Линдси Фэй

Злые боги Нью-Йорка

Моей семье, которая научила меня, что когда тебя здорово выбили из колеи, ты поднимаешься и идешь дальше – или поднимаешься и слегка меняешь направление.

Lyndsay Faye

The Gods of Gotham

Copyright © Lyndsay Faye 2012

© Посецельский А.А., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Летом 1845 года, после нескольких лет страстных политических дискуссий, город Нью-Йорк наконец создал полицейское управление.

Картофель, сельскохозяйственная культура, которая позволяет прокормиться с небольших наделов на неплодородных землях, уже давно стал главным продуктом ирландских арендаторов. Весной 1844 года «Сельскохозяйственный и садоводческий вестник» с тревогой сообщил, что заражение «какой-то плесенью» погубило посевы картофеля.

Неизвестны, как сообщила «Кроникл» своим читателям, ни причина заражения, ни способы борьбы с ним.

Эти два события навсегда изменили Нью-Йорк.

У бандитского братства есть свой язык, который понятен каждому из них, независимо от родного наречия или взрастившего их народа. Многие из этих слов и выражений, сохранив свой смысл, вошли во всеобщее употребление, посему для широкого круга читателей, особенно для тех, кто интересуется полицейскими сводками, стал необходим Vocabulum, или «Бандитский лексикон».

Джордж Вашингтон Мэтселл,

председатель Полицейского суда,

Начальник полиции Нью-Йорка, 1859

Избранные слова и выражения брызгального наречия[1]

Аид – еврей

Аутем – (от лат. autem) церковь

Башка – голова; пустоголовый, легкомысленный человек

Бене – (от итал. bene) хороший, отличный

Бережно – осторожно

Божья коровка – содержанка

Болтовня – разговор

Браток – мужчина

Вонять – бояться; испугаться

Вставить, вставиться – присоединиться. «Я вставлюсь в это дело вместе с ним»

Грязнуха – неряшливая женщина

Деревня – сельский житель; простофиля

Дерзкий – вспыльчивый; сварливый

Дернутый загон – сумасшедший дом

Джек Денди – нахальный парень

Жирно – дорого, богато

Заткнуть – душить; задыхаться

Звездочетки – проститутки

Звенелки – деньги

Кемарить – молчать

Клёвый – симпатичный; привлекательный

Красная тряпка – язык

Кролик – буян

Курица – женщина

Логово – дом

Лопотать – говорить на неизвестном языке

Лукавить – бить

Мертвый кролик – сильный и буйный мужчина, буян

Молли – девушка; женоподобный парень; содомит

Мышить – вести себя тихо; не шуметь

Мэб – шлюха

Мякий – буйный; веселый; общительный

Нажратый – больной

Нед – золотая монета в десять долларов

Нишкнуть – молчать; вести себя тихо

Нора – дом

Ночная бабочка – проститутка, которая работает на улицах только по ночам

Нюхач – полицейский осведомитель

Орган – трубка

Перчиться, с перчиком – теплый; страстный, горячий, горячиться

Петелька – вздор, чепуха

Пискун – ребенок

Подавить, подави – убить; «…, и точка!»; хватит

Посвященный – тот, кто знает

Птенчик – ребенок

Пухлый, пухло – богатый; много денег

Пыльный – опасный

Пытливый – подозрительный

Разбавить – ошеломить; одурманить

Рубить – тошнить, блевать

Ручкаться – пожать руку

Рычать – дерзить; пугать; блефовать

Сан – (от франц. sans) без чего-либо; ничего

Сладкий – пьяный

Сломать башку – озадачить, запутать

Смазанный – выпоротый

Совы – женщины, которые выходят на улицу только ночью

Сок – выпивка

Спокойный – убитый

Стейт – город Нью-Йорк

Стопарик – пьяница

Талант – непривередливый; свободомыслящий, умный человек

Туша – тело

Успокоить – убить

Физия – лицо

Французские сливки – бренди

Черепушка – лицо

Чиркало – мошенник, который обманывает сельских жителей при помощи меченых карт или костей

Чиркануть – запомнить

Чмокать – клясться на Библии. «Мирошка приказал мне чмокнуть телячью кожу» (Мировой судья приказал мне поклясться на Библии)

Шмотки – одежда

Шумный – растерянный; озадаченный; сбитый с толку

Щекотать – доставить удовольствие; забавлять

Эльфить – ходить неслышно; на цыпочках

Язва – ругань

Завет пилигрима

Мужья и жены, храбрецы, зачем они идут?

Зачем оставили они домашних уз уют?

То Небо вдохновило их, свободу духу дав,

Не для себя, для всех людей, оковы душ поправ.

Несут они сей славный дар на Запад с корабля:

«Церковь без епископа, страна без короля».

Ни принц и ни ханжа-прелат не в силах их согнуть,

Огонь горит у них в груди, свобода кажет путь.

И верят храбрые сердца, что лучше им не быть,

Чем покориться деспоту и о душе забыть.

И потому несут они на землю с корабля:

«Церковь без епископа, страна без короля».

Гимн, исполненный на собрании в Нью-Йоркском Молитвенном доме в 1843 году

Пролог

Когда я принялся за первый отчет, сидя за столом в Гробницах[2], то написал:

Вечером 21 августа 1845 года один из детей убежал.

Вряд ли вы поверите, что из всей мерзости, с которой ежедневно сталкивается нью-йоркский полицейский, сильнее всего я ненавижу бумажную работу. Но так оно и есть. Стоит мне задуматься о папках с делами, как по спине ползут змеи.

Полицейские отчеты предназначены для записей вроде «А убил Б из-за В». Но факты без мотивов, без истории – просто дорожные указатели со стершимися буквами. Бессмысленные, как чистое надгробие. И я не выношу сведение жизней к никчемной статистике. Досье вызывают у меня ту же тупую головную боль, какая бывает наутро после изрядной порции паршивого новоанглийского рома. В сухом строю фактов нет места причине, по которой люди совершают дикие поступки: любовь или отвращение, защита или жадность. Или Бог, в данном конкретном случае, хотя не думаю, что Бог этим очень доволен.

Если Он смотрит. Я смотрю, и мне это очень не нравится.

Взгляните, к примеру, что случится, если я попытаюсь описать одно событие из моего детства так, как обязан писать полицейские отчеты:

В октябре 1826 года в селении Гринвич-Виллидж загорелась конюшня, пристроенная к дому, в котором проживали Тимоти Уайлд, его старший брат Валентайн Уайлд и их родители, Генри и Сара. Хотя поначалу пожар был небольшим, в результате взрыва керосина огонь распространился на дом, и оба взрослых погибли.

Я – Тимоти Уайлд, и скажу вам сразу, это описание не говорит ничего. Ничего. Я всю жизнь рисовал картинки углем, чтобы занять руки, ослабить тугой жгут, стягивающий мне грудь. Один листок бумаги, на котором из выпотрошенного коттеджа торчат почерневшие кости, скажет вам намного больше.

Но теперь, когда я ношу полицейский значок, я постепенно привыкаю описывать преступления. Столько жертв в наших местных войнах во имя Господа! Я допускаю, что давным-давно было время, когда называть себя католиком означало наступить на протестантскую шею. Но прошедшие с тех пор сотни лет и широкий океан должны были похоронить эту вражду, если такое вообще возможно. Однако же вот я сижу и описываю кровопролитие. Все эти дети, и не только дети, но выросшие ирландцы и американцы, и прочие, кому не посчастливилось оказаться между ними. И мне остается верить, что мое сочинение станет подобающим мемориалом. Надеюсь, когда я потрачу достаточно чернил, резкий скрежет подробностей в голове немного притупится. Сухой древесный запах октября, пронизывающий ветер, задувающий в рукава сюртука, уже начнет стирать августовский кошмар, думал я.

Я ошибался. Но я ошибался и сильнее.

Вот как все началось. Теперь я лучше знаю ту девочку и могу писать, как человек, а не носитель медной звезды.

Вечером 21 августа 1845 года один из детей убежал.

Девочке было всего десять, шестьдесят два фунта, одета только в тонкую белую сорочку с широким воротничком, к которому аккуратно пришита кружевная лента. Темно-каштановые кудри девочки были стянуты в узел на макушке. Она стояла босиком на деревянном полу. Голые ноги и одно плечо, с которого сползла рубашка, чувствовали теплый ветерок, задувавший через открытую створку окна. Девочка вдруг задумалась, нет ли в стене ее спальни глазка. Никто из мальчиков или девочек ни разу не находил их, но такая штука просто должна быть. В эту ночь каждый толчок воздуха ощущался кожей как вздох и превращал движения девочки в медленные, вялые толчки.

Она выбралась через окно своей комнаты, связав вместе три стащенных чулка и обмотав один конец вокруг нижней скобы на ставнях. Встав, отлепила ночную рубашку от тела. Ткань была влажной и липкой, от нее по коже бежали мурашки. Девочка, сжимая в руках чулок, вслепую шагнула из окна в густой и рваный августовский воздух, скользнула по импровизированной веревке и свалилась на пустую пивную бочку.

Девочка в ночной рубашке, цепляясь за тени, как за спасательный круг, свернула с Грин-стрит на Принс и, миновав ее, вышла к бурному потоку Бродвея. В десять вечера Бродвей мелькал, смазывался. Она смело встретила кричащий поток муарового шелка. Развязные мужчины в двойных бархатных жилетах топают в салоны, снизу доверху облаченные в зеркала. Подрядчики, политики, торговцы; кучка мальчишек-газетчиков, между розовых губ торчат незажженные сигары. Тысячи пар бдительных глаз. Тысячи опасностей. И, раз уж солнце село, вышедшее на все углы сестринство: белогрудые шлюхи, страшно бледные ниже слоя румян. Они стояли кучками по пять-шесть, объединенные бордельным родством и тем, кто из них носит настоящие бриллианты, а кто – потрескавшиеся и пожелтевшие подделки.

Девочка сразу узнавала ночных бабочек даже в самых богатых и здоровых женщинах. Она знала, как отличить мэб от госпожи.

Она приметила просвет в потоке лошадей и повозок и метнулась из теней, как мотылек, желая стать невидимой, летя через широкую, оживленную улицу на восток. Босые ноги тонули в жидкой, деготной грязи, заливающей мостовую, и она едва не споткнулась об огрызок кукурузного початка.

Сердце толкнул страх. Она упадет, ее увидят, и тогда все будет кончено.

«Они убили остальных птенцов быстро или медленно?»

Но девочка не упала. Фонари повозки с десятками оконных стекол мелькнули за спиной, и она вновь полетела. Ее путь обозначили несколько женских ахов и один возглас тревоги.

Ее никто не преследовал. Но, по правде говоря, тут не было ничьей вины. Слишком большой город. Это просто равнодушие четырехсот тысяч человек, слитых в единый черно-синий омут безразличия. «Вот для чего нужны мы, «медные звезды», – подумал я. – Мы – те немногие, кто останавливается и смотрит».

Позже она рассказывала, что видела все отдельными грубыми картинками – сырое, двумерное, с краев кирпичных зданий стекает акварель. Я сам переживал такое состояние отстраненности. Она вспоминает крысу, грызущую кусок бычьего хвоста, а потом – ничего. Звезды в летнем небе. Свет конки на линии «Нью-Йорк и Гарлем», стучащей по железным рельсам, попоны двух уставших лошадей, мокрые и скользкие в газовом свете. Пассажир в цилиндре, безучастно глядящий в ту сторону, откуда они приехали, гоняет рукой по подоконнику свои часы. Дверной проем, выходящий на распилочную, как их называли; полузаконченные шкафы и разобранные стулья выплескиваются на улицу, такие же рассеянные, как и ее мысли.

Потом еще один кусок запекшейся тишины – и пустота. Девочка вновь бессознательно одернула рубашку, отлепляя заскорузлую ткань от тела.

Она свернула на Уокер-стрит, миновав группу франтов с завитыми и намыленными локонами, обрамляющими монокли, свежих и энергичных после мраморных бань у Стоппани. Однако девочка не интересовала франтов: она, очевидно, неслась во весь опор в выгребную яму Шестого округа, а значит, принадлежала к нему.

В конце концов, она выглядела как ирландка. Она была ирландкой. Какой нормальный человек будет беспокоиться об ирландской девушке, спешащей домой?

Ну, например, я.

Меня бродячие дети занимали намного больше. Я был ближе к теме. Во-первых, я шагал в одиночестве, или около того. Во-вторых, полиции со звездами назначено повсюду хватать костлявых и грязных птенчиков. Сгонять их, как скот, паковать в запертый фургон и с грохотом везти по Бродвею в Приют. Беспризорники стоят в нашем обществе ниже джерсейских коров, хотя скотину пасти легче, чем бездомных людей. У пойманного ребенка взгляд не злой, а возбужденный, не яростный, а беспомощный. Мне знаком такой взгляд. И потому я никогда, ни при каких обстоятельствах не стану этим заниматься. Даже ради своей работы. Даже ради своей жизни. И даже жизни моего брата.

Хотя вечером двадцать первого августа я не размышлял о бродячих детях. Я переходил Элизабет-стрит, крепостью осанки мало отличаясь от мешка с песком. Полчаса назад я с отвращением взял свою медную звезду и швырнул ее в стену. Однако сейчас она лежала в моем кармане, больно врезаясь в пальцы вместе с ключом от дома, а я безмолвно проклинал своего брата. Мне намного легче злиться, чем переживать потерю.

«Будь проклят Валентайн Уайлд, – повторял я, – и будь проклята каждая светлая мысль в его проклятой голове».

И тут в меня слепо врезалась девочка, летящая, как обрывок бумаги на ветру.

Я поймал ее за руки. Ее сухие бегающие глаза даже в дымном свете луны сияли бледно-серым, как кусочек крыла горгульи, упавший с церкви. У девочки было незабываемое лицо, квадратное, как рамка, с темными опухшими губами и идеальным вздернутым носиком. На плече горсть веснушек. Для десяти лет роста маловато, хотя она вела себя так живо, что в памяти казалась выше, чем на самом деле.

Но когда я стоял тем вечером перед своим домом и она споткнулась о мои ноги, яснее всего я заметил одно – девочка была вся покрыта кровью.

Глава 1

Первого июня прибыло около семи тысяч эмигрантов… и правительственный служащий получил уведомление, что в нынешний сезон перевозку оплатили еще 55 тысяч, почти все – ирландцы. Как ожидается, общее число эмигрантов, прибывающих в Канаду и Штаты, достигнет 100 тысяч человек. Остальная Европа, вероятно, отправит в Штаты еще 75 тысяч.

«Нью-Йорк Геральд», лето 1845 года

Стать полицейским Шестого округа Нью-Йорка было для меня неприятной неожиданностью.

Не та работа, которой я думал заниматься в свои двадцать семь. С другой стороны, могу поклясться, что все полицейские скажут то же самое, поскольку еще три месяца назад такой работы вовсе не существовало. Мы только вылупились. Пожалуй, сперва мне стоит рассказать, с чего три месяца назад, летом 1845 года, мне пришлось искать работу. Правда, об этом здорово нелегко говорить. Эти воспоминания борются за право называться самыми скверными. Но я постараюсь.

Восемнадцатого июля я присматривал за баром в «Устричном погребке Ника», чем занимался с тех пор, как мне стукнуло семнадцать. Квадратный луч света, падавший из двери наверху лестницы, поджаривал грязь на дощатом полу. Мне нравится июль. Нравится, как его особая синева растекается на весь мир; мне двенадцать, я работаю на пароме до Стейтен-Айленда – голова запрокинута, рот полон соленого свежего ветра. Но в 1845-м лето было паршивым. Влажный воздух отдавал дрожжами, как хлебная печь к одиннадцати утра, и этот привкус все время лез в рот. Я старался не замечать смесь запахов горячего пота и сдохшей упряжной лошади, которую запихали в переулок за углом. Казалось, лошадь постепенно становится все дохлее и дохлее. Считается, что в Нью-Йорке есть мусорщики, но это миф. Рядом лежал развернутый номер «Геральд», по неизменной утренней привычке уже прочитанный мной от корки до корки. Газета самодовольно объявляла, что ртуть подскочила до девяноста шести[3], и еще несколько рабочих, к несчастью, скончались от теплового удара. Все это упорно разрушало мои представления об июле. Правда, я не мог позволить себе скиснуть. Не тот сегодня день.

Я не сомневался, что мой бар собирается навестить Мерси[4] Андерхилл. Она не появлялась уже четыре дня, рекордный срок, и мне нужно было поговорить с ней. По крайней мере, попробовать. Недавно я решил, что мое благоговение перед ней больше не должно препятствовать нашему разговору.

«Погребок Ника» был распланирован в обычной для таких заведений манере, и мне нравилась его безупречная типичность. Очень длинная стойка бара, достаточно широкая для оловянных тарелок с устрицами, десятков пивных стаканов и рюмок для виски и джина. Темно как в пещере, благо заведение наполовину под землей. Но по утрам вроде сегодняшнего солнце замечательно пробивалось внутрь, и мы даже не зажигали масляные лампы в желтых бумажных абажурах, которые оставляли весьма симпатичные следы копоти на штукатурке. Никакой мебели, только ряд кабинок с голыми скамьями вдоль стен; при желании их можно занавесить, но никто этим не пользовался. В «Погребке Ника» не секретничали. Здесь отчаянные молодые «быки» и «медведи»[5] перекрикивались через весь зал, отбыв двенадцатичасовой срок на Бирже, а я их слушал.

Я стоял, набирая галлон виски для незнакомого рыжего мальчугана. Берега Ист-Ривер кишели трясущимися нездешними созданиями, которые пытались избавиться от своей привычки к морской качке, а «Погребок Ника» располагался на Нью-стрит, совсем близко к воде. Парнишка ждал, наклонив голову и вцепившись ручонками в кедровую доску стойки. Он здорово напоминал воробья. Слишком рослый для восьми лет, слишком напуганный для десяти. Кожа да кости, глаза стеклянно выискивают бесплатные объедки.

– Это для твоих родителей?

Я вытер пальцы о передник и заткнул глиняный кувшин.

– Для папки, – пожал плечами мальчишка.

– Двадцать восемь центов.

Он вытянул из кармана ладошку с кучкой монет.

– Два шиллинга дают две восьмушки, так что я беру эту пару. Заходи еще. Меня зовут Тимоти Уайлд. Я наливаю по-честному и не разбавляю товар.

– Благодарствую, – сказал он, протягивая руку к кувшину.

Судя по темным пятнам патоки, которые я приметил под мышками его оборванной рубашки, он лазал в бочку за остатками. Так, значит, мой последний покупатель – сахарный вор. Интересно.

Хороший я буду бармен, если не смогу отличить портовую крысу из Слайго, занятую контрабандой патоки, от сына члена городского совета, пусть даже они приходят за одной и той же выпивкой. Бармену с острым глазом платят заметно больше, а я сберегал всю монету, которую удавалось прибрать к рукам. Для кое-чего слишком значимого, чтобы называться просто важным.

– На твоем месте я бы сменил ремесло.

Черные и блестящие воробьиные глазки прищурились.

– Патока, – пояснил я. – Местные не любят, когда торгуют чужим товаром.

Локоть мальчишки заерзал и начал дергаться.

– Похоже, ты ходишь с ковшом и лазишь на рынке в бочки, когда хозяева рассчитываются с покупателем. Ладно, бросай это дело, лучше поговори с продавцами газет. Они тоже неплохо зарабатывают. К тому же продавцы патоки не ловят газетчиков и не бьют, когда запомнят их хитрые мордашки.

Мальчишка резко кивнул и убежал, прижимая крылом потеющий кувшин. Я почувствовал себя очень мудрым, и в придачу еще и дружелюбным.

– Без толку наставлять этих тварей, – заметил Хопстилл с другого конца стойки, потягивая свою утреннюю порцию джина. – Лучше бы он потонул в океане.

Хопстилл по рождению лондонец и не слишком уважает республиканцев. Лицо у него лошадиное и унылое, щеки желтоватые. Это от серы для фейерверков. Он занимается всякими эффектами, сидит себе на чердаке и делает красивые взрывы на спектаклях в «Ниблос Гарден»[6]. На детей Хопстиллу плевать. А мне они симпатичны, нравится мне их искренность. На ирландцев Хопстиллу тоже плевать. Правда, такое отношение – не редкость. На мой вкус, нечестно обвинять ирландцев за то, что они охотно соглашаются на самую убогую и грязную работу, если иной им не предлагают. Но справедливость не занимает высоких мест в перечне приоритетов нашего города. Да и потом, убогую и грязную работу в наши дни найти непросто, по большей части она уже расхватана их же сородичами.

– Ты читал «Геральд», – сказал я, стараясь не злиться. – Сорок тысяч эмигрантов с января, и ты хочешь, чтобы все они стали карманниками? Здравый смысл подсказывает дать им пару советов. Я сам предпочту работать, а не воровать, но скорее начну воровать, чем голодать.

– Дурацкое занятие, – глумился Хопстилл, приминая ладонью пучки серой соломы, которые у него сходили за волосы. – Ты читал «Геральд». Этот вонючий клочок земли на волоске от гражданской войны. А сейчас в Лондоне говорят, что их картошка начала гнить. Ты это слышал? Берет и гниет, как от чумы египетской. И ничего удивительного. Я уж точно не стану ручкаться с народом, который навлек на себя Гнев Божий.

Я моргнул. С другой стороны, меня часто поражают глубокомысленные высказывания посетителей о католиках, а единственные известные им живые примеры – разнообразные ирландцы. Посетителей, которые в ином отношении – да во всех отношениях – абсолютно разумны. «Первым делом священники насилуют молодых монашек, и тот священник, который хорошо справляется с делом, идет наверх, такая у них система – до первого изнасилования они даже рукоположения не получат. Знаешь, Тим, я думал, ты кумекаешь, папа же только за счет вырезанных младенцев и живет, это все знают. Я сказал, к дьяволу, даже не думай пускать ирландцев в свободную комнату; будут они там вызывать всяких демонов в своих ритуалах, что тут хорошего, когда в доме малютка Джем? И вообще папство – это растление христианства, и возглавляет его сам Антихрист, а его отпрыски задавят Второе пришествие, как жука». Я не трудился отвечать на эти бредни по двум причинам: идиоты держатся за свое мнение, как новообращенные, а от всей этой темы у меня начинают ныть плечи. В любом случае, я вряд ли могу кого-то переубедить. Американцы испытывают такие чувства к иностранцам со времен «Законов о чужаках и бунтах» 1798 года.

Хопстилл счел мое молчание за согласие. Он кивнул и отхлебнул джина.

– Стоит этим попрошайкам приплыть сюда, и они начинают тянуть все, что не прибито гвоздями. Без толку им говорить.

Само собой разумеется, они приплывут. Я часто прогуливаюсь вдоль доков, окаймляющих Саут-стрит всего в паре кварталов от моего пути домой из «Погребка Ника», и они гордятся судами, жирными, как мыши, в которых пассажиров больше, чем блох на собаке. Эмигранты приплывали все годы – даже во время Паники[7], когда я видел, как голодают люди. Сейчас снова появилась работа, нужно прокладывать железные дороги, строить склады. Но, жалеете вы эмигрантов или желаете им потонуть, все граждане сходятся в одном: этих эмигрантов чертовски много. Большинство из них ирландцы, а все они католики. И почти все соглашаются со следующей мыслью, которая приходит на ум: у нас нет ни средств, ни желания прокормить их. Если все пойдет еще хуже, отцам города придется открыть кошельки и наладить какой-то порядок встречи – какую-то систему, не позволяющую иностранцам скапливаться в прибрежных переулках, утаскивая крохи у карманников, пока они сами не научатся воровать кошельки. Неделю назад я проходил мимо судна, выблевывавшего семь или восемь десятков скелетов с Изумрудного острова; эти эмигранты остекленело смотрели на наш город, будто не верили в его существование.

– А как же благотворительность, а, Хопс? – заметил я.

– Благотворительность тут ни при чем, – нахмурился он и с глухим «пинг» поставил свою стопку на барную стойку. – Точнее, этот конкретный город не желает иметь ничего общего с благотворительностью, когда она есть пустая трата времени. Я скорее обучу нравственности свинью, чем ирландца. И я хочу еще тарелку устриц.

Я крикнул Джулиусу, чернокожему парнишке, который мыл и вскрывал раковины, еще десяток с перцем. Хопстилл – угроза хорошему настроению. Я уже совсем было собрался сказать ему об этом. Но тут бьющее из дверей копье света порвала темная тень, и в бар спустилась Мерси Андерхилл.

– Доброе утро, мистер Хопстилл, – нараспев произнесла она мягким голоском. – Мистер Уайлд.

Будь Мерси Андерхилл еще совершеннее, влюбиться в нее заняло бы день нелегкой работы. Но у нее хватало недостатков, чтобы это оказалась до смешного просто. Например, ямочка на подбородке, похожая на бороздку персика, и широко расставленные синие глаза, придающие ей при разговоре недоуменный вид. Однако в ее голове не было ничего недоуменного; еще одна черта, которую отдельные мужчины считали недостатком. Мерси – исключительная книжница, бледна, как гусиное перо, взращена на текстах и диспутах преподобным Томасом Андерхиллом, и мужчины, замечавшие ее красоту, тратили чертову уйму времени, уговаривая ее оторваться от последнего томика, изданного «Харпер Бразерс».

Правда, мы старались, как могли.

– Мне нужно две пинты… две? Да, наверное, их должно хватить. Новоанглийского рома, пожалуйста, мистер Уайлд, – попросила она. – О чем вы разговаривали?

У нее не было посуды, только открытая плетеная корзинка с мукой, травами и листками с обычно торопливо набросанными полузаконченными стихами, и я достал с полки рифленый стеклянный кувшин.

– Хопстилл доказывал, что Нью-Йорку благотворительность свойственна примерно в той же степени, что и гробовщику в чумном городе.

– Ром, – кисло заметил Хопстилл. – Вроде как ни вы, ни преподобный не сохнете по рому.

Мерси поправила прядь своих гладких, но постоянно рассыпающихся черных волос, впитывая его замечание. Ее верхняя губа чуть выступает, и когда Мерси задумывается, это становится еще заметнее. Так было и сейчас.

– Мистер Уайлд, а вы знаете, – осведомилась она, – что elixir proprietatis – единственное лекарство, которое дает немедленное облегчение при угрозе дизентерии? Я растираю шафран с миррой и алоэ, смешиваю с новоанглийским ромом и настаиваю две недели на жарком солнце.

Мерси протянула мне несколько даймов[8]. Приятно вновь видеть столько позвякивающих монеток. Во время Паники монеты полностью исчезли, сменившись расписками на обед в ресторане или кофейными билетами. Мужчина мог десять часов обтесывать гранит, а потом получить плату молоком и моллюсками с Джамайка-бич.

– Это, Хопс, отучит тебя допрашивать Андерхиллов, – заметил я через плечо.

– А разве мистер Хопстилл задал вопрос, мистер Уайлд? – задумчиво поинтересовалась Мерси.

Вот как она это делает, и будь я проклят, если мне не приходится всякий раз прикусывать язык. Дважды моргнула, потерянное ягнячье лицо, вроде бы невинное замечание, и ты уже подвешен за пальцы. Хопстилл мрачно засопел, понимая, что изгнан с континента. Девушкой, которой в июне стукнуло двадцать два. Не знаю, где она выучилась таким штучкам.

– Я донесу его до вашего угла, – предложил я, выбираясь из-за стойки с кувшином для Мерси.

Непрерывно думая: «Ты действительно собрался это сделать?» Я был верным другом Мерси уже больше десяти лет. «Можно ведь и дальше так. Носить ее вещи, смотреть на завиток на шее, выяснять, что она читает, а потом читать то же самое».

– Зачем вам оставлять бар? – улыбнулась мне Мерси.

– Я захвачен духом приключений.

На Нью-стрит было полно народа. Над морем флотских сюртуков ослепительно блестели на солнце черные бобровые шапки. Улица длиной всего в пару кварталов, ограниченная с севера Уолл-стрит, огромными каменными фасадами с навесами, защищающими пешеходов от палящего солнца. Чистая коммерция. На каждом тенте – вывеска, к каждой вывеске и свободному куску стены прилеплены плакаты: «Цветные шейные платки. Десять за доллар», «Мыло Уиттинга гарантировано избавляет от стригущего лишая». Все людные улицы на острове, все без исключений, покрыты кричащими плакатами, под свежими объявлениями еще видны отслаивающиеся заголовки прошлогодних. Я заметил ухмылку моего братца Вала, ксилографированную и прикрепленную к двери, и поймал себя на том, что кривлюсь: «Валентайн Уайлд поддерживает создание полицейских сил Нью-Йорка».

Ну и хорошо. Хотя я, пожалуй, был бы против. Да, преступность у нас беспредельная, грабежей ждут, нападения повсеместны, а убийства часто остаются нераскрытыми. Но если допустить, что Вал поддерживает бурно обсуждаемую новую полицию, я бы поставил на беззаконие. Вплоть до предыдущего года, кроме недавно сформированной горстки мужчин, названных «полицией Харпера»[9], чьи синие сюртуки просто призывали каждого пьянчугу отлупасить бедолаг, в этом городе не было такой штуки, как констебль. Само собой, в Нью-Йорке была Стража. Жалкое старичье, изголодавшееся по деньгам, целый день тянут лямку, а потом спят всю ночь напролет в своих будках, под присмотром растущего поголовья преступников. По нашим улицам бродили четыреста с гаком тысяч душ, считая постоянную толпу гостей со всего шарика. И меньше пяти сотен сторожей, храпящих в стоячих гробах, пока их сны скачут в кожаных шлемах, как кегли. А уж про дневных стражей порядка лучше не спрашивайте. Их целых девять.

Но если мой брат Вал за что-то выступает, это как-то не особо похоже на хорошую идею.

– Я подумал, в такой толпе вам не помешает какой-нибудь верзила, – заметил я Мерси.

Наполовину шутка. Я крепкий, быстрый, но боксирую в легчайшем весе. В лучшем случае на дюйм выше Мерси. Однако Наполеон не позволял своему росту встать между ним и Рейном, а я проигрываю сражения не реже, чем он.

– А?.. А, понимаю. Да, очень любезно с вашей стороны.

На самом деле она не удивилась; я понял это по выражению глаз, голубых, как яйца дрозда, и решил действовать осмотрительно. С Мерси было непросто сориентироваться. Но я знал, что к чему в своем городе, и знал, что к чему с Мерси Андерхилл. Я родился в унылом коттедже в Гринвич-Виллидж, когда Нью-Йорк еще не коснулся его границ, и изучал причуды Мерси с тех пор, как ей исполнилось девять.

– Сегодняшним утром меня заинтересовал один вопрос.

Она помолчала, взгляд широко расставленных глаз скользнул по мне и вновь опустился.

– Наверное, это глупость. Вы будете смеяться.

– Если вы попросите, не буду.

– Знаете, мистер Уайлд, мне интересно, почему вы никогда не зовете меня по имени.

Летом в Нью-Йорке не бывает прохладного ветерка. Но когда мы свернули на Уолл, идя мимо банков, выстроившихся шеренгами греческих колонн, воздух стал приятнее. А может, так мне это запомнилось, но в нем вдруг остались только запахи пыли и горячего камня. Чистые, как пергамент. Такой запах стоит целого состояния.

– Не знаю, о чем вы, – ответил я.

– Ну, да. Простите, я не собиралась говорить загадками.

Нижняя губа Мерси спряталась за верхней, всего на долю теплого влажного дюйма, и в ту секунду я подумал, что тоже хотел бы ее попробовать.

– Вы могли просто сказать: «Не знаю, о чем вы, мисс Андерхилл». И тогда бы мы не стали больше об этом говорить.

– Почему вы так думаете?

Я заметил рваную дыру на тротуаре и, резко повернувшись, обвел Мерси вокруг дыры, только бледно-зеленые летние юбки зашуршали. Правда, может, она и сама увидела ямку, поскольку вовсе не встревожилась. Даже голову не повернула. Провожая Мерси до конца квартала, никогда не знаешь, обратит она на тебя внимание или нет; все зависит от настроения. Что и говорить, я точно не воскресенье. Какой уж из меня праздник. Я – все остальные, рабочие дни недели; мимо нас проходят и не замечают. Но я мог это исправить, или, по крайней мере, так думал.

– Мистер Уайлд, вы хотите заставить меня предположить, что вам нравится тема моего имени? – спросила она, стараясь сдержать смех.

Тут я ее подловил. Никто не отвечает вопросами на ее вопросы, равно как и она сама никогда не отвечает на вопросы. Еще один недостаток Мерси, который я приметил. Она дочь преподобного, ясное дело, но разговаривает умно, как нефрит, если у тебя хватает мозгов, чтобы это заметить.

– Знаете, что бы я хотел сделать? – в свою очередь спросил я, подумав, что уже обучился этой премудрости. – Мне удалось скопить немного денег, четыре сотни наличными. Я не таков, как маньяки, которые хватают каждый лишний доллар и бросаются играть против цен на китайский чай. Я хочу купить кусок земли, может, на Стейтен-Айленд, и заняться речными перевозками. Пароходы дороги, но если потратить толику времени, я отыщу подходящий.

Я помнил свои два года сиротства: худой, бледный, двенадцать лет. На чистом упрямстве протолкался на работу к добродушному и неуклюжему лодочнику-валлийцу; для нас с Валом это был один из самых голодных периодов, тогда мы протянули неделю на паданцах. Может, потому парень и нанял меня матросом, что это понял. Я вспомнил, как стоял на носу парома у поручней, которые полировал до ободранных пальцев, запрокинув голову, когда в пылающем солнечном свете взрывалась летняя гроза. Пять минут водяная пыль и дождевые капли плясали в ослепительном свете, и в эти пять минут меня не интересовало, не покончил ли с собой брат, оставшийся на Манхэттене. Волшебное ощущение. Как будто тебя стерли.

Рука Мерси, лежащая на моей, шевельнулась.

– В чем связь вашего рассказа с моим вопросом?

«Будь мужчиной и рискни», – подумал я.

– Может, я вовсе не хочу звать вас мисс Андерхилл, – ответил я. – Может, я бы хотел звать вас Мерси. Как бы вы предпочли называться?

В тот вечер в «Устричном погребке Ника» я был пробирным камнем, сияющим талисманом. Все бледные шулеры, все безумцы «фаро, шампанское, морфин и что у тебя еще есть», все чудаки, которые охотились на Бирже и заключали сделки, пожимая влажноватые ладони, в задних комнатах кофеен, – все они видели во мне судьбу и желали прикоснуться к ней. Выпивка от Тимоти Уайлда была не хуже похлопывания по спине от Астора.

– Еще три бутылки шампанского! – крикнул Инман, долговязый парень.

С обеих сторон его стискивали чернопиджачные локти. Иногда я задумывался, что заставляет финансистов, едва выйдя из зала Палаты маклеров, идти в другую душную пещеру.

– Налей себе стаканчик за мой счет, Тим, хлопок поднялся выше опиума!

Люди рассказывают мне разное. Все время. Они истекают сведениями, как распоротый мешок – сухими зернами. А с тех пор, как я занялся устричным погребком, стало еще хуже. Исключительно полезно, но временами здорово выматывает – как будто я наполовину бармен, а наполовину дыра в земле, выкопанная в ночи, чтобы похоронить пару тайн. Если бы Мерси удалось обзавестись такой же привычкой, это было бы просто здорово.

К девяти, когда солнце село, по моей спине текли струйки честного трудового пота. Потеющие по другим причинам мужчины требовали выпивки и устриц, как будто весь мир вращался вокруг них. Видимо, ничего не остается, кроме как истреблять угощение, пока мы все не прикончим. Я метался за десятерых, жонглируя заказами, отвечая на дружеские подначки и считая град монет.

– Тимоти, что за хорошие новости?

– У нас хватит холодного шампанского, чтобы отправить вплавь ковчег, – крикнул я в ответ Хопстиллу, который вновь появился в баре.

За моей спиной возник Джулиус, он тащил ведро со свеженаколотым льдом.

– Следующий круг за счет заведения.

Насколько я мог судить, Мерси Андерхилл не сказала «нет» ни на одно из моих замечаний. Ни «вы неправильно представляете себе положение дел», ни «оставьте меня в покое». Мы расстались на углу Пайн и Уильямс-стрит; с востока поднимался ветерок, неся тяжелый запах гари от кофеен. К этому времени она успела высказать множество совершенно несвязанных мыслей.

Она сказала, к примеру: «Могу понять, почему вам, мистер Уайлд, не нравится моя фамилия. Меня саму она заставляет вспомнить о похоронах[10]». Еще она сказала: «Ваши родители, упокой Господи их душу, имели счастье оставить вам фамилию лорда-канцлера Англии. Я бы с удовольствием пожила бы в Лондоне. В Лондоне, должно быть, летом прохладно, там в парках настоящая трава, и после дождя все ярко-зеленое. Так мне всегда говорила мать, когда нью-йоркское лето становилось слишком тяжелым». Обычная присказка Мерси, в любое время года – маленькая молитва ее покойной матери, Оливии Андерхилл, урожденной лондонке, которая была чудной, щедрой, одаренной воображением, привлекательной и удивительной, совсем как ее единственное дитя.

Мерси добавила: «Я закончила двадцатую главу своего романа. Захватывающее число, вам не кажется? Вы когда-нибудь думали, что я дойду до нее? Вы дадите мне честный отзыв, когда я закончу всю книгу?»

Если она стремилась обескуражить меня, то сделала неудачную ставку.

Может, по званию я не ученый и не священник, но преподобный Томас Андерхилл очень неплохо ко мне относится. Бармен – столп общества и ступица в колесе Нью-Йорка, и у меня четыре сотни долларов серебром, упрятанные под матрац кровати. Мерси Андерхилл, по-моему, должна зваться Мерси Уайлд – а тогда я еще не знал, куда заведет мою жизнь совсем другой разговор.

– Дай мне пятьдесят долларов, Тим, и через две недели ты будешь богачом! – крикнул Инман из взбаламученного чана людских тел. – Телеграф Сэма Морзе сделает тебя королем!

– Бери свои волшебные монеты и отправляйся к дьяволу! – бодро ответил я и потянулся за тряпкой.

– Джулиус, ты когда-нибудь играешь на рынке?

– Я скорее сожгу деньги, чем стану играть на бирже, – не глядя ответил Джулиус, ловко выдергивая пробки из бутылок с шампанским своими широкими пальцами; разумный парнишка, быстрый и спокойный, в волосы вплетены листья душистого османтуса. – На огне можно греть суп. Думаешь, они знают, что Паника – их рук дело? Думаешь, они помнят?

Но я уже не слушал Джулиуса. Вместо этого я погрузился в мутную, как лауданум[11], последнюю фразу, сказанную Мерси.

«Не думайте, что вы меня обидели. В конце концов, я не выхожу замуж за имя».

Думаю, это было единственное прямое высказывание, которое я когда-либо от нее слышал. По крайней мере, первое с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать. И все же в нем было свое очарование. Пьянящая, приятная минута. Минута, которая открыла мне, что Мерси, говорящая прямо, ничуть не менее прекрасна, чем Мерси, выписывающая круги, как огненно-красный змей на ветру.

В четыре часа утра Джулиус поставил швабру в угол, и я протянул ему лишнюю пару долларов. Он кивнул. Эта ночь здорово вымотала нас. Мы направились к лестнице, ведущей в просыпающийся город.

– Ты когда-нибудь задумывался, на что это похоже, спать по ночам? – спросил я, запирая дверь.

– Когда стемнеет, меня в кровати не застанешь. Может, дьявол знает, а? – ответил Джулиус, подмигивая собственной шутке.

Мы вышли на улицу в ту самую минуту, когда рассвет вытянул свои красные пальцы над горизонтом. Или так подумал краешек моего глаза, пока я нахлобучивал на голову шляпу. Джулиус сообразил быстрее.

– Пожар! – заревел он низким голосом, приложив ладони к резко очерченным губам. – Пожар на Нью-стрит!

Целую минуту я стоял, замерев в темноте, с багровыми отсветами над головой, и толку от меня было примерно столько же, как от инспектора сломанных газовых ламп. И та же тошнота, которую всегда вызывало у меня слово «пожар».

Глава 2

Взрыв слышали во Флашинге, где его приняли за толчок при землетрясении. Зола падала на Стейтен-Айленд и на несколько миль в глубь Нью-Джерси. В полдень дым закрывал солнце.

«Нью-Йорк Геральд», июль 1845 года

Третий этаж магазина напротив выглядел так, будто в нем упрятали янтарное солнце. Яростные желтые языки пожирали фасадные окна, огонь уже сделал заявку на обширное внутреннее помещение, должно быть, склад. Пожары в этой части города такие же привычные, как беспорядки, и такие же опасные, но этот бушевал у всех на виду, и никто до сих пор не поднял тревогу. Что бы там ни случилось, огонь полыхнул жутко быстро – может, забыли лампу рядом с тюком ваты или бросили окурок сигары в мусорное ведро. Какая-нибудь маленькая, дурацкая, роковая оплошность. Склад напротив «Погребка Ника» был огромным, он занимал большую часть маленького квартала, и у меня во второй раз екнуло сердце: до меня дошло, что если пламя такое яркое, огонь уже охватил весь этаж и сейчас бушует у стен соседних домов.

Секунду спустя мы с Джулиусом помчались к пламени. Когда вы видите в Нью-Йорке еще никем не замеченный пожар, вы бежите к нему, а не от него, и предлагаете свою помощь, пока на место происшествия не прибудут добровольные пожарные дружины. Люди сгорают заживо, если некому протянуть им руку. Я оглянулся, страстно желая услышать звон пожарного колокола, хотя терпеть не мог этот звук.

– Почему его до сих пор никто не заметил? – выдохнул я.

– Бессмыслица какая-то, – ответил Джулиус.

Он приостановился, вновь крикнул «Пожар!» и помчался следом за мной.

Жители окрестных домов выбирались на улицу, под угольно-черное небо, и пялились с ужасом и восхищением зеваки-горожанина на широкие языки пламени, вырывающиеся из верхнего этажа. Сзади наконец-то сотряс звоном воздух ближайший пожарный колокол – отдельные удары, призывающие помощь из Первого округа. Через секунду ответный звон донесся от купола мэрии, за парком.

– Погоди, – сказал я, резко дернув Джулиуса за плечо.

Оставшиеся окна склада засияли, как горсть подожженных спичек – искры явно летели на все этажи, огонь пожирал внутренность огромного здания, будто оно было бумажным. Стекла лопались с резким звуком револьверного выстрела, и я не мог понять, почему.

Потом я понял, и мне стало совсем нехорошо.

– Это же магазин Макса Хендриксона, – прошептал я.

Карие глаза Джулиуса широко распахнулись.

– Господи, помилуй, – произнес он. – Если огонь дойдет до склада китового жира…

Мимо нас мелькнула красная фланель – из-за угла Биржи выскочил доброволец-пожарный: подтяжки болтаются, смешной кожаный шлем съехал на лицо. «Торопится заявить ближайший гидрант для своей дружины, – с привычным легким презрением подумал я. – Тогда им достанется вся слава». Тем временем до меня дошло, что мое собственное будущее становится сомнительным.

– Беги, хватай свои вещи, – распорядился Джулиус, не успел я и рот открыть. – И молись, чтобы через час у тебя все еще был дом.

Я жил на Стоун-стрит, в двух кварталах от южного края Нью-стрит, дальше по Бродвею, и помчался прочь от обреченного здания. В моей голове не осталось ничего, кроме Мерси, моего дома и четырех сотен серебряных долларов, спрятанных под матрацем. Я доберусь до денег, если не погибну. Фасады магазинов, мимо которых я проходил тысячи раз, пролетали в мгновение ока – стулья ручной работы, книги в кожаных переплетах, рулоны ткани, едва различимые в темных витринах. Я мчался, едва касаясь ногами потертой мостовой, будто за мной гнался весь ад.

Это была моя первая ошибка. Ад разверзся впереди, в квартале от пожара на Нью-стрит.

Едва моя нога коснулась Броад, 38-й дом по Броад-стрит взорвался, как вулкан, и вокруг меня посыпались камни – гранитные снаряды размером со взрослого мужчину. Я резко остановился, и в эту секунду дом выстрелил в здание напротив грудой камня, которого хватило бы на хорошую каменоломню.

Первой у меня мелькнула мысль: «Господи Иисусе, кто-то заложил бомбу прямо в центре города». Но тут, остатками своих ослепленных адским пламенем мозгов, когда гигантский склад в 38-м по Броад промелькнул перед моим мысленным взором, я вспомнил – сейчас это хранилище селитры. Предназначенной для поставок пороха. Склад принадлежал всеми любимой паре торговцев, Крокеру и Уоррену. Которые, по правде говоря, были позором для Нью-Йорка. Когда грохот едва не разорвал мне барабанные перепонки, я подумал: «Вот ведь не повезло». Должно быть, в открытое окно залетела искра от пожара на Нью-стрит, и ветер погнал ее в глубь здания, в комнату с пороховыми бочками. В воздухе, высоко над мостовой, неподвижно висели узоры из пепла. Возможно, с моей стороны было тупо задуматься в такой момент о роли везения, но взрывы складов с селитрой, похоже, плохо сказывались на моих мозгах.

Я запоздало повернулся, чтобы бежать. Я успел сделать два шага, когда увидел летящую мимо меня женщину – рот открыт, на лице застыло удивление, волосы выгнулись дугой за спиной. С одной ноги слетела туфля, а на самой ноге виднелась кровь. Именно в эту секунду мне начали видеться всякие занятные штуки, как раз когда я осознал, что тоже лечу. Потом я услышал – нет, почувствовал, поскольку мир был нем, – как вся земля порвалась на куски, будто старая тряпка.

Когда я вновь открыл глаза, мир перевернулся. И по-прежнему взрывался.

Моя голова опиралась на дверь, все еще в раме, но ведь двери не должны лежать горизонтально. Интересно, почему эта лежит? И почему вокруг меня валяются здоровенные куски камня?

Крошечный язычок пламени лизнул женскую туфлю из красной кожи, всего в шести дюймах от моей руки. Эта одинокая искорка ужасно возмутила меня – подкрадывается так хитро, так самодовольно. Мне хотелось спасти туфлю, вернуть ее летающей женщине, но я не мог пошевелить рукой. Указательный палец на правой слабо дернулся, будто одурманенный, безмозглый зверек. Сквозь щель я увидел небо и удивился, как же так быстро рассвело.

– Тим! Тимоти!

Я узнал голос. От потрясения меня накрыла волна раздражения и дурацкого страха. Ну разумеется, уж он-то не лежит, залившись опиумом по уши. Конечно, нет. Слишком просто для него. Он шагает в самый центр бури, а вокруг сыплются осколки и сера. Как это на него похоже.

– Тим, отзовись! Где ты? Ради Бога, Тим, откликнись!

Мой язык прилип к зубам. Я не хотел, чтобы он видел меня развалившимся в позе китайской танцовщицы, не в силах поднять одну туфлю. Я не хотел слышать его голос рядом со складом, который изображает самую большую в мире пушку. Но я мог только отметить это ватное нежелание.

Что-то липкое и металлическое бежало по моей щеке.

«Свет. Слишком яркий свет».

Мерцающее желтое пламя размером с очаг для Бога ударило мне в глаза, когда кто-то начал разгребать камни. Меня завалило только сверху. Ноги были свободны, а когда человек – медвежья фигура, но чисто выбрит – откинул в сторону тяжеленный железный засов, освободилась и голова.

– Тим, Господи Иисусе… Джулиус Карпентер спас твою шкуру, когда сказал, в какую сторону ты побежал. На всей улице нет ничего живого.

Я моргнул на моего старшего – на шесть лет – брата, покрытого сажей человека-гору. Пожарного, чей топор болтается на поясе, а лицо не разглядеть из-за пылающего за спиной ада. Мою злость разбавило внезапным облегчением. Когда он потащил меня за руки, я едва сдержал крик, а потом каким-то чудом умудрился остаться на ногах. Он перебросил мою руку через свое плечо, прикрытое грубой красной рубашкой, и потащил меня назад, откуда я прибежал, так быстро, как только я мог идти. Мы с трудом перебирались через завалы, будто шли по щиколотку в песке.

– Вал, там девушка, – прохрипел я. – Она приземлилась рядом со мной. Нам нужно…

– Осторожно, осторожно, – проворчал Валентайн Уайлд.

Я бы не расслышал его сквозь непрестанный звон, если бы его рот не был в двух дюймах от моего уха.

– Ты еще не в себе. Погоди, пока мы не выберемся отсюда, тогда я посмотрю на тебя как следует.

– Она…

– Тимоти, я видел ее куски. Ее придется класть в могилу лопатой. Помолчи минутку.

Я больше ничего не запомнил, пока Валентайн не дотащил меня до газового фонаря у кирпичной стены на Нью-стрит и не прислонил к ней. Еще недавно пустынная деловая улица сейчас походила на растревоженное осиное гнездо. Сюда уже прибыли по меньшей мере три добровольные дружины, и каждый мужчина в красной рубахе напряженно и злобно посматривал на остальных. Никто не дрался, не спорил о гидрантах, не надевал кастет. Всякий раз, когда пожарные встречались взглядами, в них читалось: «А дальше? Что дальше?» Половина из них смотрела на моего брата, сначала мельком, потом пристально, не отрываясь. «Уайлд. Уайлд ничего не боится. Уайлд всегда знает, что делать. Уайлд идет в пламя, будто в розарий. Ладно, Уайлд. Что дальше?» Мне захотелось руками заткнуть им рты, заставить замолчать, прекратить взывать к моему брату.

«Чего они от него ждут? Что он должен сделать, когда весь город взрывается?»

– Тебя здорово потрепало, мой мальчик. Иди в ближайшую лечебницу, – распорядился Вал. – Я бы отвез тебя в больницу, но это далеко, а я нужен парням. Весь Стейт сгорит, если мы не…

– Тогда давай, ноги в руки, – с горечью выкашлял я.

Может, если бы я хоть раз пошел с ним, он бы перестал упрямиться и внял голосу разума. Ничто не приводило меня в такую ярость, как одержимость брата открытым огнем.

– Мне нужно зайти домой, а потом я…

– Нечего тут шутки шутить, – отрезал брат. – Отправляйся к доктору. Тим, ты пострадал сильнее, чем думаешь.

– Уайлд! Давай помогай, он распространяется!

Моего брата поглотил бедлам красных рубашек, выкрикивающих друг другу приказы и кромсающих воздух в ленивых клубах дыма брызгами из шлангов. Я резко повернул голову, сознательно оторвавшись от Вала, и заметил пухлую фигуру судьи Джорджа Вашингтона Мэтселла, который сгонял кучку подвывающих женщин подальше от горящих домов, к лестнице Таможни. Мэтселл не просто политик; для местных он наполовину легенда, хорошо заметная личность, и не в последнюю очередь потому, что весом он с доброго бизона. Такой заслуживающий доверия общественный деятель, как судья Мэтселл, мог вести только в безопасное место.

Но я, то ли от злости, то ли от удара по голове, поплелся к своему дому. Известный мне мир сошел с ума. Неудивительно, что я последовал за ним.

Безоглядно, как сорвавшись с якоря, я шел на юг сквозь снежный буран с хлопьями цвета свинца. В центре Боулинг-Грин стоял фонтан – симпатичный, бурлящий, на его губах пенилась река. Фонтан бормотал, но его заглушали водопады пламени, истекающие из окон окрестных кирпичных домов. Красный огонь бушевал вверху, красная вода бурлила внизу, а я шел, пошатываясь, мимо деревьев, обхватив руками живот, и думал, почему мне кажется, будто я окунул лицо в соленую воду у Кони-Айленд, а потом подставил его холодному мартовскому ветру.

Когда я добрался до Стоун-стрит, она превратилась в стену огня. Мой дом исчез, будто унесенный потоками горячего воздуха. Один только взгляд на него разорвал меня на куски. Мимо моих ног сочились струйки воды из пожарных шлангов, вскоре вода хлынула потоком, таща с собой куриные кости и куски давленого салата, а я представлял, как мое расплавленное серебро струится по трещинам мостовой. Десять лет экономии превращались в сверкающую реку, покрывающую подошвы моих ботинок.

– Только стулья, – рыдала женщина. – У нас был стол, и он мог схватить белье. Только стулья, только стулья, только стулья…

Я открыл глаза. Знаю, я шел, но они были закрыты. Я находился на южной оконечности острова, посреди Бэттери-гарден. Но таким я его еще не видел.

Бэттери – место для гуляний, если у вас есть лишнее время для прогулок. Да, он усеян сигарными окурками и арахисовой скорлупой, но ветер с океана пробирает до костей, а платаны не заслоняют вид на леса Нью-Джерси, по ту сторону Гудзона. Потрясающий вид. Местные жители и туристы стоят здесь после полудня, опираясь на железную оградку, и смотрят на воду, поодиночке и вместе.

Но сейчас Бэттери превратился в мебельный склад. Женщина раскачивалась над своими стульями, всеми четырьмя. Слева от меня возвышалась спасенная от огня горка хлопковых кип. Невообразимой Вавилонской башней громоздились сундучки с чаем, а под ними лежал гигантский штабель метелок. Если получасом раньше воздух был засорен летним зноем, сейчас он нес с собой дым от горящего китового жира.

– О господи, – сказала женщина, которая тащила по меньшей мере полсотни фунтов сахара в аккуратно запечатанном мешке, вглядываясь мне в лицо. – Сэр, вам нужно обратиться к доктору.

Я едва ее слышал. Я осел на траву, рядом с креслами-качалками и мешками с мукой. Честолюбивый нью-йоркский парень теряет сознание, вокруг полыхает город, а у него в голове только одна мысль.

«Если мне придется копить деньги еще десять лет, она выберет кого-нибудь другого».

Когда я проснулся, нищим, растерянным, с тошнотой, мой брат уже подобрал мне новую профессию. К сожалению, таков вот Валентайн.

– А вот и ты, дружочек, – протянул мой братец со стула, придвинутого к моей кровати, а потом уселся задом наперед, свесив над полированным кедром мощную светлую руку и наполовину изжеванную сигару. – Кстати сказать, часть Нью-Йорка еще цела. Правда, твоя хата и рабочее место – уже нет. Я проверил. Они здорово похожи на потухший очаг.

Значит, мы оба живы; не так уж плохо. Но где мы? На подоконнике в паре футов от меня стояла шеренга горшков с травой и миска, в которой бодро рос аспарагус – либо украшение, либо будущий ужин. Потом я заметил на дальней стене огромную картину со славным символом – белоголовым орланом, несущим в когтях стрелы, – и внутренне содрогнулся.

Жилище Вала, на Спринг-стрит. Я уже несколько месяцев здесь не появлялся. Второй этаж симпатичного уютного домика, с развешанными по стенам смешными политическими плакатами и патриотическими изображениями Джорджа Вашингтона и Томаса Джефферсона. Пожарные – герои Нью-Йорка, а герои зарабатывают на повседневную жизнь политикой, поскольку очертя голову бросаются в пылающий ад, не получая за это платы. Потому их дни поделены: в качестве развлечения они тушат пожары, выбивают добродушие из соперников – членов других пожарных дружин – в организованных потасовках, пьют и ходят по шлюхам в Бауэри. А в качестве работы помогают друзьям избираться или получать назначения на городские места, и потому все они умудряются избирать и назначать друг друга. Может, люди и стали бы возражать против такой системы, но они поклоняются пожарным. Кто выступит против пожарного, если тот одет в красную рубаху и ты передаешь ему в окно собственного ребенка?

У меня не хватает смелости ни на то, ни на другое. Ни на политику, ни на длительное воздействие Вала.

Валентайн – демократ, точно так же, как некоторые люди бывают докторами, грузчиками или пивоварами, и цель его профессиональной жизни – растереть в порошок ненавистных вигов[12]. Демократы не слишком беспокоятся о нескольких разрозненных группах антимасонской партии, чья единственная цель – убедить Америку, будто масоны намерены зарезать нас всех в кроватях. Они не проводят бессонных ночей из-за Партии свободы, поскольку, к радости нью-йоркцев, рабство здесь было полностью отменено в 1827 году, а посвящать свою политическую жизнь росту благосостояния чернокожих крайне немодно. Шкура Вала зудит от махинаций вигов: все они, как правило, торговцы, доктора и законники, по большей части зажиточные и каждый – с претензией на это, джентльмены-белоручки, которые устраивают грандиозную возню по поводу повышения тарифов и обновления банков. Общепринятый демократический ответ на аргументы вигов – восхвалить природную добродетель крестьянина, а потом швырнуть в Гудзон урны с бюллетенями, отданными за вигов.

Правда, по-моему, их главное различие не в политике. Насколько я понимаю, демократы желают получить голоса от каждого ирландского налогоплательщика, а виги желают отправить всех ирландских налогоплательщиков в Канаду.

Вся эта возня мне противна. Надо, правда, признаться, что брат мой живет неплохо. А для человека, который постоянно пренебрегает двумя верхними пуговицами рубашки пожарного и думает о морфине примерно как большинство людей – о тонике, дома он забавный чистюля. Каждое утро подметает пол и каждый месяц полирует подставку для дров ромом.

– Горло, небось, пересохло? Вода, ром, джин или пиво? – Брат порылся на кухне и, вернувшись, выставил на стол рядом со мной две кружки. – Давай, выбирай первую пару. Веришь, мало 38-му на Броад селитры, там весь подвал был нафарширован французским кремом. Ряды бочек с бренди. Такой невезухи я в жизни не встречал…

Он продолжал трепаться, а я прищурился, стараясь сосредоточиться. Вал оделся с вялым тщеславием типичного парня из Бауэри, щеголяя нарядной белой рубашкой, черными брюками и полурасстегнутым шелковым жилетом с пионами. Здоровый, умытый, но явно вымотался. Мой брат – вылитый я, только на треть больше, мальчишеское лицо с ямочками, темно-русые волосы, острым клином заходящие на лоб, и печальные мешки под ярко-зелеными глазами. Правда, мы оба не сильны по части глубоких мыслей. Особенно Вал. Он скорее похож на другого типа: выходит, пошатываясь, из борделя – только что пырнул там кого-то ножом, – на нем повисла пара симпатичных молли, благоухает джином и смеется, как басовая труба органа. Очень живое описание настоящего американского мертвого кролика. Когда мой брат смеется, он вздрагивает, будто ему не следует смеяться. Так оно и есть. Никогда еще по гниющим городским улицам не вышагивал столь мрачный джентльмен в вычищенном черном сюртуке.

– Вот это было зрелище, Тим, – заключил Вал с кривой усмешкой. – И не прошло и пары секунд, как отовсюду полезло ворье. Один хитрющий старикан лет семидесяти нагреб столько сигар, что не мог запихать их в шмотки, будь я проклят. Завязал штаны веревками на лодыжках и засыпал сигары туда.

И тут до меня дошло, что не так помимо моих травм: я по макушку накачан лауданумом. После ухода доктора (как я надеюсь) брат влил в меня столько настойки, что образ штанов, переполненных сигарами, показался мне на редкость кошмарным. Валентайн осторожно добавляет уксус в рыбный соус, присматривает за закипающим молоком для кофе, но в его венах течет столько наркотика, что правильно рассчитанной дозы опиатов от него не дождешься. Между тем, таинственная боль вгрызалась пылающими клыками в мое лицо. Мне хотелось ощутить рану. Может, опознать ее.

– Плевать на сигары. Как я тут очутился? – спросил я, язык с трудом ворочался во рту.

– Я нашел тебя на Бэттери, в крепости Святого Писания. Один парень из наших засек, как ты славно подружился с Библейским обществом – валяешься на спине в полной отключке – говорил я тебе, синичьи мозги, найти костоправа, – а в Партии все знают, что ты мой брат, и сразу заслали мне словечко. Эти святоши-горлодеры стояли на страже твоей тушки и тысяча двести шестьдесят одной Библии, спасенных с Нассау-стрит.

«Святоши-горлодеры». Церковники, стало быть. Я смутно припомнил контуры трех мужчин в сером церковном сукне на фоне мутного света звезд. Они спорили, будет ли безопасно оставить со мной и стопками Библий одного человека и отправить двоих за оставшимися книжками. Потом один предложил сходить за доктором, но двое других заявили, что это глупость. Господь даст мне силы, когда увидит, что его книги уцелели. Я в тот момент был не в состоянии возражать.

– Когда я появился, они сдали мне тебя с рук на руки, – небрежно продолжал Вал, сняв с языка табачную крошку. – Тебе здорово ушибло два ребра и… в общем, долго лежать тебе не придется.

– Прости, что тебе пришлось пропустить часть пожара.

– В любом случае, я уже нас устроил, – объявил Вал, будто возвращаясь к теме, которую мы случайно упустили. – У нас с тобой, Тим, новая профессия. Она тебе понравится, как птице – воздух.

Я не обращал на него внимания.

Я возил кончиками пальцев по маслянистому квадрату ваты, прикрывающему верх правой стороны лица. Глаза в порядке, раз уж я вижу все ясно, как сквозь церковное стекло. Правда, наркотики все смазывают. И Вал сам сказал, худшие мои травмы – пара ушибленных ребер. Не мог же я повредить башку. Или мог? Я все еще слышал слова брата, сочувственные, но поспешные, когда он отвернулся и пошел вытаскивать людей из рушащихся домиков. Его голос звучал сухо, как наждак. Я не слышал такого голоса уже много лет. Я пытался представить, как выгляжу, и от этого кровь в жилах внезапно стала скользкой и верткой, как угорь.

«Тим, ты пострадал сильнее, чем думаешь».

– Мне не нужны твои устройства. Бегать для сената штата или работать инспектором гидрантов, – проскрежетал я, отбросив свои мысли.

– Говорю тебе, работа пухлее устричного пирога.

Вал встал и принялся застегивать пуговицы, изжеванная сигара подчеркивала выразительный рот.

– Только сегодня утром получил наши назначения, через Партию. Ясное дело, мое… чуток повыше. И в этом районе. Тебе я смог подобрать пост только в Шестом округе. Тебе придется там поселиться, найти новую нору, поскольку инспектор должен жить в том районе, который патрулирует. Но это не важно. Все равно твой дом уже давно смыт в реку.

– Не знаю, что там за работа, но – нет.

– Тимоти, к чему так перчиться? У нас должна быть полиция.

– Это все знают. Во всяком случае, я видел твой плакат. И не стал любить ее сильнее.

Несмотря на мои дурные предчувствия или, возможно, благодаря им, полицейская сага была первой политической темой, за которой я внимательно следил в течение нескольких лет. Безобидные граждане кричали о системе констеблей, а менее безобидные патриоты ревели в ответ, что свободные люди Нью-Йорка никогда не переварят постоянную армию. В июне был принят закон – победа демократов, – и безобидные граждане наконец-то получили свое, спасибо неутомимому хулиганью вроде моего братца – людям, которым в равной мере нравятся опасность, власть и взятки.

– Ты скоро передумаешь, теперь ты сам полицейский.

– Ха! – горько выдохнул я, и башку пронзило иголкой. – Вот это мило. Хочешь, чтобы на меня натянули синюю смирительную рубашку, а настоящие мужчины швыряли в меня тухлые яйца?

Валентайн фыркнул и как-то умудрился сделать меня еще меньше, чем обычно в его компании. Непростой трюк. Но он специалист.

– Думаешь, кто-нибудь застанет свободного республиканца вроде меня шагать в синей ливрее? Засохни, Тим. Теперь у нас есть настоящая полиция, без всякой униформы, а во главе – Джордж Вашингтон Мэтселл. Во благо, так они заявляют.

Я тупо моргнул. Судья Мэтселл, равно скандально известная и жирная городская фигура, которого я видел в гуще пожара, он гнал зевак в сторону оазиса суда. От разных людей я слышал, что он выродившийся кусок сала, правая рука Господа, пришедший, дабы навести порядок на улицах, жадный до власти тролль, кроткий философ, в чьем книжном магазине продают презренные работы Роберта Дейла Оуэна и Томаса Пейна, и что он проклятый англичанишка. Я кивал на каждое заявление, как на истину из Евангелия. В основном потому, что мне было плевать. Что я, в конце концов, знаю о власти?

А вот место в новой полиции – явная интрига Вала. Хочет, чтобы я выглядел как идиот.

– Твоя помощь мне не нужна, – заявил я.

– Нет? – усмехнулся Вал, ухватившись за свою подтяжку.

Хорошенько подумав, я сел в кровати. Комната закружилась, будто я был майским шестом, виски обожгло пламя.

«Все не так плохо, как кажется», – подумал я, собрав остатки своего тупого оптимизма. Иначе и быть не может. Однажды, в десять лет, я уже потерял все, и знал множество людей, с которыми случилось то же самое. Они поднимались и шли дальше. Или поднимались и слегка меняли направление.

– Я снова пойду работать барменом, – решил я.

– Да ты вообще понимаешь, сколько народу лишилось работы?

– В гостиницу или в какой-нибудь из лучших устричных погребков.

– Тим, а как твое лицо? – резко спросил Вал.

В воздухе запахло серой. Мое горло перехватила горячая и зернистая ярость.

– Как будто меня шлепнули утюгом, – ответил я.

– Думаешь, оно наряднее, чем ты чувствуешь? – уже спокойнее усмехнулся он. – Малыш Тимоти, у тебя неприятности. Ты схлопотал порцию горячего масла на заметное место. Хочешь присматривать за баром на задах какой-нибудь бакалейной лавки? Удачи тебе. Но скорее тебя возьмут в музей Барнума, «Человеком, который потерял часть рожи», чем доверят бар в гостинице.

Я сильно прикусил кончик языка и почувствовал кровь.

Я больше не думал, как же заработать денег, чтобы не пришлось есть чертово куриное фрикасе Вала. Мой братец умеет готовить ничуть не хуже, чем убирать. Я даже не оценивал свои шансы продержаться на ногах столько, сколько нужно, чтобы врезать Валу кулаком в живот.

«Нет, – размышлял я, – кажется, всего два дня назад у тебя была куча серебра и целое лицо».

Я жаждал Мерси Андерхилл так, как жажду дышать, и в тот же миг надеялся, что она никогда больше меня не увидит. Мерси есть из чего выбирать. А я из мужчины с немалыми преимуществами превратился в парня сомнительной репутации. Все мое имущество теперь – шрам, при мысли о котором я покрывался холодным потом. Да, а еще – недостойный брат, который зарабатывает себе на хлеб, вышибая мозги из мрачных фрачников-вигов.

– Я тебя ненавижу, – очень тщательно выговорил я Валентайну.

Приятно, как паршивый виски, обжигающий горло. Горько и знакомо.

– Тогда соглашайся на эту чертову работу, и тебе не придется спать в моей норе, – посоветовал он.

Валентайн взъерошил свои рыжеватые волосы и прошелся к столу, налить себе рома. Полностью, всецело непробиваемый. Меня бесил брат, но эта его черта бесила меня сильнее всего. Если его хоть на гнилую фигу волнует моя ненависть, так пусть, Христа ради, он это как-нибудь выкажет.

– Шестой округ – чертова выгребная яма, – заметил я.

– Первого августа, – бросил Валентайн, допил ром, с нетерпеливым щелчком поправил подтяжки и разровнял меня взглядом и отправился за своим красивым черным сюртуком. – У тебя есть шесть дней, чтобы найти нору в Шестом округе. Занимайся ты политикой, я бы смог пристроить тебя получше, в Восьмом, но ты же ею не занимаешься, верно?

Он поднял брови, когда я попытался с вызовом встретить такую оценку моей политической недальновидности. Но от этого у меня только разболелась голова, и я снова откинулся на подушки.

– Пять сотен долларов в год, плюс все остальное – либо награды, либо подмазку от схваченных кроликов. Или можешь заняться борделями. Мне до фонаря.

– Ага, – признал я.

– Как я уже сказал, я обо всем договорился с Мэтселлом. Мы с тобой начинаем первого августа. Я буду начальником, – с заметным самодовольством добавил он. – Уважаемая в городе личность, делает на этом приличные звенелки, и еще остается куча времени тушить с парнями пожары. Что думаешь?

– Я думаю, что увижу тебя в аду.

– Ну, тут не особо и поспоришь, – улыбнулся через плечо Валентайн; такая улыбка выглядела холодновато даже для гробовщика. – В конце концов, ты же будешь там жить.

На следующее утро, когда я уже не был таким окосевшим, как вчера, меня разбудил храп брата, доносящийся с тюфяка перед очагом. От брата здорово несло абсентом, а на столе у кровати валялся номер «Геральд». Вал мог читать записки от своего поверенного, а потом до посинения спорить с ним, но предпочитал попадать на страницы газет, а не просматривать их. И потому я не сомневался – газета оставлена для меня. И вот что я прочитал, пока ожог грыз меня с такой яростью, будто я минуту назад окунулся в огонь:

Экстренный выпуск «Нью-Йорк Геральд». Три часа утра.

СТРАШНЫЙ ПОЖАР: Величайший, самый ужасный пожар, который постиг город со времен великого пожара в декабре 1835 года, разрушил всю нижнюю часть города. По лучшей оценке, дотла сгорели три сотни зданий…

Мой взгляд дрогнул, не решаясь двигаться дальше.

По первым оценкам, ущерб составил от пяти до шести миллионов долларов…

В глубине души я уже знал, но только сейчас, несмотря на свое плачевное физическое состояние, в полной мере осознал: в дым над Гудзоном ушла уйма денег. Это было очевидно. Но не дома и доллары мучили моего беспамятного брата, хотя, судя по складке между бровей, он все равно был пьян в стельку. Единственное оправдывающее качество Вала заключается в его методе подсчета потерь от огня. Этот кодекс выбит глубоко в его груди, жесткий и неизменный. И потому саднящая боль, сильнее, чем от собственных ран, ударила меня, когда я прочитал:

Ужасный взрыв унес множество жизней.

В конечном счете, слава Богу, погибших оказалось только тридцать, и это при всем том дьявольском разгроме.

Но даже тридцать – слишком большое число для Валентайна. И для меня. По любому счету.

Глава 3

Папские страны Европы из года в год изрыгают на наши берега своих невежественных, суеверных и выродившихся жителей, которые уже претендуют на высочайшие привилегии граждан, и даже на саму страну.

Американское общество протестантов в защиту гражданских и религиозных свобод от посягательств папизма, 1843 год

Если вам не повезло в Нью-Йорке, главное – знать, как с этим справиться: нужно выкручиваться.

Валентайн и я, а нам было, соответственно, шестнадцать и десять, когда однажды мы проснулись единственными Уайлдами, быстро овладели этой жизненно важной хитростью. И потому три дня спустя пожара, вполне держась на ногах, хоть и вздрагивая от любого громкого звука, как помойный кот, я знал, что мои возможности ограничены: либо я приму предложение Вала работать в полиции, либо мне придется переехать за город и изучать сельское хозяйство. Поэтому я решил: раз уж я явно оказался в непрерывном кошмаре, то начну с полицейской работы. И брошу ее, как только подвернется что-нибудь получше.

Утром двадцать второго июля, когда сквозь летнюю вонь пробивался сильный ветер с океана, я направился вниз по Спринг-стрит, мимо торговцев ананасами и шарманщика на Гудзон-сквер, на поиски жилища. Которое поможет выкрутиться. При пяти сотнях в год мне нужно будет здорово выкручиваться. Ник платил меньше, но там в мою ладонь падали пятерки, двушки и доллары, брошенные безумцами в одних рубашках. Денежки, которые звенели у нас с Джулиусом в карманах, когда мы расставались в конце смены. Жалованье – совсем другая штука, стабильная, но пугающая. Теперь я увижу только долю прежних заработков, если не рассматривать всерьез вымогательство лишних звенелок у мадам.

Районы Нью-Йорка меняются быстрее, чем его погода. На Спринг-стрит, где живет Вал, обитают самые разные люди: американцы в синих сюртуках, воротники выпущены на лацканы, шляпы тщательно вычищены; веселые цветные девушки в убийственно ярких лимонно-желтых и потрясающе оранжевых платьях; самодовольные священники в коричневой шерсти и тонких чулках. На Спринг-стрит есть церкви, есть закусочные, от которых пахнет свиными отбивными с луком. Это не Бродвей к северу от Бликера, где возмутительно богатое светское общество и их слуги презрительно посматривают друг на друга, но это и не Шестой округ.

А я направлялся именно туда.

Когда я вошел в этот район по Малбери-стрит, держа в кармане пару ядовитых долларов Вала, я сразу понял, что на этой улице забытых Богом католических страданий нет никаких ухищрений, которые можно обернуть себе на пользу. Следом я подумал: «Боже, храни Нью-Йорк от вестей о погубленном вдали картофеле».

Я узнал, куда первым делом попадают толпы эмигрантов, непрерывным потоком хлещущих на причалы Саут-стрит: весь следующий квартал состоял из ирландцев, собак и крыс, которые делили общих блох. Я никогда не сидел в одной лодке с нативистами[13], но сейчас просто не мог сдержать спазмы отвращения. Людей было слишком много, они бродили туда и сюда, и мне пришлось сосредоточить внимание на ком-то одном, чтобы голова не закружилась. Я смотрел на сонного крестьянского мальчишку лет тринадцати в протертых на коленях штанах, босого, но в синих чулках, который прошагал мимо меня в угловую бакалейную лавку. Он обогнул бледную подгнившую капусту, сложенную у входа, и направился прямо к виски-бару. Его осанка вполне соответствовала зданию. Шестой округ выстроен на болоте Коллект-понд, но даже если вы об этом не знаете, то все равно задумаетесь, почему дома склоняются под безумными углами, сшивая дикими стежками небо.

Я перешагнул через дохлую собаку, недавно сбитую повозкой, и двинулся дальше, пробираясь сквозь толпу. Все мужчины целеустремленно направлялись в лавки, продающие несъедобные овощи, руки женщин от тяжелой работы были краснее их рыжих волос, а дети… все дети выглядели измученными и голодными. Я заметил только одного почтенного мужчину. Священника с идеально круглой головой, голубоватыми глазами и в тугом белом воротничке. Но он помогал самым убогим из всех местных жителей. Или так я надеялся.

Нет, на Малбери американец не сыщет никаких ухищрений. Мое лицо жарилось на солнце, и пот пропитывал и так влажную повязку. А может, и не пот. Но мне не хотелось об этом думать.

Микеланджело не работал над моим лицом, но оно вполне мне подходило. Овал, стремящийся к юношеской округлости, почти такой же, как у брата. Широкий и высокий лоб, выгнутая дугой линия волос, неопределенно светлые волосы. Прямой нос, небольшой рот, нижняя губа чуть выгнута вниз. Светлая, несмотря на жаркие летние месяцы, кожа. Правда, раньше я никогда не разглядывал особо свою черепушку, поскольку если мне хотелось провести часок-другой с лодырничающей дочкой лавочника или озабоченной горничной из гостиницы, я всегда получал желаемое. Значит, лицо было вполне себе. Если мне хотелось покувыркаться, я не тратил ни цента. Мне говорили, что я нечасто улыбаюсь. Видимо, поэтому многие люди желали поделиться со мной историей своей жизни, после чего совали пару восьмушек, за терпение.

Сейчас я совершенно не представлял, на что я похож. Боль и так уже заставила меня стащить у брата пузырек лауданума, и я не собирался добавлять к ней эстетический ужас.

– Ты дуралей, – заявил брат, покачивая головой, пока он тщательно обжаривал кофейные зерна. – Ради Бога, не рубись на меня. Взгляни на себя мимоходом, и хватит.

– Отвали, Валентайн.

– Слушай, Тим, я отлично понимаю, почему ты поначалу держался в тени, ты тогда был еще пискуном и все такое, но…

– Но не позже чем завтра я исчезну из твоего дома, – ответил я на выходе, эффектно закончив разговор.

Я перешел Уокер-стрит, свернул на Элизабет – и тут от неожиданности встал как вкопанный, засунув руки в свои закопченные карманы.

Передо мной было чудо. Весь набор ухищрений налицо.

Пороги и ставни в этом квартале если и не сияли, то были вымыты с уксусом и солидно блестели. На веревках между домами, чуть покачиваясь под солнцем, висела не рванина, а бережно заштопанное белье, и оно напомнило мне о доме. А прямо передо мной стоял двухэтажный кирпичный домик, аккуратный и ровный, с надписью «Комнаты в аренду на день или месяц». На первом этаже в глаза бросался небольшой тент с симпатичными буковками – «Пекарня миссис Боэм». Всего в десяти футах от входа стояла колонка, готовая выдать порцию чистой кротонской воды.

Если вам захочется считать, тут было четыре потенциальных ухищрения.

Во-первых, насос означал чистую речную воду из Вестчестера, а не грязную и тухлую из манхэттенских скважин. Если рядом с домом есть кротонская колонка, значит, домовладелец платит за обслуживание вперед, а такое бывает не чаще, чем прогулки по замерзшему океану до Лондона. Это лучше, чем жить рядом с тремя бесплатными общественными колонками. Во-вторых, живя над пекарней, можно рассчитывать на остатки вчерашнего хлеба. Пекарь в тысячу раз охотнее отдаст лишний ломоть ржаного хлеба соседу, нежели чужаку. В-третьих, пекарни топят свои печи дважды в день, и в ноябре тепло будет стоить малую толику того, что платят люди, поскольку печи будут не только выпекать тминные булочки, но и греть мой пол.

Наконец, «миссис Боэм» означает вдову. Женщина не может открыть собственное предприятие, но, если она предусмотрительна, то может его унаследовать. А краска на буквах «миссис» была свежее, чем на фамилии. И это ухищрение номер четыре. Если у вас не хватает денег на аренду, а вдове нужно починить крышу, на улице вы не окажетесь.

Я толкнул дверь в пекарню.

Маленькая, но ее любят и заботятся. На простом сосновом прилавке лежит ржаной и обычный фермерский хлеб. Выпечка помельче разложена на широком блюде с цветочными узорами. Из кекса торчал изюм, и я остро почувствовал запах засахаренных апельсиновых корок.

– Желаете какой-нибудь хлеб, сэр?

Я перевел взгляд с выпечки на женщину, которая шла ко мне, вытирая руки о фартук. Миссис Боэм выглядела примерно моей ровесницей, ближе к тридцати, чем к двадцати. Подбородок твердый, блекло-голубые глаза настороженные и пытливые. Похоже, она лишилась мужа не так уж давно. Волосы цвета семечек подсолнуха, усеивающих ее булочки, тускло-русые, почти серые, а лоб слишком широкий и слишком плоский. Но рот, тоже чересчур широкий, щедро изогнут, что странным образом не сочеталось с ее худобой. Как только я разглядел ее губы, я легко представил, как миссис Боэм снимает лишнее масло с толстого ломтя свежего фермерского хлеба. Эта картинка сразу мне понравилась, в ней было что-то удивительно приятное. Миссис Боэм не казалась скупой.

– А что у вас чаще покупают? – спросил я, любезно, но без улыбки.

Улыбка превращала мой ожог в пылающее пятно. Но бармен способен выразить доброжелательность и без нее.

– Драйкорнброт, – кивнула она на хлеб; голос низкий и приятно грубоватый, выговор богемский. – Трехзерновой. Испекла полчаса назад. Одну буханку?

– Пожалуйста. Возьму его на обед.

– Что-нибудь еще?

– Мне понадобится место для обеда, – ответил я и сделал паузу. – Меня зовут Тимоти Уайлд, и я рад знакомству с вами. Комнаты наверху еще сдаются? Мне очень нужно жилье, а ваше, кажется, отлично мне подходит.

В тот же день я купил на деньги Вала свежий и хорошо набитый соломенный матрац и дотащил его на плече до Элизабет-стрит, хотя мои ребра возражали при каждом шаге. В моем новом доме было две комнаты: большая, двенадцать на двенадцать футов, два чахлых окна выходили на задний глухой дворик, по которому топтались куры. Я решил пренебречь спальной каморкой без окон в пользу сна в гостиной.

Уложив шуршащий матрац перед открытыми окнами, я растянулся на нем как раз в ту минуту, когда солнце исчезло, оставив только красный мазок. По крайней мере, здесь я мог вдохнуть прохладу звездного света. И это было тем лучше, что я ощущал себя единственной тихой точкой в пространстве непривычных звуков. Откуда-то издалека доносились вопли драчунов, дикие и ликующие. В соседнем доме, через улицу, негромко гудели мужчины-немцы, сгорбившиеся над пивными кружками. Мне не хватало моих книг, кресла, моего синего абажура и моей жизни.

Я буду жить здесь, подумал я, буду работать в полиции, хотя никто, и в первую очередь я, не знает, как это делается. И, кусочек за кусочком, все станет лучше. Оно должно стать лучше. Меня вышибло на обочину, и теперь главная хитрость – продолжать двигаться.

В ту ночь мне приснилось, что я читаю роман Мерси. Великолепную сагу, которую она намеревалась написать с того дня, как прочитала «Собор Парижской Богоматери». Три сотни страниц мягкой бумаги, перевязанных зеленой лентой. Ее книга ложилась на страницы рябью воды, почерк напоминал запутанные бельгийские кружева. Слова, выкованные на булавочной головке, но простертые на мили, если ты сможешь их разгадать. Творение, ослепляющее своего создателя.

Первого августа, в шесть утра, заглянув предварительно в магазин и набрав на деньги Вала приличный комплект подержанной одежды, включая черные брюки и чулки, простой черный сюртук и белый шейный платок, а также революционно окрашенный алый платок на груди, в качестве кивка политике, я представил себя зданию суда на Сентр-стрит. Кроме того, на мне была круглая шляпа, с полями шире привычных. Едва надев ее – а шляпа была броской, – я почему-то ощутил себя приятно невидимым.

Этим утром в воздухе у здания, недавно назначенного главным полицейским управлением, кружилась пыльная буря; всепроникающий песок и резкий жар солнца, пока человек не перестанет соображать. Вполне подходит такому сооружению. Не прошло и двух недель, как совмещенную с судом тюрьму прозвали Гробницами. Одного взгляда на угольно-черные гранитные плиты хватало, чтобы подавить человека, вышибить из него дух. Глухие окна тянулись на два этажа вверх, но и сами они были заключены в железные рамы размером с каминную решетку для великана. Над каждым окном, вырезанный из болезненного серо-свинцового камня, виднелся шар с парой бредовых крыльев и комплектом змей, которые боролись с планетой, пытаясь вернуть ее на орбиту.

Если здание старались сделать похожим на место, в котором хоронят заживо, они справились на всю четверть миллиона долларов.

Когда я подошел ко входу, в глаза бросилась маленькая кучка протестующих. У всех чудовищно цветастые и тщательно завязанные галстуки, у большинства хотя бы единожды сломан нос. У нескольких были повязаны траурные ленты, но без настоящего траурного костюма, так что я счел их неким актом символического протеста. Один держал в руках табличку с надписью «Долой теранию полиция твои дни сочтены». Когда я проходил мимо, этот сероглазый парень сплюнул прямо мне под ноги.

– По чем траур? – из любопытства спросил я.

– По правам, свободе, справедливости и духу американского патриота, – растягивая слова, ответил корноухий верзила.

– Тогда стоило бы надеть черные галстуки, – посоветовал я, входя в тюрьму.

Снаружи Гробницы были только толстыми стенами и высокими окнами, заключенными в железо. Но когда я миновал восемь шагов, ведущих под суровые колонны, оказалось, что внутри здания находится четырехугольный двор, и это невольно заинтриговало меня. Здесь были открытые площадки, четырехэтажные тюремные блоки, разделенные на мужские и женские, и уйма залов заседаний, в которых решалось, сколько продлится погребение заключенных. Бычара с изрытым оспой лицом и в грязном белом галстуке направил меня в самый большой зал, где полицейских должны были проинструктировать об их обязанностях.

Когда я шел по открытой площадке, где своего часа дожидались виселицы, ко мне присоединился какой-то чудаковатый старикан. Я просто не мог не пялиться на него. Одет он был очень бедно, на поношенном черном сюртуке яичные брызги, и вдобавок кривобокая походка. Совсем как у краба. Такой странный шаг низводил рост старика практически до моего. Глядя на его лицо, сдавленное, без подбородка, с бледно-карими глазами, я окончательно уверился, что он приполз сюда из океана. По моей оценке, ему было около шестидесяти. Он носил квадратные голландские ботинки старинного фасона, а его тонкие седые волосы колыхались на незаметном ветерке.

В том же темпе мы вошли в зал заседаний. Старикан суетливо поспешил к стульям, и я последовал его примеру, посматривая по сторонам, пока не обосновался на скамье, где обычно сидели защитники. Стены здесь были тщательно побелены, перед нами возвышалась пустая судейская кафедра. Я поглядывал на свой новый отряд.

В такой пестрой толпе пришелся бы впору и шутовской наряд. В зале сидели около пятидесяти человек, и я вновь почувствовал себя пятном безучастной тишины среди общей сумятицы. Полно ирландцев, на натруженных руках вздулись вены, на щеках топорщатся рыжие бакенбарды, настороженные и воинственные взгляды, грязные синие сюртуки с длинными хвостами и потертыми медными пуговицами. Хитро щурятся черные ирландцы[14], бледные и широкоплечие. Рассеянные по залу немцы, с терпеливыми и самоуверенными лицами, разговаривают, сложив руки на груди. Американцы с опущенными воротниками насвистывают мелодии из мюзик-холлов Бауэри и подталкивают локтями смеющихся друзей.

И, наконец, я и старикан-краб в голландских ботинках, мы ждем приказов. У него было заметно больше энтузиазма, чем у меня.

– Добро пожаловать, джентльмены! Я рад приветствовать полицию Шестого округа Первого района великого города Нью-Йорка!

Посыпались хлопки. Но меня слишком поразил человек, который только что вошел в зал через дверцу для судей и направился к левой стороне возвышения. В конце концов, последний раз я видел его в центре пылающего инферно, и сейчас мне хотелось повнимательнее рассмотреть его. Если в зале и был хоть один новый полицейский, не очарованный Джорджем Вашингтоном Мэтселлом, я определенно пропустил этого парня.

Позже я узнал, что Мэтселлу было всего тридцать четыре, когда демократическое большинство в городском совете избрало его на пост первого начальника полиции Нью-Йорка. Но стоящий перед нами человек, увесистый, как морж, и в два раза обветреннее, выглядел старше. Его опережала двойственная репутация – святость и разврат, но, даже понимая, насколько сильное впечатление он производит как личность, думаю, в тот день никто еще не мог оценить его по достоинству. Сейчас я мог только с уверенностью сказать, что Мэтселл обладает в равной степени умом и напористостью. Кроме того, на весах он должен был потянуть не меньше трехсот фунтов[15]. Его мясистое лицо по форме напоминало заглавную «А»: небольшие брови, опущенные к носу, глубокие складки от ноздрей к тонким губам с печальным изгибом, тонкие морщинки, бегущие от уголков рта по щекам.

– Вся эта кучка дохлых сельдей, именуемых полицией Харпера или синесюртучниками, слава богу, окончательно расформирована. Поздравляю вас с новым назначением, которое действительно в течение одного года, – громко объявил Мэтселл ровным баритоном, вытянул из своего серого мешковатого полупальто лист бумаги и вгляделся в него сквозь круглые очки. – После выборов, если баланс в городском совете останется прежним, вы, разумеется, всегда сможете получить повторное назначение.

Он только что описал, почему люди вроде Валентайна так сильно заняты: одна серьезная политическая неудача, и все твои друзья останутся без работы и будут жить в заброшенных полуразломанных вагонах к северу от расплывчатых границ цивилизации в районе Двадцать восьмой улицы. Выборы решают, чья орда крыс будет глодать кости. Я почувствовал себя чуточку крысой, помня, как сам попал сюда, поскольку если тут и были люди, которые не голосовали за демократов, они сидели тихо и не высовывались.

– Некоторые из вас, – продолжал начальник полиции, – выглядят так, будто им не терпится узнать, чем же они будут заниматься.

Несколько мрачных смешков, шарканье ботинок.

– Вы дежурите по шестнадцать часов. В течение этих дневных – или ночных, конечно – часов вы будете предотвращать преступления. Если вы видите, как человек вламывается в чью-то нору, арестуйте его. Если вы видите бродячего ребенка, подберите его. Если вы видите, как женщина лезет в карман какого-нибудь растяпы, арестуйте ее.

– А если она просто мэб, гуляет и ищет дружка-джентльмена? – выкрикнул развалившийся на скамье грубиян. – Нам ее арестовывать? Разве проституция – преступление?

С десяток мужчин рассмеялись. Двое-трое свистнули. Я молча согласился с ними.

– Ясное дело, – спокойно ответил Мэтселл. – А потом она тихо-мирно пойдет с тобой, а еще свидетели, которые дадут показания в суде, так что построй пока самую большую в мире тюрьму и дай знать, когда закончишь.

Новые смешки. А я уже во второй раз почувствовал укол интереса. Похоже, на этой работе понадобится хотя бы пару раз в день думать, а не топтаться по улицам надутым ослом.

– Но вернемся к делу: если вы начнете тащить каждую встреченную сову в участок по обвинению в проституции, я сам вышибу вас вон. У нас нет на это времени. Городские награды отменены, но если вы захотите принимать вознаграждение от довольных граждан – это ваше личное дело, – объявил начальник полиции, ведя длинным носом по исчерканной бумаге. – Мы распустили следующие инспекционные управления: улиц, парков, общественного здоровья, причалов, гидрантов, ломбардов, старьевщиков, конюшен, станций, повозок, дорог и недвижимости. Все эти люди теперь – вы. Воскресные стражи трезвости и звонари тоже распущены. Эти люди – тоже вы. Пятьдесят четыре пожарных инспектора тоже уволены. Мистер Пист, кто они теперь?

Краболицый старый мошенник в голландских ботинках вскочил на ноги, выкинул в воздух морщинистый кулак и крикнул:

– Это мы! Мы пожарные инспекторы, мы щит людской, и пусть Господь благословит старые добрые улицы Готэма![16]

Аплодисменты и топот подошв, наполовину насмешливые, наполовину – одобрительные.

– Мистер Пист – из старой стражи, – кашлянул начальник Мэтселл и поправил на носу очки. – Если вам понадобится узнать, как отыскать краденое имущество, поговорите с ним.

Лично я сомневался, что мистер Пист, который только сейчас обнаружил следы яйца на своем жилете и отковыривал их ногтем, способен отыскать собственную задницу. Но я решил об этом не распространяться.

– Большинство из вас будет сегодня назначено полицейскими инспекторами, но еще открыто несколько особых должностей. Я вижу здесь много пожарных. Доннел, Брик, Уолш и Дойл, вы отвечаете за связь с пожарными дружинами, позже я назначу и других. Кто-нибудь здесь знает брызги?

Меня поразила реакция: в воздух взметнулись десятки рук. В основном опасные на вид американские мертвые кролики, британцы с татуировками и самые исчерченные шрамами ирландцы. Немцы, почти все, молчали. Тем временем в воздухе запахло грозой. Чем бы ни были эти должности, они явно обеспечивали кратчайший путь к мягкому подбрюшью Нью-Йорка.

– Не скромничайте, мистер Уайлд, – мягко добавил Мэтселл.

Я потрясенно взглянул на нашего начальника из-под полей шляпы. Минуту назад я ощущал себя совершенно прозрачным, но похоже, здорово ошибся.

Брызги, или брызгальное наречие, является курьезным диалектом жуликов, уличных воров, мордоворотов, чиркал с костями, мошенников, газетчиков, наркоманов и Валентайна. Я слышал, что оно основано на жаргоне британских воров, но будь я проклят, если имел возможность сравнить. Это не язык, скорее – код. Слова жаргона заменяют повседневную речь и используются, когда знакомый с наречием браток предпочитает, чтобы сидящий рядом очкастый счетовод занимался своим собственным чертовым делом. Само слово «брызги», к примеру, обозначает нечто, донельзя нарядное. Конечно, большинство говорящих на этом наречии мужчин и женщин – беднота. И заметная часть нашей уличной молодежи вырастают, не слыша иной речи. И потому каждый день все больше честного рабочего люда случайно использует словечки из брызг, вроде «мой кореш» или «сыграть в ящик», но это всего лишь неумелое искажение языка. Мэтселл говорил о высоком уровне познаний.

И дело не в том, что сейчас на меня пялился каждый чертов прохиндей и кролик. Я не мог сообразить, как Мэтселл узнал меня, когда из-под шляпы виднелась только нижняя часть лица.

– Сэр, я ни капли не скромничаю, – честно ответил я.

– Вы хотите сказать, что не понимаете речь собственного брата или что капитан Валентайн Уайлд солгал, когда назвал вас самым многообещающим новобранцем?

Капитан Уайлд. Ну конечно. То же молодое лицо, глубокая линия волос, тот же светло-русый оттенок, только вполовину меньше и с тремя четвертями лица. Я так стиснул зубы, что под повязкой вздрогнул незаживший ожог. Типичный Вал. Мало найти мне работу, которую я не желаю и на которую не гожусь. Все должны видеть, как я, что называется, сыграю в ящик.

– Ни то, ни это, – с усилием ответил я. – Собаку, может, не съел, но въезжаю.

На брызгах это означало «знаю, но не очень». Однако я собирался постараться изо всех сил.

Рука мистера Писта взвилась вверх, как шутиха на Четвертое июля.

– Шеф, пройдем ли мы и остальные новобранцы обучение, прежде чем отправимся на службу?

Я никогда не видел, как Джордж Вашингтон Мэтселл фыркает, но сейчас он был очень близок к этому.

– Мистер Пист, это все, что я могу для вас сделать, чтобы наш благородный народ не начал вопить о «регулярной армии» и не подавил нашу деятельность в зародыше из чистого патриотизма. Вряд ли мне нужно добавлять, что самые крикливые патриоты сейчас – первостатейные злодеи. Не стоит терять ни минуты – капитаны займутся с вами шагистикой, а потом раздадут расписание дежурств, соответствующее моим указаниям. Знатоки брызг отправятся туда, где они нужнее всего. Вы приступаете завтра. Доброго утра и удачи.

Шеф Мэтселл двигался с поразительной для его размеров скоростью, как атакующий бык, и исчез в мгновение ока. По толпе прокатилась волна перешептываний, в моей груди что-то колыхнулось. Пара капитанов, высокий черный ирландец в цилиндре и уроженец Бауэри с бачками и окаменевшим взглядом, переглянулась. «Что это он назвал шагистикой?» Я видел, как движутся губы американца. Простой навык, который я приобрел всего через два месяца работы в устричном погребке. Шум в нем напоминал рев бунтующей толпы. Трудно дать парню выпивку, если ты не можешь разобрать, чего он хочет.

«Они должны знать, как маршировать при беспорядках, если бунты будут опасны для города, – глубокомысленно кивая, ответил ирландец. – Правильно выстроенная полиция способна разогнать толпу».

«Ей-богу, это оно самое и есть».

Так что мы провели следующие три часа, обливаясь потом и учась ходить строем во внутреннем дворе Гробниц. Это не слишком помогло нам получше познакомиться с полицейской работой. Но арестанты, которых вели из залов суда в тюремные камеры, явно хорошо развлеклись.

Я был ближайшим к дверям в зал суда, когда мы закончили дурацкий парад, и потому – первым, кто получил назначение. Когда высохший клерк, перед которым я сидел, поинтересовался моей квалификацией, я внутренне вздрогнул, но сыграл сданными мне картами.

– Я немного говорю на брызгах, – сказал я.

Господи, помоги мне.

– В таком случае мы направим вас к перекрестку Сентр и Энтони. Ваше дежурство с четырех утра до восьми вечера, – объявил клерк и вытянул из одной из стопок эскизную карту. – Вот маршрут, который вы должны обходить. На работе никакой выпивки, бесчинств или развлечений. Ваш номер один-ноль-семь. Доложите о заступлении на службу в Гробницах, завтра в четыре.

Я встал.

– Подождите.

Клерк полез в большую кожаную сумку и достал медный значок в форме звезды. Он вложил предмет мне в руку и пробормотал: «Когда вы на службе, вы не должны ее снимать».

Я сжал пальцами металл. Простенькая штуковина, немного кривая. Обычная отчеканенная звезда, тускло отполированная, цвета опавших листьев, усыпающих осенью Сентрал-Холл-парк. Особо не на что посмотреть, правда, подумал я, их наверняка делали в спешке. Я коснулся шляпы, прощаясь с клерком, и первым вышел из широкого гранитного проема.

Первым полицейским управления полиции города Нью-Йорка.

В Шестом округе нас было пятьдесят пять, широчайший выбор негодяев, чистейших и с примесью. Но у нас все равно есть нечто общее, понял я на пути домой, к Элизабет-стрит и кувшину баварского лагера. Все мы до последнего человека, полицейские 1845 года со звездами, ущербные, подумал я. Изъявленные. У каждого есть нечто, недоданное или отнятое у нас этим городом. Нам все время чего-то не хватает. Какого-то кусочка или обрывка. В каждом из нас есть щель, о которой невозможно забыть.

Три недели спустя, когда я все еще размышлял, как лучше спрятать и тут же позабыть мои собственные неприглядные дыры, я встретил окровавленную девочку. Лунный свет, стянувший ее волосы в прическу ирландской вдовы, которой стукнуло полвека, окрашивал ее платье в тускло-серый.

Ее зовут Авлин О’Дейли. Маленькая птичка, вот что это значит, Птичка Дейли. И она собиралась перевернуть город вверх тормашками. Двадцать первого августа, вот когда это случилось. Тогда-то мы и нашли бедняжку. Но я забегаю вперед.

Глава 4

В доме № 50 по Пайк-стрит есть подвал примерно в десять квадратных футов и семь футов высотой, с одним очень маленьким окном и старой наклонной дверью. В этом небольшом помещении в последнее время проживали две семьи, состоящие из десяти человек разных возрастов.

Санитарное состояние трудящегося населения Нью-Йорка, январь 1845 года

Ранние подъемы миссис Боэм, как и всякого пекаря, оказались сущей находкой. Моя хозяйка охотно стучала мне в дверь в три тридцать, еще до рассвета. Я видел желтое пятно от ее свечки, кричал: «Доброе утро!» и со стоном поворачивался на бок. Таков был мой новый распорядок дня. Струйка медового света неторопливо стекала по лестнице, я менял повязку в предрассветном полумраке и наслаждался получасом прохлады, которую еще не испортило солнце. «Я посмотрю на свое лицо», – думал я каждое утро, хотя, по правде говоря, у меня не было собственного зеркала. Дальше следовало: «Так почему ты до сих пор не бросил взгляд на отражение в витрине магазина или еще где-нибудь?» Следующим щелкало «ты дуралей», сказанное голосом брата, и так каждый вечер, когда я задувал свечу и забывался тяжелым сном. Говоря себе, что мое лицо ничего не значит в грандиозной схеме мироздания. В конце концов, ребра зажили довольно быстро, и разве не лучше держаться хороших вестей? Я пришел в прежнюю форму, хотя еще не привык к усталости, которая стягивала мои кости в миг пробуждения, когда солнце только ласкало мир жаркими губами. «Красота – банальность», – думал я. Или: «Я не тщеславен».

Да и потом, я уже узнал об этом больше, чем хотелось. «Вам повезло, – за день до ухода от Вала сказал мне гнусавый сутулый доктор, – вы не потеряли глаз. Вероятно, повреждение даже не повлияет на ваши лицевые мышцы в regio orbitalis – рубец будет обширным, но мышцы frontalis и orbicularis oculi будут работать нормально». И потому я знал медицинский жаргон, знал, что у меня постоянно жжет кожу выше правого глаза, включая висок, треть лба и даже немного за линией волос. А еще я помнил гримасу, которая мелькнула на лице моего брата в тот миг, когда, по его мнению, я его не видел. Разве всего этого не достаточно?

Правда, мой стоицизм был блефом – от одной мысли о взгляде на свое лицо у меня скручивало живот. Увертки труса, а не флегматичное признание фактов. Однако сейчас я не встречал людей, которые знали меня настолько хорошо, чтобы заметить или отметить такой пустячок; я старательно избегал Вала, и это было прекрасно. «Все было прекрасно».

Утром двадцать первого августа я впервые сам проснулся в три часа. Мне следовало бы отметить этот знак, но я не обратил на него внимания. Я просто наблюдал в окно за пеленой облаков, которые душили город в ожидании бури. В такую погоду кажется, будто ты утонул.

Внизу я оставил на прилавке пенни и взял из корзинки со вчерашними остатками круглый хлебец. Ухищрения. Я напялил широкополую шляпу, засунул в карман хлебец и направился в Гробницы, с которых начиналось мое дежурство. В минувшие две недели мое хождение дозором было довольно занимательной мутью, хотя я не собирался в этом признаваться. Но я могу сказать честно: я был патрульным в очень интересном районе. А слово «патрульный» говорит само за себя: я наворачивал круги, пока не встречал желающего оказаться под арестом. Просто, да; однако увлекает – молча и серьезно ходить мимо десятков людей и внимательно разглядывать их, убеждаясь, что никому не требуется помощь и никто не собирается причинить вред другому.

Расписавшись в Гробницах, я направился к Сентр-стрит. Мимо тащились конки, влекомые огромными лошадьми, колеса вспенивали толстый слой пыли, работая на благо чистильщиков обуви. Когда я дошел до внушительного здания газовой станции на углу Кэнел и Сентр, я повернул налево. Меня восхищали бурление и толкотня Кэнел – овощные лавки распихивают галантерейные, витрины нафаршированы сверкающими ботинками, рядом выставлены рулоны бирюзового, алого и фиолетового шелка. Над изобилием часов и соломенных шляп проживают клерки, рабочие и их семьи; мужчины попивают утренний кофе, облокотившись на высокие подоконники. В северном конце, у Бродвея, стоят наемные упряжки; верх четырехколесных повозок открыт розовеющему небу, возницы курят сигары и сплетничают в ожидании первых заказов.

Бродвей был для меня знаком поворачивать на юг. Если есть на земле улица шире и бурливее Бродвея, улица, где головокружительные качели возносят от опиумных безумцев в гнилых тряпках к дамам в прогулочных платьях, разукрашенных как небольшие пароходы, я не могу ее представить. Или не хочу. В то утро я шел мимо цветных лакеев в летних соломенных шляпах и бледно-зеленых полотняных сюртуках, сидящих на верхушках фаэтонов или суетящихся внизу; один едва не столкнулся с еврейкой, которая торговала лентами с широкого лотка, висящего на шее. Мужчины доставляют лед от «Никербокер Компани», на плечах вздулись мышцы, железными щипцами выхватывают ледяные блоки с повозок и везут на тележках в роскошные отели, пока не проснулись гости. И тут же мечутся туда и сюда покрытые коркой грязи, назойливые и удивительно ловкие пестрые свиньи, вороша гибкими пятачками свекольную ботву. Замызгано все, кроме витрин, продается все, кроме булыжников, каждый пульсирует энергией, но никто не встречается с тобой взглядом.

С Бродвея я повернул на восток, на Чамберс-стрит. По левую руку росли элегантные кирпичные фасады – кабинеты законников и прикрытые ставнями приемные докторов. По правую присел Сити-Холл-парк, охватывающий не только мэрию, но и городской архив. В нем все было раскрашено в два цвета – грязный и коричневый. Когда я дошел до конца этой вытоптанной червоточины, я оказался на Сентр-стрит и вновь направился к Гробницам.

Подозрительное это место, где Сентр пересекает Энтони, всего за квартал до Гробниц.

За две недели работы полицейским я совершил семь арестов. И все не дальше плевка от перекрестка Сентр и Энтони. Двое парней из шаек, которые занимались тем, что мой брат и прочие мошенники называли мошенничеством – продавали эмигрантам поддельные сертификаты на акции. Трое мужчин, их я повязал за нахождение в пьяном состоянии и нарушение общественного порядка. Единственной трудностью тут было объяснить им: «Да, закон требует, чтобы ты пошел со мной. Нет, меня не волнует, что это разобьет сердце твоей святой мамаши. Нет, я ничуточки тебя не боюсь. И – да, если понадобится, я потащу тебя в Гробницы за ухо». И, наконец, пара мелких дел о нападении с участием крепкой выпивки, усталых рабочих и шлюх, которым не повезло попасть под горячую руку. На самой Энтони-стрит, с любой стороны за путями конки взгляд встречает дома – угольные мазки, которые нетвердая рука протянула к небу. Очень дешевые дома. И голодные. Людоеды, готовые навсегда поглотить ближайшего эмигранта сломанной лестницей или прогнившим полом. Конечно, до отказа набитые ирландцами. И в то утро, когда я заканчивал свой восьмой круг, а солнце из розового стало желтым, они выкрикнули мое имя.

– Тимоти Уайлд! Мистер Уайлд, неужели это вы?

Я, прикрытый широкополой шляпой, чуть вздрогнул. По краю лба метнулась волна боли.

– Преподобный Андерхилл, – ответил я и направился к нему.

– Это и вправду вы. Простите, но… Я даже не знаю, что и сказать. После того пожара все слова кажутся неуместными.

Преподобный Томас Андерхилл протянул мне руку, живое умное лицо было непривычно бледным. У него те же голубые глаза, что и у Мерси. Но его волосы, скорее каштановые, чем черные, поседели на висках, а лицо над простой одеждой священника стало заметно уже. У миссис Оливии Андерхилл, английской красавицы – она умерла в одну из эпидемий холеры, ухаживала за умирающими чужаками, – были такие же широко расставленные глаза, как у Мерси, и такая же ямочка на подбородке. Преподобный души в ней не чаял. А после ее смерти обратил все свое тепло на прихожан пресвитерианской церкви Пайн-стрит и на Мерси, и я не мог винить его за такой выбор. Он умелый, способный человек, целеустремленный взгляд, выразительные руки. Но что-то его здорово напугало. Он выглядел моложе своего возраста и потерянным в бурной толпе, продолжая одергивать бледно-желтый жилет, хотя тот уже сидел ровно.

– У меня все хорошо, – заявил я со всей непринужденностью; я чувствовал себя актером, который вышел не на ту сцену. – А как…

«Ваша дочь», – сказал бы я раньше, когда сильнее всего желал навсегда сменить ее фамилию.

– Мисс Андерхилл? – закончил я.

Сам не знаю, как я с этим справился. Что-то стянуло мне грудь, по венам скользнул холодный свинец.

– Она в добром здравии. Мистер Уайлд, я искал помощь, когда заметил вас. Не могли бы вы пойти со мной…

Он запнулся, заметив тусклый блеск моей медной звезды.

– Боже мой. Эта эмблема у вас на груди – вы полицейский?

– Если нет, то даже не знаю, кто.

– О, слава Небесам за такую чудесную встречу! Я навещал одного бедняка, который обратился к нам за благотворительной помощью, и когда выходил из дома, услышал, как в соседней квартире кричит младенец. Я несколько раз стучал в дверь, но она была заперта. Тогда я уперся в нее плечом как следует, но…

– Младенцы довольно часто кричат, – заметил я.

Но я еще ни разу со дня смерти жены не видел его настолько напуганным – на висках его выступил холодный пот, – так что я побежал по Энтони-стрит. Потом преподобный опередил меня и повел. Не прошло и десяти секунд, как мы стояли у старого кирпичного дома. Преподобный не остановился у входа, а направился в проулок между этим и соседним зданием.

В доходном доме было четыре этажа, над нашими головами висели десятки бельевых веревок, на которых болтался серпантин тряпья. Белье охранял маленький мальчик с прожаренным на солнце, сморщенным и пустым лицом. Но мы шли к внутреннему зданию. В своем бесконечном желании разместить потенциальных американцев владельцы недвижимости недавно начали возводить жилые здания во внутренних дворах уже существующих кирпичных домов. Обычно за жильем оставляли кусочек пустой земли, ради воздуха, света и прочих излишеств. Но теперь хитрые владельцы ставили позади первого второе здание. До них приходилось добираться через узенькие щели, выходящие на улицу, а их окна выходили на стены и только на стены. Я обогнул обломки тележки и заросшую мхом воронку водосточной трубы. С каждым шагом земля становилась все грязнее. К концу мы на три дюйма ушли в содержимое переполненного уличного отхожего места и неглубокой сточной канавы.

Проход вывел нас в сырой дворик, устланный досками. У деревянного флигеля лежал на боку серый в пятнах пес, похрапывая на солнышке. Сразу за ним возвышалось второе здание. Деревянный трехэтажный дом, по которому уже бежали трещины. Обреченный стать адом еще до того, как его закончили строить. Мы поспешно пересекли мощенный досками двор, ботинки выдавливали грязь из щелей.

Преподобный остановился только в затененном дверном проеме. На лестнице слева от нас нашла приют пара пьянчуг, всего лишь слабо посапывающая куча тряпок, провонявшая виски.

– Вон там, за площадкой, – кивнул преподобный, указывая в глубь цокольного этажа.

Дверь, о которой шла речь, действительно была крепче, чем казалась. Но вдвоем мы быстро справились с ней, и планки с треском разлетелись. И вот что мы там увидели.

За дверью была не комната, а каморка, вдоль одной стенки лежал тюфяк. Думаю, мой брат, раскинув руки, дотянулся бы до обеих стен. Невероятно чистая. На стуле сидела женщина в ветхом кружевном чепце, а может, и в паутине, и пришивала рукав к ситцевому платью. У ее ног лежали еще два или три десятка кусков дешевой ткани. Рыжие волосы оттенка тыквенной кожуры, веснушчатое лицо спокойно, хотя губы плотно сжаты. Она не подняла взгляда, когда дверь распахнулась и двое мужчин едва не рухнули прямо ей на колени. И я понял: что-то здесь очень неладно.

– Где ваш ребенок? – потребовал ответа преподобный, стараясь обуздать свою спешку. – Я слышал плач из этой комнаты. Он звучал… Где он?

Бег иглы замедлился, но не остановился, рыжие ресницы дернулись вверх. По моим прикидкам ей было около двадцати пяти, в Америке недавно – кончики пальцев сплошь покрыты незажившими царапинами от непривычного шитья. Похоже, она еще не оправилась от судовой кормежки – галет и порченого мяса. Судя по ее виду, она не видела свежих фруктов уже полгода, и вся она была такой же уязвимой, как открытая рана. И сидела молча, будто не понимала нас.

– Мэм, как вас зовут? – попытался я.

– Элайза Рафферти, – ответила она с густым акцентом.

– Я так понял, у вас есть ребенок? Где-то рядом?

Ореховые глаза скользнули вниз, к иголке.

– Нету у меня ребенка. Ошиблись вы.

– Нет? – возразил я, жестом прося преподобного не вспылить.

Сосредоточена она была как-то странно. Нерешительно. Будто зависшая в воздухе птица, которой некуда сесть. Никогда не видел такого взгляда, а уж я повидал с сотню разных на тысячах лиц.

– А чья детская одежда вон в той корзине? – спросил я, указывая в угол.

Ее подбородок вздрогнул, но лицо по-прежнему было маской. И не она изготовила эту маску. Наши слова ничего для нее не значили.

– Сдельно, – прошептала она. – Нету у меня ребенка, говорю вам. Только платья. Три цента за штуку. Мистер Прендергаст, должно быть, зря послал, ошибся.

– Мадам, это смертный грех, лгать о…

– Думаю, она не лжет, – прошептал я.

Такое мастерство приобретаешь, когда много говоришь с людьми за жизнь. У лжи есть вкус, обтекаемый и сладкий, а здесь им и не пахло.

– Миссис Рафферти, вы слышали, как стучал преподобный? Он очень о вас беспокоился.

– Слышала. Я знаю его голос. Говорю вам, не стану я называть папу лжецом, и поносить его не стану. Хоть он и обещал мне в последний раз хороших сливок, а я на коленях просила, все равно не стану.

Я взглянул на преподобного Андерхилла, и он вздрогнул. У него был больной взгляд.

– Мои благотворительные возможности крайне ограничены. Я стыжусь этого, каждый день. Но сейчас у нас нет времени. Мы должны…

– Миссис Рафферти, для чего вам понадобились сливки? – спросил я.

– Для Айдана.

До нее дошли собственные слова, и покрасневшие глаза чуть расширились. Мы с преподобным мрачно переглянулись. Значит, младенец был, а в этой комнатушке не спрятать и медного пенни. Я опустился на колено, чтобы миссис Рафферти могла получше разглядеть меня. Ее глаза уже здорово измучены работой при плохом свете. При таком количестве шитья не пройдет и десяти лет, как ей придется шить вслепую.

– После того, как преподобный постучал, но до нашего прихода, вы отсюда что-то вынесли, верно? – осторожно поинтересовался я. – Что же это было?

– Крыса, – прошептала она. – Они так кусаются ночью. Пролазят под половицами. Я бросила ее в раковину, вон там, в коридоре.

– А вам не было страшно, – продолжал я, живот скрутило спазмом, – взять ее и вынести?

– Нет, – ответила она; ее губы дрожали, как крылья мотылька. – Она уже умерла.

Я в отчаянии посмотрел на преподобного. Но он уже бежал на площадку.

«Она испугалась, – с тупой настойчивостью думал я, поднявшись на ноги. – Она забыла о ребенке, когда выбрасывала крысу. Да. Да, крыса в раковине, а ребенок наверняка в какой-нибудь корзинке рядом, и она так растерялась, что вернулась в комнату без… Айдан, вот его имя. Айдан Рафферти сидит в корзинке на площадке».

Преподобный издал какой-то звук, заглушенный темным рукавом. Силуэт в дальнем конце коридора, очерченный светом из единственного окошка над грязной общей раковиной. Я наблюдал, как мои ноги обходят куриный помет; курицы забредали сюда со двора. Я вновь видел все фрагментами, обрывками. Раковина раньше была дешевым деревянным тазом, а сейчас – пристанищем для нескольких жужжащих мух, потревоженных преподобным Андерхиллом.

– Нам нужно сходить за доктором, – тупо сказал я, не глядя в раковину.

Я мог это исправить, мне нужно было это исправить.

– Нам срочно нужно привести доктора.

– Доктору тут нечего делать, – ответил преподобный.

Ему удалось взять себя в руки. Но лицо его было белее мела. Белое, но пылающее, белое, как сияние славы Господней.

– Ей понадобится священник.

Сотни раз с того дня я спрашивал себя, почему именно эта смерть так врезалась мне в голову. Смерть, как говорится, дело обыденное. А смерть ребенка – еще обыденней. Дети уязвимы для любой жестокости, и не будь у меня собственного детства, я бы не поверил, что они вообще способны выжить. Допустим, родители их любят. Тогда они все равно игрушки в руках болезней и несчастных случаев, священный огонек их жизни колеблется, как фондовый рынок. Допустим, родители их не любят. Тогда их слишком рано выпускают в мир и заставляют продавать на Бродвее кукурузные початки за пенни. Или жестокая необходимость затягивает их в намного худшие занятия. Или они исчезают. Рассеиваются, как запах на ветру.

Допустим, их родители умерли, когда они еще были птенчиками.

Я знал, каково это. Пусть и неохотно, но я понимал, что для меня все могло быть намного хуже. Не будь Вал рядом в дни нашей сиротской юности, меня бы донимали намного меньше. Пока я не упокоился бы в неглубокой могиле, не в одну зиму, так в другую. Глубоко в душе я принимал этот дар, и в те дни, когда совсем уже собирался отправиться в Мексику, где нет никакого Валентайна Уайлда, напоминал себе о нем. И оставался. Несмотря ни на что.

Нет, меня потрясла не смерть птенчика. Да и в детоубийстве, к сожалению, нет ничего нового. Представьте самое ужасное, чему не должно быть места на земле, и оно выступит на нью-йоркской сцене под аплодисменты, а потом выйдет на бис столько раз, сколько вам и не поверится.

Но тут, постепенно осознавал я, суть в другом. Неделю назад миссис Рафферти молила преподобного о сливках для Айдана. Желала, нуждалась, надеялась накормить голодного младенца. Сострадая каждому вздоху, каждому биению сердца своего сына. Она стояла на коленях, вымаливая кроху благотворительности, и отступила только в минуту, когда увидела угрозу своему посмертию. Она сочла вечность с ребенком дороже трехдневного запаса молока.

И сегодня – ни сливок, ни лимонного сока, чтобы прочистить голову, и чертово окошко, Бог знает, в чем она сильнее всего нуждалась – мальчик превратился в крысу. Миссис Рафферти, все еще держа иголку, выглянула из дверей своей каморки. Ее пальцы начали трястись.

– Мертвая, – сказала она. – Я тоже их боюсь, но она уже мертвая, а вы взрослые мужчины. Чего вы так перепугались? Стыдно так пугаться, говорю вам. Просто крыса.

– Помилуй тебя Господь, – прошептал преподобный, его голос окаймлял огонь.

Так я совершил восьмой арест в своей новой карьере.

Двенадцать часов спустя я сидел в Гробницах, за исцарапанным столом в одном из кабинетов, и держал в руке гусиное перо с намеком на черное опахало. Смотрел на лежащую передо мной бумагу. Но не писал. К тому времени мне хотелось скорчиться от боли в углу. Это могло бы, по крайней мере, провести границу, доказать способность к движению, а то и уменьшить тошноту. Я был не в силах оторваться от созерцания бумаги или начать писать даже ради спасения собственной жизни.

Вместо этого я думал о преподобном. Чувствует ли он себя лучше, чем я. Преподобный, который в одиннадцать лет ушел из безрадостного покосившегося домика в массачусетских лесах, чтобы заработать себе на хлеб в море. Щепетильный, много повидавший человек, известный во всем городе как бесстрашный протестант с жадным и требовательным умом. Его прихожане считали его пастухом, который удерживает их на пути благочестия. Он и вправду был именно таким. В молодости, когда он проповедовал, преподобный был аболиционистом[17], поскольку сама идея рабства возмущала его чувство логики. Он сам называл это справедливостью, но на самом деле имел в виду логику. Иногда мне казалось, он сражается с бедностью просто потому, что неравенство оскорбляет его своей неэстетичностью. На слух кажется слабоватой причиной, но видели бы вы, как он режет апельсин, будто гранит алмаз.

Последний раз я видел его таким бледным после смерти Оливии Андерхилл. Преподобный обожал свою жену, уж я-то знаю, что такое обожание. В день кончины он уложил ее в могилу – сморщенное, неузнаваемое тело – и на три дня заперся в своем кабинете. Ничьи мольбы, даже четырнадцатилетней Мерси, не могли заставить его выйти. Наконец, когда Вал уже подумывал окрестить свой новый набор отмычек, дверь открылась, и Томас Андерхилл поцеловал плачущую дочь, прижал ее к себе, погладил по голове и заявил, что крыша маленького флигеля церкви на Пайн-стрит давно требует ремонта, и он намерен заняться этим. Он вышел из комнаты, не оглядываясь, а мой брат, Мерси и я тупо смотрели ему вслед. Мерси не нашла в кабинете ничего объясняющего, что же он делал там целых три дня, пока, месяц спустя, не обнаружила: каждая страница обширной коллекции книг ее матери была обведена черными чернилами. Тысячи и тысячи траурных полос, окаймлявших бумагу.

Нет, сейчас преподобный чувствовал себя ничуть, ни на грош лучше, чем я. Сливки повисли на нем тяжким грузом.

Послышались шаги. Я выглянул из-под полей своей шляпы. Мистер Пист, его единственный за дежурство перерыв на кофе. Но он нес в руках не одну, а пару оловянных чашек. Развевающиеся седые кудри взметнулись, когда он поставил вторую чашку передо мной.

– Патриот, я вас приветствую, – серьезно заявил мистер Пист.

Уходя с глухим топотом голландских ботинок, он добавил:

– Со временем, мистер Уайлд, вы привыкнете.

«Это полное дерьмо», – мысленно рявкнул я.

Но когда я глотнул маслянистого кофе – ароматного, намного лучше, чем следовало, – то смог приложить перо к бумаге.

Отчет полицейского Т. Уайлда, Округ 6, Район 1, звезда номер 107. По подозрению, высказанному преподобным Томасом Андерхиллом, проживающим в доме № 3 по Пайн-стрит, в восемь утра вошел в дом № 12 по Энтони-стрит. Войдя во внутреннее строение, первый этаж, обнаружил проживающую там миссис Элайзу Рафферти в состоянии серьезного расстройства. Младенец Айдан Рафферти пропал из комнаты. Мать, заявившая, что ее мучают крысы, привела нас к раковине в задней части этого здания, куда был помещен младенец.

Арестовал миссис Рафферти, которая продолжала выказывать непонимание происходящего, хотя к этому времени была еще более эмоционально неустойчива. Немедленно отправил за помощью преподобного Андерхилла. Первыми на место преступления прибыли патрульные Йорк и Паттерсон, которые вызвали коронера. Сопроводил миссис Рафферти в женское крыло Гробниц, где она была заключена под стражу под номером 23 398 и ожидает допроса.

Я остановился и посмотрел на свою писанину. Читать можно. Какое мерзкое дело. Оно скручивало желудок узлами и, в какой-то степени, отражалось даже в буквах. Да, отчет должен быть разборчивым, но не хочется мне становиться человеком, который способен описать это аккуратным почерком.

Официальный отчет коронера об исследовании тела Айдана Рафферти, примерно шести месяцев от роду, ожидается; следы на шее ясно свидетельствуют, что наиболее вероятной причиной смерти является удушение.

Мои записи смотрели на меня монументом беспристрастности. Отвратительно. Когда я увидел, насколько у меня вышел отстраненный и сухой приговор, я сорвал проклятую звезду и со всей силы швырнул ее в побеленную стену.

В ту ночь я шел домой под пылающими августовскими звездами с медной звездой в кармане и думал, чем же мне отплатить брату за такой день. Я упорно размышлял, вновь и вновь повторяя «Пусть Бог проклянет Валентайна Уайлда», пока не дошел до Элизабет-стрит и пекарни миссис Боэм.

И тут прямо в мои колени врезалось что-то мягкое и отчаянное.

Я схватил ребенка за руки еще до того, как осознал: я столкнулся с маленькой девочкой. И это неплохо, поскольку она тянулась рукой к локону, который выбился из узла, и от удара могла грохнуться на булыжники. Когда я поставил ее прямо, она посмотрела на меня, как с палубы судна посреди реки. Ни там. Ни здесь. Между.

Потом я заметил, что на ней ночная рубашка, испачканная то ли смолой, то ли кровью. Пропитанная насквозь.

– Господи, – пробормотал я. – Тебе больно?

Она не ответила, но ее квадратное лицо было занято чем-то иным, не словами. Похоже, она пыталась не заплакать.

Возможно, профессиональный полицейский, вроде лондонских, отправился бы прямиком в Гробницы и передал девочку для допроса, даже не находясь на дежурстве. Возможно. А может, профессиональный полицейский бросился бы за доктором. Не знаю. Сейчас уже каждому ясно, что в Нью-Йорке маловато профессиональных полицейских. Но даже если бы они и были, я покончил с ними раз и навсегда. К этому времени Айдана Рафферти уже похоронили, его мать тоже в каком-то смысле похоронена в Гробницах. Я человек, привыкший за денежки разливать по стаканам джин, а «медные звезды» пусть горят синим пламенем.

– Пойдем со мной, – сказал я. – С тобой все будет хорошо.

Я осторожно поднял ее. С девочкой на руках я не мог добраться до своего ключа. Но по случаю миссис Боэм заметила меня в окно и вышла на порог. Халат туго затянут вокруг костлявого тела, лицо – образчик чистейшего удивления.

– Господи Боже, – выдохнула она.

Миссис Боэм метнулась к очагу рядом с печами и принялась яростно шуровать в нем, пока я входил с обмякшим птенчиком, а потом потянулась к ведру, набрать воды из колонки.

– В том углу есть тряпки, – бросила она, вылетая за дверь. – Чистые, для выпечки.

Я пристроил девочку на измазанную мукой скамейку. Миссис Боэм оставила лампу на широком столе для раскатывания теста: луна яркая, а колонка рядом с домом. Теперь я видел: огромное пятно на рубашке девочки – не что иное, как кровь.

Ее серые глаза нервно метались, и усадив ее, я немного отступил. Сходил за чистыми тряпками и вернулся, прихватив с собой несколько кусков мягкого хлопка.

– Можешь сказать, где болит? – тихо спросил я.

Ответа нет. Мне пришла в голову мысль.

– Ты говоришь по-английски?

Этот вопрос чуть тронул ее, и губы насмешливо скривились:

– А как еще я могу говорить?

Чистый английский. Нет, поправил я себя, он звучит чистым для моих ушей. Нью-йоркский английский.

Ее руки начали дрожать. Миссис Боэм широким шагом вернулась и принялась греть воду. Что-то бормоча под нос, она зажгла еще две лампы, и пекарню омыл карамельный свет. Теперь я мог лучше разглядеть девочку и заметил кое-что странное.

– Миссис Боэм, – позвал я.

Медленно и осторожно мы сняли с девочки рубашку. Она не возражала. Не шевелилась, не пыталась нам помочь. Когда миссис Боэм, схватив теплую влажную тряпку, обтерла веснушчатую кожу ребенка, я понял, что инстинкт меня не обманул.

– Она вообще не ранена, – изумленно произнес я. – Смотрите. Все платье в крови, а на ней ни царапины.

– Они разрежут его на части, – прошептала девочка, в ее глазах стояли слезы.

А потом я, переплетясь руками с миссис Боэм, поймал ее во второй раз. Она упала в глубокий обморок.

Глава 5

Когда эта болезнь нападает на картофель, в первую очередь становится заметно, как клубни сохнут или сморщиваются… В последнее время многие наши корреспонденты жалуются на картофель, и, в ряде случаев, у нас практически нет сомнений, что он страдает от той самой болезни, которую мы описали выше.

Сельскохозяйственный и садоводческий вестник, 16 марта 1844 года, Лондон

Миссис Боэм взяла на себя труд стереть всю кровь с бедной девочки, в то время как я придерживал ее ноги и руки. Потом миссис Боэм отыскала старую блузку, надела ее на ребенка, застегнула пуговицы, вытащила все заколки из темно-каштановых волос и уложила девочку на небольшую кроватку, выдвинутую из ее собственной кровати. Во всей этой неразберихе она действовала на удивление методично, за что я был очень признателен. Когда миссис Боэм вышла из своей спальни на втором этаже, я поднимался ей навстречу, держа в руке тарелку с нарезанным вчерашним хлебом, парой кусков ветчины и толикой сыра, который я отыскал в горшочке с рассолом.

– Я за все заплачу, каждый цент, – сказал я, пытаясь говорить вежливо; думаю, мой голос скорее был больным. – Думаю, вы могли бы составить мне компанию.

– Погодите, – приказала она и вновь нырнула в комнату.

Она вернулась с куском вощеной бумаги, в такую обычно заворачивают шоколад.

Мы поставили на стол тарелки и пару сальных свечей и погасили лампы, сберегая масло. Миссис Боэм исчезла и появилась с кувшином столового пива, которое разлила в две кружки. Я заметил, что она слишком пристально, даже по ее меркам, смотрит на меня, и спустя секунду услужливо скинул шляпу. Такое чувство, будто я снял нижнее белье. Как-то… непристойно.

– Пожар в центре? – мягко спросила она. – Или несчастный случай?

– Пожар в центре. Не важно.

Она кивнула, уголки широкого рта подергивались.

– Скажите-ка. Девочка ведь была снаружи, на улице, и вы решили принести ее в дом?

– Вы против? – удивленно спросил я.

– Нет. Но вы же полицейский.

Ясно, о чем речь. Что это за полиция, если она не несет покрытую кровью девочку в ближайший участок и не выясняет, что с ней случилось? Я кивнул. Я очень остро ощущал шесть дюймов своей кожи с той секунды, как снял шляпу. Даже не замечал, как сильно я на нее полагаюсь. Однако же вряд ли я могу признаться своей квартирной хозяйке, что бросил единственный источник постоянного дохода.

– Когда бедный птенчик проснется, мы выясним, в чем дело – где она живет и откуда эта кровь. Нету смысла тащить ее в участок спящей.

Здорово проголодавшись, я взял хлеб и оторвал кусок сыра. Миссис Боэм вытащила из кармана сигарету и прикурила ее от свечки. Блеснули тускло-пшеничные волосы, и вновь конус света на столе. Я заметил альманах, раскрытый на странице с рассказом из очень популярной серии «Свет и тени улиц Нью-Йорка», и мысленно улыбнулся. Остро написанная подборка, равно лиричная и зловещая, вдобавок автор при каждом удобном случае вставляет намеки на секс. Видимо, потому он и подписывается «Аноним». Чем лучше я узнавал свою квартирную хозяйку, тем больше она мне нравилась. Тем временем она заметила, что я читаю вверх ногами, слегка покраснела и закрыла альманах.

– Такие дети – одни неприятности, – с сожалением заметила она.

– Ирландские дети?

Ничего удивительного, если она так считает. Даже если девочка говорит как американка, ее волосы и кожа, крапчатая, как яйцо бекаса, говорят о ее происхождении. Живя в Шестом округе, миссис Боэм достаточно на них насмотрелась, и временами от них и вправду бывают неприятности. Их часто выучивают считать мифом частную собственность.

– Не ирландские.

– Беглецы?

Я был озадачен. Неужели миссис Боэм не побежит, если окажется в крови с головы до ног?

Миссис Боэм покачала головой, костлявые руки сложены на груди, во рту сигарета.

– Не беглецы. Вы не заметили.

– Чего не заметил?

– Она… как это называется? Птенчик, так вы сказали. Птенчик-мэб. Малышка – птенчик-мэб.

Хлеб застрял у меня в горле. Я глотнул домашнего пива миссис Боэм, поставил вспотевшую кружку и облокотился на стол, осторожно держась рукой за лоб. Неужели я ослеп? Пусть даже я устал, проголодался, на целых три мили за гранью ужаса, но это все равно не оправдание.

– Прическа, – пробормотал я. – Ну конечно, ее прическа.

Широкий рот миссис Боэм изогнулся в мрачной улыбке.

– Вы смотрите на людей вблизи. Да, ее прическа.

– Может, случайность.

Я откинулся назад, водя пальцами по грубой столешнице.

– Может, она крутилась днем рядом со старшей сестрой.

Миссис Боэм пожала плечами. Это движение весило не меньше тщательно выверенного аргумента.

Ибо кто в здравом уме уложит волосы девочки в прическу, которую носят женщины после восемнадцати, а потом выпустит ее босой на улицу? Взрослые шлюхи, как правило, распускали волосы, стараясь выглядеть как можно моложе. Выставляются в открытых до пупка легких рубашках, а выжженные, ломкие локоны вьются следом, как пучки хвороста. Надеются хотя бы на видимость сброшенных лет, в обмен на право получить удар ножа, дубинки или любого другого орудия, известного человеку. А вот с детьми все наоборот. Птенчиков-мэб чаще всего прячут за дверями. Но когда они выходят на улицу, то раскрашены, как крошечные женщины из общества. Волосы заколоты, как у красавиц с мрачного миниатюрного бала.

– Вы думаете, что она сбежала из дома терпимости, – произнес я. – Если так, ее может принять церковный приют. А если она не захочет, то вернется на улицы. Но пока у меня есть право голоса, в Приют она не попадет.

Приютом называли пристанище для сирот, полусирот, бродяг и детей-преступников, к северу от основной части города, на углу Двадцать пятой стрит и Пятой авеню. Приют предназначался для того, чтобы убрать бездомных птенчиков с улиц, где они у всех на виду, и направить на путь просвещения за крепко запертыми воротами, где их никто не увидит. Главной загвоздкой было не столько просвещение, сколько угроза самодовольству высшего общества Нью-Йорка, которому претил вид голодающих шестилеток, ютящихся в сточных канавах. Так уж повелось, что меня не слишком впечатляли указания влиятельных кругов общества.

Миссис Боэм, кивнув в знак согласия, оперлась грудью о деревяшку, развернула вощеную бумагу и, достав оттуда темный шоколад, отломила кусочек. Она задумчиво прожевала его и толкнула маленькое сокровище в мою сторону.

– Как вы думаете, о чем она говорила «они разрежут его на части»? – спросил я.

– Наверное, какое-то животное. Ходит на задний двор, у нее там любимая свинка, свинью забили, девочка убегает. Кровь от забоя, я так думаю. Корова… Или пони сломал ногу, и его продали на клей. Да, наверное, любимый пони. Конечно, его разорвут на куски. Завтра мы все узнаем.

Миссис Боэм встала и подняла свечку.

– Завтра у меня только половина смены, – солгал я дружелюбной костлявой спине, прикрытой халатом. – Вы можете меня не будить.

– Хорошо. Я рада, что вы полицейский. Нам нужна полиция, – задумчиво сказала она, забирая свой альманах, потом помешкала и добавила: – Надеюсь, это и вправду был только пони.

Практичная женщина миссис Боэм, сказал я себе. И она права: кровь могла взяться откуда угодно. Пони или сбитая повозкой собака, которую тут же облепили крысы. Я чуть расслабился.

Но от мысли о крысах меня снова затошнило, и я бездумно уставился на трещину в штукатурке. Интересно, думал я, поднимаясь со свечой в свою комнату, во что мне обойдется вернуть прежнего себя после эдакого дня.

Следующим утром, когда я пробудился от мертвого сна, меня изучала пара серых глаз.

Я уставился на них, ничего не понимая. Еще в постели, а уже выбит из колеи. Из окна струился солнечный свет, такого моим утром еще не бывало. Мой соломенный тюфяк все еще лежал у стенки, поскольку одна только мысль о сне в крошечной каморке угнетала меня сверх всяких слов, и я был слишком потрясен предыдущим днем, чтобы счесть себя интересной компанией. Однако вот он я. Лежу в коротком, выше колен, исподнем на завязках, а к моей груди прижимаются огромные пепельно-серые ирисы.

На девочке была длинная блузка, которую минувшим вечером натянула на нее миссис Боэм. Блузка доходила до середины бедер, а под ней виднелись мальчишеские хлопковые портки. Интересно, подумал я. Ее палисандровые волосы были распущены и завязаны куском бечевки.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я.

– Смотрю ваши картины. Они мне нравятся.

В комнате не было никаких картин, но я понял, до чего она добралась. Еще с тех пор, как я был маленьким птенчиком, я корябал рисунки на любом клочке бумаги, когда моя голова нуждалась в отдыхе. И каждый день вплоть до начала службы в полиции я что-нибудь рисовал. От жары лицо горело, и мне не хотелось встречаться с людьми. Я сел на омнибус линии Мэдисон, доехал до северной границы города, до Булл-Хэд-Виллидж на Третьей и Двадцать четвертой, куда съехали из Бауэри все загоны, скотные дворы и мясники. Тут пахло свежей смертью, повсюду кричали животные. Но у них за бесценок продавалась тонкая оберточная бумага, и я купил довольно приличный рулон. Потом я прихватил мешок и набил его углем из заброшенной жаровни у соседнего овечьего загона.

Увертки. Я знаю, как выкручиваться.

– Ты должна выйти, чтобы я мог одеться.

– Вот эта.

Она подошла к коричневой полоске, прикрепленной к стене. На рисунке Вильямсбургский паром выходил из Пек-слип под низким грозовым небом июля. Именно так, как мне нравилось представлять речные путешествия, как они все еще звучали в моих мыслях – судно режет широкие спокойные воды, за секунду до столкновения солнечного света и дождя.

– Эта мне особенно нравится. Просто блеск. Как вы выучились?

– Дай мне рубашку, – скомандовал я. – Вон ту, за умывальником.

Она с улыбкой принесла рубашку. Улыбка искренняя, подумал я, но целей у нее две: подлинное обаяние, которое скрывает расчет. Как я отвечу на простое дружелюбие? Понравится ли оно мне? Я мерил людей по себе, но у меня больше опыта. Я мысленно покачал головой. Восемь часов назад девочка вымокла в крови, один Бог знает, что с ней случилось до того, а я беспокоюсь об одежде.

– Меня зовут Тимоти Уайлд. А тебя как?

– Все зовут меня Маленькой Птичкой, – ответила она, дернув плечиком. – Птичкой Дейли. Но если хочешь, я могу сказать тебе настоящее имя.

Я сказал «конечно, продолжай», натягивая рубашку и смиренно размышляя, как же мне заполучить свои брюки.

– Авлин О’Дели. Я не привыкла правильно его выговаривать, и я зову себя Птичкой, потому что Птичка проще. Но это значит в точности одно и то же, только языки разные, поэтому Птичка ничуть не хуже того имени, вот как я думаю. А вы как думаете?

«Брюки», – думал я. У меня было две пары, и ни разу еще они не казались мне такой важной вещью. Наконец моя босая нога нащупала гладкую шерсть, и я со всей возможной скоростью натянул их.

Сейчас Птичка смотрела на большой набросок с коттеджем посреди леса. Дом пылал, лес вокруг почернел, обуглился. Брошенные земли, фантастический ландшафт. И от всего рисунка разило гарью. В конце концов, я сделал его сгоревшим деревом. Откуда бы она ни вылезла, она уже видела рисунки. Ее взгляд сравнивал новые картины с теми, на которые она смотрела прежде. Значит, не Пять Углов[18], чернейшая из наших дыр, и не соленая вода Ист-Ривер. Хорошая кормежка, дорогая одежда и критический взгляд на наброски углем.

– Нам нужно поговорить про вчера, – мягко предложил я. – О том, что с тобой стряслось, о твоей ночной рубашке и о том месте, откуда ты убежала.

– Вы нарисовали этот, когда были моложе? Он не похож на другие.

– Нет, они все довольно свежие. Пойдем, поищем миссис Боэм, будем пить чай, а ты расскажешь, чего ты так напугалась вчера вечером.

Птичка задержалась у другого участка покрытого бумагой стены и нахмурилась. Простой портрет бледной женщины с черными локонами и аурой ученого, рука щиплет ямочку на подбородке, взгляд отстраненный. Мерси, пойманная в минуту задумчивости.

– Она вам нравится, – мрачновато объявила Птичка. – Наверное, вы много раз ее целовали, да?

– Я… на самом деле, нет. Почему…

Разглядывая эскиз, я осознал, что чувства, которые художник испытывает к модели, очевидны даже для десятилетки. Тем временем лицо Птички плавно преобразилось, задумчивость сменилась согласием, уступчивостью, стирая все следы совершенной ошибки.

– Не всем нравится целоваться. Может, и вам не нравится? Все равно, если она вам нравится, мне она тоже будет нравиться. Раз уж вы принесли меня в дом и вообще.

– Ты ее не увидишь. Правда, она… восхитительная леди.

– Она ваша любовница?

– Нет. Нет. Послушай, нам нужно поговорить о многом, и о том, где ты жила раньше. Они могут захотеть вернуть тебя, но если они не заслуживают твоего возвращения, тогда мы подыщем тебе новое место.

Птичка моргнула. Потом снова улыбнулась, и впервые – спокойно.

– Я не хочу об этом говорить, – призналась она. – Но если вы хотите, мистер Уайлд, я попробую. Думаю, я теперь вставляю вместе с вами, ну, вы понимаете. Так что я постараюсь.

– Скажи-ка мне, – очень ласково спросила миссис Боэм, – что вчера вечером случилось с твоей ночной рубашкой?

Птичка сидела на широком пекарском столе с чашкой подогретого смородинового вина, в которое добавили воды и кусок сахара, и смотрела на струйки пара. Ее лицо вспыхнуло, потом вновь побледнело. Я припомнил, как давным-давно отец спросил меня, отполировал ли я хомуты китовым жиром. Тогда я внезапно пришел в ужас, поскольку ничего не сделал, но тут заметил, как Вал успокоительно подмигивает мне из угла комнаты, даруя нечастое спасение. Сейчас во взгляде Птички мелькнула точно такая же, перехватывающая дыхание, вспышка паники.

– Это очень симпатичная ночная рубашка, – заметил я из кресла в углу комнаты.

Комплимент накатился на Птичку, и ее брови чуть дрогнули. Неприятное напоминание: некоторые дети жрут похвалу, как пряники, но Птичка Дейли, вероятно, была объектом лести. И, хуже того, ругательств.

– Она вправду мне идет, но сейчас она, наверное, испорчена. Мне нравится ваша шляпа, – проницательно заметила Птичка. – Она вам тоже идет.

Когда до меня дошло, что она говорит, как взрослая, поскольку девять десятых своего времени проводила со взрослыми мужчинами, которые сорили монетами в ее обществе, я не успел сдержаться, и мое лицо потемнело. В ту минуту я решил, что не буду разговаривать с Птичкой, как с птенчиком, с высоты своих двадцати семи и бывшей службы в полиции. Если тебя обходят в разговоре, поскольку ты недостаточно умен, это почти бодрит. Но если тебя обходят, поскольку ты неверно оценил собеседника, это здорово смущает.

– Я знаю, ты испугалась, – сказал я, – потому что увидела вчера что-то страшное. Но если ты не расскажешь нам, в чем дело, мы не сможем никому помочь.

– Где ты живешь, Птичка? – тихо вставила миссис Боэм.

Пухлые губы девчонки неохотно дернулись. Я мельком, отстраненно, как при взгляде на розовый куст, подумал, что она красива. И тут мне вновь пришлось сразиться с желудком; эта борьба начинала утомлять.

– В доме к западу от Бродвея, с моей семьей, – просто ответила она. – Но я больше никогда его не увижу.

– Продолжай, – сказал я. – Мы не собираемся тебя ругать, пока ты говоришь нам правду.

Серьезные губы-почки снова вздрогнули, а потом из них хлынули слова. Мокрые, будто плач. Хотя без явных слез.

– Я не могу. Не могу. Отец приехал и порезал ее ножиком. Он бы и меня порезал, но я убежала, хотя уже шла в кровать.

Я посмотрел на миссис Боэм, но ее затуманенные синие глаза были прикованы к Птичке.

– Кого он порезал? – мрачно спросил я.

– Мою мать, – прошептала Птичка. – Он порезал ей все лицо. Она несла меня в постель, и всюду была кровь. Он сходит с ума, когда нальется соком, но раньше пускал в ход только кулаки. Или трость. Но нож – никогда. Мать выронила меня и сказала бежать, сказала никогда не возвращаться, потому что он будет винить меня за лишние расходы на еду и тряпки.

Она умолкла и дрожащим пальчиком потерла край чашки. Ее взгляд не отрывался от крошечного скола на фарфоре.

И я задумался, крепко задумался.

Картинка неприятная, но вполне возможная. Виски ежедневно опустошал бессчетные семьи. «Матерь Божья, – как-то сказал мне домовитый мужчина из Слайго с крепкими руками, когда пил у «Ника», – я напишу брату и прямо так и скажу – нечего сюда приезжать. Может, дома мало еды, зато виски дорог». То есть все это вполне возможно.

Потом я задумался о ее прическе. И еще, подумал я, какой ирландский ребенок станет называть свою маму матерью. Прямо ли, косвенно. Моя мать выронила меня. Не мама выронила меня и сказала бежать.

– Мне кажется, тебе следует рассказать нам, что случилось на самом деле, – предложил я.

Птичка казалась потрясенной, ее губы округлились, и в эту минуту я осознал: она действительно хорошая лгунья. Только хороших лжецов удивляет, когда их ловят. Да и в любом случае нужно быть хорошим лжецом, чтобы заниматься ее родом работы.

– Я не могу, – дрожащим голосом ответила она. – Вы рассердитесь. А миссис Боэм говорит, вы полицейский.

– Чепуха, – неодобрительно промолвила миссис Боэм. – Расскажи, что случилось на самом деле. Мистер Уайлд – хороший человек.

– Я не думала, что так выйдет, – прошептала Птичка; прерывистый голос, палец уперся в стол.

– Что выйдет, дорогая?

– Все, – прошептала она. – Но он… он, наверное, был пьян, все время прикладывался к фляжке и спрашивал, не хочу ли я попробовать. И я сказала «нет», и тогда он полил мою подушку и сказал, я привыкну, и я подумала, он сошел с ума. У него была коробка с люциферами, и он все время их зажигал. Одного за другим. Он сказал, они похожи на мои волосы, и поднес один прямо мне к лицу, и я сказала, чтобы он убрал его, что он уже… уже заплатил мне. Да. Но он не стал, и толкнул меня на подушку, и сунул туда зажженную спичку. Он хотел меня поджечь. Я начала кричать и толкнула его, изо всех сил. Он… он упал на пол. У него был ножик на поясе… но я не знала, Богом клянусь, я не знала. Он порезал спину, а потом схватил меня и заляпал кровью мою рубашку. Они услышали, как я кричу, и прибежали в комнату, и тогда мне как-то удалось сбежать. Он не умер, клянусь вам, и я не хотела. Он пытался сжечь меня.

Птичка умолкла, и миссис Боэм мягко провела рукой по ее запястью. Потому что этот рассказ, подумал я, может быть только правдой. Птенчик не станет изобретать такие странные подробности.

Налить виски в подушку, а потом поджечь волосы девочки.

Все это определенно было. Но она здесь по другой причине.

– Птичка, мне жаль это слышать, – сказал я. – Но если человек получил ножевую рану, даже случайно, он поднимет жуткий шум. Нам нужно знать, действительно ли кто-то был ранен. Мне нужно отвести тебя в участок.

Яростный рывок, и чашка с подслащенным вином разбилась о стену. А в следующую секунду перепуганная Птичка смотрела на свою правую руку так, будто та принадлежала кому-то другому. Быстро моргая, она коснулась правой руки левой.

– Пожалуйста, не надо. Позвольте мне остаться здесь, пожалуйста, позвольте, – молила она в странном ритме. – Все хорошо. Не беспокойтесь. Никто не ранен.

– Но ты сказала…

– Я солгала! Пожалуйста, я солгала, но… но вы же не думаете, что я захочу рассказать о том месте, где я вправду живу? Позвольте мне остаться здесь, я не могу вернуться. Они жутко разозлятся на меня. Я заплачу за чашку, я всегда плачу, когда вещи ломаются. Пожалуйста…

– Расскажи нам, – перебил я, – но только правду.

Нижняя губа Птички задрожала, но она вздернула подбородок.

– Я больше не могу там жить, – сказала она ровным тоном. – Я устала, понимаете. Я страшно устала, а они не давали мне спать. Она говорит, это потому, что я всем нравлюсь, но… я не могу, да. Без сна ужасно плохо. Вчера вечером я взяла с собой несколько даймов, я прятала их внизу. Внизу, где цыплята. Я заплатила мальчишке, который режет кур, за кровь, сказала, хочу попробовать заколдовать кое-кого. Мы собрали ее в ведро в куриной загородке, я взяла ночную рубашку и замочила ее в крови. Когда я удрала, я думала, они погонятся за мной или отправят меня в Приют, но… я вся в крови, я могу сказать, что бежала от убийц из доков. И кто угодно мне поверит. Увидит кровь и позволит остаться у него.

Птичка задохнулась, переводя взгляд с меня на миссис Боэм и обратно. Как загнанная в угол козочка. Надежда царапала ее изнутри нежными когтями, давила на ребра.

– Но вы же разрешите мне остаться с вами. Ведь правда разрешите?

Направляясь в Гробницы со значком в руке и звенящей на губах отставкой, я обдумывал, как же объяснить десятилетней звездочетке, что она не может поселиться с нами. Тогда я промолчал. И миссис Боэм тоже ограничилась печальным кудахтаньем. В любом случае, независимо от наших симпатий, в доме все равно не было лишней комнаты.

Однако, достигнув мрачного и сурового здания, я обнаружил на парадном крыльце своего брата Валентайна, беседующего с внушительным Джорджем Вашингтоном Мэтселлом. Даже Вал почтительно слушал озабоченного Мэтселла. Он достал руки из карманов, только заложил широкий палец за жилетку, по которой сплошь цвели ландыши. Эта поза говорила о многом.

– Капитан Уайлд, – сказал я. – Добрый день, шеф Мэтселл.

– Где, во имя Господа, вы были все утро? – спросил он, едва завидев меня.

– Встретил окровавленную девочку, пришлось позаботиться о ней. Не важно, все равно ни к чему не привело. Как вы поживаете, сэр?

– Не очень, – ответил он.

Валентайн рассеянно потер губы.

– Почему же? – спросил я, сжимая свою звезду в предвкушении, как я швырну ее прямо в лицо брата.

– Потому что мы нашли скопытившегося птенчика на Мерсер-стрит, в моем округе, – ответил Вал. – Одежды сан, весь разделанный, увидишь – срубишь весь завтрак на пол. Клёвый маленький пацан был. Симпатичный такой, как их делают. Мы стараемся приберечь эдакие новости, но проще сказать, чем… а где, дьявол тебя раздери, твоя медная звезда, юный Джек Денди?

К своему собственному величайшему удивлению, когда я достал звезду из кармана, я не швырнул ее брату в лицо. Я прицепил ее на место.

Глава 6

Все гонения, которым истинная Церковь подвергалась со стороны язычников, евреев и всего мира, ничто в сравнении с теми, которые она переживает от неумолимой жестокости самого ненасытного убийцы людей.

О папе, от Оранжистского общества протестантской реформации, 1843 год

В то утро я так и не вернулся к своему патрулированию. Мэтселл отправил меня с Валом в новое здание полицейского участка Восьмого округа, на углу Принс и Вустер-стрит. Конечно, я яростно отстаивал свою линию. Тем временем разошлись слухи о моей находке Айдана Рафферти, и это наверняка было принято к сведению. Полагаю, шеф решил не давить на потрясенного недавнего рекрута, поскольку тело младенца занимает одну из первых строчек в списке наихудших способов провести утро, даже в Нью-Йорке. О чем Валентайн, с присущим ему беспредельным тактом, напомнил мне, пока мы рысили на север в наемной повозке.

– Слышал о том задушенном ирландском крохотуле. Небось тебе здорово захотелось свалить, а? – спросил он, сложив руки на набалдашнике трости и небрежно расставив ноги, насколько это возможно в двухколесном экипаже.

Молодое лицо Вала стягивало раздражение, вечные мешки под глазами заметно припухли.

– Веселенькое бы время ты мне обеспечил, Тим. Я обещал Мэтселлу, что ты будешь на высоте.

– Не припомню, чтобы я просил тебя о чем-то таком.

– Ничего, пустяки. Не будь такой язвой.

Мой взгляд лениво прошелся по рукам брата, переплетенным на трости. Пальцы чуть подрагивали. Я перевел взгляд и посмотрел на зрачки.

– Ты трезв, – вслух размышлял я; когда я увидел брата, то предположил, что он, тоскуя по любимым пожарам, остекленел от морфина. – Интересно, с чего бы.

– Потому что я капитан, доверенная фигура, а сегодня днем у нас встреча комитета демократов. Интересно, а с чего это тебе захотелось взглянуть на другого окоченевшего птенчика? Проснулся вкус к карликовым ухмылкам?

Под ухмылками, разумеется, он подразумевал черепа.

– Не пори чушь. Лучше расскажи, что там случилось.

Валентайн объяснил. На рассвете некая шлюха по имени Дженни прогуливалась своим обычным бездумным маршрутом в поисках очередного клиента и проходила мимо мусорного бочонка рядом с каким-то ресторанчиком. По-видимому, этот бочонок был неиссякаемым источником еды, а Дженни потратила последнюю монету на утреннюю порцию виски, и потому она сняла крышку, рассчитывая, как часто случалось, отыскать корки устричного пирога или утиные кости. А может, если повезет, недоеденную жареную телятину. Но содержимое бочонка снесло ей крышу, и она заорала. В конце концов, Дженни отыскала патрульного, и тот отнес тело в участок. Неожиданно я с легким удивлением задумался, а что бы случилось с телом до появления нас, полиции. Но об этом можно только гадать. Мне хотелось думать, что сторож хотя бы тщательно осмотрит тело, наверное, даже вызовет своего начальника, и только потом отправит на кладбище для бедняков.

– Слава богу, он сразу потащил тело в участок, – добавил Вал, когда мы свернули к обочине, и бросил пару монет вознице. – Хреновый хлебушек выйдет – не успели создать полицию, а повсюду уже валяются мертвые дети вперемежку с устричными раковинами. Сюда, он в погребе. Через пару минут должен подойти доктор.

Тихая улица была утыкана зеленью. На фасаде неприметного здания висела очень официальная доска, а у входа стоял полицейский, черный ирландец, с замершим взглядом, от которого у меня по шее пробежали мурашки. Замкнутый, больной взгляд. Когда мы прошли небольшую комнатку, я даже обрадовался, что брат шагает рядом. А потом сказал себе, его выражением: «Хватит быть чертовым молокососом».

Мы спустились по черной лестнице, не беря фонаря – в нижнем помещении горел свет. Комната, в которую мы спустились, больше напоминала сухую пещерку, чем подвал. В углу валяется мешок с яблоками, для голодных ночных дежурных, три большие масляные лампы превращают тени в нечто резкое и черное, как угрозы. Внизу было градусов на десять холоднее, чем снаружи. Здесь пахло деревом, дерном, подземный аромат, приятный еще с тех пор, как я лазал в погреб за картошкой для мамы. Но к нему примешивался другой запах – мерзко-сладостный и ободранный. На столе посреди комнаты лежал предмет, прикрытый серой парусиной.

– Ну, давай, – подзадорил меня Вал. – Хотел увидеть, что это за работенка? Ну так прошу к столу, Тимми.

Если и есть какое-то слово, которое действует на меня, как открытый вызов, то это слово «Тимми». Я подошел и отдернул парусину. Под ней было такое, что поначалу я не смог с собой совладать. Вал прав, для такого у меня недостаточно мужества. Меня накрыла та же тошнотворная, выворачивающая волна, что и тогда, при виде маленького сжатого кулачка Айдана Рафферти. Я смотрел на тело, и тут в моей голове раздался щелчок. Мне все же стоило подробнее расспросить Птичку, узнать у нее смысл фразы «они разрежут его на части». Не знаю почему, но это желание шло из каких-то глубин души.

Однако тут еще какая-то ерунда.

– Маловато крови, а? Учитывая, что с ним случилось.

– Ты прав, – только и ответил он.

Удивился. Вал скрестил на груди могучие руки и подошел ко мне.

Мальчику было около двенадцати. Явно ирландец. Прекрасная чистая кожа и светло-песочные кудри, искаженное лицо, но глаза мирно прикрыты, будто в изнеможении. Правда, он был не просто мертв. Он был именно разделан, как и сказал Вал. Торс парнишки вскрыли чем-то вроде ножовки, в форме креста. На нас пялились обрывки мышц и внутренние органы, наружу торчали куски ребер. Два огромных пересекающихся разреза. Я не знал, как правильно называются все эти разорванные жилы и осколки распиленных костей. Но я точно знал, что на теле бедного птенчика вырезали крест и что вскрытая грудная клетка странно чиста. Залитая кровью ночная рубашка Птички металась перед моими глазами, как флаг, принесенный с войны.

– Кто он?

– Откуда, черт возьми, я-то знаю? – раздраженно бросил Вал, зеленые глаза сверкнули.

– Он есть в списках пропавших? Какой-нибудь ребенок, похожий на него?

– Ты что, башка? Думаешь, мы не проверили это первым делом? Во всяком случае, он стопудовый ирландец. Ты вообще представляешь, как они ищут пропавших детей? Ты еще посоветуй родителям завести дворецкого, присматривать за блохами.

– Когда именно эта Дженни открыла бочонок?

– В четверть седьмого.

– И бочонок был полон крови?

– Если подумать, вроде нет. Я затеял болтовню с владельцем ресторана, поваром и устричным мальчишкой. Там еще есть два официанта, но они еще не подошли. Мы говорили тут, внизу, ну, для чутка атмосферы, – добавил он, неосознанно потирая костяшки руки; жест, к которому я остался равнодушен. – Это их чертова бочка, они должны знать, что в ней. Кто в ней. Ну, в общем, они не знали, и не знали мальчишку. Я убедился, они не знают. Не важно, как.

Я уже собирался сказать Валу, что не спрашиваю и даже предпочитаю не знать, как, но тут сверху послышались шаги. Мы одновременно оглянулись на лестницу. Весьма раздражает.

– Доктор Палсгрейв, – сказал Вал, когда в комнату вошел маленький человечек. – Рад, что вы пришли.

– Ох, Боже милосердный, – воскликнул тот, когда увидел жуткий стол.

Как поразительно часто случалось в Нью-Йорке, особенно среди барменов, я знал его в лицо. Доктор Питер Палсгрейв был последним потомком известной старой семьи, счастливчиком, которому достались все деньги и дом на Бродвее. Он был известен во всем городе как специалист по детскому здоровью. Именно это делало его таким исключительным – никто не специализируется на здоровье детей. В конце концов, доктор есть доктор, если он не хирург или не смотритель в сумасшедшем доме. У доктора Палсгрейва были живые золотисто-янтарные глаза, аккуратно подстриженные серебристые бакенбарды и удивительно прямая осанка, происходящая от старомодной привычки носить под белоснежным жилетом корсет. На нем была высокая бобровая шапка и отлично сидящий темно-синий сюртук. Все вместе – привлекательная смесь растрепанных нервов и дорогой изысканности.

– Да, доктор, это и не мой конек, хотя Тим, мой брат, все никак не может оторваться.

Удивительно. Бывало, брат представлял меня и похуже.

Доктор Палсгрейв вытер широкий лоб зеленым шелковым платком.

– Прошу прощения, господа, у меня больное сердце, – признался он. – Ревматическая лихорадка, перенесенная в нежном возрасте, что привело ко многим неприятным последствиям. Если бы в нашей стране существовал Hôpital des Enfants Malades[19] или подобное детское учреждение, возможно, я не был бы так уязвим для испуга. А пока у меня скачет пульс. Сейчас. Насколько я понимаю, вы капитан Уайлд?

– Он самый, – подтвердил мой брат.

– Вы прекрасно осведомлены, что я не коронер. Да? Однако же я получил срочный вызов от лица этой… так называемой полиции. Вот и объясните мне, почему, и немедленно.

– На самом деле, – ответил Вал, растягивая губы в бритвенно-острой улыбке и взмахом руки отбрасывая назад волосы, – сейчас вы как следует посмотрите на черепушку этого мальчишки и расскажете капитану Восьмого округа, приходилось ли вам когда-нибудь его лечить, или я на пару дней запру вас в Гробницы. Не пытайтесь рычать на меня. И да, благодарю вас за помощь.

Казалось, доктора Палсгрейва сейчас хватит второй сердечный приступ. Потом он утвердился поустойчивее и попытался выглядеть… ну, выше меня, поскольку мы были примерно одного роста, а Вал – намного крупнее. Ничего хорошего у него не вышло. В этот момент я ощутил редкостный всплеск семейной гордости, но раздавил его, как таракана в кладовке. Нельзя отрицать жесткость прямого подхода Вала, но нельзя отбрасывать и его потенциал.

– Это возмутительно! Мне приходилось заниматься тысячами детей, и вы хотите, чтобы я попытался опознать ребенка, которого, возможно, вообще никогда не видел?

– Оно самое, – хладнокровно согласился Вал, пробегая большим пальцем по пуговицам своего жилета. – И вдобавок сообщить нам все, что вам случится заметить, чисто как одолжение «медным звездам».

Я почуял запах денег, явственно металлический. Сейчас была та самая минута, когда – я знал своего брата – Валентайн мог бы предложить взятку. Если только он не решит, что вопрос того не стоит, и не станет напрягаться. Вал не сказал ничего. Он чертовски вжился в роль.

Доктор Палсгрейв пожал плечами и, заложив руки за спину, подошел к столу. Рядом с безжизненным телом лицо доктора быстро смягчилось, будто лицезрение смерти, несмотря на все анатомическое образование, все еще печалило его.

– Его возраст – между одиннадцатью и тринадцатью, – отрывисто сообщил доктор. – Я не вижу явных причин смерти, но это определенно не… двойная рана. Их сделали post mortem[20]. Возможно, какому-то чужестранцу, выросшему на языческих заклинаниях, потребовались внутренние органы, но его прервали. Возможно, мальчик проглотил какую-то ценность, и кто-то стремился ее вернуть. Возможно, кому-то отчаянно требовалось мясо. Так или иначе, он уже был мертв.

Все это было несколько чересчур, особенно упоминание о каннибализме. Я неосознанно взглянул на брата, рассчитывая найти в нем некий якорь реальности, и потрясенно обнаружил, что он смотрит на меня. Я отвернулся и вновь стал следить за доктором.

Сейчас взгляд доктора Палсгрейва был почти нежным, глубоко печальным. Он вытянул руку из-за спины и мягко провел ею по закоченевшей конечности птенчика.

– Бедный малыш. Но я не имею ни малейшего понятия, кто он такой. Несомненно, уличный мальчишка, который рылся в объедках в поисках хлеба насущного и повстречался с фатальным исходом.

– Он не с улицы, – сказал я, едва узнав собственный голос. – У него чистые ногти. Вам следует посмотреть получше.

Вся яркая грудь Вала качнулась, когда он рассмеялся. Вздрагивая, как и всегда во время смеха, поскольку в теме не было ни капли юмора. А я мысленно услышал: «У нас с тобой, Тим, новая профессия… она тебе понравится, как птице – воздух», и подавил желание то ли разозлиться, то ли улыбнуться себе.

– Вы хотите сказать, – зашипел доктор Палсгрейв на моего брата, – что я должен терпеть наглость… этого парня?

– Да, но только пока он бьет вас по части медиканства. Давай дальше, Тим. Откуда он прибыл, этот малыш?

– Из респектабельного дома или из борделя, – очень осторожно сказал я. – Но даже если он просто вымыл руки, цвет лица не подходит для летних улиц. Он слишком бледный. Доктор Палсгрейв, вы не хотите сказать нам, от чего, по-вашему, он умер?

Краска гнева неохотно сползла с лица доктора, и он вновь склонился над телом. У нас не было никаких инструментов, поэтому он только отстегнул манжеты и принялся ощупывать тело руками; угрюмый Валентайн ободряюще возвышался над ним. Доктор приподнял веки мальчика, ткнул рукой в грудную клетку и, наклонившись, понюхал его губы. В его движениях чувствовалось ощутимое почтение, уважение к тому, что некогда было ребенком. Наконец доктор отвернулся и принялся мыть руки в каменном углублении возле стола.

– Отметины на теле почти исчезли, но судя по ним, около года назад он переболел ветряной оспой. Неспециалисты называют ее птичьей оспой, и она очень заразна. В общем, мальчуган был не очень здоров. Он, как вы и сказали, следил за гигиеной, однако он слишком худ, и, судя по легким, к моменту смерти у него был явный и очень тяжелый случай пневмонии. Я вынужден считать ее причиной смерти, поскольку не вижу на теле никаких следов насилия, исключая эти ужасные раны post mortem, но полной уверенности у меня нет.

Он откашлялся. Поколебался.

– Его селезенка… отсутствует, что несомненно примечательно. Однако ее легко могли утащить крысы – внутри вскрытой брюшной полости есть явные следы этих вредителей.

Валентайн, решив наградить нас за хорошее поведение, сам прикрыл парусиной тело безымянного птенчика. В воздухе остался запах мертвой плоти, которая еще не начала гнить. А еще – моя быстро растущая неприязнь к вопросам, на которые не нашлось ответа.

– Так вы стопудово уверены, что до сего дня никогда не лечили этого щенка? Ни в больнице, ни в частном доме? – упорствовал мой брат.

– Я, вместе с коллегами, лечил тысячи детей. Не понимаю, с чего бы мне, доктору медицины, запоминать их лица, – фыркнул доктор Палсгрейв, вытирая руки. – Вам лучше поспрашивать тех, кто занимается благотворительностью. Желаю вам хорошего дня.

– С кем из них лучше всего поговорить? – протянул Вал с улыбкой, которая подразумевала неблагосклонное отношение к незавершенным делам.

– С тем, кто хорошо запоминает лица, достоин доверия и, конечно, готов навещать католиков, – отрезал доктор Палсгрейв, пристегивая манжеты. – Аномалия среди людей, занятых благотворительностью. Не удивлюсь, если для этого вам потребуется мисс Мерси Андерхилл. Я часто работаю с бедняками-протестантами вместе с преподобным Томасом Андерхиллом. Но мало кто занят тем, чем мисс Мерси, и ее отец не из их числа. А теперь в последний раз желаю вам всего хорошего.

Его торопливые нервные шаги простучали по лестнице. С моим ртом было что-то не так. Он был сух, как кость. Начни я говорить, и он расколется на куски.

– Ну, разве это не капелька удачи? – спросил Валентайн, хлопнув меня по спине. – Ты отыщешь Мерси Андерхилл даже в темноте, слепым и со связанными руками, так что давай…

– Нет, – четко произнес я. – Нет. Я только хотел помочь тебе, помочь с телом. И всё.

– Какого дьявола ты захотел мне помочь? И если уж захотел по каким-то кривым причинам, с чего теперь останавливаться?

– Я не хочу, чтобы Мерси на это смотрела. Ни за что.

– И даже ради самого мертвого птенчика?

Когда я в ярости открыл рот, Вал поднял широкую и, надо признать, авторитетную руку.

– Ты увидел придушенного ирландского крохотулю и струсил. Поэтому пошел со мной узнать, хватит ли у тебя смелости на второй раз. Тим, я неплохо кумекаю, и ты меня обставишь. Слушай, я собираюсь позаботиться о теле и натянуть на него тряпки, так что ей придется размышлять только над его именем. Я даже сперва отправлю его в церковь Святого Патрика, она всего в шести кварталах по Принс, и посмотрю, не признают ли его они. Может, священник знает, откуда мальчишка родом.

– Но меня даже не отправили на…

– Сегодня утром Мэтселл собирался тебя выставить, и плевать на младенца, поэтому я заявил, что ты нужен мне, уладить эту ерунду в Восьмом. И отлично. Я упомяну, что ты сказал о ногтях. Здорово подмечено. Я так понимаю, опыт бармена?

– Но я не знаю, как…

– Тим, а кто знает? Все мои люди опрашивают соседей на своих маршрутах, и я сброшу тебе свежие новости, когда ты отчитаешься вечером. После десяти я буду в «Крови свободы». Взведешь со мной органчик.

– Пожалуйста, пусть это означает просто выкурить трубку.

– А какую, к дьяволу, хрень это еще может значить?

– Я не могу просто пойти и оторвать Мерси от…

– Тут у нас убийство. Ничего, она боевая, и мозгов хватает, так что справится. Давай, Тим, и удачи тебе.

– Дело не только в убийстве! – в отчаянии воскликнул я, потирая лоб.

Валентайн был уже на середине лестницы.

– А, – приостановившись, сказал он.

Я приготовился к насмешкам. Но он только понимающе ухмыльнулся и выщелкнул в мою сторону монету.

– Вроде шиллинг. Купи себе какую-нибудь маску в пару к шляпе. Что-нибудь патриотично-красное, хулиганское и таинственное.

Стиснув монету, я возразил:

– Маска никогда не решит…

– Тимоти, дай отдых своей красной тряпке во рту. Я ничего не говорил про решение. Ты не поверишь, сколько всего я не могу решить.

Он просто истекал сарказмом. Потом быстро, как волк, ухмыльнулся мне, сверкнув зубами.

– Но она поможет, а? Она поможет. Давай, займись. А потом найди Мерси Андерхилл и выясни, кто же распилил ирландского парнишку навроде лобстера. Скажу честно, я и сам здорово хочу это знать.

Глава 7

Ежегодные отчеты городского инспектора свидетельствуют, что почти половина смертей от истощения приходится на иностранную часть населения и что более трети всех смертных случаев составляют иностранцы. Такую огромную диспропорцию можно объяснить только предположением, что смертность среди чужаков, приехавших поселиться здесь, во многих случаях вызвана некими экстраординарными причинами

Санитарное состояние трудящегося населения Нью-Йорка, январь 1845 года

Красные маски – для бандитов в спектаклях Бауэри и, возможно, артистов итальянской пантомимы. Хотя мой брат-прохиндей вряд ли их различает. Однако сама идея звучала невыносимо привлекательно. Поэтому я купил ленту мягкого темно-серого хлопка и обвязал ею наискось голову, подложив снизу тонкую промасленную тряпицу, чтобы глаз остался открытым. Затем направился в церковь на Пайн-стрит.

Пока я торопливо шел по Пайн, мимо таких знакомых трехэтажных домов стряпчих и витрин, полных современными масляными лампами и тепличными цветами, я думал, почему же я не поспешил к Птичке, чтобы расспросить ее о мальчике с крестом в груди. Пока я размышлял, мне в голову пришли две причины. Во-первых, Птичка сказала «они разрежут его на части», и мне очень не хотелось говорить ей, что она не ошиблась. Конечно, если счесть куриную кровь еще одной выдумкой. Но важнее, думал я, что никому вне моего дома пока не нужно знать о Птичке. Ведь так? О симпатичной юной лгунье, которая пришла залитая кровью и, возможно, видела слишком много. Я помогу Птичке, а потом посмотрю, как она пойдет своей дорогой.

Я не заходил к югу от Сити-Холл-парка с тех пор, как здоровенный кусок города выгорел дотла. Чем ближе я подходил, тем медленнее шел. Ноздри забивал дым, которого не было, в мусорных кучах мигали угли. Нетерпеливые молотки стучали, как пульс города. Чем дальше, тем больше было зданий – поначалу нетронутых, облепленных торговыми, медицинскими и политическими объявлениями – с явными следами огня. Кое-где, на месте деревянных домов, виднелись пустые провалы. Отсюда и шел стук: ирландцы, сотни и сотни ирландцев в пропотевших рубашках держали в зубах гвозди, а местные жители пялились на них, пили из фляжек и выкрикивали насмешки.

– Я всю жизнь занимаюсь распиловкой, учился еще у отца, и вы станете называть это хорошей работой? – крикнул румяный бородатый мужчина, когда я подошел к Уильям-стрит. – Даже ниггер не станет так ковыряться, да еще и справится с работой получше вас!

Парень-ирландец стиснул зубы и очень разумно промолчал, предпочитая заниматься делом, а не устраивать уличную потасовку. Но побагровел, когда мужчина, продолжая выкрикивать эпитеты, перешел к его матери. Я прошел мимо эмигранта и, заглянув ему в глаза, увидел хорошо знакомый мне тусклый, беспомощный взгляд. Я видел, как такое сносили оборванные аиды в поношенных шапках, цветные, которых буквально вышвыривали из магазинов, забавные квакеры-фермеры, индейцы-ремесленники, по чьим черным косам тек дождь, пока они стоически сидели перед лотками с бисером и резной костью. В здешних местах всегда находили, кого унизить, кому приходилось сносить такое отношение. Я и сам не был исключением. Ощущение не из приятных.

Когда я вышел на улицу Мерси, то увидел разруху. Больше тут не на что было смотреть. По крайней мере, человеку, который здесь вырос, который знал Нью-Йорк до того, как его забрал пожар. Я смотрел в прекрасный улей головокружительных человеческих выдумок. В зданиях неким образом прорывались десятки полуоформленных мыслей. Свежеобтесанные камни среди обломков, цветные, обливающие водой мужчин, которые едва не падают от теплового удара, почерневшие корни деревьев с сожженными ветвями, а рядом – цветочные ящики, доставленные из Бруклина или Гарлема.

И поскольку Нью-Йорк – единственное подобное место во всем мире, одно лишь наблюдение за происходящим делало его частью меня. Я ждал, что от одного вида обломков мое лицо вновь запылает. Но вместо этого я смотрел и думал: «Да. Мы идем дальше. Может, в другую сторону, может, даже не в ту, куда следует. Но какого бы Бога вы ни любили, мы идем дальше».

Церковь на Пайн-стрит, на углу Пайн и Гановер, скромно краснела кирпичом. Рядом стоял дом приходского священника. Толкнув тяжелую дверь часовни, я заметил смутное движение в глубине и услышал приглушенные голоса. Мне подумалось, что это Мерси, и спину кольнуло, но даже при таком освещении я понял – это не она. Возле кафедры стояли две женщины. Они сортировали пожертвованную одежду, вывалив ее из большого холщового мешка на стол.

– Это можно отложить в годное, верно, Марта? – сказала младшая, когда я подошел поближе.

Вдова, решил я, когда заметил кольцо. Замужней женщине, которая носит домотканую одежду, есть чем заняться в четыре часа дня, помимо сортировки всякого барахла. Грубоватые светлые волосы и плоский нос, похожий на раздавленный цветок, но голос мягкий.

– Я думаю, оно еще вполне приличное.

– Слишком приличное, – фыркнула женщина постарше, взглянув на простой розовый хлопок. – В таком платье любая нищенка будет выглядеть не на своем месте. Как можно, Эми! Брось ее в ту кучу, которая пойдет на заклад. Могу я вам помочь, сэр?

– Я Тимоти Уайлд, «медная звезда», – пояснил я, указывая на проклятущую штуковину.

На ее лице промелькнуло любопытство, смешанное с отвращением.

– Мне нужно побыстрее отыскать мисс Андерхилл, – вздохнул я, не обращая на это внимания.

– Ох! Дорогая мисс Андерхилл… что-нибудь случилось? – пискнула вторая, Эми.

– Не с мисс Андерхилл. Вы знаете, где она?

Все грани землистого лица Марты стянулись в форму гнилого лимона.

– Она со своим отцом, в доме священника. На вашем месте я бы их не прерывала.

– Почему? – уже через плечо спросил я.

Душа толстым слоем ханжества довольный взгляд, она сообщила:

– Они громко спорят в доме, и ей следует прислушаться к его доводам. Мисс Андерхилл присматривает за ирландскими бедняками, и это против здравого смысла. Она закончит в земле, рядом с матерью, если будет якшаться с пьяными иностранцами вроде этих – иначе откуда бы она подхватила холеру? И где тогда будет преподобный, несчастный благородный человек?

– В руках Божьих, – сухо ответил я, касаясь шляпы. – Разумеется, вашего Бога, так что вам не о чем беспокоиться.

Я вышел, оставив за спиной два открытых рта.

Выйдя из церкви через боковую дверь, я прошел между яблонями к темнолиственной изгороди, отделяющей дом священника, и замер – в гостиной, у окна, стояли Мерси и ее отец. И они определенно спорили: Мерси прикусила большой палец, ее отец выпрямился, будто аршин проглотил. Жизнью клянусь, я не собирался за ними подсматривать, но что-то во взгляде Мерси заставило меня остановиться у самой живой изгороди. Да и потом, один только ее вид уже здорово повлиял на мой пульс.

«Мерси, но они даже не христиане», – решительно взмахнув рукой, сказал преподобный.

«Миссионеры ухаживают за бедняками в Африке, хотя в их племенах богов больше, чем можно сосчитать. Тут нет никакой разницы», – ответила она, глядя на отца широко раскрытыми глазами.

«Туземцы просто неграмотны, они невинны».

«А ирландцы просто бедны. Я не могу…»

Преподобный отошел, резко и зло, на несколько футов в глубь дома, и я не разглядел его ответ. Но эти слова заставили Мерси – она отвернулась к окну – вспыхнуть, как заря, и прикрыть глаза. Речь преподобного длилась секунд десять. Потом я вновь увидел Томаса Андерхилла. Со страдальческим выражением лица он подошел к дочери и притянул ее темную головку к своей груди. Она с готовностью прижалась к нему, держа его за руку. Перед тем как отвернуться от слишком интимной сцены, на которую мне не следовало смотреть, я успел увидеть, как отец прижался подбородком к макушке дочери.

«Я боюсь, – говорил он. – Я не хочу рисковать твоим здоровьем даже ради тысячи заблудших душ».

Не будь я прекрасно осведомлен, о чем они спорили, меня бы уже изгрызла вина за просмотр этой сцены. Светские благотворители ограничивали свою деятельность тематическими чаепитиями с щедрыми ломтями пирога, лимонадными суарэ, где прочувствованно обсуждали способы избавить землю от порока. Однако Мерси к ним не относилась. Честно говоря, хоть я и наблюдал за ней при каждом удобном случае, я вообще не мог отнести ее к какому-то определенному типу. Да и потом, она ведь происходила из семьи аболиционистов. Если и есть какие-то благотворители, готовые испачкать руки, причем в любое время дня и ночи, это определенно аболиционисты. И потому меня не удивляло, что Мерси в равной степени впечатлена смертью матери, которая заразилась, ухаживая за больными, и убеждениями отца. И если я застану Мерси за этим занятием, я пальцем не пошевельну, чтобы ей помешать. Я буду сидеть и ждать, пока она не закончит, иначе она никогда больше не заговорит со мной.

С такими мрачными думами я обогнул угол дома. Когда я подошел к входной двери, она распахнулась, Мерси вышла из дома и повернулась, чтобы закрыть за собой дверь.

Без всякой на то причины я застыл на месте. Мерси ступила на дорожку и замерла, в точности как я, только корзинка на руке покачивалась, отсчитывая секунды. Когда она узнала меня, от ее бледного лица отхлынула вся кровь. В уголке рта виднелся случайно закушенный волосок, и большинство людей захотели бы немедленно убрать его. Правда, лишись ее лицо этой крошечной детали, и образ, каким бы он ни был, тут же исчезнет.

– Я собираюсь к Браунам, хотя у меня для них недостаточно муки, – торопливо сказала Мерси; некстати, как обычно. – Мистер Уайлд, это очень срочный визит. Вы пришли к папе?

Я, все еще безъязыкий, покачал головой.

– Тогда, пожалуйста, проводите меня до Малбери-стрит, а потом… пожалуйста, поговорите со мной. Боюсь, сейчас я несколько не в духе для бесед. Вы пойдете?

С таким же успехом она могла спросить, не заинтересует ли меня отпуск со службы в аду. И я кивнул. Ее рука легла на мою, и мы торопливо пошли по улице. После первой, привычной вспышки тихого счастья все вокруг казалось мне ближе, четче. Как будто сквозь чуть искривленные линзы. На минуту я почти забыл, зачем вообще пришел. Нам не быть вместе, так сегодня, подумал я, лучший из всей череды будущих дней, поскольку сегодня мы с ней видим одно и то же.

Перегретая Малбери-стрит была рядышком. Почерневшие овощи и фрукты стекали из ящиков на мостовую, от жары дома валились в обморок друг на друга. На улице было полно народу, и никто из них не оказался здесь по своей воле. Номер семьдесят шесть оказался деревянным строением, на мой взгляд, выстроенным из спичек и в два раза огнеопаснее, чем они. Мы вошли и сразу поднялись на второй этаж. Дойдя до конца коридора, Мерси постучала в дверь справа. В ответ раздался невнятный шум, и она открыла дверь, кивком попросив меня подождать в коридоре.

Сквозь открытую дверь я видел три четверти голой комнаты, в которой приторно пахло болезнью и тяжелым человеческим духом. Я, наверное, в десятый раз не дал себе оттащить Мерси от постели неизвестного больного. Но я точно знал, что за боль сегодняшним утром жгла преподобного. Поскольку это зрелище всякий раз разрывало меня надвое.

На половицах сидели трое детей. Самый младший, голенький – на вид года два, хотя, возможно, он просто недоедал – сосал четыре пальца. Две девочки в хлопковых платьицах, примерно восемь лет и десять, подрубали носовые платки. С кровати донесся пронзительный голос. Американка, как по мне, хотя ее дедом и бабкой вполне могли быть голландцы. Я не видел в комнате ни стола, ни шкафа, и Мерси засунула мешочек с мукой в чайник.

– Опять заходили женщины из Общества умеренности. Я собиралась помыть пол и постирать белье, прежде чем они принесут картошку, но у меня нет уксуса. И золы нет, и скипидара.

Светлые волосы женщины прилипли ко лбу, лицо лихорадочно горело. Вряд ли она способна встать, не говоря уже о мытье полов. Мерси достала из корзинки синюю бутыль и маленький стеклянный пузырек.

– Вот скипидар, а это унция ртути, от клопов. Если вы поделитесь с Лэйси Хьюи, она поможет вам помыть пол?

– Поможет, – с облегчением вздохнула больная. – В прошлом месяце я помогала ей со стиркой, когда ее прихватила подагра. Спасибо вам, мисс Андерхилл.

– Если у меня самой сегодня будет картошка, я оставлю ее вам. – Мерси поморщилась, опустив уголок рта.

Они говорили еще несколько минут, о лихорадке женщины, ее птенчиках и о том, что именно требуют сделать леди из Общества умеренности, чтобы обитатели этой каморки заслужили еды. Болезни, в чем сходились ученые и духовенство, вызваны плохой жизнью. Жирная пища, плохой воздух, вонючая земля, недостаток гигиены, выпивка, наркотики, пороки и секс. Больные, следовательно, сразу лишались ангельского статуса и теряли прямую связь с добродетельными благотворителями. Мерси и другие радикалы бодро пренебрегали такой системой, и, несмотря на связанные с этим опасности, я понимал ее точку зрения. Я не знаю, что вызывает болезни. По правде говоря, этого никто не знает. Но я не единожды болел в детстве; болел и Валентайн, который, хоть его и нельзя обвинить во многих добродетелях, сложен, как ломовая лошадь. Дело тут не только в мытье.

– Спасибо, что сходили со мной, – сказала Мерси, тепло попрощавшись с птенчиками и закрыв за собой дверь. – Давайте спустимся по этой лестнице, на той прогнили три ступеньки.

Мы вышли на улицу, и меня ослепило яркое солнце. Неожиданно вспомнив, по какому неприятному поводу я искал Мерси, я уже готовился высказать свою страшную просьбу. Но когда я повел нас в сторону собора Святого Патрика, первой заговорила Мерси.

– У моего отца был ужасный сон, – сказала она. – Сегодня утром я спустилась, а он сидел в гостиной, с пером, бумагой и книгой. Но он не писал, не читал и не делал заметок, только сидел, пока ему не пришлось заняться своими обязанностями. Он с трудом заставил себя заговорить со мной. Из-за этого я беспокоюсь, удалось ли вам прийти в себя. Как вы?

Только спустя пару секунд до меня дошло, что она говорит не о пожаре. Она имела в виду Айдана Рафферти.

– Это был нелегкий день, – признался я.

– Признаюсь, больше всего меня печалит отец, – сказала она, мельком взглянув на меня. – Я думаю, младенец сейчас на Небесах, возможно, вы тоже так считаете. Или в прохладной земле. Только мой отец считает, что он в аду. А кого вам жальче всего, мистер Уайлд?

«Мать, – подумал я. – Сидит в Гробницах с затуманенным рассудком, и только крысы приходят поговорить с ней».

– Не знаю, мисс Андерхилл.

Мерси не часто удивлялась, и потому я наблюдал за ее удивлением, как коллекционер, каковым и был. Услышав свою фамилию, она раскрыла рот, а потом прикусила нижнюю губу.

– Разве вы об этом не задумывались?

– Я стараюсь не думать.

– Мистер Уайлд, зачем вы меня искали? Мне казалось, мы старые друзья, и вот вы исчезаете сразу после ужасного пожара, не сказав и слова. Неужели вы считаете нас настолько бессердечными? Вы думаете, нас не беспокоило, куда вы исчезли? – добавила она, уйдя взглядом в сторону.

– Если я послужил причиной каких-либо тревожных раздумий вас или вашего отца, пожалуйста, простите меня.

– Вы, конечно, понимаете, что это на вас не похоже?

– Теперь я ношу медную звезду и живу в Шестом округе. Похож ли я сейчас на себя?

Мерси перестала хмурить брови. Она рассматривала меня, я – ее, и на секунду потерял ориентировку. Когда мы двинулись дальше, она уже чему-то улыбалась. Улыбка дразнилась в уголках губ, скорее ощутимая, чем заметная.

– Я сожалею о ваших недавних несчастьях, – тихо сказала она. – Обо всех. Я узнала о них только вчера, от папы, конечно, и хотела бы знать раньше.

– Спасибо, – ответил я, не ощущая благодарности. – Как продвигается книга?

– Неплохо, – чуть ли не забавляясь, промолвила она. – Но мне трудно поверить, что вы пришли ко мне без повода, судя по вашей речи. Вы собираетесь рассказать мне, в чем дело?

– Собираюсь, – неохотно сказал я. – Доктор Питер Палсгрейв думает, вы способны помочь полиции в опознании мертвого мальчика. Если вы не пожелаете…

– Питер Палсгрейв? Друг моего отца, доктор, который работает над эликсиром жизни?

– Над эликсиром? Я думал, он занимается только детьми.

– Это так, отсюда мы с папой и знакомы с ним. Но еще доктор Палсгрейв давно пытается добыть формулу лекарства, способного излечить любую болезнь. Он клянется, что это наука, но я нахожу его изыскания не очень практичными. Следует ли так сосредотачиваться на каком-то волшебном средстве, когда столько людей умирает от недостатка простейших вещей вроде свежего мяса? Но почему он подумал обо мне… О, я поняла. – Мерси вздохнула и перевесила корзинку на другую руку. – Мальчик местный?

– Если вы спрашиваете о том, родились ли его родители здесь или достаточно ли у них произношения и денег, чтобы это никого не интересовало, я не отвечу. Но на вид он ирландец.

Мерси одарила меня быстрой улыбкой, как поцелуй в щеку, и уголок ее рта изогнулся в мою сторону.

– В таком случае я безусловно помогу вам.

– Вы готовы помочь, потому что он ирландец?

– Да, – ответила она, и стрелочка вновь превратилась в изящный изгиб губ. – Если он ирландец, никто другой во всем городе даже не задумается об этом.

Осмотр тела – к этому времени, как я предполагал, уже вымытого и одетого, и лежащего всего в нескольких ярдах от нас в соборе Святого Патрика на углу Принс и Малбери, – оказался более трудным делом, чем мы думали. Во-первых, мне не хотелось подходить к боковому входу – грубой каменной стене в пять окон – с Мерси под руку, зная, что я собираюсь показать ей труп. Но более важной, правда, была другая причина – там стояли хулиганы.

– Мы сожжем дотла этот дворец Сатаны!

Огромный детина, шесть с лишним футов, с густыми черными бакенбардами, хотя ему, возможно, не исполнилось и двадцати пяти, стоял перед маленькой кучкой злых работников. Ожесточенные лица прорезали глубокие морщины. Честные работяги, которые закончили резать свиней или забивать гвозди и надели свои лучшие сюртуки, чтобы швырнуть в ирландцев корзинку речных камней. Длинными черными фалдами и аккуратными пуговицами они напоминали Вала. Но Валу требовались голоса ирландцев, а нативисты желали их смерти. Все они жили нелегко, это было заметно по холодным взглядам и привычно сжатым кулакам.

– Я разберусь, – сказал я Мерси и кивнул на угол, прося ее подождать там.

– Вы, наизнанку вывернутые ниггеры, не смеете смотреть в лицо свободнорожденному американцу! Выходите, и позабавимся, трусы! Мы вас утопим, как мешок со щенками! – кричал огромный парень, сплошной оскал и тщательно расчесанный медвежий мех.

– В другой раз, – предложил я.

Все взгляды нацелились на меня, как крысы – на падаль.

– А ты кто, малыш, собачий кэп? – поинтересовался детина с произношением истинного нью-йоркца.

– Я не лакей. Я из «медных звезд», – ответил я, переводя «собачьего кэпа».

Мне требовался какой-то жест, и я щелкнул по значку в манере Вала, который обходился так с пуговицами. Впервые я испытывал к этой звезде иное чувство, нежели гнев или раздражение.

– Пойди поищи каких-нибудь щенков, желающих утонуть, и оставь церковь в покое.

– О, «медные звезды», – усмехнулся здоровенный грубиян. – Я уже пару недель собираюсь начистить рыло какой-нибудь «медной звезде». Хотя этот важничает, а? Вроде, рубит в брызгах.

– Это все болтовня, – невнятно пробормотал любитель выпивки; похоже, кто-то замесил его лицо вместо теста. – Он только один. И он нас не понимает.

– Понимаю, чмокну телячью кожу. С вас и одного хватит, – ответил я. – Убирайтесь отсюда, или отправитесь в Гробницы.

Как я и предполагал, долговязый монумент, на которого смотрели остальные, выступил вперед. Его руки сжимались в свою естественную форму – в кулаки.

– Меня знают как Билла Пула[21], – резко выдохнул он. – Я свободный коренной республиканец, который не терпит вида постоянной армии. Когда я с тобой покончу, «медная звезда», ты будешь плоским, как визга в обтяжках.

Не знаю, мог ли он избить меня так, чтобы я стал плоским, как свинья в клетке. Но я видел, он пьян и нетвердо стоит на ногах. И когда он размахнулся сверху вниз, как сделает всякий высокий и самоуверенный мужчина, я шагнул под его кулак и сбил его с ног ударом локтя в глаз. Билл Пул рухнул, как мешок с мукой.

– Все зависит от практики, – подсказал я, пока остальные буяны пытались поднять Билла на ноги, и вновь щелкнул по звезде, теперь уже с огромным удовольствием. – Убирайтесь отсюда, пока меня не стало больше.

«Может, и вправду есть что-то в сотнях выматывающих потасовок с братом, – подумал я, – если теперь я способен грязно драться за правое дело». Тем временем хулиганы потащили камни и своего главаря прочь. Я поправил повязку на лице, надеясь, что со спины выгляжу крепким и уверенным. В конце концов, позади была Мерси. Мерси…

Позади ее не было. Красиво выгнутая сверху дверь открыта.

Надежда, обнаружил я, всего лишь досадная помеха. Надежда – лошадь со сломанной ногой.

Внутри собора далекую крышу подпирали, как корни горы, двенадцать колонн, каждая увенчана четырьмя шарами мягкого света. Несмотря на освещение, внутри было темновато, а воздух пропитывали благовония и ритуалы. Когда я заметил Мерси, она стояла, прислушиваясь к священнику, которого я узнал по своему предыдущему посещению Малбери неделю назад в поисках пристанища. Верно, он произвел на меня сильное впечатление, раз я его запомнил, хоть и не обменивался с ним ни словом, ни монетой. Для начала, макушка его была не просто лысой; она была сферической и лишенной волос, как будто они вообще никогда там не росли. Однако лицо под этой сферой казалось сильным, уверенным и умным. Его взгляд заинтересованно метнулся ко мне.

– Мистер Уайлд, как я понимаю, – сказал прелат и протянул мне крепкую руку человека, который следит за этими стенами и крышей. – Мне сказали, что вы зайдете. Епископ Хьюз сейчас в Балтиморе, встречается с архиепископом, а я управляю хозяйством. Я все равно живу рядом с собором, ну и надзираю за ним. Отец Коннор Шихи, к вашим услугам.

– Спасибо. Те парни из Бауэри, что ошивались у ваших дверей, уже ушли. Я подумал, может, вы захотите знать.

– Конечно. Они уходят каждый день примерно в это же время, прежде чем поденщики-католики закончат с развозкой навоза и захотят вступить в перебранку. – Он улыбнулся. – Мы не обращаем на них внимания, мисс Андерхилл и я. Похоже, правда, вы их опозорили, что только к лучшему для «медных звезд». Нет, я занимаюсь благотворительной деятельностью в Пяти Углах вместе с мисс Андерхилл, и… ваш брат, капитан Уайлд, прислал мне кое-что мрачное. Вы хотите взглянуть на парня? Он в одной из боковых комнат. Проходите сюда.

Обстановка комнаты настолько отличалась от подвала в полицейском участке, что мне пришлось крепко задуматься, то ли это тело. Сейчас на мальчика падал свет из высоких окон, а присматривали за ним изображения святых. Сейчас он, одетый в свободную белую рубаху, натянутую до шеи, лежал лицом к каменному потолку. Правда, вы не приняли бы его за спящего, если прежде уже видели смерть. Мертвые кажутся тяжелыми. Их тянет к земле, совсем не так, как живых.

Мерси опустила корзинку и подошла прямо к нему.

– Да, кажется, я его видела, но не могу припомнить, где. Я так понимаю, отец, что вы не знаете этого мальчика?

– Нет. Хотел бы я ответить иначе, видя, что с ним сотворили.

– А что с ним сотворили? – молниеносно спросила Мерси.

Я метнул в отца Шихи взгляд, способный растопить ледяные блоки, которые привозили с Гудзона.

– Вы действительно хотите знать, мисс Андерхилл? – спросил я, всем сердцем желая услышать «нет».

– Мистер Уайлд, вам не хочется рассказывать?

– На теле паренька вырезали очень глубокий крест, – пояснил отец Шихи, сопроводив слова слишком понимающим взглядом-извинением в мою сторону.

– Зачем кому-либо совершать такой ужасный поступок?

В моей памяти всплыл доктор Палсгрейв и его отвратительный список из трех пунктов: сатанинские заклинания, охота за сокровищами и источник еды.

– Мы этим занимаемся, – правдиво ответил я. – Но пока все предположения просто смешны, начиная от религиозной мании и далее.

Потрясенная Мерси, пробежав тонкой ручкой по шее, пробормотала:

– Но он же умер не от этого, правда?

– Нет-нет, – заверил я.

И тут в затылок мне вонзилась полуоформленная мысль.

– Он умер от пневмонии или чего-то еще в таком роде. Мисс Мерси, приходилось ли вам в прошлом году ухаживать за какой-нибудь бедной семьей, где болели ветряной оспой? – быстро спросил я, прищелкнув пальцами.

Склонив голову, я перекрестился и приспустил рубаху птенчика на пару дюймов, до плеч. По всей коже были разбросаны плохо различимые рядом с веснушками, но все еще заметные следы.

Мерси поджала уголок рта.

– В прошлом сезоне ветрянки было на удивление мало. Конечно, он мог ее перенести, не повстречавшись со мной, но я около двух недель ходила с оберточной бумагой, вымачивая ее в патоке, а потом прикладывая к коже детей, чтобы уменьшить раздражение. Пострадало несколько домов на Восьмой улице, между Гарлемской линией и кладбищем. Но там были местные бедняки. Кусок земли на Оранж-стрит, жутко разболелись, но они валлийцы… О, – сказала она, чуть вздрогнув, – несколько домов на Грин-стрит, где…

Мерси смотрела на тело, и от ее прекрасного лица отливала кровь.

– Он из публичного дома, – спокойно произнес я, кладя руку на ее локоть.

В ту секунду я был практически уверен, что мой жест предназначен ей, а не мне. Я надеялся на это.

– Он птенчик-мэб, верно?

– Откуда вы знаете? – спросила Мерси, ее губы приоткрылись и вздрогнули.

Она отступила от меня на шаг и умолкла – как будто я знал то, что не следует, посещал подобные заведения и исследовал их плотские безумства.

– Нет-нет, господи, я никогда не заходил в подобные логова, – возразил я. – Но тут есть явные подсказки. Откуда именно он явился?

После паузы она ответила:

– Я видела его в прошлом году в гнусном борделе на Грин-стрит. Им владеет мадам Марш, Шелковая Марш. Как вы догадались?

– Я не гадал. У меня есть свой источник, и позже я все вам расскажу. Какой там адрес? Мне нужно расспросить эту мадам Марш.

Сложивший руки отец Шихи, от его позы веяло силой духа, откашлялся.

– Не так-то просто расспросить Шелковую Марш. Скажу вам, мы пытались вселить страх перед Святой Троицей в эту женщину – и без толку. Знаете, бывает, ирландские сироты забредают в ее логово, а потом понимают, что обратно так просто не выбраться. У нее есть связи.

– Какие связи?

– Политические, – вежливо ответил он, недоверчиво приподняв брови. – А разве есть другие?

Мерси коснулась волос ребенка.

– Неудивительно, что я его не узнала. Я видела его год назад, – сказала она себе напряженным голосом. – Сейчас… сейчас он намного старше.

– Будьте очень осторожны, когда навестите этот бордель, – посоветовал отец Шихи, выразительно склонив свою безупречно гладкую голову.

– Я должен бояться мадам, которая интересуется политикой? – презрительно усмехнулся я.

– Нет, ничуть. Я упомянул об этом только потому, что не знаю, осведомлены ли вы, насколько выйдет из себя ваш брат, капитан Валентайн Уайлд, когда до него дойдет, что вы потревожили важного вкладчика-демократа.

– Вкладчик, – повторил я; слово рыболовным крючком застряло в моем горле.

– О да, и очень влиятельный, – с мрачной улыбкой кивнул отец Шихи. – Благодетельница. Можно сказать даже, личный друг.

И с этими словами священник отправился по своим делам. Оставив меня с прекраснейшей из всех рожденных девушкой, жестоко искалеченным телом птенчика-мэб, вспышкой ярости, дурацкой и бессмысленной – уж я-то хорошо знал своего брата, – и единственной мыслью. Меня больше не занимал разговор с мадам Марш, уже нет. Бедная Птичка Дейли, думал я, собирается ли она рассказать мне правду или прибережет в своих невинных ручках изрядную порцию других непредвиденных последствий?

Глава 8

…сочувствие к преступникам всегда было характерно для ирландского крестьянина, и хотя, возможно, тщетны попытки объяснить столь нездравое отношение, нельзя отрицать, что само его существование – неиссякаемый источник возмущений и убийств.

«Нью-Йорк Геральд», лето 1845 года

Когда я вернулся домой, миссис Боэм стояла посреди кухни за аккуратно вытертым пекарским столом, крепко прижав руку к лицу, над милым полумесяцем рта. Точнее говоря, она не стояла, но и не двигалась. Нечто среднее – она покачивалась взад-вперед и моргала.

– Что у вас случилось? – спросил я, огибая стойку с усыпанными семечками буханками.

– Я заварила ей чая из ржавого вяза, – с трудом произнесла она, не глядя на меня. – Самый полезный чай, когда токи крови неуравновешенны. И припарки, конечно. Они хорошо помогают.

– Что, Птичка заболела? – воскликнул я.

– Я послала ее на улицу.

Миссис Боэм наклонилась влево, немного повернулась и качнулась обратно.

– Чуть дальше по улице, за свежей рыбой к обеду. Совсем рядом, но там такая ужасная жара… Я вовсе не хотела… но я же не знала, что она так утомится. Она еле двигается, – закончила она, растерянно постукивая рукой по губам.

Предположив, что Птичка, должно быть, в постели миссис Боэм, я бросился к лестнице. Дверь в темную комнату чуть скрипнула, открываясь. Болезненный, молящий звук. Удивительно безликая комната для женщины, чье имя красуется на фасаде дома, подумал я, когда глаза привыкли к унылым коричневатым теням. Хилый стул, на стене – единственный рисунок, и даже не портрет. Пышный луг, упорствующий в своей зелени и напомнивший мне о детстве. Болящая, одетая в тонкую сорочку, лежала на спине. Волосы разметались по подушке зарослями темных древесных побегов. На ее груди лежал теплый компресс, от которого исходил сильный запах поджаренных яблок и табака. Запах сразу пробудил во мне неприятные воспоминания: мне одиннадцать, и я пытаюсь пережить представления Валентайна о том, как следует лечить тяжелую простуду. Глаза девочки широко раскрылись, когда она услышала мои шаги. Пара серых мотыльков в сумеречном свете.

– Что с тобой стряслось? – мягко спросил я, подходя к кровати.

– У меня началась лихорадка, – проскрипела она пересохшим горлом.

– Когда ты возвращалась от рыбного прилавка? Птичка, когда это началось?

– У меня красные точки, и дышать больно.

– Миссис Боэм очень о тебе беспокоится.

– Я знаю. Простите, что я так всех утруждаю.

Я сидел на краю кровати, готовясь произнести откровенную ложь, сказать, что она ничуточки никого не утруждает. Удрученно спорил с собой, сказать ли очень больной девочке, что ее друга и вправду разорвали на части, или дать другу уйти неотомщенным. Мне нужны ответы, однако этот разговор ранит маленького птенчика до костей. Но еще не успев ничего сказать, я заметил одну странность.

– А о чем вы разговаривали, прежде чем ты пошла за рыбой? – будничным тоном спросил я.

Взгляд Птички скользнул к окну, глаза внезапно стали бездонными и непроницаемыми.

– Не помню, – прошептала она. – Тут есть вода?

Я поднес чашку к губам Птички и смотрел, как она осторожно двигается, просто кукла, а не девочка. Потом я поставил чашку на место.

– А если я скажу, что миссис Боэм очень расстроилась и уже рассказала мне о вашем разговоре?

Правда на грани лжи.

Чуть дернулась. На волосок, кожу чуть подцепило булавкой.

– Она хочет отправить меня в церковный приют, – вздохнула Птичка. – И я пойду, если она и вправду так меня не любит. Я сказала, я заплачу за чашку, мне жаль, что все так вышло, но она продолжала твердить «лучше подходит». Я думала, вы позволите мне остаться, если она не будет слишком клевать вас. Если она не уговорит вас. Но я уйду, когда мне станет лучше.

– Тогда нам лучше не оставлять тебя без свекольного сока. Или это шелковица? Сразу и не разберешь.

Мне бы не хотелось еще раз увидеть на лице Птички такое выражение. Птенчики злятся, когда ты разгадываешь их шарады. В одно давнее утро Вал вымазался дикой клубникой, надеясь увернуться от работы по выделке лошадиной шкуры – лошадь пала от бешенства, – и пришел в ярость, когда эта проделка ему не помогла. В конце концов, дубление – отвратное занятие. Но Птичка вспыхнула и поникла, как взрослая. Цветок вины, а следом – падение подстреленного в воздухе голубя. Мне хотелось сказать, чтобы она разучилась так делать, чтобы снова злилась, как все дети.

– Припарка горячевата, – сказала она уже нормальным голосом, чуть улыбаясь.

Обаяние, следующее за разоблачением. Она взглянула вниз. Искусно нанесенные на шею и грудь красные пятнышки едва начинали розоветь под резко пахнущим мешочком. Она уселась и резко шлепнула его на столик.

– Обычно свекольный сок не расплывается. Я стащила одну свеклу из кладовки, перед уходом, а потом попросила мальчишку-газетчика порезать ее перочинным ножиком.

– Хитро.

– Так вы не злитесь?

– Я определенно разозлюсь, если ты не сможешь прекратить лгать хотя бы на десять секунд.

Она чуть прищурилась, оценивая.

– Тогда мир. Я больше не рассказываю байки.

Она выбралась из простыней и уселась передо мной по-индейски.

– Спросите меня о чем-нибудь.

Я замешкался. Но из нее уже вытянули столько жил – наверное, и мы тоже, – что в милосердной отсрочке не было никакого милосердия. Поколебавшись еще секунду, я снял шляпу и положил ее на красно-синее лоскутное покрывало. Глаза Птички вновь расширились при виде очевидного знака – в ее сторону торопятся какие-то мрачные вести.

– Ты знаешь женщину по имени Шелковая Марш? – спросил я.

Девочка вздрогнула и рывком села на колени, испуганная ручка стиснула простыню.

– Нет-нет. Нет, я никогда…

Остановилась, поморщилась, прекрасно понимая, что уже выдала себя, и медленно выдохнула через рот.

– Она здесь, да? Она меня нашла. Я не вернусь туда, я…

– Ее здесь нет. Мне не следовало пугать тебя. Я и не собирался, но мне нужны ответы. Они для меня важнее твоего отдыха. Прости. Птичка, когда ты сказала, что они собираются разорвать кого-то на части… Мы нашли тело. Примерно твоих лет, может, чуть старше, и из того же дома.

Птичка помолчала. Сдвинулась на кровати, высвободив из-под себя ноги, и спросила идеально ровным тоном:

– Откуда вы узнали, что мы из одной норы?

– Мне помогли его опознать, хотя я до сих пор не знаю его имени. А ты… ну, твоя рубашка. И еще ты сказала, что… кого-то поранят. И в прошлом году ты болела ветрянкой. Посмотри сама.

Птичка изогнулась посмотреть на две почти исчезнувшие оспинки у основания тонкой шеи, а потом подняла голову с неожиданной и сердечной ухмылкой. Один из нижних зубов у нее был кривым и дружелюбно подталкивал соседа.

– Вы, мистер Уайлд, круто рубите. От вас ничего не скроешь. Это потому что вы в «медных звездах»?

– Нет, – признался я, радуясь, что она больше не расстраивается. – Это потому, что я привык работать барменом.

Она глубокомысленно кивнула.

– Ну, вы правильный человек, правильнее многих. Я такое сразу замечаю. Простите, что пыталась поначалу вас надуть, но это…

Птичка откашлялась, еще одна неприятно взрослая привычка, от которой мне хотелось ее избавить.

– Что вы хотите узнать?

– Правду.

– Вам она не понравится, – уныло сказала она, теребя подол рубашки. – Не надо.

– Как звали твоего друга?

– Лиам. У него не было фамилии. Он пришел с верфей, выпрашивал там объедки у матросов и грузчиков. Пришел к нам два года назад. Сказал, что устал давать бесплатно то, за что по справедливости следует платить, и что у Марш хотя бы неплохо кормят.

Я застыл. Стараясь не выдать языком тела слова, которые я не выпущу изо рта, даже истекая кровью. Такому не должно быть места на земле.

– И что случилось с ним вчера вечером?

Птичка пожала плечами, беспомощно и апатично.

– Вчера вечером пришел человек в черном капюшоне.

– Человек в черном капюшоне – это тот, кто поранил Лиама?

– Да.

– Ты знаешь, как его зовут?

– Никто не знает, и как он выглядит, тоже. Я думаю, он какой-то дикарь. Может, краснокожий индеец или турок. Иначе зачем ему прятаться?

Я мог бы назвать несколько причин, но не стал ими делиться.

– И как вышло, что ты оказалась вся в крови?

Птичка стиснула зубы, яростно захлопнутая дверь.

– Мне не хочется об этом говорить. Это кровь Лиама. Я вошла и увидела… не хочу говорить.

Я подумал подтолкнуть ее, но потом с отвращением отбросил эту мысль. Есть еще немало вопросов, незачем твердить о худших.

– А почему человек в черном капюшоне причинял боль Лиаму?

– Нет никакой причины. Я же говорила, он, наверное, дикарь. Но я думаю, может, ему нравится. Им иногда нравятся странные вещи. Он всегда входит так легко и быстро, будто собирается сделать что-то удивительное, а потом… Он берет и режет их на куски, и все.

Мое сердце дернулось, пропустило удар, как подмокшая спичка.

– Их?

– Да, их.

– И сколько их?

– Десятки нас.

Ее горло вдруг дернулось, как привязанное животное под ударом кнута.

– Их. Теперь я живу здесь, с вами.

– Как, во имя Господа, я должен тебе помочь, если ты раз за разом врешь мне? – спросил я, ероша волосы. – Сперва ты хочешь, чтобы я поверил в побег от отца, потом – что ты ткнула мужчину ножом, или вымочила свое…

– Или что я еле дышу, но только не сейчас! Правда, не сейчас! – воскликнула она.

– Птичка, – попытался я, от усталости кости казались мне хрупкими и хрустящими, – это несправедливо. Ты все время лжешь мне, а потом ждешь, что я поверю в какого-то маньяка-детоненавистника, который порезал на куски десятки детей?

Птичка кивнула, ее прекрасно выдрессированное лицо невольно дрогнуло. Сейчас она наводила на мысли о слетевшем колесе повозки, которое лавирует между лужами и опасными камнями.

– И никто этого не заметил? Никто…

Я умолк.

А кто мог заметить? Полицию сформировали две недели назад, и ни одна душа не считала хорошим вкусом прислушиваться к ирландцам. Черт, я больше не считал разумным прислушиваться к Птичке. Конечно, она преувеличивает. Само собой. Двое или трое ее товарищей пропали без вести, и она раздула это до десятков и турка в капюшоне.

– Как мне тебе доверять? – взмолился я.

Десятилетнее тело Птички сдерживало дрожь, землетрясение, бегущее от основания позвоночника.

– Я покажу вам, где они зарыты, – прошептала она. – Но только если вы позволите мне остаться здесь.

– Две недели, – произнесла миссис Боэм, уголки ее рта уперлись в пол.

Птичкин обман подтянул ей кожу на пару дюймов. Будь Птичка ее ребенком, мрачно сказала она, без наказания бы не обошлось, но она догадывается, Птичка твердо знает, чего хочет. Так что две недели, а потом она должна уйти. Это напоминало приговор судьи, только наоборот.

– Простите, – сказала Птичка, принимая то, что смогла получить. – Но я все равно покажу вам, правда. Я…

– Две недели, – сказала миссис Боэм, а потом вдавила кулак в тесто, будто выдавливая грехи множества миров.

И сейчас мы с Птичкой шагали к Гробницам, а жара несла нам запахи засохшей конской мочи и горячего камня. Птичка переоделась обратно в мальчишеские штаны и длинную английскую блузку на пуговицах, но добавила в качестве пояска кусок холста. Она походила на метельщика, работающего на углу за пару пенсов.

– Откуда ты знаешь, где зарыты эти десятки птенчиков? – спросил я, стараясь скрыть свою недоверчивость к числу.

– Я их один раз подслушала. Когда человек в черном капюшоне приходил раньше, – ответила она, постоянно отвлекаясь то на сапожников, то на бакалейные лавки. – Моя подружка Элла исчезла, и в ту ночь я видела, как он пришел. Вылез из экипажа и пошел в комнату, которой пользуется, в подвале. Знаете, я бы никогда об этом не узнала, та комната запирается лучше всех, и пришлось бы стянуть ключ. Когда он уходил, я была у окна. Они погрузили тюк в экипаж, и он сказал: «Девятая авеню, у Тридцатой».

– На Девятой авеню у Тридцатой нет ничего, кроме леса, полей и пустых улиц.

– Тогда зачем им туда ехать?

Чувствуя, что сейчас я выставлю себя дураком – печально знакомое ощущение, – я довел Птичку до огромного входа в Гробницы. Она так боялась идти туда, что сейчас я думал, уж не припустит ли она прочь от одного только их вида. Но девчонка только смотрела вверх с каким-то тихим благоговением.

– А как они сделали окна высотой в два этажа, прямо в стене? – спросила она, когда мы вошли в прохладный воздух под каменными сводами.

Мне нечего было ей ответить, поскольку я и сам ни капли не догадывался, как это сделано. И тут из просторного, напоминающего собор вестибюля, со стороны кабинетов, послышался чей-то крик. Деятельный баритон, заставляющий выпрямить спину.

– Уайлд, идите сюда!

Джордж Вашингтон Мэтселл сжимал толстенной рукой кипу бумаг, а его взгляд из-под стальных бровей едва не пригвоздил меня к полу. Мы подошли к мрачному и слоноподобному шефу полиции. Он не смотрел на Птичку, но впитал ее присутствие, не отрывая от меня взгляда. Такая манера заставляла его выглядеть величественным памятником собственного доброго имени.

– Ваш брат, капитан Валентайн Уайлд, – начал Мэтселл, – человек, который доводит дела до конца. Когда Демократической партии требуются действия, он делает именно то, что требуется. Когда бушует пожар, он спасает из его когтей жизни, а потом тушит огонь. Думаю, он привнесет ту же решительность в работу полиции. И именно поэтому мне пришлось сегодня утром заменить недостающего патрульного. Причинило ли это мне неудобства? Да. Доверяю ли я вашему брату? Да. Так скажите мне, мистер Уайлд, чем патрульный, которого мне пришлось подменить сегодня утром, докажет правоту своего брата?

– Умершего ребенка звали Лиам, – ответил я, – и другого имени у него не было. Он из борделя, принадлежащего некоей Шелковой Марш, с которой мой брат, по-видимому, знаком. Вот еще один бывший житель этого логова, по имени Птичка Дейли, которая утверждает, что были и другие птенчики, подобным образом отправленные на тот свет, и заявляет, что знает, где они зарыты. Я предлагаю расследовать ее заявление, для чего мне требуется помощь. И несколько лопат, наверное. С вашего разрешения, сэр.

Улыбка, которая пряталась за зубами Мэтселла, вспыхнула в полную силу. Правда, он быстро посерьезнел, в глубине глаз дрожали темные думы.

– Шелковая Марш, вы сказали, – тихо повторил он.

– Да.

– Постарайтесь не повторять это на территории Гробниц. Другие птенчики, вы сказали.

– Да, но…

– Если они там и их можно найти, именно мы их и найдем, – заключил он, уже двинувшись прочь.

Мы решили, что поездка на север на конке заведет нас слишком далеко от Девятой авеню. И вот, часом позже, я оказался в большом наемном экипаже, вместе с притихшей Птичкой Дейли, серьезным шефом Мэтселлом и мистером Пистом, чьи седые волосы развевались над головой, как восклицательные знаки. Мэтселл явно доверял ему, Бог знает, почему. Под нашими ногами гремели три лопаты, и всякий раз, когда Птичка случайно задевала их взглядом, она тут же отворачивалась и смотрела с открытого верха экипажа на развалюхи, которыми сменились могучие храмы из кирпича и камня, оставшиеся у нас за спиной. Мои нервы тряслись, как струны, при мысли, что Птичка выдумала десятки трупов исключительно ради моего смущения. Странно, ведь я не сильно-то держался за работу в полиции.

– Прошу прощения, сэр, но у вас действительно есть время на такого рода расследования? – спросил я в тот момент, когда меня осенило – шеф Мэтселл собирается лично работать лопатой.

– Если к этому имеет отношение Шелковая Марш, то да, хотя это не ваше дело, – спокойно ответил он, занимая на мягком кожаном сиденье место, которого хватило бы на двух мужчин. – А сейчас рассказывайте, как вам удалось за такое короткое время столько узнать.

Мой отчет, за вычетом спектаклей Птички, оказался коротким. Под конец шеф Мэтселл впал в глубокую задумчивость, не обращая на нас внимания, а мистер Пист, иначе это и не скажешь, просиял.

– Мистер Уайлд, у вас просто первоклассные навыки!

Его потрепанные рукава угнездились на коленях, голландские ботинки толкались с лопатами.

– Я был стражником всю свою жизнь, а днем занимался поиском утраченной собственности. Находить пропавшие вещи – за вознаграждение, по крайней мере, – вот что я всегда делал. Но отыскать имя, – заявил он, постучав угловатым пальцем по подбородку, точнее, по тому месту, где шея встречается с лицом и где должен быть подбородок, – труднее всего, сэр. Я салютую вам! Именно, да. Ветряная оспа. Этой самой рукой подниму вечером стаканчик за ваше здоровье.

Мы с Птичкой обменялись взглядами, ясными как день: безумный, но безвредный. Эти взгляды метнули меж нами крошечную золотистую искорку родства. А потом она уставилась на каменные дома, вновь совсем одна, дожидаясь той минуты, когда мы достигнем края постоянно растущего города.

Город закончился примерно на уровне Двадцать третьей улицы, неподалеку от бурлящего Гудзона. Конечно, разметка, будто выдавленная в земле, шла дальше, хотя некоторые дороги резко меняли камень на грязь, тогда как другие были опрометчиво вымощены. К примеру, Бродвей и Пятую авеню заселяли даже здесь, далеко к северу, и еще дальше. Но Девятая авеню была по-прежнему откровенно пасторальной. Будь наша цель иной и не скрути мне живот боязнь потерпеть неудачу, когда мы вылезли из экипажа с лопатами, этот пейзаж показался бы мне совсем домашним. Мы оставили позади бродящих свиней и рыночные прилавки, и воздух вне города стал вкусным и чистым. Без дыма, без перевернутых ночных горшков и гниющих рыбьих внутренностей. Только разбросанные кое-где ограды ферм, сверкающие кукурузные початки и бесчисленные поблескивающие камни, прорывающиеся сквозь просяные поля. И еще запах сахарных кленов, которые следили за нами, пока мы шагали к глухому перепутью.

Идиллия, при других обстоятельствах.

Мы остановились у грубо расчерченного перекрестка. Каждый из нас незаметно огляделся, а потом вновь посмотрел вперед. Птичка вложила свою тоненькую ручку мне в ладонь и подняла взгляд, будто говоря: «Я знаю только это. Не всё. Знай я всё, я была бы мертва».

– Скажи-ка мне, – кривя рот, спросил Джордж Вашингтон Мэтселл, – в какое время суток они обычно приезжают сюда? На рассвете, к примеру? Или под покровом темноты?

– В темноте, – тоненьким голоском ответила Птичка.

Но я уже слышал такой голос, и не им она говорила правду.

– Тогда, – вздохнул он, – если захоронение существует – а я очень надеюсь, что так и есть, малышка, ради твоей же пользы, иначе я отправлю тебя на Запад, жить с фермером, который лишился жены и нуждается в неплохом поваре, – оно расположено немного в стороне от Девятой авеню. Ночью тут много ездят. Обитатели Гарлема привыкли возвращаться домой из Нью-Йорка.

– Когда ты в последний раз видела человека в черном капюшоне, до исчезновения Лиама? – спросил я Птичку.

Казалось, горло девочки на секунду прижалось к позвоночнику.

– Месяцем раньше. В тот раз я его не видела, но… тогда исчезла Леди.

Я не стал спрашивать ее, сколько лет было Леди, помоги мне Боже, поскольку и сам понимал, что до леди она так и не доросла.

– Значит, если их зарыли здесь, трава сверху будет совсем свежей, – рассуждал я.

«Если оно существует», – подсказала мне память.

Место, о котором подслушала моя маленькая подружка, было настолько конкретным, что нам не потребовалось разделиться. Мы дошли до самого Гудзона, где Десятая авеню процарапалась сквозь заросли душистой малины и рогоза к медлительной серой реке, потом вернулись к широкой и пыльной Восьмой авеню, вытянувшейся над каменистыми ручейками. Тут до наших чутких ушей донесся стук молотков. В тишине едва слышался визг ножовок, а над кронами белого ореха еле-еле проглядывали крыши.

– Здесь ничего нет, – заявил шеф Мэтселл.

И он был прав.

Я метнул в Птичку взгляд, который не был ни справедливым, ни здравым. Но в сердцевине своей он просил десятилетнюю девочку не делать из меня дурака. Ее ответный взгляд требовал от меня понять: одно только ее присутствие тут – уже больше, чем она может дать.

– Мистер Уайлд, – произнес Мэтселл, видя, что ни один из нас не готов ответить, – мое терпение заканчивается.

– Но ведь это же все к лучшему, – с готовностью воскликнул мистер Пист, потирая свое вытянутое лицо; слишком живо для человека, которого я считал древней развалиной. – Мы провели предварительный поиск. А теперь определим, где на всей этой территории безопаснее всего скрыть тайное захоронение.

На мгновение я возненавидел Писта, хоть он того и не заслуживал: Птичка закашлялась, пытаясь скрыть дрожь испуга.

– Вы правы, – сказал я. – Давайте подумаем.

– Вон та рощица, – спустя секунду определил Пист. – Тополя, за которыми виден яблоневый сад.

– Погодите, – остановил его я. – Если человек заберется в тополиную рощу, он не увидит, как кто-то к нему подходит. А вот если он спрячется за одним из камней, то будет выглядывать из-за него или над ним и заметит любое движение.

– Хорошо, мистер Уайлд. Да. Понимаю, о чем вы.

Я прошел несколько шагов по сладко пахнущей траве. Остальные двинулись следом, глядя себе под ноги. И вскоре мы их заметили: слабые следы колес. Не там, где цветов вовсе не было, а там, где примятые цветы так и не поднялись.

– Шесть футов ширины, – сказал я.

– Экипаж или большая повозка, – добавил слева Пист.

Мэтселл направился к ближайшему валуну, испещренному прожилками сланца, и мы пошли за ним. Здоровенный поблескивающий камень, тысяч лет от роду. Мы должны были чувствовать себя уединенно, но чем дальше в леса и прочь от путей цивилизации вы заходите на Манхэттене, тем пристальнее сам остров начинает следить за вами. Вы либо привыкаете к тысячам глаз Нью-Йорка, либо уезжаете оттуда. Но когда вы покидаете пределы города и над вами лениво растягивается чистое небо, птицы щебечут какую-то чепуху, а трава под ногами шепчет секреты… это чувство не покидает вас. Оно проникает под кожу. Что-то всегда следит за вами, как следили за нами в тот день сверкающие валуны и черные ясени. И не следует думать, что его присутствие всегда дружелюбно.

Вовсе нет. На самом деле, оно может быть безжалостным.

Когда мы обогнули каменную глыбу, с ее северной стороны нас ждало ужасающее зрелище. Там простирался свежий луг, пылающий полевыми цветами. В основном лютики и клевер вперемежку с зеленой травой. Невинный и очень красивый, зеленый и желтый, аж глазам больно.

– Господь, сущий на Небесах, – пробормотал я.

– Начинайте копать, – распорядился Мэтселл.

Это поле было слишком широким. Широким и перекопанным, и ничто на всем белом свете не могло объяснить, откуда оно тут взялось. Я смотрел на свежую зелень и думал только об одном: «Длинное, такое длинное и такое широкое».

Я пропущу эту часть рассказа. В ней есть только факты, и факты мрачные. Ни причин, ни смысла. В любом случае, несмотря на жару и тяжелую работу, все заняло слишком мало времени. Какой бы Бог ни смотрел на нас, протестантский или католический, я не могу представить Его впечатление, когда две наши лопаты подняли из земли тонкую белую кость и гниющую руку. Я не помню точно, кто держал лопаты. То ли Мэтселл и я, то ли Пист и я, но помню, как мой инструмент вошел не в землю. Я никогда это не забуду.

Всегда два фута глубины. Выше – мягкая земля, ниже – мягкая плоть, и черви в каждом ее дюйме. Хотя меня выбила из колеи не рука. Ногти были содраны, да, и кожа вплавилась в дерн. Но рядом – мертвые пальцы нежно скрючились вокруг нее – виднелась другая кость. Почти разложившаяся часть ноги.

Эта кость сразу сказала мне: «Намного больше одного». И плоть послала мне тайный запах, говорящий: «Найди нас».

«Пожалуйста, найди нас».

Мы тяжко работали в тот день, снимая почву и обнажая останки детей. Но в памяти моей остался один эпизод. Бывают минуты, когда ты решаешь, что этот человек достоин уважения, и другие минуты, когда ты решаешь, что ты на стороне этого человека. В ту минуту, когда Джордж Вашингтон Мэтселл приказал убрать Птичку подальше от гниющих останков ее товарищей, я по-другому посмотрел на значок на своей груди и на мужчину, который доверил мне носить этот знак.

– Уведите ее отсюда, – сказал шеф Мэтселл, по-прежнему не глядя на Птичку.

Я опустил лопату. Проклял себя за то, что не сообразил раньше, хотя мы выкопали первое тело всего три минуты назад. Побежал за Птичкой. Она замерла в пятне клевера, сжав зубы, пытаясь не закричать. Я подхватил ее на руки и понес к сверкающему камню, который скроет от нее дьявольское зрелище.

– Я не вернусь, – еще раз поклялась она, мертвой хваткой стиснув мою рубашку.

– Да, не вернешься, – согласился я, хотя не представлял, как мне приютить эту маленькую звездочетку.

Прежде я не был «медной звездой». Но, думаю, стал ею в ту минуту, когда Птичка задыхалась в моих руках от дрожи.

И я остаюсь ею и сейчас.

Ибо если не мы, кто бы отыскал их?

Глава 9

…Есть множество путей, которыми папизм, это христианское идолопоклонничество, может прокрасться в Америку, хотя сейчас у нас есть всего лишь намек на него… Тем не менее, мои дорогие соотечественники, позвольте предупредить вас, что если вы цените свои гражданские свободы и все, что для вас дорого, вам следует остерегаться наступления папизма.

Сэмюэл Адамс, «Бостон газетт», 4 апреля 1768 года

Город Нью-Йорк заселялся с южной оконечности острова Манхэттен, от стремительно растущих верфей и доков, и когда у нас закончилось место для жилья и работы, мы, естественно, двинулись на север. К примеру, Гринвич-Виллидж, где я родился, сейчас полностью захвачен Нью-Йорком, и мысль о высшем обществе, заселяющем земли к северу от Четырнадцатой улицы, все время приводит меня в замешательство. Между тем, «городская» часть города более или менее заканчивается к северу от Челси, и этот крошечный кусочек земли, всего в несколько квадратных миль, населяет столько людей, что он поделен на двенадцать округов. И если вы пять минут назад разрыли посреди леса тайное захоронение, вопрос о том, куда же бежать за помощью, становится весьма срочным.

Всё выше Четырнадцатой улицы, от Юнион-Сквер-парка до бурной застройки Пятой авеню к северу от Приюта, от реки до реки и от фермы до фермы – Двенадцатый округ. Но полицейский участок, обозначенный как Двенадцатый округ, находится в Старой тюрьме, невероятно далеко от нас, за лесом и спокойными улыбчивыми фермерскими деревушками Гарлема, где стоят симпатичные ограды и голландские женушки машут друг другу с вымытых добела крылец и пьют свой кофе. И потому бессмысленно скакать по Бостонской почтовой дороге, если помощь можно отыскать намного ближе.

Мистер Пист, к неудовольствию возницы, отвязал от экипажа одну лошадь, а я – другую. Однако нельзя сказать, чтобы мы были сильно озабочены его неудовольствием; вдобавок мы поклялись как можно скорее вернуть животных назад. Пист поскакал как ураган, для такого-то старикана, к Юнион-маркет на Четырнадцатой улице, центру Одиннадцатого округа, а я повез Птичку, застывшую и полуобморочную, на Элизабет-стрит, чтобы оставить ее на попечение миссис Боэм.

Мэтселл стоял и смотрел, как мы уезжаем, положив одну руку на лопату. Сюртук сброшен с бычьих плеч, губы поджаты. Наверное, ему хотелось бы провести этот день иначе.

Гнев миссис Боэм испарился, едва она увидела Птичку – девочка двигалась сосредоточенно и неуверенно, одновременно отточенно и неумело, будто вовсе не выучилась ходить. Мне хотелось остаться. Но меня жгла наша находка. И я приподнял шляпу в сторону моей хозяйки, которая уже обхватила девочку своими юбками, и поскольку уже наступил вечер, поскакал к подвижному и размытому краю Нью-Йорка.

Повсюду были «медные звезды». Два немца копали в одном конце теперь уже широкого песчаного рва, американский кролик и бывший британец – в другом, а группа ирландцев посредине раскладывала найденные кости в разные мешки. Пист суетился рядом, приглядывая за факелами. Но от них сумерки казались только темнее, а злонамеренный ветерок нес к нам запахи разложившейся человеческой плоти. Ничто в мире не пахнет, как она, и этот запах преследует вас часами. Днями. Я подошел к Мэтселлу.

– Я не могу поверить, – сказал он, не глядя на меня, – что все они из дома Шелковой Марш.

– Но почему, сэр? Разумеется, за годы через ее бордель прошло множество детей. Нет ничего невозможного, если нескольких из них зарыли здесь.

– Нет, Уайлд, – сухо ответил он, – но попробуйте еще раз задуматься о возможном и невозможном, когда я скажу, что мы выкопали уже девятнадцать тел.

Я выдавил какой-то странный звук. Потом откашлялся. Обежал взглядом всю картину. Мешки, белые кости, пока еще не белые кости с кусками мяса. Несколько мешков, расстеленных на земле, на них лежат останки. Просто какое-то безумие, не исключая и наш разговор.

– Мы не могли ошибиться в подсчетах? Некоторые из… некоторые части очень… Очень разрозненные, сэр.

– Головы, Уайлд, – с отвращением выдавил шеф Мэтселл. – Если со счетом у вас не хуже, чем с брызгами, можете пойти и пересчитать головы… – Пист! – закричал он.

Мистер Пист поспешил к нам; в свете факелов и наступающей тьме он походил скорее на паука, чем на краба. Очень любезно с его стороны, подумал я, не обращать внимания на мой вид: я выглядел так, будто кто-то секунду назад отвесил мне пощечину. Очень по-товарищески.

– Найдите мне что-нибудь, – задушевно произнес Мэтселл.

– Да, сэр? Что мне найти?

– Что угодно. Это тела. Просто куски трупов. Абсолютно бесполезные, пустая трата моего времени. Их невозможно опознать. Пища для ближайшего кладбища бродяг. Найдите мне медальон, ручку лопаты, обрывок газеты, ржавый гвоздь, пуговицу. Лучше всего пуговицу. Хоть что-нибудь.

Пист крутанулся и исчез.

– Уайлд, – медленно сказал Мэтселл, – расскажите, как вы собираетесь разбираться с этой проблемой. Поскольку с этой минуты разбираться с ней будете вы.

Он перестал тереть лицо рукой и встретил мой взгляд с яростной сосредоточенностью адмирала, планирующего смертельно опасную атаку. За всю жизнь я ни разу не удостоился такого взгляда. Так смотрят на человека, которому поручена миссия. Я затаил дыхание, а он продолжал:

– Я еще не изучил вас от корки до корки. Думаю, вы меня удивите. Так что начинайте удивлять меня прямо сейчас.

Это звучало как вызов. И, конечно, я его принял.

– Встреча демократов уже закончилась? – спросил я.

– Около часа назад.

– Тогда я, с вашего разрешения, введу в курс дела капитана Уайлда. И допрошу вместе с ним мадам Марш. Мне нужно лучше прочувствовать эту область, и я не хочу вслепую идти в ее бордель.

– Мудрая предосторожность, – произнес Мэтселл и потер лицо, сминая складки кожи. – Да, всенепременно найдите брата и передайте ему, что я хочу видеть его в своем кабинете в шесть утра. Эту ситуацию следует ревностно хранить в тайне и рассматривать ее как чрезвычайное происшествие. Причины подобных массовых убийств детей находятся за гранью моего понимания, но Богом клянусь, мы найдем этого человека и повесим его на заре во дворе Гробниц. Отправляйтесь поскорее. И не заходите к Шелковой Марш без капитана Уайлда.

– Почему, сэр?

У меня в груди закрутился узелок сомнения.

– Потому, – улыбнулся шеф, принимая протянутый ему факел, – что ваш брат – единственный мужчина, который спит с ней и при этом умудряется сохранять трезвую голову.

Цель дает человеку опору, укрепляет его. Я почувствовал себя лучше, когда вылез на юге из многострадального наемного экипажа, вновь укомплектованного и ведомого его владельцем. Мой брат был именно там, где и обещал быть в эту летнюю ночь, когда звезды закрывала надвигающаяся гроза. Валентайн принимал гостей в дальней части «Крови свободы», за переполненными кабинками, скамьями и десятками невероятно грязных американских флагов. Он развалился на диване – под полурасстегнутой рубашкой виднелась угловатая грудь – и потягивал какой-то яд, а на коленях у него лежал кто-то незнакомый.

Типичная картинка. Однако, признаюсь, меня потряс пол незнакомца.

– Тим! – воскликнул Вал. – Джимми, это Тим. Мой брат. Глядя на него, и не скажешь, но он острый, как вертел.

Темноволосый, изящно сложенный парень с привлекательными синими глазами взглянул на меня с колен моего брата и заметил с произношением образованного лондонца:

– Конечно, он твой брат. Смотри, какой прелестный. Здравствуй, Тим!

В ответ мне удалось выдавать только одну, допускаю, не слишком удачную фразу: «Случилось кое-что ужасное».

Вал практически сверкал жидким блеском морфина с послепартийного сборища. Секунды текли в его взгляде, как кровь из раны. Потом до него внезапно дошло.

– Вставай и иди, симпатичный солдатик, – объявил он, и незнакомый парень по имени Джимми быстро исчез, оставив позади пьяного и накачанного наркотиком капитана полиции и его донельзя вымотанного младшего брата.

Нам обоим не хватало ключевой информации.

– Господи, – тупо сказал я, упав в ротанговый стул рядом с Валом.

Мы расположились под очень приличным чучелом американского орла, завернутого в красную и синюю ткань, к шелушащимся когтям приклеены стрелы.

– Не могу поверить. Ты добавил к своему перечню содомию.

– К какому перечню?

«Наркотики, алкоголь, взятки, насилие, шлюхи, азартные игры, воровство, вымогательство», – мысленно отмечал я, пока не махнул рукой на бессмысленное занятие.

Вал приложил руку ко рту и что-то весело крикнул приятелю в другом конце зала, потом запоздало осознал мои слова и с искренним недоумением повернулся ко мне:

– Секундочку. Какое отношение, юный Тим, я имею к содомии?

– Мне и самому интересно. В свете того парнишки, что сейчас ушел.

Валентайн пренебрежительно усмехнулся, его лицо оживилось в глумливом отрицании. Эта гримаса держалась, даже когда он наполнял нам два здоровых стакана из кувшина. На меня пахнуло солодкой и горьким огнем крепкого спиртного, и мне ужасно захотелось глотнуть из стакана.

– Покемарь, братец Уайлд. Кроткий Джим – мой приятель.

– Ага, вижу.

– Господи, Тимоти, послушай меня минутку, и я объясню тебе основные принципы. Касательно содомии, раз уж ты так увлечен этой темой.

– Я предпочел бы отказаться. Но похоже, тебе придется.

Сейчас, похоже, позабыв мои первые слова – честно говоря, я и сам о них не вспоминал, – Вал оперся о стул и наклонился, чтобы донести до меня стакан и не пролить его содержимое. Я глотнул. Просто замечательно. Спиртное обожгло мне горло, как грешная версия Святого Духа.

– Предположим, – начал мой брат, – ты сторонишься дам, всех и всяких, днем и ночью, а вместо них ищешь парня, с которым привык подниматься в кровать по черной лестнице. Тогда ты молли. Я прав?

Я молча кивнул. Аргумент был неприступным.

– Теперь предположим, что ты дружишь с молли – симпатичным молодым демократом; кстати, он живет здесь – и нравишься ему, так что ему очень хочется шутки ради оказать тебе французскую услугу, время от времени. Ты следишь за моей мыслью, да?

Я следил. А заодно как следует глотнул из стакана, припомнив ту давнюю ночь, когда я впервые увидел этот акт: шлюха сидела на ящике в переулке и зарабатывала ртом себе на ужин.

– А теперь предположим, что ты частенько пускаешь его на свои колени, оба веселятся, и никакого вреда. Где же тут содомия?

Я тяжело покачал головой, думая, как бы избавиться от интересных, но неуместных мыслей о моем родственничке, а вместо них сосредоточиться на уместных. На том, о чем сейчас стоит подумать.

– Вал, там девятнадцать мертвых птенчиков. Плюс тот, которого мы уже видели.

Лицо брата потемнело.

– Что?

– Не заставляй меня повторять.

Выказав очень не характерную для себя понятливость, Вал наклонился и приготовился слушать. И я вывалил на него все. Почти все. Я рассказал о залитом кровью привидении, которое врезалось в мои колени, о том, как Птичка Дейли предупредила нас о смерти Лиама, и объяснил, что она привела меня, Мэтселла и Писта к ужасному подземному кладу. Я опустил только одно – что Птичка пока живет у меня. Я просто не знал, как это объяснить брату. Между тем, мы оба были слишком нетерпеливы, чтобы слушать друг друга. Валентайн, к примеру, похоже, не уловил, чем так важен бордель Шелковой Марш, даже с учетом названного числа трупов.

– Тут по десятку борделей в каждом квартале, совершенно одинаковых, и кто угодно может наложить лапы на пискунов, – раздраженно сказал он. Наркотики всегда делали его раздражительным, не говоря уже о легкомысленности, как у шлюхи с гарантированным клиентом. – Не могли же все эти мертвые дети появиться из одного дома. Во всяком случае, у Шелковой они старше. И с чего бы ей душить собственный источник монет? Нечего и думать, что она тут замешана.

– Оттуда пришла Птичка, – повторил я. – И Лиам, птенчик с вырезанным крестом. Ты его припоминаешь, а? Убитый ребенок, которого ты хотел опознать. Так я опознал его и нашел еще два десятка других. Ты отрицаешь участие этой чудовищной женщины, потому что спишь с ней, или просто хочешь получить кулаком в челюсть?

– Она – источник дохода партии. Ты же ее не знаешь, зачем называть ее чудовищем?

Я взъерошил волосы.

– Может, потому, что она делает из птенчиков мэб?

– О чем ты говоришь? Им всем не меньше пятнадцати. Сколько тебе было, Тимми, когда ты впервые задрал девчонке платье на лугу? Или тебе до сих пор не доводилось?

– Шестнадцать. Птичке Дейли – десять лет. Ты видишь разницу? Пожалуйста, скажи, что ты ее видишь.

Вал задумался. Потер ногти о густую поросль на груди. Не помогло. Тогда он сцепил руки вместе и обхватил ими колено.

– Это слишком рано, – признал он. – Ты уверен, что она пришла от Шелковой?

– Ты туп или просто залился морфином?

– Обманут, – отрезал он. – Как ни крути, Шелковая всегда знает, когда я приду.

– Само собой. Хочешь знать, почему я злюсь?

– Не особо. Ты злишься на меня с тысяча восемьсот двадцать восьмого…

– Я злюсь на тебя, – прошипел я, – потому что сейчас мы должны допрашивать эту женщину, а не спорить о принципах содомии или обсуждать, не рано ли в десять лет становиться звездочеткой.

Брат встал и допил свой стакан. Я поступил так же, ощущая, как густое сладкое пойло скользнуло в мои кишки. Валентайн расплылся в злокозненной ухмылке. На одно мгновение мужчина с мешками под глазами превратился в мальчишку в коротких штанишках.

– Ну, Тимоти, ты стал настоящей «медной звездой». – Втирает соль в раны, как всегда. – Такое рвение. Я же говорил тебе, а? Говорил. Намного лучше моих патрульных; за весь день они ни черта не нарыли. Пойдем к Шелковой. Я даже угощу тебя, если захочешь. За счет заведения.

Непросто описать Шелковую Марш, когда смотришь на нее. Совершенно не тот эффект. Так что я лучше расскажу, как она выглядела в одном из массивных венецианских зеркал в зале. Окруженная позолоченной ореховой мебелью, обитой темно-фиолетовым бархатом, освещенная хрустальной люстрой, искрящейся, как грани бриллианта.

На ней было простое, но безупречное платье из черного атласа, какие носят театральные куртизанки, и это навело меня на мысль, что она привыкла заниматься своими делами на третьем ярусе театра Бауэри. Вволю румян, искусно смешанных. Вокруг, как кусочек весны, пляшет аромат фиалок. Она стояла, положив белоснежную руку на край палисандрового пианино, а в другой руке держала бокал с шампанским. Глядя на нее, можно подумать, что она прекрасна. Но глядя на ее отражение, понимаешь – это не так. Не так, как Мерси, с ее двумя-тремя безупречными несовершенствами. У Шелковой Марш были светло-русые волосы, свободно собранные на затылке, и очень тонкие черты лица. Все очень женственное, хрупкое и мягкое, совсем не похоже на Мерси, и губы как воздушный поцелуй. Но в зеркале она выглядела учением о красоте, а не красавицей. Беспечные ореховые глаза с синими зрачками, рот улыбается в бесконечном усилии привлечь. Ничего надежного, прочного, лишь минутное удовольствие.

И в зеркале видно, что она совершенно лишена человеческого сопереживания. Эта тоненькая струнка, которая связывает людей со знакомыми и незнакомцами, перерезана. Я вспомнил, как побледнела Птичка.

«Она здесь, да? Она нашла меня?»

– Не знаю, льстит ли мне ваше неожиданное появление или расстраивает, поскольку, не зная о твоем приходе, я не освободила для тебя всю ночь, – сказала она моему брату.

Я практически насильно влил в Вала две пинты теплого кофе с коньяком, заставил засунуть голову под холодную воду из кротонской колонки и прикрепил к жилету медную звезду, когда он застегнул рубашку. Брат по-прежнему выглядел как лезвие зазубренного ножа, пальцы дергались наподобие раздавленного паука. Но несмотря на это, и даже несмотря на тело пожарного и мрачно-веселое розовощекое лицо уличного мальчишки, нечто заставляло обратить на него внимание даже в зале Шелковой Марш. Я задумался, что именно.

– Или ты не хочешь бесплатно провести со мной время? – жеманно добавила она.

Валентайн выглядит как обычно, решил я. Просто мне никогда не доводилось бывать в одной комнате с тем, кто влюблен в него. Незатейливо.

– Нас привело дело, а не удовольствие, моя дорогая туфелька, – бодро ответил Вал, когда она протянула нам бокалы с шампанским. – Помимо пожаров, я взялся за полицейскую работу, раз уж теперь есть за что браться. И Тим тоже.

– Я рада наконец-то познакомиться с братом Вала, – сказала она с расчетливой улыбкой. – Он часто о вас рассказывает.

Страшноватое замечание, лучше не отзываться.

– Так я зашел помочь, – продолжал Вал. – Давай, поболтай со мной. Что мы можем для тебя сделать?

Шелковая Марш, лицо ангела, склонила голову набок:

– Спасибо, но я тебя не понимаю.

– Твои звездочетки. Одного из них успокоили. Вот я и зашел помочь.

Очаровательный ротик приоткрылся, а потом скривился в тревоге.

– Ты хочешь сказать, что… о нет, это так ужасно. Все мои сестрички здесь, но сбежал Лиам, мальчик-слуга. Его кто-то нашел?

– Да, и когда мы отыщем человека, который нашел его первым, мы подвесим этого парня за шею, если ты меня понимаешь.

– Господи, – выдохнула она, хватаясь за руку Вала.

Плохой, слабый предлог коснуться моего брата, подумал я.

– Мы так боялись за него, но молились, чтобы он вернулся.

– А этот ваш… мальчик-слуга, – сказал я. – Когда он пропал?

– Должно быть, с неделю назад.

Теперь я знал: она играет с нами. Прошло всего двадцать четыре часа с тех пор, как я столкнулся с Птичкой на Элизабет-стрит, сегодня утром я услышал о найденном теле Лиама, опознал его и днем отправился в могильник. А значит, вчера Лиам был еще жив и находился в доме Шелковой Марш, поскольку фраза «они разрежут его на куски», несомненно, определяла будущее. Птичка Дейли, подумал я, не что иное, как дар Божий. Птичка Дейли, лгунья, которая указывала на правду, как стрелка компаса.

Мои размышления прервал явственный звук удара плетки о тело.

– Мадам Марш, в вашем заведении кого-то избивают? – спросил я со сталью в голосе.

– Да, – чуть покраснев, ответила она. – Но уверяю вас, мистер Сприггс заранее оплачивает такую услугу. С вашего разрешения, мистер Уайлд, я бы хотела покрыть расходы на похороны Лиама. Все будут безутешны, когда узнают о его смерти.

– Это был бы красивый жест, – улыбаясь, согласился Вал.

Только чудовищным усилием воли мне удалось не закатить глаза.

– Вы уверены, что ни одна из ваших прочих… сестричек… не пропала? – спросил я.

– А почему вы спрашиваете, мистер Уайлд?

– Мы беспокоимся за других людей поблизости, – просто ответил я.

– Люди все время ходят туда-сюда, будто здесь пожарное депо, – сказала она, примирительно пожав плечиком, явно в адрес Вала. – Но сегодня за ужином были все, если это вас убедит.

– В таком случае, мадам Марш, не могли бы мы взглянуть на ваш подвал?

– Подвал? Валентайн, три доллара хватит на простую церемонию? – спросила она, вытаскивая из красного бархатного кошелька несколько золотых долларов и вкладывая их в ладонь Вала. – Конечно, вы можете осмотреть мой подвал. Но зачем?

– Моя прихоть, – ответил я, пока Вал засовывал взятку себе в карман.

Мы спустились в подвал с масляной лампой. Как я и ожидал, там ничего не было. Хотя это ничего стоило изучить. Прямоугольное пространство с земляными стенами, прохладное и хорошо проветриваемое для подземного помещения, несколько коробок со всяким барахлом и жуткий портновский манекен в углу, на свету поблескивают воткнутые булавки. Все чисто. Слишком чисто для подвала – ни паутины, ни тараканов, а летом в каждом подвале есть тараканы. Если Лиам истек здесь кровью, и не в бочке, о чем говорила ночная рубашка Птички, никаких следов не осталось.

И тут я ухватил за хвост одну идею. Довольно красивую идею. Меня кольнуло возбуждение, острое, как змеиный укус.

– Очень мило с вашей стороны оплатить похороны Лиама, – обернувшись, небрежно сказал я. – Интересно, все ли ваши сестры так же… щедры, как и вы. Если так, я бы с удовольствием познакомился с ними.

– Ну и пыл, Тим, – одобрил Вал, вытаскивая из кармана половинку сигары. – Правильно, попробуй бархотку.

– Я рада признать, что все мы в этом доме щедро дарим свой пыл, – с понимающей улыбкой ответила Шелковая Марш. – Пойдемте, я отведу вас наверх. Кое-кто из моих девочек сегодня грустит в одиночестве.

Когда мы вернулись в салон, я уже допил шампанское, и хозяйка вновь наполнила все три бокала. Я развалился в кресле, расставив ноги, в манере, которую я сотни раз наблюдал у брата, и взглянул на него из-под шляпы. Вал закурил сигару, и запах табака, как призрак, пополз по комнате.

– Рози сегодня свободна, мистер Уайлд, и с удовольствием познакомится с вами поближе, – сказала Шелковая Марш, присев на ручку кресла моего брата.

– Знаете… – я прочистил горло. – Видите ли, я немного… привередливый. Мне не нравится быть с… опытными девушками. С теми, у которых уже были десятки мужчин. Я люблю показать девочке штучку-другую, немного развлечь ее. Сколько лет Рози?

Шелковая Марш моргнула, взъерошила Валу волосы.

– Ей восемнадцать, мистер Уайлд. Но Лили пятнадцать, если вы подождете ее полчаса.

– Я имел в виду немного не это, – с хитрецой заметил я.

Брат подмигнул мне из-за спины мадам Марш.

– Мой Тим – немного с бесинкой, – сказал он. – Но никому не вредит, и обходится он с ними по-честному. Даже нежничает. Однако, боюсь, ему подходят только девицы помладше – стоит розе распуститься, и всё, интерес утерян.

Дрожь сдержать трудно. Но я справился. Я не мог решить, врезать ли брату за такие непристойные слова или пожать ему руку за смекалку.

– О, – тихо промолвила мадам Марш. – Боюсь, мы не обслуживаем такие пристрастия.

– Какая досада, – вздохнул Валентайн. – Если бы Тиму нашлось занятие… ну, мне тоже нужно как-то провести время, верно?

«Злобный, порочный, опасный человек», – подумал я и встал, мысленно аплодируя брату.

Лицо Шелковой Марш смягчилось.

– Если подумать, здесь есть девочка, которая помогает мне с шитьем и починкой одежды.

– Грандиозно! Правда, знаешь, что Тим вправду любит? Когда он с маленькой мисс, для него нет ничего лучше, чем мальчик-птенчик рядышком. Показывает пискуну всякие способы, а то и дает ему поиграть. Твоего Лиама больше нет, и упокой его Господь, но, может, есть… ну, я не знаю… какой-нибудь мальчишка-конюх или еще что… Вот этот самый Тимоти Уайлд был бы в восторге, – сказал он, протягивая ей назад три золотые монеты.

Преодолевая тошноту, я улыбнулся моему отвратительному, развратному, жутко умному брату и прикусил язык.

– А ведь я думала, что во всем Нью-Йорке не найти так очаровательно развратного мужчину, как ваш брат, – нежно рассмеялась Шелковая Марш, немного откинувшись назад.

– Вы абсолютно правы, – сухо заверил ее я. – Я просто люблю немного порадовать птенчиков.

Заверив нас, что эти просьбы не доставят никому неудобств, Шелковая Марш встала и позвонила в два колокольчика. У мальчика-конюшенного, сказала она мне, своеобразные пристрастия. Немного странные. Но он хороший мальчик, и они все равно его любят. Она понимает, я не стану возражать против его чудачеств.

Через несколько минут по лестнице спустились двое детей. Девочка одиннадцати или двенадцати лет, с забранными назад каштановыми волосами, как у Птички, с припухшим со сна лицом, в такой же дорогой ночной рубашке – слава богу, без следов крови. Другим был тот самый тонкокостный ирландский мальчик, которого я предостерегал от кражи патоки незадолго до пожара, уничтожившего «Устричный погребок Ника», в похожей ночной рубашке и с накрашенными губами. При виде его у меня отпала челюсть, а легкие полыхнули огнем. Оба были явно под действием недавно принятой дозы лауданума.

– Просыпайтесь, дорогие мои. Нил, София, этому господину хотелось бы вас порадовать.

– Так оно и будет, – согласился Валентайн, поднимаясь на ноги; я тоже встал. – Вы хотите взять с собой что-нибудь сверху?

Напуганная София ничего не сказала. Нил – зоркий глаз птенчика безошибочно узнал меня, даже под повязкой и шляпой – покачал головой, его пальцы дрогнули, как коготки воробушка.

– У вас есть обувь? – добавил я.

Еще один испуганный взгляд, еще одно отрицание.

– Что это значит? – воскликнула мадам Марш. – Они живут здесь!

– Уже нет, – сказал я.

– Знаешь, дорогая моя курочка, – заметил Вал, – звездочетство-то незаконно. Я вот не знал. Я был неученым пожарным кроликом, едва очухался после встряски. Но они сказали, противозаконная штуковина. Трудно поверить, правда? В общем, эти двое сейчас уходят.

Черты Шелковой Марш, цветущую розу, разметало в разные стороны, растерзало ветром. Мелькнула ярость, за ней – тупая боль, когда она взглянула на моего брата, а после – вынужденное согласие. Я, в общем, не жестокий человек и не горжусь собственным злорадством. Но сейчас я был рад до глубины души.

– Может, вы хотите забрать еще что-нибудь, мистер Уайлд? Валентайн?

Она провела рукой по черному атласному лифу. Блестящее представление, и ни капли видимой ярости.

Валентайн щелкнул пальцами.

– Чуть не забыл! Шелковая, скоро комитет по сбору средств, а ты ведь всей душой радеешь за партию. Я заберу эти три доллара, с признательностью за твои хлопоты. И доброй тебе ночи, дорогая уточка.

Шелковая Марш протянула ему деньги. Она жгла взглядом широкую спину Валентайна, когда тот повернулся к выходу. Мне хотелось задержаться и еще раз спросить ее о пропавших птенчиках-мэб. Узнать, сможет ли она возразить, когда я прибью гвоздями ее ложь. Но тогда она поймет, что я знаю о Птичке. И когда я припомнил дрожащие губы девочки, упорство, с которым она отказывалась назвать имя Шелковой Марш, то передумал.

И я холодно коснулся своей широкополой шляпы и как можно скорее покинул этот отвратительный дом. Я опомнился уже на тротуаре, рядом с двумя босыми и почти одинаково одетыми птенчиками, мрачно ухмыляясь улыбкой безумца. Мой брат – изо рта торчит кусок сигары – подбоченился и философски покачал головой.

– Чертова грязнуха, – заметил он. – Я разочарован в честности населения Нью-Йорка. А ведь я практически содержал ее как божью коровку пару лет назад, догоняешь? И все это время, прямо у меня под носом… Правда, я пил… Ладно, Тим. Есть у меня к тебе один вопросик.

– Да?

– А что именно, – пожелал узнать Валентайн, тыча пальцами в двух птенчиков, которые с широко открытыми глазами стояли на улице в густой и влажной августовской ночи, – ты собираешься делать с этой парочкой?

Глава 10

Пусть каждый родитель, желающий, чтобы его дети получили обучение как человеческие существа, сердцем и духом укрепится в мысли остерегаться единого слова, которое иезуит может заронить в их уши.

Американское общество протестантов в защиту гражданских и религиозных свобод от посягательств папизма, 1843 год

В экипаже птенчики прижались друг к другу. Взгляд Софии непонимающе цеплялся за предметы, как будто она очень давно не выходила из дома. Может, она вообще никогда из него не выходила. А вот Нил прикрыл глаза. Краткое безумие свободы сменилось притупленной молчаливой досадой. Он стер с губ помаду, оставив на рукаве яркий, как рана, след.

– Когда ты попал в то место? – спросил я. – И как?

По обе стороны остренького носика, под веснушками, разлилась краска.

– Только две недели назад. Па каменщик, но он бросил это дело из-за выпивки. Она сказала, ее дом навроде театра, где люди в игры играют и едят всякие вкусности. А я ничо не жрал неделю, только пару яблок из свиного корыта. А потом она не дала мне уйти. Но она не все врала, – вызывающе закончил мальчик, пронзительный голосок дрогнул. – Правду тоже грила. Тушеная рыба была, и стейк хороший. А я думал, ты с баром управляешься, – добавил он; подозрительный, каким, вероятно, и останется до конца своих дней.

Я объяснил. И все это время думал, подходит ли человеку из «медных звезд» желание стиснуть руками стройную шею Шелковой Марш.

– Нил, София, мне нужно задать вам один важный вопрос.

Они молчали. Но Нил, так сказать, навострил уши, и даже София насторожилась сквозь туман лауданума.

– Боюсь, что вашего друга Лиама больше нет. Вы можете сказать, что с ним случилось?

– Он болел, – прошептала София.

– Да?

– Ну, вроде как в легких, – пояснил Нил. – Здорово болел. Сразу было видно, правда. Крепился он, да.

– Я дала служанке пару монет с моих денег и послала ее за клубникой. Он очень любил клубнику. Только лучше ему не стало, – безучастно сказала София.

– А с ним не случилось ничего странного? – спросил я.

– Странного? Ничо странного. Он просто ушел, – ответил Нил, София кивнула. – Скажите, откуда вы знаете про Лиама?

– Я подружился с Птичкой Дейли.

– Птичка Дейли, – улыбнулся Нил и присвистнул сквозь белые кривые зубы. – Симпатичная девчонка. И врет только так.

– Птичка умнее тебя, и она зашила платье моей кукле лучше меня, Нил Корриган, – отрезала София. – Она красивая, и врет тоже красиво. Ничего ты не понимаешь, ты там жил всего две недели. Я рада, что ее мать вернулась.

– Ее мать? – повторил я.

– Мать пришла и забрала ее. Так сказала мадам.

– Ну, это неправда. Но она выбралась, и я этому рад. Я рад, что вы трое выбрались. Ничего лучшего и не пожелать.

София, робко глядя в окно, кивнула. Нил до самого конца поездки молчал. Но сел чуть увереннее, а через две-три минуты немного придвинулся ко мне. Я счел это щедрым даром с его стороны. Большим, чем стоило надеяться.

А Птичка… она мне нравилась. Необычайно. И, несмотря на ее прежнее вранье, никто бы не поверил в существование человека в черном капюшоне, если бы не доказательство – двадцать вполне вещественных трупов.

Мы выбрались из экипажа перед собором Святого Патрика. Мне представлялось, что попасть внутрь после полуночи окажется непросто. Но мне не пришлось противостоять гигантским безликим камням и запертому входу, поскольку в окне коттеджа позади собора горел свет. Я постучал в скромную, но хорошо сработанную дверь домика отца Шихи, рядом стояли грязноногие птенчики. София, услышав приближение шагов, испуганно вскрикнула, как колокольчик дверного звонка.

Нил взял ее за руку.

– Не трясись, – сказал он властно, невзирая на ночную рубашку.

На отце Шихи, который открыл дверь, все еще был дневной костюм священника, лысая голова резко блестела при свете масляной лампы. Увидев, с кем я пришел и как они одеты, он глубоко вздохнул и распахнул дверь.

– Заходите.

Он усадил птенчиков за аккуратный квадратный стол и сходил в кладовку за хлебом и небольшим кругом сыра. Он разговаривал с нами и резал сыр. Я ждал, прислонившись к двери и скрестив руки, кровь слишком бурлила, и я пока не мог успокоиться. Отец Шихи очень мягко спросил, как их зовут, есть ли у них родители, о которых стоит говорить, и что случилось этим вечером. По большей части ему отвечал Нил, и я был рад видеть, что священник хочет заслужить его доверие, а уже потом разговаривать со мной. Не много было бы толку от его помощи, если бы дети сиганули в окно, как только он отвернется.

– Теперь ешьте, а я подберу вам пару вещей из церковной кладовой, – заключил он. – Мы с мистером Уайлдом сходим и принесем вам одежку получше. Нил, присмотришь, чтобы она поела, ладно?

– Присмотрю, отец, – ответил он.

Нил, подумал я, маленький мужчина, который любит работу. А вовсе не мальчик.

Снаружи было тепло и влажно, пахло грозой. Вскоре она дойдет до нас. Отец Шихи посмотрел на меня с откровенным интересом.

– Я был бы признателен, если бы вы рассказали, как вам удалось похитить собственность Шелковой Марш, ибо эта женщина – дьявол, а ваш брат – его лучший адвокат.

Он поманил меня к ближайшему входу в собор, держа в одной руке связку ключей, а в другой – лампу. Я желал поделиться с ним и рассказал, хотя никакой ловкостью тут и не пахло. Я пылал изнутри; мне хотелось помчаться сразу во все стороны, отращивая по пути сотни рук. Узнать мнение Мэтселла, выяснить, нашел ли Пист пуговицу, и если да, какого дьявола это значит, перестала ли Птичка смотреть на мир так, будто позади ее глаз прячутся одни пелены за другими. Рука отца Шихи замерла в груде пожертвованной одежды, когда я произнес слово «девятнадцать», но в остальном он держал свое удивление при себе.

– Хочу вам кое-что сказать, – медленно произнес он, складывая платьице и синие штаны. – Когда вам понадобится моя помощь, вы ее получите. А я боюсь, она вам понадобится. Это бочонок пороха в костре.

Мое лицо под повязкой дернулось и заболело, будто соглашаясь с ним.

– Да, но почему вы так говорите?

– Потому что, мистер Уайлд, боюсь, вас в любой момент могут отозвать с этого расследования.

Не то чтобы я боялся чего-то подобного, оно просто никогда не приходило мне в голову. Шее мигом стало жарко, будто воротник рубашки внезапно нагрелся. Я чувствовал себя оскорбленным, хоть священник и не собирался оскорблять меня.

– «Медные звезды» оставят просто так смерть двадцати птенчиков? Надеюсь, в нас больше железа. Хоть мы и не проверены временем.

Отец Шихи с решительным щелчком закрыл крышку сундука и, опершись о стол, наклонился ко мне.

– Не двадцать птенчиков. Двадцать птенчиков-католиков, которых никто не терял. До тех пор, пока это расследование можно завершить, и до тех пор, пока оно идет в соответствии с политикой демократов, вы будете человеком с серьезным и важным поручением. Но ни Джордж Вашингтон Мэтселл, ни Валентайн Уайлд не подвергнут юных «медных звезд» публичному унижению, равно как и демократы не станут заниматься неблагодарным делом.

– В тот день, когда мой брат и шеф Мэтселл отзовут меня от этого расследования, я увижу, как папа пожимает перед восторженной толпой руку президенту Полку, – с негодованием прорычал я; мой голос был грубым, будто после трубки дешевого табаку.

– Без обид, разумеется. А что касается Его Святейшества Григория Шестнадцатого, большинство жителей Готэма удивятся, когда узнают – он слишком занят борьбой с работорговлей, с железными дорогами и террористами в папской области, чтобы много размышлять об Америке, – сухо добавил он.

– Без обид, – с трудом ответил я. – Как вы собираетесь поступить с Нилом и Софией?

– Я пригляжу, чтобы им нашли новый дом, лучше прошлого, если Господь будет милостив, а прямо сейчас отведу их в Римско-католическую приютскую школу. Но предупреждаю вас: в нашем городе есть люди, для которых существует только один Бог, и Он – протестант. Скоро вы это и сами узнаете.

– Я уже знаю. Но вы тоже скоро узнаете, что в этом городе есть люди, которые беспокоятся о правах людей сильнее, чем о Боге.

– Вы считаете, это разные понятия? – лукаво спросил он.

Именно так я и считал. Но спорить на подобные темы со священником – пустая затея.

Снаружи, за освинцованными окнами, начиналась гроза, толстые капли смывали висящую в воздухе духоту. Такой дождь всегда недолог; он колотится о землю, а ты радуешься только потому, что его больше не нужно ждать. Похожее облегчение испытываешь после драки или поражения. По крайней мере, теперь я знаю, которое из них хуже.

Отец Шихи собрал одежду и взял позвякивающие ключи.

– Вам ответ не нужен, но вы не хотели меня обидеть. Мне нравятся практичные люди. Вы скоро увидите, я сам из таких, пусть и с воротничком. И вы тоже практичный, хоть и другого сорта – ни католик, ни протестант, ни нечестивец, я думаю. Будем молиться, чтобы вы не оказались единственным в своем роде; по моему опыту, ваш тип людей может принести много пользы Господу.

Я предполагал, что дни, последующие за нашим мрачным открытием, будут лихорадочными и изнурительными. И я был прав. Но, в конечном итоге, они немного значили, поскольку письмо пришло только двадцать шестого августа, а с ним и начались настоящие беды.

На следующее утро после того, как я привел Нила и Софию в Святого Патрика, двадцать третьего августа, «медных звезд» Шестого округа собрали в одном из залов заседаний Гробниц. Собрание вел Мэтселл. Большинству уже известны слухи, которые распространяются по полиции, как холера, сообщил он. За пределами населенной части города найдено девятнадцать тел детей. Часть тел зарыта около пяти лет назад, другие – совсем недавно. Все, похоже, не старше тринадцати, хотя тут можно гадать до посинения. Среди них есть и мальчики, и девочки. На всех телах, которые еще не разложились, отчетливо виден вырезанный крест. Все они, видимо, ирландцы и, несомненно, убиты. Это тайна, чернейшая из тайн в городе, где, как крысы, жиреют и процветают полуночные заговоры и скрытые откровения. И лучше бы ей оставаться тайной, сообщил нам Мэтселл, поскольку убийство ирландского парнишки по имени Лиам в Восьмом округе подхватили газеты, и сейчас о нем кричит во все горло каждый мальчишка-газетчик в городе. Я уже знал об этом, так как успел с утра пробежать «Геральд». Меня бросило в холодный пот, когда я представил, как они пляшут вокруг новости о захоронении порезанных тел, кричат о ней и выдумывают разные догадки.

– Мэб, которая первой нашла тело, ходила из газеты в газету и продавала свой рассказ, – завершил речь шеф Мэтселл. – И если я застану кого-нибудь из вас за тем же занятием, этот человек пожалеет, что он не шлюха. Поскольку когда я с ним покончу, от шлюхи его будет не отличить.

К тому времени, когда Джордж Вашингтон Мэтселл вышел, в зале сгустилась задумчивость. Немцы были потрясены, но спокойны. Американские кролики тихо перешептывались. Ирландцы, черные и рыжие, внезапно стали более ирландскими; внутреннее напряжение прорывалось в их жестких взглядах и напряженных лицах, как перед дракой.

– Вы нашли какие-нибудь пуговицы? – спросил я мистера Писта, когда толпа рассеялась.

Тот сидел в углу, как моллюск – в трещине камня.

– Мистер Уайлд, мистер Уайлд, – сказал он, пожимая мне руку и смиренно втягивая высохшие щеки. – Я ничего не нашел. Следы там отыскать не проще, чем кровь на морковке. Но я найду что-нибудь для нашего начальника, мистер Уайлд, будь то нитка или обломок лопаты. Попомните мои слова. Найду – или умру.

Мистер Пист был комичен. Но как бы смехотворно он ни выражался, его слова в точности следовали моим мыслям. Может, мы оба сошли с ума, пришло мне в голову, когда я вышел из Гробниц и отправился домой, взглянуть на Птичку. Не самая практичная цель, но это нужно сделать. Я все равно сейчас не мог рассуждать здраво. С тех пор, как мы нашли захоронение, Птичке нездоровилось намного убедительнее.

Миссис Боэм вырезала на буханках симпатичные загогулины, от жара печей синее хлопковое платье прилипло к маленькой, но трепещущей, как колибри, груди. Уголки рта по-прежнему смотрели в пол.

– Есть изменения? – спросил я, ставя на стол головку белого сахара, завернутую в сиреневую бумагу.

Искупительная жертва, дабы закончить войну.

– Данке, – удивленно сказала она. – Нет.

Сегодня утром, прямо перед моим уходом, мы пережили происшествие с хлебным крюком[22], который Птичка заметила в руках миссис Боэм. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так кричал. Ее крик разглаживал все звуки, стирал их собой. Было разбито еще несколько горшков, и вновь в этом обвинили руку. А потом Птичка тихо отвернулась, и стало еще хуже.

– Может, вы с ней поговорите?

– Попробую.

Я повернулся к лестнице.

– Хорошо. А потом, если она все еще будет молчать, я попробую еще раз.

– А как поживают «Свет и тени улиц Нью-Йорка»? – насмешливо добавил я через плечо.

Скалка замерла в воздухе.

– Не беспокойтесь, я сам их читаю, – заверил я миссис Боэм. – Мне больше всего нравится та, где убийца прячет тело в витрине Американского музея Барнума. Это роскошно.

Ее губы приоткрылись, и она рискнула бросить на меня лукавый взгляд из-под еле заметных ресниц.

– Может, приехавший граф соблазнил судомойку, может, нет. Если бы я читала такие вещи, я бы знала.

– Издеваетесь, – ухмыльнулся я и пошел по ступенькам.

Я заглянул в спальню миссис Боэм. Но Птички, которая обычно сидела так тихо, что можно было расслышать токи озерной воды под слоем льда, там не было. Я поспешил в свою комнату, беспокоясь, не вылетела ли она в окно, так же быстро и беззвучно, как врезалась в мои колени.

Но нет. Птичка лежала на животе в своей длинной английской блузке и мальчишеских штанах, держа в руке кусок угля. Она сняла со стены один из моих задумчивых паромных набросков и что-то подрисовывала. Змеиные силуэты, угрожающие судну из-под воды, ястреб на дереве. Либо ястреб поймал себе ужин, либо еще одна змея прокладывала себе путь по его пищеводу. Когда я вошел, девочка взглянула на меня. Повинная в новом истолковании моего искусства.

Я взял другой кусок угля и сказал, заштриховывая кривые когти ястреба:

– Мне скоро нужно будет уйти.

Птичка кивнула, ее ссутулившаяся спина уже не так походила на черепаший панцирь. Мы немного помолчали. Я пока не собирался упоминать о побеге ее друзей, не желая произносить имя – Шелковая Марш. Птичка узнает об их приключениях, как только перестанет думать о тех трупах.

– А как выглядит твое лицо, все целиком? – неожиданно спросила она.

На секунду я обратился в стекло. Хрупкое, как призма.

Но потом я снял шляпу и подумал: «Лучше так, чем ждать, когда повязку сорвет Вал в пьяном приступе злобы».

И лучше, чем делать это в одиночку. Наверное.

– Может, сама посмотришь? – предложил я. – Честно говоря, я и не знаю. Мне это нелегко.

Птичка перекатилась на колени. Я тоже сидел на полу, и ей не пришлось далеко тянуться, чтобы снять с моего лица повязку и кусок промасленной марли. Она выронила тряпки на пол.

А потом выскочила из комнаты.

Сквозь меня промчалась волна странной тошноты, всепоглощающий страх, с которым невозможно справиться, даже если ты считаешь себя мужчиной. Но тут Птичка примчалась обратно. В руке она держала зеркальце, взятое из спальни миссис Боэм.

– Вы выглядите как настоящий брызгальный мертвый кролик, мистер Уайлд. Заправский буян. С таким никто не полезет спорить, – сказала она, поднимая зеркальце.

И я взглянул на себя.

Новая кожа от правого глаза до линии волос была… странной. Жутковатого ярко-красного цвета, с какими-то впадинками и бугорками, кожа ящерицы, а не человека. Но девочка права. Такое уродство притягивает взгляд. Раньше у меня было тело драчуна и лицо, которое еле-еле дотягивало до привлекательного. По крайней мере, по-юношески здоровое. Теперь я стал дикарем, злодеем, который пойдет на что угодно, рискнет жизнью ради знакомства или коробки сигар.

Это лицо не годится для бармена. Зато неплохо подходит «медной звезде».

– Может, вернуть повязку на место, чтобы не пугать врагов? – пошутил я.

– Ага, – ответила она, чуть улыбнувшись. – Но пугаться будут только враги, мне так кажется. Если вы не сердитесь на человека, он не испугается.

В эту минуту я был ей настолько благодарен, что даже не мог подобрать подходящих слов. Я просто их не нашел.

– Мне пора вернуться к работе.

Птичка потянулась за повязкой, но вдруг испуганно вздрогнула. Она подняла повязку, чтобы я посмотрел. По всей длине тряпки бежали следы ее пальцев, серые на сером мазки угольной пыли.

– Простите. Я только хотела посмотреть.

– Не бери в голову.

Знаю я о своем уродстве или не знаю, шрамы все равно никуда не денутся, поэтому я заново повязал ленту, пнул промасленную тряпку в угол и встал.

– Если бы ты не спросила, даже не знаю, когда бы я сам ее снял.

Мне хотелось бы сказать, что последующий день был, по крайней мере, удовлетворительным. Однако он был отвратительным. Я сидел в Гробницах, стиснув зубы, и выводил:

Отчет полицейского Т. Уайлда, Округ 6, Район 1, звезда номер 107. По подозрению о незаконном захоронении, сообщенному некоей Птичкой Дейли, бывшей жиличкой борделя мадам Шелковой Марш, дом 34 по Грин-стрит, я сопроводил шефа Мэтселла и мистера Писта на угол 30-й улицы и Девятой авеню.

Я ненавидел лить чернила с того дня, когда мне пришлось писать о Айдане Рафферти. А две ночи спустя, проведя два паршивых дня в разговорах, похоже, с каждым жителем этого города, я написал:

Отчет полицейского Т. Уайлда, Округ 6, Район 1, звезда номер 107. Были опрошены различные торговцы и мастеровые (бакалейщик, торговец домашней птицей, закройщик, швея, торговец углем, торговец спиртным, кучер, горничная, разнорабочий), связанные с деятельностью заведения мадам Марш, но безрезультатно. Помимо основной деятельности заведения, не отмечено ничего подозрительного. Опросы малочисленных жителей поблизости от найденного захоронения сообщают только о непримечательном движении.

Опознание найденных тел сочтено невозможным. Опросы ирландских «медных звезд» и их окружения не показали каких-либо следов злонамеренных волнений. Учитывая важность дела и в отсутствие иных способов, после получения разрешения от шефа Мэтселла подробно обсудил дело с некоей мисс Мерси Андерхилл, занимающейся благотворительностью среди католиков. Узнав о массовом захоронении, мисс Андерхилл сообщила, что ей неизвестно о каких-либо розысках пропавших детей, но предложила в строжайшей тайне переговорить со своим отцом, преподобным Томасом Андерхилллом, и отцом Коннором Шихи, в надежде, что их независимая и обширная деятельность поможет отыскать какие-либо улики. После получения разрешения от шефа Мэтселла она привела план в действие. Однако никаких дополнительных сведений получить не удалось.

Должны ли мы предполагать, что эти дети были принесены в жертву незамеченными? Заслуживает ли такое предположение доверия? Возможно ли такое?

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не дописать:

И что мне теперь делать?

На следующее утро, двадцать шестого августа, я спустился вниз и уселся за чистый стол миссис Боэм. Она часто разносила хлеб, поэтому я не беспокоился. Теперь, когда мне была поручена конкретная задача расследовать массовое захоронение, я вставал в семь и допоздна опрашивал народ, вовсе не жаждущий отвечать на вопросы. Птичка, которая наконец-то стала спокойно спать, дрыхла как чемпион, борющийся за титул.

Так что тем утром меня встретило только письмо, которое миссис Боэм положила рядом с моим номером «Геральд» и хлебцем, который я всегда брал по утрам. Я быстро пробежал газетные заголовки, но не нашел ни слова о массовом захоронении. На конверте значилось: «Мистеру Тимоти Уайлду, Медной звезде, пекарня на Элизабет-стрит». Я взял конверт и открыл его.

Мистер Уайлд,

Есть совокупность граждан, которые считают будто образовывать ирландцев все равно как свиней учить, патаму они не лучше белых негров и учить их нечего. Есть один ирландец несогласный и смотрите теперь я делаю Божью работу и выучин, чтобы написать вам это Письмо.

Папписты слишком долго страдали от сапога протестантов. Но у нас есть слабость и я знаю ее. Дети Шлюхи мерзасть перед Троицей и их нужно выжичь. Вена ирландцев, грех ирландцев и только Ирландец может очистить нашу грязь перед Богом. Наш благословенный Папа призывает для скорого мщения против Них только когда мы очистимся мы будем достойны заевить свое и придать Нью-Йорк в руки святой Римской Церкви. Потому я отметил мертвых спрятаных на севере знаком Креста. они не заслуживают иного и знайте, что мне завещано дело.

Длань Господня в Готэме

Справедливости ради нужно сказать, что я не был так потрясен… ну, уже три дня.

Самое нелепое письмо из всех, которые я когда-либо видел.

Неужели автор этого абсурда и вправду ожидал, что я проглочу написанные одним человеком «все равно как свиней учить», а потом хладнокровно выведенное «Папписты слишком долго страдали от сапога протестантов»? Бармены знают, как обычно говорят люди, а на такую причудливую болтовню не способен даже безумец. Неужели этот первостатейный кретин думает, будто я поверю в ирландца, убивающего птенчиков-мэб ради политической неразберихи? Он считает, что я верю, будто папа дышит огнем и каждый год восстанавливает испанскую инквизицию? Кто, кроме какого-нибудь хвастливого засранца, станет подписывать письмо «Длань Господня в Готэме» и ждать, что я, урожденный американец, испугаюсь ирландского ботинка на своей шее?

Все это оставляло мне два вопроса, и я побарабанил по письму, лежащему на столе рядом с остывающей чашкой кофе.

Первый: откуда этот проклятый тупой баран узнал о телах? И второй: какого черта он послал это несчастное письмо мне? Спустя три секунды до меня дошло: его мог послать любой из «медных звезд». И если речь идет о редком звере – полицейском-нативисте, – то, не сомневался я, его шкура так или иначе достанется Мэтселлу. Но его мог написать и не полицейский, и я перешел ко второй части головоломки. Она, конечно, была проще. Я еще раз пробежал послание и всего через четыре секунды понял, кому обязан своим адресом на конверте. Я должен был доставить это послание Демократической партии.

– Будь ты проклят, Валентайн Уайлд, – вслух сказал я, засовывая мерзкую бумажку в карман сюртука, и выскочил за дверь.

Глава 11

Какой бы момент за последние 150 лет не считать вступлением в силу папизма, он равно доказывает, что папа – Антихрист, о котором говорили Даниил и Иоанн, поскольку весь этот расцвет согласуется с пророческими описаниями, и ничто иное, называемое Антихристом, к ним не подходит.

Американское общество протестантов в защиту гражданских и религиозных свобод от посягательств папизма, 1843 год

Я наполовину ожидал от него… я не ожидал ничего хорошего. Но вот каким я нашел Вала, когда ворвался в его комнату на Спринг-стрит. Он был раздет до белья, а компанию ему на этот раз составляла потрясающая ирландская девица, ее рыжие волосы разметались по белой подушке (само собой, она была совсем раздета, и кожа белая, как собачьи клыки), а рядом с ними лежали много интересных предметов. Три трубки разной формы. Мешочек, похоже, с сушеными грибами. Маленькая коричневая бутылочка с этикеткой «Настойка морфина». Непочатая бутылка виски. Ветчина, пол-окорока.

– Вал, – сказал я, не сильно беспокоясь о его гневе, – избавься от курицы.

– И не подумаю. Еще чего, – вяло пробормотал Вал.

От следующих десяти минут толку было немного. Но довольно скоро мне удалось выставить звездочетку за дверь и вручить брату кофе. Теперь Вал пил его, медленно. Он с трудом удерживал чашку. Я бы даже пожалел его, сидящего в исподнем и старающегося не срубить желудок на пол, не будь эта картина следствием его собственного выбора.

– Я получил письмо, – недружелюбно сказал я.

– И чего?

– Оно не мне. Оно тебе.

– С чего это мне? – Он неопрятно раскашлялся. – Разве виновник не написал Тимоти Вэ а эл…

– Здорово, что ты еще можешь произнести по буквам собственную фамилию. Ты сможешь прочитать письмо или лучше мне прочесть его вслух?

– Валяй ты. И побыстрее. Раньше закончишь – раньше отвалишь.

Я прочитал. Брат заинтересовался где-то поблизости от неверно написанного слова «Папписты». Когда я закончил, он прижал пальцами мешки под глазами и протянул правую руку:

– Дай сюда, мозговитый полицейский.

Я протянул бумагу. Валентайн поднял письмо к свету из окна. Потом опустил и достал из кармана сюртука, висящего на спинке стула, коробку люциферов, зажег одну спичку об ноготь и уверенно поднес ее к бумаге.

– Прекрати, – ахнул я и потянулся за письмом.

Вал, к моему беспредельному удивлению, отдернул руку и встал. Такого я не ожидал, и теперь, когда письмо догорало над его головой, дергаться без толку. Иногда мне удавалось опередить брата, особенно если предыдущим вечером он здорово набрался. Иногда. Но он был не только выше, но и быстрее. Я снова почувствовал себя шестилетним. Валу двенадцать, и он собирается вышибить у безобидной полосатой змейки мозги о бревно. Змейка не пережила того приключения.

– Почему? – спросил Валентайн, следя за бегущими язычками пламени; меня всегда подташнивало от его восхищения огнем. – Нам от него нет ничего хорошего, Тим.

Следя, как волокна обращаются в пепел, я попробовал иную тактику:

– Но разве это не доказательство?

– Возможно, – весело признал он. – Только ты хотел сказать, было доказательством. Теперь это зола.

– Ты не веришь, что его мог написать убийца?

– Эту чушь? Нет. А ты?

– Может, и нет, – зарычал я, – но как мы теперь узнаем, кто его написал?

Бумага уже исчезла, остались только шелковистые ленточки пепла на волосах Вала. Скорее всего, он немного обжог большой палец, но не подал вида.

– Какая разница, кто его написал? – поинтересовался Вал.

– Кем бы он ни был, он знал о мертвых птенчиках!

– Ага, – улыбнулся брат.

Мошенник уже полностью пришел в себя. Даже я не мог не восхититься таким подвигом.

– Мне нравится, что ты думаешь, это может быть кто-то иной, кроме крыс-вигов из «медных звезд», а у нас таких шесть или семь, или какого-нибудь съехавшего с катушек парня со звездой. Пытается поднять толпу против ирландцев, поскольку каждый сынок ирландской матери симпатизирует демократам. Мне это очень нравится. Почти как твоя идея, что если долго-долго пялиться в письмо, можно выяснить, кто его написал. Богатая мысль. Но стоит этому письму увидеть свет, и у Партии будет война на руках. Каждый полуголодный Пэдди, стоит ему сойти на берег, становится верным демократом, как только узнает, кто его друзья, кто подставит ему плечо. И хорошим же я буду другом ирландцам, если виги увидят эту дрянь – нас сразу заклеймят ненастоящими американцами и втянут в скандал. И тогда не успеешь опомниться, а нас уже отзовут.

– И не дай Бог, чтобы Партия пострадала, – насмешливо сказал я.

– Благослови твои губы, так и есть, – ухмыльнулся он. – Спасибо, Тим, что принес мне этот обрывок поношений, ты прямо как альманах, и спасибо за кофе. Очень благородно. А если ты будешь любезен и уберешься прямо сейчас, я полюблю тебя еще сильнее.

Я вышел из дома Вала, с трудом перевел дыхание и, встав у коновязи на Спринг-стрит, не представляя, как быть и что делать, принялся обдумывать варианты.

Я мог ворваться в бордель мадам Марш и громко потребовать объяснений, какого черта тут происходит, под угрозой тюремного заключения или чего-нибудь худшего. Она либо сдастся, либо подсунет мне что-нибудь. И во втором случае человек в черном капюшоне будет предупрежден. Он, если вообще существует, исчезнет безнаказанным. Я мог пойти пялиться, как идиот, на кости, которые мы сложили в запертой комнате в Гробницах, и думать, кем же они были. Я мог изводить несчастную девочку с серыми глазами, добиваясь от нее сведений, которых, как она сама сказала, не имеет. Я мог напиться. Или найти что-нибудь покрепче, если хочу походить на своего брата еще сильнее.

В конце концов, я дал слабину. В прискорбном состоянии духа я направился к дому Андерхиллов. Может, я был дураком, которому хотелось на мгновение увидеть нечто прекрасное и только потом признать: я не в силах отомстить за убитых детей. Но я, честное слово, сказал себе, что надеюсь на хороший совет.

Впервые мы с Валом встретились с Андерхиллами, когда он подобрал редкостное сочетание всякой отравы, и мне показалось, он уже не дышит. Мы жили тогда на Сидар-стрит, в глухой комнате, похожей на хлебницу, с одной маленькой плитой и двумя матрацами. Однажды вечером я пришел домой – мне было четырнадцать, а Валу – двадцать один – и обнаружил, что мой брат сильно напоминает собственную мраморную статую. Я попытался разбудить его, а потом, обезумев от испуга, выскочил из дома. И первым намеком на помощь, который я отыскал, оказались освещенные окна домика священника, пристроенного к церкви на углу Пайн. Когда я постучал в дверь, ее открыл озадаченный и серьезный мужчина в рубашке. У огня быстро шила бледная женщина, а незабываемая черноволосая девочка читала книгу, лежа на плетеном ковре.

Есть церковники, которые только языком хорошо болтают, но Томас Андерхилл знал, как пользоваться горячей водой, нюхательной солью, бренди, нашатырем и здравым смыслом, и в тот вечер ему пригодился весь набор. Когда он выходил из нашей комнаты, то бросил на меня самый добрый из возможных взглядов: в нем не было ни капли жалости. На следующее утро, узнав всю историю, Вал отправился прямиком в дом Андерхиллов и поговорил с преподобным. Наверное, это была лучшая речь всех времен и народов, поскольку нас пригласили на чай и я обнаружил, что сижу напротив Мерси Андерхилл и восхищенно наблюдаю, как она дует на свой дарджилинг. Потом Вал преподнес миссис Андерхилл букет из диких ромашек, извиняясь за доставленные хлопоты.

Что касается меня, он где-то украл бифштекс, поскольку, видит Бог, мы не могли позволить себе его купить, и тем вечером потрясающе приготовил его на нашей маленькой плите. Не сказав ни слова о прошлой ночи, ни извинений, ни благодарности. Я был почти тронут.

И вот, после того едва не окончившегося трагически происшествия, я ходил смотреть, как растет Мерси. Каждую свободную секунду она писала стихи, рассказы и одноактные пьесы, мы с Валом и преподобным каждую весну красили цветочные ящики на доме священника желтым, а Оливия Андерхилл, пока она еще была жива, пекла лучшие пироги, которые я когда-либо ел. Сотни раз после очередного бала пожарных мы сидели за их обеденным столом – Вал, раскрасневшийся под воротником от джина, и я, тоже весь красный, но совсем по другой причине.

Я прошел всю дорогу в дурном настроении, рассчитывая, по меньшей мере, отвлечься на дегустацию горького шоколада, темного, ароматного и неотразимого. Единственная служанка Андерхиллов, Анна, бледная худенькая девушка из бедной британской семьи, с улыбкой открыла мне дверь. Потом нахмурилась, явно желая узнать, почему четверть моего лица спрятана от дневного света. Но сразу сказала, что Мерси занимается ужасным случаем цинги где-то в Ист-Ривер, там целая семья живет исключительно на вчерашней рыбе и засохшем хлебе, а преподобный сейчас в гостиной.

Это немного походило на возвращение домой. Бесчисленные книжные полки – я прочитал большую часть этих книг, дожидаясь, пока покажется Мерси, – часы со зловещим полумесяцем, мягкое сиденье у окна, из которого виднелась зелень и подвязанные к колышкам помидоры. Но я не ожидал такого выражения лица преподобного, когда вошел в гостиную со шляпой в руке. Обычно преподобный был бодрым человеком. Он относился к событиям, как к сюрпризам, даже если они на самом деле его не удивляли, просто чтобы скрасить настроение вам и себе. Но сейчас его лицо выглядело как плохо сделанная статуя. Части плохо сочетались, печальные голубые глаза не подходили к привычной оптимистичной улыбке. И смотрели они в пустоту, хотя рядом с преподобным лежали какие-то бумаги.

– Мистер Уайлд, – любезно сказал преподобный.

Но его лицо острой проволокой стягивало напряжение. И я знал, в чем дело. Даже не послужи я напоминанием, он все равно продолжал видеть Айдана Рафферти. Во сне, в бездумные секунды, когда добавлял в чашку сливки, между строк утомительной книги. Не важно, чему он был свидетелем в своей непростой жизни, этот зловещий красный след на белой шейке, побагровевшие пальчики – они оставили в нем зарубку. Однако разделить эту картину с другим человеком, не говоря, просто глядя на мертвого младенца, – совсем иной вид унижения. Я ощущал это не менее болезненно, чем он. Может, мне не следовало приходить.

– Я не могу остаться. Вы заняты, и…

– Я не занят, – нежно улыбнулся он и отодвинул от себя документы. – И надеюсь, вы согласитесь, даже будь я занят, мне хотелось бы узнать, как вы поживаете.

Повинуясь его жесту, я уселся напротив. Он уже направлялся к буфету, налить нам два скромных стаканчика хереса. В отличие от многих протестантов, преподобный не трезвенник. Он верит, что люди должны быть в силах контролировать себя, все люди, и верит так, будто оно где-то записано. Может, это и правда. Думаю, он держит в доме спиртное, чтобы доказать себе – он способен ограничиться одной порцией. Капля сорвалась с горлышка бутылки на сервант; и преподобный достал носовой платок, трижды провел им по пятну, потом сложил и убрал в карман. Беспощадно эффективный.

– Я наблюдал, как вы двое растете, живете совсем рядом с нами и так хорошо о себе заботитесь… вы должны понимать, что вызываете мой неизменный интерес, – продолжал преподобный, протягивая мне стакан.

– А теперь Вал – капитан, – сухо сказал я.

Я пожалел об этих словах в ту же секунду, когда они сорвались с языка. Мысленно я могу бранить Валентайна как хочу, но не собираюсь отрекаться от него публично.

– Да, ваш брат всегда плясал по тонкой нити между успехом и отчаянием, но мы знаем, почему.

Я ничего не ответил. Конечно, наш дом сгорел, и родители сгорели вместе с ним, и да, я видел их останки, и да, память об этом живет во мне. Тем не менее, я не видел необходимости в том, чтобы посвятить себя всем видам нарушения общественного порядка по алфавиту, а дойдя до конца, пойти по второму кругу; так почему же этим занят мой брат?

Конечно, Валентайн к тому времени уже бегал с отъявленными хулиганами. Он был на полпути к дебоширству, «одалживал» лошадей из конюшен и скакал на них галопом до Гарлема и обратно, уговаривал меня, что мороженое мне не повредит, если согреть его в печи, а потом ржал, когда оно растекалось в лужу. Называл масло коровьей смазкой, а шестипенсовик – дубильщиком. Получал взбучку за то, что забрасывал прихожан тухлыми яйцами, а на следующий день учил меня курить сигары. Но когда наши родители ушли, ушел и он. О, он нашел нам квартиру и выучился готовить. Спору нет. Но потом он каждый вечер стал приходить домой в крови и нализавшись джина после очередной бандитской потасовки или бешеный и покрытый золой после пожара. Пропахший дымом, от которого у меня екало сердце. И я ненавидел его за это. Я понимал, он отдаляется от меня. Отдаляется нарочно. А потом у меня не осталось ничего.

«Как простить человека, который обходится с единственным оставшимся у него членом семьи как с общественной свалкой?» – спрашивал я себя.

– Мистер Уайлд, простите, если я позволил себе лишнее, – мягко сказал преподобный Андерхилл. – Но это гнусное убийство, о котором мне вчера вечером рассказала Мерси… вы уже что-нибудь выяснили?

«Он зовет ее Мерси», – от нечего делать думал я, ковыряясь в ране. Но я был ему признателен. Мне требовался слушатель, причем тот, которому я доверяю.

– Вы могли бы поверить в существование ирландского безумца, действующего во имя папы? – вздохнул я.

Преподобный сцепил пальцы.

– А почему вы спрашиваете?

– Я слышал такое предположение. Но мне трудно в это поверить. Мне нужно… профессиональное заключение.

Преподобный Андерхилл откинулся назад и задумчиво склонил голову. Там, где Мерси отвечала на вопрос вопросом, преподобный отвечал рассказом. Притчами, видимо, вследствие его работы. Так он и поступил, опершись на локоть и пристроив херес на подлокотник кресла.

– Когда Оливия была жива, – медленно произнес он, – она изо всех сил старалась убедить меня, что приверженность католицизму не свидетельствует о низком интеллекте или морали. Вы помните разгар Паники, когда люди в прямом смысле голодали на улицах, и мы находили их в конюшнях или рядом с фруктовыми тележками, замерзшими насмерть? И что многие из них были ирландцами?

Я кивнул. Я занимался баром, и Вал хорошо устроился со своими пожарами и политическими назначениями, но это было жестокое время. Такое невозможно забыть. И не только ирландцы. Бывшие банкиры выбрасывались из окон, предпочтя смерть последствиям неисполненных обязательств. Я достаточно насмотрелся на холеру и не считал их решение ни трусостью, ни храбростью. Оно было просто рациональным.

– Оливия думала, что бедные ирландцы вполне соответствуют библейскому определению «малых сих». И потому заботилась о них и кормила, как собственных детей, будь то законопослушные граждане или преступники, и даже отъявленные бандиты вроде «Керрионов», «Сорока разбойников», «Пивных уродов» или «Фалд». И когда она подхватила холеру в одном из этих притонов, я спрашивал себя пред Господом, почему меня никогда не убеждали ее аргументы, такие сострадательные и проникнутые добротой. Почему я настаивал, что благотворительность должна идти вместе с покаянием и исправлением. И спустя много месяцев Господь даровал мне ответ, дал мне понять, в чем ошибалась Оливия.

Он наклонился вперед и поставил стакан на стол.

– Мы не миримся в своей стране с грехом убийства. Или лжи. Или воровства. Но мы позволяем процветать ереси – величайшему из грехов. В их религии папе римскому поклоняются, как Богу, грехи человеческие искупаются не покаянием, а ритуалом, и какие там процветают злоупотребления? Какие зверства могут скрываться за закрытыми дверями, когда вся их церковь отчитывается перед человеком, а не Богом? Мистер Уайлд, вы повидали ирландцев. Их воля истощена верой в то, что они могут достичь спасения только посредством смертного человека. Они пьют, они болеют, они распущены, и почему? Только потому, что их собственная религия крадет у них Бога. Я больше не забочусь о людях, которые не готовы отказаться от Римской Церкви, опасаясь за собственную душу и не желая потакать богохульству. Оливия, упокой ее Господь, была слишком щедра духом, чтобы разглядеть собственную ошибку, прежде чем ее поразила проклятая зараза, – горестно закончил он. – Но я молюсь за ирландцев, мистер Уайлд, молюсь за их просветление и прощение Господне. Я каждый день молюсь за их души.

А я думал об Элайзе Рафферти, о крысах, с которыми она делила постель, и ее первом преступлении – она хотела сливок для младенца, но не желала отречься от папы, – и внезапно почувствовал себя ужасно уставшим. Если молитвы преподобного и помогли ей, я этого не заметил.

– Но можете ли вы поверить, что за этим преступлением стоит безумный католик, оставляющий след из вырезанных крестов? – мягко спросил я.

– Один из тех, кто воспитан священниками, возможно, того сорта, что прячут разврат под святыми одеждами? Мистер Уайлд, ваше предположение кажется мне вполне допустимым. Оно меня даже не удивляет.

Луноликие часы болезненно тикали в моей голове, добиваясь до черты, за которой нет возврата. В таком огромном городе вроде бы глупо чувствовать, будто вскоре случится что-то плохое, поскольку оно и так непременно случится. Но казалось, искажается даже свет, падавший на дубовый стол и обшитый тесьмой ковер. Может, гроза наконец-то уходит и оставляет нас одних, разбираться друг с другом, как нам захочется. И чаще всего довольно диким образом.

– Мисс Андерхилл навещает католиков, – неопределенно заметил я.

– Да, против моей воли, хотя вряд ли я могу категорически запретить ей подражать покойной матери. Но только благотворительность, никакой медицины.

Когда до меня дошло, что он сейчас сказал, у меня перехватило дыхание. Потом я кивнул, благодарный любому предлогу скрыть свои мысли.

Он не знал.

Преподобный никогда не сопровождал Мерси в ее походах, а она, вероятно, создавала впечатление, что ограничивается раздачей хороших ниток и растительного масла. А поскольку он служил только перед протестантами, до него не доходили слухи. Перед моим мысленным взором мелькнула Мерси, меняющая пожелтевшие тифозные простыни, когда мне случилось проводить ее в район восточных доков, и я подавил всплеск беспокойства. В тот день, когда я застал их спорящими, речь шла о посещении католиков, а не об уходе за больными.

– Я скорее предпочту, чтобы она заботилась о рабской яме в Южной Каролине, нежели о тех рабских ямах человеческого разума, на которых она настаивает. – Он неуклюже дернул рукой, странный жест для такого ловкого человека. – Это меняет ее, и я не вполне понимаю, как именно.

Я следовал за его мыслью до конца предложения, но обнаружил последнюю страницу пустой. Конечно, Мерси была невероятным сочетанием характеров своих родителей – масло с водой, смесь решимости и прихотей, и это делало ее восхитительной, хотя и непредсказуемой. Она всегда была самой своеобразной личностью из всех, мне известных, и потому она не могла измениться, ведь правда? В Мерси уже крылись тысячи граней, которые я не в силах охватить. Она могла только еще глубже стать собой.

– А я лишь старею и становлюсь сентиментальным, – легко добавил преподобный, когда я ничего не ответил. – И да хранит ее в таких местах Господь.

Я не мог не одобрить подобную сентиментальность. Когда я встал, собираясь уходить, мне в голову пришла одна мысль.

– Преподобный, если вы не против моего вопроса… Если вы испытываете такие чувства к богохульству, почему вы столь терпимы к моему брату?

Андерхилл мимолетно улыбнулся.

– Видите эти полки? – спросил он, обводя рукой книги. – Отдых и развлечение моей дочери. Вы же и сами читали некоторые из них?

– Да, – растерянно сказал я. – Довольно много.

– Ну, когда вы не смотрели в книги, этим занимался ваш брат. И если в человеческом роде следует восхищаться независимостью ума, ваш брат определенно достоин одобрения.

Он встал и сложил документы в аккуратную стопку.

– Всего наилучшего вам, мистер Уайлд, и пожалуйста – я бы хотел быть в курсе ваших успехов, насколько вы вправе о них рассказывать.

Озадаченно хмуря брови, я вышел из дома и осознал: я вновь вернулся к своему сухому, как Сахара, перечню возможностей. И вариант напиться в дым перескочил на позицию два. Но когда я прикрыл за собой дверь, то заметил Мерси.

Она бежала. Я уже давно не видел, чтобы она бегала, а сейчас Мерси неслась по улице, черные волосы бунтовали против кружевного чепчика, голые плечи качались над широким воротом масляно-желтого дневного платья, на талии разбегались десятки складок. Увидев меня, Мерси остановилась, пытаясь отдышаться, и начала улыбаться. Даже ради своей жизни я бы не смог постичь, почему.

– С вами все хорошо? – спросил я, надеясь на короткий ответ.

И конечно, не получил его.

– Мистер Уайлд, – сказала она, задыхаясь, со смешком. – Я искала вас в Гробницах. Но не нашла, и теперь знаю, почему.

Я попробовал еще раз, жестче.

– В таком случае я рад, что вы меня нашли. Но зачем вы меня искали?

– Если я скажу, что мне очень нужна ваша помощь и что вопрос тесно связан с вашей собственной заинтересованностью в том дьявольском деле, вы пойдете со мной, прямо сейчас?

– В чем дело? – прямо спросил я.

– Мистер Уайлд, – сказала Мерси, ее грудь все еще вздымалась. – Я буду права, если предположу, что вы говорите на брызгах?

Глава 12

Ирландия находится в плачевном состоянии – почти накануне гражданской войны. Полиция захватила бунтовщиков в Баллинхасиге, люди попытались сбежать, и по ним отрыли огонь. Семь мужчин и одна женщина были убиты на месте. Утверждается, что полиция действовала незаконно и не зачитала обращение к бунтовщикам, прежде чем начать стрельбу.

«Нью-Йорк Геральд», лето 1845 года

– Кегля может разнюхать для тебя всю хитрость, если захочет. Самый надежный, самый преданный вот этой мисс Андерхилл, душой и сердцем, – заявил сидящий передо мной парень, ковыряя перочинным ножиком подошву сапога. – Смочи нам горло, «медный», и я запою, как добрый кошак. То есть мистер Уайлд, – исправился он, взглянув с немым извинением на мою спутницу.

Я сидел рядом с Мерси в подвальной кофейне на Перл-стрит, занимая одну сторону грязноватой кабинки и уставившись на необычайно прекрасный образчик нью-йоркского газетчика. Парень уже достиг зрелого возраста – лет двенадцати, на мой взгляд, поскольку сигара в ухмыляющемся рте смотрелась вполне привычно, а синий жилет и сиреневые штаны до колен отлично сидели. Видимо, он неплохо торговал газетами, если мог позволить себе одежду по росту, и, кроме того, птенчики младше двенадцати не особо любили кофе. Ром – да, но не кофе. Парню, который представился Кеглей, исключительно нравился кофе. Мы едва пришли, а он уже допивал вторую чашку. А сейчас он просил меня, вполне ожидаемо, чего-нибудь покрепче.

– А может, сначала ты споешь? – предложил я.

Кегля нахмурился. У него были ярко-желтые, канареечные, волосы, очень приличная мускулатура – необходимость и бокс, и ворованные дамские очки для чтения в золотой оправе. Он снял их и полировал алым носовым платком, когда требовалось особо подчеркнуть какую-то мысль.

– Будто я сам не могу взять. Свободная страна и все такое… Эй, Подлиза! – крикнул он бармену. – Два французских крема, будь любезен.

Бармен довольно быстро принес нам два бренди. Кегля заплатил за них – причем, должен признать, сделал это стильно – и подвинул один Мерси.

– С чего это вы так помчались? – значительно спросил он. – Не дело это, моя прелестная девочка, да еще и вернулась с бобби, типа хватит мне тут втирать.

– Я не собираюсь тебя арестовывать, – одновременно перевел и ответил я.

Он проигнорировал меня.

– Мы потреплемся без лишних, мисс Андерхилл.

– Ты так думаешь? – спросила она с кривой улыбкой, протягивая мне свой стакан и не обращая внимания на то, что мальчишка уже пьет.

– Чтоб я сдох.

– А если я скажу, что рада твоему обществу, но не всегда понимаю, о чем ты говоришь?

Кегля покраснел. Он явно не привык к флирту и сейчас печалился по этому поводу. Так трогательно, что смотреть больно. Как жеребенок, у которого ножки разъехались. Он вынул сигару изо рта, макнул ее в кофе и засунул обратно.

– Не умею трещать по-нормальному, да? Нет родни, которая подружит меня с пером? Я не образован. Просто влюблен, – хитро добавил он.

К счастью, в этот момент я уныло пялился на двенадцатилетний бренди, которым меня, похоже, угостили. Я знал, какие эмоции скрыла моя шляпа. Искреннее веселье, оно бы здорово не понравилось мальчишке. И еще одна, слишком неуютная, чтобы признаться в ней самому себе. И потому я стер с лица обе.

– Так вот почему вы пропустили последнюю репу, – печально заметил Кегля. – Мы не жирно косые братки.

– Не слишком изысканные, – пробормотал я себе под нос.

– Кегля, а разве не может быть, что я пропустила последнюю репу, поскольку уже отдала тебе отрезы ткани, которые ты просил, и меня ждали в другом месте? – мягко поинтересовалась Мерси. – Надеюсь, ты позволишь мне принять участие в следующей, а сейчас расскажи нам обоим то, что говорил утром в Сити-Холл-парке.

Вот теперь я немного разобрался, в чем дело. Мерси много лет по утрам ходила в Сити-Холл-парк, с полной корзинкой хлебных корок и бинтами для тех, кто проснулся со свежими кровавыми узорами. Сити-Холл-парк – десять акров открытого пространства, по которым тонким слоем размазали два акра вытоптанной травы, а в центре возвышаются мэрия и городской архив. По ночам парк заполняли три категории горожан, и все они держались обособленно. Молли вроде дружка Вала, Кроткого Джима, встречались в южном конце, у большого неработающего фонтана, укрывшись чувствительными взглядами и бледными шейными платками, и обменивались французскими любезностями. Бездомные птенчики, которые продавали горячую кукурузу, обычно ночевали под деревьями. А мальчишки-газетчики заявляли права на ступени мэрии и архива, и летом соперничающие шайки спали прямо там.

– Хотите байку, сплету вам байку, – ухмыльнулся сорванец, открывая дырку на месте переднего зуба. – Сегодня утром, мистер Уайлд, мы встали с жаворонками и почти уже собрались за записками, но тут пришла мисс Андерхилл с кувшином свежего коровьего сока, и мы с парнями вздрогнули.

Я кивнул.

– Значит, вы собирались идти за утренним запасом газет, когда мисс Андерхилл принесла молоко, и вы распределили его между собой. Что дальше?

Мерси, заправляя за ухо прядь черных волос, скользнула по мне благодарным взглядом.

– Ну, тогда мисс Андерхилл спросила, не слыхали ли мы чего о птенчиках, которых пристроили отдохнуть, а может, и щелкнули, пока они не отпотели.

Я удивленно повернулся к ней:

– Вы… вы спросили их, не знают ли они об убитых детях, которых резали перед погребением?

Самая совершенная в мире нижняя губа на секунду скрылась за верхней, и у меня перехватило дыхание. Ей не должно было прийти в голову задавать такие вопросы банде мальчишек, подумал я, но до чего это умно. В конце концов, мальчишки-газетчики – все равно что маленькая армия. Им просто приходится – они самые юные независимые предприниматели в городе, где слово «головорез» применяют к бизнесменам как в переносном, так и в прямом смысле. Как только газеты готовили свежий выпуск, их редакции осаждали мальчишки, каждый из которых покупал столько копий, сколько, по его оценке, мог продать исходя из заголовков и собственной ловкости. Никто ими не командовал, никто их не считал; я бы поставил двойного орла[23] на то, что сотрудники газет даже не знают их имен. Их банды договаривались между собой о справедливых ценах и дрались за своих, как древесные крысы. Самый младший из них мог ответить на вопрос Мерси лучше, чем светская старая дева сорока лет отроду.

– Вы очень хорошо поступили, – горячо сказал я Мерси.

Кегля откашлялся.

– Так я сказал, ей лучше быть поосторожней. Эта вот мисс Андерхилл – высший сорт, точно говорю, железно посвященная, но…

– Да, она замечательная. Пой дальше, – предложил я.

Мерси с признательностью взглянула на меня и вновь уставилась на свои сложенные руки.

– Кегле не так-то это просто устроить. – Он снял очки и начал протирать стекла, как прирожденный ученый. – Реально клевая девчонка, вроде мисс Андерхилл, треплется насчет задушенных пискунов. А ведь тут болтается то отродье в черном капюшоне.

У меня аж рот раскрылся. Мерси, слишком воспитанная или попросту слишком довольная, чтобы бросить на меня триумфальный взгляд, посмотрела на стол, откуда ее взгляд все равно отрикошетил в меня.

– Ты слышал о человеке в черном капюшоне, бродящем по улицам? – потрясенно переспросил я.

Кегля мрачно кивнул.

– Мне очень жаль, мисс Андерхилл, что вы не догоняете.

С трудом справившись с задачей, он глотнул бренди, будто практиковался специально ради этой фразы. Несомненно, так оно и было.

– Мистер Уайлд, вас не затеняет, что я плету?

– Я отлично тебя понимаю, – удивленно ответил я.

Сколько я помнил, Вал всегда говорил на брызгах, но я много лет старательно избегал его приятелей-кроликов и даже не подозревал о своих навыках.

– Кегля, очень важно, чтобы ты рассказал нам о человеке в капюшоне.

– Насчет задушенного мальчишки-звездочета?

– Откуда ты об этом узнал?

– Мистер Уайлд, я необразован, но не туп. – Он ослепительно улыбнулся Мерси. – Думаете, когда я продаю записки, парни не читают мне заголовки? Что ж мне, стоять на углу и кричать: «Сегодня, с вашего разрешения, ничего интересного! Жара на улицах! Бесчестные политики! Прибыли новые ирландцы! Всего два цента!»

Он еще не закончил, а я уже улыбался. Мерси рассмеялась. Этот смех, подумал я, навсегда отвратит Кеглю от других женщин. Бедный птенчик.

– Да, нам очень нужно знать, что случилось с тем звездочетом, – призналась она. – Ты доверишься нам?

– Я собью все, как надо. Но по-правильному не выйдет сан моих ребят. Они догоняют, как я, может, больше, и сразу потекут, если я скажу, что принял свинью до упора.

– Спасибо, что ты готов поручиться за меня перед своими товарищами, – сказал я со всей серьезностью, которую мог собрать.

Кегля подмигнул мне, и тут его захватила какая-то новая мысль.

– Погодите-ка. Ни один из нас не ляпнет чепухи, мисс Андерхилл, и я все потаенки выдам, крест мне на сердце. Я честно доставлю, и мы споем по полной, если… если только вы пробежитесь со мной под ручку в балаганчик.

Мерси непонимающе посмотрела на меня.

– Джентльмен готов поделиться сведениями, но за это хотел бы сопроводить вас в театр, – пояснил я, хотя сам ни капли не понял.

– Будет другая репа, – застенчиво сказал Кегля. – Пока дневные записки не вышли из станков. И если Коробок засечет вас со мной, он сразу растреплет все Одноглазому. И тогда братишка Одноглазого, Зик-Крыса с шайки Ист-Ривер, прикусит язык, когда я скажу, что знаю вас лично, а?

Мерси встала. Она взяла мой нетронутый стакан с бренди, отпила глоток, потом расправила правой рукой складки на талии и предложила Кегле левую. Если бы даже Господь даровал биржевому брокеру ясновидение и вечно полную аптеку, его лицо не сияло бы таким счастьем.

– Кегля, сейчас для меня важнее всего только два дела – узнать о человеке в черном капюшоне и поставить Зика-Крысу на место, – объявила она.

– Господи боже ты мой, – потрясенно выдохнул парень.

Я последовал за ними на улицу, радуясь, что Мерси не слишком упорно меня разглядывала.

Театр, до которого мы добрались за шесть минут ходьбы, оказался сюрпризом только для одного из нас. Но я твердо уверен, моего удивления хватило на всех.

Мы были совсем рядом с черным сердцем Шестого округа, где мир встает вверх тормашками, которое славится по праву и зовется Пять Углов, и я предположил, что мы и вправду идем на этот странный перекресток. Но мы остановились на Оранж-стрит, у неприметной двери. Рядом с ней торчали крючки для вывески, но сама вывеска отправилась погулять. Кегля постучал в своеобразном ритме, который остро напомнил мне о Джулиусе, в промежутке между устрицами выбивающем сложную дробь на барной стойке, и на секунду я задумался, как это я так быстро стал совсем другим человеком.

А за дверью… мы оказались в небольшой прихожей. Напротив, у другой двери, стоял деревянный ящик, достаточно большой для рослого мальчишки. Киоск смастерили из старых деревяшек. Качество так себе, но сделано с любовью. В окошко вставили стекло, которое, судя по нескольким морским уточкам на зеленоватой поверхности, некогда обитало в Гудзоне. Внутри было пусто.

– Билетная касса, – пояснил Кегля, оглянувшись на меня, его восторга хватило бы перенести поезд через Атлантику. – Сюда. Шагайте наверх, прямо сюда.

К своему удивлению, через несколько секунд я стоял наверху действующего театра. Спускающиеся ряды, стулья (все разные, некоторые обгорели), светильники (два, закопченные, приделаны к стенам), освещение рампы (горки воска с новыми свечами, воткнутыми на вершине их падших собратьев), изумрудный занавес и задник с нарисованным полем боя. А еще – мальчишки. Около двадцати, выстроенных по-военному на сцене. Точнее, выстроенных в порядке, который дети считают военным.

– Ну, как вам? – потребовал отзыва Кегля, но только у меня; Мерси, разумеется, уже все это видела.

«А ведь Вал мог стать газетчиком, – подумал я. – Не пожарным. Газетчиком. Только посмотрите на них. Видит Бог, никто из них не станет пробовать морфин по крайней мере до шестнадцати».

– Шикарно! – ответил я, других слов у меня попросту не было. – Просто шик!

– Эй, Христа ради, у нас репа, а не чертовы народные танцы, – гаркнул от рампы высокий птенчик. – Одноглазый, не будь придурком!

– Чё, Клык, не врубаются? – глумливо крикнул заважничавший Кегля.

Клык, мальчишка лет четырнадцати с рябым лицом, стоял, сложив руки на груди. Из тех дюжих парней, что врежут тебе дубинкой, а извиняться будут потом, когда, кроме вас двоих, рядом никого нет и можно на минутку побыть человеком. Он начал презрительно ухмыляться, еще даже не посмотрев вверх, а потом заметил Кеглю с Мерси.

После этого у нас уже ни с кем не было проблем.

Некоторые из мальчишек поглядывали на мою медную звезду и слегка кривились, но к такому я уже привык. Клык шагнул вперед, похлопывая по плечу своей режиссерской указкой – деревянной палочкой.

– Это еще что? – закричал он. – Может, ты выпроводишь «медного» из нашего театра?

– Клык, а как тебе занавес? – поинтересовалась в ответ Мерси. – По-моему, отличный цвет. Кто его повесил?

– Я, мисс Андерхилл! – выпалил крошечный парнишка из выстроенного отряда, с черными, как смоль, волосами, размахивая деревянным ружьем.

Он был мал не по годам – я видел это по форме рук, сутулости, глубоко посаженным карим глазам. Лет четырнадцать или пятнадцать, и проклят костями восьмилетнего.

– Коробок, ты? Как тебе удалось?

– Залез с веревкой, а Одноглазый приставил лестницу и все такое.

Найти в толпе Одноглазого было несложно: лицо красное как рак, а в пустой глазнице – шарик из «кошачьего глаза».

– Они готовят «Захватывающее, ужасное и кровавое зрелище битвы при Азенкуре», мисс Андерхилл, – объявил Клык, понимая, что его обошли со всех сторон. – Если, конечно, наш Генри когда-нибудь покажет свою черепушку на репе. – Он мрачно посмотрел на Кеглю. – Правда, мы не сильно-то стоим за бобби, которые теперь шляются тут взад-вперед.

– Клык, ты сомневаешься в ближайшем друге моего детства? – спросила Мерси, спускаясь к авансцене. – Я думала, тебе захочется познакомиться с «медной звездой», который ценит детей и не считает, что их надо запихивать в Приют.

Клык вразвалочку подошел к краю сцены, где стоял первый ряд стульев. Я спустился следом за Мерси, чтобы встретиться с ним. Кегля, сияя как светлячок, занял место в партере и принялся полировать свои очки. Когда мы сошлись поближе, я увидел на лице Клыка шрам, которой бежал от носа к верхней губе, как змеиный клык. Казалось, он в любой момент готов дернуться и выпустить яд.

– Нам здорово нравится мисс Андерхилл, – холодно сказал он. – А вот «медных звезд» мы не любим. Не за что.

– Я Тимоти Уайлд. И я здорово не люблю Приют. Поручкаешься с «медной звездой», Клык? – спросил я, протягивая руку со всей искренностью, на которую был способен.

Мальчишки оживились, по группе пробежали шепотки, будто белка по сухим листьям.

– Клык, ты ждешь знака от Господа? – весело поинтересовалась Мерси.

– Вот я, спустился в Готэм, дабы нести слово свое Клыку, – громким и величественным голосом прогудел сверху Кегля. – Поручкайся с «медной звездой», он бене мужик. И купи Кегле сигары. Ты вчера по-честному проиграл, хреново рубишь в крэпсе.

Сзади послышались привычные смешки. Кегля явно был местным комиком. Клык приподнял рассеченную губу в добродушной усмешке и пожал мне руку, крепко, как мужчина.

– А вы довольно талантливы по части друзей, мистер Уайлд, не против пожать руку газетчику, – неторопливо произнес он.

– Газетчики меня еще ни разу не накалывали.

– Мальчики, не расскажете ли нам об очень важном деле? – обратилась Мерси к сцене.

Позади нее волшебным образом возник стул, принесенный галантным Кеглей.

– Мисс Андерхилл и ее приятель хотят, парни, чтобы вы почирикали насчет того отродья в черном капюшоне, – заявил он.

Общая атмосфера несколько изменилась.

После возражений, пары резких «нет» и одного-двух побледневших лиц я встал за стулом Мерси, стиснув пальцы на его спинке, а суроволицые парни постарше собрались вокруг и начали рассказывать. Что они рассказали? Я бы сохранил оригинальный язык, но историю излагал десяток мальчишек-газетчиков, которые ругались и перекрикивали друг друга, дабы она оказалась как можно точнее. Понадобилась вся моя сосредоточенность, чтобы не утерять нить. И еще половина ее – чтобы поверить. И вот о чем они поведали.

Жил-был мальчишка-газетчик с Пяти Углов, которого прозывали Джек-Ловкач. Или Джеки, когда он кутил со своими дружками. С тех пор, как ему исполнилось пять, он мог продать любую стопку газет, и не важно, какие там новости в заголовках. Газетчики ждут случившихся катастроф нетерпеливее торговца, глядящего на море в ожидании своего судна. Но не таков был Джек. Он покупал больше всех и продавал все, что купил, даже если в газетах печатали только новости об открытии оперного театра или смерти иностранного аристократа. Его обожали. Он стал богат к своему тринадцатому дню рождения, или около того, поскольку сам Джек не мог точно припомнить, когда он родился. И вот, в один прекрасный день, спустя недолгое время после праздника, когда парень направлялся в свою любимую кофейню на ужин из пирога с заварным кремом и пары стаканчиков рома, он заметил кое-что необычное.

– Джек не был деревенщиной, – категорично заявил Клык. – Он всегда был острый, как ножик.

Джек-Ловкач заметил, что экипаж, стоящий перед входом в бордель, выглядит лучше обычных. Конечно, там был возница. Но, кроме него, были еще двое других. Здоровенные, как дом, но увертливые и быстрые на ногу, и смотрели они злобно и хитро, хоть и прятали лица. И Джеки решил, что они, верно, турки, хоть и было темно, и что такие ловкие зверюги, конечно, могут убить человека, а он и не заметит, что мертв. Правда, они и издалека выглядели опасно. Джек был энтузиастом бокса, хотя среди мальчишек-газетчиков это сродни фразе «он дышал воздухом», и он решил, что эти парни ждут здесь своего босса – Абеля «Молотка» Коэна, Еврея с Чатем-стрит. Единственного боксера, у которого хватит денег нанять трех головорезов для одного экипажа, и человека, который несколько часов назад победил в серьезном призовом бою.

– Видели когда-нибудь Молотка? – Кегля лежал на спине, опершись на локти, и перебрасывал сигару из одного уголка рта в другой. – Он возьмет тебя в захват и бросит, не успеешь даже глазом моргнуть, а уж когда врежет по-настоящему, считай, все зубы долой. Извините, мисс Андерхилл, – добавил он.

Джек и мальчишки, которые с ним были («Я там был!» – вскричал могучий хор), спрятались за бочонками у входа в переулок, чтобы дождаться появления великого человека. Но когда мужик вышел, он оказался всего лишь слугой из челяди, с каким-то свертком в руках. Он уложил свою ношу на пол экипажа и вернулся в дом.

И дураку ясно, в свертке были призовые деньги. В этот самый вечер Еврей победил «Бритву» Дэниела О’Киркни, и всего за пятьдесят два раунда. Знак храбрости, награда героя. Ясное дело, стоит отщипнуть кусочек.

Клык виновато посмотрел на меня.

– Мы хотели только вздрогнуть чуток. Вроде как сбор в пользу добрых христиан, – с готовностью добавил он, уверенный, что стыдиться тут нечего, ибо Господь должен быть на его стороне.

Джек и, вероятно, Клык и Коробок, если засчитать будничный, надтреснутый колокол правдивости в их голосах, незаметно обежали вокруг квартала и подкрались к стоящему экипажу со стороны улицы. Большие мальчишки притаились, боясь, что их заметят. Младший, шестилетний парнишка, честолюбивый даже по меркам газетчиков, которого звали Франтом за привычку покупать новые носки, едва в старых покажется дыра, вызвался разведать обстановку. Он тихонько, уж будьте уверены, эльфил до экипажа, а потом заглянул в сверток через дверь с уличной стороны.

– Вернулся прям весь нажратый, – с вынужденной бравадой в необычно взрослом взгляде покачал головой Коробок.

– Он сказал, почему ему стало плохо? – спросил я.

Он не сказал; внезапно сплохевший Франт отказался сообщить, что он видел в свертке. Особым мужеством в таком поступке не пахло, и остальные принялись шептаться и щипать мальчугана, пока Джек-Ловкач сам не вызвался сходить посмотреть. Может, там столько денег, что и не сосчитать, или ценность какая на продажу, но Джек твердо решил выяснить все сам. Он подкрался к двери экипажа не громче дыма от сигары. И даже протянул руку к свертку.

И тут из дверей борделя вышел человек в черном капюшоне и глянул по сторонам, уже готовясь сесть в экипаж.

Человек в черном капюшоне стоял прямо под фонарем и смотрел на Джека. Спина прямая, а глаза бездонные. Безликое чудовище, ощущение кошмара, которого не можешь припомнить, смешанное с душной основательностью угрозы, исходящей от человека. Каждый ребенок в зале, был ли он там в ту роковую ночь или нет, клялся, что еще не раз потом видел это существо. В тенях, переулках, барах. В своих отцах: двое мальчишек настаивали, что их отцы способны на любую жестокость во мраке нью-йоркских ночей.

– Может, он краснокожий индеец, но я тогда не разглядел его лицо, – чирикнул мальчишка лет восьми.

– Ну, уж он точно не Молоток. Абель Коэн в тот вечер курил сигары в ресторане с какими-то богачами, к утру об этом все знали.

– Но он чудно одетый богатей, точно вам говорю, – встрял Коробок. – При деньгах, воля ваша, и с черным плащом.

– Да вы его даже не видели, – презрительно усмехнулся Клык. – Храбрецы выискались. Сидели там в переулке, спорили, а то б вы его сделали, а?

– Ты, педик уродливый, видел я все, – выпалил искренне уязвленный Коробок; Клык слишком далеко зашел в присутствии чужака. – Да он уже на шухере был тогда, пялился прямо на Джека, и по-любому это была подстава. И чё бы я тогда сделал?

Все на секунду затихли.

– Мы все хвосты поджали, – признался Клык; он злобно огляделся в поисках хвастуна, заявляющего себя храбрецом, но таковых не нашлось. – Все до единого. Никто не дерется со Старым Ником в ночи.

– Так что случилось с Джеком-Ловкачом? – спросила Мерси, ее голос скрипнул по ржавчине.

Человек в черном капюшоне приветствовал Джека, а тот стоял, прямой и гордый, как настоящий американский солдат. Поманив парня, человек в черном капюшоне указал на дверь борделя, и на вид был любезен. Он протянул Джеку монету. Все видели, как она блеснула в свете фонаря. Джек стоял и раздумывал. А потом махнул за спиной своим приятелям и не взял их с собой. Вошел в дверь, из которой лился желтый радушный свет. Стоило ему исчезнуть, и экипаж уехал. Джек очень хотел заглянуть внутрь, сказали они мне. С улицы здание походило на дворец. Но никто из них больше никогда не видел Джека. Составлялись планы, готовились подвиги, глубины которых я не мог постичь. За домом долго следили, всякий раз, когда у них не было работы, и целые полки мужчин входили и выходили обратно. Но не Джек.

– Мы все думали, он вернется на рассвете, – вздохнул Кегля. – Мне тогда было семь, но мы не… мы подумали, может, ему захотелось покувыркаться. Мы его не бросили, – яростно добавил он.

Я кивнул.

– Но поутру нам надо было лететь за записками, и мы, верно, проморгали, когда человек в черном капюшоне вернулся и забрал Джека-Ловкача.

– А что было в свертке? – спросил я.

Клык пожал плечами. Коробок сложил губы трубочкой и снисходительно выдохнул. Ко мне, будто побеги к свету, тянулись несколько младших.

– Мертвая девочка, – вымолвил один из них, будто в классе, повторяя выученный урок. – Порезанная. Спереди, навроде креста. Вот что делает человек в черном капюшоне.

– А где сейчас Франт и можно ли с ним поговорить? – задал я следующий вопрос.

– Его кровавый понос взял, и быстро как-то, – сказал Одноглазый; дизентерия, невольно подбросил название мозг. – Его, Джона и Шестерку. В прошлом году.

– А где вы, кролики, были, когда следили за тем экипажем у публичного дома? Вы знаете адрес?

– Я, верно, вообще ни одного адреса не знаю, – рассмеялся Коробок.

– Это был дом Шелковой Марш, – ответил Клык. – Но Джеки никогда бы не стал звездочетом. Никогда. Даже не думайте.

Лицо Мерси враз отвердело и побледнело, превращаясь в фарфор.

– Ну конечно, это был дом Шелковой Марш, – заметил я. – В какое время вы заняты, продаете газеты?

Одноглазый заинтересованно взглянул на меня.

– Обычно к десятому часу утра разлетается первый выпуск. Потом мы едим лепешки с мясом, носим за монеты багаж к паромному причалу и ждем дневного выпуска.

– А когда он продан?

– Ничё. Курим, пялимся на всякое-разное…

– А вы узнаете этот экипаж, если еще раз его увидите? – спросил я.

По мальчишкам внезапно пробежала рябь, и я понял – они узнают.

– Нет, – резко бросил Клык, его рябое лицо раскраснелось. – Не надо нам такого. Работать на «медную звезду»?

– У нас и так монет навалом, – заверил меня Кегля.

– Вы только посмотрите на это место, на новый занавес, – продолжал кипеть Клык. – В любом случае, ваши деньги испортят нам репутацию.

– Клык, – уже медленнее произнес Кегля. – Джек бы…

– Кегля, заткни свою чертову пасть. Джек бы предпочел, чтобы мы не высовывались. Мистер Уайлд, мы не станем.

«Хорошо же ты должен был напугаться», – подумал я. Я бы и сам одурел от страха. Но к этому времени я уже понял, что никто другой во всем городе не может связать этого призрака с конкретным экипажем. Мои единственные свидетели – наполовину уголовники, головорезы на обучении. И богаче меня, судя по их сигарам. Вдобавок я им не слишком-то нравился, и раз уж деньги их не трогали, я мог попытаться предложить им только одно.

– А знаете, что бы украсило «Захватывающее, ужасное и кровавое зрелище битвы при Азенкуре»? – поинтересовался я. – Но устроить это здесь будет жирно… Ладно, ерунда. Вы и так уже обо всем подумали.

– А что вы выдумали? – с трогательным любопытством спросил Коробок.

– Да дурацкая идея, – пожал я плечами. – Наверняка кто-нибудь из вас знает, как делать вспышки. А то есть у меня один приятель по этой части…

Внезапно воцарилась тишина. Робкая, ждущая. Маленький белый огонек на конце порохового шнура подползал все ближе, радостный и жадный, пока наконец, наконец не достиг фейерверка, и зеленые, оранжевые и золотистые искры не…

– Клык, у нас нет мастера вспышек, у нас его нет! – взорвался хор голосов.

– Я выучусь, у меня все равно только один глаз! – серьезно и пылко предложил Одноглазый.

Я взглянул на босса этой не слишком-то демократичной банды. Во взгляде Клыка вместе с восхищением росла ненависть, плечи разворачивались для драки.

– Думаю, сначала следует поучиться Клыку, а потом он растолкует все вам, – предложил я.

Какое-то время Клык думал, пережевывая мысль.

– Может, это и неплохая идея. Если у меня время найдется… – И тут его лицо просияло невероятной, искренней улыбкой. – Вы только подумайте – что скажет Зик-Крыса, когда у нас будут вспышки.

Хлопнула дверь. Через боковой коридор в зал, как бешеный, ворвался птенчик. Через кулисы, так наверно это следовало называть в театре. В теле мальчишки крылся целый табун диких мустангов, он с трудом хватал ртом воздух.

– Вы все пропустите! – выдохнул он.

– Что, драка? – ухмыляясь, поинтересовался Кегля.

– Повешение! Или лучше! Ирландцы схватили негра и собираются здорово его огорчить. Скорей, или вы все пропустите! – взвизгнул мальчуган и метнулся обратно в коридор.

Я, даже не оглянувшись на Мерси, помчался следом за ним, торопясь изо всех сил. Если повезет, я успею разобраться с неприятностями прежде, чем она там появится. Если повезет, парнишка преувеличивает. Если повезет, сейчас все уже утихомирились.

Но когда это мне везло?

Глава 13

В ирландском характере есть особая непоследовательность. Хотя эти люди очень щедры и поделятся с незнакомцем или нищим последней коркой или картофелиной, они неумолимы в своей ненависти к тем, кто собирается хоть на кроху стеснить их или лишить бобового стебля. Странная несообразность!

«Нью-Йорк Геральд», лето 1845 года

Мы бежали на юг, прочь от Пяти Углов, где черные и ирландцы слишком бедны, чтобы хоть на цент беспокоиться друг о друге, мчались к краю обширного выгоревшего района. В ушах посвистывал ветер. Немногие люди, которых я замечал, склонялись над прилавками сапожников или тележками с ядовито-зелеными яблоками, старательно занимаясь собственными делами. А ведь здесь должны быть ирландцы, которые горячо бранятся с торговцами, аиды, продающие передники, индейцы со шкурками, кто-то еще, кроме дремлющих свиней. Даже мои сапоги стучали слишком громко, опережая мальчишек на полквартала. Я пробежал половину дома на Нассау-стрит, оштукатуренного жирной сажей, потом следующее, еще одно, и тут моя грудь напряглась, как палец на крючке револьвера. Уже совсем близко.

Я мог сказать, что тут намечается буча, даже не видя ее, поскольку все они одинаковы. Слишком легко в нашем городе собираются толпы. Из-за Бога. Из-за денег. Из-за работы. От беспомощности. Но о чем бы ни шла речь, всегда из-за пустяков. Однако первым признаю: добежав до цели, я побледнел. Меня неверно известили.

Они вовсе не собирались вешать черного.

– Видишь теперь, чем заплатишь за свою жадность? – орал абсурдно пьяный ирландец на маленького забитого местного уроженца в сюртуке и желтых бриджах. – Жизнь ниггера мало стоит, не спорю, но если ты встанешь и хорошенько посмотришь, Иисусом клянусь, от его шкуры будет больше толку, чем на роду написано.

Крикун был гигант, черноволосый, на выжженном безжалостным августом лице глубокие складки. Бычьи плечи обтягивала рваная и грязная рубашка, жилета нет, только серые нанковые брюки, которые не единожды ночевали на улице. Едва взглянув на ирландца, я уже немало знал о нем. Все его деньги сегодня утром ушли на виски, ни цента не осталось. Это было заметно по глазам, белки характерно пожелтели. Складки у рта подсказывали, что на мужчину обрушилась какая-то ужасная и чудовищно несправедливая катастрофа. Массивные руки в мозолях и ссадинах. Добавить к ним загар, и станет ясно – последнюю выпивку он купил на деньги от работы на строительстве или доставке камня в сгоревшем районе.

В одной руке гигант сжимал факел, пылающий посреди яркого летнего дня. Рядом покачивались двое его дружков, тоже пьяные в доску. Они потели и пытались стоять ровно. Пока что не угроза. А сразу за ними, привязанный к одинокой опорной балке на углу недостроенного здания, стоял мой цветной друг Джулиус Карпентер, работавший в «Устричном погребке Ника», когда тот еще существовал. У его ног лежала куча сосновых веток. Я, задыхаясь, остановился перед мерзавцем, который организовал эти декорации. Джулиус не поздоровался со мной, но я не обиделся: они затолкали ему в рот грязную репу, да еще проткнули в ней дыру и протянули сквозь нее веревку, чтобы кляп не выпал. Джулиуса привязали крепко, он даже не мог пошевелиться. И вся бесполезная сейчас сила рук и энергия растянутых губ была собрана во взгляде, в паре грызущих мне грудь зрачков.

Я в любом случае вряд ли простил бы им факел и стойку. В конце концов, я не из великодушных людей, никогда им не был. Но Джулиус мог различить вкус двадцати сортов выставленных перед ним устриц, даже не видя их раковин, а в покрытой навозом репе сделали дырку для веревки. Обдуманно. Специально. Очень конкретное зло, и оно врезало по моему милосердию железной дубинкой.

– Какого дьявола ты тут затеваешь? – громыхнул я.

Громкость много значит. Если толпа потеряет нить разговора, я мог дорого за это заплатить. Но здесь была не та толпа. Просто сборище несчастных ирландцев и очерствевших местных, пришли полюбоваться на кровавую забаву. Те же люди, которые следят за одиноким терьером, сражающимся с ордами бешеных городских крыс. Поблизости, конечно, нет ни одного черного, я даже не стал смотреть. Они сейчас прячут детей в шкафах и зарывают в тайники деньги. Обычные предосторожности.

– Да спор один улаживаем, – усмехнулся мерзавец. – Вон с тем трусом.

Он махнул на коммерсанта в желтых штанах: бачки и серебристая бородка, стоит, беспомощно заламывая руки, на безопасном расстоянии. Ненавижу такую беспомощность. Может, еще один эффект от взросления рядом с моим братом, и получше прочих, но признаки слабости заставляют меня злиться. Как будто наш слишком прагматичный город хочет, чтобы я выгнал их в лес.

– Ты уже арестован за нарушение общественного порядка, нападение и избиение, – сообщил я своему настоящему противнику. – И уже заслужил срок в Гробницах. Но если ты прямо сейчас отвяжешь этого человека, я не стану обвинять тебя в нападении с целью убийства.

Я с первого дня запомнил список пунктов, которые действительно считались преступлениями, в отличие от общего набора теоретических противозаконных деяний, думая, что он может пригодиться. Он и пригодился, уже четыре раза.

– И кто будет меня арестовывать?

– Я, тупая ты корова, – ответил я и похлопал по левому лацкану сюртука, где блестела медная звезда.

– А, «медная звезда», – сплюнул он. – Много слышал о вас. Страшные, как свиная сиська. Не тебе, олуху, меня пугать.

– А я тебя не запугиваю, я беру тебя под стражу.

Бык не отозвался. То ли задумался, то ли просто пытался собрать мысли в кучку.

– А это правда «медная звезда»? – поинтересовался нервный зевака у меня за спиной. – Ей-богу, еще ни разу их не видел.

– Я представлял их как-то побольше, – заметил другой.

Отвечать на эти реплики было бессмысленно, и я пропустил их мимо ушей.

– Мне не говорили, что «медные звезды» так любят ниггеров, – злобно глянул на меня пьяный ирландец. – Ну, тогда чистить им рыло будет еще веселее.

Похоже, цивилизованная беседа зашла в тупик.

Но когда я шагнул вперед, чтобы отвязать Джулиуса, уже рассвирепев и практически готовый на все, перед моим носом оказался горящий факел.

Я пригнулся. Еще раз пригнулся. Отшатнулся назад, избежав взмаха, который поджег бы мне грудь.

Отовсюду слышались ахи и охи, негромко вскрикнула плачущая молли. «Да успокойся же, чертов сопляк, – думал я, а сердце норовило выскочить из груди. – Он узнает, что ты ненавидишь огонь, только если ты сам ему скажешь».

Я перестал увертываться, перестал отступать, сделал два шага вперед. И крикнул через плечо хнычущему местному джентльмену в желтых штанах:

– О чем вы спорили с этой дворнягой?

– Я…

На секунду он перестал заламывать руки и крепко стиснул их.

– Я уволил строительных рабочих. Я в своем праве! Я владелец здания. Ну, то есть оно будет зданием, когда его построят. Видите ли, я владею участком, и я больше не мог терпеть…

– Ты не мог терпеть, что наша работа на пенни дороже нанятой следом рабской команды! – взревел ирландец. – А моя жена на сносях!

– Говорю же, вам платили столько же, это вовсе не… Нельзя ожидать…

– Сейчас мы очень просто со всем разберемся, – громко объявил я. – Я так понимаю, вы трое и прочие ваши товарищи, которым хватило ума здесь не появляться, были уволены, и ваше место заняли черные рабочие. Я вам очень сочувствую. Но за каждую секунду, в которую ты не развязываешь этого человека, я буду добавлять новое обвинение и передам весь список судье.

– Да ты и близко ко мне не подберешься, хорек трепливый, и еще думаешь…

– Нападение с целью убийства, – перебил я.

В толпе росло замешательство.

– Да я сожгу тебя, мелкий…

– Драка на улице, – добавил я.

– Отвали, – усмехнулся он. – Парни, берите мой факел и поджигайте…

– Безумие, – рявкнул я. – Убийство. Оскорбление женщин на улицах – точно знаю, ни одна не захочет смотреть на такое зрелище. Угрозы жизни. Хулиганство в состоянии опьянения. Давай, жми дальше, я не против.

– Прекратите, – скомандовал сдавленный голос у меня за спиной.

Я знал, чей это голос. Я узнал бы его со дна Гудзона. Но мне приходилось одним глазом смотреть на факел, а другим – на толпу и троицу хулиганов, и прежде, чем я смог хоть что-то сделать, владелец голоса был уже рядом.

– Мисс Андерхилл, уходите отсюда, – сказал я.

Мерси не слушала. Она прошла мимо меня.

В троице негодяев было слишком много спиртного и надрыва от попрания их мира, чтобы возразить. Потрясенные, они просто смотрели. Все затихли, как на кладбище, когда женщина, причем не слишком внушительная, но женщина с широко расставленными голубыми глазами и грацией прохладного океанского ветра подошла и принялась развязывать моего бывшего помощника.

Дела внезапно стали очень плохи.

– Уберите оттуда эту наглую шлюху, – прорычал мерзавец, который все начал.

Один из его приятелей был пьян ровно настолько, чтобы решить: оттащить изящно сложенную женщину от груды дров и черного работника – самое то. Он оторвал Мерси от Джулиуса. Я нырнул вперед, чуть не получив при этом полный рот огня.

Но сейчас мне было плевать. Мне наконец-то удалось обойти самого здорового парня, теперь я стоял между ними и в двух футах от пса, который держал яростно вырывавшуюся Мерси за плечо. Я решил пустить мерзавцам кровь, пока они нас не сделали. По-простому, как у нас тут принято. Тот, который схватил Мерси, получит кулаком в горло, и если потом меня убьют, я хотя бы умру как подобает.

Я покрепче утвердился на ногах. А потом – самая старая уловка уличных драк – заорал во все горло.

Бандит, держащий Мерси, вздрогнул и ослабил хватку, и в этот момент мой кулак приземлился ему в точку, где шея встречается с ключицами.

Он рухнул с полураздавленным кадыком, а я успел поймать Мерси за талию, пока она тоже не упала. Двое других пьяно качнулись от меня, видно, полагая, что я чокнулся. Вот и славно. Теперь мне есть где развернуться, пока они не присмотрятся получше. Главарь держал факел перед собой, будто думал, что я в любую секунду могу наброситься на него. Трясущийся пьяный дурак, но неподходящий кандидат для моей жалости. Едва Мерси восстановила равновесие, она бросилась к импровизированному погребальному костру. Секунду спустя я достал свой карманный нож и прошипел, стоя на коленях:

– Эй, я справлюсь. Отойдите.

– Я не уйду, – ответила она, разрывая конопляную веревку, которой привязали Джулиуса.

– Тогда, ради Бога, вытащите эту штуку у него изо рта.

Я не знал, сколько мой друг простоял привязанным, и потому схватил его за рубаху, когда освободил от веревок. Но Джулиус стоял неплохо, только чуть тряслись руки с окровавленными запястьями. Он резко оттолкнулся от столба, едва не споткнувшись о хворост. Потом наклонился и вырвал изо рта мерзкий предмет, завязки которого успела ослабить Мерси. Пару раз, вздрагивая, поперхнулся. Тем временем я продолжал одним глазом следить за Мерси, а другим – за пьяницами. Они медленно приходили в себя и перешептывались, сбившись в ядовитый узел.

– Ты в порядке? – спросил я, оглянувшись через плечо.

Джулиус закашлялся, держа руки на коленях.

– Рад тебя снова видеть, – выдавил он. – Думал, ты уехал из города.

– Я перебрался в Шестой округ.

– Ну, знаешь, ничего глупее я еще не слышал. А чем плох Первый?

– «Медная звезда», – послышался злобный хор, тот, от которого я уже здорово устал.

Ирландец с факелом отыскал не только мужество, но и свежий запас союзников. Еще трое мужчин – рабочие из толпы, подумал я – сейчас стояли рядом с прежними ублюдками. У двоих ножи, у третьего блеснул на руке кастет. Похоже, Нью-Йорк собирается полюбоваться, как одного из свежеиспеченных «медных звезд» уделают насмерть. Отличное развлечение.

– Прекратить! – прогремел низкий суровый голос.

Я бы рассмеялся. Но как ни крути, это дело Вала – смеяться над тем, что совсем не смешно. К тому же, когда я повернул голову, то почувствовал себя сущим идиотом. Я начисто забыл – кроме меня, есть и другие.

Мистер Пист, во всей своей причудливой крабьей славе, стоял во главе группы «медных звезд» – человек двадцать пять, добрая половина Шестого округа. Каждый держал дубинку и грозно похлопывал ею по голенищам сапог. Местные кролики выглядели исключительно довольными. По крайней мере, довольнее ирландцев-полицейских, которые демонстративно не смотрели друг на друга. Те просто стояли с каменными лицами, рослые, аккуратной шеренгой, живая картина профессиональной непреклонности. Рыжие волосы, черные, русые, каштановые, все здесь, а на сюртуках поблескивают уже потертые звездочки.

Ирландец выкрикнул что-то на своем языке. Лица знакомых мне по Гробницам полицейских покраснели. Широкое умное лицо мистера Коннела моментально застыло, фраза нашла какую-то лазейку в мистере Килдаре. Зная обоих как уравновешенных и добропорядочных полицейских, людей, с которыми я не раз обменивался рассказами о гудящих после шестнадцатичасового дежурства ногах и свисте на улицах, я задумался, что же им такое сказали.

И тут пьяные хулиганы яростно бросились прямо на «медных звезд». Как стая воронов – в оконное стекло.

«Разбивайте их группу», – закричали несколько полицейских. Я слышал предупреждения, ликующие возгласы, один в пылу драки крикнул: «Получайте, грязные сукины дети», – но исход был очевиден. Летали дубинки, изгибались, как акробаты в Гарденс, люди, один из пьяниц завопил, когда особо эффективный полицейский ударом дубинки сломал ему ногу.

И вот на ногах остался только предводитель, который размахивал факелом, как мечом.

Мистер Коннел, рыжеволосый ирландец – он мне очень нравился, и я дважды делился с ним в Гробницах своей прочитанной газетой, – аккуратно шагнул буяну за спину и свалил его на землю изящным, от локтя, ударом дубинки в затылок. Едва пьяница упал, несколько американских сапог принялись гулять по его ребрам. Слышались новые крики, мрачный смех, который напомнил мне о Вале. Я задумался, стоит ли нам заниматься таким делом – пинать вырубленных преступников, – но тут суровый мистер Коннел зарычал и разрешил эту проблему, отпихнув от задержанного пару излишне восторженных кроликов.

Я старался перевести дух. Все медленно затихало. Вокруг меня собрались газетчики, их подозрительность была начисто стерта с лиц. Теперь ее место заняла благоговейная оторопь.

– Это, – выдохнул Кегля, очки в одной руке, платок в другой, – прямо поэзия. Будто смотреть, как лжет дьявол. «Безумие. Убийство. Оскорбление женщин на…»

– Куда ушла мисс Андерхилл? – торопливо спросил я.

– Сбежала; сказала, ей надо немного успокоиться, – ответил Клык. – Да, мисс Андерхилл… Господи, как она разгневалась, а? Ей следует быть королевой, вот что я скажу. Королевой Готэма.

– Слушай, ты можешь задержаться здесь еще на минуту? – спросил я Джулиуса. – Я переговорю с полицейскими, а потом мне нужны твои показания. Ты в порядке?

Он кивнул, хотя выглядел так, будто предпочитает стать невидимым. Я подбежал к группе «медных звезд», которые торжествующе надевали неуклюжие железные браслеты на нескольких ошеломленных задержанных. Грубиян, затеявший всю бучу, спал сном нечестивца. И выглядел несколько уродливее, чем прежде.

– Вы появились весьма своевременно, – сказал я.

– С вашей стороны – вдвойне, мистер Уайлд, как я понимаю! – воскликнул мистер Пист, пожимая мне руку. – Я сам чуточку поосторожнее. Приходит после долгих лет в страже. Когда толпа соберется в следующий раз, сэр, будьте в толпе сами! Так делаются дела в Нью-Йорке.

– Да, похоже, что так. Мистер Килдара! – обратился я к патрульному, чей маршрут граничил с моим.

– Мистер Уайлд, – угрюмо отозвался он с густым, как торфяной мох, акцентом.

– Что этот грубиян сказал вам? Перед тем, как они на вас бросились?

– Эт навроде не слишком важно было, чего ж сейчас спрошать?

– Мне показалось, для вас это было серьезно.

Мимо меня прошел мистер Коннел, волоча к повозке одного из пьяных прихвостней размером поменьше. Спокойный, крепкий парень, который как следует подумает, прежде чем говорить.

– В союзе с хозяевами, мистер Уайлд. Мы, ирландские «медные звезды», он имел в виду. Наемники хозяев. Не очень точный перевод. Может, крепостные, – добавил он через плечо, – хотя «рабы» американцам понятнее.

Тут я вспомнил о другом негодяе, ответственном за это побоище.

Развернувшись, я заметил владельца участка с серебристой бородкой и ужасающе желтыми бриджами. Он выглядел каким-то осевшим, горестно наблюдая, как увозят его бывших работников, а вокруг клубилась пыль.

– Вам тоже есть за что ответить, пусть даже вам и не предъявят обвинений, – проворчал я. – Чем вы, к дьяволу, думали, когда выкинули ирландскую бригаду и заменили ее черной?

– Ничего не случилось бы, если бы американцы стали работать за плату, которую я в состоянии себе позволить, и избавили меня от всех этих бед, – заскулил он. – И у меня больше не хватит совести держать ирландцев, как у христианина и жителя Манхэттена!

– Это еще почему? Они ведь уже работали на…

Я умолк, когда мистер Пист взял меня за локоть и отвел на несколько футов от глупого владельца недвижимости и самодовольных «медных звезд». Пист зашел за фонарный столб, который не прикрывал нас и на треть, и вытащил из потертого внутреннего кармана сюртука сложенный кусок газеты.

– Вы сегодня, не сомневаюсь, с раннего утра мчались по горячему следу и не имели и секунды свободной на политику, но обстоятельства… изменились, – мрачно сообщил он, озабоченные брови шевелились, как клешни лобстера. – Мэтселл ждет вас в Гробницах, в своем кабинете.

Он упорхнул, а я открыл газетную вырезку. Долго читать не требовалось. Я врезал себе кулаком по лбу и чертыхнулся: утром стоило просматривать не только заголовки. Это было письмо в редакцию: «Потому я отметил мертвых спрятаных на севере знаком Креста. они не заслуживают иного и знайте, что мне завещано…»

– Черт возьми, – выругался я, сминая газету в шар.

Желтоштанный кретин вздрогнул, когда мимо него прогромыхала полицейская повозка, груженная потрепанными хулиганами.

– Я не единственный благочестивый коммерсант, который потрясен этим, сэр. Трое моих коллег, владеющих недвижимостью к западу отсюда, тоже заменили своих работников, и моя сестра в Виллидж сразу отправила мне письмо, что уволила горничную. И очень правильно с ее стороны.

– Я потерял вашу мысль, – ледяным тоном сказал я.

– Кто знает, какие нечестивые помыслы таились в этой девушке? Нам следует как-то прижать папистов, отправить их туда, откуда они прибыли. Если Господь желает, чтобы они голодали, то какое у нас право стоять на пути божественной справедливости? Конечно, белому человеку теперь может потребоваться в два раза больше усилий, чтобы получить честную дневную работу без негров, но те хотя бы боятся дьявола. А ирландцы, судя по письму, опустятся до чего угодно. Я потрясен, сэр. Такая жестокость в тех, кого считают людьми…

– Вот с этим я точно соглашусь, – прорычал я, когда он отвернулся.

Ко мне подошел Джулиус; чуть впереди него бежал запах чайных листьев, вплетенных в жесткие волосы. Правый карман подозрительно выпятился. Джулиус несколько секунд смотрел на меня, потом потер нос.

– Я здорово тебе задолжал.

– Ерунда. Они платят мне почти десять долларов в неделю.

– Так ты теперь «медная звезда»…

– Ага, сплошной восторг, – с заметной горечью признал я.

Он покачал головой:

– Нет, не мое.

– А ты плотник. И, похоже, всегда был плотником, хоть я об этом и не задумывался. Отсюда и твоя фамилия, верно. Кто ее получил, отец? Или дед?

– Отец, – улыбнулся Джулиус. – Кассиус Карпентер. Вот видишь, о чем я? Ты и десяти минут не проведешь, чтобы не начать докапываться до сути.

Он откашлялся.

– Я помогу тебе, чем захочешь и когда захочешь; не стану только давать показания. Ничего хорошего из этого не выйдет. И не только для меня. Назови что-нибудь другое, за свои заботы. Пожалуйста.

Я проглотил игольницу и кивнул. Джулиус мог подать в суд, если захочет, мог даже выиграть дело, но я и так хорошо закатаю ублюдка за нападение на полицейских. И показания Джулиуса не стоят того, чтобы нынешним летним вечером мой друг сидел и думал, как скоро кто-нибудь запалит его нору.

– Дай-ка немного утрясти мысли, – медленно сказал я. – Письмо безумного ирландца, который решил овладеть городом и якобы ради этого убивает птенчиков, напечатали в утренних выпусках. Скажем, в пять утра.

Джулиус, постукивая пальцами по подбородку, кивнул.

– Этот червяк прочитал газету и выгнал своих работников, а поскольку в сгоревшем районе сейчас бум, он нанял черных всего пару часов спустя, потеряв только кусочек рабочего дня. Пара бывших работников надралась в доску и родила идею выступить на публике. И им удалось схватить только тебя, когда ваша бригада бросилась наутек. Ну как я, попал?

– Сбрил до кости.

– Джулиус, есть одно дело, которое ты можешь для меня сделать. Ты в курсе, куда разъехался народ из нашего старого района?

– Видел многих, в разное время. Всегда останавливаемся переброситься словечком. Кого ты ищешь?

– Хопстилла. Мне нужен мастер по вспышкам.

– Не тебе одному, – сказал Джулиус с философской улыбкой.

Он дал мне новый адрес Хопстилла в дрянной части Шестого округа, неподалеку от моего собственного дома. Я поблагодарил Джулиуса, что было разумно, поскольку он мне помог. Он снова поблагодарил меня, что было неразумно, поскольку я делал свою работу, потряс мне руку и уже собрался уходить, когда я от нечего делать поинтересовался, что так распирает его правый карман.

– Репа, – отозвался он.

– Зачем она тебе? – в ужасе спросил я.

– Я все еще здесь, – ответил он. – У меня на полке лежит кирпич, кожаный ремень и еще камень из рогатки. Но посмотрите-ка на меня. Я по-прежнему здесь.

Я сильно прикусил губу, когда он ушел. Размышляя о бесполезных людях и о людях, которые для чего-то пригодны. Но мне пора идти. Прежде чем я встречусь с Мэтселлом, мне нужно отыскать Мерси, и я прекрасно знал, куда она уходит, когда хочет успокоиться. И вот я надвинул на лоб шляпу и покинул место происшествия. Владелец недвижимости суетливо убирал кучу сосновых веток от своего драгоценного имущества. Окончательно доказывая, по крайней мере, на мой взгляд, границы пригодности этого человека.

Я подъехал к Вашингтон-сквер с восточной стороны, сказав вознице подождать и что я заплачу ему сверху, когда мы доедем до Гробниц. Я вылез, и меня поразила тишина, как бьющие из окна солнечные лучи. Конечно, мимо неторопливо катились экипажи. Под ногами хрустели засохшие листья. Но множество прочих звуков города исчезло. Люди мало разговаривают на Вашингтон-сквер. Они либо живут в величественных трехэтажных домах, выходящих на парк, либо выходят из сверкающей мрамором Голландской реформистской церкви, либо – с тех пор, как его основали четырнадцать лет назад, – они студенты Нью-Йоркского университета и читают так, будто от этого зависит их жизнь. Есть что-то успокаивающее в треугольнике церкви, университета и деревьев, даже при янтарном дневном свете. И вскоре я заметил Мерси. Она сидела на скамейке, держа руки на коленях.

Смотреть на нее, когда она меня не видит, опьяняет, но не в смысле головокружения. Я говорю о той манере, с которой подвыпивший парень в упор разглядывает какой-нибудь крошечный, абсолютно обыденный предмет, приковывающий все его внимание, пялится на единственную соломинку в огромном стоге сена и не желает отрываться от нее. Когда я пьян, то часами могу говорить о тонкостях паромных перевозок, кожей чувствуя прохладную и мутную речную воду. И когда Мерси не знает, что я смотрю на нее, я могу десять минут разглядывать одно ее ушко. Но мне нельзя попусту тратить время. Поэтому я позволил себе только пять секунд полюбоваться одиноким черным усиком на ее шее, который никогда, ни при каких обстоятельствах не соглашался присоединиться к остальной массе волос. Только если совсем прижмет.

– Могу я к вам присоединиться?

Мерси подняла на меня встревоженный взгляд. Правда, не удивилась мне. Похоже, она вообще редко удивлялась моему появлению. Кивнув, сцепила пальцы и вновь уставилась на листья под ногами.

– О том, что случилось, не скажешь ничего полезного. Я знаю, вы повидали в нашем городе всяких гнусностей не меньше меня. Может, и больше. Вы храбро поступили, хотя мне все же кажется, что вам не стоило в этом участвовать, – сказал я.

Она явно ожидала от меня других слов. Ямочка на подбородке чуть опустилась.

– Я хотел убедиться, что с вами все хорошо, – пояснил я. – И больше ничего. Я не собираюсь распекать вас, это было бы оскорбительно. И будь здесь Джулиус, он бы тоже поблагодарил вас.

Потом мы оба молчали. Мимо прошел студент, не замечающий жестокостей на юге отсюда. Слишком мешковатая шляпа, слишком торопливый шаг и слишком узкие чулки. Он куда-то торопился и не успевал. Какое потрясающее бедствие, подумал я. Прекрасное несчастье. Непосредственное, неотвратимое и вскоре позабытое. Нам нужно больше таких бед. Вроде пригоревшего ужина или насморка в неподходящий момент. Я страстно желал преодолевать эти бесчисленные маленькие и терпимые беды вместе с девушкой, сидящей рядом. А больше мне почти ничего не нужно. В конце концов, имей я средства кормить ее, чем ей захочется, и одевать, как ей нравится, я сам вполне могу прожить на слабом пиве и искусно-уклончивых замечаниях.

Но мне нечего добавить к своей фамилии, кроме значка, звезды с погнутым лучом. И мне нужно отправляться в Гробницы. У меня даже нет времени дожидаться, когда она заговорит со мной.

– Вот что я думаю, – наконец произнес я. – Интересно, пока я не ушел, о чем думаете вы?

– До вашего прихода? – мягко спросила она. – Или сейчас?

– Как захотите.

Смутная, неверная улыбка, фарфоровая чашка с легчайшим намеком на трещину.

– Мистер Уайлд, вы когда-нибудь думали о Лондоне?

После слова «Лондон» я понял: она тоскует по матери. Так же, как ее мать тосковала по Лондону. Томас Андерхилл встретил свою будущую жену в Англии, приехав туда с аболиционистской миссией. Думаю, с ними там случилось какое-то ужасное происшествие. Достаточно ужасное, чтобы навсегда изгнать их оттуда. Должно быть, они чувствовали себя неудачниками, эмигрировав в Штаты. По крайней мере, Оливия Андерхилл успела увидеть с этой стороны океана волну эмансипации, прокатившуюся по всей Британской империи. Мне было пятнадцать, когда все газеты завывали об ней на первых страницах. Нью-Йорк, конечно, свободный штат, но один только Бог знает, увидим ли мы когда-нибудь эмансипацию в Америке.

– Вы имеете в виду именно Лондон или… какие-то места далеко отсюда?

Мерси беззвучно усмехнулась.

– Видите ли, я думаю о Лондоне. О том, как пишу свою книгу в мансарде с витражным окном, а не в углу комнаты, когда удается сберечь полчаса. О том, как заполняю страницу за страницей и как все, что я когда-либо переживала, становится для меня ясным. Так же, как ясны для меня чувства… Дон Кихота, наверное. Вообразите, каково быть Дон Кихотом, с его бескрайними мечтами, не имея перед собой для объяснений книги Сервантеса. Вы утонете в этих чувствах. Их удается пережить только потому, что они записаны. И вот поэтому при первой же возможности мне хотелось бы поехать в Лондон. Потому что иногда, как сегодня, к примеру, мне бы хотелось иметь лучшую… лучшую карту своих чувств. Иначе мне не узнать их границы.

– Это было бы здорово, – согласился я. – Я думал, вы закончили двадцать глав.

– Уже двадцать две, хотя здесь писать нелегко, очень трудно уединиться. Но вы понимаете, о чем я говорю, мистер Уайлд? Что книги, по сути, картография?

– Чтение книги или ее создание?

– А это важно?

– Не знаю.

– Вы думаете, я слегка безумна?

– Нет, я всегда знал, что вы ощущаете мир подобным образом. Я только не знал, что изучать карты нужно в Лондоне.

Мерси закрыла глаза. Такой я ее еще не видел – уставшей, храброй, с расстроенными нервами, и это захватило еще кусок меня. Не представляю, откуда он взялся, мне казалось, все они уже давно завоеваны.

– Я говорил с вашим отцом, – медленно сказал я. – О ваших посещениях католиков.

Она распахнула глаза и судорожно вздохнула.

– Нет-нет, я не сказал ему. И я не собирался вас пугать, но разве правильно, что он не знает о ваших посещениях больных? Разве это честно?

Мерси прижала костяшки пальцев к губам и бессильно покачала головой.

– Это ни капельки не честно. Ни для кого – ни для меня, ни для папы, ни для ирландцев, которым нужна помощь. Я не могу рассматривать людей настолько… категорично, как он. Но если он узнает, куда я ходила, он очень расстроится, и по очень веским причинам. Он боится за меня. Я признательна, что вы ему не рассказали. Вы ничего не скажете?

– Нет. Хочу заметить, я считаю, вы правильно поступаете, – ответил я. – Мне невыносимо видеть вас в таких местах, но я не могу винить ирландца за жизнь в крошечном аду. И не думаю, что это Бог послал их туда.

Какую-то секунду Мерси очень пристально смотрела на меня, голубые глаза сияли, будто пытались прочесть мой затылок. Потом она встала.

– Мне пора возвращаться домой. Знаете, вы тоже очень храбро поступили, поразительно храбро. Но вы удивительный человек, мистер Уайлд.

Последняя фраза поставила меня в тупик.

– Я думал, вы уже очень неплохо меня знаете.

– О, конечно. Но, понимаете, меня поражает то, с чем вы не в состоянии справиться.

Она, задумавшись, закусила нижнюю губу.

– Вы пришли сюда, но не призвали меня к ответу. Вы не сказали мне отправляться домой. Не сказали, что хватит тратить время на газетчиков или посещать больных, – добавила она с мимолетной улыбкой, похожей на вздох. – Вы столько всего не можете сделать.

– Это весь список? – слегка ошарашенно спросил я.

– Ну, еще вы не назвали меня мисс Андерхилл, как стали звать после пожара. Но, может быть, вы только собираетесь?

Вашингтон-сквер вдруг стал огромным. Океаном травы и деревьев, и ни единого берега, чтобы остановить его, дать человеку понять, где он находится. Широкий ворот Мерси перекосился, сильнее открыв одно плечо. Но его не требовалось поправлять, он должен был остаться, где есть, частью опьяняющей нехватки уравновешенности. Как волосы, которые ни за что не желали ложиться на место.

– Будьте осторожны, когда пойдете домой, – сказал я. – Я еду в Гробницы, но скоро встречусь с вами. Мне нужно познакомить Клыка с мастером вспышек.

Мерси ждала. Но я ничего не добавил.

Тикающие секунды отмечало только слабое пение птиц. Потом она вежливо кивнула и пошла на юг, ее живые бледно-желтые юбки мели по мертвой желтой листве.

Люди говорят мне разное. Очень разное. О деньгах, о надеждах, факелом горящих во тьме, о злости, о грехах, когда они становятся слишком велики, как раковина, и человеку хочется вырваться из нее. Но ни разу еще сказанные слова не придавливали, а облегчали меня, подхватывали ветром. Может, я никогда не пойму Мерси, не ухвачу сказанное вскользь, не догадаюсь, о чем она думает. И все равно. Я готов пытаться годами, были ли бы только эти годы.

«Видите ли, я думаю о Лондоне».

Я понял, что тоже так могу. И потому тоже буду.

Глава 14

Таким образом, разрешая все церкви, мы защищаем не только те, чья религиозная вера и практика поддерживает принципы, на которых основана свободная терпимость, но и, что уникально, единственную церковь, католиков, которая основывает свою систему на уничтожении любой терпимости. Да, католикам разрешено работать в свете протестантской терпимости, и они взращивают свои планы и пользуются ими, чтобы потушить этот свет и уничтожить руки, его держащие.

Сэмюэл Ф.Б. Морзе, 1834 год

Когда я появился в кабинете шефа Мэтселла в Гробницах, он был занят, писал. Я присел на указанный стул и принялся с интересом разглядывать комнату, которую этот удивительно впечатляющий человек подогнал под себя.

Восточную стену занимала, разумеется, карта Нью-Йорка, огромная и аккуратно вырисованная, с четко обозначенными округами. За столом виднелось одно из бесконечно высоких окон Гробниц, из которого в комнату сочился избыток вялого и пресного света. На столе не было ни единого документа. Похоже, одна задача за раз, однако вряд ли. Может, это связано с его небрежной, но напористой манерой сосредотачиваться на цели. Я узнал несколько заглавий на высоких книжных полках, они подтверждали слухи. Он читал обществоведческие труды радикалов и тексты, порожденные женщинами. Южная стена была посвящена политике: флаг, портреты отцов-основателей (Мэтселл начал с Вашингтона, своего тезки), висящее чучело орла, печать демократов. Я так увлекся, что когда он заговорил, я едва не свалился со стула.

– Мистер Уайлд, полицейское расследование в отношении девятнадцати тел закрыто.

– Что?

Я вскочил на ноги, едва сдержав какой-то ядовитую реплику.

– Утренняя статья лишила нас возможности продолжать. Не было никаких мертвых птенчиков. Нет никаких мертвых птенчиков. Вы патрульный Шестого округа, мистер Уайлд, и, пожалуйста, отныне заступайте на дежурство вовремя.

Неверие билось в моей голове, как церковный колокол над ухом. «Нет», – подумал я, потом: «Я защищал его, я говорил, что такого не случится, и вот…» А потом – пустота. Должно быть, со стороны мое глубочайшее потрясение выглядело на редкость уродливо: я стою, задыхаюсь, три четверти лица и все попытки, усилия, о которых он ничего не знает. Мальчишки-газетчики, бесчисленные люди, с которыми я говорил, Птичка, живущая у миссис Боэм. Он продолжал писать. Я чувствовал себя уличным псом – сначала поманили куском свежего мяса, а потом вышвырнули из мясной лавки.

– Держите, – сказал я, снимая медную звезду, положил ее на стол и направился к двери.

– Подождите.

– Я говорил нью-йоркцам, что до такого мы никогда не докатимся. Вы сделали меня лжецом, и…

– Мистер Уайлд, сядьте.

Мэтселл говорил негромко, но с властностью, насквозь пробившей мне голову. Потом посмотрел на меня, подняв бровь. Не знаю, почему, но я сел. Этот огромный, полный достоинства, свиноподобный человек, лицо которого прорезали, как железнодорожные пути, морщины, собирался мне что-то сказать. В зависимости от того, что он мне скажет, я решу, что ему ответить.

– Я пришел к выводу, мистер Уайлд. – Джордж Вашингтон Мэтселл нарочито положил перо рядом с листом бумаги. – Думаю, его содержание вас удивит. Знаете, что я пишу?

– Откуда мне знать?

Едва заметный намек на улыбку, но ее тут же унесло ветром в Баттери.

– Я пишу лексикон. Вам известно, что это такое?

– Словарь, – отрезал я. – Всего час назад я помогал спасти человека, которого собирались сжечь на костре, и все из-за безумного письма про двадцать мертвых птенчиков, которые теперь останутся неотомщенными. А вы рассказываете мне, что пишете словарь.

Шэф Мэтселл улыбнулся и стукнул гусиным пером по губам. Только раз.

– Такой большой город вмещает все виды людей. К сожалению, именно те, кто меньше всего уважает закон и порядок, создали свой особый язык, истоки которого теряются в тумане британской истории. То, что вы видите перед собой, – зачатки лексикона брызгального наречия. Если хотите, бандитский лексикон.

– Вряд ли вам понадобится моя помощь, вы слишком основательно знаете образ действий жуликов.

Он рассмеялся. Я посмотрел на его записи, уверенные, немного заносчивые и перевернутые вверх ногами. Записать язык преступников – вдохновенная идея, неохотно признал я. Но что толку знать брызги, если фактическое расследование преступления не совпадает с повесткой дня демократов?

– Мистер Уайлд, мне не нужна ваша помощь с лексиконом. Вообще-то я предпочту занять ваше время другими делами. Теперь я знаю, насколько сильно вы переживаете об этом деле. Знаете, мне было интересно. Что вы чувствуете.

– Именно то, что должен чувствовать человек, когда речь идет о мертвых птенчиках, – холодно ответил я.

– Я вас понимаю. Но мне бы хотелось, чтобы и вы поняли, как непрочна наша организация. Скажите, из вашего собственного опыта, людям нравятся «медные звезды»?

Я неохотно помотал головой. На каждого человека, благословляющего нашу бдительность, приходился другой, разглагольствующий о свободных улицах и духе революции.

– Полиция Харпера была бесполезна, – продолжал Мэтселл, – и именно поэтому она провалилась. Дело не в том, что наш город не понимает, насколько сильно нам требуются правоохранительные органы. А в том, что нью-йоркцы едят некомпетентных на завтрак, а наши преступники приправляют свои аргументы языком патриотизма. Я компетентен, мистер Уайлд, но нахожусь в очень сложном положении: чрезвычайно трудно расследовать преступления хоть сколько-нибудь заметной давности. Практически невозможно. Проходит день, неделя, и все следы, оставленные преступником, исчезают. Сейчас мы говорим о серии преступлений, которые раскачивают весь город и могут подорвать основу избирателей всей Демократической партии. И если мы не раскроем эти преступления, если покажем, что так же беспомощны, как и те синесюртучные пустозвоны, которых мы заменили, меня ничуть не удивит будущая победа вигов и роспуск «медных звезд». Они предпочитают вливать свои деньги в банки и промышленность.

– Вы все думаете только о проклятой партии, – прошипел я.

– Она дала вам эту должность, верно?

– Не велика честь. Вам подойдет любой негодяй, который умеет махать дубинкой со свинцом.

Джордж Вашингтон Мэтселл нахмурился и побарабанил пальцами.

– Мы оба знаем, что это не совсем так. Есть разные виды полицейских, как в любой группе людей. Некоторые хотят охранять улицы, а некоторые – пользоваться на тех же самых улицах преимуществами медной звезды. Я первым признаю, что среди моих полицейских есть негодяи, но тут уж ничего не поделаешь, это ради партии. Я утверждаю, что лучше терпеть нескольких полезных жуликов, чем лишиться всей полиции. А значит, у нас есть мертвые кролики, есть порядочные люди, и все они патрулируют улицы. А еще есть вы.

– И что же есть я?

Я даже не пытался скрыть гримасу. Казалось, она уже прилипла к моему лицу.

– Видите ли, все остальные предотвращают преступления. Патрульные и капитаны. Но одно дело – предотвращать их, и совсем другое – расследовать уже совершенные. Подозреваю, мистер Уайлд, что это как раз ваша работа. Расследование свершившегося факта. Видите ли, не каждый на такое способен. И ей-богу, вы этим и займетесь. Отгадайте загадку и доложите мне, и только мне.

– Какую именно загадку? – спросил я.

Он дружелюбно развел руками и опустил их на стол.

– Вам известна другая?

Я взглянул на карту Мэтселла; в моей голове сверкали и метались мысли, как ножи в драке. Я смотрел на ту точку, где заканчивался город, где под бессловесными деревьями спрятали птенчиков. Я хотел знать, как они там оказались. Я мало что так хотел и никогда еще не испытывал подобных чувств к головоломкам. Отчасти из-за Птички, наряду с остальными, но на деле все было еще проще. Присматривать за баром – бесконечная череда дней, одних и тех же разговоров, снова и снова, а на закуску – мечты о собственном пароме и куске земли на Стейтен-Айленд. Чтобы не потерять интерес к работе, тебе приходится разгадывать клиентов, основываясь на здравом смысле. Но неважно, правильно ли ты угадал – через час после закрытия ты все забудешь, а на следующий день новый клиент сотрет в памяти все следы вчерашнего. Но сейчас у меня была единственная цель – гора, на которую можно забраться и увидеть вершину собственными глазами. И я хотел знать.

И, кажется, шеф тоже пылал желанием узнать. Несмотря на демократов.

– Верно, я думаю только об одной, – тихо сказал я.

– Тогда вам лучше взять это, – ответил он, протянув мне медную звезду и ухитрившись скрыть самодовольство.

– Вы вернули меня в патрульные, просто чтобы посмотреть, как я поступлю?

– Все оказалось намного яснее, чем я ожидал.

Я прикрепил звезду к лацкану. И почувствовал себя заметно лучше.

– Мне нужно немного денег, – признался я. – Для дела, даю вам слово. Подмаслить газетчиков.

– Очень умно с вашей стороны. Если требуется, берите средства у вашего брата. На завтрашнем собрании он получит партийные пожертвования, наличные, еще не занесенные в приходные книги. Не говорите об этом деле никому, за исключением капитана Уайлда и мистера Писта, если вам вдруг понадобится еще один союзник. Человек, который написал в газеты, – безумец. Никаких мертвых птенчиков нет и не было. Вы меня поняли? И если за этим позорным куском дерьма стоит кто-то из «медных звезд», я возьму его за яйца. Прежде чем уйти, напишите отчет о той пороховой бочке, которую вы сегодня успели потушить.

– Удачи вам с лексиконом, – примирительно сказал я от двери, касаясь полей шляпы. – Это и вправду очень полезная идея.

– Это самая полезная идея, которая когда-либо приходила мне в голову, не считая идеи привлечь определенного полицейского к расследованию конкретного преступления, – спокойно ответил он. – Выметайтесь из моего кабинета, мистер Уайлд. И никому ни слова.

Я написал отчет. Тщательно выписав «нападение с целью убийства», «угроза жизни», «хулиганство в общественном месте в состоянии опьянения» и многое другое. Честный способ рассчитаться за репу. Затем, раз уж я не располагал средствами для подкупа газетчиков и очень хотел поговорить с Птичкой, я пошел домой, на Элизабет-стрит, отражая полями шляпы тяжелые копья позднего августовского солнца. Не доходя двадцати ярдов до своей двери, я повстречал сюрприз.

У моей двери ждал прекрасный экипаж, какие никогда не останавливаются у пекарни миссис Боэм. От дорожной пыли безупречная черная краска казалась матовой.

Я остановился, изучая объект. Черный возница сидел на козлах, обратив ко мне залитый потом затылок. Я привстал на цыпочки, вытянул шею и заглянул в экипаж. Возможно, ожидая увидеть докторский саквояж Питера Палсгрейва, как по волшебству явившегося нам на помощь. Или брошенные на сиденье записи к завтрашнему выпуску, оставленные владельцем газеты, который захотел вытащить из меня подробности сегодняшнего происшествия.

Но внутри было пусто. Только намек на фиалки, смешанный с запахами улицы и нагретых кожаных сидений. Похолодев, я развернулся и нырнул в пекарню.

Ни миссис Боэм. Ни Птички, если уж на то пошло. Мои мышцы сдавило спазмом. Внутри сидела Шелковая Марш, улыбающийся ангел с пустой душой, и пила за пекарским столом остывший чай. Аромат фиалок и платье самого чарующего из оттенков зеленого.

– Прошу прощения за неожиданный визит, мистер Уайлд, – сказала она с отработанной застенчивостью. – Надеюсь, вы не сочтете меня бестактной, но я… Я очень расстроена. Ваша хозяйка ушла разносить товар, но была так любезна, что сначала приготовила мне чай. Налить вам чашечку?

«Помни, тебе не нужно выглядеть дружелюбно, – подумал я, – и вполне естественно казаться удивленным. Расценивай разговор как возможность, не раскрывай карты и моли Бога, чтобы Птичка оставалась наверху».

– У меня мало времени, мадам Марш. И признаюсь, я несколько удивлен. Я полагал, что вы захотите увидеть моего брата, если чувствуете себя… расстроенной.

Шелковая Марш налила мне чаю, печально выгнув розовые губы. К своему ужасу, я понял, что аккуратно сложено и лежит на стуле у нее за спиной, рядом с мешками муки. Тщательно выстиранная миссис Боэм ночная рубашка Птички. Ее следовало либо сохранить как улику, либо сжечь, но вместо этого она пала жертвой рачительной хозяйки, уступив известняку и щелочи. У меня не было ни единого способа узнать, заметила ли ее Шелковая Марш, не выдав при этом себя.

– Когда-то при подобных обстоятельствах я первым делом побежала бы к нему. Но вы, должно быть, заметили, что это… болезненная тема.

Она вздрогнула, сейчас – по-настоящему. Притворство заключалось только в том, что она сознательно не смогла скрыть от меня свою дрожь.

– Вал – любитель новизны, мистер Уайлд. Боюсь, моя привязанность к нему остается незамеченной.

– Он не замечает привязанности большинства людей.

Страдальческое выражение ее лица сменилось понимающей усмешкой. Подношение. Наш секрет.

– Конечно, вы знаете его лучше, чем я. Я ужасно огорчена нехваткой его внимания, и вы совершенно правы – он заслуженно привык к всеобщей привязанности.

– Я не специалист в его заслугах. Скажите, что же вас волнует?

– Я читала утренние газеты, – приглушенным шепотом призналась она. – Это довольно… Я очень расстроена, мистер Уайлд. Напугана.

Если любитель резать детей, человек в черном капюшоне, регулярно увозил их из ее публичного дома, я не мог винить ее за страх. Особенно, если она имела к этому непосредственное отношение.

– Мадам Марш, так чего же лично вы боитесь?

Она в притворном разочаровании поджала губы и похлопала пушистыми ресницами.

– Для нашего города, мистер Уайлд? Возможно, бунтов. Хаоса на улицах. Для ирландцев и Демократической партии, которую я безоговорочно поддерживаю? Конечно, провала на следующих выборах. Или вы полагаете мои интересы более личными, раз уж я нанесла вам визит, хотя мы оба чувствуем себя неловко?

Признание, пусть даже частичное – смелый ход. Но люди склонны рассказывать мне разное. Я отпил чая, оценивая тишину. В течение всего разговора я балансировал на острие ножа, но одно хорошо: Шелковая Марш откуда-то прознала, что если говорить ярким и сильным голосом, она будет звучать убедительнее. Птичка наверняка слышала нас сверху. Я надеялся на Господа, что Птичка нас слышит.

– Вы нанимаете птенчиков в качестве мэб, я заявился с Валом и выдал вам печальные новости о Лиаме, а потом увез двух самых юных звездочетов, – подвел я итог. – И теперь вы хотите узнать, как же это вышло.

Она решительно покачала белокурой головой.

– Что прошло, то ушло. Я хочу знать, должны ли мы опасаться за свою жизнь: я, мои сестрички, мои работники, все, кто живет в моем доме.

– Птенчики, которым не повезло жить под вашей крышей, и так уже достаточно боятся за свою жизнь. За ту жизнь, которая у них есть.

Синие глаза вспыхнули. Но в их блеске не было расчета, только горечь и усталость. Глубокая и затвердевшая обида, которую уже не скроешь.

– Мистер Уайлд, вы не единственный, кто плохо обо мне думает. Но я живу хорошо, и мои домочадцы – не хуже. Я богатая и независимая женщина. Я не стану высказываться ни о преимуществах сдельного шитья в голоде или холоде, ни о радостях работы на фабрике, где за услуги не платят, а берут их силой. Но я владею собственным предприятием. Кроме того, я владею собственным временем, что намного ценнее. И меня не удивит, если кто-то из моих подопечных тоже будет процветать, когда вырастет. Ведь я сейчас сижу перед вами, а в девять лет была такой же хрупкой, как и они.

Я моргнул, конечно. Если это правда, если она пережила то же самое, если знает все о том, что заставляет Птичку швырять посуду… тогда любые мои слова ни к чему не приведут. Некоторые шрамы так глубоки, что их не разглядеть, если у тебя нет своих. А если она лжет, ну, тогда с ней просто незачем говорить.

Казалось, ее огорчило то, куда зашел наш разговор. Шелковая Марш выпрямилась и покрутила чайной ложечкой в чашке, будто размешивая неподатливый кусочек сахара, хотя явно ждала меня с этим чаем не меньше четверти часа. Когда она встретилась со мной взглядом, губы ее вновь оживились, а щеки закраснели лепестками розы.

– Пожалуйста, скажите, что на самом деле случилось с Лиамом? – спокойно спросила она. – И, если уж на то пошло, как вы узнали, кто он и где живет?

– В конце концов его опознал один человек, который занимается благотворительной деятельностью.

– Ага. Полагаю, это была мисс Мерси Андерхилл.

От неожиданности меня тряхнуло. Скорее всего, очень заметно, поскольку Шелковая Марш неожиданно показалась очень довольной. Она наклонила голову, копируя мою ошарашенную позу.

– А кто, кроме нее, мистер Уайлд? Я нечасто ее вижу, но она много времени посвящает детям. Не могу представить себе кого-то другого, способного узнать Лиама после короткой встречи.

Странная гладкость ее голоса еще сильнее сбила меня с толку. Но как только до меня дошло, что они знакомы друг с другом – конечно, знакомы; не могла же Мерси ухаживать за птенчиками-мэб, не встречаясь с их хозяйкой, – я перестал удивляться глубокой неприязни Шелковой Марш к красивой и образованной дочери преподобного. Это отношение просачивалось темными нотками сквозь слабую улыбку.

– Можете ли вы сказать мне что-нибудь еще? – уговаривала она. – Вы же видите, я очень хочу помочь.

– Из-за моего брата?

– Думайте обо мне, что пожелаете, вы уже явно дали себе волю, но вам не следует считать, будто я не забочусь о своих братиках и сестричках.

В этом заявлении было намеренное тепло, я должен был услышать его в потрескивающих, оборванных согласных.

– Не я строила Нью-Йорк, мистер Уайлд, не просите меня переделать его по вашему вкусу. Могу ли я чем-нибудь помочь?

– Нет. Но спасибо. Вы пришли сюда выкачивать из меня информацию и предлагать сделку – очень мило с вашей стороны.

Я думал испугать ее, сбить с этого белого личика возмущенную улыбку. Но улыбка только стала шире.

– Возможно, Валентайн говорил вам, что я очень справедлива. Но мне кажется, вы не умеете ни прислушиваться к брату, ни ладить с ним.

– Ну да, я видел, как хорошо вы с ним ладите.

Этим словам удалось то, с чем не справились прямые оскорбления. Ну конечно. Какое бы сердце у нее ни осталось, она явно отдала его неподходящему человеку. Я пожалел о своих словах, когда понял, что сейчас она видит вместо меня Вала, видит, как он впервые так бесчувственно обошелся с ней. Ее губы на мгновение дрогнули, а потом она вновь овладела собой и улыбнулась, будто от этой улыбки зависела вся ее жизнь. Похоже на то. И, наверное, не раз.

Изящно, шурша зеленым шелком, она поднялась на ноги. Взглянула на свои перчатки, лежащие на прилавке. И заметила ночную рубашку. Чуть повернула голову, всматриваясь в меня.

– Не мог же я отправить Нила и Софию в церковь в этих тряпках, – брезгливо сказал я.

– Ну конечно, нет, мистер Уайлд, – согласилась она, сплошь кипящий сахар и яд. – Но все же надеюсь, вы заплатили им должное за… проведенную здесь ночь. Раз уж они, очевидно, неплохо вас развлекли. В своем заведении я всегда тщательно слежу за тем, чтобы проведенное время было должным образом возмещено.

– Если я найду среди ваших домочадцев еще одного птенчика-звездочета, Христом Богом клянусь, любое звездочетство в вашем доме сразу станет возмутительно незаконным.

Я и раньше знал: женщины способны вывести убийство на своих веках, а потом сладко подмигнуть парню. Но еще ни разу такого не видел. Здорово пугает, когда хорошо проделано.

– Трудно, должно быть, идти по жизни братом-коротышкой Валентайна Уайлда? Не удивительно, что вы столь озлобленный человек, – любезно заметила с порога Шелковая Марш.

– Так мне передать Валу ваши наилучшие пожелания?

Дверь захлопнулась.

К этому времени я чувствовал себя изрядно выжатым. Облегченным, рассерженным, возбужденным и измочаленным быстрыми и ловкими кулаками. Как только миссис Боэм вернется домой, решил я, мне придется очень вежливо сообщить ей, что этой женщине ни при каких обстоятельствах нельзя разрешать заходить в наш дом. Сейчас даже пекарский стол, за которым сидела Шелковая Марш – а ведь он уже становился для меня совсем домашним, – казался искривленным. Даже воздух изменился, и я не знал, как вернуть назад наш. Поэтому я снял шляпу, подошел к шкафу, где держал несколько полезных вещей, и плеснул в свой чай бренди.

Сзади послышались шаги – босые, призрачные.

– Я никогда не прячусь, – объявила Птичка.

Я обернулся. Вокруг талии повязан тряпичный поясок, распущенные волосы подчеркивают, какая она маленькая, в глазах ужас, а нью-йоркский акцент плавнее Гудзона.

– Конечно, нет, – усмехнулся я. – Господи, нет. Я думал – на самом деле, даже надеялся, – что ты подслушиваешь. Хорошенько спрятавшись, как настоящий платный нюхач.

Насколько мне удалось ухватить картину, сейчас был мой черед честной лжи. Ручки моей подружки дрожали. Устало кивнув, Птичка побрела к столу.

– Да, так и есть. Я разнюхивала. Как вы навешали ей оплеух.

– А я навешал?

– Я знала, вы ей вровень, а сейчас сообразила, почему. Я никак не могла въехать, с чего я сразу решила, что вы крутой парень. Но я вас узнала, она мне подсказала. Теперь я вспомнила.

Погрузившись вместе с чашкой в кресло, я оперся о колени и нагнулся к ней.

– Но ты же никогда меня раньше не видела.

– Не вас, – поправила она меня. – Всякий раз, когда там бывала вечеринка, я одевалась как служанка и разносила кроликам выпивку. Мистер Вэ. Он дал мне апельсин, вытащил из кармана. Я бы сообразила быстрее, если бы вы были одного размера.

Я мрачно вздохнул.

– Ну, и как он?

– Высший класс. А вы прямо вылитый он. Братья, да? Это все объясняет.

– Нет, не объясняет. Но для начала сойдет.

Какое-то время мы прислушивались к немцам в соседнем доме. Они не то дрались, не то плясали. Я давал пятьдесят на пятьдесят, судя по равномерному стуку, крикам и, временами, дикому смеху. Но я совершенно не представлял, кто берет верх, потому пил чай и смотрел, как Птичка выводит свое имя – ирландское имя – на белой пыли стола.

– Если бы ты могла мне все объяснить, – мягко спросил ее я, – ты бы объяснила, верно?

Птичка серьезно кивнула. Но не ответила. Только проводила линию за линией, зачеркивая свое имя, пока от него не осталось и следа – только чистое дерево, на котором никогда ничего не писали.

Глава 15

Кроме того, легко оценить папистских учителей и преподавателей по их практическим усилиям в обучении и преподавании. Едва ли один из двадцати, можно сказать даже, один из пятидесяти, умеет читать или писать.

Американское общество протестантов в защиту гражданских и религиозных свобод от посягательств папизма, 1843 год

На следующее утро я проснулся с рассветом; невидимый, но зазубренный хлебный нож тупо пилил мою шею. Значит, напился, подумал я, напился прошлым вечером. Наконец-то. Я это заслужил. Горло покрывал ворсистый ковер виски.

И чем я занимался?

Я спустился вниз, окунул голову в тазик с водой, потом вышел на солнце, выплескивая воду на ступени, чтобы прибить пыль, и тут вспомнил. Проигрывал в карты. Птенчику, чья ловкость в объявлении ставок принесла ей четыре к одному не меньше шести раз. Мы с Птичкой играли на щепки, утянутые из очага, и оба самым возмутительным образом блефовали. Правда, под конец я даже вышел в ноль.

Я потянулся и вернулся в дом.

Внезапно я вновь увидел мысленным взором Шелковую Марш, стоящую у стола. Замерла, заметив ночную рубашку. А потом медленно оборачивается, будто притянутая ко мне цепью.

Через пятнадцать минут, уже полностью одетый, я стоял в дверях дома миссис Боэм и быстро просматривал заголовки «Геральд». Похоже, Мэтселл подергал за ниточки, поскольку статья в газете объявляла вчерашнее письмо об ирландских птенчиках-мэб «дьявольской, возмутительной и позорной фантазией». И все равно, мне нельзя терять время.

– Птичка, – негромко позвал я.

Та моргнула на меня влажными глазами с низенькой кроватки. Внизу хлопнула дверь пекарни.

– Тебе нужно пойти со мной, – сказал я. – Выбирайся из своего логова.

Она колебалась. После вчерашнего визита Шелковой Марш я не мог обвинять ее в излишней осторожности.

– Не думаю, – зевнув, заметил я, – что тебе хочется узнать, как мастер вспышек делает сценические фейерверки.

Правда, первым делом нам требовалась подходящая мзда для Хопстилла, раз уж он сам подходил в качестве мзды газетчикам.

Мы с Птичкой прикончили булочки и горячий чай и двинулись на юг, а потом на запад, минут десять пешей ходьбы, пока не дошли до Чемберс-стрит, напротив Сити-Холл-парка, непоколебимой плесени на физиономии Нью-Йорка. Как обычно, август уже сжег деревья по кромке парка, и на нас пахнуло бандой бродячих куриц, разбивших лагерь под их ветвями. Однако на северной стороне Чемберс-стрит, будто пересаженный из другого места, стоял ухоженный каменный дом, прикрытый двумя сверкающими бархатом листьев тополями.

Разумеется, на трех ступенях развалился полицейский. Одет как пожарный – так одевались многие из нас, – значок приколот к красной фланели, во рту незажженная сигара. В общем, полный костюм кролика. Блондин, еще светлее, чем мы с братом. Правда, под мясистой губой красовалась бородка, большая редкость. Его звали Мозес Дейнти, демократ в той же степени, в какой апостол Павел был христианином. Парень из того разряда, который сочтет за честь носить белье моего брата в стирку.

– Так ты тоже в «медных звездах», Уайлд? – лениво крикнул он, когда заметил меня. – Ты поэтому пришел? Вал говорил, ты здорово обгорел на июльском пожаре. Привет, юная мисс, – добавил он, вежливо сплюнув. – Они там крепко заняты политикой, так что будь как мышка. Ради партии, маленькая баловница, ладно?

– Я нишкну, идет, – ответила Птичка, пообещав молчать.

К дому подкатил фургон «Никербокер Компани», лошади выглядели полувареными. Двое мужчин соскочили на землю, открыли заднюю дверь, с которой капала вода, и подхватили железными щипцами огромный кусок льда.

– Заносите, парни, я заплачу, как только лед будет на кухне, – крикнул им Мозес.

– Отменная штука – партийные собрания, – заметил я.

– Это задумано с большим размахом. Лед для лобстеров и ромового пунша, еще два жареных поросенка – крутое будет собрание, одно из лучших. Чего бы вам не остаться на обед, а? Избирателям всегда рады.

Зал с высоким потолком был битком набит мужчинами. Мужчины в узких черных сюртуках и голубовато-белых шейных платках стояли на небольшом возвышении в дальней части зала, мужчины в красной фланели опирались на стену под священным изображением Вашингтона, мужчины сидели за столами перед скверно выполненной фреской с Декларацией независимости и уродливыми подписями, каждая в добрый фут высотой. И, наконец, большая группа мужчин – но тут уж и я озадачился, и Птичка удивленно наморщила лоб – стояла длинной колонной, как очередь к кассиру.

Поначалу я не мог разобрать, что же с ними не так. Всего человек сорок, выстроены в одну линию. Похоже, стискивают в кулаках бюллетени – но до ближайших выборов еще очень далеко. Потом я уловил кисловато-сосновый запах перегара и характерное покачивание, как будто здание продувал лесной ветерок, и понял: все они пьяны, как сапожники. Все, до последнего человека, были ирландцами, черными и рыжими, но при густых бородах, ничуть не похожих на ирландскую моду. И, наконец, на каждом – неподходящая одежда. На всех до единого. На мужчине – он тупо моргал в стену, – чьи лапищи работяги подошли бы и гризли, был слишком короткий костюм приходского священника. На другом – его мятая физиономия подсказывала, что он спит на мерзкой подвальной койке по три пенса за ночь, – был сатиновый шейный платок и помятый золотой монокль. Боксер с ушами наподобие цветущей брокколи – он не устоял перед джином и дремал в углу – держал под мышкой трость с набалдашником из слоновой кости и вырезанным символом медицины.

– Ладно, парни, – взревел с помоста Вал.

Подбоченился, зеленые глаза пляшут. И похоже, он взял за привычку являться трезвым на партийные мероприятия.

– Если вы не выступите лучше, чем на последнем спектакле, вы все, проклятые сборщики, на следующей тренировке останетесь без выпивки. Я не допущу, чтобы из-за нашей щедрости Партия проиграла выборы. А теперь – давайте, и как следует! Канаван, приступай!

Алкаш в костюме священника воздел свой клочок бумаги в воздух, как священное знамя, и зашагал прямиком к зеленому ящику, у которого облокотился на прочный деревянный стол мой брат. В ту секунду, когда мужик уже собрался запихнуть фиктивный бюллетень в щель, Вал поймал его за руку.

– Ну, бросай, нечего тут ухмыляться, – ехидничал он, больно стиснув его руку. – Ты что, за демократов голосуешь?

– Да! – взвизгнул эмигрант.

– Только посмей, и я дам тебе такую взбучку, какой ты в жизни не видывал. Да я тебе все кости переломаю, каждую по отдельности. Я твою тушу в такую кровищу излукавлю, что все собаки сбегутся ею позавтракать.

– Хрен тебе! – вскричала его жертва, слепо вырываясь и заталкивая бюллетень в священный зеленый ящик.

Представление закончилось, и от стены, где собрались заправилы, мягким весенним ливнем донеслись аплодисменты. Теперь я понял, чем они занимаются. Ну конечно, это была репетиция выборов, хотя я никогда не утруждался наблюдением за ними, а до ближайших выборов оставалось еще несколько месяцев. Превентивные меры, подготовка трудоспособных мужчин-избирателей в районах демократов к появлению мордоворотов партии вигов. Само собой, демократы тоже отправляли своих костоломов в районы, где население в основном голосовало за вигов. Голос свободного гражданина, имеющего право избирать и быть избранным, стоит пары расшибленных голов. Конечно, в день настоящих выборов в избирателях будет капельку меньше жидкой взятки демократов. Капельку.

– Хорошо! – одобрил Вал, когда предполагаемый священник поплелся к стульям. – Ярко вышло, да. Финерти! Давай, выкладывайся на всю катушку!

Подвальная крыса в кремовом шейном платке, которого хватило бы на пару недель в приличной норе, двинулась вперед. Нерешительно, правда. Я мельком взглянул на Птичку: ее взгляд не отрывался от представления. Признаюсь, оно приковывало внимание – взрослые люди, которые прогоняют своих накачанных выпивкой избирателей через должные шаги, желая увериться, что их партия на фарлонг опередит всех остальных. Увлекательное зрелище, но и тревожное.

– Этот не справится, – прошептала Птичка, подергав меня за рукав. – Он не додумал игру.

Я был полностью на ее стороне, но тем не менее предложил:

– Доллар, что справится.

– Такой спор вроде кражи, – улыбнулась она, глаза засверкали. – Но принимаю. А почему у них у всех бороды?

– Без понятия.

Подвальный мотылек вытер проспиртованный пот со лба и вдруг широко распахнул руки.

– Дружище! Старина! Не мог же я позабыть своего школьного дружка из далекого Килголана? Спасибо, что…

Он попытался засунуть бюллетень левой рукой, выкручивая Валу пальцы правой. Попытка не принесла успеха – Вал дернул рукой, как в вальсе, закрутив Финерти, а потом жестко толкнул его в спину. Финерти плашмя шлепнулся на пол. Застучали каблуки. Мой брат, пожалуй, был разочарован. Он махнул рукой одному из своих дружков по пожарной команде, неуклюжему загорелому мужику со сломанным носом; тот работал у них на насосе и откликался на прозвище Коромысло. Вполне предсказуемо, Коромысло носил медную звезду. Я начинал верить, что уже знаком с доброй половиной личного состава Восьмого округа.

– Коромысло, выволоки отсюда эту тушу и заливай в нее кофе, пока она снова не станет человеком. Давай, зови Мозеса, если понадобится, он…

И тут Вал выхватил взглядом меня: стою неподвижно, сложив на груди руки, и разглядываю его из-под полей шляпы. Заставить Вала от потрясения заткнуться – дело непростое, оно идет вразрез с естественным порядком вещей. Но полагаю, меня на сборище демократов вполне хватило. Правда, тут было что-то еще. Какой-то изгиб губ, когда он умолк, будто с языка едва не сорвалось другое слово. Он что-то хотел мне сказать.

– Мы прервемся на десять минут, пока учим ирландца, как справиться с алкоголем, – раздраженно прогремел он. – Это вообще не наша работа, джентльмены и избиратели. Против всех традиций. Ладно, в соседней комнате есть хлеб, если вы захотите перекусить перед обедом. Десять минут, а потом мы нафаршируем эту урну, как шлюшку.

Гром аплодисментов, само собой, и Вал сошел с возвышения, закуривая огрызок сигары, который выудил из кармана. Он прошел мимо, даже не взглянув на меня, только махнул рукой. Я зашагал за ним, Птичка, как тень, торопилась следом.

– А где доллар? – весело спросила она.

– Погоди минутку, я получу с него, – ответил я, ткнув рукой в сторону Вала.

Мой брат зашел в соседнюю комнату, которая явно служила кабинетом, все шкафы были набиты плакатами. Красные, желтые, синие и ярко-фиолетовые, сплошь покрытые такими замечательными высказываниями, как «Свободные люди против деспотизма» и «Меч перемен для народа Нью-Йорка». Когда Вал повернулся, чтобы прислониться к столу, он заметил Птичку, и у него дернулось веко.

– Тим, ты подобрал еще одну бездомную кошку? – мрачно сказал он.

– Это Птичка Дейли. Я тебе о ней говорил. Она пока живет в моей норе.

У Вала отвисла челюсть, сигара не выпала только благодаря многолетней практике. Он пригляделся, заложив пальцы за пояс брюк.

– Маленькая горничная Шелковой, – прошептал он. – Будь я проклят.

– Очень приятно снова видеть вас, мистер Вэ, – сказала Птичка.

И Богом клянусь, это звучало правдой.

Он пожал ей руку, глядя на меня мясницкими крюками.

– Это она. Птенчик, с ног до головы залитый краской с того парнишки, Лиама. Это она привела Мэтселла к… Господи Иисусе, Тим, где твоя голова?

– Ты давай, поосторожней-ка, – зарычал я.

Птичка не желала отвлекаться:

– Мистер Вэ, а почему у них у всех бороды?

Вал взглянул на Птичку, и выражение его лица внезапно смягчилось.

– А! Каждый из наших славных избирателей, которых вы там видели, – три разных человека, в трех разных костюмах. Догоняешь? Наши цирюльники дежурят по всему городу, и им нужно практиковаться перед следующими выборами. Эти конкретные парни будут мужчиной с бородой, мужчиной с бакенбардами и гладко выбритым мужчиной. И все трое – верные демократы.

Я горько скривился, но Птичка только рассмеялась, считая политику отличной шуткой. Возможно, в этом что-то и было.

– Послушай меня, котенок, – сказал Вал, рассеянно вороша пальцами волосы. – Иди вон в ту дверь, поверни налево и поднимись по лестнице. Найдешь там незапертую комнату. В комнате полно сундуков. В сундуках полно тряпок. Одежда для бедных избирателей и друзей Партии, но не бери в голову. Смотри, что понравится. Если вернешься сюда раньше, чем найдешь подходящее платье, я вывешу тебя на ушах за окно, пока они не оторвутся. Да?

Птичка, с усмешкой на веснушчатом лице, выбежала и захлопнула за собой дверь.

– Тимоти Уайлд, ты сошел с ума, – резко бросил Вал. – Что она тебе рассказала?

Я объяснил: Птичкина оценка ситуации недостаточно надежна, Птичка не знает, с какой целью убивали и уродовали детей, и, судя по словам мальчишек-газетчиков и самой Птички, за всем этим стоит человек в черном капюшоне.

– Тим, до тебя дошло, что расследование закончено, а?

– Я слышал об этом.

– Ну тогда хоть раз в жизни прислушайся ко мне.

По мнению Вала, мне следовало с признательностью вернуться к патрульной службе. С исключительной признательностью, поскольку здесь немного шансов оказаться с проломленной башкой; то ли дело поиски безумца, который убивает птенчиков. Между тем, по представлениям Вала, все шло, как надо. За местом захоронения следят, и стоит какому-нибудь мерзавцу или мерзавцам попытаться там что-нибудь зарыть, как на них сразу наденут браслеты. А Птичку я могу прямо сегодня отправить в католический приют и спокойно умыть руки. Но я упорно ищу неприятностей на свою черепушку, сказал он мне. Чего гоношиться, если можно отвязаться от такого грязного дела?

– Для того и нужны «медные звезды», – холодно ответил я.

– Да не будет никаких «медных звезд», тупой ты мешок навоза! – простонал Вал, в отчаянии качая головой. – Люди узнают, мы не справляемся, – и всё, минута, и нас больше нет! Конец полиции Нью-Йорка! Как только разойдется новость, что мы не можем найти убийцу птенчиков, любителя ободранных ребер, – ставь против «медных звезд», заработаешь уйму денег.

– Шеф упоминал об этом. Но я продолжаю, это приказ Мэтселла. Прости, что разочаровал тебя.

– Мэтселл – придурок, – рявкнул Вал. – Ты получил приказы от меня.

– Я не в Восьмом округе.

– Не как полицейский, а как…

– И я не бесхребетный червяк. Вроде кое-кого.

Последняя фраза попала в цель лучше прочих. Брат моргнул. От злобной гримасы губы скрутились, как горящая кора. Я уже готовился получить кулаком в глаз. Но Вал снова моргнул, и злость карнавальной маской скрыла кривая усмешка.

– Это еще не все, – медленно произнес я. – Иначе бы ты таким не был. В чем дело?

Вместо ответа раздраженный Вал вытащил из кармана сюртука сложенный листок бумаги и швырнул его на пол. Со смутным чувством, будто нарушил какое-то негласное правило, я подошел и подобрал бумажку. Одного взгляда хватило, чтобы понять, почему брат, едва завидев меня, остановил собрание. По моей спине пробежал тоненький, но прохладный ручеек вины. А вина, даже чуть заметная, такая штука, которую сложно игнорировать.

Письмо гласило:

Остерегайтесь протестантские тираны бо я пришел бичивать порок, злоба далжна быть наказана и блуд презрен, но многие должны быть принисины в жертву, пока наши ножи напьються американской крови. Шльюшьи тела будут вновь памечены священным Крестом и черви будут гладать их кишки, они заслужили такое за тягость их грихов и когда все дьяволята затихнут придет ваше время. Господь возрадит нас и ирландцы будут плясать на ваших могилах. Верьте мне ибо я

Длань Господня в Готэме

– Чепуха или нет, и не важно, кто его написал, но оно тебя тревожит, – примирительно признал я. – И я определенно вижу, почему.

Вал ничего не ответил. Похоже, я задел его за живое. Он оттолкнулся от стола, дотянулся до ящика и достал оттуда бутылку виски. Потом сделал три хороших глотка, деликатно вытер рот манжетой, засунул бутылку на место и захлопнул ящик.

– Из письма следует, что планируются новые убийства, – осознал я. – Господи, Вал. Ты в это веришь? Что он собирается продолжать свое дело? Что в этих смертях виноват какой-то эмигрант с повернутой башкой? Это тебя тревожит?

– Не знаю, кто написал письмо, но в голове у него сплошная дыра. Любой человек, который считает классным занятием вырезать птенчикам кишки, однозначно свихнулся. Полиция в союзе с демократами, а демократы в союзе с ирландцами. Ты верно понял, что меня тревожит, Тимоти, у тебя есть глаза.

– Так это еще одна причина расследовать дело, и поскорее. Разве нет?

– И как ты только умудряешься поднимать свою чертову башку по утрам? Верно. Предположим, письма подлинные. Предположим, ты ухватишь мудака за ворот. Предположим, у тебя в руках долбанутый ирландец, который резал детей. И как, по-твоему, отзовется город, когда услышит об этом хоть краем уха?

Ужасно неприятно признать, но брат прав. Я не поверил, что автор первого письма – безумный ирландец. Но, как я начинал подозревать, только потому, что это были бы слишком плохие новости.

– Начнется хаос, – согласился я. – Правда, вот это письмо… нам нужно беспокоиться о газетах?

– А откуда, по-твоему, я его получил? Мы платим всем газетам, и столько, что им на месяц хватит. Будут еще письма, они все передадут нам. Клерк из «Геральд» нашел это в куче утренней почты. Видать, когда первое письмо напечатали, ублюдок такой мякий стал, сразу новое накарябал.

Брат протянул руку. Я знал, что он собирается сделать, и колебался. Но, кажется, сжечь улику – разумное решение. Вал чиркнул люцифером о стол и следил, как бумага превращается в пепел. Я, в свою очередь, следил за братом и обдумывал следующий ход. Любой ход будет лучше прежних. Но Вал, как часто случалось, опередил меня.

– Продолжай расследование, – произнес брат, его голос был ничуть не теплее ледяной глыбы на кухне, – и мне придется выбирать цветы для твоих похорон.

– Угрожаешь? – выдавил я.

– Если поможет, считай, что да. Тебе лучше знать. Или считай это предсказанием, Тимми. Мне все сгодится.

– Ясненько. Я запомню. А теперь давай деньги, за которыми меня послал Мэтселл, или придется сказать ему, что один пожарный пес плюет на его приказы. Капитан Уайлд.

– Вот задира, – весело сказал Вал. – Если уж так хочешь, чтоб тебе глотку перерезали, уйди со стилем. Из новых взносов, которые еще не учли, верно? Сколько тебе нужно?

– Десять долларов должно хватить. Нет, одиннадцать. Чуть не забыл.

– Чуть не забыл один кругляк?

– По правде, этот кругляк для Птички. Она ставила, что Финерти не доберется до коробки.

– Значит, она умней тебя.

Я пропустил это мимо ушей. Вал подошел к неприметному ящичку, стоящему на тяжелом сейфе, достал оттуда три золотые десятки и долларовый кругляк и, не оборачиваясь, по одной перебросил мне монеты.

– Слишком много, – возразил я, ловя деньги.

– У нас сейчас прилив, Тим. На лишние выбери себе гроб и избавь меня от забот.

Мне хотелось сказать, что я его ненавижу, но это было ясно и по лицу. То есть, если б он на меня посмотрел.

– Ко мне заглядывала Шелковая Марш. Я передал ей поклон от тебя.

Вал в непритворном удивлении повернулся ко мне и, на мгновение, крепко стиснул зубы.

– Ты украл у нее три живые ценности, а потом она зашла с тобой повидаться? Ты умрешь быстрее, чем я думал.

– Как мило. А ты не против поделиться, почему визит мадам Марш – такая дурная примета?

– Ничуть, юный Тимоти, я просто узнаю обстоятельства, – прошипел он, почти не шевеля квадратной челюстью. – Знаешь, она ведь и меня хотела утихомирить. Да-да. Я не упоминал, что она однажды пыталась успокоить меня? И я никогда не говорил, что она чуть не справилась, да?

Птичка, не постучав, распахнула дверь. Она отыскала небольшую сумку, прихватила ее с собой и засунула туда свои старые тряпки. Сейчас на моей подружке было хлопковое летнее платье цвета слоновой кости с овальным воротником и заостренным лифом, по швам бежали оранжевые маки, а рукава едва прикрывали веснушчатые руки. Намного симпатичнее, чем я ожидал, хотя наверняка не такое прекрасное, как ей приходилось носить раньше. Правда, это платье принадлежало ей, и сам факт приводил девочку в восторг. Она едва не истекла счастьем – больше ей не придется носить днем ночную рубашку.

Я и сам был так рад, что едва не пропустил реакцию брата. Его лицо расплылось в кривой мальчишеской ухмылке – похоже, доволен, как никогда. Это на секунду лишило меня дара речи.

– Если уж оно не клёвое, тогда я вам не судья, – ответил он на вопросительный взгляд Птички.

– Давно не видел такого симпатичного платья, – согласился я.

– Тим, сделай, как я сказал, – резко добавил Вал, подхватывая пачку по-детски ярких плакатов. – Думаю, я донес до тебя, чем все иначе кончится. Прощай. Мне нужно тренировать сборщиков. С чего американцу учить ирландцев уметь пить? Полный бред. С тем же успехом мне можно поручить обручи и умных собачек.

Валентайн вылетел из комнаты, воздух растерянно убирался с его пути. Птичка повернулась ко мне. Она действительно стала другим человеком – не птенчиком-мэб, не бездомной девчонкой в растянутых штанах, а просто девочкой, которая в уже знакомой мне манере морщила лоб.

– Что стряслось? Не мог же мистер Вэ и вправду так думать? Ему нравятся ирландцы.

Она была права. И я бы ей ответил, если бы сам знал, что стряслось. И если бы именно в эту минуту не распахнулась дверь. На пороге появился затянутый в корсет доктор Питер Палсгрейв. Он отдувался и вытирал лоб ярко-синим шелковым платком. Мы с Птичкой непроизвольно подались назад.

– Мне нужен Тимоти Уайлд, – выдохнул доктор. – Я получил письмо.

– А вы как здесь очутились? – воскликнула Птичка Дейли.

Доктор Палсгрейв моргнул, было видно, как у него колотится сердце. Он бессильно опустился на единственный в комнате стул.

– Я… А ты как здесь очутилась?

Я стоял, переводя взгляд с одного лица на другое. Птичка широко улыбалась, сложив перед собой руки. По-видимому, она была рада всего за четверть часа повидаться с двумя старыми знакомцами. Доктор Палсгрейв встревожен и напуган, но, кажется, не меньше рад встрече с Птичкой. Я чувствовал себя здорово ошарашенным, глядя, как каждый из них требует у другого разумного объяснения, что тот делает на репетиции выборов Демократической партии.

Глава 16

Установлено, что в цивилизованных сообществах до достижения первого года жизни умирает четверть всех рожденных людей, к пяти годам – более трети, и к двадцати, как предполагается, перестает существовать половина всех представителей рода человеческого.

Санитарное состояние трудящегося населения Нью-Йорка, январь 1845 года

Похоже, разговор попал в колею, а мне не хотелось, чтобы Птичка много рассказывала, слишком уж это рискованно. И потому я перехватил поводья.

– Вы знакомы с Птичкой? – прямо спросил я доктора Палсгрейва. – Она из…

– Из дома мадам Марш, – смело перебила она, задрав подбородок. – Горничная.

Удивительно, как смена тряпок меняет человека. А доктор Палсгрейв дважды тревожно моргнул янтарными глазами, потом выдохнул и встал. Сейчас он стоял прямо, грудь выпятилась, прямо вылитый петух в широком шейном платке. Он скованно наклонился и нацелился носом в улыбающуюся девочку с темно-рыжими волосами. В его взгляде на мгновение мелькнула нежность.

– Из дома Марш? – уточнил он. – Полагаю, тебе лучше знать, чем мне.

– Но вы же узнали ее минуту назад? – недоуменно сказал я.

Палсгрейв взмахнул рукой и прошелся по тесной комнате прихотливыми маленькими кругами.

– Я однажды ухаживал за ней. Я не могу запомнить все имена; я видел слишком много лиц, и они так быстро растут, если им вообще удается вырасти. Должно быть, какой-то тяжелый случай, раз уж я узнал ее.

– Ветряная оспа, – радостно сказала Птичка. – Вы давали нам припарки из сала и тушеного лука. Я крепко чесалась.

– А! Хорошо, хорошо, – в равной степени обрадовавшись, воскликнул он. – Это замечательно. Так ты…

– Спрашивала, как вы здесь оказались, – перебил я.

– Я получил письмо, – пояснил он, растопырив белые бакенбарды, как шипящий кот. – Очень тревожное письмо, относительно недавних… слухов о мертвых детях. Если верить «Геральд», это всего лишь мистификация? Вы и ваш наглый брат первыми втянули меня в эту грязную историю, и я, будучи сейчас лично вовлеченным, сразу отправился искать вас в Гробницах. Я хочу помочь вам. Шеф Мэтселл направил меня сюда.

– И письмо… – медленно произнес я.

– Оно у меня с собой, если вы…

– Давайте посмотрим на него в каком-нибудь другом месте, – решительно сказал я.

Доктор Палсгрейв подтянул жилет и провел рукой по туго сдавленной груди.

– Тогда идемте со мной. Моя практика в двух кварталах отсюда.

Выбравшись из дома незамеченными – Мозес, по всей видимости, отпаивал избирателей кофе, – мы двинулись по Чемберс на запад. Меня не сильно удивило, что кабинет доктора Палсгрейва на самой престижной для медиков улице города. Когда мы дошли до бродвейского края Сити-Холл-парка, меня накрыло странное ощущение, будто время пошло в обратную сторону. Я патрулировал этот маршрут, только не в том направлении. Потом мы прошли многолюдный, душный, набитый местными перекресток, и навстречу нам вышли новые каменные дома, теперь уже с тщательно политыми цветочными ящиками и оконными стеклами, с которых нам в глаза било солнце.

Доктор Палсгрейв остановился у тяжелой дубовой двери, отмеченной бронзовой табличкой с надписью «Доктор Питер Палсгрейв, детский врач», и вытащил ключи. Краем глаза взглянул на Птичку и нахмурился.

– Почему, позвольте спросить, она…

– Я бы предпочел, чтобы вы не спрашивали, – ответил я.

Если раньше Питер Палсгрейв не слишком высоко оценивал «медных звезд», я не принес нам особых успехов, поскольку он нахмурился. Его быстрая смена настроения – от невинной радости к сердитому раздражению – почему-то весьма радовала Птичку. Всякий раз, когда доктор смыкал губы, как моллюск – раковину, в уголках ее губ пряталась улыбка. Пока доктор, ворвавшись в свою прихожую, устланную дорогим ковром, вешал на крюк бобровую шляпу, я поймал Птичку за руку.

– Он тебе нравится?

Когда мы последовали за жеманным маленьким лекарем, она кивнула.

– Он всегда прикидывается, будто никого не помнит. Всегда. Я думаю, это мило.

– С чего бы?

– Он любит спасать птенчиков. Знаете, он шикарный доктор, и если он черканет наши имена, а потом увидит нас… ну, значит, мы снова заболели, верно? У него не вышло. Он скорее предпочтет навсегда забыть нас, едва мы подрастем, чем запомнить и проиграть коклюшу.

Довольно глубокое рассуждение для десятилетки, и я собирался ей ответить. Но когда мы вошли в зал, отчасти кабинет, отчасти лабораторию, я онемел. Ибо еще ни разу в жизни не видел ничего подобного.

Большая комната была, в некотором смысле, поделена пополам. Одна сторона, залитая светом из двух выходящих в сад окон, представляла собой полностью оборудованную лабораторию. Сверкающие банки синего стекла, запечатанные воском, отполированные до насыщенного красно-коричневого цвета медные чайнички, все виды хитроумных стеклянных трубок. Там же стояла неуклюжая железная печь и огромный стол, на котором расположились флаконы, измерительные инструменты и тетради, исписанные неразборчивым почерком медика. Рядом, на стенах, висели ярко освещенные страницы в аккуратных рамках; на фоне черепов, деревьев, родников и сердец выделялись ровными курсивными надписями законы и принципы.

С другой, глухой стороны, возвышались массивные книжные шкафы, намного богаче библиотеки Андерхиллов, и меня вдруг поразила мысль: вот она, причина, по которой весьма ученый доктор и весьма ученый преподобный совместно помогают бедным протестантам. Но на этих полках не было ни художественной литературы, ни святых писаний. Медицинские фолианты, толстенные и серьезные в одеяниях из потрескавшейся кожи, труды по химии с золотым обрезом, десятки томов на иностранных языках, странным символам тесно на корешках, покрытых сусальным золотом. Книги по алхимии. Они должны здесь быть: я припомнил, как Мерси рассказывала об ином, помимо исцеления больных птенчиков, занятии Питера Палсгрейва.

– Как продвигается эликсир жизни? – по-дружески спросил я.

Он крутнулся, как волчок, весь целиком – изящные туфли, тощие ноги в чулках и надутая грудь в дорогом синем жилете. Птичка заулыбалась.

– Как вы… а, ну конечно. Да, – вздохнул он. – Я отправил вас к Мерси Андерхилл. Должно быть, она упомянула мой opus magnus[24]. В действительности это не эликсир жизни, а исцеляющий напиток. Чрезвычайно трудные для понимания эксперименты, не из тех, которые можно объяснить неспециалисту.

– Попробуйте на мне, – уязвленно заявил я.

Такого Питер Палсгрейв явно не ожидал, но он рассказал мне все. Он был настолько захвачен темой, что увлек даже Птичку, которая склонила голову и накручивала на палец прядь рыжих волос.

Алхимия, заявил он, была наукой о процессах превращения одного элемента в другой. И алхимики, которые долго и упорно шли к мудрости, необходимой для достижения невозможного, сделали это. Они перегоняли жидкости, настолько чистые, что те состояли только и исключительно из одного вещества – например, спирт. Они создавали стекла настолько прозрачные, что те становились практически невидимыми. Но перегонка и очистка, сказал он нам, были лишь средством, ведущим к цели. Предназначенным некоторыми злодеями для таких дурных свершений, как превращение свинца в золото, что, несомненно, погубило бы любую здоровую экономику, добавил он устало.

Эликсир жизни, долгое время бывший святым Граалем алхимии, – недостижимая цель, сказал он с горящими глазами, сияние которых не могла затуманить даже скромность его аудитории. Человек создан, чтобы однажды вновь обратиться в прах. Но напиток, способный исцелить любую болезнь живых людей, – это достижимая мечта. Дети, с жаром пояснил он, слишком уязвимы. Слишком подвержены любой заразе. Но если бы кому-то удалось открыть совершенное лекарство – соединив последние достижения медицины с древними истинами алхимии и благородными методами химии, – какой был бы выигран приз! Не ради богатства или славы, но ради всего рода людского, говорил нам эксцентричный человечек, щеголеватый, страстный, с янтарными глазами и затянутой в корсет грудью. Юные и беспомощные не будут больше подвержены злым прихотям миазмов. Какую именно форму это примет, он не знал, хотя давно следует нитям своих подозрений. Тончайшим, но отчетливым следам.

Это зрелище завораживало.

Доктор Палсгрейв буквально разбрасывал золотистые искры, колеса слов стучали по рельсам, отчаянно тормозя, чтобы хоть как-то удержаться в равновесии. Но какова цель! Конечно, она абсолютно безумна, невероятно романтична и, скорее всего, недостижима. Но эта цель… Взять тяжелобольного ребенка и вернуть ему здоровье, чтобы он мог умереть только от старости, много лет спустя. Меня восхитил этот неправдоподобный замысел. Я не питал надежд, что его можно довести до конца, но кто знает… Уже сделано столько волшебных открытий, и кто скажет, какие еще тайны удастся постигнуть?

– Иногда мне хочется, чтобы мое собственное состояние не было столь… сомнительным, – заключил он, махнув рукой на свое ослабленное ревматизмом сердце. – Но возможно, будь я здоров, я не вдохновился бы своим призванием с таким пылом. Хотя если вспомнить о детях, любое неудобство – малая цена. А теперь, мистер Уайлд, расскажите мне…

Он помолчал, провел ладонью по обтянутой шелком грудной клетке в странном жесте самоуспокоения.

– Полиция действительно нашла к северу от города… они действительно…

– Да, – подтвердил я. – Девятнадцать.

Казалось, этот факт физически оскорбил доктора, и я всем сердцем уважал такое проявление чувств. Доктор Палсгрейв помахал под носом флаконом с нюхательной солью.

– Мерзко. Чудовищно. Я должен немедленно осмотреть тела; возможно, мне удастся помочь вам. Не прикасайся к нему, маленькая дурочка, там яд! – рявкнул он на Птичку, которая немедленно поставила обратно небольшой хрустальный графин.

Едва зелье было спасено от ее нежных ручек, доктор мгновенно успокоился. Он тепло улыбнулся Птичке, извиняясь, его злость испарилась, будто ее вовсе не было, и в эту секунду я понял, почему он ей так нравится. Грубость всецело исходила из его искренней одержимости благополучием ребенка. Мне он тоже нравился.

– Безусловно, – согласился я. – При условии строжайшей секретности, даже от остальных «медных звезд». Этим делом занят только я. Да, так ваше письмо…

– Оно едва меня не прикончило, – пробормотал он, вновь прибегнув к синему платку. – Возьмите, видеть его не могу.

Я взглянул на Птичку, но она продолжала свои исследования набора химических инструментов; правда, теперь – послушно заложив руки за спину. Тогда я уселся и прочитал одно из самых странных писем, которые мне когда-либо попадались.

Я вижу только одно.

Был человек, кто делал работу своего Бога. И когда человек увидел, в чем эта работа, он устыдился, хоть и знал, что это его бремя. И спрятался он, и рыдал, призывая Ангела Смерти. Я вижу только это, и ничего иного во веки веков, аминь, только тела, такие маленькие и такие растерзанные. Погубленные. И ничего больше.

Такие маленькие, что не мерзость вовсе, я гнал это прочь, но вот снова оно вернулось ко мне. Господи, помоги мне, Господи, спаси нас, я выплакал бы глаза, если б мог, но я по-прежнему вижу тела, запятнанные ранами. И ты, когда ты видишь глазами своими малых сих, когда их глаза белы, а тела жестки, как кость, что ты можешь поделать, как укрощаешь себя? Я вижу только их. С пустотой в мертвых глазах. С холодом звезд. С намерзшей рыбьей чешуей.

Я – сломанная челюсть.

Заверши свой труд и прекрати это, чтобы они больше не смотрели. Им нужно, чтобы ты закончил, как однажды закончу я. Исправь сломанное. Я вынужден сломать другое, но жажду, чтобы все завершилось. Не подпускай, не подпускай меня ближе.

– Оно не подписано, – откашлявшись, сказал я.

Убогая попытка разумного замечания. Но, по правде говоря, у меня глаза на лоб полезли. Палсгрейв усмехнулся было, глядя на меня, но смешок быстро перешел в дрожь. Язвительности у него поубавилось.

Я смотрел на листок и пытался выжать из него все, что мог. Письмо, которое утром показал мне Вал, я просматривал слишком бегло; самое первое, пришедшее в мое логово на Элизабет-стрит, – заметно медленнее. Если бы у меня оставались те два, я бы сравнил бумагу, почерк, цвет чернил, поскольку у всех трех писем был сходный дух. А сейчас, чтобы сравнить прежние письма с новым, иначе разукрашенным обрывком безумия, мне придется заниматься сомнительным делом. Если понадобится, текст первого можно отыскать в «Геральд». Но когда нужно сопоставить особенности самих писем, от текста в газете толку немного. И сейчас я старался изо всех сил, вытягивая их из своей памяти.

Я погрузился в воспоминания. В двух первых письмах много ошибок, не исключено, что сознательных. Это же – безумно, но грамотно. Первые два написаны крупно и четко, как в прописях ученика, сплошь печатными буквами, не выдавая личности или характера автора. Возможно, он просто не умел писать лучше. Или сознательно писал таким почерком, желая замаскировать себя. Новое письмо выводила образованная, но трясущаяся рука, так что оно едва читалось. Как будто автор боялся собственных слов. Под влиянием спиртного или наркотика, шарахаясь от наполненных печалью и ядом фраз, которые резали ему глаза. И, наконец, первые были подозрительно бодрыми, настолько мелодраматичными, что я заподозрил в них сенсационную чушь. Надеялся на чушь, признался себе я. Ради города, ради ирландцев, «медных звезд» и даже ради проклятой Демократической партии Вала. А из этого письма сочилось не злорадство, а ужас, и ужас искренний.

– Полагаю, почерк вам неизвестен? – решился я.

– Вы идиот, его же практически невозможно разобрать. Да и с чего бы мне его знать?

– Этой личности определенно известно о вашей работе.

– Все знают о моей работе! – закричал чудаковатый человечек. – Вот почему это… эта… зловредность отправлена мне! Я доктор, который работает исключительно с детьми, я такой единственный, я… Положи на место! – загремел он, кожа вокруг седых бакенбард покраснела от гнева.

Птичка выронила зловещего вида нож, за который все еще цеплялись какие-то растительные ошметки. Вновь сложила руки – на этот раз, каясь, перед собой.

– Я не поранюсь, обещаю.

– О господи. Спасибо, – признательно выдохнул он. – Я счел бы это огромным благом.

– Так вы пойдете в Гробницы осмотреть тела? – спросил я. – Найдите Мэтселла, он лично вам все покажет. Вы больше ни с кем не должны разговаривать.

– Я отправляюсь прямо сейчас.

– Я могу оставить письмо у себя?

– Мистер Уайлд, – прошипел он, – если я до конца своих дней не увижу больше этот кусок мерзости, я уйду на тот свет счастливым. Унесите его из моего дома. А теперь пойдемте… да, детка, и ты тоже. И побыстрее. Насколько я понял, мистер Уайлд, вы не намерены сопровождать меня?

– Я занят расследованием другого следа, – пояснил я, когда мы вышли из дома. – Если вы в деле, я загляну к вам вечером. Посмотрю, что вам удалось выяснить.

– Если вы должны – а я полагаю, что должны, – тогда ничего не поделаешь, – вздохнул он. – Тогда до свидания.

– До свидания, доктор Палсгрейв, – сказала Птичка.

– Чего бы ей хотелось? Ага, – с нежностью фухнул доктор, достав из кармана карамель в обертке и бросив ее Птичке. – Птенчики. Такие беспокойные создания. Доброго вам дня.

– Этот человек безумен, – заметил я, когда прямой, как шомпол, джентльмен принялся махать экипажу своим потрясающим синим платком.

– Вполне для дернутого загона, – согласилась Птичка, разворачивая конфету. – Он потрясающий, правда, мистер Уайлд?.. – Она помрачнела и взглянула на меня. – А это письмо, оно от… от человека в черном капюшоне?

– Не знаю, – ответил я, помогая ей забраться в экипаж, которому я махнул рукой. – Но я узнаю, пусть даже ценой своей жизни.

Мотт-стрит рядом с Пятью Углами, неподалеку от Байярда, походила на заразу, растекающуюся по сточным канавам. А в августе лихорадка ухудшается, краска облезает, дерево трескается, как кожа в больничной палате, а перед глазами дрожит горячий и влажный воздух. От блеклых отливок стекол дома выглядели отупевшими. А запах… Каждая открытая створка изрыгала куриные потроха и остатки овощей, которые гнили вместе с другими, сброшенными с верхних этажей. Не думаю, чтобы Птичка когда-либо бывала в такой адской дыре, поскольку она держалась рядом, настороженно глядя по сторонам широко распахнутыми глазами. Она смотрела на потеющих чернокожих, сидящих в дверных проемах: в руках соломенные шляпы, на коленях – кружки. На ирландцев, которые, истосковавшись по честному труду, бездумно курили, облокотившись на подоконники. Здесь страдание тянулось к вам прямо от булыжников мостовой, пробиралось до костей, просачивалось сквозь усталые ноги.

Хопстилл жил на чердаке в двадцать четвертом номере по Мотт-стрит – по крайней мере, так мне сказал Джулиус. И когда мы добрались до изъеденного деревянного строения, я направился прямо к двери, чтобы подняться по лестнице. Едва я переступил порог, как мою лодыжку поймал чей-то башмак, и я быстро обернулся. Проследив, как чулки переходят в покрытую грязью юбку, я обнаружил поседевшую, будто покрытую пылью, женщину. Она чистила ногтями картошку.

– Че надо?

– Эдварда Хопстилла, – ответил я странной привратнице. – Я так понимаю, он наверху?

– Неа, – фыркнула она, роняя на пол кусок картофельной кожуры. – В подвал перебрался. С месяц назад.

Я поблагодарил ее и перешагнул через таз. Птичка держалась рядом. Я отлично знал, Хопстилл еще до пожара жил впроголодь. Однако же… подвал? Я никогда не испытывал нежности ко всякой рвани и сейчас волочил ноги, боясь увидеть лично знакомого мне человека опустившимся буквально ниже уровня земли.

У лестницы, ведущей в подвал, не было двери, но я видел дверь в самом низу, мрачную и зловещую. Мы побрели вниз. Я постучал. Дверь открылась. Из нее высунулся Хопстилл – мясистые щеки плохо выбриты, волосы влажные, может, и с плесенью, желтоватая кожа уже стала пепельно-серой. В нос ударил едкий запах пороха, горящего лампового масла и всего того, что варится под нью-йоркскими домами.

– Какого дьявола тебе нужно? – зарычал Хопстилл, в раздражающей английской манере понижая голос к концу предложения.

Бум!

Взрыв был негромким. Но его хватило, чтобы я инстинктивно прикрыл Птичку рукой; она вздрогнула, как кошка, которой наступили на хвост, а угрюмое лицо Хопстилла стало еще угрюмее.

– Превосходно. Спасибо, Уайлд. Как, интересно, мне проверить цвет новой бомбы, если я даже взрыва не видел?

Мы нерешительно последовали за ним. Еще одна лаборатория, но эта была рабочим местом мастера, а не площадкой ученого. Серно-желтые лампы освещали разломанную кровать, закрытую решеткой вентиляционную трубу, у которой вились мухи, два больших стола и маленькую плиту. Повсюду стояли ступки и пестики, стопки шутих, петарды и закупоренные бутылки с порошком для фейерверков. Сквозь обшивку стен просачивалась какая-то грязная влага, которая превращалась в ил там, где доски встречались с утоптанным земляным полом. Либо ночной горшок был полон, либо внутреннее здание (я не сомневался, что у такого дома наверняка есть внутреннее здание) пользовалось для нечистот школьной раковиной. Этот подвал был самым непригодным для жизни местом, в которое я когда-либо заглядывал. За одним поразительным исключением: здесь жил один человек, а не десять.

– Это из-за твоих фейерверков, да? – спросил я.

– Что?

– Тебе приходится жить одному. Из-за твоих молний. Тебе приходится снимать целое логово, и это – лучшее, что ты можешь себе позволить.

– Какое, черт тебя возьми, тебе до этого дело, кто эта девица рядом с тобой, почему на тебе медная звезда и что ты вообще делаешь в моем доме?

Я рассказал ему столько, сколько ему требовалось знать, то есть практически ничего. Тридцатисекундная история о том, как я получил работу в полиции. Мы спешили, а сделка была для Хопстилла выгодной.

Мастер вспышек сердито сгорбился над своим столом. Я знал этого человека: ему было тошно от того, что его застукали в подвале. Поскольку он считал, что Господь посылает бедность недостойным, я не винил его за стыд. Он завис над железной ретортой, проверяя горячее содержимое, потом метнулся к ступке, высыпал в нее красный порошок, выкачал порох, все это время с отвращением воспринимая наше присутствие. А теперь, ну надо же, я хочу, чтобы он учил детей делать вспышки. А взамен они будут каким-то невнятным образом работать моими лазутчиками. С его точки зрения, я был редкостной задницей.

– Если ты убедишь меня заняться таким бредом, – отрезал он, – я выдвину тебя на пост губернатора. Убирайся к дьяволу из моей мастерской, мне некогда делать одолжения.

Я уже собирался предложить ему деньги, и тут Птичка неожиданно радостно взвизгнула. Что-то во мне отозвалось на этот звук.

– У этой штуки маленькая ручка, – объявила она. – Я видела фейерверки, над рекой, но в руках никогда не держала. Она для этого? Чтобы держать, пока он горит? А какого он цвета?

Глубоко укоренившаяся неприязнь Хопстилла к детям дала трещину.

– Серебряный.

– А как вы его сделали серебряным?

– Металлический порошок. Я пользуюсь самым дешевым.

Все затихли. Я мог бы потянуть эту тишину, если бы захотел. Но я не хотел.

– Если ты будешь учить газетчиков, как делать вспышки для их театра, я заплачу тебе достаточно, чтобы ты выбрался из этого подвала, – предложил я.

– Чушь. И сколько это, по-твоему?

– Двадцать долларов.

Его глаза вспыхнули, как шутихи, а потом вновь затуманились, пряча тлеющую серу безнадежного отчаяния. Я выложил на стол два золотых неда, двадцать долларов.

Хопстилл жадно глянул на них, губы расплылись в полузабытой гримасе.

– Я ни разу не думал снова связаться с кем-то из прежних соседей, и тут ты вытаскиваешь меня из этой смоляной ямы. Прости за недоверие. Но я крепко мучился, и ни одного знакомого лица.

– Джулиус вроде был рад повидать бывшего соседа, и я признателен, что он сказал мне, куда ты переехал.

Хопстилл поднял взгляд от мешочка сверкающей синей пыли.

– Джулиус?.. А, точно, цветной парнишка из «Ника». Я его видал.

– А кого, по-твоему, я имел в виду?

– Мисс Андерхилл, конечно.

Я тасовал кусочки мыслей, пробуя новые узоры. Ни один не подошел.

– Почему?

– Ну, она же повсюду ходит, разве нет? – пробормотал он. – В глухую полночь, когда весь христианский люд спит в своей постели. В любом случае, я буду учить этих парнишек. Научу их, как сделать подходящий огонь для устрашения театралов.

– Спасибо.

Хопстилл уронил голову в ладони.

– Господи, а ведь я думал, что сдохну тут зимой, когда понадобятся деньги на дрова, – сказал он сам себе.

Я задумался, когда он в последний раз ел. Насколько я видел, еды нигде не было.

– Я собирался потратить все свои запасы на грандиозное представление над Бэттери-парком. Лучше смотреть на эти прекрасные взрывы, чем заложить их и протянуть еще несколько несчастных недель. Но теперь об этом можно забыть. Иногда, как ни крути, а все налаживается.

– Иногда, – серьезно согласилась Птичка.

«Когда весь христианский люд спит в своей постели», – подумал я. Эта фраза зудела в моей голове.

– Иногда, – громко сказал я.

Например, как сейчас, когда дела пошли на лад. У меня остались лишние деньги из избирательного фонда, мое время принадлежит мне, а Хопстилл принесет мне помощь газетчиков.

Ну конечно, Мерси бродит по ночам; болезни и нужда не смотрят на часы.

Какой отличный день.

Я дал Хопстиллу адрес театрика на Орандж-стрит, и он пообещал сегодня же вечером зайти туда. «Хитрость в том, чтобы продолжать напирать, – подумал я, когда мы с Птичкой вновь вышли на солнечный свет. – Если тебе хватит напора, то уже не важно, знаешь ли ты, в какую сторону идти».

Оставив Птичку с миссис Боэм (она заверила меня, что если хоть краешком глаза заметит Шелковую Марш, то запрет все двери и будет громко кричать на родном языке, призывая немцев из соседнего дома), я пошел в Гробницы, в импровизированный морг, надеясь, что Палсгрейв все еще погружен в медицинское освидетельствование. Но доктора там не было. Зато посреди обширного подвала, дородный и осанистый, стоял Джордж Вашингтон Мэтселл. Разглядывая останки, лежащие на спешно сколоченных столах. И ничего не говоря.

Но тут и сказать особо было нечего.

– Доктор Палсгрейв сообщил мне, что переданное вам письмо исключительно безумно, – заметил он. – Возможно, это изменит ситуацию.

– Не знаю, как, но надеюсь, что изменит.

– Тогда прочтите вот это. Доктор Палсгрейв передал мне отчет и сказал, что если вам потребуются какие-то медицинские пояснения, вы можете заглянуть в его кабинет. Но его отчет не похож на медицинский труд. Он больше напоминает какое-нибудь творение этого тронутого По[25].

Я взял бумаги, смутно надеясь, что они привнесут разум в окружающее безумие. И замер. Сделал вдох. Передо мной на деревянных столах лежали девятнадцать тел или останков. Эта картина была безумно далека от прекрасного образа здоровья, нарисованного доктором Палсгрейвом, и я едва не задохнулся. Как их здесь много – господи, слишком много, – и все они такие маленькие… Ничье обнаженное тело не должно выглядеть, как эти, – разодранным и открытым всему миру. Я подумал о собственных внутренностях, о сердце, селезенке, почках, не доступных человеческому взору. На мгновение мне всей душой захотелось вернуть наше единственное доказательство преступления обратно в землю, чтобы те, кто прежде были такими нежными и ранимыми, могли, наконец, спокойно отдохнуть.

– Удивите меня, Уайлд, – сказал шеф Мэтселл, выходя из комнаты. – Я жду.

«Какими же растерзанными они выглядят, – подумал я. – Белый лоскут кожи, кучка рыжих волос, блеск оголенной кости…»

Я открыл отчет. Думаю, написать его было нелегко. Во всяком случае, так решил я, ознакомившись с его содержанием.

Срок смерти осмотренных девятнадцати тел варьируется от пяти лет до недавнего времени, однако причины смерти в каждом конкретном случае установить невозможно. На всех девятнадцати телах наблюдаются следы жестокого насилия post mortem. В частности, у всех тел повреждена грудная кость, а грудная клетка разделена на части. Я могу только предполагать, что злодей намеревался извлечь внутренние органы. Помимо естественного разложения, в двух случаях отсутствует сердце, в трех – печень, в четырех – селезенка, в двенадцати – ствол мозга, в двух – позвоночник. Вопрос о том, сделано ли это животными до того, как началось разложение, или убийцей, открыт для обсуждения, но я не могу поверить ни в одно обстоятельство, кроме нижеследующего.

Если принять во внимание явно намеренно вырезанные кресты, я не могу не задаваться вопросом, не является ли письмо, опубликованное вчера в «Геральд», абсолютно искренним. Теория ирландского религиозного безумца вполне соответствует той жестокости, с которой были убиты эти девятнадцать детей.

Доктор Питер Палсгрейв

«Заверши свой труд и прекрати это, – процитировал я рваным шепотом. – Исправь сломанное». Боже милостивый, кто бы из вас ни прислушивался сейчас ко мне, что же в этом гребаном аду мне теперь делать?

Глава 17

Социальное положение Ирландии в настоящее время тревожно, даже болезненно, и достойно сожаления. Нищета толкает людей на преступления. Споры о землях порождают убийства.

«Нью-Йорк Геральд», лето 1845 года

Мне оставалась единственная возможность – вернуться к работе. На самом деле, твердо решил я, лихорадочная работа – это единственный путь.

В течение трех дней я ждал новостей от мальчишек, которые зарабатывали себе на жизнь их продажей. Я подозревал, что они успешно учатся делать вспышки и не слишком озабочены поисками зловещих экипажей. Я корпел над единственным письмом, избежавшим огня. Я обходил стороной морг, но за день до того, как тела должны были тайно перезахоронить, мы с мистером Пистом спустились в подвал и обыскали каждую кость и пучок волос. Нам не досталось ничего, кроме затяжной тошноты и ощущения жирных рук, которое не покидало меня, пока я не прибегнул к щелочи. Я навестил полицейских стражей на севере города. Они скучали, обиженные на то, что им приходится по шестнадцать часов в день слоняться по безлюдным лесам. За все свои хлопоты я заработал несколько довольно грубых оскорблений.

На исходе трех дней, утром тридцатого августа, я настолько отчаялся, что усадил Птичку и попросил ее нарисовать человека в черном капюшоне.

– Пожалуйста, мистер Уайлд, – сказала она, закончив рисунок и основательно измазав пальцы углем.

Человек на картинке был завернут в плащ, а его голову закрывал черный капюшон. Но я все равно поблагодарил девочку.

Тем временем меня – и это вполне логично – заразила паранойя моего брата. Как обычно, я каждое утро жадно пролистывал «Геральд», но сейчас, протягивая руку к хорошо знакомой газете, чувствовал себя слегка поддатым. «Пожалуйста, ни слова о птенчиках, – беззвучно молил я. – Дайте мне время».

И потому я читал о бешено трудящемся центре города, о расписании судов и реве беспорядков в далеком Техасе, боясь перевести взгляд и наткнуться на свое имя: «Как стало известно, Тимоти Уайлд, «медная звезда», значок номер 107, расследовал убийства ирландских птенчиков и облажался по полной программе».

Я не мог отделаться от мысли, что это неизбежно случится. Всего лишь вопрос времени.

Потом, в субботу вечером, чувствуя себя уставшим и бесполезным, я вернулся в Гробницы. В открытом дворе повстречал мистера Коннела, который вел куда-то стройного и богато одетого мужчину в зеленом бархатном сюртуке и со связанными за спиной руками. Мой сослуживец был мрачен. Я кивнул ему, и он в ответ наклонил голову.

– Прошу вас, сэр, – крикнул мне задержанный, – пожалуйста, помогите! Я задержан против собственной воли.

– Само собой, в этом весь смысл, – бросил в ответ Коннел.

– В чем дело? – спросил я.

– Ко мне на улице пристал этот… человек, – фыркнул задержанный. – Мы приезжаем в город, с удовольствием гуляем по нему, и тут на джентльмена набрасывается какой-то обезумевший дикарь. Ко мне применили насилие. Я прошу вас, сэр, немедленно исправить это недоразумение.

– Какое обвинение? – ровным голосом спросил я.

– Продажа поддельных акций, – ответил Коннел.

– Засуньте его в конец восточного блока камер, – посоветовал я. – Слышал, там нашли свежий крысиный помет. Они хорошо подходят друг к другу.

– Уберите от меня свои грязные лапы! – закричал мошенник, когда мистер Коннел потащил его дальше, и крикнул мне: – Вы что, не читаете газет? Вы знаете, на какие извращения способны эти ирландцы? Вы знаете об их кровавых оргиях? Неужели вы оставите меня в его руках?

– Уж не знаю, чем вы занимались последние дни, – сказал мой товарищ, когда мы расставались, – но не могли бы вы делать это чуточку побыстрее?

Вопрос был настолько справедлив, что я даже не нашелся с ответом.

Я отправился в глубины Гробниц, в комнату отдыха полицейских, где принялся читать воззвание о полном изгнании папистов из Америки вперемежку с ирландским манифестом о правах католиков. Это исследование было порождено глубочайшим отчаянием. Все равно что скоблить планки на дне пустого бочонка.

И тут, в грохоте своих пятифунтовых ботинок, в комнату вошел мистер Пист. Он – возбужденный взгляд, челюсть ходит ходуном – решительно указал на меня.

– Мистер Уайлд, я справился! Я нашел его. Оно нашлось. Наконец, – заявил он, – я что-то нашел.

Он бросил «что-то» на стол. Это был кондом. Хороший, такими давно пользуются домохозяйки, уставшие от выкидышей, или шлюхи, которые не желают увидеть в зеркале свой нос, сгнивший от болезни Купидона. Сделан из аккуратно сшитых овечьих или козьих кишок, образующих длинный многоразовый наконечник. Не новый. Им пользовались, пока он не начал трескаться. Я нерешительно смотрел на него.

– Откуда он?

– В свете ваших недавних увещеваний о неуклонной тяжелой работе, мистер Уайлд, я расширил зону поисков. Вы сильно повлияли на меня. Я искал только в радиусе тридцати ярдов от места захоронения, но нашел ответ в пятидесяти ярдах, в маленькой уединенной лощине.

– Боже мой. Я думал, вы по-прежнему заняты патрульной службой.

– Так и есть, – осоловело признал благородный старый безумец. – Приказ Мэтселла. Я каждое утро беру два часа, чтобы захватить хороший свет.

Седые волосы мистера Писта практически стояли дыбом, а дряхлые руки тряслись, и я начал было говорить какие-то благодарные и одобрительные слова. Но умолк.

– Уж не хотите ли вы сказать, – начал я, чувствуя, как к горлу поднимается горечь, – что прежде чем они были убиты, или даже после…

– Нет! – возвестил мистер Пист, подняв палец. – Будь так, я бы нашел много, за пять-то лет. Не правда ли? Но я отыскал всего четыре. Их выбрасывали, когда они начинали трескаться, и все не старше года.

Он достал из пухлого сюртучного кармана остальные и присоединил их к собрату, лежащему на столе. Мне хотелось прыгать и жать славному старому ублюдку руку. Но я не стал.

– Мистер Пист, вы просто волшебник по части поиска вещей, – тепло сказал я.

И тут меня будто подбросило, и я наклонился вперед.

– Вы думаете, что кто бы ими ни пользовался, он там часто бывал. Очень часто. Вы думаете, они могли что-то видеть или слышать. Там, за чертой города, разбросаны участки, маленькие фермы…

– И все эти штуковины явно домашней выделки, не куплены, кто будет покупать…

– …кондомы у аптекаря, рискуя разоблачением, если совокупляется…

– …в лесу, желая хранить в тайне свой грех? Они исходят от жены какого-нибудь рогатого фермера или сельской девицы с аппетитами, но желающей уберечься от неприятностей. В нескольких минутах ходьбы, мистер Уайлд, как вы и сами понимаете.

Я откинулся на спинку стула, ухмыляясь, как слабоумный, и, сняв с головы шляпу, сидя, отвесил мистеру Писту поклон. Он поклонился в ответ, смехотворно низко, и, собрав со стола кучку кондомов, засунул их обратно в карман.

– Я должен найти владельца, мистер Уайлд. Я наведу справки. Мои вопросы будут верхом осмотрительности, и мы получим ответ. Я должен поговорить с шефом!

Он потопал из комнаты, насвистывая старую голландскую мелодию. Самый странный человек, которого я когда-либо встречал. И стоит своего веса в свежеотчеканенных гульденах.

Этот вечер развеял часть моего бремени. Я шел домой, и удача плескалась под моими ногами. Я не был таким оживленным уже много дней. Теперь пара пинт слабого пива, потом стаканчик-другой виски – и в постель. С надеждой, разминавшей тугие узлы мышц в моих плечах.

Когда я вошел в дом, в лавке пекарни горел свет. Миссис Боэм стояла за прилавком и смотрела на пару штанишек, которые носила Птичка. Женщина выглядела какой-то смазанной. Будто со всех ее острых углов осыпалась краска. Широкий рот потерялся, сорвался с якоря, а руки с одеждой птенчика безвольно лежали на деревяшке.

– Вы нехорошо поступили, – сказала она засушенным голосом, невесомым и пустым.

– Что? Что случилось?

– Вам не следовало отправлять ее в приют. Не в этот приют. И не так скоро. Раньше я злилась, но уже давно передумала, мистер Уайлд. Вам следовало сказать мне.

Меня потянуло к земле, голова закружилась от ужасного предчувствия.

Она не сказала «приют». Она говорила о Приюте. О том самом Приюте.

– Где Птичка? – спросил я. – Я никуда ее не отсылал. Где она?

Мой взгляд встретился со взглядом испуганных тускло-голубых глаз.

– Приехал экипаж. Двое. Один очень смуглый и высокий. Второй поменьше и посветлее, с волосами на губе. Они забрали ее. Я бы их остановила, но у них была бумага, мистер Уайлд, и там была ваша подпись, и…

– Там стояло имя или только фамилия?

– Нет. Только Уайлд. Они уехали пять минут назад.

Я выскочил за дверь.

Казалось, надо мной глумится каждое лицо на Элизабет-стрит, каждая ленивая свинья надеется, что я осознал, как здорово могу запороть дело, в котором ничего не понимаю. Двое мужчин: один загорелый и высокий, второй поменьше и посветлее, с волосами на губе.

Коромысло, у которого, верно, уже нет иного имени, и Мозес Дейнти – оба люди Вала.

Я злобно топтал сапогами улицу, мчась, как пуля, к ближайшей лошади. Привязанная у бакалеи и определенно не моя, у меня не было ни малейшего права претендовать на нее, но я разорвал кожаные ремешки у коновязи, взлетел в седло и ударил ее пятками, не обращая внимания на ее вполне естественный испуг.

«Ты живешь напротив. Завтра займешься делом о краже лошади».

Я думал, не проклясть ли своего Богом забытого, настырного и безнравственного брата, едва не сбив при этом пару богемцев, которые мирно шли домой из пивной. Но к этому времени ругань казалась излишней.

Приют находился там, где сходятся Пятая авеню, Двадцать четвертая улица и Бродвей, его милосердие было хорошо спрятано от глаз почтенных людей. В сельской местности, на востоке которой мы нашли тела, хотя в последнее время здесь начали возводить невероятные особняки. Я не тратил и секунды на раздумья, не может ли объявленная ими цель оказаться уловкой. Безрассудный бросок костей, и да, у меня перехватывало дыхание, да, я отчаянно погонял чужого каштанового мерина, и да, всего лишь догадка, без доказательств или веры.

Но это был единственный шанс. Я мог лететь к Приюту или мчаться галопом в Индию или Республику Техас. Натянув поводья, я свернул с Элизабет-стрит в безумные огни Бликер, всего в квартале от Бродвея. Когда я проносился мимо, на меня оборачивались и джентльмены в соболиных шляпах, и рабочие-шотландцы с крепкими шеями.

В голове бродили черные мысли, а я скакал дальше, слыша крики и визг звездочеток, гуляк и сановников, – таинственная и дикая личность с прикрытым на четверть лицом посреди знойного летнего вечера. В основном мои мысли следовали одним маршрутом:

«Валентайн предупреждал тебя, что речь идет о деле. Валентайн – подлец. Правда, она, кажется, нравится Валентайну. Валентайн – бочка с порохом, а фитиль от нее держит в руках Демократическая партия. Птичка Дейли – свидетель скандала, и потому – помеха».

Оставшаяся часть была короткой:

«Птичка думает, что это ты. Она считает, это твоя идея».

Все время, пока скакал, я высматривал закрытый экипаж. Я знал, как он должен выглядеть. Достаточно официально, чтобы одурачить миссис Боэм, которая совсем не дура. Как и мой брат, упокой, Господи, его душу, когда я его пристукну. У экипажа должны быть занавески, хорошая краска и какая-нибудь блямба наподобие приютской печати на дверце.

Но я его не видел. И мчался, как порыв ветра, по Бродвею, огибая омнибусы, телеги, наемные экипажи и ручные тележки. Без особых трудностей, как оказалось: один человек, одна лошадь, и некогда пугаться столкновений. Пролетая мимо поворота на Вашингтон-сквер, я внезапно вспомнил, как Мерси, за полчаса до того рванувшись прямо в толпу, чтобы освободить чернокожего, сидит на скамейке и говорит о Лондоне. Но этот образ слишком быстро исчез, сменился жуткими мыслями. Мыслями о том, что случается с птенчиками, попавшими в Приют.

«Птичка будет заниматься сдельным шитьем, пока, к двадцати пяти годам, не ослепнет. Птичку отправят в унылые прерии, где хорошо только глотку себе перерезать, и она станет женой неудачливого фермера с пограничья. Птичка украдет кошелек какого-нибудь богача, едва решит, что сможет управиться с этим, и умрет в Гробницах от пневмонии.

Птичка вернется к своей прежней профессии».

Я гнал несчастное животное вперед, сердце стучало, как его копыта, все мое тело обратилось в некую оду скорости. Я мчался по высокомерному Бродвею, слыша за спиной раздраженные крики «атласных плащей», проносясь мимо особняков с далекими сверкающими люстрами, будто они – мусор, принесенный приливом, и чувствовал, как моя скорость сражается с растущим отчаянием и беспомощностью. Я все еще не видел их экипажа. А я бы его заметил, наверняка заметил. Если бы он там был.

«Куда они ее повезли?»

Я едва не повернул назад, едва не заставил несчастную лошадь помчаться в другую сторону. В любую сторону. В правильную.

Но тут я остановился, чтобы подумать.

Я почти добрался до Приюта. Я уже проехал мимо Юнион-плейс у Семнадцатой улицы; трава в нем пожухла, но свежий пейзаж парка неприятно обнадеживал. Осталось совсем чуть-чуть. И если они умны и ждут, что я в любую минуту могу вернуться домой и нарушить их планы, как они поступят? Они объедут Вашингтон-сквер, а потом свернут на Пятую авеню. Маршрут слегка кривой, но приведет их к цели. Потому что они знают – если я погонюсь за ними, то поеду по Бродвею.

По крайней мере, так я думал, когда подъехал к воротам внушительного здания Приюта. Я придержал мерина и стал ждать, слушая, как мои резкие вдохи рвут лунную тишину. Отчаянно надеясь, что я их просто обогнал.

Это заброшенный федеральный арсенал. Приют, я имею в виду. Черный как смоль, посреди исчезающих сельских земель, чернее деревьев, чернее действующего арсенала. Как я уже упоминал, «медные звезды» должны отправлять сюда бездомных птенчиков. Но я никогда не выполнял этот приказ. И не буду. Они могут наказать меня, как пожелают. Могут отправить в Гробницы за неподчинение, могут угрожать любым взысканием, отправить меня на каторжные работы с железным ядром на ноге, привязать к бочке и оставлять собачьи объедки, запереть в темную камеру размером со шкаф. Потому что я вырос и переживу такое обхождение.

А некоторые птенчики Приюта – нет.

Я ждал. Мерин вздрогнул; по его шее струился пот, темный, как кровь, и я стер его с гривы. Конь беспокоился, и я радовался, что он до сих пор не решил избавиться от меня. Из темноты на меня шипели сверчки, светлячки гудели над ухом, шелестя крыльями. Стена, в тени которой я укрылся, была толщиной в два фута. Каменная крепость, ее высоты хватит, чтобы остановить большинство потенциальных беглецов.

Правда, не Валентайна. При всем желании.

Ирония заключалась в том, что когда он попал в эту тюрьму, наши родители были живы и здоровы. Но Приют создали, дабы убрать лодырничающих детей с улиц, а потом исправить их посредством хорошей порции «духовной и телесной дисциплины». Это одобряли и городские деятели, и родители, чьи дети склонны воровать из бакалеи спиртное, а потом напиваться в Бэттери.

Но не Генри и Сара Уайлды.

Моим родителям потребовалось четыре дня, чтобы выяснить, куда уволокли Вала. Еще восемь, чтобы добиться встречи с судьей. Я тогда был мелочью, шести лет от роду, и помнил только, каким тихим стал наш дом. Как много в нем вдруг стало пустого места. В свои двенадцать брат сбегал с удовольствием, но не регулярно. И всякий раз, когда он исчезал, я полагал, что он скоро вернется. Его возвращение было частью естественного порядка. Но в тот раз все изменилось: мать не могла ровно шить, а мой здоровяк-отец не мог заставить себя доесть ужин. Когда они все же встретились с мировым судьей, тот заметил, что Вала поймали, когда он бил стекла. Попросил представить лучшие свидетельства его происхождения. И отклонил их требования.

Вал вернулся домой через два дня, когда мои родители уже не находили себе места и, не переставая, шептались почти двое суток. Рыжеватые волосы брата были безжалостно сострижены, а одет он был в поношенную форму. Он с дерзкой ухмылкой попросил кусок мяса и толику слабого пива. Мой папа стоял к нему ближе и первым притянул его к себе. И потому папа первым заметил, что рубашка Вала намертво присохла к кровавым рубцам, покрывающим всю спину.

Не знаю, может, Вал и преувеличивал насчет изготовления бронзовых гвоздей и адских колоколов, призывающих в бездушной тишине в назначенное место, или об унизительном мытье и протухшей еде. Но я видел рубашку своего брата. Генри Уайлд был нелегким человеком, но пока мама отмачивала спину Вала, чтобы снять с него рубашку, я хорошо слышал, как отец лупит кулаком в стену сарая. Даже в свои шесть я испытывал те же чувства, которые не мог выразить словами, и потому пинал гнилой ящик.

Мысль о том, как Валентайн отправляет в это самое место Птичку, вызывала у меня ужас пополам с благоговейным страхом. Она казалась обрывком какого-то кошмара. Однажды я испытал похожее чувство: тогда мне приснилось чудовище с зубами на пальцах и ртом, полным когтей.

Послышался стук копыт.

Ритм ровный и быстрый. Не привлекает внимания. Но и время уходит не зря.

Спину тронул ветерок, прошелестел по тюремным стенам, вторя приглушенному посапыванию украденного коня. Скрытый в тени высокой стены, я был виден только вознице, и то вряд ли. Но сам я отлично видел подъезжающий экипаж. Четырехколесный, с парой лошадей в упряжке, окна занавешены, а на дверце намалевано что-то вроде эмблемы. И тут у меня родился план.

Я пнул каблуками бока коня, вновь выскочил на дорогу и крикнул, размахивая руками:

– Стой!

Пара черных лошадей повиновалась мне прежде возницы, поскольку я оказался прямо у них на дороге. Ночью на экипаже должны гореть фонари. Как и следовало ожидать, они висели на всех четырех углах, холодные и темные.

– Кто там? – крикнул возница.

– Полиция, – сказал я, показывая ему лацкан сюртука. – Мне нужно поговорить с твоими пассажирами.

Я не дал ему времени ответить. Я похлопал мерина и рысцой подъехал к дверце экипажа. Уж не знаю, доверял ли мне конь по своей природе или предпочел меня своему хозяину. Я потянулся и распахнул дверцу, мои ноги были как раз на уровне железной ступеньки.

Слева сидит Мозес Дейнти, усы растерянно подергиваются. Справа – Коромысло, дышит ртом, как всегда, когда дела идут не по задумке. А между ними – Птичка, напряженная, злая, заплаканная, но невредимая. При виде меня она нахохлилась, но потом сердитая гримаса исчезла.

Птичка чуяла ложь и того, кто лжет.

– Давайте ее сюда, – грубо приказал я. – Не знаю, что вам наговорили, но мадам Марш хочет ее вернуть.

Пара головорезов сердито уставилась на меня, потом переглянулась. Тем временем лицо девочки полыхнуло яростью, а потом застыло в гримасе жертвы кораблекрушения. Пустой взгляд человека, который держится за обломок дерева и бесцельно ждет, что будет дальше.

– Тим, лучше бы тебе не дурачиться с людьми Партии, – возразил Мозес, – раз уж…

– Что бы тебе ни сказал мой брат, сейчас я говорю, что он промахнулся с планами. Мадам Марш сама послала меня сюда. Тебе же не захочется, чтобы она порвала с Партией из-за явного недоразумения, когда я специально приехал предупредить вас? Это само говорит за себя. Передай мне кроху, и не о чем больше говорить.

– Мадам Марш? Погоди, – тупо начал Коромысло, – разве она…

– Да. Лично. Всего час назад. Я скакал сюда галопом, сам не видишь? Ладно. Хотите, чтобы Шелковая Марш подумала, будто пара дурачков решила просто вышвырнуть ее добро? Пожалуйста. Только вряд ли мне захочется смотреть, что случится, когда она до вас доберется. Но ничего, Партия наверняка заплатит за похороны.

– Да все было очень просто, – встрял Мозес, – И вряд ли мы должны…

– Давай ее сюда, – оборвал его я, – или я добьюсь, чтобы брат сорвал с вас медные звезды. Полюбуешься, как я это сделаю. Мне надо думать о собственной шее, раз уж вы решили довести свой промах до конца. Вы что, не видели, как я стерег девчонку на собрании Партии?

Они думали секунд десять, но я правильно подобрал слова. Коромысло ступил одной ногой на подножку, подхватил Птичку под мышки и пристроил передо мной, усадив боком, чтобы мне не мешало ее платье.

Я не терял времени на благодарности. Едва обняв девочку, я помчался обратно в город, в ночной тьме, на украденной лошади. Когда мы были к югу от Юнион-сквер и явно в безопасности от сбитых с толку наймитов, я чуть придержал мерина.

– Ты в порядке?

– Куда мы едем? – отозвался тоненький голосок.

– Домой. Повидаться с миссис Боэм. Потом подыщем убежище получше.

Птичка крепче прижалась ко мне, прежде чем я вновь пустил коня вскачь, а ветер не принялся уносить обрывки слов.

– На самом деле я ни минуты не думала, что это вы отослали меня, мистер Уайлд, – солгала она. – Ни минуты.

Мне уже не раз доводилось слышать, как Птичка лжет ради собственного блага. Из осторожности, защиты, желая ввести в заблуждение или из симпатии. И с ней было несложно смириться, поскольку Птичка Дейли нуждалась во лжи, как некоторые существа нуждаются в раковине. И потому я просто смотрел, как сыплется ее ложь, будто бусины с порванной нитки. Все равно тут ничего не поделать. Но я не собирался мириться с этой, последней, выдумкой. Ни минуты. Как я уже говорил, я вырос.

– Птичка, не лги ради меня, – сказал я, посылая коня вперед. – Никогда.

– Ладно, – чуть задумавшись, прошептала она. – Тогда я рада, что это были не вы.

Свет в окнах пекарни на Элизабет-стрит настороженно подрагивал. Не прошло и шести секунд, как я остановил терпеливую лошадь и спешился, чтобы спустить Птичку вниз, как девочку вновь похитили. На этот раз – миссис Боэм, которая вылетела из дверей с улыбкой во все лицо.

– Ты в порядке? – выпалила она, судя по голосу, расстроенная, что Птичка позволила себя украсть.

– Думаю, да, – ответила та. – А сегодня не осталось булочек с маком?

Я повел лошадь на другую сторону улицы, к бакалее, поглядывая по сторонам. Мирная и спокойная витрина с попахивающей серой капустой, покрытой прожилками. Из-за дощатой перегородки доносятся веселые возгласы. Привязав мерина, я дал ему ведро воды из колонки, потом немного обтер его влажной тряпкой, взятой с нашего заднего двора. Мерин радостно вздрагивал. Все мрачное приключение заняло не больше часа. Записав на счет «медных звезд» еще очко, я вернулся в дом.

– Где она? – спросил я миссис Боэм, снимая шляпу и усаживаясь на придвинутый к столу стул.

– Наверху, с булочкой и молоком.

Миссис Боэм протирала печь, но сейчас обернулась ко мне, ее простое, дружелюбное лицо кривилось в мучительной гримасе.

– Это я ее отпустила. Я виновата. Я…

– Вы ни в чем не виноваты. Нам просто нужно постараться, чтобы такое больше не повторялось.

Она кивнула, тяжело выдохнула и уселась напротив меня.

– Миссис Боэм, я сожалею о вашем муже и сыне.

Я не хотел ее печалить, но это требовалось сказать. Эгоистично с моей стороны, не исключаю. И всё же. Имя на вывеске пекарни, переписанное, чтобы заявить о своих правах, и устойчивый ручеек покупателей, явно намного старше краски. То, как она разговаривала с Птичкой, – ни тени мелькающих на лице взрослых забот. Она действительно слушала девочку. Привычка класть припарки, неистощимые запасы молчаливого терпения и пара мальчишеских штанов, запертая в сундуке.

– Спасибо, – мягко сказала она, потом немного помолчала. – Я так думаю, это был вопрос?

– Нет, если он вас огорчает. Просто факт.

– Два года назад по Бродвею гнали скот. И вдруг они все перепугались, разом. Взбесились. – Она помешкала, растирая по столу тонкий мазок масла. – Иногда я думаю: а если б я раньше услыхала опасность? Рев, стук копыт. Но все случилось слишком быстро, а Оди был на плечах у Франца.

– Мне очень жаль, – повторил я.

Миссис Боэм пожала плечами: я тут ни при чем, а воспоминания уже не кровоточат.

– У меня есть лавка и дом. Когда все случилось, соседка сказала, что мне повезло сохранить так много и что на то была воля Божья. Глупая женщина, – заключила она. – С чего Богу делать нечто юное и прекрасное, а потом ломать его? Зачем такие хлопоты? Глупые люди воображают, Бог думает, как они сами. Может, Бога и нет, но я не верю, что Бог глуп.

Сзади послышался стук. Тихое тук-тук-тук.

Я настороженно открыл дверь. Помимо громкости, в звуке было еще что-то странное, и я сразу понял, в чем дело. Слишком маленькие костяшки, да и владелец их стучал тремя футами ниже, чем положено.

– Нил, – сказал я. – Что стряслось?

Нил задыхался, костлявые плечи ходили вверх-вниз. На нем был хороший комплект пожертвованной одежды – хлопковая рубашка, потертый твидовый жилет и вельветовые бриджи, которые немного не доставали до блестящих голых коленок.

– Вы нужны отцу Шихи в Святом Патрике. Не мог сам прийти. Послал меня. Сторожит, он сказал, как может, но вы нужны, идемте, я изо всех сил бежал. Пожалуйста.

– Кто-то ранен? – спросил я, схватив шляпу и посоветовав миссис Боэм никому не открывать.

– Не совсем, – выдохнул Нил, когда мы бросились бежать. – Но кое-кого убили, и нехорошо убили, точно как тот ирландский дьявол, который по улицам бродит.

Глава 18

Они, несомненно, демоны в человеческом обличье, которым на время позволено завладеть властью над землей, чтобы укрепить чистую и святую веру.

Американское общество протестантов в защиту гражданских и религиозных свобод от посягательств папизма, 1843 год

«Только не это, пожалуйста, – упрямо думал я, пока мы бежали. – Пожалуйста. Этого не может быть. А если нет, мы слишком дорого за это заплатим, слишком дорого. Все и каждый. Если по улицам бродит безумный ирландский дьявол, общественное мнение лишится всех следов рассудительности».

Убогие, смутно различимые кварталы, к северу от которых возвышались две вершины собора Святого Патрика, проносились мимо. Бумажные декорации для театра газетчиков. Воздух у земли стал жарким, пыльным и густым, когда мы пронеслись мимо переполненной выгребной ямы. Я жаждал мчаться быстрее, хотел, чтобы дело о краже лошади от бакалеи на Элизабет-стрит все еще оставалось нераскрытым.

Мы свернули налево, на Принс-стрит, и впереди вырос Святой Патрик, бледно-лунный монумент католического Бога. Только в это время суток улицы Нью-Йорка затихали: затененный переулок ничейного времени между тремя тридцатью и четырьмя утра. Уже не два часа ночи, облитые джином, пахнущие вечерними отбивными, кофе после оперы и сексом в укромных местечках. Еще далеко до пяти утра, безумных криков петухов и топота лошадей. Между развлечением и трудом, когда мэб, спешащие в кровать после ночи разврата, рискуют столкнуться с полусонными каменщиками, которые тащатся на работу за три мили от дома. Я замедлил бег и обернулся к Нилу.

– Нет никакого безумного ирландца, который гоняется за птенчиками-католиками, – сказал я, отчаянно пытаясь поверить себе. – Просто дурной слух после никчемного письма, напечатанного в «Геральд». Газета уже отреклась от него, Нил.

Нил помотал головой, сожалея о моем невежестве, на его белой шее подрагивали синие вены.

У тройной двери собора толклась небольшая толпа. В основном ирландцы. Несколько американцев. Большинство судачили с видом, который был мне знаком: нетерпеливые, испуганные, детские взгляды зевак, следящих, как сгорает дотла добрая половина центра города.

– Я уже сказал «нет», – непреклонно заявил отец Шихи.

Он держал в руке пистолет. Взведенный, заряженный и явно старый приятель. Сейчас оружие целилось в тротуар.

– И я буду повторять «нет» столько раз, сколько потребуется, пока вы не найдете себе другого занятия!

– Разве у нас нет права увидеть, на что похожа дьявольская работа? – воскликнула сердитая старая карга. – Когда он навестил нашего родича, и никак не меньше?

– Он не ваш родич, миссис Маккенна. Молитесь за его душу, молитесь за наш народ, молитесь о Божьей мудрости и возвращайтесь в свой дом.

– А что насчет наших домов? – потребовал ответа чернобородый парень с острым взглядом голубых глаз.

Он явно думает о будущих выборах демократов и явно отец, судя по лицу, на котором отражался страх, и не только за себя.

– А наши дети? На что мы будем жить, когда от этой новости вспыхнет весь город? Что ж мы, не можем взглянуть в лицо врагу?

Губы Шихи отвердели, как каменная кладка у него за спиной.

– Этот парнишка никогда не был вашим врагом, мистер Хили, хотя я понял, о чем вы говорите. Вам нужно лучше присматривать за собственной семьей, и я знаю, как это следует делать, сын мой. Уходите.

– Отойдите от дверей, – крикнул я, потирая пальцами медную звезду.

При виде ее на лицах зевак начали появляться уже знакомые мне усмешки. Некоторые разрослись до сердитого оскала. Но другие замирали, а потом исчезали. Я не знал, почему, но радовался уже тому, что мне не предстоит драка. Взгляд отца Шихи метнулся в мою сторону, потом обратно, к прихожанам. Священник стоял так же прямо и напряженно, как раньше, но я снял с него часть бремени.

– Вы слышали мистера Уайлда, и никто из вас не станет валять дурака и ссориться с «медными звездами». Возвращайтесь к своей работе и своим постелям. Молитесь за душу парнишки. Молитесь за наш город.

Когда я подошел к отцу Шихи, стоявшему у левой двери, несколько незнакомцев осторожно показывали на меня и качали головами. Священник чуть приоткрыл высокую дверь и стоял перед ней с опустошенным лицом. Я наклонился к Нилу.

– Я заплачу тебе, если ты сейчас помчишься в Гробницы и найдешь там полицейского, – сказал я. – Он скоро отметится, а потом уйдет на север города. Его зовут мистер Пист. Джакоб Пист. Сможешь его отыскать?

– Конечно, – ответил парнишка и улетел прочь.

– Откуда они меня знают? – прошептал я отцу Шихи, когда он заводил меня внутрь.

– Навряд ли вы что-нибудь слышали о полицейском, который выдержал сорок раундов против троих ирландских буянов ради черного плотника, – вздохнул он. – Думаю, это всего лишь ирландская легенда. Заходите быстрее.

Я повернулся к священнику, слегка потрясенный такой местной известностью. Мы уже стояли в дверях. Я пару раз моргнул, фокусируя зрение. Мне казалось, что я готов впасть в ярость от ужасного зрелища, которое уже столько раз видел. Но готов и – по правде, меня радовала эта обретенная способность – заняться делом. И тут по моей спине поползла тонкая ниточка чисто животного страха.

Я все еще ничего не видел. Но чувствовал запах. Запах, который вторил ощущению ледяных монеток, капающих на шею. Нечто вроде скобяной лавки, нечто вроде куска мяса, нечто вроде школьной раковины. Придя в ужас, я резко развернулся.

К центральной двери собора был за руки и за ноги прибит маленький призрак, с которого капало что-то темное.

Я выдавил слова, никогда, наверное, не звучавшие в месте богослужений. Осквернение, вот что это такое. Я отшатнулся, зажав рот рукой. Не лучшая демонстрация железных нервов. И я рад этому. Рад даже сейчас. Отец Шихи поморщился, лицо измученное и сочувственное, взгляд перебегает с меня на богомерзкое зрелище. Мы оба быстро отошли от входа.

– У них было право спрашивать о парнишке. В смысле, у соседей, хотя они не захотели бы смотреть, если бы знали, как это выглядит. Но слухи разошлись с полчаса назад. Я пришел слишком поздно. Кто бы ни сотворил это нечестивое дело, может, мы скорее найдем его, с Божьей помощью, если широко откроем дверь на улицу?

Я только покачал головой, все еще прижимая руку к губам, чтобы сердце не вылетело.

Я видел то, чего просто не могло быть, однако оно было, и два здравомыслящих человека смотрели в зияющую красную пасть безумия. Не нужно спрашивать, чтобы сказать: Нил этого не видел. Белый как бумага, но спокойный. Такое зрелище ударило бы его намного сильнее, чем просто новое убийство.

– Кто первым его нашел?

– Не могу сказать. Дверь была распахнута на улицу, но я сам узнал от попрошайки, которая просит подаяние в этом квартале. Она для такого не годится, благослови ее Господь. Один Бог знает, кто еще ее услышал, но когда я ее нашел, она вопила, что мертвые восстают. Я закрыл ее в музыкальной комнате, с едой, питьем и хорошей дозой лауданума. Господи, помоги мне.

«Найди Писта, – молил я Нила, закрывая глаза и вновь принуждая их открыться. – Мне сейчас нужно только одно – пара глаз получше моих».

По правде говоря, разверстый крест был наименьшей из моих бед. При жизни он был стройным мальчиком. Около одиннадцати лет, судя по лицу и размеру слишком заметной сейчас грудной клетки. Явно ирландец – рыжеватые волосы и веснушчатая кожа. Я заставил себя посмотреть на его руки. Не рабочие. Он был птенчиком-мэб, я мог бы поставить на это свою жизнь; в уголках глаз остались следы краски, не стертой до конца то ли им самим, то ли убийцей.

Но остальное… слишком много крови. Такое небольшое тело, и так много крови. Кровь пропитывала разорванную одежду, собиралась в лужицу на полу, стекала по толстым дубовым доскам, к которым его прибили. Тело каймой окружали бледные знаки, беспорядочно разбросанные по дереву.

– Чем нарисованы эти символы? – хрипло спросил я. – Эти… это же кресты. Я насчитал семь. Почему? Тут все иначе, раньше такого не было. И чем он воспользовался? Мне это напоминает обычную побелку. Это побелка? Похоже на то.

– Мне тоже так кажется.

– Она уже почти засохла. Это может пригодиться.

– В каком смысле?

– Сколько времени сохнет побелка?

– А, понимаю. Да-да, конечно. Я бы сказал, наверное, не больше полутора часов, когда она такая густая.

Я заставил себя подойти поближе и изогнулся, как вопросительный знак. Вдохнул. Воздух был жирным, как ламповое масло. Запах благовоний мешался с привкусом жертвенной крови.

– Отец, вы его знаете?

– Нет, ни разу не видел. Уже смотрел. Я не знаю, кто он.

Мы постояли еще, отупевшие от беспомощности.

– Это неправильно, – прошептал я, хотя и сам не знал, что значили вырвавшиеся слова.

Стук в мерзостную дверь едва не заставил меня выскочить из собственной кожи. Отец Шихи что-то прошипел на родном языке, пробежал рукой по сверкающей лысине и поплелся, как марионетка в неумелых руках, к неоскверненному входу.

– Мне нужно увидеть мистера Тимоти Уайлда, дело городской важности! – заявил пронзительный голос омара, наполовину утопленного в кипящем горшке.

Я расправил плечи. Я никогда не сражался хоть в каком-то подобии армии. Ни в дружине, ни даже в банде мертвых кроликов, бьющихся за свою территорию. Но так, наверное, они себя чувствуют, когда подходит подкрепление, подумал я. Ты снова становишься мужчиной. Просто потому, что ты больше не один. В одиночку я всего лишь бывший бармен, в страхе глядящий на смерть. Две «медные звезды» вновь сделали меня полицейским.

– Нил, – сказал я через плечо отца Шихи в пустой, притихший воздух, – спасибо. А теперь беги за доктором Питером Палсгрейвом. Как можно скорее.

Я сказал Нилу адрес, и он умчался. Мистер Пист проскользнул внутрь, держа в руке затененный фонарь, и мы с отцом Шихи отошли в сторону. Мой сослуживец повернулся, чтобы посмотреть. Постоял, явно успокаивая сердце. Но не побледнел. Напротив, он покраснел, как рубашка пожарного, губы растянулись, обнажая кривые зубы, и я понял: он разъярен этим кровавым делом не меньше меня.

– Первое, – сказал мистер Пист. – Первое. Что делать сейчас? С чего начать?

– Можем ли мы его снять? – спросил священник намеренно грубоватым голосом, не желая показаться испуганным. – Это оскорбление Святой Церкви. Самому Господу.

– Нет. Дождемся доктора, – ответил я.

Каждое слово пробивалось на волю так, будто в моем горле поселился ад.

– И шефа Мэтселла, – согласился Пист. – Я сразу его оповестил.

Я кивнул и повернулся к Шихи:

– Передняя дверь была предположительно открыта, так вы сказали? Но собор, конечно, был заперт?

– Да-да. Я держу ключи в своем доме при церкви, вы сами видели.

– Что-нибудь сломано? Окна, замки?

– Так сразу и не скажешь. Все случилось слишком быстро, и мне пришлось сторожить вход. Вот мои ключи, они лежали точно там, где я их оставлял. Должно быть, кто-то взломал дверь.

– Отец, значит, вы еще не обыскивали весь храм? – спросил мистер Пист, отходя в сторону после тщательного осмотра тела.

– Я… нет, только убедился, что злодей ушел. Надо сейчас этим заняться, да?

– Отец Шихи, проведите мистера Писта по всему зданию и внимательно смотрите, все ли на месте, – посоветовал я. – Я одолжу ваши ключи. Попробую разобраться, как этот человек попал внутрь.

– Очень хорошо. Чтобы шеф не терял времени даром, – добавил мой товарищ, его рука покровительственно застыла у локтя священника. – Давайте что-нибудь отыщем к его приходу.

Я взял фонарь отца Шихи, а мистер Пист открыл створки своего закопченного потайного фонаря. Мы разделились, шагая торопливо, но осторожно. Я слышал, как мистер Пист монотонно забрасывает отца Шихи вопросами. Незначительными, призванными не только открыть факты, но и успокоить. Как он провел вечер? Был очень занят, председательствовал на совместном собрании католиков и протестантов, обсуждали предложение о создании католической школы. Там было с десяток видных лиц. И все категорически против.

– Вам нужна каждая минута собрания, где все и каждый чернили меня? – потребовал он ответа. – Имена вам назвать? Людей, которые не считают, что католические птенчики вправе расти католиками?

Когда он ушел? В полночь. Собору когда-нибудь раньше угрожали? Да, много раз, но ни разу ничего серьезнее камней и кусков кирпича. Я скользнул вдоль стены, оставив адское зрелище за спиной и стараясь не думать, что растерзанный мальчик смотрит на меня. Стараясь не представлять, что с ним сделали перед смертью. От этих попыток я покрылся испариной, но заметил ее, только когда шрам под тонкой полосой ткани начало покалывать иголочками. Я перестал слышать мягкие вопросы мистера Писта, когда пара исчезла на хорах в восточной стороне здания. Но едва их голоса поблекли, я вновь услышал их у себя в голове.

«Это неправильно».

«Конечно, неправильно», – яростно подумал я.

Боковые стены Святого Патрика перемежались узкими полосками витражей. В задней части, где вздымались башенки, а маленькая комнатка приютила облачения и священные предметы, которых я не знал, было еще три двери. Когда я отпер правую дверь и вышел на улицу, кобальтовая синева намекнула – скоро рассвет. Лихорадочный блеск на краю неба, заставляющий дышать чаще.

Опустившись на колени, я по очереди всматривался в каждый из замков, не зная точно, что я ищу. Все они были гладкими, железными и очень типичными – богато украшены и пахнут еле заметной кислинкой. Поверхность блестит. На сверкающей полировке – ни царапинки. Взлом замков – я знал это, поскольку Валентайн некогда счел своим долгом выучить меня, как их взламывать, – часто оставляет следы. Я провел острым краем одного из ключей отца Шихи по накладке замка – и, разумеется, оставив заметную царапину. Но это мало о чем говорило. Если хладнокровный кролик достаточно опытен, а отмычка невелика, он справится, не оставив явных следов.

Я подошел к фасаду, где заканчивались тесаные серые блоки и прохожих приветствовал тускло-красный песчаник. Здесь вновь начали собираться люди. Они переговаривались шепотом и глазели на меня. Не думая о них, я снова встал на колени.

Без толку. У передних замков тот же нетронутый глянец, все чисто и ровно. Я посветил в замочные скважины, но и они отказывались сообщить мне что-нибудь полезное. Я на пару секунд задержался у центрального входа, ясно, будто внутренним взором, видя сквозь дверь силуэт. Чувствуя тяжесть висящего там тела, тяжесть, которая в моей груди была намного больше его истинного веса.

Я вошел внутрь через левую дверь. Мистер Пист и отец Шихи стояли перед алтарем, вне его пределов, и, судя по их освещенным фонарем лицам, атмосфера была взрывоопасной.

– А есть другой комплект ключей? – спросил я, возвращая связку.

– Нету, – ответил отец Шихи.

– Значит, убийца отлично справляется с отмычками, и это сужает наши поиски до шести или семи тысяч мертвых кроликов нашего города. Вижу, у вас вышло лучше.

Они разложили свои находки на первой скамье, постелив на сиденье тряпку. Мешочек больших железных гвоздей, их вид показался мне тошнотворно знакомым. Молоток. Окровавленная ножовка, завернутая в кусок парусины. Кисть, которая в желтом свете поблескивала слоновой костью, и горшочек побелки. Рядом лежал мешок, освобожденный от своего содержимого. В общем, лаконично подобранный набор для надругательств над всякой правильностью.

– Откуда это? – спросил я.

– Из ризницы, висело вместе с моим облачением, – ответил отец Шихи.

Срываясь с его губ, слова терлись друг о друга. Я даже не подозревал, что человек в силах, стиснув зубы, сдержать такое возмущение.

– Наружные двери не взломаны, – медленно добавил мистер Пист, – ключ есть только у вас, а эти инструменты спрятаны в вашей ризнице.

– Вы что, считаете, что я, католик и преданный слуга Его Святейшества и Римской церкви, докатился до такого, что задумал совершить жестокость, пересматривающую саму идею греха? – зарычал священник. – Это… это… зверство, это варварство, спичка, поднесенная ко всем домам нью-йоркских ирландцев! Я не потому эмигрировал, что развращал свою паству.

– Нет-нет, сэр, это очко в вашу пользу, – пояснил мистер Пист. – Вполне определенное.

– Буду благодарен, если скажете мне, почему.

– Потому что так себя никто не ведет, – ответил я, отлично понимая ход мыслей своего сослуживца. – Успокоить птенчика, а потом показывать, где спрятал инструменты. Вот если бы мы обнаружили их без вас, все, возможно, выглядело бы иначе. А пока новости довольно дрянные.

– Почему?

– Кто-то зарезал еще одного птенчика, но на этот раз хочет, чтобы мы вычислили вас.

– Так вы думаете, поэтому вокруг и намалеваны кресты? – воскликнул мистер Пист, щелкнув пальцами. – Чтобы указать на святого отца?

– Точно не знаю, но такое объяснение нравится мне больше прочих.

– Каких?

– Что он потерял последние остатки разума.

Бум-бум-бум.

На этот раз звук доносился с задней стороны собора. Мистер Пист схватил ключи и унесся. Я остался с отцом Шихи, надеясь, что он не собирается позеленеть или впасть в черную меланхолию. Правда, я мог не волноваться. Он выглядел как человек, который собирается перекрасить одно из разноцветных окон церкви, засунув в него голову этого безумного ублюдка.

Вошел шеф Мэтселл, следом торопился доктор Питер Палсгрейв. За ними спешил Пист, который вновь отослал Нила.

– Введите меня в курс дела, – сказал шеф. – Насколько все плохо?

– Если дела могут быть хуже, я такого не представляю, – ответил я, указывая в сторону тела.

Мы все двинулись к передней части церкви. Я собирался продолжать объяснения, отец Шихи и мистер Пист почтительно шли позади нас, и тут доктор Палсгрейв закричал. Жуткий, неземной звук – из его глотки рвалось нечто, чему следовало оставаться внутри. Что-то очень личное. Мучительное и ужасное, будто под его ногами разверзлась земля. Внезапно он умолк и опустился на ближайшую скамью.

– Я уверен, доктор, вам уже доводилось видеть кровь, – скептически заметил шеф Мэтселл.

– Это… это ничего, – задыхался доктор Палсгрейв, цепляясь за грудь. – Сердце. Только сердце. Небеса милосердные, что там случилось?

– То же, что случилось уже двадцать раз, – сказал я резким голосом.

– Но… Это… это… Посмотрите на это, – крикнул доктор, поднимая себя на ноги при помощи спинки соседней скамьи. – И это сделали с беспомощным маленьким ребенком… Да какой человек может сотворить такое? Я не выдержу… это полнейшее безумие.

«Это неправильно», – настойчиво повторил мой разум.

– Психическое состояние преступника ухудшается, – решительно согласился шеф Мэтселл. – Мы игнорировали его предупреждения, и это подтолкнуло его к острому безумию. Теперь рассказывайте, Уайлд, что вы еще обнаружили, а доктор Палсгрейв займется предварительными исследованиями. Доктор Палсгрейв, возьмите себя в руки.

Эксперт, наполовину в истерике, выглядел больным от страха, но дернулся вперед, будто твердо решил не обращать внимания на бесчинства в собственной груди. Я почувствовал толику нежности к доктору, слыша у себя в голове Птичку. Я верил, что он любит детей. Запах крови чувствовался за десять ярдов. Зрелище было наглядным поражением, антитезой врачеванию. «Если он черканет наши имена, а потом увидит нас… ну, значит, мы снова заболели, верно? У него не вышло». Но шеф был прав, доктор знал это и потому несколько раз с трудом моргнул и механически потащился к центральной двери.

Через пять минут доктор Палсгрейв захотел, чтобы тело сняли, поскольку больше ничего не мог выяснить, разглядывая мрачную сцену, созданную безумцем. Шеф кивнул, отец Шихи принес ломик, и спустя три минуты все было сделано. Мальчик лежал перед нами на холсте и казался еще меньше, чем секунду назад.

Еще несколько беспокойных минут, и доктор Палсгрейв сообщил нам свой окончательный вердикт.

– Насколько мне известно, я никогда раньше не встречал этого ребенка. При жизни он был здоров, примерно одиннадцати лет от роду, внутренние органы не тронуты, а смерть наступила от передозировки лауданума, – объявил доктор Палсгрейв.

Мы смотрели на него.

– У него на губах следы слюны, что предполагает приближение тошноты. Само по себе это недостаточно убедительно, однако у него наличествуют все признаки удушья – посиневшие ногти и губы.

– То есть он был задушен, – сказал шеф.

– Ни в коем случае – на шее ребенка нет никаких отметин.

– То есть он был отравлен? Но…

– Понюхайте сами пятно на воротнике рубашки мальчика, а потом скажите, разве это не болеутоляющее из опия с добавкой аниса? – вскричал старик. – Не удивлюсь, если с подмешанным морфином, поскольку оно подействовало прежде, чем ребенка начало тошнить.

– Доктор, вам не кажется, что это немного натянуто? – попытался возразить мистер Пист. – Способ, он довольно… гуманный. Это похоже на правду?

– Мы имеем дело с опасным религиозным маньяком, и вы спрашиваете меня о правдоподобии?

– Вы хотите сказать, – зарычал шеф Мэтселл, – что какой-то безумный дикарь вломился сюда с пленником, отравил его, потом заботливо усыпил, а затем прибил его гвоздями и распилил? Вроде как для пущей красоты?

– О, Боже милосердный, – тихонько прошептал другой голос.

Не важно, как резко мы разговаривали, не важно, насколько мое внимание приковывало тело мальчика, но я, Тимоти Уайлд, по сей день не могу поверить, что не слышал шагов Мерси, пока она не подошла к нам вплотную. Без фонаря, волосы распущены, а лицо бескровное, как луна. Ее взгляд был прикован к последнему таинству убийцы. Я успел подхватить ее, когда она падала. Мерси потеряла сознание, но все же успела произнести нечто вроде «Тимоти».

Глава 19

И вновь мы спросим, может ли католицизм быть американской религией? Как религиозная система, католицизм – древняя окаменелость, пришедшая из Темных веков, созданная, чтобы держать в трепете грубых и суеверных людей, и все его основные отличия находятся в прямом антагонизме с Библией, которая является религией Соединенных Штатов.

Письмо, обращенное к епископу Хьюзу собора Святого Патрика, Нью-Йорк

Вот что случилось в тот день, воскресенье, тридцать первого августа, за девятнадцать часов, после которых Нью-Йорк потерял голову. С пяти утра, когда Мерси пришла в собор, когда алое сияние рассвета обожгло холодную серую кожу Ист-Ривер, и до полуночи, когда спичку поднесли к фитилю.

Я пропустил появление доверенных «медных звезд», которым поручили доставить тело в Гробницы. Отец Шихи вновь одолжил мне ключи, и я понес Мерси в его кровать. Спальня священника была простой и достойной. Стены не голые, как в монашеской келье, во славу Божью, а увешаны изображениями религиозных сцен. Насколько мне удалось понять отца Шихи, это вполне ему соответствовало: почитание, образованность и честность. У стены стояла кровать, накрытая простым одеялом. Я откинул одеяло и уложил свою ношу на подушку.

Она открыла глаза. Бледно-голубые раны на облачном небе.

– Маркас, – напряженно произнесла она, хотя едва пришла в себя. – Что случилось?

– Все хорошо. Вы у отца Шихи. Но…

– Мистер Уайлд, что случилось с Маркасом?

В ее глазах появился блеск, тот самый, который пронзал меня насквозь.

– Значит, вот как его звали, – вздохнул я. – Вы его знаете. Почему вы сюда пришли?

– Что с ним… что с ним сделали? – спросила Мерси; она сильно закусила нижнюю губу, и мне захотелось осторожно вытянуть ее и дать свои костяшки на замену.

– Лауданум. Он ничего не чувствовал. Пожалуйста, скажите, как вы здесь оказались.

– Вы знаете, кто это сделал?

– Пока нет. Мерси, пожалуйста.

Ее темная головка откинулась на подушку. Она прикладывала такие усилия, стараясь не заплакать, что произнесенное мной имя обрезало ниточки. Со мной едва не случилось то же самое, едва я услышал, как зову ее по имени, но одному из нас следовало держаться. И я мог справиться с собой, ради нее.

– Я услышала крики на улице, – прошептала она. – Ирландские голоса. Звали друг друга, перекрикивались во тьме. Что дьявол освободился и осквернил Святого Патрика.

Я похолодел. Газеты больше ничего не значили. Мы больше не можем скрывать расследование – нас вывесили, как этого несчастного мальчика, открытых для обозрения всему свету.

– Я натянула платье и плащ, не зажигая света, – продолжала Мерси. – Я… я думала, может, я знаю, кто это, смогу чем-то помочь. Я думала, может, вы там. Может, мы все исправим.

Нечто совершенно эгоистичное вело мою руку. Я потянулся и сжал пальцы девушки. В движении не было расчета, но оно требовалось только мне и не подразумевало утешения. У нее были холодные пальцы, и они скользнули глубже в мою ладонь.

– Его имя – Маркас, но это просто прозвище. И он никак не связан с Шелковой Марш. Его дом неподалеку от Ист-Ривер, на юго-западном углу Корлирс-стрит и Гранд. Там только мальчики. Однажды я лечила его от коклюша. Когда я его увидела, то… Простите.

Спустя долю секунды Мерси рыдала у меня на плече, стараясь плакать беззвучно. Я обнимал ее, а ее губы прижимались к моему сюртуку. Нехорошо говорить, что это был счастливейший момент моей жизни. Но посреди кошмара, в который я угодил, думаю, так оно и есть.

Она быстро успокоилась, покраснела, когда отстранилась. Я выпустил ее, протянул свой носовой платок и спокойно сказал:

– Мне нужно, чтобы вы выслушали мои рассуждения. Вы – единственный человек, кому я могу доверять.

Мерси мрачно вздохнула.

– Не следует ли мне вылезти из этой постели, прежде чем высказывать свое мнение эксперта?

Мы перебрались на кухню. Моя голова была набита пачками незажженных шутих. Я быстро нашел, где отец Шихи держит виски – добрую треть бутылки, покрытую шестимесячной пылью, – и налил нам два больших стакана.

– Как вы считаете, – спросил я Мерси, – у убийцы была какая-то причина?

– В его представлении – да, – медленно произнесла она. – А если нет, зачем же он убил?

– Итак, – развивал мысль я, радуясь, что Мерси уже достаточно пришла в себя и вновь отвечает вопросом на вопрос, – в чем же она заключается?

Мерси покосилась на меня, откинула назад голову и глотнула из стакана.

– Религия, – ответила она, безжизненная, как пыль.

– Не политика?

– А разве в Нью-Йорке это не одно и то же?

– Нет, – возразил я. – Смотрите. Если человек решает убивать птенчиков и прятать их тела в тайном месте, им может двигать религия, или, скорее, ее безумное извращение. Но не политика. Политика ориентирована не на секретность, а на известность.

– Да, – согласилась Мерси, – но все явно изменилось после этой… этой жестокости в церкви, верно?

– Именно. И потому мне кажется, с преступником что-то случилось. Может, он нервничает, потому что мы подбираемся к нему. Может, у него стало хуже с головой. Было еще одно письмо, посланное доктору Палсгрейву, из которого можно такое допустить. Может, он по какой-то нечестивой причине хотел вовлечь в историю отца Шихи. Но сегодняшний случай определенно выходит за рамки всех прежних, и я не верю в политические мотивы прочих убийств, что бы там ни писала «Геральд». У этой жестокости есть цель. Нарисованные вокруг тела кресты, все окружение… Жестокость ради привлечения внимания.

– Я полагаю, собор был заперт. Как он пробрался внутрь? – спросила Мерси.

– Пока не знаю. Но я это выясню, честное слово.

Она встала и грациозно допила виски.

– Прошу вас, узнайте, мистер Уайлд. А сейчас я должна идти. Я слишком внезапно выскочила из дома.

Зная ее, я не ожидал других слов.

Но она остановилась, положив руку на ручку двери, и метнула в меня изогнутую бровь.

– Пообещайте, что вы будете осторожны.

– Обещаю, – ответил я.

Мерси Андерхилл ушла домой.

Несколько секунд я глупо ухмылялся своему виски, думая о своей беспокойной работе. О задаче, которую практически невозможно решить. Об обезображенном лице. Об исчезнувших сбережениях.

Осушая стакан, я провозглашал безмолвный тост за все и каждую из моих неудач. И только потом запер за собой дверь спальни отца Шихи.

Когда я вернулся в собор, большую часть крови уже смыли, шеф Мэтселл и доктор Палсгрейв ушли, а мистер Пист складывал в мешок найденные улики. Несколько мутноглазых клириков переговаривались шепотом, с религиозным рвением работая швабрами. Отец Шихи исчез.

– В Гробницах, – пояснил мистер Пист. – Его доставили на допрос.

– Это полный бред, – не сдержавшись, бросил я. – Он что, арестован?

– Нет, но учитывая улики… посмотрите на ситуацию с позиции шефа Мэтселла. Если мы правы насчет Шихи, он выйдет на свободу через два часа. Но если мы ошибаемся и станет известно, что мы ошибались, а могли бы допросить его, с «медными звездами» будет покончено.

Я кивнул. За правым глазом лесным пожаром бушевала головная боль. Сам глаз не пострадал при пожаре, но я заподозрил, что напрягаю его, когда сержусь. А я был рассержен до предела. Уже раз не сдержавшись, я хотел прийти в себя.

– Доктор Палсгрейв пошел с ними?

– Он ушел домой. Жаловался на сильное сердцебиение.

Я в ярости открыл рот.

– Он – частное лицо, которое не имеет с преступлением ничего общего, – рассудительно перебил меня мистер Пист. – Я скажу вам, мистер Уайлд, чем я собираюсь заняться. Я собираюсь написать отчет, когда подольше погляжу на эти инструменты. Я собираюсь съесть пару устриц и немного хлеба с маслом, но очень быстро. А потом я собираюсь отправиться на север и найти владельца тех использованных кондомов. А вы?

Простив старого голландского безумца за все беды, в которых не было его вины, я кивнул.

– Мисс Андерхилл опознала птенчика. Его звали Маркас, он из дома терпимости в районе верфей. Я собираюсь выяснить, как он пропал и кто последним его видел.

– Замечательно, – воскликнул он. – Тогда удачи нам обоим!

– Мистер Пист, вы должны знать: я благодарен за ваши глаза. Не многое в этом расследовании вызывает мою благодарность.

– Наблюдение – честное ремесло, – ответил он с уродливой и прекрасной улыбкой. – И хорошо выученное. Я стараюсь изо всех сил.

– А как вы начали этим заниматься? – не мог не спросить я.

– Мои родители были голландскими торговцами мехом. – Он наклонился вперед, опершись о спинку ближайшей скамьи. – Они лишились своих денег прежде, чем ушли из жизни, и так я остался без наследства. Но в один прекрасный день старый друг моего отца пожаловался, что у него со склада украли три сотни ярдов очень дорогого шелка, а украсть их мог только тот, кто знал, что заднее окно плохо запирается, – либо работник, либо близкий друг. Друг отца ужасно возмутился и предложил награду в десять долларов за возврат шелка. Мистер Уайлд, я помню выражение его лица. Ему больно, потому что его ограбил один из людей, которым он доверял. Я никогда не забывал это, и никогда не забуду. Видите ли, я его понимал, поскольку партнер моего собственного отца растратил много денег, и потому мне пришлось пускать свою кровать на растопку. Когда вас обокрали, вы очень плохо себя чувствуете.

Я кивнул, зная, что это правда.

– То есть вы нашли шелк, получили награду и так открыли свой талант?

– Талант имел мало общего с моим первым успехом, раз уж я сам украл эти ткани.

Я вскинул брови, и он с готовностью рассмеялся.

– Отцовский друг предложил мне работу вместо награды. Но я не принял ни того, ни другого. На следующий день я записался в стражу и поместил объявление в газете. Поиск пропавших ценностей за десять процентов их цены деньгами. С тех пор я никогда не голодал. Я никогда не разбогатею, но я занимаюсь хорошим делом. Когда пойдете, мистер Уайлд, будьте осторожны.

Я уже прошел полпути к заднему входу, когда услышал его голос.

– А как эта барышня… мисс Андерхилл, вы сказали? Как она здесь оказалась? – вежливо спросил он.

– Волнения на улице у нее под окнами, – крикнул я. – Нам следует быть вдвойне осторожными.

– Ага, – сказал он. – Несомненно.

Но сборища людей на улицах встречаются в Нью-Йорке не реже свиней. И не та причина – совсем не та, – по которой следует выскакивать из дома. Я вышел из собора, размышляя, выбежал бы я безоружным из дома, услышав о таком, прежде чем стал «медной звездой». Все еще думая над этим вопросом и слегка стыдясь ответа, я добрался до Пайн-стрит и Валентайна Уайлда.

Мой брат шагал по улице, внимательно глядя по сторонам. Коромысло и Мозес Дейнти шли, соответственно, слева и справа от него. Вал был настороже. Заметив меня, он сбился с шага, пусть и едва заметно. Если у тебя есть брат – неважно, что он за тип, – у тебя есть преимущество: ты можешь его читать. Намного легче, чем незнакомцев. Его зеленые глаза дважды моргнули, а ты уже знаешь, сколько в нем морфия (немало, но часа четыре назад, если не раньше). Ты знаешь, в каком он настроении (насторожен, подстраховывается, но готов к драке, если она нагрянет). Знаешь, почему он здесь (ирландцы составляют львиную долю его избирателей, и он стремится их разбавить – пусть думают, что он беспокоится о загнувшихся птенчиках-мэб).

Это знание, правда, не означает, что тебе нужно щадить его.

– Тим! – рявкнул Вал. – В чем дело? Ладно, потом выложишь. Мне пришлось…

– Зная тебя всю жизнь, – прошипел я, подходя ближе, – следовало догадаться, что ты прикажешь отправить Птичку в Приют, как только узнаешь, где она живет.

– Тим…

– После всех твоих прежних подвигов меня не должно смущать, что ты отправил несчастного маленького птенчика в то самое место, где тебя пороли, а потом запирали в одиночке.

Он умолк. Не злобно и не мрачно. Его лицо внезапно обмякло. В нем проступила подлинная сущность Вала: усталый, развращенный, пресыщенный, но все равно ищущий новую дозу возбуждения. И это меня тревожило.

– Отлично, Тимоти, – процедил он сквозь безупречные зубы. – Что мне нужно сделать, чтобы ты отступился? Как мне заставить тебя понять, что у тебя в башке куча грязи, и избавить от нее?

– Если твой способ справиться с этой проблемой – с любой проблемой – отправлять детей в Приют, я не хочу иметь с тобой ничего общего, – заявил я.

И я действительно так думал.

– Ты не совсем прав, – осторожно произнес он. – И тебе нужно прекратить…

– Убирайся с моего пути, – оборвал его я.

Пусть он здоровяк, а я – нет, пусть мне не сосчитать, в чем он лучше меня, пусть он настроен решительно. Меня это не волновало. И Вал пропустил меня. За его спиной растерянно переглядывались ошарашенные демократические лакеи. А я шел к соленой воде, к верфям.

Сцепиться с Валом – такое же обычное занятие, как бритье или покупка чашки кофе. Но эта стычка заставляла мою кожу дергаться, а пальцы – сжиматься в кулаки. Этот человек бил меня в челюсть за несравненно меньшие оскорбления, и к тому времени, когда я добрался до мачт, торчащих вдоль Корлирс Хук, как толстые сорняки, когда шел под полосатыми навесами судовых носов, мне не терпелось нарваться на драку. Мне казалось, что меня ограбили на одну.

Корлирс Хук ниже паромных причалов – Седьмой округ, и я не завидую тем, кто здесь патрулирует. К тому времени, когда я добрался сюда, паромные причалы рябили от людей, утро последнего летнего дня сушило хлопающие паруса, покрывая их соленой коркой. И среди толкотни обитателей Бруклина, которые каждый день приплывали в город на работу, в лобовую атаку шли местные, ист-риверского розлива, шлюхи. Мэб в коротких подколотых юбках, мэб в юбках с разрезами. Мэб подмигивали, сидя на сваях и обмахиваясь старыми газетами. Мэб стояли в дверях своих домов, даже не трудясь прикрыть грудь. Их в равной степени покрывала блестящая мишура и старые оспины. От этого зрелища мне хотелось то ли сдать их скопом в благотворительный госпиталь, то ли загнать в дома, чтобы улучшить пейзаж. Само собой, в зловонии причалов кишели ирландцы. Не знаю, какое судно недавно причалило, но у одной из пристаней сбились в кучку с сотню ирландцев, кожа да кости, с чистым страхом смотрят друг на друга и на незнакомые окрестности. Проходя мимо, я думал только о том, что они выбрали чертовски неблагоприятное утро для приезда.

Дойдя до указанного Мерси дома, я посмотрел вверх. Типичный для этого района дом, некогда принадлежал богатому торговцу. Выстроенный, чтобы производить впечатление прекрасным камнем, он превратился в убогое жилье и пристанище сомнительных занятий. Углы обваливаются, вероятно, еще с Паники. А может, парень разбогател еще сильнее и перебрался на Бродвей. В любом случае, его дом превратился в труп.

Я вошел в переднюю дверь, не постучав. Не то настроение.

Снаружи было лучше, чем внутри. Облепленное пылью пианино распадалось на части рядом со шкафом, забитым кувшинами со спиртным, и очень плохой картиной, изображавшей греческое представление о приятном дне в лесу с вашими друзьями-мужчинами. Женщина, предположительно – хозяйка, лежала на кишащем паразитами умирающем диване и лениво затягивалась трубкой с опиумом. А что до воздуха… Он почти затвердел от запаха опиума, смешанного с вонью гнилой кукурузы и дегтя.

– Дай мне минутку, голубчик. В такой час они еще спят, это не по-христиански.

– Я полицейский, – сказал я, показывая звезду. – Тимоти Уайлд.

– Дорогой, а это важно? – мутно поинтересовалась она.

– Сейчас будет. Кто был последним клиентом Маркаса?

– Благослови меня, если я припомню. Прошло уже несколько часов. Натворил что-нибудь?

– Когда вы хватились Маркаса?

Носорожий взгляд карги озадаченно увял.

– Да я вроде его и не теряла. Он наверху. Третья слева. Иди уж, раз ты так к нему прикипел, я не буду выстраивать остальных в шеренгу.

С омерзением отвернувшись от нее, я взбежал по лестнице. Третья дверь слева была открыта. В комнате я обнаружил кровать, лампу и столик с зеркалом, в верхнем ящике которого лежала дешевая театральная краска. Больше почти ничего. Я вышел из бесплодной каморки и постучал в соседнюю.

Из дверей высунулся мальчишка лет тринадцати-четырнадцати. Не удивленный. По правде говоря, настолько равнодушный к тому, кто я и чего хочу, что я мог бы пробить кулаком его стенку. Одежда мужская, но совершенно нелепая – дешевый атлас, кружевные манжеты и медные побрякушки. Он не спал, глаза были ясными.

– Не знаешь, когда Маркас ушел из дома? Я полицейский, и это важный вопрос, – сказал я.

– У нас есть полицейские? – спросил он, искренне удивленный.

– Есть, – устало ответил я.

– Насчет Маркаса я не знаю. Когда угодно, если подумать, все равно Миссис последние пару дней скачет на трубе. Вчера днем Маркас был пьян, как матрос, даже стоять не мог. Наверное, кто-то из гостей поделился с ним выпивкой. Он ушел, вы сказали?

– Да. Из его комнаты что-нибудь пропало?

Мальчик вышел из дверей и заглянул в соседнюю комнату. Осмотревшись, он покачал головой.

– Не-а. О. Его книжка обычно лежит здесь, у зеркала. Он оставляет ее нам. Мы заходим, когда есть свободная минутка, пишем друг другу записки. Шутки. Я ее не вижу.

Быстрый осмотр ничего не дал – дневник исчез. Я не знал, чем бы он мог мне помочь, и потому продолжил дело.

– У Маркаса были какие-нибудь конкретные друзья?

– В смысле, из нас или из клиентов?

– И то, и то.

– Не-а, Маркас здорово заикался. Просто ужасно. Вот зачем книжка. Мы здороваемся, через час он туда пишет, потом мы читаем. Кто не умеет писать, рисует картинки. Это такая игра.

Лицо парнишки затуманилось. Тревожные морщинки были глубже, чем следует. Глубже, чем у Птички. Ну да, на три-четыре года.

– Вы сказали, были ли у Маркаса друзья, – прошептал он.

– У меня есть еще один вопрос, а потом я все объясню, – пообещал я.

– А какой?

– Сколько тебе потребуется времени, чтобы спокойно собрать всех, кому меньше шестнадцати, и найти им какую-нибудь обувь?

Кое-кто станет утверждать, что драгоценным минутам, потраченным на вывод шестерых мальчиков – возглавляемых моим восторженным новым помощником, Джоном, который оказался старшим, – из этой ямы, могло найтись применение и получше. Не буду спорить. Все могло бы и затянуться, но к тому времени, когда мы всемером спустились вниз, гарпия полностью ушла в свою трубку с опиумом; она храпела, как гроза, а на платье проступали пятна мочи. Если бы мне хотелось засунуть ее вниз головой в Гробницы, я бы вернулся. Но в ту минуту мне некогда было суетиться.

И вот всего через два часа я вернулся в Святого Патрика, надеясь, что к этому времени отца Шихи уже освободили. Он был в маленьком садике у дома священника, лысина блестела под солнцем. Вместе с Нилом и Софией он подрезал листья у помидоров, и в воздухе висел их тяжелый острый запах.

– Ну, а теперь что? – спросил он, когда заметил меня.

– Питер, Райан, Эмон, Сорока, Джем, Полосатый и Джон, – ответил я.

– Слава Богу, – усмехнулся священник. – Я уж и не думал, что сегодня мне доведется улыбнуться.

Я пошел домой.

Миссис Боэм пекла, месила тесто, выпятив костлявые бедра. Когда я подошел, она сдула прядь тусклых волос, попавшую в рот.

– У вас есть какое-нибудь безопасное место, куда вы можете поехать? – спросил я. – На день-два, с Птичкой. Если я закрою лавку и буду выплачивать вам дневную выручку? У меня есть деньги от демократов, и мне не нравится, какой оборот принимают дела. Пожалуйста, скажите «да».

– Моя двоюродная сестра Марта, она живет в Гарлеме. Ехать недалеко. Я всегда собиралась ее навестить. И сейчас время подходящее.

– Спасибо, – с огромной благодарностью ответил я. – Но сначала мне нужно с ней поговорить.

– Спасибо, – ответила она, когда я поднимался по ступенькам, – что украли лошадь. О, мистер Уайлд?

– Да?

– Последний эпизод «Света и теней улиц Нью-Йорка» очень хорош. Много… интересного, – ее губы треснули в застенчивой улыбке. – Я оставила ее перед вашей дверью.

– Миссис Боэм, вы просто сокровище, – улыбнулся в ответ я.

В комнате миссис Боэм Птички не было. Она оказалась в моей, изучала любительские наброски и примерялась с карандашом к чистой бумаге. Птичка подняла взгляд на меня и расплылась в улыбке.

– Надеюсь, вы не рассердитесь, мистер Уайлд.

– Ну конечно, нет. Но мне не посчастливилось заиметь карандаш. Где ты его взяла?

– Его дала миссис Боэм. Кажется, она больше на меня не сердится.

Я уселся спиной к стене в паре футов от Птички, боясь того, что мне предстояло сделать. Во рту был кисловатый привкус.

Первым делом я снял с себя шляпу. Потом повязку. Бросил их рядом и положил руки на колени. Только я, Птичка и мое лицо, потому что она это заслужила, и в память о церковной двери, запятнанной кровью. Образ окровавленной двери добавил мне смелости.

– Мне нужно знать все, – сказал я. – Это больно, но все равно нужно.

В глазах Птички вспыхнул страх. Потом она опустила веки. Чуть пожала плечами. Проползла несколько футов на четвереньках и уселась рядом со мной, тщательно расправив вышитое платье и прижав коленки к груди.

Если вы захотите узнать, на что похожа храбрость, я не смогу придумать лучшей картины.

– Сейчас – правда, – прошептала она.

– Правда, – согласился я.

Мы посидели так немного. А потом Птичка с размаху бросилась рассказывать. Я падал в этот омут вместе с ней и сражался с ощущением падения за каждый дюйм.

Глава 20

Каким бы делом занят был,

Ты Господу внимай,

И если заповеди чтишь,

То грех не принимай.

Гнушайся Римской Шлюхи слов,

И прочих богохульств,

Из чаши проклятой не пей,

Веленья отвергай.

Букварь Новой Англии, 1690 год

– Лиам не переставая кашлял, – начала Птичка; ее взгляд не отрывался от рук, лежащих на коленях. – Много дней, и они послали за доктором Палсгрейвом. Он очень беспокоился. Рычал на всех, потом извинялся и раздавал карамельки, пока они не закончились, и поэтому мы поняли, что он беспокоится. Один раз остался с Лиамом на всю ночь, хотя откуда у него на это время, ему ведь приходится присматривать за множеством детей. За тысячами, наверное. И тогда мы все подумали, что Лиам может умереть.

– От пневмонии.

– Да. Это все было раньше, может, за две недели. Лиаму стало лучше, он снова стал румяным. Спасибо доктору Палсгрейву, хотя я думаю, доктор позабыл о Лиаме, как только вышел за порог. Но потом Лиам в один день вышел на улицу, и кашель вернулся. Просто ужасно звучало. На следующее утро его дверь заперли, и хозяйка сказала, ему нужен отдых, и чтобы мы не приставали к нему.

Птичка умолкла. Я не подталкивал ее. Только чуть подвинулся, коснувшись локтем ее плеча. Она закрыла глаза и сказала:

– В ту ночь.

– Двадцать первого августа.

– Да.

Я ждал.

– Я спустилась по лестнице, захотелось молока. Хозяйка никогда не возражала, если нам хотелось чего-то такого. Еще поесть. У нее денег хватает, и молоко всегда было хорошее. Другие говорили, в их прежних домах в испорченное молоко добавляли мел и воду, чтобы было незаметно. Я налила себе молока и выпила. Я была не… в общем, гостей не было, только у Софии, по-моему. И я пошла в зал, посмотреть в окно, на платья дам. Там стоял экипаж. Тот, в котором ездит человек в черном капюшоне. Я его узнала, и мне сразу стало очень холодно.

– Ты можешь сказать, на что он похож?

– Большой и темный. Четырехколесный, запряжен парой. На боку какая-то маленькая картинка, но я не смогла ее разглядеть как следует.

– И что ты сделала?

– Отскочила от окна. Думала, может, мне следует спрятаться в спальне, раз уж я видела, что происходит, когда… я никогда об этом никому не рассказывала. Что я мельком видела, как нас увозят. Завернутых в черную тряпку, но я не знала, что под ней. Я только била всякие вещи и ничего не говорила. Чашки, один раз лампу. Она никогда меня за это не порола, но смотрела таким холодным взглядом, а потом мне несколько дней приходилось меньше спать.

– А сколько ты там прожила, всего?

– Я не помню. Долго, полировала серебро. Она говорит, я там родилась. Не знаю, правда или нет. Хотя я начала работать, когда мне исполнилось восемь. Это я помню.

Мои кулаки сжались, но я придержал язык.

– Я уже пугалась, когда видела экипаж. Я не хотела, чтобы он пришел за мной. Но тогда я беспокоилась по другой причине, потому что… у Лиама была заперта дверь, понимаете, и что, если человек в черном капюшоне приехал за Лиамом? Я подумала, может, мне удастся его выпустить. Мне нравился Лиам, он знал птичьи голоса. Он говорил, раз меня так зовут, я тоже должна их знать. Но мы не успели дойти до сложных, он учил меня всего неделю.

Птичка начала плакать, но ее голос не изменился, только чуть подрагивал. Слезы беззвучно стекали по щекам.

– Замки в комнатах вскрыть несложно. Роберт меня научил, когда мне было семь. В общем, я принесла из спальни толстую шпильку и посмотрела, что в коридоре никого нет. Я вскрыла дверь, тихо-тихо. Думала, я выпущу Лиама. Он мог бы пойти в другой публичный дом или… я не знаю. Может, он бы поправился и стал моряком. Я так думала. Но это было глупо. Ужасно глупо. Я не посмотрела под дверь.

– А зачем туда смотреть?

– Потому что в комнате было совсем темно, – выдавила Птичка. – Если он там был и не спал, светильник бы горел. И когда я открыла дверь и забралась внутрь, я подошла на пару футов к его кровати и споткнулась о большую миску.

Мне не требовалось спрашивать о содержимом миски. Я видел, как дрожат ее веки. Крылышки перепуганного мотылька, который сражается с пламенем свечи.

– Ты зажгла лампу? – спросил я.

– Нет. Звезды светили, и я видела Лиама в кровати. Он не дышал. И крови на нем не было. Она была в миске. Только в миске. А теперь – по всему полу и на моей рубашке.

Я легонько обнял ее за плечи. Она не возражала, и я не стал убирать руку.

– Я побежала обратно, к себе в спальню, где свет горел. Мне нужен был свет. Мне хотелось закричать, и я прижимала ко рту подушку, пока не поняла, что могу сдержаться. Потом я связала вместе несколько пар чулок и привязала их к окну. Я боялась, что за мной кто-нибудь следит; так боялась, что у меня руки тряслись. В некоторых местах есть… дыры в стенах. Я ни разу не слышала, чтобы кто-то нашел такую дыру в доме мадам Марш, но, может, она просто слишком умна для нас. Она для многих слишком умна. Но меня никто не остановил. И тогда я сбежала. Я больше не могла там жить. В ту ночь я не видела человека в черном капюшоне. Только его экипаж. Но я знала: он рядом, где-то рядом. Я знала, что он разрежет Лиама на части.

Не к этому у меня есть способности. Сидеть на полу, обняв тощего десятилетнего птенчика, и пытаться не дать ее дрожащим косточкам прорвать веснушчатую кожу. Люди многое мне рассказывают, но это не значит, что я наловчился их утешать. А может, я просто молокосос, каким всегда был, и у меня вообще нет никаких способностей. Но господи, как я старался…

Птичка плакала.

– Мне уже бывало плохо, но в тот раз совсем по-другому. Кровь. Будто я от нее никогда не избавлюсь. Будто ее ничем не оттереть.

– Мне бы хотелось как-то помочь тебе.

– Мне ничем не помочь. Простите, что не рассказала вам раньше. Я просто… Вы мне понравились. Вы принесли меня в дом.

– Птичка, все хорошо.

Если она привыкла лгать, когда пожелает, то, ей-богу, и мне это иногда можно.

– Ты не отличаешься от меня и ни в чем не виновата. Ни в чем. Мы с тобой одинаковые.

– Неправда, – выдохнула она.

– Тебе станет лучше, – пообещал я, надеясь, что это правда. – Все лучше и лучше, чем дальше ты будешь уходить.

– Как понять, чем дальше?

– У людей вроде тебя и меня нет времени переживать то, что нас ранит или пачкает, – ответил я, крепче обняв девочку. – Мы просто идем дальше. В Нью-Йорке ничто не бывает чистым.

День уже уходил, когда я увидел, как Птичка и миссис Боэм уезжают по «Нью-Йоркской и Гарлемской железной дороге» с остановки на Брум-стрит. Размышляя, чем сейчас лучше заняться, я шел назад. Воздух был густым и грязным, как сигарный дым в полутьме. Я решил заглянуть в театр и добавить вдохновляющего огонька моим газетчикам. Заручиться помощью этих парней – лучшая моя идея, и подкупил я их честно и справедливо. Я определенно заслуживал внимания. Но когда я дошел до Элм-стрит, то обнаружил, что меня уже разыскивают. Там стоял один из моих маленьких союзников. Он взглянул налево, направо, во все стороны, потом побежал в сторону Гробниц, но замер, едва завидев край моей шляпы.

– Вот вы где, – сказал Кегля, стягивая свои золоченые дамские очки и протирая их с еле заметным облегчением. – По теням бродите, мистер Уайлд.

– Ну, теперь ты меня нашел.

Мое сердце забилось чуть быстрее, поскольку он выглядел спокойным, но бледноватым. Совсем как парнишка, который только что нашел некий черный экипаж.

– Какие новости?

– Смотри хитрее, – прошипел он, предупреждая меня не шуметь, и дернул головой на Элм, в сторону их театрика, до которого оставалось еще пару кварталов. – Не я видел… Все равно, там вроде чутка махалова вышло. Я сам едва не попортился, схлопотал в морду. Быстрее.

– А за что вы там дрались?

– Увидите, – вздохнул он, когда мы заторопились дальше.

Мы были на краю Пяти Углов, когда это случилось. Тени вокруг нас набирали силу, солнце садилось, и они становились длиннее. Убогие дома опирались друг на друга, их убогие обитатели опирались о стены. Обычная картина. И тут я сбился с шага. Резко. Ни с чем не спутаешь нож, которым тычут тебе под ребра.

Когда кончик ножа входит в плоть, ты сразу замираешь, будто обращенный в мрамор.

– Открой пасть, и у тебя в спине будет дыра, – прорычал справа голос Мозеса Дейнти.

Тень, похожая на Коромысло, подсказывала – Дейнти не одинок. Ручные громилы Вала превосходят меня числом.

– Снимай свою звезду.

Я подчинился, стиснув зубы, когда кончик ножа вошел немного глубже.

– Вот и молодец. Теперь давай налево.

Я, морщась, повернулся и собирался приказать Кегле убегать. Но он уже исчез в ленивых клубах дыма, избавив меня от хлопот. И я зашагал на восток по оживленной Энтони-стрит, по спине уже стекала тонкая струйка крови. Когда мы дошли до сердца Пяти Углов и Старой пивоварни, самого упадочного, но все еще общественного места Манхэттена, я подумал, что они не в себе. Но мы снова повернули на север, в переулок, и я понял – меня ждут большие неприятности.

На самом деле, я никогда раньше не заходил в Коу Бэй. И едва мы шагнули в мрачную расщелину, стало совершенно ясно, почему. Коридор, который некогда был коровьей тропой, сужался, грязь поднималась все выше, растягивая прогулку по аду. До Паники здесь располагались веселые африканские рестораны с музыкой, наполненные смехом, публичные дома, где цветные и белые могли подыскать себе мягкоголосых черных звездочеток. Но так было до Паники. Поначалу смутно, как это бывает с тесно стоящими домами, я видел лестничные пролеты без вывесок, ведущие в забегаловки, которые большинство людей назвали бы клоакой. Тут и там на ступенях горбились тела. Слишком бедные, чтобы пить дальше, слишком пьяные, чтобы ходить, и слишком уставшие от жизни, чтобы согнать мух. Но чем дальше мы шли, тем уже становилась эта расщелина, лестницы исчезали, а из куч грязи и дерьма вырастали только полуразвалившиеся деревянные лачуги. Стены с покосившимися дверями. Почти без окон. И ни единого дуновения свежего воздуха. Они считались жилищами. Но даже бродячие свиньи не настолько несчастны, чтобы забираться в тупики Коу Бэй.

– Ладно, Тим, – сказал Мозес, когда нас уже было не разглядеть с улицы. – Вставай к стене.

Я встал, опустив руки, и прошипел:

– Далековато от Восьмого округа, а, парни?

– А нам и здесь неплохо, – пожал плечами Коромысло; его широкое, сплющенное, насмешливое лицо пирата выражало полное удовлетворение.

– Хорошие из вас вышли полицейские. Знаете, вам стоило бы убить меня прямо сейчас.

– Вы только его послушайте, – вставил Мозес.

– Ну, этим мы тоже займемся, – согласился Коромысло. – Но пока ты еще не успокоился, нам нужно задать тебе один вопрос.

– А с чего ты решил, что я стану отвечать?

– Мы снова отыщем ту девчонку, – ответил Мозес Дейнти, блеснув улыбкой из-под светлых усов. – И будем убивать ее очень медленно. Или сначала познакомимся с ней поближе. Если хочешь, мы и тебя можем убить медленно.

– А хотим мы знать, – заявил Коромысло, – сказал ли ты Джорджу Мэтселлу о Птичке Дейли в твоей норе? Шеф вообще о ней слышал?

– Он все знает, – солгал я. – Знает, где она сейчас, и сторожит ее. Вы даже не успеете отчитаться перед Валом, как он запрет вас в подвал.

Коромысло выглядел капельку удрученным.

– Ну раз так, младший Уайлд умрет быстро, – прошептал он Мозесу.

По крайней мере, я думаю, что он это сказал.

Я оттолкнулся от стены, схватил Мозеса, который играл со своим ножом, как птенчик в коротких штанишках, и изо всех сил толкнул на его напарника.

Как бы я ни относился к Валентайну, жизнь с таким братом давала мне огромное преимущество: я невысокий парень, который знает, как драться со здоровым мужиком.

Ты должен быть быстрее.

Апперкот, поворот, навал, удар, и все быстрее, чем они, хотя сердце колотится как бешеное. Точнее, чем они, пусть я и невысок. Так я и дрался в тот день.

Быстро. Резко.

Лучше.

Потому что стоит двум здоровым мужикам повалить парня поменьше на землю, все будет кончено.

И тут кулак Коромысла с треском пистолетного выстрела встретился с моей челюстью. Я рухнул, будто и в самом деле подстреленный. Я лежал на спине в грязи, устилавшей задворки Коу Бэй, в ушах звенело. Когда сапог Коромысла наступил мне на горло, а Мозес подобрал свой нож, я успел подумать: неужели я не мог выбрать менее жалкий вид смерти – быть зарезанным, лежа в дерьме, парой «медных звезд» – сослуживцев?

Я беспомощно дернулся, сапог погружался в мою гортань.

И тут все сдуло.

Потом кто-то вскрикнул; крик выдернул меня с грани, как буксирный трос.

– Ты, копченый ирландец, а ну отвали от меня, – выкрикнул другой голос.

Я все еще не мог пошевелиться, но спустя секунду это прошло.

В легкие хлынул воздух. Слава богу, для этого не требовалось думать, иначе я мог бы упустить момент, танцуя на краю чего-то широкого и темного.

Еще один крик, потише. Удар.

Когда я вернул себе способность видеть, то уже перекатился на колени, задыхаясь, как утопающий. Правда, в остальном я не пострадал. Никаких следов Мозеса Дейнти и Коромысла не видно. Или так мне показалось. Все исчезло, причем необъяснимо тихо.

Вскоре я смог подняться на ноги, к мазку солнечного света, страшно далекого от этого несчастного отрезка переулка.

Со всех сторон меня окружали призраки.

На исхудавших лицах – запавшие, будто глазницы выдолбили долотом, карие глаза. Висящие лохмотья – то ли остатки одежды, то ли лоскуты, которые носят духи на картинках из книг. Но призраки так не пахнут, и, надеюсь, в их лицах нет такого страдания. Здесь были и мужчины, и женщины, правда, не знаю, какого возраста. Человек десять. Все молчаливые и недвижные, будто уже и вправду умерли, а не только направляются в ту сторону. И смотрят так, будто вовсе не они, а я – привидение, силуэт волшебного фантома.

Они пришли из окрестных домов, осознал я. И все до единого были черными. И тогда я вспомнил, кто живет в дальнем конце Коу Бэй. Коу Бэй, где не селятся даже ирландцы. Или еще не селились. Пока.

– Вы Тимоти Уайлд, – произнесла женщина.

Я попытался ответить, но смог только опереться спиной о стену и кивнуть.

Они ждали.

– Где, – прохрипел я, – двое других полицейских?

Один из мужчин выступил вперед, покачивая головой.

– Не тратьте время, мистер Уайлд, спрашивая о той паре. Вы в порядке?

Я кивнул, хотя горло все еще трепыхалось, как раздавленный пальцами жучок. Цветной мужчина, которого я никогда раньше не видел, вложил мне в руку медную звезду.

– Я больше не стану тратить на них время, – пообещал я.

Мой голос был ничуть не лучше палки, которой чертят слова на песке. Но этого хватило.

– Ну, кажется, с вами все хорошо, мистер Уайлд, – сказал мужчина, пока призраки исчезали, один за другим. – Можем ли мы еще чем-то вам помочь?

– Спасибо. Пожмите от меня руку Джулиусу Карпентеру.

Оставшиеся мужчины и женщины медленно поворачивались и исчезали в домах. Под толстыми слоями голода и нужды проступала мрачная удовлетворенность.

– О, мы все видим его и знаем его, так что непременно, мистер Уайлд, – согласился мужчина, а затем тоже исчез в тенях, откуда они все явились.

Колотая рана, как оказалось, была всего лишь маленькой дыркой. Почти незаметной. Пошатываясь, я двинулся к устью Коу Бэй, но по пути встретил вторую за этот вечер банду головорезов.

Кегля исчез не просто так, ясное дело. Первым шел Клык, взвешивая в руке дубинку, а шрам на его губе дергался, как марионетка. За ним ссутулились еще шестеро, включая Коробка, Одноглазого и самых рослых солдат из «Захватывающего, ужасного и кровавого зрелища битвы при Азенкуре». Я был тронут. Примкнув к дружине, я вновь вырвался на улицу, на солнечный свет.

– Здорово они вас заткнули, – обеспокоенно заметил Коробок. – Дышать можете?

– Все отлично.

– А че такой висельный?

– А как выглядеть парню, если собственный брат посылает пару разбойников успокоить его?

«Хотя он меня предупреждал», – мысленно добавил я.

В мрачной тишине мы дотащились до театра, зашли внутрь и спустились на освещенную лампами сцену. Даже тени в тот вечер свисали странно, или мне так казалось. Сумрачные полосы напоминали картинку, которую нарисовал птенчик, на полдороге забывший о перспективе, и я с тупой болью вспомнил, что люди видели тело Маркаса, и все уже развалилось, как бы я ни дергался.

Оставшиеся газетчики слонялись по сцене или валялись на спине, играя в кошачью колыбельку. Я заметил новый стол, заваленный бумагой, фитилями и пакетами с порохом. Значит, Хопстилл действительно заглядывал к ребятам, и не раз. И, похоже, ни один не сжег себе лицо. Хотя трое были окрещены почерневшими глазами и разодранными губами.

– Что происходит? – спросил я.

– Мы поймали тачку.

Взгляд пугающе взрослых глаз Коробка сейчас казался особенно усталым. Он взъерошил свои черные волосы и уселся по-индейски у восковых горок рампы.

– Вы нашли черный экипаж, – предположил я.

Тишина. Один из подростков тихо фыркнул и перевернул страницу своей газеты. Но я почувствовал прилив гордости. Хотя бы одно дело мне удалось.

– Слушайте, весь город катится к чертям, так что давайте, выкладывайте.

– А правда, – начал Одноглазый, нервно потирая камушек в своей глазнице, – что одного птенчика-мэб вскрыли и подвесили, как Иису…

– Да, – с трудом произнес я, – а вы сами знаете, как разносятся вести. Если этого не было в дневных газетах, то только из-за начальника полиции.

– Это было в дневных газетах, – поправил меня Клык.

У меня на секунду перехватило дыхание.

– Парни, мне нужен этот экипаж, – взмолился я.

– Вы его слышали, – каким-то странным тоном бросил Клык маленькой группе мальчишек с ссадинами на лицах. – Колитесь.

– Я уже все им выложил, – отрезал долговязый юнец, тыча пальцем в Кеглю и Коробка. – И за все хлопоты получил по морде при всем честном народе.

– И еще раз получишь, Том Кокс, если не переделаешь свой рассказ, – проворчал Кегля.

– Нечего переделывать, пока я здесь, – твердо сказал я. – Выкладывай. Где экипаж?

– Не знаю. Мы его потеряли, – пробормотал Том Кокс.

– Что? Ладно, тогда где он был?

– Перед рестораном рядом с Сент-Джон-парк, где мы продаем дневные газеты; уже отъезжал, когда мы его углядели. Мы бросили работу и тащились за ним мили с полторы, типа того, движение медленное было, а потом он встал перед кирпичной аутем. Потом кое-кто вышел оттуда, – добавил он, вызывающе глянув на Кеглю. – Кое-кто зашел в аутем. Закрыл дверь, и коляска уехала. Я видел ясно, как день. Все видел. Так что мы отчалили, вернулись сюда. Не знали, чего думать.

– В последний раз спрашиваю, кто вышел из экипажа и зашел в церковь?

– Еще раз скажешь Мерси Андерхилл, – зарычал Кегля, снимая очки и протягивая их Клыку, – и я выйду с тобой на столько раундов, сколько нужно, чтобы заткнуть твою ловушку для картошки.

– Отвали, – отрезал Том Кокс, вскакивая на ноги. – На ней было то зеленое платье, с широким воротом и папоротником, мы все его видели тыщу…

Я успел поймать Кеглю за ворот, когда он очертя голову бросился в драку. Правда, он не занимал моих мыслей. Только руку.

«Зеленое платье, широкий ворот, как у большинства ее платьев, и вышивка из папоротников. То самое, которое было на ней, когда она стояла напротив Ниблос-гарденс в марте».

Как книжка по истории. Столько прошло времени.

Она скользила взглядом по улице, на руке висела корзинка, набитая незаконченными рассказами. В то время Мерси пришлось провести несколько дней в постели из-за сильной лихорадки, но, судя по румянцу, она уже оправилась. Я не знал, что она уже выходит на улицу. Всего за день до того я вручил преподобному бутыль настойки и книгу, купленную с лотка. Он благодарил меня, будто эта мелочь была великим даром, поскольку ничто так не расстраивало Томаса Андерхилла, как болезнь дочери. Но она стояла там, застигнутая врасплох, как лучшая из статуй, и закончила оду, над которой работала, пока выздоравливала, и я читал ее прямо посреди улицы, а на черных волосах блестели солнечные лучи.

Если Мерси вылезла из экипажа человека в черном капюшоне, значит, она в опасности. Все шло к тому.

– Эта аутем – церковь на Пайн-стрит, да? – спросил я.

– Она самая, – ответил Том Кокс, его лицо раскраснелось от желания задать Кегле хорошую трепку.

– Тогда хватит дурить. Мисс Андерхилл в беде.

Все замерли.

– Спасибо. Вы все клевые мертвые кролики. Оставайтесь здесь на ночь и не вылезайте на улицу, – распорядился я, выпуская Кеглю, и повернулся к выходу.

Она не имела понятия, в чьем экипаже ездит, я был уверен. В таких случаях ты просто знаешь. Знаешь, что Мерси нужна твоя помощь. Я выбрался на ближайший угол, свистнул проезжавшему экипажу и сказал вознице ехать на Пайн-стрит.

Глава 21

Сколько людей в Соединенных Штатах знают, что для папы Крестовые походы по-прежнему существуют и он раз в два года издает буллу, призывая солдат присоединиться к ним?

Американское общество протестантов в защиту гражданских и религиозных свобод от посягательств папизма, 1843 год

Темнота уже собирала над Нью-Йорком свои толстые юбки, когда я подъехал к углу Уильям и Пайн. К этому времени дышать мне стало легче, слава богу, но, хотя я мог дышать, теперь я ни черта не видел. Уличные фонари здесь оставляли умирать, как только трескалось стекло. Я вылез и расплатился с возницей. Мир казался приглушенным. Даже экипаж, отъезжая, двигался слишком тихо.

Все пошло бы совсем иначе, если бы Мерси Андерхилл не появилась через секунду из собственных дверей, из маленького кирпичного домика под деревьями, рядом с церковью на Пайн-стрит. Все пошло бы совсем иначе, если бы она заметила меня, стоящего под потухшим фонарем. Человека без единого лучика света. Но я ее видел, а она меня – нет, и у меня в голове что-то щелкнуло, сложилось. Не вывод, правда, что только подтверждает, какой я тупица. Нет, только вопрос.

«Куда она собралась?»

И я последовал за ней.

Она быстро прошла несколько кварталов на запад по Пайн, ее волосы прикрывал капюшон бледно-серой летней накидки. Когда нужно, я могу двигаться тихо, и она меня не слышала. Я шел достаточно близко, чтобы защитить ее, если она повстречается с врагом. И достаточно далеко, чтобы остаться сзади, если встретит друга.

На Бродвее Мерси махнула экипажу. Я сделал то же и сказал вознице спокойно – луна как раз прорвала пелену облаков – ехать за тем экипажем. К тому времени я мог и без газетчиков сказать, что последнее злодеяние попало в дневные газеты. Это было видно по узорам потока пешеходов. На каждого местного жителя, который прогуливался вдоль витрин, чистый, выбритый и застегнутый на все пуговицы, приходилось двое с поджатыми губами и лицами вроде холста, растянутого для сушки. Денди, франты и биржевые маклеры, вроде тех, которых я привык слушать, отвлекались от своих тряпок и денег. Мне не требовалось читать по губам, чтобы знать, какие слова они произносят.

«Ирландцы».

«Католики».

«Насилие».

«Дикость».

«Неприятности».

«Опасность».

Когда Мерси сошла с экипажа на Грин-стрит, неподалеку от публичного дома Шелковой Марш, я уже был убежден, что она направляется именно туда, поэтому отпустил своего возницу за полквартала. Они знакомы друг с другом, у нее есть сотни причин зайти туда. Но она остановилась под полосатым навесом чайной и стала ждать. Капюшон надвинут, взгляд мечется по углу улицы.

Минуты через две к ней подошел мужчина. Незнакомый. Привлекательный, на жилете вышивки больше, чем у Вала, а иссиня-черный сюртук плотно облегает грудь. Я сразу его невзлюбил. На изгибах его бобровой шляпы мерцал лунный свет. Я не слышал слов Мерси, когда они оказались рядом, но я видел в призрачном сиянии ее лицо, и этого было достаточно.

«Я ужасно напугана, – сказала она. – Больно так бояться. Пойдемте скорее, или я передумаю».

Он стоял ко мне спиной, и я не мог разглядеть ответ. Они пошли по омытой луной улице, и между ними было не больше десяти дюймов. Я двинулся следом. Они зашли в дом Шелковой Марш, позвонив в колокольчик. Все окна вспыхнули огнями. Я видел кусочек зеркал, свеч и ковров, которые искушали мужчин внутри, сияние паркета и хрусталя. Минут десять я просто ждал. Если я пойду за Мерси в бордель Шелковой Марш, я сделаю именно это, и ничто иное: пойду за Мерси. Тут двух мнений быть не может. В конце концов я просто заставил себя двигаться. Мерси, выезжающая в ночь – необычно, но при желании вполне объяснимо. Скарлатина у птенчика, сброшенный с лошади бедняк, лишняя пара рук для акушерки. Мерси, которая встречается со странным парнем, а несколько часов назад вылезала из экипажа человека в черном капюшоне – мне просто совести не хватало не выяснить, что же это значит. Во всяком случае, так я себе сказал.

Когда я наконец перешел улицу, я не потрудился постучать. Входная дверь была не заперта, и я вошел. Пустая прихожая сверкала насыщенным цветом. Я пошел дальше, мимо картин и папоротников, и вторгся в салон.

Примерно девять меня, отраженных в высоких венецианских зеркалах, и все выглядят так, будто я едва пережил стычку в Коу Бэй. И столько же Шелковой Марш, которая сидела в кресле аметистового бархата и штопала чулок. Она взглянула на меня и вздрогнула, на мгновение показавшись очень юной и нежной; над модным черным атласом сияло сладостное лицо. Шелковая Марш не зря одевалась в такие платья, они не шли ей и превращали в девочку, которая примерила бальное платье старшей сестры. Черный атлас, как это ни странно звучит, заставлял вас думать, что она не опасна.

– Мистер Тимоти Уайлд, – сказала она. – Да вы еле на ногах стоите. Могу я предложить вам выпить?

Я отказался, но она не обратила внимания. Оставила чулок и иголку на кресле, подошла к буфету у пианино и налила два стакана виски. Пригубила свой и протянула второй мне.

Осознав, что спиртное мне не помешает, я осушил стакан и вернул его.

– Благодарю вас. Где Мерси Андерхилл?

– Не уверена, что вас это касается, мистер Уайлд, – сладко протянула она. – На самом деле, уверена, что нет.

– Я знаю, она здесь, и мне нужно поговорить с ней. Скажите, куда она пошла.

– Мне не хочется вам говорить. Это неприятная тема. Пожалуйста, не заставляйте меня, мистер Уайлд, вы в этом не сильны. Вы станете думать обо мне еще хуже, чем прежде.

– Можете об этом не беспокоиться.

– Я не люблю предавать секреты, мистер Уайлд, я женщина слова. Но если вы настаиваете, она вон там, за дверью рядом с китайской вазой. Я знаю, вам никогда не нравилось мое общество, но не пытайтесь прямо сейчас заговорить с ней. Пожалуйста, не надо, ради милосердия.

Думаю, я пролетел коридор секунд за пять. Китайская ваза отдыхала на пьедестале, над ней, рисуя янтарный круг, висела затененная лампа.

Я толкнул дверь и вошел.

В темной маленькой комнатке виднелись скорее тени, чем формы. Возглас удивления, а потом быстрое, лихорадочное копошение. На кровати – две фигуры, одна обнажена до пояса, искаженное лицо и растерянный взгляд. И голый мужчина, на ней, но наполовину укрыт покрывалом, оборачивается ко мне. Его рука обнимает бледный изгиб груди Мерси, а мизинец прослеживает линию ее ребер.

– Комната занята, – манерно протянул он. – Будьте так…

Он заткнулся, когда я сдернул его с девушки.

– Как бы ты ее ни обидел, я отплачу тебе втройне, – поклялся я, оставляя синяки на его предплечье и едва не вырывая волосы.

– Он не обижает меня, дурак, – ахнула Мерси; она уселась на кровати, потянув покрывало на себя. – Что, похоже, будто он меня обидел?

Я выпустил денди, и он отшатнулся.

– Мистер Уайлд, – начала Мерси, она закрыла глаза и часто дышала носом. – Вы должны…

– О, черт! Ну вот, уже все, – выдохнул незнакомец, мечась по комнате за своей одеждой. – Что вы обо мне думаете? Я чувствительный человек, я, наверное, не смогу… после… и вы его знаете?

Мерси открыла рот, но не издала ни звука. Она вцепилась в покрывало и безостановочно мяла его. Я натолкнулся спиной на стену и осел на пол. Глядя, как маклер – нет, скорее экспорт-импорт, произношение нью-йоркское, но обувь, часы и жилет не местные – пытается собрать остатки своего достоинства.

– Ну, знаете ли вы его или нет, мне жаль, что я так плохо услужил вам и предложенная сделка… я не… о, запуталась. Всего наилучшего, Мерси. Ну, вы так или иначе добудете деньги. А что касается меня, возможно, в другой раз.

С этими словами он выскочил за дверь и захлопнул ее за собой. Я встал и повернулся к окну, чтобы не смотреть на Мерси.

– Не знаю, осознаете ли вы, что вы натворили, – послышался сзади ее голос, – но пожалуйста, ради всего святого скажите, зачем вы это сделали?

– Он собирался заплатить вам, – прошептал я. – И заплатил Шелковой Марш за комнату.

Зашелестела ткань, Мерси выбиралась из простыней.

– Сколько? – попытался я. – Скажите мне. Пожалуйста. Сколько это уже длится?

Со стороны кровати послышался мрачный смешок. Потом он захлебнулся, будто она тонула, и я вздрогнул.

– Вы спрашиваете, сколько? Сколько времени я знакома с мужским обществом? Или сколько времени мне за это платят?

Я не ответил. Но она продолжала:

– Если первое, то уже лет пять, с тех пор, как мне исполнилось семнадцать. Если второе, то минут пять. С тех пор, как меня уничтожили.

– Уничтожили, – тупо повторил я.

– Наверное, когда вы читали «Свет и тени улиц Нью-Йорка», вы и не подозревали, что знакомы с автором.

Я не собирался оборачиваться, но не смог справиться с потрясением. Конечно, от нее захватывало дух. Кожа белеет свежим снегом на замерзшей реке, глаза сияют бледно-голубым. Она подбирала платье, и каждый ее изгиб был прекрасен. Черные волосы обняли холмик груди и чуть искоса упали на бедра. Я отвел взгляд, ненавидя себя и заставляя прислушаться к ее словам.

– «Свет и тени», – повторил я, думая об альманахе миссис Боэм и о ее смущенном румянце.

Рассказы о безнравственных скандалах, кислых трагедиях Уолл-стрит, несчастьях эмигрантов и задушенной ярости бедняков. В одном говорилось об индейце, которого ложно обвинили в краже кур и забили камнями на улице, в другом – о наркомане-морфинисте, который продал свое зимнее пальто за дозу. Все они были безумно сексуальными, душераздирающими, лучший сорт мелодрамы, и я прочел каждый из них.

– От Анонима.

– Такой унылый псевдоним, – еле слышно пробормотала Мерси.

Я провел рукой по лицу, набрал в грудь воздуха и выдохнул. Меня не удивляло, что она написала все эти рассказы. В конце концов, ей наверняка довелось увидеть большую часть сцен живьем.

Меня удивляло, что я не в силах говорить.

– Но… подождите, уничтожили? – выдавил я, вернув себе какую-то часть разума.

– Я погибла, – подтвердила она. – Безнадежно. Но господи, я была уже совсем близко. Ко вчерашнему утру я сберегла почти шестьсот долларов. А потом их нашел папа и устроил…

Воспоминание заставило ее замереть на секунду.

– Сцену. И теперь мне никогда больше не найти укромного места для денег, и никогда не написать фразы без присмотра, и… на самом деле, мне не хочется вспоминать о суждениях отца.

– И потому вы решили продать себя? – не принимая ее слов, закричал я.

– У меня не было иного выбора, – тускло произнесла Мерси, шурша хлопком платья. – Мне нужно уехать отсюда, я не могу оставаться в Нью-Йорке, я должна уехать, вы не знаете, что творится дома, я… Тимоти, ну зачем вы это сделали?

Я вновь обернулся. Мерси уже натянула платье, хотя как никогда криво. В ее взгляде было отчаяние. Голубые омуты, в которых можно утонуть.

– Я так хотела добраться до Лондона, – сказала она. – Жить там. Жить по-своему. Весь штат Нью-Йорк встал в очередь, чтобы помешать мне, но я все равно почти… В Лондоне все по-другому, неужели вы не понимаете? Там нет этой позорной пуританской ненависти. В Лондоне есть реформаторы, богема, философы, люди вроде моей матери, и… Здесь я пытаюсь спасти детей, а мне говорят, что бедные дети ничего не стоят. Здесь я пытаюсь жить собственной жизнью, хочу встречаться с мужчинами, если они мне нравятся, но не дай Бог мне хоть раз пройти по улице с кем-нибудь кроме вас, Тимоти Уайлд. Здесь у меня есть стол, бумага и чернила, и папа с самого детства целует меня и говорит, как он гордится, что я хочу писать, рассыпает похвалы моим поэмам, гимнам и мистериям. А потом я закончила несколько рассказов и двадцать три главы романа, и вчера он нашел роман у меня на столе. Я была дурой. Отвлеклась, думала о детях и о вашем расследовании. Господи, такая дура. Я никогда-никогда не оставляла его там, и тут он лежит на виду, и отец подошел сказать, что поджарил нам бекон и яйца. И теперь мне остается пуститься в Лондон вплавь. Все лучше, чем умереть здесь.

Физически прикусив язык, я сказал себе: «Подожди. Не говори. Подожди».

«Слушай».

Я без труда верил, что ей требовалось держать «Свет и тени» в тайне – ни одна известная мне дама не могла без румянца признаться в чтении этих рассказов. Менее простительно, но тоже вполне понятно, что ее отец ужаснулся, когда узнал, какое мирское чтиво пишет Мерси. Но меня потрясло узнать, что Лондон напевал из-за океана ее имя, манил ее сильнее, чем я когда-либо думал.

Не самое сильное потрясение той ночи, правда, даже не второе.

– Ваш отец устроил сцену, и это вас уничтожило? – наконец спросил я. – Он устроил сцену, и вы…

– Моих сбережений больше нет, – с яростью отрезала она. – Их нет. Он их забрал. Все. А мой роман он назвал мусором и сжег в камине.

Я открыл рот, как придурок, и попытался куда-то пристроить руки. Опустил, положил на бедра, прижал ко рту. Ничто не годилось.

– Нет, – тихо сказал я, не в силах представить себе такое зрелище.

Томас Андерхилл не мог причинить дочери боль. Преподобный страдал, даже когда Мерси царапала коленку. Однажды она порезала большой палец, когда чистила картошку – всего один раз, – и с тех пор он сам всегда брался за эту тупую работу.

– Нет, он не мог. Это же ужасно. Он любит вас.

– Конечно, любит, – выдохнула она. – И может. Он сжег всё, каждую страницу, все мои слова, мой…

Мерси умолкла и прижала руку к горлу, стараясь овладеть собой.

– Я понимаю, вы не виноваты, – продолжила она, когда смогла справиться с голосом, – но я лишилась всех своих денег, а Роберт собирался заплатить…

Печально признаваться, но к этому времени я потерял нить разговора.

Я слышал каждое произнесенное ею горестное слово, но нельзя сказать, что понимал их. Мои глаза были закрыты. «Я все время ошибался, – думал я сквозь тошноту, уютно свернувшуюся у меня в животе. – Я считал ее наградой, а не личностью». Я бы отрезал себе руку, назови она такую цену, но она ни разу не потрудилась сказать, какова цена…

– Кто он?

Не знаю, зачем мне это потребовалось.

– Торговец, который много поддерживает реформаторские объединения. Мы много лет с ним дружим, и он давным-давно положил на меня глаз. Раньше мне было неинтересно, но он довольно мил, а я не знала, что делать.

– Вот как вы познакомились с Шелковой Марш, – осознал я. – Вовсе не из-за благотворительности. Верно? Когда вы начали, кто-то вроде нее сделал вам больно, они заставили вас…

– Я не собираюсь отвечать на эти вопросы.

– Проклятье, отвечайте.

– В первый раз – ради удовольствия, хотя принимала его за любовь. Это было прекрасно, но длилось недолго, а значит, это не любовь, верно? Потом… Всегда по собственному выбору, Тимоти, они мне нравились, мне нравилось чувствовать себя желанной, нужной ради чего-то иного, нежели ипекакуана[26] и репа, – шипела она мне. – И тогда я устроила знакомство с Шелковой, и если мне с другом требовалось место, друг снимал у нее комнату. Она рада лишним деньгам. Я ее терпеть не могу, но она очень практична в таких вопросах и никогда бы не выдала меня папе. Вот вам вся история. Всякий раз я пользовалась одной из ее спален и проводила время, как пожелаю. Совсем не то, как если бы меня заметили входящей в отель с неженатым джентльменом. Или в его комнату. А здесь? Здесь все считали, что я занята благотворительностью. И первый раз, когда…

Она внезапно сжала зубы, сквозь боль проступил гнев.

– Прекратите так на меня смотреть. Это ужасно. Я – единственная вещь, которая у меня есть. Мужчина никогда этого не поймет, Тимоти, мне больше нечего продать.

– Не называйте меня так.

– Почему? Это ваше имя. Могу ли я продать свою книгу «Харпер Бразерс», если она сгорела дотла? Должна ли я перестать заниматься благотворительностью, которую люблю, прекратить ухаживать за детьми, а вместо этого чинить мужские рубашки? Или мне следовало выйти за старого дурня с банковским счетом и жить, как шлюха, до самой его смерти? Всего один раз, за роскошные деньги, и с другом… Мне казалось, так легче.

«Если посмотреть хорошенько, почти все здесь шлюхи, так или иначе», – промелькнула у меня безумная мысль. Вопрос только, в какой степени. Женщины, которые прочесывают глухие переулки Корлирс Хук в поисках очередного шиллинга, обычно занимаются этим не из удовольствия, но они не единственные, кто продает себя по кусочкам. Есть дружелюбные девчонки, которые звездочетствуют, только когда им требуется новая пара обуви; матери, которые сплевывают в ладонь, когда малыш болен, а доктор склонен к таким штукам; божьи коровки, которые выживают в мрачные холодные зимы, пустив мужчину себе под юбки. Есть тысячи дебютанток, которые выходят замуж за нелюбимых и нежеланных банкиров. Девушки, которые делают это разок, шутки ради, и чувствительные ночные бабочки, которые делают это тысячи раз. Симпатичные молли, которые снимают комнату, когда их тянет на такое, как Мерси. Довольно обыденная практика. Слишком обыденная. Я никогда не думал винить их за это, за нужду в деньгах сильнее нужды в достоинстве. Пристрастная картинка, прекрасно понимал я, многие девушки никогда не одобрили бы такой выбор. Это я отвратительно циничен. Возможно, бессердечен. Но в ту минуту я сам не знал, от чего мне больнее – Мерси, которая ложится в постель за деньги, или удовольствие, которое ей доставил другой мужчина, не я.

Между тем, мне следовало заметить, как она расстроена, как накручивает на пальцы юбку, чтобы те не дрожали. Как она дышит. Смотреть на свой горящий роман и стоять, не в силах его спасти, все равно что смотреть, как кто-то отрезает тебе палец. Она только что пережила страшное унижение. В эту проклятую ночь мне следовало любым способом утешить самую сострадательную из всех известных мне женщин.

До сих пор, когда я вспоминаю ту минуту, мне становится тошно. Потому что я не стал.

– Как вы могли? – тупо спросил я. – Да еще здесь, именно в том месте, откуда черный экипаж увозит птенчиков…

– Нет, это неправда, – дрожащим голосом выдавила Мерси. – Я не была здесь с тех пор… как все началось. Ваше расследование. Прошу вас, не думайте так обо мне. Я не замечала здесь ни намека на беду, ни капли, жизнью клянусь, я только пользовалась комнатой и слишком редко встречалась с ее детьми, когда они заболевали, я не видела их месяцами. Я не видела Лиама больше года. Но когда папа вчера нашел мои сбережения, я потеряла голову, я последний раз попыталась сбежать. Я безумно отчаялась. Я не хотела приходить сюда, снова ее видеть, думать, что ей известно. Это ужасно, Тим. Пожалуйста, поверьте мне. Но у меня не было выбора.

– Выбор есть всегда. Как вы могли так поступить со мной?

– Но вы тут ни при чем, я же говорю, это…

– Это все – при чем! – выкрикнул я, хватая ее за руку, крепче, чем собирался. – Вы же не дура, я чертовски точно знаю, вы не дура, вы целые годы смотрели, как я таскаюсь за вами, как я на вас смотрю, это всему чертову миру ясно, вы не можете стоять тут и заявлять, что вы не знали. Как вы смеете говорить, что я тут ни при чем? Я никогда не встречал такой жестокости. Меня касается все, что связано с вами, и вы знали это много лет. Вы глупы или просто лжете? Как вы можете притворяться, будто не знаете, что у меня было четыреста долларов серебром и я только и думал жениться на вас? Я бы поехал в Лондон. Я бы что угодно сделал.

– Я знала, что вы, возможно, думали о браке. – Мерси повернулась к туалетному столику и начала подбирать волосы. – И я могла поступить намного хуже, нежели выйти замуж за ближайшего друга. Но разве вы меня спрашивали?

– Но не после… Взгляните на меня. Как я мог? У меня не было ни одного резона.

– Как вы можете так о себе говорить?

– У меня ничего не осталось. У меня и сейчас ничего нет. Только безумный брат и двадцать детских тел.

А потом мое сердце чуть не остановилось.

Два факта внезапно встали рядом. Будто я взял картинку, порвал ее и переставил кусочки.

«Вал. Валентайн».

Мои мысли резко развернулись.

Два злобных письма, подписанных «Длань Господня в Готэме», более всего походили на работу взбесившегося нативиста из «медных звезд». Почти наверняка. Правда, было еще третье письмо. Тревожное и тревожащее.

Написанное под влиянием… чего-то.

Может, морфина? Смешанного с тем, что оказалось под рукой? Гашишем, лауданумом?

Меня затошнило.

«Но этого не может быть, – отчаянно сопротивлялся я, мысли разбегались, кровь еле ползла по сосудам. – Попытка убить меня еще не означает… Он пытается убить тебя ради своей проклятой Партии, и мертвые дети нужны ему меньше всего. Черт возьми, он же взял тебя с собой посмотреть на Лиама. И Птичка. Птичка доверяет ему, Птичка…»

Знала его с тех дней, когда он часто бывал в доме Шелковой Марш, и спустя несколько часов, как вновь с ним встретилась, была отправлена в Приют.

Мог ли он расспрашивать мадам Марш, когда я сидел в той же комнате, и сплести вместе с ней рассказ, который меня одурачит? Неужели в тот день я ничего не понял, и позаботился об этом мой собственный брат?

У меня так тряслись руки, что я прижал одну ладонь к другой. Я вновь мысленно перебирал перечень сомнительных развлечений Вала.

«Наркотики, алкоголь, взятки, насилие, подкуп, шлюхи, азартные игры, воровство, мошенничество, вымогательство, содомия».

«Ритуальные убийства детей».

– Этого не может быть, – вслух произнес я. – Нет. Не может быть.

– Чего не может быть? – спросила Мерси, все еще занятая прической.

– Мой брат. Он приставал ко мне, чтобы я прекратил расследование, но неужели он боялся, что расследование приведет меня…

– К кому?

– К нему.

Мерси прикусила губу и с сожалением взглянула на меня.

– Вал никогда бы не обидел птенчика. И вы сами это знаете, верно?

Я уставился на нее.

«Матерь Божья».

В следующие пять секунд я то ли не мог дышать, то ли дыхание просто казалось не самым интересным занятием.

Люди говорят мне больше, чем намереваются. Я – ходячая исповедальня в облике жилистого, низкорослого полицейского с квадратной челюстью и зелеными глазами, грязно-русым треугольником волос и обезображенным лицом, но добра от этого не больше, чем если бы я был ходячим гробом.

– Вы только что назвали его Валом. В первый раз это был он, да?

Я ждал накрывшую нас тишину.

Ту, которая означает «да».

– Мы все время бывали у вас дома, – добавил я, как идиот, желая обрушить кричащую тишину. – Когда вы думали, что это любовь, вы говорили о Вале.

Мерси не ответила. Она закончила с прической, только один локон на шее не соглашался присоединиться к остальным.

– Почему вы так настроены против Вала? – прошептала она. – Даже считаете его способным на убийства детей?

– Он только что пытался убить меня.

Нахмурившись, Мерси достала серую накидку. Доброжелательно нахмурившись, если это вообще возможно.

– Ваш брат никогда так не поступит. Вас кто-то одурачил. Кто приходил за вами?

– Коромысло и Мозес Дейнти, песики Вала.

Мерси рассмеялась.

– Вы хотите сказать, песики Шелковой Марш, хотя она платит им достаточно, и они об этом помалкивают.

Ну конечно. Я был кругом неправ. Шелковая Марш заметила ночную рубашку и хотела вернуть Птичку. Шелковая Марш хотела, чтобы я перестал интересоваться, почему ее птенчики-мэб оказываются в мусорных баках, и Вал предупреждал, что она попытается успокоить меня. Что она однажды пыталась успокоить его.

– Вы думаете, сейчас это важно? – спросил я голосом острее отточенного лезвия. – Зная, что вы желали его, а не меня?

Мерси приоткрыла рот. Она пыталась ответить, благослови Господь ее мягкую натуру, и не важно, что ее собственная жизнь разлетелась на куски. Она пыталась. Но из всей чертовой уймы слов на земле Мерси просто не смогла придумать ни одного.

– Интересно, вы считаете, так лучше? – добавил я. – Лучше, если я постараюсь убить его, а не наоборот?

– Тим, – попыталась она. – Вы не должны…

– Сегодня днем вы были в экипаже, который высадил вас у вашего дома на Пайн-стрит… Этот экипаж принадлежит человеку в черном капюшоне. Вы были с ним.

Кровь прилила к ее лицу и тут же отхлынула. Будто клочок вспыхнувшей бумажки. Страннее всего, что я уже видел раз такое выражение лица. Внутри взрывается бомба, все рушится, разлетается, пылает, а потом оседает только пыль. Так выглядела Птичка, когда я спас ее из экипажа у ворот Приюта.

– Нет, – выдохнула Мерси. – Нет, меня не было.

– Вас видели газетчики. Скажите, кто он.

– Нет, – закричала она, заламывая руки. – Нет, нет, нет. Вы ошиблись. Они ошиблись, должно быть, есть два экипажа. Да! Два экипажа, одного производства.

– Вы действительно хотите защитить его от меня? Безумного убийцу птенчиков? Почему, мисс Андерхилл?

Мерси вцепилась дрожащими руками в мой жилет.

– Не называйте меня так, от вас это ужасно гадко. Это невозможно, вы должны поверить мне, мальчишки ошиблись, я знаю. Человек, который владеет этим экипажем, вовсе не верит в Бога и безразличен к политике. Говорю вам, это невозможно.

– Вы собираетесь назвать его имя? Знаете, я все равно заставлю его заплатить. Даже если мне придется самому его убить.

– Нет, я же говорю вам, сейчас станет только хуже, вы совершите чудовищную ошибку, – шептала она, пока я осторожно отрывал ее пальцы от своего простого черного жилета.

– Дайте наказать его… вы же знаете, он это заслужил. Ради Бога, я это заслужил.

– Тим, вы меня пугаете. Не смотрите так на меня. Я не могу говорить, когда вы так смотрите.

Я знал несколько способов заставить ее сказать, но ни один не подходил. Мерси относится к женщинам, которые бросятся на пьяного ирландского буяна, чтобы освободить едва знакомого цветного парня. Мне придется ломать ее, и будь я даже способен хоть близко подойти к такому, у меня есть очень срочное дело.

Есть другой человек, которого нужно убить.

– Возможно, вы правы, – пробормотал я. – Да, думаю, вы правы. По крайней мере, теперь я знаю о Валентайне. Вам определенно не следовало мне этого говорить. Если бы я знал, то предупредил бы вас раньше, – добавил я, выходя за дверь. – Никто не обязан мне что-то рассказывать. Я сожалею о вашей книге, от всего сердца.

– Не уходите так, пожалуйста… Тимоти!

Я вышел, а Мерси, прикрывшая волосы бледным капюшоном, осталась стоять с протянутой ко мне рукой. Я собирался размолотить в пыль своего брата и не хотел терять ни минуты.

Когда я проходил через салон, меня остановила виновато-озабоченная Шелковая Марш.

– Мистер Уайлд, с вами все в порядке? Видите ли, я боялась, что вы не совсем точно… понимаете суть наших взаимоотношений с мисс Андерхилл.

– Вы сказали именно то, что должно было прямиком отправить меня в ту дверь, – сквозь зубы напомнил я.

– Но это не так. Я сказала: «Пожалуйста, не надо».

«Пожалуйста, не надо, ради Мерси».

Она не упрашивала меня, а произнесла ее имя. И это печальное и позорное открытие – полностью моя вина.

– Но, возможно, вы меня неправильно поняли?

Сейчас Шелковая Марш улыбалась. Точно такую улыбку я видел однажды, когда намного более уродливая женщина рассказывала в кофейне своей подруге, что у ее кузины развивается неизлечимый рак.

– Такой род распутства несколько лицемерен, – весело заметила она. – Думаю, вы ее любите? Да, очевидно, хотя не понимаю, за что. Вы не представляете, как она всякий раз смотрела на меня, когда ухаживала за детьми, которых я кормлю и одеваю, в моем собственном доме. Я никому не желаю несчастья, мистер Уайлд, но может, теперь эта потаскушка станет относиться к нам с большей симпатией. Теперь, когда она знает, что мы чувствуем, открыв свои ноги.

Я видел и такой взгляд, но не у человека. Взгляд рыжего пса, который взбесился, за секунду до того, как преисполненный гражданского долга пожарный инспектор врезал ему по башке.

– Я скажу вам пару слов о милосердии, – произнес я, идя к двери. – Я не стану арестовывать вас за то, что вы послали двух недоумков успокоить меня. Это было бы нелепо. Но это последний обрывок милосердия, который вы когда-либо от меня получите. А вам оно понадобится, помяните мои слова.

Когда я вышел на улицу, меня охватило болезненное, тошнотворное чувство. Я наклонился, оперся руками о колени и дышал, будто меня еле вытащили из глубокой реки. Я никогда не умел справляться с ощущением потери. Упав так низко, я не знал, что с собой делать, стереть ли свою жалкую жизнь квартой виски или лупить стену, пока не сломаю себе руку. Я испытал оба способа – они отвлекали хорошо, но ненадолго.

Зато я отлично справляюсь со злостью. По части ярости я чертов профессионал.

Я не мог причинить боль Мерси, а она не выдала имя человека в черном капюшоне. Я дал Птичке обещание, которое прямо сейчас исключало для меня прогулку в беспамятный Гудзон. А значит, у меня оставалась всего одна хорошая идея – убить брата.

Глава 22

Последний день выборов; общественный порядок нарушают жуткие столкновения ирландцев и американцев. Мэр прибыл с сильным отрядом стражников, но их атаковали, превзошли числом, и многие стражники оказались серьезно ранены.

Из дневника Филиппа Хоуна, 10 апреля 1834 года

Бордель Шелковой Марш в пяти минутах ходьбы от полицейского участка Вала, а сейчас – девять вечера. Мой брат должен быть в своем кабинете. А если нет, значит, в «Крови свободы». Я прошел полпути до участка, когда понял: городу угрожает нечто намного худшее, чем мой злобный настрой. Наши жалкие попытки сохранить тайну окончательно сошли на «нет». Дневной выпуск «Геральд» погубил нас.

Люди вдоль Грин и Принс-стрит задергивали занавески, кое-кто даже закрывал окна, невзирая на удушающую жару, и их стекла лихорадочно потели. Через каждые пару-тройку каменных или кирпичных домов я замечал нервные пальцы, вцепившиеся в край занавески, чтобы можно было пялиться на улицу. На крыльце одного из домов сидел мужчина, одетый в самый раз для клерка, но, судя по мускулатуре, кролик Партии. Он курил сигару и придерживал дубинку между колен. Ждал, когда грянет гром. Судя по всему, ждать ему предстояло недолго.

Я понимал, что все это значит, и свернул направо, в джунгли. Когда я увидел группу полицейских, выходящих из переулка – большинство хорошо знакомо мне по пожарной дружине Вала, – я резко остановился. Они несли факелы и изящно суженные дубинки с залитым в них свинцом. У пары человек на поясе висели пистолеты. Но никто из них не походил на гористые очертания моего брата.

– Эй, ты там не Тимоти Уайлд? – крикнул один.

– Вроде того.

– Давай с нами, нас ждут. Всех «медных звезд». Мы последние из Восьмого округа, твой брат уже готов к драке.

– Где беспорядки? – спросил я, когда выполнил поворот кругом и взял дубинку у крепкого ирландского парня, прихватившего с собой сразу две.

– Там, где и без них тошно, как обычно, – сплюнул полицейский. – Пять Углов. Единственная выгребная яма на всем острове, которой сильнее вонять уже некуда.

– Вы идете в мой округ, – заметил я.

– Ясное дело, капитан Вал сказал мне. Бог в помощь.

«Пока от него не много помощи», – подумал я.

Первыми, раньше зловония горящего мусора, раньше искр, до нас донеслись крики. Я взглянул на небо. Лоскутный покров низких грозовых туч был серым, не запятнанным дымом горящих зданий. Луна появлялась и исчезала, как беспокойный призрак. Мимо нас, оглядываясь, поспешно прошли двое респектабельных лавочников-аидов, они кивали нам и изо всех сил старались убраться с дороги. Почти в ту же минуту группа крошечных птенчиков, завывая, как щенки, пронеслась по Энтони-стрит в сторону зловещего свечения, изо всех сил стараясь ничего не упустить. Я подумал о Птичке в Гарлеме, где звезды чище, даже когда небо затягивают облака, и крепче сжал дубинку.

– Похоже на адское веселье, – заметил я. – Известно, кто начал?

Как бы газеты и журналы не разорялись о бунтах, растущих наподобие диких грибов, они ошибались. Я знаю о беспорядках два факта: они всегда похожи, и их растят. Всегда. Беспорядки высаживают, а когда они расцветают, садовники вываливают свою злобу прямо в физиономию города.

– Кажется, Билл Пул.

– Я встречался с Биллом Пулом, – сказал я, припоминая пьяного буяна, которому подбил глаз перед Святым Патриком. – Мы не поладили. Так это он затеял?

– Он точно приложил руку, а за ним потянулись десятки кроликов из нативистов. Эти вообще готовы лупить все, что увидят, головы или окна. Нам назначено удержать порядок, если выйдет. Мэтселл попробует уболтать их мирно, но ты же знаешь Билла Пула.

– Похоже на то.

– Педик психованный, Билл Пул, – пробормотал полицейский-американец. – Хотел бы я знать, чего он желает добиться от ирландцев, если не голосов. Они уже здесь. И здесь они останутся. Проще вывести тараканов.

– Да пошел ты, – бросил ирландский парень.

– Без обид, – быстро ответил американец. – Я шагаю рядом с тобой, верно?

Мы пересекли границу Шестого округа и, пройдя еще два с половиной квартала, вышли на Пять Углов. Разумеется, это место называется Райской площадью – само собой, мы никогда не жаловались на нехватку юмора, – центр ямы, где сталкиваются все пять улиц. Никаких следов рая или квадрата, просто заразный треугольник. В этом городе есть места, где в сухое лето грязь застывает, а вонь почти улетучивается. Но не на Пяти Углах. Есть места, где набравшиеся джина мэб расползаются по домам в четыре или пять утра, полуголые и не желающие стоять на ногах. Но не на Пяти Углах. В большинстве районов города у людей достаточно денег, чтобы воротить нос насчет расы своих соседей. Но на Пяти Углах, где стояли мы, рядом с «Бакалеей Крауна», напротив гигантского пятиэтажного здания Старой пивоварни, облезшего и потрескавшегося, все расы жили вместе. Если человек настолько беден, чтобы искать убежища здесь, ему плевать на других.

По всей площади на влажной грязи горели костры. Мне хотелось думать, что мы стоим по щиколотку в кофейной гуще, но я не стал себя обманывать. Люди сбивались в плотные кучки, по три человека, семь или двенадцать, зажигали факелы от ближайшего костра и искали своих. По большей части ирландцы, – видимо, их позвали. Несколько чернокожих, но они настороженно стояли у собственных жилищ. И купы других полицейских, десятки групп.

Прямо перед Старой пивоварней стояло большинство «Бауэри Бойз». Агрессоров от защитников легко отличить по тому, как они держат свои дубинки, и эти нативисты небрежно опирались на них, будто помахать такой – просто здоровское летнее развлечение. Все до одного одеты, как дешевая версия Вала. Каждый воротник рубашки опущен, каждый жилет пестрит цветами, каждый цилиндр кичится чесаным шелком. И самый высокий цилиндр красуется на самой жестокой голове, голове Билла Пула. Он держал во рту сигару и стоял точно посередине Кросс-стрит, в южной оконечности треугольника, освещенный огнями, как на Четвертое июля.

– …и сейчас этой гнойной чуме, а не религии, позволено процветать! – гудел он. – Не долго они прятались в лачугах и гнилых лавках. Они построили собор! И что потом сделали эти белые дикари, спросите вы? Они взяли одного из собственных птенчиков и принесли его в жертву римскому Антихристу!

Гротескные овации со стороны парней из Бауэри, рыки ирландцев. Черные просто ждали, сколько их домов сожгут на этот раз.

– Верно. Так дальше нельзя, – сказал мужчина слева от меня, нервно взглянув на свою медную звезду. – Одно дело остановить беспорядки, пока они не начались, и другое…

– Будь я тобой, Билл Пул, – раздался голос, который набатом разрезал дым костров, – я бы отправился домой и проспался. И так уж вышло, сегодня у меня прекрасное настроение. Поэтому я собираюсь дать тебе возможность уйти домой и проспаться.

Джордж Вашингтон Мэтселл стоял перед всеми своими восемнадцатью капитанами и их тридцатью шестью заместителями. Никогда еще за всю жизнь я не видел такой смертоносной коллекции пожарных, уличных дебоширов, головорезов Партии и устроителей боев. Глядя на это сборище, ты без труда понимал принципы найма шефа Мэтселла. Если ты верен Партии или хороший стражник, ты носишь медную звезду. Если ты выглядишь, будто способен убить человека голыми руками и не постесняешься сделать это еще раз, ты становишься капитаном. Вал стоял прямо за спиной Мэтселла, поглядывая по сторонам и небрежно закинув на плечо дубинку.

– Все видят, чью сторону выбрала эта армия, эта так называемая полиция? – закричал Билл Пул. – Они – оскорбление демократии! Патриоты не станут кланяться банде уличных хулиганов.

– Забавно, что ты это сказал, – протянул Мэтселл.

Казалось, трепетные языки окружавших его факелов жадно прислушиваются, затаив дыхание.

– Я скажу вам еще раз: граждане, расходитесь! Если вы не знаете, что это значит, я объясню. Это значит, идите, черт возьми, домой и сидите там, пока мы не найдем сукина сына, убившего того птенчика.

– А я говорю, не расходитесь, – усмехнулся Билл Пул. – И что теперь?

– Люди пострадают. Тебе, может, это понравится, но мне – нет. Так я скажу иначе: ты пострадаешь.

– Ты не можешь поймать одного ирландского психа и думаешь запугать американца?

– Я думаю, что могу арестовать одну язву, – смиряясь, зарычал Мэтселл. – Капитан Уайлд, не хотите взять на себя честь?

– Чертовски мудрено, – заметил Вал, небрежно шагая к Биллу Пулу с парой железных наручников и злой ухмылкой. – Я-то всегда считал, что «разойдитесь» значит «пшли вон». А ты, Билл?

– Парни! – крикнул шеф. – Прижмите их к стенке!

И тут все взорвалось. Я моргнул, когда меня притиснули боком прямо к провисшему крыльцу «Бакалеи Крауна». Площадь мгновенно превратилась в подобие одного из световых представлений Хопстилла. Сдерживаемая со всех сторон ярость извергалась взмахами дубинок. Полицейские Восьмого округа, стоявшие рядом со мной, рванулись вперед, и я бросился с ними к Старой пивоварне, в гущу беспорядков, думая: «Наконец-то».

«Драка. И эту, ей-богу, стоит выиграть».

Первый, который мне попался, не привык драться дубинкой и попытался проломить мне голову. Хорошая попытка. Но я уклонился, и дубинка врезалась в землю, разбрызгивая во все стороны грязь. Я развернулся так быстро, как только можно, стоя по щиколотку в грязи, и врезал своей дубинкой по руке пьяного кролика, что-то там сломав. Он вскрикнул и попятился, обезоруженный и неопасный.

И я нашел следующую драку, ничуть не хуже первой.

Со всех сторон сверкали кастеты, грохнул одинокий пистолетный выстрел, но в следующую секунду шея дурака повстречалась с дубинкой, а я думал: «Еще, еще». В ту ночь я замечал малейшее движение, чувствовал каждый вздох бандита у себя за спиной и успевал повернуться и ткнуть ему в живот дубинкой. Некоторые бежали, получив всего один удар. Я не возражал. Это было ярко. Я не испытывал желания кого-то наказать, только что-то выиграть, выиграть хоть что-то в необузданном собачьем логове, в котором оказался, или так я думал, когда ухватил отвратно выглядящего хулигана за бока и швырнул в ближайшую общественную колонку.

Шла открытая война – разбитые окна, мужчины валяются в грязи, завывающий водоворот звуков прорезают вопли. Бурлящая, рычащая драка между американскими мертвыми кроликами, ирландскими негодяями и «медными звездами», состоящими примерно поровну из тех и других. И это было важно. Потому что мы не разделялись, я видел это примерно с тем же чувством, с которым следил за драками брата, и мы не оборачивались друг против друга. Никто. Один видел, что другой в опасности, и блокировал вражескую дубинку своей. Один видел, как упал другой, и помогал ему встать. И не важно, какого цвета его волосы и какой формы лицо.

По правде говоря, это немножко напоминало чудо. По крайней мере, думал я, чудо того сорта, которого уже не ждешь от Нью-Йорка.

Потом воздух испортился.

Я осознал, что стою в дверях Старой пивоварни, потный, как ломовая лошадь. Я не помнил, как я там оказался. Должно быть, прошло уже минут тридцать, поскольку облака сдуло, и на небе сияли резкие звезды. Многие еще дрались. Но кто-то лежал, а кого-то арестовали и загоняли в фургоны.

Свист.

Это был один из приспешников Билла Пула. Я узнал его по испорченным джином зубам и обезьяньим ручищам. Человек, созданный для разрушения, хотя тут, наверное, нет его вины.

Я отшатнулся.

Он держал не дубинку, а нож. И здорово распорол мне предплечье. Порез неглубокий, но дюймов десять в длину.

На пороге пивоварни возник мой брат, облизывающий губы, как французский турист. Совершенно неукротимый и сплошь знакомый. Он оглядел сцену.

– О, да это же Хват Смит, – сердечно заметил Вал; рубашка брата выбилась из брюк, но в остальном он выглядел отлично. – Ну что, мой братишка тебе врезал?

– Даже близко не подобрался, – презрительно усмехнулся буян.

– Ну, значит, сейчас займется. А, Тим?

Рука ранена, но, как оказалось, текущая кровь мне не особо мешала. Этот унылый алкаш отвлекся на Вала, и, шагнув вперед, я застал его врасплох. От сильного удара по руке нож улетел куда-то в темноту Старой пивоварни.

Но я не смог его обезвредить. Мы и дернуться не успели, как он, сочтя Вала большей угрозой, сцепил свои мясистые руки на его шее. Нам обоим повезло, что он просчитался.

Я сбил его резким ударом дубинки. И тут же без сил осел на пол, глядя на черные стропила. Выжат как лимон, истекаю кровью, слишком долго без сна… В голове пульсировала боль. Надо мной поднималась старая деревянная лестница. Где-то рычала собака, снаружи еще доносились крики.

Вал стоял, полузадушенный, но целый и по-настоящему живой.

– Хват не слишком-то любит больницы, – прохрипел он, выволакивая бесчувственного мужчину на улицу. – Поспит на Райской площади, глядишь, и передумает.

– Я ошибался, – сказал я Валентайну, лежа на земле. – Насчет Птички. Это Шелковая Марш хотела отправить ее в Приют. Наверное, думала успокоить ее, как только приедет. Я зря обвинял тебя.

– У тебя вообще полно всяких дурацких идей, – с трудом вытолкнул Вал. – Если хочешь прожить долгую и пухлую жизнь, заткни свою черепушку и делай, что я тебе скажу. Пойдем.

– Куда?

– Бунт почти подавили, а Пист кое-что нашел. Одну растрепанную сельскую курицу, которая тайно встречалась с любовником на севере, где зарыли детей. Мы с тобой идем в Гробницы, приказ шефа…

– Ты спал с Мерси Андерхилл.

Я не спрашивал. Брат ощупал свое горло, решил, что ничего страшного с ним не случилось, и протянул руку, помогая мне встать. Я принял ее.

Губы Валентайна дернулись.

– Ага, вскопал ее садик. Правда, давным-давно. А почему ты интересуешься?

Не тот вопрос, с которым я мог бы сейчас справиться.

– Симпатичная девчонка, да, и ничего об этом не знала, – кашлянул он. – На мой вкус, в этом вся прелесть.

Он был абсолютно прав, и от этого мне захотелось кричать.

– Ты спал с Мерси, – повторил я.

– Ну, а ты нет, что ли? Ты же вился вокруг нее все эти годы. Откуда такая суета? Всякий свободный американец занимал Мерси Андерхилл, если подходил ее меркам, а ты был барменом с приличной монетой и мог показать ей чутка спорта… Господи Иисусе, Тимоти, что за дьявол на тебя нашел? Горячая женщина вправе немного поразвлечься. Ты вправду хочешь сказать, что ни разу не спал с ней?

Это было уже слишком. Я бросился на него.

Я хотел увидеть, как из него брызнет кровь, хотел выбить из него честный вопль. Сначала он финтил, увернулся. Потом я с хрустом наподобие фейерверка достал его кулаком в глаз, и мне захотелось еще. Пусть он кое-что выучит. Пусть рухнет до моего уровня беззащитности или поднимется до чего-то вроде моей способности сопереживания.

И тут он заломил мне правую руку за спину и прижал лицом к треснувшей побеленной стене, держа за шею, как напрудившего лужу котенка. По крайней мере, его висок был в крови. Это радовало.

– Гребаный ад, Тимоти! Ты совсем спятил? Почему я важнее остальных? Ты не хуже меня знаешь, что…

И тут Вал замер. Я сморщился и сам ударился головой об стену, избавляя брата от хлопот. Я чувствовал, как задумчиво поерзала его лапища.

– Ты не знал. Ты только сейчас узнал, что она… доступна. И ты на нее не залезал, – мягко добавил он. – Ты думал насчет… церковной линии.

– Пожалуйста, хоть раз в жизни закрой свою пасть.

Молчание походило на зияющую пропасть.

– Тим, прости, – сказал он.

Странно слышать такое от человека, который держит тебя за шею.

– У меня самого с любовью не очень, но такое бы и меня подкосило.

Если мой брат когда-либо и извинялся передо мной, я не мог такого припомнить. Железная хватка на моей шее ослабла.

– Если я тебя выпущу, станешь бить мне морду?

– Посмотрим.

Он отпустил меня, и я повернулся посмотреть на него. Из ссадины у глаза, которую я оставил, сочилась кровь. Я все еще хотел добавить, но когда увидел выражение его лица, почему-то не смог. Валентайн смотрел на меня почти… застенчиво.

– Ну, видит Бог, у тебя была причина мне врезать, – сказал он с самой печальной из всех виденных мной улыбкой. – Можешь дать мне еще разок, бесплатно, а потом пойдем в Гробницы. В конце концов, я сделал тебе намного хуже, встречаясь с Андерхилл.

– Стать пожарным – ничуть не лучше, чем спать с женщиной, на которой я хотел жениться.

Он помолчал.

– Знаешь, Тим, ты как-то многовато на меня вывалил, точно тебе говорю. Что не так с моей работой пожарным кроликом?

Я не верил собственным ушам.

– Не прикидывайся дурачком.

– Черт, Тим, я и есть дурачок. Так чем она плоха?

– Наши родители погибли в огне, – зарычал я на нависавшего надо мной брата, бессильно сжимая кулаки. – Ты что, не помнишь? И едва не на следующий день ты очертя голову кинулся на эту работу.

Зеленые глаза Валентайна прищурились, в них мелькали и крутились искорки раздумий.

– Ну, поначалу, может, и непросто было. Но ты злишься на меня не поэтому. Я борюсь с пожарами. В смысле, тушу пожары.

– Ты собираешься заставить меня смотреть, как ты сгоришь, – сплюнул я. – Что еще могло меня волновать?

И тут Вал начал хохотать.

Не привычный печальный смешок. И не извиняющийся смех. От такого хохота болит живот. Согласен, Вал мог смеяться и перед виселицей, но этот хохот превращал черный юмор в улыбку при виде пляшущего в воздухе змея. Мне показалось, я смотрю на человека, которого потрошат, и на секунду я так перепугался, что схватил Вала за руку. Он морщился, как обычно, но сейчас произносил мысли вслух.

– Это не смешно. Ни чуточки не смешно, ни на грош.

– Вал, – сказал я. – Вал, прекрати.

Но он не слушал.

– И ты говоришь, – давился он, – что ты все время злился…

– Потому что едва вся наша семья сгорела, ты стал бросаться в каждый пожар, какой найдешь. Да. Вал. Валентайн.

Единственная минута, когда я был выше его: брат согнулся вдвое, опершись руками о колени, русые волосы закрывали глаза, а он смеялся, как человек, которого много лет назад приговорили к аду.

– Ого, это ярко. Прям щекочет. Тимоти, а хочешь кое-что услышать, эдакое диво дивное? А? Узнаешь, что я сам думал насчет твоей злости. О господи, мой живот…

– Вал, – произнес я.

Мой слабый голос грубым эхом отдавался в ушах, в голове мелькнула яростная мысль: «Ты, идиот растерянный, соберись».

Вал повернул ко мне голову, по щеке все еще текла кровь. Он расправил плечи.

– Насчет того пожара. Самого первого. Того, который заставил тебя научиться присматривать за баром, а меня – готовить ужин.

– Да, – ответил я.

– Я его начал, – сказал Валентайн.

Он уже не стоял передо мной. Сейчас он был за тысячи и тысячи миль. Я никогда не видел, чтобы он каялся. А раз он этого не показывал, я и не подозревал, что он в чем-то раскаивается.

– Я курил сигару в конюшне, а не чистил стойла, как должно. Я курил эту гребаную сигару, Тим, и солома загорелась, а когда я бросился выпускать лошадей, они… Я открыл стойла, потому что мы нуждались в лошадях, папа не смог бы пахать без них, и вроде… и я побежал оттуда и… Тим, мне было шестнадцать, и я думал, ты меня видел. Ты же видел, как я открывал стойла, как пытался вывести лошадей. Как бежал, будто за мной гнался весь ад… И так оно и было. Верно? Ты стоял в дверях и видел, как я запалил тот огонь. Разве нет? Все это время я… я обернулся, а ты стоял как вкопанный. И я не видел, что пламя уже добралось до керосина, до того чертового керосина. К тому времени я тащил тебя. Мы не могли. Ты же помнишь. В дверях полыхало, и пристройки… Все было кончено. Но я сделал это не нарочно.

Вал умолк и провел рукой по шее, глядя вдаль. Из комнаты поблизости послышался крик, потом хихиканье и веселый звон стекла. Мне хотелось что-то сказать. Но связь между моими мозгами и ртом была порвана, как и связь между ртом и далеким стуком в груди.

Вал щелкнул по моей медной звезде.

– Из таких, как ты, и должна состоять полиция. Я это знал. Я не рад твоему шраму, но спасибо пожару хотя бы за это. Я уйду, и тебе будет легче прийти в себя. Больше ты меня не увидишь. Иди к Мэтселлу и позаботься, чтобы завтра Нью-Йорк все еще стоял на месте. Пока, Тим.

Он пошел прочь, засунув руки в карманы. Прямо в широкую дверь. Каждый кусочек меня желал остановить его. Каждый, даже тот, который еще злился, и тот, который он только что взорвал, как бидон керосина.

Но я не мог заставить себя шевельнуться. А когда все же выскочил на улицу с его именем на губах, там было пусто, будто Валентайн Уайлд – всего лишь плод моего воображения.

Глава 23

Вот путь: стоит американцам узнать истину о католицизме, и они лишатся всякого сочувствия к нему, и даже его приверженцы из чистого стыда отринут свои притязания и порядки.

Американское общество протестантов в защиту гражданских и религиозных свобод от посягательств папизма, 1843 год

Я не пошел на встречу с Мэтселлом. Так уж вышло.

Нет, я поплелся домой на Элизабет-стрит. В полубреду, и только везению я обязан тем, что сохранил свой кошелек. Когда я добрался до дома, он был совершенно пуст. Никто не раскатывал тесто, никто не рисовал.

Я накачал из колонки столько воды, сколько мог дотащить, и разжег огонь в плите. Подогрел воду в котлах и суповых горшках. Во всем, что нашел. Наполнить сидячую ванну, которую я вытащил из-за мешков с мукой, оказалось самой утомительной работой этой ночи. К тому же сейчас уже близился рассвет. Но у меня не было выбора. Маленький порез на спине жутко пульсировал, рана на руке тоже не радовала, а умирать от заражения крови – паршивое занятие.

Как ни крути, паршивое занятие умирать, когда ты не закончил дела. А я был загружен на всю катушку. Тремя очень важными задачами.

«Уберечь Мерси Андерхилл. Вернуть брата. Остановить ублюдка, который все это затеял».

Я не смог разобраться в приоритетах, поэтому плюнул и решил сделать все одновременно. Усаживаться в горячую воду было адски больно. Правда, когда я насыпал на чистую тряпку, взятую у миссис Боэм, горстку жемчужно-серой щелочной соли и принялся очищать каждую кровоточащую рану, стало еще больнее. Бледный порошок плевался и шипел, когда касался воды, а я умышленно не нежничал. Непросто скользнуть в забытье, когда у тебя все болит.

Когда я втер порошок в каждый порез, который смог найти, уделив особое внимание ране на спине, вода порозовела, а я был бодр, как никогда в жизни. Я быстро обтерся еще одной тряпкой, залил огонь водой из ванны и принес чистую ткань, чтобы перевязать и обернуть все порезы. Пока этого хватит. Бывало и хуже. Я разглядывал свое отражение в оконном стекле, блестящее и водянистое – вид отвратительный, но вполне здоровый – и тут внезапно понял, что мне следует сделать.

Следующий шаг. Не Пист и не Мэтселл.

Обернув вокруг талии кусок ткани, я побежал наверх, за бумагой, углем и единственными чистыми рубашкой и брюками. По дороге у меня закружилась голова, но я был слишком раздражен и нетерпелив и справился. Быстро вернувшись, я разложил на столе лист коричневой бумаги. Плеснул себе немного бренди – осмотрительно, понимая, какой уровень боли удержит меня начеку. Потом повернулся к стулу, на который повесил грязную одежду, и залез во внутренний карман сюртука. И вот я уселся за стол, держа письмо Палсгрейва – единственное, написанное безумцем, а не злодеем, – и разложил его на шероховатой древесине.

Я вижу только одно.

Я вижу только это, и ничего иного во веки веков, аминь, только тела, такие маленькие и такие растерзанные.

Я бросил читать. Безумие, лишенное знаков и фактов. Но само письмо, сложенное с тем, как встретил свой конец Маркас…

Оно терзало меня. Что-то не так. Конечно, не так, я узнал об этом давным-давно, от бедного Айдана Рафферти. Но если задуматься обо всем, как об истории, будто мне ее кто-то рассказал, будто передо мной в баре сидит человек и треплет языком без остановки…

Что-то было не так.

Я взял уголь, встал из-за стола и допил бренди. Голова еще немного кружилась. Почти два дня без сна, здорово порезан, одет только в брюки и полурасстегнутую рубашку… Я написал в углу большого листа бумаги:

Ради чего убивают:

Бог

Политика

Защита

Деньги

Безумие

Любовь

Я просмотрел список. Можно спорить, есть ли разница между деньгами и любовью к себе, или рассуждать о схожести политики и Бога, но меня и так все устраивало. И я продолжил, теперь размахнувшись пошире. Каждую фразу я выписывал отдельно, в середине листа, и обводил толстой черной линией, как забором:

19 зарыто (безымянные, Джек-Ловкач из газетчиков среди них?)

Мусорный бак (Лиам)

1 сбежал (Птичка)

9 спасено (Нил, София, Питер, Райан, Эмон, Сорока, Джем, Полосатый, Джон)

1 принят за крысу (Айдан)

Я не очень понимал, зачем добавил последнее имя. Это случилось раньше и никак не связано. Но я хотел, чтобы он был здесь. Он был важен для меня.

Итак.

Двадцать два мертвы, а Птичка спит в тепле и уюте где-то среди разбросанных лоскутков гарлемских ферм. По крайней мере, я на это надеялся.

Но потом я начал кое-что замечать. Я плеснул себе еще бренди, просто занять чем-то руки, когда остановился подумать. Как ни странно, я ощущал руки живыми, когда они писали, чертили, работали. И я подумал: «Да, это работает, не останавливайся; все, что ты можешь придумать, должно попасть на этот лист бумаги. Все зависит от него».

Я склонился над столом и начал рисовать. Набросал Шелковую Марш. Нарисовал Мерси, какой она была в Святом Патрике – огромные глаза, распущенные волосы. Нарисовал одно из тел, вскрытое, с торчащими костями. Нарисовал Маркаса, жесткими широкими линиями, как для меня выглядело его убийство. Нарисовал новое платье Птички. Небольшие картинки в свободных местах, которые помогали сматывать паутину из моей головы.

И это сработало. Когда я извлек из себя рисунки, я начал вспоминать слова.

И на этот раз – правильные.

Люди говорят мне то, что не должны. То, что следует засыпать, похоронить в земле, факты, которые нужно запихнуть в сумку, бросить в реку и ждать, пока она не утонет. Отдельно я написал несколько заявлений, решив, что «Заявления» – вполне подходящее название. Куски фраз Мерси, Палсгрейва, замечания, которые вроде бы не имели отношения друг к другу.

К тому времени, когда я закончил писать, они уже не казались произнесенными фразами. Они походили на карту. На карту ада, возможно, но все равно на карту, и у меня перехватило дыхание. Я вытащил письмо – единственное оставшееся письмо – из-под бумаги. Перечитал его.

Полная бессмыслица, но все подходит.

Мне хотелось рассмеяться, но это было бы ужасно. И должен же я хоть чем-то отличаться от Вала. И потому я стал заканчивать свою карту.

Сначала я обвел «Любовь» под «Ради чего убивают». Потом «Бог», поскольку он тоже тут замешан. Потом «Деньги». Следом я написал вопросы:

Что Пист нашел в лесу и рассказал шефу?

Кто присутствовал на встрече с отцом Шихи по поводу католической школы?

Из-за хлебного прилавка послышался стук.

Я подошел к двери, прихватив по дороге кухонный нож. Вымотан до предела, на душе тяжко, в голове гудит дикое и тревожное знание с листа оберточной бумаги. Я взялся за ручку, подняв нож, которым миссис Боэм резала кур.

На пороге стоял Кроткий Джим. Вот уж кого я вообще не ожидал здесь увидеть. С его плеч безвольно свисали бревна ручищ моего брата. Когда я впервые увидел Джима, положившего голову на колени Вала в «Крови свободы», я бы обозвал лжецом человека, который заявит, будто Джим способен поднять хотя бы собственный скудный вес, не говоря уже о Вале. Но я здорово ошибался, поскольку Вал сейчас явно не способен передвигаться самостоятельно. Мне в голову пришли девять возможных причин, но я остановился на всеобъемлющей: его брат Тим – бестолковый сопляк.

– Бог мой, – выдавил я. – Спасибо тебе. Заходи, пожалуйста. Я возьмусь за ноги.

– Это будет очаровательно с твоей стороны, – устало ответил Джим.

В конечном итоге вышло по-другому. Мне пришлось закинуть болтающиеся руки Вала себе на плечи и потащить его по лестнице наверх, Джим шел следом и придерживал лодыжки моего брата, чтобы тот не бился о каждую ступеньку. Хотя в таком состоянии он бы ничего не заметил. Я уже сотни раз это видел.

Зайдя в свою комнату, я сбросил брата на соломенный тюфяк. Не со зла, просто Вал был дьявольски тяжелым.

– Вот черт… – начал я.

– Да уж. – Кроткий Джим устало поправил светлый воротник своей свежей рубашки. – Я никогда не поставил бы на его совершенство. Только на невероятную привлекательность.

– Он говорит, что он не содомит, – тупо заметил я.

– Это ты так, с позволения сказать, намекаешь на меня?

Вот теперь он мне просто нравился. Как бывает с безупречными ответами, этот бил все козыри. Если содомия только что спасла шкуру Вала, она без труда станет моим фаворитом среди его слабостей.

– Чем он занимался?

– Несчастный мошенник встретил в «Крови свободы» морского капитана и нанялся на рейс в Турцию, – фыркнул Джим. – Однако все, кто там пили, задолжали Валу слишком много денег и услуг, чтобы позволить ему такой… карьерный промах. Мы возражали. Усиленно. Не молли, – добавил он, закатив глаза, прежде чем я успел вставить слово. – Смею предположить, из всего круга Сити-Холл-парка я его единственный близкий знакомый… Господи, надеюсь, что так и есть. Какие отвратительные мысли, Тимоти. В любом случае, докеры не желали, чтобы он куда-нибудь уплыл, учитывая его роль в их Партии и все прочее. В результате мне было поручено проводить его домой. По дороге Вал повел себя некультурно; он мечтал о море, и обнаружив, что его планам препятствуют, швырнул ключ от дома в сточную канаву. Я выше того, чтобы доставать его из подобного места. И вот мы здесь.

Я попытался выяснить, дышит ли брат. Похоже, да. Я здорово подбил ему глаз, но кто-то тщательно протер то место, где лопнула кожа.

«Да, мне определенно нравится Джим», – решил я.

– Так мне тащить его домой? – искренне беспокоясь, спросил Кроткий Джим.

– Ты отличный друг нам обоим, – ответил я, извиняясь.

– Даже и не мечтай, – рассмеялся Джим, направляясь к лестнице. – Когда он очнется – не знаю, какие беды одолевали вас в последнее время, он всегда заявлял, что вы очень близки, – ты, несомненно, сочтешь меня законченным мерзавцем. Вал, отходящий от такой дозы морфина, – нечто славное и грандиозное. Желаю тебе всей удачи мира, поскольку тебе понадобится не меньше.

Я слишком беспокоился о Вале, чтобы уйти в Гробницы. И дело не в том, что на этот раз он окончательно перебрал. Просто никто не мог гарантировать, что если он проснется, когда меня не будет, чертов прохвост не уплывет в Бразилию. Поэтому я нашел сушеной мяты и заварил чайник. Мой брат спокойно терпел пот и озноб, и даже тот момент, когда сердце начинает колотиться наподобие колибри, не слишком досаждал ему. Но сейчас, похоже, он дошел до упора. Значит, мне понадобится мятный чай – и, если чай не поможет, ведро. Я принес их.

К счастью, мне пришлось ждать всего минут двадцать. Я сидел на полу, спиной к стене, рядом с соломенным тюфяком, когда Вал сел. Он походил на дикаря, который только что вылез из пещеры и украл щегольской мужской костюм.

– Что, – прохрипел он голосом грубее древесной коры, – я тут делаю?

– Приходишь в себя после морфина, – дружелюбно сказал я. – Тебя притащил Кроткий Джим.

– Этот напыщенный дурачок…

– А мне он нравится.

Вал несколько раз потер лицо рукой.

– Ты больше никогда не хотел меня видеть.

– Я передумал.

– Почему? – спросил он, запихивая глазные яблоки на место.

– Потому что я не очень хороший брат, но хочу попрактиковаться.

Вал выкашлял какую-то гадость, принадлежащую Пяти Углам, и вытянул из кармана красный шелковый платок.

– И как же ты собираешься учиться, Тим?

– Буду наблюдать за тобой, наверное. Таков мой план.

– Тогда ты, – прохрипел в платок Вал, – туп как пробка.

– Знаю.

Больше половины своей жизни я полагал гнуснейшими преступлениями брата против меня работу пожарным, морфин и разврат, именно в таком порядке. И у меня ни разу не возникало даже малейшего желания простить Вала за одно из них. Но зная, что его величайшее преступление – кровавое пятно, темное и мрачное, из тех, что могут напрочь стереть человека… Удивительно, но простить это оказалось легче. Минувшей ночью, ковыляя домой, я вдруг осознал: я могу избавиться от человека, который лишил меня родителей. Я просто могу позволить Валентайну уйти. И тогда я подумал о том, как восхищался безупречностью, с которой брат набивал голубей маслом, нутряным салом и майораном, собираясь их тушить, о нашем всегда вытертом до блеска окне, о том разе, когда у нас закончились носовые платки, и Вал разрезал старый жилет на квадраты, а потом подшивал их. Я подумал о том мужестве, которое требуется человеку, чтобы идти в огонь и спасать людей. Я думал о причинах, побуждающих идти туда. Лишь бы не начать выкрикивать его имя на всю Элизабет-стрит.

– Мятный чай? – с подозрением каркнул Вал, открыв один глаз.

– Да.

– Все вправду так плохо?

– Да.

Так оно и было. Но самое неприятное – я имею в виду период ведра – заняло всего полчаса, и когда тошнота отступила, Вал засунул голову в мой тазик и умылся, а потом мы вместе сошли вниз. Вскоре я нашел в буфете завернутый в тряпицу вчерашний хлеб миссис Боэм, кусок фермерского сыра и немного домашнего пива. Небо уже совсем посветлело, воздух после пролетевшей бури был прохладным. Тихое настороженное утро. Я закончил готовить кофе и уселся напротив брата. Вал, подняв брови, смотрел на лист оберточной бумаги.

– Твой кофе, – заметил он, – пахнет, как подметка ирландского ботинка.

– Должен тебе сразу сказать, ты больше не увидишь ни Коромысла, ни Мозеса Дейнти. Я не прикладывал к этому руки, но они… их вряд ли найдут. Они спелись с Шелковой Марш, а потом повстречались… с людьми, которые не желали моей смерти.

Для должного горя брат еще недостаточно отошел от наркотиков. Но он чуть ссутулился.

– Значит, дело закрыто. Знаешь, мне самому казалось, от этих ребятишек начинает пованивать крысятиной. Но никак не мог проглотить, уж больно давно они со мной топтались.

– Мне нужно знать, что ты выяснил у Мэтселла и Писта. Я и сам могу их найти, но…

– Но они уже все мне выложили. Ты стал убойным художником, – добавил он, глядя на коричневую бумагу.

– Помогает думать. Так что же Пист нашел в лесу и рассказал шефу?

– Этот огрызок старого голландского тоста и впрямь такой сметливый, как говорят, – вздохнул Вал, ставя локти на стол и мрачно глядя на хлеб. – Я так понимаю, ты знаешь, что он отыскал у могилы порядочно овчинок. Ну, он нашел и девку, которая с ними баловалась, и она быстренько ему все вывалила. Звать ее Мэдди Сэмпл.

Мэдди Сэмпл была симпатичной и румяной фермерской девицей семнадцати лет, которая жила в вишневом саду у леса, где были найдены кондомы. Мистер Пист, благослови чудаковатого мошенника, отыскал ее, заглянув в ближайший к месту захоронения паб – салун под названием «Фэйрхевен», предполагая, что девушка живет поблизости, – и там принялся приставать к каждой молли, которая удосужилась заговорить с ним. Как и следовало ожидать, успеха он не имел. Но такое поведение заставило мужчин призадуматься, не потянет ли старикана на их собственность. И довольно скоро некий парень по имени Бен Уизерс, в котором было больше рыцарства, чем мозгов, предупредил Писта не глазеть на Мэдди, если только он не хочет получить от Бена кулаком в глаз.

– Задиристо, конечно, – пояснил Вал, – но Мэдди Сэмпл не замужем за Беном Уизерсом. Он живет у пивоварни, в четверти мили оттуда. И тоже у леса. И тогда наш мистер Пист заинтересовался, какого дьявола малыш Бен так беспокоится.

Мистер Пист еще не встречался с Мэдди Сэмпл. Но скоро отыскал ее в вишневом саду, когда сказал ее родителям, что его жена больна и ей требуется временная компаньонка с жизнерадостным характером. За приличные монеты, сказал он, и вложил парочку в руки родителей, как жест доброй воли. Сэмплы пожелали его жене скорейшего выздоровления и отправили его прямиком в сад, поговорить с Мэдди. Когда Пист мягко объяснил ей, что он нашел, чего хочет и что она получит, если притворится, будто едет к его жене, Мэдди вымыла руки и поехала с ним в Гробницы.

– Мэтселл и Пист допросили ее, а уж эта пара знает, как утешить девицу, – заметил Вал, макнул кусок хлеба в слабое пиво и рискнул откусить. – Стоило сунуть ей в руки стаканчик французских сливок, как девка начала мотать пряжу ярд за ярдом. Такого, как Бен Уизерс, на всем свете не найти, но он еще не закончил ученичество на пивовара. Бен Уизерс немного с перчиком насчет того, с кем она разговаривает. У Бена Уизерса отличные лодыжки для джиги. Когда они сбили ее с темы юнца и спросили, не видела ли она там чего-нибудь пыльного, она сказала, что туда время от времени приезжает экипаж. Видела его дважды.

– Господи, – тихо вымолвил я. – Она видела, чем они там занимались?

– Не хотела попасться. Так что держалась подальше. Всякий раз, когда приезжал экипаж, они с Беном сбегали.

– Что еще?

– Только одно. У экипажа на боку был рисунок. Она сказала, это ангел.

– Ангел?

– Точно ангел, как дважды два. Вот почему Мэтселл нас ждет. Тим, там вправду религиозный придурок. Это значит, вчера ночью была только закуска. Нас вздрючат, если мы его выследим, и вздрючат, если не сможем.

– Нет, – приглушенно выдохнул я. – Это вообще ничего не значит. Я знаю, что происходит. Всё, до самой сути.

Хорошо, что Вал ненавидит мой кофе и вечно чванится на этот счет, иначе, думаю, он выплюнул бы его прямо на стол. А я тем временем чувствовал себя так, будто одновременно парю и падаю. Не очень-то приятное ощущение.

– Откуда? – потребовал ответа брат.

Я тупо указал на лист оберточной бумаги.

– Матерь Божья. Так что же мы тут делаем, «медная звездочка»? И ты собираешься выкладывать остальное?

– Ты не станешь ершиться, если я пока не скажу? – вставая, ответил я.

– Да. Нет. Господи, Тим.

– Мне нужно кое с кем повидаться. – Я застегнул жилет, натянул сапоги, повязал ленту на шрам. – Сделаешь для меня одну штуку? Пожалуйста.

– Когда я смогу стоять, – рассудительно ответил Вал, – и когда ты нальешь мне виски. Ты на редкость негостеприимный молокосос.

Я пошел за спиртным.

– Ты можешь прямо сейчас поехать в Гарлем и найти там ферму Боэм? Марты Боэм. Там моя хозяйка и Птичка Дейли. Сегодня они собирались вернуться в город, и если ты за ними присмотришь, я буду знать, что с ними ничего не случится.

– И ничего не скажешь насчет куда собрался? – многозначительно спросил он.

– Да не о чем тут бухтеть, Вал, поверь мне, – ответил я, заверяя, что я в безопасности. – Нужно поговорить с одним-двумя человечками, только и всего.

– Ну, мне доводилось получать приказы и от больших тупиц, чем ты.

Вал наклонил голову, вымеряя уровень виски во втором стакане. Больше, чем в первом. Я надел сюртук и уже подошел к двери, но обернулся:

– А почему ты просто не сказал, что не имеешь отношения к похищению Птички?

– Потому что когда я говорю, Тим, ты глохнешь.

Он произнес это тем же тоном, каким мог сказать: «Почему нет, если погода хорошая?» или «Потому что если ты не добавишь лимон в молоко, как я показываю, куриные мозги, соус свернется». И не посмотрел мне в глаза, только достал из сюртука крошечную записную книжку и карандаш и начал писать в ней фамилию Боэм. Минувшей ночью жестокая случайность едва не разбила мне сердце. Правда, новый удар казался справедливым, поскольку я семнадцать лет служил инструментом безжалостного наказания и поскольку Валентайну Уайлду никогда, невзирая на его привычки, не требовалось записывать то, что нужно запомнить. Значит, он просто не рисковал встречаться со мной взглядом.

– Похоже на то, – ответил я, когда смог говорить. – Вал, прости. Пожалуйста, не уезжай в Турцию. Обещай мне.

Теперь он поднял взгляд. Бровь дернулась в мрачном веселье.

– Жизнь морского краба уже потеряла свой блеск. – Вал помешкал, пряча записную книжку в карман. – Ты же не собираешься идти против Партии на таком взводе? Они опасны. Я пытался тебе сказать.

– Я сражаюсь не с ними, так уж вышло, – ответил я, когда вышел за дверь, и надвинул шляпу на лоб. – Я туп как пробка, как ты и говорил. Они тут абсолютно ни при чем.

Глава 24

Они собирают в своих школах сыновей и дочерей протестантов, и даже отдельных профессоров религии, и постепенно приучают их поклоняться католицизму… Будь здесь достаточно места, я мог бы привести некоторые случившиеся факты, подтверждающие эти замечания.

Письмо в «Домашний миссионер», 1834 год

Я остановил экипаж на углу Чемберс и Черч-стрит. Дом, объединенный с практикой, сиял, как маяк хорошего здоровья. Невообразимо далекий от Пяти Углов. Ступеньки уже вымыты слугами, а дверная ручка весело поблескивает в солнечных лучах. Я взглянул на бронзовую табличку «Доктор Питер Палсгрейв, детский врач» и позвонил.

На пороге появился высохший костлявый дворецкий.

– Доктора Палсгрейва нельзя беспокоить.

Полировка медной звезды на сюртуке сделала свое дело. Он вздохнул, горестно глядя на то, до чего докатился Нью-Йорк.

– Хорошо. Доктор Палсгрейв читает лекцию в Университете Нью-Йорка. Там вы его и найдете, – прогудел он, закрывая дверь.

Когда я приехал на Вашингтон-сквер, утро уже было в разгаре. Солнце высоко поднялось над деревьями, а ручейки студентов, в ярких чулках и приплюснутых шляпах, перетекали то туда, то сюда. Бодрые, румяные, и беспокоятся только о всякой ерунде. Третий, которого я остановил, указал мне на медицинский лекционный и анатомический зал. Я направился туда, чувствуя себя не на пять-шесть, что вероятнее всего, а на все тридцать старше его.

Дверь зала скрипнула, когда я отворил ее. В проем хлынул свет, в воздухе бешено плясала пыль. Внизу, на лекционной площадке, было темновато, невзирая на двадцатифутовые окна без занавесей и множество горящих ламп. Несколько голов в париках обернулись на меня, но тут же отвернулись обратно. Доктор Палсгрейв стоял внизу, рядом с телом. В голове трупа просверлили дырку и вставили туда крюк, привязанный к веревке, переброшенной через шкив. Доктор потянул веревку, поднимая тело вертикально. Ребра широко раскрыты, кожа снята, как апельсиновая кожура, рот ухмыляется, но вряд ли по собственной воле.

– Итак, вы видите, – продолжал доктор, пока я спускался, – что грудная полость не обрывается на высоте верхних ребер. Благодаря этому тимус, трахея и пищевод, а также мышцы longus colli могут, в частности, простираться выше. Но сейчас нам следует по-прежнему сосредоточиться на развитии левой сонной артерии, уходящей вверх, в череп.

– Доктор, мне нужно с вами поговорить, – сказал я с нижней ступеньки лестницы.

– Я сейчас занят. Разве вы не видите? Как будто мало нам бед от этой так называемой полиции…

– Будет намного лучше, – настаивал я, – если мы сможем побеседовать приватно.

– Ни в коем случае! Это пустая трата очень ценной особ…

– Попросите кого-нибудь из ваших коллег-докторов закончить лекцию. Я жду.

Кипящий доктор Палсгрейв сделал, как я просил. Гневно взмахнув рукой, он вывел меня из лекционного зала и повел по коридору. Осанка балетная, белые бакенбарды топорщатся, как у кота, строгий сюртук безупречно синий и безупречно вычищен. И все это время доктор бормотал в мой адрес какие-то гадости. Мы дошли до конца коридора, и он распахнул дверь, на которой, я успел заметить, тоже выгравировано его имя.

Когда мы вошли в кабинет, я осознал, что здесь у доктора Палсгрейва вторая алхимическая лаборатория. И здесь явно шел какой-то эксперимент. Ассистент в халате парил над хрупким оборудованием, под ретортами с расплавом плясали маленькие огоньки. Кусочки тканей, прикрепленные к доскам, флаконы с таинственными ядами. Я совершенно не представлял, чем именно занят доктор Палсгрейв, но вся картина была удивительно многообещающей. Как будто он уже видел будущее, где еще не открытая субстанция будет исцелять детей. На секунду мне захотелось оказаться тем человеком, который сможет наблюдать за успехом доктора.

Это было невозможно. Но мне все равно хотелось.

– Артур, пожалуйста, оставьте нас, – вздохнул доктор.

Когда ассистент вышел, я повернулся лицом к доктору Палсгрейву. Я испытывал некоторую неловкость, пренебрегая процедурой, но больше не мог терять время.

– Я знаю, – спокойно произнес я. – О птенчиках. Захоронение за городом – ваше. Мне нужно поговорить с вами об этом.

Легче было бы смотреть на марионетку с обрезанными нитками. Его взгляд метнулся ко мне, и я видел, как в эту секунду рушатся целые цивилизации, города, которые он построил и взлелеял и придумал, будто модель целого мира. Доктор Палсгрейв побелел. Потом начал задыхаться, царапая грудь скрюченной рукой.

– Прекратите, – выдохнул я, качнувшись к нему. – Я не то имел в виду. Если бы я мог сделать то же, что и вы, с вашим образованием… Доктор Палсгрейв, мне только нужно знать, что я прав. Скажите, что я прав, и перестаньте так трястись.

Ему потребовалось несколько секунд, но он справился. Я не слишком силен во лжи, зато просто отлично справляюсь с правдой, и доктор мне поверил. Он еще несколько раз вздрогнул, потом извлек из кармана ядовито-зеленый платок, ценой долларов в десять, и вытер пот со лба. Я быстро потушил все горелки, а потом вновь встал перед доктором.

Доктор Палсгрейв обеими руками подергал себя за бакенбарды.

– Как вы про меня узнали?

– Кое-что мне подсказала Мерси Андерхилл, хотя и не собиралась. Остальное сказали вы сами. И вас видели.

– Видели? Кто?

– Девушка, которая живет в соседнем фруктовом саду. Она ни разу не видела вашего лица, но заметила экипаж. Боюсь, она уже рассказала шефу полиции, что на нем есть рисунок ангела. Но она ошиблась, конечно. Это жезл, крылатые змеи. Кадуцей. Какой же еще символ может оказаться на вашем экипаже?

Я был высочайшего мнения о докторе Палсгрейве. И потому не желал растягивать минуты, когда от его достоинства остался только корсет. Мне хотелось, чтобы его версия мира быстрее стала правдой. Поэтому, как только я принес нам стулья и он рухнул на свой, я просто стал отвечать на первый же осмысленный вопрос, который он задал.

– Когда вы начали меня подозревать?

– Честно говоря, я впервые заподозрил вас только три часа назад. Но я стал спрашивать себя, зачем человеку делать такое, и наткнулся на другие… указатели. Когда вы начали вскрывать недавно умерших птенчиков?

– Около пяти лет назад, – прошептал он. – Я не лгал вам, когда сделал вскрытие детей из общего захоронения. От пяти лет и до самого недавнего времени, и вы все равно как-то догадались…

– Что вы знаете всех и каждого из этих детей, поскольку сами их вскрывали и доставали те органы, которые вам нужны, – помог ему я. – Меня должна была насторожить ваша реакция на самое первое тело. На Лиама. Когда мы вызвали вас на осмотр тела, вы испугались, что мы придумали такой хитрый способ вынудить вас признаться. Доктор, вы предложили совершенно нелепые причины, по которым кто-то мог вскрывать тела. Проглоченная ценность? Вы анатом и подсказали нам все варианты, за исключением аутопсии. Полагаю, ваши вскрытия выглядят не так, как большинство виденных мной – они шире, да, вдоль грудной клетки? И разрез под грудиной? Они дают лучший обзор?

Он устало кивнул.

– Они вообще никогда не обозначали крест. Но для всех они выглядели именно так, и не стоило ожидать, будто я поверю в каннибализм или…

– Я не знал, что сказать. Все случилось слишком внезапно, слишком быстро, а засунуть тело этого ребенка в мусорный бак… худшее, что я когда-либо делал в своей жизни, – прошептал он. – Я никогда себя не прощу.

– Расскажите мне все с начала, – спокойно попросил я. – Я начну за вас. Тела появляются редко. Особенно тела птенчиков, а недавно умерших, которые нужны для ваших изысканий, – еще реже. Какие нормальные родители согласятся отдать своего мертвого птенчика, чтобы его резали? Но в публичных домах… – сделал паузу я. – Там они часто болеют.

Доктор Палсгрейв, морщась, провел рукой по губам.

– Анатомически тела птенчиков заметно отличаются от тел взрослых, и когда я не мог получать необходимый для изучения материал, то начал… впадать в уныние. Слишком многих я уже потерял, мистер Уайлд, и они ушли задолго до своего срока. Я не мог стереть бордели с лица Нью-Йорка, но пять лет назад мне показалось, что я нашел решение. Девочка, за которой я присматривал, умерла от порока сердца. Ее мадам, Шелковая Марш, спросила, не понадобятся ли мне останки, поскольку она сейчас стеснена в средствах и не может сама похоронить ребенка.

Доктор Палсгрейв возразил, что у него нет никаких прав на тело и что университет несомненно начнет задавать вопросы, если он проведет вскрытие там. Но Шелковая Марш легко справилась с затруднением. Он может вернуться сегодняшней ночью, в маске или под капюшоном. Она освободит место в подвале, расстелет там парусину и поставит стол. За все пятьдесят долларов. Доктор Палсгрейв может принести любые инструменты и оставаться там, сколько ему потребуется.

– Полагаю, когда вы предупредили мадам Марш, что вам потребуется избавиться от препарированных останков так, чтобы никто ничего не заподозрил, она предложила другой компромисс, – рискнул я. – Вы предоставляете экипаж – кто станет спрашивать доктора, – а она обеспечит грубую силу.

– Их звали Коромысло и Мозес, – ответил доктор Палсгрейв. – Они очень хорошо справлялись с погребением за пределами города. Это было доброе дело, мистер Уайлд, клянусь вам, доброе. Я наконец-то вновь мог заниматься исследованиями, а это немало значило для меня и для детей.

Так продолжалось пять лет. Когда птенчик-мэб умирал, доктора Палсгрейва вызывали обратно. Он платил свои пятьдесят долларов. Занимался делом своей жизни. Присматривал, чтобы детей похоронили, каждого, и никаких полумер. Когда ребенка укладывали в землю, доктор вслух благодарил его. В конце концов, эта могила была ничуть не мельче, чем у любого нищего. И все они служили доброму делу, искупая тем самым любой грех. Доктор Палсгрейв никогда в этом не сомневался.

Всего их было девятнадцать – следствия пневмонии, лихорадки, оспы и инфекций. И вот однажды, когда доктор Палсгрейв приехал в черном капюшоне, всем птенчикам приказали оставаться в своих спальнях, и он с Шелковой Марш пошел отнести тело Лиама в подвал. Когда они вошли в комнату, та походила на бойню.

– Лиам страдал от больных легких, – пояснил доктор Палсгрейв, – и я проводил алхимические эксперименты с использованием крови. Я все еще этим занимаюсь. Результаты…

Он умолк, на мгновение уйдя в себя, в мучительную надежду, потом вновь вернулся на землю.

– Не важно. Я просил мадам Марш – если несчастный ребенок не оправится – немедленно сообщить мне о его смерти, чтобы я успел выкачать кровь. Есть французские исследования, которые позволяют предположить, что в крови содержатся частички металла, и я хотел посмотреть, смогу ли перегнать кровь и выделить их эссенцию. Идея очистки крови весьма многообещающая… Когда мальчик умер, меня уведомили, я поспешил в бордель и выкачал кровь несчастного ребенка в таз. Я так торопился, что проделал все прямо в его комнате, а не в подвале. Но потом я обнаружил, что забыл в экипаже резервуар, в котором собирался везти кровь. И поспешил обратно.

– Когда вы вышли из комнаты, там было темно, – заметил я. – Почему?

Изумление и страх соперничали друг с другом за его лицо.

– Откуда вы узнали? Я забрал лампу с собой. Наверху я старался быть как можно осмотрительнее, всякий раз, когда мне приходилось заниматься своими исследованиями поблизости от других детей. Я вернулся через три минуты, но…

– Но вы вошли в бойню. Кто-то раскрыл вас, кто-то разлил повсюду кровь.

– Мадам Марш едва не закричала, и боюсь, я сам пережил несколько минут учащенного сердцебиения.

Доктор Палсгрейв с сожалением ущипнул себя за нос.

– Возможно, это сыграло свою роль в моих последующих действиях. Мы проследили отпечатки ног до другой спальни и нашли там открытое окно и самодельную веревку. Мадам Марш приказала мне избавиться от тела, не проводя с ним никаких процедур, и потребовала, чтобы я помог ей оттереть пол от крови. Коромысло и Мозес были в доме через двадцать минут.

– Но вы восстали.

– Я не мог на это пойти, – напряженно ответил доктор, стискивая на колене кулак. – Потратить впустую оболочку ребенка. Кровь пропала, и мне была нужна селезенка. Мне жаль, что я тогда сказал вам про крыс. Я потребовал доступ к подвалу. Сначала Шелковая Марш отказала. Но потом я сказал, что если она не даст мне десять минут, я больше никогда не открою ее дверь, наше соглашение будет расторгнуто, раз и навсегда, – и тогда она согласилась.

– Продолжайте.

Губы доктора Палсгрейва скривились, пряча нечто горькое, болезненное и утомительное.

– Я достал орган. Мы засунули бедного птенчика в мой экипаж и поехали на север, к месту захоронения, но признаюсь честно, едва мы добрались до Мерсер-стрит, как я испытал ужасный приступ паники. Я потратил лишние десять минут, а мадам Марш утверждала, что они могут обернуться катастрофой. Доказательство лежало у моих ног, а свидетель – один Бог знает, кто, мне никогда не говорили, сколько всего детей у нее работает, – на свободе и, вероятно, насмерть перепуган, бедняжка. Я остановился у мусорного бака перед рестораном.

Он замолчал.

– Я… мистер Уайлд, это всегда будет меня преследовать.

Я ему верил. Сложно смотреть на другого свысока, когда и сам не слишком чист.

– Шелковая Марш узнала о том, что вы сделали, от Мозеса и Коромысла. Она не возражала, что тело осталось так близко от ее логова?

– Нет, а если да, она ни разу об этом не упоминала. На следующее утром Шелковая Марш сообщила мне, что пропавший ребенок нашелся. Она сказала птенчику, что Лиам истек кровью и мирно отошел, и что ребенок поверил ей, слава богу. Она справилась с ситуацией, и все вернулось в нормальное русло, сказала мадам Марш.

– Вы знали об этих смертях все, и письма должны были смутить вас, даже если отвлекали от вас внимание, – отважился я. – Напечатали только одно, от «Длани Господней в Готэме» в «Геральд», и вам удалось сохранить спокойствие. Но потом вы получили другое, зловещее и адресованное лично вам, а ведь за этой историей действительно стояли вы. Оно вас испугало. Вы не знали, что с ним делать, и искали меня. Вы понимали, нельзя уничтожить письмо и сохранить при этом чистую совесть. И тут вы увидели Птичку Дейли.

– Да, – с готовностью ответил он, едва не улыбнувшись. – Я никогда не видел ее при солнечном свете, одно удовольствие.

– Вы упоминали при мадам Марш, что видели ее? – спросил я, медленно и осторожно.

– О да, конечно. Припоминаю, я сказал, что она стала очень хорошо выглядеть, очень здоровой, с тех пор как оставила работу у мадам Марш. Вот и всё, не больше.

Я неосознанно улыбнулся. Вероятно, холодной и отвратительной улыбкой, поскольку доктор Палсгрейв взглянул на меня с недоумением. И я немедля стер ее. Лицо доктора немного посерело, и он потер двумя пальцами жилет, где-то в области сердца. Я сразу понял, о чем он подумал. Единственная несочтенная смерть, мерзость, автором которой он быть не мог. Вскрытое тело, прибитое к дверям, а вокруг роятся безумные кресты. Маркас, умерший не ради науки. Маркас, не имевший отношения к дому Шелковой Марш.

– Я знаю, – прервал я его мысли. – Я не могу рассказать вам подробности, но лично прослежу, чтобы преступник заплатил за все.

– Это как-то связано с письмом, которое я вам дал? Мне не хочется даже задумываться о…

– И не нужно. Ему хорошо у меня. Доктор, у меня остался только один вопрос.

– Да?

– Маленький мальчик, известный под именем Джек-Ловкач, однажды заглянул в ваш экипаж, когда вы увозили тело. Вы помешали ему, когда он уже собирался открыть мешок. Перед логовом Шелковой Марш. Что вы ему сказали?

– Поразительно. Вы просто поразительны, мистер Уайлд, я… да, я припоминаю. Не имя, конечно, я его не знаю. И вы правы, он действительно еще не открыл мешок, только дверцу, хотя нагнал на меня такого страху, что я постарел на десять лет. Он сильно недоедал, я так думаю. Жил дикой, варварской жизнью, как все эти мальчики. Я дал ему монету и сказал попросить у хозяйки, в доме, немного хорошего куриного рагу. У мадам Марш отталкивающая профессия, но она держит отличный стол, не стану отрицать.

Я встал и протянул руку.

– Спасибо за вашу честность, доктор Палсгрейв. Простите за такое резкое замечание, но вам нужно прекратить. Никаких тел из борделя Шелковой Марш. Больше никогда.

Он тоже встал и пожал мне руку.

– Я все равно не смогу. Меня подведет сердце. Мистер Уайлд, постойте… вы действительно не собираетесь ничего со мной делать?

– Действительно.

– Нет, пожалуйста, я должен знать – вы сказали, меня выдала Мерси Андерхилл? Но это невозможно. Клянусь вам, она ничего не знала.

К моим губам подкралась улыбка, и сейчас – намного теплее прежней.

– Ее видели, когда она вчера выходила из вашего экипажа. Один птенчик, у него были причины считать вас подозрительной личностью. Наверное, вы с ней вместе часто навещали больных детей. Но она сказала, что человек, которому принадлежит экипаж, не верит ни в Бога, ни в политику. И я довольно быстро подумал о вас.

– Понимаю. Да, понимаю.

Доктор Палсгрейв колебался, заталкивая поглубже свою гордость.

– Мистер Уайлд, задержитесь хотя бы выпить, раз уж я никогда не смогу отплатить за вашу доброту.

– У меня срочное дело, – ответил я, надевая шляпу.

– Разумеется. Я буду рад вам в любой день. Но как вам удастся разгадать то преступление в Святом Патрике? Только дикарь мог сотворить подобное.

– Я вернусь туда, – ответил я.

– И затем?

– Задам один вопрос.

– Один вопрос? Но что же, по-вашему, будет дальше?

– Тогда я получу настоящего убийцу и призову его к ответу, – сказал я, мрачно приподнял шляпу и вышел из его кабинета.

Судя по виду Святого Патрика, когда я подошел к его углу, беспорядки его не затронули. Все было чисто. Вынужденная, тщательная, яростная чистота – от гранитных ступеней к красному камню и трем деревянным дверям. Я бы не слишком удивился, если бы отец Шихи оттирал дубовые доски на заднем дворе, и не стал бы его за это винить. Переменчивый, приятный ветерок обдувал странно притихшую улицу.

Алтарный мальчик, который протирал скамьи в соборе, направил меня прямо в ризницу. Я постучал в дверь и услышал вежливое приглашение входить. Отец Шихи вроде не был занят. Он стоял, задумчиво наклонив голову, перед религиозной картиной. Картина была старой и изображала мужчину лет шестидесяти, с седыми волосами и добрым лицом, который держал позолоченный посох.

– Мистер Уайлд, – приветствовал меня отец Шихи. – Вы рады тому, как идет расследование?

– Не рад, увы. Над кем вы задумались?

– Святой Николай всегда был мне по душе, а в последнее время мне часто хочется поговорить с ним, раз уж он святой покровитель всех детей.

– Да?

– Именно так.

– Должно быть, это очень непростая работа, – не удержавшись, пробормотал я.

Отец Шихи кивнул, понимая, о чем я.

– Он – правильный выбор, хотя работа будет бесконечной. Видите ли, мистер Уайлд, есть одна история, в которой Святой Николай приходит в голодающий город. Не растет ни травинки, все мертво, как пыль. Город ужасно страдает, и день ото дня все сильнее и сильнее, я боюсь, такие же страдания ждут мою родину в грядущие годы. И вот однажды некий человек сходит от голода и бедности с ума, убивает трех птенчиков и разделывает их. Думая продать мясо, вы понимаете. Но наш Святой Николай, будучи благословленным Богом и святым человеком, видит его замысел. И разоблачает его.

– Это ужасная история.

Священник печально улыбнулся.

– И вам, кажется, слишком знакомая. Но Святой Николай пошел дальше – он воскресил троих детей. И потому я говорю ему, мы будем очень благодарны, если он помолится за нас. Я говорю, раз уж он, со всеми своими чудесами, не здесь, мы стараемся сами, как только можем.

– А что случилось с мясником? – спросил я, когда отец Шихи подошел к столу и жестом предложил мне присаживаться напротив.

Он удивленно провел рукой по своей гладкой макушке.

– Лучший вопрос, мистер Уайлд, который я слышал за последнее время, и очень жаль, что я не знаю ответа. Когда вернется епископ Хьюз, я спрошу у него. Мне пришлось отправить ему письмо о недавней трагедии, и я полагаю, он уже возвращается из Балтимора. Но не могу ли я помочь вам чем-то другим?

– У меня есть только один вопрос, – медленно ответил я. – Тем вечером, когда нашли Маркаса, вы были на собрании. По поводу воспитания нью-йоркских католических птенчиков в католических школах. Иначе говоря, ирландских птенчиков в ирландских школах.

– Да, – ответил он тоном, сухим, как гвозди, и таким же острым.

– И собрание прошло не очень хорошо?

– Интересно, мистер Уайлд, читали ли вы когда-нибудь трактат «Совместим ли папизм с гражданскими свободами»? – спросил он с улыбкой без малейшего намека на юмор. – Если нет, возможно, вы изучали потрясающую книгу, изданную «Харпер Бразерс», под названием «Ужасающие откровения монахинь Отель-Дье»? Ну, тогда, возможно, вы еще не в курсе, что у священников есть обычай насиловать монахинь, а потом хоронить крошечные последствия этих союзов в подвалах монастырей. Естественно, существуют опасения.

Последнее слово он выплюнул с такой силой, что я едва не вздрогнул.

– Я понимаю, вы злитесь на клевету. И у вас есть право.

Я помолчал.

– Но, отец, такие события и вправду когда-нибудь случались?

Он сжал зубы.

– Случались. По всему миру, каждый день, среди индусов, турок, протестантов, англикан и католиков. Но если я отрекусь от своего Бога, мистер Уайлд, я не смогу лучше бороться с такими отвратительными деяниями, поскольку как мне в чем-либо преуспеть, не имея Бога на своей стороне?

Я выпрямился и оперся рукой о край стола.

– После того собрания, когда все расходились. Кто-нибудь из них сделал пожертвование? На приют или на церковь?

Священник поднял брови.

– Один из них, после многих дружеских слов в мой адрес и в адрес епископа.

– Это была одежда или еда, какой-то большой мешок? Было уже поздно, вы говорили с важными людьми. Вы поблагодарили его. Вы обрадовались, что он изменил свои убеждения. Вас разрывали на части, и вы отложили мешок, решив рассортировать его попозже.

– Да, – сказал он. Его доброе лицо дрогнуло, беспомощно и растерянно.

– Этот мешок еще здесь?

Священник побелел, с его лица разом стерли все краски, и прикрыл рот рукой. Будто ответ был ядовит, и он сам мог впитать яд, едва произнесет слова. Я чувствовал это, но не мог позволить себе роскоши ждать.

– Отец, пожалуйста, напишите имя жертвователя. Напишите на бумажке и дайте ее мне. В противном случае это всего лишь мое слово.

Его рука дернулась, но он совладал с собой и потянулся за бумагой и пером; лицо его застыло, как у Святого Николая на картине.

Странно, но пока он запечатывал судьбу человека, а я следил за ним, я не думал, что будет дальше. О том, что я буду делать, что значит эта бумага. Я думал о словах Мерси, сказанных в Вашингтон-Сквер-парк. Что описание – в некотором роде карта. И что она никогда не изучит своих внутренних пределов, не описав их – как землемер с веревкой и астролябией, задумчиво глядящий на реку. Я осознал: не слишком ловко обращаясь со словами, я делаю то же самое при помощи оберточной бумаги. Потом я подумал о ее сожженной книге и о том, как я вчера поступил с Мерси, и испытал такой стыд, равного которому не испытывал за всю жизнь.

Священник протянул мне имя. Оно меня ничуть не удивило, поэтому я просто сложил бумажку, спрятал ее в карман сюртука и сказал:

– Я новичок в этом деле. Но, поверьте, я сделаю все, как надо.

Потом я пожал ему руку и повернулся, чтобы уйти.

– Говорят, в Святом Николае было всего пять футов роста. Он был очень невысоким человеком.

Я взглянул на картину и сказал:

– Я не понимаю.

– Господь пользуется подходящими сосудами, – тихо произнес отец Шихи, глядя на свои руки. – Без обид, и прошу прощения.

– Могу я одолжить ваш пистолет?

Эта фраза показалась мне единственным разумным ответом.

Выходя из собора с его пистолетом в кармане, я задумался, какого же Бога он имел в виду, понимая, что у меня нет определенного. Каждая секунда этого гнусного расследования была выстроена на моей крови, поте, моих мозгах и желании знать. Но если на моей стороне есть какая-то незримая сила, я буду дураком, если отрину ее. И потому я отбросил сомнения с молчаливым «спасибо». Всем и каждому, кто помогал мне без моего ведома, вплоть до Мэдди Сэмпл и ее здоровых аппетитов.

Полчаса спустя я стучался в дверь дома Андерхиллов.

Глава 25

Я искренне рад узнать, что вы все еще беспокоитесь о благе римских католиков. Церковь долгое время считала обращение евреев безнадежным занятием, и даже сейчас мы редко слышим молитвы за них. В отношении как римских католиков, так и евреев, можно вопросить: «Есть ли что-либо слишком трудное для Господа?»

Письмо, написанное в Американское общество протестантов в защиту гражданских и религиозных свобод от посягательств папизма, 1843 год

Никто не ответил. Но дверь была не заперта. И я вошел внутрь, не спеша и стараясь не нервничать по этому поводу.

Едва войдя, я сразу понял – что-то не так.

Прежде всего, я услышал какой-то звук. Хрупкое безмолвие, нечто за пределами слышимости – будто как только я вошел, что-то остановилось.

Я прислушивался, но больше ничего не услышал. И пошел дальше.

В гостиной меня встретили книжные шкафы, зеленый ковер, абажуры и прочие атрибуты счастливого дома. За окном висели блестящие красные помидоры. Они недолго протянут. Близятся холода, кто же об этом не знает.

Однако же, здесь все было неправильно. Все было именно таким, каким я видел комнату в последний раз.

В прямом смысле. Бумаги, над которыми работал преподобный, когда мы с ним разговаривали, лежали на том же месте. Безумно уставший, я размышлял, когда же это было. Пять дней назад? Я не мог вспомнить точно. Рядом с бумагами стояли два стакана хереса. Один мой, один – его. Стаканы и тишина означали, что Анна, их служанка, уже давно не появлялась. Бумаги подтверждали мою правоту. Больно видеть такое, когда речь идет не о постороннем человеке. О человеке, который был к тебе добр, и эту доброту невозможно возместить.

Я вытащил из кармана сюртука пистолет. В нем уже были и пуля, и порох. Где-то вне пределов своей способности описывать чувства я надеялся, что мне не придется стрелять. Но я был очень рад, что прихватил его с собой, из-за запаха. Сейчас я понял, что первым меня приветствовал слабый запах керосина. Очень тревожный, где бы вы с ним не столкнулись. А для меня – особенно.

Я прошел в кабинет преподобного Андерхилла и там получил ответ.

Он привязал к люстре веревку со скользящей петлей. Светильник висел рядом с его столом, а под ним лежал простой плетеный коврик с грудой одежды. Блеклые краски, лишь на мгновение коснувшиеся ткани, нежно-голубые и желтые, напоминающие о птичьих яйцах, цвета, узнать которые по-настоящему можно только на улице, под солнцем. Платья, сорочки, чулки, шали, и вся куча тушится в керосине.

Конечно, все эти вещи принадлежали Мерси, и, конечно, я знал каждую из них.

Это зрелище жутко покоробило меня. Я не предполагал, что первым мне придется задать вопрос: «Что вы сделали со своей дочерью?»

На столе горела свеча, за ним сидел преподобный, уставившись на созданную им сцену.

– Я так и думал, что вы зайдете, Тимоти, – прошептал он.

Мне бы хотелось сказать, что я никогда прежде не видел такого лица. Такого больного, такого саднящего и беспомощного. Преподобный сидел в одной рубашке и смотрел измученными глазами на свечу, но он был отвратительно раскрыт. Его мысли, выражение лица. Смотреть на него в таком виде было столь же неправильно, как смотреть на блестящие внутренности его единственной жертвы, висящей на двери Святого Патрика. Сейчас он выглядел в два раза хуже, чем при нашей последней встрече. Узкое лицо сморщилось, руки исхудали, и я проклял себя: мне следовало раньше понять, на что он начинает походить. Однажды мне уже доводилось смотреть в такое лицо. Лицо Элайзы Рафферти.

– Где Мерси? – спросил я, держа пистолет сбоку. – Зачем вы собираетесь сжечь ее вещи?

– Мерси больше нет, – ответил он, голос дребезжал, вырываясь из пустой оболочки. – Боюсь, это все, что осталось от Мерси.

Я замер. Пистолет в руке отяжелел.

– Преподобный, что значит «ее больше нет»? Вы ее обидели?

– Зачем? – пробормотал он, на мгновение подняв взгляд. – Зачем мне обижать мою малышку? Ее сильно лихорадило, она вся горела. Я сделал все, что мог, но теперь слишком поздно.

Если вы никогда не стояли на палубе парома в ненастном ноябре, я не смогу описать захлестнувшую меня тошноту.

«Ты оставил ее там. Ты жестокий трус. Оставил ее стоять посреди комнаты, одетую в зеленое платье, и звать тебя».

– Прошлой ночью она не была больна, – в отчаянии произнес я.

– Такое происходит слишком быстро. Все происходит слишком быстро, Тимоти. Она сгорела, и я собирался сжечь ее, видите, но не согласитесь ли вы сейчас похоронить ее? Похоронить нас? Вы согласитесь? Я скажу вам, где она, но сначала нам нужно поговорить. Мне кажется, вы еще не все поняли.

Я, наконец, заметил, что лежит на столе рядом со свечой. Небольшой дневник. На страницах, которые я видел, оставили записи по меньшей мере шесть разных людей, в большинстве – малообразованных, а еще там был симпатичный набросок маленького ушастого песика. Дневник Маркаса. Если бы сейчас мне могло стать хуже, так бы и случилось.

– О чем мы должны поговорить, прежде чем вы скажете мне, где Мерси?

– Я не хотел это делать, но меня никто не слушал, – отрешенно продолжал Андерхилл. – Даже вы, Тимоти, даже когда я предупредил вас во всех подробностях. И никто сначала не хотел публиковать мои письма, а потом их дискредитировала полиция… я не хотел это делать, вы должны понять.

Конечно, все письма написал один и тот же человек. «Длань Господня в Готэме», который поначалу плохо притворялся глупым эмигрантом. Но у меня осталось только последнее – честная до грубости картина разрушенного сознания. Я достал из кармана безумную тираду, которую преподобный написал своему другу Питеру Палсгрейву. Нам нужно заканчивать разговор. Я положил непристойную записку на стол, и ее фразы слабоумно подмигнули мне.

– Я понял, что она от вас, когда как следует рассмотрел ее, – сказал я. – Просто скажите мне, где найти Мерси.

Тишина.

– Вы написали: «Такой маленький, что не мерзость вовсе». Айдан Рафферти. Так оно и было, и намного хуже, но стоило подумать, как сильно вас потрясла его смерть… а потом все остальное. Доктор Палсгрейв – ваш ближайший друг. «Исправь сломанное». То, чем он занимается, возвращает умирающих птенчиков назад, хотя вы не знали… Господи, это вымолвить невозможно. Вы хотели, чтобы он остановил вас, пока вы не совершили убийство. Такое же, какими вы считали все прочие, но на этот раз – на людной улице. Чтобы преступление наконец-то увидел весь свет. И обвинил отца Шихи, и никого иного.

Преподобный опустил лицо в ладони, будто молясь.

– Это могли быть только вы. Из Писания, верно? «Я – сломанная челюсть».

– Ослиная челюсть. Жестокое, мрачное, примитивное оружие. Вполне подходящее при таких обстоятельствах, и оно пришло мне на ум.

– Подходящее? – забывшись, воскликнул я, взмахнув пистолетом. – Подходящее? Почему? Чем этот ребенок заслужил…

– Мы заражены, – выдавил он, встал, закрыл дневник и поднял свечу. – Тимоти, вы просто еще не прожили достаточно, чтобы узнать последствия заражения паразитами… но, возможно, узнаете о них сегодня, ведь Мерси могла подхватить лихорадку только в одном из их ямищ. Когда подобная зараза погубила Оливию, я подумал, что это, наверное, часть Божьего плана, предназначенного мне. Заставить меня страдать, чтобы научить жертвовать с большей охотой. Ранить меня, чтобы я лучше понимал боль. Я предполагал, что меня испытывают и сочтут достойным, только если я сохраню убеждения, сохраню чистоту. Но как можно сохранить чистоту в навозной куче, Тимоти Уайлд?

Дневник мертвого птенчика с жалким шелестом приземлился в холодном камине. Я смотрел на преподобного. В этом был смысл. Все сходилось. Эгоцентризм, ревностность, праведность, атмосфера, которая заставляла Мерси думать только об одном – «Лондон, Лондон, Лондон», огонь в ее глазах, когда она прошлой ночью говорила в той несчастной спальне о задуманном бегстве. Все это время Мерси смотрела на человека, который неуклонно катился под гору. Человека, который не давал Айдану Рафферти сливок, пока его мать не отречется от папы.

Я вспомнил, как он кричал на Мерси в тот день, когда я случайно увидел их, обрамленных окном гостиной, каким красным от унижения было ее лицо, и чуть не откусил кончик языка, когда с опозданием понял, о чем они на самом деле говорили.

– О, прошу вас, мое мнение не должно вас удивить, – иронически заметил преподобный. – Сначала они наводняют город, наш город, как саранча, и повсюду хулят Бога. Потом Господь посылает им вслед напасти, несмотря на их переселение, – и что делают Оливия и Мерси? Они ухаживают за страждущими. Они умирают рядом с ними, с этими крысами в человеческом обличье. И вы видели, чем они нам платят. Посмотрите на Элайзу Рафферти. Посмотрите на нее. Она все-таки поняла, что ее младенец будет среди проклятых. И тогда, как истинная язычница, она убила его с тем же почтением, что и бездомную собаку.

– Вы решили, что внезапное известие о двадцати разрезанных телах может послужить способом очистить город от ирландцев, – подсказал я, мучительно пытаясь приблизить нас к цели. – Вам сказала Мерси. Она сообщила вам о телах, которые нашли «медные звезды», и тогда вы написали эти письма, чтобы опорочить ирландцев. Вы послали их в газеты. И послали одно мне – Господи – предупредить меня о том, что будет дальше. Я думал, оно для Вала, но оно предназначалось мне.

– Я подумал, если вас предупредить, вы лучше подготовитесь; может, приглядите одним глазом за моей дочерью. Я на это надеялся. Где-то бродит чудовище, вырезающее кресты на детях-шлюхах, и я боялся за ее безопасность, раз уж она ежедневно сталкивается со всей этой грязью. Было совершенно ясно, что происходит. Я только огласил проблему, сказал Нью-Йорку то, что ему нужно знать. Какое значение имеют детали? Тимоти, вам удалось отыскать какие-то следы преступника? Не могу утверждать, что питал на это надежды, слишком уж хитра их порода. Но я знал, от моих писем будет какая-то польза, очищение, едва тайна станет известна общественности.

– И тогда вы попытались рассказать всем. Вы решили, что начнется бунт. Что нативисты вышвырнут ирландцев из города. Мерси знала все, что знал я, – значит, и вам оно было известно. Где Мерси сейчас?

Барабанная дробь не бывает такой мерной, восход не бывает таким предсказуемым. «Где Мерси?» Я мечтал разоблачить убийцу птенчика, думая, как праведно буду себя чувствовать, когда поймаю ублюдка. Но вместо этого я ощущал равнодушие. Я бы возразил против столь прохладного вознаграждения, если бы не заслужил его минувшей ночью, всё до капли.

– Я был так разочарован, когда вы пресекли публикацию, – рассеянно сказал Андерхилл. – Я знал, мне нужно предпринять нечто более радикальное. Но я никогда не хотел, – добавил он, внезапно показавшись мне тонким, как пергамент, и испуганным. – Как я и писал Питеру, я…

– Вы не подписали свое письмо. Он не подозревал, кто его автор.

– Да? Я тогда не мог сосредоточиться; я знал, что мне предстоит, и не мог ясно мыслить. Я знал, само действие будет отвратительным. Но я получил указание от Господа. Ясный знак, и я подчинился ему, и не могу за это извиняться.

Несколько секунд я напряженно думал. Ясный знак? А потом мой желудок подскочил, как перепуганный кот. Я понял, о чем он говорил.

Мерси, живая, пусть лишь в моих воспоминаниях, шептала мне на ухо… «И теперь мне никогда больше не найти укромного места для денег, и никогда не написать фразы без присмотра, и… на самом деле, мне не хочется вспоминать о суждениях отца». С того момента, когда я нарисовал свою картину на оберточной бумаге, я предполагал, что она подозревала своего отца. Когда ее отец явился посреди ночи домой, она примчалась в собор с распущенными волосами, испугавшись, что он убийца. Разум Томаса Андерхилла треснул так явно, что он вполне мог явиться домой в окровавленной одежде.

Только сейчас до меня дошло: именно Мерси невольно ускорила убийство.

– Сначала они убивают мою жену, – бормотал преподобный. – Она была прекрасна. Вы вряд ли хорошо ее помните, это невозможно, но я помню. А потом они заражают разум и дух моей единственной дочери до такой степени, что она становится своего рода порнографом.

Последнее слово он выдохнул очень осторожно, будто опасаясь, что может им подавиться.

– Сейчас она не лучше шлюхи… Как Мерси могла бы написать такую грязь, будучи нетронута мужчинами? Все, с чем они сталкиваются, обращается в грязь, как вы этого не видите? Даже моя дочь. Я взял деньги, заработанные ее грехами, и вышвырнул их на улицу. Они исчезли за несколько секунд, разумеется. Подобраны бродягами, другими шлюхами и прочим человеческим отребьем. И тогда я понял, что следует сделать. Человек не должен уклоняться от задачи, возложенной на него Господом. Да и какое благо можно сотворить для народа, который склоняет к проституции собственных детей?

Глаза жгло, и я прикрыл веки. Я видел, как монеты Мерси разлетаются по улице – те, которые она заработала, в которых нуждалась. Видел свои деньги, которые расплавились в июле. Я не жадный; полагаю, Мерси тоже никогда не была жадной. Мы не биржевики, не землевладельцы, не партийные чиновники. Но Нью-Йорк не знает жалости. И потому нам всем требуется страховочный канат.

«Не знаю, осознаете ли вы, что вы натворили, но пожалуйста, ради всего святого скажите, зачем вы это сделали?»

– Я могу грубо набросать картинку, – сказал я. – Вы разоблачаете Мерси и забираете у нее все. Идете в портовый публичный дом. Берете пьяного мальчика и даете ему столько лауданума, что он не беспокоится, куда его ведут.

– Да, – воскликнул он. – И даже в тот мрачный час, Тимоти, я выискивал знаки и знамения. Если бы кто-то остановил меня… я счел бы это знаком. Разве вы не видите? Никого не волновало, куда он идет. Ни его хозяева, ни одна душа не собиралась ему помочь. Мне нужно было предупредить город, оповестить об их вреде, пока они не заразили кого-то еще. Они забрали мое прекрасное дитя и научили ее…

– Вы засунули его в мешок под… одежду, полагаю, – неумолимо продолжал я, – одежда легче, и взяли с собой краску и гвозди. После собрания отца Шихи вы просто скользнули в какой-то укромный угол, их там немало. Преподобный, я не могу такое вообразить. Вам здорово не повезло, что Маркас еще не умер.

– Да, слишком много крови для мертвого мальчика, – вздохнул он, проведя рукой по глазам. – Очень много крови.

– Он очнулся? – резко спросил я.

– Я не знаю.

– Вы знаете, – зарычал я. – Отвечайте.

– Не думаю. Он был очень худенький; и потом, само дело шло довольно быстро. Я с трудом припоминаю, что происходило до того, как я вышел из переднего входа, но возможно…

Я вышел из себя.

– Вы помните. – Я подошел вплотную и приставил к его лбу пистолет. – Скажите мне.

Даже человек, который желает умереть, вздрагивает, когда чувствует кожей холодный металл оружия. Преподобный Андерхилл вздрогнул.

– Он ничего не говорил, – ответил безумец каким-то жидким, колеблющимся голосом. – Значит, он ничего не чувствовал. Там было всего лишь… только очень много крови.

– Как вы могли сжечь книгу Мерси? – спросил я.

Приставив к его голове пистолет отца Шихи, я чувствовал себя злодеем, не лучше тех мужчин, которые засунули репу в рот Джулиусу. Но сейчас я понимал то, что Вал, похоже, выучил давным-давно. Когда нужно остановить нечто ужасное, приходится совершать не самые желанные поступки.

– Я сжег книгу Мерси ради Мерси, – удивленно ответил он. – Откуда вы об этом узнали? Она отказывалась обсуждать это со мной, после. Такая разнузданность – бесстыдная эротика, восторженная и совершенно непотребная, просто дикая. Подобная книга могла причинить огромный вред ее репутации. Однажды она стала бы матерью, она должна была ею стать, и как ей смотреть в глаза своим детям, будучи автором распутного мусора?

Если я и был в чем-то уверен, при всей своей слепоте относительно Мерси, то лишь в одном – она не способна писать мусор. В конце концов, я читал «Свет и тени улиц Нью-Йорка». Многие рассказы, не один раз. Одна только мысль о погибшей книге, которую она могла продать, как делали это Френсис Бёрни, Харриет Ли[27] и десятки других, сжимала горло медвежьим капканом.

– Мерси, – пробормотал преподобный. – Я бы все отдал, чтобы спасти Мерси. Она была кусочком Оливии. А сейчас единственный способ вновь увидеть ее – умереть от собственной руки. Годное покаяние, ибо часть ответственности лежит на мне – мне не следовало давать ей столько свободы. Это моя вина. Я молил ее покаяться перед концом в своем недомыслии, я молил и Оливию, все время, пока она содействовала богохульству, но они обе отказались. А я не могу встретиться с вечностью без них. Мерси стоила мне души.

Сейчас Томас Андерхилл казался ребенком. Потерянный, не замечающий своих бумаг, не чувствующий под ногами своего ковра.

– Где она? – настаивал я.

– Но вы же пришли, чтобы похоронить нас, правда?

Я попытался сменить тактику.

– Что сказал вам мой брат, – спросил я, – на следующий день после того, как мы познакомились? Когда он оправился от наркотиков и пришел поговорить с вами наедине, а потом вы угощали нас чаем. Что он вам сказал?

– Возможно, мне не удастся…

– Мне очень нужно знать, – взмолился я.

Рассеянный взгляд преподобного скользнул к стене.

– Он спросил меня, думаю ли я, что Бог простит любой поступок, каким бы мерзким он ни был. Вы, естественно, знаете, почему. И конечно, я сказал да.

Я закрыл глаза и благословил весь мир за одну крошечную милость.

– А потом, – продолжил Томас Андерхилл, – он спросил, способен ли на такое человек.

– И что вы ему ответили? – прошептал я.

– Я сказал ему не оставлять попыток и узнать самому.

– Спасибо вам, – произнес я с таким чувством, с каким еще ни разу не говорил. – Господи, спасибо. Где Мерси?

– Она умерла.

Я заставил его вернуться в кресло, пистолетом. Очистив письменный стол, отрезал перочинным ножом два куска веревки от свисающего конца петли. Оставил мрачный круг нетронутым, для размышлений, и привязал руки преподобного к подлокотникам стула.

– Я здесь, чтобы арестовать вас, – сказал я. – Вы отвели ее к доктору? В больницу, в церковь? Скажите, где она сейчас, и я похороню ее. Потяните еще – и я отволоку вас в Гробницы, а потом подумаю над вашей просьбой пару месяцев.

Я никогда не был знатоком по части лжи, но в этот раз вложил в нее все сердце.

– Она наверху, в ледяной ванне, – сразу воскликнул он. – Я пытался, пытался. Она уже ускользала от меня, когда…

Не знаю, чем закончилась фраза, к этому времени я уже был на середине лестницы.

Я мчался по ступенькам, а взгляд выхватывал ослепительный простор знакомых деталей. Десятки бесполезных фактов о лестнице Андерхиллов. В моей новой профессии весьма уважают чистые факты, но не учитывают историю. Факты – просто знаки, пустые надгробья. Я узнал об этом, когда стал «медной звездой», и не от Птички Дейли. Меня научила Мерси, сидевшая в Вашингтон-Сквер-парк после того, как зубами и ногтями сражалась за члена презираемой расы, как поступала и ее мать. Слова могут быть картографией, сказала Мерси, и вот что она имела в виду:

Чуть выше восьмой ступени лестницы Андерхиллов на бледно-коричневых обоях есть царапина примерно в два с половиной дюйма. Но все это не важно. Важно, что я сидел там в шестнадцать лет, молчаливый и несчастный даже после сытного ужина, потому что мой брат не появлялся дома уже два дня. Я предполагал, как обычно, что он мертв. Я предполагал, как обычно, что он где-то сгорел. И я остался один. И потому я достал свой перочинный нож и воткнул его в стену. А следующее, что я помню, – Мерси Андерхилл, которая устроилась на нижней ступеньке и заявила – она должна читать отцу вслух стихи Уильяма Каллена Брайанта. Отцу, который сидел за закрытой дверью в своем кабинете, в двадцати ярдах отсюда. А вовсе не на восьмой ступеньке этой лестницы.

Факты сами по себе не важны.

Важны люди. Их истории и их доброта.

Единственное, что важно, если прислушаться к Мерси, – истории, которые идут своим чередом, и теперь я лучше понимал ее.

Вот как выглядели факты.

Наверху лестницы, справа, была спальня Мерси. Я вошел в нее. Комната была выдержана в ярком и чистом голубом. Но этот цвет никогда не касался книжных полок, сотен названий, стянутых нитками и клеем, до самого пола. Книг, чьи корешки не вынесли безумной любви, книг, чьи обложки регулярно протирали от пыли, книг, купленных дважды, потому что первый экземпляр разлетелся на чернильные хлопья. Шкаф открыт. Пустой, вся одежда внизу и не в том состоянии, чтобы о ней вспоминать.

Еще недавно Мерси лежала в ледяной ванне. Этот факт я никогда не смогу стереть из памяти. Но она каким-то образом выбралась из мешанины грубо нарубленных кусков льда. Она лежала на дощатом полу. Несмотря на то, что ее лодыжки стягивала та же веревка, которую я видел внизу. Несмотря на то, что она была завернута в халат: руки прятались в глубине рукавов, а длинные манжеты связали сзади, как у смирительной рубашки.

Губы Мерси посинели, нижняя была чуть прикушена. Ее лицо казалось вырезанным из камня. Напрашивалось сказать, что даже ее глаза поблекли. Но это неправда. Просто синее рядом с мутно-красным выглядит совсем не так, как рядом с белым. От усилий белки глаз Мерси налились кровью, и сейчас вряд ли кто-нибудь узнал бы ее глаза. Кто-нибудь другой.

Но это факты.

А вот как шла история.

Мерси Андерхилл еще дышала. Я видел, как она дышит, пока метался по комнате. Я видел, даже когда повернулся к ней спиной, перебирая способы обсушить ее. Согреть. Почти так же дышит упавший ребенок, когда он здорово ударился и внутренне трепещет, прислушивается к своей боли. Слабые вдохи, не сильнее легкого ветерка.

Я срезал с нее веревку и ледяную ткань. Сначала я укутал ее своим сюртуком, потом – всеми тряпками, которые смог отыскать в гардеробе Томаса Андерхилла. Но самое главное – согреть ее, это важнее доктора, и потому я отнес Мерси вниз, на кухню, и устроил ее в мягком гнезде перед железной плитой.

Если хоть раз в истории Северной Америки кому-то удалось быстрее разжечь огонь, я о таком не слышал.

Как ни странно, но к тому времени, когда мне удалось согреть дыханием пальцы Мерси и они приобрели цвет клавиш ее пианино, а не синих обоев, я до некоторой степени простил преподобного Андерхилла. Только за эту часть, правда. Не за мертвого птенчика и не за письма. Но я знал, что он любил Мерси. Он любил Мерси как человек, у которого не осталось другой семьи.

И тогда я подумал, какая же это мрачная адская пропасть – причинить боль самому любимому человеку, потому что тебя подвел рассудок. Я не хотел засовывать Элайзу Рафферти в сырую клетку с крысами, которые и так ее преследовали. У нее не было оправданий, а у меня – выбора. И все же…

Я сам совершал безумные поступки. Глупые. Никогда – настолько безумные или такие глупые, но нельзя сказать, что я мало старался.

Когда Мерси начала приходить в себя, она огляделась, будто из всего вокруг узнала только меня. Я сидел спиной к стене, держа Мерси, как в колыбели, и ждал. Когда она очнулась – взгляд перебегал туда-сюда, губы чуть порозовели, – я крепче обнял ее. Это завораживало.

– Ты не болела, да? – тихо спросил я.

Губы Мерси сложились в «да».

– Тебе сейчас холодно?

Она закрыла глаза, качнула темной головой. Ее висок легонько ударился мне в плечо. Через несколько секунд она выдавила:

– Он сошел с ума. Он думал, я заболела. А я не болела. Тимоти, я не болела. Меня не лихорадило из-за… Я не болела.

– Я знаю, – прошептал я ей на ухо. – Любимая, прости. Мне очень, очень жаль.

Возможно, я был неправ, когда позволил ей заплакать, не пытаясь уговорить ее успокоиться. Но я не считаю женщин слишком слабыми и не считаю, что людям так уже требуется сдерживаться. И я, предложив теплую опору, в которую можно плакать, больше не вмешивался. Она согревалась. Наверное, ничего лучшего сейчас и не требуется. С медицинской точки зрения. Но Мерси очень умна, и я не удивился продолжению.

– С моим отцом все в порядке? – наконец спросила она.

– Честно говоря, думаю, нет.

– Тим, это я сказала ему о спрятанных телах. Это была моя идея, я думала, вдруг он слышал что-то полезное. Это моя…

– Не произноси этого, – яростно сказал я. – Не смей передо мною извиняться. Это вина многих людей, но никак не твоя.

Через час молчания и, временами, озноба она заснула. Наконец согрелась, положив голову мне на плечо, а ноги в трех парах штанов – мне на колени. Очень, очень красивая. И ни потрескавшиеся губы, ни волдыри на руках не мешали ее красоте.

Когда я вернулся в кабинет, проверить, как преподобный, ни один из новых фактов не удивил меня.

Я никогда не говорил Мерси, как слабо я завязал узлы. Как старался, чтобы Томас Андерхилл мог легко освободиться.

В конце концов, я сделал это ради Мерси. А значит, не стоит упоминать об этом при ней. О том, что я предпочел чуточку быстрее послать преподобного в ад, если ад вообще существует, а не вынуждать Мерси навещать отца в Гробницах.

Томас Андерхилл повесился самым жестоким образом. Позвоночник сломан, лицо опухло и посинело, шея вытянулась по меньшей мере на дюйм, хоть я никогда и не изучал анатомию.

Люди, которые режут птенчиков из безумной ненависти и горьких воспоминаний, заслуживают худшего, чем собственная петля вокруг шеи. Их нужно отправлять в тюрьму. В компанию крыс, с которыми они очень любят сравнивать людей. Думаю, когда такой человек вдоволь пообщается с крысами, он вскоре перестанет ставить их в один ряд с ирландцами, черными, ворами и, возможно, даже шлюхами. И мне кажется, такой человек заслуживает каждую минуту общения с крысами. Но я не хочу этим заниматься.

Я хорошенько укутал Мерси, поскольку плита уже остывала, и оставил ее. Отнес тело преподобного в садовый сарайчик и положил там, вместе с лопатами и граблями. Я не хотел, чтобы Мерси нашла его, поэтому забрал ключи с собой.

Глубоко дыша, стараясь успокоиться, я посмотрел на мирные надгробия церковного кладбища. Все вокруг заливал янтарный свет. Солнце еще не село, но я ощущал его усилия. Быстрый, почти осенний закат. Долгое августовское солнце приносило по большей части плохие вести, но это солнце было добрее. Я нуждался в его доброте. Я до смерти устал.

Заперев дверь сарая, я пошел искать, чье время смогу приобрести. Через сорок секунд я нашел девочку с небольшой заячьей губой, торговавшей горячей кукурузой. Я заплатил ей партийными деньгами и отправил за доктором Питером Палсгрейвом, которому Мерси явно доверяла, наказав привести его в дом Андерхиллов.

А потом отправился поговорить с самым хладнокровным убийцей, которого только мог себе представить. Преподобный, в конце концов, был безумен, а у моей новой дичи нет оправданий.

Глава 26

И пусть никто не забудет, что папизм нынче тот же, каким он был в Средние века. Мир изменился, но папистское вероучение, чувства, жадность и амбиции остались прежними.

Американское общество протестантов в защиту гражданских и религиозных свобод от посягательств папизма, 1843 год

Шелковой Марш не было дома – тем хуже, и я отправился в театр в Ниблос-Гарден, на углу Принс и Бродвея – заведение, для которого Хопстилл в основном и мастерил свои фейерверки, хотя сомневаюсь, что он видел хоть одно представление.

К тому времени, когда я туда добрался, воздух уже лишился своей желтизны. В небе, над пышной растительностью и не менее пышными толпами, заполонившими отделанный бронзой ресторан, расцвела чистая глубокая синева. Стряхивая с себя торговцев засахаренными яблоками и слишком уж выдающиеся ветви, я шел в театр. Этим вечером здесь должен был выступать певец, перерыв в бесконечной череде акробатов. Я сунул монетку мальчишке в бумажной шляпе, который продавал арахис, и спросил, где сегодня сидит Шелковая Марш. Он с готовностью ответил. Блеснув своей звездой в качестве билета, я поднялся по ступенькам.

Шелковая Марш сидела в богато украшенной ложе. И главное украшение – она сама, разумеется. Хрупкая, как тесаный камень, и примерно такая же ломкая, как алмаз. Спокойная, холодная, безупречно выглядит. И я мог рассчитывать только на одно, на единственное оружие, которым располагал: я видел ее насквозь.

– Джентльмены, – сказал я паре светских хлыщей, сидящих в ложе; тщательно смазанные усы, искусно пошитые рукава, симпатичные, как картинки, и такие же плоские. – Вам пора попрощаться.

– Мистер Уайлд, – сладко протянула Шелковая Марш, во взгляде полыхнуло раздражение, – вы, разумеется, можете присоединиться к нашей маленькой компании, но я совершенно не представляю, почему мои друзья должны уйти.

– Нет? А я могу представить целых две. Во-первых, мне крайне необходимо допросить их в Гробницах по поводу нью-йоркских публичных домов. Думаю, это займет несколько часов. Разумеется, если они не исчезнут с такой скоростью, что я даже не успею заметить, были ли они здесь. А во-вторых, они могу развлекаться в вашем заведении с детьми, но спорю, что даже если им по вкусу птенчики-мэб, они не захотят поболтать о мертвых.

Через пять секунд от них осталось одно воспоминание. Я говорил дружелюбным, взвешенным тоном. Отлично подходящим к мрачному смыслу слов. Мне нужно было выбить ее из равновесия, разозлить и заставить совершить единственную ошибку.

Шелковая Марш даже не шевельнулась, когда я присел в одно из опустевших бархатных кресел. Даже не моргнула. Но не это нервировало меня. И не это кольнуло отвращением. Она даже не взглянула вслед своим спутникам. Как будто, скрывшись из вида, они вообще исчезли: маленькие и безжизненные, как шахматные фигурки. И такие же заменимые.

– Я уже поняла, мистер Уайлд, что вы грубиян, но сейчас, похоже, вы и вовсе забыли, как следует вести себя с людьми.

Она наклонился к ведерку со льдом, из которого торчала бутылка шампанского, и налила нам два бокала. На ней было красное атласное платье из муарового шелка, от чего ее глаза казались еще синее, а льняные волосы были убраны под черную бархатную ленту. Роскошно и со вкусом.

– Скажите, – произнесла она, откинувшись назад; свет искрился на ее бокале с шампанским, как на разбитых призмах, – вы пришли сообщить мне, что же случилось с бедняжкой Лиамом? Вы поймали злодея? Я была бы очень рада узнать, что вы не зря столь наглядно упомянули о мертвых птенчиках.

– Несомненно. Не хотите ли поведать мне, скольких птенчиков вы преднамеренно успокоили, прежде чем продать для аутопсии Питеру Палсгрейву?

У большинства людей потрясение похоже на страх. У Шелковой Марш оно напоминало наслаждение. Рот приоткрылся, голова откинулась назад, бледные ресницы вздрогнули. Интересно, подумал я, уж не совершенствовалась ли она в этом. Такое искусство нелегко освоить.

– Это ложь, – выдохнула она.

– Нет, это вопрос. Я просто хочу знать, сколько их было. У меня нет ни клочка доказательств, так что все мои карты на столе. Я ничего не смогу доказать. Пустышка. Скажите мне.

«Скажи мне. Ты говорила, что росла птенчиком-мэб, ты выдала это невольно, и после сожалела о своем признании. Так скажи мне. Я честен, ты несравненная лгунья, так давай разыграем свои сильные стороны, пока один не выиграет».

– Должно быть, вы хотите сказать, что обвиняете в этом доктора Палсгрейва, – сказала она, вновь испуганно вздрогнув и меняя тему. – Нет, я не поверю в такую гнусность. Он очень хороший человек, филантроп по натуре, человек, который не удовлетворится, пока не вернет свой долг человечеству.

– А еще он признался, что платил вам пятьдесят долларов за тело. Я могу закопать доктора, у меня достаточно доказательств, но я хочу знать, сколько проданных вами детей умерло естественной смертью. Вы усыпляли их, верно, чем-то травили. Десятки ядов невозможно заметить, даже доктору Палсгрейву, и, в любом случае, тела давно разложились. Все доказательства сгнили. Так что ответ вам не повредит.

Выгнувшись вперед, будто приставляя нож к моему горлу, Шелковая Марш поднесла свой бокал к губам, коснулась им нижней губы, вкрадчиво и кокетливо.

– Если вы ничего не знаете, – сказала она, – не представляю, зачем мне вам рассказывать.

– Я знаю, насколько вы умны. Разве это вас не удовлетворит?

– Мистер Уайлд, но к чему мне хотеть убивать своих работников?

– Я не сказал, что вы хотели. Я только сказал, что вы сделали.

– Это так утомительно, – вздохнула она. – Даже если предположить, что я позволила хорошему доктору распорядиться телами умерших от болезней… а я этого не отрицаю, мистер Уайлд, он очень их хотел, – нежно добавила она, будто змеиный язык лизнул мою кожу. – Он хотел все тела, до которых мог дотянуться, и разве я в том положении, чтобы отказывать? Я мадам в борделе, а он – известный доктор, к которому я обращаюсь за медицинской помощью. Он настаивал на моем сотрудничестве, и разве я могла отказать, когда он властен над моими домочадцами? Он едва ли не шантажировал меня.

Я критически посмотрел на нее. Это не оправдание.

Немного помолчав, Шелковая Марш заключила:

– Мне нравится, что вы ничего не знаете, мистер Уайлд. И пусть таким все и останется.

– Вы точно убили двоих. Значит, кое-что я все же знаю.

Она мило улыбнулась.

– И кого же из своих любимых братиков и сестричек я убила, мистер Уайлд?

– Во-первых, Лиама. У него была пневмония, но он уже выздоравливал. Не знаю, то ли вам срочно понадобились деньги, то ли это ваш обычный распорядок, но вы постарались, чтобы ему стало хуже.

Судя по виду Шелковой Марш, разговор ей наскучил. Она наблюдала за пузырьками в своем бокале. Неожиданно я понял, чем она так очаровала Вала. Вероятно, она оказалась единственным человеком, которого Вал не смог разгадать.

– Скоро начнется музыкальная программа. Доброй ночи, мистер Уайлд, хотя…

– Другой, которого вы убили, и жестоко, был известен под именем Джек-Ловкач.

Ее глаза вспыхнули.

Мне этого было достаточно. Такой взгляд ничуть не хуже исповеди.

Откуда ей знать имя, если она не избавилась от Джека в ту же ночь, когда они встретились, когда Джек засунул голову в экипаж доктора, а потом вошел в дом за тарелкой куриного рагу? Можно только догадываться, пыталась ли она сначала нанять его. Но он мертв, и от ее руки. Она не могла отпустить его живым, когда поняла, что он может связать ее с экипажем доктора Палсгрейва и темным немым свертком на его полу.

И потому я перестал играть по своим правилам.

– Вам пришлось похоронить его без Палсгрейва, – размышлял я. – Он бы определенно заподозрил неладное, когда такой здоровый мальчишка-газетчик вдруг заболевает в вашем заведении. Уверен, вы успокаивали только хронически больных, чтобы доктор ничего не заподозрил, и уверен, вы были невероятно осторожны. А вот с Джеком пришлось решать быстро, раз уж он заглянул в экипаж Палсгрейва и видел человека в черном капюшоне у ваших дверей. Где вы его зарыли? Неудивительно, что вы смогли спрятать тело – вы достаточно хитры, а «медных звезд» тогда еще не было.

– У вас нет доказательств, – прошептала она. – И я ничего не сказала.

– Я уже говорил вам, мадам Марш, что мое милосердие исчерпано. Это означает, что мне не требуется ни кусочка того, что вы зовете доказательствами. Я могу завтра же запереть вас с любым обвинением. Потому что вы – шлюха, а я – «медная звезда».

– И эти слова должны убедить меня, что лучшая политика – признание? – воскликнула она. – Тот факт, что вы готовы заживо похоронить меня в подземелье, которое зовете Гробницами?

– Я бы не желал лучшего. Но если вы скажете мне, сколько, – ответил я, наклоняясь к ней, – я не стану.

Взятки как таковые вызывали у меня отвращение. Но я безумно хотел понять. Так, как никогда ничего не хотел. Я хотел Мерси, но это вырезано на моих костях. Каждый хочет денег и удобств, но это слишком расплывчатые понятия для сравнения. Я хотел, чтобы Валентайн жил лучшей жизнью, чем сейчас, и это желание было той частью меня, которую нельзя трогать. Но сейчас… я жаждал фактов, будто они – чистая вода. Прозрачных, холодных, лишенных истории фактов.

Шелковая Марш поставила свой бокал с шампанским. Оживленная кукла исчезла, сменившись существом, немного напоминающим… ну да, биржевого брокера. Оценивает шансы, подбирает схемы и загадывает далеко вперед. Это было ловко.

– Я убила семерых, и да, все они были хронически больны. Каждый раз медицинские процедуры обходились мне в целое состояние. Кровопускания, потогонные ванны, припарки, настойки, а маленькие паразиты никак не могли умереть. Остальные умерли сами, неожиданно. Часть денег всегда шла на хорошую еду для других, вы должны знать. И с чего мне заботиться об их смерти, если я сделала их жизнь настолько легче своей? Хотела бы я увидеть свежую рыбу, когда занималась тем же в их возрасте.

Не зная, правда ли хоть какой-то кусочек ее истории или просто игра, я промолчал. Правда, я подозревал, что тут Шелковая Марш честна. Как еще она могла выучиться такому существованию?

– Спасибо, – сказал я. – Мое любопытство отбилось от рук.

– Я с вами согласна. Хотя никогда не пойму, почему вы так жаждали услышать это число.

– На самом деле, вы поймете, буквально через минуту. Значит, семь. Триста пятьдесят долларов, верно?

– И что?

– Я хочу каждый цент этих кровавых денег. Наличными.

Буду откровенен: все, что я сказал ей с самого начала – что моих карт не хватит даже на пару, – было чистой правдой, как перед Богом. У меня не было ни единой улики, буквально ничего. Я даже не мог доказать, что те дети при жизни хоть раз ступали ногой в ее заведение. А Коромысло и Мозес, идеальные свидетели, однозначно мертвы. Мог ли я посадить Шелковую Марш в тюрьму за проституцию? Да, на неделю или две, смотря сколько взяток ей придется раздать. Судьям, как и «медным звездам», трудно найти время, чтобы заняться звездочетством. Мне придется разыскивать мужчин, которые покупали ее услуги, и заставлять их дать показания в суде для вынесения обвинительного приговора, что столь же маловероятно, как и ее чистосердечное признание. Вызвать свидетельствовать Вала? Но как раз он, скорее всего, не платил. И потому мои возможности были ограниченны. Насколько я видел, их оставалось всего две, раз уж вариант ничего не делать вызывал тошноту:

1. Собственноручно свернуть ей шею.

Но на такое меня не хватит.

2. Заставить ее заплатить тем, что для нее важно. Рассказать шефу. И ждать своего часа.

Сейчас Шелковая Марш недосягаема для закона. Единственный человек, которого я мог наказать, тот, чей экипаж видели, – это Питер Палсгрейв. Но сажать его в тюрьму – жестокое и бесплодное деяние, за которым нет смысла. Он боролся за детей. Старался изо всех сил. Он спасал детей, одного за другим, и будет спасать их до конца своих дней. Сколько смертей окажется на моих руках, если я запру его за решетку, сколько мертвых птенчиков, и в этот раз – на моем счету?

«Что же касается мадам Марш, – думал я, – с этого дня я буду неустанно следить за ней. Я превращу это в свою религию. И однажды убийца семерых детей окажется на виселице».

Шелковая Марш была на грани заикания, но говорила четко:

– В день, когда я соглашусь с таким возмутительным…

– Ко мне прислушивается шеф Мэтселл, у меня в руках ключи от тюремных камер. С кем, по-вашему, вы играете? Меня не беспокоят доказательства, – лгал я. – Ей-богу, я могу нагородить, что пожелаю, и без всяких последствий. Я хочу денег. Триста пятьдесят долларов.

Должно быть, она никогда не училась плевать человеку в глаза. Думаю, это единственная причина, по которой она не плюнула. Мадам Марш выпрямилась и разгладила складки на своих длинных и роскошных алых юбках.

– Вы давали Партии большие суммы, так что не вижу трудностей, – любезно добавил я.

– Ну разумеется. Вы много чего не видите, – отрезала она. – Пейте шампанское, мистер Уайлд, я уже заплатила за него, а вы прогнали моих друзей.

Я перевернул сверкающий бокал, а потом поставил его обратно на столик.

– Почему вы так сильно ненавидите меня за события, которые вас не задели? – спросила она, сделав последнюю, бессильную ставку на жалость.

– Они меня глубоко задели. Вы пытались похитить Птичку Дейли и уволочь ее в Приют, чтобы заставить замолчать. Довольно хитро с вашей стороны, подписать записку «Уайлд». Вы заплатили за мое убийство Коромыслу и Мозесу Дейнти. Кстати, вы их больше не увидите. Я успокоил обоих.

«Пусть думает, что я сам их убил, пусть разойдутся слухи о моей непредсказуемости, о моем новом статусе мертвого кролика», – думал я; а для оживления картинки у меня есть убедительно опасный брат.

Шелковая Марш удрученно допила свой бокал.

– Даже если предположить, что вы правы, не знаю, почему вы считаете, что проживете достаточно долго. Мужчина, который держится за фалды своего брата. Пусть и с Мозесом и Коромыслом на счету.

– Вы снова угрожаете убить меня, – сказал я, ухмыляясь. – Но вы не станете.

– Вы так считаете? И по какой же причине?

– По той же причине, по которой вы только один раз пытались успокоить моего брата. Всего один раз, да? Попрошу брата рассказать мне эту историю, она меня пощекочет. Вы только раз пытались успокоить Вала, мадам Марш, потому что когда он пережил эту попытку, вы обрадовались. Думаю, вам хочется вернуть Вала. Когда-нибудь. И я собираюсь сказать ему, что если со мной что-нибудь случится, если я умру как-то иначе, а не от скуки в девяносто лет, виноваты будете вы. Я не всегда справедлив к нему, но скажу честно: если со мной что-то случится, вы его никогда не получите. Даже если ад в июле замерзнет.

– Вы чудовище, – огрызнулась она.

– Ну, значит, я чудовище, о здоровье которого вам придется беспокоиться. И мне нужны триста пятьдесят долларов наличными. Пусть их принесет кто-нибудь безобидный, и до рассвета.

Мадам Марш провела рукой по шее и метнула в меня улыбку, наводящую на мысли о хорошо заточенной бритве.

– Вы правы, – сказала она. – Я не собираюсь вас успокаивать, хотя как вы вообще могли предположить, будто я задумываюсь о подобных ужасах, выше моего понимания. Правда, я собираюсь сделать нечто другое, поскольку вы вор, а воры – нижайшая форма мерзости.

– Да?

– Я намерена вас уничтожить.

Я солгу, если скажу, что меня это порадовало. Или что об этом не стоило беспокоиться. Но не могу сказать, что я хоть чуточку удивился.

– Интересно, знаете ли вы, мистер Уайлд, насколько можно уничтожить человека, не убивая его? Однажды вы поймете, о чем я говорю.

– Пойму, – ответил я. – Я с каждым днем буду все лучше и лучше справляться с полицейской работой. Я привыкну к ней, как птица – к воздуху. И вы это увидите, поскольку я никуда не собираюсь.

Я ушел.

Сады подо мной были пронизаны светящимися сферами всех размеров – беспокойные светлячки в кустах, бумажные фонари на деревьях, а над всем начинала мерцать в бесконечной вышине звездная пыль. Люди бродили в тенях, смеялись, обмахивались веерами, роняли на траву капли шампанского. Не знаю, почему, но мне хотелось думать, что весь этот свет равно касается каждого – и звезды, и свечи, и светлячки. И стоит дню испустить дух, как все превратятся в тени, отмеченные серебристым контуром и случайным огоньком люцифера, поднесенного к тонкой сигаре.

Сейчас я понимал, моя мечта стать паромщиком на Гудзоне всегда была мечтой о другом месте. Иметь кусочек земли на Стейтен-Айленд или в Бруклине, работать на воздухе, владеть собственным, ржавым и просоленным, средством к существованию и держаться его… Бармену требуется мечтать о таких вещах. Недвижимость, дневной свет, сельская местность. Я мечтал о таком лете с тех пор, как в двенадцать неожиданно стал счастлив, попробовав соленую воду в волосах, потому что с тех пор я был чудовищно, ужасно несчастлив. Другой причины не было. Совсем как красивая картинка, прикрепленная к стене глухой комнаты в снятой квартире. Напоминание об иных жизнях, о том, как однажды на тебя снизошел мир и когда-нибудь он может вернуться. Мелодия, которую насвистываешь, отгоняя прочь вечную боль.

А я ленился. Подобрал образ, который считал для себя подходящим, и ни разу не пытался его испытать. Потому что я не выбрал Нью-Йорк. Люди всё приезжают и приезжают сюда, тысячи и тысячи, несчастные толпы. Люди боятся, что они погребут нас под собой, но никто не осознает, насколько они удачливы. Эмигранты решают, где им быть. Не кем станут и добьются ли успеха, конечно, но просто где они есть. География и воля скручиваются в единое движение вперед.

Сказав Шелковой Марш, что никуда не собираюсь, я почувствовал себя хорошо. Впервые я сознательно сделал выбор, а не подобрал мусор, принесенный удачной волной. Я воткнул свой флаг в землю. Рано или поздно этот выбор может убить меня, если она сделает, что обещала, но это моя ставка и моя земля.

И потому я сдернул повязку. Она мне больше не годилась, к тому же лента надорвалась во время беспорядков, а я никогда не был ловок с иглой. Я бросил ее на выходе из Ниблос, оставив позади ухоженные газоны, силуэты горожан и бесчисленные огоньки.

Я нашел Джорджа Вашингтона Мэтселла в его кабинете в Гробницах. Сгорбившись над листом бумаги, он выписывал новые брызги и их значения, темно-синее небо в окне за его спиной уже почернело.

Казалось, миновавший бунт не встревожил и даже не утомил его. Это раздражало. Я чувствовал, как в голове неумолимо и жестоко бьется усталость, я вымотался до предела. Но потом я вспомнил: он пишет свой лексикон, чтобы понять, разобраться. Я вспомнил: шеф уже прошел через десяток бунтов и всего два месяца назад видел, как половина Нижнего Манхэттена превращается в печальную статистику; тогда он был судьей, а полиции еще не существовало.

– Каким дьяволом, по-вашему, вы занимаетесь, – сказал он, даже не потрудившись посмотреть на меня, – если я ждал вас тут в августе?

– Сегодня сентябрь. Наверное, первое, – рассеянно ответил я, удивившись. – Вы правы, я даже не заметил.

– Тогда, возможно, вы заметили, что у меня сегодня не лучшее настроение. А вы заметили, что у меня в камерах тридцать с лишним человек, а восемь «медных звезд» лежат в Нью-Йоркской больнице? Или что Пять Углов – море битого оконного стекла? Интересно, заметите ли вы, если я через секунду вас уволю, кем бы там ни был ваш брат?

– Шеф, все закончилось. Мы разобрались с этим делом. Я справился.

Шеф Мэтселл удивленно поднял взгляд. Провел пальцами по щекам, прижимая локти к обширному синему жилету. Он оценивал меня. Изучал мое лицо, как первую страницу газеты. Наконец он дочитал меня и улыбнулся.

– Вы всё выяснили, от начала и до конца?

– Всё.

– И нашли преступника?

– Двух с половиной. Преступников было два с половиной.

Он моргнул, седеющие брови выгнулись, как гусеницы.

– Двадцать одна жертва, и всё? Плохих новостей не будет?

– Именно.

– И сколько арестов?

– Ни одного.

– Мистер Уайлд, – сказал он, наклоняясь вперед и сплетая толстые пальцы над лексиконом, – обычно вы лучше справляетесь с речью. Я предлагаю вам восстановить свои способности. И немедленно.

И тогда я рассказал ему всё.

Ну, почти всё. Я опустил те подробности, которым до сих пор не мог смотреть в глаза. Мерси борется за жизнь на полу спальни, мокрая, неподвижная и посиневшая. Доктор Палсгрейв стыдится тела, засунутого в мусорный бак, и не может упоминать о нем без сбоев в сердце.

Слабо затянутые узлы. Преподобный, которого я так плохо привязал к стулу.

Когда я подошел к концу, шеф откинулся назад. Пощекотал мягким концом пера нижнюю губу. Немного подумал.

– Вы уверены, что доктор Палсгрейв ничего не знал о том, как мадам Марш ускоряла смерть детей?

– Могу поставить свою жизнь. Это осквернение всего, что для него свято.

– Тогда, честно говоря, я не вижу необходимости выдвигать обвинение. По сути, оно сводится к разграблению могил, но никаких могил не было.

– Именно так, – согласился я.

– Вы говорите, Томас Андерхилл во всем сознался, прежде чем повеситься?

– Да.

– И это всё, что у вас есть? История?

Я достал из кармана сюртука маленький дневник и положил его на стол.

– Это дневник Маркаса, жертвы из Святого Патрика. Преподобный оставил его у себя, один Бог знает, почему. Дневник был в его кабинете.

Потом я вытащил клочок бумаги. На нем неровным почерком было написано «Преподобный Томас Андерхилл».

– Более того, отец Шихи опознал его как единственного человека, который тем вечером принес с собой большой мешок, и единственного человека, ухода которого он не заметил. Когда Шихи обнаружил тело, мешка, в котором лежал одурманенный ребенок, в соборе уже не было. Это объясняет отсутствие следов взлома. Все сходится.

– Что заставило вас обратить внимание на преподобного? Принесенный на собрание мешок?

– Нет, наоборот. Я не знал о мешке, но я знал о собрании и отсутствии взлома.

К губам шефа Мэтселла почти подкралась улыбка.

– То есть вы… случайно догадались?

– Нет, – устало вздохнул я. – Я пользовался оберточной бумагой.

– Оберточной бумагой.

Я кивнул и уронил голову на кулак. Я не помнил, когда последний раз ел, края век горели от усталости.

– Итак, доктора трогать не следует, а преподобный недосягаем для нашего правосудия. Вы говорите, мы не можем изобличить в каких-либо преступлениях Шелковую Марш.

– Нет, если честно. Но за ней нужно тщательно следить. Рано или поздно мы ее поймаем, и она будет болтаться на виселице.

– Я с вами согласен. Однако, насколько я понимаю, вы устроили с ней очную ставку?

– Ценою в триста пятьдесят долларов.

Я не думал, что такое возможно, но Джордж Вашингтон Мэтселл едва заметно поперхнулся. Просто здорово. Приятно думать, что известие о принятой мной огромной взятке может пронять человека, которого не встревожит даже разъяренный бык.

– Вы сдадите эти деньги? – сухо спросил он.

– Если нужно, я могу передать пятьдесят долларов для Партии, но остальное предназначено одной из жертв.

– Ага. Я приму пятьдесят, безымянное пожертвование, а остальные вы передадите… какой жертве? Птичке Дейли, я так понимаю?

– Жертве, – твердо сказал я.

С минуту шеф это пережевывал. Принимал решение.

– Я хочу вам кое-что предложить, мистер Уайлд, – сказал он, вставая. – Предполагается, что «медных звезд» – если они не станут заносчивыми или продажными – будут ежегодно нанимать заново. Мне не нравится такая политика, и никогда не понравится. Она отрицает саму идею компетенции, а что касается предотвращения коррупции… Но вот что я предлагаю. До тех пор, пока я шеф полиции, вы будете «медной звездой». Мы поручим вам раскрывать преступления – понимаете, раскрывать, а не предотвращать их. Если вам нужно название, я его придумаю. Я хорошо обращаюсь со словами. И вам удалось меня удивить, превосходная работа.

На секунду меня охватил жар. Знаю, это неразумно. Я смог сохранить работу, но это не должно так сильно меня трогать. Может, просто неизведанное ощущение – хорошо справиться с чем-то совершенно новым.

– Спасибо, – сказал я.

– Тогда договорились.

– У меня есть одно условие.

Шеф отвернулся от окна, которое созерцал, седоватые брови раздраженно выгнулись. Очевидно, я перебрал.

– Я только хотел сказать, что вы должны оставить и Вала, – сказал я уже более смиренным тоном.

– Мистер Уайлд, когда-нибудь я вас пойму, – фыркнул шеф Мэтселл, усаживаясь в кресло и берясь за перо. – Судя по всему, вы гений с оберточной бумагой, а потом вдруг становитесь тупым, как бревно. Ваш брат – при условии, что он не скопытится и не станет избираться на государственную должность – однозначно будет капитаном «медных звезд» до самой смерти.

– Я признателен вам за то, что вы так считаете.

– Мистер Уайлд, – сказал шеф, – убирайтесь из моего кабинета. Вы выглядите так, будто сейчас хлопнетесь в обморок, и мне не хочется через вас перешагивать.

На выходе из этой огромной каменной крепости я столкнулся со странным человеком. Неуловимая крабья походка, толстые голландские ботинки, отсутствие подбородка, ворох растрепанных волос. Он бросился ко мне, едва мы заметили друг друга.

– Мистер Уайлд, я должен сообщить вам о свидетельствах, предоставленных мисс Мэдди Сэмпл. Мы наконец-то видим свет зари! – прошептал мистер Пист, пожимая мне руку своей высохшей клешней.

– Уже утро, – благодарно ответил я, а на небе уже вставала луна. – Добудьте мне немного хлеба и кофе, и я все вам расскажу.

И – да, в моей голове наступило утро. Все шло намного лучше, чем я ожидал. Но я стольким обязан мистеру Писту, что стану предателем, если не остановлюсь и не поделюсь с ним всей историей. Когда я закончил – над горячими оловянными кружками и огромной тарелкой говядины с тушеной капустой – заполнять пробелы перед своим сослуживцем, мои мысли омрачали только два вопроса.

«Что будет дальше?» – думал я. Не со мной. Со мной все ясно. Но есть две девушки, которых я не мог бросить в беде, одна намного моложе другой. И судьба обеих неопределенна. Жизнь каждой из них расстроилась, поправилась и вновь расстроилась.

И худшим предательством было то, что сейчас я даже не знал точно, жива ли хоть одна из них или нет.

Глава 27

Волну эмиграции, которая нахлынула на наши берега, невозможно обратить вспять. Мы должны принять бедных, невежественных и угнетенных людей из других стран, и лучше считать их преисполненными энергией надежды на лучшие времена и полезные труды, чем те, которые они могли отыскать у себя дома. Никто, полагаю я, всерьез не верит, что они прибыли с дурными намерениями.

Санитарное состояние трудящегося населения Нью-Йорка, январь 1845 года

Пока я шел домой, меня преследовала неуютная смесь дурацких предчувствий. Во-первых, меня раздражало отсутствие второго тела и невозможность прямо сейчас убедиться, что Мерси полностью оправилась, а во-вторых, мысль, что дома может никого не быть. Что Шелковая Марш нашептала указания дроздам и отправила их безымянным убийцам в Гарлем. Вороны каркали «убить Птичку Дейли», а потом лениво возвращались в город.

Но когда я открыл входную дверь, все эти выматывающие предчувствия растаяли. Валентайн сидел за пекарским столом вместе с миссис Боэм. На столе стоял кувшин джина, два стакана, запас драгоценного шоколада моей хозяйки, тарелка с тонким печеньем, гораздо тоньше, чем она обычно пекла, и лежала колода карт. Вся комната пахла маслом. Миссис Боэм раскраснелась, а ширина ее улыбки могла снести со стола кувшин. Она явно только что выложила комбинацию, я видел карты. Фулл хаус.

– Никак не поспоришь, – сказала она, хлопнув в ладоши. – Вы… пожалуйста, скажите еще раз. Что это за слово для человека, который так сильно проигрывает в карты?

– Тупица, – ответил Вал. – И для меня честь проиграть столь несгибаемому республиканцу, как вы, хотя еще большая честь – обучать вас жаргону. Тимоти Уайлд, «медная звезда»! Выглядишь, будто смерть прошла мимо, решив, что уже сделала свою работу. И ты потерял свою повязку, хотя так даже круче.

– Это замечательно, видеть вас, – сказал я. – Мне нужно задать Птичке вопрос.

– Она, верно, еще не спит, – ответила миссис Боэм, плеснув в стакан Валентайна еще джина, а потом, с германской деликатностью, отпив из своего. – Если вы поторопитесь.

Птичка еще не спала, хотя уже свернулась калачиком на кроватке, выкаченной из-под кровати миссис Боэм. Занавески на окне были отдернуты. Когда я тихо вошел, подбородок Птички нетерпеливо дернулся в мою сторону.

– С вами все хорошо, – сказала она. – Я знала, что так и будет. Мистер Вэ сказал, вы пошли не в такое место, откуда не сможете выкрутиться.

– Так и есть. Птичка, ты не против, если я спрошу тебя кое о чем?

Птичка легко села и заправила ноги под покрывало.

– Когда ты говорила, давно, что я целовал девушку на картинке, которую нарисовал, – тихо спросил я, – что ты имела в виду? Тебя это тогда беспокоило, и ты знаешь Мерси Андерхилл. Ты должна была встречать ее, там, где жила раньше.

– Ох, – прошептала Птичка. – Да.

Она раздумывала над вопросом чуть дольше, чем следовало. Достаточно долго, и я понял: она предполагает, что ответ мне не понравится. Но вопрос мучил меня, и я ждал.

– Ну, понимаете, я не очень хорошо о ней думала. Она занималась… тем же самым, именно тем, что и я, но могла приходить и уходить, когда захочет, а я – нет, и раз у вас был ее рисунок, я подумала…

Птичка умолкла, озадаченно нахмурилась.

– Я подумала, она ваша любовница, если у вас ее рисунок. Но я ее не понимала. Кому захочется просто так, если… и если можно уйти, зачем…

– Тише, тише, – сказал я, видя, что она начинает теряться. – Спасибо, что сказала мне. Это нелегко понять, но мне хочется, чтобы ты знала… она желала, чтобы вы жили лучше. Смекаешь, да?

– Наверное, да, – кивнув, прошептала Птичка. – Все остальные ее любили. Кроме меня. Но если вы попросите меня по правде полюбить мисс Андерхилл, а не притворяться, я постараюсь.

– Нет, я никогда не стану об этом просить. – Я сжал ее плечо, всего раз. – Есть и так немало людей, которые ее любят. Больше никто не будет решать за тебя, кого тебе любить.

Я спустился вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как Валентайн выскальзывает за дверь. И я поспешил за ним. Один раз я уже совершил ошибку, не пойдя за братом, и не собирался так скоро повторять ее. Вал услышал, как хлопнула дверь, и оглянулся, стоя на нижней из трех ступенек нашего крыльца. Не подозрительно. Но осторожно. Я устало стянул с себя шляпу, поднял бровь на более выразительной половине своего лица и сказал:

– Все кончено. Я разобрался с делом.

– Хвастунишка. – Вал выудил из кармана сигару и засунул ее в рот.

– И это все, что ты хочешь сказать?

– Блеск, – подмигнув, ответил Вал.

– И ты не хочешь узнать, что случилось?

– Узнаю завтра от Мэтселла. Он лучше рассказывает.

– Ну, ты и мерзавец, – восхитился я.

– Если ты заинтересован, чтобы я утром узнал об этом побольше, не стоит сейчас переливать из пустого в порожнее, – посоветовал мой брат, взглянув на карманные часы. – В любом случае, сейчас я ухожу на подпольную партийную встречу. Буду глазеть на пару десятков ирландцев и решать, кто из них подходить для охраны избирательных урн. Так что не трать мое время, Тим.

– По поводу сегодняшнего дня, – упорствовал я, прислонясь к стене дома. – Ты проводил сюда Птичку и миссис Боэм. Это было вполне бене. Ты сделал для меня хорошее дело. Но оставаться с ними до моего прихода, не зная, когда я вернусь?..

– Ммм? – ответил Вал.

Он уже выискивал взглядом экипаж. Спустился на Элизабет-стрит и не обращал на меня внимания. Именно так, как он всегда поступал.

Это просто бесило.

– Спасибо, – крикнул я.

Валентайн, стоя посреди улицы, пожал плечами. Он оглянулся на меня, мешки под глазами посветлели на пару унций.

– Ничего особого.

– Увидимся завтра в «Крови свободы». И постарайся к моему приходу не накачаться морфином до полусмерти, ладно?

Валентайн ухватил гримасу, которая всегда появлялась на его лице, когда он смеялся. Но она почти сразу исчезла, и на ее месте возникла сверкающая волчья усмешка.

– Звучит круто. А тем временем, мой Тим, постарайся не строить из себя такого кромешного молокососа, лады?

– Ну, вроде по-честному, – искренне ответил я.

Я никогда больше не возвращался в церковь на Пайн-стрит или в дом Андерхиллов.

Мистер Пист, которому я полностью доверился во время нашей совместной трапезы, «обнаружил» тело получасом позже. Поскольку я дал ему ключи и все остальное. Преподобный Андерхилл был, очевидно, задушен насмерть, но никаких свидетелей не нашлось. Ни улик. Ни подозреваемых. Ужасное преступление, и явно убийство.

Но что в таких обстоятельствах могут сделать «медные звезды»?

Мой сослуживец проследил, чтобы преподобный был похоронен всего через пять часов, в тихом месте под яблонями на церковном кладбище Пайн-стрит. Как мы позднее узнали, земля преподобного привязана к его пасторату. И в любом случае, он много лет занимался благотворительностью, удовлетворяя нужды бедных протестантских семей. После похорон остался только дом, принадлежащий приходу, и его обстановка, единственная ценность которой заключалась в воспоминаниях. Его обширная библиотека по завещанию отошла соседней бесплатной школе. «В этом весь он», – подумал я. Похоже, Томасу Андерхиллу ни разу не пришло в голову, что его дочери может потребоваться больше, чем у нее есть, когда столь многие владеют столь малым.

И я не собирался прощать его за это.

Проспав несколько скудных часов, я всю ночь сидел дома и ждал стука в дверь.

Услышав нерешительное постукивание, я вышел и забрал небольшой мешочек у практически беззубой нищенки. Дал ей монетку за хлопоты, хотя она сказала, что ей уже хорошо заплатили, чтобы она не заглядывала в мешок. И если она заглянет, отправитель узнает об этом, и ее будут жрать свиньи, когда она будет мертвой лежать на улице. Я спросил, откуда она пришла, и она указала на бакалею в полуквартале отсюда. С крыльца лавки на нас смотрел молчаливый и невеселый мужчина в соломенной шляпе.

Правда, я его не знал. Я поблагодарил потертую молли, засунул посылку в карман и зашагал к Пайн-стрит.

Но я так до нее и не дошел. Пройдя ряд скромных кирпичных домов с ярко окрашенными белыми перемычками и уже третий раз подряд следя, как на город опускается маслянистое и густое утро, я заметил Мерси, идущую в противоположном направлении. Иначе говоря, мне навстречу.

На Мерси было плохо сидящее серое платье. Из вороха церковных пожертвований, догадался я, слишком чистое и аккуратно пошитое. Юбка колокольчиком была немного свободна в талии; правда, и широкий ворот открывал одно плечо больше обычного. Мерси более-менее уложила волосы, и даже отсюда я видел, что губы у нее в пузырьках, а руки в нескольких местах перевязаны.

Я думал: «Вот как выглядит Мерси в сером поношенном платье в последний раз, когда ты ее видишь», – когда мы встретились точно посередине западного тротуара Перл-стрит.

– Мистер Уайлд, – сказала она.

– Привет, – сказал я.

Уже неплохо.

– Мой отец умер, – пробормотала она. – Вы там были, вы… вы знаете, я думаю.

– Да.

– Полицейский был добр, но он не позволил мне посмотреть. И он сказал, убит. Но все было не так. Я ему не верю.

– Мне очень жаль.

– Вы не должны извиняться. Вы помогли. Вы не хотите, чтобы я знала… знала правду.

Она заплакала, но ненадолго. Уголки ее глаз были розовыми, немного блестящими, но злой красный цвет, последствия ледяной ванны, уже исчез. Глаза были очень синими, волосы – очень густыми и очень темными. Правда, Мерси до сих пор не задала мне ни одного вопроса, и я внезапно понял, почему. Понял, что с ней случилось, – мрачные и уродливые открытия, выставленные наружу тайны, вспыхивающие, едва их коснешься… И если ты узнаешь больше, лучше они не станут. Я задумался, услышу ли еще раз, как Мерси задает вопрос.

– Зарытых детей вскрывали, – спокойно сказал я ей. – Их не оскверняли, после смерти доктор Палсгрейв проводил аутопсию, для исследований. Все получилось довольно сложно, но лучше, чем мы надеялись. Я не арестовал его, и не собираюсь. Но я хочу, чтобы вы знали – все… закончилось.

Я ничего не сказал о Маркасе и церковной двери. Это зрелище и так стояло у нее перед глазами, а она смотрела на меня и молчала, растерянней и несчастней любого виденного мной существа.

– У меня для вас подарок, – сказал я, протягивая маленький мешочек.

Мерси закусила нижнюю губу. Правда, без вопросов.

«Кто бы мог знать, что наихудшее, когда-либо случившееся с тобой, – это Мерси, растерявшая свои вопросы», – подумал я, а потом заставил себя перестать думать.

– Здесь триста долларов наличными. Они поступили от… вынужденного дарителя, и он не тот человек, которому вы можете быть чем-то обязаны. Эти деньги исходят не от меня, не от Вала или кого-то еще, о ком вы вспомните, но они… они ваши, а вы собираетесь в Лондон. Трех сотен должно хватить, чтобы добраться туда, и… Мне жаль, что ваша одежда испорчена, или вы все-таки сможете отмыть ее от керосина?

Я умолк.

Когда Мерси развязала шнурок и увидела настоящие деньги, у нее раскрылся рот, как крышка шкатулки на пружине.

– Я не понимаю, как они могут быть моими.

– Доверьтесь мне, – настаивал я. – Понимаю, возможно, я сейчас не достоин абсолютного доверия в ваших глазах, но, пожалуйста, доверьтесь мне. Я сожалею обо всем, что случилось. Вы уедете из этого места. И если поймете, что вам больше нечего делать в Лондоне и вы устали от него, или если вы поедете куда-то еще, в Париж или в Лиссабон, в Бостон или Рим… а потом снова захотите увидеть Нью-Йорк… я буду здесь.

На руках Мерси было слишком много волдырей. Мне хотелось разгладить их. В какой-то степени облегчение знать, что она не влюблена в меня. Я мог вести себя как раньше.

Так, как лучше для Мерси. А о прочем не стоит и задумываться.

– Вы… – Она замолчала, борясь с собой.

– Значит, вы навсегда остаетесь в Лондоне?

После ее слов мне стало легче дышать. Вопрос, на который она хочет получить ответ. Этого достаточно.

– Сейчас у меня есть карьера, – признался я. – И брат, которого стоит запереть в дернутый загон. Возможно, я возненавижу и то, и другое, но я самый подходящий человек для этих дел.

Ресницы Мерси дернулись.

– Я не могу. Не могу принять это от вас.

– Поезжайте в Лондон, – ответил я, подталкивая мешочек ей в руки.

– Тимоти, почему вы так поступаете?

– Потому что вы напишете карту.

Я уже уходил от нее.

– Но зачем вам это? – тихо спросила она, подарив мне еще один бесценный вопрос.

– У меня есть отличная причина, – ответил я на ходу. – Если вы когда-нибудь захотите, чтобы я понял вас… хоть какую-то частицу, ну… Если вы напишете карту, я буду знать, куда смотреть.

Через пару недель сентябрь облагородился. Угольные наброски деревьев в Сити-Холл-парк взорвались ярко-красным, а потом вновь поблекли до тонких линий. Воздух посвежел. От причалов тянуло дегтем, рыбой, дымом и потом, а не животной гнилью. Все, что было приглушенным, сейчас стало ярче. И все без разбора радовались последним трем-четырем дням сентября, за которыми наступит зима.

К этому времени мне вновь хотелось убить брата, но я перестал его ненавидеть и надеялся, что больше никогда не буду.

Я выяснил, где шустрый ученик припрятал лучшие столовые приборы своего хозяина, – второе раскрытое мной за много недель преступление.

И это было хорошо.

В одно прекрасное и свежее воскресное утро я открыл на кухонном столе «Геральд» и прочитал отрывок:

Офис Ирландского эмигрантского общества в настоящее время расположен в простом и непритязательном здании, номер 6 по Энн-стрит. Здесь временами можно наблюдать забавные сценки. Толпы встревоженных кандидатов сидят, ежеминутно осматриваясь в поисках своего шанса, в надежде на появление работодателя, которому требуются серьезные мужчины или приличные девушки. И стоит ему появиться, как «Быстрей!» – и пятьдесят претендентов на кусочек удачи уже не дремлют, а в одно мгновение вскакивают на ноги.

Не уловив в этом рассказе юмора, я швырнул газету в печь, когда проходил мимо. Разумеется, нельзя утверждать, что пресса не могла служить интересам полиции. Джордж Вашингтон Мэтселл, в приступе гениальности, о которой я и не подозревал, сообщил газетам, что птенчик по имени Маркас, жестоко убитый в Святом Патрике, был успокоен двумя безумными нативистами-радикалами, с преступными связями в Англии и давней историей возмутительного насилия во имя мерзкой европейской анархии. Они были известны как Коромысло и Мозес Дейнти, и оба были убиты во время беспорядков на Пяти Углах в тот же день, когда совершили свое гнусное антиамериканское преступление. Один репортер имел нахальство спросить, не числились ли они в «медных звездах». Мэтселл ответил, что нет. Когда я сам проверил бумаги, выяснилось, что Мэтселл прав; это отлично доказывало – дотошность шефа не уступает его уму, и он знает, когда ради репутации полиции следует стереть лишние имена из списков Восьмого округа. Конечно, многие знали больше, а некоторые – намного больше. Но обычные нью-йоркцы не трудились следить за одним преступлением больше пары недель. Дела пришли в норму: жестокую, бешеную, жадную и скрытную, – но уже без разговоров о безумном ирландском убийце птенчиков.

Мы с миссис Боэм пришли к решению. И чтобы рассказать о нем, я позвал Птичку Дейли на прогулку в Бэттери-парк.

Спустя пару часов и несколько перекусов, когда солнце уже садилось, мы начали уставать от скитаний. Из всего острова здесь сохранилось больше всего травы, а близость к морю была все еще приятной, а не невыносимо холодной. И потому, когда мы решили сделать привал, то уселись под раскидистым дубом неподалеку от места, где меня едва не погребли кучи Библий, когда меня отыскал Валентайн. Теперь я уже мог спокойно вспоминать об этом.

Время, похоже, пришло, и я приступил к делу. Сказал Птичке, что она будет жить в доме, основанном отцом Шихи, и пойдет в школу. В ирландскую католическую школу. Мы с миссис Боэм не очень образованны, а образование абсолютно необходимо.

Это было воспринято совсем не так хорошо, как я ожидал.

То есть я, конечно, ждал, что сначала все будет плохо. Но я пропущу следующие несколько минут, в которые Птичка произносила тирады, предлагала разные работы, если мы не можем ее содержать, и пользовалась выражениями, которые ей не следовало знать. Все это представляло ее не в лучшем свете, и мне неприятно думать, что она хотя бы заподозрила, будто мы устали от ее общества. Общество Птички Дейли было теплым и приятным, в чем я ее в конце концов убедил. И сейчас она сидела, сплошь сердитые брови и оскорбленные веснушки, и смотрела на толпы народа.

– Думаю, я не смогу с этим справиться, – наконец сказала она. – Думаю, я буду скучать по вас и миссис Боэм, и я… не справлюсь.

– А вот что я об этом думаю. Сказать?

Птичка кивнула, ее серые глаза мерцали, как серебряные монетки на дне глубокого фонтана.

– Думаю, ты не будешь по мне скучать, потому что я буду приходить, когда захочешь. А может, и когда не захочешь, потому что я буду заглядывать без предупреждения, и тебе придется бросать урок арифметики или игру в классики. И совсем скоро ты уже не захочешь уйти оттуда, выйти и стать взрослой барышней, потому что там будет много других птенчиков, по которым ты станешь скучать, когда придет время.

Казалось, Птичка проталкивает сквозь горло какие-то камушки.

– А там будут другие… там будут дети вроде меня?

У меня ушло две секунды, чтобы понять, о чем она говорит. А когда я понял, то уставился на проезжающий мимо экипаж, притворяясь, будто знаю светскую даму, влекомую лошадьми с невероятными перьями на головах. Чтобы Птичка не могла видеть мое лицо.

– Птенчики-мэб? – четко выговорил я. – Полно. Ты имеешь в виду, кроме тех, которых я сам туда послал? Нила, Софии и остальных?

Моя маленькая подружка кивнула. Согласно, если не удовлетворенно.

И так мы сидели и наблюдали за проходящими людьми. Мы многое о них знали. Мы оба. По грязи на их рукавах или по резким, как выстрел из пистолета, взглядам. Мы знали, потому что мы были спокойнее и богаче, узнав о них прежде, чем они узнают о нас. И были счастливы, понимая, что читаем те же буквы в тех же фразах людских страниц, всех и каждой.

И ничего не говорили.

На следующий день, оставив Птичку с толпой ее бывших и будущих друзей, я вернулся домой. Нелегко привыкнуть, что Птички тут больше нет. Но когда я, спеша к лестнице, проходил мимо миссис Боэм, она мне улыбнулась. И я улыбнулся в ответ, и это было неплохо.

У меня по-прежнему отсутствовала мебель, о которой стоило упоминать. Но до сих пор она мне не требовалась, а сейчас, возможно, пора об этом задуматься. Мэтселл втайне поднял мое жалованье до четырнадцати долларов в неделю. Подобрав журнал, который давно лежал у моей двери, ожидая, когда буду готов его прочесть, я зашел в комнату, уселся у окна и принялся за последний выпуск «Света и теней улиц Нью-Йорка».

Судомойка, соблазненная аристократом, умерла при родах. Но ребенка принесли графу, который рыдал, раскаиваясь в своей холодности, и взял новорожденную девочку на руки. Вся история – сплошь роскошные образы, но тонкая и глубокая, несмотря на популярное клише замысла. Как и в прочих рассказах серии, в этом говорилось о страстных людях, рождающих трагедии, поскольку они не знали, как поступить иначе.

Я улегся на соломенный тюфяк и заснул в полдень. Глубоко, как всегда.

Мне снилось, что Мерси уехала в Лондон, познакомилась там с богатым графом и вышла за него замуж. Но вскоре видение изменилось. Теперь у нее было много свободного времени и бумага в избытке.

Внезапно я стал читать ее книгу:

«Я кувырком мчусь сквозь главы. Текст уклончив, больше похож на манеру Мерси разговаривать, чем писать. Намекает на великую любовь и потери, но все время уходит от прямого рассказа. В конце она становится монументом Терпения и следит за людским омутом Нью-Йорка, подобным бьющемуся вокруг прибою Атлантики.

Я ищу себя в словах, которые звучат, как я. В промежутках между абзацами и в заглавных буквах.

Естественно. Ведь это мой сон.

И вот я ищу мужчину, крепко сложенного, но невысокого. Изгиб губ горький и задумчивый, а линия светлых волос резко выдается вперед. Я погружаюсь в ее званые вечера – столы, заполненные устрицами, запах жареной свеклы в густом воздухе, а за окном играет черный скрипач. Ищу зеленые глаза, которые слишком много видели и которые любят ее. Но конечно, она прячет меня. Она заключает меня в метафоры, разбивает на второстепенных персонажей, ресторанщиков и слуг. Да, я иду по оставленному ею чернильному следу, но в то же время помню, как она привыкла смотреть на меня, вечно ища краешками ресниц проблески чего-то иного».

Я никогда не смогу постичь до конца, чего она от меня хотела. Даже во сне. Только то, во что она меня превратила.

Проснувшись в поту, я распахнул окно. Воздух был прохладен, осень неуклонно шла нам навстречу. Но поля и церкви Манхэттена по-прежнему заливало яркое солнце. Слишком резкое, чтобы смотреть прямо на него. Я закрыл глаза.

И поскольку я любил ее вне всяких причин, поняв, что теряю слова, написанные ею во сне, я изо всех сил постарался запомнить их.

«Он припас для меня всевозможные ласковые прозвища. До такой степени, что когда джентльмен наконец-то вслух произносил мое настоящее имя, оно казалось единственным истинным выражением меня, будто все прочие мужчины до сих пор искажали или забывали его».

Пустое занятие. Безумное. Она никогда не имела в виду меня.

Историческое послесловие

История Пяти Углов Нью-Йорка изобилует легендами, спорами и спекуляциями, но я постаралась представить их как можно точнее. В 1849 году «Геральд» опубликовала сенсационную статью о младенце, которого нашли «в раковине жилого дома номер 6 по Дойер-стрит. Когда ребенок был найден, стало ясно, что речь идет о злонамеренности, поскольку на шее невинного дитяти был туго затянут шнур, приведший к удушению». При всей нищете Шестого округа это убийство не являлось чем-то обыденным, и потрясенные жители, которые нашли тело, немедленно вызвали полицию. Когда прибыли «медные звезды», соседи направили их прямо в комнату матери. Элайза Рафферти «очень спокойно сидела у себя в комнате и шила платье, в чем и заключалась ее профессия». Коронер установил, что ребенок был убит, несмотря на настойчивые заявления матери, что младенец был мертв еще до того, как опущен в раковину. Какие именно обстоятельства довели женщину до детоубийства, осталось неизвестным, но многие обитатели Пяти Углов с трудом сводили концы с концами в таких отчаянных и печальных условиях, что выживание было для них ежедневным упражнением воли.

В плане формирования полиции Нью-Йорк заметно отстал от таких крупных городов, как Париж, Лондон, Филадельфия, Бостон и даже Ричмонд, штат Вирджиния. Для такой задержки было много причин, и не в последнюю очередь тот факт, что нью-йоркцам никогда не нравилось регулирование их жизни, а революционный дух, самостоятельность и независимость в довоенный период[28] были по-прежнему сильны. По сути дела, тому есть много доказательств и сегодня. Но в 1845 году, после заметного роста преступности и гражданских волнений, было наконец решено, что улицы нельзя оставлять без присмотра. И, невзирая на крики оппозиции и политическую полемику, власти создали ныне легендарную полицию Нью-Йорка. В том же году по всей Ирландии распространился фитофтороз[29], и начался Великий голод[30], приведший к смерти или переселению миллионов ирландцев и по сей день формирующий облик Нью-Йорка.

Нью-йоркцы всегда были заядлыми театралами, но никто не любил театр сильнее, чем мальчишки-газетчики и чистильщики обуви с Пяти Углов. Театр, основанный газетчиками, в действительности находился на Бакстер-стрит, и за все в нем, от реквизита до музыкального сопровождения, отвечали именно они, выпуская такие постановки, как «Захватывающее зрелище марша Маллигэнской гвардии»[31]. В зале было пятьдесят мест, и однажды он дал приют русскому великому князю Алексею, который совершал прогулку по знаменитым трущобам, после чего мальчишки гордо переименовали заведение в «Великокняжеский оперный театр».

Нью-Йорк, который в середине XIX века уже стал бесспорным центром в издательском мире Америки, породил новый жанр: документальный городской сенсационализм, рассказывающий попеременно в жизнеутверждающей и тревожной манере о жизни убогих улиц новейшего мегаполиса западного мира. В отличие от давно основанных столиц, вроде Лондона или Парижа, по переписи 1800 года в Нью-Йорке насчитывалось всего 60 515 постоянных жителей, но к 1850 году это число возросло до полумиллиона. В результате город был вынужден отчаянно бороться, чтобы поспеть за своим населением, бедняками, инфраструктурой, культурой и социальными ограничениями. Произведения городского сенсационализма драматизировали скандальные происшествия, вызванные этими потрясениями. Часто используя в названиях различные вариации на тему газового освещения и теней, тени и солнца, авторы – например, городской репортер Джордж Дж. Фостер – приводили в восхищение своих читателей, которые были родом из сельских мест, и в то же время старались осветить бедственное положение обездоленной части Манхэттена. Рассказы Мерси основаны на этих работах.

Джордж Вашингтон Мэтселл опубликовал свой словарь жаргона – «Тайный язык преступников: Vocabulum, или Бандитский лексикон» – в 1859 году. Потребность в создании подобного словаря удивила даже самого Мэтселла, который сухо заметил в предисловии: «Ни сознательный расчет, ни воздушные замки юности никогда не приводили меня к мысли стать лексикографом. И если бы добрый друг предположил, что мне суждено занять подобное место, я бы просто счел его нуждающимся в присмотре».

Мэтселл был начитанным и умным человеком, с резким и сильным характером, во многом презираемым в рабочих кварталах, но при этом заядлым исследователем таких социальных тенденций, как бандитские войны и детское бродяжничество. Он предположил, что понимание сленга преступников, критично важное для полицейских, будет небезынтересно и среднему гражданину, поскольку старый британский криминальный жаргон, «воровской кэнт», стремительно проникал в общество Пятой авеню. Распространение лексикона преступников среди широких слоев населения навсегда изменило английский язык. Когда вы говорите «покеда» своему «корешу» на «вечерухе», вы являетесь частью разрушительного культурного феномена, восходящего к 1530 году и дербиширским злодеям, впервые разработавшим собственный тайный язык.

Благодарности

С одной стороны, для появления книги требуется много людей, с другой – только один человек, и я ни в коем случае не имею в виду себя. Если бы мой муж Гэбриел не был тем человеком, который постоянно говорил мне, что я на верном пути, когда я уже собиралась бросить все и пойти работать докером, и который советовал пойти в библиотеку, а не предлагал поискать нормальную работу, я бы никогда не написала «Злых богов Нью-Йорка». Спасибо, Гэбриел, за то, что эта книга увидела свет, и за того человека, каким ты являешься. И спасибо моей семье, которая вслед за ним упорно повторяла абсолютно безумные одобрительные фразы.

Спасибо Эми Айнхорн и всем феноменальным сотрудникам Amy Einhorn/Putnam. Ты взяла рукопись и превратила ее в книгу, о которой я и не мечтала. Эми, ты неутомимый защитник мощного повествования, читатель, страстный не менее, чем редактор, и я от всего сердца благодарна за твое понимание. Спасибо за огромный дар – ты помогла мне привести этих людей в мир.

Эрин Мэлоун, ты встретила Тимоти Уайлда, когда он существовал всего в шести ужасно написанных главах, и все же захотела увидеть его в печати. А когда ужасно написанных глав стало двадцать семь, ты поправила их. Эрин – мой Мики Голдмилл[32]. Спасибо за веру в мою книгу. Спасибо также остальным блистательным умам: Уильяму Моррису Эндевору, включая, но ни в коем случае не ограничиваясь, Кэтрин Саммерхейс, Трейси Фишер и Эми Хасселбек. Вы постоянно потрясали меня уровнем своего «Потрясающе!». Спасибо всем моим зарубежным издателям за заботу об этих персонажах и возможность поделиться ими с другими частями земного шара.

Я в огромном долгу перед историками и учеными, на которых ссылалась, чтобы сделать этот мир как можно подлиннее. Спасибо Публичной библиотеке Нью-Йорка и Нью-Йоркскому историческому обществу за то, что вы есть, и спасибо Тайлеру Энбиндеру, Эдвину Дж. Берроузу, Тимоти Гилфойлу, Майку Уоллесу и многим другим за погружение меня в историю самого увлекательного города в мире. Все оставшиеся в книге промахи принадлежат исключительно моему разуму. Многие мои основные источники были оригинальными, и потому спасибо всем мемуаристам, журналистам, авторам памфлетов и речей XIX века, которые оставляли в лесу хлебные крошки.

Спасибо сэру Артуру Конан-Дойлу, научившему меня, на что должна быть похожа книга с главным героем, и Джиму Лемондсу, научившему, как их писать и редактировать.

У меня есть бесценная сеть друзей, чья любовь и поддержка щедры, и кого я боюсь перечислять по именам, опасаясь пропустить хоть одного. Но спасибо всем – моим ранним читателям, гостям Feaster, собратьям-писателям, художникам, скетчистам и музыкантам, зрителям моего Шекспира в Парке, всем шерлокианцам, сотрудникам Markt Restaurant и ветеранам BLT Steak, всем людям, с которыми я вместе готовила и кто был настолько любезен, что ел мои творения. Вы помогли этой книге появиться. Спасибо. Мне не могло бы повезти сильнее.

Примечания

1

Выдержки из книги Джорджа Вашингтона Мэтселла «Тайный язык преступников: Vocabulum, или Бандитский лексикон». (G. W. Matsell & Co., 1859).

2

Гробницы – прозвище здания в Манхэттене (построено в 1838), в 1845 г. включавшего суд, полицию и тюрьму. Здание получило прозвище из-за сходства с египетскими мавзолеями, которыми вдохновлялся архитектор.

3

Примерно 35 градусов по Цельсию.

4

Мерси (англ. Mercy) – милосердие.

5

«Быки» и «медведи» – прозвище биржевых брокеров, работающих, соответственно, на повышение и понижение ставок.

6

Театр на Бродвее, открыт в 1823 году.

7

Речь идет о финансовом кризисе 1837 г. и последовавшей за ней депрессии.

8

Дайм – просторечное название монеты в 10 центов.

9

Джеймс Харпер – мэр Нью-Йорка, избранный в 1844 г. Он реформировал городскую полицию, но не получил поддержки в городском совете и смог обмундировать всего двести человек.

10

Андерхилл (англ. Underhill) – букв. «под холмом».

11

Лауданум – спиртовая опийная настойка.

12

Партия вигов – политическая партия Соединенных Штатов (1832–1856). Возникла как оппозиция демократии Эндрю Джексона и Демократической партии на основе коалиции Национальной республиканской партии, антимасонской партии и других более мелких партий антиджексонистов. В частности, виги поддерживали главенство Конгресса над исполнительной властью и продвигали программу модернизации и экономического протекционизма.

13

Нативизм (полит.) – идеология превосходства и главенства т.н. коренных элементов нации или народности над пришлыми (иммигрантами и пр.). В практическом смысле означает сопротивление иммиграции.

14

Черными в Америке называли черноволосых ирландцев.

15

Примерно 135 кг.

16

Готэм – одно из прозвищ Нью-Йорка.

17

Аболиционизм – движение за отмену рабства и освобождение рабов.

18

Район в центральной части Манхэттена, печально известный высоким уровнем преступности.

19

Детская больница (фр.).

20

Посмертно (лат.).

21

Уильям Пул (Билл-Мясник) – предводитель нью-йоркской банды «Бауэри бойз», боксер и лидер политического движения «Ничего не знаем».

22

Крюк-спираль для размешивания теста.

23

Золотая монета в двадцать долларов.

24

Величайший труд (лат.). Здесь идет игра слов: в алхимии термин Magnum Opus (Великое делание) обозначает процесс получения философского камня (иначе именуемого «эликсир философов»).

25

Имеется в виду Эдгар Аллан По (1809–1849), выдающийся американский писатель и поэт.

26

Отвар, настой и порошок ипекакуаны (рвотного корня) применяются в малых дозах при кашле как отхаркивающие средства; большие дозы действуют как рвотное средство.

27

Френсис Бёрни (известная как Фанни Бёрни; 1752–1840) – английская писательница; Харриет Ли (1757–1851) – английская писательница и драматург.

28

Автор имеет в виду Гражданскую войну в США (1861–1865).

29

Болезнь растений (в основном, пасленовых), вызываемая мицелиальным организмом Phytophthora infestans.

30

Великий голод (1845–1849) начался с гибели от фитофтороза практически всех посадок картофеля в Ирландии. В 1846 г. был высажен картофель, также зараженный фитофторозом, а зима 1846/47 г. оказалась необычайно суровой. В результате Великого голода умерло, по разным данным, от 500 тыс до 1,5 млн человек. В общей сложности население Ирландии за эти годы уменьшилось примерно на 20–25 %.

31

Одноактный водевиль, впервые поставлен в 1873 г.

32

Мики Голдмилл – киноперсонаж, придуманный Сильвестром Сталлоне, тренер боксера Рокки.

Content

Линдси Фэй
Злые боги Нью-Йорка

Завет пилигрима

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Историческое послесловие

Благодарности

Примечания