Алексей Николаевич Арбузов

Таня. Жестокие игры

Пьесы

Шанс на счастье

Когда современники говорят или пишут об Алексее Арбузове, всегда в тех или иных словах отмечаются три удивительных качества его личности и его творчества.

Во-первых, это редкая способность оставаться всегда молодым душой, которая проявлялась у него во всем: от свежести, непосредственности восприятия жизни, когда, по словам И. Василининой, «дождь не досадная помеха, а одно из чудес природы», до умения одеться по моде; от стойкого интереса к молодежи и помощи молодым собратьям по перу до умения быть в лучшем смысле современным, то есть открытым всем проблемам, которые ставит в тот или иной период быстро бегущее время, способным уловить дух эпохи, им проникнуться и передать его в произведении.

Во-вторых, это его органичная театральность, глубокая, идущая с юношеских лет привязанность к театру, тончайшее знание его законов, благодаря которому пьесы Арбузова всегда сценичны: они «просятся на сцену». Некоторая театральность была свойственна драматургу и в жизни. Побывав в молодости актером, он, как пишет И. Вишневская, «навсегда сохранил внутренний артистизм, стремление к игре, к перевоплощению. Рядом с Арбузовым играют даже и вещи: они из вещей для обихода превращаются у него в пеструю театральную декорацию». Об этом же свойстве характера Арбузова говорил и его младший современник драматург В. Славкин: «Он играл в жизни. Все время. И если ситуации не было, он создавал игровую ситуацию вокруг себя.

Наша студия тоже была его игра… Он собрал вокруг себя людей, совершенно не похожих на него… Потому что понимал, что прелесть жизни в разнообразии».

Наконец, в-третьих, об Арбузове пишут как о светлом и доброжелательном человеке, который умел искренне порадоваться чужому успеху, и неизменно отмечают гуманность, теплоту его произведений, в которых даже персонажи отрицательные согреты авторским пониманием и прощением.

Жизненный и творческий путь Алексея Николаевича Арбузова (1908–1986) был долгим и полным событиями. Он родился в Москве, но в раннем детстве переехал с семьей в Петербург, где жизнь его семьи складывалась очень неблагополучно: уход отца из семьи, душевная болезнь матери. Здесь же его застали и события Октябрьской революции, о которых он вспоминал много позже: «Самое сильное впечатление – взятие Зимнего дворца в октябре 1917, которое я наблюдал, будучи мальчишкой. Это событие отразилось на моей судьбе и судьбе моей семьи. Началась новая жизнь. Я был предоставлен сам себе» (Театр. 1986. № 2). В одиннадцать лет он остался один, бродяжничал и даже попал в колонию для трудновоспитуемых. Мало что изменила в его жизни и опека тетки, зато спасительную и определяющую роль сыграл театр. «Попав на воспитание к тетке, – писал Арбузов в автобиографии, – хотел снова уйти бродяжничать, но всему помешал один осенний вечер 20-го года – я попал в Большой Драматический театр, где давали „Разбойников“ Шиллера… Возвращаясь домой после спектакля, я понимал, что теперь вне театра уже нет жизни. Я придумывал новый финал „Разбойников“, я грезил своим будущим, а оно было – театр, театр, театр… В течение четырех лет галерка четвертого яруса была моим домом, моей семьей – все значительное происходило здесь».

Следующий шаг навстречу сцене Арбузов сделал, поступив актером в труппу передвижного театра. Актерской деятельности в этом и других коллективах он отдаст несколько лет и сохранит любовь к этой профессии на всю жизнь, будет посвящать любимым артистам свои лучшие пьесы. В конце 20-х годов Арбузов пробует себя в режиссуре – работает в «живых газетах» Ленинграда, руководит бригадой агитпоезда. Стремясь сделать выступления своей агитбригады максимально злободневными, Арбузов начал сочинять сценки и номера, делать различные монтажи. В ноябре 1930 года появилась первая его пьеса «Класс», написанная в плакатной стилистике, характерной для молодой драматургии тех лет и отразившей классовый максимализм победившего в революционных боях народа и его трудовой энтузиазм. Интересно, что именно такой идеологически и политически заостренной пьесой (она была оценена и поставлена профессиональными театрами) вошел в драматургию писатель, которому впоследствии будут ставить в вину «излишнюю камерность» и советовать «смелее выходить в большой мир жизни советского человека». На самом деле драматург Арбузов никогда не терял социальной активности, но серьезные общественные проблемы в его произведениях решались через частное, личное, семейное. О преемственности ранних и зрелых произведений драматурга свидетельствует и тот факт, что именно в этой первой пьесе появляется Хор, сопровождающий действие и комментирующий поступки героев[1].

Этот необычный на первый взгляд для советской драматургии «античный» элемент вносил в текст публицистичность и торжественность. В поисках собственной творческой манеры Арбузов неоднократно использует Хор, в том числе в одной из лучших своих пьес – «Иркутской истории».

В начале 30-х годов Арбузов переезжает в Москву, где становится вольнослушателем в театральной школе, а вскоре возглавляет литературный отдел Театра малых форм Пролеткульта. Вместе с труппой этого театра он ездит по стройкам, шахтам, пишет интермедии, формирует актуальный репертуар. Правда, задуманная в это время большая пьеса о шахтерах Донбасса («Сердце»), материал для которой писатель собирал, живя и работая на шахте, написана так и не была.

В первых драматургических опытах Арбузова еще не звучат ни арбузовские темы, ни арбузовский стиль. Отход от схематизма и прямолинейного социологизма агиттеатра, поворот к психологической драме наметился в двух лирических комедиях этих лет: «Шестеро любимых» (1934) – из колхозной жизни – и «Дальняя дорога» (1935) – о строителях Московского метрополитена, их непростых характерах и отношениях, романтической любви.

В этих пьесах уже заметно пристальное внимание автора к личной жизни героев, формированию характера молодого современника, которое станет в драматургии Арбузова определяющим. Интерес к частной жизни не исключал и героики, но у Арбузова это была героика будней, естественная и почти незаметная. «Мне мил и дорог мой герой, который становится положительным в результате испытаний, выпадающих на его долю», – писал Арбузов. Пьеса «Шестеро любимых», опубликованная в журнале «Колхозный театр», была поставлена в 1934–1935 годах многими профессиональными театрами. «Так, совершенно для себя случайно, – писал Арбузов, – я стал репертуарным драматургом».

По-настоящему знаменитым Арбузова сделала лучшая из его ранних пьес «Таня» (1938) – камерная драма о любви и счастье. Юная героиня растворена без остатка в своей любви, но находит силы отказаться от нее, узнав о чувствах мужа к другой женщине. Она находит себя в профессии, приобретает жизненный опыт и предстает во второй части пьесы человеком состоявшимся, взрослым, открытым для новых чувств. В пьесе убедительно и талантливо прозвучала главная тема арбузовской драматургии – тема человека, обретающего самого себя. Пьеса обошла почти все театры страны, вызвала волну острых дискуссий. Наиболее яркое сценическое воплощение она получила в Театре Революции (ныне Театр им. В. В. Маяковского) в 1939 году в постановке А. Лобанова, где главную роль исполнила Мария Бабанова. Актрисе были присущи острое чувство современности, лиризм, эмоциональность, глубина постижения характера. Спектакль прошел 1000 раз с неизменным огромным успехом.

В 30-е годы произошел ряд знаменательных для Арбузова встреч, во многом определивших его творческую судьбу. В 1934 году он общался с М. Горьким в составе группы молодых драматургов, часто посещал репетиции режиссера-новатора В. Мейерхольда, которые стали для него школой театрального искусства. Не менее важным было и сближение Арбузова с московской творческой молодежью (Э. Гарин, А. Гладков, И. Шток, В. Плучек и др.), что привело в 1938 году к созданию Московской государственной театральной студии, названной в народе «арбузовской». Именно он, вечно ищущий новых форм и озабоченный, несмотря на известность и солидную литературную репутацию, отсутствием своего, творчески близкого театрального коллектива, стал душой этой студии. Вместе с ним ее возглавили писатель А. Гладков и ученик Мейерхольда, театральный режиссер В. Плучек. С этого момента начинается период, который Арбузов назвал лучшими годами своей жизни. Задачей студии было создание по-настоящему современных спектаклей, в которых нашел бы правдивое и глубокое отражение образ современника, обращение к своему поколению, рассказ ему о нем самом.

«Арбузовская» студия предваряла очень близкое по сути явление середины 50-х годов – создание в Москве театра «Современник»[2].

Руководители нового коллектива решаются на эксперимент: методом импровизации, с привлечением всех участников студии, создать пьесу о первых строителях Комсомольска-на-Амуре. Персонажи рождались из актерских заявок, потом игрались этюды, и на этой основе писался текст, в котором авторами во многом становились сами актеры. «Мысль Горького, изложенная в письмах к К. С. Станиславскому (1911), – о тесном сотрудничестве актера и драматурга, в результате коего может возникнуть пьеса, рожденная коллективом, являлась нашим вдохновителем, нашей опорой», – писал Арбузов. В результате в 1940 году появилась пьеса «Город на заре», имевшая большое значение для целого поколения и для самого драматурга. В пьесе воссоздана лирико-героическая атмосфера молодежной стройки, в ней звучит тема надежды, веры в большое будущее нового города и поколения, которое этот город возвело. Но главное в пьесе – это люди, их характеры и судьбы. Эти характеры изменяются, обнаруживая порой неожиданные грани. Традиционные бытовые сцены и диалоги перемежаются в пьесе с интермедиями и комментариями Хора.

Премьера спектакля, поставленного Плучеком в студии, состоялась 5 февраля 1941 года в клубе на Малой Каретной улице. Это стало событием сезона: спектакль получил многочисленные отклики в прессе, обсуждался на диспутах в МГУ, МИФЛИ и был сыгран 43 раза за четыре месяца.

Сороковые и начало 50-х годов в творчестве Арбузова не отмечены серьезными удачами. Пьесы «Бессмертный» (1942), «Домик в Черкизове» (1943, новая редакция – «Домик на окраине», 1954; в 70-е годы спектакль по пьесе в Театре им. Ленинского комсомола назывался «Вера, Надежда, Любовь») – о работающих в тылу фабричных девчонках, «Европейская хроника» (1953) – о причинах распространения фашизма в Европе и нарастающем сопротивлении ему в среде западной интеллигенции, – эти пьесы как бы накапливали материал для создания образа послевоенного поколения.

Первой удачей послевоенного десятилетия стала пьеса «Годы странствий» (1954, первоначальное название «Ведерников»).

Действие охватывает несколько лет жизни героев – с 1937 по 1945 год. Немалая временная протяженность – вообще характерная черта драматургии Арбузова, герои его странствуют во времени в поисках своего пути, своего «я». И это время всегда подробно фиксируется в ремарках, оно осязаемо и конкретно: «Время действия ночь на десятое октября 1934 года, между тремя и шестью часами» («Шестеро любимых»), «14 ноября 1934 года. Москва. Зимние сумерки. Скоро шесть» («Таня»), «20 июня 1932 года» («Город на заре»), «Первая часть – май 1942 года, вторая часть – март – май 1946 года, третья часть – декабрь 1959 года. Ленинград» («Мой бедный Марат») и т. д.

Помимо протяженности действия во времени и точной его фиксации, драме «Годы странствий» придают эпичность и озаглавленные, подобно частям повести или романа, картины: «Юность», «Отъезд», «Возвращение» и т. д. Но все эти даты и названия не просто хроника событий, это и символические этапы внутренней эволюции героя, который странствует вместе со своим поколением не только по туристическим тропам и дорогам войны, но в первую очередь по путям духовным, нравственным.

Ведерников – главный герой пьесы – фигура сложная и неоднозначная. В его характере добро и зло, низость и благородство, талант и цинизм, индивидуализм и обаяние настолько переплетены, что в ряде сценических постановок и критических статей герой трактовался как сугубо отрицательный, что не соответствовало авторскому замыслу. В мучительных поисках самого себя, своего места в жизни, родственной человеческой души он совершает жестокие ошибки, причиняет боль близким. Но его настойчивое желание до всего дойти самому, напряженная внутренняя работа, которая происходит в нем на протяжении всей пьесы, вызывают понимание и симпатию. Пьеса бурно обсуждалась на дискуссиях, активизировала общественное мнение, привлекла внимание к проблемам личности. Она была впервые поставлена в 1954 году Театром им. Ленинского комсомола, в 70-е годы снова вернулась на сцены театров страны.

В 1959 году, после некоторого творческого затишья, появилась пьеса «Иркутская история», сюжет которой зародился во время поездки драматурга на Иркутскую ГЭС. Герои пьесы, строители Виктор и Сергей, влюблены в кассиршу Вальку – бойкую легкомысленную девчонку с плохой репутацией. Один из них, не осознав еще своего чувства, в отношениях с ней неуважителен и даже циничен: мысль о браке с «Валькой-дешевкой» даже не приходит ему в голову. Второй, сумев разгадать за внешней бравадой чистую и нежную душу девушки, создает с ней крепкую семью. Неожиданность арбузовской коллизии состоит в том, что героиня «любовного треугольника» любит первого, Виктора, но за Сергея выходит без печали и сожаления, не слушая ни подруг, ни Хор, призывающих ее одуматься. Уважение, понимание и забота Сергея спасают ее от одиночества, возвращают ей женское достоинство и приносят в результате настоящее семейное счастье. Однако жизнь Сергея трагически обрывается: он гибнет, пытаясь спасти тонущих в реке подростков. Бригада принимает решение выплачивать Вале и ее детям зарплату погибшего мужа, но неожиданно против этого выступает Виктор. Он убеждает Валю идти работать на шагающий экскаватор, которым управлял Сергей. В конце концов Валя благодарит Виктора, показывая ему свою первую получку. За что? Ей открылась еще одна важная жизненная ценность: достоинство рабочего человека. Как сложится жизнь героев дальше, можно только догадываться, но оба они прошли в пьесе драматичную жизненную школу и состоялись как личности.

Арбузов добился в «Иркутской истории» органичного сочетания любовной темы с темой облагораживающего человека труда. Смысловая и жанровая многомерность пьесы вызвала споры об истинном ее содержании, которые шли с момента первой постановки и в которых делались попытки, с одной стороны, представить «Иркутскую историю» как историю преимущественно любовную, психологическую, а с другой – решительно вывести пьесу из разряда любовной драмы, абсолютизировав ее гражданское звучание.

Автор посвятил пьесу актрисе Юлии Борисовой, которая и сыграла главную роль в первой постановке на сцене Театра им. Евг. Вахтангова в 1960 году. Спектакль, трактующий пьесу в камерно-лирическом ключе, стал событием в культурной жизни. Другая известная интерпретация пьесы, напротив, в традициях героической драмы, осуществлена была в Театре им. В. В. Маяковского. Пьеса широко шла на сценах страны (в 1961 году была в репертуаре 158 театров), а также за рубежом, принесла автору международное признание. Вахтанговский спектакль был показан во время международных фестивалей в Париже и Венеции.

В начале 60-х годов Арбузов написал несколько пьес («Потерянный сын», 1961; «Нас где-то ждут», 1963), в которых наиболее отчетливо проявилось его тяготение к мелодраме. Драматурга будут неоднократно упрекать за это пристрастие к жанру, который ассоциировался у многих с сентиментальностью, облегченным, нереалистическим решением проблем, хотя самого Арбузова привлекали в мелодраме «доверчивость», «простодушие», «повышенная страстность», драматическая заостренность действия, моралистическая направленность. Мелодраматическое начало присутствует во многих пьесах Арбузова, считавшего, что театр требует сильных эмоций.

Лучшая из пьес 60-х годов – «Мой бедный Марат» – обошла многие театры страны и мира. В 1967 году она была названа лондонскими критиками «пьесой года», а в 1976–1977 годах шла в тридцати английских театрах. Впервые мы встречаемся с героями пьесы – девушкой Ликой, ее соседом Маратом и случайно нашедшим пристанище в этом же разрушенном доме Леонидиком – в блокадном Ленинграде 1942 года. Вторая встреча происходит после Победы, в 1946-м. Оба юноши возвращаются к девушке, которую любят, и ей предстоит сделать выбор. Наконец, в 1959-м происходит еще одна, решающая встреча, которая заставляет героев осознать свои ошибки и попытаться начать жизнь сначала. Интересно в пьесе не столько обращение автора к событиям недавнего прошлого, к военной теме, сколько напряженное внутреннее действие, пронизывающее текст. Годы проверяют людей, их характеры и чувства на прочность.

Герой, имя которого вынесено в заглавие, продолжает ряд образов ищущих, формирующихся молодых людей в пьесах Арбузова (Таня, Ведерников и др.). Марат способен любить – и добровольно отказаться от своей любви, рассказывать истории в духе барона Мюнхгаузена – и проявлять подлинное мужество на войне. Он долгие годы строит мосты, восстанавливая страну, и так же долго не может перекинуть мостик к единственной женщине, которую любит. Марат близок к другим персонажам Арбузова (Белоус в пьесе «Город на заре», Сергей Серегин в «Иркутской истории»), наделенным силой духа, уверенностью в себе, – неформальным лидерам, к которым тянутся другие, более слабые, в поисках тепла и опоры. Но и они, сильные и независимые, нуждаются в тепле и страдают без него. Поставленная перед выбором Лика, которая любит Марата, выходит замуж за Леонидика, слабого, беспомощного, потерявшего на войне руку. Арбузов по-новому проигрывает ситуацию, отраженную в «Иркутской истории», но теперь она трактуется как тяжелая ошибка героев: Лика несчастна, она осознает, что теряет себя рядом с нелюбимым человеком; Леонидика растлевает ее забота, маскирующая нелюбовь: он становится раздражителен, капризен, общение их сводится к чтению вслух вечерней газеты; Марат, принеся добровольную жертву и погруженный в работу, чувствует неполноценность своей жизни.

Но из всех троих лишь Леонидик, ранимый, болезненно переживший в детстве уход из семьи отца и второй брак матери, отчетливо осознает фальшь этих отношений и решается на поступок: он вызывает Марата к Лике, а сам уходит, как когда-то ушел из их ленинградской комнаты Марат. Финал пьесы оптимистичен, он вселяет надежду на то, что все ее герои наконец обретут себя.

Автор нескольких десятков пьес, Арбузов постоянно искал новый материал и новые жанровые формы для выражения волновавших его мыслей о современнике. В ранний период его творчества это были камерно-лирическая «Таня» и монументальный «Город на заре», в 60-е годы драматург обращается к жанру мелодрамы («Потерянный сын»), диалогам («Мой бедный Марат»), пишет традиционную драму с элементами исповедальности о сыне и отце, оставившем когда-то семью, которые встретились в фашистских застенках («Ночная исповедь», 1967), создает притчу о человеке ярком и талантливом, но который обрывает все живые человеческие – родственные, любовные, дружеские – связи и возводит свой эгоизм и одиночество в ранг жизненной философии («Счастливые дни несчастливого человека», 1968). В 70-е годы написаны водевиль-мелодрама «В этом милом старом доме» (1971), повесть для театра «Вечерний свет» (1974), представление «Старомодная комедия» (1975), драматические сцены «Жестокие игры» (1975) и другие пьесы, которые еще больше укрепили авторитет Арбузова как художника и как человека.

Приверженец молодежной темы, проследивший в своих пьесах не одну судьбу и не один характер, Арбузов в 70-е годы создает две пьесы о стариках. Обе они о любви. «Сказки старого Арбата» – о трогательной влюбленности старого художника Балясникова в юную Виктошу. «Старомодная комедия» – о враче Родионе Николаевиче и Лидии Васильевне, цирковой кассирше, к которым любовь пришла на склоне лет вопреки их воле, разуму и желанию. Обе пьесы написаны легко, остроумно, с каскадами словесных пикировок; с большим тактом и в то же время с юмором показано в них позднее чувство, неожиданно озарившее в общем устоявшуюся и привычно грустную жизнь немолодых героев. Но в обеих пьесах присутствует и тревожный, нервный подтекст: горечь возраста, жажда жизни даже при сознании почти полной ее исчерпанности. Чувство, посетившее героев этих пьес, прекрасно, но вместе с тем драматично: впереди у них почти не осталось времени.

Арбузов отличался удивительным жизнелюбием, неподвластностью старению, постоянным и искренним интересом к молодежи, желанием понять (но далеко не всегда – принять) изменяющиеся идеалы и ценности.

Драматург М. Рощин, побывавший у Арбузова незадолго до его смерти, навсегда запомнил его глаза, «полные глубочайшей печали». В них можно было прочесть все, что был уже не в состоянии высказать этот парализованный болезнью человек: «ощущение жажды жизни, любви, страсти жить… способность сказать „слава Богу!“ каждому новому утру и уходящему вечеру… и смертельно, но высоко страдать в тот миг, когда понимаешь, но ни за что не хочешь поверить, что всему конец…»

Влюбленный в жизнь, драматург дарит своим героям на склоне лет возможность радости, счастья и покоя. И даже наращивает эту радость: так, неожиданное появление в доме Балясниковых обаятельной и чуткой Виктоши не только наполняет теплом и жизнью душу старого художника, но и способствует его сближению с сыном, с которым они до сих пор только сосуществовали рядом. Соединяя героев «Старомодной комедии», драматург открывает их сердца любви, прерывая одиночество женщины, которая давно привыкла жить «нагрузками по профсоюзной линии… очень, в общем, весело», и мужчины, которого забыла родная дочь.

Обе пьесы были неоднократно инсценированы, вызвали большой интерес за рубежом, особенно в Англии. Сезон 1976/77 года был назван там «арбузовским»: в театре «Олд Вик» шли одновременно три премьеры («Сказки старого Арбата», «Мой бедный Марат» и «Вечерний свет»), а Королевский Шекспировский театр впервые принял к постановке советскую пьесу – «Старомодную комедию».

Арбузов любит своих героев, можно сказать, всех без исключения, даже самых непривлекательных, жестких, неумных. Он никогда не теряет веры в своего героя, всегда дает ему шанс на счастье в любой ситуации, даже самой неблагоприятной. Нередко исследователи творчества Арбузова отмечали, что у него вообще нет отрицательных персонажей. Плохие люди – есть, как и в жизни, но даже они не становятся в его пьесах персонажами строго отрицательными. При этом драматург вовсе не слащав и не сентиментален, несмотря на свое доброе отношение к мелодраме, а скорее мудр и терпелив. «Он слишком хорошо знал, – замечает М. Рощин, – как богата неоднородным, многослойным и подводным жизнь каждого человека… и пытался об этом сказать». Сам Арбузов, отвечая на упреки в излишнем благодушии, в том, что он не снимает, глядя на своих героев и в целом на жизнь, розовых очков, писал: «Как только я начинал его (героя. – И. М.) понимать, я прощал ему его грехи, а прощенный, он переставал быть отрицательным» (Избр. произв.: В 2 т. Т. 1. С. 9).

Арбузов много помогал молодым коллегам-литераторам: он заметил талант А. Володина, поддержал первые шаги в драматургии Ю. Эдлиса, очень ценил творчество А. Вампилова, тяжело переживал его раннюю гибель и немало сделал для постановки его пьес. В течение 15 лет вел организованную им студию-мастерскую молодых драматургов. В ней была собрана талантливая молодежь, составляющая теперь драматургический авангард 80 – 90-х (Л. Петрушевская, В. Славкин, М. Розовский, О. Кучкина, А. Родионова и др.). Парадокс был в том, что эти молодые писатели не стали в привычном смысле учениками Арбузова, не продолжили «арбузовскую школу». Напротив, драматург собрал вокруг себя людей другого поколения, другого миропонимания, работающих в другой, гораздо более жесткой стилистике. Арбузов не стремился переделать своих учеников, навязать им свою тему и свой взгляд на жизнь. Знаменитый актер театра и кино М. Ульянов, не раз игравший в арбузовских пьесах, вспоминал о драматурге: «Его драматургия не была никогда точным сколком действительности. Это была больше мечта, желание видеть реальность такой… Когда жизнь становилась более жесткой, драматурги, особенно молодые, тоже стали более жесткими, стали запускать руку глубоко в раны жизни… и начали как бы отменять его (Арбузова. – И. М.). При этом самое потрясающее, что он дружил с этими молодыми, не боялся подставить им свое плечо. Редкостное свойство, когда в искусстве человек никого не загораживает».

Арбузов и сам учился у молодежи, пытался разобраться, чем она так не похожа на его сверстников и что их все-таки роднит. Вырастала и поворачивалась разными гранями очень важная в его драматургии тема отцов и детей, отчуждения и обретения ими друг друга. Она звучит во многих его произведениях, но наиболее остро, пожалуй, в «Жестоких играх» – пьесе, во многом навеянной беседами с участниками студии. Ее молодые герои – Кай, Никита, Терентий, Неля – чувствуют себя обделенными родительским вниманием, не прощают старшим ошибок и платят им той же монетой: жестоким отторжением и равнодушием. Драматург встревоженно предостерегает от этих «жестоких игр» и родителей, и детей, подчеркивая ценность родственных связей, чувства «дома».

Арбузов построил и свой «дом»: его семья, дети, друзья, ученики окружали его до последнего дня. «Он был совершенно мужествен, – вспоминает одна из его учениц О. Кучкина. – Люди приходили к нему часто, а речь уже отказывала. Но он продолжал напряженно жить, хотел, чтобы мы все рассказывали, хотел участвовать в нашей жизни и не сдавался до последней минуты».

Две пьесы, включенные в сборник, выбраны не случайно. Во-первых, они представляют разные этапы развития творчества Арбузова: «Таня» – лучшая из его ранних пьес, «Жестокие игры» – одна из наиболее ярких последних. Они дают представление как о неизменных жизненных и художественных ценностях, которые драматург пронес через годы, так и о некоторых изменениях его стилистики в поздних произведениях. Во-вторых, в них звучат темы, для драматурга очень дорогие: формирование личности молодого человека, важность, даже приоритетность личной, семейной жизни, вне которой человеку, даже если он хороший профессионал и уважаемый гражданин, не достичь гармонии; тема взаимоотношения поколений. Наконец, в-третьих, это пьесы из ряда наиболее известных по всей стране и за рубежом, в постановках которых принимали участие знаменитые артисты и режиссеры.

Пьеса «Таня» – яркий пример того, как может меняться восприятие и трактовка художественного произведения с течением времени по мере изменений, происходящих в общественном сознании.

Действие пьесы происходит в 30-е годы. Это время общего трудового подъема, высокого престижа науки и образования, активного освоения женщинами мужских профессий, участия их в общественной жизни. Большинство героев пьесы (Герман, Шаманова, Дуся, Игнатов и др.) как раз идут в ногу со временем: участвуют в важных научных разработках, внедряют их в производство, руководят коллективом или, как Дуся, готовятся ко всему этому на студенческой скамье. И только Таня, жена инженера Германа, выглядит на этом фоне чудачкой в своем стремлении всю себя посвятить семейной жизни, любви к мужу. Она уходит из института, помогает мужу делать чертежи и пытается создать для него теплую, полную маленьких сюрпризов домашнюю атмосферу. Ее признание «любить – значит забыть себя, забыть ради любимого» звучало для многих странным анахронизмом. Она вызывает недоумение гостей Германа, который стесняется Тани, ее нелепых в этом кругу деловых и прозаических людей реплик вроде: «Что один дурак потерял, сто умных не найдут» или «Когда осуществляются мечты, всегда бывает немного грустно» и т. п.

И увлечение Германа, несмотря на разницу в возрасте, «деловой женщиной» Шамановой – это увлечение именно героиней времени, самостоятельной, сильной, волевой. Многие критики именно ее признавали истинной героиней пьесы, Таню же осуждали за ее якобы ограниченный и узкий духовный мир.

Вот типичная трактовка содержания пьесы Арбузова в те годы: «В пьесе изображается жизненный путь простой советской женщины, ее превращение из домашней хозяйки, живущей только для мужа, в человека, сумевшего найти после долгих лет страданий… свое настоящее место в жизни». Основания для такого прочтения пьеса, безусловно, дает. Но если верить свидетельствам тех, кто видел первые постановки «Тани», в частности знаменитый спектакль в Театре Революции с участием М. Бабановой, зритель всегда симпатизировал этой «бездумной, немного взбалмошной и поглощенной любовью» центральной героине пьесы, причем с самого начала действия. «И дело здесь совсем не в том, – пишет И. Василинина, – что она в финале пьесы становилась врачом, решительным и энергичным человеком дела. Об этом как-то невольно забывалось. Зато все чаще вспоминалось, как талантливо умела Таня любить… никогда не было в ее чувстве эгоизма, самолюбия, расчета. Как много тепла, ласки, очарования, радости, выдумки вносила она в жизнь своей маленькой семьи».

То, что образ Тани был главным для Арбузова, поначалу объясняли просто недоработкой молодого драматурга, неправомерно сместившего смысловые акценты в произведении. Однако со временем эти авторские «недоработки» зазвучали иначе: за ними стала ощущаться важность непреходящих духовных ценностей, носителем которых оказалась арбузовская героиня. В начале 60-х годов в Театре им. Ленсовета была сыграна принципиально новая версия спектакля, где в главной роли выступила А. Фрейндлих. Она играла личность самобытную, яркую, с индивидуальным, поэтическим видением жизни. И все это тоже было вычитано в пьесе Арбузова: открытая и одновременно затаенная детскость героини – и в то же время удивительная чуткость по отношению к любимому человеку, заставившая ее без слова упрека уступить дорогу счастливой сопернице; не причинить Герману страданий известием о смерти их ребенка, о существовании которого он так и не узнал; ее восприятие снега – как счастья, песни – как детства; Сокольников – как страшного леса, где можно заблудиться; вороненка, которого она пригрела, а потом выпустила на волю, – как сказочной Синей птицы, дающей тепло семейному очагу. Незаурядность героини, заложенная в пьесе и подчеркнутая в спектакле, меняла привычные акценты: теперь казалось, что не Таня теряет все, а Герман.

Между двумя частями пьесы есть некоторый диссонанс: первая – лиричная, тонкая, с изысканным психологическим рисунком; вторая – со множеством событий и людей, более прямым, открытым текстом, несколько искусственной развязкой (Таня продирается сквозь буран, как оказывается, именно к больному ребенку Германа и Шамановой; здесь, на Севере, происходит встреча бывших супругов, здесь же, почти одновременно, Таня обретает нового любимого человека). Эта искусственность во многом задана как раз «географическим» фактором: героев многих своих пьес Арбузов отсылал на «перевоспитание» подальше от Москвы, обычно на Север или в другие «романтические», по представлениям того времени, места. Новые встречи, новые люди, ощущение себя в центре общей жизни избавляет Таню от одиночества, в котором она, по сути дела, пребывала с самого начала пьесы и которым не тяготилась (вспомним ее одинокие, но вовсе не тягостные вечера в отсутствие Германа, она возвращается одна с лыжной прогулки и даже не хочет выйти к друзьям-студентам, она оказывается одна в комнате и в день приема гостей). Трагические события, последовавшие за сценой объяснения Германа и Шамановой, усиливают внутреннюю изоляцию Тани, которая становится ей почти опорой. Это сразу подметил Игнатов: «Вероятно, вы верите, что человека делает сильным одиночество. Бойтесь этой мысли, она приведет вас к эгоизму». Это предостережение отражает, безусловно, позицию автора, который всегда с тревогой замечает такое состояние своих героев и стремится вывести их из внутренней изоляции, дать им шанс на настоящее счастье.

Одиночество прочно поселилось и в душах совсем юных героев «Жестоких игр». Трое столичных мальчиков – Кай, Никита и Терентий – и девочка Неля, приехавшая из провинции и провалившая экзамены в медицинский институт, сразу находят общий язык, как только заговаривают о жизни в семье, о родителях. Эта тема – пароль, дающий пропуск в их общество. Все эти «рассерженные» молодые люди чувствуют себя обделенными родительским участием, а то и просто брошенными: мать Кая работает с отчимом за границей, регулярно присылая сыну деньги и подарки, но он едва распечатывает ее письма; Никита так говорит о своей интеллигентной, энергичной большой семье: «Они души во мне не чаяли, если у них было свободное время… Я и тени сомнения у них не вызывал, настолько они были заняты собой». Терентий грубо гонит отца, то и дело робко появляющегося на пороге квартиры Кая, потому что не может простить ему пьянства и считает его виновником ранней смерти матери. Неля фактически сбежала из дома: «Я с детства безумно радоваться хотела – чтобы погода всегда была хорошая, и всегда музыка играла, фестивали шли и шествия… и чтобы вокруг все были добрые и все радовались друг дружке. А они (родители. – И. М.) все зачеркнули, следили неотступно». Во многом обоснованные (недаром все родители в «Жестоких играх» обращаются к детям с извиняющейся, если не просительной интонацией, явно сознавая свою вину перед ними), эти претензии молодого поколения вскрывают и эгоизм, капризный, слепой максимализм героев пьесы. Неспособные просто пожалеть, а тем более простить, они платят близким жестким неприятием, грубым отторжением, рвут родственные связи, преодолевая боль от этих разрывов.

Это одна из наиболее жестких, резких пьес Арбузова, в чем-то даже не по-арбузовски категоричная. Драматург точно почувствовал и воссоздал в ней многие проблемы, ставшие очень острыми в последующие десятилетия.

«Когда я писал „Жестокие игры“, – вспоминал Арбузов, – я думал вот о чем: все мы стоим на маленьком плацдарме, бывает в горах такая площадочка, когда забираешься на самую вершину, и там можно стоять вчетвером, даже впятером. Только нельзя делать резких движений, чтобы не столкнуть кого-нибудь в пропасть. По существу, это образная картина нашей жизни. Боль от неосторожного движения, которого ты сам не замечаешь порой, может принести гибель, нравственную или физическую, близкому тебе человеку».

В пьесе эта мысль находит художественное воплощение не только в московских сценах. Действие время от времени переносится в Сибирь, где живет и работает Миша, родственник Кая, человек, обожающий свою семью, романтик и песенник. На какое-то время его рассказы о Сибири (ведь именно туда ехали искать себя и свое счастье герои арбузовских пьес), о любимой жене и новорожденной дочери вносят какой-то свет в сумрачную атмосферу большой и пустой квартиры Кая, но потом выясняется, что и Мишина жизнь трещит по швам. Геолог Маша, его жена, волевая, энергичная и целеустремленная женщина, считает ребенка и мужа помехой на своем жизненном пути. «Геолог я, – гордо заявляет она, – а все остальное потом». Вынужденная сидеть с дочкой, она считает себя птицей, посаженной в клетку, и рвется на волю. Но воля оборачивается потерей семьи, любви (Миша погибает) и, как понимает героиня с трагическим опозданием, счастья. В последнем разговоре с Нелей, которая тайком увезла из Сибири в Москву ребенка, посчитав, что он Маше не нужен, а заодно чтобы испытать чувства Никиты (игры продолжаются), Маша подводит невеселый итог своей жизни и предостерегает девушку от повторения своих ошибок: «Все играем, играем, наиграться никак не можем… На Тужке-то свое доказала, а вот тут (показывает на грудь) что-то замолкло все. Кончились мои танцы. Ладно, живи. Брось игры, а то убьешься».

Связь со временем, укорененность человека в жизни начинается в пьесах Арбузова с родственных связей, с порога дома. «Его социальность всегда была упрятана в сложные и причудливые человеческие отношения», – справедливо заметил М. Рощин. Именно семейные отношения многое проясняют в характерах героев Арбузова. Беспечное отношение Ведерникова к матери («Годы странствий»), нелады в семье Виктора («Иркутская история»), слепая ревность к матери и обида на отца, ушедшего из семьи, которые испытывает Леонидик («Мой бедный Марат»), – все это скажется на непростом пути героев. Мать, покинувшую маленького сына ради новой любви («Виноватые»), отца, легкомысленно пренебрегшего семьей («Потерянный сын»), настигают на склоне лет одиночество и горькое осознание ошибок.

Наиболее тонкие, чуткие герои Арбузова не позволяют себе нарушить покой дорогих им людей: решительно и тихо уходит от своей любви Таня, уезжает из дома Балясниковых Виктоша, осознав свою любовь к сыну Балясникова и боясь причинить боль отцу, вновь вызвать их отчуждение. Молча и спокойно выслушает Люся признание Ведерникова о любви к другой женщине, но другая, Ольга, в финале пьесы уйдет, не разрушив их семьи. Найдут в себе силы начать жизнь сначала герои пьесы «Мой бедный Марат», расстанутся, чтобы не причинить боль жене и детям героя, Пальчиков и Тамара («Вечерний свет»). Есть надежда, что и в души повзрослевших героев «Жестоких игр» войдут сострадание и милосердие. В заключительной части пьесы Терентий уходит с отцом встречать Новый год, Никита и Неля уже более серьезно, без издевки говорят о своем чувстве, не остается равнодушным ко всему происходящему Кай, Маша увозит домой маленькую дочь, возможно, ей она отдаст свою любовь и внимание, на которые была слишком скупа с мужем.

Режиссер М. Захаров, поставивший на сцене Театра им. Ленинского комсомола наиболее яркий и впечатляющий спектакль по пьесе «Жестокие игры», писал: «В этой пьесе клокочет и рвется наружу скрытый темперамент спокойного на вид драматурга, бродит злость и энергия, есть отчаянное стремление остановить несуразные и опасные для жизни человека игры, есть призыв (почти крик) к осторожному общению с людьми близкими и далекими…»

И. Монисова

Таня

Драма в двух частях, восьми картинах

… Так и я родился и явился сначала скромной моделью себя самого, чтобы родиться снова более совершенным творением…

Микеланджело Буонарроти. XXIV сонет

Действующие лица

Таня.

Герман.

Шаманова Мария.

Игнатов Алексей Иванович.

Дуся.

Михей.

Бабушка.

Грищенко Андрей Тарасович.

Доктор.

Оля.

Хозяйка зимовья.

Васин.

Башняк.

«Фурманов».

«Чапаев».

«Матрос».

Вихрастый парнишка.

Парень.

Гости Германа, приисковая молодежь.

Часть первая

Картина первая

Четырнадцатое ноября 1934 года.

Москва. Зимние сумерки. Скоро шесть. Квартира Германа. Уютная комната, в которой все говорит о счастливой любви и дружбе двоих. За окном медленно падает густой снег, освещаемый огнями улицы. На пороге Таня, замерзшая, счастливая. Она в белой меховой шубке, вся в снегу. В руках покрытые снегом лыжи. Навстречу ей бежит Дуся, маленькая, курносая, серьезная девушка лет восемнадцати.

Дуся. Ну вот, всегда вы с лыжами в комнату…

Таня. Германа нет? Я только посмотреть… (Снимает шубку.) А какой снег! Я, как в детстве, задрала голову и глотала его, как мороженое… И варежки мокрые, хоть выжимай!

Дуся берет у нее шубку.

Никто не приходил?

Дуся. От соседей заходили по телефону звонить, ребенок у них очень больной.

Таня. Заболел? (Вытирает мокрые от снега ресницы.) Ах да, вы мне говорили… Семен Семеновича кормили, Дусенька?

Дуся. Он раньше вас пообедал. (Показывает на клетку, в которой копошится маленький вороненок.) Видите, какой важный. Сел, и с места его не сдвинешь. (Уходит с шубкой и лыжами.)

Таня включает радиоприемник. В комнату врываются звуки веселой польки.

Таня (кричит). Обед готов?

Дуся (издали). Готов.

Таня (в ритме польки кружится по комнате).

Все готово… все готово…

Где же Герман, где же он?

Звонок.

Вот и Герман, вот и Герман,

Герман, милый, дорогой!

(Пританцовывая, лезет в платяной шкаф, закрывая за собой дверцы.)

Входит Герман, в его руках сверток и бутылка вина.

Герман. А где Татьяна?

Дуся смотрит на шкаф и, безнадежно махнув рукой, уходит.

В шкафу слышно ворчанье.

(Обернулся, выключил радио, подошел к шкафу. Грозно.) Безобразие! Кто сюда впустил собаку?! Да, да… и притом дворнягу, я это чувствую по запаху.

Из шкафа слышен лай. Герман закрывает шкаф на ключ. Оттуда доносится жалобный писк.

Ага. Вы испугались, почтенная собака. Вы просите пощады?

Таня (тоненьким голоском). Добрый Герман, выпустите бедную собаку на волю, я не кусаюсь, я честный, добропорядочный пес.

Герман. Вы уверены, что не кусаетесь, уважаемая собака?

Таня (так же). Я даю честное собачье слово.

Герман открывает шкаф. Таня бросается ему на шею, он берет ее на руки и кружит по комнате. Она целует его глаза, лоб, виски.

Оба хохочут.

Таня. Вот тебе, вот тебе, в такой день и опоздал. (Тихо.) Ведь завтра, ты помнишь…

Герман. Да… пятнадцатое ноября…

Таня. Пятнадцатое… Год назад в этот день мы познакомились…

Герман (передает ей сверток). Вот… это тебе.

Таня (быстро развертывает). Музыка! (В ее руках маленький игрушечный музыкальный ящичек, раскрашенный в веселые цвета.) Слышишь, она играет. (Крутит ручку ящика – раздается нежный, мелодичный звон.) Она про нас играет, Герман… Милый, с наступающим…

Герман. И тебя…

Взявшись за руки, они идут к столу.

Таня. Вино?

Герман (открывает бутылку). Да… Салхино.

Таня. Какое название… Сал-хи-но! Похоже на пу-те-ше-ствие! Сегодня мы напьемся с тобой пьяными, да, Герман? И будем бить посуду!

Герман (наливает вино). Это идея. (Поднимает бокал.) За тебя!

Таня. За будущее пятнадцатое ноября.

Герман. В тысяча девятьсот тридцать пятом году…

Таня. В тридцать шестом…

Герман. В тридцать восьмом! Мы будем с тобой праздновать пятилетие… Интересно, что с нами будет в тридцать восьмом? Не знаю.

Таня. И я не знаю. Ведь это случится через четыре года, мы станем старые-старые… Тебе стукнет двадцать восемь, а мне – двадцать пять. Ты станешь тогда знаменитым конструктором.

Герман. А ты?

Таня. А я… Я буду любить тебя.

Герман. Тогда за пятнадцатое ноября в тысяча девятьсот тридцать восьмом году!

Таня. Ура! Тысяча девятьсот тридцать восемь раз – ура!

Пьют.

Что ты делал сегодня?

Герман. Был в наркомате. Потом в Главзолоте. Там бездна народу – казахстанцы, конечно… Страшно кричат и грозятся выполнить план. Шум подняли невероятный.

Таня. Ну, а твои дела?

Герман. Чертежи у наркома, так что понимаешь сама… Вот-вот ждем решения.

Таня. Трусишь?

Герман. Ясно.

Таня. Ну и дурак. Твоя драга будет лучше! Вот увидишь!

Герман вздыхает.

Суп нравится?

Герман (ест). Угу.

Таня. Герман… а ты… ты съел бы таракана, если бы этим мог спасти меня от смерти?

Герман. Съел бы… Тьфу! (Бросает ложку.) Ну что за дурацкие мысли! Брр…

Таня (наливает вино). За дурацкие мысли! (Вскрикнула.) Да! Ведь я не рассказала тебе самого главного. (Таинственно.) Сегодня я чуть не заблудилась!

Герман (засмеялся). В Сокольниках? Ну, не ври, не ври.

Таня (горячо). Честное слово! Сегодня для лыж такая легкая погода, и я ушла далеко за круг. Знаешь, там настоящий лес, тихо, ни души, только птицы, небо и снег. И вдруг мне стало страшно, мне показалось, что Москва далеко-далеко – за тысячи километров, и я где-то на севере, а вокруг волки, медведи… Ух как я испугалась, даже заревела от страха… И вдруг услышала шум трамвая – он шел в шагах ста от меня.

Герман (хохочет). Трусиха! И тебе не стыдно?

Таня. Сегодня глупый и счастливый день… Дай тарелку, я принесу второе. (Уходит в коридор.)

Герман просматривает газету.

(Возвращается из кухни, ставит ему тарелку.) Брось газету, тебе говорили – не читать во время обеда!

Герман. Сегодня в «Правде» портрет Марии Шамановой, директора одного из енисейских приисков. Награждена орденом Ленина.

Таня. Возьми другую вилку. Ты знаешь ее?

Герман. Шаманову? Нет… Но у нас в Главзолоте много о ней говорят.

Таня. Ну, вы, золотоискатели, вечно хвалите друг друга. Покажи-ка! (Смотрит газету.) Курносая!

Герман. Разве?

Таня. Определенно курносая. (Наливает вино.) За здоровье курносых!

Герман. А ты уж совсем пьяная, дурачок!

Таня.

Кар! Кар! Стал ворон напевать

И на одной ноге скакать.

Обед окончен. Входит Дуся, убирает со стола. Герман ложится на тахту. Звонок.

Кто же это? (Дусе.) Нет, я сама, вы обедайте, Дусенька. (Уходит.)

Герман. Дуся, вы книжки не видели? «Ценные минералы» называется… такая, в красном переплете.

Дуся (забирает посуду). А я читаю ее, Герман Николаич.

Герман. Читаете? Но ведь она… специальная.

Дуся. Вот-вот… Про камушки. Очень интересная. Я, как прочитаю, на столик положу. (Уходит с посудой.)

Герман (улыбается). «Про камушки»… Черт знает!

Таня (входя). Это доктор ошибся квартирой. Он к соседям. Там ребенок болен.

Герман. Опасно?

Таня. Кажется. (Садится к Герману на тахту. Включает приемник.)

Музыка.

Слышишь? «Песенка Миньоны»… ее всегда пела мама. Она преподавала пение у нас в школе, и было очень смешно, когда она вызывала меня: «Рябинина, к роялю». А по вечерам, когда со службы приходил отец, она садилась за пианино и пела:

Знаешь ли ты тот край, где все блеск и краса,

Анемоны цветут и лавры зеленеют…

А за окнами падал снег, как сейчас, и весь Краснодар белый-белый, точно игрушечный городок в сказке… (Пауза.) Вот и кончилось детство: каток, школьная стенгазета, пионерский клуб и наш знаменитый шумовой оркестр. Знаешь, Герман, мне всегда кажется, что я оставила детство в другом городе, далеко-далеко, но оно не кончилось, оно продолжается, но без меня. (Помолчав.) А помнишь, как мы познакомились год назад?

Герман. Бродили по Тверской…

Таня. Ели пирожные…

Герман. Были в трех кино…

Таня. И смотрели одну и ту же картину. А потом снова бродили по Москве, всю ночь, до первых трамваев. А потом я опоздала в институт…

Герман. А ты… ты не жалеешь, что бросила институт? Этой весной ты была бы уже врачом: ведь тебе оставался всего год до выпуска.

Таня. Ну вот, опять! Ты никогда не должен говорить мне этого… Ведь я люблю тебя, а любить – значит забыть себя, забыть ради любимого. Целые ночи я готова сидеть над твоими чертежами, потому что твои работы стали моими, потому что ты – это я.

Герман. Но ведь не можешь ты вечно жить моей жизнью. Пойми, это скучно, Таня!

Таня. Скучно? Кому?

Герман молчит.

Ну вот мы и поссорились… и в такой вечер!

Молчание.

Погоди, погоди, вот я возьму и уйду от тебя и никогда не вернусь. Ты будешь плакать?

Герман. Буду.

Таня. То-то! (Пауза.) Проси прощения. И никогда меня больше не обижай, слышишь?

Герман. Слышу.

Таня. И никогда мне не лги. Никогда, что бы ни случилось.

Герман горячо ее целует.

Не целуй меня так.

Герман. Почему?

Таня (показывает на клетку). Семен Семенович смотрит, а он еще совсем молодой, наш вороненок. (Шепотом.) Выпьем за него и за себя… и за все, что нам нравится.

Тишина. Они молча сидят, прижавшись друг к другу.

Герман. Как тихо.

Таня. Как будто во всем мире никого нет.

Герман. Только ты и я.

Таня. Ты, да я, да мы с тобой.

Герман. Ты, и я, и Семен Семенович.

Таня. Снег идет. Ты любишь, когда идет снег?

Герман. Да.

Таня. Очень любишь?

Герман. Очень.

Таня. И я очень. Пусть идет.

Герман. Пусть.

Молчание.

Таня. Что это?

Герман. Рюмка разбилась.

Таня (тихо). Вот мы и бьем посуду. (Пауза.) Сейчас где-нибудь на севере страшно. Вьюга… волки… медведи… Ты боишься медведей?

Герман. Нет.

Таня. Совсем не боишься?

Герман. Совсем.

Таня. И я. Пусть живут.

Герман. Пусть.

Резкий звонок.

Таня (кричит). Дуся, нас нет дома!

Герман. Уже открыла…

Таня. Идут…

Стук.

Войдите.

В дверях Шаманова. Это крупная, красивая тридцатилетняя женщина. У нее смуглая, обветренная кожа, золотистые волосы, низкий голос.

Шаманова. Простите… мне нужен Балашов, Герман Николаич.

Таня. Увы, Герман Николаич нужен всем и всегда. Увы, увы!

Герман (несколько смущенно). Я Балашов…

Шаманова. Моя фамилия Шаманова.

Герман. Мария?

Шаманова. Справедливо. (Тане.) Что это, милая, вы так на меня смотрите?

Таня. В газете вы вышли страшно курносая… Но это опечатка… Честное слово, это возмутительная опечатка. Хотя, знаете… Мы пили за курносых.

Герман делает Тане какие-то знаки.

Мне уйти?

Пауза.

Шаманова (смотрит, улыбаясь, на клетку с птицей). Забавно! Никогда не видела, чтобы в комнате держали ворону.

Таня. Это Семен Семенович, наш вороненок.

Шаманова. Право, лучше выпустить его на волю. Стоит ли держать птицу в душной комнате?

Таня. Вот еще! Мы нашли его маленьким. Он был совсем вот такой. (Показывает.) И не умел летать.

Шаманова. В комнате он, во всяком случае, не научится летать.

Пауза.

Таня. У вас нет калош? Ой, как вы наследили!

Герман (идет к двери). Пройдемте в другую комнату, там будет удобнее.

Шаманова (идет за Германом). Не сердитесь, я вашего мужа задержу… (смотрит на часы) ну, минут пятнадцать, не больше.

Уходят.

Таня. Кланяюсь до земли. (Подошла к клетке.) Слышали, Семен Семеныч? То-то! (Прошлась по комнате. Подошла к пианино. Взяла несколько аккордов. С ноткой вызова в голосе.) Герман, я вам не мешаю?

Герман (из соседней комнаты). Нисколько, милая…

Таня (тихо себе подыгрывая, поет «Шотландскую песню» Бетховена).

Милее всех был Джеми, мой Джеми любимый,

Любил меня мой Джеми, так преданно любил.

Одним пороком он страдал, что сердца женского не знал.

Лукавых чар не понимал, увы, мне жаль, мне жаль…

Слышен звонок. Из прихожей доносятся веселые голоса. Быстро входит Дуся.

Дуся (не скрывая своего удовольствия). Татьяна Алексеевна, там ваши пришли, медики… студенты.

Таня (радостно). Ну? Зови их, зови, Дуся! Поставь чай. Ага, Герман Николаевич, и у нас тоже будут гости! Да иди же скорей, Дуся.

Дуся. Бегу, Татьяна Алексеевна. (Идет к двери.)

Таня. Нет! Подожди… (Раздумывая.) А может быть, не стоит? Опять станут жалеть, начнут уговаривать вернуться в институт. Может быть, не надо их, а, Дуся?

Дуся. Не знаю, Татьяна Алексеевна.

Таня (помолчав). Скажи им… скажи, что меня нет дома, что я пошла с мужем в театр. Да, да, в театр!

Дуся. Как знаете, Татьяна Алексеевна. (Уходит.)

Таня подбегает к двери и прислушивается к тому, что происходит в коридоре. Постепенно веселый шум смолкает. Слышны извиняющиеся голоса. Потом хлопает парадная дверь и наступает тишина.

Дуся (возвращаясь). Ушли. Гуревич ваш очень огорчился. А у Женечки флюс, говорит, в поезде надуло.

Таня. Пусть. Все равно.

Дуся. Записку она вам написала. Вот. (Отдает записку и уходит.)

Таня (читает записку). «Не надо лгать, Таня, – ведь мы слышали, как ты пела. Все ясно: мы стали лишние в твоей жизни. Горько расставаться, милый дружок, но пусть будет по-твоему. Мы больше не придем к тебе. Желаю счастья. Женя». (Некоторое время она, как бы раздумывая, стоит молча.) Ну что ж… Пусть так.

В дверях появляются Герман и Шаманова.

Шаманова. В Москве я буду месяцев через пять. В конце апреля. А к тому времени наркомат решит ваше дело. Кстати, чертежи выполнены превосходно. Кто их делал?

Герман (показывая на Таню). Вот.

Шаманова. Значит, вы чертежница, милая?

Таня. Я делаю чертежи только для него. Это доставляет мне удовольствие.

Неловкая пауза.

Шаманова. Вероятно, у вас есть ребенок?

Таня. Да.

Шаманова. И большой?

Таня (показывая на Германа). Как видите.

Шаманова. А вы шутник, оказывается. (Герману.) Так вот, если испытания пройдут удачно, вам придется приехать к нам… Вы бывали в Сибири?

Герман. Дальше Иркутска не приходилось. Но Западную Сибирь я знаю хорошо: мой отец – потомственный сибирский инженер. А к вам я приеду с удовольствием. Я ведь по образованию инженер-геолог, а конструкторская работа над драгой – это так… счастливая идея!

Шаманова (уходя). Что же, и об этом поговорим весной. Прощайте, милая. (Уходит.)

Герман (смотрит ей вслед). Какая она… (Не находит нужного слова.) Правда?

Таня. Она зачем приходила?

Герман. Видишь ли, в совете разбирали мой проект, и… если испытания пройдут удачно…

Таня (взволнованно). Говори же, ну!

Герман. Моя драга как опытная будет установлена на прииске Шамановой.

Таня. Герман!.. (Радостно.) Герман, видишь?! Я знала… Я говорила тебе… Ты, ты – самый талантливый!

Герман. Только бы испытания… Я боюсь думать об этом.

Таня. И не думай, милый… Все, все будет хорошо.

Герман. Да! Поедем куда-нибудь. Сегодня наш вечер, и мы проведем его вместе.

Таня. В театр!

Герман. Мне очень хочется в цирк.

Таня. Нет! (Торжественно.) Мы поедем с тобой в театр. (Смотрит в газету.) Сегодня в Большом «Евгений Онегин». Герман, миленький, попробуем достать билеты! Я так люблю «Онегина». Подожди меня, я быстро переоденусь. (Убегает в соседнюю комнату.)

Телефонный звонок.

Герман (берет трубку). Да… Кто это?… Перестаньте шутить. (Смеется.) Кто?… Не понимаю… (Вскрикнул.) Михей! Ты? Откуда?… С Алдана?… И Сережка с тобой? (Хохочет, долго слушает и снова хохочет.) Целый год не виделись… Нет, сегодня занят… Что? Завтра уезжаете? А если я с женой?… Да почему же, Миша?… Да, да, конечно, понимаю – встреча друзей… Нет, завтра утром тоже занят… (Пауза.) Ну ладно. Ради дружбы иду на все. Жди, сейчас приеду! (Вешает трубку.)

Вбегает Таня, на ней новое, нарядное платье.

Таня. Милый… Сегодня наш день, а я такая эгоистка, да? Ты хочешь в цирк. Ну что же, едем. Там будут смешные клоуны, дрессированные звери, тебе будет весело. Едем! Едем в цирк, милый.

Герман. Видишь ли, мне только что звонили по телефону, и… нам не удастся провести вечер вместе.

Пауза.

Таня (тихо). Это касается нашей драги?

Герман (помолчав). В общем да!

Пауза.

Таня. Ну что ж, поезжай. Принести тебе наши чертежи?

Герман (подумав). Нет, они мне вряд ли понадобятся.

Таня. Ты скоро вернешься?

Герман. Не знаю… (Быстро.) Вряд ли.

Неловкое молчание.

Ты будешь дома?

Таня. А куда же мне идти?

Пауза.

Герман. Жаль, что у тебя нет друзей…

Таня. Ты думаешь?

Герман. А уж если ты ни за что не хочешь вернуться в институт, то…

Таня. Что?

Герман. Ты знаешь? (Улыбаясь.) Мы назовем его Юрка.

Таня. Нет, Герман, нет! Только ты и я. А тогда нас будет целых трое. Ты будешь его любить, а я ни с кем не хочу делить твоей любви. Даже с ним.

Герман. Знаешь, я останусь… Я… никуда не пойду.

Таня (бросилась к нему). Милый! (Пауза.) Нет, нет, ты должен идти, Герман… (Надевает на него пальто, шарф.) Возвращайся скорее, я буду ждать тебя… с Семен Семенычем! Ну, иди! (Выталкивает его.) Иди, Герман!

Хлопнула дверь. Таня бесцельно ходит по комнате. Погасила свет, легла на кушетку.

Дуся (приоткрыв дверь из коридора, стоит в полутьме на пороге). Татьяна Алексеевна!

Таня. Что, Дусенька?

Дуся. Ребенок-то у соседей помер…

Таня. Что?

Молчание.

Мальчик?

Дуся. Девочка. (Пауза.) Татьяна Алексеевна, вы дома будете?

Таня. Да.

Дуся. Можно, я с братом в кино схожу?

Таня. Конечно, идите, Дусенька.

Дуся уходит. Таня включает радиоприемник. Раздаются звуки увертюры из «Евгения Онегина». Таня молча слушает, потом вскакивает, зажигает свет, достает лежащие на шкафу чертежи и кладет их на стол.

Этот как будто грязноват. Сделаем новый! (Обращаясь к вороненку.) Пройдет вечер, вернется Герман, а чертеж будет готов. За работу, Семен Семенович, за работу! (Улыбаясь, она склоняется над чертежами.)

Картина вторая

Первое мая 1935 года.

Та же комната. На улице весна. В раскрытом окне светятся огни празднично иллюминированной Москвы, у Германа вечеринка. Здесь Таня, Шаманова, друзья Германа – молодые геологи. Шум, кто-то играет на пианино, в углу бренчит балалайка, Михей, толстый, бородатый крепыш, подняв бокал, тщетно пытается установить тишину.

Михей. Друзья… Друзья, не могу молчать…

Возгласы. Опять Михей не может молчать!

– Убрать его!

– Тише… Пусть говорит!

– Говори, Михей!

Михей (торжественно). Братцы геологи! Неукротимые энтузиасты! Люди тридцатых годов! Мощные дубы Горного института, ныне разведчики и инженеры! Три года назад мы простились с институтом, простились друг с другом. Умудренные опытом учебы и одержимые страстью познания земных недр, мы пустились в великое кочевье. Прошло три года, и сегодня, в день Первого мая, мы собрались сюда, чтобы приветствовать героя нашего содружества – Германа Балашова!

Возгласы. Герман, встань! Явись народу.

Герман встает.

Михей. Три дня назад закончились последние испытания его электрической драги, и мы победили. Вот стоит он перед нами, наш уважаемый друг и конструктор. Мы пьем этот бокал за его талант, за наш институт и за нашего любимого декана! Ура!

Шум, звон бокалов. Туш на пианино и балалайке.

Возгласы. Ну и Михей! Оказывается, на Алдане умеют говорить речи!..

Михей. На Алдане умеют еще и выполнять план, что не всегда случается с некоторыми казахстанцами.

Хохот.

Возгласы. Попало, Яшенька?

– Руби, Михей!

Возглас. Ай да борода!

Герман. Прошу внимания! (Встает.) Я предлагаю тост за того, кто помог мне в работе, за человека, которому я обязан своей победой… за Марию Донатовну!

Михей. Умные речи приятно слушать! (Шамановой.) Пью за вас, моя радость.

Все чокаются. Приветственные возгласы. Таня встает из-за стола и подходит к клетке с вороненком.

(Герману.) Прочувственно сказал, шельмец. (Смеется.) Нет, тут что-то кроется. (Тане.) На вашем месте я бы обратил на это внимание, хозяйка. А?… (Хохочет.) Клянусь своей бородой…

Небольшая пауза.

Шаманова. Кстати, как вы добились такой роскошной бороды, Михей?

Михей. Эх, Мария Донатовна, того, что можешь добиться, добьешься всегда.

Шаманова. Вы уверены?

Михей. Только этого мало, надо добиться не только того, что можешь, но и того, что хочешь… Это посерьезнее. Вот выходите за меня замуж.

Шаманова. Ого! Я вижу, в таких вопросах вы не раздумывая действуете…

Михей. Жизнь научила, Мария Донатовна.

Шаманова (смеется). Совсем вы потерянный, Михей.

Михей. Это хорошо, что потерянный: авось кто-нибудь и найдет.

Герман подходит к Тане, которая возится с клеткой вороненка.

Герман. Ну, давай сюда клетку.

Таня. А тебе не жалко Семена?

Герман. Конечно, жалко, но ведь мы решили.

Таня (громко). Внимание! Всем, всем, всем! (Поднимает клетку.) Перед вами Семен Семенович. Всю зиму он был нам лучшим другом, и мы с Германом решили выпустить его на волю в день Первого мая. Сегодня этот день наступил. Предлагаю устроить торжественные проводы.

Кто-то заиграл на пианино туш. Все двинулись к клетке.

Михей (поет).

Птичка Божия не знает

Ни заботы, ни труда…

Все (подхватывают).

Хлопотливо не свивает

Долговечного гнезда…

Таня (торжественно). Уважаемый Семен Семенович! Настают печальные минуты прощания. Ты возмужал, окреп, из маломощного вороненка превратился в добротного, обтекаемого ворона. И сегодня, в день Первого мая, мы отпускаем тебя в твои вороньи странствия, желая легкой и веселой дороги. (Кланяется птице.) Прощай, Семен, не поминай лихом.

Туш. Все толпятся у клетки, раскланиваются с птицей.

Возгласы. Пожми ему лапу!

– Не все сразу, по очереди!

Герман. Тише… Открывай дверцу… Теперь выпускай.

Таня. Прощай, Семен Семенович!

Герман. Полетел.

Таня. Сел на карниз…

Герман. Черт возьми, он не хочет лететь…

Таня. Что же делать?

Михей (кричит). Давай, давай, Семен Семенович!

Таня. Не кричите, он летит обратно!

Все стоят у окна, кричат и машут руками. Таня размахивает полотенцем.

Михей. Ага!.. Испугался… Повернул.

Таня. Полетел к бульвару…

На улице музыка.

Возгласы. Где? Не вижу.

– Вон за тем домом…

– Нет!

Таня. Улетел. (Смотрит на пустую клетку.) Он был свидетелем самых счастливых наших дней… Помнишь, Герман? Бессонные ночи, бутерброды с колбасой, чертежи и надежды! (Тихо.) Теперь они осуществились.

Шаманова. Почему же так грустно, Танюша?

Таня. Когда осуществляются мечты, всегда бывает немного грустно.

Герман. Моя драга прошла все испытания. Прикажете плакать?

Таня. Ты опять не понял… Ну что ж.

Кто-то с силой ударил басовую струну.

Герман (Шамановой). Я налью вам чаю. (Идет к столу.)

Михей (с гитарой в руках). А ну-ка, братики, давайте нашу сибирскую…

Хор мужских голосов негромко поет протяжную сибирскую песню. Михей аккомпанирует на гитаре. Шаманова подходит к Тане, кладет ей руку на плечо. Таня смотрит на нее. Некоторое время они молчат.

Шаманова. Татьяна… скажите мне, что с вами?

Таня молчит.

В вас тревога какая-то и настороженность… словно вы боитесь…

Таня. Я ничего не боюсь.

Шаманова. В двадцать лет – я ведь помню – голова полна всяческих мечтаний. Веселые планы, надежды и множество желаний. Ведь верно?

Таня. Может быть.

Шаманова. А вот ваших желаний я не разберу. (Мягко.) Я много старше вас, и… поймите меня, нельзя быть равнодушной… даже к себе.

Таня (серьезно). Ей-богу?

Шаманова. Я завтра уезжаю. Совсем. Вероятно, мы никогда не увидимся… И мне очень не хочется расстаться с вами… вот так.

Таня. Вы уедете, и мы вас забудем… с Семен Семеновичем. (Увидела пустую клетку.) Ах да… (Пауза.) Значит, завтра?

Шаманова. А вы странная, Татьяна, словно потеряли что-то.

Таня. Да. А что один дурак потерял, сто умных не найдут. (Пауза.) Идите к столу, Герман налил вам чаю. (Отходит в сторону.)

Шаманова смотрит на часы.

Михей. Ну, за Семена Семеновича, за его дорогу! Что же вы совсем не пьете, хозяйка?

Герман. Оставь ее… Дуется, а почему – неизвестно.

Михей. Нет, не оставлю! (Ведет Таню к пианино.) Спой, светик, не стыдись.

Таня. Мне не хочется, Мишенька.

Герман. Зачем ломаться? Спой, ребята просят.

Возгласы. Просим Танюшу!

– Слово хозяйке!

– Тсс… Тишина…

Таня (поет).

Милее всех был Джеми, мой Джеми любимый,

Любил меня мой Джеми, так преданно любил.

Одним пороком он страдал, что сердца женского не знал,

Лукавых чар не понимал, увы, мне жаль, мне жаль.

Ах, если б только знал он, как верно и нежно

Его люблю и жажду опять свиданья с ним…

(Оборвала пение. Молчит. Медленно встает, держась за пианино.)

Герман (недоумевая). Танюша…

Таня (слабо улыбаясь). Да держи же меня, глупый, я свалюсь.

Шаманова. Что с вами?

Таня. Ничего не вижу… Все кружится…

Герман берет ее на руки и кладет на тахту.

Михей. А ну, братики, давайте в другую комнату… Живо, живо…

Все уходят. Герман протягивает Тане стакан воды.

Таня (приподнимает голову, пристально смотрит на Германа и вдруг заливается неудержимым хохотом). Герман, Герман, какой ты смешной… Ты даже не представляешь, какой ты смешной. (Задыхаясь от смеха.) Знаменитый муж принес стакан воды…

Герман. Так… ты нарочно притворилась… ты хочешь спровадить моих друзей…

Таня (улыбаясь). Час пробил, и я раскрою тебе страшную тайну. В ноги, супруг мой, в ноги…

Герман. Я не желаю слушать твои глупости! (Идет к двери.)

Таня. Но, Герман, я же хочу серьезно…

Хлопнула дверь.

(Одна.) Дурак. Он не стоит моей тайны. Правда, Семен Семенович? (Оглянулась.) Да… Уважаемый Семен странствует.

С улицы доносится веселая музыка; в комнату входит Дуся в карнавальном костюме, на лице у нее маска хохочущего клоуна.

(Испуганно.) А!.. Кто это?

Дуся (снимая маску). Это я, это я, Татьяна Алексеевна. Вы не пугайтесь!

Таня. Дуся?…

Дуся (звонко смеется). Уморительная маска… Я ее вам в подарок… День-то нынче какой! Я ведь первый раз в Москве при таком празднике.

Таня. А что это у вас за костюм, Дусенька?

Дуся. Костюмированный! Я вместе с братом, с его заводом, на демонстрацию ездила… (Торжественно.) На грузовике, Татьяна Алексеевна! Все думала, вас встречу.

Таня. Я не ходила. Нездоровится мне сегодня… А Герман с друзьями был на трибуне.

Дуся. Счастливый! Хотя на грузовике тоже очень весело.

Таня. А вы зачем пришли, Дусенька? Сегодня же у вас выходной.

Дуся. Я к вам по делу, Татьяна Алексеевна. Вы только не обижайтесь… (Мнется.) Я к вам очень большую любовь имею, но… давайте так поладим, что с пятнадцатого я от вас ухожу… До пятнадцатого я отработаю, ну, а там… ухожу… (Улыбаясь.) Братишка меня на завод тянет, а по вечерам у них техническая школа. Меня все ребята уговаривают. (Смущенно.) Я, Татьяна Алексеевна, учиться хочу… на инженера, как Герман Николаевич.

Таня. А вы думаете, так легко стать инженером?

Дуся. Зачем? Я понимаю, что трудно… Конечно, в городе я всего первый год и в деревне только начальную кончила… Да ведь бояться мне вовсе нечего, лет мне всего семнадцать, а стремление я имею самое большое. Что ж мне молодость-то по чужим людям терять…

Таня молча смотрит на нее, словно решает что-то важное. Вдруг обняла Дусю, поцеловала.

Что вы, Татьяна Алексеевна?…

Таня. Пустяки! (Тряхнула головой.) Вот что, Дусенька, если узнаете где-нибудь насчет домработницы или, еще лучше, няни (улыбнулась), дайте мой адрес.

Дуся (тоже улыбнувшись). А разве вы…

Таня (тихо). Да…

Дуся (оживляясь). Герман Николаевич небось рад?

Таня. Он еще не знает. Вы не говорите ему, Дуся, я сама скажу… Это ведь для него, только для него.

Дуся. Зачем же для него? Что ни говори – ребенок для матери первая радость.

Таня. Нет, Дуся, я не хотела… Мне ведь всего двадцать два года. И вдруг детеныш!

Дуся. Двадцать два года – это не всего, а уже, Татьяна Алексеевна.

Молчание. На улице гудит автомобиль.

Ну, я пошла – шофер знаки подает!.. Да. Еще у меня дело: братишка у нас к жене переехал, так что хозяйка комнату сдает, если будет жилец подходящий, пошлите…

Таня. Хорошо, Дусенька…

Дуся. А сейчас мы всей машиной в клуб едем. Там бал будет костюмированный и бой конфетти… (Оживляясь.) Вы разыграйте гостей-то. Маску наденьте и в простыню завернитесь, будто не вы… Или спрячьтесь где-нибудь, а потом страшным голосом…

Смеясь, уходят в коридор. С улицы слышится радио, воздух наполнен музыкой. Из соседней комнаты выходит Шаманова, за ней Герман.

Шаманова. Нет, нет, завтра я качу восвояси, а дел не перечтешь. В Москве я бываю редко, а друзей и забот московских у меня вагон – надо бежать! (Улыбнулась.) Десять лет назад, когда кончала вуз, тоже вот бегала по Москве… в солдатской шинели и шапке с оборванным ухом… Представляете вид? На курсе у нас народ был обстрелянный, прямо с фронтов, серьезная публика… А теперь у всех бороды, опыт и дети…

Пауза.

Да… дети.

Герман. А у вас?

Шаманова. А у нас таковых нет.

Герман. Но ведь вы… вы были замужем?

Шаманова. Нет… Я, видите ли, в юности любила одного очень хорошего человека, но сначала нам обоим было некогда, а потом его убили басмачи… Это было в Бухаре, в двадцать шестом году. (Помолчав.) Семьи у меня никогда не было. Матери своей я не помню, а отец погиб на Лене в двенадцатом году. Такая жизнь – очень трудная штука, даже если работу любишь крепче всего. (Улыбнулась.) Впрочем… все образуется, верно? Если живешь по-настоящему, то завтрашний день всегда лучше вчерашнего.

Герман. Мария Донатовна, завтра вы уезжаете, и… есть вещи, которые трудно сказать словами… но для меня вы самый красивый человек… во всем. (Взволнованно.) Все это звучит глупо и… к черту…

Шаманова. Ну вот! Он еще на меня кричит!.. Принесите-ка мне пальто, и поживее.

Герман идет в коридор и возвращается с пальто.

Герман. Я отлично вижу, что я вам неприятен, вы постоянно издеваетесь надо мной, высмеиваете. А за последние дни вы совсем стали избегать меня… (Резко.) И вообще мне неприятна ваша манера разговаривать со мной, я не школьник, а вы не старшая моя родственница. (Пауза.) Через две недели я выезжаю на ваш прииск руководить монтажом моей драги. Наркомат дал свое согласие. Имейте это в виду.

Шаманова. Оставайтесь дома, мы отлично справимся без вас.

Герман. Две недели назад вы утверждали обратное. Я полагаю, что из-за наших личных отношений не должно страдать дело. Я все равно приеду на прииск. Мне надоела Москва, эта комната, и я не привык долго сидеть на месте… Все мое детство прошло в разъездах.

Шаманова. Ваш отец любил путешествовать?

Герман. Приходилось любить. У него был тяжелый характер. К людям он был нетерпим и ни с кем не ладил. Он любил только…

Шаманова. Вашу мать?

Герман. Нет, меня.

Пауза.

Шаманова. Вот что… Если вы приедете, вам придется у нас пробыть месяца два-три. Дело, конечно, не в одном монтаже, вам надо видеть вашу драгу в настоящих производственных условиях. Как бы идеальна она ни была, но доделки после практических наблюдений, конечно, будут… (Помолчав.) Поэтому забирайте Таню и приезжайте с ней. (Пауза.) Ну?… Что же вы молчите?

Герман. Боюсь, что ей там нечего будет делать.

Шаманова. А разве у нее здесь есть дела?

Герман молчит.

Что она вообще умеет делать?

Герман. Она немного музыкант, немного чертежник и немножко доктор, но в общем – ничего. (Пауза.)

Самое страшное то, что она совершенно лишена собственных интересов.

Шаманова. Но это же из-за вас она бросила институт, работу…

Герман (горячо). Я не хотел этого. Я сотни раз говорил, чтобы она вернулась в институт.

Таня в хохочущей маске и в длинной скатерти, наброшенной на плечи, тихонько выходит из коридора и прячется за гардину.

Завтра утром я приду на вокзал… проводить вас.

Пауза.

Шаманова. А если я очень попрошу не приходить?

Герман. Я не подойду к вам, буду стоять у другого вагона и смотреть… издали.

Шаманова. Не надо… Ничего не надо. Прощайте. Я сегодня очень устала.

Герман. Подождите… Неужели вы не понимаете, что мне трудно, что мне невозможно жить без всякой надежды видеть вас?

Шаманова (ей все труднее и труднее казаться равнодушной). Все пройдет, все забудется – слышите?

Герман. Почему… почему вы мне не верите?

Шаманова. Что бы я ни чувствовала, что бы я ни думала о вас – разве это может иметь хоть какое-нибудь значение? (Пауза.) Да… и все же мне, кажется, трудно расстаться с вами…

Герман. Маша!..

Шаманова. Вероятно, этого не стоило говорить… Да, да, конечно, не стоило.

Герман. Я… Я поеду с вами.

Шаманова. Нет, я уеду одна, и вы забудете меня. (Пауза.) Она очень любит вас, Герман.

Герман (горячо). Значит, по-вашему, я должен отказаться от счастья, потому что…

Шаманова (перебивает его). Счастье?… (Пауза.)Вы знаете меня – я никогда не отступаю от своего слова. Запомните: никогда.

Герман (смотрит на нее). Я понял. (Опускает голову.)

Шаманова. Спасибо. (Твердо.) Значит, на прииск вы приедете с Таней.

Герман. Да.

Шаманова. А на вокзал завтра не придете. (Идет в коридор.)

Герман. Не приду. (Уходит за ней.)

Уличное радио передает вальс. Из-за гардины медленно выходит Таня, она все еще в нелепой хохочущей маске, скатерть сползает с ее плеч. Таня медленно идет по комнате, снимает маску, смотрит на нее и, словно пугаясь, бросает на пол. В соседней комнате взрыв смеха. Таня бежит к окну, хватается за раму, долго смотрит на залитый огнями город. Потом подбегает к шкафу, вынимает чемодан и стремительно засовывает в него разные тряпки, не глядя на них, не думая. В комнате бьют часы. Таня надевает на себя жакет, беретик, идет к двери, останавливается, долго смотрит на комнату, подходит к любимым безделушкам. Берет детский музыкальный ящичек, крутит ручку – слышится мелодичный звон. Быстро прячет ящичек в карман, идет к двери и снова останавливается. Из коридора доносится шум.

Таня. Герман… Как же выйти… Только бы не встретиться…

Радио передает знакомую полечку. Таня смотрит на шкаф и, как когда-то, прячется в него, закрывая за собой дверцы. По комнате быстро проходит Герман. Таня выходит из шкафа.

Где же шарфик?… Надо… обязательно шарфик.

Герман (возвращается). Куда же ты? А как же чай?

Таня. Чайник в кухне, он, кажется, вскипел… А мне надо к портнихе… на минутку.

Герман. Ты скоро?

Таня. Да… мне близко. (Не выдержав, подбегает к нему, крепко обнимает.)

Герман. Что ты?

Таня. Ты хороший, да, Герман?… Ты хороший… Скажи, что ты хороший, ну, скажи – «я хороший».

Герман (улыбаясь). Я плохой.

Таня. Нет, нет, хороший. И пусть тебе будет хорошо. (Улыбаясь, смотрит на него.) Ты ведь помнишь: надо заплатить за прокат пианино… мы задолжали… (Идет к двери.)

Герман. Таня!

Таня (остановилась). А?

Герман. Купи мне папирос. У тебя есть деньги?

Таня молчит.

Вот, возьми… (Протягивает ей деньги.)

Таня. Хорошо.

Герман выходит в соседнюю комнату. Таня смотрит на деньги, кладет их на стол и быстро уходит. Через мгновение слышно, как хлопнула дверь парадной.

Картина третья

Тринадцатое марта 1936 года.

Маленькая комнатка в деревянном доме на окраине Москвы. Стены оклеены светлыми обоями, вещей очень мало, в углу стоит детская кроватка, покрытая белой кисеей. Полдень. Таня у окна гладит белье. Возле нее за столом сидит бабушка. На дворе идет снег, в окне видны покрытые инеем деревья.

Бабушка (продолжая). Да, голубка, в глухое я время жила, меня и замуж силком выдали. (Подумав.) Нет, я к своему мужу жалости вовсе не имела. Мне его жизнь-то завидная, купеческая ох как горька была. А когда он меня после свадьбы в Москву увозил, я три ночи навзрыд ревела. (Помолчав.) А в Москве ходил мимо нашего дома фонарщик, Ваней Шапкиным его звали. Простой такой парень, бесхитростный… А у меня от жизни моей обидной сердце было на ласку голодное, вот я и полюбила Ванюшу. Помню, весной от заутрени я шла, он меня у сада нашего повстречал, и до самого утра мы с ним проговорили. А Пасха в тот год была поздняя, на деревьях уже листочки распустились, и в нашем саду так-то было славно… И всю ночь по Москве колокола трезвонили. (Пауза.) Да… только недолгая была у нас любовь: осенью Ванюшу в солдаты забрили. Ждала я его, всю свою жизнь ждала, так и не дождалась. Пропал мой Ванюша в той солдатчине.

Пауза.

Таня. Не вернулся?

Бабушка. Нет. А к мужу я жалости не имела. Уж очень богатством своим кичился… А как помер да подсчитали все его капиталы, так, окромя долгов, и не нашли ничего. Мне бы в деревню обратно ехать, а я по глупости бабьей здесь осталась. И ни дочки у меня, ни сына, кругом одна. Вот и жизнь вся прошла, восемьдесят пять годов имею, а все жду чего-то… Другие старухи помирать собрались, а я все жду, все жду.

Таня. Чего же вы ждете, бабушка?

Бабушка. Жизнь я свою без значения провела. Кроме как о Ванюше, и вспомнить не о чем. Лежишь ночью, хочешь молодость помянуть – и не можешь… И вся жизнь словно пустая, словно и вовсе не жила.

Пауза. Слышен рояль, кто-то упрямо заучивает гаммы.

Таня. Кто это?

Бабушка. Девчонка одна. Матвеева-сапожника дочь. На музыкантшу стремится.

Таня (тихо). А я скоро год как не играла. Верно, и пальцы слушаться не будут. А как хочется…

Бабушка. Все глупости у тебя… Молодая еще, глупая…

Пауза.

Таня. Бабушка, вы не сердитесь, только я вам за комнату задержу немного… Последнее время совсем работы не было.

Бабушка. Эх, все у тебя не как у людей. Взяла бы у отца деньги, чай, его ребенок-то.

Таня. Юрик мой, только мой!.. И никакого отца нет, он даже не знает, и… и не надо об этом говорить, бабушка!

Бабушка. Глупая ты, все выдумываешь… Нынче и закон на то есть. А ты все выдумываешь. (Ласково.) Спит?

Таня (подходит к кроватке). Спит. (Улыбается.)

Бабушка. Ну и пущай спит, его дело такое. А об деньгах не беспокойся – когда будут, тогда и отдашь.

В коридоре шум.

Таня. Дуся!

Бежит к двери, у порога сталкивается с Дусей. Она повзрослела, изменилась почти неузнаваемо.

Ну… что же ты так долго? Да раздевайся же скорее. Я с утра, как ты ушла, все на ходики смотрела. Ну… видела?

Дуся. Видела.

Пауза.

Таня. Говори, какой он стал. Постарел? Очень изменился? (Пауза.) Чего же ты молчишь? Он болен? Болен, да?

Дуся. Я все по порядку… Поднялась я по лестнице, позвонила, а на двери старая дощечка висит с твоей фамилией.

Таня (радостно). Да?

Дуся. Сначала долго не открывали, потом слышу шаги, сам Герман Николаич. Увидел меня и так обрадовался. «Вас, – говорит, – Дуся, не узнаешь…» А сам все смеется.

Таня. Веселый…

Пауза.

Дуся. Веселый… Чаем меня стал угощать.

Таня. Сам приготовил?

Дуся. Нет.

Таня (тревожно). Кто же?

Дуся. Он ведь не один приехал, Танюша…

Таня (тихо). С ней?

Пауза. Дуся кивает головой.

И она у нас живет… в нашей комнате?

Дуся (помолчав). Они поженились, Таня.

Пауза.

Таня. Да? (Вертит в руках спичечную коробку.) Ну что ж… Ну что ж… (Отходит к окну.)

Молчание.

Дуся. А потом он меня все расспрашивал… «Осенью, – говорю, – в вуз буду поступать». Ну, он очень одобрял, Мария Донатовна тоже.

Пауза.

Таня (быстро). Про меня говорили?

Дуся. Он спрашивал, не знаю ли, где ты. Ну, я, как уговорились, сказала: «К родителям в Краснодар уехала, еще прошлой весной».

Таня. А как… как он спрашивал?

Дуся. Будто с волнением. Только одно письмо от тебя, говорит, было, – помнишь, ты писала, что уходишь от него совсем. «Я, – говорит, – после этого ей и в Краснодар писал, а ответа так и не дождался». Очень он беспокоился за тебя.

Таня. Да, да. Он хороший… Ведь плохого я бы не полюбила, правда?

Дуся. Да разве ты его любишь? Любила бы – не ушла.

Таня. Может быть.

Дуся. А знаешь, я чуть не сказала… Сижу, и будто меня кто уговаривает – скажи, скажи: «А у вас сын есть, Герман Николаевич…»

Таня. Нет!.. Пусть не знает, пусть.

Снова слышны гаммы.

Дуся. А пианино-то у Германа Николаевича больше нет. Отдали обратно…

Таня. Зачем же оно им…

Дуся. И радио молчит. Говорят, ветер антенну порвал.

Таня. А дощечку не сняли?

Дуся. Дощечка висит.

Таня. Пусть висит.

Пауза.

Дуся. Вы, бабуся, к обеду меня не ждите, нынче у нас занятия до вечера.

Бабушка. Опять уходишь? Воскресенье сегодня.

Дуся. Нельзя, завтра зачет.

Бабушка (удовлетворенно). Эх, зачет, зачет… словно бесноватая какая!..

Дуся (надевая шапку). Ну, я побежала. Рукавицы-то мои совсем порвались.

Таня. Ты оставь, я зашью. (Берет рукавицы.) Ну, беги скорей, а то опоздаешь.

Дуся (тихо). Ты… ты не печалься, Танюша, не надо…

Пауза.

Таня. Я черными нитками заштопаю, коричневых нет. Ну, иди же.

Дуся уходит в переднюю, бабушка за ней. Таня садится к столу, штопает Дусины рукавицы. Наверху заиграли на рояле что-то пустячное. Входит бабушка. За ней Грищенко, конфузливый, неловкий, застенчивый юноша.

Бабушка. Сюда, милый. (Идет к печке.) Грищенко. Пожалуйста, простите… Вы Татьяна Рябинина?

Таня (недоуменно). Да.

Пауза.

Грищенко. Здравствуйте. (Снимает шапку.) Грищенко, Андрей Тарасыч. Я к вам по рекомендации Летковского… Добрый день.

Таня (обрадованно). Садитесь, прошу вас!

Грищенко. Дело в том, что у меня очень спешная работа… Чертежи надо срочно сдать в Наркомтяжпром. (Улыбается.) Очень спешная работа… А вы, вероятно, заняты?

Таня. Не угадали. Я могу взять работу.

Грищенко. Спасибо… Вот спасибо! Я очень благодарен. Вот мои черновики. (Развертывает пачку чертежей.) Грязь тут и кляксы, грустно смотреть, знаете… Но, к сожалению, я не обладаю талантом чертежника… И вообще, по-моему, это адский труд. (Смотрит в окно.) Сейчас я не могу подробно объяснить… Вы уж разрешите мне вечером?

Таня. Хорошо. (Просматривает чертежи.) Что это?

Грищенко. Чертежи новой электрической драги… моей системы.

Таня. Электрической драги?

Грищенко. Да. А почему вы удивились?

Таня. Но ведь в прошлом году наркомат утвердил новую драгу системы… Балашова.

Грищенко. Ну а если моя окажется лучше? Ведь в принципе это возможная вещь. Не так ли?

Таня. А ваша лучше?

Грищенко. Затруднительный вопрос… Не знаю, не могу сказать… Конечно, я знаком с работой Балашова, и если говорить откровенно, то, знаете… пожалуй, моя лучше. (Смотрит на чертежи.) Лучше… право, лучше.

Таня. Вот как? (С интересом на него смотрит.)

Грищенко (смущенно). Что вы на меня так смотрите?

Таня. Герман Балашов казался мне очень талантливым конструктором, но пришли вы – и вы талантливее. (Улыбаясь.) Дайте же посмотреть на талантливого человека.

Грищенко (в панике). Вы вовсе не так поняли… Я ни в коем случае не хотел сказать… Дело в том, что Балашов очень талантливый конструктор… Но время… оно, так сказать, не стоит на месте, и наша обязанность – непрерывно двигаться вперед, чтобы не отстать. Вот. Но я вовсе не хотел сравнивать себя с Балашовым. (Пауза.) По-видимому, вы с ним были знакомы?

Таня. Немного.

Грищенко. Догадался. Вы делали ему чертежи?

Пауза.

Комедия…

Таня. Да. (Помолчав.) Простите, но я… я не смогу взять ваших чертежей.

Грищенко. Но почему же?

Таня. К сожалению, очень много работы… Я…

Грищенко. Ну вот… (Свертывает чертежи.) А я-то думал, мы с вами…

Таня. Подождите. (Смотрит на молчаливо сидящую бабушку.) Я… я не знаю… (Пауза.) Дайте сюда чертежи… я отложу другую работу. Вы мне понравились… Тарас Андреевич.

Грищенко (робко). Андрей Тарасыч. Я очень рад.

Таня. Эти чертежи у вас единственные?

Грищенко. Да.

Таня. И вы не боитесь мне их дать. (Пауза.) А вдруг я… их сожгу?

Грищенко (испуганно). Что вы… Зачем же… Нет, нет, не надо. Будьте, пожалуйста, аккуратнее.

Пауза.

Таня. А почему вы все время смотрите в окно?

Грищенко. Разве? (Смущенно улыбаясь.) Возможно… На улице меня ждет моя… мой приятель. (Отступает к дверям.) Значит, вечером я у вас. (Уходит.)

Таня. Ну вот и деньги, бабушка. Я снова буду богатая.

Бабушка. Забавный парень… Ох, забавный…

Таня (тихо). Он пришел с девушкой, она ждала его на улице и думала, что он самый талантливый. Как все смешно, бабушка! (Пауза.) Когда-то я делала чертежи только для него… Теперь для всех.

Бабушка. Вот скоро Дусенька инженером будет, тогда ты для нее планы будешь составлять. (Поднимается.) Пойду сосну часок до обеда. (Уходя.) А парень-то был забавный… Конфузливый… (Уходит.)

Таня (подходит к кроватке). Проснулся, Юрик? Спи. Для тебя еще ночка… Спи, маленький. (Качает его и поет.)

По двору медведь идет,

Но тебя он не возьмет.

Не возьмет тебя тот зверь,

Маме ты своей поверь…

Спи, спи, маленький. Пройдет много-много лет, ты вырастешь, станешь большой, умный, красивый. По вечерам мы будем гулять с тобой по московским улицам, может быть, встретим его… и я скажу ему: «Это мой сын». Мой. (Пауза.) Как тихо. Словно на всем свете никого нет, только ты и я. Ты, да я, да мы с тобой… Идет снег… Ты любишь, когда идет снег? Очень любишь? И я очень. Пусть идет! А где-нибудь, далеко-далеко, на самом краю света, в холодной Сибири, – волки, вьюга, медведи… Но ведь ты не боишься медведей, ты смелый и храбрый, мой маленький ветерочек, ты их совсем не боишься, правда? Пусть живут! Пусть живут волки, медведи, тигры – ты вырастешь большой и всех их победишь. Спи, моя звездочка, нам так хорошо с тобой, ведь мы вдвоем… только ты и я… ты и я…

За окном идет снег.

Картина четвертая

Седьмое июля 1936 года.

Жаркий летний вечер. Та же комната. Детской кроватки нет. Всюду следы беспорядка – все вещи сдвинуты с мест, на столе разбросаны склянки. Заходит солнце. Зелень деревьев тянется к окнам. Душно. Бабушка беспомощно смотрит на Таню, шагающую из угла в угол.

Молчание.

Таня (подошла к окну). Жарко… Будет гроза… Нет, не будет. В небе ни облачка… Что это – солнце заходит?

Бабушка. В июле солнышко горячее, вот к вечеру и парит.

Таня. А разве уже вечер, бабушка? (Смотрит в окно.) Какой странный человек идет по улице – в белых брюках и лопата под мышкой. Зачем ему лопата? Вот странно.

Бабушка. Ты успокойся, Татьяна Алексеевна… Обойдется… Была бы сама здорова, а там, дай Господи, все обойдется.

Таня (спокойно). А я не волнуюсь. Он не умрет. Он не может умереть.

Молчание.

У Ширяевых окна моют. А чей это мальчишка рыженький? Я его никогда раньше не видела.

Дуся (выходя из соседней комнаты). Таня, пойди же. Ему опять худо…

Таня (уверенно). Ничего, ничего… (Уходит в другую комнату.)

Дуся. Бабушка… Что же это? Ведь он умирает, а она не верит. Хоть бы заплакала. (Вытирает слезы.) Так же нельзя, бабушка.

Бабушка. Неразумная ты. В жизни у нее только и есть что Юрка. А помрет он – ничего у нее не останется. А разве в это можно верить? Нельзя ей в это верить, Дусенька.

Пауза.

Дуся. Вот… Леша записку прислал, второе занятие пропускаю… Зачем же так? Неправильно все, бабушка.

Бабушка. Все правильно: которые живут, а которые помирают. (Уходит в соседнюю комнату.)

Стучат. Входит доктор.

Доктор. Здравствуйте.

Дуся. Сейчас. Я скажу… (Идет к двери.) Таня, доктор пришел.

Входит Таня и молча смотрит на доктора.

Доктор. Ну, как дела? Компрессы ставите?

Таня (тихо). Нет… Утром был профессор и определил дифтерит…

Молчание.

Доктор. Разрешите, я пройду к нему…

Таня. Нет, не надо… Я сама. Я все сделаю сама… Еще три дня назад я определила, что у него дифтерит, – помните? Уходите, доктор… Не надо!.. Я первая догадалась – и я все, все сделаю сама.

Доктор. Уверяю вас – это неразумно.

Таня. Уходите, доктор.

Доктор. Вы ошибаетесь…

Дуся. Доктор не виноват! Зачем ты так, Таня?…

Таня (кричит). Уходите! Все уходите!

Доктор выходит из комнаты. Дуся идет за ним.

Он будет жив… Я первая догадалась. Значит, я могу… Я умею. Да, да, он не умрет. Он не может умереть. Я все сделаю сама. (Ходит по комнате.) «Лечение дифтерита… Лечение дифтерита распадается на местное… на общее и местное… Для местного применяется… Для местного…» (Ходит.) Забыла. Все забыла. Что же это? Ничего не помню… (Подбегает к столу, вынимает оттуда кипу тетрадей.) Вот, тридцать третий год… (Лихорадочно листает страницы.) «Круп… Паратиф…» Не то, не то. (Бросает тетрадь.) Вот. «Лекция третья – пятого мая тысяча девятьсот тридцать четвертого года». (Читает.) «Дифтерит… гнилая жаба… Особого вида микроб, изученный немецким бактериологом Лефлером, имеет вид неподвижной, слегка искривленной палочки…

Посмотри, Миша, усы у профессора определенно как у кита». Что это?

Бабушка (в дверях). Татьяна Алексеевна, пойди к Юрику…

Таня. Оставьте меня. Сейчас… Уходите же, бабушка!

Бабушка уходит. Таня продолжает листать страницы.

«Лекция четвертая. Восьмое мая тысяча девятьсот тридцать четвертого года…» Вот… вот… «… лечение дифтерита…» Лекция не записана. Что это? Почему? Лекция не записана.

Входит бабушка, подходит к Тане.

Бабушка (твердо). Иди, Татьяна Алексеевна.

Таня. Что?

Бабушка (тихо). Иди, Танюша…

Таня (смотрит в тетради). Забыла… Ничего не помню… Все забыла… (Вместе с бабушкой уходит в соседнюю комнату.)

Звонок. Входит Дуся, за ней радостный Грищенко с Олей, хорошенькой девушкой. В руках у Грищенко цветы.

Грищенко. Скажите – Андрей Тарасыч… Татьяна Алексеевна знает.

Дуся. Вы посидите, только… (Мнется.) Хорошо, я скажу. (Уходит в соседнюю комнату.)

Оля. Какой беспорядок…

Грищенко. Верно, переезжают или ремонт. (Неожиданно целует Олю.)

Оля. Ты с ума сошел, Андрейка.

Оба смеются.

Грищенко. Не скрываю. А забавно было в загсе. Целая толпа, и все женятся.

Оля. А диван я все-таки переставлю к окну. А шкафчик в угол, где печка.

Грищенко. Сдаюсь, делай со шкафчиком что угодно. Но стол не трогать, стол – это мои владения.

Оля. Только ничего не переставляй без меня, слышишь? А осенью, когда я вернусь…

Грищенко. Я понесу тебя на руках через весь город от самого вокзала. А у нашего дома я расставлю моих друзей, и они будут хором кричать: «Да здравствует жена Андрея Тарасыча!»

Оля. А потом мы запремся в нашей комнате и три дня не будем из нее выходить…

Целуются. В дверях тихо появляется Таня. Она молча смотрит на целующуюся пару, не удивляясь, словно не видя их.

Грищенко (взволнованно). Вот, Татьяна Алексеевна… Вот, это она… Я давно вам обещал ее привести… Видите, какая она? Оля. Другой такой больше нет. Нигде.

Оля. Перестань, Андрей. (Тане.) Он столько рассказывал мне о вас… Вы знаете, он говорит, что ваши чертежи принесли ему счастье… Вот он какой: суеверный, знаменитый, милый…

Грищенко. Сегодня мы в некотором роде… Мы пришли к вам прямо оттуда… Мы поженились сегодня… и нам дали бумагу, где за двумя печатями засвидетельствовано наше удивительное счастье.

Таня. Неужели?

Оля. А завтра мы расстаемся. Я уезжаю на практику в Белоруссию, на три месяца.

Пауза.

Таня. Простите меня… (Смущенно.) Дело в том, что Юрик… он умер сейчас.

Неловкое молчание.

Грищенко. Извините, Таня… Я не знал… я…

Таня. Ничего.

Оля (тихо). Может быть, вам нужно что-нибудь? Мы сделаем, правда, Андрей?

Таня. Нет. Теперь мне ничего не нужно. (Ласково.) Идите. Уже вечер, кажется…

Грищенко и Оля молча выходят, оставив цветы на столе.

(Задумчиво.) В Белоруссию… Там Женя, в Белоруссии, и там спичечные фабрики.

Из соседней комнаты выходит бабушка, за ней Дуся.

Бабушка. Танюша…

Таня. Не надо говорить. Я хочу одна. Совсем. Никого не надо.

Бабушка и Дуся молча уходят. В комнате тихо. За окном стемнело. В соседних домишках зажглись огни, где-то неподалеку в саду засела веселая компания – слышится пение и звон гитары:

Позарастали стежки-дорожки,

Где проходили милого ножки,

Позарастали мохом-травою…

Таня подходит к окну и садится у подоконника. С улицы слышно, как бьют часы, им отвечают другие, третьи. Гаснут огни. Настает ночь. Таня молча сидит у раскрытого окна. Где-то стороной проходит гроза. Вдали гудят далекие поезда. Снова бой часов. Таня сидит молча. Кричат петухи. Даль за окнами розовеет. Так проходит ночь. Настает рассвет. На дворе поют птицы. Всходит солнце. Вдали грохочет электричка. Таня медленно поднимает голову, смотрит на улицу. Со двора слышен звонкий мужской голос: «Дуська, Ду-усь, на занятия…» И где-то рядом радио передает утреннюю зарядку: «Начали. И – раз. И – два. И – три. На раз – вдох, на три – выдох. Дышите полной грудью… полнее, полнее. И – раз. И – два. Начали сначала… Все сначала…» В комнату падают первые лучи солнца. Наверху на рояле играют пустячную песенку. Наступает утро.

Занавес

Часть вторая

Картина пятая

Двадцать шестое мая 1938 года.

Зимовье на таежной дороге. Середину избы занимает большая железная печь. Возле нее деревянные двухъярусные нары, а чуть подалее загороженная цветной занавеской хозяйская часть. У стола, освещенного керосиновой лампой, уронив на руки голову, спит Игнатов. На нарах разместились заночевавшие проезжие. Внизу, в полутьме, спят трое неизвестных, а наверху мается и не может уснуть Васин, очень толстый, беспокойный и любопытный человек. Ночь на исходе. Идет гроза, и за окном видны вспышки молнии.

Васин. Нет… Не спится! Не спится, лихо меня забери! Нету мне покоя. (Смотрит на часы.) Тьфу!.. И часы остановились… То ли ночь, то ли утро – ни черта не поймешь.

Из-за занавески выходит хозяйка и начинает возиться возле печки.

Хозяйка… Который час, хозяйка?

Хозяйка. Спи, спи, милый. Пять часов только. Еще и светать не стало.

Сильный удар грома.

Васин. Уснешь тут, как же! И чего я по свету мыкаюсь, пес его знает. Сидел бы себе дома, в городе Днепропетровске, глядел бы в окошко, как по улице народ гуляет, и чай бы попивал. Так нет же! Мыкаюсь и мыкаюсь из края в край по всей России, командировочная душа! Вот лежу черт знает где, на проезжей дороге, – вокруг ночь, тайга, ливень… Вчера на соседнем зимовье рассказывали – медведь человека задрал. Нет, ты мне скажи – ну что я по свету мыкаюсь?

Хозяйка. Беспокойный человек, стало быть.

Васин. Оно самое! Транзитная натура, понимаешь? Выбрал себе командировочную должность – и езжу по всей России. Ты, может, думаешь, я холостой? Так нет же, женатый я! Ох, горе, горе… Вот вернусь, поживу дома недельку, затоскую и снова в путь-дорогу. Транзит меня привлекает. Вот какой я человек – дурак.

Хозяйка. Да будет тебе маяться. Спи, милый.

Васин. Нет, мне уж теперь не уснуть. Вот если бы музыка заиграла, я бы заснул: я от музыки разом дремлю. (Помолчав.) Что сама-то не спишь?

Хозяйка. Дочь у меня хворает.

Васин (неопределенно). Да, глушь… Стоит дом на дороге, а вокруг на десятки километров никакого жилья. (Помолчав.) И давно ты тут обитаешь?

Хозяйка. Живу, как себя помню. Из родителев один папаша остался. Вот и живем втроем – я со стариком да дочка махонькая.

Васин. Смотри пожалуйста! А на вид ты женщина вовсе молодая. И не скучно тебе?

Хозяйка. Зачем скучно?

Васин. Экая ты… удивительная.

Хозяйка. А чего мне скучать-то? Наша дорога от Енисея до приисков на всю тайгу одна. Что ни ночь – у меня новые проезжие… И у каждого – как бы тебе сказать – своя душевная история, что ли. А ночью, известно, человека черт за язык тянет. Он и рад бы молчать, да не может. И ничего ему не надобно, только бы о себе рассказать, душу встречному выложить. Ох, милый, я такое об жизни знаю – тебе и не снилось.

Сильный удар грома.

Васин. Свирепствует природа. (Пауза.) Я очень грозы боюсь. Когда ночью молния сверкает, а я, скажем, в дороге, меня просто тошнит от страха. (Подумав.) Но в общем я смелый человек!

Хозяйка. Спал бы ты, право…

Васин. Где уж там!.. Ты, может, думаешь, у меня жена дурная? Так нет же. У меня жена душевная, вполне цветущая… (Задумался на мгновение и снова забеспокоился.) Эй, слышь, хозяйка, а это что за человек у стола заснул? Бумагу, вишь, вынул, писал, писал – и, вот те здравствуйте, заснул.

Хозяйка. Это человек особый. Всему району хозяин. Государственный человек.

Васин. Смотри пожалуйста! Что же ты его на нары-то не положишь?

Хозяйка. Машина у него испортилась. Он думал, шофер его мигом починит, а дело вон на всю ночь обернулось. (Прислушиваясь к неясному шуму.) Никак, верхом скачет ктой-то… Ах ты, Господи, чью ж это душу по тайге в такую ночь носит?

Васин. Видать, наш брат – беспокойный человек… командировочная душа, понятно?

В дверь громко стучат.

Хозяйка. Так и есть, к нам. (Идет к двери и открывает ее.)

Шум дождя, свист ветра. Яркая вспышка молнии освещает входящую Таню. Войдя, она щурится от непривычного света, оглядывается. Волосы ее спутаны, на лице дрожат капли дождя.

Таня. Ну вот… добралась… Здравствуйте!

Хозяйка. Татьянушка… Милая! Да что ж ты в такую погоду?

Таня (снимает плащ, отряхивается). А у вас тут тепло, хорошо… и хлебом пахнет. Ох и намучилась я!

Хозяйка. Кофточку-то снимай, вымокла небось… На вот платок, оденься – все теплее будет.

Таня (кутаясь в платок, подсаживается к печке). Как Оленька?

Хозяйка. Легче ей стало… Думаю, выздоравливает.

Таня. Я с Ивантеевского прииска – там одного человека срочно оперировать пришлось, – ну, а на обратной дороге решила вас проведать. Они меня на ночь оставляли, а я вот не послушалась, что, думаю, зря время терять. Выехала в первом часу ночи и в грозу попала… Чуть с дороги не сбилась, вымокла вся…

Хозяйка. Чаю горячего выпьешь?

Таня. Всю дорогу о нем мечтала. Налей, а я пока Оленьку погляжу. (Идет за занавеску.)

Васин. Докторша как будто. Привлекательная девица. И давненько она тут?

Хозяйка. Скоро год, как из Москвы… Зимой у нее мальчонка-провожатый был: боялась одна по тайге ездить. А нынче притерпелась…

Васин. Вот ты говоришь, у каждого человека своя история есть. Верно, и у докторши она имеется. Небось рассказывала тебе?

Хозяйка. А у ней как раз и нету… Молодая она еще, беззаботная.

Таня (выходит из-за занавески). Спит. Я ее будить не стала. А пульс у нее хороший. Проснется – я ее как следует послушаю.

Хозяйка. Может, отдохнуть ляжешь?

Таня. Нет, пожалуй, не стоит. Только раскиснешь.

Хозяйка. Тебе виднее. (Подает ей чай.) На, пей, согревайся, милая. (Уходит за занавеску.)

Таня примостилась у печки и с наслаждением пьет чай.

Васин (после паузы). Ну и ну! Поражаюсь, как в такую грозу путешествовать не боитесь.

Таня (оглянулась, заметила Васина). Вот так и не боюсь. (Пауза.) А кто вам, собственно, сказал, что не боюсь? (Снова пауза.) Еще как боюсь.

Васин. Скажу откровенно – и я тоже.

Таня. А не спите вы почему?

Васин. От любопытства. Иной раз так устанешь – сил нет, но держишься: вдруг, думаешь, что-нибудь очень любопытное произойдет, а ты, дурак, проспишь это происшествие.

Таня (улыбнулась). И что же, случается с вами что-нибудь любопытное?

Васин. А как же! Вот сейчас, например, спал бы я и так никогда бы вас и не увидел… Вон как тот человек, что у стола уснул. Вот он проснется – а вас уже нет! А я – я все видел: и как вы вошли, и как сели чай пить, и…

Таня. И… больше ничего не увидите. Вот я вошла, вот я села пить чай… Но больше ничего не случится. Ничего. (Выпила чай, встала, прошлась по комнате.) Как тихо… Только дождь льет… Как тихо… Точно во всем мире никого нет, только я и… (Смотрит на Васина.) Вас как зовут?

Васин. Васин.

Таня… только я и товарищ Васин.

Васин. Совершенно верно. Представитель треста «Днепрометалл» Васин, Семен Семенович.

Таня. Что? Семен Семенович? (Смеется.)

Васин. Точно так. А почему смеетесь?

Таня. Просто у меня был один… один знакомый. Его тоже звали Семен Семенович. (Вдруг пристально посмотрела на него.) Слушайте, а может быть, это вы и есть? (Снова засмеялась.) Фу, чепуха какая…

Васин (недоумевая). Что-то не пойму я вас.

Таня. Вот и хорошо. (Идет в угол, где стоит обернутое в рогожу пианино.) Странно. Пианино… В тайге на перевалочной станции стоит пианино. (Поднимает рогожу, смотрит на марку фирмы.) «Бехштейн»… Забавно…

Васин. Знаменитая фирма.

Таня. Да, очень знаменитая… и знакомая.

Васин. Небось в детстве на таком играли?

Таня. Да. Именно в детстве. Это было в Москве, на Арбате, где мы когда-то с вами проживали, Семен Семенович.

Васин. А вы, я вижу, веселая – все шутите.

Таня (подвигает табуретку к пианино, открывает крышку). Даже страшно – так давно не играла. И пальцы закоченели, слушаться не будут. (Нерешительно берет первые аккорды «Шотландской песни». Она играет сначала еле слышно, потом все громче и уверенней, со второго куплета начинает подпевать.)

Милее всех был Джеми, мой Джеми любимый,

Любил меня мой Джеми, так преданно любил.

Голова Васина опускается на подушку. Он засыпает. Медленно подымает голову Игнатов. Он с удивлением смотрит на Таню, но сидит молча, не двигаясь, словно боится спугнуть приснившийся ему сон. Таня кончила играть, и на мгновение в комнате наступает тишина.

Игнатов (негромко). Никак не пойму: почему вы мне снитесь? (Пауза.) Вас же не было. Откуда вы появились?

Таня. Я… Я приехала.

Сильный удар грома.

Игнатов. Нашли погодку. (Пауза.) А почему вы играете по ночам на рояле и мешаете спать усталым людям?

Таня (все еще не понимая, шутит Игнатов или говорит серьезно). Это не рояль, это пианино…

Снова удар грома.

Удивительно, право: гром вам не мешает, а вот музыка помешала…

Игнатов (вдруг очень дружески). А вы знаете, что мне снилось сейчас? Будто я приехал в Красноярск, к матери… Она обнимает, целует меня, а потом приносит маленькую стеклянную коробочку и говорит: «Леша, посмотри-ка, что я тебе подарю…» И вот она открывает крышку коробочки, а оттуда слышится музыка – та самая, что вы играли. (Пауза.) Вы артистка?

Таня. Нет, врач.

Игнатов. Работаете в системе районного здравоохранения?

Таня. Не совсем. Я разъездной врач Союззолота.

Игнатов. Ну?… (С интересом смотрит на нее.) Устаете небось?

Таня. Да. (Просто.) Работа нелегкая.

Игнатов. Давно практикуете?

Таня. Скоро год.

Игнатов. Странно, что я вас раньше не видел.

Таня. Вы, вероятно, здоровый человек. А я больше с больными имею дело.

Пауза.

Игнатов. Из Москвы, конечно?

Таня. Откуда вы знаете?

Игнатов (улыбнулся). Вижу. (Пауза.) Скучаете по Москве?

Таня. Нет.

Игнатов. Что так?

Таня. Да так уж. Не скучаю – и все.

Игнатов. Простите, не верю. Я вот вырос здесь, эти края люблю, а и то по Москве скучаю. Иной раз не спится, зажмуришься – и вспомнишь молодость: Тверской бульвар, институтское общежитие, Политехнический музей… А на трибуне Владимир Маяковский…

Разворачивайтесь в марше!

Словесной не место кляузе.

Да… юность… (Поглядел на Таню.) Вы в то время еще под стол пешком лазали.

Таня глядит недоверчиво.

(Улыбнулся.) Нет, Москву забыть трудно. (Горячо.) Помните – Воробьевы горы, арбатские переулки… у них еще такие смешные названия. (Смеется.) Сивцев Вражек, например.

Таня. Я не люблю Арбат.

Игнатов (обескураженно). Смотри-ка… Ну а как вы в наши края попали? Небось романтика привлекла – дальний север, золотоискатели, тайга – так ведь?

Таня. Романтика? Не знаю. Просто езжу по разным дорогам, в разную погоду, к разным людям. Вот и все.

Игнатов. Что-то вы уж очень упрощаете, товарищ доктор.

Таня. Да! С некоторых пор меня пугают усложнения. (Пауза.) Конечно, условия работы здесь… своеобразные… Безлюдье, бездорожье, дождь, снег, метели – и все время в пути! Первые месяцы думала: не выдержу – очень боялась тайги, мне все казалось, что я заблужусь, попаду в пургу… Но время прошло, и я привыкла.

Игнатов. Ну, а почему вы все-таки приехали именно сюда, в Сибирь?

Таня. Мне казалось… Я… Просто мне предложили поехать в этот район, и я согласилась.

Игнатов. Жалеете об этом?

Таня. Вовсе не жалею… И вообще все это не важно.

Игнатов. А что же, по-вашему, важно?

Таня. Важно, что я чувствую себя здесь полезной. Остальное несущественно. Только работа может принести человеку истинное счастье. Все прочее – выдумка, ложь!

Игнатов. Неужели все?

Таня (резко). Да.

Игнатов. Даже… дружба?

Таня. Настоящая дружба требует времени, а здесь у меня этого добра нету.

Игнатов (задумчиво). Вероятно, вы верите, что человека делает сильным одиночество. Бойтесь этой мысли, она приведет вас к эгоизму.

Пауза.

Таня (пристально смотрит на Игнатова). Кто вы такой?

Игнатов. Я? Тоже вот, как вы, – езжу по разным дорогам, в разную погоду, к разным людям. (Пауза.) Вы одна здесь? Где ваша семья?

Таня. Мои родители живут в Краснодаре.

Игнатов. А в Москве… у вас остался кто-нибудь?

Таня. Никого не осталось.

Игнатов. Вы были… замужем?

Таня. Слава Богу, обошлось без этого.

Игнатов. Что так?

Таня. Любовь делает человека сначала слепым, а потом нищим.

Игнатов. А позвольте спросить: откуда вам это известно? На основании чьего опыта вы можете это утверждать?

Таня. Я знаю, что это так, у меня был близкий человек, подруга, и вот у нее…

Игнатов. Неужели я должен поверить, что нет на земле ни любви, ни дружбы только потому, что вашей знакомой попался негодяй, который…

Таня. Замолчите! (Сжав кулаки, она стоит перед Игнатовым, готовая ударить его.) Сейчас же замолчите. (Пауза.) Он ни в чем не виноват… Ни в чем, поняли?

Хозяйка (выходит из-за занавески). Ну вот и светает. (Подходит к Васину.) Слышь, человек беспокойный. Никак, уснул? Вот ведь, умаялся к утру-то. (Уходит за занавеску.)

Игнатов. Простите меня.

Таня (кивает головой). Ничего.

Игнатов. Я не хотел никого обидеть.

Таня. Я понимаю.

Пауза.

Игнатов (смотрит в окно). Утро…

Таня. Да… Вот и прошла ночь.

Игнатов. Неясный у нас с вами разговор приключился.

Таня. А вы… вы странный человек. Я говорю вам, что я счастлива, а вы меня почему-то разубедить хотите.

Игнатов. А разве лучше будет, ежели вы опять ошибетесь?

Таня. Опять? Почему опять?

Игнатов молчит.

Дождик, кажется, прошел. (Смотрит в окно.) Глядите, какой туман над тайгой. (Вздыхает глубоко.) Душно здесь все-таки. А там, за ельником, воздух, верно, чистый, свежий… По такой погоде хорошо домой ехать… Да, домой… (Усмехнулась.) Я еще никак не могу привыкнуть здесь к этому слову. Дом… Подумаю – и кажется мне, что это где-то очень-очень далеко, скачи туда день, два, неделю – все равно не доскачешь.

Хозяйка (приоткрывая занавеску). Оленька проснулась.

Таня. Иду. (Уходит за хозяйкой.)

Игнатов в раздумье смотрит ей вслед. Со двора слышен шум подъехавшего автомобиля. Вскоре входит Герман, загорелый, возмужавший.

Игнатов. А, пропащая душа! Давненько не видались.

Герман (здоровается). Да, месяца полтора. Забыл нас, Алексей Иванович.

Игнатов. А что мне о вас беспокоиться? Люди вы грамотные – план выполняете.

Герман. Домой или из дому?

Игнатов. Колесо у меня долго жить приказало. До зимовья дотянули, и то ладно. А ты куда в такую рань собрался?

Герман. Твой Перфильев вызывает. Хочу у здешнего старичка бензином поживиться, а то не доеду, пожалуй, до города.

Игнатов (смотрит на забинтованную руку Германа). А что с рукой-то?

Герман. С пальцем беда, вторую неделю мучаюсь. Хочу в городе врачу показать.

Игнатов. Зачем в городе! Я тебе сей момент доктора представлю.

Таня (кричит из-за занавески). Прошу потише! Очень мешаете.

Герман. Это… чей голос? Кто это?

Игнатов. Доктор. А что?

Герман. Доктор? Значит, показалось… Удивительно.

Игнатов. Пойдемте-ка разбудим старика. А там, глядишь, и доктор освободится. Я вас познакомлю.

Входят в маленькую, по соседству с нарами, дверь. Из-за занавески появляется Таня, за ней идет хозяйка.

Таня. Ну, все хорошо, через три дня встанет. Горло полоскать больше не надо, а порошки – вот эти – пусть еще два дня принимает. Осложнений у нее, думаю, никаких не будет. Она девочка крепкая.

Хозяйка. Ну, спасибо тебе, Танюшенька…

Таня (смотрит в окно). Тучи-то расходятся, – может, и солнышко выглянет… Поеду я, пожалуй.

Хозяйка. А может, отдохнешь?

Таня. Нет, мне еще на «Золотой луч» заехать надо.

Хозяйка. Ну, стало быть, прощай, милая. (Целует Таню.) Пойду Олюшку молоком напою. (Уходит за занавеску.)

Таня надевает плащ, берет сумку, идет к двери. Из маленькой комнаты выходит Игнатов.

Игнатов. Уезжаете?

Таня. Да.

Игнатов. Глядите, солнышко! Это вам на дорогу, чтобы ехать веселее было.

Таня. Спасибо.

Пауза.

Игнатов. Так, значит, не обиделись?

Таня. Нет, за что же…

Игнатов. Ежели будет в чем нужда, заходите. Буду рад.

Таня (улыбнулась). Да ведь я даже не знаю, кто вы.

Игнатов. Простите, не сообразил. Игнатов, Алексей Иванович.

Таня. Игнатов? Управляющий золотопромышленным районом?

Игнатов. Он самый.

Таня (улыбается). А ведь я ходила к вам. Зимой была острая нехватка медикаментов, транспорт работал отвратительно, и я решила… В общем, вам от меня не поздоровилось бы.

Игнатов. Вот как?

Таня. Да. И спасло вас только то, что меня к вам не пустили. (Насмешливо.) Мне было объявлено, что товарищ Игнатов занят.

Игнатов. Случается. Район у меня побольше Бельгии и Голландии, вместе взятых. Так что уж не обессудьте, бываю иногда занят. Даже частенько бываю.

Таня. Зачем же в гости зовете? Ведь и теперь у вас может времени не оказаться.

Игнатов. Может. И вот за это я у вас сейчас прошу прощения – так сказать, авансом.

Таня. Однако вы любезны.

Игнатов. И все-таки рад буду, если увидимся. По-моему, мы с вами чего-то недоговорили. (Пауза.) Желаю счастья.

Таня. До свиданья.

Таня быстро выбегает из комнаты. Хлопнула дверь.

Васин (проснулся). А? Что такое? Уже утро? Так и есть, уснул на самом интересном месте! И все из-за музыки!

Герман (выходя из маленькой двери). Ну, Алексей Иванович, где же твой доктор?

Игнатов. Ах, черт, забыл про тебя!.. Ну просто из головы вон!

Герман. Что? Уехала?

Васин. Как – уехала? Совсем? А вы проснулись? Давно? Эх, не надо мне было спать!

Игнатов (подводит Германа к окну). Видишь, вон по дороге скачет… Теперь уж не догонишь!..

Васин (в отчаянии). Проспал! Ах, горе, горе… Этот вот проснулся, вон тот приехал, а ее уже нет… И что здесь было – неизвестно! Эх, самое интересное проспал, чувствую!

Картина шестая

Седьмое ноября 1938 года.

У Игнатова. Просторная, светлая комната в деревянном доме. Очень тепло, уютно. Стол накрыт для обеда. Топится печка. Игнатов сидит в кресле возле радиоприемника. Москва передает парад с Красной площади. Слушая передачу, он зажмурился, откинул голову на спинку кресла. В дверь стучат, Игнатов неохотно идет и открывает ее. Входит Таня. В руках у нее лыжи, она бледна, движения ее неуверенны.

Игнатов(обрадованно). Татьяна Алексеевна, вот хорошо-то! Ну входите, входите… Прошу сюда, к печке.

Таня. Я наслежу у вас… И потом, лыжи…

Игнатов. Лыжи мы поставим в угол. Ну, раздевайтесь и садитесь сюда, на ваше любимое место. Были на демонстрации? Нынче в городе вся тайга собралась: у нас Седьмое ноября всегда так… Хорошо, что зашли, – вместе пообедаем, а потом на концерт, в клуб! Вы ведь свободны сегодня?

Таня. Да… Меня вчера на Черемшанский рудник вызвали, пришлось там заночевать, а утром… утром я освободилась. Но сегодня мне просто не везет: выехали с телегой, а телега увязла.

Игнатов. Да, за ночь снега навалило столько, что по всему району транспорт остановился. Говорят, все дороги замело. (Пауза.) Ну, так как же вы добрались? На лыжах?

Таня (кивает). А я давно не была у вас… Дней десять… Вы уезжали, кажется?

Игнатов. Путешествовал по району – как раз по вашему участку. Вы ведь теперь известность, мне столько о вас чудес порассказали!..

Таня молчит и как-то странно смотрит на Игнатова.

Игнатов. Сказать правду, соскучился я по вас. Вчера подумал – вот бы хорошо заболеть посерьезнее… Татьяна Алексеевна лечить бы стала! И так я размечтался, что даже градусник поставил. Гляжу, так и есть – тридцать восемь и пять. А потом вспомнил, сколько дел накопилось, и передумал. Стал на ночь температуру мерить – нормальная. (Смеется.)

Таня закрывает лицо руками и плачет.

Игнатов. Что… что с вами?

Таня. Отпустите меня…

Игнатов. Как – отпустить?

Таня. Отсюда… Я только что говорила с главным врачом, он отказал… Но вы его начальник, скажите – он послушает вас.

Продолжительное молчание.

Игнатов. Что случилось?

Таня. Вы помните Фиру Маркину, инженера на Черемшанском руднике? Она умерла сегодня ночью.

Игнатов. Что? Фира…

Таня. Правда, ее трудно представить мертвой? Но это сделала… я.

Игнатов. Вы?

Таня. У нее была хроническая язва желудка… Ну, и вчера, как следствие этого, прободение и перитонит. Я тотчас приехала и… Словом, ей следовало немедленно сделать операцию. Но я почему-то испугалась и решила везти ее сюда в больницу. (Тихо.) Она умерла в дороге, на рассвете. Умерла потому, что я не решилась… струсила.

Молчание.

Когда я приехала, она сказала: «Вот теперь-то я выкарабкаюсь». И только перед самым концом она как-то удивленно посмотрела на меня. Долго. (Плачет горько и безутешно.)

Игнатов. Не надо. Перестаньте. Не надо плакать.

Таня. Я хочу уехать. Совсем. Я больше не верю себе… жалкая, слабая девчонка… глупая и неумелая…

Игнатов. Куда вы хотите ехать?

Таня. В Краснодар. К родителям.

Игнатов. Зачем?

Таня. Не знаю. Буду учиться музыке… Или преподавать. Не знаю. Я хочу домой. Домой, понимаете?

Игнатов (долго смотрит на Таню, а потом как-то очень осторожно кладет свою руку на ее голову). Хватит. Не плачьте. Вы никуда не уедете. (Его голос делается почти нежным.) Поймите, вам нельзя возвращаться домой. Разве ваши старики ждут вас… такой? Увидеть свою дочь с пустым сердцем, без надежд и желаний. Неужели этого ждали они все годы? Нет, вы останетесь здесь. (Почти грубо.) Я не отпущу вас.

Таня. Кому я тут нужна? (Тихо.) Неудачница. (Пауза.) Вот я и сказала это слово.

Игнатов. Неправда. Вас любят и уважают в районе… Я… Я… почти понимаю, как вам тяжело сейчас… Но… Вам надо научиться быть черствой. Это входит в обязанности врача. Жалейте молча, краешком сердца, так, чтобы никто не заметил. Падать духом оттого, что вам не дано вылечивать всех! Разве это поможет вам завтра, когда вы отправитесь в очередной рейс?

Звонит телефон. Игнатов снимает трубку.

Да, я… Здравствуйте. Спасибо. Да, она здесь… Нет, ни в коем случае… Сейчас. (Передает трубку Тане.) Говорит главный врач.

Таня (в трубку). Да… Нет, говорите… (Долго слушает.) Николай Фаддеевич, дело не в празднике – я никогда не отказываюсь заменять товарищей, – но сегодня… Вы же знаете все, что случилось сегодня. Я в очень плохом состоянии, и тут дело в простой целесообразности… (Снова долго слушает.) Что? Ребенок? Да…

Это, конечно, меняет дело. Хорошо. Сейчас буду. (Вешает трубку.)

Игнатов. Что случилось?

Таня. Надо немедленно выезжать на прииск «Роза». Заболел ребенок, а все детские дела – мои. Правда, это не мой участок, я там никогда не была, но Стася нездоров, Кенареич в Красноярске, и… словом, ехать надо мне.

Игнатов. «Роза» – это тридцать километров пути, а все дороги замело. На чем вы доберетесь?

Таня. Николаю Фаддеевичу обещаны аэросани.

Игнатов. Ну что ж, поезжайте… Но ведь вы очень устали, кажется?

Таня. Немного… Дрожат руки, очень хочется спать, и я все время путаю: утро сейчас, день или вечер?

Игнатов. И все-таки поезжайте. А через два дня, когда мы увидимся, все злые мысли исчезнут, словно их и не было. Все забудется, милая Татьяна Алексеевна, верьте моему слову.

Таня. Нет. Ничего не забывается. Ничего. Милый Алексей Иванович, мне хочется крепко обнять вас, уткнуться головой в ваше плечо и… Вы чудесный человек, Алексей Иванович, но что вы знаете обо мне? Ничего. (Пауза.) Я говорила вам неправду. У меня был муж. Три года назад я ушла от него. Ушла потому, что слишком сильно любила. Так сильно, что не могла позволить ему быть даже немножко плохим. Об этом трудно рассказать.

Игнатов (негромко). Я знал.

Таня. Как… знали? Откуда?

Игнатов (пожимая плечами). Просто я понял… еще тогда, ночью, на дороге.

Таня. Я ушла от него. У меня родился сын. Потом он умер. И я осталась одна. Совсем. (Пауза.) Я никогда не говорила вам правды, решила вычеркнуть прошлое из своей памяти… Я думала – так будет легче… Но ошиблась. Я ничего не могу забыть.

Игнатов. Кто он… ваш муж?

Таня. Он инженер, работает где-то здесь, в Сибири. (Слабо улыбнулась.) Когда меня посылали сюда, я сразу подумала: а вдруг я его увижу? Тогда я не призналась себе в этом. Но теперь я знаю, это так.

Игнатов. Вы все еще его любите?

Таня. Наверное. Хотя… Это не совсем точное слово – люблю. Нет, просто я все еще принадлежу ему. (Пауза.) Иной раз подумаю, и кажется – встреть я его сейчас, не совладала бы с собой, Бог знает что натворила, только бы быть с ним вместе… Никого бы не пощадила!

Игнатов. Вот какая вы…

Таня. А что же. Нет, я не добрая.

Телефонный звонок.

Вероятно, это Николай Фаддеевич. (Снимает трубку.) Да, это я. (Пауза.) Что же делать? Подождать до завтра? Но вы сами говорили, что ребенок в опасном положении. Не знаю… А если дойти до «Розы» на лыжах? Нет, немножко устала, но в подобном случае это не имеет значения… Да, да. Я выйду сейчас же и успею добраться до темноты… Хорошо… Спасибо. (Вешает телефонную трубку.) Надо идти на лыжах.

Игнатов. А что же аэросани?

Таня. Еще утром ушли в другой район.

Игнатов (помолчав). Вы знаете дорогу?

Таня. Пожалуй… Правда, это не мой участок. Нижние рудники обслуживал Стасик, но… думаю, что не заблужусь.

Игнатов. Вы на «Золотом луче» были? Так вот, от «Луча» пять километров к северу.

Таня. Это за большой сопкой? Кажется, помню. Я летом проезжала мимо…

Игнатов. Ну, значит, знаете. Отправляйтесь. (Пауза.) И все-таки тридцать километров не шутка! (Помолчав.) Может быть, вам взять провожатого?

Таня. Что вы, Алексей Иванович, я не маленькая и все дороги знаю отлично!..

Игнатов. Ну как хотите. Вот обед наш не удался. Это жаль.

Пауза.

Может, все-таки успеете пообедать?

Таня. Нет, надо торопиться.

Игнатов. Пожалуй, что так. У вас термос с собой?

Таня. Дома остался.

Игнатов. Погодите минутку, я сейчас свой принесу. (Идет к двери.) Мы в него кофе горячего нальем, в дорогу пригодится. (Уходит.)

Таня бродит по комнате, остановилась возле приемника, вертит регулятор настройки. Доносится музыка, и вдруг наступает тишина, а затем слышится ясный голос диктора: «Говорит районный радиоузел. Передаем срочную сводку погоды. Вечером ожидается снегопад и ветер. Возможно, пурга. Все виды транспорта после восемнадцати часов прерывают работу до получения новой сводки». Таня снова поворачивает регулятор – вновь раздается музыка. В задумчивости она медленно опускается в кресло.

(Возвращается с термосом в руках.) Ну вот и кофе, прошу. (Протягивает ей термос.) Берите же.

Таня. Не надо.

Игнатов. Как – не надо?

Таня. Дело в том, что я… я, кажется, не пойду.

Игнатов (помолчав). А почему, позвольте спросить?

Таня (пристально смотрит на него и улыбается). Знаете, вы очень смешной, Алексей Иванович… Поставьте термос на стол. В общем, я раздумала.

Пауза.

Игнатов. Раздумали? Ну что ж. Это ваше право… В конце концов, дорога действительно нелегкая, и вы очень устали… Ну что ж. В таком случае давайте хоть пообедаем вместе.

Таня. Давайте.

Садятся к столу. Игнатов кладет ей на тарелку винегрет.

Игнатов. А все-таки почему вы раздумали?

Таня. Вы знаете, я вот тоже об этом думаю. Почему? Пожалуй, все-таки потому, что я трусиха.

Игнатов. Ешьте винегрет.

Таня. У, как это грустно сказано! (Ест винегрет.) Ничего себе винегрет, но… попробуем его усовершенствовать. Уксус у вас есть, сахар и горчица тоже… (Делает соус.) А я вижу, вы все-таки осуждаете меня, Алексей Иванович. Ну что ж, может быть, этот соус оправдает меня в ваших глазах. Кстати, который час?

Игнатов (смотрит на часы). Без десяти три.

Таня (задумчиво). Без десяти три. Интересно, очень интересно…

Нас пригласили на обед,

Там был чудесный винегрет.

А сколько, по-вашему, километров можно пройти за три часа?

Игнатов. Полагаю, километров двадцать пять. А что?

Таня. Пустяки. (Поливает винегрет соусом.) Ну, каков?

Игнатов (пробует). Черт!.. Однако вкусно…

Таня. То-то, Алексей Иванович. Когда-то я была знаменитой поварихой. (Пауза.) А правда, что вы всю Гражданскую войну в тайге партизанили?

Игнатов. Ну и что же?

Таня. Вы когда-нибудь попадали в пургу?

Игнатов. Случалось.

Таня. Ну и как?

Игнатов. Как видите. Целехонек.

Таня (усмехаясь). Вы молодец, Алексей Иванович. А страшно было?

Игнатов. В общем – да, довольно страшно.

Таня. А вот я когда-то заблудилась под Москвой, в Сокольниках… И вдруг мне показалось, что я где-то далеко-далеко на севере, а вокруг меня медведи, хищные птицы… Я даже заревела от страха.

Игнатов. Как же вы выбрались?

Таня. А я шум трамвая услышала.

Игнатов (смеется). Я вижу, вы отважный товарищ.

Таня (весело). А что вы думаете. Я отчаянный смельчак. (Таня встает из-за стола и идет к двери, быстро одевается.)

Игнатов. Вы… Вы уходите?

Таня. Значит, по-вашему, мне все-таки следует отправиться на «Розу»?

Игнатов. Да. Мне казалось, что сейчас это будет полезно для вас. Почему вы смеетесь?

Таня. Смотрите не отрекитесь потом от своих слов.

Игнатов. Значит… все-таки решили?

Таня. Да. (Улыбнулась.) Так сказать, совесть заела.

Игнатов. Ну что же… до темноты вы добраться успеете. Тридцать километров пройдете часа за четыре… Сегодня для лыж отличная погода.

Таня. Вашими бы устами да мед пить, Алексей Иванович. (Одетая, она подходит к столу.) Что это у вас в бутылке?

Игнатов. Коньяк.

Таня. Эх, где наша не пропадала. Налейте чуточку. Вот так. А теперь себе. Вы очень, очень хороший, Алексей Иванович. Спасибо вам за это. Ну, чокнемся и выпьем. (Пьет и ставит рюмку на стол.)

Кар! Кар! Стал ворон напевать

И на одной ноге скакать.

(Жмет руку Игнатову, берет лыжи и идет к двери.) Нет, не провожайте меня! Я тороплюсь. (Уходит.)

Игнатов в некотором замешательстве смотрит ей вслед.

Картина седьмая

Седьмое ноября 1938 года.

Прииск «Роза». Поздний вечер. В маленьком деревянном клубе идет спектакль «Чапаев». Помещение за сценой. Среди хаоса декораций актеры – приисковая молодежь – подклеивают бороды, догримировываются, курят. Издали доносится шум спектакля, музыка, пение, аплодисменты. За стенами клуба бушует пурга. По лестнице со сцены пробегает вихрастый парнишка, ведущий спектакль.

Вихрастый. Офицеры и генералы! Давай на сцену! Чапаеву ждать моего сигнала… (Исчезает.)

«Чапаев». Обозлилась нынче погода… Снегу навалило, словно со всего света к нам в гости.

Пауза.

«Фурманов». Братцы! У меня грим в коробке замерз.

«Чапаев». А ты подыши на него, голова.

«Матрос». Как же с доктором? Не слышно?

«Чапаев» (указывает на окно). Видишь, что делается! Второй час пурга бушует… Разве пробиться человеку?

Один из «партизан». А наш-то доктор что же?

«Матрос». В отпуску наш… В Красноярск уехал.

Молчание.

«Чапаев» (смотрит в зеркало). Ну как? Похож? Один из «партизан». Как вылитый.

Открывается дверь, с улицы врывается снег и ветер. Входит Башняк, пожилой бородатый мужчина. Он плотно закрывает дверь, отряхивается.

«Фурманов». Ну? Был у нее?

Все плотно обступают Башняка.

Башняк. Был.

«Матрос». Что же… как с мальчишкой?

Башняк (тихо). Плохо. (Долго молчит.) Конечно, разве простым глазом болезнь поймешь… Тут с докторским понятием надо… Может, и ничего, может, обойдется.

«Матрос». Врешь, Башняк. По правде говори.

Башняк. По правде и говорю: всю силу мальчишка потерял.

«Чапаев». Неужели помрет парень? (Пауза.) Помню, осенью я их у речки встретил. Взял у нее мальчишку на руки, держу, а он мне глазом моргает…

Один из «партизан». Иди ты!..

«Чапаев». Право слово, моргает. И шевелится весь… как человек.

Пауза.

«Матрос». Да… Нету теперь прежнего геройства… Вот был бы Чапаев доктор – он бы мигом через какую хочешь пургу пробился бы.

«Фурманов». Ладно уж.

Молчание. Вбегает вихрастый парнишка и оглушительно палит из бутафорского пистолета.

Вихрастый. Давай крик за сценой!

«Чапаев» (вбегая на лестницу). Товарищи чапаевцы, слушай командира! Бейтесь до последнего, что есть силы! К нам идут на подмогу красные части… Они уж близко. Вперед, дорогие бойцы!

Все. Вперед! Да здравствует Чапаев! Ура!

Треск бутафорского пулемета. За сценой фанфары играют боевой сигнал. Отворяется дверь. Слышно завывание пурги. На пороге появляется высокий парень, на руках у него Таня. Он медленно входит и кладет ее на широкую скамью.

Парень. Снегу принесите! (Устало опускается на табурет.)

Башняк приносит в ведерке снег. «Партизаны» обступают скамью. «Фурманов» осторожно раскутывает Таню.

«Матрос» (удивленно). Ребятки, девушка!..

Башняк. Видел я ее где-то… Убей меня Бог, видел.

Парень. Лицо ей снегом разотрите… и руки.

«Чапаев» (дает парню водки). Глотни-кась.

Парень пьет.

Так… теперь полегчает.

«Фурманов». Что за девушка, Иван? Где нашел?

Парень. У самого поселка. Она, видать, из города на лыжах шла, а тут пурга… Я до крайних бараков ходил, смотрю – по снегу ползет кто-то… Что, думаю, за история? Подхожу, а она чувств лишилась.

«Матрос». Да кто она есть? Куда шла?

Парень. Не знаю…

«Чапаев» (вынимает из мешка Тани градусник). Градусник, ребятки! (Пауза.)

Башняк (вглядываясь в лицо Тани). Стой, стой! Вспомнил… Она… Она и есть! Я в городе в больницу ходил – и вот, значит, она… (Кричит.) Ребятки… доктор!

«Матрос». Где?

Башняк. Вот она… доктор!

«Чапаев». Врешь!

«Матрос». Она? Девчонка?

Башняк. Я побежал… скажу, доктор… доктора принесли.

Парень. И я с тобой.

Быстро убегают.

«Матрос». Ах ты маленькая! (Обнял Таню, целует.) Ах ты… Чапай!..

Вихрастый (ударил кулаком по столу). Что делаешь? Одурел, что ли?

«Матрос». Уйди ты…

Вихрастый. Тихо! Тихо! (Подбегает к краю сцены и слушает.) Так и есть! Чуть не опоздали… Партизанский выход. Давай все на сцену! Впереди Чапаев, за ним Фурманов и прочие герои! Живо, давай!

Все бегут на сцену. Вихрастый парень склоняется над Таней.

(Тихо.) Ну откройте глаза, ну, пожалуйста, скажите что-нибудь… Вы дошли. Вы все-таки дошли…

Со сцены доносится любимая чапаевская песня:

Ты не вейся, черный ворон,

Над моею головой,

Ты добычи не дождешься,

Все равно не буду твой…

Таня открывает глаза, медленно приподнимается, с удивлением смотрит вокруг.

Таня. Что это? Не понимаю…

Вихрастый (с восторгом смотрит на нее). Видите, вы все-таки дошли. Вы ведь доктор, правда?

Таня. Правда. Это прииск «Роза»?

Вихрастый. Да.

Таня. А почему поют?

Вихрастый. Так надо. (Пауза.) Вам плохо, да?

Таня. Нет… мне лучше… Только нога… Я, кажется, сильно ее расшибла. (Пауза.) А где мои лыжи?

Вихрастый. Вы не должны горевать… Я подарю вам новые. Таких ни у кого нет.

Таня (недоумевая). Спасибо.

Вихрастый. Тихо! (Прислушивается к тому, что делается на сцене, и дважды палит из бутафорского пистолета.)

Таня. Что это вы?… Зачем?

Вихрастый. Гражданская война. Чапаев – понимаете?

Таня. Мне надо идти. Помогите встать… Надо найти директора прииска. (Старается встать.) Нет… не могу… больно.

Открывается дверь. Вбегает Башняк, за ним Шаманова.

Башняк. Вот…

Шаманова (вглядываясь). Таня?!

Таня. Вы? (Растерянно.) Что же это… почему?

Молча смотрят друг на друга.

Шаманова. Вы… вы к Герману?

Таня (испуганно). Он здесь?

Шаманова. Нет… Он в Москве, но завтра выезжает… Что-нибудь случилось? Почему вы ночью, в пургу…

Таня (кричит). Подождите! Вы директор «Розы»?

Шаманова. Да…

Таня. И сын… это Германа?

Шаманова. Да. А где доктор?… Вы приехали с ним вместе? (Пауза.) Ну говорите же, Таня…

Таня (беспомощно). Я доктор… Я… я… я…

Шаманова. Ты? (Подбежала к Тане, молча ее целует.)

Таня (тихо). Ему очень плохо?

Шаманова. Очень.

Таня. А как его зовут… сына?

Шаманова. Юрик… Юра.

Таня. Юрик… (Тихо.) Да… Герман всегда хотел назвать его Юрой…

Шаманова (удивленно). Его?

Таня. Сына.

По лестнице спускаются «Чапаев», «Фурманов», «матрос», «партизаны».

Отведите меня к нему… Тише, у меня плохо с ногой… Нет, ничего, я дойду сама.

Из зрительного зала доносятся аплодисменты, толпа «партизан» расступается, пропуская Таню.

Картина восьмая

Пятнадцатое ноября 1938 года.

Прииск «Роза». Комната Шамановой – небольшая, светлая, в деревянном доме управления прииска. В окне виден поселок, покрытый сверкающим снегом. Раннее утро. На маленьком табурете возле детской кроватки сидит Таня. Она задремала, опустив голову на руки. В дверях появляется Игнатов. Он останавливается на пороге и молча смотрит на спящую Таню.

Таня (просыпается, замечает Игнатова). Алексей Иванович? Вы? А я задремала… Какими судьбами?

Игнатов (он явно взволнован, но не хочет показать этого). Да вот… приехал на прииск по служебным делам. Ну, и вас очень хотел проведать… поглядеть, как вы тут живы-здоровы.

Таня. А я только что вас во сне видела – вы меня чаем угощали и ужасно сердились почему-то.

Игнатов (вынимает газетный лист). Вот – это в газете о вас… прислали из Красноярска. «Самоотверженный поступок врача» и фотография…

Таня. А ее-то откуда достали? Ведь это же просто стыд, какая физиономия!

Игнатов. Из личного дела взяли, где ж было другую достать. (Смотрит на фотографию.) И правда – вы на ней курносая какая-то.

Таня. Курносая? (Улыбнулась.)

Игнатов. Вы уж не сердитесь, Татьяна Алексеевна, но я эту заметку вашим родителям отправил. Пусть порадуются вместе с нами.

Таня. Спасибо.

Игнатов. Одного вам не прощу: отчего вы тогда не сказали, что знали сводку погоды?

Таня (улыбаясь). Но ведь если бы вы узнали о пурге, вы не пустили бы меня…

Игнатов. Кто его знает. А может, я бы с вами пошел.

Таня. Я вижу, Алексей Иванович, вам завидно, что наконец в газете не о вас, а обо мне пишут.

Игнатов. А вы, я вижу, совсем от рук отбились – старшим дерзить? Извольте-ка возвращаться в город на работу. Ведь вы здесь уже целую неделю. Нет, нет, пора возвращаться домой, товарищ доктор! Знаете что? Через час я свои дела закончу, и… давайте поедем вместе, а?

Таня (не сразу). Может быть, я останусь.

Игнатов. Почему? Ведь мальчику хорошо.

Таня. Да, ему хорошо. (Помолчав.) Алексей Иванович, у вас никогда не было сына?

Игнатов. Нет.

Таня. Я не знаю, но мне… мне почему-то трудно оставить мальчика.

Игнатов. Но ведь он вам чужой.

Пауза

Таня. Чужой?… Сегодня вернется его отец…

Игнатов. Вы знаете его?

Таня. Да. (Пауза.) Он был моим мужем.

Игнатов. Балашов?

Таня молчит. Игнатов долго смотрит на нее.

Таня. Помните, неделю назад я мечтала об этой встрече, а сейчас… Нет! Мне надо уехать.

Игнатов (твердо). Вы должны остаться! Уйти, не увидев его… Это было бы трусостью…

Таня. Да, я боюсь, боюсь этой встречи. Боюсь его лица, глаз, голоса. Как хорошо, что вы приехали, милый Алексей Иванович, что вы здесь, рядом со мной… Вы должны научить меня… Я только вам хочу верить – слышите?

Игнатов. Благодарствую. Но сейчас я, кажется, не очень гожусь в советчики. Научить вас, говорите вы? Нет, Татьяна Алексеевна, боюсь, что на этот раз я ничего не смогу придумать толкового.

Таня. Почему?

Игнатов. Потому что я… (Усмехнулся.) Словом, сегодня я вам плохой советчик. (С яростью.) Ах, черт!.. Впрочем, пустяки… (Берет ее за руки.) Мне хочется одного… чтобы вы были счастливы. Постарайтесь быть сильной – вот и все. Ведь счастье – оно только сильному по плечу.

Таня (помолчав). Алексей Иванович, а вот по-вашему, что такое счастье?

Игнатов (улыбнулся). Что такое истинное счастье, я узнал только неделю назад, когда… отведал вашего соуса к винегрету.

Таня. Я ведь серьезно спрашиваю, а вы шутите.

Игнатов. Милая Татьяна Алексеевна, вы даже представить себе не можете, как серьезно то, что я только что сказал. (Пауза.) Прощайте. (Быстро уходит.)

Таня осталась одна. Она стоит у окна и смотрит, как Игнатов идет по двору. Потом, улыбаясь и покачивая головой, медленно подходит к детской кроватке и опускается на табуретку. С улицы входит Шаманова.

Шаманова. Доброе утро! А я спозаранку бегаю по прииску. За время Юркиной болезни дел накопилось невообразимо. (Снимает меховую куртку, идет к столу.) Чай пили?

Таня. Да. Вы сейчас никого не встретили?

Шаманова. Нет…

Таня. Приехал Игнатов.

Шаманова. О! Тогда следует скорее позавтракать: он не очень-то любит ждать, этот товарищ. (Быстро, на ходу пьет чай.)

Таня. Вы его давно знаете?

Шаманова. С незапамятных времен. Мы ведь с ним земляки и учились в Москве вместе… Помню, девчонкой вообразила, что влюблена в него. А потом, когда он был на партийной работе, он мне выговор в личное дело записал. В общем, как видите, у меня о нем впечатления довольно разнообразные.

Таня. А выговор за что?

Шаманова. Была разиней. (Помолчав.) Юрка ел сегодня?

Таня. Да.

Шаманова (подходит к кроватке). Он похож на медвежонка, правда?

Таня. Да, забавный.

Шаманова. Пожалуй, он мог бы быть немного толще.

Таня. Ну! У него такие толстые ножки…

Шаманова. Крепко спит.

Таня. Он молодец. (Оглядывает комнату.) Странно. Эта комната очень похожа на ту, в которой я жила у Дуси… И кроватка стоит так же…

Шаманова. Чья кроватка?

Таня. У соседей был ребенок. (Пауза.) Помните нашу маленькую Дусю? Теперь она студент Геологического института… А я вот тут… у вас в гостях. Как все удивительно на свете, правда?

Шаманова (помолчав). Татьяна… Я давно хотела вам сказать… но я не люблю торжественных фраз и хочу, чтобы вы поняли меня сердцем. Я очень вам благодарна, очень… Потерять ребенка – это страшно. Я не могу этого объяснить, и вы, конечно, не поймете меня… но…

Таня. Я понимаю.

Пауза.

Шаманова. Таня… Ведь мы с вами теперь друзья, верно? Вы уж давно не любите Германа. То, что между вами было, забыто и… Скажите мне правду. Почему вы бросили Германа? (Пауза.) Он должен был приехать на прииск руководить монтажом своей драги. Я ждала вас обоих, но он приехал один. Он рассказал, что вы ушли от него… ушли, не сказав ни слова. Почему вы молчите? Он… Он скрыл от меня что-нибудь?

Пауза.

Таня. Нет. Он сказал правду. Я ушла сама.

Шаманова. Мне всегда казалось это странным… Вы так любили его.

Таня. Да… Но всему приходит конец. Не так ли?

Шаманова (тревожно). Вы… вы не хотите сказать мне всего. Таня! (Смотрит на нее.) Неужели…

Таня. Нет, нет… Вы ни в чем не должны обвинять себя. Просто я сама… Да, да, я увлеклась одним человеком. Это очень глупая история… Его звали Андрей Тарасович… Я делала ему чертежи, и он хотел увезти меня в Белоруссию… Впрочем, все это вам неинтересно, и не говорите об этом Герману, не говорите. Хорошо? Его это может огорчить, правда?

С улицы слышатся голоса.

Шаманова (прислушиваясь). Герман!

С шумом раскрывается дверь. Вбегает Герман. Он бросает чемодан на пол, подходит к Шамановой, горячо ее целует.

Герман. Он спит?

Шаманова. Он здоров…

Герман. Знаю… Разбуди его!

Шаманова (тихо). Ты сошел с ума.

Герман. Ну, Машенька, ну, я прошу тебя – разбуди… Семь дней дороги!.. Об этом не расскажешь… Всю дорогу я думал, как засмеется Юрка, как я его поцелую. (Наклоняется над кроваткой.)

Шаманова. Герман, я тебя прошу…

Герман. А где доктор? Башняк мне все рассказал. Она еще не уехала? (Горячо.) Вот это девушка, правда, Маша? Я… я расцелую ее, я обниму ее так крепко, что…

Из-за печки выходит Таня. Она смотрит на Германа.

Татьяна!.. Почему ты… здесь? Что-нибудь случилось? Шаманова (улыбаясь). Это… доктор.

Герман. Ты?!

Шаманова надевает меховую куртку, идет к двери.

Шаманова. Приехал Игнатов. Я боюсь, он начнет бушевать. Я быстро вернусь… (Уходит.)

Таня. Ну… Вот мы и опять вместе…

Герман. Все это так неожиданно… болезнь Юрки, и ты… здесь у нас… Нет, это, право, на сон похоже.

Таня. Да. Но мы уже не проснемся на Арбате в доме номер четырнадцать…

Герман. Квартира семь.

Таня. Шесть. (Пауза.) Интересно, кто там сейчас живет.

Герман. Не знаю. (Заметил лежащую на столе газетную вырезку.) Что это?

Таня. Так… Пустяки. (Прячет вырезку в карман.)

Герман. Значит, ты все-таки стала врачом?

Таня. Как видишь.

Герман. И давно практикуешь?

Таня. Второй год.

Герман. А почему ты выбрала наши края?

Таня. Так пришлось.

Герман. Странно, что мы раньше не встретились.

Таня. Это не мой участок. (Пауза.) Ну, как твои изобретательские дела? Или теперь ты бросил свою конструкторскую работу и стал инженером-практиком?

Герман. Ошибаешься: в Москву ездил на испытание моей новой модели. (Показывает ей чертеж.) Вот… смотри.

Таня. А что это такое?

Герман. Механизм для оттаивания мерзлых грунтов.

Таня. А-а… Кто делал тебе чертежи?

Герман. Да есть тут у нас одна усатая личность.

Таня засмеялась.

Почему ты смеешься?

Таня (смеется). Не знаю…

Герман. А ты очень изменилась… тебя трудно узнать. Вышла замуж?

Таня. Я?

Герман. Почему ты удивилась?

Таня. Просто эта идея показалась мне несколько… забавной.

Пауза.

Герман. Как странно вышло – я приехал, а ты…

Таня. А я уезжаю. Сегодня уже пятнадцатое. Пятнадцатое ноября. Помнишь эту дату?

Герман. Помню.

Таня. Четыре года назад мы пили за сегодняшний день. За пятнадцатое ноября в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. (Пауза.)

Герман (негромко). Таня, скажи мне… (С трудом.) Почему ты тогда ушла?

Таня (улыбаясь). Это было так давно, что я… я забыла.

Герман (просто). Скажи правду.

Таня (помолчав). Не хотела позволить тебе лгать мне – я слишком сильно тебя любила. Впрочем, сейчас все это не имеет значения. К тому же ты не очень горевал тогда, верно?

Герман. Я полюбил Машу. Хотел тебе сказать об этом… и не мог.

Пауза.

Таня (подходит к кроватке, смотрит на спящего Юрку и вдруг резко оборачивается к Герману). А ты знаешь, что я… что у меня был… Впрочем, теперь это ни к чему. В одном ты счастливее меня. Ты потерял то, что не имел, а это пустая потеря. (Идет к кроватке.) Теперь у тебя замечательный сын.

Молчание. Оба склоняются над кроваткой.

Герман. Хорош, правда?

Таня. Очень.

Герман. Как он ровно дышит.

Таня. Смотри, он улыбается… Верно, во сне он увидел что-нибудь очень веселое.

Герман. Знаешь, иметь сына – это такое счастье!

Таня. Вероятно!

Герман. А помнишь, ты тогда не хотела.

Таня. Да.

Герман. Ты была чудак!

Таня. Вот именно. (Пауза.) Ну, мне пора. Дай руку, береги сына и будь счастлив. (Надевает свою ушанку, шубку.)

Герман (жмет ей руку). Спасибо тебе за Юрку.

Пауза.

Таня (неожиданно). Поцелуй меня на прощание.

Герман целует Таню.

(Отбегает к окну, оглядывает комнату, улыбается.) Ну, вот и конец!

Входит Шаманова, за ней Башняк и трое друзей – «матрос», «Чапаев», «Фурманов». Чуть подалее, возле дверей, остановился вихрастый парнишка.

Шаманова. А к вам, Таня, целая делегация. Прощаться пришли.

Башняк. Мы, товарищ доктор, большое, золотое спасибо говорим за то, что вы нашего парнишку выходили. А про то, как вы шли к нам в пургу и смерти не боялись, про этот ваш бесценный поступок мы дали весть в Москву. Пускай вся страна знает, какой вы дорогой человек. А пока что мы приносим подарок… Покажи, Степа.

«Чапаев». Товарищ доктор, вы не думайте, что это что-нибудь особое. Это всего-навсего огурец. Свежий, зеленый огурец, выращенный научным путем в зимнее время года.

«Фурманов» (передает Тане огурец). Вот, пожалуйста, возьмите… Мы в виде опыта… Это наш лучший экземпляр.

Таня (берет огурец). Спасибо… Мне хочется сказать вам что-нибудь хорошее, но я не знаю… Я… Я съем ваш огурец.

Башняк (смотрит на вихрастого). А ты что молчишь? Напросился в гости, а сам по углам прячешься?

Вихрастый (он очень взволнован). Я хотел сказать… Очень трудно написать пьесу – такую, которая бы нравилась… И самому себе и всем другим сразу. Я несколько раз пробовал, и все ничего не получается… Но в ту ночь, когда вы без чувств лежали, а вокруг бушевала пурга, я сразу догадался, какую тут драму сочинить можно. Четыре действия я уже написал, осталось последнее, самое драматическое. (Пауза.) Когда я кончу драму, я ее вам в город пришлю с посвящением. А пока возьмите вот этот листок на память – я на нем стихи написал.

Таня. Спасибо… Я очень люблю стихи… и драмы тоже… Спасибо.

«Матрос». Товарищ доктор, я в ту ночь, когда вы без чувств лежали, воспользовался вашим беззащитным положением и вас, простите, поцеловал. Два раза. Вы уж извините… и позвольте еще раз, когда вы в полном чувстве…

Таня смеется и целует его.

Башняк. Ну, идемте, ребятки.

Шаманова. Мы вас проводим, Таня… Правда, Герман?

Герман. Конечно. (Подает жене куртку.)

Таня (в дверях). Идите… я вас догоню. Я, кажется, забыла… забыла варежки.

Все, кроме Тани, выходят из комнаты.

(Быстро подбегает к кроватке и склоняется над ней.)

Прощай, Юрка… Видишь, я нашла тебя, чтобы снова потерять. Но мы встретимся, ты будешь тогда большим-большим, а я буду уже старушка. Мы встретимся и, может быть, даже не узнаем друг друга. А может быть… Но… кто знает… кто знает… (Помолчав.) А пока спи, спи, маленький человечек…

Игнатов (входит, останавливается на пороге). Я закончил свои дела и еду в город. Мне только что сообщили, что вы тоже туда направляетесь. Если хотите, мы можем поехать вместе: у меня хорошая лошадь.

Таня молча на него смотрит и улыбается.

Вероятно, вы правы – все это смешно. (Сердито.) Я очень вас прошу, Татьяна Алексеевна, забыть обо всем, что я вам тут наговорил…

Таня. Увы!.. Увы, Алексей Иванович, у меня женская память… Она ничего не забывает…

Игнатов (недоверчиво). Вы теперь вечно будете надо мной смеяться…

Таня. Кто знает… (Улыбнувшись.) Кто знает… (Пауза.) Ну а почему вы не спросите меня о главном?

Игнатов. А я и так… я все по вашим глазам вижу: вы больше ничего не боитесь, правда?

Таня. Да. Как странно, неужели мне надо было увидеть его, чтобы все понять… И какое-то удивительное чувство свободы, словно не прожит еще ни один день жизни и только юность кончилась! Милая, смешная юность…

Игнатов (он очень взволнован). Татьяна Алексеевна, если когда-нибудь… Нет, молчу… Я ведь знаю, вам не до меня теперь.

Таня (подбегает к окну). Глядите, какой снег! Он будет лететь нам вдогонку, а мы, как в детстве, задерем головы и будем глотать его, как мороженое… А вечером, когда мы доберемся до города, мы достанем вот этот огурец, посолим его и торжественно съедим… (Улыбнулась.) этот самый дорогой трофей моей жизни. А наутро снег заметет наши следы, словно мы никогда и не проезжали по этой дороге.

Игнатов улыбается, берет огурец и прячет его в карман.

Смотрите не потеряйте…

Игнатов (посмотрел в окно). Сани подошли… Едем. (Протягивает ей руку.)

Занавес

1938 (редакция 1947 г.)

Жестокие игры

Драматические сцены в двух частях, одиннадцати картинах

Потом он подрос… Ходил на прогулку… и шел между нами, дав каждому ручку, зная, что мы поддержим и научим его уму-разуму, чувствуя нашу нежность и даже любовь…

Эдвард Олби.

Не боюсь Вирджинии Вулф

Действующие лица

Друзья по школе:

Кай Леонидов, 20 лет.

Никита Лихачев, 20 лет.

Терентий, 20 лет.

Неля, прибывшая в Москву, 19 лет.

Мишка Земцов, врач, 30 лет.

Маша Земцова, геолог, 39 лет.

Константинов, отец Терентия, 50 лет.

Ловейко, сосед Земцовых, 38 лет.

Олег Павлович, отчим Кая, 43 лет.

Мать Нели, 44 лет.

Любася, младшая сестра Никиты, 18 лет.

Автор предлагает эти роли играть одной актрисе:

Девушка, похожая на ангела.

Девица, совсем не похожая на ангела.

Действие происходит в конце семидесятых годов в Москве и на нефтепромыслах в районе Тюмени. Автор на сей раз рекомендует прибегнуть к натуралистической декорации.

Часть первая

Картина первая

Конец сентября.

Дом на Тверском бульваре, построенный еще в начале века. Просторная трехкомнатная квартира на втором этаже, несколько запущенная. В комнате, которая когда-то была его детской, в своей обычной позе в кресле сидит Кай. Ему двадцать лет, он небрежно одет, коротко подстрижен, в детстве был хорошеньким мальчиком. На улице начинает темнеть, но в окне еще видна колеблемая ветром пожелтевшая листва бульвара. Льет сильный дождь. На пороге, всматриваясь в полусумрак комнаты, стоит Неля, простенького вида девушка, обликом еще не москвичка. У ее ног плохонький чемоданчик.

Неля (разглядела сидящего Кая). Здравствуйте. У вас дверь с лестницы не заперта была…

Кай. И что же?

Неля (осуждая его). Все-таки… один в квартире.

Кай. И что же?

Неля. Воры зайти могут.

Кай. Не заходят.

Неля. Вы бы свет зажгли. Стемнело на улице. К чему в потемках-то разговаривать?

Кай (зажег настольную лампу. Поглядел на Нелю). И откуда ты такая появилась?

Неля. Какая?

Кай. Мокрая.

Неля. А вы почему меня на «ты» называете? Не годится.

Кай. Тебе кто нужен?

Неля. Леонидов.

Кай. Странно. Не рассчитывал, что кому-то нужен.

Неля (огляделась). Не прибрано у вас в квартире.

Кай. Несомненно, моя прелесть.

Неля. Пыль повсюду.

Кай. И это не исключено, радость моя.

Неля (возмутилась). А вы всерьез говорить можете?

Кай. Лень, дружок.

Неля (посмотрела на мольберт). Вы художник?

Кай. Не вполне уверен.

Неля (увидела аквариум). И рыб любите?

Кай (усмехнулся). Больше всех на свете. (Помолчав.) Далее?

Неля. А Иветочку Горшкову помните?

Кай. Не в большом от нее восторге.

Неля. Она меня к вам прислала.

Кай. Что так?

Неля. Приютите меня. (Тихо.) Приютите.

Кай (помолчав). Ты что – чокнутая?

Неля. Не у кого мне жить – вот так, Леонидов. Я две ночи на вокзале провела.

Кай. А слезы нам ни к чему. Без них, будьте любезны.

Неля. А я и не собираюсь. Свое выплакала. (Не сразу.) У вас трехкомнатная квартира, а вы один тут.

Кай. Логически все верно. Но вались-ка ты отсюда.

Неля. А ты без грубостей, я с тобой как с человеком говорю. Неважные у меня дела, понял, Леонидов? Московской прописки нет, и деваться некуда – учти это.

Два месяца у Иветки жила – мы в «Метелице» познакомились… Я тогда совсем в отпаде была. Она сразу заметила. «Ты, – говорит, – смешная, живи у меня». А у нее в квартире, сам знаешь, балдеж, мягко сказать. То те, то эти, музыка играет, дверями хлопают, некоторые ночевать остаются. Смех и грусть… А все-таки крыша над головой. И вдруг телеграмма: родители возвращаются. Она в слезы, а затем твой адрес дала. «Ступай, – говорит, – в нем что-то есть».

Кай. В Москве зачем появилась?

Неля. Надо было.

Кай. Обстоятельнее беседуй.

Неля. Так все тебе и скажи.

Кай. Понял. Нехитрая у тебя история. В какой институт не впустили?

Неля (не сразу). В медицинский…

Кай. Много недобрала?

Неля. Сама удивилась, так много.

Кай. Издалека появилась?

Неля. Город Рыбинск есть.

Кай. Домой отправляйся.

Неля. Нет дома, Леонидов.

Кай. А родители?

Неля. Я их ненавижу. В общем-то мать жалко. И отца. А все равно ненавижу.

Кай (внимательно посмотрел на нее). Как именуешься?

Неля. Неля.

Кай. Собачье имя, если не ошибаюсь.

Неля. По правде-то – Лена. Неля – в классе придумали.

Кай. И сильно ты промокла… Элен?

Неля. Вообще-то да. Заиндевела как-то… Конец сентября, а холодище.

Кай. Бутылочка возле тебя стоит. Обрати внимание. И стаканчики. Разливай, это «Старка» у нас будет.

Неля. Вижу. Не маленькая.

Кай. В таком случае вздрогнем, Элен. А то простудишься.

Они пьют.

Все нормально. Тебе сколько лет?

Неля. Девятнадцать в четверг исполнилось.

Кай. Выглядишь-то постарше. Врешь, очевидно?

Неля. Вообще-то я часто вру. Это ты учти, Леонидов.

Кай. Еще налить?

Неля. Только не полный, а то засну. У тебя чем закусить есть?

Кай. Конфетами закусывай. В коробочке лежат.

Неля. Детство какое-то.

Кай. В Чикаго «Старку» только под шоколад пьют.

Выпили.

У тебя деньги есть?

Неля (участливо). А тебе много надо? Вообще-то мало у меня.

Кай. Бери. Десять ре. (Протягивает деньги.) И на этом закончим. Привет, старушка.

Неля. Ты что? Гонишь меня, дурак несчастный? Тебе же здорово привалило, что я сюда явилась.

Кай. Серьезно?

Неля. Я у Иветки все по дому делала – и в магазин, и чай готовила, и убиралась… стирала даже! Учти, Леонидов, у тебя то же будет. Родители твои в загранке – один ты тут. И зарплаты мне не надо. Устроюсь на работу, налажу с пропиской – и удалюсь. (Пробует улыбнуться.) Еще вспомнишь меня.

Кай. Слишком много обещаешь, Элен.

Неля. А что? Все правда. (Неуверенно.) Ты, может, меня боишься? Не надо… (Улыбнулась, но это получилось у нее как-то жалко.) Я веселая.

Кай. Смотри-ка, на все готова.

Неля (очень тихо). А что?

Кай (не сразу). Родителей… за что не любишь?

Неля. Они мне все зачеркнули. (Вскрикнула.) Все! Понял?! Ладно. Помолчим.

Кай. Оставайся.

Она долго сидит молча.

Неля. Тебе сколько лет?

Кай. Два десяточка.

Неля. Ты старший. А зовут как?

Кай. Кай.

Неля. Тоже не по-человечески.

Кай. Юлик. Так мама в детстве звала.

Неля. А что? Кай лучше. А я тебя Лодочкой буду звать.

Кай. Почему Лодочкой?

Неля. Не важно. Учишься?

Кай. Юристом меня видеть желали. Покинул со второго курса. На заочный перевелся.

Неля. Ты непростой. Иветка рассказывала.

Кай. Бестолочь она. Я тишину люблю, заметь. Так что дури потише.

Неля. Я постараюсь. И обижать друг друга не станем, верно? (Помолчав.) Я где спать буду… здесь?

Кай. Как это… здесь?

Неля. Ну… С тобой?

Кай. Еще что.

Неля (пожала плечами). Странный какой. (С некоторым удивлением.) Спасибо.

Кай (открывает дверь в соседнюю комнату). В углу диванчик стоит, там и расположишься, поняла?

Неля (оглядываясь). Запущено у тебя тут.

Кай. Имеет место. (Помолчав.) А когда-то здесь веселились. Стояла елка, дед-мороз приходил, все танцевали, и прекрасная женщина в белом платье… Стоп! На кухню! (Почти зло.) Там твое хозяйство.

Гаснет свет. Но через несколько мгновений снова зажигается. В кресле спит Неля. В другом углу неподвижно сидит Константинов, пожилой человек неказистого вида. Он в пальто, даже кепку не снял. Появляется Терентий, ладный, проворный, обязательный паренек. Он в спецовке, только что с работы.

Увидел Константинова.

Терентий. Сидишь?

Константинов. Я давно уже. Думал, не придешь. Дождь.

Терентий. При чем дождь? Старосту в общежитии выбирали.

Константинов. Выбрали?

Терентий. Велели. Кай где?

Константинов. Нету. Я с час назад пришел. Не было его.

Терентий (увидел спящую Нелю). Смотри-ка. (Подошел к ней.) Это еще что?

Константинов. Не ведаю. Я пришел – она спала уже.

Терентий. Пили тут. (Посмотрел на свет бутылку.) На донышке. Никита привел, наверно.

Константинов. Хлопотун.

Терентий (рассматривает Нелю). Новенькая…

Молчание. Константинов долго глядит на Терентия.

Константинов. Что слышно?

Терентий. По-прежнему.

Константинов. Расскажи что-нибудь.

Терентий. Виделись ведь позавчера.

Константинов. Все-таки… Прошло время.

Терентий. Горбунок утром чуть с лесов не свалился.

Константинов. Видишь… Осторожнее быть надо. (Помолчав.) Я вот гляжу – вроде темнеть стали волосы у тебя.

Терентий. Не нахожу.

Константинов (осторожно). Напрасно, конечно… Не велел ты… Только я опять билеты в кино нам взял… Рядом, в «Повторном». Шукшина показывают.

Терентий. Не станем мы вместе с тобой в кино ходить, батя. (Отдает ему билеты.) Не к чему.

Константинов (у него дрогнул голос). А делать-то что станешь?

Терентий. Вот Кай вернется… Расскажет чего-нибудь.

Константинов (идет к двери, возвращается). Не откажи… Шарфик тебе купил. (Отдает ему сверток.) Холода идут.

Терентий. Сам купить властен.

Константинов (тихо). Возьми… сынок.

Терентий (не сразу). Ладно. Иди.

Константинов. Не сердись… Зайду я. (Уходит.)

Терентий вынимает из авоськи пачку сахару, яйца, булку, две бутылки «Буратино». В кресле просыпается Неля. С удивлением следит за действиями Терентия.

Неля. А ты еще кто такой здесь?

Терентий. Терентий. И здесь и всюду. Куда ни приду – везде Терентий.

Неля. Смотри-ка.

Терентий. Тебя Никита привел?

Неля. Какой Никита?

Терентий. Никиты не знаешь?

Неля. Нужен мне твой Никита.

Терентий. А чего же ты тут делаешь?

Неля. Живу.

Терентий. Давно, что ли?

Неля. Часа два уже.

Терентий. То-то я вчера заходил, так не было тебя. А ты Каю кто? Родственница?

Неля. Если хочешь знать – я ему судьбой посланная.

Терентий. «Старку» пить?

Неля. Хотя бы.

Терентий. И в кресле устроилась… Спит, видишь ли.

Неля. Я две ночи не спала, на вокзале сидела. Понял, Опенок?

Терентий. Это почему я Опенок?

Неля. Похож.

Терентий. Не считаю.

Неля (помолчав). Зачем продукты принес?

Терентий. Чай пить будем.

Неля. Об этом забудь – продукты носить. Теперь не твоя забота.

Терентий. А я ему друг.

Неля. Непохоже.

Терентий. Отчего же?

Неля. Очень попроще его будешь.

Терентий. Много тебе известно. У нас братство. Кай, я затем и Никита. Ты Никиту не видела?

Неля. Что ты мне все с Никитой?! С одного двора, что ли?

Терентий. Зачем? Я в общежитии живу. Строитель Москвы. А у Никиты и родственников не сосчитаешь. По-своему каждый живет. Но главное здесь – у Кая.

Неля. А что… здесь?

Терентий. Приходим просто – и все. Боюсь, мешать нам станешь.

Неля (не сразу). Слушай, Опенок… Ты эту мысль ему не внушай. Жить мне негде. Абсолютно. От родителей я ушла. Скитаюсь.

Терентий. Видать, натворила там делов.

Неля (тихо). Они натворили.

Терентий. Что ж… могут. (Помолчав.) А звать как?

Неля. Неля.

Входит Никита. Длинноволос. Очень собой мил. Приветлив и весел. Одет просто, но с учетом времени. Не обращая на присутствующих внимания, он неторопливо снимает туфли, молча ложится на ковер, потягивается.

Никита. Привет, люди.

Терентий (Неле, уважительно). Никита.

Никита (глядит в потолок). У нас женщина, кажется.

Терентий. Не кажется, а так и есть.

Никита. Умные женщины помогают коротать дождливые вечера. Они помогают нам, если они ничего себе. Ого! Начал говорить пошлости. Маразмирую. Дурной знак.

Неля. Вы что – псих?

Никита (обернулся на Нелю). Кто такая?

Терентий. Кай привел.

Никита. Все. Полюбил с первого взгляда. (Хлопает Нелю ладонью чуть пониже спины.)

Неля (обозлилась). Слушай, ты!..

Входит Кай. Все затихли.

Кай. Ноги промочил, кажется.

Никита. Где был?

Кай. Дождь рассматривал. (С некоторым интересом.) Любопытно все-таки… Он свинцовый – дождь. (Подошел к мольберту.) Если бы так написать – обнаженный человек, и капли пробивают ему кожу, острые свинцовые капли.

Никита. Колбаса на столе! Чаю, Терентий!

Неля. Пошли, Опенок. (Уходит с Терентием.)

Никита. Это что за новое поступление?

Кай. Не сложилось у нее. Одна в городе. Пусть ночует.

Никита. Неприбранная какая-то.

Кай. Отмоется. (Усмехнулся.) Пол подметет. Чай приготовит.

Никита. Ученый секретарь?

Кай. Натерпелась, видимо. Очень уж угодить хотела. Представь, спрашивает вдруг: «А спать я с вами буду?»

Никита. Считает, что обязана. Благородный поступок. (Поглядел в сторону ушедшей Нели.) Нет, миленькая на вид. (Улыбнулся.) Не намекнуть ли?

Кай. Что?

Никита (шаловливо). Все-таки и я тут хозяин… в какой-то степени.

Кай. Разборчивей быть надо, милый.

Никита. Думаешь? (Обернулся.) А мне тут один хмырь жаловался. «Жизнь, – говорит, – очень короткая». (Уходит.)

Кай подходит к окну, смотрит на дождь, потом возвращается к мольберту. Берет затем кисть и красной краской жирно рисует на картине вопросительный знак.

Кай. Нет… Все нет и нет.

Входит Терентий.

Терентий (взглянув на картину). Ты что? Долго рисовал ведь.

Кай (яростно). Писал! Писал, а не рисовал! Сколько раз говорить тебе… Идиот!

Терентий (помолчав, тихо). Зачем ты так?

Кай. Прости.

Некоторое молчание.

Терентий (улыбнулся вдруг). Никита-то клеиться к девчонке начал… Вот не надоело. (Неожиданно.) А я вчера на концерте самодеятельности присутствовал. Заинтересовало. Вот, скажем, выступаешь – а люди тебя слушают. Не прерывают даже. Нет… интересно. (Помолчав.) А скажи, Кай, как это слово растолковать – самопознание?

Кай. Самопознание – это, вероятно, бегство от себя. Чтобы себя увидеть, познать, надо отойти в сторону, не замечать себя, уйти… А затем обернуться вдруг и увидеть… не раздумывая.

Терентий. Хитро. (Снова помолчал.) А вот что всего на свете лучше?

Кай. Детство.

Терентий. А о чем ты думаешь всего больше?

Кай. О доброте.

Затемнение.

Картина вторая

Середина ноября. Под вечер. Снова комната Кая.

В кресле Кай, что-то чертит углем в большом блокноте. В ногах его, на маленькой приступочке, сидит девушка, похожая на ангела. Она вяжет.

Девушка (после долгого молчания). Значит, ты никого не любишь?

Кай. Никого.

Девушка. А свою мать?

Кай. Ее муж любит. С нее достаточно.

Девушка. И больше никого?

Кай. А зачем?

Девушка (не сразу). Я закурю.

Кай. Только форточку открой.

Девушка. Хорошо. (Улыбнулась.) Потерплю.

Входит Константинов, мнется у дверей.

Константинов. Добрый вечер… Терентий не заходил?

Кай. Явится.

Константинов. Снег идет… Не помешаю?

Кай (равнодушно). Сидите.

Константинов. Спасибо вам.

Девушка. Ау тебя входная дверь всегда открыта?

Кай. Всегда.

Девушка. Почему?

Кай. Жду. А вдруг зайдет кто-нибудь.

Девушка (все вяжет). Ты к атомной бомбе как относишься?

Кай. Никак, пожалуй.

Девушка. И людей тебе совсем не жалко?

Кай. Мне себя и то не жалко.

Девушка. А мне жалко себя.

Кай. Ты дурочка.

Входит Неля с сумкой.

Неля. Здравствуйте все. А я замерзла. Варежки потому что дырявые. Привет, дядя Сережа.

Константинов (оживился). Здорово. На работе что?

Неля. Обои клею. (Весело.) Благодетель объявился – прописку обещает. Я ведь на птичьих правах пока. Прораб со страха еле жив.

Константинов. Прописку бы хорошо… Общежитие дадут. Как Терентию.

Неля. Дай срок – все будет. (Вынимает продукты из сумки.) Кай, а Кай, сосиски достала! Сварить?

Кай. Мне бы кофе…

Неля. Будет тебе и кофий, Лодочка… (Поглядела на девушку, потом на Константинова.) Все-таки… может, мешаешь им?

Константинов. Разрешили.

Неля. Тогда сиди. Куда метелку-то мою дели?… (Уходит на кухню.)

Константинов. Веселая… Вот Терентию сосватать.

Кай закончил рисунок, рассматривает его.

Девушка. Покажи.

Кай. Глупости. (Рвет рисунок.)

Девушка. А что там было?

Кай. Мысли твои хотел нарисовать.

Девушка. А ты их знаешь?

Кай. Я все знаю. (Подумал.) И ничего не умею.

Входит Никита.

Никита. Ну как?… Счастливы?

Кай. Так себе. А ты силен: три дня не появлялся.

Никита. Большая суета была. И в труде и в личной жизни. Всюду первые места брал. Дамы звонили?

Кай. Непрестанно. Не берет твоих дам усталость.

Никита. Ты до воскресенья прикрывай меня, говори: в Дубну уехал.

Константинов (приподнимаясь). Может, не придет он нынче?

Кай. Еще обождите.

Константинов неловко садится.

(Никите.) А у меня новость. Был в ректорате утром, и заочный побоку. Все. Свободен!

Никита. Не могу одобрить. Понять тоже. Учиться весело. Быть первым – тем более.

Кай. А я не в тебя. Не способен первым быть.

Никита (поразмышляв). Что родители скажут?

Кай. Успокоятся… в результате.

Вернулась Неля, увидела Никиту.

Неля. Появился?

Никита. А куда же деваться, Елена Петровна?

Неля. Приз-то получил?

Никита. Такой математической олимпиады не было, чтобы обошли. (Оглядел ее.) Ого! Туфельки новые приобретены.

Неля. Заметил?

Никита. От меня ничего не скроешь.

Девушка складывает свое вязанье, встает.

Кай. Завтра придешь?

Девушка. А надо разве?

Кай. Скучно со мной?

Девушка. Может быть, с тобой. А может быть, вообще скучно. Подумать надо.

Кай. Ступай подумай. Это идея.

Девушка уходит.

Неля. Слышь, Бубенчик, я выяснила: ты пористый шоколад любишь… достала тебе. Были по рубль десять, а я за рубль пятьдесят купила. Не то лучше, не то больше. Закусывай.

Никита (берет шоколад). Мило с твоей стороны.

Вошел Терентий.

Терентий. Здорово. Я пять бутылок «Буратино» принес: на Калининском давали. (Увидел Константинова.) И ты здесь?

Константинов (помялся). Ну? Что нового?

Терентий (в сердцах). Почти через день видимся – ну что нового может быть? В общежитие заходил бы лучше.

Константинов. Так здесь ведь ты вечерами-то.

Терентий (не сразу). Разряд мне повысить хотят.

Константинов. Ну вот видишь… (Осторожно.) Портрет я купил писателя Шукшина… Застеклил даже. Прибей на стенку, где понравится.

Терентий. Раньше бы думал про это. (Уходит на кухню с «Буратино».)

Неля (улыбаясь, Никите). А у тебя, когда ты жуешь, уши почти шевелятся.

Никита. Быть не может.

Неля. Сводил бы меня в бассейн, когда рекорды ставишь.

Никита. Боюсь, от переживаний в обморок хлопнешься.

Видя, что на него никто не смотрит, Константинов тихонько уходит.

Неля. Ушел дядя Сережа-то… Дожидался, дожидался… Не могу Терентия одобрить: отец все же.

Снова появляется девушка. Не говоря ни слова, садится на приступочку у ног Кая, вынимает вязанье.

Неля. Приходят люди, уходят… Конечно: дверь-то отперта.

Девушка. А теперь ты что рисуешь?

Кай. О чем щенок думает.

Девушка. Ты зверей любишь?

Кай. Я их в детстве любил.

Девушка. Разлюбил потом?

Кай. Я мерзко поступил однажды. Убил кошку.

Девушка (ужаснулась). Зачем?

Кай. Одного человека напомнила.

Девушка. Я закурю все-таки.

Кай. Я не думал ее убивать. Просто ударил. Но она умерла.

Девушка. Ты потом жалел ее?

Кай. Мне себя жалко было.

Неля (увидела на полу свою куклу). Вот злодеи – кукла на полу, а они не видят.

Никита. Тебе с куклой идет. Впечатляешь.

Неля (ласково). Она дружочек мой… пятнадцать лет не расстаемся. (Помолчав.) А вот разъясни, Бубенчик, – вы с Терентием почти каждый вечер сюда являетесь… А зачем?

Никита. Неизвестно. (Кричит.) Кай, Нелька спрашивает: почему мы приходим к тебе?

Кай. Никто не знает. Чушь какая-то.

Никита. В том-то и дело. Вот, например, я… хожу сюда, что, по существу, конечно, изумительно. У меня образцовая семья – уйма народа! – братья, сестры, племянники, родители. Даже прадедушка живет, между прочим, был террористом: убил какого-то губернатора. Словом, масса разнообразнейшего народа, и все живы, все здоровы, все перспективны.

Неля. Что же ты домой не стремишься?

Никита. А смысла не имеет. Все равно, кроме прадедушки, никого дома не застанешь. И обедают все в разное время.

Неля. Почему?

Никита. Потому что у нас бездельников нет, все делом заняты. Чертовски прогрессивные потому что. Мы даже неделями не видим друг друга. Однажды младшая сестра просыпается и говорит мне: слушай, парень, а как тебя зовут?

Неля (смеется). Выдумываешь.

Никита. Обобщаю. Мы летом иногда видимся. По воскресеньям. Вот тут и выясняется, что дела у всех идут отличнейшим образом.

Девушка (встает с приступочки). Нет…

Кай. Что – нет?

Девушка. Я, пожалуй, не приду больше. Никогда.

Кай. Не приходи.

Девушка быстро целует руку у Кая. Убегает.

Шампанского, жаль, нету.

Неля. Не унывай, Лодочка. И я съеду от тебя вскоре. Общежитие обещают.

Кай. Многое ли выиграешь?

Неля. К экзаменам готовиться следует.

Никита. Не раздумала еще трупы потрошить?

Неля. И не раздумаю. Быть врачом – моя основная идея.

Терентий (идет из кухни). Ну и дела – чьи-то сосиски съел.

Неля (ужаснулась). Все?

Терентий. Я деликатный – три штучки оставил.

Неля. Тогда порядок. Каю отдай.

Кай. Я полчаса кофе жду.

Терентий. Присаживайся. Принес я тебе твой кофе.

Кай и Терентий приступают к ужину. Никита в стороне листает журнал, читает по-английски.

Что такое?

Никита. Советуют ехать всем на Канарские острова.

Терентий. Будет сделано.

Неля (подошла к Никите). Никита… Что я тебе скажу…

Никита (оторвался от журнала). Именно?

Неля. Не ходи сегодня домой ночевать… Оставайся…

Никита (улыбнулся, погладил ее пальцем по носу). Нельзя.

Неля. Почему?

Никита. С утра тренировка в бассейне. Как струна быть должен.

Неля (не сразу). А ты ко мне хорошо… Бубенчик?

Никита. Прекрасно.

Неля. И совсем не боишься меня?

Никита. Решительно не боюсь.

Неля (улыбнулась). А вдруг я возьму и дочку тебе рожу?

Никита (беспечно). Обойдемся, я думаю.

Неля шутливо стала укачивать свою куклу.

(Поглядел на нее, погрозил пальцем.) Смотри, Нелька!..

Терентий (встает). Тихо, все! (Читает невпопад, но торжественно.)

Исчезни, мрачный дух сомненья! —

Посланник неба отвечал.—

Довольно ты торжествовал.

Но час суда теперь настал —

И благо Божие решенье!

… И проклял Демон побежденный

Мечты безумные свои,

И вновь остался он, надменный,

Один, как прежде, во вселенной

Без упованья и любви.

(Замолкает. Смотрит на всех.)

Кай (ошарашен). Это еще что?

Терентий. На вечере самодеятельности прочту. Увлекать меня начало. Сильно.

Никита. В артисты податься решил?

Терентий. К чему? Я свое дело люблю. А тут хобби намечается.

Звонит телефон.

Кай (взял трубку). Ну? Нет его. Три дня не заходил. А кто воркует? Ладно, передам. (Вешает трубку.) Надоели твои бабы.

Никита. Да гони ты их… Погоди, а кто звонил?

Кай. Оленева.

Никита. Леля? Вот это ты напрасно трубку повесил. Тут особая статья… Если еще позвонит, скажи: в субботу, как условились.

Терентий. Можно еще Тургенева прочесть: «Как хороши, как свежи были розы».

Никита. Да погоди ты… (Листает записную книжку.) У меня даже телефон ее не записан.

Неля (неожиданно). Никита… а ты добрый?

Кай. Он не злой.

Неля. А не злой не значит добрый, Лодочка.

Кай. Правильно. Терентий добрый. Ник не злой. Злой я. Так мы распределяемся.

Терентий (вдруг горячо и снова невпопад). Нет, главное не то! Не то главное… Знаешь, Нелька, мы с детства вместе… О чем угодно помолчать друг с другом можем. Мы не дураки – в карты не играем! Это великое дело – помолчать вместе. Не каждый умеет…

Неля сидит в углу, тихо плачет.

Кай. Выйди из комнаты.

Затемнение.

Картина третья

Поздний вечер конца января.

В комнате Кая окончательно воцарился порядок. Пожалуй, даже уютно стало – сегодня, во всяком случае. Мягкий свет. За столом сидят Мишка Земцов, Кай, Терентий. Открыта бутылка коньяку. Терентий пьет чай.

Мишка (негромко поет, подыгрывая себе на гитаре).

За дровяными складами, за баней,

За дюнами, не отходя ко сну,

Всю ночь рыбак пиликал на баяне

И женщина смотрела на луну.

Была суббота. Лунная суббота.

А тот рыбак уныло выводил

Одни и те же низенькие ноты,

Один и тот же медленный мотив.

А женщина сидела и смотрела

На белую далекую луну.

Не плакала. И ни о чем не пела.

Сидела и смотрела на луну.

А тот рыбак заканчивал мотив

И начинал вести его сначала.

Заканчивал! И снова заводил!

А женщина сидела и молчала…[3]

(Отложил в сторону гитару. Разливает коньяк. Терентию.) Будет чай хлебать, юноша. За дело берись.

Терентий. Говорят – не пью.

Мишка. Коньяк-то?

Терентий. Убей – пить не стану.

Мишка (Каю). Где ты такое чудо раздобыл?

Терентий. Друг детства я.

Мишка. Поискать… (Поднял рюмку, Каю.) За родителей.

Кай. Веселей бы что-нибудь.

Мишка. Конфликтуешь?

Кай. Отвык. Второй год в разлуке. Правда, тетка твоя – мама моя, проще говоря, письмами балует постоянно. Соблюдает, в общем-то, декорум.

Мишка. Отчима своего по-прежнему не честишь?

Кай. Отчего же? Он красивый молодой человек. Жалко их, конечно: второй год в Исландии, среди гейзеров. Не разгуляешься.

Мишка. Отца совсем не видишь?

Кай. А где же нам встречаться теперь? На станции Бологое? У него нынче в Ленинграде новая семья. Сын, говорят, родился. (Усмехнулся.) Братик мой. (Протянул рюмку.) Плесни-ка.

Мишка (не сразу). Ты не слишком драматизируй… Вряд ли стоит. У меня-то родители веселый народ: такую из Нальчика корреспонденцию шлют – умрешь от хохота. (Поднимает рюмку.) Ты как хочешь, а я за них.

Открывается дверь, с улицы входит Никита.

Никита (огляделся). Гостей принимаешь?

Кай. Знакомься – мой двоюродный. Застрял на одну ночь в Москве и у меня ночует. На десять лет меня старше. Между нами века.

Мишка (протянул руку). Мишка Земцов. Врач. На гитаре играю.

Кай. Не придуривайся. Он у нас личность – энтузиаст шестидесятых. Слышал о таких? Сидит в районе Тюмени на нефти. В тайге медведей лечит.

Никита. Модные местечки. У меня там двоюродный дядя пропадает. Чем-то кого-то снабжает. С некоторым успехом.

Кай. Великий математик перед тобой. Одни пятерки.

Никита. Что поделаешь, приходится. Меня с детства на первые роли предназначали.

Мишка. Вон как.

Никита. А в нашей семье вообще осечек не наблюдалось.

Мишка. Понятно. Большой опыт успеха имеешь. А опыта беды не было у тебя?

Никита. Чего-чего?

Мишка. Ладно, время подскажет. (Разливает коньяк.) А теперь за дочь мою. За единственную.

Терентий. Уже обзавелся?

Мишка. Бывалая таежница. Пять недель от роду.

Терентий (чокается с ним чашкой чаю). Ты, видать, человек со смыслом, Земцов, валяй рожай дальше.

Мишка. Условия сложные. Жил бы в Москве, у меня бы их штук четырнадцать было. (Снова взял гитару, запел.)

Я мало ел и много думал,

Ты много ел и мало думал,

А в результате – как же так? —

Ты умница, а я дурак.

Ты засмеешься – я заплачу,

Ты сбережешь, а я растрачу.

Ты помнишь – я уже забыл,

Ты знаешь – я уже не знаю.

Но если ты меня простил,

То я навеки не прощаю.

Я мало ел и много думал,

Ты много ел и мало думал,

А в результате – как же так? —

Ты умница, а я дурак.

С улицы вошла Неля. Она слушала, как пел Мишка.

Неля. Здравствуйте все.

Терентий. Что поздно так?

Неля. Поздравления принимала. Общежитие дают.

Терентий. Так… Кончилось наше счастье. Опять мне за продуктами бегать.

Неля. Пивка с ребятами выпила, сыром закусила. Вот так, ребята. (Уходит в соседнюю комнату.)

Мишка. Это кто ж такая?

Терентий. Наш ученый секретарь.

Кай. Приютил временно. По хозяйству помогает.

Мишка. Милая девица.

Кай. И Никита считает.

Никита (резко). Глупости.

Краткое молчание.

Терентий. Как со зверями там у вас… разнообразие?

Мишка. Не слишком. Медведи обитают, и змей не счесть.

Кай. Шкурой медвежьей не обзавелся еще?

Мишка. Беда. Подстрелил дружка весною, снял шкуру, а она лезет… Весной-то линяет медведь… Полгода от его шерсти спастись не можем.

Из соседней комнаты вышла Неля, слушает внимательно Мишку.

Но вообще-то у нас жизнь любопытная… Тайга вокруг – на поликлинику-то не смахивает. А если с поисковой партией в глушь отправишься, там жизнь вовсе особого рода. По болоту ползешь, как по минному полю: движение неосторожное – и прощай, Мишка! Иной раз один километр за пять часов проползешь – не более. Или речку вброд переходить, когда шуга идет: чуть замешкался – и вмерзнешь в лед. Да… Чего видеть не пришлось. Первое время совсем не мог я в тайге уснуть, особенно если не в палатке приходилось, у костра. Шорохи вокруг, шорохи… Словно обнаженным чувствовал себя… Неприкрытым, что ли. А затем привык, и нигде уж так крепко не спалось. Развесишь на колышках рубаху над головой – вот тебе и дом! И спишь, и сны видишь, как нигде… А проснешься с первым солнцем, раскроешь глаза – жизнь!

Неля. Вас как зовут?

Мишка. Земцов Михаил.

Неля. А я Неля.

Мишка. Большой привет.

Неля. Тоже врачом буду.

Никита. Не торопись хвалиться. Не приняли ведь.

Мишка. Срезалась?

Неля. И что? Все равно своего добьюсь.

Мишка. В больницу пока ступай – сиделкой… Опыт нужен.

Неля. Была. В Кинешме полгода за больными ходила. На экзаменах вот не помогло.

Мишка. Мне бы такую сиделку… Озолотил! (Берет коньяк.) Выпьем по данному случаю. На донышке осталось.

Неля. А я и так от пива веселая.

Мишка. Ладно… Один остаточки допью. (Подошел к стене, где висят рисунки Кая.) Твои?

Кай. Представь. Играю в эти игры.

Мишка. Не поймешь что.

Кай. Входит в правила игры. (Протягивает папку.) Эти посмотри.

Мишка рассматривает рисунки. Никита подходит к Неле.

Неля (усмехаясь). Ну, миленький мой, радость моя, солнышко мое, что смотришь?

Никита (неуверенно). Не сегодня, надеюсь, уедешь?

Неля. Правильно надеешься – не сегодня. (Засмеялась негромко.)

Никита. К чему смех-то?

Неля. А вот представляю, как уеду и адресок тебе не дам. А ты меня всюду искать начнешь… В адресный стол отправишься, руки в отчаянии ломать станешь. Так ведь, мальчик бедненький?

Никита. Ладно… (Почти ласково.) Перестань, Нелька.

Неля. А по правде, все у нас кончилось с тобой. Прощаемся, Бубенчик… Сиротка моя.

Никита. Ты вот что… Ты послушай… (Берет за локоть.)

Неля (вырывает руку). Отпусти! (Приблизила к нему свое лицо.) А я, может, тебя не люблю больше всех на свете? И отойди от меня. Навсегда отойди.

Никита. А что капризничаешь… неясно.

Неля. А я, может, беременная от тебя? На шестом месяце? (Усмехнулась.) Испугался-то как… Эх ты, пятерочник мой бесценный!

Никита. С тобой сегодня говорить… (Махнул рукой, отошел к Терентию.)

Терентий. Чаю выпей. И не спорь с женщинами – они навек правы.

Мишка (возвращает Каю папку). Вот эти отчетливее будут. (Подумав.) Может, и хорошо, не мне судить, конечно… (Чуть вспыхнув.) Только что это у тебя все дождь, дождь, дождь… Не в моде солнечная погода?

Кай. Как вижу, так и пишу. Не притворяться же.

Мишка. А может, видишь скудно? Это ведь тоже искусство – видеть.

Кай. Ну что ж – выход есть. Куплю фотоаппарат и нащелкаю тебе хорошую погоду.

Мишка. Не в том суть, Юлька, мертвое у тебя тут все… Без света, без отблеска дня… (Горячась.) Вот ты бунтуешь, из института ушел – а на чьи деньги живешь? Мамочка присылает. Логики не вижу, дружок.

Никита. Не слишком ли свысока беседу ведете, Миша?

Мишка (замолк, неожиданно улыбнулся). Твоя правда – свысока ору. Некрасиво. (Подумал.) Хотя, если честно, тускло вы тут живете, ребята. Кисловато, в общем.

Никита. К себе отнести этого не могу. Живу весело. Вполне.

Мишка (яростно). А ты видел ли веселье… дурачок? (Показывает ему кукиш.) Вот ты его видел!

Неля. Зачем шуметь-то? Пожалели бы их лучше.

Затемнение.

Картина четвертая

Начало марта. Западная Сибирь. Поселок нефтеразведочной экспедиции.

Комната Земцовых в двухэтажном бревенчатом домике. Порядка тут нет – вещи в разладе друг с другом, следа женской руки не видно.

Вечернее время. За окнами снегопад, ветер. А тут печка потрескивает, тепло. В углу, в самодельной колыбельке, спит двухмесячная Леся.

За столом Маша Земцова пьет чай, рядом что-то записывает в свою тетрадь Мишка. Земцовой скоро сорок – это плотная красивая женщина с насмешливым, неспокойным взглядом.

Мишка. Жили на свете Машка и Мишка… Мишка и Машка жили на свете. (Усмехнулся.)

Маша. Не надоело? С утра твердишь.

Мишка. Мне на заре это словосочетание мелькнуло… Только проснулся. (Торжественно.) Мишка и Машка жили на свете… Не нравится?

Маша. Весело.

Мишка (взглянул на спящую Лесю). Ты погляди, как уснула. Мгновенно.

Маша. Тайгой надышалась. Мы с ней под вечер за излуком были… Там новую буровую ставят.

Мишка. Смотри из санок ее не урони, когда гуляете.

Маша. На буровой-то Аникин хозяином. Добился.

Мишка. Ну и черт с твоим Аникиным… Дочь береги. А то как стукну! (Подходит к ней сзади, обнимает крепко. Целует.)

Маша (хохочет). Вот дурак, чаем облил.

Мишка. Обойдется. (Включил магнитофон.) Потанцуем, Машечкин.

Маша. Давай, что ли, безумный.

Танцуют рок-н-ролл. Усердно.

(Остановилась.) Дай передохну.

Мишка. Что? Старость подходит? (Целует ее.) Машка и Мишка жили на свете… (Долго целует.)

Маша (освобождаясь от его рук). Эй, осторожненько! Я тебе в тридцать девять дочь родила, а ты уж за сына хочешь взяться… Может, погодим, Мишечкин?

Мишка. Нет, не романтическая ты женщина, Машечкин. Истинные страсти тебе недоступны.

Маша (резко). Перестань.

Мишка (осторожно). Ты что?

Маша (опустилась на табуретку, сказала тихо). Скушно мне, Земцов. Ой, скушно.

Мишка. Здравствуйте. Всего десять недель, как родила, и уже скучно. Такие мы невеселые?

Маша. Ты что – меня не знаешь?… Не умею дома быть.

Мишка. Вот оттого и все мужья от тебя драпали.

Маша. Трое всего.

Мишка. Тоже немало. Уймись, Марья, – взгляни, какую красотку родила.

Маша. Не моим молоком вскормлена.

Мишка. Ох, сердишь ты меня.

Маша. Не надо было на взрослой бабе жениться. Сорок на днях. Я тебя на девять лет умнее.

Мишка. Да. Тема.

Маша. Полная печали. Прыгаю, как дура, в клетке.

Мишка. Опять за свое. Клетку приплела.

Маша. А нет разве? Ты врач, тебя в любой час суток вызвать могут… и на любой срок! А мне с ней сидеть, безвыходно.

Мишка. Обожди уж… Скоро в ясли отдадим.

Маша (вспыхнув). В конце лета на Тужке вот-вот должны мы были нефтяной пласт пересечь… Так нет: отозвали мою поисковую – сомнительным объявили участок. А там есть нефть! И это доказать мне надо… Выложить материал… Мне одной! А я с вами тут сижу лялякаюсь.

Мишка (почти восхищенно). Ну ты зверь.

Маша. Геолог я – а все остальное потом! Мое на Тужке. Я начинала, и заканчивать мне!

Мишка. Да… Не повезло нам с Леськой.

Маша. Предупреждала. Слушаться было надо, мальчик мой милый.

Мишка. Беда. Люблю тебя. (Улыбнулся.) Вот беда.

Маша. Хорошенький ты мой… Потерпи, скоро совсем старухой буду.

Миша включает магнитофон. Они снова лихо танцуют рок-н-ролл. В дверь стучат.

Мишка. Пожалуйте.

Входит Ловейко, он долговязый, худой, лохматый, с безумными глазами. Тридцать восемь лет ему.

Ловейко. Вы что, пляшете, соседи? Дом содрогается, а у меня невралгия!.. Слышь, Мишка, дай от головы чего-нибудь, а то помираю.

Мишка. Ты, Ловейко, всегда помираешь – только финала не видать.

Ловейко. Ладно, помру вскоре. А пока таблетку дай.

Мишка. Ешь, прорва. Скоро все мои запасы прикончишь.

Ловейко (подбросил таблетку, поймал ее ртом на лету). Для сердца чего бы дал… Совсем иной раз не стукает.

Мишка. Живут же люди. Им еще в прошлом году умереть полагалось, а они все вокруг бегают.

Маша. Да ты не слушай его… Чаю выпей лучше.

Ловейко. Нет, Мишка молодец доктор: ни слова от него утешения не слыхал. Вот и начал назло ему жить. (Подошел к столу.) А с чем чай пьете?

Мишка. Печеньем закусывай.

Ловейко. Для холостого сойдет.

Мишка. Женился бы. Женщины хворых обожают – есть за кем горшки выносить. Женись, Ловейко, – и за гробом кому пойти было бы.

Маша (обозлилась). Ей-богу, гулять уйду.

Ловейко. Ладно, закончили с шутками… (Прихлебывая чай.) Слышь, Маша, нынче я к Реброву ходил – не дает он «добро» поисковую партию составлять. «Неперспективная в Тужке ваша площадь», – заявляет. Вся его геологическая элита на том сошлась, великие умы.

«Голову, Ловейко, не дури, – говорит, – а Земцовой передай, пусть за дитем ухаживает».

Маша (очень беспокойно). А ты не волнуйся, не волнуйся, Ловейко. Вот возьму Леську на руки и пойду к Реброву – он вздрогнет у меня.

Ловейко. Совсем уж весна вскоре, Маша… Не добьем нынче смету на поисковую – сгорит лето.

Маша. Я же сказала – вздрогнет у меня Ребров.

Мишка. Вот гангстеры! Ну попал я в окружение.

Ловейко закашлялся.

Неужели и этого хворого в тайгу за собой уведешь?

Ловейко. Я помбур – мастер высокого класса! Мне Бог на воле помирать велел.

Маша. Ему не таблетки, а земной простор надобен. Будь уверен, Ловейко, уйдем в тайгу, на Тужок, – как Феникс из пепла, взовьешься.

Ловейко. Возможно, Маша. Вполне. Именно как Феникс. Только до мая смету выбей.

Мишка. Да, пропало мое лето. До вашего Тужка километров пятьдесят по болотам… Не прогуляешься ко мне на выходной.

Маша. Ты доказать мне дай, а затем хоть в Сочи с тобой.

Мишка. Ой ли! Новый Тужок найдешь, Земцова. Не ближе этого. (К Ловейко.) Слышь, болезный, газеты за вчера имеешь?

Ловейко. Получил.

Мишка. Погляжу, что ли. (Выходит.)

Ловейко (идет за Мишкой. У двери остановился, поглядел на Машу, стоящую у колыбельки). Что? Подрезали тебе крылья, птичка? (Уходит.)

Маша. Увидим еще. (Склоняется к колыбельке. Не то ласково, не то с тоской.) Что, ненаглядная?… Наказываешь?

Тихонько приотворяется дверь. Осторожно входит Неля с узелком и чемоданчиком.

Неля (увидела Машу, поклонилась). Это я. Здравствуйте. Все-таки холодище тут у вас. Я замерзла. Можно, к печке подойду?

Маша (несколько оторопела). Пожалуйста.

Неля. Миша Земцов тут живет? Я к нему приехала.

Маша. Вы что же… больная?

Неля. С чего это?

Маша. Вы откуда приехали?

Неля. Из Москвы. (Не сразу.) Из сердца нашей Родины.

Маша. Миша… он что же – звал вас?

Неля. Не то чтобы звал… но намекал как бы.

Маша (с подозрением). И что вы тут делать собираетесь?

Неля. Я-то? Жить. (Помолчав.) А вы кто ему будете?

Маша. Жена.

Неля (разочарованно.). А у него жена есть? Я про это не слышала. Ну ладно. Хорошо.

Маша. Спасибо, что разрешаете.

Неля. Нет, отчего же.

Маша. Вы его хорошая знакомая?

Неля. Вообще-то пожалуй. Дело в том – он мне очень понравился. Совсем на человека похож. (Увидела колыбельку.) А это тоже его ребенок? Он и про это мне не рассказывал. Дело в том – я очень маленьких детей люблю.

Маша (чуть насмешливо). Правда? Как все удачно для вас складывается.

Неля. Вы думаете? Возможно. (Строго.) А чай у вас горячий? Если нет, согрейте. Мне погорячей сейчас нужно.

Вернулся Мишка, увидел Нелю. Присматривается.

Здравствуйте! Ну вот я и приехала.

Мишка (неуверенно). Большой привет. (Вопросительно оглядывает ее.)

Маша. Принимай гостей, Мишечкин, к тебе приехали.

Мишка. В самом деле? Вот славно… (Задумался.) Погоди, а где я тебя прежде видел? Ну-ка сними шапку… Мать честная, мой лучший друг… Тамарочка!

Неля. Неля я.

Мишка. Не играет большого значения. (С интересом.) А ты почему тут?

Неля. Сами же сообщали: на вес золота я.

Мишка (радостно). Вот когда я узнал тебя, ершистик! (Раскутывает ее.) Погляди, Маш, она у моего кузена стюардессой работала… Так приглянулась мне тогда!

Маша. Понятно. Даже сюда пригласил.

Мишка. Ты в самую ту минуту к нам явилась, Нелька. В самую ту. Нашу Лидусю какой-то вертолетчик в Салехард похитил. Некому моих больных сторожить. Ты как знала. Ну молодец! И надолго осчастливить появилась?

Неля. Как сложится. Осенью опять в институт пытаться надо. Поможете?

Мишка. Тут сомнений нету. (Усаживает ее возле печки.) Ну а что мой двоюродный передать велел?

Неля. А они и не знают, что я к вам отправилась. Уехала и не простилась. И все. И приветик. Они, верно, решили: я от них в общагу ушла. (Замолкла на мгновение.) Даже интересно, что они думают там. (Усмехнулась.) А ничего не думают, точно? Чего им думать-то, в общем? О чем таком вспоминать? (Неспешно.) Да, смех – вот у вас я… Как жизнь-то пробегает, Миша… Пробегает и не ждет. (Поглядела на Машу.) А это жена ваша? Ей сколько лет-то?

Маша. Скоро совсем сорок будет, девочка.

Неля. Немолодая уж. (В тепле ее одолевает сон.) Ладно, разберемся. Чаем меня быстрее поите, а то совсем замерзла я. (Закрывает глаза.)

Маша. Ее Бог послал тебе, Миша.

Затемнение.

Картина пятая

Москва. Снова квартира Кая на Тверском бульваре.

Середина мая. Несолнечная погода. За бутылкой вина ведут беседу Кай, Никита и девица, совсем не похожая на ангела. Тихо звучит магнитофон.

Девица. Дождь и дождь… весна называется. И решительно ничего не случается. Вот в хорошую погоду всегда случается что-нибудь.

Кай. Надолго пропадал.

Никита. В институте сложности.

Кай. Какие именно?

Никита. Те же. Пятерки получаю.

Кай. А не скучно?

Никита. Привычка. (Не сразу.) Смешно, но хочется уехать куда-нибудь.

Кай (удивился). Нечто новенькое.

Никита. Ты прав, я отбился от рук. Что-то мне не очень, Кай Юлий.

Кай. И девицы замучили.

Никита. Я притих.

Кай. Шутишь. (Девице.) Правда, интересный мужчина?

Девица (пожала плечами). Посмотрим.

Никита. Она веселая у тебя.

Кай. Видишь, изнемог от смеха.

Девица. Нельзя так жить. Мне уже двадцать один год, а я не была в Дагестане. Говорят, там такие монастыри! Все туда едут. Ну какой дурак поедет теперь в Сочи?

Никита (у мольберта). Что-нибудь новенькое изобразил?

Кай. Взгляни-ка. (Показывает рисунок.)

Никита. Нелька…

Кай. По памяти написал.

Никита. Ас какой стати?

Кай. Взгрустнулось в тот вечер. Нравится?

Никита. Очень.

Кай. Угадал. Единственная удача. Остальное дрянь. Все дрянь.

Никита. Подаришь?

Кай. Нет. (Не сразу.) Помнишь Мишку?

Никита. Кузена?

Кай. Борода. Гитара. Декоративный. По болотам ползает, жизнь знает, видишь ли. (Задумчиво.) Может, это он меня подшиб? Как-то все не то с той поры. (Девице.) Ну, что ты дымишь одну за другой? Как обезьяна.

Девица (задумчиво). Все-таки странно. Столько лет живу, а никогда не была в зоопарке.

Никита. Терентий появляется?

Кай. Безотказно, но помаленьку. Самодеятельностью увлекся, видишь ли. Не то прыгает, не то поет, не то танцует. Но прогрессирует так или иначе.

Девица. И в Загорск мы не едем, и в Коломенское.

Церкви поглядели бы. Вон Любочка Интельман пешком в Оптину пустынь пошла. Босая.

Никита. Где ты ее выкопал?

Кай. Сама нашлась.

Девица. Дурачок, я счастье приношу. Можете у Стасика спросить.

Никита (несколько нерешительно). Кай… довольно забавная история… Вообрази: я тут на днях Нельку во сне видел. (Смутился.) Ни с того ни с сего… И сон какой-то нескончаемый… Запечатлелся.

Кай (помолчав). И что же?

Никита. На душе как-то мутновато стало… Чепуха, конечно, но разыскать ее решил… и не нашел в общежитии. Помнишь, как добивалась прописки?… И вдруг бросила все, уехала из Москвы.

Кай. А ты отчего так уж встревожился?

Никита. Ну… в общем-то она существо своеобразное… Дразнила меня неоднократно: «Вот возьму и рожу тебе дочку…» Или заявит вдруг: «А может, я уже на шестом месяце…» И такие были шуточки.

Кай. Ну что ж, повеселимся. Отцовство тебе пойдет… Бубенчик.

Никита. И по срокам все сходится… Зачем иначе из Москвы было уезжать… И приснилась как раз.

Кай. Да, пропал ты.

Никита. Да нет, пустяки…

Молчание.

Девица. Вообще-то говоря, все стали к Леве Татарскому на дачу ездить… Там у них разные опыты мистические. В прошлый выходной с Достоевским беседовали.

Никита (поглядел на девицу, ужаснулся). Ну, я пойду.

Кай. Адрес бы узнал, куда уехала.

Никита. Не сообщила никому. (Значительно.) Тоже… довод. Все-таки странная она. Всего жди. (Долго молчал и вдруг улыбнулся.) Огонечек. Вспоминаю, если правду сказать.

Кай. Занятная была.

Никита. Славная. Хочешь, смейся, а с нею так было мне… Беда, Кай Юлий, слова нужного не подберу.

Кай (помолчав). Завтра к вечеру будь. Терентий явится. Обсудим создавшееся.

Никита. Зайду. (Поглядел на девицу.) А эту гони.

Кай. Жалко. Ее на прошлой неделе муж бросил.

Никита (подошел к девице, потрепал ее по щеке). Будь здорова. (Уходит.)

Девица. Дурак какой-то.

Кай. Отчего же?

Девица (просительно). Хоть на пароходике по Москве-реке покатаемся.

Кай. Дождик собирается опять.

Девица (вдруг просто). Невесело тебе со мной?

Кай. Мне со всеми холодно.

Девица. Ты меня плохо знаешь. (Хочет обнять его.)

Кай (отстраняется). Что знать-то. (Показал на портрет Нели.) Вот она добрая была.

Девица (рассматривает портрет). Долго жили?

Кай. Кофе варила хороший.

Девица. Только всего?

Кай. И этого хватило, чтобы помнить.

Девица (подумав). Я уйду?

Кай. Куда идти-то? Сиди уж.

В дверях показывается Олег Павлович, ему сорок три года, но он моложав на вид, а кроме того, чисто выбрит, свеж, доброжелателен.

Олег Павлович. Не ожидал? (Весело.) А это я.

Кай. Добрый день, Олег Павлович.

Олег Павлович. Все по-прежнему не закрываешь двери.

Кай. Чистая случайность, Олег Павлович.

Олег Павлович. Ой ли? Шутник. Но пугайся не слишком: в Москве я всего на два дня. Зашел на несколько минут – в кабинете порыться надо, а ночевать у родителей буду, скучают старики.

Кай. Что поделаешь, Олег Павлович.

Олег Павлович. Ну а ты как без нас? (Взглянул на девицу.) Все о'кей? На взгляд, ты, правда, не ахти. Много занимаешься?

Кай. День и ночь в трудах. (Кивнул на девицу.) К сессии готовимся.

Олег Павлович. Ну… ни пуха ни пера.

Кай (вдруг резко крикнул). К черту!

Олег Павлович (вздрогнул, затем улыбнулся). Звонко. Даже испугал. Значит, в институте все в порядке?

Кай. Нормально.

Олег Павлович. Надя беспокоится, как ты без нас, часто во сне видит. (Ставит на стол пакет.) Вот здесь разные дары от нее. Развлекайся.

Кай. Весьма благодарен, Олег Павлович.

Олег Павлович. Очень просила, чтобы я с тобой вечер провел, но у меня как-то нынче не складывается… Хотя на футбол мы могли бы пойти вместе…

Кай. Очень признателен, Олег Павлович. Но теперь я не хожу туда.

Олег Павлович. Почему?

Кай (близко подошел к отчиму, очень серьезно). Перестал понимать, ради чего они все время отнимают мяч друг у друга.

Олег Павлович (смущенно). Шутник. (Удаляется в соседнюю комнату.)

Кай. Ну как он? Впечатляет?

Девица. Очень пиджак хорошо сшит. Он кто?

Кай. Юноша сорока трех. Женат на одной моей старой знакомой. Любовь с первого взгляда – представляешь? И вот все вокруг гибнет в пламени, и по утрам она готовит ему непрожаренные бифштексы, и он, не жуя, глотает кровавое мясо.

Девица. Ты шиз.

Кай. Наверно. Но пиджак у него сшит по норме. А этот галстук немыслимо серого, адского цвета! И эта рубашка в чуть заметную крапинку! А еще так недавно, лет пятнадцать назад, он бесновался, видимо, на вечерах Евтушенко. О, что с тобой стало, гордое поколение Политехнического! Как яростно начищены теперь твои ботинки.

Олег Павлович (возвращается). Все сошлось, то, что искал, обнаружено. Ну рад, что все у тебя в порядке. Смотри не забывай маму… (Радостно.) Кстати!.. Маразм все-таки дичайший… Письмо!.. Чуть не увез обратно в Исландию.

Кай (быстро распечатывает письмо). На машинке… (Повышая голос.) Оно напечатано на машинке!

Олег Павлович (недоумевая). И что же?

Кай (не сразу). Все в порядке, Олег Павлович. Счастливого пути.

Олег Павлович. Будь здоров, дорогой. (Целует его.) Учись хорошенько. (Весело кивнув девице.) Ариведерчи. (Уходит.)

Кай (стоит недвижим). Дай платок.

Девица. Зачем тебе? (Дает ему свой платок.)

Кай вытирает платком губы и, не глядя, бросает его в окно.

Совсем свихнулся?

Кай (пристально рассматривает страницы письма). Без ошибок! Все гладко… А я так любил письма, написанные ее рукой… Я по буквам догадывался, что она думает… угадывал ее желания, поняла?

Девица. Ничего я не знаю…

Кай (протягивая ей письмо). Читай.

Девица. Не буду. Тебе письмо.

Кай (в ярости). Читай! Слышишь?

Девица (читает). «Юлик, дорогой, так о тебе соскучилась – не рассказать. Полтора года не виделись, а дело так сложилось, что отпуск получим только на будущее лето… Зато уж на целых два месяца. Вот Олежке повезло: получил внезапно командировку. Он так рад, что встретитесь. Представь – мечтает пойти с тобой на футбол… Надеюсь, вы проведете чудесный вечер, только не позволяй Олежке курить – ему вредно…»

Кай подошел к магнитофону, включил его на полную мощность. Не двигаясь, Кай слушает, чуть заметно отбивая такт ногой. Девица все ждет чего-то, потом подходит к магнитофону, выключает его. Наступает тишина. Но Кай продолжает отбивать такт ногой.

Хватит. Ухожу.

Кай. Она была похожа на кошку… Ту самую… А может быть, и на тебя, немножко? (Хватает ее за руку.)

Девица. Ты что, с ума сошел, подонок?

Кай (ударяет ее по лицу). Не уходи! (Обнимает ее.)

Девица. Ну ты дождешься… (Идет к двери.)

Кай (кричит ей вслед). Не уходи…

Девица быстро уходит.

Кай снова включает магнитофон и, как бы наперекор неистовой музыке, медленно, как слепой, кружится не в такт по комнате.

Затемнение.

Часть вторая

Картина шестая

Поселок нефтеразведочной экспедиции. Вторая половина июля.

Комната Земцовых. По-прежнему все здесь в беспорядке, но сегодня более, чем обычно.

Утренний час, но жара уже наступила.

Маша укладывает вещи в мешок, Ловейко рядом, наблюдает.

Ловейко. Помочь?

Маша. Не мешай. (Не сразу.) Сам-то уложился?

Ловейко. Готов на выход. (Поглядел в окно.) Беда… С Мишкой не простимся.

Маша. У врача здесь своего времени нет. Три года в ожидании провела.

Ловейко. Положим, и он тебя по три месяца ожидал.

Маша. Три месяца – не беда. Каждый вечер ждать – вот горе.

Ловейко. Ладно, не грусти. Наша жизнь начинается. Походная! Раскрылась клеточка-то…

Маша. Мать я все же. Какая ни есть, а мать.

Ловейко. Особой беды не вижу. Дитя в яслях нежится. И Нелька – помощь. А ты – насквозь геолог.

Маша. Со стороны-то все просто.

Ловейко. Оставалась бы тогда.

Маша. Зря беседуешь, Ловейко. Главный мой интерес там сосредоточен – на этом Тужке! Сомнительным его окрестили? Ладно! Но если нефти там нет, то и это я доказать должна! Вернусь и заявлю – ошиблась. И под этим моя подпись будет.

Ловейко (восхищенно смотрит на нее). Что ни скажи – весело с тобой.

Маша. Рад, что едешь-то?

Ловейко. А то нет. С утра на тебя любоваться буду. До глубокой ночи.

Маша (сурово). А вот взгляд этот, которым на меня глядишь сейчас, откинь. Он тебя ни к чему не приведет, понял?

Ловейко. А я со своими хворостями и не рассчитываю, Земцова. Если бы ты меня, предположим, обняла, я бы тут же от кашля помер.

Маша. Не гарантируй. Когда геолог в деле, от него болезни, как от чумного, бегут. Боюсь, преобразишься ты на Тужке, Ловейко.

Ловейко. Приятно, что с улыбкой обещаешь мне это, Машенька…

Маша. Одна беда – улыбка у меня не многообещающая. (Помолчав.) Ладно, закрыли эту тему.

Ловейко. До времени. (Усмехнулся.) Я человек несообразный.

Входит Неля. На руках у нее Леся. Закутанная.

Неля (огляделась). А Миша… так и не вернулся?

Маша. Зачем Леську-то притащила?

Неля. Попрощаться с вами.

Маша. Да я уж вчера в яслях простилась.

Неля. То вчера было. А уходите-то сегодня. На несколько месяцев, может. Еще прощайтесь.

Маша. Небось из больницы с дежурства сбежала?

Неля. У меня подменка есть. А Леся накормленная.

(Укладывает ее в старую колыбельку.) Выросла-то красотка: не помещается почти.

Ловейко. Вертолет через полчаса будет. Зайду я. (Уходит.)

Неля (посмотрела ему вслед). Лекарств себе в дорогу небось полный чемодан взял. Целый час вчера возле аптеки ошивался.

Маша (пристально глядит на Нелю). А вот интересно…

Неля. Ну?…

Маша. А ты любишь меня, Неля?

Неля (не сразу). Как вы прямо вопрос ставите.

Маша. Не любишь. Жалко, девочка. Но все равно ты за Мишкой тут следи: не оставляй одного-то… Он, конечно, человек веселый, но со злостью одиночество переносит.

Неля. А я сама до всего додумаюсь. Если откровенно, то я не глупая. Может, заметили?

В комнату входит Мишка. По-дорожному одет, с рюкзаком.

Мишка. Привет трудящимся! Рад видеть! Гляди, Маш, сколько я уток настрелял – зажарим тебе в дорогу… (Оглянулся.) Леська почему тут?

Неля. С матерью проститься явилась.

Мишка. Сегодня-то почему? Завтра ведь уезжаете…

Маша. Изменилось, Мишечкин, сегодня уходим. Через полчаса.

Мишка (помолчав). Ясно. (Берет утку, рассматривает.) Зря я их жизни лишил. (Вдруг с яростью сбрасывает рюкзак на пол.) Вот уродство!

Маша. Инструменты не побей.

Мишка. Как нескладно-то.

Неля (неловко). Я в лавку… (Выбегает.)

Мишка. И не простимся. Сгорела наша с тобой ночь.

Маша. Ладно. Забудем.

Мишка. А я и так почти все забыл. Как встретил тебя. Как с ума сходил. И ты какая тогда была. Одно теперь помню – как прощаемся.

Маша (провела рукой по его волосам). Не в пору тебе плакаться, Мишечкин. Ты у нас железный молодец.

Мишка. Это есть. (Опустился на кровать.) Устал только очень за пять дней. Операция тяжелая случилась: еле на свет вернул шулера одного.

Маша. Почему… шулера?

Мишка. Всех в карты обыгрывал. Мне на прощание начальник их поисковый говорит: «Ну, доктор, благодарим, не ждали, что вы его нам в живых оставите – теперь всех по миру пустит».

Маша. Дурачок ты мой.

Мишка. И отчего ты больше не любишь меня?…

Маша. Не приучена в эти игры играть.

Мишка. Не прибедняйся, кое-что мне помнится.

Маша. Возможно. Болтать не люблю только.

Мишка. Денька на два навестишь, может быть?

Маша. Вряд ли, Мишечкин, по болотам добираться дня три уйдет.

Мишка. Выходит, на одного Ловейку надежда: начнет помирать – в гости к вам лечить его прилечу.

Маша. Навряд. Там, на воле, встрепенется он.

Мишка (помолчав). Знаешь, Марья, неосторожно ты к жизни относишься.

Маша. А мы с тобой, Мишечкин, только в гробу осторожными будем.

Мишка. Дошутишься… И не поняла меня – я не о смерти. К людям ты неосторожна… Игры много, Машенька. И на людей как-то не оглядываешься, не берешь на заметку. А жизнь внимательности требует. Отчета, так скажем.

Маша. Серьезно выступил: совсем старикан профессор. Не рано ли в тридцать-то, мальчик мой?

Мишка. У тебя сын в армии… Ты за месяц хоть раз написала ему?

Маша. Вернется через год – наговоримся. (Не сразу.) Не скучный ли у нас разговор пошел?

Мишка. И то… Уезжаешь ведь – самое время повеселиться. (Подошел к магнитофону.) Станцуем… напоследки?

Маша. Не стану.

Мишка (взял гитару). Р-романс тогда выслушай, что ли… На прощанье. (Поет.)

Когда друг друга мы любили,

в ночной вагон леса входили,

Навстречу нам текли поля,

мосты, вокзалы, тополя.

Не так молчим, как той весною,

и вместе едем, да не так…

К движенью поезда спиною

сижу, уставясь в полумрак.

Ты что-то спросишь. Не отвечу.

Мосты, вокзалы, тополя…

Весь мир бежит тебе навстречу!

И убегает от меня.

(Без паузы.) Подходил к дому, и так есть захотелось!.. Теперь выветрилось как-то. Ладно, уедешь – пожру тогда… Нелька сотворит что-нибудь.

Маша. Вы Лесю напрасно из ясель не берите. И вам спокойнее. А по вечерам танцуйте – магнитофон в порядке. В общем, веселитесь как можете.

Мишка. Спасибо за напутствие. Круг действий ты нам, в общем, начертила. Но все же поцелую я тебя. (Обнимает и долго целует ее.) Мишка и Машка жили на свете? Мишка и Машка жили на свете.

Входит Неля с хлебом в руках.

Неля. Все, товарищ Земцова, вертолет ждет.

Мишка (похлопал Машу по плечу). Ладно, веселись.

Маша. И вы не отставайте.

Мишка. Будем стараться. В меру возможностей.

Входит Ловейко с вещами.

Ловейко. Здравствуй-прощай, доктор! Вот случилось как – не нам одним с Машей уезжать. И тебе в дорогу.

Неля. Еще чего?…

Ловейко. Из управления сейчас звонили. Машина за тобой. В Байкуле повариху деревом придавило. Немедля ехать велели.

Неля (ожесточенно). Да идите вы все к матери! Он же не пил, не ел!

Ловейко. Умолкни, некультурная.

Неля. На всё границы должны быть. Не пущу.

Маша. Зря шумишь, девочка, ты на его физиономию погляди: вполне рад. За всю нашу жизнь я, может, и пообедала с ним всего восемь раз от начала до конца. Привыкай, милая.

Неля. Будет шутить – вот что.

Маша (обернулась к Мишке). Доволен? Сверкают глазки?

Мишка. Таким и помни. Прощай, радость моя. Как-никак и на твоем лице удовольствие – вырвалась!

Маша. Не скрываю.

Мишка. Ну что ж, лети навстречу судьбе, старушка!

Ловейко. Хватит декламации-то.

Мишка. Торопит тебя болезный… Правильно. Ты, Ловейко, медикаментами запасся – о конфетах не позабудь: Земцова ирис «Кис-кис» обожает. Она у меня человек серьезный: женщина-загадка. Не урони только по дороге. Другой не имею.

Маша. Живи весело, болтун. (К Ловейко.) Двинулись.

Мишка. Ты вот ругалась тут грубо. У женщин я этого не терплю. В виду имей.

Неля (покорно). Я больше не стану.

Мишка (поглядел на хлеб). Дай хоть горбушку отломлю. (Откусывает.) Теплая… восторг. (Берет рюкзак.) А в Москве небось дождь идет, народ, как быть, не знает. Ладно, пошел: имею право на труд потому что. Держим хвост трубой, хитрованчик. (Ушел.)

Неля (подошла к спящей Лесе). Ну вот, разбежались твои родители кто куда – забыли, что день рождения завтра у Леськи: шесть месяцев стукнет. Веселись, дурочка, – молодость наступает…

Затемнение.

Картина седьмая

Середина августа. Комната Земцова, чисто прибранная. Мишка и Неля заканчивают чаепитие. Вечер. На воле хлещет ливень. Близкие раскаты грома.

Мишка. Не унывай, ладно… Еще чай пей.

Неля. Куда уж: третью кружку заканчиваю. Домой надо.

Мишка. В такой-то ливень?

Неля. А час который?

Мишка (взглянул на часы). Десять десятого.

Неля. Ну и засиделась у вас… Ночь наступила.

Близкий удар грома.

Мишка. Во страсти!.. Весь мир трепещет.

Неля. Второй час льет.

Мишка. Когда дежурство у тебя?

Неля. Утречком. С восьми.

Мишка. У меня оставайся. А то потонешь в пути.

Неля. А что соседи скажут?

Мишка. Плевать нам.

Неля. До Маши дойдет.

Мишка. А ей это ни к чему. Такое ко мне отношение.

Неля. Тогда весело. А выпить покрепче чего-нибудь нету?

Мишка (не сразу). Дурная ты.

Неля. Не больше других.

Мишка. Август, Нелька… Приемные в институте заканчиваются.

Неля. А я на год отменила, Михал Михалыч. Сообщала вам.

Мишка. Не объяснила, почему только.

Неля. Сил набираюсь. И вас с интересом рассматриваю. Вот вы, предположим, кашу едите, а я на вас гляжу и поражаюсь, как он красиво кашу ест! Или на операции наблюдаю – тоже картинка. Вообще-то на вас смотреть – заглядишься. Поучительно, одним словом.

Мишка. Давай станцуем… (Идет к магнитофону.)

Неля. Куда вы?… Ночь наступила. И не станцуем мы с вами, у нас стиль непохожий – одиннадцать лет разницы как-никак. Хотите, лучше я вам тихонько одна станцую? У меня такой номер есть, для знатоков, «Вышел гусь погулять» называется. Я еще в седьмом классе с ним выступала… Аккомпанемента нет, так что я сама подпевать буду. (Танцует свой несколько удивительный танец.) Ну вот в таком роде, дальше еще интереснее – только позабыла. После этого танца на меня многие с восхищением смотрели. (Задумалась.) Отец вот недоволен был – костюмчик порвал танцевальный, побил сильно… а мать на неделю без туфель заперла. Серьезные были люди. Очень меня воспитывали. Любили потому что – так они объясняли мне. Перечеркнули юность, в общем. А я радоваться хотела… Знаете, Миша, я с детства безумно радоваться хотела – чтобы погода была всегда хорошая и повсюду музыка играла, фестивали шли и шествия… И чтобы вокруг все были добрые, веселые и радовались друг дружке. А они все зачеркнули, следили неотступно. (Усмехнулась.) Недоследили только. Когда я уж в десятом классе была, уехали на неделю, одну оставили… Вот тогда я словно в бездну кинулась, все себе позволила… Не оглядываясь – назло им.

Мишка (негромко). А дальше что же?

Неля. А мало хорошего, в общем. Летом расплачиваться пришлось… После выпускных вскоре увезли меня… (Задумчиво.) Наверно, девочка должна была родиться. Не случилось – родители пресекли. Вот после всего и убежала из дома. (Вспыхнула.) Не стерпела несвободы.

Мишка. А парнишка твой?

Неля. Гуляет где-нибудь. Я, когда вещи собрала, к нему прибежала. Октябрь уж наступил, холода… «Бежим вместе», – говорю. А он мне отвечает весело в общем: «Уйди ты от меня…» Когда я эти слова вспоминаю, мне умереть хочется, Миша… (Повторяет.) «Уйди ты от меня…» Я на это часто потом наталкивалась. Ведь так поверить хочется, что есть настоящее: и нежность и дружба… А я живу, живу, живу, а так и не встречаю.

Мишка. Все есть! Это ты мне поверь… И такая мука порой охватывает, Нелька, такой восторг… Ты верь, все к тебе придет, сразит наповал… Зажмуришься и ахнешь от любви. Честное даю слово.

Неля. Навряд ли, Мишенька…

Мишка. А я говорю – будет! Настанет! Увидишь! К каждому человеку приходит, только он угадать должен – мое! И тогда он навсегда счастлив. И что ни случись, он с улыбкой до смерти помнить станет – было!

Где-то совсем рядом сверкнула молния, ударил гром. Неля в испуге бросается к Мишке, прижимается к нему.

Ты что, глупая…

Неля (задыхаясь, шепотом). Женитесь на мне, Мишенька… женитесь, миленький… Спасите меня, пожалуйста…

Мишка (тихонечко). Нельзя.

Неля (слабо). Отчего же?

Мишка (словно извиняясь). Я Машу люблю.

Неля (отошла к столу, подумала). Еще чаю налить вам?

Мишка. Будет. (Дотронулся до чайника.) И остыл он.

Неля. Жаль, я дома пряники оставила – не принесла… Мне по профсоюзной линии презент был.

Мишка. Нелька!

Неля (обернулась к нему). Ну?

Мишка. А зачем я тебе?

Неля (не сразу). Вы всех лучше – такой надежный. Мне бы хоть немножко отдохнуть… Я так от пустоты устала: никому больше верить не могу.

Мишка. Человека не оттого любят, что он всех лучше.

Неля. А за что же тогда?

Мишка. Великая тайна. Безумная любовь разъяснению не подлежит. Она только себе подвластна.

Неля. Правда?

Мишка. Нету сомнений! А ну дай ладошку – погадаю. (Берет ее руку.) Ну вот сразу видать: не меня ты любишь, Нелька… Ясно проглядывает – совсем другого любишь. Вот зачем я тебе понадобился – чтобы его из сердца вытеснить, от власти его освободиться.

Неля (слабо). Откуда взяли?

Мишка. А все на ладошке! Обидел он тебя, а ты не стерпела. Всем прощала, а ему ни за что. А забыть-то силы нету.

Неля. И все неправда!.. Не люблю… Ненавижу просто. Презираю потому что. Негодяй он, вот кто. Обманом меня склонил, понять дал, будто обязана им…

Мишка. А зовут – Никита.

Неля. Этот. (Помолчав.) Он опасный был, смеялся ласково. И такой иной раз добрый, веселый бывал, замечательные говорил слова – никогда таких не слышала. Только он их случайно произносил. Не задумываясь. Потому что для него я никто была: то ли есть, то ли нету. (Помолчала.) Не могла я рядом с его пренебрежительностью жить. Убежала куда подальше. (Вдруг вспыхнула.) Только не воображайте, что я молча от него терпела. Ну нет уж!.. И от меня ему приходилось.

Мишка (улыбнулся). И как же… приходилось?

Неля. Сердила его в отместку. Выводила, в общем. Врала, что беременная. (Недоуменно.) Испугать хотела, что ли? Нет, все не то! Вот книжки про любовь читаешь – как там все правильно разложено, а в жизни не то – одна смута. Бедствие, в общем.

Мишка (задумчиво). Это есть. Но причитать не торопись. Если жив – тебе все доступно.

Неля. Утешаете меня?

Мишка. Ага. Себя заодно тоже.

Мишка берет гитару, поет тихонько. Неля чуть слышно вторит ему.

Приблизилось небо и молча стоит над рекою.

Зачем я простился и снова встречаюсь с тобою?

Не знаю, не знаю… Как ветер осенний не знает,

Зачем он опавшие листья с земли подымает,

Зачем он их ночью кладет на поля и откосы

И снова бросает на голые ветки березы…

Приблизилось небо и молча стоит за рекою.

Зачем я простился и снова встречаюсь с тобою…

Неля (прислушиваясь). Дождь стихает… (Огляделась.) А хорошо тут… у нас.

Мишка (продолжая играть). Отлично. Только вот какая беда, представь… Маша-то ушла от нас… Наверное. (Не сразу.) Ловейко ей там показался… Почему-то.

Неля (тихо). Узнали откуда?

Мишка. Добрые люди всюду есть.

Неля. Не верьте.

Мишка. А я поверил. (Помолчав.) Ладно. Ей виднее. А того, что у нас было с ней, никто у меня не отнимет. Это – шалишь… никто…

Неля (тихонько шепчет). Как же хорошо, как славно, что вы на свете со мною… Миша, дорогой, я так благодарна за это. Нет… Не сумею сказать.

Мишка продолжает играть на гитаре, он подобрал наконец «Вышел гусь погулять». Неля смотрит на него и всхлипывает – не то плачет, не то смеется.

Затемнение.

Картина восьмая

Конец сентября. Москва. Вечерний час.

В комнате Кая накрыт стол. Следы прошедшего ужина. Кай сидит в кресле, Терентий за столом что-то доедает, Никита беспокойно ходит по комнате. Беседа носит ожесточенный характер.

Терентий. Эй, Лихачев, отдохни…

Никита. Хорошо, что не пошли в ресторан! Просто превосходно… Встречать свой день рождения в ресторане… Пошлость! (Каю.) Ты прекрасно все организовал, старичок… Сельдь иваси, картошка и водка… Сурово. Достойно человека. И полное отсутствие девиц! Новая нота. Еще раз доказывает, что мы вышли из младенческого возраста. Мы люди. Мы уже не те. Мы другие люди.

Кай. Другие. Допустим. Но какие?… Никто не знает. Все покрыто мраком.

Никита. Правильно. Выпьем последнюю. Закончим. (Поглядел на Терентия.) А этот… весь вечер глотает апельсиновый сок! Товарищу двадцать один. За меня – хоть один глоток…

Терентий. Убей – не стану.

Никита. В нем что-то есть, правда, Кай? По-своему он прекрасен. (Искренне.) Он лучше меня!

Кай. Брось болтать. Здесь душно… Кто закрыл окна?

Никита. Ты что, Кай Юлий?

Кай. Странный сентябрь…

Никита. Я много выпил. Это рубеж! Все должно измениться. Что-то уж больно смешно.

Кай. Что смешно?

Никита. Я примелькался.

Терентий. Чего, чего?

Никита. Примелькался на белом свете. Куда ни приду – все то же. Мне никто не радуется. Смеются и не радуются… Поняли?

Терентий. Ладно, не бушуй. День рождения празднуем. (Оглядел стол.) Посуды мыть набралось…

Кай. Жалеешь, Нелечки нету?

Терентий. Мимо. Обойдусь. (Указал на Никиту.) Ему жалеть!

Никита (вдруг яростно). Почему? Что ты врешь!.. Почему мне жалеть?

Кай. Эй! Кстати… (Достает картонную коробку, открывает крышку, вынимает оттуда потрепанную куклу.) Из последних находок.

Терентий. Это еще чего?

Кай. Брошенное дитя.

Никита. Нелькина…

Кай. Забытый пупс. Вчера под диванчиком у нее обнаружил.

Терентий (рассматривает куклу). Истрепалась…

С детства, наверное. (Отдает куклу Никите.) Вали понянчи, что ли…

Никита (отшатывается от него). Пошел ты!..

Терентий. Неспокойно на душе-то?

Никита. Нет, ты скажи: я виновен?… Виновен, да?

Терентий. Не мелькай… (Хмыкнул.) Примелькался…

Никита. Ах так?… (Бросается на Терентия. Драка.)

Открывается дверь. Входит Константинов.

Константинов. Веселитесь?

Терентий. Просил ведь – не приходи семнадцатого.

Константинов. Не сдержался. Извини уж. (Подходит к Никите.) Простите, что нарушил. Вот прошу на память принять собаку; из дерева сработал. Окружающие считают – большое сходство с живой моделью.

Никита. Хорошая собака. Спасибо.

Константинов (Терентию). Тебе-то нравится?

Терентий. Ну что… Собака как собака.

Тихонько стучат в дверь. На пороге мать Нели. Ей немногим за сорок. У нее усталое, потемневшее лицо. Одета она просто. В руках старая кошелка и сумка хозяйственная.

Мать. Простите… Стучала я. Не отзывались. Мне товарища Леонидова.

Кай (встает). Я.

Мать. Нашла, значит… Спасибо. (Не сразу.) Муж у меня хворает… Не в том дело, конечно. Дочку разыскиваю… девочку, Елену Петровну. Проще сказать – Неля ее зовут. Вы знаете?

Терентий. Все точно. Знаем.

Мать. В Кинешме была, а теперь в Москве третий день. От адреса к адресу иду… (Улыбнулась тихо.) И сколько она сменила их – подумать трудно. Сегодня ваш адрес дали, слава Богу… (Молчит долго.) Где сейчас-то она?

Кай. Уехала.

Мать. И от вас?

Все молчат.

Адресок-то дадите, куда уехала?

Кай. Нет.

Мать (в смятении). Отчего же?

Терентий. Не оставила адреса. (Указал на Никиту.) Вот он искал.

Мать (Никите). Расскажите что-нибудь.

Никита молчит, как-то странно разводит руками.

От вас-то она уж давно ушла?

Никита. Полгода.

Мать. Господи!.. Может, ее и нет? Нигде ее нету! (Смотрит на Никиту.) Что же вы молчите, молодой человек?

Никита (вдруг крикнул). Я не знаю!

Мать (заметила лежащую на столе куклу). Леночки… С самого детства у нее… Как же она с собой не взяла? Торопилась, верно. (Оглядела комнату.) А где ночевала она у вас?

Кай. В соседней комнате. На диванчике.

Мать (робко). А вот жила она у вас почему? Неясно как-то… Зачем?

Кай (помолчав). Просто так.

Мать. Понятно. А где ночевала, можно поглядеть?

Терентий. Сюда идите. (Открывает дверь.)

Мать не спеша, оглядываясь, уходит в соседнюю комнату.

Кай. Точно во сне все. (Никите.) Что скажешь? Мы видим себя во сне. Идея!

Никита (тихо Терентию). Ну? Что она?

Терентий (стоит в двери). На диванчик присела. Раздумывает.

В комнату вбегает Любася, младшая сестра Никиты. Рыжая, верткая, реактивная, полная ажитации. Одета неряшливо, модно.

Любася. Ну вот, так и знала – здесь ты! Совсем опустился; мама в отпаде, страдает безумно, а ты тут примостился, пьяный, ну конечно! Хорош братец… Ему стол накрыли – двадцать один год, – миног и угря добыли, из Сочи тетя Соня приехала, три года не видела тебя, хочет взглянуть, а ты здесь почему-то.

Никита. Сгинь… Любаська.

Любася. Ты что, с ума сошел? Крабов пять банок достали… Тебе же двадцать один, в конце концов. И маму эпатируешь – она и так раз в месяц всего с дачи к нам приезжает, а тут и тетя Соня из Сочи специально явилась…

Никита (медленно). Кроме тети Сони, крабов и угря, есть еще в доме кто-нибудь?

Любася. Пока нет, но, может быть, приедут… Даже наверное. Отец на объекте, звонил, что запоздает, но шансы есть. У Гарика и Юльки на даче мексиканцы, но, кажется, приедут. Руфина из Ленинграда, кажется, летит… успеет, может быть…

Никита. Может быть!.. Кажется!.. Слышишь, Кай, а что, если и мы с тобой кажемся? А на самом-то деле нас нет, как и папы, который на объекте. Реальные лица – тетя Соня и миноги!

Любася. Ты клинический!.. Женщина привезла тебе огромную дыню.

Никита. Замолчи!

Из соседней комнаты вышла мать Нели.

Мать. Ничего, хороший был диванчик… А вот пальтецо какое на ней было, когда прощалась? Воротничок-то меховой?

Терентий. Меховой вроде.

Мать (обернулась к Никите). Точно… меховой?

Никита. Точно. Был меховой.

Любася (в гневе). Ты что, совсем смеешься? Тебя дома ждут, такой стол накрыли… А ты тут что-то говоришь неизвестно кому.

Мать. Нет, зачем же… ругать-то его зачем, девочка? Он парень хороший, сразу видать… Искал ее – из всех один. (Долго молчит.) Потерялся след, значит… Домой ехать надо. (Открывает сумку.) Я тут ей собрала кой-что… Яблочки из своего сада тоже. Чего обратно-то везти. Угощайтесь. (Высыпает содержимое сумки на стол.)

Кай. Спасибо.

Мать (Любасе). А вы не огорчайтесь, девочка… Попробуйте лучше. (Протягивает ей яблоко.)

Любася. Смешно просто, зачем вы мне эти фрукты суете… Как будто у нас самих нет… (Никите.) Немедля возвращайся домой. В конце концов, мне самой через час в Тбилиси вылетать надо. (Убегает.)

Мать. Обиделась… За что – не пойму. Суетливая. (Помолчав.) Вот адресок оставляю, если узнаете о чем. (Передает записочку Никите.) Спасибо вам. (Идет к входной двери, открыла ее, на пороге.) Помирает, наверно, муж мой. Очень велел Леночку отыскать… «Хочу, – говорит, – простить ей все и сам прощения попрошу; только бы увидеть напоследки». Когда Леночка из дома ушла, проклял ее, не велел искать… Суровый человек был. Верующий. Может, как лучше хотел? А вышло – помыслить страшно. Что ее в жизни-то ждет?… Простите… (Уходит.)

Константинов (после долгого молчания). Веселая-веселая, а что натворила.

Терентий (ожесточенно). Еще неизвестно, кто виноват больше.

Никита (неожиданно). Считаешь – и я виноват?

Терентий. Что вперед лезешь? Тебя тут не звали. Домой ступай, тебя тетя Соня ждет.

Никита. Не темни! Вижу ведь – осуждаешь!

Терентий. А хотя бы! От кого она Москву покинула – вникал? Она веселая была… Как ласточка… Заботилась о нас обо всех. Радостью была. Ее Кай пальцем не тронул. А ты?… Все дрожал: ребенка она тебе родит. А она, может, с ним сейчас Бог знает где бедствует. Ты когда узнавать о ней решился? Приснилась она ему, видишь ли… Ты добрый… Ты очень у нас добрый, если это нетрудно тебе.

Кай. Никто никого не лучше. Не трогай его. Все мы дерьмо.

Константинов. Зачем так-то, ребятки… День рождения нынче.

Терентий (озлобился). А у тебя слова нет… Наблюдатель! Устроился тут – как в театре…

Никита. Никто не радуется. Никто! А изумительно учусь… и на водной дорожке… и наедине с себе подобной… Вызываю всеобщий восторг! (Тихо.) Но мне никто не радуется.

Терентий. А ну тебя!

Никита (крикнул). Беззащитен! Жил в расчете на чудо… Надеялся – кто-то придет, явится, возникнет… и я поделюсь. Никто не явился. Незачем! А любимая семья? Ха-ха!.. Они души во мне не чаяли, если у них было на это свободное время. С детства был предназначен на первые роли! Я и тени сомнения у них не вызывал – настолько они были заняты собой.

Кай (в отчаянии). Врешь… Ты все забыл! Какие мы были счастливые в детстве. Разве не помнишь… Новый год в нашем доме… Под елкой всегда лежали подарки… и отец показывал фокусы… и мама пела… Они так любили друг друга. И все было разрушено в один день! И когда она уехала, отец поглядел на меня и сказал: «Ты похож на свою мать, погляди в зеркало – точная копия!» И он отшвырнул меня в угол. Вот тогда все кончилось: я перестал любить всех. И мне никого не стало жалко. Я перестал любить всех.

Терентий. А я помню… Я ведь помню, какой ты прежде был… Смешливый, добрый, глупый даже! (Почти в отчаянии.) Кай!.. Я тебя даже больше тогда любил… А как мы радовались, помните?

Никита (горя и восторгаясь). На дачу в Кратово к тебе приезжали, Кай. Ты говорил – нету ничего на свете лучше клубники… И еще чепуху разную.

Кай (торопливо). А в то воскресенье, когда Терентий тонуть начал… В дождь купались, и вдруг никого. Помните? Мы уже на берегу, а Терентий из воды кричит: «Тону, спасите!» Мы хохотать начали, думаем, притворяется… а он на самом деле. Ты первым в воду бросился, и, когда из воды его вытащил, мы думали, мертвый он – никаких ведь признаков жизни… А потом я кинулся на него и откачивать начал. И когда он глаза открыл и мы увидели, что жив остался, помнишь, как ты обнимать меня начал, Никита? Мы хохотали, восторгались просто… Ведь это же все было, было!

Терентий. И я тоже… Я тогда всех больше, наверно, радовался. (Горячась.) Ведь это вы меня, меня спасли… Я жить тогда на свете остался – хорошо ведь… Я помню, помню…

Кай. Какой день тогда был… ты помнишь?

Никита (лихорадочно). Я помню – он же на траве лежал… с закрытыми глазами… Мы думали: конец, все… И тогда ты, Кай…

Терентий (восторгаясь). И тогда он… да?

Кай. И тогда я… я бросился к тебе!

Кай сбивает с ног Терентия, обнимает его, сверху на них прыгнул Никита, они, как дети, барахтаются на полу. Константинов молча на них смотрит.

Никита. И тогда я понял – мы втроем!

Кай. И я понял… Мы втроем, нам ничего не страшно.

Терентий. Ты даже мне свой водяной пистолет отдал… Ты был добрый, Кай.

Кай. Добрый?

И вдруг все замолчали.

Терентий. А что теперь?… Как случилось все? Почему мы стали такими?

Кай. Какими?

Никита. Ты знаешь. (Идет к столу.) Надо выпить!

Константинов (берет у него бутылку). А может, хватит, ребятки?

Никита (ледяным голосом). Вы тут сидите, вас не гонят… Так вы уж и сидите. (Вдруг резко.) Почему он ходит сюда, Терентий?

Кай (тихо). Не трогай его, Никита.

Никита. Нет, почему? Ведь ты запретил ему приходить…

Пауза.

Терентий. Не властен. Прав не имею.

Константинов. Не злой ты. Спасибо. (Идет к двери, останавливается.) Может, хоть сейчас прислушаешься? Дом пустой. (С надеждой.) Идем, что ли?

Терентий. Ни к чему это. Один иди. (Не сдержался). Ступай, говорят.

Кай. Ах, Терочка… (Усмехнулся.) А доброта как же?

Константинов. А вы его не осуждайте. Не стою того. Он у меня молчалив с детства: не рассказывал об отце в подробностях. А может, стоило.

Терентий. Поздно теперь уж.

Константинов. А я скажу. Пил я нещадно. С пятилетнего возраста ночью на улицу выгонял. Он со страха в сарае рассвета ждал, только к утру на топчанчик свой прокрадывался. И в зимнее время не щадил. Жена вот не выдержала. Померла. Не то с горя, не то от кулаков моих. Они вон у меня какие. Глядите. Не зря слесарь. Вот тогда и он дом оставил. Проснулся я утром однажды, поглядел вокруг… один.

Взглянул на Терентия, тот налил себе водки в стакан. Выпил. Медленно опустился на колени. Его плечи вздрагивают.

Здоровы будьте. (Уходит.)

Затемнение.

Картина девятая

Двадцатые числа октября.

Комната Земцовых, все так же чисто прибранная. Все расставлено по местам с какой-то даже вызывающей тщательностью. За столом сидит Маша, она не разделась, даже ушанки не сняла, только куртка расстегнута. Сидит неподвижно, смотрит перед собой. На другом табурете выжидательно расположился Ловейко – тоже дорожное не снял.

Позднее утро – осеннее, тусклое, без надежд.

Ловейко (нарушая молчание). Не идет Нелька…

Маша. Послали за ней.

Ловейко (стеснительно). В контору разведки успеть бы. Второй кран требовать надо.

Маша. Думай, что говоришь. Мне сейчас все едино.

Ловейко. В руках себя держать следует. Горе горем, а дело остается. В данный момент люди на нас с надеждой смотрят.

Маша. Может, мне еще и станцевать тебе?

Ловейко. Обижаешь, Земцова.

Маша. Если ты от хворостей своих временно излечился, то не думай, что тебе во всем удача вышла. На то не рассчитывай, Ловейко, – теперь все вокруг изменилось.

Ловейко. О своих чувствах промолчу, Марья Павловна, я человек негромкий. Тем более что хозяйка между нами ты. Во всех смыслах. Но все же, как ни горюй, о деле забывать не позволю.

Вошла Неля, глядит на Машу, но слезы сдержала, подошла к ней.

Маша. Похудела ты.

Неля (тихо). Кто ждал. (Помолчав.) Совсем вернулись?

Маша. Завтра обратно.

Ловейко. Вот-вот выброса ждем.

Неля. Поздравляю. С вас пол-литра.

Маша. Не смей!

Неля. А чего он здесь находится?

Маша. Уйди, Ловейко.

Ловейко (встал с табурета, подошел к Неле). Ну, что глазами зыркаешь? Злобина! Боишься, рад я?

Неля (яростно). Покинь дом!

Ловейко (на ходу, Маше). На воле подожду. (Уходит.)

Маша (помолчав). Расскажи, как было.

Неля. Восемнадцатого октября, в среду случилось… В Шадринской поисковой у геофизика гангрену обнаружили. Срочно санрейс! Поисковая в ста километрах, болота вокруг. Вылетели, не глядя, что непогода… Условились встретить его в квадрате в контрольный срок. Долетели, а ветер еще крепче. Вертолетчик кричит: «Обратно летим!», а Мишка ему: «Спускай лестницу!» Вертолет завис, а бензин ограничен, на спуск всего пятьдесят секунд. Внизу люди ждут… Стал по лесенке спускаться, а тут их ветром и отбросило в сторону. (Не сразу.) В болото упал. Все. Люди в ста метрах стояли – все видели.

Маша (после долгого молчания). Папиросы нет у тебя?

Неля. Не курю ведь.

Маша. А я бросила. Зря. Зачем бросила?

Неля. От Миши окурок остался. (Дает Маше коробочку.) Я сохранила.

Маша. Давай. (Рассматривает окурок. Чиркнула спичкой.) Докурю. (Помолчала.) Умер, как жил. (Усмехнулась.) И тут на себя похож оказался.

Неля (следит за тем, как курит Маша). Дымок отлетает.

Маша. Ты что?

Неля. Так просто.

Маша. Рассказывали – ночевать сюда приходишь?

Неля. Ага. И Леську из ясель на ночь беру.

Маша. Зачем еще?

Неля. Не знаю… Надо, чтобы жизнь тут теплилась… Чтоб не прерывалась.

Маша (тихо, отчаянно). Ах ты, Боже мой… (Несвязно.) Как же было-то… вспомнить хочу… В тайге… на доразведку шли, тут и заметили друг дружку. Ночь холодная; одной телогрейкой накрылись, и каждый во сне за свой конец тянул. Весело…

Неля (неожиданно). Он мне спасением был. (Улыбнулась.) В людей я верить перестала. А узнала его – опять поверила. С радостью.

Маша (гасит окурок). Все. Докурила.

Неля. А вы понимали, что лучше его нет?

Маша. Догадывалась. Жаль, редко.

Неля. Он ведь все знал… про Ловейко.

Маша. А я не скрывала.

Неля (задумчиво). Дай мне волю, я бы убила вас.

Маша. Не ошиблась бы.

Неля. Последние месяцы он жил отчаянно. На Печуге в огонь полез, когда струя бушевала. Ему ничто страшно не стало.

Маша. Моя вина, выходит. (И вдруг прорвалось ее отчаяние.) Падаль ты, Машка!.. Нелюдь.

Неля (крикнула, со злобой почти). А вот и нет!.. Не обольщайтесь! Возомнили, будто из-за вас… а вы давно никто ему стали. Он другую полюбил – и безумно, если знать хотите!

Маша. И кого же? Ну… скажи, ребенок.

Неля (в упоении от собственной лжи). Меня! И до прочих ему дела не стало. Мы даже с ним счастливы были бесконечно! Так что вы помалкивайте – и все.

Маша (не сразу). Эх, деточка… (Подошла к ней вплотную.) А ну погляди в глаза. (Взяла руками ее голову.) Зачем лжешь?

Неля (слабо). Все правда.

Маша. Если поверить – вот счастье-то.

Неля (совсем слабея). Правда, правда…

Маша. Меня пожалела – так ведь? (Поцеловала ее неожиданно.) Спасибо за ложь тогда. (Усмехнулась.) Одна беда: не поверила я тебе все-таки.

Неля. Нет, не вас пожалела. Опять ошиблись. (Вдруг улыбнулась, доверчиво.) Сказки мне захотелось… Разве не великое счастье, что тебя такой человек полюбит, как Миша? За что же не мне? За что вам такая радость? За что другим счастье, а мне беда и обман? Уж так разве я вас хуже? Я добрая. Заботливая… Меня своей невестой назвать – это большое счастье… Я даже уверена в этом. Вот и выдумала свою любовь к нему… чтобы от другой избавиться. Неверный мне человек в жизни встретился, мне его позабыть ой нелегко, а ему пустячок, никакого труда. Он уж, наверное, и не помнит, что была такая – Нелей звали… Давно и думать забыл. (Помолчав.) А вот вам Мишенька навсегда счастье оставил: вспомнить – и то восторг, какой человек вас любил.

Маша. Хорошо закончила: как ножом в сердце. Ну что ж, казни, добрая девочка.

Неля. А мне вас никогда не понять – ни тогда, ни нынче.

Маша. Что меня понимать. Я старуха. Мне пятьдесят через десять. А он бы тогда все мальчик был. Нет… Чего оправдываться. Не выучена я любить – вот, представь, какая драма.

Неля. И вас, выходит, родители не обучили?

Маша. Не было у меня родителей, война унесла. Детдомовская я. Свободный человек. Душа общества. Спеть, станцевать – ради Бога. А истинная радость одна – дело, работа. Недодала мне жизнь тепла, Нелечка. Вот и пробежала мимо счастья.

Неля. Для вас он всегда живой будет.

Маша. Не берись утешать, ребенок. Не умеешь. Да и утешать меня на кой? Навек не развеселюсь.

Неля. С вашим характером?

Маша. Закончились игры. Начудила я в жизни, хватит. (Помолчала.) Господи, Боже мой, как невнимательно живем мы… И Мишка на прощанье сказал, как неосторожно. Сколько бед сеем… без оглядки.

Входит Ловейко. Остановился в дверях.

Маша. Пришел? Вот счастье-то.

Ловейко подошел к ней.

Дай папиросу, Ловейко. Вот так. Огонька теперь. (Закурила.) И на этом кончилась твоя роль. На Тужок одна еду.

Ловейко в отчаянии смотрит на нее.

Слов не надо. Иди.

Ловейко молча уходит.

(Неле.) Понравилось?

Неля. Поздно теперь.

Маша (усмехнулась). Правда.

Неля. Когда вернетесь?

Маша. Думаю, через месяц. У нас нефть пошла.

Неля. Ну что же… Счастья вам.

Маша. Леську на тебя оставляю. Хочешь, здесь с ней ночуй, хочешь, оставляй в яслях.

Неля. Я здесь буду. Мне нянчить ее – счастье.

Маша. Как душа велит. (Увидела Мишкин магнитофон.) Танцевала с ним?

Неля. Бывало.

Маша. Возьми на память.

Неля. Нельзя. Он тут песню записал… Вам, может?

Маша (тихо). Включи.

Неля включает магнитофон. Слышится Мишкина гитара, его голос:

Когда друг друга мы любили,

В ночной вагон леса входили,

Навстречу нам текли поля,

Мосты, вокзалы, тополя.

Не так молчим, как той весною,

И вместе едем, да не так…

К движенью поезда спиною

Сижу, уставясь в полумрак.

Ты что-то спросишь. Не отвечу.

Мосты, вокзалы, тополя…

Весь мир бежит тебе навстречу!

И убегает от меня.

Маша слушает.

Затемнение.

Картина десятая

Москва. Начало декабря.

Комната Кая. Поздний вечер. В дверь с улицы входят Терентий и Никита. Возле своего кресла стоит Кай так, будто давно ждал их. За окном снегопад, ветер, и здесь, во владениях Кая, тоже ощущение тревоги.

Кай. Тише!

Терентий. Что – тише?…

Кай. Дверью не хлопайте…

Терентий. А ты к чему людей ночью по телефону вызываешь? Умнее не придумал?

Никита. Опять от бессонницы спасать тебя, миленький?

Терентий (после молчания). Что у тебя случилось тут?

Кай. Нелька вернулась.

Терентий. Брось!

Никита. Как… Когда вернулась?

Кай. Часа два уж.

Никита. Ну… и дальше?

Терентий. Откуда прибыла-то?

Кай. Объяснила – издалека.

Никита (указал на дверь в соседнюю комнату). Она там?

Кай. Туда не ходи. Не надо.

Никита. Как прикажешь понимать?

Кай. Она не одна приехала. Ребенок с ней.

Терентий. Какой еще ребенок?

Кай. Ее, видимо. Простудила она его в дороге.

Терентий. Мальчик?

Кай. Девочка. Смешная какая-то. Кашляет, по сторонам смотрит. Спать не хочет.

Никита. А чья… девочка чья?

Кай. Ее. Объяснил ведь.

Никита (озлобился). Улыбаешься почему?

Кай. Пошел ты к черту!

Терентий. Ты погоди… Ты, Кай, не ругайся. В подробностях расскажи.

Кай. Появилась в половине одиннадцатого. Метель на улице. Вся в снегу. «Приюти, – говорит, – по старой памяти – девочка у меня в пути захворала…» Ну что еще… вошла, чаю выпила, как Терентий поживает, осведомилась.

Никита. Не о том рассказываешь!

Кай. Просил – не кричи. Она девочку баюкает.

Никита. У кого она жила? Как случилось все?

Кай. Говорит, у дальних родственников жила – в Салехарде.

Никита. Врет все… как всегда. Все придумывает.

Терентий. Почему врет? Ну в Салехарде. Что же такого. Для чего с постели поднял – вот что?

Кай. А что мне делать было? (Улыбнулся недоуменно.) Растерялся я… Честное слово. (Развел руками.) Совершенно растерялся.

Терентий. Ты какой-то… как в детстве все равно.

Кай. И при чем я тут?… Пусть Никита соображает.

Никита. А я почему? Даже странно, знаешь…

Кай. А тебе, дураку, виднее быть должно… как поступить.

Никита. Опять улыбаешься?

Терентий. А что, ему улыбаться нельзя? Дитя хворает, ну и забирай его к себе. У тебя дом, народа полный, есть кому понянчить.

Никита. Ты что, не в себе? (Смотрит на часы.) Позднее время. Ухожу я.

Кай. И молодец же ты, Никита. Одно удовольствие полюбоваться.

Из соседней комнаты вышла Неля с Лесей на руках, молча поглядела на всех, села на стул.

Терентий (запоздало). Нелечка!

Неля. Привет, Опенок…

Кай (осторожно). Ну, что она?

Неля. Уснула наконец.

Кай. Ты ее сюда положи. На диванчик.

Неля. Попробуем. (Долго устраивает Лесю, обкладывает подушками.) Она-то неприхотливая. Застудилась только.

Кай. Утром врача вызовем.

Неля. Погодим еще. Я теперь сама ученая. (Терентию.) А ты похорошел, Терочка. Потолстел, что ли? А с самодеятельностью как?

Терентий. Выступаю.

Неля. И постригся иначе.

Терентий. «Полусосон».

Неля (не сразу). А ты, Кай, не тревожься: чуть Леська поправится, уедем.

Никита. Куда?

Неля (будто увидя его только сейчас). Ой, смотрите, кто это у двери стоит и ушаночку свою на голову надвинул?… Любопытный такой. Неужели он, наш Никитушка? Вот кого приятно увидеть. Привет, дорогой товарищ.

Никита. Что смешного-то, не понимаю…

Неля. И соскучился ты по мне, прямо исстрадался весь. Уходить надумал? Ну что ж, покойной ночи. (Очень резко.) А ну давай – вали отсюда!

Никита (робко). Нелечка…

Неля (яростно). Еще что?

Никита придвинулся к ней совсем близко.

(Дрогнул голос.) Не трогай… Бубенчик.

Никита. У тебя лицо выпачканное… Возле носа. И на щеке.

Неля (тихо). Правда?… Выпачканное?…

Никита. Выпачканное.

Неля. Очень? (Совсем тихо.) Ей-богу?…

Никита. Говорю же.

Стоят. Молчат оба.

Неля (взяла себя в руки). С дороги… Не унывай! Красоткой сейчас вернусь. (Уходит.)

Кай (усмехнулся). Да… Полинял ты, однако.

Никита. Черт-те… Жалко вдруг стало ее – ужас… Стоит в саже вымазанная… (Резко.) Ты тоже! Не мог сказать, чтобы вымылась.

Кай. До того мне было. Вошла в комнату, ребенок плачет… Растерялся я совершенно.

Терентий (подошел к Лесе, рассматривает ее). А вот я всегда жалел, что сестренки не было.

Никита тоже подошел к спящей девочке, но очень осторожно.

Кай (Терентию). Уступи место главному лицу. (Никите.) Ну, какие чувства испытываешь, старичок?

Терентий. Процессы какие-нибудь происходят?

Никита (не сразу). Я вот в уме складываю… как-то великовата она для своего возраста.

Кай. Неизящно мыслишь, френд.

Никита. В конце концов, почему именно я?…

Кай (задумчиво, Терентию). По роже ему дать, что ли?

Никита. Тебе-то весело.

Кай. Ах ты несчастненький мой!

Терентий (Никите). Нет, ты пойми… А какая, в общем, разница? Какая? Дитя все любить должны.

Никита. Тебя послушаешь…

Неля (вошла). Не проснулась?

Терентий. Спит. (Помолчав.) А ей сколько?

Неля. Придет время – год будет.

Никита. Веселишься?

Неля. А чего теряться-то? (С подозрением.) А вы что – подсчитываете? Напрасный труд! Она у меня крупненькая, хоть и до срока родилась. Ей всегда больше дают. (Никите.) А ты чего возле нее крутишься? С мороза пришел, а она хворает.

Никита. Да уж согрелись мы…

Неля. Все равно – отойди.

Терентий. Как назвала-то?

Неля. Леськой.

Никита. Это еще что?

Неля (лихо). Мало ли!

Никита (вдруг в ярости). А ну кончай ваньку валять. Говори, как назвала.

Неля. А ты что тут шумишь всех больше? Какие у тебя права?

Никита (сдержанно). А у кого еще… эти права?

Неля. Ой, родненькие, вот смех-то! Да ты что возомнил, глупенький… (Злобно.) А ну отойди от нее! Не твое дитя.

Никита. Неправда! (Тихо.) Чье же тогда?

Неля. Мимо, Лихачев. (Спокойно.) До тебя было дело.

Никита (поглядел на Лесю). Нет. Не верю.

Неля. А ты поверь. Умнее станешь.

Никита (тихо). Кто же… отец-то?

Неля (с вызовом). А не помню.

Никита (эти слова потрясли его). Прости тогда. (Идет к двери.)

Неля (вдруг кидается за ним, останавливает). А ты бы хотел, хотел, чтобы она твоя была? Ну скажи – хотел бы?

Никита. Уйди ты от меня! (Грубо отталкивает ее. Уходит.)

Неля опускается на стул. Молчит. Из глаз текут слезы.

Кай. Не сметь! Всегда запрещал. Слышишь?

Неля. Пошел ты!

Кай. Будешь грубить – выгоню.

Неля. А никогда. (Заплакала громче.)

Терентий. Слышь, Нелька. (Воодушевляясь.) А что, на самом деле… (Отчаянно.) Я всерьез: давай поженимся!..

Неля (сквозь слезы). Ну какой же ты глупый… Ты просто ужасно глупый. Я даже не думала, что ты такой глупый… Ведь глупее и быть нельзя. (Обнимает его.) Такой ты глупый.

Кай. Совсем он не глупый… Он даже умный, как ни смешно.

Затемнение.

Картина одиннадцатая

Последние дни декабря.

Вновь комната Кая. У окна в новой колясочке спит Леся. На полках возле мольберта Кая несколько фигурок девочки – из гипса, глины, дерева. Кай, поглядывая на Лесю, что-то зарисовывает в свой блокнот.

День подходит к концу. За окнами неспешно темнеет. На бульваре зажигаются фонари. Медленно падает снег.

Из коридора появляется Неля. Она вносит в комнату небольшую пушистую елку.

Неля. Гляди, Кай, какой тебе сюрприз… Вот ты все о елке вспоминал: как вы тут веселились… а я достала. Сосед Коля спроворил.

Кай (подошел к елке, дотронулся до нее). Пушистая… У нас обычно елка вот здесь стояла…

Неля. Сюда и ставь. У тебя на шкафу в коробках, я видела, и игрушки есть. Доставай, не ленись, Лодочка.

Кай (снял коробку, раскрыл ее). Пыли тут…

Неля. Протирай. На тряпку.

Кай (перебирая игрушки). Забавно… Знакомые всё лица.

Неля. Сосед и свечами снабдил… из любезности. Коля-Николай, такой симпатичный. Я думаю, может, он тоже жениться на мне задумал?

Кай. Болтушка ты…

Неля. Потерпи уж, скоро покину. Леська выздоровела. Могу ехать. Отец умер, мать домой вернуться просит. Будешь скучать?

Кай. Не верю, что оставишь меня. (Улыбнулся.)

Неля (рассматривает фигурки). Сколько ты Лесек изобразил. И все разные. Чудные, прямо говоря. (Подумав.) Может, и верно талантливый ты?

Кай. Впоследствии узнаем.

Из соседней комнаты появляется Терентий, нелепо загримированный.

Неля. Ой, Терочка!.. (Захохотала.) Испугал даже.

Кай. Совсем ополоумел?

Терентий. В субботу выступление. Готовлюсь, грим ищу.

Кай. А в спальне что делал?

Терентий. Позы у зеркала принимал… Вставал по-разному, чтобы выразительней было. (Обернулся.) Елочка появилась!..

Неля. А совсем стемнеет, свечи зажжем. Я особое угощение приготовила: кто что любит. И танцы затем… до упаду! (Уходит в соседнюю комнату.)

Терентий (присел к столику, тут зеркало его и гримировальные принадлежности). А сейчас мужика-старика из себя сделаю. Вот ахнете.

Кай неторопливо украшает елку. Появился Никита, прошел по комнате.

Никита. Вновь рожу красками расписываешь?

Терентий. Прибыл, тень Гамлета?

Никита. Елку наряжаете? Идиллия. (Подходит к Лесе, рассматривает ее.)

Кай. Тянет тебя, однако… Тут как тут.

Никита. Одним вам все можно. (Кивнул на Терентия.) Этот тоже хорош – предложение ей сделал, чуть в загс не увел. (Помолчав.) Леся совсем поправилась?

Кай. Беспокойство решил проявить?

Терентий. Сказали тебе – не твое дитя.

Никита (вспыхнув). Неправду говорит… ей ни в чем верить нельзя! (Показывая на спящую Лесю.) Я вот смотрю на нее, и у меня… в душе, что ли, разное мелькает…

Кай. И что же именно, старичок?

Никита. Скажем, прошло пять лет, и она на водном стадионе сидит… а я в это время мировой рекорд бью.

Терентий. И что?

Никита. А она радуется мне… Поняли?

Кай. Да… Совсем ты в детство впал, бедняга.

В комнату возвращается Неля.

Неля. Приветик, дорогой друг! На единственную свою дочь полюбоваться прибыл? (Увозит из комнаты коляску с Лесей, возвращается.) Понемножку хорошенького.

Никита (неуверенно). Что смешного-то?

Неля (серьезно). Вот тут ты жестоко прав – ничего смешного. Одна печаль. Бубенчик… (Просто.) Знаешь, мне так нас обоих жалко.

Никита. Но почему же… почему жалко? Если надо, я всегда готов…

Неля. Я знаю – ты славный пионерчик… всегда готов. Только поздно уж. Поздно, миленький.

Никита. И что болтаешь… Понять тебя невозможно.

Неля. А вот это – слава Богу. (Провела рукой по его лицу.) Ладно… Будь что будет, а счастья не жду!

Входит Константинов, в нерешительности. Он смущен более обычного.

Константинов. С добрым вечером. Веселитесь?… И то хорошо. С праздником наступающим… Вот Лесе подарок приобрел. Механическая игрушка – заводной пешеход.

Неля. Спасибо, дядя Сережа… И пешеход пригодится.

Константинов (Терентию). А тебе будильник с повышенной громкостью. Говорят, просто скидывает с кровати.

Терентий (обернулся к отцу). То, что надо. (Приклеил седую бороду, усы, кое-как подгримировался.)

Константинов. Шутник!.. Деда Мороза изобразил? А по правде, на Никанора-сторожа смахиваешь. (Каю). А еще бенгальские огни достал… по случаю.

Неля. И огни пригодятся. Я их в детстве обожала, жалко, дефицит они нынче. (Включила магнитофон.) Вот и праздник начинается!

Зазвучала музыка.

А ну туши свет, Кай…

Потушен свет, играет музыка, ребята зажгли бенгальские огни.

А теперь начинается грандиозный бал. Дамский вальс! Дамы приглашают кавалеров! Ко мне, Терочка… Исполним!

Терентий и Неля закружились в танце. Открывается дверь. В полутьме на пороге показывается женская фигура. Кай зажигает свет. Маша входит в комнату, возле нее оказывается Терентий. В недоумении она разглядывает эту нелепую фигуру.

Маша. Это еще что?

Терентий (дурашливо). Калика перехожий.

Маша. А ну отойди в сторону.

Маша молча оглядывает комнату. Из-за спины Кая выходит Неля и молча идет к ней. Остановилась, опускает голову.

Молчишь?

Неля (тихо). Вы ее оставили… бросили просто. Я считала, не нужна она вам.

Маша. Вдумайся, что говоришь-то? (Помолчав.) На что рассчитывала?

Неля (беспомощно). Я думала… а вдруг вы меня не найдете.

Маша. Нашла. Не поленилась. (Пристально смотрит на нее.) Бессердечная ведь ты.

Неля. А я полагала, вы бессердечная.

Маша. Где она?

Неля (указала на дверь). Там… (Уходит в соседнюю комнату.)

Маша идет за ней.

Никита. Кто это?

Кай. Не знаю.

Терентий (догадался). Вон оно что… (Отклеивает бороду, садится.)

Из соседней комнаты возвращаются Маша и Неля. На руках у Маши завернутая в одеяло спящая Леся.

Неля. Вы осторожней на улице… Хворала она.

Маша. Понятно. Всё играем, играем – наиграться никак не можем.

Неля. Вы о ком?

Маша. О себе тоже.

Неля (вдруг на «ты», почти ласково). Как живешь?

Маша. Плохо. Вот тут (показывает на грудь) что-то замолкло все. Кончились мои танцы… (Тряхнула головой.) Ладно, живи. Брось игры, а то убьешься. (Идет к двери.)

Неля (бросилась за ней, крикнула). Дайте хоть прощусь!

Маша. Нет. Разбудишь. (Быстро уходит.)

Очень долгое молчание.

Неля. Вон ведь как… Отменились танцы.

Терентий. Помолчала бы.

Кай (подошел к своей полке, снял оттуда одну из фигурок, посмотрел на нее, оглянулся). Смешно… в комнате как пусто стало.

Неля (поглядела на всех). Простите меня!

Никита (вдруг яростно). Лгунья!.. Какая же ты лгунья…

Неля (с надеждой). А ты загрустил? Загрустил, да?…

Никита. И что ты за человек… Вранье! Одно вранье только.

Неля. А ведь могла… Могла быть наша дочь, Бубенчик…

Никита (ожесточенно). Уйди с глаз!..

Неля молча надевает свою меховую куртку, набрасывает платок, потом достает чемоданчик, начинает быстро укладывать вещи. Все в каком-то оцепенении смотрят на нее.

Неля (растерянно оглядываясь). Зеркальце-то где мое, не пойму…

Константинов (неспешно подошел к Неле). Не уходи… Не оставляй их, девочка.

Неля молчит. Кай медленно подходит к ней, берет у нее чемоданчик, отбрасывает в сторону. Подходит Никита, снимает с нее куртку. Подходит Терентий, платок с Нели снимает. Все молчат.

Кай (Никите). Дай спички.

Никита. Зачем?

Кай. Свечи на елке зажгу.

Терентий (переключил магнитофон). А вот и музыка вам опять… Жалко, грустная… Не угадал.

Константинов. Пойду я… Будь здоров, сынок.

Терентий. Чай вскипел… Пейте с удовольствием. (Надел свою курточку.) А мы пошли, отец… Поздно уж, а нам далеко домой ехать.

Константинов ничего не сказал ему, взял за руку и увел.

Неля (взглянула на елку, на ней уже горят все свечи). Елка какая прекрасная… (Помолчав.) Вы простили меня?

Кай. Да.

Неля. Теперь пожалейте.

Кай неспешно надевает пальто, гасит свет. Теперь только свечи на елке освещают комнату.

Никита. Ты куда?

Кай. Пройдусь немного… И с бульвара в это окно загляну. Елку увижу, свечи горят – как в детстве… (Уходит.)

Неля (не сразу). Неужели?

Никита. Молчи… (Очень тихо.) Молчи…

Затемнение.

1978

Примечания

1

Xор – в древнегреческой драматургии обязательный коллективный (от 12 до 24 человек) участник спектакля (древнегреческая драма произошла из обрядовых хоровых песен). Текст драмы был основан на чередовании речевых и хоровых партий. Хор был призван выражать отношение зрителя к событиям пьесы, служить «гласом народа». С повышением интереса к индивидуальным героям роль Хора снижается. Попытки возобновить эту традицию в драматургии нового времени (Ф. Шиллер, П. Шелли) успеха не имели.

2

«Современник» организован в Москве в 1956 году. Ядро труппы составляли воспитанники Школы-студии им. В. И. Немировича-Данченко; главный режиссер – О. Ефремов (в настоящее время Г. Волчек). Театр открылся спектаклем по пьесе В. Розова «Вечно живые». Театр стремился обличать негативные явления общества, ставил вопросы воспитания молодого поколения. В репертуаре преобладали пьесы современных драматургов.

3

Здесь и далее – стихи Игоря Шкляревского.

Content

Алексей Николаевич Арбузов
Таня. Жестокие игры
Пьесы

Шанс на счастье

Таня Драма в двух частях, восьми картинах

Часть первая

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Часть вторая

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Картина восьмая

Жестокие игры Драматические сцены в двух частях, одиннадцати картинах

Часть первая

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Часть вторая

Картина шестая

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина девятая

Картина десятая

Картина одиннадцатая

Примечания