалился на затонувший карбас и с яростью стал колотить его клыками. Однако силы его слабели. Оставив в покое судно, он закружился на месте, то погружаясь в воду, то снова появляясь на поверхности. Наконец он затих и медленно стал уходить в воду.

С берега на помощь мореходам неслись две лодки. Они подошли как раз вовремя.

Братья Мясные, забравшись на коч, стоявший на песке, наблюдали за тем, что происходило в море.

— Ну, слава богу, перевернул одинец карбас! Вот разбойник, теперь он всех, как котят, перетопит! — прошептал Никандр брату. Увидев лодки, быстро идущие к затонувшему карбасу, он скверно выругался.

Однако братья крепко надеялись на хищника-моржа. Никандр уверял брата, что зверь успеет расправиться с холмогорцами до подхода лодок. Да и вряд ли смогут лодки им оказать помощь.

— Зверюга карбас затопил, а уж лодки враз разметает. Свечу пудовую поставлю святым угодникам, ежели по-моему выйдет.

— За такое дело не бога, а дьявола благодарить надоть, — усмехнулся Фома. — Гляди-ка, кабыть всех из воды вытащили… а зверь ушел.

Никандр насупился, потускнел.

— Придумаем погибель на Степана Гурьева, а инако мне живым не быть, — выдавил он со злобой. — Полегчало бы, все внутри болит, иной раз шевельнуться не могу.

Подошедшие к берегу лодки привезли спасенных охотников. Все они, кроме гребца Гаврилы Демичева, утонувшего в суматохе, были живы и здоровы. Пробывшие немалое время в ледяной воде, мореходы стучали зубами от холода.

В избе с них сняли мокрую одежду и одели в сухое. Охотники молча сидели в жарко натопленной горнице и блаженно улыбались. Они живы, они будут жить. Отогревшись, стали вспоминать, как все произошло.

В избу пришли братья Мясные. Старший, Фома, растянул губы в медовой улыбке.

— Разбойника одинца встретили, таковой зверь на человека нападает… С избавлением от смерти, ребятушки, и тебя, Степан Елисеевич, — поклонясь, сказал он. — По-хорошему молебен надо бы справить, да попа, вишь, нету.

— Слыхал про разбойных зверей, — отозвался Гурьев, — однако веры не давал. Теперь сам увидел. Прельстился на твои слова, рыбьего зуба захотел. Вот и казнюсь. Сгиб ведь Гаврила Демичев…

— Горе большое…

— А как зверь, ушел? — спросил Фома Мясной.

— Закололи.

— Зубье надо взять, — заполошился Мясной. — В большую цену пойдут.

— Вспомню, как он зубьем карбас переворачивал, в дрожь бросает, и денег никаких не надо.

— Не твоя бы твердая рука, Степан Елисеевич, все бы сгибли, — вступил в разговор Митрий Зюзя.

Тем временем по приказу Степана Гурьева лодки снова вернулись к месту недавнего разбоя. Мореходы осмотрели полузатопленный карбас и решили привести его в реку и починить. По торчавшему из воды бочонку нашли мертвого моржа. Гаврилу Демичева нигде не могли сыскать.

В хлопотах мореходы не заметили перемены погоды. Небо покрылось облаками, заморосил мелкий холодный дождь: от севера приближалась белая стена тумана.

Убедившись, что искать утопленника бесполезно, мореходы отправились к острову. Первая лодка потащила за собой затонувший карбас, а вторая — убитого моржа.

Плотный, густой туман двигался следом за лодками и возле берега успел накрыть мореходов.

На берегу собрались все островитяне.

Огромного зверя вытащили на песок. Это был старый самец небывалых размеров. Вся его кожа была прорезана глубокими морщинами и покрыта узловатыми наростами в кулак величиной. На теле моржа копошились крупные паразиты. Клинообразные клыки достигали длиной одного аршина с четвертью.

Столпившиеся вокруг моржа мореходы удивленно покачивали головами. Разделывал зверя Фома Мясной, ему помогал Митрий Зюзя. Моржовый желудок Фома отнес в сторону и предложил желающим осмотреть его содержимое. В желудке оказались куски нерпичьей шкуры и перья разных птиц.

Туман, наползая с необъятных морских пространств, тяжело навалился на остров и закрыл все вокруг белой, плотной пеленой.

Глава двадцать седьмая

ТРИ ДОЧЕРИ ОПРИЧНИКА МАЛЮТЫ СКУРАТОВА

После панихиды в Успенском соборе дочери Малюты Скуратова собрались на женской половине кремлевских хором боярина Годунова.

Сегодня исполнилось ровно четырнадцать лет со дня смерти знаменитого опричника, любимца и соратника царя Ивана Грозного.

Конечно, чадолюбивый отец был записан в поминальниках не как Малюта Скуратов, а как Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский. Родные записали его имя полностью, чтобы на небесах не случилось путаницы.

В обычае было давать новорожденному имя в честь одного из святых, память которых приходилась на день рождения. И тут же родители награждали его прозвищем. Иной человек откликался на него всю жизнь, а настоящее, молитвенное имя знали лишь близкие люди.

Сестры удобно расселись на мягких лавках, крытых толстым войлоком и сукном. Отдохнули после долгого стояния в церкви, помолчали. Повертели в руках маленькие парчовые подушечки, лежавшие на лавках для удобства.

— Вели, матушка, орешков каленых принести да пряников сладких, — сказала, поджав губы, старшая сестра, Христина, — да медка бы крепенького либо винца — покойничка помянуть.

Старшая была дородна телом, лицом похожа на Григория Лукьяновича и любила побаловаться хмельным, если к тому был случай.

На отца походили и младшие дочери, однако Христина, краснолицая, с толстой шеей и крупным носом с широкими ноздрями, была похожа на отца, как рыба на другую рыбу. Муж ее, князь Дмитрий Шуйский, пугался иной раз спросонок, увидев рядом на подушке ее лицо. За козни против Бориса Годунова князь был сослан, но помирился с ним и вернулся в Москву. Желая породниться с Годуновым, он женился на старшей дочери Малюты Скуратова, свояченице правителя, и вскоре был переведен в царские кравчие.

Горбатая старуха, вся в черном, похожая на монашку, принесла сулею хмельного меда и сладких заедков.

Старшая сестра помолилась Николаю-угоднику, строго смотревшему из угла горницы. У иконы теплилась неугасимая лампадка. Ее слабый, дрожащий огонек оживлял застывшее лицо святого.

— За упокой души! — Перекрестившись, Христина выпила серебряную чару меда.

— Да будет он в кущах райских, — сказала Анна.

— Пусть смилуется над ним бог, — добавила Марья.

Сестры попробовали хмельного, в головах у них закружилось. Сухое лицо Николая-угодника не казалось уже таким строгим, как прежде.

Анна попросила чего-нибудь поесть. Горбунья в черных одеждах принесла жареного поросенка и малосольных огурцов.

Хозяйка руками разрывала мясо и угощала сестер. Ели с жадностью, глотая куски нежного жира и обгрызая косточки. Наевшись, вытерли лицо и руки рушником, вышитым по концам райскими птицами.

— Опочивальню новью покрыли, — завистливо сказала старшая, оглядывая стены и потолок, — не жалеет Борис Федорович денег. И ковер, ему цены нет… А кровать-то, кровать, и у царей таких не бывает! — Христина засмеялась и толкнула локтем Анну.

Кровать на самом деле была превосходна. Резные столбики вышиной аршина три, на которых держался полог, заканчивались наверху золотыми шарами. Полог сшит из камки, и занавеси камчатные. Сверх того на занавесях золотом вышиты травы, люди и звери. В головах и в ногах кровати золотом и серебром сверкали застенки, украшенные золотыми кистями.

Марье, младшей сестре, захотелось похвалиться. Она подошла к кровати, откинула занавеси. Сестры ахнули.

Двуспальная пуховая постель, длинная белоснежная подушка во всю ширину постели. Одеяло кизилбашской камки — по серебряному полю шелковые травы, в травах золотые листья. Опушка одеяла соболиная. У постели две скамеечки, покрытые красным сафьяном, для влезания.

Сестры ощупали постель, осмотрели одеяло, налюбовались на затейливые скамеечки. А Марья стала показывать вещички, нужные для женского обихода. Она показала большое зеркало на стене, завешенное куском синего шелка. В маленьком сундучке, окованном серебром, хранились коробочки из слоновой кости с белилами и румянами для лица, с клеем и чернью для бровей и другими снадобьями.

Душистой водой из большой склянки, приготовленной придворными лекарями, сестры покропили себе на платья. Душистая вода была редкостью, и не в каждом, даже богатом доме ею пользовались.

Рассмотрев все, что было в опочивальне у младшей сестры, Анна и Христина снова уселись на лавке и принялись вздыхать и креститься.

— Четырнадцать лет прошло, как убили нашего батюшку. — Сказав эти слова, Анна, подперев щеку рукой, склонила голову набок. — Много крови пролил покойник. Много молиться за него надобно. Сегодня я во всех московских церквах панихиды заказала, слуги с ног сбились, всё бегали.

— В десяти монастырях до скончания века по нем панихиды служат. Еще царь Иван Васильевич вклады делал, — отозвалась Христина.

— А мой-то муженек Борюшка не ругает нашего батюшку. Он-де, говорит, вовсе не виноват, ему-де государь приказывал, а он человек маленький.

— Маленький не маленький, а первым был после царя. Против него и одного слова никто сказать не мог.

— И для детей своих был добрый. Нас, дочерей, не обидел, приданое дал. Мужу в глаза смотреть не зазорно.

— Да, да, мой-то Борюшка очень доволен. Не пожалел, говорит, для нас Григорий Лукьянович своего богатства.

— Борюшка да Борюшка! — В голосе старшей, Христины, послышалась злость. — Твой Борюшка не в свои сани влез. За царем спрятавшись, всеми государскими делами вершит… И доходы ему идут не по роду, не по племени. С Важской области, с Рязани и страны Северской, — стала перечислять Христина, загибая пальцы, — с Твери и с Торжка, с бань и купален московских, с пчельников и лугов по обоим берегам Москвы-реки на тридцать верст вверх и сорок вниз по течению.

Марья, жена Бориса Годунова, и Анна, жена князя Ивана Глинского, удивленно посмотрели на сестру. Таких речей они от нее никогда не слышали. Тем более, что и замужеством своим Христина была обязана правителю.

— Мы с Анной княгини, наши мужья царского роду, — продолжала Христина гневно, — и не суемся вперед. А твой-то Борюшка безродный. Нахватался от царей милостей: и боярин-то он, и конюший, и великий боярин, и правитель. Таких-то чинов при прежних царях не слыхано.

— Мы тоже царского рода, — обиделась Марья. — Дмитрий Иванович Годунов дядей царю приходится. Сестра Борюшкина царица.

— Вот невидаль! В наших мужьях царская кровь, а твой Борюшка тьфу, сто на гривенку таких пойдет.

От обиды на глазах у Марьи выступили слезы. Она закрыла лицо руками.

— Ты не права, Христина, — вступилась Анна. — Зачем обижать сестру? Она к нам добра и ласкова.

— Она-то ласкова, да Борюшка не больно жалует, — брызгала слюной Христина. — Шагу шагнуть некуда, везде годуновские люди следят. Однако недолго ждать осталось. Гости, и купцы, и все люди московские поднимутся, Борюшку твоего из Кремля выкинут да каменьями побьют… — Сказав эти слова, Христина опомнилась и с испугом посмотрела на сестер.

Марья отняла руки от лица. В ее глазах застыл ужас. Анна раскрыла рот.

— Я пошутила, — криво усмехнулась Христина. — Обидно стало, почему годуновскому худому роду и почет и деньги, а нашим мужьям одна досада.

— Ты меня не путай, — вступилась Анна, — мой муж Иван Михайлович Глинский, хоть и царского роду, братом царю Ивану Грозному приходится, а зла на Бориса Федоровича не держит и всегда с ним заедино… и любит его.

— Любит потому, что умом скуден Иван Михайлович, — не выдержала Христина.

— Христина, — изменившимся голосом спросила Марья, — почему ты такие речи ведешь? Скажи, в чем причина, чем Борюшка мой виноват?

— Твой Борюшка со своими родичами хочет рюриковский корень пресечь. Царя без наследников оставить. У Орины Годуновой детей нет и не будет. Царь помре, долго ему не царствовать, твой Борюшка на его место похочет сесть.

— Неправда! — замахала руками Марья. — Неправда! Не хочет Борюшка царского места… Оба государя еще млады и святы к богу.

— Змея подколодная! — крикнула Христина. — Ишь, глаза спрятала! Только с виду ласковая да нежная. Помню я, как ты девчонкой бегала смотреть, как отец шкуру с человека крючьями спускал, любила слушать их вопли. Тихоня, знаю тебя.

Марья побледнела, лицо ее исказилось злобой.

— Поплатишься за свои слова, — едва выговорила она, — вспомнишь, какая я.

— Сказала, что знала, и ты думай, как хочешь, — поднялась с места Христина. — Только смотри, своему Борюшке не проговорись, он не с меня, с мужа спросит. — И она стала дрожащими руками напяливать на себя верхнюю одежду.

Скрипнув, тихо отворилась железная дверь. Пригнув голову, в опочивальню вошел Борис Годунов. На боярине длинный кафтан красного сукна с золотыми застежками и зеленые сафьяновые сапоги. Черная шелковистая борода тщательно расчесана, волосы ровно подстрижены.

Марья удивилась, что он вошел не из сеней, а из мыленки при опочивальне. Из нее был особый ход для слуг.

Сестры переглянулись, поклонились в пояс хозяину.

— О чем разговор? — спросил Борис Федорович. — Почему ты в слезах? — обернулся он к жене.

— Батюшку покойника вспомнили, четырнадцать лет, как помер, — сказала Христина. — Пойдем, Анна, засиделись сегодня у сестренки, вспоминаючи.

— Отца родного забывать негоже, — поддакнул Годунов. — Кроме добра, мы все от Григория Лукьяновича ничего не видели. Упокой, господи, его душу! — Борис Федорович перекрестился.

Сестры попрощались. Марья вышла провожать гостей до крыльца. Борис Федорович еще раз подивился, как похожа Христина на отца, и ходит она, как Григорий Лукьянович ходил, с перевалкой, словно жирный гусь.

Закинув руки за спину, он, задумавшись, остался стоять у печи.

— Что ты, Борюшка, пригорюнился? — спросила, вернувшись, Марья.

— О чем шел разговор? — строго спросил правитель.

— Батюшку вспомнили… — начала Марья.

— Лжешь! — остановил Годунов и взглянул в глаза жены. Он любил, чтоб ему говорили правду, а сам всех обманывал.

— Борюшка, — кинулась к нему Марья, — Христина худое про тебя говорила. Из Кремля, мол, тебя скоро московские люди выкурят и камнями побьют… И другое говорила.

— Я все слышал. Спасибо, Марьюшка, что не утаила. Сестра-то сестра, да не со своего голоса она поет. Видать, Шуйские новое зло готовят, да я не дамся. На царево место они сами сесть норовят. А государи наши?! По их святой молитве бог им даст, чего они просят.

— Ты должен князей Шуйских, весь их поганый род под топор, всех-всех! — вдруг закричала Марья. — Иначе они нас погубят. Помнишь, о чем мы вчера говорили?

— Перестань, Машенька, — успокаивал ее Борис Годунов. — Бог даст, обойдется.

— Был бы батюшка Григорий Лукьянович жив, — неистовствовала Марья, — он бы их всех переловил и на дыбу поднял. А без него осмелели, измену творят. Убьют тебя, Борюшка!

— За мной преданные люди, они по моему слову и в огонь пойдут. А Шуйским не впервой народ московский мутить. Пойду прикажу стрелецким сотникам: пусть больше молодцов своих в городе держат и по стенам и у ворот. — Борис Годунов отстранил жену. Лицо его приняло угрюмое, злое выражение. — Ворота пусть раньше закроют: вдруг в эту ночь злодейство задумано.

Ночью у кремлевских ворот Кутафьей башни стал собираться народ. Московский гость Федор Нагой с товарищами поднимали людей, призывали их ломать ворота, идти к царскому дворцу. В посадах начались пожары, в церквах ударили в набат.

— Бориса Годунова нам отдайте! — кричали из толпы. — Бориса Годунова! Изменник он царскому роду!

Через Троицкий мост к воротам Кутафьей башни рвались посадские люди.

Борис Годунов, бледный, одетый наспех, прижался к стене у окна спальни. Он слышал выкрики толпы и набатный звон колоколов, видел зарево пожаров. Горело близко, на Неглинной. Огонь высоко поднимался к небу, отсветы пламени освещали неподвижное лицо правителя. Он был спокоен. То, что делалось на площади, не страшило его. В Кремль были вызваны сотни верных стрельцов, на крепостных стенах стояли заряженные пушки.

«Терпеть больше нельзя, — раздумывал Годунов, — всех перехватать. Ишь, высокородные, что задумали… Шуйские со своим охвостьем, митрополит Дионисий — вот где враги». У Годунова от ярости защемило сердце, сперло дыхание. Распахнув створчатое окно, стал жадно вдыхать прохладный ночной воздух. Запахло гарью.

«Сколько раз будет гореть Москва, бухать вот так набатные колокола, бесноваться и вопить люди у кремлевских ворот, пока я достигну могущества», — думал Борис Годунов, сжимая горячий лоб мягкой рукой.

Сейчас он вел яростную борьбу за власть, за первое место после царя. В этой борьбе его поддерживают многие. А дальше… Где конец? Он стоит рядом с царем и держит власть в руках. Но царь Федор проживет недолго. Значит, ждать, когда умрет царь Федор и придет новый царь, а его, Бориса Годунова, посадят на кол или в лучшем случае постригут в далеком монастыре. Он содрогнулся… Нет, так не будет. Но как же?!

«А если я сам сяду на престол и род Годуновых до скончания веков станет царствующим на русской земле?»— молнией пронзила его мысль. Она показалась несбыточной. Но потом он стал обдумывать все до мельчайших подробностей, взвешивать все «за» и «против»… «Нет такого греха, что остановил бы меня на пути к царскому трону», — подумал боярин.

Вдали мысленным взором он увидел царский престол, к нему вела доска, узкая и тонкая. Он, Годунов, страшась, сделал первый шаг по гнущейся доске. В тот же миг под ним разверзлась бездонная пропасть. Он увидел пилу, со скрежетом разрезающую доску. Но Борис Годунов устремил свой взгляд на золотое сияние, горевшее вокруг царского места, сделал еще шаг, еще…

В дверь постучали. Правитель вздрогнул, схватился за нож.

— Боярин, — сказал царский спальник, — великий государь проснулся и требует тебя во дворец.

У крепостных ворот раздавались пищальные выстрелы, громыхнула пушка. Сторожа стали стрелять по мятежникам. Крики сделались громче, яростней.

— Бориса Годунова! — надрывались за кремлевскими стенами. — Выдайте нам Годунова!..

Глава двадцать восьмая

Я К ЦЕЛИ ИДУ ТИХО И НЕ ПРЯМО, А ОКОЛЬНЫМ ПУТЕМ

После смерти Ивана Грозного прошло три года. Русская земля понемногу оправлялась после опустошительной Ливонской войны, закончившейся победой польского короля. Однако захват шведами всего Балтийского побережья и доброй половины карельских земель болезненно отражался на внешней торговле русских. Не лучше обстояли дела с датским королевством, шли споры о северных границах с Норвегией.[15] Датские корабли мешали купеческим плаваниям в Белом море. А Белое море стало единственным морем, через которое отечественные товары могли проникать в европейские страны.

Новое морское пристанище Архангельск и другие морские пристанища находились в Двинском устье, были удобны для торговли и мореплавания, но английские купцы всеми правдами и неправдами добивались исключительного права вести морскую торговлю в Двинском устье. Торговля на Мурманском побережье, в Кольском пристанище не прививалась из-за отдаленности от центральных русских земель. Корабли разных стран приходили сюда в основном за рыбой.

Московское правительство неустанно занималось важными делами. Исправляло злоупотребления приказных властей. Укрепляло внешнюю и внутреннюю безопасность. Во всей России сменились худые наместники, воеводы и судьи. По закону безжалостно преследовались взяточники. Чиновники по-всякому ухищрялись обойти закон. Челобитчики, войдя к судье, стали класть деньги под образами, будто бы на свечи, но и это запретил правитель особым указом. Только на пасху дозволялось судьям и чиновникам вместе с красным яйцом принимать в дар несколько золотых монет. Судьи строго судили за личные оскорбления и клевету. За важные обиды секли кнутом на площади.

В борьбе с преступлениями применялись многие пытки. Устанавливая истину, жгли огнем, ломали ребра, вбивали в тело гвозди. Убийц, предателей и похитителей церковного имущества вешали, рубили головы, топили, сажали на кол. Строго наказывая за неправду, удвоили жалованье чиновникам, чтобы они могли жить пристойно без лихоимства. Усилили военную мощь.

Меры принимались строгие, но помогали они мало. Жизнь простых людей на русской земле не становилась легче. По-прежнему лиходействовали воеводы, чиновники вымогали мзду, неправедно судили судьи. По дорогам проезжих и прохожих подстерегали грабители и убийцы.

В казне не хватало денег. О том, где их взять, ломали голову бояре, писались приказы воеводам во все города.

Наступили крещенские морозы. Зима выдалась суровая, мерзли на лету птицы.

Круглая печка в горнице кремлевского дома Бориса Годунова дышала жаром. Горели, потрескивая, березовые дрова в камине с железными решетками, подаренном в прошлое лето голландскими купцами. Правитель Борис Годунов сидел за маленьким квадратным столом спиной к камину — так ему теплее в холодные дни. На лавке справа расселись братья Щелкаловы — Василий и Андрей. Слева спускалась шелковая веревка от церковного колокола, подвешенного к потолку.

Василий — полный, с толстым добродушным лицом, Андрей — худой, с лицом аскета, всегда хмурый, насупленный. Временами он бывал приветлив, улыбался, но и приветливости его боялись. На Андрее Щелкалове синий длинный кафтан на золотых шнурках, а на Василии лиловый. Оба лысые, с рыжими короткими бородами и орлиными носами.

— Пока агличанам будем потакать, — горячился дьяк Андрей Щелкалов, — казна пустая будет. Почему им без пошлины торговать? Почему купцам из других земель нет хода в наши пристанища? Агличане все доходы с собой увезут.

— Легче на поворотах, Андрей Яковлевич, — отозвался правитель. — Потерпеть надоть… Ежели война случится, агличане нам и огневой снаряд привезут, и порох, и селитру, и другое, что надобно для войны. Твои купцы из других земель через датские пушки не поплывут, а аглицкие датских пушек не побоятся.

Отношения с Англией по-прежнему оставались натянутыми. Особенно настораживало боярскую думу желание английских купцов плавать на своих кораблях в северных владениях русского государства и с помощью русских открывать там новые земли… В этом дьяк Щелкалов прав. Однако он понимал, что правитель Годунов тоже прав. Главным поставщиком необходимых для войны товаров по-прежнему оставались англичане. Борис Годунов был сторонником более гибкой политики. Обращение английской королевы Елизаветы лично к царскому шурину поднимало его в глазах бояр и в то же время заставило быть несколько уступчивее, чем это хотелось бы дьяку Щелкалову.

Великий дьяк хотел что-то возразить правителю, но брат его Василий наклонился и прошептал ему несколько слов.

— Государь Борис Федорович, — сказал Андрей Щелкалов, — купцы, двоюродные братья Строгановы, по приказу царскому приехали, третий день твоей милости дожидаются.

Борис Годунов вспомнил пустую казну и оживился.

— Строгановы? Пусть войдут, ко времени! — Он дернул за веревку, раздался приятный серебряный звон.

Вошел слуга.

Нужда в деньгах была велика. Борис Годунов подумывал, что пришло время вернуть ливонские земли, захваченные шведами. Для войны потребны обученное войско, пушки и порох. Были и другие нужды. Правитель помнил, как откликались Строгановы на просьбы царя Ивана Грозного.

В раскрытую дверь разом вошли двоюродные братья, внуки знаменитого Аники Строганова, — Никита Григорьевич и Максим Яковлевич, оба в дорогих красных кафтанах. Низко поклонились Борису Годунову.

— Как здравствуете, хороша ли дорога? — спросил правитель, разглядывая братьев.

Один, казалось, был совсем молод, другой постарше, годов тридцати.

— Зимой дорога хорошая, — отозвался старший, Максим, — на ямских ехали, от Сольвычегодска до Вологды три дня и от Вологды до Москвы тако же.

— В Москве по-хорошему ли живете?

— Четыре двора Строгановых в Москве. Живем, как дома.

Борис Годунов задал еще несколько вопросов. Думные дьяки Щелкаловы молчали.

— Государь наш боярин Борис Федорович, — снова начал разговор старший брат, Максим, — бьем тебе челом: накажи убивца нашего дяди Семена Аникеевича, крепко накажи, чтобы другим холопам неповадно было.

— Убийца схвачен?

— На воле бродит. Однако кто убил, знаем: холмогорский мореход Васька Чуга.

— Накажем, — веско сказал Борис Годунов, — пусть только сыщется.

— От ваших приказчиков солеварам и другим работным людям жесточь великая, — вставил Андрей Щелкалов, — разъярили они людишек.

Братья Строгановы промолчали.

— Послушайте, гости имениты, — продолжал великий дьяк, — нужны ли вам аглицкие купцы в Холмогорах? Выгодна ли аглицкая торговля для вашего кошеля?

Братья Строгановы посмотрели друг на друга, потом на правителя Бориса Федоровича.

— Один вред торговым людям от аглицких купцов, — поколебавшись, сказал Максим. — Агличане пошлину не платят либо самую малость. Нам, купцам Строгановым, и то тяжело бывает, а другим купцам, помельче, совсем невмоготу. Пусть агличане, како и русские купцы и все другие, пошлину платят. Запрети агличанам самим железо варить, государь Борис Федорович. За железо они в царскую казну копейки дают, а лесу сжигают на большие рубли. — Максим помолчал. — Однако всю заморскую торговлю в свои руки мы взять не можем. Кораблей способных нет. Вот ужо како настроим свои корабли, тогда в море. И чтоб торговля русским купцам так же была выгодна, како и агличанам, инако и корабли новые строить смысла нет.

— Ты слышал, Борис Федорович? — сказал великий дьяк, глядя на правителя. В голосе его слышалось торжество.

— Слышу, Андрей Яковлевич. Однако я не впервой все это слышу. Да и не время копья ломать. — Правитель понимал, что ответ купца Строганова был подготовлен, и знал, что теперь дьяки Щелкаловы будут об этом говорить боярам. — Вот что, купцы, — сделал строгое лицо Борис Годунов. — Призвали мы вас в Москву великих дел ради… Царь Федор Иванович всея Руси собирается свои отчины у свеев воевать. Деньги большие понадобятся, а доходов государских от меховой торговли приуменьшилось. Хочу от вас слышать, в чем причина. Либо ясак худо сибирские людишки платят, либо наши воеводы воруют, либо иное что!

Двоюродные братья Строгановы посмотрели на великого дьяка Андрея Щелкалова, он сделал едва заметный отрицательный знак головой.

— Мы ждем суждения вашего, — помолчав, напомнил правитель. Он знал, что задел думных дьяков Щелкаловых, и сделал это в отместку.

— Государь наш боярин Борис Федорович! — сказал старший Строганов. — Неведомо нам, в чем причина. Все может статься, и соболя в прошлом и позапрошлом годе меньше родилось. А может, мор зверя убил. Как бог похочет. И никому против божьего веления не выстоять. Чтобы воеводы воровали, того мы не слыхивали в наших краях… Ежели милостивому государю царю Федору Ивановичу всея Руси для его великих дел деньги надобны, мы, Строгановы, всегда готовы всё, что имеем, до последней крохи к его ногам положить. Верим, что не пропадет за царской милостью.

Купцы Строгановы, а особенно старший брат Максим, превосходно знали, почему от соболиной торговли казне убыток. Кто только не тащил к себе в карман драгоценные соболиные шкурки! И те, кто должен был охранять государственную выгоду, сами прикладывали руки, желая как можно скорее обогатиться. Из добытых в Сибири и в северных русских лесах только малое число соболей проходило через царскую таможню.

Хорошо знали причину оскудения царской казны и братья Щелкаловы. Они и сами немало попользовались доходами от драгоценного зверька. Из малозаметных приказных людей, живущих на царское жалованье, они превратились в богатейших вельмож. После смерти Ивана Грозного им бояться было некого. Их ставленник Борис Годунов не мог обойтись без помощи великих дьяков и принужден был закрывать глаза на многие злоупотребления.

— Что ж, — помедлив, ответил Борис Годунов, — от имени великого государя и царя Федора Ивановича я благодарю за помощь именитых гостей. Великий государь и впредь не оставит вас своими милостями. Желаю вам здравствовать долгие годы.

Купцы поклонились правителю и братьям Щелкаловым и вышли из горницы. Спросившись у правителя, вышли и великие дьяки.

Оставшись один, правитель задумался. Кое-что и он знал о злоупотреблениях приказных людей. И знал многое про дела Андрея Щелкалова. Великий дьяк сыграл решающую роль в судьбе Бориса Годунова. Начиная с подделки завещания Ивана Грозного. Ведь он, Годунов, попал туда по воле царского дьяка. Даже теперь, если об этом узнают бояре, ему не удержаться в правителях. А смерть Ивана Грозного! Борис Годунов не убивал царя, но был соучастником: видел, но промолчал. И об этом Щелкалов мог догадываться. Попробуй тронь его. Правитель знал, что пройдоха Антони Марш связан с Андреем Щелкаловым. Недаром дьяк выгораживает его, всячески старается защитить перед английскими купцами. Братья Щелкаловы выросли в грозную силу. Сейчас они идут с ним одной дорогой, но ведь не всегда будет так. Настанет день, и пути их разойдутся. Больше того, братья Щелкаловы могут сделаться противниками, мешающими идти к заветной цели. Андрей Щелкалов возгордился своим высоким положением, размышлял Борис Годунов, разбогател и вряд ли захочет поддерживать опасное и неверное дело. Недавно, оставшись наедине с правителем, дьяк Андрей Щелкалов сказал: «Слышал я про тебя небылицу, будто ты на царское место метишь. — И дьяк засмеялся. — Никогда тому не поверю, чтобы ты такое задумал». Если Андрей Щелкалов считал, что умный человек, как Борис Годунов, может быть правителем, то для царя, по его мнению, нужны совсем другие достоинства, которыми Годунов не обладал.

Правитель с радостью избавился бы от братьев, но осторожность заставила его скрывать истинные чувства. «Подождем, посмотрим, — решил он. — Потерплю, только бы не оступиться и утвердить свою власть, пока жив царь Федор». Правитель снова и снова ругал себя, что не научился грамоте в молодые годы, а сейчас наверстывать он считал для себя унижением. И теперь приходится зависеть от дьяков во всяком деле.

Мысли Бориса Годунова обернулись к недавнему мятежу. Он возлагал большие надежды на царского дядьку Андрея Петровича Клешнина, в руки которого он отдал расследование дела.

Мороз на дворе усилился. Правитель поднялся с места и, подойдя к круглой печке, прижался к ней спиной. «Наша русская печь лучше греет, чем камин ихний», — подумал он, согреваясь.

В дверь просунулся царский постельничий, князь Куракин.

— Завтра водосвятие на Москве-реке, — сказал он, кланяясь правителю в пояс. — Царь и великий государь Федор Иванович повелел в Кремле на всех дверях и окнах начертать мелом кресты, дабы диавол, изгнанный из воды, не взлетел в дома.

— Передай великому государю и царю Федору Ивановичу, — ответил Борис Годунов, — повеление его исполню немедля.

Но его отвлек от дел Иван Воейков.

— Государь Борис Федорович, — сказал он, войдя в кабинет и закрыв дверь, — гонец с литовского рубежа прискакал к тебе. Что велишь?

— Зови.

В горницу ввалился боярский сын с красным от мороза лицом. Шапку он держал в руках. На одежде во множестве налип конский волос.

Правитель почувствовал резкий запах лошадиного пота.

— Великий боярин, — сказал гонец, — польский король Стефан Баторий предстал перед судом всевышнего… Паны хотят избрать своим королем либо Стефанова брата князя Семиградского, либо свейского королевича Жигимонда, либо великого государя и царя московского Федора Ивановича.

* * *

Прошли две недели после мятежа, предсказанные княгиней Христиной Григорьевной Шуйской. Купец Федор Нагой и его товарищи, призывавшие московских людей против Годунова, были схвачены и брошены в тюрьму.

Андрей Клешнин умело вел сыск. Как всегда, нашлись предатели, и клубок стал разматываться. Старшие князья Шуйские не угомонились, продолжали вести тайную войну за власть. Их поддерживал митрополит Дионисий. Умный и сладкоречивый владыка не хотел уступить начальному боярину свое влияние на царя Федора. Он ожидал от набожного и скудоумного венценосца новых прав и поблажек для православной церкви. Царский духовник по указке митрополита осторожно, но настойчиво «вразумлял» Федора Ивановича против своего шурина.

Смерть Стефана Батория развязала руки Борису Годунову, и он решил, не откладывая, нанести решающий удар по врагам.

Наступило еще одно холодное зимнее утро. За окнами шел снег. Низко над городом проплывали темные тучи. В кремлевских палатах сумрачно, горели позолоченные восковые свечи и красные лампады у икон. Царский трон из слоновой кости поставили возле горячей изразцовой печи. Печь была за серебряной решеткой, сверкавшей от множества огоньков.

Федор Иванович идолоподобно восседал в драгоценных одеждах и, склонив голову набок, слушал митрополита Дионисия. На лице его бродила задумчивая улыбка.

Четыре оруженосца в белых одеждах, расшитых золотом, с секирами в руках охраняли царя. Одежды на них бархатные, опушенные горностаем, шапки тоже белые. Две золотые цепи, висящие на груди крестообразно, горели как огненные.

— Великий государь, пожалуй старцам Чухломского Авраамова монастыря две тысячи десятин пахотной земли по духовной грамоте дворянина Богдана Карпова, — просил митрополит.

— Народу в монастыре мало, а земли у них много, — негромко сказал Борис Годунов, стоявший у царского кресла, — некогда будет старцам богу молиться.

Царь Федор Иванович поднял голову.

— Старцам бога надо молить за грехи наши, — прошепелявил он едва слышно. — Не нуди, святой отец.

Глаза митрополита гневно сверкнули. Слова, сказанные Годуновым, были последней каплей, переполнившей чашу его терпения.

— Молчи, кровопийца окаянный! — закричал он, замахнувшись на великого боярина. — Сто тысяч рублев собираешь доходов от своих земель, и все мало. Тебе надо молиться и денно и нощно о своих грехах… От грехов небось у тебя хвост вырос… Великий государь, бью челом на Бориску Годунова. Многие неправды он творит и людей безвинно велит под стражу брать, в тюрьмах держит, кровь проливает…

— Весь род князей Шуйских изводит Бориска, — поддакнул Варлаам, архиепископ Крутицкий. — Помилуй, великий государь!

Бояре и дворяне, сидевшие на лавках по стенам царской палаты, переглянулись с ехидными улыбками.

— Против твоей воли, великий государь, — продолжал Дионисий, — он головы людям рубит. Ты, милостивец наш, муху и ту боишься обидеть, а Бориска у человеков головы рубит. Пожалуй, великий государь, не дозволяй Бориске самовольничать. Лучше бы его поотправил из Москвы куда подальше.

Царь Федор Иванович, привыкший во всем слушаться начального боярина Годунова, растерялся и не знал, что делать. От напряжения рот его раскрылся.

— Скажи нам, Борис Федорович, правда ли сие? — вымолвил он наконец. Лицо царя было бледнее обычного.

— Великий государь, вели позвать Федора Старого, слугу князя Андрея Ивановича Шуйского, — громко сказал Борис Годунов. Он решил, что наступило его время.

— Позовите Федора Старого, — промямлил царь.

Постукивая серебряными каблучками, Андрей Петрович Клешнин вышел из палаты.

Бояре и дворяне перестали улыбаться. Митрополит Дионисий напыжился, как петух, покраснел и уставился взглядом в брюхо.

В горницу вошел Федор Старый, мелкопоместный дворянин, человек небольшого роста, с черной бородкой. Завидев царя, он упал на колени.

Царь Федор повернулся в кресле и взглянул на Бориса Годунова.

— Скажи нам, Федорка, — спросил правитель, — какое зло твой господин Андрей Иванович Шуйский на великого государя замышлял?

— Тебя, великий государь, опоить замыслили, зелья смертного в квас хотели подсыпать.

— Откуда сие знаешь?

— Князь Андрей Иванович говорил князю Ивану Татеву и князю Ивану Петровичу. Сам слышал, своими ушами. — Старый потрогал уши. — Что было, то было… А князя Ивана Петровича Шуйского будто бы хотели они на царский престол посадить.

— Солживил, лукавый раб! — разъярившись, возопил митрополит. — Ложь, все ложь! По моей молитве тебя там, — владыка показал рукой на ковер, — в преисподней, за слова облыжные самому диаволу заставят вонючий зад лизать!

— Великий государь, — продолжал Федор Старый, не обращая внимания на гневную речь митрополита, — князь Андрей Иванович твою супругу, царицу нашу Орину Федоровну, похотел в монастырь постричь, и будто о том о всем митрополит всея Руси Дионисий известен и согласие свое дал.

Митрополит бросился к чернобородому мужику, стоявшему на коленях, и, остервенясь, стал избивать его тяжелым костяным посохом. Старый пригнул голову и закрыл ее руками.

По знаку Бориса Годунова митрополита ухватили под руки и отвели от Федора Старого. Расправа на глазах у царя не сулила ничего хорошего митрополиту.

— Ты оглох и ослеп, великий государь, и не слышишь воплей верных слуг твоих, — закричал архиепископ Варлаам, бешено вращая глазами, — и в том вина прельстителя Бориски Годунова! Прогони его от себя!

— Оринку насильем хотели постричь! — вдруг тонко вскрикнул Федор Иванович. Лицо его исказилось, крупные слезы брызнули из глаз. — Оринку… За Оринку я заступлюсь. Всех их вон из Москвы, кто Оринку хотел постричь! Всех вон из Москвы… Кто мою супругу любимую задумал обидеть… — Царь зарыдал, закрыв лицо руками. — Уходите все, уходите!

Бояре и дворяне с испуганными лицами, ибо они понимали, что случившееся не останется без крупных последствий, быстро покинули палаты.

Прибежал иноземный доктор Роберт Якоби с лекарствами и примочками.

— Андрей Петрович, береги Федора Старого пуще глаза, — тихо сказал Борис Годунов. — Он нам еще не раз пригодится.

Долго раздавались в тронной комнате рыдания царя Федора. Он плакал до тех пор, пока не привели к нему царицу и Орина шелковым голубым платком не утерла ему слезы.

Глава двадцать девятая

ВСЯКИЙ СПЛЯШЕТ, ДА НЕ КАК СКОМОРОХ

После победы, одержанной в присутствии царя Федора над князьями Шуйскими, Борис Годунов до полуночи сидел в своем кабинете и думал. Надо уничтожить самых опасных врагов, других посадить в тюрьму или постричь в монастырь. Царь Федор, обычно боящийся крови, на этот раз не удерживал его.

В спальне Борис посоветовался со своей женой. Марья Григорьевна ратовала за самые крутые меры. Заснул правитель поздно, проснулся с тяжелой головой и долго лежал в постели.

— Боярин, — приоткрыв дверь, сказал стремянный Иван Волков, — князь Василий Иванович Шуйский хочет тебя видеть по важному делу.

«Василий Шуйский, — недоумевал правитель, — да еще по важному делу. Посмотрим, что мне скажет эта хитрая лиса».

Он выпил квасу, оделся, вышел в кабинет и велел звать раннего гостя.

С поклонами на пороге появился князь Василий Шуйский. На лице его написаны глубокое уважение и преданность.

Правитель стоял на коленях перед иконой и громко молился. Земно поклонившись в последний раз, он поднялся с колен, опираясь на посох, и медленно повернулся к двери.

— Много лет здравствовать тебе, начальный боярин.

— И тебе, князь-государь, желаю, — ответил Годунов, поправляя растрепавшиеся волосы.

— Рад видеть тебя.

— Я тоже рад.

Когда приветствия закончились, бояре уселись на мягкую лавку.

— Говори, князь-государь, с чем пришел? — сказал правитель.

— Я твой друг, боярин, и пришел упредить: беда над тобой!

— Так ли, князь-государь? Не знаю, правдиво ли твое дружество. Однако говори, я слушаю.

— Ты думаешь, что поборол главного врага и защитил сестру свою, царицу. Но у тебя есть другие враги… — Василий Шуйский остановился, поднял подслеповатые глазки на правителя.

— Говори, князь-государь.

— Ты боялся, что мы, князья Шуйские, заставим царя Федора Ивановича развестись с твоей сестрой, так?

— Так.

— А ты не думал, что есть люди, которые хотят… — Василий Иванович взглянул на икону, вздохнул, перекрестился.

— Говори, князь-государь.

— …которые хотят другого царя.

— А царь Федор Иванович? — Борис Годунов изменился в лице, голос стал хриплый.

— Не могу про то, язык в гортани застрял. Однако беда вовсе близка, у ворот.

— Но откуда те люди? Кто они?

— Того не ведаю.

— Что ж делать? Ты говоришь, мне друг, так посоветуй.

— Да, я твой друг. Ты не забудь услуги. А совет мой таков: надо вытащить из земли корень, листья засохнут сами.

Правитель понял и долго сидел задумавшись. Василий Шуйский, человек умный, но без чести и совести, выдавал всех, чтобы спасти себя. Прямой наследник бездетного Федора был царевич Дмитрий. Царевичем его назвала вся русская земля, начиная от брата-царя. Дмитрий рос в Угличе при матери, со своими родными. Опальные Нагие не могли быть благодарны Борису Годунову, дожидались удобного случая отомстить за угличскую ссылку и воспитывали царевича в ненависти к правителю. Удару подвергался не только Борис Годунов, но и все его родственники, и все, кто поддерживал его. А таких было много. И главнейшие русские вельможи, хотя и не стоявшие заодно с Борисом Годуновым, но по совету которых царевич Дмитрий подвергся изгнанию, боялись мести. В прошлом году правитель, будто в защиту от возможных смут, не велел в церквах молиться о Дмитрии и поминать его имя на литургии, мысля объявить царевича незаконнорожденным. Однако он не думал, что беда так близка.

— Хорошо, я не забуду твоей услуги, князь-государь. Но и ты должен помочь мне.

— Вот моя рука. — Василий Иванович протянул маленькую сухую руку.

Борис Годунов пожал ее.

— Когда придет нужда, я скажу, князь-государь.

Правитель проводил Василия Шуйского до дверей кабинета и велел слуге позвать окольничего Клешнина, вчера ночью вернувшегося из Углича.

Правитель был возбужден. Дожидаясь Клешнина, он метался из угла в угол большого кабинета.

«Я достиг вершины власти, — размышлял он, — осилил главных своих врагов, и теперь на моей дороге встал младенец. Только он мешает. Только он один может сокрушить все свершенное мной. Как только сойдет с престола царь Федор, я буду повержен в прах или лишусь жизни… Нет, так не будет. Но что мне делать?.. Я самый богатый человек в русском государстве, но к чему мне мои богатства! Я властелин всей московской земли, но разве поможет мне моя власть? Он, Дмитрий, сотрет меня с лица земли, а все богатства возьмет себе».

Клешнина Борис Годунов слушал внимательно, не пропустив ни одного слова. Самые худшие предположения подтверждались. Нагие вели себя вызывающе и совсем не стеснялись тем, что думают о них в Москве.

— Зимой, — рассказывал Андрей Петрович, — вылепили царевичу снежных баб для забавы. Он взял сабельку и давай по тем бабам рубить. «Это, говорит, Бориска Годунов, мой главный враг, я ему первому голову снесу», — и сабелькой — ра-аз — и отмахал голову. Потом боярину Дмитрию Ивановичу Годунову голову срубил, и Григорию Васильевичу Годунову, и Ивану Васильевичу Годунову, и Степану Васильевичу… «Весь род Годуновых, кричит, перво-наперво изведу». А его дядюшка Мишка Нагой все то видел и насмехается: «Так их, супостатов, так воров, так изменников. Не жалей сабельку, руби головы». Мишка Нагой вместе с братом Григорием держат у себя ведуна Ондрюшку Мочалова и тому ведуну про великого государя Федора Ивановича и про царицу, твою сестру, велел ворожить: сколько государь долговечен и государыня царица. И другое по черным книгам замышляли. Ондрюшка, тот диаволу служит.

Борис Годунов нервно теребил бороду.

— Что советуешь делать?

— С Нагими борьбу начинать бесполезно и хлопотно. Только зацепи — на всю Россию станут вопить… Дмитрия надо искоренить. Не будет царевича — Нагих голыми руками возьмем.

— Нет! — закричал Борис Федорович. — О чем речь ведешь, опомнись!

Правитель верил Клешнину во всем. Он знал, что дядьке царя Федора придется плохо, если станут у власти Нагие. И родство не поможет. Однако сразу замахнуться на царевича Дмитрия он не решился даже при Клешнине. Но окольничий хорошо знал норов правителя.

— Отравить нельзя, — продолжал Клешнин, будто не слыша его гневных слов, — тебя, Борис Федорович, обвинят. Просто в опочивальне ночью убить и того хуже. Нагие в большой звон ударят. Надо иное, чтоб про тебя и мысли ни у кого не было.

— Опомнись, Андрей Петрович! — уже не так громко вымолвил Борис Годунов и подумал, что царевич Дмитрий угрожает самому царю Федору и, значит, он ему враг, а с царским врагом надо быть беспощадным.

— Царевич Дмитрий, — Клешнин придвинулся к правителю и понизил голос, — болен падучей. Недавно в припадке он гвоздем поколол мать свою царицу Марью, а вдругорядь объел руку дочери Андрея Нагого… Черный недуг его часто и подолгу бьет. Надо сделать тако, чтобы царевич в припадке падучей сам накололся на нож… Время надо выбрать, все обдумать. Торопиться с таким делом негоже.

Правитель отозвался не сразу.

— Нет, не могу… Разве только ежели он сам себя.

Окольничий Клешнин понял, что правитель согласен.

— Пусть ляжет на меня весь грех, — наступал он. — Поеду в Углич, поживу тамо…

— Нет, — оборвал Годунов. — Ты мой человек, об этом все знают. Тебе нельзя в Угличе жить.

— Пожалуй, тако.

— Кого из близких царевича можно к себе приманить?

— Мамку Василису Волохову.

— Почто?

— Деньги баба сверх меры любит. И на царицу Марью в обиде.

— Изрядно, ежели так. — Годунов опять помолчал.

— Приметь, Борис Федорович, ее сынок Оська Волохов по все дни царевича забавляет…

Разговор был длинный. Клешнин не напрасно ездил в Углич. Он придумал, как надо сделать. Когда он ушел, правитель вытер пот с лица и долго сидел не шевелясь.

Борис Федорович Годунов человек верующий и побаивался божьего гнева. Однако он твердо надеялся замолить грехи. «Построю в Угличе каменную соборную церковь, — думал он, — пятиглавую, не в пример прочим». И его надежда на светлое будущее продолжала жить и расцветать. Высок царский престол, однако Годуновы, хотя родом и пониже Юрьевых, в течение трех столетий верой и правдой служили московским князьям и были природными русскими людьми.

Вспомнил он и недавний разговор с князем Василием Шуйским, его угодливую улыбку, прилизанные на лоб волосы.

После тяжких раздумий правитель решил устранить царевича Дмитрия. «Не буду откладывать. Дело поручу боярину Григорию Васильевичу Годунову. Свой человек, родственник, умница. Не продаст, не выдаст».

Григорий Васильевич Годунов, высокий худой старик с сивой, расчесанной надвое бородой, вскоре сидел в кабинете правителя. Он занимал высокую должность дворецкого и по должности управлял дворцовым приказом, в ведении которого находились царские вотчины.

Борис Годунов не стал скрываться и сказал боярину как близкому родичу все, что думал.

— Ты человек видный, царю близкий. Поедешь в Углич, как бы для досмотра за уделом, и тишком все свершишь. Говори, как мыслишь?

— Нет, Борис Федорович, освободи, не возьмусь я за такое дело. Не по мне. Мало ли у тебя других слуг. А я не токмо делать — слушать об этом не хочу! — резким, крикливым голосом говорил боярин. — И тебе советую, Борис Федорович, поостерегись, не марай рук царской кровью. Как перед богом тебя упреждаю, поостерегись!

— Григорий Васильевич, — побледнев, произнес Борис Годунов, — ежели Нагие к власти придут, мы с тобой первыми костьми ляжем. Нас не пощадят. Царевича Дмитрия против нас мать и дядья учат. — Борис Годунов рассказал про зимние забавы царевича.

— Нет, Борис Федорович, — внимательно выслушав, ответил старик. — Пусть так, однако царскую кровь проливать я не согласен. Пусть будет, как похочет бог.

— Одумайся, Григорий Васильевич! Царь Федор здоровьем скорбен, наследников у него нет. Не дай бог, окончит он свою жизнь земную, тогда как? Дмитрия — на престол, Нагих — в правители?! Подумай-ка, что будет. Бог-то бог, но и сам не будь плох.

Старый боярин был непреклонен.

— Не согласен царскую кровь проливать. На том свете за нее строго спросят, — твердил он. — А тебя, Борис Федорович, я насквозь вижу: злое сластолюбие власти тянет тебя в пропасть.

Правитель в бешенстве вскочил с места и стал бегать по горнице.

— Старый дурак, упрямец безмозглый, погубишь ты всех нас! За милостью все ко мне: пожалуй то да пожалуй другое, а когда мне надобно — рук марать не хотите!

— Борис Федорович, — твердо сказал дворецкий, — тебя я не продам. Ничего я не слышал и не знаю. Не нуди меня, ради господа, стар я! — И боярин заплакал.

Правитель решил, что от старика толку не будет, и махнул рукой:

— Ладно, обойдусь, иди, старый хрыч. Однако помни…

Григория Васильевича как ветром сдуло. Уж очень ему не по нутру была затея правителя. Его больше привлекали торговые дела. При бережливости Григория Васильевича царские вотчины резко увеличили доходность. Продажа податей, доставленных натурой, принесла дворцовому приказу двести тридцать тысяч рублей вместо шестидесяти тысяч при царе Иване Васильевиче Грозном.

Борис Годунов понемногу успокоился. Усевшись в кресло, он стал перебирать в уме подходящих людей.

Ночью правитель спал плохо. До рассвета он молил бога указать ему правильный путь.

«Господи, — думал Борис Годунов, — ты ведь знаешь, ты ведь все видишь! Не корысти своей ради, а для пользы государства русского, для защиты царского престола решил я поднять руку на царевича Дмитрия. Невинен он перед тобой и перед людьми. Но люди именем его большое зло сотворят».

Правитель хотел уверить бога в справедливости своих слов. Однако в глубине души он чувствовал, что не прав перед богом. Если бы не великое властолюбие, он мог бы найти выход и сохранить на престоле царя Федора. Царевича Дмитрия вместе с матерью подобало заточить в далекий монастырь с крепкими стенами. Там пусть они дожидают своего времени. Братьев царицы разогнать по сибирским городам. И сразу наступит покой, и страсти в Москве улягутся. «Но ведь я вовсе не хочу сохранять престол для глупого Федора или для мальчишки Дмитрия. Я хочу сесть на него сам. Ежели так, я должен покончить с царевичем и в оставшиеся дни царя Федора готовить для себя царское место».

Свои и государственные дела переплетались в сознании правителя, и он считал так: что полезно мне, полезно и государству. Совесть, тревожившую по ночам, он успокаивал обещаниями замолить грехи тысячами молебнов в тысячах церквей и монастырей русского государства. Уж на молитвы он не пожалеет денег.

* * *

На следующий день началось отомщение. Правитель первый раз показал по-настоящему зубы.

Князей Шуйских взяли под стражу. Вместе с Шуйскими схватили их сторонников — князей Татевых, Урусовых, Колычевых, Бакозовых и многих других. Герой Пскова Иван Петрович Шуйский — первый из князей царской крови — погиб на пути из Москвы в свое поместье. Он задохся в избе, в которой ночевал. Избу обложили сырой соломой со всех сторон и подожгли. Василия Ивановича Шуйского не тронули.

Началось следствие. Княжеских людей пороли плетьми, приводили к огню, пытали разными пытками. Снова полилась кровь в застенках и на плахе.

Святители Дионисий и Варлаам были свергнуты со своих мест и заточены в дальних новгородских монастырях. В митрополиты всея Руси был поставлен архиепископ Ростовский Иов, человек вполне преданный Годунову.

Умер постриженный в монахи князь Иван Федорович Мстиславский.

После расправы над князьями Шуйскими и митрополитом Дионисием власть Бориса еще более окрепла. Не было теперь людей, которые бы отважились вольно с ним разговаривать. Угодных он оставил в Москве, а неугодных рассылал по городам и селам великого русского государства.

Наступило время отправить посольство в Польшу, объявить панам соболезнование в смерти короля Стефана Батория и предложить царя Федора в польские короли.

Борис Годунов сидел в кабинете у жарко пылавшего камина и, поворачиваясь к огню то одним, то другим боком, сочинял наказ послу Елизарию Ржевскому.

— Ну-ка, Василий Яковлевич, прочитай, по-хорошему ли выходит, — сказал правитель и закрыл глаза.

Василий Щелкалов откашлялся, прочистил голос.

— «Ежели спросят, — бархатно начал он, — за что государь на Шуйских опалу наложил и за что казнили земских посадских людей, отвечать: государь князя Ивана Петровича за его службу пожаловал своим великим жалованием, дал в кормление Псков и с пригородами, с тамгою и кабалами, чего ни одному боярину не давал государь. Братья его, князь Андрей и другие братья, стали перед государем измену делать, неправду и всякое лихо умышлять с торговыми мужиками, и князь Иван Петрович им потакал и к ним пристал и неправды многие показал перед государем…»

— Хорошо, хорошо, — промолвил правитель, не открывая глаз.

Он беспокоился, как посмотрят за рубежом на московские казни и ссылки, и хотел, чтобы они были истолкованы по его разумению.

— «То не диво в государстве добрых жаловать, а лихих казнить, — продолжал бархатный голос. — Государь наш милостив: как сел после отца на своих государствах, ко всем людям свое милосердие и жалование великое показал, а мужики, надеясь на государскую милость, заворовали было, не в свое дело вступились, к бездельникам пристали. Государь велел об этом сыскать, и пять или шесть человек государь велел казнить. А Шуйского князя Андрея сослал в деревню за то, что к бездельникам приставал, а опалы на него не положил…»

Думный дьяк посмотрел на правителя. Он сидел, покачивая головой, будто подтверждая каждое слово.

— «…Если спросят, зачем же в Кремле-городе в осаде сидели и стражу крепкую поставили, отвечать: этого не было, это сказал какой-нибудь бездельник…»

Закончив наказ послу Елизарию Ржевскому, содержавшему еще многие полезные советы, Борис Годунов вспомнил, что не обедал. Он представил себе жареного молочного поросенка с гречневой кашей, обещанного женой, и крякнул от удовольствия. Но радовался он напрасно. В кабинет вошел дьяк Андрей Щелкалов и с ним монах в черных одеждах, похожий на большого ворона.

— Гонец иверийского царя Александра и других грузинских земель к царю Федору Ивановичу, — сказал дьяк.

Монах бросился на колени перед правителем.

— Спаси нас, великий и милосердный государь! Пробил наш последний час, — по-русски сказал монах и стал просить руку для поцелуя.

— Встань, я не царь, — сказал правитель, — говори толком.

Дьяк Андрей Щелкалов помог старому монаху подняться. Однако сесть гонцу Борис Годунов не сказал.

— Наш царь Александр молит православного царя Федора Ивановича взять под свою высокую руку все грузинские земли и спасти жизни и души людей от гибели и поругания.

— Откуда напасть?

— Турки повоевали, половину земли захватили, а на другую зарятся. Свои порядки ввели. Теперь у нас владеть землей может токмо воин, а воином может стать токмо мосульманин. Ежели так пойдет, мы все турками скоро станем. Царь наш Александр просит русских основать крепость на Тереке и прислать войско на помощь… Царь Александр, — продолжил монах, — проведал от пленных, что турецкий султан хочет соединиться с дагестанским князем Шавкалом, выйти к берегу моря и оттуда воевать Астрахань.

При этих словах правитель пошевельнулся и взглянул на думного дьяка.

Монах долго рассказывал про дела в своей стране. Борис Годунов и дьяк Андрей Щелкалов внимательно слушали. Иногда останавливали его и задавали вопросы.

Когда гонец сказал все, что хотел, правитель отпустил его и повелел содержать и кормить за царский счет.

— Что скажешь, Андрей Яковлевич?

— Обсудить надо, — ответил думный дьяк. — Дело большое, от него славу великую наш государь получит. Инако подумать, меж турок и персов встрянем — султану будет досадительно. И воевать далеко, несподручно… Однако грузины веры православной, а братьям по вере надо помочь.

Долго сидел Борис Годунов в своем кабинете. Позвали дьяка Василия Щелкалова, другого дьяка, Вылузгина, и казначея Степана Васильевича Годунова. Позвали еще князя и воеводу Андрея Ивановича Хворостинина. Спорили, рядили, и вышло так, что помочь надо, хоть и самим тяжко и денег мало. Назвали день, когда царь и великий государь Федор Иванович примет гонцов грузинского царя. И еще решили послать вельможу князя Симеона Звенигородского с жалованной царской грамотой к царю Александру, присутствовать на обряде крестного целования на подданство. Решили послать огнестрельный снаряд и мастеров пушечного литья и святых отцов к святителям грузинской церкви. А главное, согласились снова занять крепость на Тереке. Попытка турок проникнуть из Черного в Каспийское море тревожила русское правительство.

Глава тридцатая

ЗА НУЖНЫЕ СВЕДЕНИЯ НЕВОЗМОЖНО ЗАПЛАТИТЬ СЛИШКОМ ДОРОГО

Слуга раскрыл двери, и Джером Горсей вошел в кабинет правителя. Его шелковые чулки были безукоризненно чисты. Короткая куртка ладно сидела на плечах. На упитанном, холеном лице расплылась довольная улыбка. Словом, выглядел он преуспевающим и удачливым человеком… Однако тот, кто судил о делах Горсея по его виду, мог бы ошибиться. Дела Джерома Горсея в Англии повернулись скверно. Лондонские ольдермены продолжали усиленно добиваться отстранения купца от всех дел общества. Они узнали, что и Джером Горсей замешан в грязных делах Антони Марша, хотели оставить его в Лондоне и судить за мошенничество.

Ольдермены добились королевского указа о посылке в Москву чиновника Эгидея Флетчера для выяснения всех дел английского купеческого общества. Некоторым важным лицам в московском правительстве были даны в долг крупные суммы денег. Общество английских купцов в Москве приняло меры, чтобы опорочить в глазах Бориса Годунова неугодного им человека.

Горсей бросился за помощью к своему покровителю Френсису Уолсингему. Один из главных министров королевы Елизаветы, Уолсингем ведал делами полиции и разведки. Он превосходно знал приемы тайной войны и умел выбирать людей, неразборчивых в средствах.

— Англия в скором времени предпримет важные шаги в отношении русского государства, и нам надо знать все, что делается в Москве, — выслушав его, сказал Уолсингем. — Немедленно уезжайте в Москву, не сказавшись ольдерменам, а я попробую уладить ваши дела в Лондоне. Впредь будьте осторожны и не связывайтесь с людьми, подобными Антони Маршу.

После победы над испанским флотом Англия готовилась к захвату чужих земель, населенных многочисленными туземцами. Для обогащения открывались большие возможности. Правительство еще не знало, куда направить свои силы. Богатая русская земля привлекала внимание расправляющего свои крылья хищника.

И вот Джером Горсей снова в Москве, в кабинете своего покровителя Бориса Годунова. Однако на этот раз он не встретил радушного приема. Английские купцы передали собственноручное письмо Джерома Горсея к английскому приказчику в Холмогорах, где он сообщал о своем намерении снарядить корабли для захвата всех иностранных купеческих судов, приходящих в Белое море. Это неслыханное вмешательство возмутило Бориса Годунова.

Когда дело касалось пошлины или других поблажек, просимых англичанами, Борис Годунов был настроен благожелательно. Он имел в виду некоторую выгоду от торговли и для русского государства и пользу для себя лично. Но сейчас дело поворачивалось по-иному. За наглостью Джерома Горсея, хотевшего силой вмешаться в русские дела, стояло очень многое. Если англичане пытались узнать через разведчиков о русском государстве, то и в Москве не дремали.

Джером Горсей, сняв пышную шляпу, поклонился правителю:

— Я рад снова видеть вас в полном здравии.

— Будь здрав и ты, — без всякого выражения ответил Борис Годунов.

— Восьмого февраля Марии Стюарт отрубили голову. Наконец-то кончились ее коварные происки против нашей королевы Елизаветы, — сказал Горсей, ища глазами какое-нибудь седалище. Но, кроме двух кресел, занятых правителем и Андреем Щелкаловым, в кабинете ничего подходящего не было.

— Нам сие давно известно, — отозвался правитель. — Мы знаем, какой страшной казнию умерщвлены шесть главных преступников, обвиненных в измене. И при отце нашего государя, царя Ивана Васильевича, на Москве таких казней не видано… Вот письмо, — Борис Годунов двумя пальцами взял бумагу, лежавшую на столе, — ты здесь пишешь, что снарядишь корабли для морского разбоя, — неожиданно перешел к другому правитель. — Хочешь захватывать все иноземные корабли, приходящие в наши пристанища. Как это понимать? Ты хочешь подорвать нашу торговлю, хочешь начать войну с нашим государством. Твое письмо? Отвечай!

— Нет… да… Я писал его три года назад, когда в России не было твердой власти.

— Как, разве у нас не было царя?

— Я не то хотел сказать, — замялся Горсей.

— Нет, то, — вступил в разговор Андрей Щелкалов. Его маленькие, глубоко сидящие глаза сверлили англичанина. — Ты сказал о великом государе Федоре Ивановиче тако: не царем бы ему быть, а монахом. И голова-де маленькая у него, и ума в ней как у курицы. У нас за такие речи противу государя — смертная казнь.

— Лжа, не говорил я этого!

— Говорил. Прочитай, что пишет твой слуга Фома Востенем.

— Он лжет.

— Ну хорошо, — миролюбиво сказал Борис Годунов, — пусть так. А твое письмо?

— Я только хотел защитить права нашего общества, — стал выворачиваться Горсей. — Нам пожалованы отцом нынешнего царя, Иваном Васильевичем, повольности: плавание всем иноземцам, которые не будут иметь дозволения ее величества королевы Елизаветы, запрещено в Холмогоры, на реку Обь, Варзугу, Печору, в Колу, Мезень, на Соловецкие острова.

— Такой повольности не бывало! — рявкнул Андрей Щелкалов. — Этого хотела ваша королева, но великий государь и царь Иван Васильевич своего согласия не дал.

Увидев, что дело обстоит плохо, Джером Горсей решил вернуть благосклонность Бориса Годунова любым путем.

— Я видел королевину грамоту, — начал он вкрадчиво. — Ее величество королева Елизавета скоро пошлет ее царю Федору Ивановичу…

— Что ты видел? — насторожился Борис Годунов.

— Утаивать не буду, расскажу все. Прошу по-прежнему быть милостивым ко мне.

— Рассказывай.

— После победы над испанским флотом королева будет требовать у русского правительства многих повольностей для лондонских купцов.

— Она победила испанцев, но не русских, — мрачно сказал Андрей Щелкалов. — Пусть у них требует.

— Королева знает положение в Московском государстве и хочет им воспользоваться. Ее величество пишет в письме так: «Ваши недруги и северные соседи, зная наше морское могущество, не смеют без нашего соизволения разграбить и истребить ваши северные поселения. Если бы не наше королевское величество, они остановили бы весь торг русских в поморье рыбой, жиром, соболями. Они не выпустили бы из Двины в море ни единой, даже малой лодки. И ни один иноземный корабль с товарами не войдет в ваши владения. Знайте, что ежегодно несколько вражеских кораблей тайно выжидают случая напасть на ваши берега».

— Лжа, великая лжа! — стукнул кулаком об стол Андрей Щелкалов. Он потерял свою обычную выдержку: покраснел, глаза выпучились. — Я говорил тебе, Борис Федорович…

— Погоди, послушаем, что еще напишет королева в своей грамоте.

— «…Однако я пока не запрещаю никому мирно приходить в ваши царства, — продолжал Горсей, — хотя к запрету причина есть. Англичане первые учредили это плавание. Я полагаю, что ни один народ не осмелится плавать по морям вопреки нашему желанию…» Вот что я запомнил из той грамоты. Письмо большое.

— Н-да… — сказал Борис Годунов. — Ты утверждаешь, что такое письмо будет послано нашему великому государю и царю Федору Ивановичу?

— Утверждаю. Ручаюсь головой.

— Когда?

— В самом скором времени.

— Выходит, что не русский царь хозяин в своих владениях, а ваша королева?!

— Давно надо дать всем иноземцам одинаковые права в торговле и мореходстве. Агличане первые увидели Никольское устье, пусть так. Для себя выгоду нашли. Почему другим двери закрывать? Пора кончить с повольностями, не то хуже будет, — не успокаивался Щелкалов.

— Постой, постой, Андрей Яковлевич… Не торопись, разберемся… А вот с морями как? Ваша королева думает, что ни один народ не осмелится плавать по морям без ее позволения… По-нашему, не так, морская дорога — божья, никто ее закрывать не волен, и царь наш, Федор Иванович, от сего не отступит… Еще что знаешь?

— Королева будет требовать выдачи своих подданных, которые приняли русскую православную веру.

— Пусть требует. Кто принял русскую веру, того не отдаст на поругание наш великий государь. И требовать королева у нашего государя не может, токмо просить. Что еще знаешь?

— Корабли испанского короля были разбиты и обращены в бегство с великим срамом. Кораблей было всего сто сорок два, больших и малых, и на них людей больше тридцати тысяч. А возвратились в Испанию только сорок два корабля и на них людей три тысячи двести… Королева не потеряла ни одного корабля, а людей убито всего сорок человек.

— Слыхали и об этом. Славная победа. Однако закрывать морские дороги сия победа права не дает. — Борис Годунов посмотрел на Щелкалова. — Что ж, господин купец, спасибо, что поведал о королевском письме. А теперь иди.

— Меня надо благодарить, — помолчав, сказал Джером Горсей, — что королева не послала корабли к Двинскому устью; она хотела — я ее отговорил.

— Лжа! — снова вышел из себя Щелкалов. — Ты отговорил! Я бы тебя на дыбу вздел, вот тогда и послушали бы, что ты скажешь.

Джером Горсей поклонился правителю и вышел. На душе у него было неспокойно. Борис Федорович отнесся к нему не так, как раньше, а гораздо прохладнее. «Кто-то успел мне напортить, — думал он, возвращаясь на подворье. — А все виноват проклятый дьяк Щелкалов, от него идет много пакости».

В кабинете правителя Бориса Годунова разговор продолжался.

— Борис Федорович, — говорил Щелкалов, — призови купца Антона Марша. Он в наших руках. Аглицкие купцы готовы его на куски разорвать за долги. Пусть все начистоту выложит.

— Где он?

— Рядом в горнице дожидается.

— Зови.

Щелкалов вернулся с купцом Антони Маршем. Купец был перепуган и, волнуясь, нервно покашливал и заламывал пальцы.

Остановившись напротив правителя, он опустил глаза на ковер.

— Господин Антон Марш, — сказал дьяк Щелкалов.

Купец поднял глаза.

— Скажи нам, куда прошлым летом тайно уплыли из Никольского устья аглицкие купцы Джон Браун и Ричард Ингрем. Ведомо тебе?

Антони Марш кинул быстрый взгляд на правителя, на дьяка Щелкалова.

— Нет, не ведомо.

— Смотри не ошибись. Если все скажешь, не будешь в ответе. Корабль с твоими товарами, что в Коле стоит, выпущу в Любек. Товаров на нем, поди, на десять тысяч.

— Откуда вам известно?

— Мне все известно. Про твой корабль знают аглицкие купцы, просят не выпускать в море и твоими товарами рассчитаться за долги.

Антони Марш схватился за голову и заметался по комнате.

— Боже мой, я разорен, меня посадят в долговую тюрьму!

— Если расскажешь нам, куда уплыли Джон Браун и Ричард Ингрем, мы твой корабль выпустим в Любек.

Антони Марш подумал. Вспомнил, что в Москве хотя и хорошо относятся к англичанам, но за воровские проделки по голове не погладят. Можно очутиться в земляной тюрьме и попасть к палачу в руки.

— Хорошо, я скажу, но прошу сдержать слово.

— Будет, как сказано.

И Антони Марш выложил про совещание в английском дворе, рассказал, зачем посланы два коча в Скифское море.

В кабинете воцарилось молчание. Правитель, задумавшись, постукивал короткими пальцами по столешнице.

— Значит, ты утверждаешь, что закоперщиком всех дел Джером Горсей? — вымолвил он наконец. — Он создал новое купеческое общество из агличан, он хочет построить свою крепость на нашем острове и захватить соболиную торговлю?

— Да, так, Горсей всему причина. Он страшный человек, может причинить большое зло. В Лондоне у него есть покровитель.

— Знаем. Когда должны вернуться ваши купцы?

— Мы их ждем в этом году.

— Кого послал Джером Горсей из Москвы в поход? Я хочу сказать, кто пошел отсюда из русских.

— Наш приказчик Богдан Лучков и с ним еще двое.

Андрей Щелкалов записывал слова Антони Марша на лист бумаги.

Разговор продолжался долго. Дьяк Щелкалов исписал много бумаги. Когда он понял, что из купца Антони Марша вытянули все, что было можно, он тщательно вытер гусиное перо, отложил его в сторону и сказал:

— Иди к себе, Антон, и не бойся, дурного с тобой не будет. Завтра пошлю гонца к воеводе в Колу, он отпустит твой корабль в море. Ежели узнаешь что-нибудь новое, немедля докладывай мне.

— О-о да, да, я все буду говорить!

Антони Марш припал к руке правителя и омочил ее обильными слезами благодарности, низко поклонился дьяку Щелкалову и, пятясь, вышел из комнаты.

— Все ты виноват, Борис Федорович, — с укоризной сказал великий дьяк, едва за англичанином закрылась дверь. — Все за дружбу с королевой Елизаветой ратуешь. А королева-то вишь как, пальцы ей в рот не клади, по локоть руку откусит.

— Да ведь тогда Стефан Баторий жив был и оружием бряцал.

— Вот-вот, и королева говорит тако же: пока испанцы страшили, один разговор с московитами, а ныне другой. Ныне и нас постращать можно… Ну хорошо, давай думать, что дальше делать. Море у нас покамест одно осталось, а королева и это хочет в свои руки взять. Негоже получается. Думаю я, надо всем иноземным купцам права уравнять. Пусть плавают и друг за другом приглядывают. Оставить агличанам поблажку — пошлину, вполовину против других, и все. В странах иных и таких поблажек никому не дают. А ежели и дают, то правило такое: вы нам, а мы вам.

Андрей Щелкалов встал, одернув короткий синий кафтан с золотыми пуговицами и петлями, и несколько раз прошелся взад-вперед по горнице.

— С агличан выгоды все меньше и меньше, — продолжал он, остановившись напротив правителя. — Хотели мы воск за селитру и огнестрельное зелье менять, опять королеве своей жалуются, все им плохо. А другое — зарятся на нашу землю агличане, сам видишь, что задумали. Город свой ставить в Студеном море. Гнать их с русской земли надобно за такие дела!

Борис Годунов, продолжая молчать, снова принялся постукивать пальцами по столешнице.

— Ну что молчишь, Борис Федорович? Скажи свое слово.

— Скажу так. Город сроем. А гнать пока погодим. Пригодятся. Свеев воевать будем. Без войны не обойдешься. А ныне Студеное море оберегать надобно… Пошли стражников в Никольское устье. Пусть там аглицкие кочи дожидаются. Богдашку Лучкова взять в железа и в Москву привести. Купцов аглицких тоже в Москву на ямских отправить. Пушной товар, что беззаконно купили, в казну забрать… И грамоты воеводам разослать — пусть берегут царскую казну. И в Архангельск, и в Холмогоры, и в другие города. И в Мангазее, в устье Оби, думаю, надо город поставить и людей оружных за стенами держать. И пушки чтоб на стенах… Вот тогда аглицкая королева о наших островах и мечтать позабудет.

— Ты прав, Борис Федорович, город в Мангазее строить надо…

Долго горел свет в кабинете Бориса Годунова. Дьяк Андрей Щелкалов рассказывал правителю, что нового произошло на свете. Что думает польский король, с кем воюет турецкий султан. Турки подошли к берегам Каспийского моря, угрожая Астрахани, важному городу для торговых и государственных дел с Востоком. Все, что сказал гонец царя Александра, оказалось правдой. Как обстоят дела в Дании и у шведов. Окрепшая морская Англия беспокоила правителя больше всего. Надо было что-то предпринять для охраны северных границ.

— Подождем, пока аглицкие купцы вернутся, тогда и решим, — сказал Борис Годунов.

— Что с Горсеем делать? — спросил на прощание дьяк. — Лондонские купцы просят убрать его из Москвы.

— Хорошо. Будешь готовить письмо королеве Елизавете от великого государя, напиши про него. Напиши, дескать, подлый человек, непригоже живет в Москве, ворует. На великого государя поносные речи говорит. И писем пусть больше с ним не отправляет. А пока в Ярославль его отошлем. Пусть подальше от Москвы живет.

— Добро, Борис Федорович, так и сделаю. Напишу, что великий государь наш зело разгневан и повелел из своего царства Горсея выгнать вон. А печальник твой высокий боярин и шурин царский Борис Федорович заступился. Государь наш преклонил свои уши к мольбам его и согласился пока оставить Горсея… Так, что ли? — И дьяк Щелкалов чуть прикрыл глаза набухшими веками.

— Так, так. Пиши, как раньше в других письмах было писано.

— Добро. — Дьяк поднялся с кресла, поклонился правителю. — Дозволь, я пойду в приказ.

Борис Федорович махнул рукой.

Глава тридцать первая

В МОРЕ ПО ТИШИ ВЕТЕР И ПО ВЕТРУ ТИШЬ

Первая неудача на моржовом промысле не остановила мореходов. До темного времени они восемь раз побывали на звериной залежке и добыли тридцать один пуд моржовых клыков. Среди них были крупные.

Закончив моржовый промысел, Степан Гурьев записал в особую книгу в кожаном переплете, с которой никогда не расставался:

«Всего взято на промысле: два пуда по четыре кости в пуд, десять пуд по пяти костей в пуд, шесть пуд по шести костей в пуд, тринадцать пуд по семь костей в пуд. Четыре кости весом тридцать девять гривенок. Всего взято весом тридцать один пуд тридцать девять гривенок».

Однако самые большие клыки оказались у хищного моржа, разбившего карбас, и Степан Гурьев хранил их особо.

Зима приближалась. Ночи стали длинными и холодными, приходилось ежедневно топить печь.

Суеверные мореходы побаивались предстоящей зимы. Ведь земля населена страшными существами, думали они. Эти существа с наступлением темноты выползают из укромных мест и вредят человеку. По утрам солнце прогоняет всю нечисть… А вот если солнце не выходит три месяца подряд и мрак не рассеивается? Человек делается беззащитным от козней нечистой силы. Только в горнице, где висит святая икона, можно чувствовать себя в безопасности.

Используя последние светлые дни, все работали, не жалея сил. И труды мореходов не пропали даром. Дров наготовили на всю зиму с избытком. Насушили и насолили рыбы и немало оленины. С хлебом было хуже. Запас муки сохранился только на коче, уцелевшем во льдах, и его хватило бы на всех мореходов всего на два месяца. По общему уговору решили хлеб выпекать по постным дням — два раза в неделю.

Целый месяц Митрий Зюзя и Фома Мясной, расположившись в сенях, мастерили ловушки для песцов.

Песцы, обитавшие на острове в несметном количестве, нападали на склад съестных припасов. Стоило оставить без присмотра кусок мяса или сала, ремень, шкуру или кожаную обувь, как эти хищные звери тут же появлялись и с жадностью все пожирали.

Куда только песцы не забирались осенью! Часто они поднимали страшный шум и гам даже на крыше избы. Вцепившись друг в друга, они то пронзительно кричали по-кошачьи, то неожиданно тявкали. Приходилось разгонять докучливых гостей камнями и палками. Их летние шкурки, землисто-бурые, никуда не годились, не прельщали промышленников. Зато зимой, белые и крепкие, были ценной добычей.

К зиме хищные зверьки стали осторожнее.

Наступила полярная ночь. Солнце больше не показывалось над горизонтом. Над избой мореходов неделями бесилась пурга, не давая людям выйти наружу.

Степан Гурьев поощрял зимний промысел, хотя уходить от дома было опасно. Если человека застигнет пурга, он может заплутаться и замерзнуть у самой избы. Встреча с голодным ошкуем тоже не сулила добра. Трудно идти ночью по заметенной снегом неровной поверхности. Обманчивый свет звезд и луны не дает теней. Путник неожиданно проваливается по грудь в яму, краев которой не видно. Вылезает, сделает шаг и попадает лицом в снег — оказывается, наткнулся на сугроб.

Но Степан Гурьев знал, что еще хуже для человека, если он начнет отлеживаться на постели в душной и дымной избе. Без свежего воздуха, без движения его одолеет страшная болезнь — цинга.

Время шло медленно. Чтобы не сбиться со счета, Степан Гурьев ежедневно делал нарезки на длинном шесте.

На второй месяц зимы заблудился и замерз в пургу Фомка Никитин. Его нашли через пять дней около бани. Нос и уши отъели ему песцы. Третьяка Федорова задрал медведь у дальних ловушек. Дементий Денежкин и еще шесть мореходов заболели цингой.

Никандр Мясной не мог ходить на промысел. Чувствовал себя все хуже и хуже.

Как-то в разгар зимы он сказал Степану Гурьеву:

— Не хочу на шее у артели сидеть, поставь меня поваром, все будут довольны.

Степан Гурьев подумал и согласился. Неделю Никандр Мясной трудился у печки, стараясь приготовить повкуснее. Работал он из последних сил.

На пророка Аггея и Данила[16] снова поднялся северо-восточный ветер. Началась пурга. Мореходы рано вернулись с обхода песцовых ловушек.

Они долго отряхивались в сенях, сбивали шапками снег с одежды и входили в избу. Как тепло и уютно было в большой горнице!

Слева от входа громоздилась обширная теплая печка с лежанкой, а дальше по всем стенам шли двойные деревянные нары. Посередине — длинный стол и две скамьи подле него. В красном углу — закопченная икона с неугасимой лампадкой.

На столе чадили две плошки с моржовым жиром, освещая слабыми огоньками потолок и нары. В печи весело потрескивали сухие поленья, нарубленные из плавника.

Больше сорока человек размещалось в избе размером десять на десять аршин. Свою обувь мореходы ставили на лежанку, и она хорошо просыхала за ночь.

Во время сна зимовщики задыхались от спертого воздуха. Тяжелый дух от сушившейся одежды и обуви, запаха человеческого тела и потных ног. Приходилось открывать дверь в холодные сени. Но и от этого проку мало: в сенях висели шкуры медведей и песцов, хранились копченые и соленые съестные припасы.

По всем правилам построенная изба спасала мореходов от холода. Печь топилась по-белому, а не так, как в большинстве крестьянских домов русского государства. Коптили только светильники и лампадка у иконы.

И все же тяжкие условия зимовки крушили здоровье людей. Крепкие выживали, более слабые гибли.

Бывшие корсары занимали нары направо от входной двери. Здесь и Степан Гурьев и Дементий Денежкин, капитаны «Веселой невесты» и «Царицы Анастасии», и пушкари Василий Твердяков и Федор Шубин. Возле них всегда шумно и весело. Корсары рассказывали о своих плаваниях с адмиралом Карстеном Роде, о морских сражениях с кораблями короля Сигизмунда. Мореходы-промышленники вспоминали о своих далеких походах на восток. Сюда послушать, о чем говорят мореходы, приходили из своего угла у самой печки английские купцы. Они совсем притихли, растеряли все свое зазнайство и гордость.

— Зимовал я в городище на реке Мангазейке, — рассказывал Петрушка Анисимов. — Порожистая река, однако всякой рыбы много и осетров лавливали. И береза и ель растут. А трава высокая, сочная, скотину можно держать. Тамошние люди с разных мест много мехов привозят. Летом торжище великое…

— О чем говоришь? — засмеялся Дементий Денежкин. — Сами всё видели.

— Подожди, другое скажу… С тобой, Степан Елисеевич, мы на великую реку Лену ходили, а на тот раз мы еще дальше пошли. К другой реке она тоже под тот же ветер идет, под восток и под север. На островах великих были, а там заморный рыбий зуб в земле лежит…

— И то не диво.

— …и тот рыбий зуб, — продолжал Петрушка, — более пяти пудов.

— Врешь, Петро, — добродушно сказал Денежкин. — Такого зуба не видано… Какой же зверь должон быть?

— Зверя не видывал, врать не буду.

— А цена тому зубу? — спросил Степан Гурьев.

— Большая цена… да мы до места не довезли. Коч на волне опрокинуло, и зуб на дно пошел. Сами едва спаслись…

Мореходы дружно рассмеялись. Все приняли рассказ Петрушки Анисимова за шутку.

— Почто гогочете! — с обидой сказал Анисимов. — А ежели я сам видел?! Побожусь перед крестом. Клянусь, говорю правду! — Он вынул крест, висевший у него на шее, и поцеловал его.

Смех разом умолк. Клятва на кресте почиталась святым делом, и никто из мореходов не дерзнул бы осквернить его ложью.

Воцарилось молчание. Его нарушил Федор Шубин.

— Слыхал я, в Холмогорах про великий рыбий зуб ребята толковали. Однако не поверил. Петрухе верю, не мог он на кресте солживить… Вот и другое сказать хочу. — Он посмотрел на Сувора Левонтьева. — Скажи, Сувор, ты женился в прошлом годе, жена красавица. Зачем в море пошел? Дома без хлеба сидели?

Сувор Левонтьев, тридцатилетний мужик, смутился.

— Да нет, голодными дома не сидят. И одеться, обуться есть во что… Отец бортничает, мед, воск продаем.

— От жены зачем ушел?

— Привык я к морю, ребяты… это одно, а другое — народ в морской артели чище. Подлецу и вору дороги на море нет. А еще незнамое, знать, тянет, а сидя на печи, ума не наберешь.

— Я другой раз дома сны вижу, будто по морю на лодье плыву, — вступил в разговор Митрий Зюзя, — и будто к земле незнамой меня ветры прибили, а на той земле всякую птицу и зверя вижу, каковых ранее не видел… Очинно приятно, братцы. Во снях заморного моржового зуба гору на лодью погрузил и приволок в Холмогоры. На пристанях весь посад меня встречал.

Мореходы рассмеялись. Сон Митрия Зюзи всем понравился.

— Идешь морской дорогой на промысел, — подал голос Василий Твердяков, — тебя и волна бьет и качает, и ветер морозит, а на веслах тяжко, и меж льдов тебя трет да ломат. Другой раз сил терпеть нету. А придешь к земле нехоженой или на островок в Студеном море, весной пахнет, света много, цветы расцветают, и птицы и живья всякого много. Главное — людей злых нету, ни воевод, ни бояр… и рука царская не достанет.

— Мне родители невесту сосватали, — застенчиво сказал Аксак Малыгин; ему недавно исполнилось двадцать четыре года. — Сто рублев приданого за ней давали, сама красавица…

— Ну, а ты что?

— Да вот Демичев Гаврила пристал, пойдем да пойдем, хорошо заработаешь, близ сто рублей. Ну, я подумал: лучше-де сто рублей без жонки, нежели с жонкой вместях.

Мореходы опять весело рассмеялись. Аксак Малыгин смутился и замолчал.

— Я товарищество люблю, нет ничего выше на земле морского товарищества, — подал голос Федор Шубин. — А без дружбы и жизнь не в жизнь.

Пошутив, посмеявшись, мореходы стали готовиться ко сну. От дружеской беседы на душе стало легче.

— Слышь, Ванюха, — обернулся Степан Гурьев к Ивашке Рябову, артельному сказочнику, — расскажи-ка нам старину про мореходов, дедов и прадедов наших.

Ивашку Рябова долго упрашивать не надо.

— Рот у меня не запирается, сказками да песнями сердце свое веселю. Слушайте, буду сказывать старину нашу:

У синего моря у солоного,

У светлого Гандвика студеного,

У Двины-реки в низовской земли

Поживала жоночка Устьяночка.

Было у жоночки девять сынов,

Десята — дочка любимая.

Первого сына вода взяла,

Второго сына земля взяла,

Третьего мать на войну сдала.

Шесть сыновей на лодью зашли,

Во Студеное море промышлять пошли —

Разбивать кораблики гостиные.

Дочку-то жоночка вырастила,

Выдала замуж за норвежина,

За умного гостя отменитого.

Увез ее норвежин за сине море,

Во свою землю, во большую семью.

Жила молода, не печалилась.

Отставала обычая хрестьянского,

Навыкала обычая латыньского.

Тут повытают снежочки у чиста поля,

Придет весна разливна-красна,

Тогда молода стосковалася,

Стала мужа упрашивать:

«Поплывем, норвежин, во святую Русь,

Светлым-светла земля русская.

Она травами, цветами изукрашена.

Поплывем, норвежин, в гости к маменьке…»

Затаив дыхание, слушали мореходы морскую бывальщину. Никто не промолвил слова, боялись помешать сказочнику. Радостно было слушать на дальнем северном острове про светлую Русь, про славных предков, про родную двинскую землю…

Когда закончил говорить Ивашка морскую старину, Степан Гурьев по случаю святого праздника прочитал вслух несколько страниц Евангелия.

— «Благословен бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков», — закончил он чтение и закрыл книгу.

Так шли дни в избе холмогорских мореходов на острове Надежды. Однажды, прослушав Евангелие, Никандр Мясной залез на свою постель и привалился поближе к брату.

— Слышь-ка, брательник, нету моих сил… — прохрипел он в самое ухо Фоме, — хочу Степану Гурьеву отраву дать. Легче будет. Не могу больше жить с топором над головой. Уйти к самоедам не могу, бессилен, остается одно…

— Не страшно новый грех на душу взять? — спросил Фома. Он видел, что Никандр вряд ли выживет до весны, и не хотел осложнять дело.

— Сколько их у меня на душе, — махнул рукой Никандр, — за все вместе в ответе буду. А пока я жив, за свою жизнь кому хошь горло перегрызу.

От нутряной гнилости дыхание Никандра было смрадным.

— Значит, решил?

— Смотри, — Никандр показал серебряное кольцо с красным камнем на безымянном пальце, — этот камень можно повернуть, под ним чашечка, а в ней зелье. Человек сразу помирает.

— Эх, Никандр! — прошептал Фома. — Не делай этого. Даст бог, поправишься к лету, а там, глядишь, и самоеды прикочуют… Уйдем. Умрет Степан Гурьев — мореходы догадаются, хуже будет. Сам видишь, уважают они приказчика.

Братья замолчали. Никандр тяжело и трудно дышал.

— Нет, пусть умрет. Он виновник всех наших бед. — Голос Никандра дрожал от гнева.

Фома понял, что уговаривать его бесполезно. Никандр, как утопающий, хватался за соломинку. Но помогать брату он не захотел.

— Делай как хочешь. А я убивать Степана Гурьева не согласен. — И Фома отвернулся к стене.

На следующий день Никандр Мясной готовил жареную оленину. Каждое движение, каждый шаг заставляли его морщиться от боли. Но он двигался и работал. Ненависть к Степану придавала ему силу.

По горнице распространился смачный запах. У многих потекли слюнки. Когда сели за стол, Никандр, по обычаю, принес первый кусок жареного мяса на оловянной тарелке приказчику Гурьеву.

Фома Мясной посмотрел на брата и отвел глаза. Никандр прислонился к печке, он не мог унять дрожь в руках и ногах.

А Степан Гурьев глянул на сидящего рядом с ним Дементия Денежкина. После долгой болезни он сел сегодня за стол первый раз и жадно смотрел на душистое жареное мясо.

— Бери, ешь. Если захочешь, еще принесут, — сказал Степан Гурьев, пододвигая тарелку другу. — Ешь больше, сколько можешь, тебе поправляться надо.

— Спасибо, Степан!

Дементий Денежкин вынул нож, разрезал мясо на мелкие куски и стал есть. Он проглатывал мясо не жуя, крепких зубов у него почти не осталось.

Никандр Мясной, увидев, что Степан отдал свое мясо, едва не вскрикнул. Он хотел было броситься и предупредить Денежкина, но остановился и махнул рукой. Прихрамывая, Никандр принес второй кусок Степану Гурьеву, еще один Митрию Зюзе…

Дементий Денежкин съел свое мясо и хотел тряпкой обтереть усы и бороду, но не успел.

— Ребяты, — сказал он, — плохо мне, — и повалился на бок.

Мореходы бросились к Денежкину. Он шевелил губами, желая еще что-то сказать.

— Умер, — произнес подошедший Фома. — Чем мучиться, как он, лучше смерть. Упокой, господи, его душу!

Фома слыл среди мореходов лекарем, и они прислушивались к его словам.

Степан Гурьев поцеловал своего друга и заплакал.

Мертвое тело положили на лавке головой к иконе, и Фома Мясной долго читал молитвы над усопшим.

В ту ночь мало кто спал. Мореходы прислушивались к завываниям ветра, разгулявшегося на море. Ветер с силой ударял в бревенчатые стены. Изба вздрагивала. Иногда он задувал в трубу, и тогда из печи вырывался дым и сноп искр.

Ночь показалась мореходам бесконечной. Каждый думал, что Дементия Денежкина наказал бог. Только за что?! Денежкин был хорошим товарищем и добрым человеком.

Десять дней бушевала пурга. Мореходы выходили из дома только по крайней нужде. Каждый раз приходилось отгребать снег от дверей. Морозный ветер обжигал дыхание, сбивал с ног, пронизывал сквозь теплые меховые одежды.

Во время пурги умер Никандр Мясной. Цинга поборола его ослабленное болезнями тело.

Перед смертью он окликнул брата:

— Умру скоро, ночью видение было… Плохо в пургу умирать. — Он прислушался к завываниям ветра за окном. — Дьяволы играют, плохо будет душе… Кабы тихо было, можно окно открыть, воздуху больше, — с тоской произнес он чуть слышно. — Слышь, Фома, завещаю тебе сто рублей по монастырям раздать, возьми те, что агличане дали. Многогрешен, пусть попы замаливают… Деток, жену не забудь, ежели что, прокляну на том свете страшным заклятьем, прокляну.

— Авось выдюжишь. Длинные ноги у зимы, ан и она кончается, — ответил Фома, — вместе еще промышлять будем. — Он сказал это только для успокоения брата.

На Никандра страшно было смотреть. Лицо серое, опухшее, зубы вывалились, десны и губы кровоточили, волосы почти все вылезли.

«Хорошо, что себя не видит», — подумал Фома.

Братья помолчали. Никандр дышал натужно, со свистом, высоко вздымая грудь. Новый порыв ветра потряс избу.

— Помолись, брат, — сказал Фома, — попроси господа смилостивиться.

— Никто мне не поможет. Я… — Никандр вздохнул и снова замолк, уставившись глазами в потолок. — Ветерок душистый веет, вокруг шиповник благоухает… — были его последние слова.

Через час он умер.

Пурга окончилась как-то сразу. Будто смерть Никандра Мясного успокоила буйные силы природы.

Однажды утром несколько человек вылезли через волоковое, чердачное окно наружу, чтобы отбросить снег от дверей избы, и удивились: небо было светлое, совсем не такое, как десять дней назад. На востоке у самого горизонта розовела неширокая полоса.

— Скоро выйдет солнце, ребята! — закричал Митрий Зюзя. — Зови всех… Солнце, солнце!

На высокий сугроб, наметенный пургой почти вровень с крышей, выползли все зимовщики, и здоровые и больные. Снег был твердый и не проваливался под ногами.

— Солнце, солнце! — повторяли радостно люди.

Для всех зимовщиков солнце было живым существом, великим богом, несущим освобождение и жизнь. Даже больные воспряли духом. Несмотря на сильный мороз, никто не уходил в избу. В полдень вспыхнула красная точка, из-за горизонта медленно выползла бесформенная оранжево-красная половина солнца.

Мореходы дружно закричали, кинули вверх шапки. Некоторые стали на колени и благодарили бога, а другие плакали.

Недолго пробыло солнце над горизонтом. Озарив красноватым светом снег, льды, избу и стоявшую у дома кучку будто сошедших с ума людей, солнце снова ушло за бескрайние льды.

— Раз солнца дождались, будем живы, — сказал Степан Гурьев, посмотрев на своих товарищей.

Так думали все зимовщики. Доброе божество солнце должно спасти от напастей и вылечить болезни. Многое они вынесли за долгую зиму.

Похудели, обросли волосами, перепачкались копотью.

Изменилось и все вокруг. У самого берега возникли мощные гряды наторошенного молодого льда высотой в десять саженей. За торосами чернела приливная трещина. От берега моря в глубь острова шли белые пологие холмы, словно огромные застывшие волны. Изба, заваленная со всех сторон снегом.

— Белым-бело, глазу остановиться не на чем, — сказал Ивашка Рябов. — Смотри-ка, и коча среди снега не сыщешь.

Лето было не за горами. Солнышко скоро растопит снег. Сильный ветер отнесет морские льды на север, и мореходы поднимут паруса на своем коче.

Глава тридцать вторая

НА НЕБЕ БОГ, НА ЗЕМЛЕ ЦАРЬ, А НА МОРЕ КОРМЩИК

На Афанасия Афонского[17] коч «Аника и Семен» был загружен и готов к плаванию. Из взятого на острове промысла погрузили только самое ценное: клыки моржей и шкуры песцов. Ворвань, шкуры моржей и медведей остались на складе. Для своего пропитания мореходы взяли сушеное и соленое мясо и рыбу. Хлеба не было, его давно съели, еще во время зимовки. Взяли немного дров, наготовленных из сухого плавника.

Море было чистое. Ни на востоке, ни на севере льдов мореходы не заметили.

Утром следующего дня на коче подняли якорь и с попутным ветром двинулись к далекому Двинскому устью. Вышли в море сорок один человек, девять мореходов погибли. Но и для сорока человек тесно на малом коче. Теплое жилье на корме вмещало двенадцать, на худой конец четырнадцать человек. Остальным приходилось ютиться под парусиной и спать вповалку на оленьих шкурах.

До Вайгача все шло отлично. Льды не встречались, ветер дул попутный, и коч, покинув стоянку у острова Надежды, на пятый день миновал остров Вайгач. Выйдя из Югорского Шара, коч шел по родному Студеному морю, и попутный ветер продолжал упрямо надувать паруса. Мореходы стали надеяться на благополучное возвращение и высчитывали день прихода в Холмогоры.

Но погода на море переменчива. На третий день счастье изменило мореходам. Подул свирепый северо-западный ветер. Коч «Аника и Семен» понесло назад и к югу, к опасным песчаным островам, нанесенным течением реки Печоры.

Ветер крепчал с каждым часом, волны делались все выше. Тяжелые брызги, брошенные ветром, хлестали по кораблю. Ночью набежавшей зыбью несколько раз заливало укрывшихся парусиной людей. Никто не спал, все с тревогой ждали утра. Паруса давно убрали, чтобы меньше сносило, мачты стояли голые. Люди непрерывно вычерпывали ведрами воду, скопившуюся на днище, и выливали ее за борт. Корабль швыряло в стороны, то подымало наверх, то стремительно бросало куда-то в пропасть.

В прежних плаваниях Степан Гурьев всегда проходил опасные места благополучно. А на этот раз дело повернулось иначе. Он долго советовался с пустозерцем Фомой Мясным, сорок лет прожившим на Печоре.

— Как кому повезет, — говорил Фома. — Другой раз, когда воды в реке много, течение отжимает корабли, и они благополучно проходят отмели. Но если ветер сильный и вперед хода нет… Уж тут, что и говорить, может прижать к островам.

— Ежели прижмет, тогда как? Нет ли здесь каких-нибудь способов для спасения?

— При таком ветре тяжко. Взводнем коч поломает и людей побьет. И в какое место прижмет? Здесь островов много… Однако на них долго не проживешь: ни воды, ни съестного, да и заливает в большую воду.

Фома Мясной говорил медленно, с остановками. Он выглядел больным, похудевшим. Прибавилось много седых волос.

Утром, едва рассвело, Степан Гурьев влез на скрипевшую переднюю мачту и долго смотрел на юг, стараясь увидеть гибельные острова. Когда солнце пробилось сквозь тучи и осветило бушующую поверхность моря, Степан увидел две желтые узкие полоски песка, разделенные проливом. Коч несло на восточный остров. У берега Степан разглядел белую пену прибоя и понял, что пришла пора действовать.

— Поднимай парус, ребята, — приказал он. — Пойдем в салму. Попытка не пытка, авось проскочим.

Мореходы вмиг подняли парус, на руль встал Митрий Зюзя, и коч «Аника и Семен», подхваченный сильным ветром, ринулся в пролив.

— Посередине держи! — Степан сошел с мачты и встал возле рулевого.

На попутной зыби коч бросало легче. Мореходы столпились на носу и с надеждой смотрели на открывшийся между островами проход.

— Правей держи! — приказывал Степан.

Вблизи прибой на островах выглядел устрашающе. Волны с ревом одна за другой обрушивались на песчаный берег. Вряд ли можно уцелеть, очутившись под ударами серо-зеленых волн.

Коч «Аника и Семен» прошел пролив благополучно, как в широкие ворота, не задев днищем грунта.

Кормщик за салмой хотел повернуть левее и, укрывшись за островом, встать на якорь и переждать погоду. Это было правильно и могло спасти корабль и людей. Однако, когда он стал поворачивать, сильным порывом ветра вырвало из гнезда заднюю мачту и унесло вместе с парусом в море. Парусом зацепило холмогорца Афоню Гусельникова. Мореходы бросились выручать товарища, но не успели. Афоню Гусельникова затянуло под парус: он захлебнулся и утонул. Ветер продолжал набирать силу.

Коч несло к югу на показавшийся вдали новый остров.

— На весла! — крикнул Степан Гурьев.

Восемь мореходов сели на весла и гребли изо всех сил. Укрыться от волн и встать на якорь в тихом месте — единственная надежда на спасение. Гребцам помогали остальные мореходы. Но ветер и течение пересиливали людей, коч медленно несло на юг. Волной вырвало весло из рук Федора Шубина у Ивашки Лихачева… Кое-где в кузове разошлись пазы, и в них сочилась вода.

Когда коч приблизился к южному острову, Степан Гурьев повернулся носом к берегу, уповая на бога, что коч не развернет и не сломает на прибое.

Сильная волна бросила суденышко на песок. Митрий Зюзя с веревкой в руках прыгнул в воду и до новой волны успел выбраться на берег. Выбрались еще несколько человек, дружно схватились за веревку и потащили коч. Новая волна подняла его. Опять раздался сильный треск. Вскрикнул Сувор Левонтьев: коч, брошенный волной, сбил его и подмял днищем. В это время почти все мореходы спрыгнули на песок и вызволили коч из воды.

Английские купцы, почерневшие, со впалыми щеками, не двинулись с места. Они стояли на корме коча. Стараясь не смотреть на кипящее и гремящее море, подняв глаза к небу, они молили бога о спасении.

Тем временем люди выволокли коч на безопасное место, и волны его не доставали. Мертвое тело Сувора Левонтьева, окровавленное и изувеченное, выловили из воды и положили на сухое место.

Песчаный островок, на который высадились холмогорцы, небольшой: в длину около версты и в ширину сто двадцать саженей. В самом высоком месте над уровнем моря он возвышался совсем мало.

Став твердо на землю, люди прежде всего вычерпали воду, попавшую в коч, разожгли огонь в поварне и стали сушить мокрую одежду. Повар наварил соленой рыбы. Когда сели ужинать, от усталости тряслись руки, ложку с трудом доносили до рта.

Степан Гурьев вместе с Федором Шубиным осмотрели запасы пресной воды, попробовали на вкус из каждой бочки — вода была пресная. Это обрадовало: на здешних песчаных островах речек и озер не водилось и можно запросто погибнуть от жажды.

— Благодарите морского бога, ребята, — сказал Степан Гурьев, — милостиво он обошелся с нами. Коч, можно сказать, уцелел, кое-где конопатка вывалилась, исправим. Харч тоже цел, и промысел сохранился.

— Тебе спасибо, Степан Елисеевич, — отвечали мореходы.

— Бога надо благодарить.

— Так, так, Степан, да ведь как говорится: на небе бог, на земле царь, а на море кормщик.

Каждый думал, что ему повезло. Смерть прошла мимо, и есть надежда вернуться в родные места и даже получить немного денег, вырученных от продажи моржовых клыков и песцовых шкур.

Наевшись, мореходы молча, без обычных шуток, без единого слова, разошлись по своим постелям и сразу заснули, словно померли.

Наконец улегся и Степан Гурьев, положив под голову твердую от мозолей ладонь.

«Сколько может вынести человек! — думал он, ворочаясь на оленьих шкурах. — Не прошло и года, а сколько выстрадано!» Смерть Анфисы, долгая зимовка на необитаемом острове, гибель товарищей. Душа томится в неизвестности: как живут дети без матери и без отца? Что будет со мной по возвращении в Сольвычегодск? И теперь пришла новая беда, совсем нежданная. Он порадовался, что ему удалось вывернуться из костлявых рук смерти и спасти товарищей… Что еще впереди приготовила ему судьба? Пришел в голову приказчик Макар Шустов. Степан снова и снова вспоминал, что говорил ему перед смертью старый хозяин Семен Аникеевич Строганов. Прав ли он был, посылая меня в море? Вспомнил разговор с Макаром Шустовым и со своей женой Анфисой… «Быть беде, — думал Степан, — не кончится для меня добром купеческая затея… Могут ли окупиться наши страдания и смерть товарищей, погибших на далеком острове, песцовыми шкурками и моржовыми клыками?.. Это все так, — продолжал размышлять он, — но ведь и там наша земля и надо ее оборонять».

С горькими мыслями и тяжелым сердцем заснул Степан.

Дозорным остался Митрий Зюзя. Он остался один ночью с морем. Чтобы не задремать, он ходил большими шагами и думал о разном: «Как хорошо, что мы спаслись, живые и здоровые сидим на малой, но твердой земле, затерянной в океане. Все страхи позади. Недолго нам топтать эту землю, ведь корабль здесь, рядом».

Он посмотрел на коч, поежился от холодного ветра. Мореход был в толстой вязаной рубахе, меховых штанах, и все-таки ветер пробивал одежду.

Полуношник дул, не утихая и не изменяясь. Такие ветры могут буйствовать долго, по нескольку дней. Наступавшее со всех сторон море однообразно шумело. Непрерывной чередой шли крутые волны, покрытые пеной. Небо серое, клочковатое. Низко, почти над головой, проносились набрякшие влагой тяжелые облака. Однако где-то за облаками светило незаходящее солнце и разгоняло мрак. Подкатываясь к острову, волны разрушались о мелководье, бурлили и шумели. Шел прилив: море понемногу поднималось, покрывая низменные берега острова.

Но прибылая вода не беспокоила Митрия Зюзю. Коч стоял за линией прилива, на возвышенности. Степан Гурьев, вытаскивая коч, не забыл о прибылой воде. Однако когда, по подсчетам Зюзи, время подходило к полуночи, море стало приближаться к кораблю. Дозорный тревожно вглядывался: вода все подступала и подступала. Ветер яростно накатывал волны, и они временами достигали кормового корга. Куда ни взглянь, всюду кипело взбудораженное море. Остров, как казалось Зюзе, сделался меньше раза в два.

«Прибылая вода не зальет остров, — успокаивал себя мореход, — вчера все об этом говорили. Однако волны затопили приливную борозду и еще наступают?! А ведь бывает, что море размывает песчаные острова и переносит их в другое место». Он слышал от мореходов такие разговоры. Тогда конец. Зюзю обуял страх. Он решил разбудить Степана Гурьева.

Кормщик спал крепко и с трудом проснулся. Прогнав сон и выслушав Зюзю, он мигом выскочил из каморы. Ноги его очутились в воде, волны достигали середины корабля.

— Будить всех, сполох! — закричал Степан. — Скорее, скорее!..

А сам стал привязывать, обламывая второпях ногти, толстый смоленый канат к носовому коргу.

Мореходы, едва успев продрать глаза, выползали из теплой каморы и прыгали на мокрый песок.

Два раза волна ударила в корму и пошатнула коч.

— Берись за канат, подкладывай катки, тащи коч вперед!

Мореходы дружно взялись за дело. Коч «Аника и Семен», проскрипев всеми суставами, выполз на сухое место. Теперь волны не захлестывали корму, и все вздохнули свободнее. Фома Мясной подошел к Степану Гурьеву.

— Большая вода так высоко не ходит, — сказал он, — это ветер полуношник гонит море. Ежели он сильно да долго дует, может много воды нагнать. Иные острова совсем затопляет.

Степан Гурьев сразу все понял. Вспомнил, что читал про ветряные нагоны в книге морского хода.

— Сколь высоко нагоняет ветер, ежели во всю силу?

— Сажень, а другой раз и более. Всю жизнь здесь проплавал, знаю.

Кормщик прикинул на глаз, принес багор, разбитый на аршины и вершки, долго мерил и подсчитывал.

— Не должно морю затопить остров, ежели в сажень нагон, однако, ребята, спать не ложись, все может быть. На морском пути всякая дорожная невзгода приключается. Нам еще час продержаться, а там вода на убыль пойдет, — подбодрил он свою артель.

Мореходы знали, что произойдет, если море захватит остров. Волны поволокут коч по мелям, разломают его, тогда всем придет смерть, спасения ждать неоткуда. Проходящего судна в этих местах ждать нельзя.

Вода все поднималась. Волны снова захлестывали корму коча. И снова мореходы вытаскивали на угор свой корабль. Дальше ходу не было: коч стоял на самом высоком месте. Три четверти острова захватило море, и там, где недавно был песок, ходили свирепые волны.

— Степан Елисеевич, не пора ли нам смертные рубахи вздевать? — спросил Федор Шубин.

Это значило, что мореходы считают смерть очень близкой и неизбежной.

— Рано смертные рубахи вздевать. О живом надо думать. — Степан Гурьев понимал, что должен вселить надежду в сердца людей. Но как? — Выноси Николу — скорого помощника! — обрадованно крикнул он, вспомнив покровителя плавающих.

Митрий Зюзя ринулся в камору за иконой.

Среди мореходов бытовало поверье, что на море, где иной раз ждать нет времени, надежнее всего святой Николай. Если молиться богоматери и прочим святым, они молитву несут к богу и уже от него испрашивают милость. Никола — другое дело, ему «вперед милость от бога дана», и он по своему усмотрению может использовать ее без всякой волокиты.

По знаку кормщика, взявшего в руки икону, мореходы хором стали творить молитву. Никто не остался безразличным. Англичане, перепуганные, жалкие, вместе со всеми усердно повторяли слова молитвы. В ней коротко и ясно излагалось, в чем должен помочь Никола — скорый помощник.

Помолившись, люди еще долго стояли молча, вглядываясь в шумящее море. «Жизнь или смерть, — думал каждый, — жизнь или смерть».

— Когда приходит морская напасть, — нарушил молчание кормщик, — бороться с ней надобно весело, с надеждой, а не томить душу страхом. Беды терпеть да погибать помору не диво.

Мореходы были согласны с кормщиком, однако побороть себя трудно, у всех на сердце лежало томление…

— Их, их, их! — раздалось вдруг. Смеялся молодой холмогорец, ради моря отказавшийся от невесты. Мореходы вспомнили, как он рассказывал об этом на зимовке. — Их, их, их!

Аксак Малыгин смеялся, почти не переставая, останавливаясь лишь для того, чтобы глотнуть воздуха. Его безумный смех леденил душу. Таких диких воплей раньше никто не слыхивал.

— Аксак, ты чего? — не выдержал и тронул его за руку Дмитрий Зюзя.

— Их, их, их!.. — Парень перестал смеяться. Страшно выкатив глаза на морехода, он ухватился за вязаную рубаху Митрия. — Зюзя, Зюзя! Раздевайся, поплывем, скорее будем дома!

Митрий Зюзя испуганно отпрянул:

— Ума он решился, не выдержал…

— Их, их, их! — захлебывался Аксак. Его смех заглушал и шум моря и завывание ветра.

— Связать — и в камору: прыгнет в море, смерть для других приведет, — распорядился кормщик. — Смерти надо в глаза смотреть, не бояться. Море нас поит и кормит, а ежели придется, и погребает. Не мы первые, не мы последние, дедень и правдедень след следим.

Еще прошел час. Мореходы забрались на корабль и с надеждой смотрели на серое, покрытое белью холодное море. Волны рассыпались у корабельной кормы. Маленькая округлая возвышенность длиной двадцать, шириной десять саженей — это все, что осталось от острова.

В поисках пристанища над морем летали потревоженные чайки.

— Что велишь, Степан Елисеевич? — спросил Митрий Зюзя.

Все обернулись к кормщику. Внешне Степан Гурьев был спокоен. Но сколько он передумал и выстрадал за это малое время! Он хотел спасти верящих в него людей, но что он мог сделать?

— Как похочет бог, — тихо отозвался Степан.

Еще прошел длинный час. Вода закоротела и больше не поднималась. Наступило утро. Ветер ослабел и задувал порывами.

Большая вода пошла на малую, и море тихо, словно нехотя, отступило.

— Благодари бога, ребята, живы, — радостно сказал кормщик. — А теперь спать, завтра работы много.

Но мореходы, взбудораженные ночной тревогой, улеглись не сразу. Оживленно переговариваясь, они смотрели, как уходит море. Остров увеличивался на глазах. Небо стало выше и светлее.

Отступая, море оставило на песке водоросли, ракушки и всякую другую живность. Мореходы с просветленными лицами ходили по плотному, утрамбованному приливом песку.

Близ коча в углублении образовалась лужица, а в ней плескались рыбешки. От водорослей исходил привычный запах морского берега…

Но усталость брала свое, оживление быстро покинуло людей, и они, разойдясь по постелям, тут же засыпали.

Три дня и три ночи буйствовал ветер над просторами Студеного моря. Однако поморский корабль «Аника и Семен» стоял в удобном месте, и теперь опасность ему не угрожала.

Мореходы отсиживались на своем коче, прислушиваясь к реву разбушевавшегося моря и страдая от вынужденного безделья. Мыслями они давно были у себя дома среди родных и близких.

На четвертый день ветер внезапно утихомирился. К полудню над морем засияло теплое летнее солнце. Волны делались все ниже и слабели с каждым часом.

Мореходы давно стучали деревянными молотками, проконопачивая пазы паклей, и заливали их варом.

Кто-то затянул грустную песню:

Ах, плавала лебедушка по морюшку,

Плавала белая по синему.

Ах да плававши, она, лебедушка, воскликнула

Песню лебединую, последнюю…

Песню подхватили остальные. Она ширилась, разносилась все дальше и дальше над притихшим морем. Песня перенесла мореходов в двинскую землю, в родные дома.

Английские купцы выползли на песок и, усевшись на бочонки с соленьем, грелись под ласковыми лучами солнца. Зимовка на острове Надежды не прошла для них даром. Они обессилели, похудели, красные, помутневшие глаза слезились. Больше пострадал Ричард Ингрем. Он едва передвигал ноги, когда-то полные щеки ввалились, половина зубов выпала, и он шамкал губами, словно глубокий старик.

— Я сегодня видел во сне свою кухарку Прасковью, господин Ингрем, — сказал Браун. — Помните, вы хотели сманить ее к себе. Она превосходно пекла мягкие сдобные хлебцы.

— О да, я помню Прасковью. Но после зимовки у меня осталось совсем мало зубов, и боюсь, что мне нечем будет жевать эти хлебцы.

— Но я и не думаю отдавать ее вам, господин Ингрем. Она готовит очень вкусные обеды. После проклятой зимовки мне надо есть много. Вы посмотрите на мои ноги, они стали тонкими, как вязальные спицы.

Английские купцы помолчали. Каждый думал о своем.

— Теперь я знаю, сколько стоит шкурка соболя или песца, — прошамкал Ричард Ингрем. — Знаю настоящую цену. Уверен, что их лучше покупать в Холмогорах или в городе Архангельске, несмотря на длинные руки царских таможенников. Пусть они стоят в три раза дороже.

— Помоги нам, господи, добраться живыми домой, — поддержал Джон Браун. — И никто не заставит меня согласиться на путешествие в ледяное море… Послушайте, господин Ингрем, как приятно кричат здесь чайки. Совсем не так, как на острове Надежды.

Англичане снова умолкли. Солнце пригревало вовсю. Зажмурив глаза, они подставили лица целительным лучам.

— Господа купцы, — услышали они знакомый голос.

Англичане вздрогнули, открыли глаза. Перед ними стоял Фома Мясной с деревянным молотком в руках.

— Что вам угодно, господин кормщик? — спросил Джон Браун, покосившись на молоток. — Кажется, мы сделали для вашего брата все, что он просил.

— Я хочу вернуть вам сто рублев, — сказал Мясной. — Деньги заработаны нечестно. — Он достал из-за пазухи мешочек с деньгами. — Брату они не нужны.

Англичане посмотрели друг на друга.

— Можете оставить их у себя, господин кормщик, — сказал Джон Браун.

— Нет, нет, я не хочу держать греховные деньги, они принесут одно горе. Никандр просил отдать их в монастырь, но я решил иначе. В монастырь я отдам свои деньги. А эти жгут мне руки.

— О-о, если так, мы готовы принять их обратно.

Джон Браун взял мешочек, перепачканный зимовочной копотью, из рук Мясного и положил в сумку, висевшую на груди, с которой он не расставался даже во сне.

— Я удивляюсь русским, они излишне чувствительны, — сказал он, когда Фома Мясной отошел и снова стал стучать молотком. — Деньги есть деньги, и ничего больше.

— О да, но все-таки русские смелые и благородные люди.

Купцы снова закрыли глаза и замолчали.

К вечеру все пазы в кузове коча проконопатили и залили варом. Поставили на место руль, починили парус, сменили снасти. При попутном ветре можно отправляться в плавание. Однако коч стоял на берегу в пяти десятках саженей от берега, и спихнуть его в море совсем не простая задача.

Мореходы совещались долго, спорили много. Наконец решили сначала подтащить корабль как можно ближе к берегу, а затем прокопать глубокую канаву от коча до моря и по ней спустить его в воду. В запасе нашлись пешни и лопаты. Люди разделились на дружины и работали по очереди.

Вечером после ужина, когда все разошлись на отдых по своим местам, Фома Мясной подошел к Степану Гурьеву.

— Степан, прости меня!

— Не знаю за тобой вины.

— Тебя брат Никандр окормить на смерть хотел, а твой кусок Дементий Денежкин съел… ну, и сгиб, умер. И про моржа-разбойника Никандр знал и нарочно про зубье-то сказал. И я ему в том помог… Тебя три раза бог спас, значит, ты ему нужен на земле. А меня бог за братовы грехи наказывает, потому и коч на острова вынесло. Прости меня Христа ради!

Фома упал на колени и стал биться лбом о деревянный настил.

Степан Гурьев с ужасом смотрел на кающегося купца-кормщика, и слова не шли на язык.

— Бог простит, — отозвался он наконец, — сделанного не воротишь.

— Бог-то простит, я твоего прощения хочу. — Фома, кланяясь, разбил лоб, кровь тонкими струйками текла по лицу.

Мореходы, увидев Мясного на коленях, услышав его мольбы, поднялись с постелей.

— И первый раз вы вместе на меня руку подняли, когда Никандр Анфису застрелил?

— Нет, нет, клянусь, не знал я этого!

— Вставай, довольно кланяться. Прощаю тебя, раз в смерти Анфисы не виноват.

Фома Мясной схватил руку Степана и стал целовать ее, обливая слезами и кровью.

К полудню следующего дня все было готово. От кормы коча «Аника и Семен» до моря в песке выкопана широкая канава. Еще одно последнее усилие — и коч сползет в воду. Но мореходы ждали попутного ветра.

— Задул бы восточный, в самую бы нам пору, — сказал Федор Шубин. — Парусным погодьем до Канина Носа за два дни добежим. А там, глядишь, и устье Двинское.

На безоблачном небе ярко светило солнце. Синее, спокойное море ласково приглаживало золотые полоски песчаных островов. Резко вскрикивая, проносились над кочем «Аника и Семен» большие белые чайки.

Неподалеку от коча виднелись два гладко оструганных высмоленных креста.

Глава тридцать третья

И В КОРОБ НЕ ЛЕЗЕТ И ИЗ КОРОБА НЕ ИДЕТ

Коч Степана Гурьева «Аника и Семен» медленно подходил к торговому берегу на Глинках. Шли мимо высоких амбаров, тесно поставленных друг к другу. День был ненастный, моросил мелкий холодный дождь, хотя шли только первые дни сентября.

У амбаров купца Прохора Фролова, несмотря на дождь, выгружалась большая, раздутая в боках лодья. Ярыжки, накрывшись рогожами, шлепая босыми ногами по доскам, таскали на спине тяжелые мешки. На носу лодьи красовалась петушиная голова с огненно-красным гребешком и золотым клювом.

У других амбаров стояли барки с хлебным грузом. Люки на них были закрыты от дождя намокшей парусиной.

Ветер раскачивал растущие на пригорке березы, срывая пожелтевшие листья.

У строгановского двора коч «Аника и Семен» прислонился к мокрым деревянным мосткам. Сойдя на пристань, Степан Гурьев вошел в амбар, наполненный кулями с хлебным зерном, поздоровался с амбарными сторожами и по узкому проходу у самой стенки вышел к задним воротам.

Сюда подъезжали телеги, здесь грузили или выгружали товары.

Никогда кормщик Степан Гурьев не возвращался из морских походов в родное становище с таким тяжелым сердцем. Наоборот, всегда на душе было легко и радостно — ведь довелось благополучно вернуться домой, минуя опасности и трудности плавания. Но на сей раз все выглядело не так, и Степан думал, что теперь-то и начнется самое страшное и трудное.

А самое тяжелое — не было Анфисы, некому было рассказать про свои дела и заботы и не у кого спросить совета.

Степан медленно, не поднимая головы, добрался до города, миновал Спасский собор и вошел в дом холмогорского приказчика Максима Плотникова.

Хозяин сидел за столом и пробовал жемчуг, пуская зерна катиться по серебряному блюду. Хороший жемчуг был кругл и катился далеко.

Он принял Степана по-прежнему радушно, усадил за стол, угостил хмельным медом.

— Что больно грустный, Степан Елисеевич? — спросил хозяин. — И седых волос много прибавилось.

— Анфису душегубы убили, — глухо отозвался Степан.

— Анфису, жонку твою!.. Упокой, господи, ее душу. — Максим Плотников перекрестился. — Вот уж никогда не думал! Как же так?

Степан откровенно рассказал про свои дела и о том, как убили Анфису.

— Вот как. Значит, в тебя метили злодеи. В соборе панихиду завтра отслужим, — сказал приказчик и еще раз перекрестился. — Сам протопоп пусть служит со всем причтом.

— Хорошо бы. Мы-то без попа целый год прожили.

— Панихиду отслужим… И я тебе новости расскажу, хлебни-ка еще хмельного. — Хозяин передал Степану сулею. — Теперь слушай: Васька Чуга, дружок твой, — убивец Семена Аникеевича Строганова… В Сольвычегодске воевода дознался.

Максим Плотников впился глазами в гостя.

— На острове он мне рассказал о своей вине и ушел к сибирским людишкам, далеко на восход солнечный.

— Здешнему воеводе велено Ваську в железа заковать и немедля в Москву отправить, в разбойный приказ.

— Разве не голова Семен Дуда судом вершит?

— Воеводу прислали. Князь Василий Андреевич Звенигородский теперя у нас. — Плотников глотнул браги.

— Василия Чугу я задерживать не мог да и не хотел. — Степан Гурьев развел руками. — Накипело у него.

— Слушай далее. Варничный приказчик Макар Шустов на тебя напраслину возвел. Будто ты тоже в том деле замешан. Знал-де Степан Гурьев, что Васька Чуга убивец, и кормщиком взял. Неспроста взял… Я-то знаю, откуда ветер дует, да ведь не все так, другие и поверили.

— Как Никита Григорьевич Строганов?

— Он-то за тебя, да уж больно Макар Шустов хитер. А скажи, как, мыслишь, Москва на твой поход посмотрит? — Плотников понизил голос: — Не сочтут ли бояре за разбой? Тебе бы с Никитой Григорьевичем посоветоваться. Наш воевода узнает, что ты здесь, может и в темницу спрятать.

— Как же быть, Максим Петрович?

— Мой совет, — Плотников задумался, — дам я тебе, Степан Елисеевич, карбас и шестерых молодцов на весла. Бери с собой Митрия Зюзю. Каков он у тебя?

— Кормщиком сделал, хоть куда мореход.

— Ну вот. Он ведь тоже все знает и в Сольвычегодске был. Ты его подле себя держи, пригодится. Не теряй времени, гребись в Сольвычегодск.

— А как же мореходы, товарищи мои?

— Свое дело выправишь, и им легче будет, все равно воевода к допросу всех приведет.

— Давай карбас и людей. — Степан понял, что терять время нельзя. — Я на свой коч зайду, попрощаюсь.

— Дело твое. Эй, Трошка!

В комнату вошел молодой белобровый парень.

— Отведи кормщика на мой карбас, а по пути гребцов покличь.

— Спасибо, Максим, — друзья в беде познаются.

— Желаю удачи, Степан.

Макар Плотников обнял гостя.

Теперь все предстало перед Степаном в своем свете. Он понял, что Макар Шустов главный его враг и что этот враг не пожалеет его. Был бы жив Семен Аникеевич, никто не посмел бы затевать дело, и не такое случалось у Строгановых и сходило с рук. И с другой стороны — не было бы Макара Шустова, Строгановы и сейчас замяли бы дело. Но Шустов тянул свою линию. Ему надо спихнуть Степана и сесть на его место.

Если Макар Шустов написал в Москву царю и великому князю и на свой лад обсказал все дело, худо придется. Однако Степан не считал себя виноватым и верил, что судья найдет истину. Он мог бы убежать, как это сделал Василий Чуга, но не хотел унижать себя. «Зачем я поставил Макара в старшие приказчики! — казнился Степан. — Худо, очень худо, но ничего поправить нельзя».

Опять пошли дни и ночи на великой Двинской реке. Северные ветры помогали карбасу двигаться вперед. Степан Гурьев не слезал с постели. Берега реки, обычно восхищавшие своей своеобразной красотой, на этот раз его не радовали.

Только на второй день взглянул Степан на Двину. По правой руке проплывал обрывистый утес с остатками каменных стен. Здесь два века назад стояла новгородская крепость Орлец. Кормщик на мгновение забылся, разглядывая древние развалины, и снова тяжелые думы охватили его.

У Ратонаволока встретились барки с кирпичом для постройки церкви в Сийском монастыре. В прежние времена Степан любил поговорить со старцами и похлебать монастырской ухи. В прошлом году вместе с Анфисой они побывали на монастырском озере… А сейчас он далек был мыслями.

По берегам Двины слева и справа встречались богатые села с тяжелыми домами и высокими рублеными храмами, паслись стада коров и овец. Ветряные мельницы, словно вышедшие из леса чудовища, взмахивали крыльями.

Берега менялись, то спускались к самой реке, были отмелыми, поросли ивняком, выходили к самой воде дремучими лесами, и река разливалась широко и текла плавно. В иных местах поднимались высокие обрывы, берега сходились близко и течение вод ускорялось.

Чего только Степан не передумал за это время! Приходила мысль убить Макара Шустова, однако он отбросил ее с негодованием. «Как поступит Никита Строганов? Неужели он не поможет?»

Митрий Зюзя видел задумчивость царского корсара и всячески старался развлечь, ободрить его. Он варил вкусную стерляжью уху, жарил рыбу, пойманную в реке на ночевках.

Через десять дней холмогорский карбас снова стоял у деревянной пристани против Благовещенского собора.

Степан Гурьев спрыгнул на берег и, не проведав детей, прямо пошел к Строганову. Дозорные у крепостных ворот знали старшего приказчика и пропустили без расспросов.

Сейчас все разъяснится, думал Степан, торопливо шагая по горницам. Строганов скажет твердое слово, и все станет на свое место.

Никита Строганов готовился к охоте на медведя и отливал крупные пули. Увидев Степана, он обрадовался:

— Ты хорошо сделал, что вернулся. У нас про тебя всякое говорят, однако я никому не верю.

— Никита Григорьевич, — спросил Степан, — а как с тем делом, с аглицкими купцами? Я их в Холмогоры привез с острова. Хотели они крепость строить. С ними наши русские, что им дорогу указывали, их тоже привез.

— Молодец, Степан! Однако зачем ты аглицких купцов в Холмогоры приволок? Разве я тебе о том приказывал?

— Да как же, ведь дядюшка твой Семен Аникеевич… — внутри Степана все похолодело.

— Дядюшка покойник, на него вину не сложишь.

— И ты сам, Никита Григорьевич, приказывал…

— Когда? Не помню. — Строганов подумал, усмехнулся. — И тебе не советую на Строгановых поклеп возводить. Сам делал, за себя и отвечай, выкручивайся как хочешь.

— Да что ты, Никита Григорьевич? Да разве я самочинно посмел бы? Помилуй, Никита Григорьевич!

В кабинет как-то бочком, согнувшись, протиснулся приказчик Макар Шустов. Увидев Степана Гурьева, он побледнел и стал прислушиваться к разговору.

— У меня и свидетель есть, Митрий Зюзя, он весть об агличанах твоему дядюшке привез.

— А не Василий Чуга, убивец Семена Аникеевича, с тобой утек, он тоже свидетель? — крикнул Макар.

Никита Строганов бросил возиться с отливкой пуль и посмотрел на Степана.

— Я не знал, что Чуга убивец.

— Лжа! — закричал приказчик. — Все ты знал, а своего морехода хотел спасти. Где он?

— С тобой, Макар, у нас разговор будет особый. — Степан сжал кулаки. — Ты для меня тьфу, грязь. — Ему показалось, что уродливое ухо приказчика вспыхнуло и покраснело еще больше.

— Мне скажи, знал ты, кто дядю убил? Правду говори.

— Не знал, Никита Григорьевич. Да разве я взял бы убивца кормщиком! Он после, на острове Надежды, где агличане крепость хотели ставить, о том мне сказал.

— И ты привез злодея в Холмогоры?

— Нет, он остался, ушел к сибирским людишкам.

— Никита Григорьевич, — твердо сказал Макар Шустов, — надо Степана Гурьева выдать воеводе. Пусть он по-своему с ним поговорит. Гурьев своровал и за свое воровство должен ответ держать… И еще хочет именитых купцов Строгановых в свою грязь запутать.

Степан ждал, что скажет Никита Строганов. Он должен вмешаться и запретить Макару его гнусные речи. В эти мгновения бывший корсар передумал многое. Строганов молчал и не смотрел на Степана. Он отложил в сторону пули и взял в руки длинноствольную пищаль.

«Строгановы не хотят отвечать», — пронеслось в голове у Степана. Дела не скроешь. Из-за убийства Семена Аникеевича Москва узнает всю подноготную. И вряд ли похвалит правитель Борис Годунов вмешательство Строгановых. И он, Степан Гурьев, ответит за все. Если бы Анфиса была жива, Степан придумал бы, как защитить себя, а теперь ему было безразлично.

Никита Строганов продолжал молчать.

Макар Шустов злорадно ухмыльнулся.

— Пойду к детям, — сказал Степан, не дождавшись строгановского слова, — посмотрю на своих, а там и к воеводе.

— Не путай в свое дело Строгановых, Степан, худо будет, — разжал наконец губы Никита Григорьевич. — Скажи воеводе так: зло-де взяло, глядя на них, на агличан, зачем промышлять мешали, вот и распорядился, а Строгановы того не ведали.

— Плохо ты, Степан, дела делаешь, а еще в морских разбойниках был, — вмешался приказчик Шустов. — Разве умный человек привез бы их живыми и здоровыми?.. Закопал бы на острове, и концы в воду… Молчишь и уши прижал. Детишек проведать надо! Однако, Никита Григорьевич, я бы стрельцов к нему приставил — убежит.

— Делай, Макар, как знаешь, лишь бы нам, Строгановым, досады какой не приключилось.

Судьба Степана Гурьева была решена. Он стал опальным строгановским человеком. Отныне его отстраняли от всех дел и с головой выдавали воеводе.

В горьком раздумье Степан вместе с приставленными к нему стражниками медленно шел по знакомым строгановским горницам.

Дома он рассказал о смерти Анфисы сестре ее Арине, просил не бросать детей, если с ним что-нибудь случится.

— Ступай к воеводе, с детьми ничего не случится, пока жива буду, святой иконой клянусь, — в слезах металась по горнице Арина. — Иди, Степан, что делать.

Степан перецеловал перепуганных ребятишек, обнял Арину и вышел из дома.

Еще в строгановских хоромах Степан услышал радостный колокольный звон. Выйдя на двор, он удивился: все церкви Сольвычегодска ударили в колокола.

— Зачем в колокола бьют? — спросил Степан. — Будто и праздника нет.

— Разве ты не знаешь? — отозвался стрелец.

— Знал бы — не спрашивал.

— Воеводы сибирские Данила Чулков да Иван Максуров разбили под новым городом Тобольском князя Сейдяка и в плен взяли. Богатства его княжеские захватили. Сегодня гонец прискакал.

— А Кучум?

— Его Сейдяк прогнал.

Сибирский князь Кучум много лет досаждал жителям Сольвычегодска. Строгановы не раз набирали войско из своих работных людей, вооружали и посылали воевать князя, нападавшего на пермские вотчины и на восточные земли русского царя.

— А Тобольск что за город?

— На Иртыше этим годом поставлен.

Загремели запоры строгановской крепости, стражники открыли калитку. Степан вышел на площадь.

«Утром был свободен, — с горечью думал он, — а в полдень в железа закуют. Убежать бы, пока не поздно! Да куда денешься?»

Громада Благовещенского собора стояла непоколебимо. Казалось, эта крепость рассчитана на долгую осаду. Так оно и было. Степан вспомнил тайный подземный ход из строгановских хором в церковные подвалы, сложенные там богатства и всякие запасы.

Когда Степан со стрельцами шли мимо кованых церковных дверей, толпа прихожан вывалилась на площадь. Замелькали хоругви, кресты и иконы. Из церкви вышло духовенство в праздничных сверкающих ризах.

Толпа со всех сторон теснила Степана, стоявшего на пути. Стражники подошли ближе. Старшой, высокий молодец с кривым носом, ухватил Степана за пояс.

— Не убегу. Кабы хотел, давно бы ушел, — усмехнулся Степан.

Под неистовый звон горожане двинулись крестным ходом вокруг церкви, а Степан со стрельцами, выбравшись из толпы, пошли к деревянным мосткам через реку Солониху.

И на Троицкой стороне звонили все церкви. На торгу народа полным-полно. Наверно, все жители Сольвычегодска собрались на площадь. Многие узнавали Степана Гурьева, здоровались с ним, удивленно смотрели на сопровождавших его стрельцов.

Глава тридцать четвертая

ОТ ГРЕХА НЕ УЙДЕШЬ, ОТ БЕДЫ НЕ УПАСЕШЬСЯ

— Ты доподлинно знаешь, что Джером Горсей лазутчик в нашей земле?

— Знаю, он человек аглицкого секретаря Френсиса Уолсингема…

— Хорошо, тогда пиши.

Борис Годунов встал с кресла и, заложив руки за спину, несколько раз прошелся по горнице.

— «…Джером Горсей говорил о наших государствах, о нас и о тебе, любезная сестра, многие и разные вещи, которые неприлично изложить в письме, — остановившись, произнес Борис Годунов. — Он чинил еще многие непригожие дела в нашем царстве. Он возбуждал раздоры и пререкания между нашими и твоими гостями своими негодными проделками. Джерому Горсею не должно больше дозволить иметь дело ни с нашим народом, ни с твоими гостями, ни между твоим величеством и нами, дабы наши любовь и приязнь не были бы воспрепятствованы происками такого мятежного человека…»

Андрей Щелкалов, положив на колено бумагу, быстро записывал слова правителя.

— Хорошо, Борис Федорович, в самый раз, — вставил он, воспользовавшись остановкой.

Борис Годунов откашлялся:

— «…Мы писали к тебе, любезная сестра, нарочитую грамоту, чтобы ты вперед ни по какому случаю не посылывала в нашу землю такого негодного плута, как он…»

Андрей Щелкалов не удержался и захохотал. Борис Годунов посмотрел на него строго.

— «…Нам хорошо известно, что он делал, ехавши сюда, в Польше и в Литве, где он говорил о нас и о нашем царстве такие речи, которые ему непригоже было говорить. За свое поведение он заслуживал бы смертной казни, однако же мы ради твоего величества оставили их без внимания…» А дальше, Андрей Яковлевич, пиши, как положено в царской грамоте.

— Сделаю, Борис Федорович. Хорошо у тебя получилось, складно… А как велишь королеве отписать о наших становищах у Николы, в Холмогорах и Архангельском городе? Непотребное письмо нашему государю она написала. Будто не он, а аглицкая королева на нашем море хозяйка. Я мыслю, Борис Федорович, ежели мы ныне уступим, она на вечные времена нам на шею сядет… Уж чего только ты им не пожаловал, а все мало.

— Пиши. — Борис Годунов снова зашагал по горнице. — «Бьют нам челом агличане, французы, нидерландцы и многие немцы разных земель на твоих гостей, что они кораблей их к нашему государству пропускать не хотят; мы этому верить не хотим, а если так делается в самом деле, то это твоих гостей правда ли, что за наше великое жалование иноземцев отгоняют. Божью дорогу, океан-море как можно перенять, унять и затворить…» А дальше, Андрей Яковлевич, пиши, что, ежели не хотят добром, царь и государь Федор Иванович свои пожалования обратно возьмет, как его отец делывал.

— Так, так, Борис Федорович, сделаю, как велишь.

Правитель, пройдясь еще раз по горнице, уселся на свое место и задумался.

Англичане всеми силами домогались исключительного права торговать с Россией через становища Белого моря. Но если во времена Ивана Грозного было еще одно пристанище в Варяжском море — Нарва, то теперь Белое море было единственным русским морем. Предоставить его только одним англичанам — значит связать себя по рукам и ногам, значит лишить себя всех выгод торговли. Теперь и Бориса Годунова бесила наглость английских притязаний. Путь из Белого моря в европейские государства русским знаком с давних времен. А вот англичане недавно его узнали и требуют себе исключительных прав. Они потеряли многие жизни? Что ж, познание северных стран не дается даром никому. Русские мореходы понесли неисчислимые потери за многие века своих плаваний в Северном Ледовитом океане.

Правитель твердо решил не уступать королеве Елизавете и, как только представится к тому удобный случай, отобрать у шведов и Нарву и все остальное, что было в русских руках раньше.

Некоторое время в горнице царила тишина. Борис Годунов размышлял, а Андрей Щелкалов сидел по-прежнему с пером в руках.

— Ты помнишь, — нарушил молчание правитель, — как ответила королева на слова великого государя Федора Ивановича о том, что купеческие дела ему прискучили?

— Помню, Борис Федорович. Она ответила тако: королева желала бы заключить тесный союз с царем, но океан между нами. Дальность, препятствуя государственному союзу, не мешает, однако, любви сердечной. Отец Федоров, государь славный и мудрый, всегда являл себя истинным братцем Елизаветы, которая хочет быть сестрою и великого сына его. Сия любовь, хотя и бескорыстная, питается частыми сношениями венценосцев о делах купеческих. Если гостей аглицких не будет в России, то королева и не услышит о царе, а долговременная безвестность не охладит ли взаимного дружества?

— Хитра, хитра. Заладила королева в одну дуду играть, — сказал правитель. — Давай купцам аглицким повольности. А не дашь — и слышать о тебе не хочу. Что ж, посмотрим, как дальше будет.

— Другое запоет, как иные немцы к нам будут с товарами плавать, — зло сказал дьяк.

Опять наступила тишина.

Правитель вспомнил строгановское дело. Здесь тоже не обошлось без Джерома Горсея. Это тоже попытка захватить торговлю на севере в свои руки. Остров в Студеном море на пути к реке Оби, английские купцы… На острове убили женщину. Погиб в Сольвычегодске Семен Строганов.

Казалось, все было ясно. Убил Семена Строганова Василий Чуга. Об этом в одно слово сказали двадцать семь человек, все, кто находился в кабинете купца во время убийства… Василий Чуга остался жить где-то далеко на востоке, близ устья реки Оби. Замешан ли в убийстве Строганова старший приказчик Степан Гурьев? Никто не обвинял его, кроме Макара Шустова, да и тот только намеками. Острый ум Бориса Годунова сразу проник в изнанку дела, и донос Макара Шустова был для него понятен. Все остальные только хвалили старшего приказчика… Но почему он отпустил убийцу там, на далеком острове, а не привез его в Холмогоры?!

Годунов вспомнил и сказку Степана Гурьева. «Голова хорошая, — подумал правитель, — гож на большое дело».

Борис Годунов, человек редкого, яркого ума, презирал тупость и скудоумие. Он находил и приближал к себе даровитых людей. По натуре правитель не был жестоким. Правда, он мог, не задумываясь, уничтожить человека, стоявшего на его пути и мешавшего его намерениям, здесь он не знал жалости. Во всех других случаях Борис Годунов всегда готов проявить мягкость и понимание. Его даже обвиняли в излишней снисходительности.

Правителю захотелось увидеть Степана Гурьева и поговорить с ним. Он взглянул на большой чертеж русской земли, лежавший на столе, отыскал на нем острова, упомянутые в допросах. Как далеко они от Москвы! Так вот куда забрались английские купцы. Торговать захотели сами, из первых рук, в убыток царской казне. А деньги сейчас, ох, нужны как никогда. Нет, мы вас, господа аглицкие купцы, на этот остров не пустим. Далее Архангельска вам хода нет. Правитель представил себе Степана Гурьева, схватившего купцов за торговлю соболями. Все это не просто. А ежели подумать, прав был Гурьев: англичане — расхитители царской казны.

— Андрей Яковлевич, — сказал правитель, — пусть приведут ко мне Степана Гурьева, строгановского приказчика, помнишь?

— Как не помнить, Борис Федорович. Сейчас приведут. — Дьяк Андрей Щелкалов встал, положил перо на стол, свернул бумагу.

Оставшись один, Годунов снова стал рассматривать карту. Он нашел крепостицу на Иртыше, обозначенную новым словом «Тобольск». Дальше он повел пальцем на реку Енисей, потом на реку Пясину…

— Борис Федорович!

В горницу вошел большой дьяк Андрей Щелкалов.

— Степашка Гурьев здесь, у дверей.

— Какие на нем вины? Строгановых варнишных людей не жесточил ли?

— Воровства на нем нет, и тесноты от него варнишным людям не было. Купец Семен Строганов по своему изволу дела вершил. В темнице людей гноил по три, четыре года и больше.

Борис Годунов вздохнул и провел рукой по лбу.

— Зови.

Степан Гурьев вошел прямо, не угодливо. Остановился близ порога, поклонился правителю. Окинул спокойно взглядом горницу, низкий крестовый свод и стрельчатые окна. Это был малый кабинет, где правитель занимался тем, что требовало уединения.

Здесь он назначал тайные встречи, о которых никто не должен знать.

Широкий письменный стол загораживал правителя от неожиданного нападения врага, а низкая, едва заметная дверь за его спиной давала возможность вызвать помощь или скрыться самому.

Внимание Степана Гурьева привлек парусный корабль, висевший на шелковых нитках, напомнивший ему службу у Карстена Роде, и высокие часы в виде крепостной башни у задней стены.

Левая сторона тяжелого стола была завалена толстыми рукописными и печатными книгами вперемешку с чертежами и рисунками. Справа лежали циркули, линейки, медный круг, разбитый на градусы, мореходные карты, круглый компас. В открытом деревянном ящике виднелась латунная астролябия.

На стене красовался большой чертеж Варяжского моря с обозначением ганзейских, датских и шведских городов.

Удивил Степана огромный, до потолка, глобус, раскрашенный в разные краски. Такого не было и у Строгановых.

Кроме изразцовой печи с зелеными птицами, в кабинете сложен кирпичный камин.

— Вот ты каков! Ну, подойди ближе, — нарушил молчание правитель.

Степан Гурьев подошел. Борис Годунов долго разглядывал морехода.

— Ты старший приказчик Строгановых?

— Был старшим приказчиком.

— Приказчик Строгановых должен быть умным человеком. Сколько ты получал жалованья?

— Двести рублев, великий боярин.

— У меня не всякий дьяк в приказах в двухсот рублях ходит.

Степан Гурьев промолчал.

— Ты самоуправство учинил, аглицких купцов и всю покруту с промысла вывез… Мешали они тебе?

Гурьев проглотил слюну, задержался с ответом.

— Говори всю правду, — строго сказал Годунов.

— Если правду — они моему промыслу не мешали. Одно — убили мою жену. Гнев меня обуял, вот и велел я…

— Твоему промыслу не мешали, ладно. Ну, а хозяевам твоим, Строгановым?

— Ежели иноземные купцы станут сами меха скупать, тут не только Строгановым, а и всему русскому государству поруха. Весь соболь мимо царской казны пойдет.

— Добро, — кивнул Годунов, — правильно говоришь.

— А ежели в рассуждение взять, что ясачного соболя все больше идет… Сибирь-то ширится.

— Дело говоришь. — Годунову не надо было растолковывать, он понимал сразу. — Я тебя о доходах Строгановых спрашивать не хочу, все равно правду не скажешь. А вот ответь: зачем не схватил убийцу… — он посмотрел в списки, — Ваську Чугу?

— Почел ненужным.

— Но он убийца!

— Мало ли лихих людей знает Сибирь. Строганова не воскресишь. Васька не прощен, все знают, что он самосильно остался на Усть-Оби. Спасаясь от царского гнева, он обрек себя на тяжелое наказание — всю жизнь прожить среди чужих людей!

Борис Годунов долго постукивал по столу пальцами в тяжелых перстнях.

— Пожалуй, ты прав… Быть по сему. Пусть живет на Оби Васька Чуга, разыскивать не будем. А вернется — тогда все припомним. Скажи-ка, Степан Гурьев, ты ведь сибирские дела хорошо знаешь: можно ли в государеву казну больше соболиного ясака собирать, чем ныне собираем?

После приветливых слов правителя Степан Гурьев будто очнулся от долгой спячки. Мысленным взором он окинул сибирские земли. Вспомнил свои походы за ясачным соболем, тайную книгу купцов Строгановых, которую вел собственноручно: в ней отмечался каждый соболь, попавший в широкий строгановский карман. Вспомнил тайную торговлю на севере золотым зверьком без царских воевод, без пошлины… Степан Гурьев не был корыстолюбцем. Работая старшим приказчиком Строгановых, он, кроме жалованья, не хотел никаких доходов, хотя мог бы стать богатым человеком.

И Степан решил: здесь, в кабинете правителя, ему скрываться нечего.

— Можно, — не сразу ответил он. — В три раза больше можно собрать соболей в царскую казну, чем ныне собирают.

— В три раза? — удивился Борис Годунов.

— За свои слова головой отвечаю. Лишь бы иноземным купцам своеволить не давали, да и своим руки укоротить надобно.

В кабинете правителя водворилось молчание.

— Великий боярин, дозволь астролябию посмотреть, — не выдержал Степан Гурьев, показав на прибор, стоявший в углу.

Годунов удивленно посмотрел на него. Гурьев нравился правителю все больше и больше.

— Откуда ты знаешь астролябию, где видел ее?

— Не только видел, — ответил Степан, — но и широту земную в море могу определять с помощью сей астролябии.

— Вот как! Кто же учил тебя?

— Царский адмирал Карстен Роде, — с гордостью ответил Степан. — Я управлял корсарским кораблем «Веселая невеста» и не раз участвовал в сражениях с корсарами короля Жигимонда.

— Вот так приказчик! — еще больше удивился Борис Годунов. — Не даром купцы тебе деньги платили…

Степан Гурьев взял в привычные руки прибор, осмотрел, отвинтил трубу, проверил стекла.

— Хорошая работа, — похвалил он.

Борис Годунов улыбнулся, огладив мягкую бороду.

Подождав, пока мореход поставил на место астролябию, он сказал:

— Глянь-ка, Степан Гурьев, кто сей чертеж строгановской земли готовил, — правитель вытащил чертеж из кучи бумаг. — Знать, мимо тебя не прошел?

— Моя работа, — посмотрев, произнес Степан. — Все земли строгановские я на бумагу положил. И мореходные чертежи я делал и по ним не однажды по морям ходил.

И Степан Гурьев стал рассказывать про свои плавания и походы. Борис Годунов слушал внимательно, не выпуская бороды из рук. Изредка поддакивал, задавал вопросы.

Гурьев кончил свой рассказ.

Правитель перестал разглаживать бороду, поднял голову, посмотрел на морехода.

— Вот что, Степан Гурьев, назначаю тебя приказным дьяком. Будешь следить, как собирают царский ясак в Сибири. Двести рублей в год и у меня будешь получать. Ежели свои слова оправдаешь, тогда и больше положу… С отчеством будешь зваться. Как отца имя-то?

— Елисей.

— Скажи мне, Степан Елисеевич, помню я, будто царь Иван Васильевич Грозный пожаловал русского корсара золотым на шапку. Кто был тот русский?

— Мне пожаловал великий государь Иван Васильевич, из своих рук.

Правитель поднялся, шагнул к Степану Гурьеву и обнял его:

— Верю тебе, Степан Елисеевич, верю, что добра хочешь русской земле. Говори, будешь мне служить верно?

— Буду, великий боярин, люб ты мне.

— Добро, верю. Пригодится моему ясачному дьяку служба у купцов Строгановых, — усмехнулся в бороду Годунов. — Только помни наш уговор: ты мой глаз и моя рука в приказе. Ежели что, приходи докладывай. И купцам Строгановым поблажки не давай, они тебя не пожалели. Много еще воровства среди приказных людей, а казне царской большой урон. Завтра в приказ выходи. — Борис Годунов помолчал. — Живи теперь спокойно.

После ухода Степана Гурьева правитель повелел снова звать Андрея Щелкалова, а сам, отсунув рукава, взял в руки гусиное перо и быстро выписал на бумаге столбцы цифр. «Прав, пожалуй, строгановский приказчик, — бормотал правитель, подсчитывая цифры. — Если весь соболек через царскую казну пойдет, рублишек много прибавится. Дам ему волю…»

— Я здесь, государь, — услышал он глуховатый голос дьяка Щелкалова.

— Много ли аглицкие купцы на том острове купили соболей беспошлинно, Андрей Яковлевич? — спросил Борис Годунов, обернувшись к дьяку.

Щелкалов подумал, почесал за ухом.

— На тысячу рублев, самое малое.

— Соболей отобрать, пени взыскать тысячу рублев, — строго сказал Борис Годунов. — Предупредить купцов: если повторится, лишим всех прав в русской торговле. Королеве Елизавете напишем, и она пусть своих купцов постращает. Не дадим своеволить. Соболиную торговлю надо беречь крепко, ибо она дает треть государских прибытков.

— Антон Марш просил без шума дело завершить, — поспешно сказал Андрей Щелкалов. — Он все убытки готов покрыть, лишь бы тихо все было и в Лондоне не знали.

— Ишь ты, знает кошка, чье мясо съела! — При упоминании имени Антони Марша Борис Годунов разгорячился. — Подлая душа, обманщик твой купец! На него многие гости челом били. Мне тысячу рублев должен… Дело воровское, однако разберемся. — Правитель замолчал и долго теребил бороду. — Приказчику Джерома Горсея и всем русским, кто дорогу указывал, дать по две сотни палок на торговой площади. Пусть про ихнее воровство народ узнает. Другим неповадно будет.

После ухода великого дьяка Щелкалова правитель недолго сидел один. Покашливая в кулак, в кабинет пришел царский дядька Клешнин, тайный советник.

— Что скажешь, Андрей Петрович?

— Только что гонец из Подсосенского монастыря прискакал.

— Что там? — насторожился правитель.

— Королевна Евдокия преставилась. Опилась холодным квасом, простыла.

Борис Годунов, ничего не ответив, кинулся в угол, упал перед иконами на колени и молился истово и с благодарением.

Глава тридцать пятая

ДА ПРЕТЕРПИМ ЛУЧШЕ РАНЫ ПРИЯТЕЛЯ, НЕЖЕЛИ ЛАСКАТЕЛЬНЫЕ ЦЕЛОВАНИЯ ВРАЖЬИ

За шесть лет, прошедших после смерти Ивана Грозного, русское государство окрепло и залечило свои раны. Миролюбивая и осторожная политика правительства принесла свои плоды. Борис Годунов стоял теперь на высшей ступени величия, как полный властелин русской земли.

Наступило время вернуть захваченные шведами при царе Иване Грозном русские владения на Балтийском море. Мирные переговоры, предпринятые правителем, ни к чему не привели, и Борис Годунов, видя, что кровопролития не избежать, решился на войну.

Он собрал под царские знамена большую вооруженную силу. Кроме воинов пеших и конных, при войске насчитывалось три сотни легких и тяжелых пушек. В русских войсках находились мордовские и черкасские ополченцы.

Царь и великий государь, чтобы вдохновить войско, сел на боевого коня, несмотря на одолевавшие его болезни. А Борис Годунов, непривычный к ратным подвигам, участвовал в походе в чине придворного воеводы: и на войне и в то же время в безопасности.

В большом полку начальствовал князь Федор Мстиславский (после пострижения отца он наследовал первенство в боярском списке), а в передовом — прославленный победами боярин и князь Дмитрий Хворостинин.

В походе на шведов дьяк Щелкалов находился в походной думе при царе Федоре Ивановиче и в боях, как и Борис Годунов, не участвовал.

Забрав силу, правитель стал меньше советоваться с думным дьяком Андреем Щелкаловым. А дьяк, хотя и замечал охлаждение, не старался потакать правителю. Расхождения начались в посольских делах. Андрей Щелкалов настойчиво проводил свою противоанглийскую линию и даже не считал нужным сглаживать острые углы. Он выступал как представитель московского купечества, которому поблажки английским купцам пришлись поперек горла. Словом, дьяк рьяно стоял за свободу морей. Борис Годунов старался ублажить англичан, задобрить английскую королеву, надеясь на помощь Елизаветы в личных делах. Последнее письмо английской королевы насторожило правителя, задело его за живое, заставило многое передумать. Еще больше насторожила отправка двух кочей в Ледовитое море и высадка англичан на острове, принадлежащем русскому государству. Пришлось во многом согласиться с дьяком Андреем Щелкаловым. Однако правитель решил в сложной обстановке польско-шведского сближения не делать крутых поворотов в торговле с англичанами. А Джером Горсей окончательно потерял расположение правителя. Об этом немало постаралась компания московских купцов в Лондоне и особенно дьяк Щелкалов.

В январе 1590 года князь Дмитрий Хворостинин во главе русских войск близ города Нарвы разбил шведские полки под началом Густава Банера и втоптал их в город. Русские войска обложили Нарву со всех сторон. 18 февраля Дмитрий Хворостинин повелел пойти на приступ. Шведы отбили все атаки, но положение города сделалось безнадежным. И в других местах шведы терпели поражение. Русские войска беспрепятственно продвигались по эстонской земле и в финляндском герцогстве.

В походном шатре Бориса Годунова собрался военный совет. Поглаживая пахнущую розовым маслом бороду, правитель похвалил блестящие победы русских воинов. Он восседал в кресле окольчуженный. На полу возле его ног стоял позолоченный островерхий шлем, а на коленях лежала сабля, сверкавшая драгоценным каменьем.

— Мы возьмем свое. Яму, Копорье, Иван-город со всеми запасами и снарядом огнестрельным. Будем требовать Ливонию и издавна принадлежащие нам карельские земли, — говорил правитель. — Каково теперь польскому королю Сигизмунду?! Когда его короновали, он похвалялся, что вместе со своим отцом, шведским королем Юханом, ополчится на Россию: либо завоюет Москву, либо, по крайней мере, Смоленск и Псков. А шведскому флоту надлежало двинскую гавань Святого Николая закрыть, чтобы уничтожить нашу морскую торговлю. А выходит инако, не так, как король задумал, — закончил он свою короткую речь.

— А Нарва? — спросил Андрей Щелкалов. — Завтра наши войска возьмут ее. Русским купцам нужна Нарва.

— Пока она останется у шведов.

— Я не согласен. Завтра крепость будет в наших руках и должна остаться навеки русской. Недаром царь Иван Грозный всю жизнь воевал за нее.

Борис Годунов посмотрел на думных бояр и понял, что они одобряют Андрея Щелкалова.

— Нарва останется у шведов, так хочет царь Федор, — твердо сказал правитель. — Мы будем требовать… Потом мы возьмем ее, но на этот раз…

— «…Но, исполняя христианское моление большого боярина Бориса Годунова, удовольствуемся восстановлением древнего рубежа». А по-моему, воевать так воевать, войско собрали большое, — зло сказал дьяк.

Он попал не в бровь, а в глаз. Правитель медлил с ответом, не желая спорить в присутствии думных бояр.

— Что ж, такова царская воля, — вздохнул он, — и не нам, верным слугам, осуждать. Я не держу вас более, государи. А ты, Андрей Яковлевич, погоди, останься.

Вельможи молча покидали шатер. Выходя, они бросали косые взгляды на роскошные ковры, украшавшие походное жилище правителя. Кровлю поддерживали резные позолоченные столбы. Посередине большой стол, уставленный золотой посудой. Вокруг стола выстроились дубовые лавки, крытые красным сукном, и большое резное кресло правителя. На отдельном столе тревожно тикают золотые часы. За пологом из синего бархата, расшитым золотыми птицами, мягкая постель.

В углу, слева от входа, всякому бросались в глаза иконы, освещенные лампадками, и большой золотой крест.

— Почему ты против меня, Андрей Яковлевич? — мягко спросил правитель. — Что тебе Нарва?

— Мне Нарва? Крови здесь пролито много русской и для торговли надобна. С таким войском, как у нас, не только Нарву и Стекольну можно взять. А тебе на все плюнуть и растереть. Тебе лишь бы имя свое прославить годуновское. «Исполняя христианское моление Годунова!»— с презрением повторил дьяк. — Хочешь, чтоб шведский король Юхан благодарил и слал бы письма тебе, какие аглицкая Елизавета посылает? Выше царя хочешь быть, боярин?!

— Ты забыл, с кем говоришь, дьяк Щелкалов!

— Ты забыл, кто тебя правителем сделал!

Борис Годунов промолчал. В шатер доносились выстрелы огромных пушек, отлитых на московском пушечном дворе. Пушки били по стенам Нарвской крепости. Шумел морской ветер. Где-то далеко гудели набаты, играли трубы и сурны.

— Да, ты помог мне стать правителем, Андрей Яковлевич, — пересилив себя, произнес Борис Годунов. — Ты был отцом мне, научил меня многому… Но уже год, как я не вижу твоей помощи. Ты сторонишься меня, молчишь. В чем причина?

— Хочешь знать истину?

— Да.

— Многие неправды задумал свершить, Борис Федорович.

— Говори.

— Юрьев день хочешь отнять у христьянина.

— Пойми, Андрей Яковлевич, ведь служивые люди вовсе обнищали, а на них наша сила держится.

— То так, однако своего русского мужика негоже рабом, скотиной бесправной делать. По Евангелию он тебе братом выходит.

— Попам Евангелие, а нам с тобой власть дадена.

— Нет, Борис Федорович, я человек старый, скоро ответ перед всевышним держать. Не согласен я воровство на душу брать.

— Ты пойми, Андрей Яковлевич, у тебя земли много и людишек на ней не перечесть, так тебе все едино. А у иного служилого человека и земли всего ничего, и пашенных людей на той земле десяток едва наберется…

— Не согласен, не хочу душу пачкать. Много я на себя грехов взял ради тебя. Старые грехи замолить будет ли время.

— Монастыри большие права получат, церковь я не обижу.

— Знаю твою хитрость: кому дать, у кого взять не ошибешься. Однако церковь не бог. О боге думать надобно, Борис Федорович.

Годунов внимательно посмотрел на дьяка Щелкалова. За последний год он заметно постарел. Под глазами набрякли синие мешки, кожа на лице дряблая, морщинистая. Волосы совсем белые, борода отросла.

— Еще одно дело есть, Андрей Яковлевич. Великое, тайное. Давно хотел посоветоваться с тобой.

— Что за тайное дело?

— Царь и великий государь Федор Иванович человек больной, день ото дня слабеет. И смерть его не за горами. Лекаря мне говорили, от силы два года протянет.

Дьяк Щелкалов бросил на правителя быстрый взгляд.

— Ну, и в чем забота? В Угличе царевич Дмитрий живет и здравствует. Умрет царь Федор — будет царь Дмитрий.

Лицо Годунова изменилось, стало злым. Он едва сдерживал себя.

— Царевич Дмитрий годами мал. За него Нагие будут царством править.

— Нагие так Нагие. Боярская дума им своеволить не даст, — спокойно отозвался дьяк. — Нагие людишки мелкие, всю власть в свои руки не возьмут.

— А я куда денусь?!

— На свое место станешь. Возвеличился не в меру.

— Шуйские к власти полезут, с Нагими будут спорить, в государстве смута начнется.

— Нет, Борис Федорович, ежели на престоле Дмитрий Рюрикович сядет, смуты не будет. Против Дмитрия никто руки не поднимет. Вот ежели, к примеру, Бориса Годунова на престол посадить, тогда…

— О чем речь?

— Я к слову молвил, того не может быть, чтоб Годунов сел на царское место… Говори, какой совет хотел от меня слышать?

— А ежели не станет Дмитрия?

— Неужто ты хочешь сгубить младенца?

— Зачем? Царевич болен падучей хворью.

— Гадать не стану. Однако, ежели царевич умрет, настанет тяжкое время. Ох, страшно!..

— Но ежели так будет, поможешь мне?

— Не буду помогать. Что ты задумал?

— Скажи открыто, Андрей Яковлевич, ты друг мне по-прежнему?

— Скажу. Решил я в скором времени принять постриг. Друг я тебе по-прежнему, но помогать согласен только в том, что угодно богу. В остальном я тебе не помощник… Не любо мне, Борис Федорович, твое величание. При тебе либо молчать надобно, либо славословить твои великие добродетели. Ты приказываешь говорить своим послам в иноземных странах: «Борис Федорович Годунов есть начальник земли, она вся ему приказана от царских рук и так ныне устроена, что люди дивятся и радуются. Цветет и воинство, и купечество, и народ. Земледельцы живут во льготе, не зная даней. Везде правосудие свято — сильный не обидит слабого». Так ли это, Борис Федорович, на самом-то деле? Не любо мне, что ты людей заставляешь себя хвалить. У сего начала растет зол конец. Обман — все обман. Забыл ты свои клятвы. Обещал не проливать крови человеческой, не нарушать заповеди божьей. А сколь ее пролито ради твоего величания! Забыл, что в Евангелии написано: «Любите бога и будьте всегда с богом и в боге».

Борис Годунов улыбнулся. Он умел улыбаться, когда ему этого вовсе не хотелось.

— А скажи, не ты ли, богомудрый, мне давал читать книгу римлянина Макиавелли, а тамо написано: «Како государь должен исполнять свое слово».

Дьяк Щелкалов, нахмурив брови, промолчал.

— «Существует два способа действия для достижения цели: путь закона и путь насилия, — продолжал Годунов, посматривая на дьяка, — первый способ человеческий, второй — диких животных. Но так как первый способ не всегда удается, то люди прибегают и ко второму…»

— Ишь ведь, слово в слово запомнил! — сказал Щелкалов, и в голосе его послышалось одобрение.

— «Государи должны уметь пользоваться обоими способами, — повысил голос правитель. — Действуя грубой силой, подобно животным, государь должен соединить в себе качества льва и лисицы. Обладая качествами только льва, он не сумеет остерегаться и избегать западни, которую будут ему ставить. Будучи только лисицею, он не сможет защищаться против врагов».

— Так, так, — прошептал Андрей Яковлевич. — Лисица и лев… Однако слова сии против божественного учения.

— «Предусмотрительный государь не должен, следовательно, исполнять своих обещаний и обязательств, если что будет для него вредно и все причины, вынуждавшие его обещать, устранены». Ну, теперь что скажешь, богомол?

— Да поможет тебе всемогущий бог.

— Учил ты меня сей премудрости. Для чего учил?

Дьяк Щелкалов долго молчал, прикрыв лицо рукой.

— Не можно без греха, без зла большим государством править. Потому и книгу тебе дал. Боялся, сомнут тебя знатные… Сильных людей вокруг тебя не густо было: Никита Романович Юрьев, князь Глинский, родичи твои Годуновы да мы, Щелкаловы. — Дьяк правой рукой загибал пальцы на левой. — Я во всем помогал, стрельцов к тебе переманил; думал, ты вместе с нами в совете будешь. А ты вон что надумал: от царского имени самолично государством править. Надо о боге думать. Да веришь ли ты богу, Борис Федорович? Знаю, знаю, — поднял руку дьяк, увидев, что правитель хочет что-то сказать. — Ты сына своего, младенца Василия, в церковь Покрова зимой голенького носил, на бога уповал, думал, вылечит он его. Однако помер сын. Потому помер, что не для бога старался, а для себя, хотел себя христианином добрым прославить…

— Неправда, не думал я о себе! — не выдержал правитель. — Другое скажи: ежели я своего сына не пожалел, то чужих-то сыновей чего мне жалеть… Когда они помазаннику божьему, нашему царю и государю, худое творят. Так я говорю? Ежели б я о боге не думал, и патриарха московского и всея Руси не было бы. Великое дело для царства сделано. Я уговорил царя Федора просить патриарха Иоакима, а потом и константинопольского Иеремию учредить патриархию на Руси. И давно пора: Константинополь в руках неверных, и патриарх тамошний от милости султанской зависит. Царь Федор, вдохновленный богом, возвысил смиренного Иова.

— Ты не токмо для бога старался, Борис Федорович, а более для себя. Свергнув митрополита Дионисия и поставив Иова, ты хотел от него поддержки. Ты польстил самолюбию Иова высоким титулом, чтобы иметь в нем пособника. Иов преданный тебе человек. Я понял твои мысли сразу и помогал тебе. Ты искал опору, ибо предвидел время, когда и сестра-царица не поможет тебе.

— Разве московская патриархия полезна только мне?

— Нет, почему… пока вреда не вижу и государству.

— Ну вот, давно бы так.

— Борис Федорович, считаешь ли ты меня умным человеком?

— Не знаю умнее тебя во всем свете.

— Так вот послушай. Каждый твой шаг мне понятен. Ведомы мне все твои мысли. Я знаю, что ты сделаешь завтра, послезавтра и через год. Ум твой большой, государский, это правда. Но если ты задумаешь завладеть престолом московским… может быть, ты и завладеешь им, однако долго на нем не удержишься, а голову потеряешь.

— Но почему? Ты говоришь, что я умен.

— Умен, но кровь твоя слаба, малознатен твой род. Ответь мне, почему князь Федор Мстиславский начальствует в большом полку, хотя в боях не искушен, а Дмитрий Хворостинин, славнейший воевода, только в передовом? Ты сам указ готовил.

— Мстиславский по отцу и предкам стоит на первом месте. Да сам ты знаешь.

— А что бы получилось, когда б царь назначил Хворостинина в большой полк?

— Мстиславский ударил бы челом на Хворостинина. И многие выступили бы за Мстиславского.

— Так, правда. А ежели ты взойдешь на престол московский, то сколько благородных, древнейших и знатнейших князей и московских бояр скажут тебе «нет»? Ну год, ну два, ну пять годов ты просидишь, стрельцы тебе помогут. Прольется много крови, и все напрасно, московского престола тебе не удержать. Погибнешь, и наступит злое время… Вот почему я не помощник тебе.

— Но если Федор отойдет в иной мир по слабому здоровью, а Дмитрий умрет от черной хвори, тогда кто должен быть царем московским?

Борис Годунов перестал поглаживать лоснящуюся бороду и не спускал глаз с дьяка.

— Австрийский эрцгерцог Максимилиан, брат императора, — сказал дьяк после долгого раздумья.

— Как, католик? Твой ум, наверно, помутился, дьяк!

— Сделать его православным.

— Нет, не будет того.

— Тогда беда. Не вижу я в Москве людей, пригодных быть царем. Чтобы знатности довольно было и умом бог не обидел.

— И ты мне ничего не скажешь, Андрей Яковлевич?

— Хранить здоровье царевича Дмитрия паче глаза своего — вот мой совет.

— Что ж, спасибо и на том. Спокойной ночи, Андрей Яковлевич… Не могу понять, как ты решился даже подумать об иноземном государе на московском престоле. Не прощу тебе этого.

Борис Годунов говорил спокойно, но в душе бушевала буря. Лицо покрылось красными пятнами.

— Воля твоя, правитель… Спокойной ночи и тебе. — Дьяк Щелкалов поднялся и, кланяясь, пошел к выходу. Внезапно он обернулся: — Однако, Борис Федорович, ежели меня тронешь, будет худо, и на тебя есть узда. В монастыре хранится моя духовная грамота. Ее прочитают в церкви, ежели мне зло причинится. Там все написано, все… Тебя я насквозь вижу.

Щелкалов откинул полог и вышел. В шатер пахнуло сырым морским ветром. Пушки продолжали бухать…

В шатер пришли слуги. Принесли медную высокую жаровню с раскаленными углями. Борис Годунов сидел не шевелясь, положив руки на колени. Он понял, что дьяк Щелкалов, глава всех дьяков на русской земле, больше ему не друг и не помощник. Он знал твердый норов дьяка и знал, что сломить его невозможно. Наказать — посадить в тюрьму или опальным выдворить из Москвы — не имело смысла. Дьяк стоял у большого дела и вершил его изрядно, был полезным для государства человеком. Да и тронуть его опасно: о том, что писано в его духовной грамоте, правитель догадывался. Про болезни Щелкалова было известно давно. Старик больше года мучился сердечной хворью и лечился у придворных лекарей и мужицких кудесников. Его терзал страх смерти и того, что ждет после смерти. Недавно он построил каменную церковь на своих землях и сделал большие вклады в монастыри. Словом, Андрей Яковлевич решил подумать о своей будущей жизни… Грехов у него было немало…

Постепенно мысли Бориса Федоровича, свершив обширный круг и коснувшись самых разных дел, снова вернулись к царскому престолу.

Правитель был удивлен, как дьяку Щелкалову удалось так верно прочитать его мысли. Да, царский престол был заветной и сокровенной мечтой правителя, и он готовился понемногу к ее осуществлению. Он понимал, что это будет трудно, очень трудно, но возможно. Разговор с дьяком не убедил его. Наоборот, он считал, что отсутствие достойных претендентов на царское кресло облегчает ему задачу. Еще дьяк недооценил патриарха Иова, его крепкое святительское слово. Патриарх был преданным человеком и всегда был готов поддержать правителя.

— Государь великий боярин, — вывел его из задумчивости голос телохранителя Ивана Волкова, — гонец из Москвы от окольничего Андрея Клешнина.

— Зови. — Правитель шевельнулся в кресле, оправил бороду, подвинул ближе подсвечник с четырьмя свечами.

В шатер ввалился только что соскочивший с коня гонец, залепленный грязью. Он низко поклонился правителю и вручил письмо.

— Иди отдыхай, накорми коня, — сказал ему Борис Годунов, — за службу спасибо.

Окольничий Клешнин каждый день посылал гонцов с короткими грамотами, написанными четкими, большими буквами, чтобы правитель мог прочитать их сам.

«На Москве все спокойно. Морозы стоят великие, каких давно не бывало. И снега много. На два аршина и больше. А Шуйские ездят в Углич тайно, — писал Андрей Петрович. — И слышно, ворожат в Угличе на царя Федора и будто осталось ему жизни мало».

Борис Годунов положил письмо и опять стал думать. Напоминание в письме об Угличе снова взбудоражило правителя. Восьмилетний царевич Дмитрий возник перед глазами. Правитель обладал всей полнотой власти, и все же царский престол казался ему святым местом, недоступным для зависти и вражды.

Борис Годунов был воспитанником царя Ивана Грозного и вдоволь насмотрелся, как проливают человеческую кровь. Он не остановился бы ни перед чем для достижения заветной цели. Вот только рубить голову открыто, как делал Иван Грозный, Борис Федорович избегал. С врагами он предпочитал разделываться без шума.

Пушечные выстрелы гремели не переставая. И вдруг все стихло. Только упрямый ветер по-прежнему дул с моря. Прошел еще час. Правитель стал прислушиваться. Ему показалось, что он слышит веселый перезвон церковных колоколов. Раздались радостные, громкие крики многих людей.

Правитель хотел свистнуть в серебряный свисток, висевший на груди, позвать слугу, но раздались близкие шаги, полог приподнялся, и, звеня оружием в шатер вошли военачальники: князь и большой воевода Федор Мстиславский, князь и воевода Дмитрий Хворостинин, воевода Иван Сабуров.

— С победой, государь Борис Федорович! — сказал Федор Мстиславский. — Шведы не смогли сдержать нового приступа на Нарвскую крепость. Карл Горн именем королевским подписал перемирие на год. Ям, Иван-город и Копорье наши. Обещал уступить и Карелию!

Борис Годунов поднялся со своего места, подошел к иконам, поцеловал образ нерукотворного Спаса, приложился к кресту.

— Спасибо, братья! — сказал он воеводам. — Бог помог, а вы своим умением разбили врага. Честь и слава всему воинству будут жить, пока живет русская земля. Поскакали, братья, вместе обрадовать великого государя и царя Федора Ивановича.

Правитель расцеловался с воеводами и приказал седлать себе коня.

Глава тридцать шестая

И НЫНЕ СИБИРСКОЕ ЦАРСТВО В ГОСУДАРЕВОЙ ВЛАСТИ

Время шло. Не так давно Москва с торжеством встречала царя Федора как победителя шведского короля Юхана. Патриарх Иов, окруженный духовенством, с крестами выехал его встречать за двадцать верст от Москвы. Первосвятитель благодарил великого государя от отечества и церкви за изгнание неверных с русской земли, за восстановление церквей истинного бога в Иван-городе и в древних владениях ильменских славян.

Долго и радостно трезвонили колокола всех московских церквей. Однако шведский король Юхан обвинил своего полководца Карла Горна в малодушии и отверг перемирие, дарованное ему царем Федором Ивановичем. Уступчивость Бориса Годунова ни к чему не привела. Вскоре шведский генерал Мориц Грип вступил в Новгородскую землю, сжег и разграбил многие селения близ Ямы и Копорья. Русские воеводы, удивленные неожиданным нападением шведов, послали к нему гонцов, спрашивая, знает ли он о подписанном договоре. «Не знаю», — ответил Мориц Грип и продолжал жечь и грабить мирные поселения. Не дойдя до Новгорода Великого пятидесяти верст, он узнал, что многочисленные русские полки приготовились к битве. Мориц Грип побоялся встречи и повернул обратно. По дороге он растерял свое войско, истребленное болезнями и зимней стужей.

Царь Федор снова предлагал перемирие или мир. Однако шведский король Юхан и его сын польский король Сигизмунд надеялись на содействие татарского хана Казы-Гирея, обещавшего летом напасть на Москву, и отказывались заключить договор.

Русской боярской думе не очень понравилось новое обстоятельство. Отец и сын угрожали с двух сторон. Однако и польско-шведский родственный союз не слишком страшил окрепшее Московское государство. Словом, воевать не воевали, но и мира настоящего не было.

В конце марта царь Федор Иванович принимал посла царя Александра. Великий государь восседал на своем кресле в большой палате, молчал и улыбался.

На лавках по стенам сидели безмолвные бояре, окольничие и думные дьяки. Борис Годунов, как всегда, стоял у царского кресла, и на лице его изображались угодливость и внимание.

— Наш высокий и светлый царь Александр, — говорил посол, — целовал крест тебе, великий государь и царь земли русской, вместе с своими сыновьями Ираклием, Давидом и Георгием, вместе со всею землею, быть в вечном неизменном подданстве. Мы будем отныне иметь одних врагов и друзей с русским народом, с тобой, великий государь, с твоими детьми и наследниками и служить тебе усердно до издыхания… Наш светлый царь Александр молит тебя восстановить православные храмы на грузинской земле, молит защитить от турок.

— Построй им православные храмы, Бориска, — с трудом вымолвил царь Федор, повернув голову к шурину, — пусть боженька возрадуется.

— Сделаю, великий государь.

— Мы будем присылать ежегодную дань: пятьдесят золототканых камок персидских и десять ковров с золотом и серебром либо в их цену собственные узоречья земли Иверской.

Посол низко поклонился, слуги поднесли и положили перед великим государем все, что он перечислил.

Федор Иванович оживился, посмотрел на ковер с золотыми птицами, посмотрел на правителя, вздохнул.

— Великий государь с благодарностью принимает дары царя Александра и обещает новым подданным защиту, обещает восстановить православные храмы и крепости на его земле и послать святителей.

Прием был коротким: царь чувствовал недомогание и жаловался Борису Годунову на головную боль.

От царя Александра шли добрые вести. Воевода Андрей Иванович Хворостинин, посланный ему в помощь с дружинами стрельцов, взял в свои руки Терской городок и укрепил его. Он утвердил власть России над князьями черкесскими и кабардинскими, давними присяжниками московских царей. Другое русское войско, из Астрахани, завладело берегом Каспийского моря и усмирило дагестанского князя Шавкала.

С этого времени царь Федор Иванович стал писаться в титуле государем земли Иверской, грузинских царей и Кабардинской земли, черкесских и горских князей.

Полностью взять под свою защиту все земли царя Александра русское правительство не могло, однако удачные действия воевод значительно ослабили напор турок и дали возможность вздохнуть грузинскому народу.

В Москве опять наступила весна, прилетели ласточки. Солнце светило ярко. Снега осталось совсем мало, только там, где зимой высились сугробы. На улицах у заборов зеленели кусты крапивы, сквозь бревна мостовых прибивалась зеленая трава. Давно распустились почки, и деревья стояли душистые, будто покрытые зеленым пухом. Отзвонилась веселая пасхальная неделя, а ребятки на улицах все еще катали с пригорков желтые и красные яйца.

В день Зосимы-пчельника Степан Гурьев сидел в приказной избе и вел оживленную беседу с только что приехавшим из Тобольска Федором Шубиным!

Новоявленный дьяк вызвал из Холмогор к себе на помощь старого друга и посылал его в самые тяжелые места. Царские доходы из Сибири, Печоры и Перми стали постепенно увеличиваться. В прошлом году только Сибирь дала царской подати тысячи отличных собольих шкурок, не говоря о прочих мехах.

— Надо так сделать, чтобы через Лозвинский городок ехали все, кто в Сибирь дорогу держит, — горячо убеждал друга Федор Шубин. — И воеводы, торговые и служилые люди и прочий народ.

Лозвинский городок только что был построен, и находился он как раз на большой дороге в Сибирь. Из Московского царства до него добирались зимой на санях, там дожидались весны и на построенных в городке дощаниках и лодках плыли по Тавле и Тоболу до самого Тобольска.

— Почему так?

— Тогда мы все будем знать. Кто и какие товары с собой в Сибирь везет… Купцы и служилые люди мед в Сибирь волокут, хмельную брагу варят да за брагу лучшего соболя выменивают. Запретить надобно. И другое знать будем: кто без царского дозволения, без пошлины на Русь соболей везет. И заморного зуба моржового много из Сибири идет… Назначай меня к воеводам дьяком — хвоста соболиного не пропущу. Вся сибирская торговля через наши руки пойдет, Степан. Увидишь, доходы сразу вдвое прибудут.

— Правда, — согласился Степан. — Ежели ты в Лозвинском городке сядешь, казне в прибыток.

— Ин ладно. Скажи, Степан, где детки твои, свояченица Аринушка, не в Москве ли?

— Нет, Федор. Пока в Сольвычегодске живут. На будущую зиму привезу… На Тверской улице дом хочу купить, давно приглядываюсь.

— В самый раз тебе домком обзавестись… А жонку нову брать думаешь?

— Нет, Анфису забыть не могу. Каждую ночь, почитай, во снах вижу.

— Хорошая баба была, добрая, умная, упокой, господи, ее душу.

— А в Тобольске как? — помолчав, спросил Степан.

— Да что в Тобольске. Городок махонький, на высоком берегу Иртыша построен. Стены деревянные, за стенами церковь да избы приказных людей. Десяток купеческих лавок. Посада нет. Кругом леса дремучие.

— Как воевода?

— Ворует, как и все.

— Спокойно в городках служилые живут?

— С оглядкой да с осторожкой. Однако, как хана Сейдяка в полон взяли, легче стало. Многие сибирские людишки ясак добровольно приносят.

— Куда больше торговые и промышленные люди едут, не примечал?

— Как же, примечал. Где лесов больше и пушного зверя вдосталь — на восток и север. И народу лесного живет там мало, бояться некого.

— Рад я, Федор, тебя живым и здоровым видеть. Сегодня домой пораньше уйдем. Вином аглицким угощу, крепкое. Помнишь, Карстен Роде его любил.

— Помню.

Приятели похлопали друг друга по плечам и только хотели погрузиться в сладкий туман воспоминаний, как в горницу Степана Гурьева вошел Иван Волков.

— Степан Елисеевич, — поклонился Волков, — тебя большой боярин требует.

— Что ж, ты подожди, Федор, я справлюсь мигом.

Степан Гурьев надел шапку и, взяв в руки подготовленный указ, над которым работал, отправился к Борису Годунову.

Он любил и уважал правителя, считал его умным и честным человеком. Степан слышал и наговоры многих людей. Шептали, что Борис Годунов властолюбив не в меру, мстителен и зарится на царское кресло. Но Гурьев был далек от тайных дворцовых дел и Годунову был предан всей душой.

Прежде чем вызвать Степана Гурьева, правитель долго думал. Он решил послать его в Углич и поручить расправу с царевичем Дмитрием.

«Гурьев умный человек, бывший морской разбойник, на душе его лежит много человеческих жизней, он пролил много крови… Что для него стоит жизнь царевича Дмитрия?! Он получит мой приказ и выполнит его». Однако Борис Годунов не хотел открыть все карты сразу. «Пошлю его в Углич, — думал он, — будто для царских дел. Пусть поглядит, куда на уделе царские деньги идут. Поживет, поосмотрится, а через недельку я к нему верного человека пошлю с приказом. Тогда ему деваться некуда, хочет не хочет, а сделает».

Обошелся он со Степаном радушно, ласково. На это правитель был большой умелец. Он встретил дьяка у порога, взял его за руку и подвел к деревянному креслу.

— Садись, Степанушка, не в ногах правда… Большое государево дело я решил тебе поручить. Если выполнишь все, как велю, думным дьяком сделаю.

— Готов для тебя, Борис Федорович, все сделать, что могу и умею. А придет нужда, и жизнь отдам.

— Хорошо. Верю тебе. В Угличе на уделе царевича Дмитрия расходы непомерные. Куда деньги идут? — Борис Годунов развел руками. — А оттуда, из Углича, Нагие всё больше и больше просят. Денег не жалко, ежели на дело, а коли бездельно али на воровство? Поезжай в Углич, Степан Елисеевич, поживи, посмотри, как и что. Вызнай порядки ихние. На тебя, как на себя, надеюсь. Закончишь в Угличе — и обратно к себе в приказ.

— Что ж, я готов, Борис Федорович.

— Добро. — Годунов подумал. — Завтра и трогай с богом.

— Сделаю, Борис Федорович… Сегодня Федор Шубин приехал из Сибири, много поведал занятного, нужно для дела. — И Степан Гурьев принялся рассказывать то, о чем они говорили с Шубиным.

— Добро, добро, — согласился правитель, выслушав дьяка. — Вернешься из Углича, указ изготовим, и будет так, как задумал. Да, забыл тебя упредить, Степан Елисеевич: в Углич я к тебе человека пошлю с моим приказом. Кого, не знаю. Смотри на перстень. — Годунов показал золотое кольцо на безымянном пальце: два алмаза и между ними огненный рубин. — Запомнил?

Степан Гурьев кивнул головой.

— Кто покажет тебе в Угличе этот перстень, тот послан мной. Он передаст приказ… — Правитель подумал, что с товарищем Степану Гурьеву будет способнее, и добавил: — Возьми друга с собой, морехода.

* * *

Город Углич открылся к полудню. Темно-синяя лента Волги разрезала его на две части. Правобережные посады охватывал подковой высокий земляной вал, упиравшийся в берега Волги.

Степан Гурьев увидел тысячи деревянных домов, столпившихся возле крепости, множество церквей и монастырей. В Угличе сходились ямские дороги из торговых городов русского государства.

А вокруг посада — холмы и долины, покрытые дремучим хвойным лесом.

Всадники въехали через ворота земляного вала. Многочисленные церкви звонили к заутрене. На улицах встречались люди всякого звания. Пока пробирались по узким улицам к крепости, Степан Гурьев насчитал три десятка хлебных амбаров и много погребов для рыбы. У Никольских ворот угличского города расположились торговые ряды и гостиный двор, обнесенный дощатым забором.

Северная стена крепости шла по берегу Волги, западная — по реке Шелковке, восточная — по Каменному ручью. У южной стены прокопан глубокий ров, соединяющий реку Шелковку и Каменный ручей, а через ров опущен дубовый подъемный мост.

Крепость рублена в две стены из тесаных сосновых бревен. Для снабжения водой во время осады в северо-западном углу города выкопан пруд, соединявшийся с Волгой.

По стенам города ходили вооруженные стрельцы в зеленых кафтанах с золочеными петлями и пуговицами.

На башнях виднелись дозорные.

Никольские ворота врезаны в шестиугольной башне. Степан Гурьев насчитал десять крепостных башен, из которых семь были на шесть углов, остальные квадратные.

Кони простучали копытами по деревянному мосту, переброшенному через ров. Стрелец в зеленом кафтане, стоявший у ворот, преградил секирой всадникам дорогу. На его зов вышел пятидесятник в лихо заломленной шапке. Степан Гурьев показал приказ правителя Годунова.

С царским дьяком приехали в Углич Федор Шубин, подьячий Костька Конюхов и двое вооруженных слуг. Всадники спешились и привязали лошадей у коновязи.

Обширный княжий двор в обеденный час был пустынен и тих. В глубине двора Степан заметил дворец, кирпичные восьмискатные палаты и воеводские хоромы. Напротив виднелись две соборные церкви, а слева — ветхий девичий монастырь. У самых ворот прислонилась караульная изба, где готовились приказы и наряды стрельцам.

В брусяной дьячей избе, что с виду была покрепче и поновее, писцы скрипели перьями. Подьячий, неряшливо и бедно одетый, с густой черной бородой, что-то ел, причмокивая губами, из глиняной миски.

Увидев приезжих и опознав начальство, подьячий перестал есть и, сунув миску в лубяной короб, спросил:

— Откедова, государи?

— Из Москвы.

— По что? Ко двору царевича Дмитрия?

— Мне повидать бы приказчика Русина Ракова.

— Нет его в приказе, на посад обедать пошел. Пойду государю Михайле Федоровичу доложу. Как ему сказать?

— Царский дьяк Степан Гурьев с товарищами.

Степан Гурьев вышел из избы, проводил глазами подьячего, шмыгнувшего в боковую дверь дворца.

— Церковь Спаса перед тобой, Соборная, — сказал один из слуг Степана Гурьева; недавно он служил при удельном дворце истопником и знал все. — После службы царевич Дмитрий первый выходит на паперть и раздает нищим деньги. А город в незапамятные времена основан, — продолжал он. — Говорят, был боярин Ян родом пскович, близкий родственник княгини Ольги. Вот он и воздвиг… Много в нем удельных князей поперебывало. Перед Дмитрием сидел Юрий Васильевич, родной брат царя Ивана Васильевича. Юрий был убогий, юродивый. Жил больше в Москве. Умер молодым. После себя жену оставил, Ульяну. Она не захотела светской жизни, постриглась в монастырь. А через шесть лет Иван Васильевич повелел утопить ее в реке Шексне. Погодя утопленницу выловили и похоронили… И вот теперь удельный князь в Угличе царевич Дмитрий.

Солнце поднималось все выше и выше. День был ясный, радостный. С Волги доносились выкрики бурлаков и казаков, грузивших дощаники и баржи. На торгу за воротами шумели и ругались люди.

С каменного дворцового крыльца спустился долговязый юноша, за ним мальчик лет семи-восьми, его вела за руку миловидная молодая женщина, вслед за ними семенила краснощекая толстуха, разодетая ярко и нарядно.

— Царевич Дмитрий тот, махонький, с кормилицей. С ним мамка Василиса Волохова. Вишь, как ее распирает от хорошей жизни, — рассказывал слуга. — Юноша рослый — сын Василисы Оська Волохов.

Степану Гурьеву захотелось поближе посмотреть на царевича, и он подошел к княжескому крыльцу.

Дворец располагался вдоль северной стены кремля в виде буквы «П», один конец которой примыкал к каменному собору Спаса, а другой — к стольной палате. Занимая около трети северной стены, каменный дворец поднимался тремя этажами над берегом реки. Во дворец вели несколько дверей, а посередине, где был главный вход, высилось кирпичное крыльцо, недавно выбеленное мелом. Справа от стольной палаты стояла Елено-Константиновская церковь. За церковью начинался княжеский сад.

Оська Волохов очертил на земле круг, подал царевичу свайку. Началась игра в тычку. Надо ловко бросить свайку, чтобы она вонзилась в землю точно в круге. Свайка была маленькая и легкая.

Увидев нарядно одетого Степана Гурьева, царевич перестал играть, подошел к нему.

— Откуда приехал?

— Из Москвы, государь Дмитрий Иванович, — низко поклонился Степан.

— Вызнать, как мы живем в Угличе, и Бориске Годунову донести?

Царевич был худ и бледен. Черные глаза, темные волосы, тонкий крючковатый нос Рюриковичей. Лицо умное.

«Похож на Ивана Васильевича Грозного. Его сын, — мелькнуло в голове у Степана. — Моему сыну Николеньке пошел бы двадцать пятый год. — Он вспомнил деревню Федоровку. — Царь Иван убил моих сыновей». В душе поднялось чувство горечи и тоски.

— Я послан узнать, всем ли вы довольны в Угличе на уделе своем. Ты, царевич Дмитрий, и царица Марья, твоя матушка. Вдосталь ли кормов и другого прочего.

— А правда ли, меня Бориска Годунов отравить хочет, а сам на царский престол сесть?

— Что ты, государь, что ты! Разве возможно, чтобы такое у Бориса Федоровича в мыслях было! Любит он тебя и добра желает. И царь Федор Иванович любит тебя, да продлит господь ему жизнь.

— Стану царем, все равно прикажу посадить Бориску Годунова на кол, — упрямо нахмурив брови, сказал царевич Дмитрий.

Заметив своего дядю Михайлу Нагого, он отошел и снова стал бросать ножик.

К Степану Гурьеву приблизился тучный, небольшого роста придворный в красном кафтане с золотым шитьем.

— Я Михайла Федорович Нагой, дворецкий, дядя царевича Дмитрия. Ты кто таков?

Степан Гурьев поклонился:

— Царский дьяк большого приказа Степан Елисеевич Гурьев, — сказал он, подчеркнув свое право называться полным отчеством.

— Дьяк большого приказа… — начал было Михайла Нагой.

И вдруг бросился к Оське Волохову:

— Негодяй, кто позволил со свайкой забавляться? Я говорил тебе, упреждал…

Он схватил лежавший на земле прут и принялся без жалости лупить Оську Волохова.

— Больно! — взвыл юноша. — Больно!..

Боярыня Волохова встала на защиту сына. Михайла Нагой бросил прут, плюнул.

— Еще раз увижу — прикажу псарям на конюшне выдрать!

Несмотря на раннее утро, Михайла Нагой был пьян. От него тянуло густым перегаром.

— Пойдем во дворец, Степан Гурьев, поговорим. Расскажешь, зачем из Москвы прискакал.

— Дожидайтесь меня в приказной избе, — сказал Степан товарищам и пошел вслед Михайле Нагому.

Через маленькую дубовую дверь на западной стороне дворца они поднялись на средний этаж. По всему этажу проходил коридор, освещенный одним окном.

Михайла Нагой привел Степана в обширную горницу. По стенам ее шли дубовые скамьи, обитые красным сукном. На тяжелом резном столе стояла сулея с хмельным медом, серебряные чаши, блюдо с пряниками и другое — с очищенными орехами.

Михайла Федорович усадил Степана Гурьева за стол, налил ему большую чашу меда. Не обделил и себя. Когда они выпили, Нагой сказал:

— Рассказывай без утайки.

— Мне таить нечего. Правитель приказал посмотреть, куда идут царские деньги, те, что удельному дадены. Если лишнее окажется, отобрать велел в казну, если не хватает — прибавить.

— Как лишним деньгам быть?! — закипел Нагой. — За два года стрельцам не плачено, по приказам ропот пошел. Откуда брать деньги, не знаем. В прошлом годе… — Нагой остановился и посмотрел на Степана: — Поклянись перед иконой, что не подослан от Бориски Годунова на вред царевичу.

— Клянусь, — сказал государев дьяк, взглянув на икону богоматери в углу, — что не с плохим из Москвы приехал и к царевичу зла не держу.

— Спасибо тебе, — вздохнул Нагой. — От души отошло. Ну, так слушай. В прошлом годе приезжал от Бориски Годунова человек, ходил, вынюхивал и вышло по его, что половина денег, от казны положенных, у нас лишняя. А у нас и тогда не хватало. Нарочно Бориска так сделал, чтобы стрельцов к нам озлобить. А недавно прислал правитель лекаря-немца для царевича. Ему деньги платить надобно. Ведь он при московском дворе жалованья двести рублев в год получал. Всякий месяц хлебных харчей на семью и слуг. И сверх того шишнадцать возов дров, четыре бочки меда, четыре бочки пива. Всякий день полторы кварты крепкого вина и уксусу полторы кварты. Всякий день половину туши свиной. Царь Федор подарил ему пять лошадок. На прокорм ихний давай и сено и солому… Ну-ка сосчитай, дьяк, сколько на него денег надобно, а разве они у нас есть? И я отослал обратно того лекаря, одного нам хватит. Но это еще полбеды! Главное — из Москвы нам верные люди передали, будто Бориска Годунов задумал царевича Дмитрия со света убрать…

— Нет, — твердо сказал Степан, — неправда. Не может правитель дитё невинное смерти предать.

— Может. Не знаешь ты годуновскую породу… Откуда сам, из каких местов?

— Мореход. При царе Иване Васильевиче в корсарах был. И золотой от него за морские победы. — Степан Гурьев показал на шапку, которую держал в руках.

— Вот как! Значит, отец нашего Дмитрия золотым тебя пожаловал. — Михайла Нагой пальцем потрогал золотой на шапке морехода.

— Выходит, так.

Михайла Федорович снова потрогал золотой, подумал, посмотрел на Степана:

— Ежели тебе, царский корсар, отец милость оказал, должон ты сыну помочь?

— От всей души помогу, — не задумываясь, ответил мореход.

— Дело грозное, не сразу скажешь… Надо еще раз на иконе богоматери клятву дать, что не выдашь Бориске Годунову… Нипочем бы не рассказал, однако ты мне по сердцу пришелся. Сразу видно — человек хороший. — Михайла Нагой икнул и перекрестил рот.

Степан Гурьев недолго думал. Вспомнил отрока на княжьем дворе…

— Давай икону!

Он принял икону из Михайловых рук и сказал строго:

— Клянусь сохранить в тайне все, что сейчас услышу, — и поцеловал ризы богоматери и младенца.

— Теперь слушай, — тихо сказал Нагой. — Хотим мы Дмитрия, законного сына царя Ивана Васильевича, посадить на престол, и в том нам нужна твоя помощь.

— А царь Федор Иванович?

— Царь Федор Иванович вовсе без ума. Ему государить не мочно.

Степан Гурьев сразу все понял. Михайла Нагой решил вовлечь его в заговор против законного царя. Дьяк большого приказа не хотел и думать о таком деле. Ему было все равно, кто сидит на московском престоле, и совать голову в огонь не имело смысла.

— Помилуй, Михайла Федорович! И слушать не хочу. Не могу в таком деле помогать. Я на государевой службе дьяк, против царя не пойду… Забудь про свои слова, и я о них позабуду. «Недаром послал меня Борис Федорович в Углич, — мелькнуло в голове, — ох, недаром».

Михайла Нагой набычился, нахмурил густые брови.

— Подумай, дьяк, не ошибись. Много будешь награжден от царевича Дмитрия.

— Нет, не проси, не могу… А царевичу Дмитрию желаю счастья и здоровья на многие лета. — Степан Гурьев налил полную чашу хмельного меда. — За царевича Дмитрия!

Михайла Федорович Нагой подумал мгновение, налил и свою чашу:

— За царевича Дмитрия!

И Степан Гурьев и Михайла Нагой испили до дна.

— Беда на нас глядит, — сказал Нагой, вытерев усы. — Страшные слухи по Москве ходят. Мы теперь глаз с Дмитрия не спускаем. Без кормилицы и шагу ему шагнуть не даем. Царица Марья из своих рук царевича кормит и поит… Умный отрок, писать и читать умеет, жалко, ежели что…

Михайла Нагой неожиданно громко всхлипнул и долго вытирал глаза вышитым полотенцем.

Глава тридцать седьмая

НЕ ОСУЖДАЙ ПРОСТУПОК, НЕ ЗНАЯ, ПОЧЕМУ ОН СОВЕРШЕН

Клешнин Андрей Петрович приехал в Углич через три дня после приезда Степана Гурьева. Он остановился в лесу недалеко от города и послал своего слугу узнать, где поселился царский дьяк. Близ полуночи, когда на посаде все спали, Клешнин въехал в земляной город, нашел царского дьяка и велел его разбудить.

Степан Гурьев удивился приезду окольничего Клешнина, да еще в глухую ночь. Андрей Петрович осмотрел горницу, выглянул за дверь и, убедившись, что поблизости никого нет, снял с пальца перстень. В бледном свете луны сверкнуло золото.

— Узнаешь? — с усмешкой сказал окольничий.

— Перстень Бориса Федоровича Годунова!

— Тише! — Клешнин испуганно оглянулся. — Теперь слушай: правитель приказал убить царевича Дмитрия, он вносит смуту в государство. Мамка Василиса Волохова наш человек. В остальном поступай как знаешь. Однако без особливого приказа царевича не трогай. Готовься и жди гонца. Понял?

— Я должон убить царевича Дмитрия? — сорвался на крик Степан. — Но ведь Борис Федорович не говорил мне об этом!

— Тише!.. Он сказал о перстне. Кто покажет тебе перстень правителя, тот передаст его приказ.

Степан Гурьев понял. Так вот что задумал Борис Годунов. Дьяк хотел отказаться. Но тут же ему пришло в голову, что таким поступком он подпишет себе смертный приговор. Человек, узнавший великую государскую тайну, не может жить на свете. Правитель, защищая себя, должен уничтожать таких, как Степан Гурьев… Надо согласиться. Потом увидим, что делать. Окольничий Клешнин страшный человек: убить для него так же просто, как плюнуть.

— Ты прав, Андрей Петрович. Я должен выполнить приказ правителя.

— Уразумел… Мамке Василисе Волоховой откройся, посули деньги. Вот двести рублев. — Клешнин бросил туго набитый кошелек на стол. — Она скажет, как прикончить змееныша. Правитель выручит из любой беды. Но боже тебя сохрани назвать кому-нибудь его имя… Никто не должен знать, что я был в Угличе, — добавил окольничий, вставая.

— Сколько дней я могу…

— Никто об этом не знает. Прискачет гонец с перстнем. Ну, будь здоров. — Клешнин, скрипя сапогами, вышел из горницы.

Степан Гурьев слышал, как на дворе фыркнула лошадь, звякнула сбруя. Вскоре на улице раздался топот лошадиных копыт.

Когда все затихло, Гурьев разбудил Федора Шубина, спавшего в хлеву на сеновале, рассказал ему о ночном госте и о приказе боярина Годунова.

— Что делать, дай совет, — спросил царский дьяк. — Однако царевича я убивать не согласен, на дитё руки не подниму.

— Само собой, — отозвался Федор Шубин, — не об том речь. Убить дитё ты не можешь, а не убьешь, тебя убьют. Так я понимаю?

— Так, Федор.

— Значит, надо думать, как нам свои жизни уберечь?

— Правильно.

— Бежать отсюда.

— Куда? Наши приметы везде знают.

— А ежели на север? В Холмогоры и далее на студеные моря?

— В Холмогорах, пока в море уйдешь, нас воевода схватит, закует в железа — и в Москву.

— Твоя правда.

Друзья пригорюнились: и так и эдак выходило плохо. Прятаться в лесах и жить разбоем не хотелось.

— Вот что, — оживился Степан. — В прошлом годе из низовских мест Днепра казаки приезжали в Москву к царю Федору Ивановичу. Просили денег, пороху, огнестрельного оружия и других припасов. Обещали царскую службу править… Сотник один там был, Остап Секира, хороший человек. Познакомились мы, не однажды мед пили. Помог я ему кое в чем. Когда время пришло уезжать, он мне сказал: «Ежели нужда случится, Степан, приезжай ко мне, встречу, как родного». Дом у него под Киевом и хозяйство свое. Жонка и дети… Вот разве на Днепр махнуть, там никто нас не тронет.

— А дети твои?

— Что ж дети. Проживут в Сольвычегодске. Деньги у Арины есть, баба она верная. А там, как бог приведет. Для тебя, Федор, и другая дорога есть… Ты ничего не знаешь, не ведаешь.

— Оставь, пустое. — Шубин махнул рукой. — У меня ни жены, ни детей. Вдвоем нам способнее. А с другой стороны посмотреть, так ведь они на дыбу меня поднимут, про тебя будут пытать.

— Могут и так.

— Как бежать думаешь? По дороге не перехватят?

— Побережемся.

— Дело, — сказал Шубин, предложение ему понравилось. — А сейчас давай спать, до утра времени много.

Степан Гурьев долго не мог заснуть. Он перебирал в уме все, что слышал за последнее время в Москве о царевиче Дмитрии. Он представил себе умного, хитрого правителя Бориса Годунова, не торопясь шагавшего к своей заветной цели. Правитель хочет быть на царском престоле, об этом в Москве шептались многие.

Борису Годунову подчинен московский двор, тысячи вооруженных стрельцов. Боярская дума да и сам царь Федор Иванович не может шевельнуть пальцем без его позволения. А здесь, в Угличе, кто может защитить царевича Дмитрия от наемных убийц правителя? Никто. Царевич обречен на смерть. И не только он, вряд ли Нагие избегнут опалы и ссылки… На душе у Степана сделалось тяжело, он жалел беззащитного царевича…

Потом он вспомнил разговоры с приезжими казаками. За чашей меда Остап Секира рассказывал, что по всей Приднепровской Украине властвует гетман запорожского войска Христофор Косинский, защитник простого народа. Он ополчился против польских панов и всех русских дворян, кто изменил православию и принял католическую веру. Из слов атамана Остапа Секиры мореход понял, что простой народ любит гетмана и бежит к нему с украинных земель в Сечь. Как большую тайну рассказал Остап Секира, что гетман Косинский ради спасения от польских панов предлагает царю Федору Ивановичу взять под свою высокую руку все Приднепровье.

«Что ж, — думал Степан, — гетману Косинскому сейчас нужны люди. За православную веру воевать не грех… Только бы добраться до Киева. Ну ничего, хуже бывало».

Однако не так легко для Степана снова ломать свою жизнь. И не молод он. Не много ли навалила судьба на плечи одного человека? Вспомнилась деревня Федоровка, гибель сыновей. Первые шаги в студеных морях. Страдания Анфисы в татарском плену. Битвы с татарами, раны. Встреча с женой и выздоровление… Наступила спокойная жизнь, снова появились дети. Но опять крутой поворот. Смерть Анфисы, страдания на острове Надежды и на песчаном острове. Черная неблагодарность Строгановых и ласка Годунова. Служба в приказе понравилась Степану, захватила его. Захотелось принести пользу родной земле, о себе, о детях подумать. И вдруг…

Далеко, где-то у ворот земляного города, тоскливо завыла собака. Начался дождь. Крупные капли застучали по крыше дома…

Степан Гурьев видел сон, как он плывет вниз по Днепру на большой раскрашенной барке. А по берегам идет война. Горят города и села, гремят выстрелы из пушек и пищалей.

За ночь дождь превратил непросохшие весенние дороги в сплошное месиво.

Мореход не слышал, как Ванька Пузырь, старший конюх царицыной конюшни, с последними петухами вернулся в Углич. Он долго отмывал и очищал ноги и брюхо своей кобылы от налипшей грязи, ругая и проклиная ночной дождь.

Поздним утром Степан Гурьев и Федор Шубин завтракали на хозяйской половине. Жена Ондрюшки Мочалова, глухонемая баба Прасковья, накормила постояльцев яичницей, поставила на стол горшок кислого молока. Мореходы отрезали ломти душистого ржаного хлеба с хрустящей корочкой и, круто посолив, заедали кислым молоком.

То Степан, то Федор, брезгливо морщась, сбрасывали со стола нахального рыжего таракана, кусавшего хлеб. Это было не удивительно, тараканы водились в каждом доме.

Хозяйка появлялась словно тень, приносила еду, убирала посуду. Сквозь белый пузырь, заменявший в маленьком окне слюду, проникали лучи весеннего солнца. В хлеву мычала корова, громко мурлыкал кот, ходивший у ног Степана Гурьева.

Потолок горницы был увешан вениками из сухих трав и пучками кореньев. Вдоль стены поставлены полки, а на них громоздилась глиняная и стеклянная посуда с настойками разного цвета и запаха. Много трав сушилось и на чердаке. Чем только не лечил Ондрюшка! От всякой хвори у него было свое лекарство. Летом и весной он целыми днями пропадал в лесу и на лугах, разыскивал лечебные травы. Он знал, из каких цветов мед бывает целебным, знал его на вкус и на запах. Пчелы Ондрюшку не кусали. Он помогал людям от заговоров и от худого глаза, он мог накликать беду и приворотить любовь. Знал, как лечить скот, как увеличить надой молока у коров. Знал Ондрюшка, как делать чучела из птиц и животных. В горнице на сучках, воткнутых в стену, сидели хищные птицы: сова, орел, сокол, ястребы. На полу бежал волк, закинув на спину ягненка.

Знал горбун еще немало страшных и тайных дел.

Словом, горница у колдуна Ондрюшки была не как у всех людей и, сказать правду, пугала посадских мужиков и баб.

Налево от входа стояла большая печь. На лежанке в овечьих шкурах в холодные ночи спали хозяин с хозяйкой. В красном углу у иконы пресвятые богородицы теплилась синяя лампадка. За икону прощали посадские мужики темные Ондрюшкины дела.

Как-то боком в горницу вошел хозяин. На нем, как всегда, монашеская черная ряса, подпоясанная широким ремнем. Страдальческое лицо его было бледно, под глазами темные круги. Он перекрестился, глянув на иконы, поклонился мореходам:

— Хлеб да соль.

— Спасибо, хозяин.

— Хочу с вами словечком перемолвиться, как поедите.

— Мы сыты, хозяин.

— Вот-вот, и я про то. — Горбун переминулся с ноги на ногу. — Ночью был у тебя, Степан, плохой человек, Клешнин, тезка мой, — собрался он с духом. — Молчи, молчи, я все знаю, — заторопился хозяин, увидев, что Степан Гурьев шевельнулся. — Не говори ничего, не пачкай душу. Я все знаю… Окольничий Клешнин убить царевича велел… именем правителя Бориса Годунова. Не убивай младенца. Не смей, не смей, грех тяжелый!

Мореходы испуганно переглянулись. Дело принимало неожиданный и опасный оборот.

Горбун Ондрюшка знал, что затевается убийство царевича, назвал имя правителя Годунова.

— Откуда ты про то знаешь? — после молчания спросил Степан Гурьев.

— Откуда?! Я ночью окольничего Клешнина видел и разговор слышал.

— Где ты был?

— На чердаке. Там над горницей дыра в подволоке. Вот и слышал.

Степан вспомнил, что над головой слышался шорох, когда окольничий уходил из горницы. Горбун говорил правду.

— Обвиноватил ты меня зря, Ондрей Максимович. Не собирался я убивать царевича Дмитрия. — Степан решил говорить откровенно.

Глаза горбуна были чисты и правдивы. Да и выхода другого не было. Собственно говоря, выход был: немедленно прикончить слишком любопытного хозяина. Но Степан Гурьев не хотел грязнить руки. Да и как все могло окончиться, трудно было предположить. Конечно, Борис Годунов сильный человек, но до Москвы далеко, а Нагие близко. Горбун Ондрюшка был своим человеком у Нагих. А самое главное — Степан вовсе не хотел быть исполнителем воли правителя.

— Вот что, Ондрей Максимович. Если хочешь спасти царевича Дмитрия, давай вместе думать. Я сразу приметил: человек ты не простой. Мы с другом, — Степан кивнул на Федора Шубина, — не хотим проливать невинную кровь и решили бежать из Углича. Однако Клешнин все равно найдет согласного, деньги все могут сделать.

— Да, да, — сказал Ондрюшка и вытер глаза.

— Вот и думай, как избавить от смерти мальчонку.

Ондрюшка Мочалов любил царевича, привязался к нему. Мальчик часто болел, и царица Марья много раз посылала за кудесником. Своих детей у него не было.

— Хотел порешить тебя и друга твоего, — хрипло произнес Ондрюшка, сноровисто выхватив из-за голенища длинный нож. — Не пожалел бы, — не сегодня, так завтра убил. Однако сердце на тебя не показало, — он швырнул нож на пол, — верю тебе… Думаете, не смог бы? Не двуязычен я, — блеснул глазами Ондрюшка. — Гляди. — Он поднял нож и, почти не целясь, бросил его в чучело совы. Нож пробил совиное чучело как раз посредине.

— Ого! Молодец, хозяин! Однако убить человека просто. Вот вернуть ему жизнь?!

— Да, да. Помогите мне спасти царевича. Он малец хороший, добрый… Нищих не забывает.

— Слушай, а ежели ты… — Степан остановился, — ежели ты дядьям царевичевым на мамку, боярыню Волохову, укажешь? При людях и при царице Марье… вроде нашло на тебя знамение. А, Ондрей Максимович? Пусть пуще глаза берегут царевича…

— Думал об этом… Пожалуй, так и сделаю. Однако противник силен, ох силен! Москва против Углича. Правитель Борис против Ондрюшки. Но я похлопочу, жизни не пожалею. Сегодня их пугну, после обедни. А вам, государи, я ладанки дам против зла всякого и колдовства, со святой водой, заговоренные. — Хозяин снял со стены маленькие кожаные мешочки и подал мореходам. — Не сумлевайтесь, пусть на гайтане вместе со крестом висят.

После завтрака мореходы отправились на княжий двор. Дорога размякла, земля прилипала к сапогам. В иных местах грязь — по ступицу тележного колеса. Пришлось вернуться и седлать коней.

Ондрюшка Мочалов снял сапоги и, подобрав рясу, пошел босиком.

Обедня в соборной церкви закончилась.

Как всегда, первым на паперть выбежал царевич Дмитрий и стал раздавать монетки нищим. За ним выбежала кормилица Орина, молодая женщина с добрым лицом. Показалась величественная царица Марья. За ней братья Нагие. Позади всех шествовала мамка Василиса Волохова, хитрая толстая баба, ссужавшая деньги в долг под великое лихо без зазрения совести.

Она часто крестилась на ходу и шевелила губами.

— Стойте! — раздался вдруг пронзительный голос. — Стойте, я вам говорю!

На площади появился горбун Ондрюшка Мочалов. Лицо его было необычайно бледным, глаза сверкали, сам он едва держался на ногах. Босые ноги и подол черной рясы были облеплены жидкой грязью.

— Оберегайте царевича, всяко оберегайте! — продолжал вопить горбун. — Злодейство близ его ходит… Вижу страшного человека. Оберегайте царевича, как бы дурна какого не вышло! Людей к нему, окромя кормилицы, не подпущайте. — Горбун стал вертеться на одном месте и приплясывать. — Митенька, государь Дмитрий Иванович, оглянись, вокруг тебя вороги ходят! — снова закричал он. — Вот кого, Нагие, бережитесь. — Горбун показал пальцем на подошедшую разъевшуюся и разряженную боярыню Волохову: — Неверная служанка, неверная служанка, гоните ее в шею отселева, гоните!..

Нагие оглянулись на Ондрюшку. Остановились, внимательно его слушали. Стали подходить хлынувшие из церкви люди.

— Что ты бормочешь, дьявол! — злобно отозвалась боярыня Волохова. — Белены объелся? Ежели кого гнать со двора, так тебя метлой поганой!

Нагие, окружив царевича Дмитрия, мрачно смотрели на мамку. Царица Марья молча подошла к сыну и, взяв его за руку, повела во дворец.

За царицей двинулись братья Нагие.

Ондрюшка Мочалов не стал спорить с боярыней Волоховой, повернулся и, прихрамывая, ушел с площади.

— Ну, гадина ползучая, — закричала мамка, — не прожить тебе долго! За чернокнижие и колдовство вот ужо в Москве шкуру спустят. Скажу стрельцам, чтобы в кремль тебя не пущали.

Десятка два посадских мужиков собрались возле боярыни.

— Не забижай Ондрюшку, — строго сказал купец из мясного ряда, — божий он человек, народ лечит, и не по черным книгам, а со святым крестом.

Боярыня плюнула, подобрала юбку и, отдуваясь, полезла на красное крыльцо. У двери она повернулась к посадским мужикам и погрозила им кулаком.

Апрельское солнышко пригревало. На кремлевском дворе на угреве пробивалась травка. Бродили куры и собаки.

Пономарь Огурец, забравшись на колокольню, подремывал одним глазом, а другим посматривал на баб и мужиков, сновавших из поварни в погреб.

Вечером, ссылаясь на болезни и семейные неполадки, выехали в Москву два стольника и спальник царевичева дворца вместе со своими семьями и всеми пожитками. Они почуяли грозные события, стоявшие у порога.

Словно дым от пожара, наносило на Углич беду.

На следующее утро дьяк Степан Гурьев вместе с Федором Шубиным отправились на княжий двор. У Никольских ворот им встретилась боярыня Волохова. Она шла на торг. Впереди две дворовые девушки несли большие плетеные корзины.

— Здравствуйте, государь Степан Елисеевич, — поклонилась она государеву дьяку в пояс. — Прослышала, что приехал ты, батюшка, из Москвы, от самого правителя. Так ли сие?

— Так, боярыня, — ответил Гурьев. — А тебе что за нужда?

— Словом перемолвиться надоть, Степан Елисеевич, дело у нас большое, тайное. — Василиса Волохова игриво подмигнула мореходу: — Укажи время, я приду к тебе.

Степан Гурьев понял, что боярыня Волохова знает о тайном приказе Бориса Годунова.

— Что ж, боярыня, в скором времени жди от меня вестей, — перемогая отвращение к пышнотелой царевичевой мамке, ответил Степан.

Кланяясь и улыбаясь, Волохова поспешила вслед за девушками.

— Гадина! — посмотрев ей вслед, сказал Степан. — Вот что, Федор, мы сделаем тако… Через два дня скажу городовому приказчику, что отлучусь в Москву за делом и через неделю буду обратно. Триста семьдесят верст — дорога не дальняя. На ямских двое суток. А там до Смоленска на своих конях верхами. От Смоленска по Днепру на барке поплывем. Когда нас в Москве хватятся, далеко будем, не достанут. А мамка Василиса пусть ждет…

Глава тридцать восьмая

НИКТО ЖЕ ПЛОТЬ СВОЮ ВОЗНЕНАВИДИТ, НО ПИТАЕТ И ГРЕЕТ ЕЕ

Погода в славном городе Киеве стояла по-весеннему пригожая. Синяя барка, груженная солью, под парусом подошла к пристани, недавно сколоченной из желтоватого дубового теса. Степан Гурьев и Федор Шубин, поручив кормщику уплату городских сборов и пошлин, сошли на берег.

От реки в город вели узкие кривые улицы, густо поросшие травой. Маленькие домики, крытые камышом и соломой, скрывались в зелени садов. Вместо привычных в Москве высоких заборов тянулись приземистые плетни. Дома низкие, либо деревянные, либо сплетенные из прутьев и промазанные глиной. У иных домов на стенах намалеваны синей и зеленой краской грубые изображения животных и птиц.

Мореходы обогнали десяток высоких возов, груженных мешками с зерном и глиняной посудой, их неторопливо тащили рогастые серые быки. По узким мосткам перешли мелкую речушку. Несколько баб, согнувшись у воды, полоскали белье.

Впереди за высокими глиняными стенами поднимались купола деревянных церквей.

И стены были деревянные, от пожаров покрытые толстым слоем глины. Местами глина обвалилась, обнажив прогнившее дерево. Опытный глаз мореходов приметил в крепостной стене много изъянов. На ближайшей башне не было крыши, рядом с воротами стена просела и наклонилась внутрь…

Городские ворота давно открыты. У иконы пресвятые богородицы горела синяя лампада, молились ранние прохожие, звякали деньги, падая на дно большой церковной кружки. Нищие громко, нараспев призывали к милосердию.

Церковь Петра и Павла на торговой площади оказалась маленькой, деревянной. Однако приход считался богатым. Здесь молились купцы о даровании прибылей и в случае удачи расплачивались с богом щедро.

Отец Иоанн, древний старичок с изжелта-белой бородкой, приветливо принял мореходов. Остапа Секиру поп знал давно, еще с тех времен, когда тот бегал в церковь босоногим мальчишкой.

Посоветовавшись с попом, мореходы решили продать соль и барку, купить лошадей и на следующий день еще до света выехать на хутор к Остапу Секире.

— В Киеве вам делать нечего, здесь всякого народу много, — сказал на прощание поп. — А поедете, миленькие, на Белую Церковь. Смотрите, куда дорога поворачивает. Через сорок верст развилка будет: вправо дорогу возьмите. Близ леса хаты увидите да заборы, там и хутор Остапа Секиры.

Утром, еще не слышно было птичьего щебета, Степан Гурьев и Федор Шубин выехали из Киева. Они с любопытством поглядывали по сторонам. Многое казалось им необычайным, не таким, как в московских землях. Вместо елей и осины высились темные дубовые леса, вместо песков и суглинков перед глазами расстилались жирные черные земли, покрытые зеленой травой и цветами. В иных местах густо поднималась яркая зелень пшеницы, но больше всего встречались брошенные нивы, заросшие сорными травами. Ни сел, ни деревень. Изредка попадались прохожие. Встретились купцы, ехавшие в Киев. Их товары, увязанные на возах, охраняли вооруженные всадники.

На полпути слева и справа от дороги стали встречаться соломенные крыши, словно грибы, торчавшие из-под земли.

Степан подумал, что это погреба. Однако из-под крыш выбивался дым, а неподалеку резвились малые дети.

— В ямах живут, — сказал странник, бредущий в Киев, заметив удивление мореходов. — Хорошей хатой заводиться будто ни к чему: либо ляхи, либо крымцы, либо свои православные наедут, ограбят до исподнего, а хаты спалят, вот и живут люди в земле, как черви. Крышей прикроются и живут.

За крышами-грибами виднелись огороды, колодцы с высокими журавлями. И люди разглядывали мореходов, прикрывая от солнца глаза.

Вот и развилка. Мореходы повернули вправо.

Хутор был огражден высоким деревянным забором. Слуги не сразу открыли тяжелые ворота. Позвали хозяина. Остап Секира узнал Степана Гурьева, дубовые ворота со скрипом открылись, и мореходы попали в крепкие объятия казацкого атамана.

— Рад дорогим гостям. Гость в дом — бог в дом, — целуясь, приговаривал Остап.

Хозяин повел гостей к опрятному глиняному дому с высокой соломенной крышей. Справа и слева виднелись амбары, конюшни, постройки для слуг и казаков.

Через низкую дубовую дверь гости вошли в обширные сени, чисто выбеленные мелом. Здесь было полутемно, сени освещались небольшим продолговатым окном над дверью.

Степан Гурьев разглядел много всякого оружия, висевшего по стенам и стоявшего в углах. Сени разделяли дом на две половины. Хозяин распахнул правую дверь. Первое, что увидел в светлице Степан, была большая печь с запечьями и лежанками. Стены обширной светлицы были окрашены в темно-красную краску и увешаны цветистыми коврами. На коврах красовалось дорогое оружие, добытое хозяином в боях.

В красном углу под образами стоял могучий дубовый стол. По стенам — лавки, покрытые чистым рядном. Вверху вокруг стен шли деревянные полки, уставленные глиняной и серебряной посудой, кувшинами, серебряными кубками, позолоченными чарками.

Пировать с гостями пришли боевые товарищи атамана Секиры: сотники Иван Сковорода, Зиновий Зуб и четыре атаманских сына — рослые, плотные молодцы. Все выпили по большой чарке игристого меда за православное воинство, другую — за русскую церковь, третью — за Сечь Запорожскую… а дальше пошли вразнобой, кто во что горазд.

Атаман Секира и его товарищи сетовали на тяжелую жизнь. Над русскими землями, подпавшими под тяжелую руку католической церкви, нависла беда. В украинных областях по обе стороны среднего Днепра стали водворяться польские чиновники, а под их покровительством двинулась и польская шляхта. Шляхтичи приобретали украинные земли, перенося на них польское крепостное право.

Для русского дворянства право жизни и смерти над своими крестьянами, дарованное им короной, было мощным средством, толкавшим к ополячиванию.

Находиться под властью Польши было особенно выгодно могучим русским панам, державшим в своих руках богатство и власть. Русские дворяне, изменившие родине, забывали свой язык и принимали католичество.

Простой народ не хотел добровольно надеть на себя ярмо рабства. Не хотел менять религию и говорить на чужом языке. Когда терпеть унижения и издевательства больше не было сил, мужики убегали от своих панов и вливались в вольное казачество, обосновавшееся в Запорожье.

Остап Секира не хотел знать польских порядков, был прост в обращении, хранил веру предков и знал только русский язык.

— Что ни день, то все хуже и хуже, — говорил хозяин. — Мы надеялись на выборы нового короля. Думали, королем станет русский царь Федор Иванович! Но наше вельможное панство не захотело… Был бы над нами московский царь, было бы иначе.

— Государь наш христианский, — осторожно подтвердил Степан Гурьев, — богобоязненный и милосердный.

— Был я в Варшаве, когда короля нового выбирали, — вмешался сотник Зиновий Зуб. — Помню как сейчас. На поле поставили три знамени: московского царя — Мономахова шапка, австрийского эрцгерцога Максимилиана — немецкая шапка, шведского принца — сделанная из воска селедка. Под московскую шапку встало большинство людей… А дальше пошло все наперекос, и уж не знаю, как выбрали шведского принца Жигимонда. А он католик и наплодил иезуитов видимо-невидимо, дьяволов в человеческом образе…

И вот пришел черед Степану Гурьеву рассказать, почему он оказался в гостях у Остапа Секиры.

— Почему уехал из Москвы? — спросил его атаман. — Ты ведь был дьяком, большим человеком у царя.

Степан приготовился давно к ответу. Он решил не говорить всей правды. Даже в атаманском доме было страшно вспоминать имя царевича Дмитрия. Люди Бориса Годунова могли быть и здесь, на украинных землях.

— Нажил врагов на государевой службе. Не давал воровать, вот и вся сказка. Я человек прямой, а во дворце прямых не любят.

Казаки закивали головами и больше ни о чем не стали спрашивать.

Степан Гурьев снова вспомнил царевича Дмитрия. Вспомнил Бориса Годунова, Углич. И жалко ему сделалось маленького удельного князя.

Уже совсем стемнело, когда хозяин и гости полегли спать. На чистом ночном небе появились все звезды, только, быть может, самые малые остались невидимыми. Над лесом выплыл серебряный круг луны; он медленно двигался среди звезд, поднимаясь все выше и выше.

Теплая, ласковая весенняя ночь окутала хутор Остапа Секиры. Запели первые петухи. И сразу залаяли, завыли хозяйские собаки. Раздались крепкие удары по воротам.

— Кто стучит? — сонным басом окликнул стражник.

— Во имя отца и сына и святого духа!

— Аминь!

— От гетмана Косинского до атамана Секиры.

— Сколько вас?

— Двое.

Сторож глянул в смотровое оконце:

— Сейчас скажу атаману.

Вернувшись, казак открыл ворота. Двое запыленных всадников вошли во двор, ведя на поводу потных коней. Привязав их у колоды, казаки, неловко ступая после долгой езды, пошли к дому.

Хозяин встретил их у порога полуодетый, невыспавшийся.

— Федько, ты? — присмотревшись, сказал он.

— Я, атаман. — Казак поплечистее и повыше ростом поклонился и подал гладкоструганую дощечку с нацарапанными на ней словами: «Атаману Остапу Секире. Поднимай казаков. Гетман Христофор Косинский».

Атаман Секира сразу все понял. Гетман Косинский еще в начале года вызвал к себе на Сечь атаманов, и на совете обо всем было говорено. Приказание получил не один Секира, а все казачьи атаманы на украинных землях польской короны. Через два дня все они должны собраться под Белой Церковью вместе с вооруженными казаками.

* * *

Утром, когда Степан Гурьев проснулся и вышел из дома, он долго не верил своим глазам. Пустой еще вчера вечером двор был забит вооруженными людьми. Посередине двора рядом с колодцем стоял стол, на нем — большая медная чернильница. Атаманский писарь составлял списки казаков, собравшихся по приказу гетмана. Казаки разбились на сотни, назначались сотники. Если у казака не было своего оружия, Остап Секира выдавал саблю и копье из своих запасов. Но почти все приходили вооруженными, держа коня за повод. Редко находился такой горький пьяница, что пропивал в корчме и свое оружие.

Атаманские слуги успели пригнать атаманский табун с пастбища, и все безлошадники получили коней.

Возле хутора на лесной опушке горели костры, толпился народ. Повара готовили завтрак. Вкусно пахло жареным бараньим мясом.

На опушке собрались казачьи сотни и ждали прихода атамана. Все, кто еще вчера занимался мирным трудом — сеял хлеб или варил пиво, кузнечил или делал тележные колеса, — сегодня взяли в руки оружие, оставив на попечение жен и стариков свои дома и детей.

Хутор Остапа Секиры превратился в военный лагерь.

Бесправие и несправедливость накаляли воздух на землях, присоединенных к короне. Мужики теряли терпение от тяжких поборов. Паны, охраняемые законами, вырывали у них последний кусок изо рта. Крестьян перестали считать за людей и относились к ним хуже, чем к рабочему скоту.

Народный гнев распаляли подсылаемые из Сечи казаки, переодетые бандуристами. Они распевали призывные песни, предсказывали грядущие грозные события, которые должны освободить народ от панского гнета.

И наконец час пробил. Наступало возмездие.

* * *

Белую Церковь Христофор Косинский взял почти без потерь. Ветхие деревянные стены не выдержали первого натиска, и казаки, пробив огромную брешь, потоком ринулись в крепость. Через несколько минут все было кончено. Повесив на воротах крепости самых упорных шляхтичей, гетман вошел в город.

Христофор Косинский — мелкий русский шляхтич с Полесья, испытавший на своей шкуре всю тяжесть двойного гнета: своих, русских, и польских панов. У отца Косинского за отказ принять католичество был отнят последний клочок земли, и сам он был убит. Христофор остался без всяких средств к существованию и без гроша в кармане. Он бежал в Запорожье, показал себя храбрейшим из храбрейших во многих боях с татарами, заслужил уважение казачества и был выбран гетманом всего запорожского войска. Косинский мечтал отторгнуть Русь от Польши, разрушить несправедливую панскую власть и ввести казацкое устройство, при котором все люди были бы равны и владели землей с одинаковым правом.

Гетман был высокого роста, худой, с маленькой черной бородкой. Глаза синие, холодные. Одевался он без затей. Носил лосиную куртку и черные суконные штаны. Любил бараний полушубок и теплую шапку. К богатству был равнодушен, пил редко, но мог выпить много. Несколько лет назад в бою с татарами зарубил богатого мурзу, взял его саблю. С тех пор он с ней не расставался…

Осмотрев крепость, гетман приказал весь порох и все крепостное оружие погрузить на возы и, подбоченясь, наблюдал, как казаки снимали с крепостных стен медные пушки.

— Пан гетман, — подошел войсковой писарь Иван Кречеткович, — собираться будем в доме подстаросты князя Курцевича. Дом пустой, хозяева сбежали… Вон тот, с башенкой.

Косинский, не сказав ничего в ответ, вошел в дом.

Писарь поставил у дверей стражу и поспешил вслед за гетманом.

За столом в большом кабинете белоцерковского подстаросты сидели трое и громко спорили: Григорий Лобода и Северин Наливайко, сподвижники гетмана, и брат Наливайки Дамиан, православный поп из Острога. Возле них молча сидел бородатый казак огромного роста.

Гетман присел к столу.

— Все костелы треба разрушить на всей земле украинной, — горячился поп Дамиан. — А иезуитское семя истребить. Посадить на колья.

— Всех панов-католиков, ляхов и русских долой из украинных земель. Все маетство у них отобрать и раздать селянам, — поддержал Северин Наливайко.

— А взять меня, — вступил в спор Григорий Лобода, — я бы всем панам головы срубил. Разве православный пан лучше католика? На него мужики по пять, а то и по шесть дён работают и подати платят…

— Ты прав, Григорий, — не утерпел гетман. — И ты прав, Северин. Польские паны-католики захватили Киевщину, Полесье, Волынь и Подлесье, для того чтобы истребить православную веру и нашу русскую народность, и право от короля и сената они на это имеют. А наши русские паны давно пошли по их следам. Чтобы спасти народ от закабаления и гибели, будем бить без жалости всех панов, уничтожать шляхетские права. У всех людей должно быть одно право на своей родной земле, и они должны жить свободными, а не как рабы… Мы должны помочь своему народу стать свободным.

— Ты прав, батько, — сказал войсковой писарь.

— Прав, батько, — поддержал Григорий Лобода.

— Да, да, всех панов долой, — согласился Северин Наливайко.

Только поп Дамиан, его брат, не согласился.

— Иезуитов, собак, первых треба на колья, — упрямо твердил он, — от них все несчастья.

— Коли бы мы всех панов побили, иезуитам не за кого стало бы держаться на нашей земле, — опять сказал гетман. — Вот мы у Киеве заберем порох и пушки и на твоего пана Острожского ударим. Самый богатый пан. С него и начнем.

— Так, так, — согласились все, — ударим на Острожского. Пока он без войска сидит, на него первого ударим.

Начались разговоры о том, как надо воевать с князем Константином Острожским.

— Коли мы пана Острожского побьем, — опечалился поп Дамиан, — православной церкви погибель. На нем православие держится.

— Зато у Острожского два сына — католики, — сказал гетман. — Правая рука не знает, что делает левая.

Гремя саблей, появился дозорный казак:

— Батько, к тебе атаман Остап Секира, и с ним двое москалей.

— Зови, — сказал гетман.

Атаман Секира, Степан Гурьев и Федор Шубин вошли в комнату. Что-то знакомое показалось Степану в облике молчаливого казака, похожего на медведя, но он не поверил себе, отвернулся.

— Батько, по твоему слову прибыл со всем народом, — сказал Остап Секира, склонив голову.

— Сколько привел?

— Четыре сотни казаков да мужиков две сотни.

— Добре. А это что за люди? — Гетман строго посмотрел на Степана Гурьева и Федора Шубина.

— Други мои, пан гетман, в Москве спознались, когда по твоему приказу ездил. Хотят с нами против панов воевать.

Христофор Косинский пожал руки мореходам:

— Добре. Раньше воевать приходилось ли?

— Приходилось. И на море и на земле воевали.

— Корсарами были, — подтвердил Секира, — и с татарами бились. Степан Гурьев сотником был, и раны у него есть… А Федор у Степана в сотне бился.

— Гурьев Степан! — вдруг услышал мореход густой голос.

Кто-то сжал его в крепких объятиях.

— Василий! — признал бородатого казака мореход. — Ты ли? Откуда?

Они расцеловались.

— Похудел, побледнел, — гудел Васька Чуга. — Помнишь, где мы с тобой в последний раз виделись?.. На острове Надежды!

— Помню. Ты с самоедами ушел. Князек тебе жену обещал.

— Было. Да не стал я с ними жить. К своим захотелось. Думать начал, делать ничего не мог. Тоска. Год только и прожил.

— Далее куда ушел?

— На реку Дон к казакам. И у них недолго. Опасно: часто царские воеводы приезжают. Перебрался на Днепр, за пороги, к сечевым казакам… Вот у Гетмана Христофора Косинского в помощниках.

Гетман Косинский внимательно слушал разговор.

— Правая рука у меня атаман Чуга! — воскликнул он, положив ему на плечо руку. — Отчаянный, зла на панов много и голова хорошая, грамоту знает. Я на него, как на себя, надеюсь. Знаю, не продаст, не выдаст. Дела его мне ведомы: купца Строганова убил — не осуждаю. У каждого из нас панских голов на счету много.

— А это мой друг, жизнь мне спас, — сказал Васька Чуга. — За него мне свою жизнь положить не жалко.

— Добре. Вот и дай москалю сотню казаков. И товарищ его пусть с ним рядом бьется… Ну-ка, писарь, скажи, чтобы подали нам горилки. Товарищев надо угостить. — И гетман отошел от знакомцев, решив, что им хочется остаться наедине. Отошли и другие.

— Как пошли дела на острове? Как агличане? Все ли вернулись? — гремел бас Васьки Чуги.

— Купец Никандр Мясной убил Анфису, — сказал Степан.

— Как! За что?

Степан Гурьев рассказал, как все произошло. Как убили Анфису, как захватили англичан. Рассказал про неудачное плавание, кораблекрушение во льдах. Как вернулись к острову Надежды и как зимовали.

Васька Чуга слушал, не перебивая.

— На другой год летом пошли в Холмогоры. На песчаные безымянные острова вынесло. Как живы остались, до сих пор не знаю… А в Сольвычегодске пособником твоим посчитали. Я старшим приказчиком Макара Шустова посоветовал оставить, дак он меня в убивстве Семена Аникеевича обвиноватил.

— Гадюка! Своими бы руками… — Васька Чуга сжал огромные кулаки. — Ну, погодите, и до вас доберемся!

— Воевода сольвычегодский в железа меня заковал. Привезли в Москву. Однако поверили, к пыткам не подвели. Правитель Борис Годунов узнал про меня, из-под стражи освободил и должность дал. — Степан Гурьев вздохнул. — В царские дьяки возвеличил. Все бы хорошо, да, видать, в большом доверии у правителя тоже страшно. Поручил он мне дело, а у меня к нему душа не легла… не мог.

— Раз не мог, значит, дело плохое, — сказал Васька Чуга. — Знаю тебя.

— Пришлось от царского гнева к казакам бежать, — закончил Степан. — Вот и встретились.

— Хорошо сделал. Мы тебя ни черту, ни богу не выдадим. Гетман Христофор Косинский — человек верный, справедливый. Он против всех панов пошел. Не разбирает и русского и ляха под одно казнит, ежели они простому человеку зверство содеяли. И я, Степан, жизнь свою решил за простого мужика отдать. У нас в русском государстве его всяко жесточат и притесняют, а уж здесь, на украинных приднепровских землях, русскому мужику жизни вовсе нет. Будто не человек, а скотина. Вот и решил я с панами бороться, пока рука саблю держит. На том клятву богу дал.

— Будем вместе, Василий, помогу… Любушку ты свою не забыл, — кивнул Степан Гурьев на могучую бороду друга.

— Не забыл, Степан Елисеевич.

Мореходы обнялись и поцеловались.

— Вот мой друг Федор, — показал Степан на Шубина. — Жизнью ему обязан. Потом оба корсарами у Карстена Роде служили…

Васька Чуга обнял Шубина.

— Хорошо, вместе будем. Здесь народ простой, справедливый.

Слуги принесли хмельного в баклагах и серебряные кубки. Гетман Косинский пригласил всех к столу.

За медом и за горилкой опять начались разговоры.

— Теперь ты, гетман, на Киев пойдешь, а потом Волынь и Подолье воевать? — спросил поп Дамиан Наливайко. — И шляхтичей к присяге приводить?

— Так, святой отец.

Поп помолчал.

— Долгое дело, гетман, и крови много прольется. А я другое скажу.

— Говори, отче.

— Треба нам старого князя Острожского выкрасть из замка, да коли он тебе присягу даст, вся Волынь сразу твоя станет. Он твердой рукой русскую веру держит.

— Веру держит?! — вступился в разговор его брат Северин. — А для польского короля первый слуга. Всегда вперед лезет. Подолию и Киев за польским королем утвердил.

— Коли он присягу даст, — не унимался поп, — за ним вся шляхта встанет.

Гетману Косинскому понравилось предложение острожского попа. Он выпил чару меда, вытер усы, положил в рот щепоть сладкого изюма.

— Ты в какой церкви служишь?

— В острожской замковой церкви Богоявления. Мне бы четыре человека смелых, чтобы смерти не боялись, и мы бы старого князя схватили и к тебе, гетман, привезли.

— Добре, дело хорошее, почему не попробовать. Русскую кровь беречь надобно. Людей смелых найдем. Да у нас никто смерти не боится, важно, чтобы голова добрая на плечах была. Кого бы ты, Василь, послал? — обернулся он к атаману Чуге.

— Я пойду, — неожиданно сказал Степан Гурьев.

— И я с тобой, — поддержал его Федор Шубин.

Глаза гетмана Косинского подобрели.

— Добре, морской атаман. Верю, что дело сделаешь. Еще двух казаков дадим. Хватит, отче?

— Хватит, гетман.

Косинский налил всем еще по чаре меда.

— Пьем за удачу, за то, чтобы старого князя Острожского приволокли ко мне в Киев, пьем за наших храбрых друзей.

Все поклонились Степану Гурьеву и Федору Шубину.

Гремя оружием, в комнату вошли три атамана. Они доложили гетману, сколько казаков, конного и пешего войска привели с собой. Потом еще пришли двое, еще четверо…

Собрав свои войска у Белой Церкви, гетман Косинский двинулся на Киев. По дороге к нему присоединялись восставшие мужики, вооруженные пиками и косами. Они мстили шляхтичам за притеснения, сжигали их дома, безжалостно убивали своих угнетателей. А прежде всего сжигали королевские бумаги, дававшие право шляхтичам над жизнью и смертью своих крестьян.

Шляхта бежала в защищенные города, прячась за крепкие стены. В Варшаву, к королю и в сенат, полетели жалобы перепуганных насмерть дворян.

На третий день показался золотой купол церкви святого Михаила. Гетман Косинский без труда овладел Киевом. Стены старой крепости, давно нуждавшиеся в починке, не могли служить преградой.

Остановившись в богатом воеводском доме, гетман призвал на совет всех своих военачальников. Решался вопрос, что делать дальше. Освободить от польского и католического засилья украинные земли — прежде всего. С этим соглашались все атаманы. Но что делать потом? Собравшись с силами, польская корона потопит в крови мятеж и восстановит прежние порядки.

И атаманы решили просить помощи у православного царя Федора Ивановича.

Из Киева в Москву поскакали гонцы с грамотой. Гетман Христофор Косинский просил великого государя Федора Ивановича взять под свою высокую руку древние русские земли: Киевскую, Подолье и Волынь, просил прислать помощь оружием, порохом и деньгами.

Вечером вокруг Киева по берегу Днепра горело множество костров. Казаки и вооруженные поселяне готовили себе ужин. От костров в небе стояло зарево, и казалось, что горит город.

У многих на возах были припрятаны хмельной мед и горилка. Поужинав, казаки и крестьяне пели протяжные грустные песни.

Когда в киевских церквах ударили полночь, лагерь давно спал. Только дозорные до утра не сомкнули глаз, объезжая на конях спящий лагерь.

Глава тридцать девятая

ВПЕРЕД НЕ ЗАБЕГАЙ, ЧТОБЫ ВОЛКИ НЕ СЪЕЛИ

О бегстве Степана Гурьева правитель узнал на шестой день и долго думал, что ему делать. Прикидывал по-всякому и наконец решил, что Гурьев испугался, отступил перед царской кровью. Борис Годунов не очень озлобился на ослушника и даже жалел, что послал дьяка на такое дело и лишился честного и умного человека.

А самое главное — правитель не боялся, что Степан разгласит страшную тайну, и разыскивать его по всей русской земле не стал. Но как быть дальше, где найти человека, способного поднять руку на царевича Дмитрия? И снова Борис Годунов вызвал окольничего Клешнина.

— Даю тебе три дня, — без лишних слов сказал он. — Через три дня дельный человек должен быть перед моими глазами.

Андрей Клешнин и сам понимал, что промедление может обернуться смертью. Всю подноготную про царя Федора он знал преотлично: Клешнин был приставлен к нему дядькой с самого рождения. Он знал, что царское здоровье плохо, очень плохо. Царь Федор часто хворает. Вот уж год, как он стал терять память, едва дышал и даже дома с большим трудом переставлял ноги.

Смерть царя Федора Ивановича грозила Клешнину многими бедами. Самым опасным было то, что Михайла Федорович Нагой, родной дядя царевича Дмитрия, люто ненавидел его. И если царевича Дмитрия посадят на престол, то голову свою Клешнину не сберечь.

Андрей Петрович возвратился от правителя в свой приказ невеселым. Он снова и снова перебирал в голове всех, кто был годен для тайного дела.

Ласково пригревало землю весеннее солнышко. На кремлевских лужайках дружно зазеленела трава. По-весеннему весело гомонили воробьи, копавшиеся в теплом конском навозе. Пролетавшая ворона капнула на шапку окольничего, но он не обратил внимания.

Раздумывая, Клешнин медленно поднялся на крыльцо, миновал длинную комнату, где десятки писцов трудились над списками, и открыл дверь в свой кабинет. Он медленно снял охабень, повесил его на деревянный гвоздь и уселся на стул с мягким сиденьем.

В это время к нему попросился дьяк Михайла Битяговский.

Взглянув на обезображенное шрамом и заросшее бородой лицо дьяка, Клешнин подумал, что, может быть, он пригодится правителю. Дьяк Битяговский считался в приказе хитрым и алчным человеком. Он присутствовал на многих допросах и пытках, был привычен к крови, и вряд ли еще одно убийство могло его удивить.

— Садись, Михайла, — добродушно сказал Клешнин, — говори, что у тебя.

Почти не слушая, он одобрительно кивал головой после каждого слова дьяка. «Годен или нет? — думал окольничий. — Годен или нет?»

Закончив доклад, Михайла Битяговский собрался уходить, но Клешнин остановил его:

— Подожди-ка, дьяк, не торопись, хочу с тобой говорить.

Михайла Битяговский насторожился, вытянул шею.

— Правитель ищет человека, готового по его приказу свершить любое дело. За услугу тот человек будет награжден сверх всякой меры. И служба, и деньги, и почет.

— Я согласен, государь, исполнить любой приказ великого боярина Годунова, — не задумываясь, ответил дьяк. — Говори, о чем речь, государь.

— Всего дела я не знаю, — прокашлявшись, сказал Клешнин, — знаю одно: надо ехать в Углич и по царскому слову взять на себя удел, ведать хозяйством царевича Дмитрия…

— И что еще?

— Об этом знает правитель. Он тебе сам скажет.

Дьяк Битяговский понял, что пожива предстоит большая.

— У меня в Угличе родня, — сказал он, усмехнувшись.

— Родня?!

— В прошлом годе сыновец[18] мой Никита Качалов с дочерью боярыни Волоховой оженился. Со мной живут.

— И Никиту Качалова с женой в Углич возьмешь, — сразу оживился Клешнин, — пусть он в жильцах во дворце служит.

— Я согласен, — снова твердо сказал дьяк. — Когда велишь?

Андрей Петрович решил, не откладывая, отвести Битяговского к Борису Годунову. Родство дьяка с мамкой Волоховой приходилось к месту.

Обдумав все еще раз, Клешнин привел в кабинет правителя Михайлу Битяговского. Он всячески хвалил дьяка и представил его как совершенно верного человека.

После ухода Андрея Клешнина Борис Годунов разговор начал не сразу. Он долго присматривался к дьяку. Битяговский чувствовал себя свободно, ворочал головой, оглядывая кабинет, и без страха глядел на правителя.

— Ты знаешь, зачем зван ко мне? — спросил Борис.

— Нет, знать не знаю, ведать не ведаю.

— Царевича Дмитрия надо отправить в рай.

— Того, что в Угличе? — осведомился дьяк.

— Того самого.

— По чьему велению?

Годунов чуть было не сказал: «Я повелел». Но поостерегся и сказал другое:

— По слову великого государя и царя всея Руси Федора Ивановича.

— Вот что, высокий боярин, это слово большое и страшное. Ежели получу приказ из уст самого царя Федора, свершу твердо. А ежели царского приказу не будет, не взыщи, боярин, близко не подступлюсь. В царской крови только цари вольны.

Борис Годунов хотел закричать, затопать ногами, припугнуть дьяка страшным наказанием, но поразмыслил и решил действовать хитростью. Пусть дьяк увидит царя, услышит из царских уст повеление. Пожалуй, так будет вернее. Конечно, получить от царя Федора такой приказ он и не мыслил.

— Хорошо, дьяк. Ты услышишь царское слово. Но если обмолвишься… Ты знаешь, что бывает за те дела, в которых замешан царь?

— Знаю, великий боярин, десять лет пытошные сказки пишу.

— Подожди здесь.

Борис Годунов вышел из кабинета и направился в царские покои. Последнее время правитель чувствовал себя здесь полным хозяином. Он нашел царя в молельной. Федор Иванович велел зажечь все свечи и лампады у икон и тешился огоньками.

Борис Годунов велел всем выйти и тихо сказал царю:

— Великий государь, обижают твоего верного слугу Бориску.

— Тебя обижают?! — В голосе царя послышалось сомнение.

— Да, великий государь. Приказал я по твоему слову в Угличе каменную церковь поставить святому Дмитрию, так не верит дьяк, говорит — денег в казне нет…

— Позови того дьяка, — сразу сказал царь Федор. — Я скажу.

Борис Годунов открыл дверь и поманил пальцем Михайлу Битяговского.

Дьяк вошел и, увидя царя, повалился в ноги.

— Встань, не то осерчаю, — тихо сказал царь. — Богу в землю кланяйся.

Дьяк Битяговский поднялся. Федор Иванович, прижавшись к иконам, смотрел на него, раскрыв глаза.

— Зверство на твоем обличье, — помолчав, сказал царь, — грешил много.

Рот у Битяговского был разорван почти до самого уха, рана срослась плохо и делала лицо дьяка диким и страшным.

— Он не верит, что я приказал твоим царским именем, — сказал Борис Годунов, — объяви, великий государь, твою волю. Пусть в Углич едет дьяк.

— Делай, что приказал боярин Борис, — строго произнес царь Федор. — Поезжай в Углич немедля, и впредь чтоб мне докуки не было.

— Великий государь… — начал Битяговский. Он хотел услышать от царя более определенное указание, работа в разбойном приказе приучила его быть точным.

Однако Борис Годунов был настороже.

— Ты что, батогов захотел? — грозно спросил он дьяка.

— Слушаюсь, великий государь, все по твоему слову выполню, не оставь своей милостью, — заторопился Битяговский.

— Слышал царское повеление? Теперь ступай. — Правитель показал на дверь.

Дьяк Битяговский, не спуская глаз с царя, задом вышел из молельни.

* * *

В Углич Михайла Битяговский приехал на четырех тройках, заляпанных грязью. Дорога только-только просыхала от весенней распутицы. С дьяком приехали его взрослый сын Данила Битяговский и племянник Никита Качалов, повар и несколько слуг. На четвертой тройке прикатила дьячья жена Овдотья и дочери Дунька и Машка.

За тройками приволоклись одноконные телеги с пожитками.

На второй день дьяк Битяговский с сыном пошел на княжий двор и до вечера сидел в приказной избе, разбираясь с делами. Подьячие и писцы, увидев звероподобного, заросшего волосами дьяка, пришли в трепет и сразу прониклись к нему уважением.

Он вызывал дворцовых слуг, держал себя грубо и нагло. Отдавал им приказания, вмешивался в дела дворецкого Михайлы Нагого и самого удельного князя.

Царский дьяк побывал в обеих соборных церквах, внимательно слушал утреннюю и вечернюю службы. Он нашел непорядки и здесь: где пропуски, где повторения в литургии, ругался с попами, грозил им расправой новоявленного патриарха. С настоятельницей Богоявленского девичьего монастыря Михайла Битяговский говорил недолго, но после его ухода она целый день ходила с заплаканными глазами. Дьяк громогласно заявил, что не даст на дворцовые расходы ни одной копейки, если не будет уверен, что деньги идут на нужное дело.

Вызнав про Ондрюшку Мочалова, про его ворожбу во дворце царевича, Михайла Битяговский, встретив ведуна у Никольских ворот, больно отстегал его татарской плетью.

— Увижу в кремле — убью, — пообещал дьяк на прощание.

Словом, Михайла Битяговский дал всем крепко почувствовать свою власть и силу с первых же дней своего появления в Угличе.

Только с мамкой Василисой Волоховой, придворной боярыней, главной воспитательницей царевича Дмитрия, дьяк Битяговский был по-родственному вежлив и почтителен.

Марья Федоровна Нагая и ее братья словно не замечали наглых выходок дьяка, делая вид, что его не существует в городе.

Но дьяк Михайла Битяговский существовал и деятельно готовился выполнить приказ правителя Годунова.

Вечером второго мая в просторную избу царского дьяка пришла боярыня Волохова с сыном Осипом. Дочери дьяка Машка и Дунька укладывались спать на печи, а жонка, Овдотьица, готовила на лавке постель для самого Михайлы Битяговского.

Дьяк встретил Василису приветливо.

— Заходи, заходи, боярыня, — поднялся он с лавки, — садись, милости прошу, — и попытался выразить на своем страшном лице приветливую улыбку. — Сейчас огоньку прибавлю.

Дьяк торопливо вынул из деревянного ларца восковую свечу, зажег ее. В горнице стало светлее. Горящую лучину он бросил в ушат с водой.

— От царицы-матушки послана, — соврала Василиса, — велела тебе, Михайла Семенович, словечко тайное передать. А рассиживаться у тебя мне некогда.

— Овдотья, забери девок и выйди в сени, — строго приказал дьяк и молчал, пока дверь за ними не закрылась. — Ну, я слушаю, боярыня.

— Воевода Богдан Бельский опять к царице прискакал, — зашептала мамка Волохова, — прежде к Михайле Федоровичу прошел, долго с ним беседовал, а опосля к царице миловаться. Под утро к себе поедет.

— Еще что знаешь?

— Купец Истомка Малыгин со скорняжнего ряда днюет и ночует у Михайлы Федоровича. Ест и пьет с ним. А сегодня людей в Москву с письмами вместях посылали.

— А в письмах что?

— Того не ведаю, Михайла Семенович.

— Ну ладно. Еще что знаешь?

— Ондрюшка Мочалов с ними опять ворожил и в кудес бил… А больше ничего не ведаю. Сторонятся меня Нагие. Царица Марья не верит, царевича Дмитрия со мной боится во двор отпустить. А когда царевича кормят, меня нудят всякое блюдо наперед пробовать. Отравы боятся. А виноват Ондрюшка Мочалов. На меня пальцем указывал: я-де такая, меня-де стеречься надобно… Пойду, Михайла Семенович, во дворец, — спохватилась Василиса, — не дай бог, ежели Нагие спросят.

— Иди, боярыня. Ежели что еще услышишь, время не теряй, приходи.

Василиса Волохова, распростившись с царским дьяком, вышла на двор и, переваливаясь с боку на бок, как пузатая лодья на волне, заспешила на княжий двор.

Дьяк Михайла Битяговский долго сидел задумавшись. Не только боярыня Волохова сообщала ему тревожные вести. Во дворце у него были верные люди. Однако дьяк ни к чему не мог придраться. Ворожба Ондрюшки Мочалова была и раньше, об этом знали в Москве. Нагие остерегались боярыню Волохову — об этом Битяговский знал. Известно дьяку и о том, что посадские купцы часто бывают у Михайлы Нагого. Казалось бы, все идет по-прежнему. Однако Михайле Битяговскому неспокойно последние дни. Острый нюх дьяка разбойного приказа подсказывал ему, что в угличском дворце вершится тайное большое дело против царя и великого государя Федора Ивановича.

Вспомнив, что Богдан Яковлевич Бельский во дворце, дьяк решил захватить его в Угличе с поличным и сообщить в Москву о похождениях воеводы. Богдан Бельский все еще был в опале и без царского приказания не мог покинуть Нижний Новгород и тем более посещать Углич.

Дьяк велел жене разбудить себя в полночь. Шесть вооруженных слуг на оседланных конях по его приказу должны находиться у дверей и ждать условного знака.

Богдан Яковлевич Бельский, как всегда, рано утром, только начинался рассвет, выехал из крепостных ворот. Следивший за ним слуга царского дьяка тут же помчался к дому Битяговского.

Опальный воевода не торопил коня. Он медленно, шажком двигался по торговой улице. Листва на деревьях давно распустилась. Во всю силу цвели яблони, Бельский с наслаждением вдыхал легкий, приятный запах. В садах Углича на все лады щелкали и свистели соловьи. На небе горели еще две-три яркие звезды. Соловьиное пение настраивало его радостно. Утренняя прохлада бодрила. Как всегда, чтобы не привлекать внимания, он ехал один, у ворот посада, на выезде, его ждали вооруженные слуги.

Богдан Яковлевич, обласканный стосковавшейся царицей Марьей, слышал одних соловьев и видел только ее высокую грудь и белые руки. Ему вспомнились большие синие глаза царицы и слезы на расставании.

«До смерти Марья будет моей, — приятно размышлял воевода. — Престол царский разделим, похотят ли того ее братцы или нет. Царица на все согласна. Не пойдут они супротив нас».

Потом крылатые мысли вернули его к делам. Опытный мастер тайных дворцовых козней, Бельский понял на этот раз, что Нагие не теряли времени и деятельно готовились к захвату власти. Бражник Михайла Нагой оказался хорошим предводителем и мог все держать в тайне. Одно не нравилось Богдану Яковлевичу: купчишки из угличского посада, кружившиеся вокруг Нагих и на чью помощь Нагие полагались. Воевода вспомнил неудавшееся восстание в Москве, ему помешали тогда московские купцы и всякий посадский сброд. Богдан Яковлевич был сторонником узких дворцовых переворотов. Перво-наперво он стал прикидывать, как ему после захвата власти стать верховным правителем всея Руси. Выходило, что это не так уж трудно сделать…

— Стой, государь! — прервал размышления негромкий голос. Чья-то рука схватила под уздцы его коня.

Богдан Яковлевич схватился было за саблю, но увидел семерых вооруженных всадников, окруживших его.

— Что вы за люди, что вам надобно? — строго спросил воевода.

— Я царский дьяк Михайла Битяговский. Хочу знать, для чего Богдан Яковлевич Бельский, воевода Нижнего Новгорода, тайно прискакал в Углич? — спросил, подъехав вплотную, высокий человек со шрамом на лице.

Бельский понял, что его узнали, донесут в Москву и дело может принять скверный оборот.

— Я дядька царевича Дмитрия. Еще великий государь Иван Васильевич Грозный приставил меня к своему сыну. А ты кто такой?

— Я царский дьяк, — повторил Битяговский, — и нахожусь в Угличе по приказу царя Федора Ивановича. Тебе, дядька царевича Дмитрия, мы лиха чинить не будем, — с насмешкой сказал дьяк, — однако в Москву, правителю Борису Федоровичу Годунову, про наезд твой отпишем… Пошли по домам, ребята. Воевода Богдан Яковлевич Бельский известный человек, я его по обличью сразу признал.

Всадники повернули коней и скрылись в переулке. Опальный воевода остался один.

Теперь Богдан Бельский не слышал голосистых соловьев. До него не доходили запахи цветущих яблонь. Он ничего не видел и не слышал. Одна страшная мысль захватила его и держала крепко. Если дьяк Битяговский пошлет донос в Москву Бориске Годунову, ему, Богдану Бельскому, не миновать жестокой расправы. Если Нагие проиграют дело, он не сможет отказаться от участия в заговоре. Москва начнет копать и может докопаться до многого…

И вместо того чтобы скакать к Афанасию Нагому в Ярославль, Богдан Бельский принял иное решение: немедленно, не теряя и часу, ехать в Москву и все рассказать правителю Борису Годунову. Он, Бельский, должен быть в Москве раньше, чем придет из Углича донос государева дьяка Битяговского. Только так, другого выхода нет. И Богдан Бельский хлестнул плетью коня.

Глава сороковая

ЧТО ЗНАЕШЬ, ТОГО И ЗНАТЬ НЕ ХОЧЕТСЯ

Летний дом окольничего Андрея Петровича Клешнина, возведенный прошлым годом, стоял в Китай-городе, на улице Ильинке. Он был похож на многие дома зажиточных московских людей и состоял из двух строений, покрытых одной крышей и соединенных переходом. Горницы с сенями и чуланами располагались на жилых подклетях. К сеням примыкало крыльцо с крытой лестницей.

Шел май месяц. Москва украсилась нежной зеленью распустившихся деревьев. У многих домов зацвела вишня. Дни стояли теплые, солнечные.

Пробудившись от послеобеденного сна, Андрей Петрович решил почитать дочерям что-нибудь нравоучительное из книги «Домострой», написанной ученым попом Сильвестром еще во времена царя Ивана. Она содержала правила житейской мудрости. В ней говорилось об отношении к ближнему, к своей семье, к богу и к царю. Говорилось, как вести домашнее хозяйство, как держать себя дома и в гостях. Книга содержала много полезных советов по огородничеству и садоводству, по приготовлению пищи скоромной и постной и заготовке овощей, мяса и рыбы впрок.

Дочери Анна, Ольга, Наталья и Евдокия с опаской вошли в отцовскую горницу. Они были рослые, здоровые, веселые. Клешнин держал дочерей строго, щедро раздавал затрещины провинившимся.

Андрей Петрович внимательно посмотрел на девушек: одеты все чисто и опрятно. Щеки у всех розовые, косы длинные, тяжелые.

Старшая, Евдокия, была просватана за царского стольника Ваську Окулова. Остальные с нетерпением дожидались женихов.

Отец кивнул на лавку с мягким сиденьем:

— Садитесь, красавицы.

Когда дочери уселись, он открыл книгу и, откашлявшись, стал читать:

— «…Зван будешь на свадьбу, то не упивайся до пьянства и не задерживайся поздно, потому что в пьянстве и долгом сиденье бывают брань, свара, бой и кровопролитие…» Что за дьявол, не сё место читаю!

Девушки захихикали. Клешнин строго на них посмотрел и стал переворачивать страницы.

— А вот и для вас гоже… «Что есть жена мужняя? — громко стал он читать. — Мужья должны учить жен своих с любовью и благорассудным наказанием. Ежели жена по мужниному научению не живет, то мужу надобно ее наказывать наедине и, наказав, пожаловать и примолвить: друг на друга не должны сердиться. Слуг и детей тако же, посмотря по вине, наказывать и раны возлагать да, наказав, пожаловать. А хозяйке за слуг печаловаться: так слугам надежно. А только жены, сына или дочери слово или наказание неймет, то плетью постегать, а побить не перед людьми, наедине. По уху, по лицу не бить, ни под сердце кулаком, ни пинком, ни посохом не колотить и ничем железным или деревянным. А ежели велика вина, то, сняв рубашку, плеткою вежливенько побить, за руки держа. Жены мужей своих спрашивают о всяком благочинии и во всем им покоряются…»

Андрей Петрович перестал читать, глотнул из серебряного ковша холодной браги, посмотрел на дочерей:

— Всё ли поняли, красавицы?

— Поняли, батюшка, — ответила за всех старшая, Евдокия, — как не понять.

Клешнин хлопнул рукой по надоедливой мухе на лбу, вытер усы.

— Далее слушайте.

«Всякое кушанье, — строго читал Клешнин, — мясное и рыбное, всякий приспех скоромный и постный и всякое рукоделье она должна сама уметь сделать, чтобы могла и служанку научить: ежели все знает мужниным наказанием и грозою и своим добрым разумом, то все будет споро и всего будет вдоволь».

Андрей Петрович снова прервал чтение и отпил браги. Со вчерашнего винопития во дворце его мучила жажда и побаливала голова.

— Эй, Наталья! — прикрикнул он, заметив, что младшая дочь, его любимица, хихикает и прячет лицо за спину Евдокии. — Смотри, видно, по плетке соскучилась! — Клешнин перевернул страницу. — «…Отнюдь беречься от пьяного питья. Должна жена пить бесхмельную брагу и квас и дома и в людях. Тайком от мужа ни есть, ни пить…»

Андрей Петрович поднял голову. Его любимица Наталья пнула под бок старшую сестру. Ей надоело слушать нудное отцовское чтение и хотелось порезвиться.

— Ну-ка, Наталья, скажи, какая святая на седни приходится?

— Орина-рассадница. Седни мамка рассаду садила и все приговаривала: «Не будь голенаста, будь пузаста, не будь пустая, будь тучная, не будь красива, будь вкусна».

— Знаешь, дочь, хорошо, — похвалил отец.

Он остался доволен ответом и перевернул еще страницу книги, готовясь продолжать чтение.

Книгу он отодвинул подальше от дальнозорких глаз и огладил бороду.

— Андрей Петрович, господине, — позвал старый дворецкий, приоткрыв дверь, — выдь-ка сюда.

Клешнин закрыл книгу и вышел из горницы.

— Богдан Яковлевич Бельский тебя спрашивает, — зашептал дворецкий.

— Какой Бельский?

— Воевода из Нижнего Новгорода… Опальный.

Этого Клешнин не ожидал. Появление в Москве опального без царского повеления строго запрещалось. Однако окольничий понимал, что придворный Бельский знает порядки, и ежели он решился приехать самовольно в Москву, значит, недаром.

— Что ж, зови, — подумав, распорядился Андрей Петрович и вошел в горницу.

— Отправляйтесь к матери, девки, завтра с вами поговорю. Не забывайте воспитателя своего, — он показал на плеть, висевшую на стене. Этой плетью Клешнин наказывал провинившихся домашних.

Девушки засмеялись и выбежали из отцовской горницы.

Вошел опальный воевода Богдан Бельский в скромной одежде черного цвета, с тяжелой золотой цепью на шее.

Клешнин и Бельский обнялись: их связывала давняя дружба и близость к царю Ивану Васильевичу.

— Почему приехал без царского позволения?

— По слову и делу государеву!

— Вот как! — Клешнин удивился. — А что за дело у тебя?

Богдан Бельский подошел ближе.

— Нагие скоро царевича Дмитрия в Москву привезут, — сказал он, понизив голос.

— Когда?

— На Николин день будто.

— Чего хотят Нагие?

— Мятежа на Москве. Царевича Дмитрия хотят на царство посадить.

— Еще что знаешь?

— В Москву посланы люди с подметными письмами.

Андрей Петрович очумело смотрел на Богдана Бельского. Он не верил своим ушам. Царевича Дмитрия привезут. Гости московские, купецкие люди и посадские мужики поднимут мятеж. Колокола в московских церквах ударят в набат. Люди Нагих разобьют кремлевские ворота, и разъяренная толпа ворвется в царский дворец. Клешнин представил себе все это очень ясно. Он увидел, как вытаскивают из дворца окровавленного, избитого Бориса Годунова. Увозят постриженных в ангельский чин царя и царицу. Вытаскивают растерянных слуг…

Во дворце появляются многочисленные надменные родственники царевича Дмитрия — Нагие. Его, верного слугу, царского дядьку Андрюшку Клешнина, ждут пытки и мучительная смерть. В этом он нисколько не сомневался. На родство с Григорием Нагим он не надеялся.

Тугая волна ударила в голову, закололо в сердце.

«Царевич не должен быть в Москве. — Клешнин вскочил с лавки и заметался по горнице. — Скорее во дворец. Может быть, царевич Дмитрий сегодня ночует в Сергиевой лавре и завтра припожалует в Москву».

— Поедем, Богдан Яковлевич, к правителю, — сказал Клешнин и не узнал своего голоса. — Эй, там, люди! Коня! — Он сорвал со стены саблю, засунул нож в голенище.

По горницам забегали, затопали сапогами слуги.

Богдан Бельский со злорадством поглядывал на всесильного царского дядьку. «Проняло, — думал старый опричник, — понял, что к чему. Тебя-то первого к ответу Нагие поставят. Ишь, старый пес, силу забрал».

— Твоя воля, Андрей Петрович, — сказал он, пряча глаза, — дело важное, как велишь.

Хотя и торопился Клешнин, а не удержался и показал опальному приятелю каменную стену вокруг третьего посада, выросшую за Китай-городом. Стены бело-набело выштукатурены и украшены множеством зубцов и башнями. Кое-где стена еще достраивалась, сооружались башни.

Новые стены высились полукругом, концы которого упирались в устье Яузы и Черторыя, а стена, соединяющая их, смыкалась с южными стенами Кремля и Китай-города в одну общую линию, защищенную Москвой-рекой.

Город за белой стеной посадские мужики прозвали Белым, или Царевым городом.

— Федор Конь стены ставил, — сказал Клешнин. — Мотри-ка, башни какие. Под каждой башней вороты, а всех ворот десять… А еще Борис Федорович Годунов другой город затеял. Стены деревянные будут ставить по земляному валу вокруг всей Москвы и по Замоскворечью. Стены толщиной в три сажени и более. А вороты каменные, с башнями. Спору нет, Борис Федорович хозяин хороший. И улицы шире делают, на двенадцать саженей мостят.

Богдан Бельский молча слушал. Говорить ему не хотелось. Решалась его судьба: Богдан Яковлевич сделал выбор. Он долго держался за Нагих и тоже метил посадить на престол царевича Дмитрия. Но слишком силен стал Борис Годунов, слишком мало осталось тех, кто мог ему противостоять. Князья Шуйские, потеряв заправил, тоже присмирели и искали сближения с всесильным правителем. Бельский недавно узнал, что хитрый лис Василий Иванович отошел от Нагих и стал держать руку Годунова. Может быть, и вышло бы дело с мятежом и воцарением Дмитрия, а может быть, и нет. Ежели бы дело Дмитрия не удалось, Бельскому головы не сносить. Предупредив Бориса Годунова о надвигающейся беде, он сохранял себе жизнь и почет. Он знал, что правитель не оставит его без награды.

В Кремле тоже шло строительство. На Ивановской площади, против Ивана святого, каменщики возводили стены. К кирпичной двухэтажной палате посольского приказа пристраивались каменные палаты для других приказов. Борис Годунов пожелал соединить все правительственные помещения в одном здании.

На площади, как всегда, толпились челобитчики. Два дьяка из города Костромы, наказанные за лихоимство, стояли со скорбным видом на коленях. Руки у них были связаны за спиной, а на шее у одного болтался кошелек с деньгами, а у другого — соболь.

Здесь Клешнин и Бельский сошли с коней и дальше пошли пешком. К ним приблизился нищий, босиком, в лохмотьях.

— Убей меня или дай мне, — сказал он Богдану Бельскому, смотря ему прямо в глаза.

Богдан Яковлевич бросил копейку.

В Кремле зазвонили церкви. Звону было много, разговаривать стало трудно. Сорок церквей били во многие колокола.

* * *

В кабинете правителя пахло ладаном и розовым маслом. Сам он сидел за столом и слушал посольского дьяка Андрея Щелкалова. Царский дьяк рассказывал о делах, творившихся в приднепровских землях. Опять приехал в Москву посол от запорожского гетмана Христофора Косинского. Гетман снова просит помощи, предлагает русскому царю взять украинные земли под высокую царскую руку и называться царем Запорожским, Черкасским и Низовским.

Правитель слушал и, как всегда, поглаживал правой рукой густую черную бороду, обильно смазанную розовым маслом.

— Еще есть одно дело, Борис Федорович, да не знаю, как его толковать.

— Что еще?

— Мой человек, подьячий Игнашка Мухин, вчера из Крыма приехал. Говорит, что хан Казы-Гирей против нас, а не против Литвы поход готовит. Ему-де пьяный мурза татарский поведал.

— Того быть не может.

— Я и сам так думал. Да вот сомнения берут: а вдруг Казы-Гирей со шведами да с Литвой согласился вместях Москву воевать? Орду большую готовит: и ногайская орда с ним, и султанские из Азова. Подьячий Мухин говорит: тысяч сто пятьдесят войска собралось у Казы-Гирея. Со всеми вдруг воевать худо.

— Лазутчиков пошли в Крым. И сторожи пусть каждый день вести в Москву дают.

— Сделаю, Борис Федорович.

— Воевод всех степных крепостей предупреди: пусть пуще стерегутся. Однако не думаю я, что хан Казы-Гирей слово свое нарушит. Клялся он на Литву ударить.

— Неверное слово у Казы-Гирея… Может, из Новгорода отозвать князя Федора Мстиславского.

— Отзови, — подумав, сказал правитель. — А войска пусть против свеев стоят. Король Юхан грозился у нас Новгород Великий отобрать.

Андрей Щелкалов вздохнул и сделал пометку в бумагах.

— Попусту грозится, — сказал он, подняв голову. — А вот на Белом море другое дело. Из Сумского острога гонец прискакал: свеи по рекам через лес подобрались и взяли Сумский острог. Грозят все двинские пристани завоевать и вовсе нам морскую торговлю затворить. Агличане грозились, а теперь свеи.

Борис Годунов сообщение о нашествии шведов принял спокойно.

— Наши мореходы им покажут двинские пристани. Свеев бить им в обычай. Жалко, нет Степана Гурьева, царского корсара, уж как бы он к делу пришелся. Однако пошли князей Волконских, Андрея и Григория, с дружинами: одному Соловецкий монастырь охранять, а другой пусть из Сумского острога свеев выбьет.

— Сделаю, Борис Федорович.

Годунов внимательно посмотрел на думного дьяка.

— Ты что в смирную одежду облачился, четки перебираешь и бороду до пупа отрастил? Разве помер кто у тебя?

— Сам помру скоро. Надо с богом примириться.

— Твое дело, Андрей Яковлевич. Если задумал постриг принять, удерживать не стану. Дело божеское… А польский король когда крест на перемирье будет целовать?

— Вот тут и думать надо. Ежели б Казы-Гирей на Литву орды свои готовил, король давно бы договор утвердил. Наверно, он от султана вести иные имеет. Выжидает Жигимонд, куда хан кинется, не иначе. И свейский Юхан тако же.

— Пусть. Наши служилые люди окрепли в заповедные годы. Без Юрьева дня воевать веселее станут. Смотри, как дружно по призыву собрались и оружные и с конями. А ты говорил — худо будет.

Думный дьяк промолчал.

Когда вошли Клешнин и Бельский, дьяк Щелкалов собирался уходить. Он раскланялся с царским дядькой, покосился на опального оружничего Богдана Бельского.

Дверь за посольским дьяком закрылась. В кабинете наступила тишина. Окольничий Клешнин приблизился к правителю и, пригнувшись, сказал:

— Богдан Яковлевич важные вести привез.

Борис Годунов повернул голову и молча посмотрел на Бельского, не выразив особого удивления.

— Царевич Дмитрий в Москву собирается, государь Борис Федорович, — поклонился Бельский.

— Вона как?! — Глаза Годунова сверкнули.

— Нагие меня звали, дак я отказался супротив тебя идти.

— Говори.

— Стрельцов с собой берут для помоги, людей своих в Москву послали.

— Сколько стрельцов в Угличе?

— Четыре приказа.

— Немедля отправить под Серпухов. Ты слышишь, Андрей Петрович, всех до одного. Пусть против татар стоят.

Стрельцов все равно надо было убирать из Углича — они мешали задуманному делу.

Борис Годунов приподнялся, вышел из-за стола.

Богдан Бельский про себя отметил слишком короткие ноги правителя. Когда он сидел за столом, то казался куда представительней. Они давно не виделись, и сейчас коротконогость Годунова бросилась в глаза. Руки у правителя белые, мягкие, с выпуклыми синими венами.

— Спасибо за предупреждение, Богдан Яковлевич, — сказал правитель и обнял Бельского. — Ежели все обойдется, царь Федор с тебя опалу сымет, снова при дворе будешь… А сейчас все, что знаешь, выкладывай без утайки, вместе подумаем, как быть.

Бельский рассказал все, что знал. Дело сводилось к тому, что Нагие, пользуясь знаменем царевича Дмитрия, хотели захватить царский престол. Угроза страшная и вполне реальная. Толпа московских посадских, подстегиваемая набатным звоном, овладеет Кремлем, внесет на руках царевича Дмитрия во дворец. Нет, так не будет… Царь Иван Грозный отравил удельного князя Володимира, своего двоюродного брата, без особой нужды. Захотел и отравил. А ныне престол царя Федора в опасности, и правитель должен принять все меры, должен вырвать измену с корнем.

— Еще скажу, Борис Федорович, — помолчав, сказал Бельский. — Задумали Нагие хитрое дело.

— Что еще?

— А вот что. Пошли-ка ты стрельцов в дом к купцу Крашенинникову Федоту, живет в Китай-городе у Поганого пруда. Богатый купец, и дом приметный — белка на крыше вырезана: сидит и орешек грызет. Седни у него угличский истопник в гостях.

— Имя-то ему как? — спросил правитель, едва сдерживая нетерпение.

— Никифор Слива. Истопника Нагие научали, что посадские мужики должны вопить, когда Дмитрия в Москву привезут.

— Сам-то ты знаешь?

— Не упомнил. Слышал вполуха, как Андрей Федорович Нагой Никифора научал, а понять не понял. Хитро. А купца запомнил: Федот Крашенинников, и на крыше у него белка ветер указует. Понял, что дело изменное, противу великого государя и противу тебя, Борис Федорович, и сразу на коня — и в Москву.

— Теперь ты мне друг, — снова обнял оружничего Борис Годунов. — Скоро и царскую ласку примешь… Проводи гостя, — кивнул он Клешнину. — И стрельцов пошли к купцу Крашенинникову. Пусть стрельцы Никифора Сливу ко мне приведут.

Проводив Бельского до дверей, правитель долго стоял, не двигаясь с места.

Солнце шло к закату, косые лучи, пробиваясь сквозь слюдяное оконце, озолотили его ухоженную черную бороду.

Полтора десятка лет, проведенных при опричном дворе Ивана Грозного, не прошли даром для Бориса Годунова. Жестокость и грязь опричнины крепко вошли в его кровь и плоть. Вершитель тайных дел царя Ивана Малюта Скуратов учил молодого опричника не останавливаться ни перед чем, если дело сулит выгоду, и уж тем более, если на карту поставлена царская милость или собственная жизнь. Можно не моргнув глазом обвинить человека в любом преступлении, если он встал тебе поперек дороги. Своя жизнь всегда стоит дороже, и ради нее можно пожертвовать даже честью. Жизнь самого царя ничто рядом с твоей жизнью.

Борис Годунов еще раз вспомнил, как Иван Грозный расправился с удельным князем Владимиром Старицким, своим двоюродным братом.

«Не можно царю без грозы быти, — вспомнил он чьи-то слова, — как конь под царем без узды, тако и царство без грозы».

Распахнулась дверь, вошел запыхавшийся окольничий Клешнин. Вслед за ним вооруженные стрельцы втащили человека в бархатном синем кафтане и зеленых сапогах. Кафтан был ему узок и казался с чужого плеча. На лице размазана кровь, руки закручены назад.

Правитель махнул рукой, стрельцы удалились. Когда закрылась дверь, Борис Годунов спросил:

— Ты Никифор Слива?

— Я истопник двора угличского удельного князя Никифор Слива, государь.

— Вот что, Никифор, если расскажешь, зачем в Москву припожаловал, без утайки всю правду, будешь стольником. Подарю тебе земли сто четей и двести рублев денег… Не скажешь, упрешься — буду пытать, пока не развяжешь язык. Но тогда пощады не жди.

— Готов служить тебе, государь. — Никифор улыбнулся.

— Хорошо. Говори, зачем послан?

Окольничий Клешнин уселся на скамью и, положив бумагу на колено, взял в руки перо.

— Боярин Нагой Андрей Федорович приказал мне ехать в Москву к купцу Крашенинникову в дом на Никольской и сказать, о чем должны вопить московские мужики, когда приедет в Москву удельный князь царевич Дмитрий, — громко и ясно выговорил истопник.

— Дальше! — Правителю не терпелось.

— Московские мужики должны вопить так: «Царь Федор и Бориска Годунов у тяглового мужика Юрьев день отымают. Не будет более свободы уйтить мужику от плохого поместного человека к другому ни в какие годы. А ежели царевич Дмитрий на престол сядет, все по-старому обернется, как от дедов и прадедов велось…»— Никифор Слива снова улыбнулся. — Более мне ничего не говорено. А что другим слугам Андрей Федорович приказал, того не ведаю.

Продолжая улыбаться, Никифор взглянул на правителя. Лицо Бориса Годунова сделалось злым. Усы встопорщились, розовые щеки покрылись бледностью.

— Кого еще послал боярин Андрей Федорович? — едва выговаривая слова, спросил он.

— Акимку Тулупова послал, а еще кого, не ведаю.

— Когда привезут на Москву царевича Дмитрия?

— Того не ведаю, великий боярин.

Правитель поверил истопнику Никифору. Собственно говоря, того, что он сказал, было вполне достаточно. Задача правителя сводилась к предупреждению мятежа, уготованного Нагими. Теперь он знал, что нужно делать.

Прежде всего Борис Годунов подошел к Никифору и развязал ему руки.

— Я верю тебе. Будешь стольником во дворце. Получишь землю, все, как сказал. А деньги сейчас возьми, — правитель открыл ящик и вынул кожаный мешочек, — двести рублев.

Никифор Слива упал на колени.

— Однако, стольник Слива, — сказал Борис Годунов, — пока не прикажу, из Кремля не выйдешь. Побудешь в разбойной избе у окольничего Клешнина. Понял?

— Понял, государь великий боярин.

Правитель дернул за веревку, ударил колокол. Возникшему в дверях слуге Годунов приказал увести в разбойную избу стольника Сливу.

— Теперь, Андрей Петрович, сделаем тако: пока не отменю, пусть объезды день и ночь по Москве ездят. Головами объездов назначаю: в Кремль — князя Туренина, в Китай-город — Третьякова-Головина, в большую половину Царева города от Яузы до Неглинной — князя Звенигородского, в меньшую половину — князя Морткина. Записал, Андрей Петрович? Пусть от огня и ото всякого воровства оберегают.

— Записал, Борис Федорович.

— Теперь слушай. Передашь указ в разряд, а сам скачи в Углич. Прикажи дьяку Битяговскому, пусть исполнит государево дело, церковь каменную святому Дмитрию строит… Не теряй и часу, под нами земля горит.

— Иду, Борис Федорович.

Правитель снова остался один. Усевшись в кресло, он стал размышлять. Так вот что выдумали Нагие. Поднять мятеж в Москве, свергнуть царя Федора и посадить на престол своего Дмитрия. Да, придумано хитро. Он, Годунов, решил поступиться тяглецами-крестьянами в угоду служивому человеку и отменить Юрьев день. Переходы крестьян с места на место, переселение на новые земли, к морю, куда глаза глядят, обедняли служилого человека, лишали его доходов. А ведь на служилом человеке держалась вооруженная сила государства. Ежели с другого конца посмотреть — тоже плохо: беглые крестьяне на Дону единятся в большую силу казачью. И те казаки сеют смуту в русском государстве. Все хорошо придумано: церковь вновь получила тарханы, а служилые люди — уверенность в завтрашнем дне. И вот теперь Нагие…

Ночью правитель долго не мог заснуть. Он считал, сколько человек из семьи Нагих стоит против него, против Годуновых. Выходило более десяти мужчин и вдовая царица Марья. Князей Шуйских надо перенять на свою сторону, думал Годунов. Не будет Дмитрия — Нагие не страшны. Правитель два раза вставал к иконе и долго молился. Заснул он только под утро. Во сне ему чудились опричники. Бесконечной чередой, в черных одеждах, они проходили мимо него, держа в руках большие восковые свечи, и пели что-то заунывное. Каждый из них оборачивался и пристально смотрел на правителя, и всякий раз правитель вздрагивал, узнавая великого государя Ивана Васильевича Грозного.

Глава сорок первая

ЧТО БУДЕТ, ТО БУДЕТ, А БУДЕТ ТО, ЧТО БОГ ДАСТ

Неподалеку от впадения реки Великой в реку Горынь, на горе Замковой, высится дворец князей Острожских. Замок примыкает одной стороной к реке Великой, а с других окружен оврагом, затопленным водой. Через овраг переброшен подъемный мост. Каменные высокие стены образуют крепость. Пятиглавая церковь во имя богоявления господня примыкает к стенам крепости.

В приземистом каменном доме рядом с церковью жил священник Дамиан Наливайко. Время шло к полуночи. Попадья и двое мальчиков давно спали. В задней светелке со сводчатым потолком все еще шел разговор. За столом сидели трое: поп Дамиан, Степан Гурьев и Федор Шубин. Сидели тесно, сдвинув бороды.

— Ложимся спать, братья, а завтра, как стемнеет и закроют ворота, я приведу старого князя в церковь, — зевнув, сказал поп Дамиан. — Северная стена, Степан, выходит наружу, к реке. Внизу на ней окон нет, только на самом верху пробито маленькое оконце. А внутри, под самыми сводами, к стене пристроена дубовая галерея с перилами. Есть винтовая лестница… Тебя и Федора я спрячу в церкви. Как приведу старика и дверь закрою, хватайте — и в рот тряпку, чтобы не крикнул. Вяжите, в попону запеленайте — и на веревке в окно. А на берегу наши казаки будут ждать с конями.

— Тяжелый твой князь?

— Легохонек: росту небольшого, под семьдесят ему, высох.

— Не помрет, как свяжем?

— Не помрет. Сила есть еще в нем. На коне скачет и сабелькой машет.

— Ну и хитер ты, поп! Дело придумал. Не боишься?

— Коли что случится, дак я к атаману в писаря пойду и попадью с детьми уведу.

— Хитер… Объясни нам, поп, что за свара приключилась в церквах на Киевщине?

— Киевский митрополит Онисифор Девочка оказался иезуитским прислужником, — сразу отозвался поп. — Он утверждал, что православной церкви треба подчиниться папе римскому. — Лицо Дамиана покрылось красными пятнами. — Нет другого лекарства для нашей церкви, кроме каленого железа… Патриарх Иеремия недавно низложил Онисифора Девочку, однако посвятил в киевские митрополиты иезуитского прихвостня Михаила Рогозу. А коли глава нашей церкви помощник дьявола, как быть остальным? — Поп вздохнул и склонил голову. — Я десять лет духовником у князя Константина Острожского, десять лет я внушаю ему, что треба делать, а все остается по-прежнему. Не можно оставаться настоящим православным и быть верным слугой католического короля и пустить сыновей в католики, как наш князь, — снова заговорил Дамиан. — Треба спасать православие, а для того есть только одно средство — стать подданными московского царя.

— Ты прав, поп, — поддержал Степан Гурьев, — надо всему русскому народу под одним царем жить.

— Хватит, — махнул рукой Дамиан, — за душу берет! Давайте, братья, на сон грядущий еще по чаше выпьем.

Выпили еще по чаше крепкого хмельного и разошлись. Московиты легли в горнице на полу, расстелив войлок, а поп ушел спать к попадье.

Степан Гурьев спал плохо, ворочался всю ночь с боку на бок. Утром еще не стало светать, он разбудил товарища.

— Федор! — тряс он его за плечо. — Федор!

Шубин проснулся, привстал, посмотрел по сторонам. За окнами стояла ночь.

— Чего тебе, Степан?

— Остапу Секире я пятьсот рублев на сохранение оставил, когда сюда шли. Возьмешь, детям отдашь.

— А ты?

Степан Гурьев долго молчал.

— Истомило всего… убьют меня, Федор, сердце чует.

— Не к месту речи ведешь. Когда смерть придет, один бог знает.

— Так-то так, однако и сердце вещун.

— Вдвоем старика одолеть велико ли дело?

— Да уж как будет. Так ты деньги возьми…

Не дожидаясь ответа от друга, Степан сразу заснул, едва промолвив последнее слово.

С первыми лучами солнца поп Дамиан разбудил московитов и повел завтракать. На столе в большой деревянной миске дымились галушки. Перед каждым стояла чаша с густой сметаной. Плотно наевшись, все трое пошли в церковь. Отомкнув тяжелый замок, поп, приоткрыв дверь, втолкнул в божий дом Степана и Федора.

Церковь была старая, стояла больше ста лет, ее строил еще Василий Федорович Острожский. Снаружи она походила на католический костел. Где-то в темной глубине церкви горела неугасимая лампада. Поп Дамиан зажег от нее несколько восковых свечей и поставил перед иконами, у каждой молился и клал поклоны.

В церкви чуть посветлело.

Помолившись, поп дал Степану и Федору по горящей свече и сказал:

— А теперь пойдемо, братья, наверх, окно посмотримо, можно ли через оное просунуть князя.

По узкой винтовой лестнице заговорщики стали взбираться наверх. Гулко отозвались в пустой церкви шаги. Поп шел первым. Добравшись до галереи, он грузно затопал по дубовому настилу. Вслед за ним двинулись Степан и Федор.

Окно оказалось плотно закрытым железным ставнем, на двух крепких засовах. Повозившись, заговорщики сняли тяжелый ставень. Снаружи окно выглядело маленьким и узким, на самом деле в просвете могли поместиться два высоких человека.

Заговорщики долго стояли у окна. Перед глазами голубой лентой вилась река. На склоне возвышенности среди столетних дубов столпилось несколько десятков домиков. Вокруг замка зеленели хозяйские нивы. На лугу паслось огромное княжеское стадо. На реке Горыни рыбаки закидывали сети с лодок, чтобы наловить рыбы для княжеского стола. Сотни тысяч людей трудились в княжеских владениях пять, а то и шесть дней в неделю на пользу хозяина, Константина Острожского, самого богатого человека во всей Речи Посполитой. Сотни городов, множество сел и деревень входило в хозяйство князя. Он был главным вершителем судеб своих подданных, никто, кроме бога, не мог вмешиваться в его дела…

У самой крепостной стены буйно разрослись кусты боярышника, шиповника и дикой сливы.

— Там в зарослях будут ждать казаки. Они придут, как только стемнеет, — сказал поп Дамиан.

* * *

Константину Константиновичу Острожскому исполнилось шестьдесят шесть лет. Сегодня он проснулся с легким сердцем, и до самого обеда его не покидало хорошее настроение.

Поздравить князя приехали его сыновья Януш, Константин и Александр со своими семьями и много вельможных шляхтичей с Киевщины, Подолья и Волыни. В замке сделалось шумно и весело.

Позавтракав, князь чинил суд и расправу над своими подданными. Два десятка мужиков выпороли на конюшне, другие отделались денежным штрафом. Из конюшни долго раздавались вопли провинившихся.

Во время обеда князя развеселил шляхтич Вельямин Корецкий, один съевший большого барана и конское ведро пшенной каши. Князь платил Вельямину за обжорство немалые деньги, на которые он и сам жил безбедно и содержал семью.

Большая старинная столовая с каменными столами. Над головой — огромные дубовые балки и закопченный потолок. Не так давно здесь пировали при пылающих факелах.

Сегодня за обеденный стол уселось около трехсот человек. Обед продолжался почти четыре часа. Было подано полсотни мясных, рыбных и сладких блюд. Во время обеда гремела музыка и раздавались веселые песни. В честь хозяина произносились здравицы, поднимались хрустальные бокалы и серебряные чаши с дорогими французскими и испанскими винами.

Карл и карлица, одетые в разноцветные лохмотья и увешанные колокольцами, смешили гостей. Они шутили, назойливо приставали к гостям, высмеивали их недостатки, предсказывали будущее. Шутили они над шляхтичами помельче и победнее, однако доставалось и знатным и богатым.

В конце обеда к князю подошел его духовник поп Дамиан:

— Ваша светлость, ради вашего дня рождения треба исповедаться и причаститься как истинному христианину.

— Да, да, отче.

— Перед ужином я приготовлю все необходимое в церкви и приду за вами, ваша светлость.

— Хорошо, отче, приходи, я буду ждать.

Поп Дамиан, ворча что-то себе под нос, ушел из княжеских покоев. Ему не нравилось праздничное оживление, наступившее в замке. Народу прибавилось, вместе с господами наехало много слуг.

«Коли князь не захочет присягнуть гетману, я его прокляну, — думал поп. — Нет, он присягнет, побоится проклятья».

Пообедав, князь Острожский собрал сыновей в своем кабинете. Они беседовали долго, обсуждая дела польского королевства.

Княжеский кабинет был достопримечательностью острожского замка. Его стены, отделанные полированным дубом, украшали портреты предков князей Острожских по мужской линии. На одной стене — отец, дед и прадед князя Константина, с другой княжеские прадеды в латах, с оружием в руках строго смотрели на внуков.

Узкие стрельчатые окна с цветными гербами на стеклах.

Но главным украшением кабинета служил огромный камин, привезенный в начале века отцом князя из Франции. В камине жарким пламенем горели толстые дубовые поленья.

Сначала разговор шел о короле Сигизмунде Третьем. Он мало кому нравился в польском королевстве. И католики и православные одинаково недолюбливали недалекого умом, безвольного и слабого короля.

— Что говорить, выбрали себе владыку… Когда он после избрания въезжал в Краков, канцлер Замойский встретил его блестящей приветственной речью, — рассказывал старший брат, Януш. — И представьте себе, панове, король не ответил ни слова. Выслушал речь и молча поехал дальше.

— Канцлер, вероятно, обиделся, — усмехнулся старый князь.

— Он сказал сенаторам, которые больше всех хлопотали в пользу избрания Сигизмунда: «Какого немого черта вы привезли нам из Швеции?»

— Так и должен был сказать Замойский. Я хорошо знаю его норов. Но самое худшее, что король — игрушка в руках иезуитов.

— А что ты скажешь, отец, о гетмане Косинском? Он недавно взял Белую Церковь, и сейчас под этим городом стоит большое войско казаков и черни. Говорят, он собирается взять Киев.

— Ничего страшного. Пограбит и успокоится. Запорожские атаманы все одинаковы. Холода наступят — и казаки разойдутся по домам.

— Говорят, он присягу себе от шляхты требует!

— Одни разговоры. Присягу может требовать только король.

— Смотри, отец, коли казаки возьмут Киев, в Варшаве будут опять говорить, что ты не починил крепость.

— Я разгоню чернь плетками, — высокомерно отозвался киевский воевода.

— Будем надеяться на лучшее.

— Мое мнение, отец, ты знаешь, — сказал второй сын, Константин. — Как можно скорее всем надо переходить в католичество. Весь народ должен быть одной веры.

Князь Константин пошел в мать. Он был краснощекий, полнотелый и высокий, чем отличался от отца и своих братьев, малорослых, костлявых и тощих.

— Но почему нам надо принимать католичество? Пусть ляхи принимают православие, — привскочил младший сын, Александр.

— Ляхи исповедуют католичество с древних времен.

— А мы, русские, — с древних времен православие. Надо бы избрать на престол царя Федора. Ты, отец, виноват: если бы ты захотел, на польском престоле сидел бы православный Федор.

— Ну, кроме моего желания, понадобилось бы еще очень многое. Но, по правде говоря, я боялся испортить отношения со всем польским панством. Они бы мне никогда не простили… А земли, данные мне королем в пожизненное владение?!

— Мы сами губим себя, — настаивал Александр. — У нас нет хороших школ. Наше православное духовенство малограмотно, едва читает богослужебные книги…

— Моя академия лучше, чем Виленская академия иезуитов, — с гордостью сказал старый князь. — Мой ректор Кирилл Лукарис известен на весь мир… По дьявольскому наваждению, наш язык омерзел многим, его не любят, хулят, а между тем он есть плодоноснейший и любезнейший язык.

— Поздно, отец, говорить о языке, — вставил старший сын, Януш. — Русская вера и русский язык остались только у черни да у запорожской голытьбы. А поддерживать чернь — значит лишиться своих маетностей и доходов. — Он вздохнул. — Теперь нам осталось одно: быть верными слугами польского короля.

В кабинете наступила тишина. Рассыпая искры, потрескивали в камине дубовые поленья. Жаркое пламя полыхало на шлемах и кольчугах, развешанных на стене.

— Через три дня я выеду в Киев, — сказал старый князь, — посмотрю, что можно сделать для починки крепости… И по-своему поговорю с митрополитом Рогозой.

Услышав мерные удары колокола в церкви Богоявления, отбивавшего часы, князь вспомнил, что ему надо исповедоваться, поднялся с кресла и сказал:

— Хочу исповедаться, — и, не ожидая духовника, пошел в церковь.

В храме стояла тишина, горели свечи. Душа старого князя немного успокоилась. Перед иконой святой девы он опустился на колени и долго молился. Он искренне хотел, чтобы православная вера укрепилась в русских землях, и просил у бога помощи. «Я скажу митрополиту, что он не получит от меня и ломаного гроша, если будет якшаться с иезуитами, — между молитвами думал князь. — Он побоится идти против меня, а ведь я против унии».

Свеча перед иконой закоптела, и князь снял пальцами обгоревший фитиль. Заболели на каменном полу костлявые коленки, и он поднялся. Где-то наверху, под куполом, громко ворковали голуби.

В эту минуту сзади его обхватили чьи-то крепкие руки. Князь хотел закричать, но рот ему сразу заткнули пыльной тряпкой, а руки завернули назад и скрутили ремнем.

— Не бойся, князь, худа тебе не сделаем, — услышал он голос, твердо выговаривавший русские слова.

Киевский воевода открыл глаза и увидел двух пожилых казаков в барашковых шапках.

— Гетман Христофор Косинский хочет с тобой говорить, вот и поедешь с нами в Киев.

«Как они меня вывезут из замка? — мелькнуло в голове у князя. — В воротах и на башнях стража. И почему в Киев? Неужели город в руках гетмана?!»

— Пойдем, князь, наверх. — И один из казаков, в синем кунтуше, подтолкнул Острожского. — Вон туда, к лестнице.

Под ногами князя и казаков лестница чуть поскрипывала. Поднимаясь, киевский воевода, боясь задохнуться, силился выпихнуть языком засунутую в рот тряпку. Наконец окончился утомительный подъем, от которого у князя кружилась голова. Казаки повели его по настилу галереи.

Человек в синем кунтуше, это был Степан Гурьев, выглянул из окна. Казаки должны были у подножия стены зажечь два костра, один подле другого. Огней не было. Значит, они еще не пришли.

Не торопясь мореходы расстелили на досках старую конскую попону и положили на нее князя. Завернули и крепко обвязали веревками. Получился небольшой сверток, из которого выглядывала усатая седая голова князя. К свертку привязали длинную веревку. Когда князь понял, как хотят его вывезти из замка, он замотал головой и замычал, желая показать, что такой способ ему не по душе.

Ни Степан Гурьев, ни Федор Шубин не обратили внимания на яростные знаки князя. Вскоре совсем стемнело. На небе собирались дождевые тучи, закрывая и звезды и луну. Огней внизу все еще не было.

Степан и Федор вспомнили, как они темной ночью плыли по Днепру, пробираясь из Смоленска в Киев. Укутанный в попону, прерывисто дышал киевский воевода, выкатив страшные, налитые кровью глаза.

* * *

Через два часа после ухода старого князя в его кабинет вошел придворный лекарь, венецианец Винченце Скарлотти, с серебряной чашей. Он что-то размешивал в ней стеклянной палочкой.

Старший сын князя Острожского Януш сидел, задумавшись, у камина, положив ноги ближе к огню. Слуга недавно подбросил несколько охапок сухих дров, и они ярко пылали. Колеблющееся пламя освещало огромную комнату. В трубе тоскливо завывал ветер, убаюкивая князя Януша.

— Где милостивый пан Константин? — кашлянув в руку, спросил лекарь. — Время для приема лекарства давно миновало.

— Он пошел исповедоваться, — не сразу отозвался Януш.

— Нет. Отец Дамиан ждет его у дверей спальни.

— Он пошел в церковь.

Януш забеспокоился. Прошло много времени. Разве случилась беда — вчера отец жаловался на боль в сердце.

Князь ударил в гонг.

— Позови отца Дамиана, — приказал он появившемуся в дверях слуге.

Вошел отец Дамиан с озабоченным лицом.

— Где князь? — грозно нахмурясь, спросил Януш.

— Я два часа жду его у спальни, — смиренно ответил поп. — Он должен сегодня исповедоваться и причаститься.

Дело пошло не совсем так, как предполагал поп Дамиан. Старый князь не стал дожидаться его прихода, а пошел в церковь сам. Однако поп узнал об этом, видел, как московиты схватили и связали Острожского. И тогда поп решил, что ему в церкви находиться опасно да и незачем, закрыл ее на замок, а сам для отвода глаз стал дожидаться у княжеской опочивальни. На дворе стемнело давно, и он был уверен, что казаки увезли пленника в Киев.

— Знаю, но он пошел в церковь, — опять сказал Януш. — Пойдем, поп, искать князя. — И князь Януш поднялся с кресла.

Поп Дамиан стал прикидывать, удалось ли москалям выкрасть старого князя, и по его расчетам выходило, что удалось. Темнота наступила давно, и старый князь должен был находиться где-нибудь верстах в двадцати от замка. «Спаси нас, господи, и помилуй», — попросил поп у бога и сказал:

— Пойдемте, милостивый пан.

Четверо слуг, придворный лекарь и князь Януш вслед за попом вышли из замка и, пройдя мощенную булыжниками площадь, очутились у церкви. Двери оказались закрытыми. Повозившись с тяжелым навесным замком, поп толкнул дверь, она со скрипом распахнулась.

Церковь освещалась одинокой лампадой, горевшей в среднем ряду иконостаса.

Темно и тихо. Разговаривали вполголоса. Слуга зажег толстую восковую свечу и обошел все темные углы: старого князя нигде не было.

У подножия винтовой лестницы Януш увидел голубой шелковый платок, принадлежавший старому князю.

— Отец! — громко позвал он. — Ты здесь?

По-прежнему в церкви было тихо. Чуть слышно потрескивала свеча в руках у слуги.

— Спасите, спас… — раздался вдруг голос старого князя откуда-то сверху.

Ему удалось вытолкнуть языком тряпку, и он успел крикнуть. Степан Гурьев тут же снова заткнул ему рот.

Князь Януш, выхватив на ходу саблю, ринулся наверх по винтовой лестнице. За ним кинулись слуги, громко стуча подкованными сапогами.

— Отец! — вопил князь Януш. — Отзовись, отец…

Поп Дамиан, подняв кверху глаза, молил бога о милости. «Что случилось, почему они все еще там? Все пропало!»— мелькнуло у него в голове.

— Спасайся, Федор! — крикнул Степан. — Там их много! Привяжи веревку за железный прут и по стене спускайся на землю.

— Не пойду без тебя.

— Скорей! Если ты быстро спустишься, я тоже успею.

Федор Шубин понял, что Степан прав. Другого выхода не было. Даже если бы сейчас они успели спустить князя на землю и казаки с лошадьми были бы на месте, все равно им не уйти от погони… Накинув конец веревки на торчавший в стене железный прут, он привязал ее, а свободный конец выбросил в окно. Не теряя времени, Федор стал спускаться. В этот миг внизу загорелись два костра.

Над настилом галереи показалась голова князя Януша. Степан выхватил из-за пояса пистоль и медленно стал отступать. Очутившись у окна, он выстрелил в князя, лег на живот и, ухватившись за веревку, пополз вниз.

Пуля не задела князя Януша, шевельнув ему только волосы. Изрыгая проклятья, он подбежал к окну и саблей рассек голову Степану Гурьеву. Мореход выпустил из рук веревку и безжизненным телом свалился на землю.

Оглянувшись, князь Януш увидел своего отца, завернутого в пропахшую конским потом попону, с тряпкой во рту, полузадохшегося, с выпученными глазами. Януш выхватил тряпку.

— Переловить мерзавцев! — сразу стал хрипеть старый князь. — Они здесь, под стеной.

— Кто они, отец?

— Люди гетмана Христофора Косинского! — хрипел князь. — Не теряйте времени, гетман хотел взять с меня присягу на верность.

Слуги не сразу развязали князя. Связан он был крепко и надежно. Его долго переворачивали с боку на бок, пока потерявший терпение Януш не перерезал веревки саблей.

Глава сорок вторая

НЕ ДЕЛАЙ СВОЕГО ХОРОШЕГО, А ДЕЛАЙ МОЕ ХУДОЕ

Во вторник 11 мая из Москвы в Углич прискакал человек.

— Правитель наказал немедля закладывать храм святому Дмитрию, — передал гонец дьяку Битяговскому, — а сделаешь, часу не теряй, вести в Москву шли.

Осушив баклагу меда, наскоро перекусив пшенной кашей с жареной гусятиной, гонец поскакал в обратный путь.

Дьяк Михайла Битяговский долго сидел в горнице и думал. Пришло время совершить дело, во имя которого он корпел здесь, в Угличе. Сделано многое, однако отправить царевича в мир, где нет печали и воздыхания, оказывалось далеко не просто. Нагие превратили дворец в неприступную крепость. Двери отворялись только для тех, кого знала царская родня. Тайную охрану царевича возглавил Афанасий Нагой, опричник Ивана Грозного, проживавший в своем поместье в Ярославле. Он часто наезжал в Углич и давал Михайле Нагому нужные советы.

Вечером у ворот дома царского дьяка спешился воевода Семен Федорович Нагой, голова угличских стрельцов. Он был стар и сед и славился по Москве тем, что его очень не любил Борис Годунов.

— Получил царский приказ, — сказал воевода, — идти в Серпухов. Против татар буду стоять. Завтра до солнечного восхода в поход. Кто город охранять будет, известно тебе, дьяк?

— Ничего не ведаю. Разве стрельцов всех угоняют?!

— Всех до одного. Я думал, ты знаешь, что к чему. Надо сторожей на стены ставить, мало ли что может случиться. Царский сын во дворце живет. Деньги на сторожей надобны.

— Ты прав, Семен Федорович, о том я подумаю.

Воевода распрощался с дьяком и, тяжело ступая, вышел из горницы. Михайла Битяговский обрадовался уходу стрельцов из Углича. Он понял, что это не случайное совпадение. Ставить на стены сторожей без приказа из Москвы он не собирался. Его и раньше смущали дозорные стрельцы, днем и ночью ходившие по стенам крепости и глядевшие с башен. Теперь дело решалось проще.

На следующий день, ранним утром, мимо дома Битяговского прошли стрельцы, и конные и пешие. Пешая сотня сидела на телегах. Во главе отряда на вороном жеребце ехал седобородый воевода Семен Нагой.

Дьяк вышел на крыльцо и смотрел вслед уходящему стрелецкому войску, пока не осела дорожная пыль, поднятая лошадиными копытами и колесами телег.

К обеду он позвал своего сына Данилу и племянника Никиту Качалова с шурином Оськой Волоховым. Данила и Никита были жильцами во дворе и состояли телохранителями царевича. Беседу дьяк Битяговский повел издалека. Он рассказал про возведение в сан патриарха святейшего Иова, чему был свидетелем.

— Старейший патриарх восточного православия благословил Иова как сопрестольника великих отцов христианства и, возложив на него руку, прочел короткую молитву. Новопреставленный московский патриарх имел на главе митру с крестом и короною, священнодействовал вместе с византийским, — сладким голосом говорил дьяк, — а когда, отпев литургию, разоблачился, государь царь Федор Иванович собственной рукой возложил на него драгоценный крест с животворящим древом, бархатную зеленую мантию, с полосами, низанными жемчугом, и белый клобук со знамением креста. Царь Федор Иванович подал ему жезл святого Петра и велел именоваться патриархом всех земель северных… Каков велик наш государь Федор Иванович?!

Потом разговор пошел напрямую. Царский дьяк объяснил, что надо сделать. Он надеялся на родственные узы, связывающие всех четверых. Родство было во многих делах решающей силой. Для убийства решили выбрать субботнее время. В субботу обедали раньше, а кто мог, напивался хмельным. Плотно пообедав, русский человек ложился отдыхать. На субботу родня Битяговского возлагала самые жаркие упования. И еще было одно немаловажное обстоятельство. Царевич обедал раньше взрослых, с мамкой и кормилицей, и его после обеда отпускали погулять во дворе. На прогулку царевича сопровождала кормилица Орина Тучкова. Вот это глухое время и выбрали заговорщики.

— Мне его отдайте, — петушился долговязый Оська Волохов, хлебнув лишнюю чарку. — У моей матки руки в синяках, все из-за этого змееныша. Все ему не так и не так. Царица Марья — злющая баба, глаза готова за свое дитя выдрать, она ущипнет мать за руку и выкручивает мясо.

— Главное, ежели что, — учил дьяк, — кричите: царевич-де в падучей болезни сам на нож набрушился… А в ином не признавайтесь.

Расходясь по домам, родичи поклялись святому кресту крепко держать все в тайне и друг друга не выдавать. Обнялись, перецеловались.

— А уж царь-государь не забудет нашей верной службы, — говорил дьяк Битяговский, стараясь придать своему зверскому лицу ласковое выражение, — меня в думные дьяки поставит и вас, молодцы, в стольники.

Уход стрельцов из Углича опечалил Михайлу Нагого. Он утешался только тем, что стрельцы направлены в Серпухов. Значит, думал он, татары двинулись на Русь и скоро подойдут к Оке. Из Москвы от верных людей вести приходили в Углич почти каждый день. Михайла Нагой знал, что главные русские войска стоят в Новгороде Великом, против шведского короля Юхана. В угличском дворце все было готово. По первому знаку из Москвы семейство Нагих с царевичем Дмитрием и царицей на четырех колымагах выедут в Сергиеву лавру, а потом, ежели захочет бог, и в Москву.

Дни стояли погожие, жаркие. Яблони в садах отцветали, осыпались, покрывая землю белыми лепестками. В огородах сажали рассаду капусты и готовили грядки под прочие овощи.

Утром в субботу 15 мая небо нахмурилось, накрапывал дождь.

Царевич Дмитрий проснулся нерадостный. Он капризничал, не хотел вставать и идти в церковь. Постельница Марья Колобова, ласково уговаривая, напялила на него кафтанчик с высоким воротничком, обула в козловые красные сапожки.

После Евангелия у старцев Кириллова монастыря царевич, как всегда, первый вышел на паперть и стал раздавать нищим милостыню.

Во дворе у церкви встретились дьяк Михайла Битяговский и Михайла Нагой.

— Почему на стенах дозорных нет?

— Не знаю, стрельцы по царскому указу ушли.

— Ты царский дьяк, должен мне деньги на сторожей дать.

— Запрошу Москву, тогда.

— Ежели что взять, так ты сразу хапнешь, а ежели дать, так и нет тебя. Два дня даю тебе сроку.

— Уж как будет.

Царевичев дядя был под хмельком. Он махнул рукой и поспешил в посад к веселой вдове на обед.

Царица Марья повела царевича Дмитрия наверх, во дворец. Последнее время, а особенно после приезда дьяка Битяговского в Углич, Марья Федоровна сделалась вдвойне осторожной и не спускала глаз со своего сына. Она не расставалась с ним ни днем, ни ночью, кормила его из собственных рук. Тайные доброжелатели из Москвы не раз предупреждали ее об опасности.

Время наступало обеденное. Слуги накрывали большой дубовый стол во дворце, носили наверх хлеб и холодные кушанья.

Царевич попросил квасу, а когда его принесли, неожиданно расплакался и долго не мог успокоиться.

— Перестань, Митенька, не плачь, глазки испортишь, — уговаривала мать. — Испей кваску сладенького, медового.

Царевич выпил квасу и снова захныкал.

— Государь Дмитрий Иванович, пойдем на двор, погуляем, — позвала царевича мамка, боярыня Василиса. — Глянь-ко, солнышко красное показалось.

Царевич посмотрел в окошко.

— Хочу гулять, — сказал он. — Матушка, дай мне орешков погрызть.

Боярыня Василиса Волохова взяла царевича за руку. Марья Федоровна хотела пойти с сыном, но вспомнила, что пришла телогрейщица с готовым шитьем и надобно его примерить.

— Оринушка, — крикнула она кормилице, — подь на двор, посмотри Митеньку… Орешков ему дай, а я приду скоро.

Царица во всем верила кормилице Орине, грудью вскормившей Дмитрия. Ее сын Баженка приходился молочным братом царевичу.

Царевич Дмитрий, мамка Василиса и кормилица Орина вышли из горницы в сени и спустились по лестнице к восточному входу и вышли в сад.

Яркое солнце ослепило царевича. А ведь только недавно шел дождь. Он с удивлением смотрел на зеленую траву, на синие купола соборной церкви, на высокую крепостную стену. Двор был пуст, люди сидели по домам. На угловой дозорной башне с шатровым верхом тоже никого не было, недавно стрельцов угнали на Оку. Несколько малых ребят возились невдалеке на солнечном припеке у церковной стены. За ними наблюдала Постельница Марья Колобова. Сегодня суббота, и от работ все освободились раньше обычного. Многие уже отобедали и завалились спать.

— Оринушка, — сказал царевич, не осилив крепкого орешка, — разгрызи, у меня зубки болят.

Из-за угла Константино-Еленинской церкви вышли дворцовые жильцы-родственники: Данила Битяговский, Осип Волохов и Никита Качалов. Они издали стали кланяться царевичу и приветствовать его радостными возгласами. Осип Волохов стал на голову и пошел по траве на руках. Данила Битяговский запел веселую песню. Никита Качалов сноровисто пританцовывал. Царевич развеселился, стал подзывать их к себе. Жильцы топтались на месте.

Не дождавшись, пока они подойдут, Дмитрий спустился с крыльца и подбежал к жильцам. Отсюда, где они стояли, ни игравших малых детей, ни постельницы Марьи Колобовой не было видно, закрывала церковь. Кормилица Орина бросилась за царевичем.

Данила Битяговский, Осип Волохов и Никита Качалов дружно в землю поклонились Дмитрию.

— Государь Дмитрий Иванович, давай в тычку поиграем, — поднявшись, выступил вперед Осип Волохов и вытащил из-за голенища большой и острый нож.

— Ты с ума сошел, болван! — закричала кормилица. — Вот узнает государыня про нож, велит она тебе палок всыпать.

Не обращая внимания на крики кормилицы, Волохов взял за руку царевича.

— Государь, у тебя новое ожерелье? — спросил он изменившимся голосом.

— Нет, старое, — подняв голову и улыбаясь, ответил Дмитрий.

И тут произошло неожиданное. Волохов взмахнул ножом и ударил царевича в горло. Однако твердый воротник кафтанчика, унизанный жемчугом, защитил его, нож ударил в жемчуг, соскользнул и вывалился из рук убийцы.

— Помогите! — закричала во весь голос Орина. — Помогите, убивают! — Она бросилась к царевичу, обняла его, закрыла своим телом. — Вскормленник, красавчик, сыночек мой! — причитала кормилица.

Она не понимала, что происходит. Сын боярыни Василисы Оська, свой жилец, хотел убить царевича. Она не сразу поверила своим глазам и даже подумала, что ошиблась. Однако острый нож, брошенный Оськой, лежал на земле.

— Запорют тебя, Оська, псари на конюшне и вас, дураки, вместе с ним! — попробовала припугнуть жильцов Орина.

Долговязый Осип Волохов испугался и убежал с княжьего двора. Исчезла боярыня мамка Василиса Волохова. Данила Битяговский и Никита Качалов оказались храбрее. Они кинулись на кормилицу. Данила Битяговский, коренастый и сильный, короткой палицей сильно зашиб ее. Орина омертвела, упала, но не выпустила из рук царевича.

Крики во дворе затихли, слышно было, как ворковали голуби на церкви.

Дмитрий молчал, ничего не понимая, и испуганно посматривал по сторонам черными глазами. Вряд ли мысль, что он живет последние минуты, пришла ему в голову.

Расправившись с кормилицей, Данила Битяговский вырвал из ее рук царевича и ударом поднятого с земли ножа полоснул ему горло. Кровь хлынула потоком из широкой раны.

— Царевичу в руку вложи нож, — закричал Никита Качалов, — как дьяк сказал.

Но и Битяговский растерялся, не смог вложить нож в руку убитого, а оставил его возле царевича.

Данила Битяговский и Никита Качалов, свершив убийство, бросились бежать.

По-прежнему молчалив и пустынен двор. Люди обедали в своих домах. Но мать, царица Марья, услышала вопли кормилицы. Словно разъяренная медведица, выбежала она на крыльцо и увидела своего сына окровавленного, бездыханного. Она бросилась к нему, целовала, ласкала его. Рядом лежала бесчувственная кормилица Орина.

Страшный вопль царицы нарушил обеденную тишину княжьего двора. Он привел в чувство кормилицу.

— Матушка царица, — подняв голову, сказала Орина, — они, они убили… Оська Волохов! — Однако все происшедшее казалось сном, она все еще не могла прийти в себя.

В это время из задних дверей дворца выбежала боярыня мамка Василиса. Обезумевшая царица Марья, увидев ее, ухватила из поленницы березовое полено.

На царицу Марью было страшно смотреть. Бледная, зубы ощерились, словно она хотела загрызть боярыню Волохову. Глаза обезумели, сделались блеклыми. В этот миг царица поняла, что жизнь кончилась для нее, не стало ни сыночка Дмитрия, ни близкой Москвы у ее ног, ни сытой, привольной жизни, ни милого дружка Богдашеньки. Нет, ничего нет. Темно и пусто.

— Твой Оська Митеньку зарезал, проклятая! Где ты была, пряталась? Ты все знала! — кричала царица, ударяя мамку поленом в голову. — Проклятая, сын твой зарезал вместе с выродком Битяговским!

— Не я, государыня, не я, милая, родная! — твердила Василиса, закрывая голову руками.

Прибежал Григорий Нагой, брат царицы. Он что-то жевал и вытирал рукой жирный рот.

— Бей ее, бей ее! — вопила бесновавшаяся царица. — Она, она, сын ее… Бей, бей!..

Григорий Нагой, не раздумывая, выхватил полено из рук сестры, стал лупить боярыню по чему ни попало: по голове, по бокам.

— Дайте мне сыск праведный! — хрипела Василиса. — Праведный сыск дайте!

Ударил набатный колокол в соборной церкви у Спаса. Ударили колокола в других церквах княжьего двора. На тревожный звон отозвались церкви Угличского посада.

Выломав ворота, в крепость ворвались посадские мужики.

Прибежал дворцовый лекарь. Второй брат царицы, Михаила Нагой, прискакал на княжий двор на неоседланном коне. Михайла был пьян, он тоже оторвался от веселого обеда.

Тревожный звон колоколов угличских церквей, а их было в посаде за полторы сотни, взбудоражил мужиков. Они думали, что во дворце пожар, принесли с собой багры, топоры, ушаты и крючья, но ни дыму, ни огня не было.

Мужики увидели тело царевича Дмитрия в луже крови. Услышали отчаянные крики матери-царицы.

Растолкав толпу посадских мужиков, к Константино-Еленинской церкви протискивался Михайла Битяговский. Он увидел боярыню Волохову в разорванной одежде и простоволосую, стоявшую перед царицей на коленях.

— Убивица, бейте ее! — кричала царица. — До смерти бейте!

Мужики набирались ярости, сжимали кулаки и глухо роптали.

— Прекратите самоуправство, — важно выступил вперед Михайла Битяговский. — Царевич сам набрушился на нож, от своих рук умер. Падучая приключилась… Кто приказал ударить сполох?

— Ты что с нами разговариваешь? — крикнул из толпы купец мясного ряда. — Ишь, дьявол страшный!

— Убивец! — завопила пуще прежнего царица Марья. — Он убивец!.. Люди! Он научил своего сына зарезать царевича.

Толпа грозно зашумела. Кого слушать: дьяка или царицу? Таких сомнений ни у кого не было: царское слово прежде всего.

Мужики, стоявшие рядом с дьяком, бросились на него, стали хватать за воротник, за бороду, тыкать кулаками в бока.

Дьяк зарычал, шевельнул плечами, вырвался и побежал к соборной колокольне. Он понял, что толпа не пощадит его.

Пономарь Константино-Еленинской церкви, по прозвищу Огурец, ударявший в набатный колокол, увидел, как вслед за дьяком бросились мужики с вилами и топорами. Когда пономарь догадался, что дьяк хочет спрятаться у него на колокольне, его взял испуг. «Мужики, — подумал он, — могут пришибить и меня». Посмотрев по сторонам, он задвинул засов.

Дьяк Михаила Битяговский, взбежав на колокольню, стал ломиться в дверь и кричать, чтобы ее открыли. Увидев, что спрятаться на колокольне он не сможет, а мужики бегут следом, дьяк спустился на землю с другой стороны и со всех ног бросился к брусяной избе. Задыхаясь, он вбежал в избу, закрыл за собой дверь на засовы. Посадские вмиг окружили избу. Подогреваемые воплями царицы, разломали сени, высадили двери, выбили окна.

Дьяка схватили в избе и выволокли на двор. Он был изрядно помят мужиками, кричал и корчился от страха. Лицо дьяка перекосилось, шрам стал лиловым, на лбу и на лице выступили красные бляшки. На дворе Михайла Битяговский разметал мужиков и снова побежал. И тогда высокий посадский с рыжей бородой швырнул топор в спину дьяка.

— И-их, держись, дьявол! — крикнул он.

Битяговский упал. Со всех сторон на него набросились мужики с вилами и топорами.

— Царева дьяка убиваете, сволочи! — хрипел Битяговский. — Подождите, узнаете, кто я!

К нему подскочил пьяный Михайла Нагой с молотком в руках. Он дрожал от ярости.

— Стойте, мужики, пусть скажет, кто научил его убивать царевича. Не своей же он поганой головой придумал. Ну, ты, говори… Бориска Годунов Юрьев день запретил христианам. Не можно теперь от худого поместника уйтить. Не хотел, чтобы царевич Дмитрий по-старому все оставил. — Михайла Нагой размахнулся и молотком ударил Битяговского по лбу.

— Скажи, кто научил? А не то живым не быть.

Нагой замахнулся снова.

Дьяк Битяговский поднял на разъяренного дядю царевича залитые кровью глаза.

— Державный правитель повелел… Тебе он тоже голову срубит. А Юрьева дня вам как своих ушей не видать.

— Не видать нам Юрьева дня! — закричали посадские мужики и казаки с барок. — Вишь, что царский дьяк сказал.

— Вот что нам правитель готовит! Мужики, слышите, что он сказал? — кричал про свое пьяный Михайла Нагой. — Борис Годунов повелел убить царского сына. Он сознался. Бей его! — И Нагой еще раз молотком ударил дьяка.

На мгновение Михайлу Битяговского со всех сторон облепили люди. Били кулаками, ножами, камнями. Когда они разошлись, царский дьяк был мертв.

Раздвигая толпу локтями, задыхаясь, к площади пробирался Ондрюшка Мочалов. Глаза его были широко раскрыты. Подобравшись к мертвому царевичу, он взмахнул руками.

— Митенька, хлопчик мой! — дико закричал Ондрюшка. — Митенька! — Он пальцем прикоснулся к кровавому ручейку, вытекавшему из-под тела царевича, и отдернул руку. — Убили Митеньку, ой-ой-ой! — снова закричал горбун. — Не уберегли царевича!

Окружавшие его посадские мужики, оравшие и вопившие, смолкли. Все смотрели на маленького вещуна в черной рясе.

— Убили! Я знал это, — лихорадочно, быстро заговорил Ондрюшка, ни к кому не обращаясь. — Боже мой, ведь я знал и не мог спасти. Звери, звери, звери…

— Кто убил царевича, ты знаешь, Ондрюшка? — спросил, приблизясь, богатый извозчик Копыто, сосед горбуна.

— Борис Годунов, правитель… Не сам убил, а повелел и деньги дал. И она, она, ведьма безрогая, — Ондрюшка указал дрожащим пальцем на боярыню Волохову, стоявшую на коленях, — главная закоперщица. И сын ее Оська Волохов, и меньшой Битяговский, и племянник Никита Качалов — они царскую кровь пролили. Я слышал, как седни у меня, у хлева, шептались: горло-де надо перехватить. Я-то думал, они овцу хотят порешить, а они на Митеньку замахнулись.

— Где они, злодеи, Ондрюшка, не знаешь ли? — спросил сосед, извозчик.

— Двое в приказной избе схоронились, третий у Битяговского в доме на печь залез. Я видел, как они с княжьего двора бежали. А главный меж ними Борис Годунов. Слуга царский на господина своего руку поднял. Ищите всех, кто царевича убил!

Посадские мужики побежали искать жильцов.

Михайла Нагой с окровавленным молотком подошел к Василисе Волоховой:

— Кто велел царевича убить? Говори, ведьма!

Боярыня-мамка увидела смерть.

— Правитель Борис Годунов, — всхлипывала она, — повелел убить царевича, а мы, что ж, мы люди маленькие, подневольные. Пощадите!

— Кому повелел?

— Дьяку Михайле Битяговскому и мне. Пощадите, помилуйте…

— Ведьма!

Михаил Нагой замахнулся молотком.

Дядя Андрей Нагой схватил его за руку.

— Оставь, не убивай. Она великому государю Федору Ивановичу должна поведать, кто на брата его, царевича, руку поднял. Бориске головы не сносить.

Михайла вздохнул, опустил руку, вытер пот со лба.

— Твоя правда, пусть живет.

— Убивцы, убивцы! — снова раздались крики.

Верный слуга Василисы Волоховой из сострадания надел ей на голову свою шапку. Для женщины не было большего позора, чем быть на людях без платка или шапки. Посадские с воем ринулись на него, смяли, проломили череп дубиной, сбили с головы боярыни шапку.

На площадь перед Константино-Еленинской церковью посадские приволокли Данилу Битяговского и Никиту Качалова, их нашли в приказной избе. Вольные казаки с барок привели упиравшегося, рыдавшего во весь голос Оську Волохова. Царица повелела его умертвить.

— Миленькие, родименькие, не убивайте! Я не хотел царевича сгубить, отказывался, — выкрикивал он, — повелели мне… Мамка приказала! — Он вырвался из рук и кинулся в церковь Спаса.

Мужики кинулись за ним. Оська обхватил деревянный столб, поддерживающий церковные своды, и отчаянно вопил о спасении. Мужики с трудом оторвали крепкие руки от столба и выволокли его на площадь, кинули на землю и стали избивать на глазах у матери. Истопник Васюк Щелин пожалел Оську, бросился, лег на него, закрыл своим телом, чтобы не забили до смерти. Васюка убили тут же, над Волоховым.

Заступился за своего шурина племянник дьяка Битяговского, Никита Качалов. Убили Никиту Качалова. Когда забивали насмерть Данилу Битяговского, он назвал еще несколько человек. Приволокли и этих людей и растерзали на площади. Посадские люди все прибывали на княжий двор. Вольных людей — казаков со стоявших на Волге барок и лодок — прибывало и прибывало. Зашумели среди народа сказанные Битяговским и Михайлой Нагим страшные слова о Юрьеве дне. Нагие, поднявшие на ноги людей колокольным звоном, не могли остановить разгоревшиеся страсти. Начинался мятеж.

Андрей Нагой, дядя царевича, перепугался и послал гонца за архимандритом Вознесенского монастыря отцом Феодоритом, главной духовной властью в Угличе.

Тем временем десяток мужиков побежали грабить двор Михайлы Битяговского. Разнесли избу и конюшни, вывели и разобрали по рукам лошадей. Из погреба выкатили бочки с пивом и медом. Питье выпили и разлили на землю, а бочки переколотили. Жену дьяка Овдотью ободрали и простоволосую вместе с дочерьми Дунькою и Манькою поволокли на княжий двор.

— Бей их, чего смотришь? — закричали со всех сторон.

— Пожалейте, родненькие! — вопила Овдотья. — Помилуйте деточек невинных.

— Гадючье отродье теперя жалеть нечего!

Толпа окружала семью дьяка Битяговского все плотнее. Люди размахивали кулаками и вилами. Смерть была совсем близко.

— Дорогу, дорогу! — закричали мужики, те, кто стоял ближе к Никольским воротам. — Святые отцы едут!

Несколько здоровенных монахов расчищали дорогу архимандриту Феодориту и игумену Савватию. Они вместе служили обедню в Вознесенском монастыре. Услышав колокольный звон и получив призыв Андрея Нагого, сели на крестьянскую телегу и примчались на княжий двор.

Из толпы показался высокий, могучего сложения Феодорит в полном праздничном облачении.

— Стойте, безбожники! — раздался его бас. — Стойте, вам говорю!

Он поднял двумя руками серебряный крест над головой. За ним выступал старенький седовласый игумен Савватий.

Жена дьяка Овдотья и дочери Дунька и Манька вырвались из рук посадских и спрятались за спины святителей.

— Прекратить звон! — распорядился архимандрит. — Немедля прекратить!

Рослый рыжий монах бросился на колокольню Спаса. Другой прыгнул в телегу и погнал лошадей в посад.

Архимандрит подошел к убитому царевичу Дмитрию, поднял лежавшую на нем царицу Марью. Несколько мгновений он смотрел на мертвое тело, перекрестился.

— Пойдем, матушка, — вздохнув, сказал он и, бережно поддерживая под руку царицу, повел ее во дворец.

Набатные колокола перестали звонить, наступила страшная тишина. Мятеж прекратился как-то сам собой. Тела повинных в убийстве царевича Дмитрия посадские бросили в яму, вырытую за стеной крепости, и зарыли без отпевания. Землю на могиле затоптали ногами.

Мужики, учинившие самосуд, расходились, понурив головы, с тяжестью на сердце, медленно, словно нехотя. Крестясь на церковные кресты, чесали потные затылки.

Гроб царевича Дмитрия, убранный цветами, поставили в церковь Спаса. Распластавшись возле гроба, неутешно плакала его мать Марья Федоровна.

Царицыны братья Михайла и Григорий и дядя Андрей Нагой собрались в церковном приделе на совет. И было о чем подумать. После смерти царевича Дмитрия, наследника московского престола, положение семейства Нагих резко ухудшилось. Из родственников будущего московского царя, перед которыми заискивали и которых побаивались, они превратились в незнатных и небогатых придворных.

Убит царский дьяк, лицо правительственное, высокое. Убиты еще тридцать человек. Как посмотрят в Москве на такое самоуправство? По голове не погладят, конечно… Но ведь убит наследник престола царевич Дмитрий! В Москве скажут, надо бы убивцев повязать и отправить в разбойный приказ, там бы разобрались.

А теперь придется Нагим принять на себя удар, придется держать ответ за убитых. Андрей Федорович Нагой, будучи умнее своих племянников, все ясно себе представил.

— Бориска Годунов нам не простит, — сказал он. — Посадские мужики его виноватили в смерти царевича. Он-де приказывал. Да Юрьев день поминали вовсе не к месту. Вот что страшно. И ты, Михайла, и ты, Григорий, об этом кричали. Нам всем — ссылка и опала, а царицу Марью вовсе в монастырь постригут.

— Дьяк Битяговский сам имя Борисово назвал.

— Он мертвый, а с мертвого спросу нет.

— Мамка Волохова жива осталась.

— Продажная баба, скажет — с перепугу назвала. Да что нам сейчас пререкаться. Надо думать, как далее быть… Надежда на моего духовника Богдана. Святой отец не солживит перед богом. Эх, не уберегли наше счастье, что теперь делать?!

— Одно спасение, — подумав, продолжал Андрей, — письмо написать царю Федору Ивановичу. И чтоб это письмо кто-либо из наших друзей ему прочитал.

— Дмитрий Шуйский, — вступился Михайла, — прочтет великому государю. Он Годунова во как ненавидит, хоть и родственник… Пиши, Григорий, ты грамоту знаешь. Отвезет в Москву Суббота Протопопов, верный человек.

* * *

Угличский стряпчий Суббота Протопопов, пожилой, грузный мужчина, ночевал в гостинице Сергиево-Троицкого монастыря. По дороге погода стояла сходная, местами дождь, местами солнце. Монахи еще ничего не знали о смерти царевича Дмитрия, и Суббота Протопопов не стал рассказывать, молчал, словно в рот воды набрал.

Среди обитателей лавры разговоры ходили о деяниях новоявленного патриарха всея Руси Иова. Говорили о правителе Борисе Годунове. Некоторые славили его, другие ругали. Новгородский купец, ночевавший вместе с Протопоповым, рассказал о диковинном звере, зовомом слоном, что прислала английская королева в подарок царю Федору Ивановичу. Ночь прошла спокойно. Как и дома, отчаянно жалили клопы и щекотали пятки тараканы, объедая загрубевшую кожу. Но уставший с дороги человек не обращал на это внимания.

Проснувшись утром, Суббота ощупал зашитое в шапке письмо, умылся, похлебал из большой чаши вместе со всеми, кто ночевал в гостинице, жидкую овсяную кашу. Расплатившись, он вышел на двор.

Монастырские служки подвели коня. Стряпчий похлопал его по бокам, погладил шею и, взгромоздившись в седло, тронул поводья.

До Москвы оставалось ехать немного, и к вечеру он надеялся быть на улице Варварке, на своем подворье.

В посаде, лепившемся у монастырских стен, Суббота Протопопов, остановившийся у харчевни, выпил чашу хмельного меда и повеселевший поскакал по накатанной ямской дороге.

На десятой версте стряпчий встретил всадников, скакавших из Москвы. Они были в кольчугах и вооружены саблями и самопалами.

— Кто таков, откуда? — остановив Протопопова, спросил воин в серебряном орленом шишаке.

— Из Углича, стряпчий царевичев.

— Из Углича?! Постой, постой. Эй, ребята, этот человек из Углича скачет!

Всадники окружили Субботу Протопопова.

— С нами поедешь. Великий боярин Борис Федорович Годунов повелел всех, кто из Углича едет, к нему приводить, — властно сказал старшой.

Стряпчий Протопопов досадовал, что назвался, но сделать ничего не мог.

Всадники повернули к Москве. Окруженный слугами Годунова, стряпчий Протопопов двинулся к престольному городу. Ехали быстро, коней не жалели.

Дорогой Протопопов не сказал ни слова, да его и не спрашивали.

Правитель Борис Годунов получил известие о смерти царевича Дмитрия еще вчера поздно вечером. Он долго молился богу. «Ты ведь знаешь, господи, — говорил правитель, — какие беды постигли бы нашу землю после смерти царя Федора Ивановича. Дмитрий молод, за него управляли бы Нагие, люди глупые и темные. Пока Дмитрий приходил в разум, государство распалось бы от смуты и неустройства. Его разорвали бы на части враги земли московской — польский король и шведский и крымский хан. Все они отхватили бы по куску русской земли, и не осталось бы, господи, Москвы, заступицы православной веры, и разрушилися бы православные церкви… А ежели придется мне воспринять царское место, построю по всей русской земле сотни божьих домов…»

Но за молитвами правитель не забывал дело. Наступало тревожное время. Надо быть ко всему готовым. Как отзовется Москва на смерть наследника? Обойдет ли его стороной народная молва или свяжет его имя с убийством? Могут снова поднять голову присмиревшие враги. Борис Годунов не спал всю ночь, готовясь к грядущим событиям. Он советовался со своей женой Марьей Григорьевной, с некоторыми верными людьми и ждал вестей.

Правитель принял Субботу Протопопова, не откладывая ни минуты. Когда гонца привели в кабинет, Борис Годунов стоял у стола, зажав в кулак свою черную бороду, грозно нахмурив брови.

— Зачем ехал в Москву? — строго спросил он.

— Послал Михайла Нагой, — ответил стряпчий. Смутное ожидание чего-то страшного, что должно случиться, не покидало его ни на мгновение.

— Письмо вез?

— Письмо государю Федору Ивановичу.

— Давай! — Правитель протянул белую руку. На каждом его мясистом пальце сверкали перстни.

Суббота Протопопов колебался только один миг. Он распорол подкладку у шапки и вынул бумагу.

— Царевич Дмитрий убиен. С сего света к богу отошел, — сказал стряпчий и заплакал. — Принял заклание от руки изменников своих.

— Не верю… Ахти, какое горе! — воскликнул Борис Годунов. — Ты врешь, злодей! Не уберегли младенца! Кто мог его убить?

Правитель выхватил письмо и долго шевелил губами. В грамоте он был слаб. Суббота Протопопов стоял молча, боясь пошевелиться.

— Так, — произнес Борис Годунов. Он открыл дверь в соседнюю горницу и сказал: — Войди, Андрей Петрович!

В комнате появился окольничий Клешнин.

— Нагие письмо великому государю сочинили, — произнес правитель прерывающимся, будто от горя, голосом. — Великое несчастье приключилось, преставился царевич… Лжа! — вдруг крикнул он, сделав страшное лицо. — Царевич Дмитрий сам набрушился на острие, от своей руки пал, а Нагие совсем иное придумали… Не уберегли царевича, а вину на других свалили! Государева дьяка и ближайших его бесстыдно оклеветали в убиении царевича Дмитрия, взволновали народ, злодейски умертвили невиноватых… Страшное дело в Угличе учинилось!

Борис Годунов замолчал, устремив тяжелый, недобрый взгляд на Протопопова.

— Спроси-ка у стряпчего дворцового, как и что в Угличе приключилось, как царевич в падучей болезни сам на нож набрушился.

Клешнин сделал шаг к Субботе Протопопову и размашисто ударил его кулаком. В кулаке была зажата железка. Вылетели зубы, брызнула кровь… Стряпчий упал на колени.

Глава сорок третья

ОН ВИДЕЛ МНОГО БУРЬ И МНОГО ЯСНЫХ ДНЕЙ

Казачий отряд Васьки Чуги, одного из атаманов гетмана Косинского, расположился на отдых в дубовом лесу. Из замка князя Константина Острожского до казачьего лагеря всадник мог добраться за один день. Здесь атаман должен был ждать Степана Гурьева с товарищами и вельможного пленника.

По дороге казаки нападали на замки и хутора шляхтичей, сжигали королевские крепостные грамоты. Многие дворяне безропотно присягнули на верность гетману Косинскому. Иные яростно сопротивлялись; таких казаки уничтожали, грабили их имущество, разрушали дома. Восставшие крестьяне мстили своим панам и, вооружившись рогатинами и косами, уходили в лагерь гетмана Косинского.

Наступил вечер, в лесу темнело быстро. Смолкли птицы в кустах. Пятеро казаков повели лошадей на водопой к небольшой речке, тихо переливавшей холодные струи в лесной чаще. Красными пятнами засветились костры на поляне. Возле костров расположились казаки: кто тихо разговаривал, кто готовил себе еду…

Атаман Васька Чуга, уставший за день, завернулся в овечий кожух и сразу уснул.

Когда зажглись все звезды над головами казаков, из лесной чащи раздался волчий вой. Это подавали знак дозорные. На волчий вой бросился сотник Головня с десятком вооруженных людей. Вскоре они возвратились вместе с двумя босыми мужиками в грязной, оборванной одежде. У костров казаки стали их допрашивать:

— Что вам треба?

— Нам бы атамана.

— Зачем?

— Да уж так, дело есть. Без дела зачем тревожить.

Сотник Головня разбудил Ваську Чугу. Атаман приподнялся на локтях и слипавшимися со сна глазами долго рассматривал мужиков.

— Ну, я атаман, — сказал он басом.

— Челом до пана атамана.

— Челом.

— Совсем озверел пан Коганец, — сказал высокий мужик со шрамом на лбу, — никакой жизни не стало.

— Мужиков и баб смертным боем бьет, а пожитки отнимает, что понравилось, к себе на двор тянет, — добавил второй. — Нету такого у вас права, говорит, чтобы свое иметь. Все ваше — мое.

Василий Чуга совсем проснулся и стал слушать внимательно.

— Мы терпели, — продолжал мужик, — но сегодня не стало терпенья.

— Что так?

— Пан наш бабу на кол посадил.

— Бабу?! Быть того не может!

— Так есть, — подтвердил мужик.

— За что?

— Несогласие ему оказала, морду расцарапала.

— А мужики?

— Мужики заступились, дак он пятерых застрелил, а завтра всех перепороть посулился. Вот и пришли мы к вашей милости. Заступись. Слыхали, вы за простой народ.

В сердце Василия Чуги закипал гнев.

— Далеко до вашего пана?

— Да верст семь, а может, восемь.

— В замке живет?

— В замке. Да мы ворота откроем.

Атаман немного помолчал, почесал в затылке.

— Подымай ребят, — прогудел он дозорным, — да без шума.

Лагерь зашевелился. Казаки вскакивали, хватались за оружие. Привели лошадей.

— По коням! — раздалась команда.

Казаки выехали из леса. Две сотни всадников медленно двигались вслед босоногим проводникам. На второй версте атаман велел посадить мужиков на запасных лошадей.

Пан Иван Коганец, дворянин из старого русского рода, в прошлом году принял католичество и стал называться Яном Коганецким. Три его сына учились в иезуитской академии в Вильне. Дочь вышла замуж за польского шляхтича и принесла ему в приданое огромное поместье на Волыне. Пан Коганец одевался так, как одевались в Кракове и Варшаве, говорил по-польски и русского простого мужика за человека не считал. В этот день пан изрядно выпил хмельного и, едва зашло солнце, улегся спать. Проснулся он от сильного толчка в бок. Выкатив воловьи глаза, он первое мгновение молча смотрел на четверых казаков, стоявших возле кровати.

— Как посмели войти без зова? — опомнившись, спросил пан Коганец.

— Одевайся, выходи на двор, тебя атаман кличет, — сказал сотник Головня.

— Быдло, пся крев, геть вид силь!..

— Он еще ругается! А ну возьми его, хлопцы, таким, как есть.

Двое казаков кинулись на пана Коганца, скрутили ему руки. Пан кричал на весь дом, звал слуг, но никто не откликнулся на его вопли. Получив хорошую затрещину от сотника, он замолчал и, склонив голову, покорно пошел вместе с казаками в единой рубахе, без пояса и порток. Босые ноги его были уродливы, необычно белы, пальцы кривые, с мозолями. Удушливый запах от потных ног ударил в нос казакам.

На крыльце панского дома высился атаман Василий Чуга в синем жупане, затянутый красным поясом и в синеверхой барашковой шапке. Внизу, на дворе, стояли казаки и мужики. Факелы в руках казаков горели ярким светом.

— Ты пан Коганец?

— Да, я, — негромко ответил пан.

— Ты сменил православную веру на римскую и насилуешь своих крестьян делать тако же?

Пан Коганец молча рассматривал густо заросшее волосами лицо атамана.

— За что ты посадил на кол жинку Катерину?

Опять пан Коганец не ответил ни слова.

— Говори, злыдень! — Атаман размахнулся и ударил пана огромной ладонью по щеке. Голос его охрип от ненависти. — Говори, или я…

— Она меня ударила, — едва слышно ответил Коганец, — посмела поднять руку на своего пана.

— Хорошо, — задохнувшись от ярости, сказал атаман. — Покажи, где она.

Пан Коганец сошел с крыльца и, прихрамывая, двинулся к задворью, где стояли конюшни и хлева.

— Вон она, баба, — показал пан длинным пальцем на что-то белое, едва видное в темноте.

— Огня! — крикнул атаман.

Казаки принесли факел. Колеблющееся красное пламя осветило женщину в длинной белой рубахе, посаженную на кол. Женщина открыла глаза и шевельнула губами, словно желая что-то сказать.

— Люди, спасите! — услышал Васька Чуга слабый голос, идущий как будто из-под земли.

— Это Иван, муж Катерины, — выступил вперед кто-то из мужиков, — вон он, его пан в землю зарыл.

Все обернулись. Казак с факелом подошел к стене мазанного глиной хлева. Из темноты выступила человеческая голова, торчавшая из навоза. Совсем белое лицо. Черные волосы стояли торчком.

— Спасите, спасите! — хрипела голова.

— Гетман Косинский велит брать присягу на верную службу с панства украинных земель, — медленно, останавливаясь на каждом слове, сказал атаман Чуга. — Но тебя, пан Коганец, за твои зверства над людьми наш светлый гетман не возьмет в свое подданство. Ты зверь, а не человек. Приказываю вам, мужики, своего пана запереть в дом и сжечь, как диавола, как отступника от православной веры… А сначала возьмите все, что хотите, из панского дома и из его имущества. Разделите между собой. Так велит гетман Христофор Косинский.

Толпа зашевелилась, радостно загалдела.

Пан Коганец стоял, молча потупив глаза в землю. До его сознания еще не дошел страшный смысл сказанных атаманом слов. Он не пошевелился. Его любимая охотничья собака подошла к нему, обнюхала и стала лизать его босые ноги.

— Надо вырыть из земли мужика, — возвысил голос атаман. — А Катерина… Бог ей поможет. — Он подумал, перекрестился, вынул из-за пояса пистоль, насыпал на полку пороха и, сделав несколько шагов к живой еще, страдающей женщине, выстрелил в голову. — Похоронить с попом, честно.

Мужики стали креститься, бабы заплакали.

Трое поселян подошли к голове, торчавшей из земли, и заработали лопатами.

— Не теряйте времени, мужики, выносите панские пожитки из дома, — сказал атаман. — Укажите нам слуг, которые вас обижали.

Мужики и бабы побежали в панский дом. Оттуда выносили сундуки, ковры, посуду, дорогую одежду и складывали за воротами в кучу. Из хлевов и конюшен вывели коров, лошадей, волокли овец. Кричали перепуганные куры и гуси.

В пустой дом привели пана Коганца. Когда он понял, что его сожгут и что он умрет страшной смертью не когда-нибудь, а сейчас, он завыл, протяжно, дико. Казаки связали ему руки и ноги и положили на кровать.

— Нехай ему мягче перед смертью будет, — сказал сотник Головня.

И на дворе вопили и стонали. Мужики и казаки расправлялись с панскими слугами, отличавшимися своей жестокостью. Их пороли мокрыми узловатыми веревками. Отсчитывали по двести ударов.

— Коли живы будут, — сказал атаман, — поостерегутся впредь мучить людей. Не жалейте веревок, хлопцы.

Панский дом обложили со всех сторон сухим хворостом. Факельщики подожгли его. Деревянный дом запылал сразу.

Огонь осветил странным светом все предметы, находившиеся поблизости. На деревянной стене различалась каждая трещина, каждый сучок. Стоявшие у дома деревья освещались, будто ярким солнцем. Чернели стволы и сучья, зеленели листья. Озаренные пожаром листья казались безжизненными, будто смотрели на них сквозь синее стекло.

Позади дома загорелись скирды прошлогодней соломы, и в небе возник четко обрисовавшийся высокий колодезный журавль.

Огонь разгорался все сильнее. Листья на деревьях стали скручиваться, задымились. Поднялся ветер, это огонь с силой втягивал в себя воздух. Завертелись и взлетели кверху сухие листья и соломинки.

— Смотри, смотри! — раздался чей-то голос.

Из открытой двери дома выскочили две крысы с дымящейся шерстью и заметались в траве.

Долго еще раздавались из дома истошные вопли пана. Потом крыша обрушилась, и он замолк.

Пожар стал стихать. Гудение воздуха ослабело. Чуткое ухо атамана уловило в отдалении волчий вой.

— Грицко и ты, Олесь, скачите к лесу, — прислушавшись, сказал атаман. — Там наши от князя приехали.

Казаки прыгнули в седла и помчались к черневшему невдалеке лесу. После яркого огня пожара ночь казалась совсем темной.

А за спиной по-прежнему полыхало зарево.

Совсем близко снова раздался тревожный волчий вой.

Всадники придержали коней и прислушались. Волк завыл в третий раз.

— Ответь, Грицко, ты умеешь, — сказал сотник.

Грицко приложил ладони ко рту и завыл. Получилось так похоже, что лошади шарахнулись в сторону.

— Откуда? — крикнул сотник.

— От старого князя! — раздалось в ответ.

— Подъезжай!

Пятеро всадников приблизились к казачьему разъезду.

— Где атаман?

— На пожаре.

— Что горит?

— Панский дом.

— Пидемо к атаману.

Казаки поскакали к пожарищу. Атаман встретил их на дороге:

— Привезли князя?

— Нет, не удалось. Едва сами от погони ушли. Морского атамана мертвого привезли. Ему голову саблей порубили.

Василий Чуга заметил на одной лошади неподвижное тело, прикрученное веревками, и молча сошел с коня.

Отбросив холстину с лица Степана Гурьева, он поцеловал товарища. Вглядевшись в знакомые черты, вспомнил беседы в Сольвычегодске, в Холмогорах и на острове Надежды. Прямой и честный, отзывчивый к чужому горю, Степан Гурьев всегда старался делать добро людям и никогда не забывал человека униженного и оскорбленного.

— Эх, Степан, Степан, добрая ты душа, неугомонный человек! — тихо вымолвил атаман. — Прощай, друг, теперь только на том свете свидимся.

Усевшись в седло, Василий Чуга заметил высокого человека в черной одежде, сидевшего на белой лошади.

— А это кто?

— Иезуита перехватили — как бешеный скакал. Мы увидели пожар и смекнули, что утек от вас святой отец. Будь он проклят, враг божий! Вот мы…

— Молодцы, хлопцы. Мы его расспросим, погреем. Озяб небось, святой отец, ночи холодные?

Иезуит, худой и длинный, как палка, тревожно бросал глазами туда и сюда.

— Я духовник пана Коганецкого. На мне святой сан, меня трогать нельзя, — ощерившись, сказал он.

— Можно. Возьмите его, хлопцы, — гулко отозвался атаман.

— Я скакал к пану Янушу Острожскому, — злобно сказал иезуит. — Если бы не перехватили меня казаки, князь вас всех на колья! Князь Януш хороший католик.

— Вот так всегда. Вас пожалей, а вы нас не пожалеете. Будем умнее, святой отец. — Атаман махнул своей ручищей. — А вы расскажите, почему старого князя не захватили, — обернулся он к казакам. — Пойдемо до хаты.

В избе топилась печь. Хозяйка, пожилая женщина в холщовой одежде, подкладывала в огонь хворост. Посреди избы на подстилке из соломы стоял человек, чья голова недавно торчала из земли. Две старухи обмывали горячей водой с голого тела налипшую грязь. Мужик громко плакал, сотрясаясь в ознобе.

— Дайте ему горилки, — войдя в избу, сказал Василий Чуга. — Может, полегчает. Как тебя кличут, человек?

— Иван Кисель, — сказала хозяйка.

Федор Шубин отцепил от пояса флягу и подал голому мужику. Иван Кисель сначала замотал головой, однако взял флягу в руки и, прижав горлышко к губам, выпил все, не переводя духу.

Старухи вытерли насухо мужика, надели на него новый, остро пахнущий бараном кожух и осторожно усадили на лавку.

— Сожгли мы твоего пана, — посмотрев на него, сказал атаман Чуга. — Отомстили зверюге за тебя, Иван Кисель, и за твою жинку, а тебя казаком сделаем. Тебе повезло, человече, кабы не мы, живого бы черви съели.

Иван Кисель молчал. Он подвергся испытанию, превышающему человеческие силы, и все еще не пришел в себя.

Василий Чуга уселся за стол, посадил рядом с собой Федора Шубина и казаков.

— Рассказывай, человече, — сказал он мореходу, — про все, что в замке случилось.

Федор Шубин рассказал, как они вместе со Степаном Гурьевым проникли в замковую церковь, как связали князя Константина Острожского, как приволокли его на галерею к верхнему оконцу…

— Степан Гурьев спас меня от смерти, — склонив голову, сказал Шубин, — а сам погиб… В замке подняли тревогу. Сотни вооруженных слуг бросились за нами в погоню. Если бы не резвые кони, не уйти от смерти.

— Мы во всем виноваты, — вступил в разговор седоусый казак, — поздно знак подали. Трут подмочили, огней не могли зажечь.

— Видно, бог так захотел, — сказал Шубин, — а вашей вины нет. — Он долго еще рассказывал притихшим казакам про свой неудавшийся поход.

Утром казаки собрались ехать в Киев. От панского дома, от конюшен и хлевов остались только головешки и пепел. С казаками уходили восставшие крестьяне. Им роздали панское оружие и панских лошадей. Иван Кисель тоже собрался ехать. Оружие и коня он получил в подарок от самого атамана.

— Добрый будешь казак, — сказал Василий Чуга. — Не одному пану придется от тебя плакать. Жалеть их не будешь?

— Не пожалею, атаман, — отозвался Кисель. — Не пожалею.

И самому атаману сделалось не по себе от его тяжелого, неподвижного взгляда, полного ненависти.

Перед самым отъездом Василий Чуга подозвал Федора Шубина.

— Третий день пошел, как помер Степан, похоронить его надо, — сказал атаман, посмотрев на тело морехода, привязанное к седлу.

— Нет, нет, довезем до Киева, — заволновался Шубин. — Перед смертью Степан свою волю сказал, просил его похоронить в Киеве, у церкви Петра и Павла. И пусть его поп Иоанн отпевает.

Степан ему перед смертью ничего не успел сказать, но Шубин не мог оставить своего друга.

* * *

Второй месяц сидел гетман Христофор Косинский в Киеве. В садах давно отцвели и вишни и яблони. На пашнях колосились пшеница и ячмень.

По приказу гетмана в разные стороны выезжали казачьи сотни. Казаки не разбирали, панский ли замок или королевский, все одинаково громили и жгли, а шляхтичей под страхом смерти заставляли приносить присягу гетману Косинскому.

Казачьи наезды совершались всё дальше и дальше на запад от Киева. И в Подолии атаманы творили много зла шляхтичам. Особенно доставалось поместьям самого князя Константина Острожского. Князь пытался остановить гетмана. С окрестными старостами он выступил против казачьего войска, но был разбит наголову и бежал в свой замок.

Гетман Косинский нагнал страха на князя, и Константин Острожский изо всех сил старался внушить королю и сейму, что опасность грозит всей Речи Посполитой. Он требовал от королевского сейма свидетельства, что, несмотря на его предупреждения, правительство не починило крепости в Киеве и Белой Церкви, а потому он и не ответствен за убытки, причиненные казаками.

Особенно волновало князя Острожского необычное поведение гетмана Косинского. В прежних наездах казаки, как правило, занимались только грабежом. Но по приказу гетмана казаки не только разрушали замки шляхтичей, но вынуждали дворянство присягать ему. Королевские бумаги, дающие право на жизнь и смерть крестьян, казаки сжигали и объявляли крестьянам свободу.

В конце июня в день святого Якова свершилось то, чего ждал гетман. Из Москвы в Киев приехал посол царя Федора Ивановича и привез царскую грамоту.

Царь Федор Иванович снизошел к просьбам гетмана Косинского и принял под свою высокую руку украинные приднепровские земли. Он обещал и порох, и пушки, и другие военные припасы. В своем царском титуле Федор Иванович назвал себя в грамоте царем Запорожским, Черкасским и Низовским. Посол привез из Москвы для войны деньги, а в подарок гетману Косинскому и его атаманам — дорогие сукна.

Степана Гурьева похоронили в Киеве на кладбище при церкви Петра и Павла. Поп Иоанн отпевал его.

На дубовом кресте, поставленном на могиле, было написано: «Русский мореход Степан Гурьев».

Глава сорок четвертая

ОБОЙДЕШЬ ДА ОГЛАДИШЬ, ТАК НА СТРОГОГО КОНЯ СЯДЕШЬ

Допрос Субботы Протопопова дал очень много. Борис Годунов понял, что убийство царевича прошло далеко не гладко. Не смерть Михайлы Битяговского и остальных заговорщиков встревожила правителя. Главная опасность состояла в том, что убийцы царевича назвали его имя. Из княжьего двора в Угличе из уст в уста имя Бориса Годунова пойдет по всей русской земле. Борис Годунов поднял руку на царевича Дмитрия. Прежде всего слухи достигнут Москвы. А в Москве все еще много врагов у правителя. Правда, они притаились, притихли, но весть об убийстве наследника их расшевелит.

Смерть царевича Дмитрия открывала Борису Годунову дорогу к самым верхам земной власти. Однако радоваться было рано. События в Угличе могли обернуться самым неожиданным образом.

— Что делать? — спросил Борис Годунов у окольничего Клешнина, только что закончившего допрос стряпчего Протопопова.

Одежда царского дядьки была забрызгана кровью.

— Надо закрыть дороги в Углич. Никого не впускать и не выпускать.

— Поднять стрельцов?!

— Да, государь, пять сотен конных.

— Кого в начальные?

— Царского стольника Ваську Окулова, — быстро ответил Клешнин, заботясь о своей старшей дочери. — Лучше не сыщешь.

— Добро. Пусть стрельцы сегодня выходят. Готовь царский указ. Скажешь Ваське Окулову — пусть все дороги закроет, и чтоб без моего приказа и собака из Углича не убежала. А где Семен Нагой со своими стрельцами?

— Сидит в Серпухове по царскому приказу.

— Добро. Что надобно еще?

— Для разбора дела надоть умных людей послать. Сыск надобен. По тому сыску должно выйти, будто царевич сам на нож набрушился, от своей руки помер.

— Да уж так.

— Для сыска дьяка надо назвать.

— Думный дьяк Елизар Вылузгин — верный человек, — сказал правитель.

— Так, так, Борис Федорович, а от боярской думы — Василия Ивановича Шуйского. Пусть возглавит сыск, — предложил Клешнин. — Против тебя он не пойдет, побоится. И все сделает, как нам надобно. У князей Шуйских норов скользкий, и деды и прадеды таковыми были. Хотят Шуйские тебя, Борис Федорович, чужими руками изничтожить, а сами не тронут. Князь Василий Иванович наособицу: хитер и труслив и совести в нем нет нисколько, однако умен. С другой стороны, думные бояре ему поверят. И от посадских мужиков московских он не обижен.

Борис Годунов вспомнил последний разговор с князем Василием Шуйским, вспомнил его клятвы и обещания и все же решил не сразу.

— Добро, пусть Шуйский. Но он будет хорош, ежели с ним поедет верный человек… Вот что, Андрей Петрович, с князем Шуйским поедешь ты. Уж ты с ним сладишь. А с другого конца — опять боярам лестно: Григорий Нагой — твой тесть. Обещай ему что хочешь, лишь бы помог. Выручи, Андрей Петрович, сочтемся, чай, не чужие.

— Поеду, — сразу решил Клешнин. — Одно страшно: ежели святители угличские супротив пойдут. Наслушались они разговоров от Нагих, от царицы Марьи и будут для сыска вред чинить.

Борис Годунов с пренебрежением махнул рукой.

— Я умолю патриарха Иова послать своего человека по делу царевича, он рот попам зажмет… Не медли, Андрей Петрович, готовь царские указы.

Клешнин исчез, тихо притворив дверь. В церквах зазвонили к вечерне. На столе прозвенели часы, подарок королевы английской. Борис Федорович все еще не мог успокоиться: решалось дело всей его жизни. Он быстрым шагом вышагивал от стены до стены кабинета. Сыск в надежных руках. «Но как быть с погребением царевича? — вдруг молнией пронзила его новая мысль. — Везти тело в Москву невозможно. С телом царевича приедут Нагие. Они соберутся все, поднимут вой и крик. Особенно опасна царица Марья. Все недруги встанут на их сторону, будут мутить народ. Надо хоронить в Угличе. Но тогда как быть с царем Федором? Он захочет проститься с братом. Поехать в Углич? Опять нельзя. Ежели царь Федор приедет в Углич, сыск пойдет по-другому. Обвинят меня… — Борис Годунов остановился, вытер ладонью пот, выступивший на лбу. — Похороны! А я не подумал, забыл!»

Ему припомнилось, как царевича Ивана, убитого отцом Иваном Грозным, привезли из Александровой слободы. Вельможи, бояре, князья, все в черных одеждах, несли гроб с телом царевича в Москву. Царь шел за гробом до самой церкви Михаила Архангела, где среди предков был похоронен царевич Иван. Там место и царевичу Дмитрию.

Что делалось в Москве в те дни! Плач и вой стоял на площадях и улицах. Весь народ был на ногах, все теснились к Ивановской площади, где хоронили царевича. Полки стрельцов, вся царская охрана не могли навести порядок в Москве… А ведь тогда был жив Грозный царь. А теперь? И Борис Годунов представил себе, как все произойдет в Москве на похоронах царевича Дмитрия. Нагие постараются, уж они отведут душу. И вряд ли похороны окончатся благополучно для правителя. Толпа слепа во гневе и возбуждении. Посадских подучат, и они раздерут в клочья неугодных, как это было недавно в Угличе. И еще Юрьев день!

— Нет, — сказал громко Борис Годунов и притопнул ногой. — Нет! Не будет похорон в Москве. Царевича похоронят в Угличе. А царя Федора лекаря не пустят на похороны. Он совсем слаб, и даже в колымаге путь в Углич ему не под силу. Надо уверить всех, что поездка в Углич убьет царя… Но богомольный Федор упрям в церковных делах и стоит всегда на своем… Только патриарх Иов поможет его уговорить. Да, да, патриарх Иов.

Правитель выбежал из кабинета и, оттолкнув телохранителей, зашагал на патриарший двор.

17 мая пять сотен стрельцов на серых в яблоках конях под началом царского стольника Васьки Окулова поскакали в Углич. На следующий день в приказной колымаге, запряженной четверкой лошадей, выехали в Углич Василий Шуйский, окольничий Андрей Клешнин и думный дьяк Елизар Вылузгин. Следом в отдельной колымаге черного цвета, с намалеванными на ней золотыми крестами выехал на похороны царевича митрополит Геласий, назначенный патриархом Иовом.

Патриарх Иов уверил царя Федора Ивановича, пребывавшего в большом горе, что хоронить царевича Дмитрия приличествует на своем уделе, в Угличе, в церкви Спаса, возле которой он умер. От имени отечества он просил великого государя поберечь себя ради всех русских христиан и не ездить в Углич на похороны. Патриарх благословил царя Федора на богомолье в Сергиеву лавру к празднику троицы.

— А сделается со здоровьем твоим, государь, лучше, — говорил патриарх, — вместе поедем в Углич и помолимся над могилой царевича.

Царь спрашивал совета у шурина Бориса Федоровича, у жены Орины и у многих ближних бояр, и все советовали ему внять просьбе патриарха.

* * *

В Кремле ударил главный, тысячепудовый колокол Москвы. Он висел на деревянной колокольне, что против царского дворца.

Великий государь и царь Федор Иванович выехал в Сергиеву лавру. Он недомогал последние дни, ослаб и идти на богомолье пешком, по своему обычаю, не мог. Царь много плакал, вспоминал любимого брата Дмитрия, к нему во дворец проникали тайные слухи об убийстве царевича.

Со вторым ударом колокола из кремлевских ворот проскакали гонцы на белых конях, с барабанами. Следом прошел на рысях передовой стрелецкий отряд. Немного поотступя, ехала царская колымага на высоких колесах. Ее тащили двенадцать серых лошадей. За царской золоченой колымагой покатились повозки ближних бояр, прошел конный стрелецкий полк. С отъездом царя из Москвы забот у правителя поубавилось, однако он чувствовал себя тревожно. Он знал, что Федору Ивановичу со всех сторон нашептывали о страшном заклании царевича Дмитрия.

В Угличе осталось много людей, знавших, как умер царевич. Вдовая царица Марья собирала возле себя недовольных и обиженных.

На второй день после отъезда царя Федора Ивановича в Москву прискакал Андрей Клешнин. Соскочив у приказной избы со взмыленного, тяжело поводившего боками коня, он сразу направился к правителю.

— Борис Федорович, беда! Вдовая царица Марья уговорила Федора Ивановича после троицына дня ехать в Углич.

— Для чего?

— Хочет великий государь сыск сам учинить.

— Думай, что делать, Андрей Петрович, — всполошился правитель. — Времени мало, завтра канун троицы… А как сыск, все ли по-нашему выходит?

— Выходит по-нашему, да греха много… — с тоской в голосе ответил Клешнин. — Понять не могу, зачем дьяк Битяговский велел таким ножом… Подле мертвого царевича нож нашли, тяжелый и острый. Разве таким ножом ребятишки играют? Сам ведь знаешь, нож-то за острие взять надобно.

— Где тот нож?

— Вот. Утаил я его, Борис Федорович. — Клешнин вытащил из-за голенища большой охотничий нож. — И рана на глотке широкая, немного — и напрочь голова бы отлетела.

Борис Годунов взял нож и сунул его в стол. Взглянул на похудевшее, изменившееся лицо Клешнина.

— Ладно, Андрей Петрович. Ты отдохни, домой наведайся и обратно поедешь в Углич. Я тут сам справлюсь.

Правитель, крестясь, подошел к иконам, опустился на колени и с чувством прочитал молитву. Вернулся к столу, вынул нож, посмотрел на него, покачал головой, снова спрятал и стал думать, как отвести новую беду.

Долго горел свет в кабинете Бориса Годунова. Всю ночь по вызову правителя приходили и уходили многие люди. Только с рассветом он отправился к себе домой.

В полдень 24 мая загорелся колымажный двор в Москве. Ударили в набат на башнях Белого города. Ветер быстро разносил огонь.

Черный дым над Москвой был виден за многие версты. В несколько часов сгорела Арбатская улица, Никитская, Тверская, Петровская, весь Белый город, все Занеглиненье и стрелецкие слободы.

Тревожно звонили в колокола московские церкви. Многие горожане остались без крова и без имущества. Плач и вопли раздавались на огромном пожарище.

Правитель Борис Годунов по случаю пожара отправил гонцов к царю Федору в Сергиеву лавру с мольбою вернуться в Москву. А сам деятельно помогал погорельцам. Многим обещал построить дома. Многим раздавал деньги и льготные грамоты.

Народ дивился щедрости Бориса Федоровича Годунова.

На второй день троицы царь Федор Иванович в Грановитой палате выслушивал доклады бояр о пожаре в Москве.

Царь сидел на высоком престоле, бледный, осунувшийся. Рядом стоял Борис Годунов без шапки, смиренно и благоговейно.

В Москве наступил жаркий июнь. Дни стали еще длиннее, а ночи укоротились. Сегодня по росе, до восхода солнца, кремлевские садовники косили траву у царского дворца. К вечеру трава подсохла, и царь Федор Иванович, открыв окна, жадно вдыхал запахи свежего сена.

После скорбной вести о смерти младшего брата Дмитрия государь несколько дней плакал и молился. Он не знал, кому верить и что делать. Шурин Борис Годунов внушал ему о нечаянной смерти от судорожной болезни: наткнулся на нож, проткнул горло.

Однако он слышал и другое. Говорили, будто помер Дмитрий от злого умыслу. Вспоминали дьяка Битяговского, которого он послал в Углич строить каменную церковь. Перед царем вставало страшное лицо дьяка. Неужели убили братца?.. За что, маленького, невинного?! И царь снова принимался плакать. Страшно и тоскливо было ему во дворце. Даже царица Орина не могла унять слезы.

Три дня назад любимая карлица Федосья, оставшись с ним наедине, всхлипывая и потряхивая колокольцами, сказала: «Братца твоего в Угличе по приказу Бориски Годунова убили. Вот те крест», — и перекрестилась три раза. А вчера стольник Ванюшка Мерцалов долго рассказывал ему, что и как произошло в Угличе, и по всему выходило, что царевич пал от злой руки.

И тогда царь Федор Иванович в первый раз за свое царствование проявил твердость: велел позвать правителя и при многих придворных строго спросил:

— Кто убил царевича Дмитрия?

— Царевич сам на нож набрушился, я поведал тебе, великий государь.

— Видел я сон страшный, — схитрил царь. — Видел, как убивали младенца Дмитрия подлые люди. Не иначе, как господь бог мне правду указывает.

Борис Годунов не сразу нашел что сказать.

— Что повелишь, великий государь? — покорно склонил он голову.

— Пусть патриарх Иов и святители разберут дело на освященном соборе, и как скажут они, так тому и быть! — Царь произнес эти слова связно и разборчиво.

— Хорошо, великий государь! Святители разберут. Дело страшное. Царская кровь пролилась!

Федор Иванович повелел призвать патриарха Иова.

Первосвященник русской церкви явился во дворец важный, медлительный. Его сопровождали два митрополита — Ростовский и Крутицкий. Убранство одежд патриарха и митрополитов сияло золотом и драгоценными каменьями. Патриарх благословил царя Федора Ивановича, а потом и всех собравшихся.

Два года назад стараниями Бориса Годунова митрополит Иов был избран и посвящен в патриархи. Выходы первосвященника происходили с лампадою, с пением и звоном. В будни он носил клобук с серафимами и крестами обнизными, мантии объяринные и всякие иные с полосами. Ходил с крестом и жезлом, а ездил на шести конях…

— Отче святый, — сказал царь, приняв святительское благословение, — обсуди на освященном соборе страшное дело о смерти царевича Дмитрия. Как все произошло, от чего помер царевич.

Патриарх пристукнул посохом и поклонился:

— Обсудим, великий государь.

— Разреши, государь, слово молвить, — попросил, выступив вперед, митрополит Крутицкий Геласий.

Федор Иванович повернул к нему бледное, похудевшее лицо и молча кивнул.

— Объявляю тебе, государь, что вдовая царица Марья вину признала. В день моего отъезда из Углича призвала меня к себе и говорила, что убийство Михайлы Битяговского и жильцов — дело грешное, виноватое, и молила смиренно донести ее челобитную до государя, чтоб государь бедным червям Михайле Нагому с братьями в их вине милость оказал…

Присутствовавшие в палате бояре и дворяне переглянулись и потупили взоры. Что-то несуразное и непонятное сказал митрополит. Какую вину признала царица Марья? Уж не в смерти ли царевича?! Нет, не могло так быть.

Митрополит закончил речь и, шурша ризами, поклонился. Царь долго стоял с открытым ртом. Он старался понять, что сказал митрополит Геласий. Почувствовав боль в груди, он отпустил всех и позвал лекаря: «Они убили царевича Дмитрия! — билась в голове царя Федора неотступная мысль. — Зарезали, зарезали!»

Борис Годунов из Грановитой палаты вышел с просветленным лицом. Теперь все придет в порядок, все займет свое место. Окончатся страхи и подозрения. На патриарха Иова правитель надеялся крепко. Не будь его, вряд ли он решился бы на страшное дело. «Я защищал престол и божьего помазанника царя Федора Ивановича, — успокаивал себя правитель, — и бог простит меня. Защищая престол, оборонял и свою сестру царицу Орину. Нагие, прикрываясь Дмитрием, хотели свергнуть законного царя и захватить власть… Я только защищался».

На следующий день патриарх Иов поднес Федору Ивановичу решение освященного собора: «Да будет воля государева. Мы же удостоверились несомнительно, что жизнь царевича прекратилась судом божьим. Что Михайла Нагой есть виновник кровопролития ужасного. Михайла Нагой государевых приказных людей, дьяка Михайлу Битяговского с сыном, Никиту Качалова и других дворян, жильцов и посадских людей, которые стояли за правду, велел побить напрасно, за то, что Михайла Битяговский с Михайлом Нагим часто бранился за государя, зачем он, Нагой, держал у себя злого ведуна Ондрюшку Мочалова и других ведунов. За такое великое изменное дело Михайла Нагой с братьею и мужики угличские по своим винам дошли до всякого наказания. Но сие дело есть земское, ведает оное бог и государь, в руке державного опала и милость. А мы должны единственно молить всевышнего о царе и царице, о тишине и благоденствии народа».

Прослушав доклад, Федор Иванович перекрестился и заплакал. В бога и отцов церкви он верил незыблемо, однако братца Дмитрия ему было жалко.

— Теперь, — сказал он Борису Годунову, — поступай как знаешь. Я на все согласен.

Правитель, как всегда, передал дело боярской думе. Обычно он поступал так. Если кто заслуживал опалу, но мог быть прощен, того миловали и писали в указе: «Государь прощает из уважения к просьбе конюшего боярина Бориса Годунова». Кого осуждали на казнь, о том писали по-другому: «Так приговорили бояре, князь Федор Иванович Мстиславский со товарищи». В подобных случаях о Борисе Годунове не вспоминалось.

Так поступил Борис Федорович и на этот раз. Выполняя царский указ, боярская дума готовила виноватым тяжкие наказания.

* * *

Правитель Годунов редко присутствовал при допросах, но сегодня случай был из ряда вон выходящий. Допрашивали Михайлу Нагого, упрямо твердившего об убийстве царевича Дмитрия.

Борис Федорович спустился в подземелье, когда все было готово к пытке и Михайла Нагой стоял голый до пояса, со связанными назад руками. Дело тайное, государево, и лишних людей в пытошной не было. Окольничий Клешнин сам сидел с пером в руках. Палач Никита в расчет не шел, язык ему вырвали давно, лет десять назад.

Борис Годунов быстрым шагом прошел мимо Нагого. И все же успел заметить посиневшие, с разбухшими венами руки узника, затянутые веревкой. Правитель опустился в деревянное кресло, в котором не раз сиживал Иван Васильевич Грозный.

— Здравствуй, Михайла Федорович, — сказал он, усевшись поудобнее.

— Здравствуй, ежели не шутишь, — глухо отозвался Михайла Нагой. — Здравствовать нам, Нагим, как видно, не приходится.

— По розыску ты виноват. Расскажи все, как было. Как вы, Нагие, не уберегли царевича и он набрушился на нож и помер от своей руки. Ежели правду скажешь, всем вам милость от меня будет.

— Царевич Дмитрий не сам набрушился на нож, его зарезали убивцы, — твердо сказал Нагой. — Я буду целовать на том крест. Пусть приведут сюда патриарха. Приведите патриарха.

— Еще что скажешь?

— Мамка боярыня Василиса Волохова говаривала, что по твоему, Борис Федорович, велению убит царевич.

Окольничий Клешнин поперхнулся слюной. Оглянулся, пальцами убрал обгоревший фитиль. Затрепетало пламя, заколебались тени по стенам.

— Прочти, что сказала Волохова. — Правитель повернулся к окольничему Клешнину.

— «Царевич упал на землю в падучей и набрушился на нож», — четко и твердо прочитал Клешнин. — «А ежели я что иное говорила, то токмо под страхом смертной казни. Михайла Нагой хотел мне молотком голову разбить, замахнулся было… а молоток тот тяжек, поболее пяти гривенок».

— Что скажешь, Михайла Федорович? Смотри, будем ломать тебя на дыбе.

— Лжа, все лжа, убили царевича. Рана широкая, во все горло. Ты ведь видел, Андрей Петрович. Скажи, разве от своей руки такую рану ребенок мог сделать?

— Читай еще, что Василиса Волохова сказала.

— «На Афанасия Афонского ночью приехал в Углич князь Андрей Шуйский. Собрались они: Михайла, Григорий и Андрей Нагие да князь Шуйский в верхних палатах. Пили они вино, упились и промеж себя говорили. И сказал им князь Шуйский тако: „Везите царевича Дмитрия в Москву и верных людей с собой берите. Колокольным звоном царевича Москва встретит, и быть ему на царском престоле, а царя Федора Ивановича с царства долой…“ Пьяные они громко говорили, а я под дверью стояла и слышала».

— Что скажешь теперь, Михайла Федорович? — спросил правитель.

Михайла Нагой долго молчал. По лбу потекли ручейки пота и залили глаза.

Узник мотнул головой, стряхивая едкий пот.

— Молчишь? — В голосе Бориса Годунова послышалось злорадство. Однако правителя заговор теперь не тревожил. Царевича Дмитрия не стало, и все рассыпалось само собой. Страшно прослыть убийцей царевича.

— Лжа… Может, и говорили что по пьяному делу, не помню теперь. — Нагой вспомнил клятву на иконе. — Нет, таких разговоров не было, солживила проклятая баба.

— А ежели твой брат Григорий и дядя Андрей вину признают и на том будут крест целовать… и жильцы признают, что ты их в Москву звал, тогда как?

— Лжа, все лжа, — твердил Михайла.

— Смотри, кости вывернем — другое заговоришь.

— Пытай не пытай, говорить буду правду.

— Послушай, Михайла Федорович, в остатный раз добром говорю. Ежели ты скажешь правду о том, как Нагие не уберегли царевича и он на нож набрушился, никого не трону. В Москве по-прежнему будете жить либо в Угличе, как захотите. Царице Марье в почете жить до конца дней своих. Денег дам и земли отмерю вдоволь… А не скажешь, я расправу учиню, какой прежде не видано было. За царскую кровь младенца никого не пожалею. Всех, кто на княжьем дворе был в тот день, всех на плаху. Царицу в монастырь, а вас, братьев, в ссылку, в Сибирь соболей ловить.

— Что ты говоришь, Борис Федорович, побойся бога!

— Вы царевича не уберегли, а для отвода глаз и своего спасения царского дьяка Битяговского убили. Ты своей рукой убил, — возвысил голос Борис Годунов. — Бога я боюсь, поэтому и расправлюсь с вами за кровь сына помазанника божьего.

— Лживый ты человек, Борис Федорович.

— Вы, Нагие, противу царской власти мятеж в Угличе учинили. Колокольным звоном народ подняли…

Борис Федорович загорелся и готов был говорить долго.

— Хочешь, я тебе всю правду выложу? — прохрипел Михайла Нагой, ворочая налитыми кровью глазами.

— Правду? Говори. — Борис Федорович сошел с кресла и сделал несколько шагов к узнику.

Михайла почувствовал запах розового масла от ухоженной бороды правителя.

Михайла Нагой — человек с неистовым, необузданным нравом. Звезд с неба не хватал, но был честен и всегда стоял за справедливость. Он понял, что правитель хочет оправдать себя в глазах Москвы, хочет отвести от себя подозрения в убийстве царевича Дмитрия. Михайла Нагой знал, что Нагие проиграли в страшной игре за царский престол и теперь предстоит жестокая расплата. Была надежда на защиту сестры, царицы Марьи, но теперь и она испарилась. Осталась ненависть к правителю Годунову, укравшему у Нагих будущее.

В Угличе ни у кого не было сомнений в виновности Бориса Годунова. Духовник семейства Нагих написал грамоту, где многие именитые горожане свидетельствовали против правителя. Но когда приехали в Углич князь Василий Шуйский, Клешнин и митрополит Крутицкий Геласий, все пошло шиворот-навыворот. Духовник стал говорить другое, а за ним отреклись от прежних слов и многие горожане. «Бориска перехватил наше письмо к царю Федору Ивановичу, — думал Михайла. — Он лезет из кожи, чтобы погубить всех нас, Нагих, убрать со своей дороги».

И вот он, Нагой, шурин царя Ивана Грозного, стоит со связанными руками перед истинным убийцей царевича Дмитрия.

«Пусть меня пытают, пусть грозят смертью, я не отступлю и буду твердо стоять против злодея. Боже, помоги мне, — молил Михайла, — держать правду и не поклониться Годунову».

Страшная ненависть красной пеленой закрыла глаза Нагого.

— В Углич по царскому указу для бережения Дмитрия четыре приказа стрельцов наряжено, три конных и один пеший, так ли, Борис Федорович? — сказал Нагой, едва ворочая языком от душившей его злобы.

— Ну, так что ж от того?

— Так, говоришь, а когда в набат ударили, ни одного стрельца в кремле не оказалось. Ведомо тебе?.. Знаю, что замыслил, кровопивец. Царевича Дмитрия заколоть, ударить в набат, свалить все на недосмотр Нагих. Ты хотел, — выпучив кровянистые глаза на правителя, хрипел Михайла, — весь род Нагих самосудом извести. Так ведь, так, злодей? Стрельцов-то перед тем ты в Серпухов увел, мешали они тебе на стенах.

Лицо Бориса Годунова исказилось.

— Увел, чтобы вы, Нагие, в Москву по заговору противу великого государя стрельцов не привели. Давно про ваши изменные дела нам известно! — Правитель, не сдержавшись, со злобой ткнул кулаком в лицо царского шурина. — Вздерни его, Никита, да поучи плетью, авось поумнеет.

Палач рванул за веревку, переброшенную через блок. Руки за спиной Михайлы поднялись вверх. От боли он выгнулся вперед. Никита навалился на веревку всем телом, и руки у Михайлы вывернулись из суставов, и сам он с остановившимся взглядом повис над землей. Ноги его безжизненно болтались всего в шести вершках от кирпичного пола.

— Слушай, Михайла Федорович, — сказал Клешнин, — ежели ты признаешь, что царевич Дмитрий от своей руки помер, пытать дальше не будем.

— Убийца Бориска Годунов! — тонко сказал Нагой, тяжело дыша. — Убийца, убийца!..

— Начинай! — крикнул Клешнин.

Взяв со стола плеть с костяной ручкой, Никита расставил пошире ноги и, размахнувшись, стеганул Михайлу вдоль спины.

Рот Нагого перекосился от боли.

— Признаешь? — опять спросил Клешнин.

— Нет.

— Поласкай маленько, Никита… Ну, как теперь, признаешь?

Михайла замотал головой.

* * *

Царский дядька Андрей Клешнин продолжал угличское розыскное дело о том, как царевич сам на нож набрушился.

В Москву под строгой охраной привезли Андрея Федоровича Нагого и Григория Федоровича. Взяли кормилицу Орину Тучкову с мужем в железа. Везли в Москву бережно, чтоб с дороги не утекли и дурна над собой не учинили. Привезли в Москву для допроса еще многих угличских дворян и посадских людей.

Дело затеял правитель большое, и конец был страшный. Около двух сотен дворян, жильцов и угличских посадских людей казнили смертью. Другим отрезали языки, заточили в темницы. И остальные посадские люди пострадали: многих отправили в Сибирь и заселили ими город Пельм. Братьев Нагих правитель отправил в дальнюю ссылку. Вдовую царицу Марью насильно постригли и отвезли в монастырь святого Николая на реке Выксе. Бесследно исчезли кормилица Орина Тучкова с мужем.

Древний богатый город Углич опустел и заглох. Всех угличских людей правитель Борис Годунов наказал будто бы за расправу над царскими приказными чиновниками.

Жену Овдотью и дочерей дьяка Битяговского Дуньку и Маньку правитель наградил деньгами и поместьем. Мамка боярыня Василиса Волохова избежала наказания. Главная виновница и ответчица, не уберегшая от смерти царевича Дмитрия, получила в награду от Бориса Годунова деньги и богатые земли. Она была им обласкана, попала во дворец в число придворных царицы Орины.

Кинутые в яму и в гневе затоптанные ногами мужиков тела дьяка Битяговского и товарищей его были вынуты, отпеты в церкви и похоронены с великой честью.

* * *

Вскоре после событий на уделе в Угличе русскую землю постигли тяжелые испытания. Крымский хан Казы-Гирей, зная, что русские войска стояли против шведов в Новгороде и Пскове, напал на Москву.

26 июня прискакали гонцы с вестью о ханском нашествии. Более ста пятидесяти тысяч конных воинов двигались к Москве, обходя крепости и не отвлекаясь на грабежи. Наступление хана было стремительным, и московские воеводы не успели собрать достаточно войска у берегов Оки. Решено было дать сражение под стенами Москвы. Столица была объявлена на осадном положении. Снова возникла опасность пожара.

Монастыри Даниловский, Новоспасский и Симонов превратились в крепости. Построены деревянные стены за Москвой-рекой. Между Калужской и Серпуховской дорогами, в двух верстах от Москвы, горожане соорудили гуляй-город.

Русские войска под началом князя Федора Ивановича Мстиславского расположились против села Коломенского. 3 июля хан перешел Оку под Тешиловым, переночевал в Лопасне и двинул свои орды прямо к Москве. Он расположился у села Коломенского, против русского стана, и, не дав передохнуть своим воинам, бросил их в атаку.

Москва наполнилась пушечной пальбой. По всем церквам служили молебны. И старый и малый забрались на крепостные стены и смотрели на небывалое зрелище.

Сражение длилось весь день. Много полегло русских воинов, а еще больше татар. Хан Казы-Гирей занял село Воробьево и с горки наблюдал за битвой. Облако пыли скрывало сражавшихся пеших и конных. С поля битвы доносился треск ломающихся копий и стук мечей.

Храбро сражался с врагом Богдан Яковлевич Бельский, прощенный и обласканный Борисом Годуновым.

К вечеру битва утихла. Главные русские силы все еще не выступали, укрывшись за стенами гуляй-города. Всю ночь гремели московские пушки.

Устрашенный яростным сопротивлением русских воинов и тяжелыми потерями в своих войсках, хан Казы-Гирей не выдержал и за час до рассвета бежал от Москвы.

Московские воеводы под праздничный звон всех колоколов бросились в погоню за ханом, по пути захватывая лошадей и пожитки, брошенные бежавшими в страхе татарскими войсками. Хан Казы-Гирей за сутки добежал до Оки и, увидев за собой передовые силы русских, кинулся в реку, оставив на берегу свои шатры и повозки.

Русские войска гнали крымчаков до города Тулы и дальше, взяли много пленных и имущества. Сам хан едва спасся от плена. Он ночью прискакал на телеге в Бахчисарай раненый, а воинов его вернулось в Крым менее одной трети.

Поход Казы-Гирея оказался бедствием для татар и удачей для правителя. Главную заслугу в победе над ханом царь Федор признал за своим шурином Борисом Годуновым. Однако и все царские воеводы были щедро награждены. Никто из простых воинов не обойден наградой.

Царь Федор Иванович велел объявить по всей русской земле и в чужих землях, что бог даровал победу над ханом радением и промыслом правителя.

На укрепленном месте, где московское войско стояло против хана, воздвигнут монастырь, названный Донским, и построена церковь.

Однако простой русский народ потерпел тяжкое поражение. Озаренный военной славой, правитель Борис Годунов запретил свободный переход крестьян в Юрьев день от одного поместника к другому, закрепостив их за дворянством на вечные времена. Боголюбивый и тишайший царь Федор Иванович, как всегда, поддержал шурина, обратив в рабство своих многочисленных подданных, русских мужиков.

Крестьяне по-прежнему спасались бегством от безжалостных насильников. Люди бежали на Дон к вольным казакам и в сибирские земли, скрываясь в непроходимых лесах и болотах. Отмена Юрьева дня переполнила чашу терпения, усилила брожение в крестьянских умах и подготовила почву для народных восстаний.

В Москве по-прежнему властвовал царский шурин Борис Годунов. Всесильный дьяк Андрей Щелкалов от дел отошел и вскоре постригся в монахи.

* * *

Гетман Христофор Косинский одержал много побед, разорил и сжег много замков. Жестоких к своим крестьянам панов и несогласных принять присягу он уничтожал без всякого сожаления.

Действия гетмана Косинского взбудоражили польское государство. Несколько дней заседал сенат в Варшаве. Король Сигизмунд приказал Константину Острожскому собирать «Посполитое рушение» в воеводствах Киевском, Броцлавском и Волынском и направил к нему венгерские наемные войска. Сборным местом стал город Константинов, там находился старый князь Острожский. В Подолии шляхетские отряды собирал сын князя Януша. Сам Януш Острожский собирал войско под Тернополем.

Вскоре королевское войско было готово, начальство над ним принял князь Януш. Старый князь Константин после покушения на его свободу все еще не мог оправиться от слабости.

Гетман Христофор Косинский со своим войском стоял в Острополе. Первые стычки были удачными для казаков. В конце зимы произошла решительная битва. Сначала люди князя Януша с робостью атаковали гетмана Косинского и даже стали обращаться в бегство. Но князь пустил вперед тяжелую венгерскую конницу и копейщиков. Казаки не устояли и бросились в крепость. Их преследовали и убивали до самых ворот. Шляхтичи захватили у казаков двадцать шесть пушек и почти все хоругви.

Гетман Косинский с остатками войска затворился в крепости, но, не надеясь защитить ее и видя приготовления шляхты к штурму, повел переговоры, закончившиеся договором о прекращении восстания.

Однако, несмотря на договор, гетман Косинский не сложил оружия. Он снова собрал в Запорожье казачье войско и двинулся к Черкассам, где в замке сидел воевода Александр Вишневецкий. Снова гетман послал гонцов к царю Федору Ивановичу с просьбой о помощи.

Оставив позади войско, идущее сухим путем и по реке, гетман с отрядом в несколько сот человек вошел в Черкассы. Там Христофора Косинского предательски убили слуги воеводы Вишневецкого.

Оставшиеся без гетмана казаки ушли на Днепр, за пороги. С ними ушли атаман Василий Чуга и мореход Федор Шубин.

Так закончилась первая крестьянская война против помещиков-шляхтичей, возглавленная гетманом Косинским.

Война оставила глубокий след в народной памяти и послужила началом крестьянских войн против своих поработителей.

Примечания

1

Юрьев день отмечался 26 ноября. С давних времен крепостные уходили от своего хозяина за неделю до Юрьева дня и неделю после него. В более позднее время обычай стал законом.

2

Автор обращает внимание на отправку четырех стрелецких приказов в Углич для охраны царевича Дмитрия. Однако в материалах следствия по поводу его смерти стрельцы как свидетели не упоминаются.

3

В одной копейке две деньги.

4

Принято считать, что стоимость рубля в XVI веке была приблизительно в семьдесят раз выше, чем в XIX веке.

5

Покрутились — нанялись.

6

24 июля.

7

Самоедами русские мореходы называли в XVI веке ненцев.

8

Тюдоры — фамилия английской королевской династии.

9

Кудес — бубен.

10

22 августа.

11

5 сентября.

12

Носошник — гарпунер.

13

Юрово — стадо.

14

Ратовище — деревянная ручка.

15

В описываемые времена Норвегия была датской провинцией.

16

17 декабря.

17

5 июля.

18

Сыновец — племянник.

Content

Константин Бадигин

Глава первая ГЛАЗА У НЕЕ СЕРЫЕ, ВОЛОСЫ РУСЫЕ, НОС ПРЯМОЙ, ПАЛЬЦЫ НА РУКАХ ДОЛГИЕ

Глава вторая ЛУЧШЕ ХЛЕБ С ВОДОЙ, ЧЕМ ПИРОГ С БЕДОЙ

Глава третья ПОВАР ВЫСМАТРИВАЛ В КИПЕЖЕ РАССОЛА, КОГДА В НЕМ РОДИТСЯ СОЛЬ

Глава четвертая НОВЫЙ ЦАРЬ, НОВЫЕ ПОРЯДКИ

Глава пятая СУЩЕСТВУЮЩИЕ ЖЕ ВЛАСТИ ОТ БОГА УСТАНОВЛЕНЫ

Глава шестая ПОДЛЕ ЧЕЛОВЕКА ВСЕГДА БЕС ВЕРТИТСЯ

Глава седьмая ТОЛЬКО ЕМУ, ОКАЯННОМУ, ИМЕНИ ЦАРСКОГО НЕТ, А ВЛАСТЬ ВСЯ В ЕГО РУКАХ

Глава восьмая НЕТ НИЧЕГО ТАЙНОГО, ЧТО НЕ СТАЛО БЫ ЯВНЫМ

Глава девятая КТО БЬЕТ, ТОТ ЛУЧШЕ, А КОГО БЬЮТ ДА ВЯЖУТ, ТОТ ХУЖЕ

Глава десятая ЧИСТЫХ ПОСТАВЬ В ОДНУ СТОРОНУ, НЕЧИСТЫХ — В ДРУГУЮ

Глава одиннадцатая КАК ВОЛКА НИ КОРМИ, А ОН ВСЕ В ЛЕС СМОТРИТ

Глава двенадцатая БОГУ МОЛИСЬ, А К БЕРЕГУ ГРЕБИСЬ

Глава тринадцатая УЖ ЕЖЕЛИ ТЕБЕ ОН УГОДЕН, ТО МНЕ И ПОДАВНО

Глава четырнадцатая КАКИМ ОБРАЗОМ ГОСУДАРЬ ДОЛЖЕН ИСПОЛНЯТЬ СВОЕ СЛОВО

Глава пятнадцатая БОГАЧЕ СТРОГАНОВЫХ НЕ БУДЕШЬ

Глава шестнадцатая НА ВСЯКУЮ БЕДУ СТРАХА НЕ НАБЕРЕШЬСЯ

Глава семнадцатая ВЕРХОМ ОНА ЕЗДИТ, КАК АЛЕКСАНДР, ОХОТИТСЯ, КАК ДИАНА, ХОДИТ, КАК ВЕНЕРА, ПОЕТ, КАК АНГЕЛ, ИГРАЕТ, КАК ОРФЕЙ

Глава восемнадцатая ДИАВОЛА СРЕДИ НИХ ВРОДЕ НЕ БЫЛО, А СМРАДОМ ЕГО ДЫШАЛИ

Глава девятнадцатая ГРЕХ ДА БЕДА НА КОГО НЕ ЖИВУТ

Глава двадцатая ОДНАКО МЫ НЕ ЗАПРЕЩАЕМ НИКОМУ МИРНО ПРИХОДИТЬ В ВАШИ ЦАРСТВА

Глава двадцать первая ЧТОБЫ, НА ТО ГЛЯДЯ, ДРУГИМ БЫЛО НЕПОВАДНО

Глава двадцать вторая И ВСЯКОГО ЗВЕРЯ БЫЛО НА ТОМ ОСТРОВЕ МНОЖЕСТВО

Глава двадцать третья ОДОБРЯТЬ НЕ ОДОБРЯЮ И ВИНИТЬ НЕ МОГУ

Глава двадцать четвертая НА ВЕТЕР ПОЙДЕШЬ — ВО ЛЬДАХ БЕДЫ НЕ НАЙДЕШЬ

Глава двадцать пятая БЕДНЫЙ ЖДЕТ РАДОСТИ, А БОГАТЫЙ — ПАКОСТИ

Глава двадцать шестая ГРЕБЦАМ ПОВЕТЕРЬЕ, А КОРМЩИКУ В ЗУБЫ

Глава двадцать седьмая ТРИ ДОЧЕРИ ОПРИЧНИКА МАЛЮТЫ СКУРАТОВА

Глава двадцать восьмая Я К ЦЕЛИ ИДУ ТИХО И НЕ ПРЯМО, А ОКОЛЬНЫМ ПУТЕМ

Глава двадцать девятая ВСЯКИЙ СПЛЯШЕТ, ДА НЕ КАК СКОМОРОХ

Глава тридцатая ЗА НУЖНЫЕ СВЕДЕНИЯ НЕВОЗМОЖНО ЗАПЛАТИТЬ СЛИШКОМ ДОРОГО

Глава тридцать первая В МОРЕ ПО ТИШИ ВЕТЕР И ПО ВЕТРУ ТИШЬ

Глава тридцать вторая НА НЕБЕ БОГ, НА ЗЕМЛЕ ЦАРЬ, А НА МОРЕ КОРМЩИК

Глава тридцать третья И В КОРОБ НЕ ЛЕЗЕТ И ИЗ КОРОБА НЕ ИДЕТ

Глава тридцать четвертая ОТ ГРЕХА НЕ УЙДЕШЬ, ОТ БЕДЫ НЕ УПАСЕШЬСЯ

Глава тридцать пятая ДА ПРЕТЕРПИМ ЛУЧШЕ РАНЫ ПРИЯТЕЛЯ, НЕЖЕЛИ ЛАСКАТЕЛЬНЫЕ ЦЕЛОВАНИЯ ВРАЖЬИ

Глава тридцать шестая И НЫНЕ СИБИРСКОЕ ЦАРСТВО В ГОСУДАРЕВОЙ ВЛАСТИ

Глава тридцать седьмая НЕ ОСУЖДАЙ ПРОСТУПОК, НЕ ЗНАЯ, ПОЧЕМУ ОН СОВЕРШЕН

Глава тридцать восьмая НИКТО ЖЕ ПЛОТЬ СВОЮ ВОЗНЕНАВИДИТ, НО ПИТАЕТ И ГРЕЕТ ЕЕ

Глава тридцать девятая ВПЕРЕД НЕ ЗАБЕГАЙ, ЧТОБЫ ВОЛКИ НЕ СЪЕЛИ

Глава сороковая ЧТО ЗНАЕШЬ, ТОГО И ЗНАТЬ НЕ ХОЧЕТСЯ

Глава сорок первая ЧТО БУДЕТ, ТО БУДЕТ, А БУДЕТ ТО, ЧТО БОГ ДАСТ

Глава сорок вторая НЕ ДЕЛАЙ СВОЕГО ХОРОШЕГО, А ДЕЛАЙ МОЕ ХУДОЕ

Глава сорок третья ОН ВИДЕЛ МНОГО БУРЬ И МНОГО ЯСНЫХ ДНЕЙ

Глава сорок четвертая ОБОЙДЕШЬ ДА ОГЛАДИШЬ, ТАК НА СТРОГОГО КОНЯ СЯДЕШЬ

Примечания