Игорь Губерман

Я раб у собственной свободы… (сборник)

© Губерман И., 2014

© Победин К., оформление переплета, 2014

© Хубецова Д., фотография, 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Гарики на каждый день

Посвящается Юлию Китаевичу – любимому другу, автору многих моих стихов

Утучняется плоть.

Испаряется пыл.

Годы вышли

на медленный ужин.

И приятно думать,

что все-таки был

и кому-то бывал даже нужен.

Как просто отнять у народа свободу:

ее надо просто доверить народу

* * *

Мне Маркса жаль: его наследство

свалилось в русскую купель:

здесь цель оправдывала средства,

и средства обосрали цель.

* * *

Во благо классу-гегемону,

чтоб неослабно правил он,

во всякий миг доступен шмону

отдельно взятый гегемон.

* * *

Слой человека в нас чуть-чуть

наслоен зыбко и тревожно;

легко в скотину нас вернуть,

поднять обратно очень сложно.

* * *

Навеки мы воздвигли монумент

безумия, крушений и утрат,

поставив на крови эксперимент,

принесший негативный результат.

* * *

Я молодых, в остатках сопель,

боюсь, трясущих жизнь, как грушу:

в душе темно у них, как в жопе,

а в жопе – зуд потешить душу.

* * *

Чтоб сохранить себя в природе,

давя, сминая и дробя,

страх сам себя воспроизводит,

растит и кормит сам себя.

* * *

Когда истории сквозняк

свистит по душам и державам,

один – ползет в нору слизняк,

другой – вздувается удавом.

* * *

Добро, не отвергая средства зла,

по ним и пожинает результаты;

в раю, где применяется смола,

архангелы копытны и рогаты.

* * *

Когда клубится страх кромешный

и тьму пронзает лай погонь,

благословен любой, посмевший

не задувать в себе огонь.

* * *

Расхожей фразой обеспечась,

враждебна жизни и природе,

при несвободе мразь и нечисть

свободней в пастыри выходит.

* * *

Свобода, глядя беспристрастно,

тогда лишь делается нужной,

когда внутри меня пространство

обширней камеры наружной.

* * *

По крови проникая до корней,

пронизывая воздух небосвода,

неволя растлевает нас сильней,

чем самая беспутная свобода.

* * *

Нам от дедов сегодня досталась

равнодушная тень утомления —

историческая усталость

бесноватого поколения.

* * *

Дух времени хотя и не воинствен,

по-прежнему кровав его прибой;

кончая свою жизнь самоубийством,

утопии нас тянут за собой.

* * *

Перо и глаз держа в союзе,

я не напрасно хлеб свой ем:

Россия – гордиев санузел

острейших нынешних проблем.

* * *

Боюсь я любых завываний трубы,

взирая привычно и трезво:

добро, стервенея в азарте борьбы,

озляется круто и резво.

* * *

Мне повезло: я знал страну,

одну-единственную в мире,

в своем же собственном плену

в своей живущую квартире.

* * *

Где лгут и себе, и друг другу,

и память не служит уму,

история ходит по кругу

из крови – по грязи – во тьму.

* * *

Любую можно кашу моровую

затеять с молодежью горлопанской,

которая Вторую мировую

уже немного путает с Троянской.

* * *

Цветут махрово и упрямо

плодов прогресса семена:

снобизм плебея, чванство хама,

высокомерие гавна.

* * *

В года растленья, лжи и страха

узка дозволенная сфера:

запретны шутки ниже паха

и размышленья выше хера.

* * *

С историей не близко, но знаком,

я славу нашу вижу очень ясно:

мы стали негасимым маяком,

сияющим по курсу, где опасно.

* * *

Возглавляя партии и классы,

лидеры вовек не брали в толк,

что идея, брошенная в массы, —

это девка, брошенная в полк.

* * *

Привычные, безмолвствуют народы,

беззвучные горланят петухи;

мы созданы для счастья и свободы,

как рыба – для полета и ухи.

* * *

Все социальные системы —

от иерархии до братства —

стучатся лбами о проблемы

свободы, равенства и блядства.

* * *

Назначенная чашу в срок испить,

Россия – всем в урок и беспокойство —

распята, как Христос, чтоб искупить

всеобщий смертный грех переустройства.

* * *

В кромешных ситуациях любых,

запутанных, тревожных и горячих,

спокойная уверенность слепых

кошмарнее растерянности зрячих.

* * *

Что ни век, нам ясней и слышней

сквозь надрыв либерального воя:

нет опасней и нету вредней,

чем свобода совсем без конвоя.

* * *

Нас книга жизни тьмой раздоров

разъединяет в каждой строчке,

а те, кто знать не знает споров, —

те нас ебут поодиночке.

* * *

В нас пульсом бьется у виска

душевной смуты злая крутость;

в загуле русском есть тоска,

легко клонящаяся в лютость.

* * *

Закрыв глаза, прижавши уши,

считая жизнь за подаяние,

мы перерыв, когда не душат,

смакуем как благодеяние.

* * *

Имея сон, еду и труд,

судьбе и власти не перечат,

а нас безжалостно ебут,

за что потом бесплатно лечат.

* * *

Дороги к русскому ненастью

текли сквозь веру и веселье;

чем коллективней путь ко счастью,

тем горше общее похмелье.

* * *

Года неправедных гонений

сочат незримый сок заразы,

и в дух грядущих поколений

ползут глухие метастазы.

* * *

Лично я и раболепен, и жесток,

и покуда такова моя природа,

демократия – искусственный цветок,

неживучий без охраны и ухода.

* * *

Жить и нетрудно, и занятно,

хотя и мерзостно неслыханно,

когда в эпохе все понятно

и все настолько же безвыходно.

* * *

Есть одна загадочная тема,

к нашим относящаяся душам:

чем безумней дряхлая система,

тем опасней враз ее разрушить.

* * *

Уюта и покоя благодать

простейшим ограничена пределом:

опасно черным черное назвать,

а белое назвать опасно белым.

* * *

Судьбы российской злые чары

с наукой дружат в наши дни,

умней и тоньше янычары

и носят штатское они.

* * *

Российский нрав прославлен в мире,

его исследуют везде,

он так диковинно обширен,

что сам тоскует по узде.

* * *

Зима не переходит сразу в лето,

на реках ледоход весной неистов,

и рушатся мосты, и помнить это

полезно для российских оптимистов.

* * *

Мечты, что лелеяли предки,

до срока питали и нас,

и жаль, что одни лишь объедки

от них остаются сейчас.

* * *

У жизни свой, иной оттенок,

и жизнечувствие свое,

когда участвует застенок

во всех явлениях ее.

* * *

Не в силах нас ни смех, ни грех

свернуть с пути отважного,

мы строим счастье сразу всех,

и нам плевать на каждого.

* * *

Окраины, провинции души,

где мерзость наша, низость и потемки,

годами ждут момента. А потомки

потом гадают, как возник фашизм.

* * *

Я боюсь, что там, где тьма клубиста,

где пружины тайные и входы,

массовый инстинкт самоубийства

поит корни дерева свободы.

Среди немыслимых побед цивилизации

мы одиноки, как карась в канализации

* * *

Из нас любой, пока не умер он,

себя слагает по частям

из интеллекта, секса, юмора

и отношения к властям.

* * *

Когда-нибудь, впоследствии, потом,

но даже в буквари поместят строчку,

что сделанное скопом и гуртом

расхлебывает каждый в одиночку.

* * *

С рожденья тягостно раздвоен я,

мечусь из крайности в конец,

родная мать моя – гармония,

а диссонанс – родной отец.

* * *

Между слухов, сказок, мифов,

просто лжи, легенд и мнений

мы враждуем жарче скифов

за несходство заблуждений.

* * *

Кишат стареющие дети,

у всех трагедия и драма,

а я гляжу спектакли эти

и одинок, как хер Адама.

* * *

Не могу эту жизнь продолжать,

а порвать с ней – мучительно сложно;

тяжелее всего уезжать

нам оттуда, где жить невозможно.

* * *

В сердцах кому-нибудь грубя,

ужасно, вероятно,

однажды выйти из себя

и не войти обратно.

* * *

Каждый сам себе – глухие двери,

сам себе преступник и судья,

сам себе и Моцарт, и Сальери,

сам себе и желудь, и свинья.

* * *

У нас пристрастие к словам —

совсем не прихоть и не мания;

слова необходимы нам

для лжи взаимопонимания.

* * *

То наслаждаясь, то скорбя,

держась пути любого,

будь сам собой, не то тебя

посадят за другого.

* * *

По образу и духу своему

Создатель нас лепил, творя истоки,

а мы храним подобие Ему

и, может, потому так одиноки.

* * *

Не прыгай с веком наравне,

будь человеком;

не то окажешься в гавне

совместно с веком.

* * *

Гляжу, не жалуясь, как осенью

повеял век на пряди белые,

и вижу с прежним удовольствием

фортуны ягодицы спелые.

* * *

Не зря ли знаньем бесполезным

свой дух дремотный мы тревожим?

В тех, кто заглядывает в бездну,

она заглядывает тоже.

* * *

Есть много счастья в ясной вере

с ее тяжелым грузом легким,

да жаль, что в чистой атмосфере

невмочь моим тяжелым легким.

* * *

Хотя и сладостен азарт

по сразу двум идти дорогам,

нельзя одной колодой карт

играть и с дьяволом, и с Богом.

* * *

Непросто – думать о высоком,

паря душой в мирах межзвездных,

когда вокруг под самым боком

сопят, грызут и портят воздух.

* * *

Мы делим время и наличность,

мы делим водку, хлеб, ночлег,

но чем отчетливее личность,

тем одиноче человек.

* * *

Вольясь в земного времени поток

стечением случайных совпадений,

любой из нас настолько одинок,

что счастлив от любых соединений.

* * *

И мерзко, и гнусно, и подло,

и страх, что заразишься свинством,

а быдло сбивается в кодло

и счастливо скотским единством.

* * *

Никто из самых близких по неволе

в мои переживания не вхож,

храню свои душевные мозоли

от любящих участливых галош.

* * *

Разлуки свистят у дверей,

сижу за столом сиротливо,

ребята шампанских кровей

становятся бочками пива.

* * *

Возделывая духа огород,

кряхтит гуманитарная элита,

издерганная болью за народ

и сменами мигрени и колита.

* * *

С успехами наук несообразно,

а ноет – и попробуй заглуши —

моя неоперабельная язва

на дне несуществующей души.

* * *

Эта мысль – украденный цветок,

просто рифма ей не повредит:

человек совсем не одинок!

Кто-нибудь всегда за ним следит.

* * *

С душою, раздвоенной, как копыто,

обеим чужероден я отчизнам —

еврей, где гоношат антисемиты,

и русский, где грешат сионанизмом.

* * *

Теснее круг. Все реже встречи.

Летят утраты и разлуки;

иных уж нет, а те далече,

а кто ослаб, выходит в суки.

* * *

Бог техники – иной, чем бог науки;

искусства бог – иной, чем бог войны;

и Бог любви слабеющие руки

над ними простирает с вышины.

* * *

За столькое приходится платить,

покуда протекает бытие,

что следует судьбу благодарить

за случаи, где платишь за свое.

* * *

В наших джунглях, свирепых и каменных,

не боюсь я злодеев старинных,

а боюсь я невинных и праведных,

бескорыстных, святых и невинных.

* * *

Уходят сыновья, задрав хвосты,

и дочери томятся, дома сидя;

мы садим семена, растим цветы,

а после только ягодицы видим.

* * *

Когда кругом кишит бездарность,

кладя на жизнь свое клише,

в изгойстве скрыта элитарность,

весьма полезная душе.

* * *

Мне жаль небосвод этот синий,

жаль землю и жизни осколки;

мне страшно, что сытые свиньи

страшней, чем голодные волки.

* * *

Друзья всегда чуть привередливы.

И осмеять имеют склонность.

Друзья всегда чуть надоедливы.

Как верность и определенность.

* * *

Господь посеял нас, как огород,

но в зарослях растений, Им растимых,

мы делимся на множество пород,

частично вообще не совместимых.

* * *

Живу я одиноко и сутуло,

друзья поумирали или служат,

а там, где мне гармония блеснула,

другие просто жопу обнаружат.

* * *

С моим отъездом шов протянется,

кромсая прямо по стране

страну, которая останется,

и ту, которая во мне.

* * *

Звоните поздней ночью мне, друзья,

не бойтесь помешать и разбудить;

кошмарно близок час, когда нельзя

и некуда нам будет позвонить.

* * *

Я вдруг утратил чувство локтя

с толпой кишащего народа,

и худо мне, как ложке дегтя

должно быть худо в бочке меда.

* * *

На дружеской негромкой сидя тризне,

я думал, пепел стряхивая в блюдце,

как часто неудачники по жизни

в столетиях по смерти остаются.

* * *

Где страсти, где ярость и ужасы,

где рать ополчилась на рать,

блажен, в ком достаточно мужества

на дудочке тихо играть.

* * *

Смешно, как люто гонит нас

в толкучку гомона и пира

боязнь остаться лишний раз

в пустыне собственного мира.

* * *

Разлад отцов с детьми – залог

тех постоянных изменений,

в которых что-то ищет Бог,

играя сменой поколений.

* * *

Свои черты, штрихи и блики

в душе у каждого и всякого,

но непостижно разнолики,

мы одиноки одинаково.

* * *

Меняя цели и названия,

меняя формы, стили, виды, —

покуда теплится сознание,

рабы возводят пирамиды.

* * *

Смешно, когда мужик, цветущий густо,

с родной державой соли съевший пуд,

внезапно обнаруживает грустно,

что, кажется, его давно ебут.

* * *

Блажен, кто в заботе о теле

всю жизнь положил ради хлеба,

но небо светлее над теми,

кто изредка смотрит на небо.

* * *

Свечение души разнообразно,

незримо, ощутимо и пронзительно;

душевная отравленность – заразна,

душевное здоровье – заразительно.

* * *

Уехать. И жить в безопасном тепле.

И помнить. И мучиться ночью.

Примерзла душа к этой стылой земле,

вросла в эту гиблую почву.

* * *

Во всем, что видит или слышит,

предлог для грусти находя,

зануда – нечто вроде крыши,

текущей даже без дождя.

* * *

Друзья мои! Навек вам нежно предан,

я щедростью душевной вашей взыскан;

надеюсь, я не буду вами предан,

и этот долг не будет вами взыскан.

* * *

На нас нисходит с высоты

от вида птичьего полета

то счастье сбывшейся мечты,

то капля жидкого помета.

* * *

Жил человек в эпохе некой,

твердил с упрямостью свое,

она убила человека,

и стал он гордостью ее.

* * *

Нету бедственней в жизни беды,

чем разлука с любимой сумятицей:

человек без привычной среды

очень быстро становится Пятницей.

* * *

Проста нашей психики сложность,

ничуть не сложнее, чем прежде:

надежда – важней, чем возможность

когда-нибудь сбыться надежде.

* * *

Мы – умны, а вы – увы,

что печально, если

жопа выше головы,

если жопа в кресле.

В борьбе за народное дело

я был инородное тело

* * *

В стране рабов, кующих рабство,

среди блядей, поющих блядство,

мудрец живет анахоретом,

по ветру хер держа при этом.

* * *

Как нелегко в один присест,

колеблясь, даже если прав,

свою судьбу – туманный текст —

прочесть, нигде не переврав.

* * *

Себя расточая стихами

и век промотавши как день,

я дерзко хватаю руками

то эхо, то запах, то тень.

* * *

На все происходящее гляжу

и думаю: огнем оно гори;

но слишком из себя не выхожу,

поскольку царство Божие – внутри.

* * *

Прожив полвека день за днем

и поумнев со дня рождения,

теперь я легок на подъем

лишь для совместного падения.

* * *

Красив, умен, слегка сутул,

набит мировоззрением,

вчера в себя я заглянул

и вышел с омерзением.

* * *

В живую жизнь упрямо верил я,

в простой резон и в мудрость шутки,

а все высокие материи

блядям раздаривал на юбки.

* * *

Толстухи, щепки и хромые,

страшилы, шлюхи и красавицы,

как параллельные прямые,

в моей душе пересекаются.

* * *

Я не стыжусь, что ярый скептик

и на душе не свет, а тьма;

сомненье – лучший антисептик

от загнивания ума.

* * *

Будущее вкус не портит мне,

мне дрожать за будущее лень;

думать каждый день о черном дне —

значит делать черным каждый день.

* * *

Мне моя брезгливость дорога,

мной руководящая давно:

даже чтобы плюнуть во врага,

я не набираю в рот гавно.

* * *

Я был везунчик и счастливчик,

судил и мыслил просвещенно,

и не один прелестный лифчик

при мне вздымался учащенно.

* * *

Мой небосвод хрустально ясен

и полон радужных картин

не потому, что мир прекрасен,

а потому, что я – кретин.

* * *

На дворе стоит эпоха,

а в углу стоит кровать,

и когда мне с бабой плохо,

на эпоху мне плевать.

* * *

Я держусь лояльной линии

с нравом времени крутым;

лучше быть растленным циником,

чем подследственным святым.

* * *

В юности ждал я радости

от суеты и свиста,

а превращаюсь к старости

в домосексуалиста.

* * *

Я живу – не придумаешь лучше,

сам себя подпирая плечом,

сам себе одинокий попутчик,

сам с собой не согласный ни в чем.

* * *

Пишу не мерзко, но неровно;

трудиться лень, а праздность злит.

Живу с еврейкой полюбовно,

хотя душой – антисемьит.

* * *

Когда-нибудь я стану знаменит,

по мне окрестят марку папирос,

и выяснит лингвист-антисемит,

что был я прибалтийский эскимос.

* * *

Я оттого люблю лежать

и в потолок плюю,

что не хочу судьбе мешать

кроить судьбу мою.

* * *

Все вечные жиды во мне сидят —

пророки, вольнодумцы, торгаши —

и, всласть жестикулируя, галдят

в потемках неустроенной души.

* * *

Я ни в чем на свете не нуждаюсь,

не хочу ни почестей, ни славы;

я своим покоем наслаждаюсь,

нежным, как в раю после облавы.

* * *

Пока не поставлена клизма,

я жив и довольно живой;

коза моего оптимизма

питается трын-травой.

* * *

С двух концов я жгу свою свечу,

не жалея плоти и огня,

чтоб, когда навеки замолчу,

близким стало скучно без меня.

* * *

Ничем в герои не гожусь —

ни духом, ни анфасом;

и лишь одним слегка горжусь —

что крест несу с приплясом.

* * *

Я к тем, кто краен и неистов,

утратил прежний интерес:

чем агрессивней прогрессисты,

тем безобразнее прогресс.

* * *

Пусть гоношит базар напрасный

кто видит цель. А я же лично

укрылся в быт настолько частный,

что и лица лишен частично.

* * *

Я понял вдруг, что правильно живу,

что чист и, слава Богу, небездарен,

по чувству, что во сне и наяву

за все, что происходит, благодарен.

* * *

Это счастье – дворец возводить на песке,

не бояться тюрьмы и сумы,

предаваться любви, отдаваться тоске,

пировать в эпицентре чумы.

* * *

Мой разум честно сердцу служит,

всегда шепча, что повезло,

что все могло намного хуже,

еще херовей быть могло.

* * *

Живу, ни во что без остатка не веря,

палю, не жалея, шальную свечу,

молчу о находке, молчу о потере,

а пуще всего о надежде молчу.

* * *

Клянусь компотом детства моего

и старческими грелками клянусь,

что я не испугаюсь ничего,

случайно если истины коснусь.

* * *

Что расти с какого-то момента

мы перестаем – большая жалость:

мне, возможно, два лишь сантиметра

до благоразумия осталось.

* * *

В жизненной коллизии любой

жалостью не суживая веки,

трудно, наблюдая за собой,

думать хорошо о человеке.

* * *

Я не верю вранью отпетому

о просвете во мраке мглистом.

Я отчаялся. И поэтому

стал отчаянным оптимистом.

* * *

На всех перепутьях, что пройдены,

держали, желая мне счастья,

стальные объятия родины

и шею мою, и запястья.

* * *

На дереве своей генеалогии

характер мой отыскивая в предках,

догадываюсь грустно я, что многие

качаются в петле на этих ветках.

* * *

Склонен до всего коснуться глазом

разум неглубокий мой, но дошлый,

разве что в политику ни разу

я не влазил глубже, чем подошвой.

* * *

Во всем со всеми наравне,

как капелька в росе,

в одном лишь был иной, чем все, —

я жить не мог в гавне.

* * *

Любому жребий царственный возможен,

достаточна лишь смелость вжиться в роль,

где уничтожен – лучше, чем ничтожен,

унижен – как низложенный король.

* * *

За то, что смех во мне преобладает

над разумом средь жизненных баталий,

фортуна меня щедро награждает

обратной стороной своих медалей.

* * *

Замкнуто, светло и беспечально

я витаю в собственном дыму;

общей цепью скованный случайно,

лишь сосед я веку своему.

* * *

В этом странном окаянстве —

как живу я? Чем дышу?

Шум и хам царят в пространстве,

шумный хам и хамский шум.

* * *

В эту жизнь я пришел не затем,

чтобы въехать в сенат на коне,

я доволен сполна уже тем,

что никто не завидует мне.

* * *

Отнюдь я не был манекен,

однако не был и в балете;

я тот никто, кто был никем,

и очень был доволен этим.

* * *

Есть мечта у меня, беречь

буду крепость ее настоя:

когда вновь будут книги жечь,

пусть мою огня удостоят.

* * *

Что стал я пролетарием – горжусь;

без устали, без отдыха, без фальши

стараюсь, напрягаюсь и тружусь,

как юный лейтенант – на генеральше.

* * *

Средь шумной жизненной пустыни,

где страсть, и гонор, и борение,

во мне достаточно гордыни,

чтобы выдерживать смирение.

* * *

Господь – со мной играет ловко,

а я – над Ним слегка шучу,

по вкусу мне моя веревка,

вот я ногами и сучу.

* * *

Каков он, идеальный мой читатель?

С отчетливостью вижу я его:

он скептик, неудачник и мечтатель,

и жаль, что не читает ничего.

* * *

Всю молодость любил я поезда,

поэтому тот час мне неизвестен,

когда моя счастливая звезда

взошла и не нашла меня на месте.

* * *

Тюрьма была отнюдь не раем,

но часто думал я, куря,

что, как известно, Бог – не фраер,

а значит, я сижу не зря.

* * *

Множеству того, чем грязно время,

тьме событий, мерзостных и гнусных,

я легко отыскиваю семя

в собственных суждениях и чувствах.

* * *

Блуд мировых переустройств

и бред слияния в экстазе —

имеют много общих свойств

со смерчем смыва в унитазе.

* * *

Эпоха, мной за нравственность горда,

чтоб все об этом ведали везде,

напишет мое имя навсегда

на облаке, на ветре, на дожде.

* * *

Куда по смерти душу примут,

я с Богом торга не веду;

в раю намного мягче климат,

но лучше общество в аду.

Семья от бога нам дана, замена счастию она

* * *

Женщиной славно от века

все, чем прекрасна семья;

женщина – друг человека,

даже когда он свинья.

* * *

Тюремщик дельный и толковый,

жизнь запирает нас надолго,

смыкая мягкие оковы

любви, привычности и долга.

* * *

Мужчина – хам, зануда, деспот,

мучитель, скряга и тупица;

чтоб это стало нам известно,

нам просто следует жениться.

* * *

Творец дал женскому лицу

способность перевоплотиться:

сперва мы вводим в дом овцу,

а после терпим от волчицы.

* * *

Съев пуды совместной каши

и года отдав борьбе,

всем хорошим в бабах наших

мы обязаны себе.

* * *

Не судьбы грядущей тучи,

не трясина будней низких,

нас всего сильнее мучит

недалекость наших близких.

* * *

Брожу ли я по уличному шуму,

ем кашу или моюсь по субботам,

я вдумчиво обдумываю думу:

за что меня считают идиотом?

* * *

Я долго жил как холостяк,

и быт мой был изрядно пуст,

хотя имел один пустяк:

свободы запах, цвет и вкус.

* * *

Семья – надежнейшее благо,

ладья в житейское ненастье,

и с ней сравнима только влага,

с которой легче это счастье.

* * *

Не брани меня, подруга,

отвлекись от суеты,

все и так едят друг друга,

а меня еще и ты.

* * *

Чтобы не дать угаснуть роду,

нам Богом послана жена,

а в баб чужих по ложке меду

вливает хитрый сатана.

* * *

Детьми к семье пригвождены,

мы бережем покой супруги;

ничто не стоит слез жены,

кроме объятия подруги.

* * *

Мое счастливое лицо

не разболтает ничего;

на пальце я ношу кольцо,

а шеей – чувствую его.

* * *

Тому, что в семействе трещина,

всюду одна причина:

в жене пробудилась женщина,

в муже уснул мужчина.

* * *

Завел семью. Родились дети.

Скитаюсь в поисках монет.

Без женщин жить нельзя на свете,

а с ними – вовсе жизни нет.

* * *

Если днем осенним и ветреным

муж уходит, шаркая бодро,

треугольник зовут равнобедренным,

невзирая на разные бедра.

* * *

Был холост – снились одалиски,

вакханки, шлюхи, гейши, киски;

теперь со мной живет жена,

а ночью снится тишина.

* * *

Цепям семьи во искупление

Бог даровал совокупление;

а холостые, скинув блузки,

имеют льготу без нагрузки.

* * *

Бойся друга, а не врага —

не враги нам ставят рога.

* * *

Я по любви попал впросак,

надев семейные подтяжки,

но вжился в тягу, как рысак,

всю жизнь бегущий из упряжки.

* * *

Удачливый и смелый нарушитель

законности, традиций, тишины,

судьбы своей решительный вершитель,

мучительно боюсь я слез жены.

* * *

Бьет полночь. Мы давно уже вдвоем.

Спит женщина, луною освещаясь.

Спит женщина. В ней семя спит мое.

Уже, быть может, в сына превращаясь.

* * *

Еще в нас многое звериным

осталось в каждом, но великая

жестокость именно к любимым —

лишь человека данность дикая.

* * *

Я волоку телегу с бытом

без напряженья и нытья,

воспринимая быт омытым

высоким светом бытия.

* * *

Господь жесток. Зеленых неучей,

нас обращает в желтых он,

а стайку нежных тонких девочек —

в толпу сварливых грузных жен.

* * *

Когда в семейных шумных сварах

жена бывает неправа,

об этом позже в мемуарах

скорбит прозревшая вдова.

* * *

Если рвется глубокая связь,

боль разрыва врачуется солью.

Хорошо расставаться, смеясь —

над собой, над разлукой, над болью.

* * *

Если б не был Создатель наш связан

милосердием, словно веревкой,

Вечный Жид мог быть жутко наказан

сочетанием с Вечной Жидовкой.

* * *

Разве слышит ухо, видит глаз

этих переломов след и хруст?

Любящие нас ломают нас

круче и умелей, чем Прокруст.

* * *

Жалко бабу, когда, счастье губя,

добиваясь верховодства оплошно,

подминает мужика под себя,

и становится ей скучно и тошно.

* * *

Когда взахлеб, всерьез, не в шутку

гремят семейные баталии,

то грустно думать, что рассудку

тайком диктуют гениталии.

* * *

Хвалите, бабы, мужиков:

мужик за похвалу

достанет месяц с облаков

и пыль сметет в углу.

* * *

Где стройность наших женщин? Годы тают,

и стать у них совсем уже не та;

зато при каждом шаге исполняют

они роскошный танец живота.

* * *

Семья – театр, где не случайно

у всех народов и времен

вход облегченный чрезвычайно,

а выход сильно затруднен.

* * *

Закосневшие в семейственной привычке,

мы хотя воспламеняемся пока,

но уже похожи пылкостью на спички,

что горят лишь от чужого коробка.

* * *

Наших женщин зря пугает слух

про мужских измен неотвратимость,

очень отвращает нас от шлюх

с ними говорить необходимость.

* * *

Амур хулиганит с мишенью

мужских неразумных сердец,

и стерва, зануда и шельма

всех раньше идут под венец.

* * *

Сегодня для счастливого супружества

у женщины должно быть много мужества.

* * *

А Байрон прав, заметив хмуро,

что мир обязан, как подарку,

тому, что некогда Лаура

не вышла замуж за Петрарку.

* * *

В идиллии всех любящих семей,

где клен не наглядится на рябину,

жена из женской слабости своей

увесистую делает дубину.

* * *

Для домашнего климата ровного

много значит уместное слово,

и от шепота ночью любовного

улучшается нрав домового.

* * *

Век за веком слепые промашки

совершает мужчина, не думая,

что внутри обаятельной пташки

может жить крокодильша угрюмая.

* * *

Разбуженный светом, ожившим в окне,

я вновь натянул одеяло;

я прерванный сон об измене жене

хотел досмотреть до финала.

* * *

Любым – державным и келейным

тиранствам чужд мой организм,

хотя весьма в быту семейном

полезным вижу деспотизм.

* * *

Вполне владеть своей женой

и управлять своим семейством —

куда труднее, чем страной,

хотя и мельче по злодействам.

* * *

Цветы. Негромкий гул людей.

Пустая ложь, что вечно с нами.

Тупой отзвон слепых гвоздей.

И тишина. И тьма. И пламя.

Если жизнь излишне деловая,

функция слабеет половая

* * *

Прожив уже почти полвека,

тьму перепробовав работ,

я убежден, что человека

достоин лишь любовный пот.

* * *

За то люблю я разгильдяев,

блаженных духом, как тюлень,

что нет меж ними негодяев

и делать пакости им лень.

* * *

Рассудок, не знававший безрассудства,

и ум, где шалопайство не с руки,

и разум, не отзывчивый для чувства, —

от мудрости безмерно далеки.

* * *

Лишь перед смертью человек

соображает, кончив путь,

что слишком короток наш век,

чтобы спешить куда-нибудь.

* * *

Запетыми в юности песнями,

другие не слыша никак,

живет до скончания пенсии

счастливый и бодрый мудак.

* * *

Поскольку жизнь, верша полет,

чуть воспарив, – опять в навозе,

всерьез разумен только тот,

кто не избыточно серьезен.

* * *

Наш разум лишь смехом полощется

от глупости, скверны и пакости,

а смеха лишенное общество

скудеет в клиническом пафосе.

* * *

Сегодня столь же, сколь вчера,

земля полна пиров и казней;

зло обаятельней добра,

и гибче, и разнообразней.

* * *

Весьма причудлив мир в конторах

от девяти и до шести;

бывают жопы, из которых

и ноги брезгуют расти.

* * *

У скряги прочные запоры,

у скряги темное окно,

у скряги вечные запоры —

он жаден даже на гавно.

* * *

Пути добра с путями зла

так перепутались веками,

что и чистейшие дела

творят грязнейшими руками.

* * *

Господь, лепя людей со скуки,

бывал порою скуповат,

и что частично вышли суки,

он сам отчасти виноват.

* * *

Время наше будет знаменито

тем, что сотворило страха ради

новый вариант гермафродита:

плотью – мужики, а духом – бляди.

* * *

Блажен, кто искренне не слышит

своей души смятенный стон:

исполнен сил и счастлив он,

с годами падая все выше.

* * *

Чуть получше, чуть похуже —

сыщется водица,

и не стоит пить из лужи —

плюнуть пригодится.

* * *

Не стану врагу я желать по вражде

ночей под тюремным замком,

но пусть он походит по малой нужде

то уксусом, то кипятком.

* * *

В кровати, хате и халате

покой находит обыватель.

А кто романтик, тот снует

и в шестеренки хер сует.

* * *

В искушениях всяких и разных

дух и плоть усмирять ни к чему;

ничего нет страшней для соблазна,

чем немедля поддаться ему.

* * *

С тихой грустью художник ропщет,

что при точно таком же харче

у коллеги не только толще,

но еще и гораздо ярче.

* * *

С хорошими людьми я был знаком;

покуда в Лету замертво не кану,

ни сукою теперь, ни мудаком

я им благодаря уже не стану.

* * *

Ко тьме и свету не причастен,

брезглив ко злу, к добру ленив,

по часу в день бывал я счастлив,

тетрадь к сожительству склонив.

* * *

В конторах служат сотни дур,

бранящих дом, плиту и тряпку;

у тех, кто служит чересчур,

перерастает матка – в папку.

* * *

Не суйся запевалой и горнистом,

но с бодростью и следуй, и веди;

мужчина быть обязан оптимистом,

все лучшее имея впереди.

* * *

Я на карьеру, быт и вещи

не тратил мыслей и трудов,

я очень баб любил и женщин,

а также девушек и вдов.

* * *

Есть страсти, коим в восхваление

ничто нигде никем не сказано;

я славлю лень – преодоление

корысти, совести и разума.

* * *

Снегом порошит моя усталость,

жизнь уже не книга, а страница,

в сердце – нарастающая жалость

к тем, кто мельтешит и суетится.

* * *

В советах нету благодати

и большей частью пользы нет,

и чем дурак мудаковатей,

тем он обильней на совет.

* * *

Крутой и трогательно чистый,

весомо, явственно и внятно

от нищих духом – дух мясистый

витает в воздухе приятно.

* * *

Человек без тугой и упрямой

самовольной повадки в решениях

постепенно становится дамой,

искушенной во всех отношениях.

* * *

Саднит на душе, как ожог,

тоска соучастия в спорах

с обилием творческих жоп,

весьма в извержении скорых.

* * *

Наш век легко плодит субъекта

с холодной згой в очах порочных,

с мешком гавна и интеллекта

на двух конечностях непрочных.

* * *

Владыкой мира станет труд,

когда вино польет из пушек,

и разом в девственность впадут

пятнадцать тысяч потаскушек.

* * *

Никуда не уйдя ни на чуть,

мы все силы кладем на кружение,

ибо верим не в пройденный путь,

а в творимое нами движение.

* * *

Ты вечно встревожен, в поту, что в соку,

торопишься так, словно смерть уже рядом;

ты, видно, зачат был на полном скаку

каким-то летящим в ночи конокрадом.

* * *

По ветвям! К бананам! Где успех!

И престиж! Еще один прыжок!

Сотни обезьян стремятся вверх,

и ужасен вид их голых жоп.

* * *

Я уважаю лень за то, что

в ее бездейственной тиши

живую мысль питает почва

моей несуетной души.

* * *

Сказавши, не солгав и не похвастав,

что страху я не слишком поддаюсь,

не скрою, что боюсь энтузиастов

и очень активистов я боюсь.

* * *

Я прожил жизнь как дилетант —

ни в чем ни знаний, ни системы,

зато писал я не диктант,

а сочинение без темы.

* * *

Чтобы вдоволь радости отведать

и по жизни вольно кочевать,

надо рано утром пообедать

и к закату переночевать.

* * *

Гниенье основ – анекдота основа,

а в нем стало явно видней,

что в русской комедии много смешного,

но мало веселого в ней.

* * *

Вкушая бытия густой напиток,

трясясь по колее, людьми изрытой,

я понял, что серьезности избыток —

примета недостаточности скрытой.

* * *

У тех, в ком унылое сердце,

и мысли – тоскою моренные,

а если подробней всмотреться,

у бедных и яйца – вареные.

* * *

О чем хлопочут червяки?

Чего достигнуть норовят?

Чтоб жизней их черновики

в питоны вывели червят.

* * *

Не жалею хмельных промелькнувших годов,

не стыжусь их шального веселья,

есть безделье, которое выше трудов,

есть труды, что позорней безделья.

* * *

Этот тип – начальник, вероятно:

если он растерян, огорошен,

если ветер дует непонятно —

он потеет чем-то нехорошим.

* * *

Подпольно, исподволь, подспудно,

родясь, как в городе – цветы,

растут в нас мысли, корчась трудно

сквозь битый камень суеты.

* * *

Творимое с умом и не шутя

безделье освежает наши души;

с утра я лодырь, вечером – лентяй

и только в промежутке бью баклуши.

* * *

Уже с утра, еще в кровати,

я говорю несчетный раз,

что всех на свете виноватей —

Господь, на труд обрекший нас.

* * *

Как ни туманна эта версия,

но в жизни каждого из нас

есть грибоедовская Персия

и есть мартыновский Кавказ.

* * *

Так привык на виду быть везде,

за престиж постоянно в ответе,

что, закрывшись по малой нужде,

держит хер, как бокал на банкете.

* * *

Лишь тот вполне благочестив,

кто время попусту не тратил,

а, смело пояс распустив,

земной отведал благодати.

* * *

Расчетлив ты, предусмотрителен,

душе неведомы гримасы,

ты не дитя живых родителей,

а комплекс компаса и кассы.

* * *

Чуждаясь и пиров, и женских спален,

и быта с его мусорными свалками,

настолько стал стерильно идеален,

что даже по нужде ходил фиалками.

* * *

О равенстве мы заняты заботами,

болота и холмы равняем мы;

холмы, когда уравнены с болотами,

становятся болотами холмы.

* * *

Живи, покуда жив. Среди потопа,

которому вот-вот наступит срок,

поверь – наверняка мелькнет и жопа,

которую напрасно ты берег.

* * *

Мужчины – безусловный авангард

всех дивных человеческих затей,

и жаль, что не умерен их азарт

ношением и родами детей.

* * *

Так ловко стали пресмыкаться

сейчас в чиновничьих кругах,

что могут с легкостью сморкаться

посредством пальцев на ногах.

* * *

Сколько света от схватки идей,

сколько свежести в чувственной гамме,

но насмотришься сук и блядей —

жирно чавкает грязь под ногами.

* * *

Над злой тоской больниц и тюрем,

над нашей мышьей суетой,

дымами труб насквозь прокурен,

витает вряд ли дух святой.

* * *

Я чужд рассудочным заботам

и очень счастлив, что таков:

Бог благосклонен к идиотам

и обожает мудаков.

* * *

Есть люди – прекрасны их лица,

и уровень мысли высок,

но в них вместо крови струится

горячий желудочный сок.

* * *

Погрязши в тупых ежедневных делах

и в них находя развлечение,

заблудшие души в блудливых телах

теряют свое назначение.

* * *

Очень жаль мне мое поколение,

обделенное вольной игрой:

у одних плоскостопо мышление,

у других – на душе геморрой.

* * *

Пора! Теперь меня благослови

в путь осени, дождей и листопада,

от пламени цветенья и любви

до пепла увяданья и распада.

* * *

Дана лишь тем была недаром

текучка здешней суеты,

кто растопил душевным жаром

хоть каплю вечной мерзоты.

* * *

Мы все умрем. Надежды нет.

Но смерть потом прольет публично

на нашу жизнь обратный свет,

и большинство умрет вторично.

Кто томим духовной жаждой,

тот не жди любви сограждан

* * *

Человек – это тайна, в которой

замыкается мира картина,

совмещается фауна с флорой,

сочетаются дуб и скотина.

* * *

Взрывы – не случайный в мире гость;

всюду то замедленно, то быстро

воздух накопляет нашу злость,

а она – разыскивает искру.

* * *

По странам и векам несется конница,

которая крушит и подчиняет;

но двигатель истории – бессонница

у тех, кто познает и сочиняет.

* * *

На безрассудства и оплошности

я рад пустить остаток дней,

но плещет море сытой пошлости

о берег старости моей.

* * *

Глядя, как играют дети,

можно быть вполне спокойным,

что вовек на белом свете

не пройдут раздор и войны.

* * *

Когда усилия науки

прольют везде елей и мед,

по любопытству и со скуки

все это кто-нибудь взорвет.

* * *

Служа истории внимательно,

меняет время цену слова;

сейчас эпоха, где романтика

звучит, как дудка крысолова.

* * *

Весомы и сильны среда и случай,

но главное – таинственные гены,

и как образованием ни мучай,

от бочек не родятся Диогены.

* * *

Бывают лица – сердце тает,

настолько форма их чиста,

и только сверху не хватает

от фиги нежного листа.

* * *

Душой своей, отзывчивой и чистой,

других мы одобряем не вполне;

весьма несимпатична в эгоистах

к себе любовь сильнее, чем ко мне.

* * *

Когда сидишь в собраньях шумных,

язык пылает и горит;

но люди делятся на умных

и тех, кто много говорит.

* * *

Всегда сильней и выше песенник,

и легче жить ему на свете,

в ком веселей и ярче висельник,

всегда таящийся в поэте.

* * *

Воспев зачатье и агонию

и путь меж ними в мироздании,

поэт рожден прозреть гармонию

в любом и всяком прозябании.

* * *

В стихах моих не музыка живет,

а шутка, запеченная в банальности,

ложащаяся грелкой на живот,

болящий несварением реальности.

* * *

Нельзя не злясь остаться прежним

урчаще булькающим брюхом,

когда соседствуешь с мятежным

смятенно мечущимся духом.

* * *

Жрец величав и строг. Он ключ

от тайн, творящихся на свете.

А шут – раскрыт и прост. Как луч,

животворящий тайны эти.

* * *

Владыка наш – традиция. А в ней —

свои благословенья и препоны;

неписаные правила сильней,

чем самые свирепые законы.

* * *

Несмотря на раздор между нами,

невзирая, что столько нас разных,

в обезьянах срослись мы корнями,

но не все – в человекообразных.

* * *

Бесцветен, благонравен

и безлик,

я спрятан в скорлупу

своей типичности;

безликость есть

отсутствие улик

опасного наличия

в нас личности.

* * *

Наука наукой, но есть и приметы;

я твердо приметил сызмальства,

что в годы надежды плодятся поэты,

а в пору гниенья – начальство.

* * *

Я повзрослел, когда открыл,

что можно плакать или злиться,

но всюду тьма то харь, то рыл,

а непохожих бьют по лицам.

* * *

Жизнь не обходится без сук,

в ней суки с нами пополам,

и если б их не стало вдруг,

пришлось бы ссучиваться нам.

* * *

Слишком умных жизнь сама

чешет с двух боков:

горе им и от ума,

и от мудаков.

* * *

Талант и слеп, и слишком тонок,

чтоб жизнь осилить самому,

и хам, стяжатель и подонок

всегда сопутствуют ему.

* * *

Когда густеют грязь и мрак

и всюду крик: «Лови!»,

товарищ мой, не будь дурак,

но смело им слыви.

* * *

В эпоху страхов, сыска, рвения —

храни надменность безмятежности;

веревки самосохранения

нам трут и душу, и промежности.

* * *

Чтоб выжить и прожить на этом свете,

пока земля не свихнута с оси,

держи себя на тройственном запрете:

не бойся, не надейся, не проси.

* * *

Добро уныло и занудливо,

и постный вид, и ходит боком,

а зло обильно и причудливо,

со вкусом, запахом и соком.

* * *

Пугаясь резких поворотов,

он жил и мыслил прямиком,

и даже в школе идиотов

его считали мудаком.

* * *

Чтобы плесень сытой скудости

не ползла цвести в твой дом —

из пруда житейской мудрости

черпай только решетом.

* * *

Определениям поэзии

спокон веков потерян счет,

она сечет сердца, как лезвие,

а кровь у автора течет.

* * *

Сколь часто тот, чей разум выше,

то прозябал, то просто чах,

имея звук намного тише,

чем если жопа на плечах.

* * *

Устройство мироздания жестоко

По прихоти божественной свободы:

убийствами поэтов и пророков

к их духу причащаются народы.

* * *

В цветном разноголосом хороводе,

в мелькании различий и примет

есть люди, от которых свет исходит,

и люди, поглощающие свет.

* * *

Есть люди: величава и чиста

их личность, когда немы их уста;

но только растворят они уста,

на ум приходят срамные места.

* * *

Люби своих друзей, но не греши,

хваля их чересчур или зазря;

не сами по себе мы хороши,

а фону из гавна благодаря.

* * *

Властей пронзительное око

отнюдь не давит сферы нижние,

где все, что ярко и глубоко,

свирепо травят сами ближние.

* * *

Прости, Господь, за сквернословья,

пошли всех благ моим врагам,

пускай не будет нездоровья

ни их копытам, ни рогам.

* * *

Всегда среди чумы и бедствий

пируют хари вместе с ликами,

и не смолкает смех в соседстве

с неумолкающими криками.

* * *

У нищих духом струйка дней

журчит ровней и без осадка,

заботы бедности скудней

богатых трудностей достатка.

* * *

В года кошмаров, столь рутинных,

что повседневных, словно бублики,

страшней непуганых кретинов

одни лишь пуганые умники.

* * *

О чувстве дружбы в рабской доле

сказал прекрасно сам народ:

кого ебет чужое горе,

когда свое невпроворот?

* * *

Наши дороги – простор и шоссе,

легок житейский завет:

думай, что хочешь, но делай, как все,

иначе – ров и кювет.

* * *

Сквозь вековые непогоды

идет, вершит, берет свое —

дурак, явление природы,

загадка замыслов ее.

* * *

Не меряйся сальным затасканным метром

толпы, возглашающей славу и срам,

ведь голос толпы, разносящийся ветром,

сродни испускаемым ею ветрам.

* * *

Кто хоть недолго жил в тюрьме,

чей хлеб неволей пах,

те много знают о дерьме

в душевных погребах.

* * *

Есть индивиды – их участь сурова,

жизнь их легко увядает;

камень, не брошенный ими в другого,

в почках у них оседает.

* * *

Вновь, как поганки в роще мшистой,

всегда внезапны, как нарывы,

везде растут марксималисты

и жаждут жатвы, сея взрывы.

* * *

Всегда и всюду тот, кто странен,

кто не со всеми наравне,

нелеп и как бы чужестранен

в своей родимой стороне.

* * *

Те души, что с рождения хромые,

врачуются лишь длительным досугом

в местах, где параллельные прямые

навек пересекаются друг с другом.

* * *

Чем дряхлый этот раб так удручен?

Его ведь отпустили? Ну и что же.

Теперь он на свободу обречен,

а он уже свободно жить не может.

* * *

Если крепнет в нашей стае

климат страха и агрессии,

сразу глупость возрастает

в гомерической прогрессии.

* * *

Не гаснет путеводная звезда,

висевшая над разумом и сердцем

тех первых, кто придумал поезда,

пошедшие в Дахау и Освенцим.

* * *

Откуда столько псов с кипящей пастью,

я понял за прожитые полвека:

есть холод, согревающийся страстью

охоты на живого человека.

* * *

На людях часто отпечатаны

истоки, давшие им вырасти;

есть люди, пламенем зачатые,

а есть рожденные от сырости.

* * *

Опять стою, понурив плечи,

не отводя застывших глаз:

как вкус у смерти безупречен

в отборе лучших среди нас!

Увы, но истина – блудница,

ни с кем ей долго не лежится

* * *

Цель жизни пониманью не дана

и недоступна мысли скоротечной;

даны лишь краски, звуки, письмена

и утоленье смутности сердечной.

* * *

Я охладел к научным книжкам

не потому, что стал ленив;

ученья корень горек слишком,

а плод, как правило, червив.

* * *

Вырастили вместе свет и мрак

атомного взрыва шампиньон;

Богу сатана совсем не враг,

а соавтор, друг и компаньон.

* * *

В цинично-ханжеском столетии

на всем цена и всюду сцена.

Но дом. Но женщина. Но дети.

Но запах сохнущего сена.

* * *

Укрывшись лозунгом и флагом,

не зная лени и сонливости,

зло покупает нас то благом,

то пустоцветом справедливости.

* * *

В прошлом были те же соль и мыло,

хлеб, вино и запах тополей;

в прошлом только будущее было

радужней, надежней и светлей.

* * *

Глубокая видна в природе связь,

основанная Божьей бухгалтерией:

материя от мысли родилась,

а мысль – от спекуляции материей.

* * *

Толпа естествоиспытателей

на тайны жизни пялит взоры,

а жизнь их шлет к ебене матери

сквозь их могучие приборы.

* * *

Смешно, как тужатся мыслители —

то громогласно, то бесшумно —

забыв, что разум недействителен,

когда действительность безумна.

* * *

Власть и деньги, успех, революция,

слава, месть и любви осязаемость —

все мечты обо что-нибудь бьются,

и больнее всего – о сбываемость.

* * *

Прошли века, и мы заметили

природы двойственный урок:

когда порочны добродетели,

то добродетелен порок.

* * *

Дай голой правды нам, и только!

Нагую истину, да-да!

Но обе, женщины поскольку,

нагие лучше не всегда.

* * *

Дорога к истине заказана

не понимающим того,

что суть не просто глубже разума,

но вне возможностей его.

* * *

Язык искусства – не залог

общенья скорого и личного,

а лишь попытка. Диалог

немого и косноязычного.

* * *

Чем долее наука отмечает

познания успехи сумасшедшие,

тем более колеблясь отвечает,

куда от нас ушли уже ушедшие.

* * *

По будущему мысленно скитаясь

и дали различая понемногу,

я вижу, как старательный китаец

для негра ставит в Туле синагогу.

* * *

Как сдоба, пышет злоба дня,

и нет ее прекрасней;

а год спустя глядишь – херня,

притом на постном масле.

* * *

Очень дальняя дорога

всех равняет без различия:

как бердичевцам до Бога,

так и Богу до Бердичева.

* * *

Поэзия – нет дела бесполезней

в житейской деловитой круговерти,

но все, что не исполнено поэзии,

бесследно исчезает после смерти.

* * *

Как ни торжествуют зло и свинство,

а надежды теплятся, упорны:

мир спасет святое триединство

образа, гармонии и формы.

* * *

Покой и лень душе немыслимы,

вся жизнь ее – отдача хлопотам

по кройке платья голым истинам,

раздетым разумом и опытом.

* * *

Должно быть, потому на берегу

топчусь я в недоверии к судьбе,

что втайне сам себя я берегу

от разочарования в себе.

* * *

На собственном горбу и на чужом

я вынянчил понятие простое:

бессмысленно идти на танк с ножом,

но если очень хочется, то стоит.

* * *

В духовной жизни я корыстен

и весь пронизан этим чувством:

всегда из двух возможных истин

влекусь я к той, что лучше бюстом.

* * *

Пролагатели новых путей

и творцы откровений бессмертных

производят обычно детей

столь же косных, насколько инертных.

* * *

Бежишь, почти что настигая,

пыхтишь в одежде лет и знаний,

хохочет истина нагая,

колыша смехом облик задний.

* * *

Прекрасна благодушная язвительность,

с которой в завихрениях истории

хохочет бесноватая действительность

над мудрым разумением теории.

* * *

В юности умы неосторожны,

знания не сковывают гений,

и лишь по невежеству возможны

птичии полеты обобщений.

* * *

Добро так часто неуклюже,

туманно, вяло, половинно,

что всюду делается хуже,

и люди зло винят безвинно.

* * *

Навеки в душе моей пятна

остались как страха посев,

боюсь я всего, что бесплатно

и благостно равно для всех.

* * *

Устарел язык Эзопа,

стал прозрачен, как струя,

отовсюду светит Зопа

и не скроешь ни фуя.

* * *

Наш ум и задница – товарищи,

хоть их союз не симметричен:

талант нуждается в седалище,

а жопе разум безразличен.

* * *

Два смысла в жизни – внутренний и внешний,

у внешнего – дела, семья, успех;

а внутренний – неясный и нездешний —

в ответственности каждого за всех.

* * *

Двадцатый век настолько обнажил

конструкции людской несовершенство,

что явно и надолго отложил

надежды на всеобщее блаженство.

* * *

Я чертей из тихого омута

знаю лично – страшны их лица;

в самой светлой душе есть комната,

где кромешная тьма клубится.

* * *

Наездник, не касавшийся коня,

соитие без общего огня,

дождями обойденная листва —

вот ум, когда в нем нету шутовства.

* * *

Подлинное чувство лаконично,

как пургой обветрившийся куст,

истинная страсть косноязычна,

и в постели жалок златоуст.

* * *

Признаться в этом странно мне,

поскольку мало в этом чести,

но я с собой наедине

глупей, чем если с кем-то вместе.

* * *

Духу погубительны условия

пафоса, почтения, холуйства;

истинные соки богословия —

ересь, атеизм и богохульство.

* * *

Только в мерзкой трясине по шею,

на непрочности зыбкого дна,

в буднях бедствий, тревог и лишений

чувство счастья дается сполна.

* * *

Наука в нас изменит все, что нужно,

и всех усовершенствует вполне,

мы станем добродетельно и дружно

блаженствовать – как мухи на гавне.

* * *

Живи и пой. Спешить не надо.

Природный тонок механизм:

любое зло – своим же ядом

свой отравляет организм.

* * *

Нашей творческой мысли затеи

неразрывны с дыханьем расплаты;

сотворяют огонь – прометеи,

применяют огонь – геростраты.

* * *

Вновь закат разметался пожаром —

это ангел на Божьем дворе

жжет охапку дневных наших жалоб.

А ночные он жжет на заре.

* * *

Владыка и кумир вселенской черни

с чарующей, волшебной простотой

убил фольклор, отнял досуг вечерний

и души нам полощет пустотой.

* * *

Высшая у жизни драгоценность —

дух незатухающих сомнений,

низменному ближе неизменность,

Богу – постоянство изменений.

* * *

Мудрость Бога учла заранее

пользу вечного единения:

где блаженствует змей познания,

там свирепствует червь сомнения.

* * *

Сегодня я далек от осуждений

промчавшейся по веку бури грозной,

эпоха грандиозных заблуждений

останется эпохой грандиозной.

* * *

Во всех делах, где ум успешливый

победу праздновать спешит,

он ловит грустный и усмешливый

взгляд затаившейся души.

* * *

Смущает зря крылатая цитата

юнца, который рифмами влеком:

поэзия должна быть глуповата,

но автор быть не должен мудаком.

* * *

На житейских внезапных экзаменах,

где решенья – крутые и спешные,

очень часто разумных и праведных

посрамляют безумцы и грешные.

* * *

Я чужд надменной укоризне,

весьма прекрасна жизнь того,

кто обретает смысл жизни

в напрасных поисках его.

* * *

Слова – лишь символы и знаки

того ручья с бездонным дном,

который в нас течет во мраке

и о совсем журчит ином.

* * *

Растут познания ступени,

и есть на каждой, как всегда,

и вечных двигателей тени,

и призрак Вечного Жида.

* * *

Наш век машину думать наловчил,

и мысли в ней густеют что ни час;

век скорости – ходить нас отучил;

век мысли надвигается на нас.

* * *

Нам глубь веков уже видна

неразличимою детально,

и лишь историку дана

возможность врать документально.

* * *

Чем у идеи вид проворней,

тем зорче бдительность во мне:

ведь у идей всегда есть корни,

а корни могут быть в гавне.

* * *

Всю жизнь готов дробить я камни,

пока семью кормить пригоден;

свобода вовсе не нужна мне,

но надо знать, что я свободен.

* * *

Науку развивая, мы спешим

к сиянию таких ее вершин,

что дряхлый мой сосед-гермафродит

на днях себе такого же родит.

* * *

В толпе прельстительных идей

и чистых мыслей благородных

полно пленительных блядей,

легкодоступных, но бесплодных.

* * *

Нету в этой жизни виноватых,

тьма находит вдруг на государство,

и ликуют орды бесноватых,

и бессильно всякое лекарство.

* * *

Творчеству полезны тупики:

боли и бессилия ожог

разуму и страху вопреки

душу вынуждает на прыжок.

* * *

Мы тревожны, как зябкие зяблики,

жить уверенно нету в нас сил:

червь сомнения жил, видно, в яблоке,

что когда-то Адам надкусил.

* * *

Найдя предлог для диалога:

– Как Ты сварил такой бульон? —

спрошу я вежливо у Бога.

– По пьянке, – грустно скажет Он.

* * *

Уйду навсегда в никуда и нигде,

а все, что копил и вынашивал,

на миг отразится в текучей воде

проточного времени нашего.

* * *

О жизни за гробом забота

совсем не терзает меня;

вливаясь в извечное что-то,

уже это буду не я.

Счастливые всегда потом рыдают,

что вовремя часов не наблюдают

* * *

Когда в глазах темно от книг,

сажусь делить бутыль с друзьями;

блаженна жизнь – летящий миг

между двумя небытиями.

* * *

Я враг дискуссий и собраний

и в спорах слова не прошу;

имея истину в кармане,

в другом закуску я ношу.

* * *

Когда весна, теплом дразня,

скользит по мне горячим глазом,

ужасно жаль мне, что нельзя

залечь на две кровати разом.

* * *

Покуда я у жизни смысла

искал по книгам днем с огнем,

вино во мне слегка прокисло

и стало меньше смысла в нем.

* * *

Зря и глупо иные находят,

что ученье – пустяк безразличный:

человек через школу проходит

из родильного дома – в публичный.

* * *

Не знаю лучших я затей

среди вселенской тихой грусти,

чем в полусумраке – детей

искать в какой-нибудь капусте.

* * *

Дымись, покуда не погас,

и пусть волнуются придурки —

когда судьба докурит нас,

куда швырнет она окурки.

* * *

Из лет, надеждами богатых,

навстречу ветру и волне

мы выплываем на фрегатах,

а доплываем – на бревне.

* * *

Подростки мечтают о буре

в зеленой наивной мятежности,

а взрослых влечет к авантюре

цветение первой несвежести.

* * *

Надо жить наобум, напролом,

наугад и на ощупь во мгле,

ибо нынче сидим за столом,

а назавтра лежим на столе.

* * *

Анахорет и нелюдим

и боязливец неудачи

приходит цел и невредим

к покойной старости собачьей.

* * *

Какое счастье, что вокруг

живут привольно и просторно

слова и запах, цвет и звук,

фактура, линия и форма.

* * *

Все умные задним умом,

кто бил себя в лоб напоследок,

печальней грустят о былом,

чем те, кто и задним не крепок.

* * *

В столетии, насыщенном тревогой,

живу, от наслаждения урча,

пугаем то всемирной синагогой,

то ржавью пролетарского меча.

* * *

Я жизнь люблю, вертящуюся юрко

в сегодняшнем пространстве и моменте,

моя живая трепаная шкурка

милее мне цветов на постаменте.

* * *

По времени скользя и спотыкаясь,

мы шьемся сквозь минуты и года

и нежную застенчивую завязь

доводим до трухлявого плода.

* * *

Час нашей смерти неминуем,

а потому не позабудь

себя оставить в чем-нибудь

умом, руками или хуем.

* * *

С годами тело тяжелей,

хотя и пьем из меньших кружек,

и высох напрочь дивный клей,

которым клеили подружек.

* * *

Ровесник мой, засосан бытом,

плюет на вешние луга,

и если бьет когда копытом,

то только в гневе на рога.

* * *

Гори огнем, покуда молод,

подругу грей и пей за двух,

незримо лижет вечный холод

и тленный член, и пленный дух.

* * *

Кто несуетливо и беспечно

время проводил и коротал,

к старости о жизни знает нечто

большее, чем тот, кто процветал.

* * *

Сложилось нынче на потеху,

что я, стареющий еврей,

вдруг отыскал свой ключ к успеху,

но не нашел к нему дверей.

* * *

Возраст одолев, гляжу я сверху:

все мираж, иллюзия, химера;

жизнь моя – возведенная церковь,

из которой выветрилась вера.

* * *

Не грусти, что мы сохнем, старик,

мир останется сочным и дерзким;

всюду слышится девичий крик,

через миг становящийся женским.

* * *

Деньгами, славой и могуществом

пренебрегал сей прах и тлен;

из недвижимого имущества

имел покойник только член.

* * *

Счет лет ведут календари

морщинами подруг,

и мы стареем – изнутри,

снаружи и вокруг.

* * *

С каждым годом суетней планета,

с каждым днем кишение быстрее,

губят вырастающих поэтов

гонор, гонорар и гонорея.

* * *

В нашем климате, слезном и сопельном,

исчезает, почти забываемый,

оптимизм, изумительный опиум,

из себя самого добываемый.

* * *

Бесплоден, кто в пору цветения

обидчив, уныл и сердит;

гниение – форма горения,

но только ужасно смердит.

* * *

Вот человек. Он всем доволен.

И тут берет его в тиски

потребность в горечи и боли,

и жажда грусти и тоски.

* * *

Люблю апрель – снега прокисли,

журчит капель, слезой звеня,

и в голову приходят мысли

и не находят в ней меня.

* * *

Когда тулуп мой был бараном

и ублажал младых овечек,

я тоже спать ложился рано,

чтобы домой успеть под вечер.

* * *

Не всякий миг пружинит в нас

готовность к подвигам и бедам,

и часто мы свой звездный час

проводим, сидя за обедом.

* * *

Заранее думай о том,

куда ты спешишь, мельтеша:

у крепкого задним умом

и жопа болит, и душа.

* * *

Все лучшее, что делается нами

весенней созидательной порой,

творится не тяжелыми трудами,

а легкою искрящейся игрой.

* * *

О чем ты плачешь, осень бедная?

Больна душа и пуст карман,

а на пороге – немочь бледная

и склеротический туман.

* * *

Взросление – пожизненный урок

умения творить посильный пир,

а те, кто не построил свой мирок,

охотно перестраивают мир.

* * *

Чтобы в этой жизни горемычной

быть милей удаче вероятной,

молодость должна быть энергичной,

старость, по возможности, – опрятной.

* * *

Как счастье ни проси и ни зови,

подачки его скупы или круты:

дни творчества, мгновения любви,

надежды и доверия минуты.

* * *

Мы сами вяжем в узел нити

узора жизни в мироздании,

причина множества событий —

в готовном общем ожидании.

* * *

Чтоб жизнь испепелилась не напрасно,

не мешкай прожигать ее дотла;

никто не знает час, когда пространство

разделит наши души и тела.

* * *

Теперь я понимаю очень ясно,

и чувствую, и вижу очень зримо:

неважно, что мгновение прекрасно,

а важно, что оно неповторимо.

* * *

Счастье – что подвижны ум и тело,

что спешит удача за невзгодой,

счастье – осознание предела,

данного нам веком и природой.

* * *

Такие реки тьмы текут бурливо

под коркой соблюдаемой морали,

что вечно есть угроза их разлива

на площади, мосты и магистрали.

* * *

Любой из нас чертой неровной

на две личины разделен:

и каждый – Каин безусловный,

и в то же время – Авель он.

* * *

Беспечны, покуда безоблачен день,

мы дорого платим чуть позже за это,

а тьма, наползая сначала как тень,

способна сгущаться со скоростью света.

* * *

Наш путь из ниоткуда в никуда —

такое краткосрочное событие,

что жизни остается лишь черта

меж датами прибытия-убытия.

* * *

До пословицы смысла скрытого

только с опытом доживаешь:

двух небитых дают за битого,

ибо битого – хер поймаешь.

* * *

Как молод я был! Как летал я во сне!

В года эти нету возврата.

Какие способности спали во мне!

Проснулись и смылись куда-то.

* * *

Год приходит, и год уходит,

раздробляясь на брызги дней,

раньше не было нас в природе,

и потом нас не будет в ней.

* * *

Везде долги: мужской, супружеский,

гражданский, родственный и дружеский,

долг чести, совести, пера,

и кредиторов до хера.

* * *

Вокруг секунд каленья белого —

года безликости рябой;

часть не бывает больше целого,

но красит целое собой.

* * *

Мне жаль потерь и больно от разлук,

но я не сожалею, оглянувшись,

о том далеком прошлом, где, споткнувшись,

я будущее выронил из рук.

* * *

Сперва, резвясь на жизненном просторе,

мы глупы, словно молодость сама;

умнеем после первого же горя,

а после терпим горе от ума.

* * *

Ах, юность, юность! Ради юбки

самоотверженно и вдруг

душа кидается в поступки,

руководимые из брюк.

* * *

Живи светло и безрассудно,

поскольку в старости паскудной

под нас подсунутое судно —

помеха жизни безрассудной.

* * *

Эпохи крупных ослеплений

недолго тянутся на свете,

залившись кровью поколений,

рожденных жить в эпохи эти.

* * *

За плечами с пустым мешком,

только хлеб там неся и воду,

в жалком рубище и пешком

есть надежда найти свободу.

* * *

Ты пишешь мне, что все темно и плохо,

все жалким стало, вянущим и слабым;

но, друг мой, не в ответе же эпоха

за то, что ты устал ходить по бабам.

* * *

Наша старость – это ноги в тепле,

это разум – но похмельный, обратный,

тише музыка и счет на столе,

а размер его – всегда неоплатный.

* * *

Азарт живых переживаний

подвержен таянью – увы! —

как пыл наивных упований,

как верность ветреной вдовы.

* * *

Когда время, годами шурша,

достигает границы своей,

на лице проступает душа,

и лицо освещается ей.

* * *

Есть люди, провалившие экзамен

житейских переплетов и контузий,

висят у них под мутными глазами

мешки из-под амбиций и иллюзий.

* * *

Не тужи, дружок, что прожил

ты свой век не в лучшем виде:

все про всех одно и то же

говорят на панихиде.

* * *

Я жизнь свою листал сегодня ночью,

в ней лучшие года ища пристрастно,

и видел несомненно и воочию,

что лучшие – когда я жил опасно.

* * *

Однажды на улице сердце прихватит,

наполнится звоном и тьмой голова,

и кто-то неловкий в несвежем халате

последние скажет пустые слова.

Увы, но улучшить бюджет

нельзя, не запачкав манжет

* * *

К бумаге страстью занедужив,

писатель был мужик ледащий;

стонала тема: глубже, глубже,

а он был в силах только чаще.

* * *

Наследства нет, а мир суров;

что делать бедному еврею?

Я продаю свое перо,

и жаль, что пуха не имею.

* * *

Беда, когда под бой часов

душа меняет крен ушей,

следя не тонкий вещий зов,

а полногрудый зов вещей.

* * *

В любимой сумрачной отчизне

я понял ясно и вполне,

что пошлость – верный спутник жизни,

тень на засаленной стене.

* * *

Печальный знак несовершенства

есть в быте нашего жилья:

везде угрюмое мошенство,

но нет веселого жулья.

* * *

Дойдут, дойдут до Бога жалобы,

раскрыв Божественному взору,

как, не стесняясь Божьей фауны,

внизу засрали Божью флору.

* * *

Увы, от мерзости и мрази,

сочащей грязь исподтишка,

ни у природы нету мази,

ни у науки порошка.

* * *

С любым доброжелателен и прост,

ни хитростью не тронут, ни коварством,

я выжига, пройдоха и прохвост,

когда имею дело с государством.

* * *

Злу я не истец и не судья,

пользу его чувствую и чту;

зло приносит вкусу бытия

пряность, аромат и остроту.

* * *

Совсем на жизнь я не в обиде,

ничуть свой жребий не кляну;

как все, в гавне по шею сидя,

усердно делаю волну.

* * *

Среди чистейших жен и спутников,

среди моральнейших людей

полно несбывшихся преступников

и неслучившихся блядей.

* * *

Мужик, теряющий лицо,

почуяв страх едва,

теряет, в сущности, яйцо,

а их – всего лишь два.

* * *

Назло газетам и экранам

живая жизнь везде царит;

вранье на лжи сидит обманом

и блядству пакости творит.

* * *

Есть в каждой нравственной системе

идея, общая для всех:

нельзя и с теми быть, и с теми,

не предавая тех и тех.

* * *

Высокий свет в грязи погас,

фортуна новый не дарует;

блажен, кто верует сейчас,

но трижды счастлив, кто ворует.

* * *

Есть мужички – всегда в очках

и плотны, как боровички,

и сучья сущность в их зрачках

клыками блещет сквозь очки.

* * *

Не зная покоя и роздыха,

при лунном и солнечном свете

я делаю деньги из воздуха,

чтоб тут же пустить их на ветер.

* * *

Мои способности и живость

карьеру сделать мне могли,

но лень, распутство и брезгливость

меня, по счастью, сберегли.

* * *

Бюрократизм у нас от немца,

а лень и рабство – от татар,

и любопытно присмотреться,

откуда винный перегар.

* * *

У смысла здравого, реального —

среди спокойнейших минут —

есть чувство темного, анального,

глухого страха, что ебут.

* * *

Блаженна и погибельна работа,

пленительно и тягостно безделье,

но только между них живет суббота

и меряет по ним свое веселье.

* * *

Опасно жить в сиянье честности,

где оттого, что честен ты,

все остальные в этой местности

выходят суки и скоты.

* * *

Не плачься, милый, за вином

на мерзость, подлость и предательство;

связав судьбу свою с гавном,

терпи его к себе касательство.

* * *

Скука. Зависть. Одиночество,

Липкость вялого растления.

Потребительское общество

без продуктов потребления.

* * *

Становится с годами очень душно,

душа не ощущает никого,

пространство между нами безвоздушно,

и дух не проникает сквозь него.

* * *

Эпоха не содержит нас в оковах,

но связывает цепкой суетой

и сутолокой суток бестолковых

насилует со скотской простотой.

* * *

Нам охота себя в нашем веке

уберечь, как покой на вокзале,

но уже древнеримские греки,

издеваясь, об этом писали.

* * *

Ища путей из круга бедствий,

не забывай, что никому

не обходилось без последствий

прикосновение к дерьму.

* * *

Я, не жалея, покидал

своих иллюзий пепелище,

я слишком близко повидал

существованье сытых нищих.

* * *

Себя продать, но подороже

готов ровесник, выйдя в зрелость,

и в каждом видится по роже,

что платят меньше, чем хотелось.

* * *

За страх, за деньги, за почет

мы отдаемся невозвратно,

и непродажен только тот,

кто это делает бесплатно.

* * *

Когда нам безвыходно сразу

со всех обозримых сторон,

надежда надежней, чем разум,

и много мудрее, чем он.

* * *

Старик, держи рассудок ясным,

смотря житейское кино:

дерьмо бывает первоклассным,

но это все-таки гавно.

* * *

Надо очень увлекаться

нашим жизненным балетом,

чтоб не просто пресмыкаться,

но еще порхать при этом.

* * *

Не стоит скапливать обиды,

их тесный сгусток ядовит,

и гнусны видом инвалиды

непереваренных обид.

* * *

Такой подлог повсюду невозбранно

фасует вместо масла маргарин,

что кажется загадочно и странно,

что нету кривоногих балерин.

* * *

Блажен заставший время славное

во весь размах ума и плеч,

но есть эпохи, когда главное —

себя от мерзости сберечь.

* * *

Напрасно мы погрязли в эгоизме,

надеясь на кладбищенский итог:

такие стали дыры в атеизме,

что ясно через них заметен Бог.

* * *

Все достаточно сложно и грозно

в этой слякоти крови и слез,

чтобы жить не чрезмерно серьезно

и себя принимать не всерьез.

* * *

Родясь не обезьяной и не сфинксом,

я нитку, по которой стоит жить,

стараюсь между святостью и свинством

подальше от обоих проложить.

* * *

В пепле наползающей усталости,

следствии усилий и гуляний,

главное богатство нашей старости —

полная свобода от желаний.

* * *

Словно от подпорченных кровей

ширится растление в державе;

кажется, что многих сыновей —

мачехи умышленно рожали.

* * *

Мы сохранили всю дремучесть

былых российских поколений,

но к ним прибавили пахучесть

своих духовных выделений.

* * *

Не горюй, старик, наливай,

наше небо в последних звездах,

устарели мы, как трамвай,

но зато и не портим воздух.

* * *

Люблю эту пьесу: восторги, печали,

случайности, встречи, звонки;

на нас возлагают надежды в начале,

в конце – возлагают венки.

* * *

Нашедши доступ к чудесам,

я б их использовал в немногом:

собрал свой пепел в урну сам,

чтоб целиком предстать пред Богом.

Живу я более чем умеренно,

страстей не более, чем у мерина

* * *

Меж чахлых, скудных и босых,

сухих и сирых

есть судьбы сочные, как сыр, —

в слезах и дырах.

* * *

Пролетарий умственного дела,

тупо я сижу с карандашом,

а полузадохшееся тело

мысленно гуляет нагишом.

* * *

Маленький, но свой житейский опыт

мне милей ума с недавних пор,

потому что поротая жопа —

самый замечательный прибор.

* * *

Бывает – проснешься, как птица,

крылатой пружиной на взводе,

и хочется жить и трудиться;

но к завтраку это проходит.

* * *

Я не хожу в дома разврата,

где либералы вкусно кормят,

а между водки и салата

журчит ручей гражданской скорби.

* * *

В эпохах вздыбленных и нервных

блажен меж скрежетов зубовных

певец явлений атмосферных

и тонких тайностей любовных.

* * *

Вчера мне снился дивный сон,

что вновь упруг и прям,

зимой хожу я без кальсон

и весел по утрам.

* * *

Радость – ясноглазая красотка,

у покоя – стеганый халат,

у надежды – легкая походка,

скепсис плоскостоп и хромоват.

* * *

Сто тысяч сигарет тому назад

таинственно мерцал вечерний сад;

а нынче ничего нам не секрет

под пеплом отгоревших сигарет.

* * *

Когда я раньше был моложе

и знал, что жить я буду вечно,

годилось мне любое ложе

и в каждой бабе было нечто.

* * *

Судьба моя полностью взвешена:

и возраст висит за спиной,

и спит на плече моем женщина,

и дети сопят за стеной.

* * *

Дивный возраст маячит вдали —

когда выцветет все, о чем думали,

когда утром нигде не болит,

будет значить, что мы уже умерли.

* * *

Мой разум не пронзает небосвод,

я им не воспаряю, а тружусь,

но я гораздо меньший идиот,

чем выгляжу и нежели кажусь.

* * *

В нас что ни год – увы, старик, увы,

темнее и тесней ума палата,

и волосы уходят с головы,

как крысы с обреченного фрегата.

* * *

Уж холод пронизал нас до костей,

и нет былого жара у дыхания,

а пламя угасающих страстей

свирепей молодого полыхания.

* * *

Весенние ликующие воды

поют, если вовлечься и прильнуть,

про дикую гармонию природы,

и знать о нас не знающей ничуть.

* * *

С кем нынче вечер скоротать,

чтоб утром не было противно?

С одной тоска, другая – блядь,

а третья – слишком интенсивна.

* * *

Изведав быстрых дней течение,

я не скрываю опыт мой:

ученье – свет, а неучение —

уменье пользоваться тьмой.

* * *

Я жизнь свою организую,

как врач болезнь стерилизует,

с порога на хуй адресую

всех, кто меня организует.

* * *

Увижу бабу, дрогнет сердце,

но хладнокровен, словно сплю;

я стал буквальным страстотерпцем,

поскольку страстный, но терплю.

* * *

Душа отпылала, погасла,

состарилась, влезла в халат,

но ей, как и прежде, неясно,

что делать и кто виноват.

* * *

Не в том беда, что серебро

струится в бороде,

а в том беда, что бес в ребро

не тычется нигде.

* * *

Наружу круто выставив иголки,

укрыто провожу остатки дней;

душе милы и ласточки, и волки,

но мерзостно обилие свиней.

* * *

Жизнь, как вода, в песок течет,

последний близок путь почета,

осталось лет наперечет

и баб нетронутых – без счета.

* * *

Успех любимцам платит пенсии,

но я не числюсь в их числе,

я неудачник по профессии

и мастер в этом ремесле.

* * *

Я внешне полон сил еще покуда,

а внутренне – готовый инвалид;

душа моя – печальный предрассудок —

хотя не существует, а болит.

* * *

Служа, я жил бы много хуже,

чем сочинит любой фантаст,

я совместим душой со службой,

как с лесбиянкой – педераст.

* * *

Скудею день за днем. Слабеет пламень;

тускнеет и сужается окно;

с души сползает в печень грузный камень,

и в уксус превращается вино.

* * *

Теперь я стар – к чему стенания?!

Хожу к несведущим врачам

и обо мне воспоминания

жене диктую по ночам.

* * *

Я так ослаб и полинял,

я столь стремглав душой нищаю,

что Божий храм внутри меня

уже со страхом посещаю.

* * *

Полувек мой процокал стремительно,

как аллюр скакового коня,

и теперь я живу так растительно,

что шмели опыляют меня.

* * *

Лишь постаревши, я привык,

что по ошибке стал мишенью:

когда Творец лепил мой лик,

он, безусловно, метил шельму.

* * *

Теперь вокруг чужие лица,

теперь как прежде жить нельзя,

в земле, в тюрьме и за границей

мои вчерашние друзья.

* * *

Пошла на пользу мне побывка

в местах, где Бог душе видней;

тюрьма – отменная прививка

от наших страхов перед ней.

* * *

Чего ж теперь? Курить я бросил,

здоровье пить не позволяет,

и вдоль души глухая осень,

как блядь на пенсии, гуляет.

* * *

Я, Господи, вот он. Почти не смущаясь,

совсем о немногом Тебя я прошу:

чтоб чувствовать радость, домой возвращаясь,

и вольную твердость, когда ухожу.

* * *

Хоронясь от ветров и метелей

и достичь не стремясь ничего,

в скорлупе из отвергнутых целей

правлю я бытия торжество.

* * *

В шумных рощах российской словесности,

где поток посетителей густ,

хорошо затеряться в безвестности,

чтоб туристы не срали под куст.

* * *

Что может ярко утешительным

нам послужить под старость лет?

Наверно, гордость, что в слабительном

совсем нужды пока что нет.

* * *

Судьба – я часто думаю о ней:

потери, неудачи, расставание;

но чем опустошенней, тем полней

нелепое мое существование.

* * *

С утра, свой тусклый образ брея,

глазами в зеркало уставясь,

я вижу скрытного еврея

и откровенную усталость.

* * *

Я уверен, что Бог мне простит

и азарт, и блаженную лень;

ведь неважно, чего я достиг,

а важнее, что жил каждый день.

* * *

Я кошусь на жизнь веселым глазом,

радуюсь всему и от всего;

годы увеличили мой разум,

но весьма ослабили его.

* * *

Как я пишу легко и мудро!

Как сочен звук у строк тугих!

Какая жалость, что наутро

я перечитываю их!

* * *

Вчера я бежал запломбировать зуб

и смех меня брал на бегу:

всю жизнь я таскаю мой будущий труп

и рьяно его берегу.

* * *

Терпя и легкомыслие, и блядство,

судьбе я продолжаю доверять,

поскольку наше главное богатство —

готовность и умение терять.

* * *

Осенний день в пальтишке куцем

смущает нас блаженной мукой

уйти в себя, забыть вернуться,

прильнуть к душе перед разлукой.

* * *

Не жаворонок я и не сова,

и жалок в этом смысле жребий мой;

с утра забита чушью голова,

а к вечеру набита ерундой.

* * *

Старости сладкие слабости

в меру склероза и смелости:

сказки о буйственной младости,

мифы о дерзостной зрелости.

* * *

Неволя, нездоровье, нищета —

солисты в заключительном концерте,

где кажется блаженством темнота

неслышно приближающейся смерти.

* * *

Старенье часто видно по приметам,

которые грустней седых волос:

толкает нас к непрошеным советам

густеющий рассеянный склероз.

* * *

Я не люблю зеркал – я сыт

по горло зрелищем их порчи:

какой-то мятый сукин сын

из них мне рожи гнусно корчит.

* * *

Нету счета моим пропажам,

члены духа висят уныло,

раньше порох в них был заряжен,

а теперь там одни чернила.

* * *

Устали, полиняли и остыли,

приблизилась дряхления пора,

и время славить Бога, что в бутыли

осталась еще пламени игра.

* * *

Святой непогрешимостью светясь

от пяток до лысеющей макушки,

от возраста в невинность возвратясь,

становятся ханжами потаскушки.

* * *

Моих друзей ласкают Музы,

менять лежанку их не тянет,

они солидны, как арбузы:

растет живот и кончик вянет.

* * *

Стало тише мое жилье,

стало меньше напитка в чаше,

это годы берут свое,

а у нас отнимают наше.

* * *

Одним дышу, одно пою,

один горит мне свет в окне —

что проживаю жизнь свою,

а не навязанную мне.

* * *

Года пролились ливнями дождя,

и мне порой заманчиво мгновение,

когда, в навечный сумрак уходя,

безвестность мы меняем на забвение.

* * *

Увы, я слаб весьма по этой части,

в душе есть уязвимый уголок:

я так люблю хвалу, что был бы счастлив

при случае прочесть мой некролог.

* * *

Сопливые беды, гнилые обиды,

заботы пустой суеты —

куда-то уходят под шум панихиды

от мысли, что скоро и ты.

* * *

Умру за рубежом или в отчизне,

с диагнозом не справятся врачи;

я умер от злокачественной жизни,

какую с наслаждением влачил.

* * *

Моей душе привычен риск,

но в час разлуки с телом бренным

ей сам Господь предъявит иск

за смех над стадом соплеменным.

* * *

С возрастом я понял, как опасна

стройка всенародного блаженства;

мир несовершенен так прекрасно,

что спаси нас Бог от совершенства.

* * *

Господь, принимающий срочные меры,

чтоб как-то унять умноженье людей,

сменил старомодность чумы и холеры

повальной заразой высоких идей.

* * *

А время беспощадно превращает,

летя сквозь нас и днями и ночами,

пружину сил, надежд и обещаний

в желе из желчи, боли и печали.

* * *

Я жил отменно: жег себя дотла,

со вкусом пил, молчал, когда молчали,

и фактом, что печаль моя светла,

оправдывал источники печали.

* * *

Геройству наше чувство рукоплещет,

героев славит мир от сотворения;

но часто надо мужества не меньше

для кротости, терпения, смирения.

* * *

Неслышно жил. Неслышно умер.

Укрыт холодной глиной скучной.

И во вселенском хамском шуме

растаял нотою беззвучной.

* * *

В последний путь немногое несут:

тюрьму души, вознесшейся высоко,

желаний и надежд пустой сосуд,

посуду из-под жизненного сока.

* * *

Когда я в Лету каплей кану

и дух мой выпорхнет упруго,

мы с Богом выпьем по стакану

и, может быть, простим друг друга.

* * *

Не в силах жить я коллективно:

по воле тягостного рока

мне с идиотами – противно,

а среди умных – одиноко.

Живя легко и сиротливо,

блажен, как пальма на болоте,

еврей славянского разлива,

антисемит без крайней плоти.

Вот женщина: она грустит,

что зеркало ее толстит

* * *

Кто ищет истину, держись

у парадокса на краю;

вот женщины: дают нам жизнь,

а после жить нам не дают.

* * *

Природа женская лиха

и много мужеской сильней,

но что у бабы вне греха,

то от лукавого у ней.

* * *

Добро со злом природой смешаны,

как тьма ночей со светом дней;

чем больше ангельского в женщине,

тем гуще дьявольское в ней.

* * *

Была и я любима,

теперь тоскую дома,

течет прохожий мимо,

никем я не ебома.

* * *

Душа болит, свербит и мается,

и глухо в теле канителится,

если никто не покушается

на целомудрие владелицы.

* * *

Старушка – воплощенное приличие,

но в память, что была она лиха,

похоже ее сморщенное личико

на спекшееся яблоко греха.

* * *

Должно быть, зрелые блудницы

огонь и пыл, слова и позы

воспринимают как страницы

пустой предшествующей прозы.

* * *

Все переменилось бы кругом,

если бы везде вокруг и рядом

женщины раскинули умом,

как сейчас раскидывают задом.

* * *

Мечты питая и надежды,

девицы скачут из одежды;

а погодя – опять в одежде,

но умудреннее, чем прежде.

* * *

Носишь радостную морду

и не знаешь, что позор —

при таких широких бедрах —

такой узкий кругозор.

* * *

Улетел мой ясный сокол

басурмана воевать,

а на мне ночует свекор,

чтоб не смела блядовать.

* * *

Кичились майские красотки

надменной грацией своей;

дохнул октябрь – и стали тетки,

тела давно минувших дней.

* * *

Родясь из коконов на свет,

мы совершаем круг в природе,

и бабочки преклонных лет

опять на гусениц походят.

* * *

Ум хорош, но мучает и сушит,

и совсем не надобен порой;

женщина имеет плоть и душу,

думая то первой, то второй.

* * *

Ребро Адаму вырезать пришлось,

и женщину Господь из кости создал:

ребро – была единственная кость,

лишенная какого-либо мозга.

* * *

Есть бабы – храмы: строг фасад,

чиста невинность красок свежих;

а позади – дремучий сад,

притон прохожих и проезжих.

* * *

Послабленье народу вредит,

ухудшаются нравы столичные,

одеваются девки в кредит,

раздеваются за наличные.

* * *

Она была собой прекрасна,

и ей владел любой подлец;

она была на все согласна,

и даже – на худой конец.

* * *

Смотрит с гвоздика портрет

на кручину вдовию,

а миленка больше нет,

скинулся в Жидовию.

* * *

Ключ к женщине – восторг и фимиам,

ей больше ничего от нас не надо,

и стоит нам упасть к ее ногам,

как женщина, вздохнув, ложится рядом.

* * *

У женщин юбки все короче;

коленных чашечек стриптиз

напоминает ближе к ночи,

что существует весь сервиз.

* * *

Мой миленький дружок

не дует в свой рожок,

и будут у дружка

за это два рожка.

* * *

Я евреям не даю,

я в ладу с эпохою,

я их сразу узнаю —

по носу и по хую.

* * *

Ты, подружка дорогая,

зря такая робкая;

лично я, хотя худая,

но ужасно ебкая.

* * *

Трепещет юной девы сердце

над платьев красочными кучами:

во что одеться, чтоб раздеться

как можно счастливей при случае?

* * *

Вот женщину я обнимаю,

она ко мне льнет, пламенея,

а Ева, я вдруг понимаю,

и яблоко съела, и змея.

* * *

Мы дарим женщине цветы,

звезду с небес, круженье бала,

и переходим с ней на «ты»,

а после дарим очень мало.

* * *

В мужчине ум – решающая ценность

и сила – чтоб играла и кипела,

а в женщине пленяет нас душевность

и многие другие части тела.

* * *

Мои позавчерашние подруги

имеют уже взрослых дочерей

и славятся в безнравственной округе

воинственной моральностью своей.

* * *

Быть бабой – трудная задача,

держись графиней и не хнычь;

чужой мужик – что пух цыплячий,

а свой привычный – что кирпич.

* * *

Будь опаслив! Извечно готово

люто сплетничать женское племя,

ибо в женщине всякое слово

прорастает не хуже, чем семя.

* * *

Есть бабы, очень строгие в девицах,

умевшие дерзить и отвечать,

и при совокуплении на лицах

лежит у них свирепости печать.

* * *

Плевать нам на украденные вещи,

пускай их даже сдернут прямо с тела,

бандиты омерзительны для женщин

за то, что раздевают их без дела.

* * *

Одна из тайн той женской прелести,

что не видна для них самих, —

в неясном, смутном, слитном шелесте

тепла, клубящегося в них.

* * *

Чем сладкозвучнее напевы

и чем банальнее они,

тем легче трепетные девы

скидают платьица на пни.

* * *

Есть дамы: каменны, как мрамор,

и холодны, как зеркала,

но чуть смягчившись, эти дамы

в дальнейшем липнут, как смола.

* * *

У целомудренных особ

путем таинственных течений

прокисший зря любовный сок

идет в кефир нравоучений.

* * *

Такие роскошные бюсты бывают

(я видывал это, на слово поверьте),

что вдруг их некстати, но так вспоминают,

что печень болит у подкравшейся смерти.

* * *

У женщин дух и тело слитны;

они способны к чудесам,

когда, как руки для молитвы,

подъемлют ноги к небесам.

* * *

Все нежней и сладостней мужчины,

женщины все тверже и железней;

скоро в мужиках не без причины

женские объявятся болезни.

* * *

Над мужским смеется простодушьем

трепетная живость нежных линий,

от романа делаясь воздушней,

от новеллы делаясь невинней.

* * *

Ах, ветер времени зловещий,

причина множества кручин!

Ты изменяешь форму женщин

и содержание мужчин.

* * *

Есть бабы – я боюсь их как проклятья —

такая ни за что с тобой не ляжет,

покуда, теребя застежки платья,

вчерашнее кино не перескажет.

* * *

Всегда мне было интересно,

как поразительно греховно

духовность женщины – телесна,

а тело – дьявольски духовно.

* * *

Блестя глазами сокровенно,

стыдясь вульгарности подруг,

девица ждет любви смиренно,

как муху робко ждет паук.

* * *

Бабы одеваются сейчас,

помня, что слыхали от подружек:

цель наряда женщины – показ,

что и без него она не хуже.

* * *

Процесс эмансипации не сложен

и мною наблюдался много раз:

везде, где быть мужчиной мы не можем,

подруги ускользают из-под нас.

* * *

На женщин сквозь покровы их нарядов

мы смотрим, как на свет из темноты;

увяли бы цветы от наших взглядов,

а бабы – расцветают, как цветы.

* * *

Бросьте, девки, приставать —

дескать, хватит всем давать:

как я буду не давать,

если всюду есть кровать?

* * *

Умерь обильные корма,

возделывай свой сад,

и будет стройная корма,

и собранный фасад.

* * *

Не тоскуй, старушка Песя,

о капризах непогоды,

лучше лейся, словно песня,

сквозь оставшиеся годы.

* * *

Боже, Боже, до чего же

стал миленок инвалид:

сам топтать меня не может,

а соседу – не велит.

* * *

Была тихоней тетя Хая

и только с Хаимом по ночам

такая делалась лихая,

что Хаим то хрюкал, то мычал.

* * *

О чем ты, Божия раба,

бормочешь стонами своими?

Душа строга, а плоть слаба —

верчусь и маюсь между ними.

* * *

Суров к подругам возраста мороз,

выстуживают нежность ветры дней,

слетают лепестки с увядших роз,

и сделались шипы на них видней.

* * *

Мы шли до края и за край

и в риске, и в чаду.

И все, с кем мы знавали рай,

нам встретятся в аду.

Не стесняйся, пьяница, носа своего,

он ведь с нашим знаменем цвета одного

* * *

Живя в загадочной отчизне,

из ночи в день десятки лет

мы пьем за русский образ жизни,

где образ есть, а жизни нет.

* * *

Родившись в сумрачное время,

гляжу вперед не дальше дня;

живу беспечно, как в гареме,

где завтра выебут меня.

* * *

Когда поднимается рюмка,

любая печаль и напасть

спадает быстрее, чем юбка

с девицы, спешащей упасть.

* * *

Какая к черту простокваша,

когда живем всего лишь раз,

и небосвод – пустая чаша

всего испитого до нас.

* * *

Напрасно врач бранит бутыль,

в ней нет ни пагубы, ни скверны,

а есть и крылья, и костыль,

и собутыльник самый верный.

* * *

Понять без главного нельзя

твоей сплоченности, Россия:

своя у каждого стезя,

одна у всех анестезия.

* * *

Налей нам, друг! Уже готовы

стаканы, снедь, бутыль с прохладцей,

и наши будущие вдовы

охотно с нами веселятся.

* * *

Не мучась совестью нисколько,

живу года в хмельном приятстве;

Господь всеведущ не настолько,

чтобы страдать о нашем блядстве.

* * *

Не тяжелы ни будней пытки,

ни суета окрестной сволочи,

пока на свете есть напитки

и сладострастье книжной горечи.

* * *

Как мы гуляем наповал!

И пир вершится повсеместный:

Так Рим когда-то ликовал,

и рос Аттила, гунн безвестный.

* * *

Чтоб дети зря себя не тратили

ни на мечты, ни на попытки,

из всех сосцов отчизны-матери

сочатся крепкие напитки.

* * *

Не будь на то Господня воля,

мы б не узнали алкоголя;

а значит, пьянство не порок,

а высшей благости урок.

* * *

Известно даже недоумку,

как можно духом воспарить:

за миг до супа выпить рюмку,

а вслед за супом – повторить.

* * *

Святая благодать – влеченье к пьянству!

И не понять усохшему врачу:

я приколочен временем к пространству,

а сквозь бутыль – теку, куда хочу.

* * *

Когда, замкнув теченье лет,

наступит Страшный суд,

на нем предстанет мой скелет,

держа пивной сосуд.

* * *

Вон опять идет ко мне приятель

и несет холодное вино;

время, кое мы роскошно тратим, —

деньги, коих нету все равно.

* * *

Да, да, я был рожден в сорочке,

отлично помню я ее;

но вырос и, дойдя до точки,

пропил заветное белье.

* * *

Мне повезло на тех, кто вместе

со мной в стаканах ищет дно;

чем век подлей, тем больше чести

тому, кто с ним не заодно.

* * *

Нам жить и чувствовать дано,

искать дорогу в Божье царство,

и пить прозрачное вино —

от жизни лучшее лекарство.

* * *

Не верь тому, кто говорит,

что пьянство – это враг;

он или глупый инвалид,

или больной дурак.

* * *

Весь путь наш – это времяпровождение,

отмеченное пьянкой с двух сторон:

от пьянки, обещающей рождение,

до пьянки после кратких похорон.

* * *

Я многому научен стариками,

которые все трезво понимают

и вялыми венозными руками

спокойно свои рюмки поднимают.

* * *

Редеет волос моих грива,

краснеют припухлости носа,

и рот ухмыляется криво

ногам, ковыляющим косо.

* * *

Снедаемый беспутством, как сиротством,

под личным растлевающим влиянием

я трещину меж святостью и скотством

обильно заливаю возлиянием.

* * *

Когда я ставлю пальцев оттиск

на плоть бутыльного стекла,

то словно в рай на краткий отпуск

являюсь прямо из котла.

* * *

Познавши вкус покоя и скитаний,

постиг я, в чем опора и основа:

любая чаша наших испытаний

легчает при долитии спиртного.

* * *

Наслаждаясь воздержанием,

жду, чтоб вечность протекла,

осязая с обожанием

плоть питейного стекла.

* * *

Мне стоит лишь под вечер захмелиться,

и снова я врага обнять могу,

и зло с добром, подруги-кобылицы,

пасутся на души моей лугу.

* * *

Мне легче и спокойней во хмелю,

душа моя полней и легче дышит,

и все, что я действительно люблю,

становится значительней и выше.

* * *

Материя в виде спиртного

подвержена формам иным,

творящим поступок и слово,

согретые духом спиртным.

* * *

Пока скользит моя ладья

среди пожара и потопа,

всем инструментам бытия

я предпочел перо и штопор.

* * *

Никто на свете не судья.

когда к бутылям, тьмой налитым,

нас тянет жажда забытья

и боль по крыльям перебитым.

* * *

Мы пьем и разрушаем этим печень,

кричат нам доктора в глухие уши,

но печень мы при случае полечим,

а трезвость иссушает наши души.

* * *

На дне стаканов, мной опустошенных,

и рюмок, наливавшихся девицам, —

такая тьма вопросов разрешенных,

что время отдохнуть и похмелиться.

* * *

Вчера ко мне солидность постучалась,

она по седине меня нашла,

но я читал Рабле и выпил малость,

и вновь она обиженно ушла.

* * *

Аскет, отшельник, дервиш, стоик —

наверно, правы, не сужу;

но тем, что пью вино густое,

я столь же Господу служу.

* * *

Любых религий чужды мне наряды,

но правлю и с охотой, и подряд

я все религиозные обряды,

где выпивка зачислена в обряд.

* * *

Ладно скроены, крепко пошиты,

мы пируем на русском морозе

с наслаждением, негой и шиком —

как весной воробьи на навозе.

* * *

Не зря я пью вино на склоне дня,

заслужена его глухая власть:

вино меня уводит в глубь меня

туда, куда мне трезвым не попасть.

* * *

Людей великих изваяния

печально светятся во мраке,

когда издержки возлияния

у их подножий льют гуляки.

* * *

В любви и пьянстве есть мгновение,

когда вдруг чувствуешь до дрожи,

что смысла жизни откровение

тебе сейчас явиться может.

* * *

Не в том ли разгадка истории русской

и шалого духа отпетого,

что вечно мы пьем, пренебрегши закуской,

и вечно косые от этого?

* * *

Корчма, притон, кабак, трактир,

зал во дворце и угол в хате —

благословен любой наш пир

в чаду Господней благодати.

* * *

Какое счастье – рознь календарей

и мой диапазон души не узкий:

я в пятницу пью водку как еврей,

в субботу после бани пью как русский.

* * *

Крутится судьбы моей кино,

капли будней мерно долбят темя,

время захмеляет, как вино,

а вино целительно, как время.

* * *

Паскаль бы многое постиг,

увидь он и услышь,

как пьяный мыслящий тростник

поет «шумел камыш».

* * *

Нет, я не знал забавы лучшей,

чем жечь табак, чуть захмелев,

меж королевствующих сучек

и ссучившихся королев.

* * *

Но и тогда я буду пьяница

и легкомысленный бездельник,

когда от жизни мне останется

один ближайший понедельник.

* * *

Снова я вчера напился в стельку,

нету силы воли никакой;

Бог ее мне кинул в колыбельку

дрогнувшей похмельною рукой.

* * *

Подвыпив с умудренным визави,

люблю поговорить лицеприятно

о горестных превратностях любви

России к россиянам и обратно.

* * *

А страшно подумать, что век погодя,

свой дух освежив просвещением,

Россия, в субботу из бани придя,

кефир будет пить с отвращением.

* * *

Как этот мир наш устроен мудро:

в глухой деревне, в лихой столице

вослед за ночью приходит утро,

и есть возможность опохмелиться.

* * *

Одни с восторгом: заря заката!

Другие с плачем: закат зари!

А я вот выпил, но маловато,

еще не начал теплеть внутри.

* * *

Когда друзья к бутылкам сели,

застрять в делах – такая мука,

что я лечу к заветной цели,

как штопор, пущенный из лука.

* * *

Где-то в небе, для азарта

захмелясь из общей чаши,

Бог и черт играют в карты,

ставя на кон судьбы наши.

* * *

А был способностей значительных

тот вечно пьяный старикан,

но был и нравов расточительных,

и все ушло через стакан.

* * *

Кануть в Лету царям суждено,

а поэты не тают бесследно;

царский миф – послезавтра гавно,

пьяный нищий – наутро легенда.

* * *

Однажды летом в январе

слона увидел я в ведре,

слон закурил, пустив дымок,

и мне сказал: не пей, сынок.

* * *

День, который плохо начат,

не брани, тоскливо ноя,

потому что и удача

утром спит от перепоя.

* * *

Зачем – хранить в копилке?

Ведь после смерти жизни нет, —

сказал мудрец пустой бутылке,

продав ученым свой скелет.

* * *

Не бывает напрасным прекрасное.

В этой мысли есть свет и пространство.

И свежо ослепительно ясное

осмысление нашего пьянства.

* * *

К родине любовь у нас в избытке

теплится у каждого в груди,

лучше мы пропьем ее до нитки,

но врагу в обиду не дадим.

* * *

Я к дамам, одряхлев, не охладел,

я просто их оставил на потом:

кого на этом свете не успел,

надеюсь я познать уже на том.

* * *

Когда однажды ночью я умру,

то близкие, надев печаль на лица,

пускай на всякий случай поутру

мне все же поднесут опохмелиться.

* * *

В черный час, когда нас кувырком

кинет в кашу из огня и металла,

хорошо бы угадать под хмельком,

чтоб душа навеселе улетала.

* * *

Когда земля меня поглотит,

разлука долго не продлится,

и прах моей греховной плоти

в стекло стакана обратится.

Вожди дороже нам вдвойне,

когда они уже в стене

* * *

Во всех промелькнувших веках

любимые публикой цезари

ее самою впопыхах

душили, топтали и резали.

Но публика это терпела,

и цезарей жарко любили,

поскольку за правое дело

всегда эти цезари были.

* * *

Ни вверх не глядя, ни вперед,

сижу с друзьями-разгильдяями,

и наплевать нам, чья берет

в борьбе мерзавцев с негодяями.

* * *

Пахан был дух и голос множества,

в нем воплотилось большинство;

он был великое ничтожество,

за что и вышел в божество.

* * *

Люблю за честность нашу власть,

нигде столь честной не найду,

опасно только душу класть

у этой власти на виду.

* * *

Сезонность матери-природы

на нашу суетность плюет,

и чем светлей рассвет свободы,

тем глуше сумерки ее.

* * *

Напрасно мы стучимся лбом о стену,

пытаясь осветить свои потемки;

в безумии режимов есть система,

которую увидят лишь потомки.

* * *

Гавно и золото кладут

в детишек наших тьма и свет,

а государство тут как тут,

и золотишка нет как нет.

* * *

Полно парадоксов таится в природе,

и ясно один из них видится мне:

где сразу пекутся о целом народе,

там каждый отдельно – в кромешном гавне.

* * *

Нам век не зря калечил души,

никто теперь не сомневается,

что мир нельзя ломать и рушить,

а в рай нельзя тащить за яйца.

* * *

Ждала спасителя Россия,

жила, тасуя фотографии,

и наконец пришел Мессия,

и не один, а в виде мафии.

* * *

Без твердости наш климат все печальней,

но где-то уже меряет мундир

директор мысли, творчества начальник,

душевных состояний командир.

* * *

В канун своих безумий мир грустит,

и трепет нарождающейся дрожи

всех скульпторов по крови и кости

свирепым вдохновением тревожит.

* * *

России посреди в навечной дреме

лежит ее растлитель и творец;

не будет никогда порядка в доме,

где есть непохороненный мертвец.

* * *

Люблю отчизну я. А кто теперь не знает,

что истая любовь чревата муками?

И родина мне щедро изменяет

с подонками, прохвостами и суками.

* * *

В нашей жизни есть кулисы,

а за ними – свой мирок,

там общественные крысы

жрут общественный пирог.

* * *

Тираны, деспоты, сатрапы

и их безжалостные слуги

в быту – заботливые папы

и мягкотелые супруги.

* * *

Сбылись грезы Ильича,

он лежит, откинув тапочки,

но горит его свеча:

всем и всюду все до лампочки.

* * *

Как у тюрем, стоят часовые

у Кремля и посольских дворов;

пуще всех охраняет Россия

иностранцев, вождей и воров.

* * *

Я верю в совесть, сердце, честь

любых властей земных.

Я верю, что русалки есть,

и верю в домовых.

* * *

Сын учителя, гений плюгавый —

уголовный режим изобрел,

а покрыл его кровью и славой —

сын сапожника, горный орел.

* * *

В России так нелепо все смешалось

и столько обратилось в мертвый прах,

что гнев иссяк. Осталась только жалость.

Презрение. И неизбывный страх.

* * *

Россия тягостно инертна

в азартных играх тьмы со светом,

и воздается лишь посмертно

ее убийцам и поэтам.

* * *

Какая из меня опора власти?

Обрезан, образован и брезглив

Отчасти я, поэтому и счастлив,

но именно поэтому – пуглив.

* * *

Наши мысли и дела – белее снега,

даже сажа наша девственно бела;

только зря наша российская телега

лошадей своих слегка обогнала.

* * *

Духовная основа русской мощи

и веры, нрав которой так неистов, —

святыней почитаемые мощи

крупнейшего в России атеиста.

* * *

В рекордно краткий срок моя страна

достигла без труда и принуждения

махрового цветения гавна,

заложенного в каждом от рождения.

* * *

Система на страхе и крови,

на лжи и на нервах издерганных

сама себе гибель готовит

от рака в карательных органах.

* * *

Еще настолько близко к смерти

мы не бывали, друг и брат.

Герой-стратег наш глобус вертит,

а сокращенно – Герострат.

* * *

То ли такова их душ игра,

то ли в этом видя к цели средство,

очень любят пыток мастера

с жертвой похотливое кокетство.

* * *

Из гущи кишения мышьего,

из нашего времени тошного

глядится светло и возвышенно

героика хищного прошлого.

* * *

Нет, не скоро праздновать я буду

воли и покоя светлый час;

тлеющий фашизм остался всюду,

где вчера пылающий погас.

* * *

Нет, я не лидер, не трибун,

с толпой взаимно мы прохладны;

те, кто рожден вести табун,

должны быть сами очень стадны.

* * *

Чувствуя нутром, не глядя в лица,

пряча отношение свое,

власть боится тех, кто не боится

и не любит любящих ее.

* * *

Господи, в интимном разговоре

дерзкие прости мои слова:

сладость утопических теорий —

пробуй Ты на авторах сперва.

* * *

Ох, и смутно сегодня в отчизне:

сыро, грязь, темнота, кривотолки;

и вспухают удавами слизни,

и по-лисьи к ним ластятся волки.

* * *

Должно быть, очень плохо я воспитан,

что, грубо нарушая все приличия,

не вижу в русском рабстве неумытом

ни избранности признак, ни величия.

* * *

Я часто вижу, что приятелям

уже не верится, что где-то

есть жизнь, где лгать – не обязательно,

и даже глупо делать это.

* * *

В первый тот субботник, что давно

датой стал во всех календарях,

бережно Ильич носил бревно,

спиленное в первых лагерях.

* * *

Не в том беда, что наглой челяди

доступен жирный ананас,

а в том, что это манит в нелюди

детей, растущих возле нас.

* * *

Для всех у нас отыщется работа,

всегда в России требуются руки,

так насухо мы высушим болота,

что мучиться в пустынях будут внуки.

* * *

Лишь воздуха довольно колыхания,

чтоб тут же ощутить неподалеку

наличие зловонного дыхания,

присущего всевидящему оку.

* * *

Я, друг мой, в рабстве. Не печалься,

но каждый день зависит мой

от гармоничности начальства

с желудком, жопой и женой.

* * *

Есть явное, яркое сходство

у бравых моих командиров:

густой аромат благородства

сочится из ихних мундиров.

* * *

К начальству нет во мне симпатий,

но я ценю в нем беспристрастно

талант утробных восприятий

всего, что живостью опасно.

* * *

Можно в чем угодно убедить

целую страну наверняка,

если дух и разум повредить

с помощью печатного станка.

* * *

Смотрю, что творят печенеги,

и думаю: счастье для нации,

что русской культуры побеги

отчасти растут в эмиграции.

* * *

Висит от юга волосатого

до лысой тундры ледяной

тень незабвенного усатого

над заколдованной страной.

* * *

Кошмарней лютых чужеземцев

прошлись по русскому двору

убийцы с душами младенцев

и страстью к свету и добру.

* * *

Если в мизерном составе

чувство чести и стыда

влить вождям, то страх представить

их мучения тогда.

* * *

Теперь любая революция

легко прогнозу поддается:

где жгут Шекспира и Конфуция,

надежда срамом обернется.

* * *

Себя зачислить в Стены Плача

должна Кремлевская стена:

судьбы российской неудача —

на ней евреев имена.

* * *

Где вся держава – вор на воре,

и ворон ворону не враг,

мечта о Боге-прокуроре

уныло пялится во мрак.

* * *

Египет зарыдал бы, аплодируя,

увидев, что выделывает скиф:

мы создали, вождя мумифицируя,

одновременно мумию и миф.

* * *

Развивается мир по спирали,

круг за кругом идут чередой,

мы сегодня по части морали —

над закатной монгольской ордой.

* * *

Добро и справедливость. Вновь и вновь

за царство этой призрачной четы

готовы проливать чужую кровь

романтики обосранной мечты.

Сколь пылки разговоры о Голгофе

за рюмкой коньяка и чашкой кофе

* * *

У писателей ушки в мерлушке

и остатки еды на бровях,

возле дуба им строят кормушки,

чтоб не вздумали рыться в корнях.

* * *

Он был заядлый либерал,

полемизировал с режимом

и щедро женщин оделял

своим заветным содержимым.

* * *

Устав от книг, люблю забиться

в дым либерального салона,

где вольнодумные девицы

сидят, раскрывши рты и лона.

* * *

Мыслителей шуршащая компания

опаслива, как бьющиеся яйца;

преследованья сладостная мания

от мании величия питается.

* * *

Горжусь, что в мировом переполохе,

в метаниях от буйности к тоске —

сознание свихнувшейся эпохи

безумствует на русском языке.

* * *

Мы все кишим в одной лохани,

хандру меняя на экстаз;

плывет по морю сытой пьяни

дырявый циниковый таз.

* * *

Не славой, не скандалом, не грехом,

тем более не устной канителью —

поэты поверяются стихом,

как бабы проверяются постелью.

* * *

Весь немалый свой досуг

до поры, пока не сели,

мы подпиливали сук,

на котором мы висели.

* * *

Застольные люблю я разговоры,

которыми от рабства мы богаты:

о веке нашем – все мы прокуроры,

о блядстве нашем – все мы адвокаты.

* * *

Кишит певцов столпотворение,

цедя из кассы благодать;

когда продажно вдохновение,

то сложно рукопись продать.

* * *

Такая жгла его тоска

и так томился он,

что даже ветры испускал

печальные, как стон.

* * *

Дай, Боже, мне столько годов

(а больше не надо и дня),

во сколько приличных домов

вторично не звали меня.

* * *

Вон либерал во все копыта

летит к амбару за пайком;

кто ест из общего корыта,

не должен срать в него тайком.

* * *

В любом и всяческом творце

заметно с первого же взгляда,

что в каждом творческом лице

есть доля творческого зада.

* * *

Уже беззубы мы и лысы,

в суставах боль и дряблы члены,

а сердцем все еще – Парисы,

а нравом все еще – Елены.

* * *

Таланту ни к чему чины и пост,

его интересуют соль и суть,

а те, кто не хватает с неба звезд,

стараются навешать их на грудь.

* * *

Души незаменимое меню,

махровые цветы высоких сказок

нещадно угрызает на корню

червяк материальных неувязок.

* * *

Обсуживая лифчиков размеры,

а также мировые небосклоны,

пируют уцененные Венеры

и траченные молью Аполлоны.

* * *

Сегодня приторно и пресно

в любом банановом раю,

и лишь в России интересно,

поскольку бездны на краю.

* * *

От прочих отличает наше братство

отзывчивость на мысль, а не кулак,

и книжное трухлявое богатство,

и смутной неприкаянности знак.

* * *

Очень многие дяди и тети

по незрелости вкуса и слуха

очень склонны томление плоти

принимать за явление духа.

* * *

Пей, либерал, гуляй, жуир,

бранись, эстет, снобистским матом,

не нынче-завтра конвоир

возникнет сзади с автоматом.

* * *

В себя вовнутрь эпохи соль

впитав и чувствуя сквозь стены,

поэт – не врач, он только боль,

струна, и нерв, и прут антенны.

* * *

Российские умы – в монастырях

занятий безопасных и нейтральных,

а на презренных ими пустырях —

кишение гиен и птиц нахальных.

* * *

Боюсь, что наших сложных душ структура —

всего лишь огородная культура;

не зря же от ученых урожая

прекрасно добивались, их сажая.

* * *

Люблю я ужин либеральный,

духовен плотский аппетит,

и громко чей-нибудь нахальный

светильник разума коптит.

* * *

Много раз, будто кашу намасливал,

книги мыслями я начинял,

а цитаты из умерших классиков

по невежеству сам сочинял.

* * *

Я чтенью – жизнь отдал. Душа в огне,

глаза слепит сочувственная влага.

И в жизни пригодилось это мне,

как в тундре – туалетная бумага.

* * *

Друзья мои живость утратили,

угрюмыми ходят и лысыми,

хоть климат наш так замечателен,

что мыши становятся крысами.

* * *

Будь сам собой. Смешны и жалки

потуги выдуманным быть;

ничуть не стыдно – петь фиалки

и зад от курицы любить.

* * *

Жаль сына – очень мы похожи,

один огонь играет в нас,

а преуспеть сегодня может

лишь тот, кто вовремя погас.

* * *

Дымится перо, обжигая десницу,

когда безоглядно, отважно и всласть

российский писатель клеймит заграницу

за все, что хотел бы в России проклясть.

* * *

Невыразимой полон грации

и чист, как детская слеза,

у музы русской конспирации

торчит наружу голый зад.

* * *

Не узок круг, а тонок слой

нас на российском пироге,

мы все придавлены одной

ногой в казенном сапоге.

* * *

Известно со времен царя Гороха,

сколь пакостен зловредный скоморох,

охально кем охаяна эпоха,

в которой восхваляем царь Горох.

* * *

Я пришел к тебе с приветом,

я прочел твои тетради:

в прошлом веке неким Фетом

был ты жутко обокраден.

* * *

Так долго гнул он горб и бедно ел,

что, вдруг узду удачи ухватив,

настолько от успеха охуел,

что носит как берет презерватив.

* * *

Есть у мира замашка слепая:

часто тех, в ком талант зазвучал,

мир казнит не рукой палача,

а пожизненно их покупая.

* * *

Я прочел твою книгу. Большая.

Ты вложил туда всю свою силу.

И цитаты ее украшают,

как цветы украшают могилу.

* * *

Обожая талант свой и сложность,

так томится он жаждой дерзнуть,

что обидна ему невозможность

самому себе жопу лизнуть.

* * *

Увы, но я не деликатен

и вечно с наглостью циничной

интересуюсь формой пятен

на нимбах святости различной.

* * *

Я потому на свете прожил,

не зная горестей и бед,

что, не жалея искры Божьей,

себе варил на ней обед.

* * *

Поет пропитания ради

певец, услужающий власти,

но глуп тот клиент, кто у бляди

доподлинной требует страсти.

* * *

Так было и, видимо, будет:

в лихих переломов моменты

отменно чистейшие люди

к убийцам идут в референты.

* * *

И к цели можно рваться напролом,

и жизнью беззаветно рисковать,

все время оставаясь за столом,

свое осмелясь время рисовать.

* * *

Боюсь, что он пылает даром,

наш дух борьбы и дерзновения,

коль скоро делается паром

при встрече с камнем преткновения.

* * *

Хотя не грозят нам ни голод, ни плаха,

упрямо обилен пугливости пот,

теперь мы уже умираем от страха,

за масло боясь и дрожа за компот.

* * *

С тех пор как мир страниц возник,

везде всегда одно и то же:

на переплеты лучших книг

уходит авторская кожа.

* * *

Все смешалось: рожает девица,

либералы бормочут про плети,

у аскетов блудливые лица,

а блудницы сидят на диете.

* * *

Мои походы в гости столь нечасты,

что мне скорей приятен этот вид,

когда эстет с уклоном в педерасты

рассказывает, как его снобит.

* * *

Умрет он от страха и смуты,

боится он всех и всего,

испуган с той самой минуты,

в какую зачали его.

* * *

Сызмальства сгибаясь над страницами,

все на свете помнил он и знал,

только засорился эрудицией

мыслеиспускательный канал.

* * *

Во мне талант врачами признан,

во мне ночами дух не спит

и застарелым рифматизмом

в суставах умственных скрипит.

* * *

Оставит мелочь смерть-старуха

от наших жизней скоротечных:

плоды ума, консервы духа,

поживу крыс библиотечных.

* * *

Знания. Узость в плечах.

Будней кромешный завал.

И умираешь – стуча

в двери, что сам рисовал.

* * *

Ссорились. Тиранили подруг.

Спорили. Работали. Кутили.

Гибли. И оказывалось вдруг,

что собою жизнь обогатили.

Причудливее нет на свете повести,

чем повесть о причудах русской совести

* * *

Имея что друзьям сказать,

мы мыслим – значит, существуем;

а кто зовет меня дерзать,

пускай кирпич расколет хуем.

* * *

Питая к простоте вражду,

подвергнув каждый шаг учету,

мы даже малую нужду

справляем по большому счету.

* * *

Без отчетливых ран и контузий

ныне всюду страдают без меры

инвалиды высоких иллюзий,

погорельцы надежды и веры.

* * *

Мы жили, по веку соседи,

уже потому не напрасно,

что к черному цвету трагедии

впервые добавили красный.

* * *

Протест вербует недовольных,

не разбирая их мотивов,

и потому в кружках подпольных

полно подонков и кретинов.

* * *

Сперва полыхаем, как спичка,

а после жуем, что дают;

безвыходность, лень и привычка

приносят покой и уют.

* * *

Везде так подло и кроваво,

что нет сомненья ни на грош:

святой в наш век имеет право

и на молчанье, и на ложь.

* * *

Руководясь одним рассудком,

заметишь вряд ли, как не вдруг

душа срастается с желудком

и жопе делается друг.

* * *

От желчи мир изнемогает,

планета печенью больна,

гавно гавном гавно ругает,

не вылезая из гавна.

* * *

Что тому, кого убили вчера,

от утехи, что его палачам

кофе кажется невкусным с утра

и не спится иногда по ночам?

* * *

Огромен долг наш разным людям,

а близким – более других:

должны мы тем, кого мы любим,

уже за то, что любим их.

* * *

Мы пустоту в себе однажды

вдруг странной чувствуем пропажей;

тоска по Богу – злая жажда,

творец кошмаров и миражей.

* * *

Решив служить – дверьми не хлопай,

бранишь запой – тони в трудах;

нельзя одной и той же жопой

сидеть во встречных поездах.

* * *

Засрав дворцы до вида хижин

и жизнь ценя как чью-то милость,

палач гуляет с тем, кто выжил,

и оба пьют за справедливость.

* * *

Мы сладко и гнусно живем

среди бардака и парада,

нас греет холодным огнем

трагический юмор распада.

* * *

Прекрасна чистая наивность

в том, кто еще не искушен,

но раз утративший невинность

уже наивностью смешон.

* * *

Прельщаясь возникшей химерой,

мы пламенем жарко горим

и вновь ослепляемся верой,

что ведаем то, что творим.

* * *

Пока на свете нету средства

добро просеять, как зерно,

зло анонимно, безответственно,

повсюдно и растворено.

* * *

Сломав березу иль осину,

подумай – что оставишь сыну?

Что будет сын тогда ломать?

Остановись, ебена мать!

* * *

Века несутся колесницей,

дымятся кровью рвы кювета,

вся тьма истории творится

руками, чающими света.

* * *

Когда мила родная сторона,

которой возлелеян и воспитан,

то к ложке ежедневного гавна

относишься почти что с аппетитом.

* * *

Раньше каждый бежал на подмогу,

если колокол звал вечевой;

отзовется сейчас на тревогу

только каждый пузырь мочевой.

* * *

Скатав освободительное знамя,

тираноборцы пьянствуют уныло;

из искры возгореться может пламя,

но скучно высекать ее из мыла.

* * *

Добро – это талант и ремесло

стерпеть и пораженья и потери;

добро, одолевающее зло, —

как Моцарт, отравляющий Сальери.

* * *

Зло умело взвинчивает цену,

чтобы соблазнить нас первый раз,

а потом карает за измену

круче и страшней, чем за отказ.

* * *

По обе стороны морали

добра и зла жрецы и жрицы

так безобразно много срали,

что скрыли контуры границы.

* * *

Во мгле просветы светят куцые,

но небо в грязных тучах тонет;

как орган, требующий функции,

немая совесть наша стонет.

* * *

Мне здесь любая боль знакома.

Близка любовь. Понятна злость.

Да, здесь я раб. Но здесь я дома.

А на свободе – чуждый гость.

* * *

Мне, Господь, неудобно просить,

но коль ясен Тебе человек,

помоги мне понять и простить

моих близких, друзей и коллег.

* * *

Когда тонет родина в крови,

когда стынут стоны на устах,

те, кто распинался ей в любви,

не спешат повиснуть на крестах.

* * *

Мораль – это не цепи, а игра,

где выбор – обязательней всего;

основа полноценности добра —

в свободе совершения его.

* * *

Мне жалко тех, кто, кровью обливаясь,

провел весь век в тоске чистосердечной,

звезду шестиконечную пытаясь

хоть как-то совместить с пятиконечной.

* * *

Даже пьесы на краю,

даже несколько за краем

мы играем роль свою

даже тем, что не играем.

* * *

Диспуты, дискуссии, дебаты

зря об этом длятся сотни лет,

ибо виноватых в мире нет,

потому что все мы виноваты.

* * *

Безгрешность в чистом виде – шелуха,

от жизненного смысла холостая,

ведь нравственность, не знавшая греха, —

всего лишь неудачливость простая.

* * *

Нет! Совесть никогда и никому

смертельной не была, кто угрызался;

Иуда удавился потому,

что сребреник фальшивым оказался.

* * *

Свобода – это право выбирать,

с душою лишь советуясь о плате,

что нам любить, за что нам умирать,

на что свою свечу нещадно тратить.

* * *

Если не во всем, то уж во многом

(не были, не знали, не видали)

мы бы оправдались перед Богом;

жалко, что Он спросит нас едва ли.

* * *

Сколько эмигрантов ночью синей

спорят, и до света свет не тухнет;

как они тоскуют по России,

сидя на своих московских кухнях!

* * *

Сижу в гостях. Играю в этикет.

И думаю: забавная пора,

дворянской чести – выветрился след,

а барынь объявилось – до хера.

* * *

Возможность лестью в душу влезть

никак нельзя назвать растлением,

мы бескорыстно ценим лесть

за совпаденье с нашим мнением.

* * *

Хотя мы живем разнолико,

но все одинаково, то есть

сторонимся шума и крика,

боясь разбудить свою совесть.

* * *

О тех, кто принял муки на кресте,

эпоха мемуарами богата,

и книга о любом таком Христе

имеет предисловие Пилата.

* * *

В силу Божьего повеления,

чтобы мир изменялся в муках,

совесть каждого поколения

пробуждается лишь во внуках.

* * *

В воздухе житейского пространства —

света непрерывная игра:

мир темней от каждого засранства

и светлей от каждого добра.

* * *

Остыв от жара собственных страстей,

ослепнув от нагара низкой копоти,

преступно мы стремимся влить в детей

наш холод, настоявшийся на опыте.

* * *

Рождаясь только в юных, он меж ними

скитается, скрываем и любим;

в России дух свободы анонимен

и только потому неистребим.

* * *

Те, кто на жизнь в своей стране

взглянул со стороны,

живут отныне в стороне

от жизни их страны.

* * *

О мужестве и мудрости молчания

читаю я всегда с душевной дрожью,

сполна деля и горечь, и отчаянье

всех тех, кто утешался этой ложью.

* * *

Забавен русской жизни колорит,

сложившийся за несколько веков:

с Россией ее совесть говорит

посредством иностранных языков.

* * *

Пылко имитируя наивность,

но не ослабляя хватки прыткой,

ты похож на девичью невинность,

наскоро прихваченную ниткой.

* * *

Свихнулась природа у нас в зоосаде

от липкого глаза лихих сторожей,

и стали расти безопасности ради

колючки вовнутрь у наших ежей.

* * *

У зрелых развалин и дряхлых юнцов —

такое к покою стремление,

как будто свалилась усталость отцов

на рыхлых детей поколение.

* * *

Душа российская немая

всемирным брезгует общением,

чужой язык воспринимая

со словарем и отвращением.

* * *

Блажен тот муж, кто не случайно,

а в долгой умственной тщете

проникнет в душ российских тайну

и ахнет в этой пустоте.

* * *

И спросит Бог: никем не ставший,

зачем ты жил? Что смех твой значит?

– Я утешал рабов уставших, —

отвечу я. И Бог заплачет.

Господь лихую шутку учинил,

когда сюжет еврея сочинил

* * *

Везде, где, не зная смущения,

историю шьют и кроят,

евреи – козлы отпущения,

которых к тому же доят.

* * *

И сер наш русский Цицерон,

и вездесущ, как мышь,

а мыслит ясно: «Цыц, Арон!»

и «Рабинович, кыш!».

* * *

Евреи собирают документы,

чтоб лакомиться южным пирогом;

одни только теперь интеллигенты

останутся нам внутренним врагом.

* * *

Везде, где есть цивилизация

и свет звезды планету греет,

есть обязательная нация

для роли тамошних евреев.

* * *

Туманно глядя вслед спешащим

осенним клиньям журавлей,

себя заблудшим и пропащим

сегодня чувствует еврей.

* * *

Льется листва, подбивая на пьянство;

скоро снегами задуют метели;

смутные слухи слоятся в пространство;

поздняя осень; жиды улетели.

* * *

В любом вертепе, где злодей

злоумышляет зло злодейства,

есть непременно иудей

или финансы иудейства.

* * *

Евреи клевещут и хают,

разводят дурманы и блажь,

евреи наш воздух вдыхают,

а вон выдыхают – не наш.

* * *

Во тьме зловонной, но тепличной,

мы спим и слюним удила,

и лишь жидам небезразличны

глухие русские дела.

* * *

В года, когда юмор хиреет,

скисая под гласным надзором,

застольные шутки евреев

становятся местным фольклором.

* * *

Везде, где слышен хруст рублей

и тонко звякает копейка,

невдалеке сидит еврей

или, по крайности, еврейка.

* * *

Нет ни в чем России проку,

странный рок на ней лежит:

Петр пробил окно в Европу,

а в него сигает жид.

* * *

Царь-колокол безгласен, поломатый,

Царь-пушка не стреляет, мать ети;

и ясно, что евреи виноваты,

осталось только летопись найти.

* * *

Любой большой писатель русский

жалел сирот, больных и вдов,

слегка стыдясь, что это чувство

не исключает и жидов.

* * *

Евреи продолжают разъезжаться

под свист и улюлюканье народа,

и скоро вся семья цветущих наций

останется семьею без урода.

* * *

Сегодня евреи греховны

совсем не своей бухгалтерией,

а тем, что растленно духовны

в эпоху обжорства материей.

* * *

Кто шахматистом будет первым,

вопросом стало знаменитым;

еврей еврею портит нервы,

волнуя кровь антисемитам.

* * *

Верю я: Христос придет!

Вижу в этот миг Россию;

слышу, как шумит народ:

«Бей жидов, спасай Мессию!»

* * *

По ночам начальство чахнет и звереет,

дикий сон морозит царственные яйца:

что китайцы вдруг воюют, как евреи,

а евреи расплодились, как китайцы.

* * *

Перспективная идея!

Свежий образ иудея:

поголовного агрессора

от портного до профессора.

Им не золото кумир,

а борьба с борьбой за мир;

как один – головорезы,

и в штанах у них обрезы.

* * *

Везде, где есть галантерея

или технический прогресс,

легко сей миг найти еврея

с образованием и без.

А слух – отрадный, но пустой,

что ихний фарт покрылся пылью,

навеян сладкою мечтой

однажды сказку сделать былью.

* * *

Свет партии согрел нам батареи

теплом обогревательной воды;

а многие отдельные евреи

все время недовольны, как жиды.

* * *

У власти в лоне что-то зреет,

и, зная творчество ее,

уже бывалые евреи

готовят теплое белье.

* * *

В российской нежной колыбели,

где каждый счастлив, если пьян,

евреи так ожидовели,

что пьют обильнее славян.

* * *

В метро билеты лотереи!

Там, как осенние грачи,

седые грустные евреи

куют нам счастия ключи.

* * *

Раскрылась правда в ходе дней,

туман легенд развеяв:

евреям жить всего трудней

среди других евреев.

* * *

Случайно ли во множестве столетий

и зареве бесчисленных костров

еврей – участник всех на белом свете

чужих национальных катастроф?

* * *

Не в том беда, что ест еврей наш хлеб,

а в том, что, проживая в нашем доме,

он так теперь бездушен и свиреп,

что стал сопротивляться при погроме.

* * *

Как все, произойдя от обезьяны,

зажегшей человечества свечу,

еврей имеет общие изъяны,

но пользуется ими чересчур.

* * *

Любая философия согласна,

что в мире от евреев нет спасения,

науке только все еще не ясно,

как делают они землетрясения.

* * *

Изверившись в блаженном общем рае,

но прежние мечтания любя,

евреи эмигрируют в Израиль,

чтоб русскими почувствовать себя.

* * *

Новые затеявши затеи

и со страха нервно балагуря,

едут приобщаться иудеи

к наконец-то собственной культуре.

* * *

Евреев не любит никто, кроме тех,

кто их вообще не выносит;

отсюда, должно быть, родился наш смех

и пляски на скользком откосе.

* * *

Об утечке умов с эмиграцией

мы в России нисколько не тужим,

потому что весь ум ихней нации

никому здесь и на хер не нужен.

* * *

Вечно и нисколько не старея,

всюду и в любое время года

длится, где сойдутся два еврея,

спор о судьбах русского народа.

* * *

Всегда еврей легко везде заметен,

еврея слышно сразу от порога,

евреев очень мало на планете,

но каждого еврея – очень много.

* * *

Есть тайного созвучия привет

в рифмованности вечности и мига.

Духовность и свобода. Свет и цвет.

Россия и тюрьма. Еврей и книга.

* * *

Когда российский дух поправится,

вернув здоровье с ходом времени,

ему, боюсь я, не понравится,

что часть врачей была евреями.

* * *

Христос и Маркс, Эйнштейн и Фрейд —

взрывных учений основатели,

придет и в будущем еврей

послать покой к ебене матери.

* * *

Что ели предки? Мясо и бананы.

Еда была сыра и несогрета.

Еврей произошел от обезьяны,

которая огонь добыла где-то.

* * *

Евреи, чужую культуру впитав

и творческим занявшись действом,

вливают в ее плодоносный состав

растворы с отравным еврейством.

* * *

Евреи размножаются в неволе,

да так охотно, Господи прости,

что кажется – не знают лучшей доли,

чем семенем сквозь рабство прорасти.

* * *

По всем приметам Галилей

(каким в умах он сохранился)

был чистой выделки еврей:

отрекся, но не изменился.

* * *

Еще он проснется, народ-исполин,

и дух его мыслей свободных

взовьется, как пух из еврейских перин

во дни пробуждений народных.

* * *

Усердные брови насупив,

еврей, озаряемый улицей,

извечно хлопочет о супе,

в котором становится курицей.

* * *

Евреи лезут на рожон

под ругань будущих веков:

они увозят русских жен,

а там – родят большевиков.

* * *

Евреи топчут наши тротуары,

плетя о нас такие тары-бары,

как если сочиняли бы татары

о битве Куликовской мемуары.

* * *

Вождям ночные мысли сон развеяли,

течет холодный пот по неглиже;

америки, открытые евреями,

никак не закрываются уже.

* * *

Сибирских лагерей оранжерея,

где пляшет у костра лесное эхо, —

вот лучшая теплица для еврея,

который не созрел и не уехал.

* * *

Во всех углах и метрополиях

затворник судеб мировых,

еврей, живя в чужих историях,

невольно вляпывался в них.

* * *

В любых краях, где тенью бледной

живет еврей, терпя обиды,

еврейской мудрости зловредной

в эфир сочатся флюаиды.

* * *

Наскучив жить под русским кровом,

евреи, древние проныры,

сумели сделать голым словом

в железном занавесе дыры.

* * *

Сквозь бытия необратимость

евреев движет вдоль столетий

их кроткая неукротимость

упрямства выжить на планете.

* * *

Евреи даже в светопреставление,

сдержав поползновение рыдать,

в последнее повисшее мгновение

успеют еще что-нибудь продать.

Во тьме домой летят автомобили

и все, кого уже употребили

* * *

Творец, никому не подсудный,

со скуки пустил и приветил

гигантскую пьесу абсурда,

идущую много столетий.

* * *

Успехи познания благостны,

хотя и чреваты уронами,

поскольку творения Фаустов

становятся фауст-патронами.

* * *

Чувствуя добычу за версту,

по незримым зрению дорогам,

бесы наполняют пустоту,

в личности оставленную Богом.

* * *

С пеленок вырос до пальто,

в пальто провел года

и снова сделался никто,

нигде и никогда.

* * *

Привычка греет, как постель,

и гасит боль, как чародей;

нас часто держит на кресте

боязнь остаться без гвоздей.

* * *

Устройство торжествующего зла

по самой его сути таково,

что стоны и бессильная слеза

способствуют лишь прочности его.

* * *

Когда устал и жить не хочешь,

полезно вспомнить в гневе белом,

что есть такие дни и ночи,

что жизнь оправдывают в целом.

* * *

Из мрака вызванные к свету,

мы вновь расходимся во мрак,

и очень разны в пору эту

мудрец, мерзавец и дурак.

* * *

Поскольку творенья родник

Творцом охраняется строго,

момент, когда нечто постиг, —

момент соучастия Бога.

* * *

Очень много лиц и граждан

брызжет по планете,

каждый личность, но не каждый

пользуется этим.

* * *

Какая цель отсель досель

плестись к одру от колыбели?

Но если есть у жизни цель,

то что за цель в наличьи цели?

* * *

Неужели, дойдя до порога,

мы за ним не найдем ничего?

Одного лишь прошу я у Бога:

одарить меня верой в Него.

* * *

Строки вяжутся в стишок,

море лижет сушу,

дети какают в горшок,

а большие – в душу.

* * *

Господь сей миг откроет нашу клетку

и за добро сторицею воздаст,

когда яйцо снесет себе наседку

и на аборт поедет педераст.

* * *

Век увлекается наукой,

наука жару поддает,

но сука остается сукой

и идиотом – идиот.

* * *

Ушиб растает. Кровь подсохнет.

Остудит рану жгучий йод.

Обида схлынет. Боль заглохнет.

А там, глядишь, и жизнь пройдет.

* * *

Из-за того, что бедный мозг

распахнут всем текущим слухам,

ужасно засран этот мост

между материей и духом.

* * *

Время льется, как вино,

сразу отовсюду,

но однажды видишь дно

и сдаешь посуду.

* * *

Не в силах я в складках души

для веры найти ничего,

а Бога, должно быть, смешит,

что можно не верить в Него.

* * *

Мир столько всякого познал

с тех пор, как плотью стала глина,

что чем крикливей новизна,

тем гуще запах нафталина.

* * *

Ничто не ново под луной:

удачник розов, желт страдалец,

и мы не лучше спим с женой,

чем с бабой спал неандерталец.

* * *

Создатель дал нам две руки,

бутыль, чтоб руки зря не висли,

а также ум, чтоб мудаки

воображали им, что мыслят.

* * *

Восторжен ум в поре начальной,

кипит и шпарит, как бульон;

чем разум выше, тем печальней

и снисходительнее он.

* * *

В каждую секунду, год и час,

все понять готовый и простить,

Бог приходит в каждого из нас,

кто в себя готов Его впустить.

* * *

Судить человечество следует строго,

но стоит воздать нам и честь:

мы так гениально придумали Бога,

что, может быть, Он теперь есть.

* * *

В разумном созревающем юнце

всегда есть незаконченное что-то,

поскольку только в зрелом мудреце

поблескивает капля идиота.

* * *

У Бога нет бессонницы,

Он спал бы как убитый,

но ночью Ему молятся

бляди и бандиты.

* * *

В тех битвах, где добро трубит победное,

повтор один печально убедителен:

похоже, что добру смертельно вредно

подолгу оставаться победителем.

* * *

Если все, что просили мы лишнего,

все молитвы, что всуе вершили мы,

в самом деле достигли Всевышнего,

уши Бога давно запаршивели.

* * *

Из-под грязи и крови столетий,

всех погибельных мерзостей между,

красота позволяет заметить,

что и Бог не утратил надежду.

* * *

Нисколько прочих не глупее

все те, кто в будничном безумии,

прекрасно помня о Помпее,

опять селились на Везувии.

* * *

С моим сознаньем наравне

вершится ход планет,

и если Бога нет во мне,

Его и выше нет.

* * *

В корнях любого взрыва и события

таится, незаметный нам самим,

могучий, как желание соития,

дух общей подготовленности к ним.

* * *

А так ли ясен Божий глаз

в делах, немедленно судимых,

когда Господь карает нас

бедой и болями любимых?

* * *

Вглядись: из трубы, что согрета

огнем нашей плоти палимой,

комочек нетленного света

летит среди черного дыма.

* * *

Куда кругом ни погляди,

в любом из канувших столетий,

Бог так смеется над людьми,

как будто нет Его на свете.

* * *

Вон злоба сочится из глаз,

вот некуда деться от лая;

а Бог – не боится ли нас,

что властвует, нас разделяя?

* * *

Наш дух изменчиво подвижен

в крутых спиральностях своих;

чем выше он и к Богу ближе,

тем глубже мы в себе самих.

* * *

Принудить Бог не может никого,

поскольку человека произвел,

вложив частицу духа своего,

а с нею – и свободы произвол.

* * *

Стечение случайных обстоятельств,

дорогу изменяющих отлого, —

одно из чрезвычайных доказательств

наличия играющего Бога.

* * *

Судьба способна очень быстро

перевернуть нам жизнь до дна,

но случай может высечь искру

лишь из того, в ком есть она.

* * *

У тех, кто пылкой головой

предался поприщам различным,

первичный признак половой

слегка становится вторичным.

* * *

Успехи нынешних наук

и все ученые дерзания

пошли от Каина: свой сук

ломал он с дерева познания.

* * *

Не боялись увечий и ран

ветераны любовных баталий,

гордо носит седой ветеран

свой музей боевых гениталий.

* * *

Когда природе надоест

давиться ядом и обидой,

она заявит свой протест,

как это было с Атлантидой.

* * *

Мы после смерти – верю в это —

опять становимся нетленной

частицей мыслящего света,

который льется по Вселенной.

Любовь – спектакль, где антракты

немаловажнее, чем акты

* * *

Один поэт имел предмет,

которым злоупотребляя

устройство это свел на нет,

прощай, любовь, в начале мая!

* * *

Ни в мире нет несовершенства,

ни в мироздании – секрета,

когда, распластанных в блаженстве,

нас освещает сигарета.

* * *

Красоток я любил не очень,

и не по скудости деньжат:

красоток даже среди ночи

волнует, как они лежат.

* * *

Что значат слезы и слова,

когда приходит искушение?

Чем безутешнее вдова,

тем сладострастней утешение.

* * *

Мир объективен разве что на дольку:

продуктов нашей мысли много в нем;

и бабы существуют лишь постольку,

поскольку мы их, милых, познаем.

* * *

Когда врагов утешат слухом,

что я закопан в тесном склепе,

то кто поверит ста старухам,

что я бывал великолепен?

* * *

Пока играл мой детородный

отменных данных инструмент,

я не семейный, а народный

держал ему ангажемент.

* * *

В любые века и эпохи,

покой на земле или битва,

любви раскаленные вздохи —

нужнейшая Богу молитва.

* * *

Миллионер и голодранец

равны становятся, как братья,

танцуя лучший в мире танец

без света, музыки и платья.

* * *

Мы женщин постигаем, как умеем:

то дактилем, то ямбом, то хореем,

встречаясь то и дело с темпераментом,

который познаваем лишь гекзаметром.

* * *

От одиночества философ,

я стать мыслителем хотел,

но охладел, нашедши способ

сношенья душ посредством тел.

* * *

Грешнейший грех – боязнь греха,

пока здоров и жив;

а как посыплется труха,

запишемся в ханжи.

* * *

Лучше нет на свете дела,

чем плодить живую плоть;

наше дело – сделать тело,

а душой – снабдит Господь.

* * *

Учение Эйнштейна несомненно,

особенно по вкусу мне пришлось,

что с кучей баб я сплю одновременно

и только лишь пространственно – поврозь.

* * *

Мы попираем все науки,

всю суету и все тревоги,

сплетя дыхания и руки,

а по возможности – и ноги.

* * *

Летят столетья, дымят пожары,

но неизменно под лунным светом

упругий Карл у гибкой Клары

крадет кораллы своим кларнетом.

* * *

Наших болей и радостей круг

не обнять моим разумом слабым;

но сладчайший душевный недуг —

ностальгия по непознанным бабам.

* * *

Сегодня ценят мужики

уют, покой и нужники;

и бабы возжигают сами

на этом студне хладный пламень.

* * *

Я живу, как любой живет, —

среди грязи, грызни и риска

высекая живот о живот

новой жизни слепую искру.

* * *

Я – лишь искатель приключений,

а вы – распутная мадам;

я узел завяжу на члене,

чтоб не забыть отдаться вам.

* * *

Не нажив ни славы, ни пиастров,

промотал я лучшие из лет,

выводя девиц-энтузиасток

из полуподвала в полусвет.

* * *

Мы были тощие повесы,

ходили в свитерах заношенных,

и самолучшие принцессы

валялись с нами на горошинах.

* * *

Теперь другие, кто помоложе,

тревожат ночи кобельим лаем,

а мы настолько уже не можем,

что даже просто и не желаем.

* * *

Обильные радости плоти

помимо своих развлечений —

прекрасный вдобавок наркотик

от боли душевных мучений.

* * *

Тоска мужчины о престиже

и горечь вражеской хулы

бледней становятся и жиже

от женской стонущей хвалы.

* * *

Увы, то счастье унеслось

и те года прошли,

когда считал я хер за ось

вращения Земли.

* * *

Хмельной от солнца, словно муха,

провел я жизнь в любовном поте,

и желтый лист со древа духа

слетел быстрей, чем с древа плоти.

* * *

В лета, когда упруг и крепок,

исполнен силы и кудрей,

грешнейший грех – не дергать репок

из грядок и оранжерей.

* * *

По весне распустились сады,

и еще лепестки не опали,

как уже завязались плоды

у девиц, что в саду побывали.

* * *

Многие запреты – атрибут

зла, в мораль веков переодетого:

благо, а не грех, когда ебут

милую, счастливую от этого.

* * *

Мы в ранней младости усердны

от сказок, веющих с подушек,

и в смутном чаяньи царевны

перебираем тьму лягушек.

* * *

Ты кукуешь о праве и вольности,

ты правительствам ставишь оценки,

но взгляни, как распущены волосы

вон у той полноватой шатенки.

* * *

Природа торжествует, что права,

и люди несомненно удались,

когда тела сошлись, как жернова,

и души до корней переплелись.

* * *

Рад, что я интеллигент,

что живу светло и внятно,

жаль, что лучший инструмент

годы тупят невозвратно.

* * *

Литавры и гонги, фанфары и трубы,

набат, барабаны и залпы —

беззвучны и немы в момент, когда губы

друг друга находят внезапно.

* * *

Как несложно – чтоб растаяла в подруге

беспричинной раздражительности завязь;

и затихнут все тревоги и недуги,

и она вам улыбнется, одеваясь.

* * *

Давай, Господь, решим согласно,

определив друг другу роль:

ты любишь грешников? Прекрасно.

А грешниц мне любить позволь.

* * *

Приятно, если правнуку с годами

стихов моих запомнится страница,

и некоей досель невинной даме

их чтение поможет соблазниться.

* * *

Когда грехи мои учтет

архангел, ведающий этим,

он, без сомнения, сочтет,

что я не зря пожил на свете.

* * *

Молодость враждебна постоянству,

в марте мы бродяги и коты;

ветер наших странствий по пространству

девкам надувает животы.

* * *

Я отношусь к натурам женским,

от пыла дышащим неровно,

которых плотское блаженство

обогащает и духовно.

* * *

Витает благодать у изголовий,

поскольку и по духу, и по свойству

любовь – одно из лучших славословий

божественному Божьему устройству.

* * *

Не почитая за разврат,

всегда готов наш непоседа,

возделав собственный свой сад,

слегка помочь в саду соседа.

* * *

Назад оглянешься – досада

берет за прошлые года,

что не со всех деревьев сада

поел запретного плода.

* * *

Наш век становится длиннее

от тех секунд (за жизнь – минут),

когда подруги, пламенея,

застежку-молнию клянут.

* * *

От акта близости захватывает дух

сильнее, чем от шиллеровских двух.

* * *

Готов я без утайки и кокетства

признаться даже Страшному суду,

что баб любил с мальчишества до детства,

в которое по старости впаду.

* * *

Спеши любить, мой юный друг,

волшебны свойства женских рук:

они смыкаются кольцом,

и ты становишься отцом.

* * *

Я в молодости книгам посвящал

интимные досуги жизни личной

и часто с упоеньем посещал

одной библиотеки дом публичный.

* * *

Когда тепло, и тьма, и море,

и под рукой – крутая талия,

то с неизбежностью и вскоре

должно случиться и так далее.

* * *

Растущее повсюду отчуждение

и прочие печальные события

усиливают наше наслаждение

от каждого удачного соития.

* * *

Как давит стариковская перина

и душит стариковская фуфайка

в часы, когда танцует балерина

и ножку бьет о ножку, негодяйка.

* * *

В густом чаду взаимных обличений,

в эпоху повсеместных злодеяний

чиста лишь суть таких разоблачений,

как снятие подругой одеяний.

* * *

В любви прекрасны и томление,

и апогей, и утомление.

* * *

Мы не жалеем, что ночами

с друзьями жгли себя дотла,

и смерть мы встретим, как встречали

и видных дам, и шлюх с угла.

* * *

А умереть бы я хотел

в тот миг высокий и суровый,

когда меж тесно слитых тел

проходит искра жизни новой.

* * *

Случайно встретившись в аду

с отпетой шлюхой, мной воспетой,

вернусь я на сковороду

уже, возможно, с сигаретой.

Давно пора, ебена мать,

умом Россию понимать!

* * *

Я государство вижу статуей:

мужчина в бронзе, полный властности,

под фиговым листочком спрятан

огромный орган безопасности.

* * *

Не на годы, а на времена

оскудела моя сторона,

своих лучших сортов семена

в мерзлоту раскидала страна.

* * *

Растет лосось в саду на грядке;

потек вином заглохший пруд;

в российской жизни все в порядке;

два педераста дочку ждут.

* * *

Боюсь, как дьявольской напасти,

освободительных забот;

когда рабы приходят к власти,

они куда страшней господ.

* * *

Критерий качества державы —

успехи сук и подлецов;

боюсь теперь не старцев ржавых,

а белозубых молодцов.

* * *

Век принес уроки всякие,

но один – венец всему:

ярче солнца светят факелы,

уводящие во тьму.

* * *

А может быть, извечный кнут,

повсюдный, тайный и площадный —

и породил российский бунт,

бессмысленный и беспощадный?

* * *

Как рыбы, мы глубоководны,

тьмы и давления диету

освоив так, что непригодны

к свободе, воздуху и свету.

* * *

Россия надрывно рыдает

о детях любимых своих;

она самых лучших съедает

и плачет, печалясь о них.

* * *

Не мудреной, не тайной наукой,

проще самой простой простоты —

унижением, страхом и скукой

человека низводят в скоты.

* * *

На наш барак пошли столбы

свободы, равенства и братства;

все, что сработали рабы,

всегда работает на рабство.

* * *

Не знаю глупей и юродивей,

чем чувство – его не назвать,

что лучше подохнуть на родине,

чем жить и по ней тосковать.

* * *

Пригасла боль, что близких нет,

сменился облик жизни нашей,

но дух и нрав на много лет

пропахли камерной парашей.

* * *

Не тиражируй, друг мой, слухов,

компрометирующих власть;

ведь у недремлющего уха

внизу не хер висит, а пасть.

* * *

Открыв сомкнуты негой взоры,

Россия вышла в неглиже

на встречу утренней Авроры,

готовой к выстрелу уже.

* * *

День Конституции напомнил мне

усопшей бабушки портрет:

портрет висит в парадной комнате,

а бабушки давно уж нет.

* * *

Россия – странный садовод

и всю планету поражает,

верша свой цикл наоборот:

сперва растит, потом сажает.

* * *

Всю жизнь философ похотливо

стремился истине вдогон;

штаны марксизма снять не в силах, —

чего хотел от бабы он?

* * *

Российская лихая птица-тройка

со всех концов земли сейчас видна,

и кони бьют копытами так бойко,

что кажется, что движется она.

* * *

В двадцатом удивительном столетии,

польстившись на избранничества стимул,

Россия показала всей планете,

что гений и злодейство совместимы.

* * *

Смешно, когда толкует эрудит

о тяге нашей к дружбе и доверию;

всегда в России кто-нибудь сидит:

одни – за дух, другие – за материю.

* * *

Дыша неистовством и кровью,

абсурдом и разноязычием,

Россия – трудный сон истории

с его кошмаром и величием.

* * *

Кровав был век. Жесток и лжив.

Лишен и разума, и милости.

И глупо факт, что лично жив,

считать остатком справедливости.

* * *

Плодит начальников держава,

не оставляя чистых мест;

где раньше лошадь вольно ржала,

теперь начальник водку ест.

* * *

Однажды здесь восстал народ

и, став творцом своей судьбы,

извел под корень всех господ;

теперь вокруг одни рабы.

* * *

Ошалев от передряг,

спотыкаясь, как калеки,

мы вернули бы варяг,

но они сбежали в греки.

* * *

Мы варимся в странном компоте,

где лгут за глаза и в глаза,

где каждый в отдельности – «против»,

а вместе – решительно «за».

* * *

Когда страна – одна семья,

все по любви живут и ладят;

скажи мне, кто твой друг, и я

скажу, за что тебя посадят.

* * *

Всегда в особый список заносили

всех тех, кого сегодня я люблю;

кратчайший путь в историю России

проходит через пулю и петлю.

* * *

Конечно, здесь темней и хуже,

но есть достоинство свое:

сквозь прутья клетки небо глубже

и мир прозрачней из нее.

* * *

Смакуя азиатский наш кулич,

мы густо над европами хохочем;

в России прогрессивней паралич,

светлей Варфоломеевские ночи.

* * *

Мы крепко память занозили

и дух истории-калеки,

Евангелие от России

мир получил в двадцатом веке.

* * *

Такой ни на какую не похожей

досталась нам великая страна,

что мы и прирастаем к ней не кожей,

а всем, что искалечила она.

* * *

Моей бы ангельской державушке —

два чистых ангельских крыла;

но если был бы хуй у бабушки,

она бы дедушкой была.

* * *

За осенью – осень. Тоска и тревога.

Ветра над опавшими листьями.

Вся русская жизнь – ожиданье от Бога

какой-то неясной амнистии.

* * *

В тюрьме я поневоле слушал радио

и думал о загадочной России:

затоптана, изгажена, раскрадена,

а песни – о душевности и силе.

* * *

Тот Иуда, удавившись на осине

и рассеявшись во время и пространство,

тенью ходит в нашем веке по России,

проповедуя основы христианства.

* * *

Рисунком для России непременным,

орнаментом, узором и канвой,

изменчивым мотивом неизменным

по кружеву судьбы идет конвой.

* * *

История любым полна коварством,

но так я и не понял, отчего

разбой, когда творится государством,

название меняется его.

* * *

В империях всегда хватало страху,

история в них кровью пишет главы,

но нет России равных по размаху

убийства своей гордости и славы.

* * *

Любовь моя чиста, и неизменно

пристрастие, любовью одержимое;

будь проклято и будь благословенно

отечество мое непостижимое.

* * *

Россия! Что за боль прощаться с ней!

Кто едет за деньгами, кто за славой;

чем чище человек, тем он сильней

привязан сердцем к родине кровавой.

* * *

Нету правды и нет справедливости

там, где жалости нету и милости;

правит злоба и царит нищета,

если в царстве при царе нет шута.

* * *

Полна неграмотных ученых

и добросовестных предателей

страна счастливых заключенных

и удрученных надзирателей.

* * *

Как мальчик, больной по природе,

пристрастно лелеем отцом,

как все, кто немного юродив,

Россия любима Творцом.

* * *

Приметы близости к расплате

просты: угрюмо сыт уют,

везде азартно жгут и тратят

и скудно нищим подают.

* * *

Беспечны, безучастны, беспризорны

российские безмерные пространства,

бескрайно и безвыходно просторны,

безмолвны, безнадежны и бесстрастны.

* * *

Россия столько жизней искалечила

во имя всенародного единства,

что в мире, как никто, увековечила

державную манеру материнства.

* * *

Сильна Россия чудесами

и не устала их плести:

здесь выбирают овцы сами

себе волков себя пасти.

* * *

А раньше больше было фальши,

но стала тоньше наша лира,

и если так пойдет и дальше,

весь мир засрет голубка мира.

* * *

Моя империя опаслива:

при всей своей державной поступи

она привлечь была бы счастлива

к доносной службе наши простыни.

* * *

Не в силах внешние умы

вообразить живьем

ту смесь курорта и тюрьмы,

в которой мы живем.

* * *

Благословен печальный труд

российской мысли, что хлопочет,

чтоб оживить цветущий труп,

который этого не хочет.

* * *

Чему бы вокруг ни случиться,

тепло победит или лед,

страны этой странной страницы,

мы влипли в ее переплет.

* * *

Здесь грянет светопреставление

в раскатах грома и огня,

и жаль, что это представление

уже наступит без меня.

* * *

Российская природа не уныла,

но смутною тоской озарена,

и где ни окажись моя могила,

пусть веет этим чувством и она.

Как Соломон о розе

* * *

Под грудой книг и словарей,

грызя премудрости гранит,

вдруг забываешь, что еврей;

но в дверь действительность звонит.

* * *

Никто, на зависть прочим нациям,

берущим силой и железом,

не склонен к тонким операциям,

как те, кто тщательно обрезан.

* * *

Люблю листки календарей,

где знаменитых жизней даты:

то здесь, то там живал еврей,

случайно выживший когда-то.

* * *

Отца родного не жалея,

когда дошло до словопрения,

в любом вопросе два еврея

имеют три несхожих мнения.

* * *

Я сын того таинственного племени,

не знавшего к себе любовь и жалость,

которое горело в каждом пламени

и сызнова из пепла возрождалось.

* * *

Мы всюду на чужбине, и когда

какая ни случится непогода,

удвоена еврейская беда

бедою приютившего народа.

* * *

Живым дыханьем фразу грей,

а не гони в тираж халтуру;

сегодня только тот еврей,

кто теплит русскую культуру.

* * *

Везде одинаков Господень посев,

и врут нам о разнице наций;

все люди – евреи, и просто не все

нашли пока смелость признаться.

* * *

У времени густой вокзальный запах,

а в будущем объявятся следы:

история, таясь на мягких лапах,

народ мой уводила от беды.

* * *

Кто умер, кто замкнулся, кто уехал;

брожу один по лесу без деревьев,

и мне не отвечает даже эхо —

наверно, тоже было из евреев.

* * *

В домах родильных вылезают

все одинаково на свет,

но те, кого не обрезают,

поступят в университет.

* * *

Сегодняшний день лишь со временем

откроет свой смысл и цену;

Москва истекает евреями

через отверстую Вену.

* * *

Стало скучно в нашем крае,

не с кем лясы поточить,

все уехали в Израиль

ностальгией сплин лечить.

* * *

Мне климат привычен советский,

к тому же – большая семья,

не нужен мне берег Суэцкий —

в неволе размножился я.

* * *

В котлах любого созидания

снискав себе не честь, но место,

евреи, дрожжи мироздания,

уместны только в массе теста.

* * *

Из двух несхожих половин

мой дух слагается двояко:

в одной – лукавствует раввин,

в другой – витийствует гуляка.

* * *

В эпоху, когда ценность информации

окрасила эпоху, как чернила,

повысились и акции той нации,

которая всегда ее ценила.

* * *

Летит еврей, несясь над бездной,

от жизни трудной к жизни тяжкой,

и личный занавес железный

везет под импортной рубашкой.

* * *

В природе русской флер печали

висит меж кущами ветвей;

о ней не раз еще ночами

вздохнет уехавший еврей.

* * *

Над нами смерть витает, полыхая

разливом крови, льющейся вослед,

но слабнет, утолясь, и тетя Хая

опять готовит рыбу на обед.

* * *

Фортуна с евреем крута,

поскольку в еврея вместилась

и русской души широта,

и задницы русской терпимость.

* * *

Растит и мудрецов и палачей,

не менее различен, чем разбросан,

народ ростовщиков и скрипачей,

закуренная Богом папироса.

* * *

Сомненья мне душу изранили

и печень до почек проели:

как славно жилось бы в Израиле,

когда б не жара и евреи.

* * *

За долгие столетия, что длится

кромешная резня в земном раю,

мы славно научились веселиться

у рва на шевелящемся краю.

* * *

Век за веком роскошными бреднями

обставляли погибель еврея;

а века были так себе, средние,

дальше стало гораздо новее.

* * *

По спирту родственность имея,

коньяк не красит вкус портвейну,

еврей-дурак не стал умнее

от соплеменности Эйнштейну.

* * *

Те овраги, траншеи и рвы,

где чужие лежат, не родня, —

вот единственно прочные швы,

что с еврейством связали меня.

* * *

При всей нехватке козырей

в моем пред Господом ответе,

весом один: я был еврей

в такое время на планете.

* * *

Сородич мой клопов собой кормил,

и рвань перелицовывал, дрожа,

и образ мироздания кроил,

и хаживал на Бога без ножа.

* * *

Русский климат в русском поле

для жидов, видать, с руки:

сколько мы их ни пололи,

все цветут – как васильки.

* * *

Поистине загадочна природа,

из тайны шиты все ее покровы;

откуда скорбь еврейского народа

во взгляде у соседкиной коровы?

* * *

За года, что ничуть я не числю утратой,

за кромешного рабства глухие года

столько русской земли накопал я лопатой,

что частицу души в ней зарыл навсегда.

* * *

Чтоб созрели дух и голова,

я бы принял в качестве закона:

каждому еврею – года два

глину помесить у фараона.

* * *

Приснилась мне роскошная тенденция,

которую мне старость нахимичила:

еврейская духовная потенция

физическую – тоже увеличила.

* * *

Пусть время, как поезд с обрыва,

летит к неминуемым бедам,

но вечером счастлива Рива,

что Сема доволен обедом.

* * *

В эпохи любых философий

солонка стоит на клеенке,

и женится Лева на Софе,

и Софа стирает пеленки.

* * *

Если надо – язык суахили,

сложный звуком и словом обильный,

чисто выучат внуки Рахили

и фольклор сочинят суахильный.

* * *

Знамения шлет нам Господь:

случайная вспышка из лазера

отрезала крайнюю плоть

у дряхлого физика Лазаря.

* * *

Дядя Лейб и тетя Лея

не читали Апулея;

сил и Лейба не жалея,

наслаждалась Лейбом Лея.

* * *

Все предрассудки прочь отбросив,

но чтоб от Бога по секрету,

свинину ест мудрец Иосиф

и громко хвалит рыбу эту.

* * *

Влияли слова Моисея на встречного,

разумное с добрым и вечное сея,

и в пользу разумного, доброго, вечного

не верила только жена Моисея.

* * *

Влюбилась Сарра в комиссара,

схлестнулись гены в чреве сонном,

трех сыновей родила Сарра,

все – продавцы в комиссионном.

* * *

Эпоху хамскую не хая

и власть нахальства не хуля,

блаженно жили Хаим и Хая,

друг друга холя и хваля.

* * *

Лея-Двося слез не лила,

счет потерям не вела:

трех мужей похоронила,

сразу пятого взяла.

* * *

Где мудрые ходят на цыпочках

и под ноги мудро глядят,

евреи играют на скрипочках

и жалобы нагло галдят.

* * *

Без выкрутасов и затей,

но доводя до класса экстра,

мы тихо делали детей,

готовых сразу же на экспорт.

* * *

Прощай, Россия, и прости,

я встречу смерть уже в разлуке —

от пули, голода, тоски,

но не от мерзости и скуки.

* * *

Такой уже ты дряхлый и больной,

трясешься, как разбитая телега, —

– На что ты копишь деньги, старый Ной?

– На глупости. На доски для ковчега.

* * *

Томит Моисея работа,

домой Моисею охота,

где ходит обширная Хая,

роскошно себя колыхая.

* * *

За все на евреев найдется судья.

За живость. За ум. За сутулость.

За то, что еврейка стреляла в вождя.

За то, что она промахнулась.

* * *

Век за веком: на небе – луна,

у подростка – томленье свободы,

у России – тяжелые годы,

у еврея – болеет жена.

* * *

Когда черпается счастье полной миской,

когда каждый жизнерадостен и весел,

тетя Песя остается пессимисткой,

потому что есть ума у тети Песи.

* * *

Носятся слухи в житейском эфире,

будто еще до пожара за час

каждый еврей говорит своей Фире:

– Фира, а где там страховка у нас?

* * *

Пока мыслителей тревожит,

меня волнует и смешит,

что без России жить не может

на белом свете русский жид.

* * *

Письма грустные приходят

от уехавших мошенников:

у евреев на свободе

мерзнут шеи без ошейников.

* * *

Свежестью весны благоуханна,

нежностью цветущая, как сад,

чудной красотой сияла Ханна

сорок килограмм тому назад.

* * *

Как любовь изменчива, однако!

В нас она качается, как маятник:

та же Песя травит Исаака,

та же Песя ставит ему памятник.

* * *

На всем лежит еврейский глаз,

у всех еврейские ужимки,

и с неба сыпятся на нас

шестиконечные снежинки.

* * *

Еврей у всех на виду,

еврей судьбы на краю

упрямо дудит в дуду

обрезанную свою.

* * *

Я еврея в себе убивал,

дух еврейства себе запретил,

а когда сокрушил наповал,

то евреем себя ощутил.

* * *

Когда народы, распри позабыв,

в единую семью соединятся,

немедля обнаружится мотив

сугубого вреда одной из наций.

* * *

Он был не глуп, дурак Наум,

но был устроен так,

что все пришедшее на ум

он говорил, мудак.

* * *

Если к Богу допустят еврея,

что он скажет, вошедши с приветом?

– Да, я жил в интересное время,

но совсем не просил я об этом.

* * *

Евреи слиняли за долей счастливой,

а в русских пространствах глухих

укрылись бурьяном, оделись крапивой

могилы родителей их.

* * *

Гвоздика, ландыш и жасмин,

левкой, сирень и анемоны —

всем этим пах Вениамин,

который пил одеколоны.

* * *

Не спится горячей Нехаме;

под матери храп непробудный

Нехама мечтает о Хайме,

который нахальный, но чудный.

* * *

Всюду было сумрачно и смутно;

чувством безопасности влеком,

Фима себя чувствовал уютно

только у жены под каблуком.

* * *

В кругу семейства своего

жила прекрасно с мужем Дина,

тая от всех, кроме него,

что вышла замуж за кретина.

* * *

Известно всем, что бедный Фима

умом не блещет. Но и тот

умнее бедного Рувима,

который полный идиот.

* * *

Нервы если в ком напряжены,

сердцу не поможет и броня;

Хайма изводили три жены;

Хайм о каждой плакал, хороня.

* * *

Еврейство – очень странный организм,

питающийся духом ядовитым,

еврею даже антисемитизм

нужнее, чем еврей – антисемитам.

* * *

Евреям придется жестоко платить

за то, что посмели когда-то

дух русского бунта собой воплотить

размашистей старшего брата.

* * *

В годы, обагренные закатом,

неопровержимее всего

делает еврея виноватым

факт существования его.

* * *

За стойкость в безумной судьбе,

за смех, за азарт, за движение —

еврей вызывает к себе

лютое уважение.

* * *

Не золото растить, сажая медь,

не выдуки выщелкивать с пера,

а в гибельном пространстве уцелеть —

извечная еврейская игра.

* * *

Сквозь королей и фараонов,

вождей, султанов и царей,

оплакав смерти миллионов,

идет со скрипочкой еврей.

* * *

Скорей готов ко встрече с вечностью

чем к трезвой жизни деловой,

я обеспечен лишь беспечностью,

зато в избытке и с лихвой.

Из нитей солнечного света,

азартом творчества томим,

я тку манжеты для жилета

духовным правнукам своим.

Заметки с дороги

* * *

Умом Россию не спасти,

она уму не отворяется,

в ней куры начали нести

крутые яйца.

* * *

Месяц ездил я в лязге и хрусте

по струенью стальной колеи,

и пространство пронзительной грусти

остужало надежды мои.

* * *

В чаду российских лихолетий,

когда людей расчеловечили,

то их отнюдь не только плети,

но больше пряники увечили.

* * *

Ездил по российским я просторам,

пил и ел вагонные обеды,

я путями ехал, по которым

ехали на смерть отцы и деды.

* * *

Умельцы на российском карнавале

то с шиком, то втихую за углом

торгуют, как и прежде торговали, —

духовностью и старым барахлом.

* * *

В российской протекающей истории

с ее периодической провальностью

тем лучше воплощаются теории,

чем хуже они связаны с реальностью.

* * *

И те, что сидели, и те, что сажали,

хотя и глаза у них были, и уши, —

как Бога-отца, горячо обожали

того, кто калечил их жизни и души.

* * *

Мечте сплотить народ и власть

в России холодно и тяжко,

поскольку меньше врать и красть

никак не может власть-бедняжка.

* * *

С поры кафтанов и лаптей

жива традиция в отчизне:

Россия ест своих детей,

чтобы не мучились от жизни.

* * *

В сегодняшней России есть пустяк,

типичный для империи Востока:

величие взошло тут на костях,

а кости убиенных мстят жестоко.

* * *

Тот факт, что нас Россия не схарчила,

не высушила в лагерную пыль,

по пьянке на глушняк не замочила, —

изрядно фантастическая быль.

* * *

Напрасность всех попыток и усилий

наметить нечто ясное и путное —

похоже, не случайна, и России

полезней и нужнее время смутное.

* * *

Варяги, печенеги и хазары,

умелые в торговом ремесле,

захватывают русские базары

и дико умножаются в числе.

* * *

Орать налево и направо

о пришлых лиц переполнении —

извечно русская забава

в исконно хамском исполнении.

* * *

Что у России нет идеи,

на чем воспитывать внучат,

весьма виновны иудеи,

что затаились и молчат.

* * *

Все невпопад и наобум,

по всей Руси гуляет нелюдь,

а в людях совесть, честь и ум

живут, как щука, рак и лебедь.

* * *

Россия – это все же царство,

свободный дух пылится зря,

а вольнодумное бунтарство —

лишь поиск доброго царя.

* * *

Тянет русского туриста

полежать на солнце жарящем,

потому что стало мглисто

у начальства под седалищем.

* * *

Думаю, что в нынешней России

вовсе не исчезла благодать:

Божий дух витает, но бессилен

с мерзостью и мразью совладать.

* * *

Мне кажется, покорное терпение —

не лучшая особенность народа:

сперва оно приводит в отупение,

а после – вырождается порода.

* * *

Я отродясь локтей не грыз,

я трезвый оптимист,

сейчас в России время крыс,

но близок и флейтист.

* * *

А если Русь растормошит герой,

по младости курчавый,

она расстроится, что – жид,

и в сон вернется величавый.

* * *

Как патриотов понимать?

Уж больно с логикой негладко:

ведь если им Россия – мать,

то красть у матери? Загадка.

* * *

Евреи так укоренились,

вольясь в судьбу Руси затейную,

что матерятся, обленились

и пьют любую дрянь питейную.

* * *

Жили мы в потемках недоумия,

с радостью дыша самообманом,

нас поила ленинская мумия

дивным, если вдуматься, дурманом.

* * *

Причина имперского краха

проста, как букварная строчка:

лишенная обручей страха,

распалась державная бочка.

* * *

Россия – страна многоликая,

в ней море людей даровитых,

она еще столь же великая

по части семян ядовитых.

* * *

Любовь к России без взаимности —

весьма еврейское страдание,

но нет уже былой активности,

и хворь пошла на увядание.

* * *

Гармонь, сарафан и береза,

а с ветки – поет соловей;

всей роскоши этой угроза —

незримый повсюдный еврей.

* * *

Иные на Руси цветут соцветия,

повсюду перемены и новации,

а я – из очень прошлого столетия,

по сути, – из другой цивилизации.

* * *

Где сотни взыгравших козлов

гуляют с утра до потемок,

там сотни дичайших узлов

распутывать будет потомок.

* * *

Бурлит не хаотически тусовка:

незримая случайным попрошайкам,

активно протекает расфасовка

по гильдиям, сословиям и шайкам.

* * *

Все это было бы не грустно,

когда бы не было так гнусно.

* * *

Народа российского горе

с уже незапамятных пор —

что пишет он «хуй» на заборе,

еще не построив забор.

* * *

Мне кажется, российская земля,

еще не отойдя от мерзлоты,

скучает без конвоя, патруля

и всяческой надзорной сволоты.

* * *

Когда б еврей умел порхать,

фонтан пустив, уйти под воду

или в саду благоухать —

любезен был бы он народу.

* * *

Россию все же любит Бог:

в ней гены живости упорны,

а там, где Хармс явиться мог,

абсурд и хаос жизнетворны.

* * *

Переживя свободы шок,

Россия вновь душой окрепла,

согрела серый порошок,

и Феликс вмиг восстал из пепла.

* * *

Когда надвигается темень

и тонут мечты в окаянстве,

убийц полустертые тени

маячат в затихшем пространстве.

* * *

Нет подобного в мире явления,

и диковинней нет ничего:

власть российская – враг населения

и без устали морит его.

* * *

Люблю Россию чувством непонятным:

с угрюмым за дела ее стыдом,

брезгливостью к ее родимым пятнам

и болью за испакощенный дом.

* * *

Владеет мыслями моими

недоуменная досада:

народы сами править ими

зовут питомцев зоосада.

* * *

Россия как ни переменчива,

а злоба прежняя кругом,

Россия горестно повенчана

с несуществующим врагом.

* * *

Чем темней и пасмурней закаты

гнусно увядающих эпох,

тем оптимистичнее плакаты

о большой удаче в ловле блох.

* * *

Свободы дивный фейерверк

не зря взрывается над нами,

и пусть огонь уже померк,

но искры теплятся годами.

* * *

У всех вождей Руси увеселением

и творчеством у всех до одного —

была война с российским населением

во имя вразумления его.

* * *

В России не закончилась эпоха

предательства и рабского молчания,

порой еще кричат, но слышно плохо,

а громко – лишь согласное мычание.

* * *

В России нынче правят бал торжественный

три личности: подонок, лгун и вор,

и царственно свирепствует естественный,

но противоестественный отбор.

* * *

Мне кажется – куда я взгляд ни кину —

фортуна так Россию подвела

в отместку, что икону и дубину

строгали здесь из общего ствола.

* * *

Чтобы долю горемычную

без печали принимать,

укрепляют люди личную

веру в Бога, душу, мать.

* * *

Всегда евреи за свободу

стояли твердо – с целью вредной

внедрять отраву, гнусь и шкоду

в невинный дух России бедной.

* * *

Стирается на время если грань —

условия, критерии, барьеры, —

то сразу же немыслимая срань

стремительные делает карьеры.

* * *

С российским начальством контакты

похожи в любой из моментов

на очень интимные акты,

где женская роль – у клиентов.

* * *

Бессильные кремлевские призывы

припасть к патриотизму как опоре

напрасны, как натужные позывы,

томящие страдальца при запоре.

* * *

Какую бы ни гнали мы волну,

каких ни сочинили наворотов,

никак не скрыть еврейскую вину

в бездарности российских патриотов.

* * *

Кого я ни припомню, все подряд

убийцы – в унисон, как на заказ, —

твердили, что не знали, что творят,

и плакали, что был такой приказ.

* * *

Трепеща, как осиновый лист,

и прохожим кивая приветно,

по России бредет сионист

и евреев зовет безответно.

* * *

От юных кудрей и до тягостной

сенильной поры облысения

висит над евреями сладостный

и вязкий соблазн обрусения.

* * *

Такая в ней мечта и пластика,

что, ни за что не извиняясь,

опять вернулась к жизни свастика,

по месту видоизменяясь.

* * *

Пишу я о России без лукавства

и выстудив душевное смятение:

повсюдное цветение мерзавства —

кошмарное, но все-таки цветение.

* * *

Светлы юнцов тугие лица

с печатью сметки и проворности,

и так духовность в них дымится,

что явно требует соборности.

* * *

России вновь не повезло,

никто не ждал такой напасти:

разнокалиберное зло

опять взошло к вершине власти.

* * *

Мне боль несет российской жизни эхо,

с ожоговым стыдом наполовину;

похоже, из России я уехал,

не смогши перерезать пуповину.

Брызги античности

* * *

Предупреждал еще Гораций —

поэт, философ, эрудит, —

что близость муз и дружба граций —

житейской мудрости вредит.

* * *

Учил великий Аристотель,

а не какой-нибудь балбес,

что похотливость нашей плоти —

совсем не грех, а дар небес.

* * *

Как нам советовал Овидий,

я свой характер укрощаю,

и если я кого обидел,

то это я ему прощаю.

* * *

Не зря учил нас Гиппократ

(а медик был он – первый номер):

«Болеть – полезней во сто крат,

чем не болеть, поскольку помер».

* * *

Есть очень точная страница

в пустых прозрениях Платона:

что скоро будет честь цениться —

дешевле рваного гондона.

* * *

Отменной зоркости пример

сыскался в книге Теофраста:

пластичность жестов и манер —

заметный признак педераста.

* * *

Я оценил в Левкиппе вновь

его суждения стальные:

«Кто пережил одну любовь,

переживет и остальные».

* * *

Хотя Сафо была стервоза,

но мысли – стоят дорогого:

«Своя душевная заноза —

больней такой же у другого».

* * *

Сказал однажды Геродот,

известный древности историк,

что грешник подлинный лишь тот,

кому запретный плод был горек.

* * *

Заметил некогда Сенека,

явив провиденье могучее,

что лишь законченный калека

не трахнет женщину при случае.

* * *

А чуткий к запахам Хилон

весьма любил, как пахнут кони,

но называл одеколон

«благоуханием для вони».

* * *

Полезно в памяти иметь

совет интимный Авиценны:

«Не стоит яйцами звенеть,

они отнюдь не звоном ценны».

* * *

Великий скульптор Поликлет

ваял роскошно и сердито:

кто б ни заказывал портрет,

он вылеплял гермафродита.

* * *

Был Демосфен оратор пылкой

и непосредственной замашки,

а если бил кого бутылкой —

рука не ведала промашки.

* * *

Прочел у некоего грека

(не то Эвклид, не то Страбон),

что вреден духу человека

излишних мыслей выебон.

* * *

Писал когда-то Еврипид,

большой мастак в любви и спорте:

«Блаженный муж во сне храпит,

а не блаженный – воздух портит».

* * *

Прекрасно умственной отвагой

у Архимеда изречение:

«Утяжеленность пьяной влагой

приносит жизни облегчение».

* * *

В саду своем за чашкой чая

сказал однажды Фукидид:

«Мудрец живет, не замечая

того, про что кретин – галдит».

* * *

Был молод циник Диодор,

но у него дыханье сперло:

соленый мелкий помидор

попал в дыхательное горло.

* * *

Признался как-то Эпикур,

деля бутылку на троих,

что любит он соседских кур —

гораздо больше, чем своих.

* * *

Жил Диоген в убогой бочке,

но был он весел и беспечен

и приносил туда цветочки,

когда гречанку ждал под вечер.

* * *

Как объяснил друзьям Эсхил,

заплакав как-то ближе к ночи:

«Когда мужик позорно хил,

ему супругу жалко очень».

* * *

Виноторговец Аристипп

ничуть умом не выделялся,

но был такой распутный тип,

что даже скот его боялся.

* * *

Когда ученая Аспазия

плоды наук в умы внедряла,

то с мужиками безобразия

на манускриптах вытворяла.

* * *

Приятно мне, что старший Плиний

со мною схож во вкусах был

и плавность нежных

женских линий

весьма и всячески любил.

* * *

А младший Плиний

в тот момент

писал совсем иные книжки,

поскольку был он импотент

и знал о ебле понаслышке.

* * *

Любил себя хвалить Гомер,

шепча при творческих удачах:

«Я всем векам даю пример,

слепые видят зорче зрячих».

* * *

Легко слова Эзопа эти —

ко всем эпохам приложить:

«Хотя и плохо жить на свете,

но это лучше, чем не жить».

* * *

Весьма ученый грек Фалес

давал советы деловые:

«Не заходи бездумно в лес,

который видишь ты впервые».

* * *

Был тонкий логик Эпидод,

писал он тексты – вроде басен:

«Дурак не полностью – лишь тот,

кто с этим полностью согласен».

* * *

С людьми общался Архилох

без деликатности и фальши:

«Пускай ты фраер или лох,

но если жлоб – отсядь подальше».

* * *

Был Горгий – истинный философ:

людей в невежестве винил

и тьму загадочных вопросов

еще сильнее затемнил.

* * *

Жил одичало Эпиктет —

запущен дом, лицо не брито,

но часто пил он тет-а-тет

с женой соседа Феокрита.

* * *

Пиндар высоким был поэтом,

парил с орлами наравне,

но успевал еще при этом

коллегу вывалять в гавне.

* * *

Сказал философ Парменид,

не допускавший верхоглядства,

что каждый день его тошнит

от окружающего блядства.

* * *

Одна из мыслей Эмпедокла

мне исключительно любезна:

«Чья репутация подмокла,

сушить такую – бесполезно».

* * *

Блуждал по небу взор Лукреция,

раскрыт был мир его уму,

и вся мифическая Греция

была до лампочки ему.

* * *

С похмелья раз Анаксимандр

узрел природы произвол:

близ дома росший олеандр —

большими розами зацвел.

* * *

Не зря писал Экклезиаст,

и я в его словах уверен:

«Опасен тот энтузиаст,

который всех пасти намерен».

* * *

Был очень мудрым Демокрит,

и вот ума его творение:

«Когда душа в тебе горит,

залей огнем ее горение».

* * *

Учил угрюмый Ксенофан,

что мир обрушится в итоге,

поскольку неуч и профан

повсюду вышли в педагоги.

* * *

Зенон, кидая крошки в рот,

заметил в неге и покое,

что бездуховен только тот,

кто знает, что это такое.

* * *

В театре сидя, Анахарсис

уже почти что задремал,

но испытал такой катарсис,

что стал заикой и хромал.

* * *

Молился Зевсу жрец Пирей

и от судьбы не ждал злодейства,

но слух пошел, что он еврей,

и с горя впал он в иудейство.

* * *

Состарясь, ветхий Ганнибал

в тени от лавра за колодцем

детишкам байки загибал,

что был великим полководцем.

* * *

Солон писал законы все,

чтоб обуздать умы и души,

но сам один из них нарушил,

за что в тюрьму позорно сел.

* * *

Сказал однажды Заратустра,

что слышал он, как пела птица:

«Не надо, люди, слишком шустро

по этой жизни суетиться!»

* * *

Как сам Лукулл, не мог никто

перед едой произнести:

«Всегда идет на пользу то,

что вред не может принести!»

* * *

И духом был неукротимый,

и реформатор был Пиррон,

нанес весьма он ощутимый

хозяйству Греции урон.

* * *

Мирил соседей Гесиод,

когда они бывали злы:

«Над нами общий небосвод,

а вы ругаетесь, козлы!»

* * *

Рассеян был Аристобул

и влип однажды в передрягу:

чужие тапочки обул,

и в рабство продали беднягу.

* * *

У геометра Филолая

была культура тех веков,

и, сластолюбием пылая,

он еб своих учеников.

* * *

Тоска томила Протагора,

когда шептались прохиндеи,

что он украл у Пифагора

свои несвежие идеи.

* * *

Все брали в долг у Феогнида,

не отказал он никому,

но иногда – такая гнида —

просил вернуть он долг ему.

* * *

Напрасно мучился Конфуций,

пытаясь к разуму воззвать:

«Не надо свой отросток куцый

куда ни попадя совать!»

* * *

Учил маневру Ксенофонт

(вояка был поднаторевший):

«Бери противника на понт,

пуглив и робок враг забздевший».

* * *

От чина к чину рос Люцилий,

но потерял, увлекшись, меру:

сошелся он с еврейкой Цилей,

чем погубил свою карьеру.

* * *

Весьма гордился Поликрат:

на рынке мудрость победила,

и сдался споривший Сократ,

ему сказав: «Ты прав, мудила!»

* * *

Учеников Анаксимен

тому учил больших и малых,

что крутость резких перемен

родит мерзавцев небывалых.

* * *

Анакреон не знал сомнений,

пробормотав на склоне лет:

«Какой ни будь мудрец и гений,

а тоже ходишь в туалет».

* * *

Весь век нам в это слабо верится,

но Гераклит сказал однажды,

что глупо смертному надеяться

одну бутылку выпить дважды.

Клуб мудрозвонов

* * *

Мудрец Зоил назло годам

добро и грех легко мешал:

искал повсюду падших дам

и их посильно утешал.

* * *

В любой душе, учил Зенон,

большая сила есть телесная:

зайдя однажды в Парфенон,

он пукнул так, что крыша треснула.

* * *

Кошмарно жил мудрец Полибий

на фоне прочих мудрецов:

его жена, подобно рыбе,

несла икру от всех самцов.

* * *

Про всех филологов совместно

Катулл язвительно изрек:

им только мертвых интересно

вдоль изучить и поперек.

* * *

Любил сказать поэт Овидий,

делясь умом с любым желающим:

когда ты сам не в лучшем виде —

не прискребайся к окружающим.

* * *

Он был мудрец, еврей Шамай,

и мастер в тонкостях копаться,

он говорил: наступит май,

и все потянутся ебаться.

* * *

Мудрейший цадик Элиягу

любил на рюмку приглашение

и чтил божественной ту влагу,

в которой скрыто утешение.

* * *

Была Елена не блудница,

а за свои права борец,

с ней тесной близостью гордиться

любой афинский мог мудрец.

* * *

Поэт-философ Гесиод

жил безалаберно и шумно,

был в частной жизни идиот,

а сочинял на редкость умно.

* * *

Жил одиноко Поликрат,

он был уродлив, искалечен,

но свой любовный аппарат

на всякий случай мыл под вечер.

* * *

Слова Гилеля разум точат,

они с души сдирают путы:

«Еврей, который выпить хочет,

не должен медлить ни минуты».

* * *

Слова Лукиана едва ли

студентам диктуют в тетради:

«Увы, но сегодня морали

нас учат отпетые бляди».

* * *

Учитель логики Лисипп

не знал, куда себя девать:

от пьянства бедный так осип,

что перестал преподавать.

* * *

Один поверхностный мыслитель

мудрей и глубже стать решил,

укрылся в тайную обитель,

и там беднягу съели вши.

* * *

В родной деревне Гидеон

был нелюбим весьма нешуточно:

он изобрел аккордеон

и упражнялся круглосуточно.

* * *

Так часто в Греции случалось,

а началось – на Эмпедокле:

ему Горгона повстречалась,

и вмиг его штаны подмокли.

* * *

Сказал философ Гермоген

для всех веков литую фразу:

«Когда в роду хороший ген,

по детям это видно сразу».

* * *

Печально мудрый Иегуда

писал ночами при луне:

«Когда жена твоя – паскуда,

то детям нужен ты вдвойне».

* * *

Наставник юных Апелес

учил детишек верить в чудо:

решив летать, на пальму влез

и насмерть ебнулся оттуда.

* * *

Большой философ Парменид

безвестен был и огорчался,

но стал немедля знаменит,

как на чужой жене скончался.

* * *

Сказал философ Йоханан

ученикам однажды днем:

«Купил себе вчера диван

и глубже думать стал на нем».

* * *

Уставши жить, Алкивиад

письмо «Прощай!» послал подруге,

потом к вину подсыпал яд

и чашу эту дал супруге.

* * *

У Лао Цзы была идея,

в чем корень бедствий всех веков:

«У мудреца и у злодея —

равно число учеников».

* * *

Бесстрашный Гелиогабал

великий был завоеватель,

но столько дев переебал,

что славен кличкой – Покрыватель.

* * *

Сошел с ума учитель Фидий:

орал с утра, что он – химера,

а днем, шепча, что он – Овидий,

читал отрывки из Гомера.

* * *

Легко пророчествовал Ездра

и понимался без труда,

он говорил: «Поглотит бездна

того, кто свалится туда».

* * *

Все в Риме знали имя Секста,

слыл этот нищий мудрецом

и знатоком загадок секса,

поскольку был с одним яйцом.

* * *

В любом случающемся месте

пророк Иона целый день

вещал толпе, что кроме чести

все остальное – хуетень.

* * *

Был рабби Зуся знаменит,

но жил, не слазя с чердака,

он говорил: «Меня тошнит,

когда я вижу мудака».

* * *

Бродячий цадик Соломон

беспечный дух ценил в еврее:

«Да, остолоп и охламон,

а хитрожопых он мудрее».

* * *

Всех наставлял мудрец Рамбам,

что жить обдуманно – удобней:

«Узнавши волка по зубам,

не убеждайся в том подробней».

* * *

О людях Абарбанель

судил тепло и беспечально:

«Все те, кто вышел на панель,

там оказались не случайно».

* * *

Был толкователь мудрый Раши

и знал, какой надел хомут,

он говорил: «Не евши каши —

откуда силы на Талмуд?»

* * *

Рав Нахман даже в недозрелости

нашел источник утешения:

«Имей мы больше сил и смелости,

крупней бы стали прегрешения».

* * *

Учитель танцев Архилох

во всех досадах и обидах

утешить мог: «На каждый вдох,

пока ты жив, найдется выдох».

* * *

Большой мудрец был цадик Енох,

таких, как он, сочтешь на пальцах,

а он учил: «Судьба не в генах,

она в уме, душе и яйцах».

* * *

А вот во Франции намедни

властитель дум Луи Прюдом

понес в кафе такие бредни,

что переехал жить в дурдом.

* * *

Рав Лурия всегда зимой,

хотя был чист, как ангел Божий,

но из гостей идя домой,

чужую шубу брал в прихожей.

* * *

Был вольнодумцем рав Эфраим,

учил он странно и причудливо:

«Не обольщайтесь Божьим раем,

там жарко, скучно и занудливо».

* * *

Послали боги Сосипатру

большого дара благодать:

он мог бы даже Клеопатру

до полусмерти заебать.

* * *

В идеях жизни вор Менаше

был честен, чист и неподделен:

«Я говорю: что наше – наше,

а то, что ваше, мы поделим».

* * *

Учитель хедера Евсевий

любил мотив печали: «Дети,

я тут забочусь о посеве,

но что взойдет – не я в ответе».

* * *

Асклепий всех лечил отменно,

к нему толпились на прием,

хоть он больного непременно

предупреждал: «Мы все умрем».

* * *

Нахум был мудрец, а не пророк,

но прогнозы делал без труда:

«Ежели кому приходит срок,

тут уже не деться никуда».

* * *

В Египте жрец Эхнадрион

постиг начало всех начал

и стал настолько умудрен,

что только пукал и молчал.

* * *

Весьма известный грек Эвтебий

сказал, надрезав ананас:

«А я боюсь, что и на небе

не меньше блядства, чем у нас».

* * *

Сказал в субботу цадик Эзра:

«Не в силах только недоумки

понять, насколько бесполезно

сопротивленье зову рюмки».

* * *

«Да, я монах, – сказал Дато, —

и служит святость мне наградою,

но в райских кущах я зато

немало девственниц порадую».

* * *

Болтал везде провидец Урия:

«Мы для утех в раю дозреем,

от мусульман любая гурия

сбежать мечтает в рай к евреям».

* * *

У злой пророчицы Эсфири

злой дух витал в ее обители,

он подпилил полы в сортире,

и с ней простились посетители.

* * *

Смущая души, цадик Шайя

был возмутителем спокойствия:

грех, говорил он, жить, лишая

себя игры и удовольствия.

* * *

К монаху Савлу много лет

бесплодных жен везли немерено:

он тайный знал такой секрет,

что баба делалась беременна.

* * *

Лишь осуждать, ругать и хаять

пророк Исав решался смело,

он говорил: «Рожденный лаять

мурлыкать будет неумело».

* * *

Любил напомнить рав Барух

о нашей памяти богатстве:

«Тряхни любую из старух —

и получай роман о блядстве».

* * *

Великий грек Аристофан

ворчал, когда бывал не в духе:

«Изобрели бы целлофан,

чтоб на еду не срали мухи!»

* * *

Во вздохе рава Гамлиэля —

о людях явная забота:

«Увы, рабочая неделя

длинней, чем краткая суббота».

* * *

Философ мусульманства Моххамед,

усердно помолясь в конце недели,

тайком носил выгуливать предмет,

ценимый католичками в борделе.

* * *

Философ йоги Радж Нисах

так толковал мужскую честь:

«Мы можем быть в любых трусах,

когда под ними что-то есть».

* * *

О личных судьбах Фукидид

гадал по катышкам дерьма

и всех учил: «Душе вредит

существование ума».

* * *

Вся горечь мыслей Парменида

с его бедой семейной вяжется:

«Весной почти любая гнида

нам дивной бабочкою кажется».

* * *

Наставник мудрых Кришнапутра

людей учил, чтоб жить помочь:

«Не спи, когда настало утро,

ложись, когда наступит ночь».

* * *

Повесой римским был Петроний,

но ярких мыслей лил напиток:

«Кто слишком плачет об уроне,

тому не светит и прибыток».

* * *

Хранил в сужденьях постоянство

ученый перс Абу Мазьян,

он утверждал, что христианство

явилось в мир от обезьян.

* * *

Учил святой Пантелеймон,

что если будешь суетиться,

то вмиг рогатый охламон

тебя скогтит, как рыбу – птица.

* * *

Был очень добрым рав Леви,

а изъяснялся крайне скупо:

«Когда горит пожар любви,

его гасить – и грех, и глупо».

* * *

Узнал рав Зак, пойдя к врачу,

что в нем беда засела прочно;

«Конечно, к Богу я хочу, —

подумал рав, – но не досрочно».

* * *

Был цадик Залман эрудит,

его слова – мой гордый вымпел,

он говорил: «Кому вредит,

если еврей немного выпил?»

* * *

А старец Мойше был зануда,

бубнил – как соль на раны сыпал,

но врач терпел его, покуда

со стула в обморок не выпал.

* * *

Учил мой предок Авраам:

«Пока здоров – греши и кайся,

а влипнешь в лапы докторам —

терпи, молчи, не трепыхайся».

* * *

Любил философ Сулейман

сказать изысканно и сочно:

«Когда вчистую пуст карман,

то шевелиться надо срочно».

* * *

Философ Лунц был так отзывчив —

для всех был ужин и ночлег,

и так отменно переимчив,

что думал мыслями коллег.

* * *

Патриций Ромул был герой,

оплот незыблемости строя,

его так мучил геморрой,

что он сидел в Сенате стоя.

* * *

Сказал однажды Йонатан,

гуляка, враль и полуночник:

«Имей затык на свой фонтан

и береги его источник».

* * *

Седой мудрец Авталион

был автор мысли очень точной:

«Умело сваренный бульон —

залог семейной жизни прочной».

* * *

Рассеян был философ Критий,

и был постигнут он бедой:

купая дочь свою в корыте,

ее он выплеснул с водой.

* * *

Мудрейший грек Аполлодор

сказал в ответ на речь софиста:

«Излить полезно чушь и вздор,

яснеет ум, когда в нем чисто».

* * *

Большой мыслитель Феофил

при виде кладбищ волновался:

он был, бедняга, некрофил,

но сам себе не сознавался.

* * *

Пася орущих малолеток,

друзьям печалился Федон:

«Зачем, куда мне столько деток?

Хоть изобрел бы кто гондон!»

* * *

А римсий консул Доминик

с одними шлюхами общался —

он был известен кражей книг

и никуда не приглашался.

* * *

Воспел философ Каллимах

азы мыслительной науки:

«Чрезмерный умственный замах

родит обычно только пуки».

* * *

На ухо юному соседу

шепнул однажды врач Фаллопий,

что в философскую беседу

не стоит лезть от зуда в жопе.

* * *

Сказал купцу поэт Гораций —

тот уплывал за пять морей:

«Тебе для тонких махинаций

не грек был нужен, а еврей».

* * *

Лорд Нельсон гулял по курорту,

шепча: «Меня, Боже, прости,

но девки по правому борту

сигналят налево грести!»

* * *

«Увы, – промолвил Марк Аврелий,

перед любовным стоя ложем, —

на что способны мы в апреле,

то в ноябре уже не можем».

* * *

Пророк Нехемия когда-то

свел утешительный баланс:

«Начало бед – рожденья дата,

а дата смерти – новый шанс».

Послесловие к гарикам предпоследним

* * *

Когда-то мысли вились густо,

но тихо кончилось кино,

и в голове не просто пусто,

но глухо, мутно и темно.

* * *

С Талмудом понаслышке я знаком

и выяснил из устного источника:

еврейке после ночи с мясником —

нельзя ложиться утром под молочника.

* * *

Хотя еще смотрю на мир со сцены,

хотя почти свободен от невзгод,

но возраста невидимые стены

растут вокруг меня из года в год.

* * *

Об угол биться не любя,

углов я не боюсь,

я об углы внутри себя

гораздо чаще бьюсь.

* * *

Странная всегда варилась каша

всюду, где добру сперва везло:

близилась вот-вот победа наша,

но торжествовало – снова зло.

* * *

Придя из темноты, уйду во мрак,

евреями набит житейский поезд;

дурак еврейский – больше, чем дурак,

поскольку энергичен и напорист.

* * *

В каждом зале я публики ради

чуть меняю стихи и репризы,

потому что бывалые бляди

утоляют любые капризы.

* * *

Живу я праведно и кротко,

но с удовольствием гляжу,

как пышнотелая красотка

в кино снимает неглижу.

* * *

Почти каждый вечер томлюсь я и таю,

душой полыхаю и сердцем горю;

какую херню я при этом читаю,

какую хуйню я при этом смотрю!

* * *

Теперь я часто думаю о Боге,

о пламени загробного огня,

и вижу, подводя свои итоги,

как сильно подвели они меня.

* * *

Хотя врачи с их чудесами

вполне достойны уважения,

во мне болезни чахнут сами

от моего пренебрежения.

* * *

Уже который год подряд

живу я тускло, вяло, бледно,

и я б охотно принял яд,

но для здоровья это вредно.

* * *

Увы, челнок мой одинокий

уплыть не в силах далеко:

хотя старик уже глубокий,

а мыслю я неглубоко.

* * *

Я крепко в этой жизни уповал

на случай, на себя и на авось,

поэтому ни разу наповал

еще меня свалить не удалось.

* * *

Угрюмой страсти не тая,

полна жестокого томления,

давно спилась душа моя

и к ночи жаждет утоления.

* * *

Думаю во дни утрат и бедствий,

как жесток житейский колизей,

лишь растет за время путешествий

список одноразовых друзей.

* * *

Мучась недоверием к уму

или потому, что духом нищи, —

люди ищут Бога. Но Ему

ближе те, которые не ищут.

* * *

Видит Бог – не до дна высыхают

соки жизни в дедах и папашах,

и желания в нас полыхают,

охуев от возможностей наших.

* * *

Было в долгой жизни много дней,

разного приятства не лишенных,

думать нам, однако же, милей

о грехах, еще не совершенных.

* * *

В Израиле, в родной живя среде,

смотрю на целый мир я свысока;

такой страны прекрасной нет нигде;

но нету и у нас ее пока.

* * *

Никто ловчей, чем лилипуты

различных видов и размеров,

не изготавливает путы,

чтобы стреножить гулливеров.

* * *

Борьба со злом – извечная игра,

ее шторма и штили хаотичны;

забавно, что апостолы добра

по большей части мало симпатичны.

* * *

Над этим сильно поработав,

я преуспел в конце концов:

стал дураком у идиотов

и мудаком – у мудрецов.

* * *

Всякий миф обо мне справедлив,

я такой, а не просто плохой:

рыбу в мутной воде половив,

из воды выхожу я сухой.

* * *

Стиха причудливая вязь,

питаясь внутренним горением,

таит загадочную связь

духовности с пищеварением.

* * *

Не слесарь, не философ, не правитель,

я мелкое свое клюю пшено,

однако я типичный представитель

чего-то, что названья лишено.

* * *

Нет печали, надрыва и фальши

в легких утренних мыслях о том,

как заметно мы хуже, чем раньше,

хоть и лучше, чем будем потом.

* * *

В людях, на книгах воспитанных,

дремлют опасные дрожжи:

множество мыслей прочитанных

сам сочиняю я позже.

* * *

Теперь душа моя пуста,

ей чужд азарт любого вида,

и суп из бычьего хвоста

мне интересней, чем коррида.

* * *

В потоке мыслей, слов, деяний —

мне всюду видится игра,

где зло в любом из одеяний —

тень или следствие добра.

* * *

Я стал отшельник и бирюк,

боюсь мельканья слов и лиц,

теперь познания урюк

я молча ем с немых страниц.

* * *

Я довольно выигрышный вытянул билет:

не был генералом, не был депутатом,

самой хилой премии не было и нет;

но хворая, хочется быть лауреатом.

* * *

Есть люди – их повадка так решительна,

как будто ими истина добыта,

их речь – неотразима и внушительна,

и в мягкое обернуты копыта.

* * *

Увы, но в учебники школьные,

чтоб жалоб не слали родители,

мои сочинения вольные

не станут включать составители.

* * *

Те – рискуют, играя ва-банк,

те – в конфузливом чахнут неврозе,

а еврей – он и наглый, как танк,

и застенчив, как хер на морозе.

* * *

Как ни прячься, как ни спорь и как ни лги,

как ни рыскай, словно заяц по полям,

а приходится сполна платить долги

по чужим и коллективным векселям.

* * *

На жизненном пути в любом из мест

бывало то забавно мне, то лестно,

что многие мне свой совали крест,

надеясь понести его совместно.

* * *

Мы так во всем различны потому,

что Бог нас лепит в разном настроении,

а если поднесли стакан Ему, —

видны следы похмелья на творении.

* * *

Я думаю о грязи, крови, тьме,

о Божьем к нашей боли невнимании;

я думаю о Боге – Он в уме?

И ум ли это в нашем понимании?

* * *

Всего одна в душе утрата,

но возместить ее нельзя:

Россия, полночь, кухня чья-то

и чушь несущие друзья.

* * *

Не ликуйте, закатные люди,

если утром вы с мыслями встанете:

наши смутные мысли о блуде

не из тела плывут, а из памяти.

* * *

России только те верны,

кого навек постигло мнение,

что не могло судьбу страны

просрать ее же население.

* * *

Русское грядущее прекрасно,

путь России тяжек, но высок;

мы в гавне варились не напрасно,

жалко, что впитали этот сок.

* * *

Как пастух Господь неумолим,

но по ходу жизни очень часто

мне бывает стыдно перед Ним,

как Его наебывает паства.

* * *

Я не пью, а дамам в ушки

лесть жужжу, как юный шмель,

я сегодня на просушке,

я лечу вчерашний хмель.

* * *

Не лучший представитель человечества,

я зря так над Россией насмехался:

мне близок и любезен дым отечества,

в котором я хрипел и задыхался.

* * *

И понял я, что это возрастное,

виной тут не эпоха, а года:

знакомые приходят на съестное,

а близких – унесло кого куда.

* * *

Туманный мир иллюзий наших —

весьма пленительный пейзаж,

когда напитки в тонких чашах

перетекают в нас из чаш.

* * *

Недаром Талмуд запрещает евреям

рулады певичек: от них мы дуреем;

у пылких евреев от женского пения —

сумятица в мыслях и с пенисом трения.

* * *

Душе быть вялой не годится:

холена если и упитана,

то в час, когда освободится,

до Бога вряд ли долетит она.

* * *

То время, когда падал и тонул,

для многих было столь же непогоже,

я помню, кто мне руку протянул,

а кто не протянул, я помню тоже.

* * *

На всех я не похож – я много хуже,

со вкусом у меня большой провал:

я часто отраженью солнца в луже

не менее, чем солнцу, рад бывал.

* * *

Настало духа возмужание;

на плоть пора накинуть вожжи;

пошли мне, Боже, воздержание,

но если можно, чуть попозже.

* * *

Да, Господь, умом я недалек,

только глянь внимательно и строго:

если я кого-нибудь развлек —

значит, он добрее стал немного.

* * *

Делам общественным и страстным

я чужероден и не гож,

я стал лицом настолько частным,

что сам порой к себе не вхож.

* * *

Рассудок мой, на книгах поврежденный,

как только ставишь выпивку ему —

несется, как свихнувшийся Буденный,

в пространства, непостижные уму.

* * *

Один печалящий прогал,

одно пятно в душе осталось:

детишек мало настрогал

я за года, когда строгалось.

* * *

Русь воспитывала души не спеша,

то была сурова с ними, то нежна,

и в особенности русская душа —

у еврея прихотлива и сложна.

* * *

Былое пламя – не помеха

натурам пылким и фартовым,

былых любовей смутно эхо

и не мешает песням новым.

* * *

Во мне пылает интерес

и даже зависть есть отчасти,

когда читает мелкий бес

про демонические страсти.

* * *

В судьбе – и я, мне кажется, не вру —

еще одна есть нить помимо главной:

выигрывая явную игру,

чего-то мы лишаемся в неявной.

* * *

Уже давным-давно замечено,

и в этом правда есть, конечно:

всегда наружно искалечено

то, что внутри не безупречно.

* * *

Безжалостна осенняя пора,

пространство наслаждений стало уже,

и если я напьюсь теперь с утра,

то вечером я пью гораздо хуже.

* * *

Чем дольше живу я, тем вижу я чаще

капризы душевной погоды:

мечты о свободе – сочнее и слаще

печалей и болей свободы.

* * *

Я стар уже, мне шутки не с руки,

зато идей и мыслей – вереницы;

учителю нужны ученики,

но лучше, если это ученицы.

* * *

Еврей, который не хлопочет

и не бурлит волной шальной, —

он или мысленно клокочет,

или хронический больной.

* * *

Мы много натворили, сотворили,

и нам уже от жизни мало нужно,

мы жаримся на счастье, как на гриле,

и хвалим запах жареного дружно.

* * *

Меня не оставляет чувство бегства:

закат мой не угрюм и даже светел,

но кажется, что я сбежал из детства

и годы, что промчались, не заметил.

* * *

За все, что делал я по жизни,

прошу я малости у Бога:

чтоб на моей нетрезвой тризне

попировал и я немного.

* * *

Рад я, что за прожитые годы

в чаше, мной уже опустошенной,

было недозволенной свободы

больше, чем убогой разрешенной.

* * *

Когда тебе на плечи долг возложен,

и надо неотложно поспешить,

особенно приятно лечь на ложе

и свет неторопливо потушить.

* * *

Я мыслями бываю озарен

и счастлив, отдаваясь их течению, —

похоже, я судьбой приговорен

к пожизненному умозаключению.

* * *

У юности душа – как общежитие:

я сам ютился где-то на краю,

но каждое любовное соитие

в душе селило пассию мою.

* * *

К усердному не склонен я труду,

я горечи земной ленивый мельник,

но столько трачу слов на ерунду,

что я – скорее мот, а не бездельник.

* * *

Я выбрал музу потребительства —

она гулящая старуха,

но я храню и вид на жительство

среди витающего духа.

* * *

Свои различные круги

в раю всем душам назначают,

а там заклятые враги

друг друга с нежностью встречают.

* * *

Витая мыслями на звездах,

высоколобые умы

ничуть не реже портят воздух,

чем низко мыслящие мы.

* * *

Услыша стариковское брюзжание,

я думаю с печалью всякий раз:

оставив только хрип и дребезжание —

куда уходит музыка из нас?

* * *

Ни лжи не люблю я, ни фальши

и вспышки иллюзий гашу,

но уши мои, как и раньше,

охотно приемлют лапшу.

* * *

Сюда придет под памятник толпа

сметливых почитателей проворных;

к нему не зарастет народная тропа,

пока неподалеку нет уборных.

* * *

Забавно мне, что всякое деяние,

несущее то зло, то благодать,

имеет в этой жизни воздаяние,

которое нельзя предугадать.

* * *

Мой бедный разум не могуч,

а мысли – пепел и опилки,

и взора мысленного луч

ползет не далее бутылки.

* * *

Пока мы напрочь не угасли,

пока с утра щетину бреем,

душе полезно верить басне,

что мы нисколько не стареем.

* * *

При хорошей душевной погоде

в мире все справедливо вполне:

я – люблю отдыхать на природе,

а она – отдохнула на мне.

* * *

Сокрытое, но ярое кипение —

пожизненный, похоже, мой удел;

я даже одногорбое терпение

в себе не воспитал. Хотя хотел.

* * *

Оставя плоть в мешке замшелом,

душа летит за облака,

где Азвоздам с Барухашемом

играют с Буддой в дурака.

* * *

Хотя не атеист я с неких лет,

однако и не склонен уповать:

я верую не в то, что Бога нет,

но в то, что на меня Ему плевать.

* * *

Я в четыре коротких строки

научился укладывать внятно

все, что мне по уму и с руки

было в жизни текущей понятно.

И поэтому не было нужно мне

добавлявшее чувственный вес

тонкорунное нежное кружево

набегающих лишних словес.

* * *

Со старыми приятелями сидя,

поймал себя вчера на ощущении,

что славно бы – остаться в том же виде

при следующем перевоплощении.

* * *

Я все время шлю, Творец, Тебе приветы —

смело ставь на них забвения печать:

мне вопросы интересней, чем ответы,

и Ты вовсе не обязан отвечать.

* * *

Нам неизвестна эта дата,

но это место – вне сомнения:

земля и небо тут когда-то

соприкоснулись на мгновение.

* * *

Любить родню – докука

для всех, кому знакома

божественная скука

родительского дома.

* * *

Я в разных видах пил нектар

существования на свете;

когда я стал угрюм и стар,

меня питают соки эти.

* * *

Везде – пророки и предтечи,

но дух наш – цел и невредим,

под их трагические речи

мы пьем, гуляем и едим.

* * *

Я мысли чужие – ценю и люблю,

но звука держусь одного:

я собственный внутренний голос ловлю

и слушаюсь – только его.

* * *

Я старюсь и дряхлею, но – живу;

сменилась болтовня скупыми жестами,

и дивные бывают рандеву

с нечаянно попавшимися текстами.

* * *

Слегка бутыль над рюмкой наклоня,

я думал, наблюдая струйку влаги:

те, с кем недообщался, ждут меня,

но пьют ли они водку там, бедняги?

* * *

Когда теряешь в ходе пьянства

ориентацию и речь,

к себе привлечь любовь пространства

гораздо легче, если лечь.

* * *

Не стоит огорчаться, уходя:

конечно, жить на свете – хорошо,

но, может быть, немного погодя

я радоваться буду, что ушел?

* * *

Мне заново загадочны всегда

российской темной власти пируэты:

российские глухие холода —

не связаны с погодами планеты.

* * *

Я, по счастью, выучен эстрадой

и среди читателей присутствием:

душу надо прятать за бравадой,

чтобы не замызгали сочувствием.

* * *

Не добрый, но, конечно, и не злой,

судьбы своей посильный совершитель,

хотя уже изрядно пожилой,

но все-таки еще не долгожитель.

* * *

Под вечер чувствуя отвагу,

забыв про выпивку и секс,

поэт насилует бумагу,

чтобы зачать нетленный текст.

* * *

Какими быть должны стихи и проза —

диктуется читательской корзинкой:

всем хочется высокого серьеза,

чуть пафоса и меда со слезинкой.

* * *

Россия полностью в порядке,

и ждать не надо новостей,

пока вверху – не хрипы схватки,

а хруст поделенных костей.

* * *

Барды, трубадуры, менестрели —

все, в ком были дерзость и мотив, —

дивные выделывали трели,

чтобы соблазнить, не заплатив.

* * *

Об ущербе, об уроне, об утрате,

об истории, где зря он так охаян,

о единственно родном на свете брате —

горько плачется обычно каждый Каин.

* * *

Когда мы полыхаем, воспалясь,

и катимся, ликуя, по отвесной,

душевная пленительная связь

немедленно становится телесной.

* * *

Душа полна укромными углами,

в которых не редеет серный чад,

в них черти машут белыми крылами

и ангелы копытами стучат.

* * *

Лишь гость я на российском пировании,

но мучаюсь от горестной досады:

империя прогнила в основании,

а чинятся и красятся – фасады.

* * *

Дух упрямства, дух сопротивления —

с возрастом полезны для упорства:

старость – это время одоления

вязкого душевного покорства.

* * *

Стихи с поры недавней, вот ведь жалость, —

ушли куда-то, сгинули под лед,

и странно мне, что музыка осталась,

но слов уже на танцы не зовет.

* * *

Душевной доблести тут нет,

но не стыжусь я вслух признаться,

что я люблю не звон монет,

а тонкий шорох ассигнаций.

* * *

Бывает очень странно иногда,

как будто умирал и снова ожил:

какие-то в минувшем есть года,

которые не помню, как я прожил.

* * *

И гнетет нас, помимо всего —

бытия после смерти неясность;

очень тяжко – не ждать ничего,

легче ждать, понимая напрасность.

* * *

Покой наш даже гений не нарушит

высокой и зазывной мельтешней,

поскольку наши старческие души

уже не воспаляются хуйней.

* * *

Пора мне, ветхому еврею,

жить, будто я уже отсутствую;

не в том беда, что я старею,

а в том, как остро это чувствую.

* * *

Пустого случайного слова

порою хватает сполна,

чтоб на душу мне из былого

плеснула шальная волна.

* * *

Зябну я в нашем рае земном,

слыша вздор пожилых пустомель;

мы – сосуды с отменным вином,

из которого выдохся хмель.

* * *

У зла с добром – родство и сходство:

хотели блага все злодеи,

добро всегда плодило скотство,

а зло – высокие идеи.

* * *

Бурлит в нас умственная каша —

намного глубже понимания,

и чем темнее память наша,

тем ярче в ней воспоминания.

* * *

Нынче грустный вид у Вани,

зря ходил он мыться в баньку,

потому что там по пьяни

оторвали Ваньке встаньку.

* * *

К моим добавлю упущениям,

что не люблю любой нажим

и верю личным ощущениям

гораздо больше, чем чужим.

* * *

Давно живя, люблю поныне я

зигзаги, петли и штрихи,

и зря скребется грех уныния,

пока покруче есть грехи.

* * *

Судьба нас искушает на повторах:

житейский наблюдая карнавал,

я вижу ситуации, в которых

не раз уже по дурости бывал.

* * *

Где б ни случился я под вечер,

я глазом сыскивал бокал,

который мне о скорой встрече

прозрачным боком намекал.

* * *

Дышу. Курю. Гоню волну.

Люблю душевное томление.

Господь не ставит мне в вину

благочестивое глумление.

* * *

Есть радости у дряхлых старичков,

и счастливы бывают старички:

сыскался вдруг футляр из-под очков,

а к вечеру на лбу нашлись очки.

* * *

Книга жизни – первый том,

он уже написан весь,

а про все, что ждет потом,

сочиню, Бог даст, не здесь.

* * *

Хотя на русской почве я возрос,

еврейской обволокся я духовностью:

вопросом отвечаю на вопрос

и пакостей от жизни жду с готовностью.

* * *

В азарте Божий мир постичь

до крайней точки и конца,

мы все несем такую дичь,

что плохо слышим смех Творца.

* * *

Хотя уже я сильно старый,

во мне талант еще сочится:

с утра пишу я мемуары

про то, что днем со мной случится.

* * *

Чем потревожен дух народа?

О чем народ в толпе галдит?

О том, что подлая погода —

футболу нынче повредит.

* * *

К бутылке тянется не каждый,

кто распознал ее влияние:

Бог только тех отметил жаждой,

кому целебно возлияние.

* * *

Природа позаботилась сама,

чтоб видно было, слушая ублюдка,

насколько выделения ума

подобны извержениям желудка.

* * *

Шумливы старики на пьяной тризне:

по Божьему капризу или прихоти,

но радость от гуляния по жизни

заметно обостряется на выходе.

* * *

Хочу, поскольку жить намерен,

сейчас уже предать огласке,

что даже крайне дряхлый мерин

еще достоин женской ласки.

* * *

Я с юности грехами был погублен

и Богу мерзок – долгие года,

а те, кто небесами стал возлюблен,

давно уже отправились туда.

* * *

Я не мудрец и не дебил,

и без душевного дефекта,

но не люблю и не любил

я выебоны интеллекта.

* * *

Увы, но зимний холод ранний —

судьбу меняет наотрез:

вчера пылал костер желаний,

сегодня – тлеет интерес.

* * *

У Бога есть увеселения,

и люди гибнут без вины,

когда избыток населения

Он гасит заревом войны.

* * *

В мечтах мы въезжали на белом коне

в тот город, где нам отказали,

в реальности – грустно сопели во сне,

ночуя на шумном вокзале.

* * *

Стал часто думать я о Боге —

уже позвал, должно быть, Он,

и где-то клацает в дороге

Его костлявый почтальон.

* * *

Конечно, что-нибудь останется,

когда из года в год подряд

тебе талантливые пьяницы

вливали в душу книжный яд.

* * *

Хоть я теолог небольшой,

но нервом чувствую сердечным:

Господь наш тайно слаб душой

к рабам ленивым и беспечным.

* * *

Где льется благодать, как из ведра,

там позже – неминуемые бедствия,

поскольку сотворителям добра —

плевать на отдаленные последствия.

* * *

Беда в России долго длится:

такие в душах там занозы,

что чем яснее ум провидца,

тем сумрачней его прогнозы.

* * *

Российскую публичную шарманку

я слышу, хоть и выставлен за дверь:

в ней то, что было раньше наизнанку,

то шиворот-навыворот теперь.

* * *

А впереди еще страницы

растущей тьмы и запустения,

но мы не чувствуем границы

преображения в растения.

* * *

Не трудно, чистой правдой дорожа,

увидеть сквозь века и обстоятельства

историю народов и держав —

театром бесконечного предательства.

* * *

Давно уже иной весь мир вокруг,

и прошлое – за облаком забвения,

но с ужасом еще ловлю я вдруг

холопские в себе поползновения.

* * *

Во имя чаяний благих

на том советском карнавале

ничуть не реже, чем других,

самих себя мы предавали.

* * *

В российском климате испорченном

на всех делах лежит в финале

тоска о чем-то незаконченном,

чего еще не начинали.

* * *

В душе еврея вьется мрак

покорности судьбе,

в которой всем он – лютый враг,

и в том числе – себе.

* * *

Творец дарил нам разные дары,

лепя свои подобия охальные,

и Моцарты финансовой игры —

не реже среди нас, чем музыкальные.

* * *

Насколько б далеко ни уносились

мечтания и мысли человека,

всегда они во всем соотносились

с дыханием и свихнутостью века.

* * *

Жил я, залежи слов потроша, —

но не ради учительской клизмы,

а чтоб чуть посветлела душа,

сочинял я свои эйфоризмы.

* * *

Творцу такое радостно едва ли

в течение столетий унижение:

всегда людей повсюду убивали,

сначала совершив богослужение.

* * *

Кому-то полностью довериться —

весьма опасно, и об этом

прекрасно знают красны девицы,

особенно весной и летом.

* * *

Бессонница висит в ночном затишье;

тоска, что ждать от жизни больше нечего;

как будто я своих четверостиший

под вечер начитался опрометчиво.

* * *

Такую чушь вокруг несут,

таким абсурдом жизнь согрета,

что я боюсь – и Страшный суд

у нас пойдет как оперетта.

* * *

Не ведая порога и предела,

доверчив и наивно простодушен,

не зря я столько глупостей наделал —

фортуне дураков я был послушен.

* * *

Сначала чувствуем лишь это,

а понимаем позже мы,

что в тусклой жизни все же света —

на чуть, но более, чем тьмы.

* * *

Опишет с завистью история,

легенды путая и были,

ту смесь тюрьмы и санатория,

в которой счастливы мы были.

* * *

Живу я, почти не скучая,

жую повседневную жвачку,

а даму с собачкой встречая,

охотней смотрю на собачку.

* * *

Пугайся – не пугайся, верь – не верь,

однако всем сомнениям в ответ

однажды растворяется та дверь,

где чудится в конце тоннеля свет.

* * *

Потери я терпел и поражения,

но злоба не точила мне кинжал,

и разве что соблазнам унижения

упрямо позвоночник возражал.

* * *

Когда гуляют мразь и шушера,

то значат эти торжества,

что нечто важное порушено

во всей системе естества.

* * *

Забавно видеть, как бесстыже

ум напрягается могучий,

чтобы затраты стали жиже,

но вышло качественно круче.

* * *

За время проживаемого дня

мой дух живой настолько устает,

что, кажется, житейского огня

во мне уже слегка недостает.

* * *

Пасутся девки на траве,

мечтая об узде;

что у мужчины в голове,

у женщины – везде.

* * *

То залихватски, то робея,

я правил жизни карнавал,

за все сполна платил судьбе я,

но чаевые – не давал.

* * *

Люблю своих коллег,

они любезны мне,

я старый человек,

я знаю толк в гавне.

* * *

Интересно стареют мужчины,

когда их суета укачала:

наша лысина, брюхо, морщины —

на душе возникают сначала.

* * *

В шумной не нуждается огласке

признак очевидный и зловещий:

время наше близится к развязке,

ибо отовсюду злоба хлещет.

* * *

Когда пылал ожесточением

на гнева бешеном огне,

то чьим-то свыше попечением

текла остуда в душу мне.

* * *

А к вечеру во мне клубится снова

томящее влечение невольное:

помимо притяжения земного —

такое же бывает алкогольное.

* * *

Мои взорления ума,

мои душевные метания —

когда забрезжила зима,

свелись к вопросу пропитания.

* * *

В душе, от опыта увядшей,

внезапной живостью пылая,

как у девицы, рано падшей, —

наивность светится былая.

* * *

Был полон интереса – что с того?

Напрасны любопытство и внимание.

О жизни я не знаю ничего,

а с возрастом – растет непонимание.

* * *

Я жил на краю той эпохи великой,

где как мы ни бились и как ни пытались,

но только с душой, изощренно двуликой,

мы выжить могли. И такими остались.

* * *

Мне дико странный сон порою снится:

во тьме лежу, мне плохо, но привычно,

а гроб это, тюрьма или больница —

мне начисто и напрочь безразлично.

* * *

Я с горечью смотрю на эту реку:

по ней уже проплыть надежды нет,

и книги я дарю в библиотеку,

чтоб жить не в тесноте остаток лет.

* * *

Любил бедняга наслаждение,

женился с пылкой одержимостью

и погрузился во владение

своей холодной недвижимостью.

* * *

Мне лень во имя справедливости

тащить себя сквозь вонь и грязь,

мое лентяйство – род брезгливости,

и скучно мне, с гавном борясь.

* * *

Мне кажется, что я умру не весь,

окончив затянувшийся мой путь:

душе так интересно было здесь,

что вселится она в кого-нибудь.

* * *

Хотя и прост мой вкус конкретный,

но не вульгарно бездуховен:

ценю тем выше плод запретный,

чем гуще сок его греховен.

* * *

Среди мировых безобразий

один из печальнейших фактов —

распад человеческих связей

до пользы взаимных контактов.

* * *

И формой стих мой вовсе не новинка,

и с неба дух не веет из него,

но дерзостно распахнута ширинка

у горестного смеха моего.

* * *

В цепи причин и соответствий —

полно случайностей лихих,

у жизни множество последствий,

и наша смерть – одно из них.

* * *

Рождаясь в душевном порыве высоком,

растя вопреки прекословью,

идеи сперва наливаются соком,

потом умываются кровью.

* * *

Летят тополиные хлопья,

ложатся на землю, как пух…

Забавно, что время холопье —

весьма совершенствует дух.

* * *

Свои позиции, приятель,

когда сдаешь за пядью пядь,

то всем становишься приятен,

как многоопытная блядь.

* * *

Еврейский дух предпринимательства

так безгранично плодовит,

что сторожей законодательства

повсюду трахнуть норовит.

* * *

Бывает весьма сокровенно

скрещение творческих судеб,

и тоньше других несравненно —

Сальери о Моцарте судит.

* * *

Любой злодей и басурманин

теперь утешен и спокоен:

в России был он Ванька Каин,

у нас он будет – Венька Коэн.

* * *

И понял я: пока мы живы,

что в наше время удивительно,

являть душевные порывы —

необходимо и целительно.

* * *

Вон у добра опять промашки,

а вот – нелепые зевки…

Где зло с добром играют в шашки,

добро играет в поддавки.

* * *

Когда я срок мой подневольный

тянул по снегу в чистом поле,

то был ли счастлив мой конвойный,

который жил на вольной воле?

* * *

Конечно, мы теперь уже не те,

что раньше, если глянуть со вниманием:

мы раньше прозябали в темноте,

а ныне – прозябаем с пониманием.

* * *

Возьму сегодня грех на душу,

сгоню унылость со двора,

все обещания нарушу

и выпью с раннего утра.

* * *

Когда не в силах я смеяться —

устал, обижен, озадачен, —

то у меня лицо паяца,

который в Гамлеты назначен.

* * *

Ушли мечты, погасли грезы,

увяла пламенная нива,

и по полям житейской прозы

душа слоняется лениво.

* * *

За то, что дан годов избыток

(а срок был меньший уготован), —

благодари, старик, напиток,

которым весь ты проспиртован.

* * *

Увидя стиль и буржуазность,

я вмиг собрал остаток сил:

явив лихую куртуазность,

хозяйку в койку пригласил.

* * *

День у пожилых течет не мрачно;

в жилах ни азарта нет, ни ярости;

если что сложилось неудачно —

сразу забывается по старости.

* * *

Души моей заветная примета,

утеха от любого в жизни случая —

беспечность, неразменная монета,

основа моего благополучия.

* * *

Печаль еврея пожилого

проистекает из того,

что мудро взвешенного слова

никто не жаждет от него.

* * *

Когда уже совсем невмоготу

общественную грязь месить и лужи,

срамную всюду видеть наготу —

остынь. Поскольку дальше будет хуже.

* * *

Я днем стараюсь лечь и отключиться,

хоть надобности тела в этом нет;

похоже, что и в роли очевидца

устал я пребывать на склоне лет.

* * *

А счастье – что жива слепая вера

в Посланца с ангелятами крылатыми,

и новая везде наступит эра,

и волки побратаются с ягнятами.

* * *

Таков сегодня дух науки,

и так она цветет удало,

что внуков будущие внуки

всплеснут руками запоздало.

* * *

Бывают сумерки – они

мерцаньем зыблются тревожным,

но зажигаются огни,

и счастье кажется возможным.

* * *

Что-то в этой жизни несуразной

весело, удачливо и дружно

вьется столько гнуси безобразной,

что зачем-то Богу это нужно.

* * *

Осталась только видимость и мнимость

того, что было стержнем и основой,

и жгучая висит необходимость

херни вполне такой же, только новой.

* * *

Зачем толку слова в бумажной ступе?

Я б лучше в небесах умом парил.

А может быть, на скальном я уступе

стоял и молча с морем говорил.

* * *

Текучесть у природы – круговая,

в истории – такая же текучесть;

Россия прозревает, узнавая

свою кругами вьющуюся участь.

* * *

Увы, порядок этот вечен,

и распознать его не сложно:

везде, где Бог бесчеловечен,

там человек жесток безбожно.

* * *

Все шрамы на природе – письмена

о том, как мы неправы там и тут,

и горестными будут времена,

когда эти послания прочтут.

* * *

Унимается пламя горения,

и напрасны пустые рыдания,

что плывет не заря постарения,

а густеет закат увядания.

* * *

Стоит жара, и лень амурам

в сердца стрелять, и спят они;

я Фаренгейта с Реомюром

люблю ругать в такие дни.

* * *

Зачем в устройство существа

повсюдного двуногого

Бог сунул столько бесовства,

крутого и убогого?

* * *

Душа моя во мне дышала

и много высказать хотела,

но ей безжалостно мешала

прыть необузданного тела.

* * *

Порой весьма обидно среди ночи,

что я не знаменосец, не герой;

ни язва честолюбия не точит,

ни жгучих устремлений геморрой.

* * *

Снова церковь – и в моде, и в силе,

но творится забавная драма:

утвердились при власти в России —

те, кого изгонял Он из Храма.

* * *

Когда пожухшее убранство

сдувает полностью с ветвей

и веет духом окаянства —

томится мыслями еврей.

* * *

Забавно, что в соседней бакалее

легко найти творение ума,

от порции которого светлее

любая окружающая тьма.

* * *

Скоро мы, как дым от сигареты,

тихо утечем в иные дали,

в воздухе останутся ответы,

что вопросов наших ожидали.

* * *

В горячке спора про художества

текущей жизненной картины

меня жалеют за убожество

высоколобые кретины.

* * *

Плывет, качаясь, наше судно,

руководимое не нами,

по волнам дикого абсурда,

который клонится к цунами.

* * *

Душе моей пора домой,

в ней высох жизни клей,

и даже дух высокий мой —

остоебенел ей.

Постскриптум. Новые гарики

* * *

Что в нас играет? Чувства, знания

и предков зыблющийся прах,

а ниже уровня сознания —

утробный, чисто рабский страх.

* * *

Меня приветила эпоха —

читался я довольно длительно:

когда душе темно и плохо,

ей наплевательство целительно.

* * *

И не простить, и не забыть,

как убивали влет

пытающихся растопить

многовековый лед.

* * *

В умах талантливых людей —

тьма миражей, уже готовых,

и полный крах былых идей

грозит рождаемостью новых.

* * *

Опять вовлечься в хаос – наше право,

и нам легко достигнуть этой цели,

повсюду зазывальщиков орава

и нежные офелии с панели.

* * *

Когда хорошая кормежка,

что очень важно для народа,

то кажется: еще немножко,

и будет к ужину свобода.

* * *

И кругозор был сильно сужен,

и стойло было огорожено,

я небо видел только в луже —

оно и там меня тревожило.

* * *

Надежды разгораются и гаснут,

и новым ослепляют пируэтом,

они совсем и вовсе не напрасны,

поддерживая нас обманным светом.

* * *

Своих детей убив, Россия мается,

но свежая на смену зреет завязь,

страна за это время изменяется,

умело той же самой оставаясь.

* * *

Великих нет уже злодеев,

а кровь и щелканье курков —

от умудренных прохиндеев

и воспаленных мудаков.

* * *

Волны света, волны мрака вперемежку

вечно катятся, заведуя судьбой,

и не прячет Бог довольную усмешку,

когда борются они между собой.

* * *

Я все же верю, что Россия

еще воспрянет ото сна,

а тут как раз придет Мессия,

и станет вечная весна.

* * *

Теперь, когда вижу свой век целиком,

пишу с убежденным спокойствием:

неважно, что жил я дурак дураком,

а важно, что жил с удовольствием.

* * *

Не верю истинности знаний

о тех событиях, что сплыли:

калейдоскоп воспоминаний

всегда цветистей давней были.

* * *

Тюрьма – это школа смирения,

но злоба родится из боли —

отсюда и дух озверения,

присущий питомцам неволи.

* * *

Сегодня я думал, моральный урод,

что все-таки мы пустомели:

евреи в России споили народ,

а больше нигде не сумели.

* * *

Свободный дух – родня недугу.

По счастью, он неизлечим.

Больные тянутся друг к другу,

хотя для ссоры – тьма причин.

* * *

Разное к нам у Творца отношение —

ровно по нашим масштабам,

лучшее Богу от нас приношение —

это даяние слабым.

* * *

Проблем у нас – немыслимая тьма,

дано как мудрецам, так и ублюдкам,

что главные усилия ума

повязаны не с небом, а с желудком.

* * *

Есть некие невидимые шкалы

для личного достоинства и чести,

несметные гиены и шакалы

не снизят их, собравшись даже вместе.

* * *

Сплетня, слух и клевета —

скотская компания,

жизней наших маета —

поле их питания.

* * *

Тоска былых невзгод, утрат, метаний

с годами не низводится к нулю,

и сладостная боль воспоминаний

нас часто посещает во хмелю.

* * *

В истории такие есть периоды —

они весьма заметны и нередки —

когда различной умственности ироды

растут везде, как раковые клетки.

* * *

Очень редко и почти без интереса,

хмуро новости ловя, листаю прессу —

поминальная идет повсюду месса

по усопшему духовному прогрессу.

* * *

Пускай неверны домыслы мои,

но ясно видно это злоключение:

у жизни есть придонные слои —

беда, если выносит их течение.

* * *

А время течет не пустое

в оставленной мною отчизне:

в России эпоха застоя

лекарственна вянущей жизни.

* * *

Среди научных достижений,

которым нынче нет числа —

и миллионы тех мишеней,

которых гибель унесла.

* * *

В эпохи грандиозного обмана,

а в мире часты эти времена,

умы полны кровавого тумана,

а на глазах – густая пелена.

* * *

Я ничуть политикам не критик,

но решили как-то мы с приятелем:

чем честней и искренней политик,

тем успешней врет он избирателям.

* * *

Давно мне это предсказали:

твоей игре опасно эхо,

я это вспомнил на вокзале,

когда с этапом в лагерь ехал.

* * *

Любя всей душой беззаветно

ту землю, в которую врос —

чего ж не любим я ответно? —

извечный еврейский вопрос.

* * *

Конечно, старикам сегодня грустно,

конечно, это тягостное чувство,

что все твои святые убеждения —

всего лишь результаты заблуждения.

* * *

Всегда в тени значительной идеи,

фужеры воздымая и бокалы,

тусуются большие прохиндеи

и мелкие сметливые шакалы.

* * *

В годы лжи, клеветы и наветов

если манит успех проходимцев,

можно много полезных советов

получить у народных любимцев.

* * *

Все в мире зыбко, но зато

наш век в удобствах нас купает,

и непродажно только то,

чего никто не покупает.

* * *

Заметил верно кто-то встарь

в дыму большого зарева:

не столько страшен государь,

как шавка государева.

* * *

Когда дела пошли вразнос,

а ты за них в ответе —

ищи еврея, чтобы нес

вину за беды эти.

* * *

Всегда евреи дорожили

чужой землей, где поселились,

на бочки с порохом чужие

они восторженно садились.

* * *

Забавен, однако, наш умственный путь:

с упрямством, достойным быков,

мы дыры в познании верой заткнуть

пытаемся много веков.

* * *

Вдоль жизни возникают обстоятельства,

в которых есть различные возможности,

а то, что там мелькает, и предательство —

проверка нашей совестной надежности.

* * *

В ходу сегодня новые страницы —

о чести человека, о правах,

однако дух усатого убийцы

по-прежнему витает в головах.

* * *

Коль начал, я буду писать до конца,

являя цинизм и бесстыдство,

а что еще жив я – не милость Творца,

а просто Его любопытство.

* * *

Трава восходит молодая

над теми, кто уже не тут,

но тени их, не увядая,

во мне живут.

Content

Игорь Губерман
Я раб у собственной свободы… (сборник)

Гарики на каждый день

Как просто отнять у народа свободу: ее надо просто доверить народу

Среди немыслимых побед цивилизации мы одиноки, как карась в канализации

В борьбе за народное дело я был инородное тело

Семья от бога нам дана, замена счастию она

Если жизнь излишне деловая, функция слабеет половая

Кто томим духовной жаждой, тот не жди любви сограждан

Увы, но истина – блудница, ни с кем ей долго не лежится

Счастливые всегда потом рыдают, что вовремя часов не наблюдают

Увы, но улучшить бюджет нельзя, не запачкав манжет

Живу я более чем умеренно, страстей не более, чем у мерина

Вот женщина: она грустит, что зеркало ее толстит

Не стесняйся, пьяница, носа своего, он ведь с нашим знаменем цвета одного

Вожди дороже нам вдвойне, когда они уже в стене

Сколь пылки разговоры о Голгофе за рюмкой коньяка и чашкой кофе

Причудливее нет на свете повести, чем повесть о причудах русской совести

Господь лихую шутку учинил, когда сюжет еврея сочинил

Во тьме домой летят автомобили и все, кого уже употребили

Любовь – спектакль, где антракты немаловажнее, чем акты

Давно пора, ебена мать, умом Россию понимать!

Как Соломон о розе

Заметки с дороги

Брызги античности

Клуб мудрозвонов

Послесловие к гарикам предпоследним

Постскриптум. Новые гарики