Составители Ирина Машковская, Олег Вавилов

В оформлении использована картина Владимира Любарова «Дикий пляж» (2012). Работа предоставлена автором на благотворительной основе

Все тексты даны в авторской редакции

© Благотворительный Фонд помощи хосписам «Вера», 2014

© ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Об этой книге

Зачем сказки?

Для начала: отнимите эту книжку у детей. Им с ней совершенно нечего делать.

То есть, конечно, мы все помним: сказки рассказывают детям. Сказки – это что-то такое, детское.

Это, может быть, и хорошо (Всё лучшее – детям!), но ужасно несправедливо.

Во-первых, несправедливо по отношению к сказочникам. Ни великий Андерсен, ни Эрнст Теодор Амадей Гофман, ни князь Владимир Федорович Одоевский не писали своих сказок для детей. Они надеялись, что взрослые люди, пожившие уже какое-то время и знающие, как устроена жизнь, войдут с ними вместе в сказочный мир – и посмотрят на свою жизнь со стороны.

Разве Гоголь сочинял свою «Страшную месть» для детей? Разве самая страшная сказка, когда-либо писанная по-русски, была предназначена только для того, чтобы запугать до полусмерти каких-то неведомых крошек и заставить их погромче визжать, просыпаясь ночью? Ох, ну конечно же нет!

Но несправедливо это и по отношению к читателям. Разве взрослые менее детей достойны утешения? В тот момент, когда кажется, что жизнь победила нас окончательно, положила на обе лопатки и больше с нами ничего хорошего не случится, сказка позволяет выйти из этой жизни в какую-то совсем другую: иногда более справедливую, иногда более щедрую, иногда устроенную немножко подобрее, – и поверить всем сердцем, что правильно именно так. Что так может быть, а потому однажды так и будет.

Сказка – утешение. И для того, чтоб утешать, ей хорошо бы касаться жизни. В книге, которую вы сейчас начнете читать, есть несколько сказок, которые будто бы и не сказки: истории вещей и – людей, подсмотренные в настоящей жизни. Но в них столько хороших людей и надежного, устойчивого, не разрушающегося мироустройства, что авторы их совершенно справедливо узнали в этих чудесах приближение сказки.

Настоящие читатели, конечно, здесь спросят меня возмущенно: разве сказка должна приближаться к жизни? Разве мы любим читать только о тех, кто похож на нас? Разве страдания мохноногих хоббитов в диких горах и волшебных долинах мало трогают наши гладкие городские души? Разве Шахерезада напрасно рассказывала тысячу и одну ночь подряд озлобленному Шахрияру про джиннов и оборотней?

Конечно, нет. Но для того, чтобы утешила, чтобы дала сил жить такая сказка, требуется некоторое усилие. Сам читатель должен двинуться навстречу, отдать себя истории, сказке. И по мере того, как всё более сложным, всё более причудливо выстроенным историям он научится позволять звучать, всё более странные цветы научится выращивать внутри себя из писательского семечка – всё более сильным читателем он будет становиться. Это занятие, быть может, на целую жизнь. И это уже задача не для детских силенок. Нет, слушать сказки – взрослое дело.

Напоследок расскажу вам нечто вроде сказки.

Авторам предисловий обычно не положено, но ведь мы с вами уже почти в сказке, значит, исполняются давние мечты. Ну и потом, меня отчасти извиняет то, что моя сказка будет основана на самых настоящих, подлинных событиях.

В стародавние времена в той части мира, которая сейчас считается Северной Европой, жили викинги. Ребята они были физически крепкие, грубые и малосимпатичные. О народах многое может рассказать их собственный рай: как они представляют себе всё самое хорошее? У одних в раю поют, у других много прохладной воды и вечно девственных ласковых красоток. У третьих в раю совсем-совсем ничего и больше нет никакого страдания. У викингов в раю горели костры, было много пива и вареной свинины; викинги там продолжали вечную нескончаемую попойку и немного дрались между собой, потому что больше никого в раю, как и положено, не было.

Когда у земных викингов, еще не отправившихся к котлам вечного пива, кончались деньги, зерно или свиньи, рабы или доспехи, они грузились в лодки и ехали к соседям отнимать всё у них. Такое вот устройство мира казалось им ужасно справедливым: ведь когда они выжигали прибрежные города соседей, отнимали у них всё, угоняли в плен слабых, а сильных убивали – уже после этого они садились в кружок и поровну, по абсолютной справедливости делили всё награбленное между собой.

Каждому викингу доставалась равная доля награбленного. И только два человека всегда получали из общего котла двойную долю. Первого вы угадаете и сами: это был конунг, предводитель. Тот, кто командовал крепкими парнями с рыжими косами, тот, кто выбирал, какие города соседей будут сожжены и разграблены. Эти ребята всегда получают больше.

Но кто же второй? Вторым был скальд. В каждом походе у викингов обязательно был с собой сказочник и певец, который весь долгий путь от родного берега до места боя рассказывал и пел им сказки и древние сказания. А на обратном пути пел вместе с древними сказками рассказ о том, как они вот только что героически добыли богатой добычи.

И викинги, которых никто бы не заподозрил в особенной тонкости душевного устройства, заслушивались этих сказок, как дети. Блуждая в туманах под парусами или налегая на весла, они слушали этот голос, который вел их не по земле и воде, а по временам великих героев и в чистом пространстве сказочного всесилия.

А потом по доброй воле делились со сказочником добычей. Наверное, сказки очень любили – вот и чествовали сказочника.

Авторы этой книги, которых навряд ли можно было бы представить где-то вместе, тоже готовы рассказывать вам свои сказки и истории. Пусть рассказанное поможет вам двигаться своим путем. А вы уж, пожалуйста, почтите сказочника. Хотя бы вниманием.

Александр Гаврилов

Предисловие

Очень мало тем и событий сегодня могут объединить людей.

Мы меньше общаемся, реже видимся, когда видимся – меньше разговариваем. Общего остается совсем мало…

Пока у нас остались на всех одни и те же прочитанные книги, просмотренные фильмы, осталась школьная дружба…

Но и этого становится все меньше. Так как меньше становится нас самих.

Теперь нас объединяют общие тревоги и страхи, объединяет чувство беспомощности перед лицом болезни. Болезни близких, коллег, друзей – всех, с кем мы связаны общими воспоминаниями.

Волшебные истории этой книги объединили тех, кого, казалось бы, объединить невозможно. Объединили ради борьбы с бессилием, страхом и одиночеством перед неизлечимой болезнью.

Этот сборник – продолжение благотворительного литературного проекта «Книга, ради которой…» Фонда помощи хосписам «Вера».

В 2009 году появилась «Книга, ради которой объединились писатели, объединить которых невозможно» – небольшое собрание текстов известнейших современных российских прозаиков, откликнувшихся на призыв фонда «Вера» помочь пациентам российских хосписов. Авторы, очень разные по творческой манере и политическим взглядам, бесплатно и с готовностью предоставили свои неопубликованные произведения для совместного благотворительного издания.

Через год в рамках проекта вышел замечательный поэтический сборник – «Книга, ради которой объединились поэты…», а в 2012 году – том знаменитых мастеров публицистики.

«Книга, ради которой…» стала лауреатом премии «Общественная мысль», присуждаемой за общественно значимые литературные произведения.

За это время более семи миллионов рублей от реализации сборников было направлено в Благотворительный фонд помощи хосписам «Вера».

Мы глубоко благодарны всем нашим авторам, их помощникам, наследникам авторов уже ушедших – за искреннее и заинтересованное содействие инициативе нашего фонда.

В нынешнем, 2014 году мы отмечаем первый юбилей: пять лет – солидный возраст для подобного литературного проекта.

Юбилейный сборник мы решили сделать особенным во всех отношениях: это и новое оформление, и разножанровость текстов, и тематическая заданность… Он и называется чуть иначе: «Книга, ради которой объединились те, кого объединить невозможно» – потому что теперь соединил общей целью помощи пациентам хосписов не только литераторов.

Я думаю, самое важное для каждого из нас – помнить, что есть вещи главные и неглавные. Главное – жизнь и смерть. И конец пути не обязательно ужас и боль, жизнь человека и на последнем ее отрезке может и должна быть именно жизнью. Для этого мы и объединились.

В наших силах содействовать этому.

Нюта Федермессер,

Президент Благотворительного фонда помощи хосписам «Вера»

Константин Арбенин

Мятежный на привязи

Памяти О. И. Вербицкого

Звали его Мятежный. Этим именем он гордился, ибо досталось оно по наследству от старшего товарища – одноимённого атомного ледокола. Именно на нём этот кухонный великан – видавший виды корабельный холодильник – проплавал семнадцать лет без малого, на нём прошёл суровую арктическую школу мужества, помялся боками, потемнел эмалью, покрылся шрамами и ржавыми пятнами. И все его пятна и вмятины были не какие-нибудь бытовые, мелкого помолу, а самые что ни на есть геройские, таранные и былинные, каждая со своей историей и незаживающей болью. В его морозильнике до сих пор хранились куски айсберга, взятого атомоходом на абордаж в Беринговом проливе, а тыльная сторона дверцы была покорёжена засунутым в него однажды морским чудищем, съеденным матросами в голодные времена. Вся его массивная, обшарпанная внешность говорила: я видел то, чего вам увидеть не доведётся никогда, и моё нынешнее внутреннее содержание не соответствует нажитому мной опыту.

Нынешнее содержание было под стать его нынешнему существованию – штатскому и сухопутному, а попросту говоря, бытовому. Когда-то стоял он на суровом камбузе и хранилась в нём грубая матросская пища: консервированная перловая каша с тушёнкой, твёрдая колбаса, картофель в чёрных бушлатах, сгущенное молоко, маргарин и дрожжи. Но потом, когда атомоход отплавал своё и сослан был на вечную стоянку, Мятежного списали на берег. Заведующий хозчастью мичман Левкоев сбыл его своим родственникам, тоже Левкоевым, и с той поры Мятежный прочно обосновался на обычной хрущёвской кухне, ни одним своим предметом не напоминающей о морских далях и арктических ледяных големах.

Новый порт приписки холодильник переживал с хладнокровием стоика. Он понимал, что попал не на своё место, но, как существо военное, против обстоятельств не рыпался, а добросовестно пытался с достоинством переносить тяготы и лишения обывательской жизни. Другое дело, что это не всегда получалось. Днём он крепился, держался хмурым молодцом, дремал и похрапывал, но ночами, в сонной беззащитности, стонал мучительно – так терзало его осознание полной служебной бесперспективности. По ночам в глубине истосковавшейся души зрел протест: ужас как не хотелось Мятежному стоять в тёплой прокуренной прелым табаком кухне, а хотелось ему покачиваться в такт двигателю и вместе с бравой командой крошить льды в полярных просторах. Не устраивало его квадратное окно с куском замыленного неба, а мерещился ему круглый иллюминатор с необъятным небосводом. И служить он хотел морскому сословию, а не хилым обывателям. Для них – он уже это понял – кухня была пупком земли, местечковым экватором. Мятежный же чувствовал своё призвание совсем в другом: всегда быть готовым прийти на помощь, поделиться со страждущими по первому зову души; иными словами – стоять на вахте! Но вахта его волею судьбы была теперь здесь, на кухне, и днём, проснувшись и отряхнув с себя остатки ночной сухопутной болезни, он снова впадал в безропотность и продолжал закалять своё терпение.

Он терпел и ждал, что произойдёт в жизни какое-то событие, которое перевернёт нынешний порядок вещей и вынесет его, Мятежного, на какую-нибудь новую жизненную палубу, может быть, даже на капитанский мостик. Просто надо немного подождать. Видно, решил он, настала такая пора – терпеть.

Ни с кем из кухонной утвари холодильник знакомств не завёл, даже не всегда здоровался. Все эти затрапезные кастрюли и сковороды, туповатые половники со своими поварёшками, замызганный стол и льнущие к нему хлипконогие табуретки – все они вызывали в Мятежном брезгливое уныние, разговаривать с ними было не о чем. И уж тем более не хотел Мятежный общаться с телевизором – этим неутомимым пустобрёхом, не краснеющим ни от какой лжи – ни от своей, ни от чужой. Более отвратительного, убогого существа в жизни Мятежный не видел. Особенно бесило его, когда телевизор начинал что-то вещать о морских путешествиях или экспедициях на Северный полюс. В такие минуты Мятежный готов был сдвинуться с места и накрыть телевизор всей своей тяжестью, раздавить его в лепёшку. Но он не делал этого, потому что не хотел идти против своих хозяев – ведь Левкоевы в телевизоре не чаяли души. И только когда они однажды попытались пристроить его на голову Мятежному и уже даже протянули все нужные провода, холодильник проявил себя однозначно – так мотнул всем телом, что хозяева едва успели поймать своего любимчика. Тогда телевизор поставили на тумбочку, вместо старой хлебницы, а хлеб стали прятать в Мятежного. Холодильник посчитал такой поворот своей победой и стал с удовольствием хранить в себе все эти батоны и краюхи, коржи и рогалики, с наслаждением подмораживал их корочки и вдыхал живительный аромат.

После этой перестановки, чтобы не смотреть в сторону телевизора, Мятежный с самого утра слегка поворачивался к окну и глазел в него всё свободное вахтенное время. Глядя на один и тот же дворовый пейзаж, где зелени было гораздо меньше, чем панельных блоков и всевозможных оград, он думал о своём, морском, мечтал о наводнении, радовался каждой дождинке, упиваясь ветрами и ливнями. И этого ему худо-бедно хватало, чтобы пережить тяжёлую пору, чтобы не свыкнуться, не примириться и вконец не врасти в кухонный угол.

С наступлением зимы к нему в гости стал захаживать снег. В этих кухонных блочных палестинах снег был самым родным и желанным существом, и Мятежный с первого же дня нашёл с ним общий язык. Холодильник и снег говорили на языке взглядов. Чаще всего разговаривали о всяких мелочах. Однажды, глядя на широкую грудь Мятежного, снег спросил:

– Что это у тебя?

Мятежный смутился – на груди у него поблёскивали магнитики с изображением разных городов. Эту показуху он ненавидел, в тех городах он никогда не был! Как-то давно, ещё в пору ледоходства, он познакомился у себя в каюте с одним бывалым чемоданом. Этот чемодан был весь в наклейках – сразу было видно, что он не выпендривается, а действительно много путешествовал и получил эти наклейки заслуженно, от таможенников разных стран. И теперь Мятежный чувствовал себя самозванцем, выдающим себя вот за такой походный чемодан. Носить на себе всю эту шелуху было невыносимо, он стряхивал её поначалу, но потом Левкоевы приклеили магниты какой-то хитрой химической смолой и теперь избавиться от них стало невозможно.

Застигнутый снежным вопросом врасплох, Мятежный долго смотрел в себя, думал, что ответить, точнее, как уйти от ответа, но снег прочитал его взгляды и всё понял. Даже чуть больше, чем можно было понять. Снег понял, что в душе у холодильника скопилась какая-то колючая досада, и спросил взглядом:

– Хочешь стать таким, как я?

– Каким – таким? – не понял Мятежный.

– Лёгким, парящим, невесомым.

Холодильник прокашлялся.

– У меня другая стезя. Посмотри на меня – о какой невесомости может идти речь? В лучшие времена двое дюжих матросов едва поднимали меня по лестнице.

– А чего же ты хочешь? – не унимался снег. – Какова твоя стезя?

– Я хочу быть полезным людям.

– Так это у тебя и так есть. Левкоевы не мыслят себе жизнь без тебя.

– Нет, я не об этом, – отчаянно запротестовал Мятежный. – Я говорю не о хранении продуктов. Я хотел бы принести людям пользу существенную! Не только Левкоевым, а людям вообще. Я хотел бы совершить что-нибудь героическое, судьбоносное. Спасти кого-нибудь. Или победить кого-нибудь. Я даже готов принести себя в жертву.

– В жертву – кому? – заинтересовался снег.

– Людям, – повторил холодильник.

Снег долго молчал. Молчать на языке взглядов – это ещё труднее, чем говорить на нём. Поэтому молчаливая пауза была трудной.

– Победи самого себя, – сказал наконец снег. – Возьмём, к примеру, меня. Почему я так неспешно кружусь, почему никуда не спешу и падаю безболезненно? Потому что у меня лёгкий характер. А у тебя характер тяжёлый. А где характер – там судьба. Подумай об этом.

И снег пошёл дальше, оставив Мятежного наедине со своими мыслями, характером и судьбой.

Да, судьба… Пост постом и вахта вахтой, но смириться с сухопутной долей Мятежный не мог. С каждым днём терпение его натягивалось и истончалось, как перетянутый трос. Всё-таки это было выше его сил. Теперь каждую ночь, будто очнувшись от сна и плена, холодильник шумно вздрагивал, делал шаг вперёд, а то и два шага, распахивал настежь свою дверцу и выбрасывал вон все съестные припасы, ему доверенные. Будто тельняшку на себе рвал, будто швырял за борт княжну какую-нибудь. По три, по четыре раза за ночь приходилось Левкоевым вскакивать, прибегать на кухню, успокаивать Мятежного и запихивать обратно в него продукты. Пробовали подпирать стулом, обвязывать скотчем – так он стул откинет, скотч в клочья разметает и стоит, покачиваясь, посреди кухоньки, сопит ветеранской одышкой. Никакого не стало с ним сладу! Хозяева давно бы уж выволокли буяна на помойку, да денег на новый холодильник накопить не могли, вот и терпели все его выверты, вскакивали по ночам, как по учебной тревоге.

Наступила, видно, другая пора – пора взбрыкивать и снова чего-то ждать.

А дальше случился Новогодний праздник. В эти праздничные дни Мятежному немного подфартило – хозяева перетащили телевизор куда-то в комнату, долой с его глаз, и холодильник вздохнул свободно. Целые сутки вкушал Мятежный человеческую суету, бесконечное закрывание и открывание, заполнение и опустошение, но первого января полегчало: и продуктов в утробе стало меньше, и Левкоевы ушли в гости с ночёвкой. Мятежный остался куковать на кухне в окружении пустых кастрюль, легкомысленных фарфоровых чашечек и самодовольного графина с прошлогодней водой. Снег как назло не шёл. Чтобы не слушать глупую болтовню кухонных завсегдатаев, Мятежный уставился в окно, углубился в свои непраздничные мысли и не заметил, как за окном потемнело. Перестал переливать воду графин, угомонились чашки, растопырив свои старушечьи уши, уснули кастрюли, кухня погрузилась в полумрак.

Долго стоял холодильник в темноте, слушал, как на улицах взрывают петарды, запускают шутихи, наблюдал отблески фейерверков в оконном стекле. И вдруг… То ли остатки шампанского заиграли во внутреннем его пространстве, то ли дала знать усталость металла, но почудилось холодильнику, что он опять в полярных льдах, что ракеты эти – сигнальные, что разноцветные отблески – это северное сияние, а взрывы – это вовсе и не взрывы, а треск вечных льдов. И вот уже какие-то сомнительные позывные зазвучали в его металлической квадратной башке. И подумалось Мятежному, что это его родной ледокол, его атомный тёзка застрял неподалёку среди айсбергов, вступил с ними в неравную схватку и вот-вот погибнет без подкрепления, и что он, Мятежный-младший, должен срочно идти ему на выручку!

Вот она – долгожданная пора, подумал он. Вот он – подвиг!

Холодильник тряхнул всем своим существом, выбросил из себя остатки новогодних салатов, стронулся с места, проскользил по тем расплёснутым оливье в коридор и зашагал к выходу. Без всякой разбежки он разнес в щепки входную дверь, скатился ледяным командором по лестнице и выскочил в ночной двор.

Пар валил из его нутра, как из люка, в котором прорвало трубу. Из-за этого пара он едва различал обстановку, и все окружающие предметы будто дымились и плавились перед его взором. Но Мятежному было не до жалости к себе, он решительно шагнул вперёд, ещё шагнул, ещё, спустился с бетонного крыльца на дорожку и только тут замер на минуту, оценивая обстоятельства и вырабатывая план действий.

И было ему видение. Продолговатую соседнюю многоэтажку принял он за огромный атомный ледокол, застрявший в этой праздничной ночи, будто в бесконечных льдах Заполярья. Во многих его иллюминаторах горел свет, и в мелькании теней холодильнику почудилась авральная суматоха поднятых по тревоге матросов и офицеров. Внутри его грудной клетки завибрировали медные шланги, в морозилке заскрипел лёд. Жавшиеся к дому со всех сторон автомобили показались Мятежному ломаными льдинами, атакующими корабельные бока, чтобы распотрошить ему железное брюхо и пустить ко дну. От увиденного холодильник взвыл почти человеческим голосом, но в шуме петард и фейерверков этот звук потонул моментально и без последствий, как дырявое ведро в проруби.

Мятежный вдохнул полную грудь морозного воздуха и бросился спасать корабль.

Для начала он взял небольшой разбег и ударил своим бортом в бок ближней к нему сероватой иномарки. Та пошатнулась и от неожиданности заорала тонким пронзительным голосом: «И-у, и-у, и-у!» Холодильник отошёл от неё на полтора метра, развернулся и с силой толкнул зелёную машину посерьёзнее. Правый бок Мятежного сморщился, прогнулся, громадина заголосила тонким трассирующим фальцетом и сдала назад. Боевой азарт охватил Мятежного и сделал его ещё более слепым. Теперь он даже не различал цвета этих автомобилей, все они стали для него осколками одного ледяного месива, от которого надо было защищать старшего «Мятежного». Он сгруппировался и принялся распихивать скучившиеся вокруг дома автомобили, беспощадно таранил их в бока и носы, не щадя своей обшивки и думая лишь о попавшем в беду атомоходе. Глупые машины не сопротивлялись, отскакивали, отъезжали, заваливались на бок, переворачивались, утопали в снеговых кучах и все до одной пищали и выли – монотонно, жалобно, невыносимо громко, жалуясь и взывая к помощи своих хозяев. Но в общем праздничном шуме и их фальшивящий хор терялся и казался частью звукового фона, а их хозяева даже не выглядывали из окон – они были увлечены продолжением праздника, им было не до криков о помощи.

Мятежный громил автомобили до тех пор, пока не наткнулся на огромный чёрный джип с черепом и костями на блестящем боку. Тот нахально стоял в стороне от всех остальных автомобилей, прямо на заснеженном газоне, и злобно хмурил фары, всем видом как бы предостерегая бешеный холодильник: не приближайся ко мне, не суйся в мои дела! Но именно этот нахальный вид раззадорил Мятежного. Он разбежался, проскользил по дорожке и со всего маху ухнул джипу в полированный бок. Не издав ни звука, джип развернулся, а потом прямо с места газанул так, что Мятежный даже не успел сообразить, что происходит.

Он принял эту таранную плюху всем корпусом, подлетел вверх, сделал в воздухе обратное сальто и на какую-то долю секунды завис в свободном полёте. Впервые в жизни он вдруг ощутил состояние невесомости и понял, о чём говорил ему снег. Он даже представил себя распавшимся на невесомые снежинки, на крошечные снеговые молекулы… И в тот же момент грохнулся задней стенкой на заиндевевший асфальт, крякнул, а потом по инерции отъехал ещё метра на три, пока не упёрся крышкой в какую-то ограду. Дверца его распахнулась настежь, повылетали во все стороны винты и гайки, осыпались магнитики, в испуге отскочила ручка. Мятежный сделал глубокий болезненный выдох, и из его распахнутого нутра вышло облако млечного пара вперемешку с ледяной крошкой. Облако зависло над корпусом Мятежного, а потом стало медленно уходить вверх и растворяться в морозном воздухе.

«Что-то меняется, – подумал холодильник отстранённо, будто он вместе с облаком поднялся в воздух и посмотрел на себя сверху, – что-то определённо меняется. Надо сделать ещё одно усилие, может, два – и всё изменится окончательно».

Он попытался встать, встал, но устоять на погнутых ножках не смог и, заваливаясь на бок, растерянно глянул вокруг. Уже почти теряя сознание, он увидел, что какие-то белые существа, отдалённо напоминающие людей, бегут к нему со всех сторон.

Сперва он подумал, что это какие-то вражеские партизаны в белых маскировочных одеяниях хотят его захватить и обезвредить. Потом, когда они уже подошли совсем близко, он принял их за врачей – вот сейчас они свяжут его смирительным скотчем, и он не сможет даже дверцы приоткрыть в своё оправдание. А уже совсем потом, когда белые облепили его со всех сторон и он не почувствовал неприятного, чужеродного ему тепла, Мятежный наконец понял, прозрел: это были снеговики!

Упасть он не успел – четыре пары крепких снежных лап подхватили его и понесли.

…Ещё когда Мятежный только вывалился на улицу из подъезда, его заприметила одна чувствительная снежная бабёнка. Сразу заподозрив неладное, она сорвалась с места и засеменила на соседнюю детскую площадку, где дремали ещё двое снеговиков, – покрупнее да посолиднее. Втроём они обежали все окрестные дворы, взбудоражили всю снеговую братию и толпой голов в двенадцать явились обратно во двор как раз вовремя.

Четверо самых рослых снеговиков ухватили Мятежного и плавно потащили к его подъезду, остальные пошагали следом. Холодильник пробовал упираться, но его металлический низ так ловко скользил по утрамбованному за день снегу, что снеговики справлялись с ним, как с игрушечным. Мятежный сделался в их лапах совсем невесомым, он уже не чувствовал себя, своей судьбы, своего призвания, своей участи. Он скользил назад, и наконец равнодушие приговорённого завладело им всецело. Холодильник перестал сопротивляться, и взгляд его сделался мутным, как подёрнутое морозцем стекло.

Тем временем повалил снег, какого давно не было в наших краях в новогодние ночи, завертелась настоящая пурга. Сугробы стали расти прямо на глазах. Снеговики тащили Мятежного к его подъезду, а он смотрел на растущие сугробы, плакал фреоновой жидкостью, и сквозь слёзы казалось ему, что его единоутробный ледокол медленно погружается в воды холодного океана, входит в самые долгие его льды. Он уже смирился с тем, что спасти ему никого не удалось. И не мог он понять лишь одного: почему он не видит суеты в иллюминаторах ледокола? Почему не снуют в разумной панике матросы и офицеры? Он даже замер от дикой, сумасшедшей догадки: а не мертвы ли они? Не были ли напрасными все его действия? Кому он хотел помочь, кого выручить из засады? Ведь никто даже не шевельнулся, даже знака не подал – небывалая тишина стояла в окнах тонущего гиганта. А ведь он, Мятежный, хотел принести себя в жертву! Кому? Осталась ли на этом огромном корабле хоть одна живая душа? Или это – ледокол-призрак?

– Что происходит? – как бы спрашивал он у снеговиков. – Где все? Где живые?

– Все здесь, все живые, – как бы отвечали снеговики и устало втискивали невесомую махину Мятежного в тёмный подъезд. – Слышишь музыку? Это они – живые.

– Это – музыка? – удивлялся Мятежный, прислушиваясь к тому, что доносилось из-за лестничных дверей. – Это вы называете музыкой?

– А мы-то здесь при чём! – возмущались снеговики. – Это не мы, это они её так называют.

Мятежный не разделял возмущения снеговиков и ещё больше не понимал их спокойствия.

– Нет, нет, что-то не так! Почему не видно людей? Куда они все подевались?

– Новый год, приятель, – усмехались снеговики. – А то ты сам не знаешь! Все сидят по квартирам, смотрят телевизор, едят еду и питьё пьют. Чувствуешь съестное? Слышишь запахи? – продолжали успокаивать снеговики.

Но Мятежный не успокаивался.

– Это – съестное? – удивлялся он. – Это вы называете съестным?

– Да что ты к нам-то привязался! – обижались снеговики. – Ты с них спрашивай!

И они в сердцах остановились на площадке второго этажа, чтобы сделать небольшую передышку.

– Угомонись, беспокойный! – сказала снежная бабёнка, которая шла следом и несла в лапах собранные со снегу магнитики и винты. – Ты откуда такой взялся, с луны, что ли? Ведь это оно и есть!

– Кто – оно? – совсем потерял нить Мятежный.

– Оно самое – жизнь!

– И это вы называете…

Мятежный не договорил, всё закружилось перед его взором, лестница перевернулась вверх ногами, перетасовались этажи. «Похоже, действительно что-то меняется, – подумал он сквозь возникшие в сознании шумы и помехи, – раньше два дюжих матроса едва поднимали меня, а теперь какие-то рыхлые снеговики волокут вот так запросто…» Он почувствовал, как из него что-то вытекло и, утратив состояние невесомости, обмяк и сделался вдруг в полтора раза тяжелее.

– Куда тащить-то его? – спросил один из снеговиков.

– На четвёртый, мужички, на четвёртый тащите, – ответила сердобольная снеговица. – У Левкоевых он живёт, в шестьдесят второй.

– У Левкоевых?! – удивился другой снеговик. – Вроде приличные люди, а такого…

Он не закончил фразы – Мятежный очнулся и подал голос.

– Это Левкоевы-то – люди? – спросил он саркастически.

– А кто ж они! – всплеснула лапами баба. – Сосульки, что ли?

Снеговики закончили передышку, подхватили отяжелевший холодильник и с новыми силами потянули его наверх.

– Оставьте меня в покое! – закричал Мятежный, размахивая дверцей. – Не смейте ко мне прикасаться! Я не хочу с вами иметь дела, вы – такие же, как они!

Снежная бабёнка покачала головой.

– Мы – такие же, как они, а ты – такой же, как мы, – заметила она. – Все мы, голубчик, из одного слеплены.

– Точно, – согласился с ней один из снеговиков, – нет в мире постоянных величин, сплошной круговорот и метаморфозы. Сегодня ты – человек, а завтра – лужа.

А третий, наморщив снежный лоб, добавил:

– Трудно остаться белым, ежели всё кругом течёт и тает.

Он был прав – когда снеговики вернули Мятежного на место, вид у них был самый отвратительный. Они так извозились, пока поднимали его по лестнице, пока тёрлись о тёплые водопроводные трубы и обдирали бока о перила, что на них не осталось белого места. Коричневые и обтекающие на глазах, спустились они по лестнице, и походками смертельно раненных бойцов стали разбредаться по своим дворам.

Мятежный очухался уже после полудня и сразу почувствовал, что порядочно подтаял. Всё железо болело, в морозильнике отвратительно воняло сыростью. Вспоминать давешние приключения было мучительно страшно. Страшнее всего была мысль: «Разве так должен чувствовать себя герой в первое утро после подвига?»

Он глянул в окно и увидел то, что ещё совсем недавно казалось ему атомоходом во льдах. Никакой это был не атомоход – никакого хода у него не было и быть не могло, он стоял на месте как вкопанный, как вмёрзший замертво. Мятежный грустно смотрел на серый блочный «корабль», облепленный неопрятными бородавками лоджий, и удивлялся своему ночному наваждению.

– Вечная мерзлота! – подумал Мятежный и сам не понял, отвращение или сочувствие вкладывает он в эту свою мысль.

Снег увидел, что его приятель пришёл в себя и замедлил свой ход.

– Ну и натворил ты дел, – сказал он.

– А что я натворил? – с тревогой спросил холодильник.

– Как это называется у людей… – снег задумался, подбирая подходящее слово. Трудно было перевести его на язык взглядов. – Бенефис? Нет. Дебют? Вроде не то. А, вот: дебош!

«Значит, всё-таки не подвиг, – грустно подумал Мятежный. – Значит, всё-таки дебош».

– Мне теперь весь двор надо укрыть, – сказал снег, – замести следы твоих художеств. А я хотел сегодня отдохнуть, не идти.

– Прости, – сказал холодильник.

Он впервые в жизни попросил у кого-то прощения – как-то само собой вышло. Но как ни странно, это показалось ему приятным – будто образовалась в душе от такого несложного действия освежающая лёгкость, приутихла боль, и ночное ощущение невесомости стало возвращаться во все части покореженного механизма. Мятежному даже захотелось извиниться ещё перед кем-нибудь. Но перед кем? Неужели же перед кухонной утварью! Неужто перед столом и его табуретками? Не перед телевизором же! В чём ему перед всеми ними извиняться?

Мятежный поискал взглядом и заметил в дверном проёме какое-то новое существо. Существо доставало ростом чуть ли не до потолка и сияло красными лаковыми боками, похожими на крылья тех автомобилей, которые с таким наслаждением бодал холодильник-дебошир.

– Кто это? – спросил Мятежный.

– Новый холодильник, – сказал снег. – Куплен в рассрочку. Или – как это? – в кредит. По новогодней акции. С рождественской скидкой.

– А как же я? – совсем растерялся Мятежный.

– Ты сам виноват, – вздохнул снег. – Я тебя предупреждал, а ты… Посмотри на себя. На тебе живого места не осталось. Ты похож на каток после решающего хоккейного матча. Боюсь, кончилась твоя вахта.

– Но я и так уже списан на берег, – запротестовал холодильник.

– Этот берег – далеко не последний, – холодно сказал снег. А потом с чувством добавил: – Я предупреждал.

Превозмогая боль в задней стенке, Мятежный подался вперёд и глубже заглянул в дверной проём. В коридоре стоял красный здоровяк – высоченный, с отдельно открывающейся морозилкой, новенький как с иголочки. Всё его ещё не знавшее настоящих заморозков тело блестело от нетерпения, и по этому блеску видно было, как ему хочется поскорее совершить с Мятежным рокировочку, поскорее занять почётное место на кухне. Увидев, что им интересуются, новичок тоже слегка наклонился вперёд и заглянул в кухню.

Мятежный посмотрел на него устало и беззащитно. Хотел попросить прощения, но снова не нашёл за что, и потому сказал коротко, по-солдатски:

– Пост сдал.

Тот, что был куплен в кредит, тоже умел говорить взглядом, даже ещё лучше Мятежного.

– Папаша, – сказал он, – не надо вот всех этих штучек, не надо трагедии. Времена сейчас другие, температура другая…

Что он сказал дальше, Мятежный не разобрал. Похоже, взгляды новичка были настолько чужды Мятежному, что он совершенно не мог понять их языка. Он и не стал слушать это дребезжание, отвёл свой взгляд внутрь. А внутри было пусто и просторно, даже лёд весь вытек – заполняй чем хочешь.

«У этого – железное здоровье, – подумал Мятежный, глядя на красавца. – Даже не железное, а какое-то… металлопластиковое, что ли? Никакая жара ему не страшна. И магниты ему будут к лицу, и совесть его не будет мучить за то, что он не был во всех этих городах. Тем, кто куплен в рассрочку, совесть не нужна. Им нужны продукты – чтобы под самую маковку, чтобы распирало. Этот организм их отторгать не будет…»

Подумав так, он вдруг решил, что больше незачем переживать и убиваться. Всё уже пережито, всё уже убито. Образовавшуюся внутри пустоту он решил заполнить другим содержимым, вот только пока он не мог подобрать ему названия.

«Чтобы пришли к тебе перемены, – подумал Мятежный, – не надо ждать чего-то нового. Надо всего-то – избавиться от чего-нибудь старого, сбросить балласт. И тебя сразу вбросит в новое – какой-то неведомой силой. Впрочем, почему неведомой? Силой судьбы. Или силой характера? Ведь – как это? – где характер, там и судьба…»

Состояние невесомости, которое он впервые ощутил, когда летел кубарем, вернулось к нему и заполнило собой всё внутреннее пространство. Он ещё видел, как что-то говорил ему снег, но нить реальности стала ускользать от всех его чувств, он как бы заснул наяву и ничего уже не воспринимал всерьёз. В какой-то момент он вроде бы ожил, вроде бы на мгновение вернулся к прежней жизни, увидел, что его опять куда-то несут по лестнице, только теперь уже не вверх, а вниз, и снова окунулся в свою освежающую опустошенность. Там пасовало время и разворачивалось совсем другое будущее – неизведанное, бесконечное, паряще-невесомое. Чувствовать это аморфное будущее было даже упоительнее, чем вспоминать своё героическое прошлое. Впрочем, теперь это прошлое вовсе не казалось героическим…

Очнувшись в следующий раз, он обнаруживал себя стоящим в кирпичном закутке возле дома, и два обшарпанных мусорных бака предлагали ему стать третьим. Но он отказался наотрез, потому что понимал, что никогда не может стать мусорным баком – ни третьим, ни тридцать третьим, никаким. Потому что внутри у него уже царила освобождённая от всего лишнего пустота, никакого мусора не было, и не хотел он становиться баком, ведь он – холодильник, Мятежный! Безымянные баки смотрели на него презрительно, пожёвывали своё грязное содержимое и в конце концов плюнули на своего чудаковатого соседа, справились без него.

А потом снова пошёл снег. Холодильник хотел ему что-нибудь рассказать или снова попросить прощения, но в этот момент нечто подбросило его вверх и понесло – будто катапультировало. Он летел в беззвёздном пространстве и чувствовал себя атомным ледоколом, бороздящим Ледовитый океан. И в то же время внутри себя он ощущал весь океан целиком – со льдами, с айсбергами, с невыносимым солнечным ультрафиолетом, со звёздами, ночным небом и северным сиянием, с ледоколом «Мятежный», ломающим синие льды. Он сам был где-то внутри себя и одновременно не был ничем. Его оболочка лопнула и рассыпалась, как ржавые доспехи. Он будто вышел в открытый космос, вылупился из металлического кокона, скинул панцирь и стал кораблём, но не морским, а воздушным, атомоходом нового, бестелесного типа. Он летел долго и медленно, созерцал себя и только удивлялся, как много всего может уместиться внутри, если освободиться от ненужного! Как много? Да практически – всё.

«Опять начинается что-то новое, – подумал Мятежный. – Когда же это кончится!»

«Никогда», – подумал в ответ снег.

С языка взглядов они перешли на язык мыслей. Дальше уже стало непонятно, кто из них думает вопросы, а кто ответы. Диалог их превратился во внутренний монолог, и сами они стали как будто одним целым.

«Вся жизнь состоит только из начал, – подумали они друг в друга, – нет в ней не финалов, ни даже середин».

Подумали и полетели дальше – невесомый холодильник и белый снег. Кристаллы понимания стали вырастать в их новом существе и воплощаться в снежинки. Из парящего холодильника пошёл белый снег – повалил, запорошил, просыпался неисчислимой манной. Холодильник сначала удивился этому, а потом понял, что просто пришла, стало быть, такая пора – удивляться.

И это была новая пора в его существовании – теперь уже безмятежном.

Павел Басинский

Машенька

О судьбе сестры Л. Н. Толстого Марии Николаевны Толстой

В 1873 году, когда в журнале «Русский вестник» с продолжением печаталась «Анна Каренина», Лев Толстой получил из-за границы письмо от своей сестры Марии. Не зная еще, чем закончится роман брата, она писала: «Мысль о самоубийстве начала меня преследовать, да, положительно преследовать так неотступно, что это сделалось вроде болезни или помешательства… Боже, если бы знали все Анны Каренины, что их ожидает, как бы они бежали от минутных наслаждений, потому что все то, что незаконно, никогда не может быть счастием…»

К тому времени Толстой уже знал, чем завершится его роман. Но, завершая его, автор едва ли мог предполагать, что судьбу Анны Карениной может разделить его родная, единственная сестра. Впрочем, так не раз бывало в жизни писателя. Толстой был пророком не столько в своем отечестве, сколько в своей семье. Сюжеты «Войны и мира», «Анны Карениной», «Крейцеровой сонаты» и других толстовских произведений не раз аукались в его интимной жизни.

Маша и Лёвочка были младшими в семье Толстых. Мария была моложе Льва всего на полтора года. Поэтому они особенно тянулись друг к другу еще с раннего детства. Их переписка захватывает полвека, и по ней можно судить о том, насколько нежными были отношения брата и сестры. Сестра принимала живое участие в его делах, как сердечных, так и творческих. Он был крестным отцом ее дочери Варвары, своей племянницы, которой подарил в качестве приданого десятитысячный билет из гонорара за «Войну и мир». После неудачного романа молодого Льва с Валерией Арсеньевой Мария Николаевна пыталась выступить в роли свахи и женить брата на княжне Дондуковой-Корсаковой. Она мечтала о его семейном счастье – еще и потому, что все братья Толстые, Николай, Дмитрий и Сергей, именно по этой линии были несчастливы. Как и она сама… Несчастий на ее долю выпало много. Чем-то ее судьба напоминает судьбу Анны Карениной.

«Нет в жизни случайных событий, все промыслительно», – эти слова преподобного Варсонофия, Оптинского старца, полностью исполнились в жизни Марии Николаевны Толстой. Она начинала свой путь в аристократической дворянской семье, а завершила его схимонахиней женского монастыря в Шамордине Калужской епархии.

Она родилась 2 марта 1830 года в Ясной Поляне. Имея четырех сыновей, Николай Ильич и Мария Николаевна Толстые мечтали о дочери. Усадьба находилась рядом с Киевским шоссе, по которому непрерывным потоком шли паломники в Киевско-Печерскую лавру. В доме Толстых, благодаря глубоко верующей Марии Николаевне (урожденной Волконской), всегда находили приют странствующие монахи, юродивые, странницы… Одна из странниц узнала о желании барыни иметь дочь и посоветовала ей дать обет. Если родится девочка, взять в крестные первую встретившуюся на улице женщину.

Через несколько дней после рождения Маши в Тулу был отправлен старый слуга. Рано утром он вышел на улицу и встретил монахиню Успенского женского монастыря Марию. Все звали ее Марией Герасимовной и считали юродивой. Вероятно, она только присутствовала при крещении новорожденной, совершенном 11 марта в приходском Николо-Кочаковском храме священником отцом Василием Можайским. В «Метрической книге» восприемниками новорожденной записаны граф Николай Николаевич Толстой и графиня Пелагия Толстая. Часто бывая в доме Толстых, Мария Герасимовна рассказывала, как странствовала, одевшись в мужской подрясник, под видом юродивого Иванушки. Любила петь: «Святым Духом восхищаться – в скорбях мира нам спастись…»

Не прошло пяти месяцев после рождения дочери, как умерла ее мать Мария Николаевна, а через семь лет – отец, Николай Ильич Толстой. Маша и четверо братьев остались сиротами на попечении матери отца, бабушки Пелагеи Николаевны. Но и бабушка скончалась через год после смерти сына в 1838 году. У детей Толстых были две тетушки по отцу, не имевшие своих детей: Пелагея Ильинична Юшкова и Александра Ильинична Остен-Сакен. Официальной опекуншей детей сначала была назначена графиня Александра Ильинична Остен-Сакен. Ее замужество было несчастливым. Душевно больной муж бешено ревновал ее и покушался на ее жизнь. Расставшись с ним, она часто ездила в Оптину пустынь, где скончалась в 1841 году и похоронена за алтарем Введенского храма. Ее племянников тоже привозили в Оптину. Здесь Маша Толстая подошла под благословение к старцу Леониду и услышала странные слова: «Маша, будешь наша».

Затем братья Толстые с сестрой переехали в Казань, где муж Пелагеи Ильиничны Юшковой служил генерал-губернатором. Братья учились в Казанском университете, а Мария Толстая закончила казанский Родионовский женский институт.

В апреле 1847 года в Казани братья Толстые, достигнув совершеннолетия, приступили к наследственному разделу имущества. Братья определили сестре равную с ними долю, а не 1/14, как полагалось по закону того времени. В том же году 17-летней девочкой ее выдали за ее троюродного брата, графа Валериана Петровича Толстого.

«Я никакого понятия не имела тогда о жизни, мне смешно вспомнить о моих воззрениях на брак. Мне и в голову не приходило думать о том, какой человек был мой будущий муж, и какая жизнь ожидала меня с ним? Я так привыкла доверять тетушкам, что слепо верила тому, что я должна выйти замуж за Валериана Петровича, и я вышла за него прямо со школьной скамьи…»

Муж был старше ее на семнадцать лет, ему было 34 года. После свадьбы они поселились в имении Покровское Чернского уезда Тульской губернии, в 80 верстах от Ясной Поляны. Это было имение матери Валериана – Елизаветы Александровны. Кстати, родной сестры любимой «тётеньки» Льва Толстого Татьяны Александровны, до конца дней жившей у него в Ясной Поляне.

В 1849 году Мария родила первенца Петра, умершего в детстве. Затем родились Варвара, Николай и Елизавета.

В имении Валериана и Марии Толстых часто бывали Афанасий Фет и Иван Тургенев. И хотя Мария Николаевна не отличалась женской красотой, но была обаятельной собеседницей. Она прекрасно играла на скрипке и фортепиано. С Тургеневым она познакомилась в 1854 году. Считалось, что он был влюблен в Марию Николаевну. Во всяком случае, он ценил ее «тонкий ум и художественное чутье». Именно ей он посвятил повесть «Фауст» и говорил, что характер героини Веры Ельцовой, не любившей стихов, он заимствовал от Марии Николаевны, которая тоже не любила стихов. Тургенев писал Анненкову о сестре Льва Толстого: «…сестра его одно из привлекательнейших существ, какие мне только удавалось встретить! Мила, умна, проста, – глаз бы не отвел… На старости лет я едва ли не влюбился. Давно не встречал столько грации, такого трогательного обаяния…» Сохранилось 16 писем Ивана Тургенева к Марии Николаевне и ее мужу, с которым его связывало увлечение охотой.

Мария любила своего мужа, но, как все Толстые, обладала гордым независимым характером. Она была оскорблена, узнав о многочисленных любовных похождениях Валериана. В этом ее судьба предваряла образ другой героини еще не написанного романа «Анна Каренина» – Долли Облонской. Только в реальности всё было гораздо хуже, чем в романе «Анна Каренина».

Мы порой идеализируем образ жизни дворянства того времени. Во многом это происходит благодаря Толстому с его «Войной и миром» и «Анной Карениной», да еще и в отфильтрованном кинематографическом исполнении. Поместный дворянин представляется в образе замечательного Константина Левина, а городской развратник, в виде милейшего Стивы Облонского. Но Толстой знал и другие образы, описать которые не поднималась его рука. Он хорошо знал о жизни своего троюродного брата, мужа своей родной сестры Валериана Толстого. Вместе с Валерианом они нередко охотились, а когда молодой Толстой поехал служить на Кавказ, именно Валериан стал временным управляющим имением Ясная Поляна. Однако его распущенный образ жизни в Покровском не был секретом для Толстых. Свояченица Льва Толстого, родная сестра Софьи Андреевны Татьяна Андреевна Кузминская в 1924 году писала литературоведу Цявловскому, готовившему к изданию ее мемуары: «Муж Марии Николаевны был невозможен. Он изменял ей даже с домашними кормилицами, горничными и пр. На чердаке в Покровском найдены были скелетца один-два новорожденных».

В 1857 году Мария Толстая оставила своего мужа. «Я не хочу быть старшей султаншей в вашем гареме», – заявила она. Брат Лев в это время находился в Баден-Бадене. Играл в рулетку, проигрываясь в прах и занимая деньги у Тургенева. Однако известие о разводе сестры, по его же словам из дневника, буквально «задушило» его. Он слишком любил свою сестру и отлично понимал, каково это, молодой женщине остаться разведенной, да еще и с тремя детьми.

Вспомним, как уговаривала Анна Каренина возмущенную изменами Стивы Долли не разводиться с мужем.

Добровольно оставившая своего мужа молодая женщина в то время становилась изгоем в светском обществе. Она выпадала из своего круга общения, ее некому было поддержать, кроме родных. Толстой бросил всё и помчался в Россию спасать сестру. Он снял в Москве дом, где поселился вместе с Марией и ее детьми. Но на этом ее злоключения не кончились. С детьми она уехала на юг Франции в курортный город Гиер, где лечился другой ее брат, Николай Толстой, смертельно больной туберкулезом. Здесь в сентябре 1860 года он и умер. После его смерти она еще острее почувствовала одиночество, но нашла утешение в помощи таким же одиноким больным людям, приехавшим на лечение, как и ее брат. Слабая, болезненная, сама имеющая склонность к туберкулезу, она посещала их, стараясь помочь им.

Затем, оставив детей с горничной, она вынуждена была поехать на лечение водами в Экс-ле-Бен. Здесь она познакомилась со шведом Гектором де Кленом, моряком, простудившимся в плавании, заболевшим ревматизмом и приехавшим лечиться. Клен был красивым, но болезненным, – всегда ходил в теплых башмаках и с палкой. Вскоре их дружба перешла в страстную любовь. Три зимы они провели в Алжире. 8 сентября 1863 года в Женеве у Марии Николаевны родилась незаконнорожденная дочь Елена. Она написала об этом братьям, которые были потрясены случившимся. Лев Николаевич начал вести переговоры о ее разводе с мужем, который дал свое согласие. Но сама Мария Николаевна не дала разводу дальнейшего хода, мало надеясь на счастье с Кленом, – его родственники были против их брака. В письме к тетеньке Татьяне Александровне 28 января 1864 года она пишет: «Надо предаться воле Божией…»

Старший брат Сергей Николаевич в апреле 1864 года увез ее с двумя дочерьми в Россию. Сына Николая Валериановича она оставила в женевском пансионе, маленькую Елену, крестным отцом которой стал Сергей Николаевич и дал ей свое отчество, поручила кормилице. Мария Николаевна поселилась в Пирогове, где жил Сергей Николаевич, но часто бывая у брата Льва Николаевича в Ясной Поляне со старшими дочерьми. Дядя Лев Николаевич шутливо называл их «зефиротами». Однажды та самая монахиня Мария Герасимовна перед их приездом из-за границы видела сон: «Из чужих краев прилетели необыкновенные птицы, которых зовут „зефиротами“».

Рождество 1865 года Мария Николаевна с дочерьми проводила в Ясной Поляне. Здесь с ней произошел случай, о котором пишет Татьяна Кузминская: «Мы были заняты приготовлением костюмов, чтобы вечером явиться ряжеными. Как сейчас помню, Мария Николаевна стояла в комнате Татьяны Александровны. Опершись ногой на стул, что-то наскоро зашивала, когда вдруг она обернулась ко мне и к дочерям своим, которые находились позади ее, и громким, сердитым голосом спросила: „Кто ударил меня по плечу?“ Мы с удивлением отвечали, что никто даже и не подходил к ней. Мария Николаевна не поверила нам. „Какие глупые шутки!“ – сказала она».

Впоследствии оказалось, что это был день и час смерти Валериана Петровича. После его смерти Мария Николаевна переехала жить в Покровское, серьезно занялась хозяйством. Дети подрастали. В 1871 году ее дочь Елизавета Валериановна вышла замуж за князя Леонида Дмитриевича Оболенского. Спустя четверть века их сын, Николай Леонидович Оболенский, станет мужем любимой дочери Льва Толстого – Марии Львовны. Таким образом, зятем Толстого станет его внучатый племянник. Так причудливо переплетались родственные связи дворянских семей того времени…

После замужества обеих законных дочерей Мария Николаевна часто ездила за границу. Бывала она и на могиле брата Николая Николаевича. В 1873 году умер Клен. За несколько месяцев до его смерти они случайно встретились за границей. Какой была эта встреча, неизвестно, но Мария Николаевна потом говорила, что узнала от Клена, что он писал ей, но она этих писем не получала. Она тяжело переживала смерть любимого человека и всерьез начала думать о самоубийстве. Тогда-то и появилось ее письмо к брату Льву, навеянное смертью де Клена и чтением «Анны Карениной»: «Боже, если бы знали все Анны Каренины, что их ожидает, как бы они бежали от минутных наслаждений, потому что все то, что незаконно, никогда не может быть счастием…»

С этого момента в нравственной жизни Марии Николаевны наступает перелом. Она начинает осуждать не мужа, но себя. Она совершила, по ее мнению, греховный поступок. Вместо того, чтобы безропотно нести свой крест до конца, она оставила мужа и тем самым обрекла себя на череду дальнейших грехопадений.

Вернувшись в Россию с Еленой, уже сознательной девочкой, воспитанной по-европейски и плохо говорившей по-русски, Мария Николаевна первое время боялась при людях признавать ее своей дочерью и выдавала за свою воспитанницу. Братья Сергей и Лев этого не понимали, они открыто называли ее своей племянницей. В результате отношения дочери и матери оказались непростыми. Елена рано ушла от матери, жила самостоятельно и вышла замуж за юриста, судебного чиновника в Воронеже, а затем в Новочеркасске – Ивана Васильевича Денисенко. Именно к ним, к Денисенкам, направлялся Лев Толстой, когда бежал из Ясной Поляны в октябре-ноябре 1910 года.

После личных драм с Валерианом и де Кленом Мария Николаевна встала на путь монашества. Но это случилось не сразу. Сначала поселилась в Белевском женском монастыре Тульской губернии, откуда писала брату Льву:

«Ты ведь, конечно, интересуешься моей внутренней, душевной жизнью, а не тем, как я устроилась, и хочешь знать, нашла ли я себе то, чего искала, то есть удовлетворения нравственного и спокойствия душевного и т. д. А вот это-то и трудно мне тебе объяснить, именно тебе: ведь если я скажу, что не нашла (это уж слишком скоро), а надеюсь найти, что мне нужно, то надо объяснить, каким путем и почему именно здесь, а не в ином каком месте. Ты же ничего этого не признаешь, но ты ведь признаешь, что нужно отречение от всего пустого, суетного, лишнего, что нужно работать над собой, чтоб исправить свои недостатки, побороть слабости, достичь смирения, бесстрастия, т. е. возможного равнодушия ко всему, что может нарушить мир душевный.

В миру я не могу этого достичь, это очень трудно; я пробовала отказаться от всего, что меня отвлекает, – музыка, чтение ненужных книг, встречи с разными ненужными людьми, пустые разговоры… Надо слишком много силы воли, чтоб в кругу всего этого устроить свою жизнь так, чтобы ничего нарушающего мой покой душевный меня не прикасалось, ведь мне с тобой равняться нельзя: я самая обыкновенная женщина; если я отдам всё, мне надо к кому-нибудь пристроиться, трудиться, т. е. жить своим трудом, я не могу. Что же я буду делать? Какую я принесу жертву Богу? А без жертвы, без труда спастись нельзя; вот для нас, слабых и одиноких женщин, по-моему, самое лучшее, приличное место – это то, в котором я теперь живу».

Вскоре Мария Николаевна стала духовной дочерью преподобного Амвросия, старца Оптинской пустыни. Он благословил ее на жительство в женском монастыре в Шамордине, который он незадолго до этого основал. Отец Амвросий сам выбрал ей место для кельи и нарисовал план будущего дома. Однако родные надеялись, что Мария Николаевна все же изменит свое решение.

Дело в том, что для женщины с ее воспитанием и образованием стать монахиней означало очень смелый и даже эксцентрический поступок. Ничуть не менее эксцентрический, чем поведение ее брата Льва, который после своего духовного переворота стал носить крестьянские одежды и пахать землю. Вообще, при всей разности религиозных взглядов между младшими братом и сестрой было удивительно много общего. Их «смирение» было едва ли не продолжением их слишком гордых и независимых натур, не желавших поступать так, как поступают все.

Неслучайно именно Лев с наибольшим пониманием относился к выбору своей сестры. Другой брат, Сергей Николаевич, откровенно смеялся над ее монашеским одеянием и называл ее клобук «цилиндром».

Лев относился к поступку сестры все-таки с пониманием: «Да, монашеская жизнь имеет много хорошего: главное то, что устранены соблазны и занято время безвредными молитвами. Это прекрасно, но отчего бы не занять время трудом прокормления себя и других, свойственным человеку».

Тем не менее Толстой отрицал церковь, что приводило к спорам между братом и сестрой. Но эти споры никогда даже не приводили к разрыву отношений. Обычно они заканчивались… шуткой. Оба ценили остроумие. Однажды, посетив сестру в Шамордине, Толстой пошутил: «Вас тут семьсот дур монахинь, ничего не делающих». Это была нехорошая шутка. Шамординский монастырь был действительно переполнен девицами и женщинами из самых бедных, неразвитых слоев, ибо устроитель монастыря Амвросий перед кончиной приказал принимать в него всех желающих. В ответ на эту злую шутку Мария Николаевна вскоре прислала в Ясную собственноручно вышитую подушечку с надписью: «Одна из семисот Ш-х дур». И Толстой не только оценил этот ответ, но и устыдился своей сгоряча сказанной фразы.

Эта подушечка сестры и сегодня лежит на кресле в кабинете Льва Толстого в музее-усадьбе «Ясная Поляна».

Но и Мария Николаевна не уступала брату в острых шутках. Каждое лето бывая у него в гостях в Ясной Поляне, она могла, например, ответить на вопрос какого-нибудь из рвущихся к Толстому поклонников «Где найти Льва Толстого?» – «Львов сегодня не показывают. Одних мартышек».

Сама Мария Николаевна была не вполне обычной монахиней. По крайней мере, она сильно выделялась на общем фоне. Перед смертью, уже приняв схиму, она бредила по-французски. Ей, привыкшей жить по своей воле, было трудно смиряться, всегда спрашивая разрешения духовника или игуменьи. Она скучала по общению с близкими ей по образованию людьми, читала газеты и современные книги. «У нее в келье, – вспоминала ее дочь Е. В. Оболенская, – в каждой комнате перед образами и в спальне перед киотом горели лампадки, она это очень любила; но в церкви она не ставила свечей, как это делали другие, не прикладывалась к образам, не служила молебнов, а молилась просто и тихо на своем месте, где у нее стоял стул и был постелен коврик. Первое время на это покашивались, а иные и осуждали ее, но потом… привыкли».

«Я как-то раз приехала к матери с моей дочерью Наташей, которая страдала малярией. Мать приставила к ней молодую, очень милую монашенку, которая ходила с ней всюду гулять; но когда та хотела повести ее на святой колодезь, уверяя, что стоит ей облиться водой, как лихорадка сейчас пройдет, мать сказала:

– Ну, Наташа, вода хоть и святая, а всё лучше не обливаться…

Монашенка была страшно скандализирована этими словами».

Раз в год, на два летних месяца, она приезжала гостить к брату в Ясную Поляну. Выхлопотать разрешение на это было непросто, пришлось обратиться к калужскому архиерею. Последний раз она была в Ясной летом 1909 года и, по свидетельству дочери, уезжая, горько плакала, говоря, что больше не увидит брата.

Но именно к ней приехал Толстой после своего бегства из Ясной Поляны осенью 1910 года. Встреча их в домике Марии Николаевны была очень трогательной. Приехав с доктором Маковицким в Шамордино 29 октября уже поздно вечером, Толстой даже не заглянул в номер гостиницы, где они решили остановиться, и немедленно отправился к сестре. Эта стремительность говорит о многом. Толстой рвался к сестре излить душу, поплакаться, услышать слова поддержки. Это был очень тонкий момент. Как монахиня, она должна была бы упрекнуть брата, что отказался нести свой крест до конца. Ведь и сама она осуждала себя за то, что в свое время из гордости разошлась с Валерианом и тем самым обрекла себя на дальнейшую цепь грехопадений. Однако она ни одним словом не выразила несогласия с его поступком, целиком поддержала его.

В келье Марии Николаевны в то время были ее дочь Елизавета Валериановна Оболенская и родственница игуменьи. Они стали свидетелями необыкновенной, мелодраматической сцены, когда великий Толстой, рыдая попеременно на плечах сестры и племянницы, рассказывал, что происходило в Ясной Поляне в последнее время… Как жена следила за каждым его шагом, как он прятал в голенище сапога свой тайный дневник и как наутро обнаруживал, что тот пропал. Он рассказывал, как Софья Андреевна прокрадывалась по ночам в его кабинет и рылась в бумагах, а если замечала, что он в соседней комнате не спит, входила и делала вид, что пришла узнать о его здоровье… Он с ужасом поведал о том, что Софья Андреевна пыталась покончить с собой, утопившись в пруду… «Какой ужас: в воду…»

Племяннице Толстой показался «жалким и стареньким». «Был повязан своим коричневым башлыком, из-под которого как-то жалко торчала седенькая бородка. Монахиня, провожавшая его от гостиницы, говорила нам потом, что он пошатывался, когда шел к нам».

На следующий день, уходя от сестры после второго визита к ней, Толстой заблудился в коридоре и никак не мог найти входную дверь. Перед этим сестра рассказала ему, что по ночам к ней приходит какой-то «враг», бродит по коридору, ощупывает стены, ищет дверь. «Я тоже запутался, как враг», – мрачно пошутил Толстой во время следующей встречи с сестрой, имея в виду собственные блуждания в коридоре. Впоследствии Мария Николаевна мучилась тем, что это были последние слова брата, сказанные ей.

И еще она страшно страдала от того, что духовник запретил ей молиться о брате после его смерти. Ведь Толстой был отлучен от церкви. Но никакие отлучения не могли поколебать ее любовь к нему. За год до ухода Толстого из Ясной Поляны и его смерти в Астапове она писала ему: «…я тебя очень, очень люблю, молюсь за тебя, чувствую, какой ты хороший человек, так ты лучше всех твоих Фетов, Страховых и других. Но все-таки как жаль, что ты не православный, что ты не хочешь ощутительно соединиться с Христом… Если бы ты захотел только соединиться с Ним… Какое бы ты почувствовал просветление… и мир в душе твоей… и как многое, что тебе теперь непонятно, стало бы тебе ясно, как день!»

Она пережила своего великого брата ровно на полтора года, то есть ровно настолько, насколько сестра Машенька была младше брата Лёвочки. Мария Николаевна Толстая скончалась в апреле 1912 года, перед самой смертью приняв схиму, что считается последней ступенью монашеского подвига. По монашеским правилам, схимница должна лежать в гробу с закрытым лицом, но приходившие проститься с усопшей монахини Шамордина просили открывать лицо, которое было необычайно умиротворенным и спокойным. Похоронена монахиня Мария на монастырском кладбище, недалеко от Троицкого храма.

Марина Бородицкая

Как всё закончилось, а потом началось

1

У одной учительницы закончилось мороженое в морозилке. И она больше не могла проверять тетради, потому что слёзы ей застилали глаза. Она хотела пойти купить ещё мороженого, но деньги тоже закончились.

Тут ей мама говорит:

– Не плачь, выпей пока чаю с вареньем, а завтра я пенсию получу и куплю тебе мороженого. И сейчас все тетрадки за тебя проверю, хочешь?

И учительница сказала:

– Хочу.

2

У одной учительницы в шкафу закончились колготки. Ни одной целой пары не осталось. И даже ни одного старого чулка, чтоб натянуть на лицо и ограбить банк, потому что деньги тоже, как всегда, закончились.

– Надень джинсы, – посоветовала мама.

– Да меня директор заругает и дети слушаться перестанут.

– Надевай, не бойся, я тебе к ним и сапожки найду подходящие.

Полезла мама на антресоли и достала сапожки: остроносые, ковбойские, она их ещё в институте носила, когда в моде были хиппи.

Ничего не поделаешь, натянула учительница узенькие джинсы, в сапожки заправила и пошла.

А в школе её директор заругал и дети слушаться перестали. Зато учитель труда и физкультуры в кино пригласил, на вечерний сеанс.

Учительница в кино не пошла, конечно: надо же тетради проверять. А приятно всё-таки, когда приглашают.

3

У одной учительницы закончилось терпение. Дети её не слушают, кричат, по классу бегают, вот она и ушла. Из класса, из школы, из города – и прямо в лес.

Хорошо в лесу. Деревья шелестят, учительницу по имени окликают:

– Шура! Шурочка!

И она им радуется:

– Здоро́во, клён! Дай пять… Рябинка, у тебя бусы новые? Очень красиво!

Гуляет, с деревьями обнимается, стихи им читает наизусть. «Останусь, – думает, – тут жить. Шалаш построю, буду грибы собирать, орехи. А к зиме берлогу вырою».

И осталась бы, только маму стало жалко. И есть к вечеру захотелось, а грибы собирать темно.

Директор школы так был рад, что учительница в берлоге жить не осталась, что дал им с мамой путёвки в дом отдыха на целых три дня. А в класс этот непослушный другую учительницу пока прислал – злющую, как медведь-шатун. Так что дети на четвёртый день Шурочку цветами встретили и самым образцовым поведением.

И на каждый её вопрос – лес рук!

4

У одного доктора начались каникулы. То есть каникулы начались у его пациентов, потому что это был детский доктор. А в каникулы школьники меньше болеют и у врачей появляется свободное время.

Вот наш доктор и побежал на каток. На тот самый, где каталась со своими третьеклассниками учительница Александра Петровна. Небольшая такая, в узких джинсах и синей курточке.

Прибежал – так и есть. И дети тут, и она с ними. А рядом учитель труда и физкультуры кренделя да восьмёрки по льду выписывает.

Расстроился доктор и пошёл бродить по улицам. И кто их только придумал, эти каникулы! Сидел бы сейчас в кабинете, рецепты на латыни выписывал…

И он горько усмехнулся. Вспомнил, что по-латыни каникулы значит «собачьи дни».

5

У одного доктора начался грипп. Прямо в каникулы! То ли он на морозе перегулял, то ли заразился у себя в поликлинике.

Вот пошёл он в ванную горло полоскать. Набрал в рот горячей воды с содой, голову запрокинул, так что лампочка на потолке прямо в глаза светит, и давай булькать:

– Гр-р-р… Хр-р-р…

А в конце совсем жалобно:

– У-у-у!

И получается, что он, как одинокий пёс, рычит и воет на луну. Сплюнет и опять:

– Гр-р-р… Хр-р-р… У-у-у!

Тут папа с работы пришёл. Тоже доктор, только военный.

– Отставить, – говорит, – выть на луну! И немедленно поставить чайник! Сметану я купил, сейчас пельменей наварим…

А главный гостинец папа на потом приберёг. Уложил сытого доктора в постель и достал из кармана шинели библиотечную книжку. «Дикая собака динго, или Повесть о первой любви».

6

У одного доктора начались экзамены. Такие специальные экзамены для тех, кто институт уже окончил и хочет теперь получить учёную степень кандидата наук.

Вот пришёл он на экзамены, а там столько народу – и врачи молодые, и педагоги, и даже авиаконструкторы. Сначала ведь общие предметы сдают: историю там, диктант, иностранный язык. Называется «кандидатский минимум».

Вдруг его кто-то за руку потянул. Смотрит – учительница, та самая.

– Пойдёмте, доктор, я места заняла. Мы с ребятами к вам на осмотр приходили, помните?

И тут уж доктор не растерялся.

– Зовите, – говорит, – меня просто Сашей.

Сели они за одну парту и стали друг другу помогать. Шурочка доктору все запятые в диктанте списать дала, а он ей – даты исторические.

А потом они бродили по улицам, и гладили встречных собак, и покупали мороженое, и давали друг дружке попробовать. И даже не заболели, только домой забыли позвонить, что задерживаются.

Вот так всё и началось. И до сих пор не закончилось.

Имя собственное

У старушки Лизаветы домашняя техника всегда работала исправно. А всё почему? Потому что у неё каждый прибор назывался по имени. Стиральная машина – Катей, пылесос – Шуриком, плита «Электра» – Эллочкой. Немецкий миксер, подаренный внуками, именовался уважительно: герр Теодор, а у холодильника была даже фамилия – товарищ Папанин.

Собирает Лизавета бельё в стирку, а сама приговаривает:

– Здравствуй, Катя-Катерина, ненаглядная моя! Время воду набирать да бельишко постирать. А ты, Эллочка-пострелочка, обожди, не горячись, далеко ещё до обеда-то…

Другие бабушки на лавочке жалуются, бывало: у кого утюг перегорел, у кого телевизор барахлит. Лизавета их поучает:

– Да как же это можно, чтоб без имечка! У нас в деревне, как сейчас помню, матушка всякую живность, даже курочку, по-своему назовёт да со всякой потолкует наособицу. Скотина, она ведь ласку любит! Вот ужо поговорю я с твоим утюгом, как бишь его – Гарик, что ль?

И говорила. И представьте себе, помогало! Ну, не всегда, но часто. И вот так, потихоньку, помаленьку, утюги за пирогами… в общем, пошёл о Лизавете слух по всему микрорайону. Будто бы она электротехнику «заговаривает», порчу с неё снимает, биополе восстанавливает и прочие глупости.

Потянулись просители: кто с вентилятором, кто с полотёром. Дальше – больше. Сосед Колька прибежал, продавец магазина «Канцтовары».

– Баб Лиза, выручайте, «Жигули» мои не заводятся!

Тут Лизавета прямо обалдела. Руками на Кольку замахала:

– Не умею я с «Жигулями»-то! Я ж тебе, милок, не автосервис!

Но уговорил-таки Колька, вытащил старушку на улицу. Села она в машину, ладошкой подпёрлась.

– Холодно, – говорит, – тебе, Ладушка? Холодно, касатушка? А ничего не поделаешь, ехать надоть. Хозяин на работу опаздыват…

И что вы думаете? Вот именно.

После этого случая Лизавете от автолюбителей проходу не стало. А однажды зазвонил у неё телефон.

– Елизавета Прокофьевна? – солидный такой мужской голос. – У телефона генерал авиации Орлов. Мы сейчас испытываем новую модель истребителя…

– А её дома нету! – неожиданно для самой себя пискнула Лизавета. – Это с вами племянница ейная говорит. А она в деревню уехала… э-э, как его… биополе заряжать!

Выдернула старушка телефонный шнур из розетки и целую неделю из дому не выходила и дверь никому не открывала. Спасибо товарищу Папанину, а то бы отощала совсем.

Но потом всё обошлось. Лизавета приглашение получила из Энергетического института и с тех пор каждую неделю читает у них там лекции. Её предмет называется «Хорошее отношение к электроприборам». Студенты в бабушке души не чают, сама она тоже довольна: и к пенсии прибавка неплохая, и поговорить есть с кем. А на работу её Колька возит, на «Жигулях».

Шишкин вне себя

У капитана милиции Шишкина на душе скребли кошки. Они проскребли там целую дыру. И через эту дыру капитан взял да и вышел из себя.

Вообще-то ему давно уже было как-то не по себе. Всё время чего-то не хватало, хотелось совершить что-нибудь выдающееся: защитить, например, диссертацию по римскому праву, обезоружить в одиночку банду преступников или, на худой конец, написать маслом картину «Вечер в еловом бору».

Он даже ходил советоваться к коту Василию, теперь уже счастливому супругу соседской Мурки и многодетному отцу.

Василий посоветовал отпустить усы и заняться рыбной ловлей. Шишкин отпустил и занялся – не помогло.

Мурка, хоть её никто не спрашивал, присоветовала похитить какую-нибудь красавицу и на милицейской машине увезти её в горы. Но на должностное преступление капитан не пошёл, а только сам себе совершенно разонравился и окончательно вышел из себя.

Это произошло во время дежурства. Один капитан Шишкин, одетый в форму, остался сидеть в кабинете у телефона, а другой, невидимый, покинул районное отделение милиции и отправился бродить по городу.

И забрёл он в кафе-мороженое «Летучий крокодил». А там как раз домушник Филимон и мокрушник Родион сидят, молочные коктейли потягивают. Не утерпел капитан-невидимка, подсел прямо к ним и уши навострил: вдруг опять недоброе замышляют?

– Слышь, Родька, – Филимон говорит, – а правда классный мужик капитан этот, Шишкин? Вот уж человек так человек! Внукам о нём рассказывать буду! Если б не он, разве бы мы с тобой завязали?

– Ни в жисть, – просипел Родион.

– Я таких бесстрашных и не встречал никогда, – продолжал Филимон. – Как подкатит: мигалка орёт, сирена мигает – ну прям гусар! И в тире он десять из десяти выбивает, мне верный человек рассказывал.

– Факт, – кивнул Родион.

– А красавец какой! Девки по нём сохнут, бабы дохнут, кошки песни складывают. Да мне б такую внешность, на фига бы мне эта жизнь преступная, в кино бы пошёл сниматься, в главной роли!

– Ну, – подтвердил Родион.

– И ведь постоянно собой недоволен, постоянно в поиске! А недовольство собой – это, Родька, чтоб ты знал, первый признак таланта. Вот помяни мои слова, он к тридцати годам докторскую защитит, а на пенсию выйдет – пейзажи станет писать, и непременно маслом.

– Эт как пить дать, – хлюпнул коктейлем растроганный Родион.

Дальше капитан не слушал. Он на цыпочках выбежал из кафе и со всех ног помчался в отделение. Неблагодарный, как мог он сетовать на судьбу! Он, которому столько дано: ум, талант, красота и отвага… Да ещё и верный глаз! Осталось только поскорей прийти в себя и как следует взяться за дело.

– Ишь полетел, – хмыкнул вслед Шишкину Родион.

– Доброе слово и кошке приятно, – усмехнулся Филимон.

– Я ж говорил, – ударил себя в грудь Родион, – я мента во всяком виде нюхом чую!

– Не, ну он правда молоток, – покачал головой Филимон. – Это ж надо так замаскироваться! Нет, ты как хочешь, а я завязываю.

Дела семейные

Кот Василий устал от семейной жизни. Мурка заявила, что ей осточертело целыми днями собачиться с детьми, купила себе ролики и записалась в группу психологической разгрузки. В прихожей она повесила красивый плакат:

ПО ВСЕМ ВОПРОСАМ ОБРАЩАТЬСЯ К ПАПЕ!

Вопросов оказалось много, и все трудные. Например, что сегодня на обед (сам хотел бы знать!), почему нельзя хранить под подушкой бутерброды с колбасой и кому нужен этот аттестат зрелости.

Василий совсем было собрался уехать на север, завербоваться матросом и поплыть вокруг света, и только мысль о котятах останавливала его: некому будет помочь им по математике и они попадут в дурную компанию.

Но мечта о море не пропала даром. Замотанный, задёрганный Василий начал воображать себя капитаном корабля.

– Полный вперёд! – бормотал он, бороздя ковёр пылесосом. – Самый полный!

В кухне он вывесил «Расписание дежурств по камбузу», с эпиграфом почему-то из Суворова: «Тяжело в ученье – легко в бою».

Дети тоже втянулись в игру, и постепенно все вошли во вкус. Бабушки на лавочке Василия очень одобряли, вздыхали, что он, мол, всё свободное время отдаёт семье, а на себя совершенно махнул хвостом, и ко Дню армии и флота подарили ему поваренную книгу. А продавец Колька из «Канцтоваров» принёс роскошную тетрадь в тиснёном кожаном переплете: «Дневник многодетного отца».

Словом, когда Мурка, пройдя полный курс психологической разгрузки, прикатила на роликах домой, она с изумлением обнаружила, что всё вокруг сверкает чистотой, даже дверные ручки надраены, на плите поспевает ужин, а котята, уже покончив с уроками, занимаются в кубрике художественной лепкой, живописью и музыкой.

– Ничего себе разгрузилась! – охнула Мурка. – Выходит, я тут никому и не нужна?

И заплакала. С ума сойдёшь от этих женщин!

Но тут кто-то крикнул: «Свистать всех наверх!» – и вокруг Мурки заскакало всё семейство.

– А похудела как!

– А помолодела!

– Прямо девочка!

Василий распушил усы, и глаза его загорелись зелёным огнём.

А ещё через пару дней Мурка получила первое место на конкурсе красоты «Миссис микрорайон». И выиграла приз: две путёвки в кругосветное плавание.

За детьми взялся приглядеть капитан милиции Шишкин. Он как раз начал собирать материал для диссертации: «Художественное творчество как метод профилактики подростковой преступности».

Алла Боссарт

Хрустальная корона и асфальтовый переворот

1

Король мучился бессонницей. Целый год – ну не спится, и все. Ворочается до утра, подушку то и дело на прохладную сторону переворачивает – ни в одном глазу. Все рекомендации придворных лекарей перепробовал: принимал на ночь отвар корня валерианы, пустырника, мяты и мелиссы; пил теплое молоко с липовым медом; сидел, стуча зубами, в ванне со льдом; закапывался по самый подбородок в нагретый за день морской песок (всем известно, что песок оттягивает тревоги); плавал на закате в море, не меньше часа; ничего не ел после шести вечера; наоборот, наедался перед сном до отвала, чтоб не отвлекал голод; клал под подушку букетик сухой лаванды, прогоняющей страхи и мучительные государственные мысли; читал в постели учебник по геометрии, ровно десять страниц; приказал обить стены спальни пробкой, чтоб не проникало ни звука; включал однообразную заунывную музыку; считал овец; молился; мазал веки и ресницы яичным желтком, взбитым с сахаром; держал ноги в тепле, а голову в холоде и наоборот; курил сухую коноплю; выпивал стакан хереса с имбирем, сжигающим лишний жир и утешающим в сомнениях; приглашал с докладом министра финансов, который славился тем, что стоило ему раскрыть на заседании рот, весь кабинет моментально засыпал.

Кроме короля. Сон дразнил его, как хитрая ворона – глупого щенка. Король исхудал, глаза ввалились. Он перестал бриться. Путал ближайших придворных и даже родню. Королева с сердечной болью наблюдала за любимым мужем и умоляла его поехать отдохнуть в горы.

– Что ты! – пугался король. – Как оставить королевство?! Ты же знаешь, кое-кто только и ждет, чтобы я ушел в отпуск, у него уж все готово для государственного переворота.

Королева качала головой. Ничего такого она не знала. Конечно, думала она, от долгих бессонных ночей и тяжкой ноши управления государством бедный король вот-вот тронется рассудком. Она клала прохладную руку королю на лоб, и он успокаивался. Королева гладила его по волнистым волосам и легонько растирала уши. Король начинал дышать ровнее и вроде бы похрапывать… Но тут же вскидывался и дико озирался:

– Кто, кто здесь? – шептал он с выпученными глазами и заглядывал в шкаф и даже под кровать.

Однажды ночью измученный король сказал себе: всё, хватит. Лейб-медики боятся современных лекарств и довели меня почти до умопомешательства и смерти. Он кое-как оделся и по спящему дворцу прокрался на кухню. Оттуда черная лестница вела на хоздвор, и выход этот не охранялся. Король откинул большой крюк, запирающий дверь, и выбрался на задний двор. В заборе он, еще мальчишкой, убегая от учителей, расшатал доску. Сейчас, сдвинув ее, король скользнул в щель и оказался на улице.

Минут через пять он уже стучал дверным кольцом возле ярко освещенной витрины дежурной аптеки.

Старая заспанная аптекарша с бейджем «Алёна Типун» на лацкане халата выслушала его, поджав губы, и процедила:

– Снотворные только по рецепту. Есть рецепт?

– Нет… – растерялся король.

– Ну и разговор окончен. До свиданья.

– Послушайте! – разволновался король. – Вы меня что, не узнаете?

– Почему я должна вас узнавать? Вас много, а я одна.

– Я король!

– Какой еще король? – усмехнулась аптекарша, прищурив левый глаз. – Знаем мы таких королей.

– Ваш король! Александр Х Справедливый!

Аптекарша вгляделась в помятое, небритое лицо Александра:

– Ах, ваше величество! А я вас не признала, без паричка-то… Уж простите старую дуру… Конечно, само собой, сию минуточку принесу… Останетесь довольны…

А надо заметить, что старуха была, конечно, злой колдуньей. И сынок ее, придворный асфальтоукладчик Серега по кличке Серый, давно уже вместе с мамашей обдумывал план свержения законного государя и захвата власти. Хотя подозрения короля были связаны вовсе не с ним, а с честным и верным короне военным министром.

Серега-Серый тянул к трону татуированные по самую шею руки еще с дембеля. Больше всего на свете он хотел расправиться со своим старшиной Корявым, для которого отжимания личного состава в лужах во время проливного дождя были любимым развлечением. Ну и с кое-какими дедами. Косвенным же виновником своих армейских страданий Серый не совсем несправедливо полагал лично Александра Х Справедливого, проявлявшего недостаточный интерес к такой проблеме, как срочная служба в армии.

Так что по-любому узурпация выглядела необходимой и полезной.

Старая ведьма вернулась из подсобки и протянула королю коробочку, раскрашенную во все цвета радуги. На зеленой полоске по-латыни было написано «spiusnin».

– Самоновейшее средство, ваше королевское величество, прямые поставки из Индии, экологически чистое сырье, заряжено буддийскими монахами, достигшими нирваны. Будете спать, как пупсик.

– Как кто? – удивился король столь дерзкому сравнению.

– Как святой, – поправилась ведьма. – Я хотела сказать, как святой путник после долгой дороги. Две, а лучше три таблетки на ночь, не повредит. С вас десять золотых.

Король похлопал себя по карманам домашних плисовых штанов, но там легким звоном отозвался лишь серебряный брегет на золотой цепочке с алмазной розой, вделанной в крышку. Король достал бесценную вещицу и нажал на розу. Крышечка откинулась, и часики прозвонили три с четвертью.

– Простите, мадам, но я не захватил наличных. Не будете ли так любезны взять это в залог? Вещь фамильная, стоит много больше десяти золотых.

Уж в чем-в чем, а в драгоценностях Типун разбиралась. Опустив брегет в карман халата, колдунья соорудила самую сладкую улыбку, на какую была способна (отчего ее козье лицо не стало приятнее), и пожелала королю приятных сновидений.

2

В 10 утра королева, как обычно, постучалась в спальню к мужу. Тишина. Она приоткрыла дверь. Король лежал поперек кровати, в распахнутой стеганой куртке, коричневых брюках и, о ужас, в резиновых сапогах на босу ногу. Голова его была запрокинута, из горла вырывался звук настолько жуткий, что королева закричала и стала дергать за шелковый шнур у изголовья.

На звон и крик сбежались придворные и маленькая принцесса Сметанка, прозванная так за исключительную белизну своей королевской кожи.

– Что с ним?! – вопила королева. – Почему… Зачем он пугает меня… Что это… Его словно душат!!

– Ваше величество, – осмелился выйти вперед военный министр. – Простите меня, я старый солдат и не обучен манерам…

– Да говорите же! – от страха королева едва держалась на ногах.

– Мне хорошо знаком этот звук, ваше величество. Я часто слышу его, проходя ночью по лагерю, где спят уставшие воины… Это, ваше величество, простите великодушно, храп…

– Папа уснул! – Сметанка захлопала в ладоши. Королева без сил опустилась в кресло и разрыдалась. Лейб-медики переглянулись. Горничная и постельничий бросились раздевать, разувать и укладывать короля со всеми приличествующими делу тонкостями.

Рука короля разжалась, и из нее выпала радужная коробочка. Подслеповатый Главный лейб-медик поднес ее к глазам, сдвинув очки на лоб, прочитал по слогам:

– Спи-ус-нин…

Он обвел глазами толпу придворных:

– Что это? Откуда? Я лечил еще батюшку нашего правителя, Александра IХ Непорочного. Их покойное величество категорически отрицали лекарственные препараты фабричного производства и лечились только домашними средствами. Как вам известно, Александр Непорочный умерли на верховой прогулке в горах в возрасте 104 лет. Конь споткнулся, и их величество ударились головой о камень. Перед смертью они успели взять с меня обещание, что наследник никогда не прибегнет ни к каким сатанинским таблеткам и инъекциям. Кто посмел!..

Придворные прятали глаза. Королева с трудом поднялась с кресла, пересела на кровать и осторожно гладила рассыпавшиеся по подушке волосы мужа. А Сметанка подошла к старшему лейб-медику, задрала белоснежный подбородок и прямо-таки надерзила:

– Вот вы с вашей домашней лабудой папочку чуть на тот свет не отправили! А теперь он храпит, как солдат, и это не плохо, а хорошо!

И дерзкая девчонка ловко выхватила коробочку с лекарством из старческой руки лекаря. И сказала, топнув босой ногой:

– Все свободны!

– А? – удивилась первая фрейлина. – Что вы изволили сказать, ваше высочество? Кто свободен?

– Вы – все – свободны. Оставьте нас.

Королева улыбнулась и сделала как бы выметающий знак рукой.

– Да-да, господа. Вы можете идти.

3

Алёна Типун с умилением смотрела, как ее сын Серега, шевеля от удовольствия плечами, шумно ест борщ и пальцами вылавливает из тарелки мясо. Тут же за столом сидел длинный и тощий, с треугольной лысой головой, глаза навыкате. Похож на саранчу. Смотрел жадно, но ни к чему не притрагивался. Серый представил его как напарника Мирона, большого ума человека. А не ест, объяснял, потому, как боится, что отравят. Алёна подумала про себя, что человек, видать, и правда, умный: ведь если честно, она как раз собиралась опробовать на нем свеженький яд из сока зеленой бузины с ректификатом.

– А что ж ты мне, мать, под борщец-то не нальешь?

– Ох, дык как же не налити, сокол ты мой! Тебе на чем? На змеюке подколодной, на сколопендре, аль на кровушке черного петуха?

– Мам, да ладно. Говори нормально, все свои. Мироша вон, не смотри, что грязный, – два образования имеет. И водки дай из бутылки непочатой, а то он и пить не станет.

Алёна на глазах у гостя сковырнула пробку, разлила.

– Себе, – сухо приказал Мирон.

– С удовольствием пригублю.

– Не «пригублю», а выпила до дна. Знаю ваши пригубления.

Алёна пожала плечами и вместе с мужчинами вбросила в золотозубую пасть лафитник водки.

– Ну-с, мадам, – потеплев насекомыми глазами, начал Мирон. – Дошел слух, что короля-таки свалила дьявольская сила? В газетах пишут, спит наше величество без просыпу третий день подряд. И, что характерно, все системы организма работают нормально.

Серега утерся ладонью и кивнул матери:

– Все, как есть, говори, ма. Чую, не обошлось без тебя.

Алёна, застенчиво комкая в руках фартук, рассказала, как прислал ей знакомый факир, живущий в пограничных горах Индии, подарок ко дню святого Валентина, поскольку влюблен в нее уже сорок лет, с той волшебной поры, когда вместе медитировали в пустыне Гоби…

– Короче, – велел Мирон.

– Это тайное индийское зелье, которое погружает человека в сладкий сон на долгие дни. Все это время, что он спит, его сопровождают грезы настолько яркие и волшебные, что сам проснуться он не в силах. Мой бойфренд, факир, научил меня заклинанию, которое надо произнести перед тем, как принять таблетку. Это длинный стихотворный текст на хинди, его знают несколько человек в Тибете, мой факир и я. Это заклинание… ну как бы… программа, таймер, понятно?

Мирон усмехнулся.

– И ты что ж, мать, наизусть его выучила, что ли?

– Зачем наизусть, у меня записано, голова-то уж не та. И вот я ставлю эту, значит, программу – там специальный код есть – и просыпаюсь, когда мне надо. А пока сплю – как бы предаюсь райскому наслаждению.

– С факиром? – гоготнул Серега.

– Или с его змеей, – добавил с кривой ухмылкой Мирон.

«Ух, до чего неприятный, – отметила Алёна. – Мерзее даже, чем я, голубка. И чего Серенький с ним связался…»

– Хотите сказать, – задрал Мирон бровь на голую трапецию лба, – это вы скормили Справедливому вашу наркоту?

– Зачем наркоту… – Алёна обиделась и решила больше ничего при этой противной саранче не рассказывать.

– Я понял, – заржал Серега. – Мать втюхала ему таблетку, а программу не ввела, точно? И теперь Сан Саныч будет дрыхнуть до… А до чего? До каких пор?

– Не знаю, – отрезала Алёна. – Мы с Инджиром такой поворот событий не обсуждали.

4

Шли пятые сутки, как король Александр Х Справедливый спал, сотрясая спальное крыло дворца неутихающим храпом.

Королева теперь находилась в натянутых отношениях с придворной медициной, и посоветоваться ей было не с кем.

– Тебе не кажется, – по секрету спрашивала она умную Сметанку, – что это… ну… не совсем нормально?

– У меня есть один знакомый мальчик… – задумчиво отвечала Сметанка.

– Мальчик? – пугалась королева.

– Ну да, на самом деле он не мальчик… ему 32 года…

– Дитя мое! – хваталась за сердце королева.

– В общем, это мой учитель йоги.

– Учитель чего?

– Мамочка, йога – это такое индийское учение, целью которого является полная гармония с миром… Ну это неважно.

– Где ты этого нахваталась?! – королева была в ужасе.

– В общем, мама, мой гуру, он сказал, что у папы на протяжении стольких лет были забиты все чакры, что он не мог соответствовать своей карме… Ты пока не поймешь. В общем, ему надо было выйти в астрал (это с ним сейчас и происходит) и очиститься.

– И что дальше? – испуганно прошептала королева.

– А когда очистится, он даст знак. И мы его разбудим.

– А какой знак?

Но Сметанка не успела ответить. Из парка перед дворцом долетел визг дежурных фрейлин, залаяли собаки – и вслед за этим раздался жуткий скрежет и лязг. Этот звук был намного страшнее того храпа, который до полусмерти напугал королеву. Мать и дочь бросились к окну.

Ужасная картина открылась их взгляду…

5

Асфальтоукладчик Серега и умный Мирон не спали допоздна. Алёна пыталась подслушать, но как ни прижимала стакан дном к стене своей светелки, а открытой стороной – к большому уху, слышала только «бу-бу-бу» и неприличные ругательства.

А посреди ночи заговорщики сели на асфальтовый каток и уехали в сторону Рабочей Окраины, где в тесноте и обиде жили сильные, несытые и хмурые люди.

В Рабочей Окраине Серегу хорошо знали и уважали. Там у него проживала зазноба, таксистка Лариска. По ее просьбе Серый заасфальтировал от века немощенные улицы поселка, чтобы Лариска могла не оставлять свое такси в гараже и не скакать потом по лужам, а подъезжать прямо к дому с шиком. И соседям стало удобно: телеги, велосипеды, автобус опять же пустили.

Там Серега с Мироном ходили из дома в дом, пока небо над Рабочей Окраиной не начало подергиваться рассветным пеплом. И в этот мутный час без солнца и теней медленный и бесшумный Серегин каток повел толпу числом в полтораста мужиков к асфальтовому заводу, где их ждали другие катки и десять самосвалов, груженных горячим асфальтом.

Едва роса на подстриженной травке газона загорелась на солнце, тридцать страшных вальцов, словно катушки в человеческий рост, с хрустом, как сухие ветки, подмяли чугунную дворцовую ограду. Гигантскими жуками катки расползлись по парку, ломая беседки, статуи и фонтаны. Следом за ними под визг дежурных фрейлин и собачий лай на газон вырулили десять грузовиков, выстроились веером и стали вываливать на песчаные дорожки и аллеи, на зеленые лужайки и клумбы, на игровые площадки и в бассейны иссиня-черную дымящуюся массу с резким жарким запахом.

Королева потеряла сознание.

6

Поднять в ружье армию было некому, поскольку главнокомандующим оставался спящий король да и ружей действующих и исправных у армии, если честно, оставалось штук тридцать. Давно королевство ни с кем не воевало, века, почитай, полтора-два, никого не мечтало победить, и само мало чем таким располагало, из-за чего имело смысл развязывать войну и проливать кровь. Ну, луга, ну, поля, ну горы. Две-три речки. Небольшое море, которое и морем-то называлось условно, а по сути было чуть солоноватым озером без всякого стратегического значения торгового порядка.

Так что Сергей Типун со своей асфальтовой дружиной в два счета парализовали дворцовую стражу, придворные в ужасе от перспективы быть закатанными в асфальт забились по своим щелям, королева, как было сказано, валялась в глубоком обмороке, солдаты немедленно перешли на сторону противника, наплевав на угрозы военного министра и маршалов. Министр, собственно, пытался застрелиться, но именной пистолет дал две осечки, и в третий раз испытывать судьбу опытный военачальник не стал.

Вся силовая верхушка и офицеры срочно посрывали погоны, аксельбанты и ордена и прикинулись кто садовником, кто печником, кто пасечником, кто конюхом или поваром. И надо отдать должное узурпатору – переворот произошел бескровно, если не считать увязшей в асфальте и слегка придавленной любимой королевиной кошки Дульсинеи, для домашних – Дуси, Дуни или Дули, кому как нравится. Да и та успела с жутким воплем выскочить из-под вальца и на трех лапах умчаться в заросли шиповника.

Сметанка спряталась, зарывшись в сено на конюшне, – и при этом успела, вот умница, заскочить в папенькину опочивальню и вытащить из тайника за картиной в духе сюрреализма «Королева верхом на кошке» работы придворного художника Фикуса Сарафанова – главную драгоценность дворца: хрустальную волшебную Корону. Волшебство Короны заключалось в том, что лишь надев ее, король становился настоящим королем. И никакие сокровища и армии мира не могли сделать королем того, кто усядется на трон без этой волшебной короны.

Пересидев в конюшне первое время, грызя яблоки, сухари и сахар, что таскал ей конюх, безлунной ночью принцесса незаметно выбралась из дворца. Недалеко от Зеленных ворот, через которые по утрам шли груженные овощами подводы с ферм, у нее на всякий пожарный был припаркован скутер, на котором принцесса и унеслась быстрее ветра. И ветер, как ни старался, не мог ее догнать, чтоб донести ужасный жирный запах свежего асфальта, горячей смолы, убивающей все живое. Принцесса мчалась на своем скутере к морю (озеру), где среди дюн и сосен стоял маленький деревянный дом, окруженный невысокой оградой из ракушечника. Там жил прославленный йог Петрович, гуру, иначе говоря, учитель, наставник Сметанки и других симпатичных молодых людей.

Надежно упакованная в специальную пленку с пузырьками, которые так приятно лопаются под пальцами, лежала на дне рюкзачка хрустальная Корона.

7

Когда по приказу Сереги бунтари полностью заасфальтировали территорию вокруг дворца, не оставив ни одного дерева, ни одного куста, где бы могли спрятаться придворные и члены королевской семьи, Типун стал думать, что делать дальше.

– Сейчас, Серый, необходимо развязать кровавый террор, – посоветовал Мирон, тайный советник, он же канцлер. – Казнить всю камарилью, начиная с короля и кончая министром иностранных дел, а главное – избавиться от министра дорог.

– Это еще зачем? – скривился Серега, который реально и в циничной форме хотел разделаться только со старшиной Корявым.

– Королевскую семью – к ногтю как первейшую контру, зародыш легитимной власти. Ликвидировать МИД – чтоб не подзуживал мировую общественность. Ну а дорожный начальник – нам главный враг, поскольку дороги – наше основное богатство. Врубаешься?

Типун не особо врубался, да и не хотелось ему, если честно, заниматься грязной работой. Поэтому для начала он предложил просто всех вышеуказанных персонажей взять под арест и держать там, пока не докажут свою преданность новой власти.

– Знаешь что, Серый? – сказал Мирон. – Асфальтовым катком ты был, асфальтовым катком остался. Не хочешь слушать умных людей – кончишь на виселице.

Однако на арест как временную меру согласился.

Надо заметить, что хотя от Рабочей Окраины исходил легкий душок тревоги, тюрем в королевстве не было. Александр Справедливый предпочитал образование и воспитание. А если вдруг кто украдет, что плохо лежит, или даст кому по морде – король лично тех судил и, как правило, присуждал временно покинуть пределы королевства и пожить для исправления на необитаемом острове в соленом озере среди скал. Мать-регентша Алёна Типун (стоявшая, как-никак, у истоков переворота) выразила пожелание, чтобы на этот остров незамедлительно сослали бы всех королевских лекарей во главе с дряхлым лейб-медиком, что и было сделано.

Новый правитель Сергей Первый Беспредельный, как он повелел себя называть, приспособил под тюрьму старую конюшню, где лошадей уже не держали, а хранили всякий хлам. А королеву с фрейлинами заключил под домашний арест без права переписки. Ну и король, как спал у себя в опочивальне, так там и остался. С той разницей, что его положили на пол, на матрасик, а кровать с балдахином занял сам Серега с выписанной из Рабочей Окраины Лариской – для верности и личного пригляда. Портрет королевы верхом на кошке он снял как глупую гадость, не представляющую художественной ценности, попутно заглянул в пустой тайник да и забыл о нем. А на место портрета повесил коврик «Олени у водопоя».

И вот когда вся «камарилья», как выражался канцлер Мирон (Серега думал, что от слова «комар», в том смысле, что – кровопийцы), была распределена по местам заключения, выяснилось, что нет девчонки. Королева не знала, где Сметанка, и только всё плакала да плакала. И никто не знал. На вопросы о принцессе все как один разводили руками и обливались горючими слезами, так как очень девочку любили. Видно было, что не врут. Хотя Мирон настойчиво предлагал применить легкие пытки типа иглоукалывания и удаления зубов.

Под диктовку тайного советника Беспредельный издал множество указов. Он увеличил налоги, приказал закрыть гимназии и лицеи как буржуазную отрыжку и оставить только несколько школ-восьмилеток с преподаванием ряда предметов на языке молотка и рубанка. Хозяев частных домов он переселил в вагоны, бесхозные после закрытия железных дорог, а сами дома постановил раскатать по бревнышку и построить из них казармы и пивные.

И сам правитель, и его фаворитка (Лариска) ходили в шелках и парче, ели на золоте икру и фуа-гра – печень откормленных в особо садистских условиях гусей. Напившись с утра шампанского, они гоняли на дорогущих автомобилях, причем оба – за рулем, хотя и обзавелись личными шоферами. Короче, были реально в шоколаде. Но что-то странное творилось с Серегой. Он не ощущал никакой радости от власти и богатства. Где-то в глубине его коренастой головы гнездилась, вгрызаясь в мозг, отвратительная мыслишка – что вот хоть тресни, а ненастоящий он король. А уж Лариска его кривоногая – и подавно не королева.

Мать-регентша втерлась в доверие к одной глупой фрейлине: гадала ей на картах, всякий раз обещая заморского принца, научила пасьянсу «Паук». И та, дура-дурой, взяла и рассказала колдунье про волшебную Корону. А поскольку эта пресловутая Корона буквально нигде не нашлась, тут-то Серега и вспомнил про тайник. И, подумав в три башки, Беспредельный, Мирон и Алёна сообразили, ЧТО исчезло из тайника – и с ЧЕМ упорхнула из дворца так называемая Сметанка.

8

Йог Петрович был очень маленький человек, всего метр двадцать, даже пониже принцессы. Но очень соразмерный. Как мальчик. Поэтому и домик у него был совсем маленький. Возможно, благодаря своему росту или, может быть, йоговской практике Петрович обладал многими умениями, которые людям обычно не присущи. Например, он умел летать – правда, невысоко и не очень далеко. Кроме того, мог растягивать время и сжимать пространство. В сочетании эти способности позволяли ему практически за реальные секунды оказаться где угодно. Кое-чему он обучил и Сметанку, хотя летала она еще плохо, а временем-пространством манипулировать пока боялась.

Гуру выслушал ученицу, описывая круги под потолком, что являлось у него признаком большого волнения.

– История, что и говорить, паршивая. Теперь я вижу, что дожидаться, пока твой папа проснется, нельзя. Мы должны его разбудить.

– Но как?! – вскричала принцесса.

– Ты слыхала о декабристах?

– Конечно, – соврала Сметанка. – А кто это?

– Обманывать нехорошо, это рвет твою ауру и нарушает гармонию с миром. Декабристы – это такие певчие птицы, которые летом впадают в спячку и прячутся в глубине заброшенных шахт на севере нашей страны. А зимой, в декабре, просыпаются, прилетают сюда, клюют ягоды рябины и шиповника и поют сутками напролет. Ты наверняка их видела. Маленькие такие, с серой спинкой и красной грудкой.

– Так это ж снегири! – засмеялась Сметанка.

– Ну можно и так сказать… – легко согласился Петрович. – Если мы раздобудем парочку декабристов и они запоют, хотя летом этого не любят, – их и только их песни смогут разбудить Герцена.

– А это еще кто? – не стала прикидываться всезнайкой принцесса.

– Это старый, очень старый звонарь… Он живет на земле уже много веков, просыпаясь раз в сто лет. И в этот день он звонит в свой огромный колокол, и тогда происходит какое-нибудь важное историческое событие. Вот его-то колокол и может разбудить твоего папу. Невероятной силы инструмент. Беда в том, что последний раз Герцен просыпался девяносто лет назад, и если его не разбудить, придется ждать еще десять лет. А это, как я понял, не входит в наши планы.

К старой шахте в безлюдном разрушенном поселке Петрович и Сметанка прилетели минуты за полторы. Им открылся безрадостный, плоский пейзаж. Черная растрескавшаяся земля рождала только чертополох и крапиву. Сильный, всегда северный ветер гнал в одну сторону клубки перекати-поля. Учитель прицепил на лоб фонарь, взял девочку за руку, и они влетели в черную воронку. Спускались медленно, по спирали, чтоб не наткнуться на торчащие из стен конструкции. Достигнув дна и пройдя по обвалившемуся лабиринту коридоров, они вышли в огромный зал. Гуру прибавил света, – и Сметанка ахнула. Пол в зале был как бы усеян розами. Красные комочки сидели, сонно нахохлившись и прижавшись друг к другу.

Петрович сделал принцессе знак. Она, робея, подошла к ближайшему декабристу и осторожно взяла теплое тельце в ладони. Учитель показал пальцами: два, бери двоих.

– Они поют только в паре, – шепнул он.

Сметанка стащила с головы бейсболку, усадила туда птиц и сунула «гнездо» за пазуху.

Когда они подлетали к дому, Петрович заметил, как с дороги в дюны сворачивает невиданная в этих местах длинная золотистая машина с откидным верхом.

9

Тайный советник Мирон дал одной из королевских легавых понюхать принцессин носок, найденный у нее в комнате.

Легавая добежала до Зеленных ворот, пометалась там и растерянно села в узкой колее. Мирон рассмотрел след протектора:

– Девчонка смылась на скутере, – доложил он Беспредельному.

Серега сильно сдал за последние дни, измученный непонятной – хотя теперь уже понятной тревогой. Он подозревал в измене всех, даже мать. Единственным человеком, кто еще пользовался его доверием, была Лариска. Ее он и послал в погоню.

Лариска увидела скутер, брошенный у самого крыльца домика, – такого маленького, словно здесь жили какие-нибудь хомяки. В это самое время со стороны леса к избушке вышли двое детей – мальчик и девочка.

– Ваша хата? – спросила Лариска.

– Наша, – хором ответили дети.

– А тачка? – она показала пальцем на скутер.

– Без понятия, – Сметанка пожала плечами, и Петрович посмотрел на нее укоризненно.

– Ну и с кем же вы здесь живете?

– Сами, – мальчик улыбнулся, и Лариска подумала, что, пожалуй, никакой он не мальчик, а дядька ее лет. – А вы кто?

– Я-то? – Лариска вдруг подскочила к Сметанке и крепко схватила ее за ухо. – Я-то известно кто… А вот кто ты? А ну, колись, прынцесса! Где корона?!

В следующее мгновение неведомая сила подняла Лариску высоко в воздух и, как елочную игрушку, прицепила за широкий лаковый ремень к сосновому суку.

Сметанка захлопала в ладоши, а Петрович погрозил Лариске пальцем и крикнул, приставив ко рту ладошки рупором:

– Нехорошо обижать маленьких! Повиси-ка теперь да подумай над своим поведением.

Чтобы декабристы побыстрей проснулись, Сметанка предложила посадить их в холодильник.

– Неглупо! – похвалил йог.

И уже буквально через пять минут из маленького, как все в доме, холодильничка раздались первые трели сбитых с толку птиц.

Декабристы пели все громче и громче, и даже когда их вынули из холодильника, они в забытьи, очарованные собственным пением, ничего не заметили и продолжали щебетать и заливаться, словно эстонский хор на Певческом поле.

И тут по небу проплыл густой медный звук. Б-о-м-м-м! И не успев стихнуть, был подхвачен следующими нотами, от которых содрогнулась сосна с кукольно висящей на ней Лариской. Б-о-м-м! Б-о-м-м-м! Б-о-о-м-м-м!! Колокольный звон, как плотная и гибкая металлическая пластина, охватил горизонт и слал во все концы свои могучие, жаркие, будто само солнце, сигналы побудки.

И король Александр Х Справедливый вздрогнул, зевнул, протер глаза и потянулся.

– Ах! – воскликнул он свежим голосом. – Как же я замечательно выспался!

10

Весть о пробуждении короля облетела дворец, казармы, «тюрьму». Солдаты, в ужасе осознав, что нарушили присягу, сбили с ног и разоружили новоиспеченных офицеров и побежали освобождать заключенных. Выстроившись перед небритым, с воспаленными глазами военным министром, бойцы браво гаркнули:

– Искупим кровью!

В короткой схватке у покоев королевы и фрейлин полегло с десяток караульных. Счастливая королева бросилась в объятия к мужу. Король торопливо поцеловал супругу и гневно прошествовал в зал суда.

– Изменившие присяге офицеры королевской гвардии! – загремел под сводами зала голос Александра. – Именем закона в нашем лице вы на месяц разжалованы в рядовые! Изменившие присяге рядовые в течение недели лишаются горячих обедов и переводятся на хлеб и чай с лимоном без сахара. Посягнувших на королевскую власть узурпаторов, – он брезгливо взглянул на сидевших со связанными руками Серегу, Мирона и Алёну, – немедленно переправить на остров Скалистый и оставить там выживать в течение трех лет. Снабдить разбойников одеялами, спичками, солью и удочкой.

Первый министр что-то шепнул ему на ухо.

– Незаконно пребывающих на острове Скалистом королевских медиков вернуть во дворец незамедлительно тем же бортом. Желают подсудимые сказать последнее слово?

– Я! – закричала Алёна Типун. – У меня слово! Прошу о снисхождении будучи облегчившая вашему величеству бессонные страдания.

Король призадумался. Алёна была права.

– Хорошо, – медленно сказал он. – Ваша просьба будет рассмотрена при условии возвращения нам брегета с алмазом.

– Ой, да ради бога! – подпрыгнула Алёна и жестом фокусника извлекла из уха канцлера Мирона серебряный брегет.

– Вот же ядовитая баба! – выругался канцлер.

За окном раздалось короткое тарахтение, и в зал с хрустальной Короной в руках вбежала Сметанка.

– Папа! Папочка! Я сохранила ее! – и с этими словами Сметанка, споткнувшись о длинную ногу, подставленную ей Мироном, растянулась плашмя на скользком гранитном полу, пальцы ее разжались, и Корона, со звоном ударившись о камень, рассыпалась на тысячи осколков, сверкающих, как слезы, хлынувшие из зажмуренных глаз маленькой принцессы…

Король поднял дочку с холодного пола и поднес к окну. И все увидели, как сотрясаемая колокольным звоном почва вздыбилась, и асфальт, сковавший землю, пошел трещинами. Множество трещин разбежалось по асфальту, словно по стеклу от брошенного камня. Черная броня с хрустом поддавалась, разваливалась, пока не рассыпалась в прах.

– Не плачь, доченька, – с улыбкой сказал Александр. – И запомни, – он обернулся к толпе, заполнившей зал. – И вы все запомните: настоящий король всегда остается королем – с короной или без.

А про таксистку Лариску все забыли. Только на следующее утро Петрович по привычке глянул в небо – и хлопнул себя по лбу. Он высоко подпрыгнул, сел верхом на сук и отцепил фаворитку.

– Ну, курица, брысь отсюда, – сказал йог беззлобно, и Лариска, кувыркаясь в воздухе, сгинула в свой таксопарк.

А снегири-декабристы так и прожили до декабря в маленьком уютном холодильничке.

Историки дали перевороту имя «асфальтовой революции». Упоминание о ней обычно сопровождалось эпитетом «бесславная».

Александр Васильев

Диван-путешественник

Однажды в Стамбуле на блошином рынке «Horhor» я увидел старинный русский диван эпохи ампир, украшенный двумя грифонами. Диван был черен от пыли веков. А на задней стороне спинки его красовалась наклейка: «Комиссионный магазин. Грузинская ССР. Тбилиси. Диван из Ленинграда. Цена 230 рублей. 1987 г.». То есть в свое время какой-то житель Тбилиси приобрел в Петербурге этот диван и привез его в Грузию, где его купил другой житель Тбилиси и затем перепродал туркам. Турки понятия не имели, что делать с диваном. Стиль «ампир» в Турции не ходовой. Турки любят мебель золотую, обитую красным штофом и по возможности с золотистым цветочным орнаментом. Черные грифоны крепостной работы никакого впечатления на них не произвели.

На диван глаз положил не только я, но еще и литовский дизайнер Юозас Статкевичус, который вместе со мной приехал в Стамбул. Цена на эту исключительную вещь была не слишком высока, однако по какой-то причине ни я, ни Юозас не решились приобрести ее. Несколько раз затем мы вспоминали о диване. Но, вернувшись вскоре в ту самую антикварную лавку для того, чтобы, наконец, купить его, обнаружили с сожалением, что след дивана простыл. Спросить было не у кого. И искать бессмысленно, поскольку рынок «Horhor» состоит из шести этажей, забитых до потолка антиквариатом, – мебелью, бронзой, фарфором, хрусталем, люстрами. Словом, черт ногу сломит. Пришлось уйти восвояси и мысленно попрощаться с упущенным диваном.

Прошли красивые пять лет. И на том же рынке, на том же этаже я вдруг вижу мой старый знакомый диванчик! Только был он уже не черным от пыли веков, а отполированным и сияющим своим красным деревом, очищенным и отреставрированным. Поменялась и обивка. Вместо черного дерматина появился белый лен, который требовал дополнительной обивки.

Я не только не медлил ни секунды, чтобы выкупить этот диван, но и, оставив в качестве залога полную его стоимость, отправился в Париж, где в знаменитом магазине тканей «Prelle», расположенном на площади Виктуар, нашел обивку в русском стиле эпохи Александра I. Я привез эту обивку в Стамбул, отдал ее продавцу дивана, и еще через шесть месяцев этот диван, уже перетянутый новой тканью, доставили мне в Париж специальным наземным транспортом. Фура проехала через Македонию, Сербию, Хорватию, Словению, Италию и в конечном итоге остановилась прямо у моего дома в Париже. Грузчики вытащили из этой фуры диван и с чувством выполненного долга отбыли, предварительно позвонив в домофон.

Когда я спустился вниз, то не мог поверить своим глазам – перед моим подъездом стояло три огромных деревянных ящика, в каждом из которых лежали составляющие моего дивана, развинченного для перевозки. Чтобы не повредить ни одну из его частей, в Стамбуле специально изготовили оболочки из еловых досок, которые не только невозможно было поднять, но и сдвинуть с места представлялось нереальным. И так как в этот момент, кроме меня, дома никого не было, а дело шло к вечеру, я понял, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Поднявшись к себе, я вооружился отверткой, пассатижами и клещами и за какой-то час сам раскрутил все ящики. Часть деталей этого огромного дивана, который с давних лет получил прозвище «самосон» (производное от «сам спать»), я поднял в квартиру на лифте, а те, что в лифт не входили из-за своей громоздкости, – на собственной спине. Живу я, к слову сказать, на пятом этаже. При помощи старинных шурупов я собственноручно собрал этот диван, который уже много лет «живет» в моем доме.

Вот она, судьба вещи. Какой-то крепостной мастер в эпоху наполеоновского нашествия по заказу своего господина создал по гравюрам французских мастеров этот диван для какой-то усадьбы под Петербургом. Диван пережил несколько войн – Наполеоновскую, Первую мировую и Великую Отечественную. Пережил Октябрьскую революцию. Его не сожгли во время блокады Ленинграда. Не распилили в эпоху раскулачивания. Не выбросили на помойку в советское время. Затем кто-то сдал диван в одну из комиссионок в Ленинграде. Какой-то житель Тбилиси приобрел его и перевез в Грузию. Турки каким-то образом выкупили диван уже в эпоху свободной Грузии и перевезли в Стамбул, где он попался мне на глаза. Через все Балканы, через Север Италии и Франции я переправил его в Париж.

Это не только чудесная история, но и замечательный круговорот старинного дивана в природе. Не надо никогда унывать из-за случайной потери. Следует верить, что прекрасные вещи самым сказочным путем могут попасть в Ваши руки в самых удивительных уголках планеты. Живите с открытым сердцем и распахнутыми глазами, избегая слов: «Ну что я там найду, там наверняка ничего нет». Будьте готовы к сюрпризам, не упускайте своего шанса и помните – если вещь полюбила Вас, как это произошло со мной, она дождется Вас даже спустя много лет.

Артур Гиваргизов

Горе от воображения

В класс вошли два моряка. На околышах их бескозырок было написано: «Тихоокеанский флот».

– Извините, мадам, – сказал один из моряков, – нам нужен Степанов Сергей.

– Вон там, на последней парте Степанов. – Елизавета Александровна улыбнулась, ей очень понравилось слово «мадам»:

– Степанов, встань, пожалуйста.

Серёжа встал.

– Сергей Степанов! – громко и утвердительно сказал офицер (кажется, офицер). – Принимай командование! Наша подводная лодка в твоём распоряжении.

– А литература? – спросил Серёжа.

– Литература? – задумался адмирал (кажется, адмирал). Он умоляюще посмотрел на Елизавету Александровну.

– Конечно, конечно, господа (Елизавете Александровне очень нравилось слово «господа»)! Пусть идёт! Командование лодкой в сто раз важнее литературы.

Серёжа пошёл к дверям.

– Степанов, ты куда? – строго спросила Елизавета Александровна. – Если к доске, то надо было сначала руку поднять.

– Я… лодкой… – растерялся Серёжа.

Он огляделся по сторонам, моряков не было.

– Давай, давай, иди, раз уж встал. Прочитай нам наизусть отрывок из поэмы «Горе от воображения».

– Я не знаю.

– Тогда вообрази, что я сейчас тебе поставлю.

– Два с двумя плюсами.

– Слабое у тебя воображение. Кол с тремя минусами.

Сколько можно

В 13.59 Серёжа закончил делать математику, с 14.00 до 14.27 обедал и мыл посуду, а в 14.28 сел заниматься на фортепьяно. Он повторил 50 раз этюд Гедике. Наконец-то этюд стал получаться без ошибок и в быстром темпе. «Давно бы так, – думал Серёжа. – Как же всё просто. Если бы я раньше не тратил драгоценные минуты на ерунду! Если бы я раньше занимался по плану!»

Серёжин папа проснулся.

– Лида, – сказал он Серёжиной маме, – мне приснилось, что наш сын выучил этот невынос… этот прекрасный этюд Гедике.

– Вместо того чтобы спать, пошёл бы и заставил его повторить этюд 50 раз, – упрекнула мама.

Папа заставил Серёжу повторить 50 раз этюд Гедике. И наконец-то этюд стал получаться без ошибок и в быстром темпе.

Серёжина мама проснулась.

– Игорь, – сказала она Серёжиному папе, – мне приснилось, что ты заставил Серёжу 50 раз повторить…

– Стоп! Мне тоже снился этюд! – перебил папа. – Здесь что-то не то. Может, он его на самом деле…

Мама и папа вбежали в Серёжину комнату:

– Серёжа, ты выучил этюд Гедике?!

– Мне приснилось, что он сам выучился, – сказал Серёжа.

Мама, папа и Серёжа вопросительно посмотрели на этюд.

– Что вы на меня так смотрите? – заволновался этюд. – Да, выучился! Сам! Потому что – сколько можно!

Великие люди

Серёжа, Саша и Оля сидели во дворе на поваленном столбе. Они уже пятый раз начинали «Под небом голубы-ы-ым, есть город золото-о-ой…» – никак не получалось. То Серёжа убегал, то Саша отставал, то Оля очень низко гудела.

Вдруг из облаков кто-то сказал:

– Дети!

Серёжа, Оля и Саша посмотрели вверх. Из окна 28 этажа на них смотрела Нина Сергеевна, мама Коли Кузнецова. Нина Сергеевна славилась умением ходить по верёвке.

– Дети, я вас научу петь хором, я же хормейстер. Знаете, что такое хор?

– Четыре, – сказал Серёжа.

– Ну, можно и три, – поправила Нина Сергеевна.

– Три – это удовл., четыре – хор., а пять – отл., – сказала Оля.

– Это не тот хор, – улыбнулась Нина Сергеевна. – Хор – это когда…

– Лучше научите нас ходить по верёвке, – попросил Саша.

– Нет, ребята, – покачала головой Нина Сергеевна. – Этому долго. Надо очень много всего перестирать и высушить. А вот петь хором, играть на арфе, решать тригонометрические уравнения, говорить по-японски – пожалуйста, за полчаса. По верёвке…

И Нина Сергеевна пошла по бельевой верёвке, протянутой от её окна до соседнего дома, дошла до середины, сняла высохшие Колины джинсы, сделала сальто и вернулась домой.

– Это надо, чтобы у вас был такой Коля.

– Да, – согласились Серёжа, Оля и Саша.

Коля Кузнецов славился умением за восемь секунд испачкать краской джинсы и куртку.

Как Серёжа чуть было не стал Геркулесом

Серёжа, Саша и Оля сидели во дворе, на качелях.

– Скучно, – вздохнула Оля.

– И есть хочется, – вздохнул Саша. – Сейчас бы гамбургер, но у меня только два рубля. Придётся идти домой.

– А мне никогда не бывает скучно, – сказал Серёжа. – И когда хочется есть, я всегда что-нибудь придумываю.

Серёжа спрыгнул с качелей и подбежал к какой-то незнакомой бабушке.

– Бабушка, представьте, ваш любимый внук приехал на экскурсию в Москву, в Кремль, а потом опоздал на поезд… Он, э-э-э-э… из Петербурга приехал. Ну вот: остался один в незнакомом городе без денег, голодный. Теперь представьте, что ваш внук это я. Представили?

– Женя! – воскликнула бабушка. – Как хорошо, что ты приехал! Как ты похудел! Какой ты слабый! Пошли скорее, я сварю тебе геркулес. Эту кашу назвали в честь Геракла, сына Зевса и Алкм…

– Ой, нет, – заволновался Серёжа, – я вечером геркулес, а сейчас я хочу три гамбургера и ещё немножко погулять! Дайте… то есть дай двести рублей.

– Никаких гамбургеров, – рассердилась бабушка. И взяла Серёжу за руку. – Ты даже не представляешь, сколько силы в Геркулесе! Он задушил неуязвимого немейского льва…

Серёжа хотел вырваться и убежать, но у него ничего не получилось, бабушка оказалась очень сильной.

А Саша и Оля стали смеяться.

– Нам уже не скучно! – Оля помахала Серёже рукой.

– Здорово ты всё разыграл! – смеялся Саша. – Давай возвращайся!

– Не могу! Спасите! Спасите! – кричал Серёжа.

– Ха-ха-ха!

– Из Серёжи получится отличный артист, – сказала Оля. – Я тоже, когда вырасту, стану артисткой. Только я буду не в комедиях, а в ужасах.

Саша и Оля сидели на качелях, ждали Серёжу, но он куда-то пропал. И не отвечал на звонки. А было уже 10 часов вечера.

– Страшно, – поёжилась Оля.

– Может быть, он тоже придумал фильм ужасов? – сказал Саша. – Может быть, нас сейчас снимают скрытой камерой?

Оля сняла очки, выпрямила спину и переплела косичку. Саша тоже выпрямил спину.

А в полдвенадцатого наконец-то пришёл Серёжа.

– Друзья называется! – закричал Серёжа. – Вместо того чтобы меня спасать они смеялись! Зла не хватает!

И Серёжа вытащил из земли железные качели. Потому что ему надо было куда-то деть своё зло.

– Ничего себе! – удивился Саша. – Вот это сила!

А Оля подумала, что, наверное, и правда снимают фильм скрытой камерой. И Серёжа играет героя, который пришёл её спасать.

– О, я спасена, – сказала Оля. – Где ты так долго пропадал, Серёжа? Этот Саша потребовал с моих родителей выкуп – 200 тысяч долларов.

Пришлось Саше убегать от Серёжи.

Но самое главное, что двор дома № 2 был под наблюдением уличной камеры. И полицейский Зимин у себя в отделении полиции с интересом следил за развитием событий. И когда Серёжа стал догонять Сашу, Зимин выскочил из отделения и закричал:

– Стоп, стоп! Значит, Серёжа, ты его догоняешь и ведёшь в отделение. А я вручаю тебе грамоту. А потом пустим титры. Всё понятно? Поехали.

Фильм «ОТДЕЛЕНИЕ» получил три премии Оскар. За сценарий (Зимин), за роль полицейского (Зимин) и за музыку. Музыку написал начальник отделения полиции генерал Кузнецов.

Михаил Гиголашвили

Сказки золотого дацана

Серо-желтые холмы бугристы и угрюмы; пустые степи немы; хохлы дальних гор вытягиваются в дымке друг за другом, как хребет звероящера. Это Бурят-Монголия – сердце Азии. Азия – сердце мира. Мир – сердце Вселенной. Вселенная – сердце Бога. А Бог живет в сердце Бурят-Монголии, в Иволгинском дацане, что издали похож на резную драгоценную шкатулку, а вблизи – на уютный и радушный дом, в который надо войти и остаться там навсегда.

Крыши дацана затканы золотом, украшены перламутром и вогнуты вовнутрь: по утрам в них собираются росы, божьи слезы. Под тихий перестук молельных барабанов они растекаются по стенам и дают прохладу летом, а тепло – зимой.

Но тому, кто сидит посреди дацана в хрустальном кубе, не холодно и не жарко. Это XII Пандито Хамбо-лама Даша-Доржо Итигэлов. Уже сотни лет он и мертвожив, и живомертв – кожа его тепла, волосы растут и опадают, скрещенные в позе лотоса ноги иногда бывают переложены, а чай в пиале – выпит. Прикосновения к его желтой тоге достаточно, чтобы стать здоровым, поцелуй руки дает прозрение слепцам, а капли пота могут вернуть к жизни умершего.

Прожив 75 лет земной жизни, жарким июльским днем он призвал учеников и велел им читать благопожелание для умершего, но ученики не осмелились произносить ее при живом Учителе. Тогда Хамбо-лама начал сам читать эту молитву; постепенно и ученики подхватили ее.

Так, медитируя и молясь, он ушел в нирвану, был усажен в кедровый ларь, обложен солью и зарыт в землю, а через 75 лет – выкопан и водружен в хрустальный куб, где сидит и по сей день, оживая семь раз в году, чтобы исцелять и ободрять словом, которое слышит каждый молящийся своим внутренним ухом, – и каждому направлено его неповторимое, единственно нужное слово.

В тысяче локтей от дацана стоит юрта старого перса Реза-заде, чьи предки-золотовары во времена Золотой Орды были переселены ханом Джучей из Шираза в Бурят-Монголию, да там и остались, приняли буддизм. Живет Реза-заде тем, что сдает свою юрту паломникам, а за мелкую надбавку рассказывает ночами о скрытом, сокровенном и тайном, чего знать нельзя, но без чего и жить невозможно. Старый перс знает десять языков, может глотать огонь и выпускать дым из ноздрей, способен подниматься в воздух и летать по юрте, не задевая стропил и свиристя, как летучая мышь.

Но вначале он ведет паломников на праздник, который начинается в полдень, когда колесница Майтреи, несомая ламами, объезжает вокруг дацана. Это значит, что теперь все двери и сердца – распахнуты. Паломники ходят по юртам, едят и пьют, а потом собираются в дацан, где до ночи творятся чудеса, молитвы и прозрения, а ламы учат, что надо желать счастья не только себе, но и всем живым существам, и тогда земля будет окутана облаком всеобщего блага, блаженства, благополучия, божьей благодати и благомилости.

А когда ночью усталые паломники вваливаются в юрту, старый Реза-заде потчует их лепешками с кипяченой сметаной, чаем с маслом и солью, приговаривая, что умеренность в еде полезнее, чем сто врачей, большая сыть брюху вредит, поэтому надо есть вполсыта и пить вполпьяна.

После еды старик укладывает гостей на тюфяки и подстилки, а посреди юрты ставит плошку, куда обильно сыпет сухую ароматную траву, с гордостью объясняя, что вокруг дацана растут лучшие на земле растения, живут умнейшие звери и птицы, а люди открыты, приветливы и скромны, как и подобает тем, кто живет вблизи живого бога.

Поджигает траву. Терпеливо ждет, пока сладковатый дурман не расслоится по юрте, не заглянет во все щели и углы юрты и души. Предупреждает при этом, что в мире – много непонятного и тайного, но истинно тайное не станет явным, пока вокруг день, а явное не превратится в тайное, пока вокруг ночь, а всё, что он нам откроет, – говорит не он, а Учитель, он – только голос его.

…Вот и в первую ночь он начал так:

«Раньше тут было много колдунов, да и сейчас изрядно их водится.

Как-то раз один колдун отправился на базар – показать свое искусство. Попросил у торговца тыкву, но тот не дал. Тогда он выпросил одно тыквенное семечко. Взрыхлил посохом землю и посадил его. Тыква тут же проросла, раскрыла цветы, завязала плоды. Он сорвал тыкву, поел сам и угостил зевак. Заглядевшись на него, торговцы отвернулись от своих товаров, но у них все исчезло. Не успели они поднять шум, как все вернулось на свои места.

А он откусил от тыквы кусок, пожевал его и выплюнул. И пища превратилась в желтых пчел, которые кружили над толпой, но никого не жалили. Потом он разинул рот, пчелы влетели туда, а он разжевал и проглотил их. Потом начал указывать пальцем на куриц, собак, гусей, баранов, заставляя их плясать ритмично и осмысленно.

После этого он принес несколько десятков монет и велел побросать их в колодец. Поставил на край колодца посудину. Громко позвал – и монеты одна за другой стали вылетать наружу и с радостным звоном собираться в посудине.

Напоследок он решил угостить людей вином, но чарку не надо было передавать друг другу: она сама останавливалась перед человеком, и, пока тот не выпивал вино, от него не отходила, после чего, полная, плавно плыла по воздуху к следующему.

Во время ураганов он писал заклинания и бросал их на ветер – буря тотчас стихала. Когда же летом шли лесные пожары, он набирал в рот воду, дул ею кругом – и с неба лился ливень и тушил огонь.

Он мог заговаривать воду в реке – и река пересыхала. Он мог заставить полено покрыться ростками. А если ему надо было переправиться через озеро, он разворачивал ковер, садился на него, свистом вызывал ветер и перелетал на другой берег. И рыбы от радости выпрыгивали из воды и хлопали плавниками, когда он мчался над озером.

Он умел изгонять оборотней, заставляя их появляться уже связанными. Как-то раз в его городе захворала жена одного начальника. Оказалось, что в их саду, в большом дубе поселилась нечистая сила. Всякий, кто останавливался под этим деревом, умирал, а пролетавшие мимо птицы падали замертво на землю.

Стуком по коре колдун заставил дуб засохнуть и рухнуть, а из него выползла огромная сколопендра, которую он умертвил и повесил на заборе, чтобы другим неповадно было.

Как-то его вызвали во дворец. Сказали:

– У нас появилась нечисть. После полуночи в царском саду то и дело показываются люди в пурпурных одеждах. Они идут вереницей с огнем в руках и плачут. Можно их одолеть?

– Это нечисть малая, называется Эуе, ее изгнать легко, – ответил он.

Дождался ночи и, увидев людей с огнем, которые с рыданиями шли по аллее, бросил черную дощечку с заклинаниями, а за ней – горсть искр. Бесы взвились и исчезли, побросав на лету плошки с огнем и оставляя в воздухе дымные смрадные следы.

Один дехканин копал огород и вырыл какую-то толстую зверушку: то ли ягненка с проплешинами, то ли поросенка в шерсти. Он нацепил ей на мясные рожки веревку и повел к колдуну – узнать, что это такое. Тот, посмотрев, сказал:

– Эта гадина зовется Аоя, обитает в земле и пожирает мозги умерших. Кто хочет ее убить, должен проткнуть ей горло буковым суком.

Услышав это, существо, оборвав веревку, прыгнуло в сторону и превратилось в камень. И сколько ни бил крестьянин палкой по камню, тот молчал, не откликался. Тогда колдун велел крестьянину отнести этот камень мельнику, чтоб тот сделал из него жернов, который, хоть и будет скрипуче ругаться при работе, но сможет молоть зерно на славу, до пудры и праха.

Другой человек шел по своим делам, как вдруг какая-то тварь перегородила ему дорогу. Видом она походила на вола, у нее были темные глаза с мерцающими зрачками. Четыре ноги вросли в землю, так что невозможно было сдвинуть ее с места. Она утробно мычала и мотала шишкастой башкой. Когда позвали колдуна, он посоветовал окропить её вином. Вылили на нее бурдюк вина – и тварь рассеялась. А колдун объяснил:

– Это был Иуы, дух печали. Известно, что печали забываются за вином. Потому-то вино и заставило эту мразь исчезнуть, хотя завтра она вернется в мир.

Но тут наступило утро, и мы вдруг увидели, что вместо перса посреди юрты сидит морщинистый колдун-носач в темной и грязной хламиде. При первых лучах солнца он обалдело огляделся, прекратил недозволенные речи и, недовольно встрепенувшись, со свистом исчез в отверстии войлочного потолка…

…

…Когда настала вторая ночь, старый Реза-заде сказал:

«Раньше тут было много вещунов, да и теперь хватает.

Один раз у царского дворца в Каракоруме появилась желтая крыса. Она кружилась в танце, взявши в рот свой хвост. Так протанцевала она без отдыха сутки и сдохла. Вещун объяснил:

– Если казнят людей без разбора дела, то является крыса-оборотень, танцующая у ворот дворца.

Как-то над дворцом появились белокрылые вороны, которые сражались с воронами черными. Белокрылые не смогли победить, тысячами падали в реку и погибали. Вещун знает, что борьба вороньих стай есть знак близкой войны:

– Когда люди стремятся к грабежам и убийствам, начинаются бои ворон.

Как-то выбежала из царских ворот большая белая собака в шляпе, изукрашенной шнурами. Решили, что это чья-то шутка. Но вслед за нею выскочила еще одна собака в колпаке. Видевшие их не могли этому не поразиться. А вещун поведал:

– Если государь не праведен, а сановники замышляют злое, то из дворцовых ворот выбегает собака-оборотень в головном уборе.

На царской кухне курица, высиживавшая яйца, начала постепенно превращаться в петуха с гребнем и шпорами. Села курицей – встала петухом. Потом этот петух пел и кур покрывал. У него выросли рожки, вроде улиточьих. Вещун знал и это:

– Если много правителей одновременно сидят на тронах, то знаком этого служат рога у кур-петухов.

Осенью появились мыши с желтыми листьями в зубах. Они взбирались на деревья, росшие на могилах простолюдинов, и устраивали там свои гнезда. Детенышей в гнездах не рождалось, зато мышиного помета набралось достаточно. Гнезда стали падать вниз, на могилы, и уходить в землю.

Вещун объяснил это так:

– Если мыши стали покидать норы и подниматься на деревья – это знак того, что низкие люди скоро достигнут знатности и видного положения.

Как-то в царском саду ясеневое дерево распустило ветви так, что образовалась вроде бы голова человека. Было всё: брови, глаза, борода, волосы, уши. Вещуну это было известно:

– Когда люди живут в те века, когда умных изгоняют, а добродетели увядают, то появляются деревья, обликом похожие на людей.

Вдруг зимой прилетели воробьи, а за ними – жабы, десятки тысяч. Сначала они чирикали и квакали в воздухе, а потом стали драться кто с кем попало. Перебили друг друга и повисли на ветвях деревьев, на кустах, на стенах и башнях, завалили землю падалью. Вещун объяснил:

– Когда страну держит в своих руках потаскуха, отчего в стране неспокойно, тогда бесятся воробьи и летают жабы.

В столицу привезли девицу, у которой срамный орган был на животе, под пупком. Нрава она была развратного. Скоро еще одна девица, со срамными губами на шее, была доставлена царю. Нашли и третью, со срамным местом на спине, между лопаток. Царь попросил вещуна сказать, что это такое. Тот ответил:

– Если у человека рождается ребенок со срамом на шее, это означает, что в царстве будет великая смута; если на животе – царство подстерегают какие-то невзгоды; если на спине – у царя не будет потомков».

Тут нас застигло утро, и быстроглазому карлику-вещуну в красной тоге и лисьей шапке пришлось оборвать на полуслове недозволенные речи и с юрким шелестом скрыться за пологом юрты…

…

…Когда наступила третья ночь, старый перс сказал:

«В старые времена тут обитало много странных существ с летающими головами, да и до сих пор их можно обнаружить в достаточности.

Один начальник улуса заполучил себе превосходную кухарку. Но каждую ночь, едва она ложилась спать, голова ее улетала, возвращаясь к рассвету через собачий лаз или дымоход. Крыльями служили уши.

Так было много раз. Все кругом удивлялись этому. Как-то ночью пришли посмотреть, осветили служанку и увидели только тело, без головы. Тело было теплым, а дыхание ровным. Шея была чистая и гладкая, как колено. Тогда на тело накинули покрывало. На рассвете голова вернулась, но приладиться никак не могла – покрывало мешало. После двух-трех попыток она упала на землю и визгливо зарыдала. А тело задышало чрезвычайно часто – казалось, что оно вот-вот умрет. Тут покрывало откинули. Голова взлетела, приложилась к шее и затихла.

Через какое-то время повар шутки ради под утро опять накрыл тело, но на этот раз медным тазом. Голова не смогла пролезть внутрь и погибла.

Есть еще люди, которые умеют превращаться в тигров. В одно село повадился тигр-людоед. Дехкане изготовили капкан с пружиной и крепко зарядили его. На следующий день они отправились проверить его и обнаружили местного начальника, придавленного брусом. Он был в шапке из красной ткани.

– Зачем вы сюда влезли? – спросили у него.

– Вчера я неожиданно был вызван к правителю, – сердито ответил начальник, – ночью была гроза, гром, вот я и угодил со страху в темноте в капкан. Выпустите меня!

– Покажите ваш вызов, не может не быть документа, – говорят.

Он вынул из-за пазухи документ с вызовом. И тогда его выпустили. Он тут же превратился в тигра и убежал в горы.

Недаром сказано: «Тигр, превращаясь в человека, любит надевать шапку из лиловой рогожи. Те тигры, у которых на лапах пять пальцев, главные оборотни».

На высоких горах живут волосатые существа, сходные с обезьянами. Могут делать всё то же, что и люди. Ходят быстро и валко, перегоняя человека. Подкарауливают проходящих женщин, нападают на них и уводят, куда – никто не знает. Если возле женщины идет мужчина, они утаскивают ее длинной веревкой, так что ей никак не спастись. Эти существа умеют различать мужчин и женщин по запаху, берут только женщин.

Поймав человеческих дочерей, эти существа составляют с ними семью. Тем из женщин, которые остаются бездетными, до конца жизни не разрешают вернуться к людям, а детные и сами не помышляют о возвращении.

На горах еще живут вредоносные существа. Они появляются чаще всего во время бурь и ливней, сидят на деревьях и издают звуки, подобные свисту. Могут пускать в людей слюнные стрелы: те, в кого они попадут, в тот же миг покрываются язвами, как от сильного яда. Но иногда они плюются золотым песком – и те люди, кому посчастливилось оказаться рядом, становятся богачами.

Существа эти ленивые и сонные. Самцы более подвижны, а самки медлительны. Однако подвижность самцов сохраняется не дольше, чем полдня, медлительность же самок весьма продолжительна. В народе эти существа зовутся горными бесами, о которых известно, что они могут вызывать как беду, так и счастье.

Но тут утро покрыло землю, и странное существо, лежащее посреди юрты в виде большого разноцветного слизня, прервало недозволенные речи и истаяло в розовом воздухе, наподобие воды в жару, и долго еще пёстрый пар мешался с терпким дымом из плошки…

…

…Когда пришла четвертая ночь, Реза-заде сказал:

«Змеи, отцы и матери мудрости, водятся тут испокон веков во многом числе.

У одних родителей умерла дочь. На ее погребении у раскрытой могилы собрались люди. И тут из травы показалась змея. Подползла к гробу и стала биться головой о крышку. Ее кровь и слезы сливались в ручей. Люди оцепенели. Через какое-то время змея, успокоившись, облизала жалом лицо покойницы и поползла прочь, продолжая стонать по-человечьи.

А в другой семье старуха нашла крупное яйцо, принесла его домой и стала заботиться о нем. В яйце оказался младенец. Как ребенку исполнилось четыре года, он превратился в змею и приказал старухе убить и сжечь его:

– Если на моем пепле построить монастырь, то стены его будет стоять вечно.

Но старуха пожалела найденыша, унесла его в корзинке в горы и бросила в пещеру. И сразу из пещеры стал бить родник, вода которого целебна по сей день.

В одном селе жила одинокая престарелая женщина. Каждый раз, когда она ела, появлялась змейка и устраивалась на циновке. Старушка жалела ее и давала ей пищу. Змейка постепенно росла и превратилась, наконец, в змею длиной в три метра, с рыбьей головой. Она жила в земляной норе под кроватью старухи, ночью ловила мышей и сторожила дом, а днем нежилась в саду.

Однажды конь старосты села, увидев змею на солнце, стал ее топтать. Змея извернулась и ужалила коня. Староста вознегодовал на смерть коня и повелел старушке выгнать змею из села в лес.

– Она под кроватью, – сказала старушка. – Выгони сам.

Староста начал рыть землю, уходил все глубже и глубже, но так ничего и не нашел. Тогда он разгневался еще сильнее и убил старушку лопатой. Змея же подала голос:

– За что ты убил мою мать? Я отомщу!

С этой поры каждую ночь гремел гром и лил дождь. Так продолжалось тридцать девять дней, а на сороковой день в селе провалилась земля и образовалось озеро. Все злые жители погибли, а добрые спаслись в домике, который, один-единственный, устоял по время бури.

Он и доныне стоит посреди озера, прямо на воде. Когда рыбаки ловят рыбу, они ночуют в этом домике, а в непогоду ищут около него спасение от ненастья. В солнечную же погоду на дне озера ясно проступают очертания стен, крыш, заборов, сараев».

Тут утро ошарашило нас, и большой пятнистой змее волей-неволей надо было бросить недозволенные речи и спешно уползти восвояси – только затихающее шуршанье, шипенье и всхлипы были слышны из-за полога юрты…

…

…Когда наступила пятая ночь, старый перс сказал:

«Не только змеи, но и бесы издавна выбрали эти места для встреч и случек, чтобы досаждать людям и добрым духам.

Однажды дехкане шли по дороге и встретили парня с лютней. Парень попросился на повозку, и его взяли. Он обещал сыграть на своей лютне. И, правда, исполнил несколько песенок. Когда же песенки кончились, он выплюнул свой красный язык на дорогу, перепугав насмерть людей. После чего исчез.

Пройдя еще немного по дороге, люди повстречали старца с бубном, который тоже попросился на повозку.

– Тут один уже играл на лютне. Не твой ли знакомец?

– Он из наших, я тоже умею хорошо играть, – ответил старец, оторвал у себя оба уха и пустил их птицами лететь в небо, чем напугал людей до смерти.

В двух днях пути от дацана жил один пожилой дровосек. Как-то появился бес и начал под видом привидения входить в его дом, разговаривать с людьми, есть и пить как человек, но истинного вида своего не являл. У дровосека была молодая жена. Бес ее неотступно домогался. Дровосек позвал шамана, для которого приготовил вино и закуску, но бес, достав нечистот из отхожего места, забросал ими угощение. Шаман принялся бить в барабан, призывая на помощь добрых духов. Но бес схватил ночной сосуд и начал издавать звуки вроде гудения рога. Шаман вдруг почувствовал холодок на спине, вскочил, расстегнул одежду – а по спине его текло содержимое ночного сосуда. Шаман бросил всё и ушел.

Ночью дровосек тайком беседовал со своей женой, советовался, что делать. А бес с потолочной балки обратился к ним:

– Вы тут судачите обо мне, а я у вас балку сейчас перепилю!

Послышались звуки пилы. Дровосек, боясь, что балка переломится, осветил ее огнем, но бес сразу же огонь загасил, а звуки распиливаемой балки участились. Дровосек, опасаясь, что дом рухнет, выслал всех вон, еще раз взял огонь и увидел, что балка в полном порядке. Бес же хохотал и спрашивал у него:

– Ну что? Будете еще судачить обо мне?

Об этих проказах прослышал главный колдун округа.

– Этот дух не иначе как лесной лис-оборотень, – определил он.

Бес тотчас же заявился к нему и сказал:

– Ты присвоил деньги крестьян, спрятал их в шкатулках под дубом на берегу пруда. Опозорил свою должность – и еще смеешь судить обо мне? Сегодня же скажу людям, чтобы они прислали солдат забрать у тебя украденное.

Колдун перепугался и попросил помиловать его. С тех пор никто уже не осмеливался сказать что-нибудь против беса, который овладел женой дровосека и жил с ней. Жена была рада неземным ласкам, но сошла с ума, когда бес исчез так же внезапно, как появился.

А дровосек узнал потом от мудрецов, что когда живое существо стареет, к нему начинает цепляться всякая нечисть. Она появляется вслед за одряхлением. Домашние животные, а также черепахи, змеи, рыбы, травы и деревья, к которым подолгу привязываются духи, тоже могут стать оборотнями и мучить человека под старость. Надо убить такую тварь – и никаких невзгод больше не будет.

Глубоко в горах водятся птицы-бесы черного цвета. Они долбят дубы, в дуплах устраивает гнезда, а по краю украшают их земляной обмазкой, где чередуются красное и белое, а узор напоминает зубья пилы. Если дровосек увидит такое дерево, он скорей от него уходит. Если же кто-то с нечистыми мыслями приляжет под этим деревом заночевать, то тут же является тигр и всю ночь стоит на страже, держа человека в страхе и столбняке, а утром уходит, не тронув.

В полнолуние черные птицы-бесы слетаются в ущелья, принимают человечье обличье, ловят раков, жаб и рыб, жарят их на кострах. Люди не должны им мешать, а то поплатятся за это жизнью.

Над одной древней рекой поднимались ядовитые испарения, а перейти ее можно было только раз в году, а перешедший в другое время сразу заболевал смертельной болезнью. Преступников отвозили на ее берег, где они погибали от тоски и слабости.

В этих испарениях обитала злая и пухлая гадина с большими, как у сома, губами и усами. Она могла сдувать с берега песок и гальку на людей. Если попадет в кого-то, у того мускулы сводит, голова болит и жар поднимается.

Крестьянам иногда удавалось одолеть эту гадину с помощью колдовства – и тогда в ее мясе обнаруживались камни и песок. В народе ее называют «ручейный ядонос» и уверены, что она рождается от смешения похоти мужчины и женщины, когда они вместе купаются в реке».

Тут утро нагнало свежего бодрого доброго света, и щуплому худющему бесу, с рожками вместо ушей и клювом вместо носа, ничего не оставалось, как свернуть недозволенные речи и с бранной руганью, шаркая и плюясь, убраться из юрты подобру-поздорову…

…

…Когда наступила шестая ночь, старый перс сказал:

«Где бесы – там и вино, где вино – там несчастья.

Один винодел умел делать тысячедневное вино. Выпивший пьянел ровно на тысячу дней. Жил в округе один большой любитель выпить. Пошел просить вина, но винодел отказал:

– Мое вино еще не перебродило.

– Хотя оно еще и не готово, – отвечает пьяница, – но одну-то чарку можно попробовать?

Винодел дал ему отведать вина, а тот сразу же потребовал:

– Дай-ка еще!

– Сейчас уходи, – возразил винодел, – приходи в другой раз. От одной моей чарки можно заснуть на тысячу дней.

Но пьяница не послушался, схватил бутылку и выпил ее из горлышка. После чего пошел прочь, красный, словно от стыда. Едва добрался до дому – и упал пьяный, словно умер. Домашние, нисколько в его смерти не усомнившись, оплакали и схоронили его.

Когда прошло три года, винодел сказал себе: «Пьяница должен уже протрезвиться, нужно сходить узнать, как он».

И он пошел к пьянице и стал спрашивать, дома ли тот.

– Он умер три года назад! Уже подходит срок снятия траурных одежд! – сообщили ему удивленные домашние.

– Вино у меня отличное, – перепугался винодел. – Захмелевший от него спит тысячу дней. Сегодня ему пора проснуться!

Он велел домочадцам вскрыть склеп, взломать гроб и проверить, так ли это. Из гроба поднимались винные испарения. Пьяница зевнул и промолвил:

– Как я был пьян! Эй ты, что за штуку ты изготовил? От одной бутылки я так захмелел – только сегодня проснулся. Дай-ка опохмелиться!

Люди, придя в себя после изумления, начали насмехаться над ним. Но винный дух ударил им в нос, они рухнули на землю и провалялись пьяными три месяца».

Тут утро властно просочилось сквозь верхушку юрты и разом вскипятило в кувшине вино. И его радостное бульканье заглушило недозволенные речи, а потом кувшин с веселым воплем звонко лопнул, окатив юрту горячими брызгами искр и капель…

…

…Когда наступила ночь, старик сказал:

«В нашем улусе в старые времена, да и по сей день, было много гигантских червей и медведок.

Один солдат был приговорен к казни, хотя вину свою отрицал, утверждая, что оговорил себя под пытками. Оказавшись в тюрьме, он обнаружил сновавшую по полу вредоносную медведку и обратился к ней в отчаянии:

– Как было бы прекрасно, если бы ты могла уберечь меня от смерти!

И с этими словами бросил ей свою кашу. Медведка съела еду без остатка и ушла. Вскоре она стала появляться снова и снова, каждый раз увеличиваясь в размерах. Когда надо было уйти из камеры, медведка сдувалась и уползала в щель, вползая же распухала до размеров свиньи, барана, быка, носорога… А в день казни раздулась в слона, разнесла камеру в щепки и спасла солдата.

Еще в наших краях водится насекомое, которое по виду напоминает матку-цикаду. У нее много личинок. Матка их стережет. Если убить матку, смазать ее кровью восемьдесят монет, а потом покупать на них что-то на рынке, – то монеты будут всегда прилетать обратно, угодливо гомоня и покорно влезая в мешок.

А у одной нищенки на спине образовался горб-желвак, похожий на мешок. А внутри желвака было много чего-то вроде коконов, каштанов или камней, которые при ходьбе пересыпались и стучали. Ночью из горба слышался шум перебранки и явные стоны.

Нищенка просила на рынке милостыню и давала за это щупать свой горб, рассказывая зевакам:

– Мне приходилось вскармливать и собирать шелковичных червей вместе с невестками, женами моих братьев. Почему-то только у меня одной много лет подряд были большие потери. И, чтобы этого не заметили, однажды я украла у старшей невестки целых четыре мешка коконов и переложила их к себе, а однажды опять украла четыре мешка, но теперь сожгла их, чтобы у невестки было меньше. Вскоре спина у меня разболелась, образовался нарыв, который постепенно превратился в этот живой желвак. Вот и ношу его как заплечный грешный мешок. Если делаю хорошее, мешок молчит, если плохое – пухнет, ноет и звенит, не дает покоя и сна, а из ушей по утрам лезут черви и расползаются по телу.

А как-то раз в лесу треснуло дерево, где у диких пчел было гнездо. Мед пролился на землю, к нему собрались жуки, отведали его и, почуяв, какой он сладкий, алчно налезли на него всеми лапами. Но намертво увязли в меду, и их, беспомощных, тотчас начали склевывать птицы. И жуки говорили, умирая: «Несчастные мы! За недолгую сладость погубили мы свою жизнь!»

Тут свет утра так сильно испугал гигантского коричневого жирного червя, что он был вынужден оборвать недозволенные речи и спешно с урчаньем уползти по шесту юрты в дыру потолка…

…

…Когда наступила восьмая ночь, Реза-заде сказал:

«Шелк – нежность мира, а лучший шелк – тут, возле святого дацана.

В старину рассказывали, что в глубокой древности некий начальник отправился отсюда по делам в дальние страны. Дома у него никого не осталось, кроме дочери и жеребца, которого дочь выкормила своими руками. Она жила в уединенном месте и все время скучала по отцу. Однажды в шутку она сказала коню:

– Если бы ты мог найти моего отца и привезти его домой, я бы вышла за тебя замуж!

Конь тут же оборвал повод и ускакал в те самые места, где пребывал ее отец.

Отец, увидав коня, удивился, поймал его и сел на него верхом. Конь, глядя в ту сторону, откуда прибежал, беспрестанно ржал.

– Не понимаю, почему ты так возбужден, – говорил отец. – Не случилось ли чего-нибудь дома? – И в конце концов поскакал домой верхом на коне.

Дома конь вел себя необыкновенно: каждый раз, когда девушка выходила из дома во двор, он впадал в радостное возбуждение, налетал на нее и пытался ее покрыть.

Отец тайно допросил дочь, и та открыла отцу, что ее неосторожные слова, очевидно, послужили всему причиной.

– Не смей никому говорить об этом, – сказал отец, – а то опозоришь нас. Из дома никуда не выходи.

А сам ночью зарезал коня и шкуру положил во дворе сушиться.

На другой день он ушел по делам, а дочь, ослушавшись его запрета, вышла во двор. Наступила на шкуру и сказала:

– Ты – животное, а захотело взять в жены человека! За это тебя убили и ободрали! Ты само себе навредило!

Не успела она это произнести, как лошадиная шкура встала дыбом, крепко обмоталась вокруг девушки и насильно увела ее прочь со двора…

Отец искал дочь несколько дней и наконец, нашел ее среди ветвей большого дерева, мертвую, обмотанную лошадиной шкурой. Вместе они превратились в единый кокон, который был прилеплен к стволу.

Отец стал ухаживать за коконом, отчего тот увеличился в несколько раз, был шелковист и мягок и дал жизнь другим, белым и нежным коконам.

Так появилось на земле дерево шелковица, без которой немыслима жизнь».

Тут утро застало нас врасплох, и мы воочию увидели, как из огромного замолкшего кокона, лежащего посреди юрты, стала с треском высвобождаться бабочка. Вот вылезла и, величиной с орла, внимательно осмотрела нас агатовыми глазами, а затем тяжело взлетела к верхушке юрты и с трудом выбралась наружу, осыпав нас зеленой пыльцой…

…

Когда настала девятая ночь, старый перс Реза-заде сказал:

«Наш Учитель, Хамбо-лама, учил своих учеников:

– Испокон веков Небо установило четыре времени года. Солнце и Луна движутся чередой. Стужа и жара сменяют друг друга. Когда Небо спокойно – возникает голубизна. Когда Небо волнуется – приходит ветер. Когда Небо плачет – идут ливни. Когда гневается и ярится – горят леса, на землю летят потоком кометы, встают торчком камни и вспучивается почва, обнажая наросты и щели.

У людей на один сон приходится одно пробуждение. На один вдох – один выдох. В этой смене – сущность жизни, а дух выражен в уходе и приходе. Жизнь проявлена в кровообращении и дыхании. Звуки и запахи – позывные тела. Глаза – речь души. Если у человека сбито дыхание и нарушен сон, он должен очистить душу и тем самым вернуть свое Небо.

Пять стихий образуют сущность человека. Стихия дерева – это гуманность. Стихия пламени – это установления. Стихия металла – это долг. Стихия воды – это мудрость. Стихия земли – это мысль.

Когда все пять стихий чисты, они порождают мудрого человека.

Когда все пять стихий загрязнены, они делают человека низким и глупым. От грязного дерева на человека нападают слабости. От пламени человек впадает в разврат. Грязный металл порождает лень. Мутная вода родит жадность. Грязная земля ведет к глупости и тупости.

Три пути ведут к знанию: путь размышления – это путь самый благородный, путь подражания – это путь самый легкий и путь опыта – это путь самый горький.

Человек способен сделать путь великим, но великим человека делает путь.

Благородный человек предъявляет требования к себе, низкий человек предъявляет требования к другим.

То, к чему стремится высший человек, находится в нем самом, а то, что ищет низший, – в других.

Мудрец стыдится своих недостатков, но не стыдится исправлять их.

Но всё меняется. Доживший до тысячи лет фазан уходит в море устрицей, воробей превращается в мидию, черепаха научается говорить как человек, лиса становится костром, а змея, разорвавшись, разрастается по частям. Таков предел счета лет. Сущность вещей заложена в их рождении, смерть неисчерпаема, а каждое новое перевоплощение предельно».

Но тут крик петуха прорвался в мир, солнце ударило по нашим глазам, а сидящий посреди юрты в позе лотоса желтоногий, желторукий и желтолицый бритый лама, прервав дозволенные речи, велел нам вставать: сегодня последний день, когда нам еще можно помочь, – завтра уже будет поздно…

Линор Горалик

* * *

Ночью,

в самом начале удивительно теплого месяца,

он обошел всех остальных

и велел собираться.

Кто-то был предупрежден заранее.

Большинство – нет.

Сначала он боялся,

что их выдаст

испуганный недоуменный гомон,

дребезжание пыльных шкафов,

истерический перезвон ножей.

Потом это стало неважно.

Перепуганно причитали длинные старые селедочницы,

плакали ничего не понимающие маленькие рюмки,

утюги столпились в дверях

осоловелым, покорным стадом.

Тарелки метались,

не понимая, как можно бросить

весь этот затхлый скарб, – потемневшие скатерти,

грязные кухонные полотенца,

священные бабушкины салфетки.

Жирная утятница, воровато озираясь,

быстро заглатывала серебряные ложечки.

Солонка трясла свою пыльную, захватанную сестру,

истерически повторявшую:

«Она догонит и перебьет нас!

Она догонит и перебьет нас!..»

Он неловко ударил ее

деревянной засаленной ручкой.

Она замолчала.

Когда они, наконец, двинулись вниз по пригорку,

вся околица слышала их,

вся деревня смотрела на них из окон.

Когда они добежали до реки,

топот Федоры уже отзывался дрожью

в его тусклых от застаревшей грязи

медных боках.

Задние ряды проклинали его,

скатывались в канавы, отставали.

Средние плакали, проклинали его, но шли.

Передних не было, – только он,

на подгибающихся старых ногах,

в молчаливом ужасе

ответственности и сомнений.

Когда они все-таки добежали до реки, – измученные, треснувшие, надбитые, – он обернулся и сказал им: «Вот увидите,

мы войдем в воду – и выйдем из нее другими».

Но тут река расступилась.

* * *

– Смертинька, Смертинька, кто твоя бабушка?

– Вечная воля Твоя. Вяжет из лыка удавки, голубушка,

давит винцо из тряпья.

– Смертинька, Смертинька, что твои сказочки?

– Темные лясы Твои. Точат и точат несладкие косточки тех, кто лежит в забытьи.

– Смертинька, Смертинька, где твои варежки?

– В темном притворе Твоем. Трогают, трогают медные денежки под золоченым тряпьем.

– Смертинька, Смертинька, что твои саночки?

– Слов Твоих скользкая суть. Вон как летят по раздавленной улочке, ищут, кого полоснуть.

– Смертинька, я ж тебе был вроде крестного!

Ты меня этак за что?

– Дядя! Я так, повторяю за взрослыми.

…Где ж мои варежки-то?

Михаил Жванецкий

* * *

Я сегодня взял лошадь под уздцы. Она ткнулась мне в рукав, пососала пуговицу, еще ткнулась, переступала, вздыхала, трогала мою пуговицу. И я такое доверие почувствовал: обидь ее при мне!

Становятся нам все ближе лошади, коты, собаки.

Я доверяю им, они – мне, мы вместе.

Маленькая собачно-кошечная компания во главе со мной и лошадью.

Я один должен их накормить.

Я должен.

Они любят меня.

Все остальное должен я: приютить, объяснить, вылечить. Они всю душу занимают доверчивостью своей.

Мы прижмемся, согреемся, и они уснут.

А я не смогу.

У большой лошади и у маленького кота никого нет, кроме меня. Как же я усну? Я буду лежать и думать.

Добро и зло

Зло конкретно, четко, ясно.

Зло всегда с цифрами в руках.

Зло всегда с фамилиями в руках.

Зло материально понятно, ясно и легко овладевает массами.

Толпа не побежит в больницу перекладывать больных и мыть полы.

Но мгновенно сорвется бить людей и поджигать дома.

Зло рождается вместе с ребенком, колотит, бьет, щипает.

И только постепенно в душу входит его противоположность.

Добро накапливается. От услышанного. От увиденного. От прочитанного.

Оно требует нежной мамы и времени.

Оно складывается по словам, по поступку, по страничке.

Оно идет от тех, кто через это прошел и сам понял, что погасить полезнее.

Не вспылить, не бросить злое слово, после которого все равно просишь прощения.

Неправота твоя не в слове, а в злости.

Добро твое накапливается всю жизнь и всего лишь достигает уровня, достигнутого другими.

Поэтому так мало изменений в морали за века.

Добро полностью не передается. Ему нельзя обучить. Злу можно. Зло передается. А накопленное добро умирает с каждым.

И все начинается снова.

Но однажды посеянное зло долго остается с человеком. Запоминается всеми. Тем более на экране.

Нельзя сегодня говорить о сексе, а завтра о любви одному и тому же человеку. Даже если все утверждают, что это должен знать каждый.

Нельзя сегодня говорить: «Не защищайте демократию. Сидите дома», а завтра разоблачать коррупцию.

Ну, кто-то же что-то вспомнит.

Характер человека не зависит от науки, потому что наука его не совершенствует.

Человек в прямой связи с добром и злом.

И хоть это все перетекает друг в друга, но мы все чувствуем в какой момент, что из них берет верх.

И тогда из каждой семьи уходят лучшие. Как бы это ни называлось: борьба за свободу, за справедливость, за территорию…

Это борьба между теми, кто говорит: жить должны все, и теми, кто говорит: жить должны не все.

А дальше по списку, с фамилиями, с цифрами в руках против невнятного бормотания: «Это нехорошо», «Это как же так», «За что»…

Добро накопили старики.

Они невнятны и неконкретны.

В них заключена не мудрость, а добро.

Давая злу дорогу, мы все равно поползем просить прощения…

Когда дело коснется нас.

Разговоры с отцом

Еще, Миша, когда у тебя будет сын, постарайся быть осторожным. Боюсь, что ты не сможешь. Но они всегда другие – я и ты, ты и он. Ты не сумеешь им руководить. Первый человек, который от тебя полностью зависит, а ты не сможешь им руководить. В этом, наверное, заложено разнообразие людей. С этим невозможно жить, хочется наказать, заставить. Заставить можно, но лучше пусть он, как ты, найдет свою дорогу. Пусть он найдет основные знания: грамматику, математику, поведение. Он должен знать поведение среди людей. Он обязан сформулировать, чего он хочет от них и что он может дать им взамен, просто, чтоб потребовать или подчиниться.

Образование помогает терпеть унижение.

Образование помогает переносить пытки.

Образование вызывает уважение даже в тюрьме.

Образование – значит жить дольше. Я не знаю, Миша, как это получается, но образованный человек живет намного дольше и лучше.

Я не сказал бы, богаче.

Кстати, богаче без «т», а лучше – после «у» идет «ч».

Лучше – то есть с удовольствием.

Богатый созерцает, что он получает, а образованный сравнивает то, что видит, с чем-то внутри себя и не нуждается в лишнем. Ему легче проникнуть и понять другого.

То есть, Миша, образованный понимает темного человека, а темный не понимает образованного.

Темный ни разу в жизни не сказал слово «опровержение» или «трепетный», или «волнующий». Он даже не сказал: «Я с трудом пережил ваш отъезд, девушка». Миша, он женщине не оставит воспоминаний, потому что запоминаются не поцелуи, сынок, запоминаются слова.

У темного человека неинтересное молчание.

Мы с тобой, помнишь, говорили, что образование – это память? Это – память тоже. Это не цитирование прочитанного, это формулирование своего на базе прочитанного. Даже неточное цитирование – уже свое. В суматохе, Миша, нельзя терять мысль. Мыслей не так много. Шуток миллионы, мыслей сотни, идей десятки, законов единицы. Их знают все.

Все знают одну идею темного человека.

От него ждут хотя бы самообразования, хотя бы впечатления от прочитанного. Не от кино, кино не рождает в зрителе идею или мысль – только книга, она научит и здоровью, и силе воли, когда полистаешь кого-нибудь и прочитаешь у кого-нибудь.

Пусть твой сын будет образованным. И диплом тут ни при чем. Он должен знать, что в предложении «ни при чем» все слова пишутся раздельно.

Все! Мама нам оставила обед на кухне. Подогрей себе. Я вернусь поздно: много вызовов и мало лифтов. Пожми мне руку, и я пошел. Кстати, образованный счастлив в старости.

Борис Жутовский

Одесса

С полвека назад была такая мода – на съемки нового советского фильма журнал «Огонек» засылал фотографов, а фоторепортаж в виде рекламы помещался на цветных четырех страницах в середке журнала. Я работал тогда в «Огоньке», и меня с приятелем послали в Одессу на съемки фильма «Полосатый рейс».

Про Одессу написано все. Глупо вступать в соревнование с Исааком Бабелем, Валентином Катаевым, Юрием Олешей или Константином Паустовским. Но все-таки это была Одесса.

Сцены, которые мы застали, снимались за волнорезом Практической гавани на маленьком уютном пляже. Это был заплыв тигров к берегу на набитый людьми пляж. До революции этот кусочек порта был доступен всем, в советские же времена все было за высоким забором, а само место съемки, пляжик, было обнесено еще и высоченной металлической решеткой, ибо порт жил своей рабочей жизнью, и тигры, даже дрессированные, были там лишком. У забора стояла «Победа» – вершина тогдашнего автопрома. В фильме в машину очумевшие пляжники усовывались в невероятном количестве.

В полдень объявили перерыв, съемочная команда и актеры побрели перекусить, а тигры во главе с легендарным Пуршем – звездой бугримовской стаи разлеглись на горячем песке и дремали.

Мы с напарником расположились на мешках с чем-то импортно-экспортным, ковыряясь с зарядкой камер. У решетки ограждения девочка-осветитель в белых перчатках что-то доколдовывала, когда соскучившийся Пурш, потягивая лапы и позевывая, решил походить по песочку. Что-то, видимо, привлекло его кошачий взгляд за ограждением, он вспрыгнул на крышу «Победы» и играючи перемахнул на территорию порта. Остолбеневшая девчушка пару раз махнула на него белой перчаткой, Пурш осклабился клыкастой пастью и не спеша зашагал по порту. Мы со страхом скатились за мешки, и буквально в считаные минуты радио порта заорало тревогу, требуя дрессировщика и объявляя опасность.

Пурш вполне мирно шлепал в сторону каменного забора, огораживающего порт, а за забором сновали машины, ходили люди – нормальная жизнь не ведающего опасности города.

С тиграми тогда работала не Бугримова, а ее напарник – высокий, по-цирковому рельефный красавец. Довольно быстро он появился из-за всяких тюков, несясь на красивых ногах на манер Тарзана, и, подлетев к Пуршу, схватил его за хвост. До забора было совсем чуть-чуть, а еще тут же, у кладки, примостился каменный сарайчик местной котельной. На крышу сарайчика, через стену – и киска в городе.

Тарзан, держа Пурша за хвост, приоткрыл дверцу котельной и проорал: «Есть кто тут?» Молчание. Схватив не слишком довольную полутонную кошку другой рукой за загривок, он втолкнул Пурша внутрь и навалился всем телом на дверь, горланя одновременно, чтоб срочно пригнали грузовик с клеткой. Было жаркое лето, котельная, естественно, не работала, и истопник в прохладе подвала принимал там свою пассию Софочку, молодую даму одесских размеров. Нужны слова? Кто в мире может похвастаться таким преддверием оргазма? Пурш спускался в прохладу дома свиданий. Звуков не было. Их не было и чуть позже, когда Тарзан выталкивал его снизу в клетку, прижатую к двери стаей помощников. И только упаковав киску в полную безопасность, дрессировщик огляделся. Высоко под потолком подвала, на блестящем от машинного масла латунном шатуне, завязанный в узелок, безмолвно скрючился истопник.

Софочка, как потом с удовольствием объясняли биндюжники порта, вышла в окошечко метрах в двух от пола и диаметром в несколько раз меньше ее габаритов.

Этого эпизода не было ни в фильме, ни в наших съемках, о чем мы жалеем и по сей день.

Вот так началось мое знакомство с Одессой.

Борис Давыдович Литвак, Боречка, мне достался недавно – длинная линия любящих его людей бережно передает эту эстафету счастья из ладоней в ладони. Меня с ним познакомил Юра Рост.

В Одессе, на Пушкинской 15, стоит белый дом. На фронтоне – золотой ангел с разведенными в ожидании руками. В доме – центр по реабилитации детей, больных церебральным параличом. Детей из любой точки земли здесь лечат бесплатно.

Сделать детишек поздоровее и посчастливее хотят здесь все. Врачи и сестры. Театр, куклы, картины на стенах. Родители, друзья. Знакомые. Знакомые знакомых. Все, кто хоть раз обернулся.

А выстроил все это – от стен до духа – Боречка. Одессит, которых мало осталось, с биографией страны и города, жил, работал и крутился, пока судьба не схватила его за горло и не отняла любимую дочь. И по ее завету: «Папа, ты не хотел бы подумать о слабых и больных, инвалидах, которые ничего не могут сами, которые обречены, если им не помочь?» – он построил этот центр. Кому-нибудь из русскочитающих надо объяснять, как на пустом месте, без копейки денег построить дом? Оснастить уникальной аппаратурой, и лечить, лечить, лечить!

Буквально на второй или третьей встрече, под горилку и сало, Боречка стал упрашивать меня приехать с работами и показать их ребятишкам.

Конечно, я согласился. Конечно, это тянулось долго в суете московской жизни; конечно, грызла совесть; конечно, конечно, – пока в один прекрасный день не раздался телефонный звонок. Милый женский голос известил меня, что послезавтра у меня место в самолете «Москва – Одесса» и номер в «Лондонской», милости просим. Я свернул рисунки в рулон и, побаиваясь таможни, полетел в Одессу.

У дома на Пушкинской висел плакат:

Лауреат всего на свете – Боря Жутовский. Выставка на прищепках.

На веревках вдоль и поперек зала на прищепках мы повесили рисунки, и я рассказывал, кто там и как нарисовано. Потом я ползал с молодыми дарованиями по полу, раскрашивая все вокруг. Потом был спектакль, смотреть который мешали слезы.

Перед открытием Дома Боречка попросил знакомого голубятника: «Слушай, дай мне полсотни белых, я выпущу их на открытии!» Парень дал, не сомневаясь, что все они вернутся в родную голубятню. Окна распахнули, и стая взмыла в небо. Они сделали несколько кругов, спустились на крышу – и остались навсегда…

Нет, господа хорошие, ни Сталины, ни Гитлеры, ни большевики, ни теперешние не выведут с земли редкую породу «настоящих пацанов»!

А 10 апреля этого года, вскоре после своего 84-летия, Боречка ушел. Похоже, что предстоящие события в его родных Одессе и Украине были ему уже не по характеру, не по силе…

Игорь Иртеньев

Страж небесный

Живет в поселке городского типа Острецово Шумаков Глеб Никитич. От роду ему пятьдесят четыре года, а работает он охранником в салоне красоты «Лесная нимфа». Но это только так говорится, «охранником», на самом же деле при знакомстве Шумаков представляется «секьюрити» и даже визитку себе заказал с этим мужественным словом. Жизнь его течет тихо и размеренно, как вода из старого бачка, зарплата же, наоборот, капает, как из крана, тут же расположенного. Так что жаловаться грех.

А попал в салон Шумаков так. В одно не слишком прекрасное утро он с ужасом обнаружил, что не может летать. То есть не то чтобы плохо там или с трудом, как, допустим, твердотопливная баллистическая ракета «Булава», а вообще никак. Хотя еще каких-нибудь двадцать лет назад этот вопрос у спортивного мускулистого Глеба и близко не возникал. Скажет жена Шура:

– Глебка, слетай на рынок, у нас картошка кончилась.

– Сейчас, – отвечает Глеб, – добреюсь только.

– Может, ковер заодно из чистки заберешь?

– Ноу проблем, Шурец.

И так каждый день.

А после сорока у Шумакова, как, впрочем, и у большинства мужчин, начались с этим делом проблемы. То встречный ветер мешает, то, наоборот, попутным бог знает куда занесет. Но он как-то не придавал этому большого значения.

«А, – думал, – само как-нибудь образуется». К доктору, правда, однажды сходил. Тот помял Глебу Никитичу лопатки, положил на кушетку, несколько раз надавил на живот и спросил:

– Злоупотребляете?

– В меру, – признался Шумаков.

– Знать бы ту меру, – мечтательно произнес доктор. – Ладно, одевайтесь. Хотя погодите. Ну-ка, а сейчас попробуйте.

– А можно со стола? – спросил Глеб Никитич. – Мне так легче.

– Валяйте, только бумаги мне там не смахните.

– Я аккуратно.

Он залез на стол, несколько раз, крякнув, присел, разведя руки, затем с усилием оттолкнулся, сделал несколько медленных кругов по кабинету, после чего вылетел в коридор, спустился через открытое окно на первый этаж, долетел до регистратуры, неловко развернулся и направился обратно, сопровождаемый неодобрительным взглядом пожилой сестры.

– Ну что, – сказал доктор, когда запыхавшийся Шумаков влетел обратно, – можете одеваться. Для сорока пяти совсем даже и неплохо. Тем более при таком весе. Мне сейчас, дай бог, лампочку поменять без стремянки, а раньше, верите, каждое утро на работу и с работы в любую погоду.

– Так вы считаете, мне никуда больше обращаться не надо?

– Ну, не знаю, в ДОСААФ если только.

…И вот годы спустя настиг Шумакова безжалостный недуг.

– Да ладно тебе, – утешала его верная Шура, – ты ж не Икар, Шумаков, не Ариэль там какой, прости господи. Вон Гешка подрос, если что – всегда его сгонять можно.

– Да что ты понимаешь, дура, – сплевывал Глеб Никитич и уходил на лестницу курить.

С друзьями он встречался все реже, разговоры шли об одном и том же – когда, да как, да у кого – и поддерживать их не было никаких сил.

Как-то достав из ящика газету, Шумаков на последней странице увидел объявление мелким шрифтом: «Опытный специалист восстанавливает утраченные навыки полета в закрытых и открытых помещениях. Оплата по результату. Обращаться в любой день, кроме пятницы и субботы».

Придя в понедельник по указанному адресу, Шумаков позвонил в дверь. Ему открыл аккуратный старичок в ермолке. Такие Шумаков раньше видел только в кино.

– Ну, рассказывайте, молодой человек.

– Да что тут рассказывать, – и Шумаков рассказал все как есть.

– Что ж, – пожевал губами старичок, – случай ваш, мягко говоря, не уникальный. И что, без этого – никак?

– Никак, – вздохнул Шумаков. – Сорок лет, извините, не хрен собачий.

– Ничего общего, – согласился старичок. – Простите, а вы гой?

– Кто? – не понял Шумаков.

– Ну в смысле, не еврей?

– Да откуда ж?

– Ну, мало ли… Дело в том, что я стараюсь пользовать в основном, как бы сказать, единоверцев.

– Ну и как же мне теперь? Я ж только год назад покрестился. Сосед Пашка достал. Пошли, говорит, вдвоем прикольней как-то.

– Веселый вы народ, – вздохнул старичок, – ладно, не будем формалистами. А уж Его-то такие мелочи вообще вряд ли волнуют. В общем, давайте пятьсот рублей и летите с богом.

– Не понял. Так я что, опять теперь смогу летать?

– Абсолютно верно. Правда, только во сне. Но зато куда и сколько захотите. Хоть на Луну. Никаких ограничений. Кроме будильника.

– А, допустим, на работе?

– Ну, это уж как начальство…

– Да где ж мне найти такую работу?

– Это, конечно, верно. Тем более сейчас, когда такой кризис. Вы слышали, что Медведев вчера говорил? И почему я, старый поц, тогда Фиру не послушался… Хотя там, говорят, тоже. Но это к делу не относится. Короче, есть у меня брат Сёма. Раньше он работал в парикмахерской при бане. А сейчас держит тут неподалеку одну точку и сам же сидит на кассе. Вот его телефон. С вас еще триста.

…Каждый день, кроме пятницы и субботы, Глеб Никитич сидит в «Лесной нимфе» при входе. У него красивая черная форма и пустая кобура на поясе. Глаза его обычно полуприкрыты. И только иногда по чуть вздрогнувшим векам можно догадаться, что он в этот миг стремительно взмывает под облака или, напротив, камнем падает из поднебесья. Но определить это способен только очень опытный специалист.

Александр Кабаков

Три фантазии

Android

У меня характер вздорный, зато отходчивый. Из-за всякой ерунды я могу спорить до крика и тихих, но непростительных оскорблений. А серьезным вещам, как правило, не придаю значения… К сожалению, это не всегда помогает, то есть вообще почти никогда. О важном промолчу, но из-за чепухи как разгорится скандал, как грянет война!.. И уж на войне как на войне – иду до конца: начинаю говорить правду. Сказать правду же, как известно, самый верный способ испортить отношения с кем бы то ни было, хоть с домочадцами, хоть с ближайшими друзьями. Для сохранения хороших отношений существует лицемерие, а правда – это для обид и дальнейшего осадка в душе – значит, он (она) про меня вот какую правду знает! Я-то ее, правду, знаю, это само собой, но как же он (она) может про меня такую правду знать?! Если бы он (она) ко мне хорошо относился (-ась), ему (ей) такая правда и в голову не пришла бы…

Но поскольку я вздорный, зато отходчивый, вскоре меня одолевают сожаления. Какого черта я эту идиотскую правду ляпнул? Что меня, за язык тянули? Что, убедил я его (ее)? Разве я не знаю, что взрослого человека нельзя ни в чем убедить, а можно только упросить или заставить?

А тут у меня что-то случилось с компьютером. В смысле, с ноутбуком, на котором я постоянно работаю.

Во-первых, курсор стал самопроизвольно перескакивать, так что начинаешь писать слово, а конец его вдруг оказывается в середине другого слова, давно написанного. Черт знает что! Сведущие люди говорят, что это сенсорная мышь разладилась, но мне от этого не легче. Чего это она вдруг разладилась? Я ноутбук не ронял, ничего на него не проливал – у многих, я знаю, бывает, но я за работой ничего не пью, а если захочется, так я лучше отойду от рабочего стола или вообще на кухню пойду, в зависимости от того, чего захочется… Прыгает, зараза!

Во-вторых, Интернет стал включаться по часу. Ну, по десять минут – точно. Почему? Проверил – все оплачено, еще запас почти на месяц. Подергал все провода, и в прихожей тоже – ничего, не влияет. Сидишь чуть ли не полчаса, пялишься в пустой экран. Никаких нервов не хватит.

В-третьих, вообще стал он сам то вдруг выключаться, то включаться – и это при работе от сети! Тот же сведущий человек сказал, что это батарея накрылась, надо менять, а она чуть ли не как новый компьютер стоит, да еще найти надо подходящую… И я вообще не понимаю, при чем здесь батарея? Он же в сеть включен…

Короче, сижу я, смотрю на него – и вдруг такая досада меня взяла!

Это ж кусок пластмассы и еще немного железа – ничего больше!

И цена ему теперь – три копейки в базарный день. Когда-то такие чудеса техники действительно стоили порядочных денег, а теперь… Да выкину я его и новый куплю! Не разорюсь. И никаких обменов на новый, пошли они с их рекламой, просто на помойку – и все. Достал.

Тут экран осветился, внутри этого… в общем, внутри у него звякнуло, как будто имэйлина пришла – и возникло крупно написанное прямо на рабочем столе: «На себя посмотри».

Я растерялся и только минуты через три, призвав весь опыт семейных скандалов и поездок в общественном транспорте, ответил: «Не тебе судить».

«Баба базарная» – мгновенно нашелся он – надо же, а сам-то не в базарном стиле выступает?!

Надо признать, я поступил недопустимо: дал волю рукам. То есть просто закрыл его. В тонкую щель между крышкой и корпусом пробивался полузадушенный свет.

Разнервничавшись, я встал из-за стола и было собрался принять успокоительное, но оцепенел – выключенный компьютер неприятным искусственным голосом произнес громко и внятно: «Хам».

…В общем, что ж говорить – победил он. Я ж говорил, что покладистый. А по-честному надо бы сказать – малодушный. Я попросил у него прощения, но он промолчал. Экран светился ровно и безразлично.

Понемногу успокоившись, я решил продолжить работу, которой занимался с утра, – писать этот, обещанный хорошим людям, текстик.

И писать-то осталось немного…

Но курсор прыгнул…

Экран осветился, и по нему поплыли написанные каким-то диким шрифтом, каждая во весь экран, буквы.

«ПРОЩАЙПРОЩАЙПРОЩАЙПРОЩАЙПРО…»

Так что эти, последние, строчки я дописываю уже на другом компьютере.

Начинается все с простой ссоры, а меняется судьба.

А как хорошо мы жили когда-то…

1 000 000

Что касается богатства, то с ним мне все уже давно ясно. Если излагать коротко, то вот: у каждого человека, что бы с ним ни происходило, всегда есть и будет столько денег, сколько ему положено… ну, не знаю, Богом или кем-то еще, но сколько положено, столько и будет. Один родился, чтобы всю жизнь тянуть от зарплаты до зарплаты. А другому кармана не хватает для запасов, и он вкладывает излишки в акции перспективного, просто даже инновационного проекта, но проект этот накрывается медным тазом в связи с всеобщей рецессией, и акциями его нельзя даже воспользоваться в гигиенических целях, потому что акции – это не бумага в физическом смысле, как некоторые думают, а просто запись в электронном реестре, так что еще недавний богач становится просто нищим… Как бы не так. Вот проходит какое-то, иногда даже совсем небольшое время, что-то сдвигается, где-то выплачивают, кому-то приходится… И, глядь, а наш-то опять в порядке! И опять у него миллионов сто или двести, сколько там ему в среднем положено, или миллиард, или еще сколько-нибудь… Судьба. И наоборот: вот честный работяга случайно получил в наследство теткину двушку, или даже сам что-нибудь выгодное придумал, и образовались у него три или четыре котлеты денег в приличной валюте. И, чтобы не рисковать, он эти котлеты спрятал среди чистого постельного белья – там их никакая рецессия не возьмет… А она взяла! То ли упала валюта, то ли, наоборот, поднялась, но только сделались валютные котлеты по цене почти равны котлетам обычным, которые называют в кафе домашними, – ну, и то: не дикими же их называть… Или просто взял он эти котлеты да и прожил – купил кое-что по мелочам, ну, костюм по фигуре, выпил раз-другой с товарищами, не глядя в меню, на Крит съездил… И остались только фотографии с Крита в компьютере, да быстро возникшая привычка к ирландскому виски, а сам он опять ждет зарплаты, которая даже в пределах индексации растет вяло.

В общем, каждому свое, как, по слухам, говорили древние римляне и писали коваными буквами сравнительно недавние фашисты.

И вдруг я нашел миллион, который мне совершенно не положен.

Вышел из метро, мне оттуда до работы две остановки троллейбусом, смотрю – лежит на асфальте конверт. Длинный такой и довольно чистый, хотя на него многие наступали прямо на моих глазах. Ну, я его и поднял.

Никакой надписи снаружи на нем не было.

Сначала мне показалось, что и внутри конверт пустой. Чтобы убедиться в этом, я растянул его и заглянул глубоко внутрь.

Там лежала такая же длинная и узкая, как конверт, бумажка. Как положено серьезным бумагам – несколько раз в жизни я такие видел – эта была покрыта мелкой цветной, серо-зеленой, сеточкой и какими-то тенями, которые, как я вспомнил, называются водяными знаками.

Сунув конверт вместе с бумагой во внутренний карман куртки – не рассматривать же документ в толпе, я побежал за троллейбусом и успел-таки влезть в него.

Пришел я на работу, по обыкновению, раньше всех. Такой у меня характер – всегда боюсь опаздывать. И не опаздываю, но это не имеет никакого значения, потому что и опаздывать мне некуда, и успевать не за чем…

Серо-зеленая бумага с водяными знаками содержала следующую короткую надпись:

ОДИН МИЛЛИОН

А наискось, через эту надпись и всю бумагу, тянулось черное, слегка смазанное – будто оставленное печатью – слово

НЕРАЗМЕННЫЙ

Вот так.

И ведь была это чистая правда: именно миллион и действительно неразменный.

К вечеру, сделав самые необходимые покупки и потратив на это весь рабочий день… Впрочем, на работе я, конечно, уже написал заявление по собственному и, неожиданно для себя, расстроился, что никто особенно не расспрашивал о причинах, а начальство не удерживало… Итак, к вечеру, успев почти оформить покупку новой квартиры и такой машины, о которой даже не мечтал, я убедился, что все правда: миллион неразменный. То есть, даже получается не один миллион, а сколько угодно – просто в кассе списывали его номер не один раз, а три, или пять, или сто пятьдесят… Получалось, что это такая безлимитная карточка странноватого вида, только и всего. Как положено – с длинным номером, тянущимся по нижнему краю.

Вечером я сидел в кафе – не из тех, где домашние котлеты, а из самых дорогих, где даже музыки нет. Ведь у нас музыка везде, я один раз лежал на носилках в приемном покое больницы, а надо мной играла музыка, и отнюдь не Шопен для тренировки, а веселенькая и громкая… Да, так вот: я сидел в кафе, понемногу выпивал и чуть-чуть закусывал, миллион лежал во внутреннем кармане, на всякий случай застегнутом на обычно не используемую пуговицу, а я, выпивая и закусывая, думал.

Я думал о том, о чем сказал вам в начале: о том, кому какие положены деньги. И получалось, что миллион, да еще неразменный, мне никак не положен. Деньги сверх зарплаты у меня иногда бывали, но быстро и незаметно расходились, не оставляя почти никакого следа в моей жизни. И она шла себе, и шла, и шла… А теперь? Добро бы просто миллион, не так уж это и много, даже в любой, самой твердой валюте, тем более, что миллион списывается в валюте страны сегодняшнего проживания. Вон за квартиру платил, так бухгалтерша устала номер моего миллиона списывать, в рублях же… Но неразменный миллион не кончится никогда, и это совсем другое дело. Жизнь меняется радикально, полностью. А хочу я изменить свою жизнь? Просыпаться в огромной комнате с видом на московские крыши, ездить на огромной машине, на которую оглядываются в потоке, не ходить на работу – при том, что больше ходить мне некуда…

Не хочу.

Обманывать мне некого, сам себе говорю – не хочу.

Если бы кому-нибудь этот миллион отдать, кому он нужнее…

Есть такие люди даже среди моих близких. Им действительно нужно, а мне, оказывается, не нужно ничего.

Но я достаточно сведущ в волшебных неразменных миллионах, чтобы понимать – в руках любого другого человека бумажка не будет иметь силы.

Это послано мне.

Я расплатился, привычно отметив, что без музыки получается дороговато, и быстро пошел к метро.

Там я положил конверт на то же место, где взял.

Привет, следующий миллионер.

Может, конверт и сейчас там лежит, сходите, гляньте на всякий случай. А мне еще отказы от квартиры и машины улаживать…

{ – }

Я посмотрел в окно, а там нет ничего.

Нет старой яблони, потрясающе цветущей, так что в мае перед моим окном второго этажа повисает белое кружево.

Нет облинявшего, когда-то темно-зеленого глухого забора, которым я безуспешно пытался отгородиться от шумной проезжей улицы.

Нет подсохших стеблей неведомых мне, еще в середине лета осыпавшихся темно-розовых цветов.

Нет растрескавшейся асфальтовой площадки перед воротами – для стоянки автомобиля, которого давно нет, а на асфальте валяется, перекатывается со спины на живот палевая кошка – но и ее нет.

Нет серого, ровно подсвеченного неприятным рассеянным светом неба.

Моей комнаты второго этажа, из которой я смотрю на все, чего нет, тоже нет.

И дома, на втором этаже которого я почти безвыходно живу, нет.

Нет душевой, в которую прямо из моей комнаты ведет туго закрывающаяся дверь.

Нет первого этажа с ванной, гостиной и еще двумя комнатами.

Нет, вероятно, и кухни, куда я собирался спуститься к завтраку.

И завтрака нет.

И нет никого из домочадцев, никого.

Ни кошек, ни людей.

Комната жены, которая была на втором этаже, дверь в дверь с моей, исчезла.

Пусто.

И меня нет.

Не могу сказать, что я испытываю неприятное и сильное чувство оттого, что нет ни живых существ, ни предметов.

Нет – и ладно.

Я уж привык к тому, что по утрам мир возвращается из пустоты постепенно.

Мир возвращается ко мне, и я возвращаюсь в мир в течение нескольких минут.

А кто скажет, что это нелепые измышления автора и пустая его фантазия, тот пусть прислушается завтра утром к своим ощущениям и всмотрится в окружающее.

И когда вся действительность вернется к нему, пусть найдет в себе мужество признать, что я ничего не выдумал.

Конечно, это сложновато для сказки.

Но я и не обещал простоты.

Тимур Кибиров

Ночь накануне и после Рождества

Синопсис сценария для кукольного мультфильма

1

Пролог на Земле

Утро 31 декабря. Кухня в малогабаритной подмосковной квартире, в окне за какими-то сараями и гаражами, за опорами ЛЭП заснеженный хвойный лес.

Бабка Елена Борисовна пьет чай с непутевым отцом своих внуков, Ванечки и Манечки.

Папаша давно уже живет в другом городе и в другой семье, а мама, то есть дочь бабки покоится в местном колумбарии, что по теперешним взглядам Елены Борисовны страшный грех.

Папаша привез детишкам новогодние подарки, с тем чтобы старушка вручила их после двенадцатого удара кремлевских курантов. Да не тут-то было.

Бабушка уж два года как воцерковилась и праздновать безбожный новый год посреди рождественского поста не намерена.

Отец пытается спорить, но где уж ему, малахольному, совладать с истовой (или неистовой) православной старухой.

Да еще на свою беду он что-то вякнул по поводу того, что вон весь мир уже справил Рождество, а мы…

Напрасно он об этом заговорил.

Много ему пришлось выслушать и по этому поводу и вообще о ситуации в стране и мире и конкретно о собственном моральном и физическом облике.

Но в итоге все-таки умолил он свою бывшую тещу согласиться на компромисс – подарки детям будут вручены, но, конечно же, не в языческий праздник, а как положено – на православное Рождество.

И то не все – пятый айфон, предназначенный для старшенькой внучки, безапелляционно отвергается.

2

Пролог на Небесах

Святая Троица обсуждает создавшуюся ситуацию.

У художника-постановщика с неизбежностью возникнут сомнения и трудности с визуализацией триединого Бога.

Можно, конечно, ориентироваться на прославленную икону Рублева, но тогда зрителям будет нелегко уразуметь Кто есть Кто, лучше, мне кажется, пойти менее эстетски-эффектным, но более понятным путем – представив седобородого величественного старца, белокрылого голубя в золотом сиянии и Иисуса со следами крестных мук.

Все три ипостаси Единого Бога сетуют на эту календарную неразбериху, но соглашаются, что сейчас уже что-то менять поздно (или рано) – во избежание еще горших соблазнов и нестроений. Но это если говорить вообще, а вот в данном конкретном случае?

Жалко же ребятишек. Их и на утренник не пустили.

Бог-Отец склоняется все-таки к тому, чтобы не вмешиваться, ведь праздник-то действительно языческий и сомнительный, и действительно ведь у православных пост в самом разгаре.

Но Святой Дух возражает, мы де не какой-нибудь деистский Перводвигатель и вмешиваться, когда чинятся такие обиды и несправедливости, можем и должны.

Сын же предлагает поручить Николаю Угоднику Мирликийскому (то есть Санта Клаусу) как-то решить этот вопрос, то есть чтобы и дети подарки получили, и вера богомольной старушки не была бы посрамлена.

Св. Николай является, но является также и наглый дух отрицанья, дух сомненья, что, конечно, не совсем вяжется с устоявшимися представлениями о местонахождении Дьявола, но в случае с Иовом Сатана ведь принимал участие в дискуссии.

Происходит перепалка между обнаглевшим Бесом и святым, в которой Демон обвиняет Силы Небесные в нечестности и непринципиальности и, заверив Св. Николая, что он это так не оставит, низвергается в облаке серного зловония вниз на землю.

Далее следует обсуждение подарков – какие и в каком количестве будут уместны.

Айфон вызывает большие сомнения, но потом все-таки решают, что его следует положить в мешочек для Машеньки, а вот мечта Вани об игровой приставке оказывается несбыточной.

Зато ему достанется замок с рыцарями из «Лего» и набор настоящих оловянных солдатиков – и пеших, и верхом, и с маленькими пушечками, которые стреляют горохом.

И «Бибигон» с такими прекрасными картинками, что просто смеяться и плакать хочется.

А сестре все приключения Муми-троллей, и – после некоторого размышления – не рано ли? – 30-томник Диккенса.

Ну и сласти различные – от моего любимого грильяжа в шоколаде до сливочных помадок.

Ну и мандарины, разумеется…

3

Далее все разворачивается точно как в классических советских новогодних мультиках – на стороне Санта Клауса зайчики, снеговики, собака и кошка, разные зимние птицы.

Им противостоят силы мрака – волки, лисица, ведьмы и черти во главе с уже знакомым Демоном.

В данном случае Николаю Чудотворцу строго-настрого запрещено всякое чудодейство – чтоб не вводить во искушение и так не слишком твердых разумом россиян.

А вот Нечистая Сила все свои зловредные сверхъестественные способности проявляет вовсю – и буран поднимает, и усыпляет шофера попутки, так что все летят в кювет, и задействует страшных слободских хулиганов с ножами да бейсбольными битами и глупых полупьяных ментов.

Эти-то полицейские и оказываются на время неодолимым препятствием для Пречистой Силы. Демон, нарядившись в красно-белую форму Деда Мороза, а злую колдунью и потомственную ясновидящую из программы «Третий глаз» представив Снегурочкой, обращается за помощью правоохранительных органов.

Он де настоящий русский Дед Мороз, прямиком из Великого Устюга, вез мешки, полные подарков для российских детишек в детские дома и суворовские училища, а некий самозванец, связанный с концерном «Кока-Кола» и кровавым ватиканским «Опусом Деи», напал со своими бродячими животными и дикими зверями и всё отобрал!

В общем, «План „Перехват!“», «Работает ОМОН!», все повязаны, подарки изъяты, документов, удостоверяющих личность, конечно же, нет, и надежды никакой тоже.

Только псу, и сороке, и трем отважным снегирям удается улизнуть, и они устремляются по следу бесовской шайки.

4

А в это самое время жестоковыйная старуха загоняет внучат в кровати.

Это в новогодний-то вечер!!

Ваня, натурально, ревмя ревет, Маша сдерживается и молчит, но ненавидит и бабушку, и ее религиозные убеждения от всего исстрадавшегося и обиженного маленького сердца.

Но делать нечего.

Бабка на кухне остается одна. Видно, что ей не по себе.

Мученица обрядоверия просто места себе не находит, больно уж ей жалко внучат.

А тут еще за окном началась новогодняя дурацкая канонада, все кому не лень запускают небезопасные китайские ракеты и фейерверки и зажигают бенгальские огни.

Старуха беспокоится – как бы не разбудило это громыханье детишек, открывает дверь в их комнату и застывает на пороге при виде двух маленьких полуголых фигурок на фоне полыхающего разноцветными всполохами окна.

И так хорошо она вдруг понимает, до чего ее внучата завидуют тем визжащим на улице детям, чьи пьяные папаши устроили все это пиротехническое безобразие.

Стоит бабка, смотрит, а видеть уже ничего не видит от слез.

Да как вдруг рванет в прихожую!

Чуть с табуретки не свалилась, таща с антресолей коробки да пакеты.

«Господи Исусе Христе, Сыне Божий! Помилуй мя грешную!»

5

«Господи Исусе Христе, Сыне Божий! Помилуй мя грешную!»

Да, конечно, помилует, старая ты дурочка, уж за это точно не накажет, так что торопись, бабка, вытаскивай подарки, которые припасла на Рождество, пока еще удивительный Президент РФ не закончил свои поздравления и на Спасской башне не пробили часы.

Ура!! Успела!!

С Новым Годом! С Новым Счастьем!

Помилуй нас грешных!

И тут – та-та-та-там!! – в дверь целая толпа гостей во главе с Николаем Угодником!

Санта Клаус, вызволенный Святым Духом из «обезьянника», добрался-таки, хоть с опозданием, вместе со всеми зайчиками, и котами, и собачками, и снегирями и вручает Ванечке и Манечке свои святые дары, выкраденные отважными зверятами у Врага.

Только вот елки никакой, даже искусственной, нет в квартире.

Ну да не беда – лес-то рядом!

И все бегут туда, к огромной старой ели на опушке, которая загорается волшебным светом, и все пляшут и поют в хороводе под музыку…

Ну например… ну не знаю…

Но только не «Щелкунчик» – поднадоел уж…

Ну пусть будет что-нибудь из «Волшебной флейты»… Сочинение, конечно, масонское, я знаю, но слов-то никто все равно не поймет, а музыка самая подходящая.

Ну а попоститься еще время будет.

Жалко только, что Силы Небесные не решились и бабке прислать новогодний подарок, хотели было, да поостереглись – уж очень она строгая, ну ее.

Евгений Клюев

Вишнёвая Тросточка, которая думала, что умеет гулять одна

…хотя, вообще говоря, ни одна тросточка не умеет гулять одна. Тросточкам для этого какой-никакой человек нужен, причём желательно импозантный: тросточку в руку взять, приосаниться и – на прогулку! Мееедленно, значит, вышагивать себе – тросточкой, значит, п-о-с-т-у-к-и-в-а-я!

Вот оно как быть должно, а чтобы тросточки сами по себе гуляли – такого никто не видел.

Конечно, и наша Вишнёвая Тросточка одна гулять не умела. То, что она из вишни была, дела не меняло. Ты хоть из кедра тросточку сделай, а сама всё равно не пойдёт, потому как не то важно, из чего мы сделаны, а то, для чего предназначены: тросточки же не ходить предназначены – они помогать ходить предназначены. Это если кому, например, ходить трудно, тут-то тросточки как раз и требуются. А ходить трудно дедушкам чаще всего бывает: тогда они, раз, на тросточку обопрутся – и давай вышагивать!

Потому и раздаётся над домом, когда Дедушка на прогулку собирается: где моя тросточка вишнёвая да где моя тросточка вишнёвая! И все сразу начинают по комнатам бегать: помогать Дедушке тросточку искать… сама же Вишнёвая Тросточка стоит себе в уголке и посмеивается: ждёт, стало быть, когда её найдут. И её, скорее всего, найдут: как же Дедушке без тросточки на прогулку идти? Мало того что трудно, так ещё и неимпозантно! Между тем неимпозантные дедушки ну очень редко встречаются – есть, конечно, некоторые, но совсем мало.

Только один раз случилось страшное: Вишнёвую Тросточку целый час почти искали, да так и не нашли! Это потому, что она нарочно спряталась: за диван соскользнула и там лежала. Дедушка в тот день на прогулку не ходил и к вечеру стал совсем грустный: даже чай пить не пришёл – беда, в общем…

– Что ж Вы голоса-то не подаёте? – как-то спросил Вишнёвую Тросточку, снова решившую было потеряться, Макинтош (отнюдь не компьютер, заметим в скобках, а плащ такой – специально для прогулок). – Вам, наверное, нравится, когда Вас всей семьёй ищут?

Сам плащ Макинтош никому искать не приходилось: он всегда дремал строго на одном и том же месте в прихожей.

Вишнёвая Тросточка, как раз забившаяся под вешалку, на которой верхняя одежда висела, хоть и сочла вопрос бестактным, но ответила:

– А что? Разве не приятно, когда без тебя обойтись не могут?

– Ммм… не знаю, – отозвался Макинтош. – Я, видите ли, никогда о таком не задумывался.

– Задумайтесь! – посоветовала ему Вишнёвая Тросточка. – Это весьма полезное занятие: задумаетесь – и поймёте, почему Дедушка без меня никуда не ходит.

– У Дедушки ноги болят, особенно к дождю, – некстати, как показалось Вишнёвой Тросточке, вмешалось Задумчивое Полосатое Кашне: ему, вроде бы, полагалось шею прикрывать, а не о ногах заботиться…

– Вас никто не спрашивал! – огрызнулась она. – Мне же Дедушка не раз говорил, что ему без меня никак. И что он без меня неимпозантный. Если я, например, не соглашусь гулять, то он тоже не пойдёт, настолько ему это не нравится – без меня гулять. Правда, я обычно соглашаюсь… потому что сама не очень люблю гулять в одиночестве.

– А Вы можете в одиночестве? – не то с уважением, не то с удивлением спросило Задумчивое Полосатое Кашне и на всякий случай отослало присутствовавших к началу этой истории, где сказано, что ни одна тросточка не умеет гулять одна.

– Конечно, могу! – не пожелав вернуться к началу истории, воскликнула Вишнёвая Тросточка и зачем-то добавила: – Я ещё и не такое могу! Могу за покупками ходить, могу на почту, могу в банк, могу…

– Без Дедушки, то есть, – уточнил Макинтош.

– Со-вер-шен-но без Де-душ-ки! – отчеканила Вишнёвая Тросточка. – Это я Дедушке нужна, в то время как мне Дедушка абсолютно не нужен. И, скажу Вам по секрету, он мне даже иногда мешает, потому что плетётся сзади и плетётся! А должен – вышагивать…

– Нет, это Вы должны ему помогать… вышагивать, – опять некстати напомнило Задумчивое Полосатое Кашне.

– Извинииите!.. – обособилась Вишнёвая Тросточка. – Его дело – вышагивать, мое дело – п-о-с-т-у-к-и-в-а-т-ь! Но п-о-с-т-у-к-и-в-а-т-ь я и без него могу – даже ещё лучше, чем с ним.

– Не сомневаюсь, – вздохнул Макинтош.

Между тем над домом давно уже раздавалось где моя тросточка вишнёвая да где моя тросточка вишнёвая – и быстрые шаги тоже раздавались: это Дедушке его тросточку искать помогали.

– Может, Вам уже отозваться пора? – Макинтош начинал терять терпение. – Или я за Вас давайте отзовусь… сколько можно прятаться?

– Ах, да всё равно без меня ничего не начнётся! – беспечно воскликнула Вишнёвая Тросточка. – Тем более… тем более что как раз сегодня я так и так предпочитаю прогуляться одна. Впрочем, меня, конечно, найдут: меня почти всегда находят. Оно и понятно: куда ж Дедушке без меня? Не ровён час, кто-нибудь из прохожих скажет: «Посмотрите-ка, до чего этот дедушка неимпозантный… просто старец какой-то, а не дедушка!»

Между тем всё еще раздавалось над домом где моя тросточка вишнёвая да где моя тросточка вишнёвая, пока из детской не послышался вдруг весёлый голос:

– Я твоя вишнёвая тросточка!

И сразу стало тихо.

А потом в гостиную прибежал Дедушкин Внук и, вмиг оказавшись около Дедушки, взял его за руку.

– Теперь ты со мной будешь гулять, – сказал Дедушкин Внук, – и я тебе обещаю, что никогда не потеряюсь: я самая надёжная тросточка в мире.

Рассказывали, что в тот день Дедушка – со своей новой вишнёвой тросточкой – выглядел необыкновенно импозантно, гулял на редкость долго, а вечером был радостный и, когда пришёл чай пить, выпил целых три чашки!

Что же касается нашей с вами Вишнёвой Тросточки, то её так никогда и не нашли.

Может быть, она и правда отправилась прогуляться одна, хотя вряд ли, потому что… а вот тут самое время вернуться всё-таки к началу этой истории, как предлагало нам ещё на предыдущей странице Задумчивое Полосатое Кашне.

Григорий Кружков

Сказка про Комариного царя и Лягушку-царевну

Жил-был Комариный царь, и было у него три сына – комары молодые, удалые. Пришло им время жениться. Вышел Комариный царь на свое высокое крыльцо и говорит:

– Ты, старший сын, лети в город, найди там свою суженую, чтобы бойкая была да работящая. Ты, средний сын, лети в поле, найди там себе невесту, чтоб скромная была да пригожая. А ты, мой младший сын, лети куда глаза глядят, ищи свое счастье – да смотри не промахнись.

Вот полетел старший комар в город, встретил там Царскую муху да на ней и женился.

Вот полетел средний комар в поле, встретил там божью коровку – пригожую да такую скромницу, еле-еле уговорил ее пойти не в монашки, а за него замуж.

Вот полетел младший сын, куда глаза глядят. Видит: сидит на крыльце купеческая дочь. Подлетел он к ней и в нос ужалил – для проверки характера. Закричала купеческая дочь, замахала руками, стала комара ловить, да где уж там! Он дальше летит. Увидел: на крыльце сидит боярская дочь, подлетел к ней, ужалил в ухо. Вскочила боярская дочь, заохала, стала кликать слуг – комара ловить, да где уж там! Он дальше несется.

Быстро летит, как стрела. Залетел в лес, залетел в болото. Видит: на кочке сидит лягушечка – такая складная да пригожая. Глаза большие, умные, на лбу – золотой венчик блестящий. «Укушу-ка я эту лягушечку», – подумал комар. Только разогнался, подлетел, а она ротик раскрыла, ам! – и проглотила комара.

Проглотила, с кочки спрыгнула и поскакала в гости к Комариному царю. На крыльцо забралась, в дверь проскочила – и обернулась Василисой Прекрасной. Так и так, говорит, я вашего младшего сына проглотила и теперь хочу за него замуж пойти.

Удивился Комариный царь.

– Как же ты его проглотила? Он у меня такой шустрый да удалый.

– А я, – говорит Василиса, – знаю боевое искусство ням-ням. Да ты, Царь, послушай, вон он у меня в животе жужжит.

Прислушался Комариный царь: что-то вроде жужжит – знакомое такое и родное. Поверил он Василисе, но все-таки сомневается.

– А может быть, он на тебе не желает жениться?

И слышит из живота Василисиного явственное такое жужжание:

– Жжжелаю… жжжжениться…

– Ну, коли так, – говорит Царь, – я вашему счастью не помеха. Даю вам свое царское согласие и благословение. Только как вы с ним будете жить, – призадумался он снова, – если ты, Василиса, снаружи, а муж, обратное дело, внутри?

– Это дело поправимое, – улыбнулась Василиса. И как только она улыбнулась, вылетел из ее рта младший комариный сын, с размаху брякнулся о столб царских палат и превратился в Комара-царевича – статного и пригожего.

Тут и откладывать не стали, сразу свадьбу сыграли. Гостей было тьма, и веселились на славу: пили бражку сладкую да плясали камаринскую.

И я там был, а что делал, забыл.

Да, вот еще что. Как прослышали купеческая дочь и боярская дочь, что проморгали такого жениха, уселись – каждая на своем крыльце, – разинули рты и стали ждать, когда еще такой же Комар-царевич к ним в рот залетит.

Так до сих пор и сидят с открытыми ртами.

Сказка о трех загадках

Жил-был царь. Гадкий-прегадкий. И разослал он с гонцами весть: какой царевич разгадает его три загадки, за того он отдаст свою дочь сладкую-пресладкую.

Приезжает первый жених. На каланчу помолился, царю поклонился, а тот ему:

– Загадам тебе три загадки. Отгадашь – к царевне в шалаш. Не отгадашь – мой острый палаш. Дзынь – голова в полынь!

– А можно, – юлит царевич, – взять задачки на дом, подумать-помозговать, а потом уж отвечать?

– Э, нет! – говорит царь. – Мой обычай не такой. Запру тебя в горнице и стражу приставлю, чтобы мышь не проскользнула, а наутро – пожалуйте мои отгадочки гадкие!

– Ай-ай-ай! – вдруг вспомнил царевич. – Ведь я дома утюг не выключил.

И ускакал.

Приезжает другой свататься. Царь ему снова:

– Загадам тебе три загадки. Отгадашь – к царевне в шалаш. Не отгадашь – мой острый палаш. Дзынь – голова в полынь!

– А сколько надо загадок разгадать? – спрашивает царевич. – Проходной балл какой?

– Проходной балл – три! – рассердился гадкий царь. – Не отгадаешь хоть одну: дзынь твоей голове.

Но царевич оказался сметливым.

– Виноват, – отвечает, – виноват. Только у меня повестка в военкомат. Мигом слетаю, мигом назад.

Вскочил на коня – и след простыл.

Ну, ничего. Заместо этого второго приезжает третий. Царь ему то же самое:

– Хочешь жениться на дочери моей сладкой-пресладкой? Загадам три загадки гадкие-прегадкие. Отгадашь – к царевне в шалаш. Не отгадашь – мой острый палаш. Дзынь – голова в полынь!

Почесал тот голову; а голова у него была крепкая, как репка.

– Нельзя ли, – спрашивает, – мне на вашу дочь хоть одним глазком поглядеть? Чтобы знать, ради кого головой рисковать.

– Одним глазком можно, – ответил царь гадкий-прегадкий.

Повел его к царевнину шалашу, с задней стороны подобрался, дырочку расковырял – смотри, мол!

Прильнул царевич глазом к дырочке. Видит: сидит внутри шалаша – ой, хороша! Ест черешни, а сама – красы нездешней!

Повернулся он к царю и говорит: мол, на вид хороша. Но такая ли она сладкая-пресладкая, как гонцы сказывали? Нельзя ли хоть лизнуть ее с краешку?

– А чего, – согласился царь, – запросто.

Заходят они в шалаш, царь дочке объясняет: так и так.

Засмущалась девка, запунцовела, однако гневаться не стала. Протянула один пальчик самый маленький – мизинчик – и говорит:

– Вот, целуй!

Поцеловал царевич мизинчик, и сделалось ему сладко-пресладко. И говорит осмелевши:

– А не дозволите, прекрасная царевна, еще другой пальчик поцеловать, для сравнения?

Царевна согласилась. Поцеловал царевич безымянный пальчик, а там и третий, и четвертый, и пятый. Все – сладкие-пресладкие.

– Надобно, – говорит, – и другую руку лизнуть. Может быть, царевна этой рукой рахат-лукум ела, оттого пальчики и сладкие.

Согласилась царевна и на это.

Обцеловал и на другой руке царевнины пальчики, поклонился и вышел.

– Да, – говорит царю, – все действительно. Только мне ваша облизанная царевна больше без надобности. Мне бы сейчас соленый огурец хрупнуть.

Рассердился царь, выхватил свой палаш.

Дзынь – и голова в полынь!

Как Вова Жилкин болел

Вова Жилкин заболел.

С утра у него поднялась температура.

– Ты чего так рано поднялась? – спросил Вова.

– Я теперь всегда буду рано подниматься, – ответила Температура и ушла делать зарядку.

В комнату заглянула мама.

– Ты что лежишь? Пора вставать.

– У меня поднялась Температура.

– И где же она?

– Наверное, уже на кухне, чай пьет, – ответил Вова.

– Ну, и ты тоже вставай чай пить, – сказала мама.

– Я больной, принеси мне чаю в постель.

Тут в дверях появилась Температура. Она выглядела намного выше, чем в прошлый раз.

– Фу, какая ты большая, – сказал Вова.

Температура смутилась и упала на целый градус. Градус разбился.

– Ну вот, – сказал Вова. – Был целый градус, а ты его разбила.

– Я нечаянно, – сказала Температура. – Мне кажется, я сейчас снова упаду.

И упала.

– Ты уж лучше лежи, где лежишь, – посоветовал Вова. – А то голову себе разобьешь.

Температура подложила под голову тапок и вытянула руки по швам.

– Мне скучно, – сказала она.

– Почитай книжку, – предложил Вова.

– Не хочется…

– Хватит капризничать! – возмутился Вова. – Кто болеет, я или ты?

Тут в комнату вошла мама с чаем.

– Присядь ко мне и расскажи сказку, – попросил Вова жалостливым-прежалостливым голосом.

Мама присела.

– Хорошо. Жила-была пчелка. Она летала по цветочкам, жужжала и собирала мед в ма-аленький горшочек…

– Принеси мне меду, – потребовал Вова.

Мама ушла на кухню и вернулась с баночкой меда и ложкой.

– Нет! – заныл Вова. – Я хочу в ма-аленьком горшочке.

Мама снова ушла и вернулась с маленьким горшочком меда.

– Ну вот, – сказал Вова. – А теперь немножко полетай и пожужжи.

Вздохнув, мама поднялась в воздух и с жужжанием закружила по комнате.

– А ты меня не ужалишь? – опасливо спросил Вовка.

Мама подлетела и ужалила Вовку в щеку.

– Ой! – вскрикнул Вовка.

– Ой! – вскрикнула мама. – У тебя щека холодная. Наверное, у тебя температура упала.

– Ну да, – подтвердил Вовка. – Упала и лежит. Она совсем нормальная. Не то что ты, мама.

Мама рассердилась и перестала летать.

– Ты грубиян неблагодарный, – сказала она Вовке. – А ну, собирайся и иди в школу!

Делать нечего. Вовка встал с постели, оделся и поплелся в школу.

Майя Кучерская

Сказка о рождествах

Выражаю глубокую признательность режиссеру-мультипликатору Михаилу Алдашину – я не знакома с ним лично, но именно под его «Рождество» и родилась эта сказка, которую советую читать сразу же после просмотра этого мультфильма.

Жила-была девушка. Звали ее Машей. В детстве с ней приключилась удивительная история. Точнее, все началось еще до всякого детства.

Маша никак не рождалась.

Ее родители, Иоаким и Анна, много лет просили Бога о том, чтобы у них родился ребенок, давали разные обещания, постились, приносили жертвы – ничего не получалось. Из-за этого все соседи относились к ним так себе, морщились; у соседей-то этих детей девать было некуда. Буквально. Бегали себе, лазали по заборам, брызгались, хулиганили, играли в футбол, все время визжали – ужас! Но веселый, правильный. А в доме Иоакима и Анны – тишина. Подозрительно.

Тем более что в древней Иудее, где все они жили – и Иоаким, и Анна, и соседи, и будущая Маша, – считалось, что если у мужа и жены нет детей, значит, они большие грешники. Потому что дети – Божие благословение. Кому Бог не дает детей, того Он не любит. А кого Он не любит? Грешников! Значит…

Однажды священник вообще выгнал Иоакима и Анну из храма, сказав: нечего вам тут стоять и молиться, Господу ваша молитва не угодна.

– Почему? – удивились супруги.

– Потому что у вас нет детей!

В горе и тоске пошли Иоаким и Анна прочь. Они не знали, как им еще угодить Богу, как сделаться лучше, потому что и так жили тихо и хорошо. Никогда не ссорились и во всем уступали друг другу. Не верите? Понятно. И все-таки так бывает. Они как будто вообще никого не умели обижать, не только друг друга, но и всех вокруг, помогали бедным и постоянно трудились. Иоаким пас свои стада, у него были и овцы, и телята, и козы, Анна занималась хозяйством – руководила стрижкой овец, дойкой коров и коз, и, конечно, приготовлением ужина для любимого мужа. Потому что ужинать Иоаким очень любил. Так они и дожили до старости, сыграли золотую свадьбу – тихонько, между самыми близкими родными, которые не осуждали их хотя бы вслух. Но та же мысль мучила их даже во время пира – почему Бог так страшно их наказал? За что? И знать не знали, что Бог их вообще не наказывал, он их просто готовил. К тому, что вскоре должно было свершиться.

И вот прошло еще немного времени, и как-то раз Анна пошла в сад немного передохнуть от домашних дел. Она присела на скамейку, которую Иоаким когда-то сам сколотил для нее, под ее любимым деревом (а это был лавр, тот самый, листочки которого иногда плавают в супе), задумалась. А стоило ей призадуматься… те же печальные мысли посещали ее.

– Господи! – говорила Анна. – Взгляни на стадо мужа моего. У овец рождаются ягнята. У коз – козлята. У коров… А я? Значит, я хуже скота? Посмотри, Господи, на птиц небесных.

И Анна глядела на ветви лавра, там – в густой, темной зелени виднелось гнездо, и маленькие желтые воробушки пищали, раскрыв клювы, ждали, когда прилетит мама с червяком.

– Господи, хуже я и птиц небесных, – уже всхлипывала Анна, – у которых тоже есть птенцы. Хуже и вод текущих, потому что кувшинки и рыбы рождаются в воде. И этой темной сухой земли, по которой мы ходим ногами, я хуже, потому что и земля рождает пшеницу, ячмень, виноград, вишни! – Анна уже встала с лавки и, подняв голову в небо, почти кричала: – Кипарисы, розы! Землянику. Голубику. Горох!

Тут перед Анной кто-то появился. Он словно отделился от этих листьев, стал перед ней. И тихо заградил ей уста. Анна удивилась. Незнакомец был в белом одеянии, и за спиной его виднелись плотные крылья. Кто же это? Правильно, Ангел. Сам Ангел Божий явился утешить ее.

– Что ты так громко кричишь? – поинтересовался Ангел.

Анна замолчала. Она поняла, кто перед ней. И хотела упасть ему в ноги, но от ужаса не могла даже пошевелиться.

– Скоро, – сказал Ангел, – у вас с Иоакимом родится дитя.

– Мальчик? – чуть слышно спросила Анна.

– Нет, – покачал Ангел головой.

– А кто же? – не поняла Анна от полного смятения.

– Кто-кто. Назовете Машей. Берегите ее пуще зеницы ока, – медленно произнес Ангел. – Она пригодится Богу. А когда Маша вырастет, о ней узнает весь мир.

Не успела Анна опомниться и хоть что-то ответить, как Ангел исчез.

Все так же шумели за забором чужие дети, а над головой пищали птенцы. Все так же высоко в ветвях лавра шумел ветер. И благоухали розы. Но Анне казалось: все изменилось! Мир сделался другим.

Как во сне пошла она через сад, за ворота, чтобы встретить мужа и все ему рассказать. Был как раз вечер, опускалась прохлада, Иоаким возвращался по пыльной дороге со своими стадами. Анна расслышала его рожок. Овцы толкались, мекали, за ними брели козы, позади мычали молодые быки. Тут же бежали собаки, охранявшие стадо, Анну они узнали и завиляли ей. Чуть поодаль шагал и Иоаким. Анна подхватила юбку и поспешила мужу навстречу. Бросилась ему на грудь.

– Знаешь, ты знаешь… – она никак не могла начать.

– Знаю, – ответил ей Иоаким.

– Мне только что…

– И мне… – эхом откликнулся Иоаким.

Оказывается, Ангел явился супругам одновременно и сказал одни и те же слова.

В тот же день Иоаким и Анна решили: когда родится наше любимое, наше долгожданное дитя, посвятим его Богу. Ну, то есть ее.

В сентябре Анна родила Машу. Уж сколько было радости, сколько хлопот, счастливых слез, подарков и поздравлений – разве расскажешь. Соседки прикусили язычки. Их дети смотрели-любовались на малышку, когда ее вывозили в коляске гулять. Анна нарадоваться не могла на свою девочку, сама стирала ей пеленки, играла с ней в погремушки, а Иоаким только и делал, что тпрукал и целовал дочку.

В благодарность за такое великое чудо Иоаким принес в жертву Богу десять овец, двенадцать тельцов и сто козлят. А потом устроил пир на весь мир. Выносил крошку в чепчике и белом платьице к гостям. Хвастался! Раз в жизни – можно. За столами сидели родные, знакомые, священники (хотя тот, что однажды прогнал Иоакима и Анну из храма, конечно, не пришел, ему было стыдно!). Священники благословляли маленькую Марию, благодарили Бога и не раз еще подняли чарки за здоровье девочки и ее родителей.

Время шло, а Маша знай себе подрастала. Тихоней и умницей. Научилась ходить, держать ложку и разговаривать. Иногда она улыбалась. Не часто, но уж если кому улыбнется, этому человеку казалось – солнышко заглянуло ему в сердце.

Так прошло три года. Словно в сладком счастливом сне.

Как ни жаль Иоакиму и Анне было прощаться с Машей, они помнили, что пообещали посвятить дочь Богу. И срок настал.

Собрали они вещи, взяли с собой слуг, родственников и длинным караваном отправились из родного Назарета в большой и шумный Иерусалим. По дороге родители рассказывали девочке, что обещали посвятить ее Богу, поэтому теперь она будет жить не у мамы и папы, а дома у самого Господа. Потому что дом Его – это храм. Маша внимательно слушала и не возражала.

После трех дней пути на рассвете все они приблизились к горе Мориа, на которой стоял Иерусалимский храм. Маша замерла: храм был огромный! Словно громадный белый корабль, он плыл по ярко-синему небу.

– Какое оно здесь синее, – сказала Маша своей маме.

– Этот цвет называется «лазурь», – ответила Анна.

– Пойдем, пойдем туда скорее, поплывем тоже! – сказала Маша, и Иоаким поторопил осликов. Вскоре они вошли во двор храма.

Целая толпа родственников и знакомых шла им вслед с зажженными свечами, с радостными лицами, с торжественными песнопениями. Не каждый день таких хороших девочек посвящали Богу!

На крыльцо храма вышли священники и самый главный из них, Захария, чтобы встречать пришедших. К крыльцу вело 15 высоких мраморных ступеней. Иоаким осторожно поставил Марию на первую ступень и собрался уже вести ее дальше, как вдруг она побежала наверх, сама, да так быстро и ловко! И прямо к Захарии. Подбежала и схватила его за подол.

Захария улыбнулся, взял девочку за руку и повел в храм. Провел сквозь притвор, мимо огромных медных колонн, открыл дверь в просторное святилище, туда, где обычно все стояли и молились и где и должна была остаться Маша. Но Захария не остановился. Он вел ее дальше, мимо золотого семисвечника (это такой большой подсвечник, на котором горят семь свечей), мимо жертвенника (а это место, где приносили жертвы Богу), дальше и дальше, мимо… – куда же?

«Что это? Не может быть!» Это ахнули все, кто взошел вслед за Захарией и Марией.

А Захария уже отворял следующую, последнюю дверь и вел Марию туда, в самое таинственное и священное место храма, которое называлось «святая святых». Туда и сам он, первосвященник, заходил только раз в год. Один раз в год там молился. Всё. Больше никому нельзя было там бывать. Даже другим священникам, даже самым добрым людям, ни женщинам, ни мужчинам, никому! Тем более маленьким девочкам. Но Бог открыл Захарии, что Мария – девочка не простая. И Захария повел ее в самое важное место. Никто ни о чем не посмел его спросить, потому что все поняли: то, что они видят, чудо. Ведь когда происходит чудо, никто не спрашивает почему.

Так нашу Машу и посвятили Богу. Иоаким и Анна простились с дочкой и поехали домой, а Мария осталась в Иерусалиме, жить вместе с такими же, как она, посвященными Богу девочками.

Все девочки учились. Читать, считать, немного писать, а еще вязать, шить, вышивать и нитями, и шелком по шелку… Всех учили одинаково, всем показывали одно и то же, но Мария вышивала лучше всех. Самые красивые вышивки были ее.

И вот начинают ее хвалить, говорить: «Ах! что за чудо! вот так Маша!» А она только улыбнется, и все. Никогда не тратила много слов. Ее очень любили и подруги, и учителя, но даже учителя немножко боялись.

И вот Маше исполнилось 14 лет. В этом возрасте девушек в Иудее выдавали замуж. Иоакима и Анны к тому времени не было в живых. Они ведь были старенькие и уже умерли, друг за другом. Маша давно оплакала их и похоронила.

Первосвященник, тот самый Захария, который ввел ее когда-то в святая святых маленькой девочкой, сказал Марии, что пришло время найти себе мужа и жить с ним, в его доме.

– Нет, – отвечала Мария. – Разве ты забыл, Захария? Родители посвятили меня Богу, и выйти замуж я не могу. Я должна служить Господу, а не мужу.

Но так было не положено. В Иудее все девушки должны были выходить замуж. Если только не какая-нибудь больная. И Мария обручилась со старым плотником Иосифом, чтобы не нарушать обычай. И чтобы Иосиф защищал ее и охранял.

Из Иерусалима Мария вернулась в Назарет. И стала жить там в пропахшем стружкой доме Иосифа. В том же доме жили и дети Иосифа от прежнего брака, а Мария вела хозяйство, готовила обеды, мыла полы, стирала – все как обычно.

Но однажды она проснулась рано-рано утром, когда их большой и шумный дом еще крепко спал, и выглянула в окно. Весна. И утро такое чистое, свежее и синее. Такое же, как тогда, когда она впервые увидела белый храм-корабль в Иерусалиме.

Мария вышла в сад. И поняла: всю ночь шел дождь, и от этого деревья стояли в легкой синей дымке. И облака тоже были немного синими. И даже листья оливковых деревьев показались ей синими. И цветы на сливах и гранатах. Мария подумала: «Надо, чтобы сегодня и в нашем доме все стало таким же чистым и свежим. Пойду-ка постираю».

Вынесла на улицу таз, ведра с водой и начала стирать. Утро кончилось, начался день, солнышко припекало, стало жарко. Мария переехала с тазиком в тенек, и все стирала и стирала, а иногда замирала от радости, потому что в воде плескались все то же синее небо и облака. Все она перестирала, все отполоскала, отжала. Повесила белье на веревку сушиться. Прямо здесь же, в саду. Хотела пойти в дом, передохнуть, как вдруг подул ветер. Такое прохладное дуновение среди жаркого дня, прохладное и немного сырое. Мария удивилась: странно! Будто сквозь знойное пламя проступила речная влага. Было однажды такое чудо. Ветер принес и благоухание, тонкое-тонкое и сладкое. «Может быть, это мои лилии расцвели?» – подумала Мария. Вдохнула поглубже и почувствовала: ветер уже рядом, будто кто-то стоит у нее за спиной и дует в затылок. Оглядывается: Ангел! Настоящий Ангел в развевающихся светлых одеждах, с кротким ангельским видом. И держит в руке цветочек. Белый, похожий на лилию, но не совсем. Неужели это цветок из самого рая?

– Мария, это тебе! – сказал Ангел.

– Мне? – спросила Мария. И снова различила благоухание. Вот откуда оно шло!

– Радуйся, благодатная! – сказал Ангел. – Господь с тобою. Скоро у тебя родится Мальчик, Сын Божий.

– У меня? – удивилась Мария. – Но ведь я не Бог. Как же он будет Божий?

– Увидишь, – сказал Ангел.

И полетел в рай.

Так все и вышло, вскоре Мария родила Мальчика. Но еще до того, как Он появился на свет, Марии и Иосифу нужно было поехать из Назарета в Вифлеем записаться.

Римскому императору Августу, который владел целой империей, и Иудеей тоже, стало вдруг интересно, сколько же в этой далекой и жаркой Иудее живет народу. Он приказал переписать всех ее жителей на свитки, чтобы потом посчитать, сколько всего получилось человек. В каком городе родился глава семьи, туда и должна была идти записываться его семья. Иосиф родился в Вифлееме и поехал с Марией записываться туда. Три дня они ехали на ослике, пока не добрались до Вифлеема. Отстояли длинную очередь, и их переписали. За время путешествия и стояния в очереди они очень устали. Близилась ночь, Мария хотела спать.

Они пошли искать себе ночлег. Но все гостиницы были заняты! Не одни они – многие приехали в Вифлеем записываться, приехали вчера и позавчера и успели занять все гостиничные комнаты. И сколько ни стучался Иосиф, сколько ни умолял, сколько ни показывал на Марию, уставшую, грустную, с животиком, – всюду ему говорили: мест нет. Куда мы вас положим? Может быть, нам самим лечь на полу? До свидания! И хлопали дверью. А тут еще посыпал дождь.

Что делать? Зонтиков тогда еще не изобрели, плащей Иосиф и Мария не захватили. Так они и брели под дождем, чуть не плача. И вдруг заметили маленькую избушку, больше похожую на сарай. Пастухи скрывались здесь от непогоды и прятали от дождя скот. Дверь покачивалась на одной петле и ужасно скрипела. По лачуге гулял ветер. Но куда было деться?

Иосиф завел ослика и Марию внутрь… и тут они услышали – бе-е-е! А потом «му-му». Здесь уже кто-то жил. В темноте Иосиф разглядел корову и овечек, которые спрятались здесь от дождя. Где были их хозяева? Неизвестно. «Что ж. Поживем вместе», – сказал Иосиф.

– Смотри, здесь мокро, крыша прохудилась, – сказала Мария.

– Хорошо, что я захватил с собой молоток и нож, – ответил Иосиф.

Он ведь был плотник, помните? И никогда не покидал дом, не захватив самых важных инструментов. Иосиф быстренько прибил дверь, переложил на крыше солому, чтобы не текло, заложил щели в стенах. Дуть перестало, дверь больше не скрипела. Теплое дыхание зверей и людей больше не улетало наружу, и вскоре холодный дом нагрелся. За окном стало совсем темно, наступила ночь. Дождь кончился, стало совсем тихо.

Пора бы поспать, но Мария наоборот раскрыла глаза широко-широко. Глядит на Иосифа и говорит: «Знаешь, у нас сейчас родится ребенок».

Господь еще прежде рассказал Иосифу, что у его Марии родится не обыкновенный мальчик, а Сын Божий. И вот час настал. Иосиф разволновался.

Надо же! И не дома, а в какой-то избенке, даже колыбели нет! Но он же плотник. Иосиф взял у коровы и овец ясли – это такой ящик, в который скоту кладут еду, – вынул оттуда все щепки и мусор, сбил его покрепче молотком, положил внутрь сена, а сверху расстелил свой талит – это такое небольшое покрывало у евреев, в котором они молятся. Тут Мария сказала: «Ой».

И у нее родился Мальчик. Запищал. Звери смотрели на него во все глаза. Корова замычала и хотела облизать Малыша языком, как своего теленка, но Мария сказала ей: «Нет, это мой». Запеленала и покормила Его молочком. Младенец стих. Она положила Его на сено, в новую кроватку, и Он уснул.

Но Мария и Иосиф спать уже не могли. Любовались на нового Человека. Он был совсем маленький – и чудесный!

Землю озарил невидимый свет. Небо растворилось, облака и звезды отпрянули, а на самом верху оказались ангелы. Они пели и играли на трубах и арфах. Все это в честь рождения Божественного Младенца!

Но младший Ангел играть ни на чем не умел, он пока только разучивал гаммы, это ведь очень долго учиться играть на музыкальных инструментах. И его отправили на землю рассказать всем, кто там живет, о чудесном событии.

Ангел полетел вниз.

Первым он увидел громадного желтого зверя с острыми зубами, косматой гривой, с кисточкой на кончике хвоста. Это был… точно, лев!

В эту ночь он, как обычно, вышел поохотиться. Лев – та же кошка, он отлично видит в темноте и чувствует запахи. Он сразу же учуял зайца и бросился в погоню.

Уж как бежал зайчишка, но лев все равно догнал его и схватил. И зарычал: «Ага! Попался, который кусался! Да?» Но зайка только дрожал. Как вдруг прямо к ним спустился тот самый Ангел. И говорит:

– Смотри.

Он раскрыл передо львом книгу. И лев, который не умел читать, внезапно все понял, различил каждую букву и каждое слово. Тот, Кто над всеми, Тот, Кто создал этот мир, и его самого, его львицу, львят, траву, зайца, писал ему: «Слушай внимательно, царь зверей. Сначала Иоаким и Анна родили девочку Машу, потом Маша выросла и стала Марией, а сегодня она родила Иисуса. Поэтому сегодня нельзя быть диким зверем и нельзя убивать. Смерти ведь больше не существует. Отпусти зайчика. Поешь лучше травы».

И лев, сам не понимая, что с ним, послушался, выпустил зайца, даже попробовал жевать подорожник. И почувствовал, что ничего вкуснее в жизни не ел. Он подставил зайцу спину, и всем другим его братьям, которые стояли и дрожали в стороне, и они поехали поклониться Иисусу.

Ангел летел дальше. Пастухи. Спят! Ничего не знают.

– Просыпайтесь! – вострубил им Ангел. – Сын Божий, Царь всей земли родился и спит совсем рядом – идите и поклонитесь Ему.

– Это в той избушке, где мы оставили корову и овец?

– Да, – сказал Ангел. – Скорее!

Пастухи подхватили посохи и побежали. В дороге они даже не перешучивались, не посмеивались как обычно и не толкались, а просто бежали и шли, шли и бежали, и так до самой избушки.

Дверь была слегка приоткрыта, Иосиф как раз решил немного проветрить их дом.

Пастухи заглянули внутрь и увидели: овца, корова, ослик, Иосиф, Дева Мария. В яслях спит Мальчик.

Пастухи пали на колени.

– Кто вы и что хотите? – спросила Мария.

И пастухи шепотом начали рассказывать Марии, как им явился Ангел и как велел прийти. Мария внимательно слушала и все запоминала…

А Ангел уже летел дальше, и всех, кого видел, всем, кого встречал, рассказывал, что случилось сегодня. И показывал Книгу Жизни, в которой рождение Марии и Иисуса Христа, Сына Божия, было предсказано за много-много лет. И всех, кто страдал, Ангел избавлял от страданий.

– Смерти больше нет. Все темницы отворились, все сети опустели, никто никого не может обидеть. Ничего отныне не бойтесь. Родился Тот, Кто всех нас спасет. Ото всего, – объяснял Ангел птицам, рыбам, охотникам и рыбакам.

Рыболовные сети раскрывались, рыбы плыли домой, к своим детям, охотничьи силки ослабевали, пойманные птицы летели прочь к любимым птенцам. Хлебопашцы, вставшие затемно, чтобы пахать свои поля, с удивлением видели, что поля их уже вспаханы. Хозяйки, собравшиеся до рассвета идти доить коров, обнаруживали, что коровы давно подоены и кринки полны молока. Заблудившиеся в лесу находили дорогу. Моряки выбирались из бури. Больные исцелялись, никакой температуры и кашля. Все надежды исполнились в эту ночь, все слезы высохли.

А Ангел все летел вперед и вскоре заметил внизу караван. На лошадях ехали три мужа, явные иностранцы. Они были одеты в роскошные камзолы и высокие расшитые камнями шапки. В Иудее так никогда не одевались. Первым ехал старец с длинной седой бородой, вторым прекрасный юноша, а третий человек был черен лицом. Настоящий негр! Каждый вез какой-то груз. И все они смотрели вверх, но не на него, а на… – тут Ангел закинул голову, – на повисшую прямо над ним огромную звезду. Всадники ехали за этой звездой – конечно, туда же, к Младенцу Иисусу.

Это были волхвы. Они изучали звездное небо, читали старинные книги и из книг узнали, что когда в небе взойдет огромная яркая звезда, на земле родится Царь царей. Они сели на коней и поскакали, ориентируясь по звезде. Она привела их к избушке. Волхвы привязали коней, но не решались войти. В расшитых золотом и камнями одеждах, с подарками, они стояли и не двигались. Они ведь надели лучшие свои плащи, самые красивые шапки, кафтаны и шаровары, потому что шли поклониться Царю! А тут какая-то избушка. Волхвы развернули карту, водили пальцем по дорогам и тропкам, по которым шли, – сомнений быть не могло! Путеводная звезда стояла точно над соломенной крышей. И тут раздался младенческий плач.

Волхвы постучали в дверь. Им открыл Иосиф, но сейчас же отступил в страхе.

Что за новые гости пришли к ним в эту удивительную ночь? Мария взглянула на волхвов, а они сняли сандалии и точно так же, как пастухи, опустились на колени перед убогой колыбелью Христа. Мария и Иосиф не знали, что и подумать. А волхвы уже вручали Марии подарки. Ладан, золото и смирну. И рассказали, что пришли, потому что чудесная звезда привела их сюда.

– Какая звезда? – удивилась Мария.

Волхвы повели ее на улицу. Здесь было светло, как днем. Звезда спустилась к самой крыше и освещала все вокруг.

– Вот эта, – сказали волхвы.

Ольга Кучкина

Две половинки яблока

Новогодняя сказка

В тот год я была особенно несчастна. Слезные железы вырабатывали влагу с упорством, достойным лучшего применения. Утопала в слезах. Только состоянием утопленницы можно объяснить тот факт, что привезла свои листочки и отдала читать Виктору Борисовичу. Он сидел на застеленной ковром постели, как обычно, облокотившись о трость, крепкой лепки почти квадратная голая голова с обширным лбом сияла в солнечном луче.

На листочках были стихи. Никогда не писала стихов и не умела. Он сказал: привезите, я посмотрю. Через несколько дней Серафима Густавовна позвонила: Виктор Борисович просит зайти.

Дом был не то что олицетворение истории литературы – он был сама история и литература. Виктор Борисович – звезда, человек-легенда. И легенда – Серафима Густавовна. С детских лет звенело: имя нежное Суок. Загадочная кукла с загадочным именем из сказки Олеши «Три толстяка». И вдруг выясняется, что это фамилия Серафимы Густавовны. Одна из трех сестер Суок, до Шкловского она была замужем за Олешей. Шкловский отбил ее у Олеши. Но вернее сказать, она отбила Шкловского у его жены-художницы. Они влюблялись, страдали от измен и изменяли сами, блистали новыми идеями в поэзии и прозе, зачиная неслыханное, и стрелялись, опустошенные. Маяковский, Лиля и Ося Брик, Нарбут, Крученых, Хлебников, Багрицкий, Тынянов, Катаев, Шкловский, действующие лица того жестокого и веселого трагического века.

Никого не осталось. Один Шкловский.

И я, спустя полвека, по случаю. И почему-то он мною занимается, и я хожу к нему в гости с опрокинутой душой, и Серафима Густавовна угощает чаем, который пьется из драгоценных фарфоровых чашек, и пирожками собственного изготовления. У него талант читать, у меня талант печь, говорит она низким хриплым голосом, зажигая сигарету от сигареты. Я обожаю такие тембры голосов. Голос ее мужа – выше. И своим высоким голосом он говорит мне: простите, что держал в руках вашу душу.

Все им сказанное требует записывания или запоминания. Так никто не говорит. Так никто не думает. Работа его мозга, происходящая на ваших глазах, уникальна, и результирующая ошеломляет. Иногда он удаляется от предмета разговора настолько далеко, что делается страшно: он никогда не вернется, так и улетит в горние выси. Он всегда возвращается. Он не теряет нити спустя десятки или даже сотни роскошных петель, которые вяжет, и вам открывается красота человеческого мышления. Он бродит по садам отечественной и мировой словесности, как у себя по квартире, даром что по квартире бродит с тростью из-за больных ног, и вслед за Толстым протирает диван, тот знаменитый диван, о котором, по слову Толстого, если не помнить, что протирал, значит, не протирал вовсе, поскольку существует лишь то, что осталось в памяти, и пропадает, если кануло в бездну беспамятства. Память Шкловского содержит неисчислимое количество битов информации, а ассоциации не знают пределов. Володя, говорит он, тоже писал: оркестр чужой смотрел, как выплакивалась скрипка без слов, без такта, и только где-то тарелка вылязгивала – что это, как это?

Володя – это Маяковский. Тоже – это смеет только Шкловский. Я безмолвна.

Через месяц наступает Новый год. Они зовут меня приехать отмечать к ним на дачу в Переделкино. Я благодарю и отказываюсь. Серафима Густавовна спрашивает, есть ли у меня другие планы, я отвечаю, что других нет, если б были, я, конечно, поменяла бы их. Она говорит: подождите, – и передает трубку Виктору Борисовичу. Он повторяет приглашение, я повторяю свое бормотание. Он кладет трубку, а я в очередной раз заливаюсь слезами. Моя дочь с ее маленькой дочкой и мужем отмечают у матери мужа, я одна, и нет ни единой души на свете, с кем я хотела бы и могла разделить свое одиночество.

Телефон звонит снова, и это снова Серафима Густавовна. Виктор Борисович еще раз спрашивает, не передумали ли вы. Я не передумала. Разговор окончен. В телефоне короткие гудки, и я понимаю, что на этот раз я пропала. Я никому не нужна, если я не нужна себе.

В сказочных историях полагается триада. Три богатыря. Три сестрицы под окном. Три желания. Три испытания для героя. Телефон звонит в третий раз. Боже, до чего они настойчивы, мои великие проницательные старики, не понаслышке знающие, почем фунт лиха и взявшие на себя добровольный долг по моему спасению. Поздно, говорю я, поздно, так и так до двенадцати я не успеваю. Успеете, говорит Серафима Густавовна, имеется знакомый таксист Саша, он часто нас выручает, давайте ваш адрес, мы позвоним ему, он за вами заедет, одевайтесь.

У меня есть одно новое платье, красивое, бледно-сиреневое, с таинственным сверканием, я надеваю его, бросаю туфли на шпильке в сумку и тупо гляжу на часы. Двадцать минут двенадцатого. Звонок в дверь. На пороге белокурый, с вьющимися волосами и голубыми глазами, моложе меня, вполне сошел бы за ангела, кабы не вислый нос с грубо вырезанными ноздрями, портящий всю картину. С лица, однако, не воду пить. Я с сомнением качаю головой: не успеем. Обязательно успеем, с уверенностью бросает посланец небес.

Мы выходим на улицу, он, с повадками лорда, не торопясь, распахивает передо мной дверцу «Волги» с шашечками, я сажусь, он садится со своей стороны, и мы рвем с места.

Движение на удивление интенсивно. Наша «Волга» ловко проскальзывает между другими «Волгами» и «Москвичами», уверовав в мастерство водителя, я внутренне как-то успокаиваюсь – знаете, как это бывает, когда в редкие минуты воз жизни везет за вас кто-то другой, а не вы сами.

Идет снег, «дворники» не успевают чистить лобовое стекло, свет от подфарников впереди идущих машин, расплываясь в снежной пелене, расчерчивает пространство красными огнями, встречный поток светится белыми. Там рубины, здесь брильянты. Новогодняя сказка. Я и не думала, что в этот час такое множество людей все еще беспокойно носятся по дорогам, образуя армию неудачников, – удачники давно у елки, за столом или возле стола, с белозубыми улыбками и блестящими глазами, готовые к приему счастья.

Ближе к выезду из города машины стали пропадать. Загудел ветер, в свете дорожных фонарей завертелись снежные вихри, исполняя сумасшедшие танцы. Поднялась метель, пушкинская метель. Скоро дорогу занесло, окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой, сквозь которую летели белые хлопья снега, небо слилось с землею, Владимир очутился в поле и напрасно хотел снова попасть на дорогу, лошадь ступала наудачу и поминутно то въезжала в сугроб, то проваливалась в яму, сани поминутно опрокидывались. Не лошадь, а машина везла нас, не Владимир – Александр вцепился в руль, я находилась в здравом уме и доброй памяти, в бороздках мозга крутился текст, памятный с детства, слова шли на ум сами собой, моя забава и лечеба. Сжавшись в комок, затаилась, не испуганная, нет, чего мне было пугаться, жизнью в те мгновения я не дорожила, но как-то странно оцепеневшая, как будто со стороны наблюдая происходившее с нами. Встречная машина на секунду ослепила и пропала из глаз, у нашей, казалось, колеса разъезжались, как ноги у теленка на льду, таксист Саша с трудом выправлял ее ход. Опоздаем, только и спросила я. Ничуть, домчимся вовремя, почти безмятежно откликнулся он.

Между тем как раз мчаться-то нам и было заказано, если мы желали удержаться на колесах. Мой ангел понял это раньше меня и сбавил скорость.

Теперь мы были одни на дороге. Одни во всем подлунном мире. Часы показывали без десяти. Я отпустила себя, впав в пустоту, как в дремоту.

Сквозь марево пустоты пробилось – Саша тормозит. Подумалось: или поломка, или кончился бензин. Машина встала. Я вопросительно глянула на водителя. Он глянул на меня. Вы знаете, что сейчас произойдет, спросил он. Нет, сказала я. Новый год, сказал он. Полез в карман куртки и вынул яблоко. С хрустом разломив пополам, одну половинку протянул мне: чокнемся? И мы чокнулись двумя половинками зеленого яблока, и я до сих пор помню его как живое. С Новым годом, сказал он. С Новым годом, засмеялась я. В первый раз в новом году.

Никогда, ни до, ни после, я не встречала Новый год таким удивительным образом.

Мы опоздали. Мобильников тогда не было, мы не могли предупредить, что опаздываем. Мы вошли в дом к Шкловским в полпервого ночи, заснеженные, прозябшие, нас ждали, нас целовали, а мы рассказывали про пушкинскую метель, и Виктор Борисович одобрительно посмеивался в усы: все правильно, пушкинское и должно было непременно случиться с вами, пушкинское или пастернаковское. И процитировал: я тоже какой-то, я сбился с дороги, не тот это город, и полночь не та. Две последние строки были у меня на слуху – я не знала, что это из пастернаковской «Метели».

Меня посадили рядом с Наташей Пастернак, а в полдень следующего дня она зашла за мной и повела на дачу Бориса Леонидовича, и я ходила по половицам, по которым ходил он, и сидела на стуле, на котором сидел он, и смотрела из окна, из которого смотрел он, и больше не была одинока. Меня поставили в ряд – не гениев, нет, просто людей страны, где бедствий на душу населения – каждую душу! – более чем предостаточно.

Шкловские поделились со мной таксистом Сашей, какое-то время он помогал мне, пока не пропал.

С Наташей, женой сына Бориса Леонидовича, мы подружились и дружили, пока жизнь не развела нас.

Когда в Доме кино праздновали 90-летие Шкловского, он попросил меня выступить, и я выступала.

Ему принадлежит предисловие к первой моей книжке:

Каждый новый шаг в литературе и искусстве – шаг вперед, и в то же время он кажется началом какого-то падения. Человек, перемещая ощущение своего веса, как бы падает вперед. Другая быстрая нога исправляет падение. Новое в искусстве начинается трудно, потому что это не только человек изменяется в своих движениях и поступках. Это меняются поступки мира. Старый мир уходит с подмостков. Я просматривал сжатые строки газетных отзывов и привыкал к новой фамилии: Кучкина… Эти заметки написаны не вдогонку. Они написаны навстречу.

С Виктором Борисовичем мы были дружны до его кончины.

Юрий Левитанский

Колыбельная песенка

Баюшки-баю, уснула трава,

филин уснул, и уснула сова,

только одна в эту пору не спит

гнусная жаба Ква-Ква,

гнусная жаба Ква-Ква,

Ква-Ква,

Ква-Ква.

В черном болоте у черных ворот

гнусная жаба ночами орет,

спи, а не то и тебя заберет

гнусная жаба Ква-Ква,

гнусная жаба Ква-Ква,

Ква-Ква,

Ква-Ква.

Будешь ты черную травку жевать,

будешь ты филину спать не давать,

будут сороки тебя называть

гнусная жаба Ква-Ква,

гнусная жаба Ква-Ква,

Ква-Ква,

Ква-Ква.

Черная тучка по небу идет,

белую тучку за ручку ведет,

спи, и тебя ни за что не найдет

гнусная жаба Ква-Ква,

гнусная жаба Ква-Ква,

Ква-Ква,

Ква-Ква.

Песня храбрых капитанов

Склянки-банки, шквал упрямый,

склянки-банки, не дрожать.

Самый полный! Самый-самый!

Так держать!

Есть так держать!

Эй, команда, тумба-юмба,

слабых, чур, не обижать.

Тумба-юмба, на два румба!

Так держать!

Есть так держать!

Всем приятно, майна-вира,

руку честную пожать.

Майна-вира, два пломбира.

Так держать!

Есть так держать!

Эй, команда, фокус-покус,

судно на мель не сажать!

Фокус-покус, эскимокус.

Так держать!

Есть так держать!

Всем известно, аден-баден,

Храбрых надо уважать.

Аден-баден, мармеладен.

Так держать!

Есть так держать!

Склянки-банки, шквал упрямый

Качки нам не избежать.

Самый полный! Самый-самый!

Так держать!

Есть так держать!

Рената Литвинова

Прощальный ракурс

Это было в юности.

Я попала в туберкулезный санаторий, где нас поили кислородным коктейлем и на руке я носила вечно воспаленную пробу Манту.

В одно солнечное утро ко мне в комнату подселили соседку.

Она вошла с чемоданчиком и застыла в дверях – я сразу заметила что-то странное в ее фигуре.

Когда она повернулась к своей кровати, я с детским ужасом увидела, что на спине у нее огромный горб!

– Здравствуйте, я Клавдия, – сообщила она мне тихим голосом, поспешно сев на кровать и спрятав от меня горб, повернув его к стене.

На что я тут же спросила:

– У вас что, еще и туберкулез?

Вместо ответа она посмотрела на меня и усмехнулась, обнаружив «чувство черного юмора», как охарактеризовала себя позже.

Клавдии было лет восемнадцать, но из-за воскового цвета лица можно было дать и тридцать, а из-за подростковой худобы издалека она походила на девочку 13 лет.

С первого и до последнего дня она меня поражала.

Сначала вынула из чемоданчика нецветную, как из журнала, фотографию какого-то «принца» – юноши в военном кителе и прикрепила на стену как раз напротив подушки.

Не раздеваясь, легла и стала смотреть в этот снимок, загораживая его собой и не давая мне его подробно рассмотреть.

Когда ее позвали к врачу, она забрала фото с собой, бережно спрятав в элегантную сумочку-баул.

Вечером она не читала, даже не попросила настольную лампу, а опять отвернулась к стене и снимку незнакомца.

Ночью я проснулась от странных звуков, мне показалось, что соседка плачет, но нет – она стонала.

Это было так пугающе и незнакомо мне, четырнадцатилетней, что я спросила:

– Вам что, больно?

Та вздрогнула в темноте под одеялом и снова засмеялась. Ничего не отвечая при этом.

И еще несколько дней эта Клавдия стойко со мной не разговаривала, унося с собой фото и демонстрируя фирменный уход – она словно подчеркивала свой недостаток, надевая обтягивающие черные водолазки, – пшикалась духами, отдельно надушивая графичный горб! И гордо удалялась.

Лед тронулся на пятый день – Клавдия заговорила.

– Вы знаете, – она всегда обращалась ко всем на «вы», – он скоро приедет ко мне. – И, вытащив из сумочки фотографию, протянула ее мне.

Я наконец смогла рассмотреть черно-белое фото молодого мужчины – и это снова испугало меня: он был невероятно красив!

На картинке, на фоне кудлатых кустов, стоял плечистый блондин из девичьих снов – с волнистыми волосами, безупречным лицом кинозвезды и белозубой улыбкой. Я решила проверить все-таки, не вырезала ли она фото из какого-нибудь журнала. Но нет, на оборотной стороне стоял штамп ателье и перьевой ручкой были написаны год и месяц запечатления.

Не успела я проанализировать ситуацию, как она сообщила мне:

– Он любит меня и скоро сюда приедет. И мы вот-вот поженимся – он так настаивает. – На ее туберкулезном лице проступил румянец.

Я вернула фотографию в ее дрожащие руки – сразу поняла, что она бредит. Собравшись с духом, спросила с жалостью:

– А когда он приедет, этот ваш жених?

– Он приедет завтра, – спокойно и уверенно ответила она.

С этой секунды волнение охватило и меня тоже – так мы обе начали его ждать.

«Зачем она сказала точное время своего позора? Ведь можно было бы не говорить, что он приедет, и морочить мне голову до самого отъезда, – думала я в ночи, – а теперь она поставила себя в такое положение, что завтра превратится в сумасшедшую горбунью-врушку».

Утром Клавдия ни свет ни заря завозилась, забегала по комнате: она то мыла волосы, то натиралась каким-то кремом, то по очереди надевала свои черные свитерки, советуясь со мной, какой ей лучше. Мы так нанервничались за эти часы ожидания, что, я уверена, вызвали дикий ливень и грозу за окном. Под один из всполохов молнии Клавдия затуманенно остановила на мне свой «безвозрастной» взгляд выцветших глаз и механическим голосом сказала:

– А он уже рядом.

Мы посидели друг напротив друга на кроватях еще минут пять.

Наконец она произнесла:

– А не выдвинуться ли нам ему навстречу?

Невольно я заражалась ее одержимостью увидеть принца поскорее.

Мы надели плащи и, выбравшись через секретную дырку в заборе, сквозь кромешный ливень поспешили на станцию.

Там в ожидании электрички мы выпили какао в станционном буфете и хохотали, как захмелевшие. Но я-то хохотала от ужаса, что же теперь будет с бедной Клавдией, когда мнимый любимый не приедет, потому что она его сочинила, потому что его такого нет в ее жизни с черными водолазками.

Но она опять пшикнулась духами на горб, необъяснимо уверенная, как только задудела причалившая электричка. Мы выбежали на перрон.

Людей было мало – серая толпа с усталыми отечными лицами. На фоне красавца с фотографии все были уродами. Поток стал редеть, прошел последний грибник, покосившись на горбунью с алым румянцем, который у нее проступил то ли от волнения, то ли от какао. Я мялась рядом.

– Вот же он! – вдруг прошептала-крикнула она и побежала куда-то вперед, в серую пелену дождя – на тот край платформы, где не было навеса. И пропала, убежав в водный туман на край платформы.

Через секунду показались его фигура – он шел и нес ее на руках. А она руками прижимала мокрую сирень.

Высокий блондин! Когда они остановились напротив меня, он, не опуская Клавдию на землю, улыбнулся мне. В жизни он был еще красивее, чем на фотокарточке: васильковые глаза, а главное, влюбленный зачарованный взгляд. Она опустила лицо в букет сирени, и так он ее нес до самой дырки в санаторном заборе.

На следующий день он увез Клавдию с собой. На столике она оставила мне адрес. И его букет в банке. Я помню, как они уходили, – как раз прощальный взгляд в спину.

Он – высокий, прямой, идеальный и оттого какой-то скучный в своем совершенстве, она – черная, графично-худая, со словно уснувшей на плече птицей, спрятавшей голову под крыло. Красивее и драматичнее «прощального ракурса» я уже более не встречала. Потом из ее писем я узнала, что у него была мама-горбунья.

Владимир Любаров

Мессинг

Думаю, что мы побывали на представлении, которое давал Вольф Мессинг, по той простой причине, что оно состоялось в гостинице «Советской», то есть в двух шагах от нашего дома. Мои родители ни кино, ни театром не интересовались, а на балет и в оперу мы ходили крайне редко, но про Вольфа Мессинга все слышали, и упустить такое событие было нельзя.

О Мессинге тогда ходило множество легенд. Говорили, что он читает чужие мысли, на спор прошел в Кремль к товарищу Сталину, загипнотизировав его охрану, и даже умеет превращаться в собаку, но, по договоренности с советским правительством, на людях так не поступает.

Мне очень хотелось увидеть этого необыкновенного человека, и я страшно ныл, пока родители не согласились пойти на незапланированные траты.

Попасть на концерт Мессинга (его выступления тогда так и назывались – «концертами») было совсем нелегко. Билеты приобретались с большими трудностями: мать с отцом по очереди стояли за ними всю ночь. По мере приближения концерта я волновался так, будто эта встреча могла изменить мою жизнь.

А уже после концерта считал Мессинга почти что своим родственником: когда при мне им восхищались, я раздувался от гордости как приобщенный к его чудесам.

Концерт проходил при полном аншлаге, зрители сидели даже в проходах на принесенных стульях.

Как только в зале погас свет, на сцену вышел не Мессинг, а какой-то унылый дяденька, сообщивший, что он не конферансье, а представляет ученых людей. И от имени ученых людей он заявляет, что никаких чудес нет и быть не может. Наверное, без этого предисловия обойтись было никак нельзя. Концерт проходил при Хрущеве, а тот – в отличие от Сталина с его склонностью к оккультизму – слыл воинствующим материалистом, а потому не позволил бы никакой фантасмагории. В те времена не полагалось говорить о вещах, которые еще не познаны наукой. Марксизм-ленинизм учил, что мир познан раз и навсегда: всё, точка. Непознанного ничего не осталось.

Все очень просто, скучным голосом сказал дяденька, Вольф Мессинг берет вас за руку, ловит ваши импульсы и считывает ту информацию, которая есть в вашем мозгу. Все это материально, и не стоит волноваться. Ни о каких потусторонних силах речи не идет.

Мы с матерью сидели недалеко от сцены, в пятом или шестом ряду. Нарядные. Отец с нами не пошел, он вообще был человеком нелюбопытным и не верил во «всякие там штучки».

– Вольф Мессинг! – вдруг, перестав бубнить, вскрикнул дяденька и, вероятно, исчез – просто весь зал разом выпустил его из виду и тысячью глаз впился в человека, вышедшего из боковой кулисы.

Своим видом Вольф Мессинг меня потряс.

Я понятия не имел, как он выглядит, и ждал появления на сцене великана с огромными ушами, а из ушей торчат волосы – уж не знаю, почему у меня нарисовался именно такой его портрет. Ну, как у мудрецов-колдунов из детских книжек: всклокоченная седая шевелюра, ноздри раздуты, пронзительный взгляд из-под кустистых бровей, глубоко посаженные горящие глаза. Что-то в этом роде.

А тут вдруг на сцене появился маленький пожилой еврей. С тихим голосом. В обычном костюме. Заурядный бухгалтер или чертежник, к тому же неважно говорящий по-русски. Мессинг ничем не напоминал волшебника – и это произвело на меня куда большее впечатление, чем если бы он влетел в зал на ватном облаке в синем балахоне со звездами. Я был поражен тем, что за такой невзрачной внешностью скрывается могучая таинственная сила.

Со странным лающим акцентом Мессинг сказал, обращаясь к залу: сейчас я уйду, а вы спрячьте какой-нибудь предмет, потом я вернусь и буду его искать.

Пожалуйста, выходите на сцену добровольцы и уводите меня, чтобы я точно ничего не видел. Чтобы все были уверены в том, что я не подглядываю.

Зал разволновался, на сцену побежали добровольцы. Для верности Мессингу завязали глаза.

Когда его увели со сцены, народ бросился прятать предмет. Это была, мне кажется, галстучная булавка. Группа энтузиастов, человек шесть мужчин – видно было, что не подставные, – возбужденно галдя, нервно забегали по рядам. Эти люди явно с трудом достали билеты на Вольфа Мессинга и теперь жаждали доказательств его сверхъестественной силы. Поэтому предмет они прятали страстно – и так, чтобы этого, по возможности, не увидели прочие зрители. Я тоже не знал, куда они в итоге спрятали галстучную булавку.

Всё, можно искать, наконец пронеслось по залу.

На сцену был делегирован посланец.

– Освобождайте Вольфа Мессинга! – торжественно возвестил он.

Мессинг буднично вернулся и принялся за поиски. Искал он не слишком быстро – наверное, растягивал время, минут пять-семь, зал нервничал, все вытягивали шеи. И вот он решительно подошел к даме ряду в восьмом и достал булавку из ее начеса – дыбом стоявших волос по моде того времени.

– Ах! – единой грудью выдохнул зал и разразился овацией.

Не помню, что еще делал Мессинг на этом концерте. Это уже не так важно. Мне было лет двенадцать, и это было мое первое свидание с необъяснимым. Хотя предварительно мне и растолковали, что этого необъяснимого не существует.

Меня не очень трогало, могу я объяснить феномен Мессинга или не могу. Во всем его представлении меня больше всего впечатлил, пожалуй, художественный момент. На концерте Мессинга не было никаких спецэффектов: ни дыма, ни взрывов, ни зловещего хохота, ни серпантина, падающего с небес. Полный минимализм средств. Отчего тайна, поданная в таком будничном виде, делалась супертайной, тайной в чистом виде, такой же непонятной, как искусство.

В самом деле, мне и по сей день трудно объяснить, почему один художник хороший, а другой – плохой. Искусство – это необъяснимая тайна, и чтобы его воспринимать, нужно, вероятно, иметь специальный орган. У кого-то этот орган есть, у кого-то его нет.

И тут уж объясняй – не объясняй, почему Ван Гог – гений, все равно ничего не поймешь.

Сейчас я иной раз думаю: а, вообще, стал бы я художником, если бы не Вольф Мессинг?..

…На протяжении многих лет после концерта, когда отец что-то терял, он говорил в ответ на требование мамы непременно это что-то найти: я тебе не Мессинг! А терял вещи мой отец часто, потому что был как я – сосредоточенный и рассеянный одновременно. В этом мы с ним, безусловно, похожи.

Сережа Инопланетянин

Сперва у Сережи была кличка «Большой»: так его звали, чтобы отличать от Сережи Маленького. Но потом к Сереже Большому прилепилась кличка «Инопланетянин», потому что однажды ночью, сильно выпив, по дороге из Симы в Перемилово он увидел летающие тарелки. Так, во всяком случае, он сам рассказывал. Но ему никто не верил. И потому он пересказывал свою историю снова и снова, но слушать ее соглашались только те, кто, в свою очередь, тоже сильно выпил. Или приезжие лопухи вроде меня: из опасения обострить отношения с местным контингентом я не мог послать Сережу с его тарелками куда подальше.

Впрочем, Сережа был не совсем местный. Он жил в соседней деревне и каждый день приезжал к нам в Перемилово на машине марки «Козел», от которой, в результате частых починок, остался один лишь остов с мотором, два рваных дерматиновых сиденья, руль, крыша и четыре колеса. Пола в машине не было, что Сережа находил очень удобным. Он мог отталкиваться от земли ногами, стоило только его «Козлу» в очередной раз заглохнуть.

Во мне Сережа Инопланетянин в общем и целом уважал городского человека, умеющего подняться над будничными деревенскими интересами типа латания дыр в заборе да пьянки и способного разделить его опасения насчет угрозы, исходящей для всех землян из космоса. Всякий раз его рассказ про тарелки над дорогой из Симы пополнялся новыми подробностями. Сначала его облучили светящимся лучом из одной летающей тарелки. Потом тарелок сделалось две. Потом три. Моей жене он рассказал, что его в ту ночь облучили пять светящихся лучей из пяти летающих тарелок. Еще Сережа любил поговорить про мировой заговор против всех русских, и руководили этим заговором, разумеется, враждебные нам инопланетяне. Просвещал Сережу в этом вопросе какой-то мудрец из Владимира. По словам Сережи, этот мудрец слышал голоса, а потому никогда ни в чем не ошибался. Сережа ездил к нему раз в две недели и возвращался назад просветленный и нагруженный новой информацией, которую обрушивал на нас с женой ввиду полного нежелания прочей перемиловской аудитории внимать его просветительскому задору.

Мой сосед Коля даже пообещал дать Сереже в глаз, если тот еще хоть раз сунется к нему с «долбаными космонавтами».

Если не считать этого задвига, Сережа был в Перемилове практически единственным деловым человеком. Он помогал нам доставать пиломатериалы и газовые баллоны, наполненные газом, – по тем временам достать всё это было нелегко. Кроме того, изначально Сережа был столяром, чего, по-моему, слегка стыдился, поскольку, как ему казалось, его звали иные дали. Но из хорошего отношения ко мне он соорудил нам уголок для кухни – таких размеров, что его сумели впереть в дом лишь пятеро мужиков. Да и то после того, как серьезно выпили. Этот уголок стоит у меня на кухне до сих пор, потому что вынести его оттуда невозможно.

Сережа вообще был склонен к гигантомании. Все те годы, что я его знал, он строил у себя в деревне дом, в котором – если бы он его достроил – смогли бы разместиться человек двести. Низ у дома был каменным и очень красивым, поскольку когда-то принадлежал старинному господскому особняку. Однако вокруг дома Сережа соорудил какой-то несусветный ангар, наверняка видимый из космоса невооруженным глазом.

В доме не было окон – только по фасаду их можно было бы прорезать штук пятнадцать, но Сережа с окнами не спешил, потому что у него ни на что не хватало денег. Местные острословы прозвали Сережин дом «Пентагоном» и рекомендовали ему вместо крыши сделать площадку для приземления летающих тарелок.

– Досмеётесь, дураки, – беззлобно говорил им Сережа и заворачивал новый сюжет про мировой инопланетный заговор.

Сам он жил в своем недостроенном доме в крохотной шестиметровой комнатенке, где стояли железная кровать и печка-буржуйка. У себя на огороде – таком же необъятном, как космодром, – Сережа выращивал два вида овощей – гигантскую капусту, апофеоз мичуринской мысли, и очень мелкую картошку. Зато этой картошки было столько, что Сережа угощал ею всех, кто был готов ее принять.

С мешком картошки и новым рассказом про межгалактический заговор он как-то под осень навестил и меня. В последний раз. Больше я его не видел. Сережа перестал ездить к нам в Перемилово, потому что у него окончательно сломался «Козел». А потом он исчез и из своей деревни.

Все местные до сих пор уверены, что его утащили инопланетяне.

Русалка

Как-то ближе к осени деревня опустела. Моя семья тоже отбыла в Москву, и я остался один. А в доме напротив в одиночестве остался дядя Леша, потому что его благоверная Зоя наконец-то выбралась в Москву – наводить порядок в семье дочери. И дядя Леша позволил себе расслабиться. Через пару часов после ее отъезда в некотором подпитии он пришел ко мне в гости.

– Давай выпьем, Семеныч, – сказал дядя Леша и достал из-за пазухи бутылку. На ее донышке плескалось граммов сорок – пятьдесят водки.

Я выставил на стол незамысловатую закуску – кастрюлю с вечным своим «перемиловским рагу», куда, по своему обыкновению, покидал всё подряд, что росло у меня на грядках: кабачки, помидоры, лук, картошку, перец, чеснок… И еще была одна сарделька, потому что все остальные сардельки сожрал мой постоялец, рыжий кот, прадедушка моего нынешнего кота Чубайса.

Мы выпили с дядей Лешей граммов по двадцать – но этого явно не хватило. Поэтому я достал из своих закромов свеженькую бутылку водки, и в течение часа-двух мы ее уговорили. Это была такая простодушная перемиловская хитрость. К тебе приходили в гости с початой бутылкой, часто водка в ней едва прикрывала донышко. Ну а я как радушный хозяин должен был сделать алаверды и выставить на стол ответную бутылку. Разумеется, более полную.

Выпив, дядя Леша, обычно молчаливый, разговорился. Он рассказал мне про конфликт интересов на нашей речке Шосе. Прямо под моим косогором, по соседству с плотиной, которую упорно возводят бобры, живет русалка, сообщил он. Плотина затопляет родник, из которого перемиловцы берут питьевую воду, а русалка эту плотину разрушает.

Про плотину это была не новость. Спускаясь к речке, я обращал внимание на то, что ее всякий раз кто-то разрушает. Но был уверен, что это дело рук дяди Леши. Или Митрича. Самый воинственный из местных, тот вообще неоднократно грозился перебить всех бобров. Но дядя Леша решительно покачал головой. Нет, твердо сказал он, мы с Митричем тут ни при чем. Это русалка. И я очумело выслушал его новую историю – про перемиловскую девушку, ставшую русалкой. Оказывается, лет двести тому назад она утопилась в графском пруду из-за несчастной любви. Очертания пруда и холмик, оставшийся от девушкиной могилки, дядя Леша, склонив тяжелую голову к столу, доверительным шепотом обещал мне предъявить на просеке – бывшей графской аллее, что за деревней.

При всем моем уважении к дяде Леше я решил, что он допился. Мой друг Демидов, нарколог, который теперь лечит запойных граждан в Америке с тем же успехом, с каким лечил отечественных алкашей в одном из московских ЛТП, как-то рассказал мне, что русалки начинают видеться в преддверии белой горячки.

Но я, несмотря на свои подозрения, деликатно промолчал, подумав, что на трезвую голову дядя Леша про русалок забудет. Однако дядя Леша, не оценив моей деликатности, под новую порцию овощного рагу рассказал еще одну историю. Теперь про домового, который живет у меня в доме. Дядя Леша объяснил, что домовому нужно оставлять еду, когда уезжаешь из деревни в город, и выставлять угощенье, когда возвращаешься обратно. Потому что у меня в доме живет не просто домовой, а домовой – старший по всей деревне. И с ним шутки плохи.

Короче, дядя Леша меня предупредил.

К этому моменту у меня самого уже настолько помутилось в голове, что я клятвенно пообещал дяде Леше домового не обижать.

Но когда я со смехом пересказал наши застольные беседы жене Кате, она восприняла эту информацию всерьез, чем меня сильно озадачила. С той поры она стала выставлять за печкой или в укромном уголке за лестницей, которая ведет на второй этаж, тарелочку с угощеньем и рюмочкой. Не знаю, как домовой, но на эту тарелочку регулярно покушались все кому не лень. Наши кошки тибрили оттуда колбаску и сыр. А внучки́ Вова и Гриша, как только обнаружили тайничок с тарелочкой, стали методично тырить оттуда конфетки, которые в обычной жизни их мама Полина, сторонница здорового питания, им не дает. Когда мы уезжали из деревни, у тарелочки, судя по всему, устраивали пир мыши. Содержимое рюмочки тоже испарялось. В общем, так или иначе, тарелочка пустела – и с молчаливого согласия всех членов семьи полагалось, что нашими дарами подкрепляется домовой.

Жена Катя, кстати, искренне в это верила. Я пару раз доложил ей, что сам видел, как внуки таскают конфетки, но она отмахнулась от меня, обозвав кондовым материалистом. И я перестал ее разочаровывать.

Что же касается русалки, то факт ее существования за все время моей жизни в Перемилове подтверждения не нашел, но и опровергнут не был. Хотя, скажу честно, микроб сомнения дядя Леша своими рассказами в моей душе все-таки поселил.

И в конце концов я сам почти поверил в русалку.

Дело в том, что каждую весну, стоя по колено в ледяной воде, я подвязывал к ветке упавшего в речку дерева мерзкую штуковину под названием насос «Малыш». Несмотря на его гнусный нрав, обойтись без «Малыша» было невозможно. На протяжении двадцати лет по длинной системе шлангов, примотанных друг к другу изолентой, он качал из Шосы на самый верх косогора, где стоит мой дом, воду – для мытья посуды, полива огорода и прочих технических нужд. В течение лета «Малыш» забивался травой и всяким речным мусором. Я его терпеливо чистил, а уезжая, заботливо припрятывал в заросли – чтобы не сперли.

И вот как-то раз, когда я ковырялся с этим чудом техники в нашей безнадежно холодной Шосе, а «Малыш» трясся, вонял и бил меня током, чуть выше по течению послышался громкий всплеск. Звук был такой, будто кто-то шлепнул по воде мощным хвостом. От неожиданности я вздрогнул, осклизший «Малыш» вывалился у меня из рук и нырнул под воду. Бобры, подумал я, но тут кто-то рядом со мной тихо рассмеялся… Забыв про насос, я дунул вверх по косогору, и с той поры прошу заниматься «Малышом» своего зятя Игоря, бывшего десантника, которого никакой нечистой силой не проймешь.

И по части домовых я с недавних пор стал не так уж категоричен.

Когда дядя Леша с тетей Зоей перебрались на перемиловское кладбище, их дом вместе с земельным участком купил у крановщика Саши, тети Зоиного зятя, мой друг Слава. Он начал строить себе новый дом, а старый пока оставил – там живут строители. И вот однажды, зайдя зачем-то в старый дом, он услышал, как там кто-то поет – тоненьким-тоненьким голоском. Следом за ним в дом заглянула и его жена.

– Ой, а что это за звук? – спросила она, прислушавшись.

Аккуратно, бочком-бочком, Слава вытеснил ее за порог: мало ли, испугается еще и раздумает в Перемилове селиться!..

Смущаясь, Слава рассказал мне эту историю, когда мы как-то под вечер присели у его нового дома на шаткую лесенку-времянку, ведущую на недостроенное крыльцо.

– Наверное, это пел домовой, – предположил я, – одинокий, все его оставили, вот поэтому он и поет так печально.

Слава посмотрел на меня дикими глазами и, чтобы он побыстрее проникся перемиловским духом, я рассказал ему про нашу тарелочку. Ну, в смысле про то, что дядя Леша рекомендовал ставить домовому угощенье.

– И что, ты у себя ставишь? – спросил Слава.

– А то, – вздохнул я.

Мы подумали над всем этим и, как полагается настоящим перемиловцам в подобных случаях, немного выпили.

Ну и тут, конечно, я рассказал Славе про русалку.

И еще про то, как дядя Леша научил меня разговаривать с сороками.

По роду деятельности строителю Славе часто приходится иметь дело с сильно пьющим контингентом, поэтому мой рассказ он воспринял спокойно. Не чокаясь мы выпили за помин души дяди Леши. И за помин души тети Зои, поскольку наверняка она пилит его и на том свете…

А если честно, мне кажется, что после смерти дяди Леши русалки ушли из этих мест. В Перемилове началась настоящая бобровая вакханалия. Бобры повалили все редкой красоты ивы вдоль Шосы, застроили всю речку плотинами. И непонятно, что со всем этим делать нам, «новым перемиловцам»? Нет дяди Леши – и не с кем посоветоваться, как извести бобров, желательно бескровно. Или, может, как вернуть русалок?..

По натуре своей человек ироничный и в «бабкины сказки» не верящий, я даже не знаю, как к этому вопросу подступиться. И вообще, впервые про все это рассказываю, потому что многие из моих друзей решат, что я в этой своей деревне повредился-таки рассудком.

Повредился – не повредился, но русалок рисовать начал.

И думаю, что русалки, которые с недавних пор стали появляться на моих картинках, они не просто так. А со смыслом.

С приветом от дяди Леши.

Марина Москвина

Зюся и скрипка

Зюся – сын деревенского клезмера Шломы Блюмкина.

В черном длиннополом сюртуке, под которым виднелись поддевка и рубаха, с тощей бородой, пегими усами и в потертой фетровой шляпе, Шлома бродил по деревням, зажигал на многолюдных родственных застольях, свадьбах, и бар-мицвах, и земляческих торжествах, развлекая столяров, кузнецов, лодочников и горшечников. Он был худ, и бледен, и близорук, а его пальцы – тонкие, белые, как будто сахарные, да и весь его облик напоминал старинную фарфоровую фигурку уличного скрипача, доставшуюся мне в наследство от незабвенной Панечки.

Но из-под засаленной тульи глядели на тебя сияющие глаза – то серые, в синеву, а иногда какой-то немыслимой голубизны и прозрачности, точно смотришь с обрыва в чистейшую хлябь морскую, и видно, как там проплывают рыбки.

Все ждали, изнемогая, когда Шлома Блюмкин начнет прелюдию. Мягкой рукой, никакого «крещендо», так гладят собаку, он принимался водить смычком по старенькой скрипке, нащупывая мелодию, пробуя на вкус, на цвет, буквально осязая ее изгибы и повороты, неторопливо разукрашивая восточными орнаментами, трелями и причудливыми росчерками. Легкими движениями сопровождал он звучащий поток, не вмешиваясь в него, но и не пропустив животрепещущий миг, когда в полноводную «Хасидскую сюиту» властно вторгался стук судьбы, голос рока из Пятой симфонии Людвига ван Бетховена: та-та-там! Прум-прум-прум! Та-та-там!!!

Это был ужас, извержение Везувия, слушатели втягивали головы в плечи, казалось, над ними летят раскаленные камни, от которых еще никто не погиб, но уже многие имеют шрамы и легкие ранения. После чего в ту же самую дверь, вслед за «стуком судьбы», безалаберно врывались «семь сорок», «шолом-алейхем» – и лишь бесчувственный чурбан мог усидеть на месте и не пуститься в пляс.

В игре его всегда пульсировала какая-то безумная искра, особенно когда Шлома окончательно съезжал с катушек, обратившись в сгусток бешеной энергии. И этот яркий огонь и зорный свет охватывали тебя и разжигали в груди восторг такого невыносимого накала, что в разгар фрейлахса или кампанеллы разгоряченные гости сшибались лбами, и ну – мордасить друг друга, в кровь разбивая губы и носы, а потом обнимались, целовались и просили прощения. Недаром Блюмкин-отец любил повторять:

– Зюсенька, сыночек, во все надо правильно вложиться – иначе не будет никакой отдачи.

Но Шлома не был бы Шломой, если б неистовые динамические фиоритуры под его смычком не оборачивались томительными чарующими мелодиями. При этом он добивался пронзительной певучести cantabile. В ней слышался горький плач над загубленной жизнью, всхлипы и стоны, мольба о милосердии, что-то бесконечно жалобное, щемящее, и – «тех-тех-тех»!.. Словно курица кудахчет!.. Невеста и ее родные заливаются слезами. Все лишнее, пустое, мелкое уносится прочь, и остается неуловимая звенящая беззаботность, которая наполняет тебя от макушки до пяток.

– Всегда надо мыслить на широкий жест, – говорил Шлома Зюсе, мотлу с оттопыренными музыкальными ушами, который повсюду таскался за Шломой, шагал от деревни к деревне по ухабистым дорогам, мок под дождем, грязь месил, пропадал под лучами палящего солнца, – чтобы в конце концов забиться в уголок на шумной попойке, где на столах уже красовались редька в меду, пряники, миндальные баранки, медовый хлеб, яблочный пирог, рыба, мясо, жаркое, вина, пиво, всё, чего хочешь, скушать зразу или кусочек утки и уже в полусне увидеть, как Шлома достает из футляра свою волшебную скрипку.

Однажды Зюся не выдержал и поздней ночью, когда все затихли, решил посмотреть, что у нее внутри, откуда льются эти божественные звуки.

Он сел на кровати и огляделся.

Шлома спал, крепко обняв Рахиль, надо сказать, постоянно беременную.

Рахиль – смуглолицая, чернобровая, была двадцать первым ребенком в семье, последней у своих родителей. Теперь у нее – по лавкам: Мишка, Славка, Зюся, Лена, Беба, Исаак и годовалая Софочка. Чтобы прокормить такую ораву, Шломе приходилось выкладываться изо всех сил. Денег его концерты приносили не ахти сколько, но заработок верный, и ночью спишь.

За ширмой в углу – бабушка Хая, Хая Ароновна, маленькая, седенькая, она тихо угасала. Рахиль с ней была резка.

Хая Ароновна:

– Сколько времени?

– Я же вам полчаса назад говорила, сколько времени.

– Мои часы, и я не могу узнать, сколько времени???

Или к ней кто-нибудь из внуков заглянет – она обязательно обратится с вопросом, к примеру:

– Ну что, папа вышел из тюрьмы?

– Да он был в Касриловке на гастролях!

– Они из меня хотят сделать дуру! – всплескивает руками Хая Ароновна. – Как будто я ничего не знаю…

На печке – дедушка Меер, очень религиозный иудей. Он все время молился.

– Бу-бу-бу…

Раз как-то Зюсю поколотили на улице, дворовые хулиганы сказали: «Ах ты, еврей!» и его побили. Он пришел: «Дедушка! – говорит. – Меня побили!» Меер ответил: «Ты не должен расстраиваться, Зюся. Это им хуже, что они тебя побили. Это им должно быть плохо!»

Ладно, Зюся откинул одеяло, на цыпочках подкрался к футляру – тот стоял в изголовье у Шломы, отец порою во сне прикасался к нему, чтобы удостовериться, что скрипка рядом. Его бы воля, он спал бы, одной рукой обняв скрипку, а другой – Рахиль, а то и (не нам, конечно, судить, но смело можно предположить, по опыту зная, что за люди – художники и музыканты!) – одну только скрипку.

Зюся был хорошо знаком с этим сундучком. В нем кроме скрипки хранился целый тайный мир человека с тонкой музыкальной душой: внутри на крышке приклеена фотография самого Шломы, худого, длиннобородого, с пейсами, портрет Рахили с детьми, снятых прошлым летом Сигизмундом Юрковским, известным и уважаемым в Витебске человеком, его фотоателье находилось на Замковой улице. Еще там был свернут рулетиком жилет шерстяной, запасной поясок, а во время их дальних походов Шлома укладывал туда картофельные оладьи, печенье и бутерброды, завернутые в бумагу. Если же благодарные слушатели подносили клезмеру пива или вина и его, веселого и пьяного, обуревала та же беспечность, какую Шлома дарил своей публике, тогда он твердо знал, что Зюся стережет инструмент.

Стараясь не скрипеть половицами, мальчик выбрался в сенки. На полу сушился лук золотой, шелестел шелухой, раскатываясь под ногами. Зюся положил футляр на стол и зажег свечу. Высветилась лежанка с кучкой розовощеких яблок, стертая клеенка на столе, скрипичный дерматиновый футляр.

Щелкнув замочком, он поднял крышку – на бархатной подушке лежала загадочная и грустная царица Зюсиной души, та, за которой он готов был шагать в осенние потемки, снежную пургу и весеннюю распутицу, ориентируясь по звездам и бороздкам, что оставил на песке ветер. И терпеливо, как солдат-пехотинец, переносить походные лишения.

Около скрипки дремал черноголовый смычок.

Зюся почувствовал себя Аладдином, завладевшим волшебной лампой. Откуда же берутся эти таинственные мелодии, думал он, вытаскивая из футляра сокровище Шломы. Что она прячет под своей деревянной кожей? – размышлял, освобождая ее из-под холстинки. Он медленно поворачивал скрипку, пытаясь угадать: внутри какой-то волчок, поющая юла или машинка чудесная?

Посветил в дырочки-эфы огнем свечи – темнота и ничего не видать. Но сердце-то не обманешь! Там что-то есть! Наверняка в ней скрывается что-то наподобие бабулиной музыкальной шкатулки. Зюсе не терпелось увидеть этот механизм, потрогать пальцами, понять, из чего он состоит. Даже дедушка Меер, всю долгую жизнь безумно желавший узреть Меркаву с небесными чертогами ангелов, не был обуян такой решимостью.

В поисках чего-нибудь остренького – гвоздика или шила – мальчик выдвинул ящик стола, нащупал ножичек и попробовал поддеть им край деки, но мешал гриф – гриф-то держит. А убрать гриф не позволяли струны – все в ней было взаимосвязано, как в живом существе, – невозможно разъять.

Зюся начал раскручивать колки – струны жалобно пискнули и ослабли. Одну за другой он вытаскивал за узелки – сперва тоненькую, металлическую струну, дальше вторую, потолще, а напоследок – третью и «басок», обвитые алюминиевой и серебряной канителью.

На улице залаяла собака. Ему почудились шаги. Он вздрогнул и оглянулся. У двери, привалившись к стенке, стоял мужик, втянувши голову в плечи. Зюся не мог его толком разглядеть. Пламя свечи плясало, отбрасывая тени, фигура шевелилась. Парень чуть не умер со страху, пока сообразил, что это одежда Шломы на вешалке – сюртук, сверху шляпа, а на полу сапоги.

Зюся перевел дух, расстелил на клеенке чистое белое полотенце, каждую струну отдельно завернул в бумагу и выложил их по порядку, чтобы не забыть, какая струна за какой.

С грифом пришлось повозиться, но он справился. Впервые Зюся держал гриф, отдельный от всего остального. Он погладил его прохладную гладкую поверхность, ладонью ощутив бугорки и выемки, стертые рукой Шломы за годы игры. Колки чуть скользили, для плавности вращения отец натирал их мелом или мылом. Головку грифа венчал завиток.

Зюся примостил это чудо на полотенце возле струн.

Теперь у него в руках лежало само тельце скрипки. Легкое, как перышко, – тут и ребенку ясно: столь невесомая коробочка могла быть только пустой. Но Зюся еще надеялся – вдруг это устройство, откуда льются звуки, сделано из какого-то неведомого ему, воздушного материала.

– Кантик подцеплю, коробочка и откроется…

Острием ножа он поддел выступающий кант и, осторожно орудуя лезвием, отсоединил деку от боковой скрипичной дощечки – обечайки.

Внутри было пусто.

Ему открылось только пространство, обратная сторона рисунка, откуда исходили беззвучные мелодии. Оно слегка светилось и мерцало. Живой пустоте, источающей свет и энергетические токи, скрипка Шломы обязана была пеньем, чистым, как серебро, очищенным от земли в горниле, семь раз переплавленным, мягким и теплым тембром, силой и блеском.

Зюся стоял, потрясенный, испытывая одновременно радость и ужас. Радость – что разобрал, и ужас – что теперь обратно не соберет. Упаси Бог! Только бы отец не увидел, что он наделал. Он до того струсил, аж весь похолодел. К тому же он страшно устал. Поэтому все обстоятельно разложил на полотенце, сумел бы – пронумеровал, и подумал:

– Пораньше встану, возьму клей и склею.

Но утром его разбудили буйные возгласы:

– Что случилось??? Горе мне, горе, несчастье, скрипочка моя…

А случилась мелочь. В сенках на полотенце лежала разобранная до колков, до пружинки-душки, до верхнего порожка с прорезями для струн, скрипица Шломы: дека отдельно, дно корпуса и обечайки отдельно. Гриф, подгрифок, шейка и головка, расчлененная на колковую коробку и завиток.

Все в доме почувствовали, что подул недобрый ветерок, надвинулась туча, вот-вот начнется буря и разразится беда, спаси, Господи, и помилуй. Шлома, тонкий, бледный, с потемневшими глазами метался по дому, заламывая руки. Рахиль, как могла, пыталась его урезонить. Меер молился, беззвучно шевеля губами. «Ох-ох-ох, грехи наши тяжкие…» – шептала за занавеской Хая Ароновна. Дети притихли, накрывшись с головой одеялом.

– Кто это сделал??? – вскричал бедный Шлома. – Где он, злой вандал, подайте сюда этого дикаря, я вытряхну из него душу!!!

Зюся сжался в комочек и заскулил, уткнувшись в подушку.

– Ты??? – обескураженно воскликнул Шлома. – Ты??? Мой возлюбленный Зюся? Мой неутомимый и верный оруженосец??? Зарезал! Без ножа зарезал!.. – он обхватил голову руками и заплакал.

– Мне бы, дураку набитому, кинуться к Шломе, утешить его, повиниться, – говорил Зюся пару-тройку десятков лет спустя своей благоверной Доре, – но прямо ком застрял в горле, ноги были ватные, поэтому я просто вылез из-под одеяла, в одних трусах, босой, худой, фалалей простодырый, и дрожу – как осенний лист на ветру.

– Зачем? – стонал Шлома. – Ты можешь мне объяснить? Зачем?

– Хотел посмотреть, что у нее внутри, – чуть слышно лепетал Зюся. – Откуда берутся все эти звуки… Подумал, открою и увижу механизм с дудочкой и колокольчиками…

– Какой же ты болван, Зюся, – проговорил Шлома изумленно. – Ты разве не видел? Это поют ангелы небесные!..

– Боже милосердный, мальчик хотел, как лучше, откуда ему было знать, что получится вагон неприятностей? – проговорил благочестивый Меер, слезая с печки.

Кто может описать смирение, кротость и мягкосердечие, а также усердие в молитвах, которые были присущи этому святому старцу с длинной белой бородой, отроду не стриженной? Каждый день зимой и летом ни свет, ни заря он шел в синагогу помянуть непременной молитвой покойных родственников. Он приходил туда три раза в день – утром, днем и вечером – молиться и изучать комментарии к Торе. И называл синагогу «штибл», что на идише означает «домик».

– Пойду в свой «штибл», – он говорил, – lemen a blat Gemore.

Именно «lemen» обычно употреблял старик – «изучать», говорил он, а не «читать»!

– Ниспошли, Господи, Свет Своего Лика на нас, – ободрял и увещевал Меер зятя, собираясь и одеваясь, – не погружайтесь в пучину отчаяния, дети мои, это не самое непоправимое, что может послать нам наш Господь…

– Я склею ее обратно, – запричитал Зюся. – Я все там запомнил, что и куда, дедушка еще не вернется из синагоги, как она будет точно такая, какая была. Дайте мне клей, дайте клей, мама, клей!!!

Рахиль сидела, положив одну руку на стол, другую себе на живот, голову ее венчала прическа, украшенная заколкой, и когда Зюся вспоминал ее – а он частенько ее потом вспоминал, и она нередко снилась ему ночами – вот именно такой, сидящей неподвижно, глядящей на них с отцом глубоко проникающим взглядом.

– Ничего не выйдет, сынок, – сказал Шлома, утирая слезы. – Пойдем к мастеру, если Джованни Феррони не спасет мою скрипку, – мы пропали.

Словно величайшую драгоценность, каждый фрагментик, каждую частицу своего поверженного инструмента Шлома обмотал мягкой ветошью, всё это они с Зюсей аккуратно уложили в футляр и отправились к Ване – так звали в Витебске обрусевшего итальянца, скрипичного мастера Джованни.

Допустим, был конец сентября, вдоль Богадельной улицы через Смоленскую торговую площадь – к левобережью Двины шагали смурной клезмер в длинном черном пальто с поднятым воротником и в шляпе, надвинутой на глаза, и его горемычный сын, жертва собственной любознательности.

Феррони обитал в доме купца Моисея Деревянникова, крещеного еврея, сам купец давно почил в бозе, а его сыновья потихоньку транжирили купеческое богатство, нажитое на бакалейных товарах.

Во двор можно было въехать на тройке с бубенцами, такой он был необъятный, заваленный полусгнившими бревнами, – Деревянников собирался надстроить третий этаж и сделать открытую веранду с балясинами. По вечерам он мечтал на веранде пить чай с пирожными и смотреть на солнце, погружающее свои лучи в теплые воды реки Хесин, так древние называли Западную Двину. Моисей во всем норовил подражать древним, поэтому никогда не называл ее, как нормальные люди, а только: «Хесин» и «Хесин». Откуда он это взял? Даже при смерти, лежа на огромном продавленном диване («на нем я родился – на нем и умру»), Деревянников произнес, окинув последним весьма недоверчивым взором троих сыновей, известных всему Витебску повес и кутил:

– Положите меня на голубую лодку и отпустите по реке Хесин…

Но не суждено ему было уплыть на лодке в Литву и дальше в Балтийское море.

Сочтя волю отца чудачеством, братья похоронили его на окраине Витебска, на Старосеменовском кладбище – как «выкреста» – по православному обряду. Бакалейное дело купца Деревянникова они развеяли по ветру. Чтобы не обнищать, сдавали по частям двухэтажный каменный дом с балясинами студентам и приезжим, а флигель продали мастеровому Феррони.

(Как бы мне отыскать золотую середину между растянутостью романа и краткостью пословицы? Казалось бы – чего проще? Вспыхивают очертания героя с непременным указанием на место жительства, далее перечисляются его свойства и свершения. Следом – то, что Аристотель называл «перипетиями» странных персонажей, свидетельствами удивительных деяний, яркими высказываниями, высеченными на мраморе или лучше – на граните. Тут же – эпизоды, извлеченные из истории вечной борьбы между гением и его близкими, рождающие – вопреки всему! – веру в триумф духа над косными обстоятельствами жизни. Глядь – город уже наполнен призраками, и нет никаких опознавательных примет – призраки ли материализуются или ты сам уже призрак, бредущий по мосту через забвение?)

Господин Феррони был человек необщительный, хотя итальянец. Как он попал в Витебск, никто не знал, но поговаривали, не от хорошей жизни Джованни оказался в нашем городке где если и проживали иностранцы – всё больше поляки да немцы. Известно, что сошел в один из солнечных дней лета молодой курчавый Джованни с поезда «Одесса – Динабург» попить чаю на вокзале, да так и остался здесь на всю жизнь.

Поначалу работал в мастерской краснодеревщика Попова, и сразу не простым столяром, а мастером маркетри – вырезал узоры из разных пород дерева и склеивал их в мозаики. А через несколько лет ушел от своего благодетеля, открыл собственную мастерскую, стал изготавливать скрипки. И первая же скрипка вышла у него до того хороша, что Ахарон Моше Холоденко из Бердичева по прозвищу Пидоцур купил ее у него за пару монет («А что вы хотели, – говорил потом Моше в трактире за кружкой пива, – чтобы сам Пидоцур покупал у залетного птенчика его первую скрипку задорого?»). Но какой это был матракаж для Феррони! Заказы пошли, и не только от местных музыкантов, а со всей губернии.

Шлома благоговел перед его мастерством, считал, что в руках Джованни оживают кусочки дерева и начинают самостоятельно петь, только натяни жильные струны и закрути правильно колки.

Он тихо постучал, и дверь отворилась сама по себе.

Мастер Джованни сидел за огромным столом – выписывал циркулем дуги и окружности. Шломе видна была лишь его горбатая спина, длинные спутанные волосы, спадающие на плечи, и вытертые до блеска локти коричневого сюртука. Комната, уставленная досками и брусками, густо пропахла древесиной, сосной и смолой. На стенках покачивались от сквозняка подвешенные к потолку деки, шейки и грифы.

Не оборачиваясь, Джованни произнес:

– Здравствуй, Шлома. Что, скрипку принес? Не случилась ли с ней неприятность?

Как он узнал, кто к нему пришел? И зачем? Видимо незримые нити связывают скрипку с мастером, пускай даже сделанную далеко отсюда, кем-то, кого и на свете давно уж нет.

Джованни поднялся им навстречу, открыл футляр и ахнул.

– Это еще что? Извержение Везувия? Последний день Помпеи? – совсем немузыкальными руками – толстыми пальцами, заостренными у кончиков, с коричневыми от морилки ногтями, он осторожно вынимал каждую деталь скрипки, оглядывая со всех сторон.

– Мой сын, господин Феррони, – проговорил Шлома, – это сатана, а не ребенок, вздумал заглянуть в ее утробу, посмотреть, откуда берутся песни.

Печальный, как Лот в Содоме, как самурай, у которого от меча остались лишь ножны, стоял Шлома Блюмкин перед мастером, ожидая приговора. Из-за спины отца выглядывала постная физиономия Зюси.

Джованни пристально посмотрел на мальчика, и в его черных глазах зажегся огонек:

– Значит, ты решил узнать, откуда исходит музыка, паршивец? Quello artigiano! – воскликнул он, смеясь. – Как говорили древние: «Felix qui potuit rerom cognoscerre causas» – «Счастлив тот, кто познал причины вещей!» Не тужите, бен Шлома. Я соберу вашу скрипочку. Это будет нетрудно сделать. Взгляните, ваш сын не испортил ни одной детали! Чтобы столь ювелирно разобрать инструмент, да еще при лунном свете – belle, bravissimo! Поверьте, маэстро, с божьего изволения, она запоет как прежде. А ты, малыш, приходи ко мне завтра, будем вместе над ней колдовать, погляжу, на что ты способен…

Так Зюся стал учеником скрипичных дел мастера Джованни Феррони, или дяди Вани. Сразу после занятий в школе он прибегал во двор купца Деревянникова, толкал дверь флигеля и оказывался в обители горбуна-чародея, склоненного над скрипкой, иногда над альтом, реже – над виолончелью. То ли алхимик в поисках пилюли бессмертия, то ли сапожник в фартуке и очках, целыми днями Феррони точил и резал дерево, слушал, как оно звучит под смычком и под ударом обтянутого кожей молоточка, что-то клеил, выдалбливал, выскабливал, выстругивал. А Зюсик мыл полы, собирал в кучу разбросанные там и сям рабочие инструменты, стамески круглые и плоские, такие же рубанки, разнокалиберные щупы и цикли, начищал верстак, пилил еловые чурбачки.

Двигаться приходилось осторожно, не приведи Бог раскокошить какой-нибудь гипсовый слепок виолончельной деки или головки грифа, или нечаянно задеть локтем склянку на полках стеллажей, нагроможденных до потолка вдоль длинной стенки, – с округлыми бутылями, наполненными вязкими лаками.

Секрет их приготовления Феррони от всех держал в секрете. Только для Зюси он выуживал из заветного ящика баночки с заморскими семенами и травами. В одной лежали пестики шафрана, в другой – высушенные кошенили.

– Если их растолочь, – говорил Джованни, – получится порошок багряного цвета. – А это корень марены для золотисто-красных тонов. Отцу моему, Ипполиту Феррони, и деду, Марко Феррони, корень марены купцы кораблем доставляли из Мексики. «Ubi sunt, qui ante nos in mundo fuere?» – «Где те, которые до нас жили на свете?» – вздыхал он. – Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет пусть светит им.

Под окном у него росли четыре вишни, вот они вдвоем выйдут с банкой и собирают с вишневых стволов смолу – опять-таки весьма полезную для Ваниных самодельных лаков. Или он посылал Зюсю вдоль запруд реки нарвать ему хвоща – «лошадиного хвоста», которым полировал дерево. (Никогда наждак, боже упаси!)

Вместе они бродили по дворам, стоило им услышать, где-то рушится дом, – скорей туда! Все свои заработки Ваня пускал на покупку развалившейся мебели, старых дверей и ворот, высохших стропил под крышей.

Самые отборные досточки и брусочки погружал он в первую попавшуюся колымагу, сажал туда Зюсю, телега, поскрипывая, катилась, буксуя, по слоистому песчанику, извозчик сопит и погоняет лошадь: «Но! Но!», а Джованни примостится над колесом, подскакивает на ухабах и рассуждает, как он выражался, обо всех вещах, доступных познанию, и о некоторых других…

– Правильная скрипка, mia artigiano, требует дерева, по крайней мере, сорокалетней выдержки, – он любовно перебирал в руках бесценную добычу, доставшуюся им нашармачка. – Елка – для верхней крышки, клен – для нижней. Клен снизу лучше всего отражает звук. Ива с тополем тоже голосистые. Но клен все же предпочтительней.

Зюсик:

– Да, дядя Ваня, да! – кивает головой.

Какое ж удовольствие проехаться вдоль речки с камышами, кладбищенской ограды, мимо заборов, лавок на базарной площади, церкви, мельницы и синагоги, этих незамысловатых и вечных строений, – их еще на своих фресках изображал земляк Вани – Джотто.

– Важна каждая мелочь: как ты отпилил чурбачок – прямо или закосил? – с азов – ab incunabulis – учил Джованни мальчика своему чародейскому ремеслу. – Ширину годовых колец лучше выбрать не большую и не маленькую, но среднюю. О многом расскажут тебе очертания скрипки. В линии Страдивариуса (с этим своим Страдивариусом дядя Ваня Зюсе все уши прожужжал!) – чувствуется художник Рембрандт, зато инструменты Гварнери – как будто бы сделаны неврастеником, почти сумасшедшим. Линия напряженная, страстная, скрипка у него страшная, но звук!..

Грохот деревянных тележных колес по бревенчатому мостку заглушил наставления, но вскоре Зюсик вновь обрел драгоценную возможность черпать из этого бездонного колодца.

– …и таких мелочей – тысячи, – вдохновенно продолжал Феррони, хотя из него всю душу вытряхнуло на этом чертовом мосточке. – Взять хотя бы нашего толстозадого буцефала! – Феррони потянулся к жидкому пегому хвосту с оголенной репицею старого мерина, шагавшего на негнущихся ногах, раскачивая боками, перед повозкой. – De factо: хвост и хвост, а ведь не всякий конский волос пойдет на смычок, – но лишь упругий, крепкий и певучий. Vis vitalis, сынок, жизненная сила, которая всегда в движении, – вот что служило материалом для скрипичных патриархов…

Вдоль облупившейся дверной доски, вытянув рожки и оставляя влажный серебристый след, ползла виноградная улитка с пятнистой оливковой раковиной, закрученной спиралью.

– Вглядись-ка в ее завиток, – Феррони осторожно взял улитку и пересадил ее на ладонь Зюсе. – Улиток много, а такой завитушки нигде больше не найти! Вот так и на головке грифа завитушка – автограф мастера. Какая у него жизнь – такой и завиток…

Сколько лет прошло, а этот сумрачный глуховатый голос звучит и звучит в Зюсиных ушах. Зюся охотно вступает в разговор, что-то спрашивает, советуется, получает консультации.

– С кем ты там разговариваешь? – удивляется Дора.

– С дядей Ваней, – отвечает Зюся.

– Его давно нет на свете, – обижается Дора, – а я – вот она – живая и нежная, но тебе дороже он, а не я!

Зюся с ней не спорит, голову опустил и скребет арку деки, памятуя завет Феррони:

– Жизнь музыканта и судьба мастера, Зюська, да что там! Сама гармония Вселенной – зависят от того, как ты выдолбишь высоту свода!..

Нет уже дедушки Меера, душа его успокоилась накануне праздника Йом Кипур в тот миг, когда он молился за своих детей, чтобы все они были чисты перед Богом и людьми. Отдыхает после долгих трудов Рахиль. Рано, до обидного рано, покинул этот мир клезмер Шлома, огненной кометой пронесшийся над Витебском и его окрестностями.

Сильно обветшали те, кто веселился и плясал под его цыганскую скрипку, в одну из осенних звездных ночей разобранную Зюсей на мельчайшие подробности, – скрипку, быть может, не простых, а королевских кровей, к сердцу которой сам Джованни Феррони, прозревший мировращение, подобное сновидению, наваждению и прочее, – как ни бился, как ни ворожил, как ни склеивал деки с обечаечками, ни сочленял гриф из красного палисандра с эбеновым подгрифком, шейкой и завитком, как он ни тянул струны к колкам, – не смог подобрать ключа.

С горечью я отмечаю этот факт, ибо лично моей палитре куда ближе радужные тона, и если бы я тут что-то сочиняла, я бы немедленно возвестила о том, что Зюся оказался свидетелем чуда: на его глазах скрипка Шломы воскресла и заиграла лучше прежнего, но – увы.

Не то чтобы Феррони напортачил (в Витебске, если напортачат – сделают все возможное, чтоб никто не заметил). За полтора месяца он привел инструмент в безупречное состояние. Было дело, он отремонтировал скрипку Страдивари! По чертежам старинной книги воссоздал виоло де бончо 1636 года Николо Амати. Чтобы клезмер Блюмкин вновь обрел кормилицу, Ваня в ход пустил весь наличный инструментарий. Клей, которым он склеивал скрипку Шломы, был настолько хорош – им Феррони приклеил себе передний зуб, и этим зубом обгладывал до конца своих дней вареные свиные колени!

Ab imo pectore, из самой глубины души – все было выверено и точно, звук разборчивый, ясный, отчетливый, внятный. Только вот беда – Феррони слышал эту скрипку, когда она и впрямь служила обителью песнопений, он помнил ее силу, теплоту и блеск, энергетические токи, ветер и волшебные пространства. И, завороженный памятованием этого предвечного света, звука, бывшего еще до начала времен, дядя Ваня – хоть тресни! – никак не мог от нее добиться соединения с небесными сферами. Таинственная трепещущая точка – punctum saliens – ускользала от него, скрипка Шломо не соглашалась петь по-прежнему.

– Caramba! – ворчал Феррони, сидя на треногом кресле из карельской березы с драной обшивкой, в своем допотопном плюшевом сюртуке. – Легче выстрогать дюжину новых скрипок, чем собрать одну эту.

– Значит, надежды нет? – спросил Шлома, явившись, наконец, за скрипкой.

– Могу вам помочь только вздохом, – сумрачно отозвался Феррони. – Пес ее знает, бен Шлома. Это или чума, или Божий перст.

А то Шлома сам не знал, у него была бешеная интуиция.

– Будь что будет, Джованни. Я привык водить смычком, мне трудно остановиться.

А пропадать – так с музыкой. Он забрал скрипку, хотел расплатиться за работу, но старик отвел его руку.

– Я сделал всё, что мог, и пусть кто-то сделает лучше: но в наших руках – лишь оболочка ангела. То недолет, то перелет, бен Шлома. Пытайтесь облегчить звук – он станет полнее и опрятнее. Ведь вы такой виртуоз. Да будет с вами благословение Божие.

Как они возвращались домой, Зюся помнил смутно. Ноябрь. Сырой ветер сметал с тополей и кленов последние листочки. Отец быстро шел по улице, не оборачиваясь. Зюся едва за ним поспевал. Пустынно, только коптят фонари да мерзнут бродяги. Издалека со стороны базарной площади доносилась музыка, в городском саду – гулянье. Словом, в памяти Зюси остался лишь размытый силуэт с футляром в руке.

– Ну вот, я же говорил, что все обойдется, – обрадовался дедушка Меер, когда они явились с целенькой скрипкой. – Скажем: зол зайт мит мазл! Чтобы так было и дальше! Будем здоровы!

Рахиль приготовила фаршированную рыбу, до того вкусную, даже Хая Ароновна осталась довольна, хотя бабуля всегда утверждала, что есть два блюда на свете, которые считаются прямо-таки священными, – это фаршированная рыба и печеночный паштет. Оба они должны быть приготовлены или очень хорошо, или их вообще не стоит готовить, ибо это богохульство.

К тому же работка для Шломы наклюнулась – пока его не было, забежал на огонек Берка Фрадкин, управляющий с табачно-махорочной фабрики, и сообщил что Рейзел, дочь его младшего брата в деревне Лущиха, выходит замуж. Вот они просят маэстро Блюмкина оказать им честь поиграть гостям на скрипочке.

– Так тому и быть, – ответил Шлома – с виду почти беспечно.

А что оставалось делать? Взял скрипку, собрался и поехал – правда, на сей раз один. Зюсю, как я уже говорила, отдали в хедер, откуда он каждый день сбегал в мастерскую к Феррони. Поэтому не знаю, играл ли Шлома на свадьбе под шквал аплодисментов, не жалея сил, достиг ли вершин своего прежнего огня, кричали гости: «Вальс!», «Падекатр!» или «Фрейлахс!»… Заливался ли, взмахнув смычком, наш импровизатор столь грустной мелодией, что народ и дохнуть боялся, застыв с тарелками в руках, наполнил ли сердца божественными звуками, добрался ли до самозабвенности бытия?

Или в Лущихе Блюмкина, чародея и самородка, с его побывавшей в переделке скрипкой слушали вполуха, не найдя в ней прежнего богатства звуковых стихий. Витебскую публику на мякине не проведешь, это же такие веси и города – в них всегда звучит музыка, там бродили шарманщики с песнями Россини и Малера…

А то и, не приведи Господь, освистали, да еще намяли бока, на свадьбе клезмеру нередко приходится иметь дело с грубыми людьми – мастеровыми и крестьянами, которые не питают ни капли уважения к музыканту.

Впрочем, наверняка гости пели-плясали, никто и в ус не дул, что некоторые пассажи оказались немного смазанными, да слегка грешит интонация, кроме самого скрипача. На «бис» он обычно исполнял «Пивную симфонию», где имитировал звуки льющегося в кружку пива. Чувствительное ухо могло даже распознать сорт пива (из-за чего клезмерские авторитеты поговаривали, что Блюмкин лучше разбирается в пиве, чем в музыке, из зависти, конечно). После чего угощался на славу, поспит часика четыре – и на рассвете в обратный путь.

А тут вышел за калитку посреди ночи и был таков. Ясно, что он заблудился, вряд ли Шломе была известна дорога к Витебску, кто бродит по ночной степи в осенние меркульевы дни, разве умалишенный: край этот не райские кущи, и поездка туда не увеселительная прогулка. Возможно, случились ночные заморозки, на другой день до полудня лежал на земле рыхлый лед. Блюмкин долго шагал по холмам и равнинам, пескам и бороздам в лиловую даль. А когда устал, прилег на ворох соломы посреди сжатой полосы, под голову положил футляр со скрипкой и провалился в какую-то звенящую черную бездну. Да в утробе скрипки гудел огонь.

Чувствует, кто-то трясет его за плечо.

Шлома открыл глаза – увидел комья земли с прожилками снега, багровое солнце, ворон на меже и белобрысого паренька.

– Ты что разлегся? Волки стаями рыщут! Простынешь, дядька, совсем заиндевел! – мальчик усадил Шлому в свою колымагу, худо-бедно она поехала по бездорожью, качаясь, словно лодка по волнам, продвигаясь к развязке нашего рассказа.

Мелькали бурьян, булыжник, снопы соломы и травы, дождь накрапывал, ветер так и норовил сорвать шляпу, Шлома прижимал к себе скрипку, придерживал шляпу, все, казалось ему, озарено сверкающим светом, и старинная песенка вертелась в голове:

Цигель цигель ай-лю-лю…

Козочка, торгующая изюмом и миндалем…

Hop, hop, ot azoy,

Est di tsig fun dakh dem shtroy…

Приехал домой и слег, думали – бронхит, оказалось воспаление легких.

Холодным декабрьским днем душа клезмера Блюмкина оставила земные пределы и полетела в Девахан, утрачивая всякое воспоминание о бедствиях земной жизни.

Зюся – закутанный в платок Хаи Ароновны – завязки под мышками, – совсем не плакал, а только повторял: мама, я виноват, я, я… А мама отвечала: что ты Зюселе, при чем тут ты, папа заболел, потому что простудился.

И правда, наше рождение в этом мире – мистерия гораздо более глубокая, чем мы думаем, все мы вписаны в эту драму в соответствии с замыслом Предвечного. Однако с того момента Зюся жил одной мечтой – стать Мастером и соорудить точно такую скрипку, какая была у Шломы, чтобы, когда она заиграла, зрители замерли от восторга.

Зюся рисовал скрипку с утра до вечера, в разных ракурсах, целиком и фрагментами, больше тысячи раз он изобразил ее, сперва копируя чертежи из старинных книг Джованни Феррони, а когда старика потянуло домой, в Италию, к могилам предков, и он исчез в полосе неразличимости, то – плотницким карандашом вычерчивал на деревяшке Зюся до боли знакомый стан Доры, поскольку хорошо усвоил, что форма корпуса должна иметь прямые закругленные плечи, талию для улучшения резонанса и удобства игры (особенно в высоких позициях!), плавный контур бедер. И ему не нужен был циркуль, чтобы провести эти волнующие вечные линии.

– «Мой маленький Соломон плывет за несбыточной мечтой…» – пела Дора за шитьем – со своим необъятным вырезом, за которым пламенела ее пышущая плоть.

Как ей хотелось, чтобы Зюся побольше бросал в ее сторону пылких взглядов.

А этот сухарь, длинноногий циркуль, в заляпанном фартуке, белом колпаке, склонится над верстаком, в башке одни чертежи и расчеты – как выдолбить арку и выскоблить деки, да вырезать эфы! Воздух вокруг наэлектризованный, густой, шуршат резцы и ножи, придавая верхней и нижней декам единственно возможную толщину, освобождая звук из плена темной материи.

– Чтоб инструмент у тебя зазвучал с огоньком, ядри его бабушку, – говорил Джованни, с наслаждением раскуривая трубочку после ужина у камелька, – ты должен строить его, как строят храм: фундамент, стены, своды, купола, – соблюдая ту же гармонию, меру и порядок, которым повинуется все в Природе, – от кристаллов до галактик. Это божественная пропорция, mia artigiano, мы находим ее в изгибах морской раковины, в контуре цветка, в облике жука и – да! в очертаниях человеческого тела…

Зюсик был подходящим сосудом для его учения. Кто мог подумать! Ни дедушка Меер, ни Хая Ароновна, ни клезмер Блюмкин – что этот несмышленыш станет самым желанным мастером во всей округе. После того как Феррони отбыл в Кремону, Зюсе перешли все его заказы. Музыканты в очередь к нему выстраивались. Никто из окрестных мастеров не ловил, как Зюся, искры с неба, не добивался такой певучести и гибкости, беспрерывной работы обертонов, летящих октав…

А он искал ту одну, непостижимую скрипку, готов был не спать, не пить, не есть, лишь бы печенкой ощутить живой и сочный тембр, дыхание, кровообращение, иерархию голосов, дуновение ветра – больше ничего! Забросил заказы, хозяйство, меньше стал уделять внимания Голубке, своей любимице, чалой корове.

– Везде – я да я, – жаловалась певунья Дора. – Строгальщик! Вторую неделю едим рыбные галушки из мелюзги. Ухватишь ты с этой скрипкой черта за рога!

– Рад бы ухватить, – отвечал Зюся, – да руки коротки!

Он узнавал во всем ее приветный гудящий голос, богатый, сумрачный, величавый, бархатный, глуховатый – в кудахтанье, ржанье, перестуке колес… Жаворонки, соловьи, степные кузнечики и домашний сверчок, зяблики и пересмешники – все колебания мира Зюсик норовил превратить в пение своей скрипки, забыв о том, что он простой подмастерье под главным Скрипичным Мастером, под истинным Тем, кто Творец всего.

Двадцать лет Зюся корпел над ней.

Если я расскажу во всех подробностях Зюсину одиссею, вы с ума сойдете.

И что вы думаете? Он вымолил ее у Судьбы.

Небо и Земля соединились в той самой пропорции, без которой не мыслили своей жизни скрипичные патриархи Кремоны, когда чудесная скрипка возникла в его руках как особая сфера Вселенной, и Зюся услышал долю того напева, под звуки которого Бог сотворил мир.

Пожалуй, он ее и сам понимал не до конца. Происходили неожиданные вещи: ты только прикоснешься к струне – к одной струне! – и начиналось густое оркестровое звучание. Как будто это не один инструмент, а целый оркестр, да какой!..

Вскоре о Зюсином инструменте прознали два брата-еврея – Шмерл и Амихай, музыканты из Мардахова и Погорелок. Шмерл явился в пятницу вечером, принес рыбу с хреном и кринку меду.

– Вот, тебе, Зюся, золотая рыба, тебе, Дорочка, – сладкий мед. А мне, дорогой мастер, продай скорей скрипицу, что ты сделал, просто не терпится сыграть на ней псалом «Сидели мы на реках вавилонских»!

– Нет, – мотает кудлатой головой Зюся, – еще там уйма работы, нужно деку отполировать и колок переставить.

Рыжебородый Амихай предлагал свою молочную корову:

– По ведру в день, по ведру в день, ты меня послушай, Зюся, это не коровка, это молокозавод! Не то что твоя Голубка, худосочная и хромая. Прости меня, Господи! – пел Амихай, бродил, как сомнамбула, по пятам, поглядывая на шкаф, где лежала укрытая фланелью та самая скрипка, золотисто-желтая, с легчайшим коричневым оттенком, про которую все уже знали и некоторые даже слышали, как она звучит, заглядывали к Блюмкиным в окно и ждали, не коснутся ли их ушей звуки божественного инструмента.

Некий Ицик Безфамильный из Малостраницы пришел на нее посмотреть хоть одним глазком, он не просил продать, он просто хотел покрутиться вокруг нее. Зюся снял фланель и поводил смычком по струнам, как полагается мастеру, а не музыканту. Ицик удалился в слезах, попросив дать ему рубль на извозчика, в ночь-полночь на проселочных дорогах могли повстречаться беглые солдаты и другие шебутные людишки. Пришлось Зюсе отдать этому человеку рубль.

– Зюсик, любовь моя, счастье мое, очнись! – звала его Дора. – Только погляди на себя – как ты отощал! У тебя ребенок, скоро будет второй, а ты сделал скрипочку, которая нас озолотит, и не хочешь с ней расстаться!

Но Зюся представить не мог, что чьи-то руки держат за горячий бок его белоствольную красавицу, терзают лошадиным волосом ее небесные струны, в общем, сидел на ней как собака на сене.

Тем временем другие дела закрутились в Витебске, не все долетало до Покровки, но сосед Хазя Шагал, селедочник, рассказал Доре о том, что народ в городе волнуется, рабочие гвоздильного завода устроили демонстрацию.

– Что за демонстрация, слово-то какое страшное? – спросила Дора.

– Вот-те раз! – почесал бороду Шагал. – Разве ты не знаешь: вот-вот грянет революция? Со своими «Модами Парижа» отстала от времени, не замечаешь, какие события грядут? Мой Марик бегал на завод, даже был на маёвке. Темная ты женщина, Дора, маёвка – это митинг, на котором говорят важные слова разные люди… – перешел на шепот Хазя. – В общем, лучше тебе не знать, что это такое, Дора, будешь спать спокойно.

Но спать спокойно на Покровке оставалось всего два дня. Да и всему Витебску.

В тот вечер солнце горело на том берегу Витьбы, горело огненно-красно, как огромное неколотое полено, в дыме кучевых облаков. И это полено падало с шипеньем в воды, будто огромная головешка, превращаясь в страшную немую рыбу голавль, предвестницу грядущей беды.

Дора шила вечернее платье для жены уездного стряпчего, и как всегда что-то напевала, когда ей в окно постучал Филя Зоркий.

– Дора, – сказал он. – Я тут покупаю фунт крыжовника, хожу по базару и ем ягоды прямо из пакета, вдруг вижу – к нам на Покровку идут крестьяне с вилами, и городовой с ними, рожи у всех зверские, кричат: «Мы им покажем, жидам!» Беги, соседка, зови мужа, Йошка уже у меня. Быстрее, я вас спрячу.

Скоро, в одну минуту, собрали что могли, деньги, бумаги, колечки попрятали в сумку, набросили что попало, в галошах на босу ногу, огородом побежали к Зорким. И сразу через щель в сарае, где Филя держал гончарную утварь, станок для раскатки глины, формы, кадушки, печь для обжига, гончарный круг, увидел Зюся гудящую толпу мужиков из соседних деревень, они кричали что-то остервенело, сразу не разобрать, в глазах светилась огромная злоба и тоска, а сами шли и шли, не разбирая дороги, прямо посередине улицы, перегородив Покровку.

Страшную колонну вел некий господин, полный, с курчавой бородой, похожий на околоточного надзирателя, в серой рубахе с косым вырезом. Он ясно и четко выкрикнул:

– Эти жиды, неверные, растоптали просфиру и порезали ножом икону с Иверской Божьей Матерью в соборе, надо их за это наказать. Погромить их жидовские квартиры, маленько петушка красного подпустить под их перины.

И они двинули в сторону Зюсиного дома.

Сердце Зюсика оборвалось, и он упал в страхе за Иону и Дору на земляной пол сарая, обнял их за плечи.

Клубы пыли и дыма нес над крышами домов сухой горячечный ветер, пропал аромат луговых трав, в душном воздухе явственно проступил запах пожара и злобы. Откуда-то издалека донесся истошный женский крик, но сразу стих. Послышался резкий щелчок выстрела, нестройный лай очумевших собак и неожиданный гром приближающейся грозы.

Летний ливень упал на город, тяжелые капли застучали по крыше сарая, струи воды разом ударили в пыльную черную землю, разбиваясь на серые и голубые брызги. В щелочку было видно, как бежал человек по улице, не прикрывая голову, он только держал ладошку у лба, казалось, он выглядит озабоченным, а этот жест помогает ему обдумать, что же происходит в нашем мире. Из-под руки по его лицу текла розовая вода, она заливала его белую рубашку, оставляя беспорядочные красные пятна.

Это ж Эвик Нейман с соседней улицы, что с ним, как будто облился самодельным вином на свадьбе, подумал Зюся, вот неуклюжий какой. За Эвиком тяжело бежали три мужика, явно крестьянского сословия, выкрикивая матерные слова, они силились догнать его, чтобы убить, это желание было написано на их красных волосатых лицах. Один вдруг остановился с открытым бородатым ртом, не в силах продолжать погоню, качаясь черным маятником, размахнулся, и бросил в след убегающему черный топор. Орудие труда в одночасье превратилось в страшное орудие убийства, медленно совершило круг под дождем, рассекая занавесь струй, и ударило тупым концом прямо в спину беглеца. Нейман споткнулся, замер и упал навзничь в лужу посередине улицы. Зюся закрыл глаза.

Ночью, оставив Дору и мальчика у Фили, он пошел, вжавшись в серые заборы, к задним воротам своего дома. Во дворе прямо на земле лежали груды разорванных тряпок, вспоротые матрасы, осколки зеркала и другие вещи, которые, видно, не понравились погромщикам и ворам.

Голубку они угнали. Он слышал ее отчаянное прощальное мычание.

Все было разрушено, побито, ящики сорваны с петель, полки опустошены. В доме оба шкафа выпотрошили, белье и одежда унесены, а то, что осталось, порезано ножом. Дверки буфета вырваны, и разбиты стеклянные окошечки, которые в солнечную погоду отбрасывали радужные солнечные зайчики, они всегда радовали Дору, потому что в комнату редко заглядывало солнце, а уж если попадало, то стены, пол и потолок были разукрашены разноцветными летними пятнышками…

Этажерка опрокинута. Старинные книги лежали разорванные, как мертвые птицы, неестественно вывернув страницы. Зюся вдруг услышал стон, тихий протяжный звук, напоминающий плач раненого зайца или другого какого зверька. Он распахнул дверь своей мастерской – и даже во мраке ночи, едва рассеянной серебристыми облаками, увидел, что она разорена, осквернена. Виолончель, гитара, почти готовый альт, бесценные бруски и поленца, рисунки, чертежи и модели, его рабочие инструменты, которые Зюся собирал всю жизнь, и те, которые были когда-то подарены Джованни, и те, что сделал сам, и – купленные в городе на скопленные деньги, все было уничтожено, так гунны когда-то опустошили Рим.

А посередине площади, окруженной руинами домов и сожженными деревьями, лежал труп убитой скрипки, его божественной подруги. Дека расколота, выломан гриф, струны оборваны, и только одна верхняя струна была цела. Видимо, эти люди искали золото, деньги, какие-то ценные бумаги и разбили скрипку, надеясь внутри найти что-то ценное. Или из животной злости истоптали ее сапогами.

Он потянулся к своему растерзанному сокровищу и вдруг увидел, как два ярких луча залили ее светом, две сияющие руки подхватили ее. Зюся поднял голову и зажмурился от непереносимого сияния, а когда глаза привыкли, он отчетливо различил до боли знакомую фигуру в длиннополом сюртуке и шляпе.

Все это отдавало сном. Но Зюся мог поклясться, что видит Шлому, как собственную ладонь, с исключительной ясностью. Тот держал скрипку и смотрел на нее с такой любовью, что у Зюси чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Причем в руках Шломы она вновь была целехонькой. Корпус, гриф, подгрифок и подставка – все на своих местах; шейка соединена с головкой, на излете шейки завиток. Она призрачно сияла в пальцах у неземного клезмера, словно сотканная из того же света, посверкивая натянутыми струнами.

И пока Зюся вбирал в себя малейшие подробности этого чуда, Шлома взмахнул смычком и заиграл песенку о белой козочке, которую пела над Зюсиной колыбелью Рахиль.

Цигель цигель ай-лю-лю…

Козочка, торгущая изюмом и миндалем…

Hop, hop, ot azoy,

Est di tsig fun dakh dem shtroy…

Шлома пламенел, искрился таинственным сияньем, почти не касаясь земли, его одежда клубилась по краям и трепетала, будто на ветру. От него струился целый поток смеха и счастья. Скрипка под его смычком звучала то едва уловимо и зыбко, то пела голосом, полным силы, звона и веселья. Потусторонний, бестелесный, ангел, играющий на скрипке, с головой, склоненной набок, с полузакрытыми глазами, сошедший с фрески, но его напев совсем не напоминал церковное песнопение: в нем зацокала копытцами еврейская козочка, от него запахло миндалем и изюмом!

Hop, hop, ot azoy,

Est di tsig fun dakh dem shtroy…

Каждый младенец знал «козочку» назубок, но в эту простенькую мелодию явившийся с того света клезмер в пылу импровизации вплетал такие фиоритуры, такие он ввинчивал туда пассажи и флажолеты, такое стремительное чередование пиццикато с арко и, черт знает какое искусное стаккато, распахивая перед изумленным Зюсей поистине сверхчеловеческие горизонты скрипичной техники, – никто никогда и не мечтал о том, что наяву можно услышать нечто подобное.

А скрипка! Слава Всевышнему, Зюся не отдал ее Шмерлу и Амихаю! Ни один смертный не выдержал бы этой сумасшедшей сверхструктуры звука, ее фортиссимо и грандиозо, она обладала силой вихря, мощью урагана. Как лук Одиссея, Зюсина скрипка могла принадлежать лишь его отцу, маэстро Блюмкину, больше никому.

Внезапно за окном обозначилась золотая тропа, казалось, она берет начало под ногами Шломы, а ведет куда-то вдаль и вверх, в глубины Вселенной, над жестяными крышами и печными трубами Покровки. И вот, заканчивая последние такты, певучая, бесконечно длинная нота повисла в воздухе. Минуту, две, она вибрировала, не обрываясь, источая энергию чистого бытия в потоке любви.

Потом Зюся уже никого не видел, а только улавливал, как играла скрипка в небе, примерно на высоте тридцати пяти градусов над горизонтом, продвигаясь с юга на запад, причем ее голос не перемещался, а ширился, как ртуть в термометре, пока не заполнил все пространство.

А когда скрипка постепенно умолкла и слышался только шелест деревьев за окном, омываемых дождем, он потом говорил, у него в ушах пело все творение.

Зюсик встал на колени перед остатками скрипки, бережно собрал их, завернул в кусок разорванной наволочки и поспешил обратно, к Филе Зоркому, прижимая к груди драгоценный сверток.

Дома стояли вокруг, провожая его мертвыми глазами-окнами. Ворота некоторых были распахнуты, во дворах валялись разбросанные вещи, порванная одежда, сломанная мебель, разбитая посуда. На мокрой грязной дороге лежали там и тут белые скомканные простыни и разрезанные подушки.

Быстро, не оглядываясь, добрался он до своего убежища, постучал в окно, ему открыла Дора, Зюся юркнул в дом, закрыл ворота, подперев их для надежности поленом.

Над Витебском сомкнулась ночь, черная, безмолвная, пропитанная гарью и несчастьем, и только где-то там, со стороны реки доносилось пение соловья. Бессмысленное, безрассудное, не ведающее горя, словно весть из каких-то далеких времен, когда все были счастливы и живы.

Хельга Патаки

Три электрички

сказ

Город у нас славный, с историей. Имя его и в документах всяких есть, и даже в летописи. Стоит он на реке, от которой имя пошло. Город как город, не такой уж и большой. Кто говорит – тыщ пятнадцать населения, в путеводителе – двенадцать написано. А пройтись по улицам, по сторонам поглядеть – может, уже вовсе и семь. Где народ-то? Кто пьет, кто в Москву на заработки подался…

И жил в городе нашем один мужик. Однажды жена ему говорит: «Все твои друзья-одноклассники давно уже в Москву подались на заработки, вон какие деньги приносят женам. А ты что сидишь? Думаешь, так легко на шесть тысяч детей в школу собрать, всех накормить, напоить и еще за квартиру заплатить?» Мужик отвечает: «Мне и здесь нравится, все-таки родина моя». А жена ему: «Смотри, все уже уехали: Санька уехал, Петька уехал, Васька… Все! А ты что не поедешь?» Пилила-пилила, пилила-пилила, и в конце концов он согласился. Как раз в это время одноклассник его очередную бригаду сколотил, ремонт в квартире каким-то новым русским делать. И решил мужик рискнуть да отправиться на заработки в Москву.

Жена ему курицу в дорогу завернула, яиц наварила, помидорчиков и огурцов с огорода собрала… Мужик на вокзал пришел – а билетов-то и нет. Только СВ да купе. А ему уж послезавтра надо в Москве быть! Ну и ладно, думает он, до Москвы всего шестьсот верст, перекладными электричками доберусь. И уехал.

В первой электричке нормально едет: в окно смотрит, с родиной прощается… Вторая электричка тоже ничего так довезла. На вокзале посидел немножко, подождал… И вот третья электричка подъезжает – последняя, до Москвы которая. Едет мужик, смотрит по сторонам. А на дворе ночь, осень, листвы уж нет, да дождь идет…

Вдруг в вагон заходит контролер и говорит: «Ваши билетики». Понятное дело, нет у мужика никаких билетов, да и денег-то, в общем, лишних нет. И давай он драпать от этого контролера. Бежит, бежит, а контролер за ним по вагону идет с ОМОНом. Добегает мужик до первого вагона, бежать дальше некуда, и понимает, что всё – кранты, приехали, сейчас высадят его темной ночью на полустанке. А контролер все ближе, ближе… И вот дошел он наконец до него. Мужик мыслями собрался, решил не врать и говорит: «У меня денег нет, я в Москву на заработки подался». А контролер и отвечает: «Знаешь, я много разных людей видел. Ты – честный человек, я смотрю в твои глаза и верю тебе. Давай побратаемся, что ли».

Мужик удивился, конечно, что ему такое предложили… «Ну давай». – «Отныне ты мне брат, – говорит контролер. – И как брат брату, я тебе одну вещь скажу. Сейчас ты в Москву приедешь, с вокзала пойдешь – там всякие палатки, пиво, чебуреки, беляши… Вдруг увидишь – все куда-то бегут. И ты с людьми беги. Прибежишь на большую площадь – а там ищут людей, которые умеют сны разгадывать. Собрал всех местный олигарх и хочет разгадать свой сон. А ты не бойся, выйди и скажи: я могу разгадать. Он тебе скажет: приснилось мне, что с неба волки сыплются, много волков, целые стаи. Ты поломайся чуть-чуть для порядка и ответь: а я знаю, что это значит. Тяжелое время для тебя будет, готовься. Трудное время будет, но если будешь готов – проживешь… Я тебе, как брат брату, правду говорю. А поедешь ты обратно, не садись ни в машины, ни в поезда, ни на самолеты, а езжай электричкой. И половину того богатства, которое олигарх тебе в награду даст, отдай мне».

Мужик оторопел, конечно, но кивнул: «Ладно, отдам, раз обещал». Ударили они с контролером по рукам, и довольный контролер ушел.

Вечер, осень, Москва. Курский вокзал. Мужик выходит из электрички, хочет купить себе чебурек или беляш и видит – все люди бегут куда-то. Он подходит к хозяину палатки и спрашивает: «Что тут происходит?» А ему говорят: «Ты что, не слышал? С луны, что ли, свалился? А ну давай вместе с нами на площадь, там народ собирают!»

Прибегает он с толпой на площадь – а там уже пять тысяч человек. Все стоят, волнуются. Выходит олигарх и говорит: «Кто сможет помочь мне, кто сможет мой сон разгадать? Чудной сон мне приснился: волки с неба сыплются, много волков, целые стаи». А все стоят и боятся, потому что знают: это такой олигарх, что если ему не то слово скажешь, он тебя точно со свету сживет.

Тишина на площади – и вдруг наш мужик выходит вперед: «Я могу твой сон разгадать, я знаю, что он значит». Его люди в черном сразу взяли под белы ручки – мужик даже испугаться не успел. Привезли его в ресторан, накормили сытно и вкусно, потом завели в магазин, костюм купили, чтобы он нормально мог перед олигархом предстать, а не как последний замухрышка в застиранном свитере… И привели на прием. Олигарх его спрашивает: «Это ты расхвастался, будто сны разгадывать умеешь?» – «Ну да». – «И что мой сон значит?» А мужик помнит, что надо поплевать в потолок, посмотреть по сторонам, сделать вид, как будто думает…

Подождал немножко и говорит: «Знаешь, плохое время для тебя будет, очень плохое. Тяжелое время. Но если подготовишься к нему заранее, то проживешь нормально и снова все у тебя станет замечательно». Олигарх посмотрел на него и сказал так, по-человечески: «Спасибо». Тут же дал мужику кучу денег, целых два чемодана, машину решил подарить – в благодарность за то, что человек его предупредил… Мужик подарки принял, но на машине обратно домой не поехал – сел в электричку. А контролера по пути не встретил. Едет и думает: «Ну чего мне этого контролера искать? Был чувак какой-то непонятный, даже имя не сказал, брататься решил, что за ерунда вообще… Он меня не знает, я его не знаю, я его больше не увижу, он меня – тоже… Не стану я ему половину отдавать».

Возвращается он домой – жена, конечно, в шоке: так быстро приехал и с такими деньгами! Зажили они безбедно: детей обули-одели, пристройку к домику сделали, наконец канализацию провели вместо выгребной ямы… Прошло несколько лет, мужик все богатеет. Деньги-то он с умом вложил, ведь не дурак был, просто не везло ему раньше.

Живет, горя не знает, как вдруг по электронной почте ему письмо приходит.

Пишет ему тот самый олигарх, а в письме такие слова: «Мне сон непонятный приснился, дикий сон. Приезжай в Москву, разгадай его. Я тебя озолочу, не обижу – помнишь, как я с тобой обошелся? Все хорошо будет, только помоги мне». И тут мужик понимает, что он тому контролеру, брату своему названому, деньги не отдал, а сон не разгадает сам. И вообще непонятно, как теперь контролера искать. А кто ж он без него? Но делать нечего – ехать надо.

Никому не сказал он о письме – ни жене, ни детям. Ходит мрачный второй, третий день. Никто не понимает, что с ним случилось, – вроде всегда такой веселый был… В конце концов, решился мужик: «Поеду я в Москву, но не на поезде, а на электричках». Вся семья удивилась, конечно. Ну ладно, говорят, езжай, если надо…

Садится он в электричку и вспоминает, как ехал он несколько лет назад, когда у него еще денег не было. Смотрит в окно – опять осень, ветер, деревья черные стоят, дождь начинается…

На первой электричке проехался – все нормально. Вторую подождал на вокзале, но уже не так, как в прошлый раз бомжиком на лавке спал: в кафешку зашел… Вторая электричка прошла – и вот подъезжает третья, самая важная. Мужик уже и так сидит, и эдак, ерзает и гадает – придет тот контролер или нет, и что делать дальше-то? И вот, за сорок минут до прибытия в Москву, в вагоне появляются контролеры – та самая бригада ОМОНа и брат его названый! Мужик хочет ему билет показать или отдать какую-то деньгу – жалко ему, что он тогда богатством не поделился, но отдавать все равно не хочется, потому что половина эта у него уже в деле, в доме, в детях…

Подходит к нему контролер. Мужик вжался в сиденье, а тот на него смотрит и говорит: «Здорово, братское сердце. Я все знаю. Сейчас приедешь к нему… Послушай, молчи, не говори ничего. Ты приедешь к нему, а он скажет, что плохой сон ему приснился – будто мечи с неба сыплются, много мечей. А ты ответь, что опять тяжелое время будет, еще страшнее прежнего. Но если он подготовится к нему, то проживет нормально, и все у него будет в порядке. Пусть только помнит, что беды впереди», – и с тем уходит. Мужик вскакивает, пытается бежать за контролером, но ОМОН заграждает путь, никак к нему не пробраться – и контролер уходит, даже не посмотрев мужику в глаза.

Приезжает он в Москву – ничего не изменилось: те же самые люди, вывески, ларьки, беляши, чебуреки… Но куда ехать, он уже знает. Приходит к олигарху, а тот говорит: «Я знал, что ты приедешь! Знал, что ты сможешь разгадать мой сон. Мне мечи снились, много мечей с неба сыпалось – что это значит?»

Мужик поплевал в потолок, посмотрел по сторонам и отвечает: «Да, знаю. Плохое время для тебя будет, тяжелое, еще хуже прежнего. Готовься. Будешь подготовлен – проживешь нормально». Олигарх, конечно, обрадовался, что мужик его предупредил, и дал ему пятнадцать чемоданов денег, кучу разных машин, даже свою подарил – и отправил восвояси.

Мужик домой вернулся и думает, что надо бы этого контролера отыскать и как-то его отблагодарить, а то нехорошо получается. Пытался его найти, садился в разные электрички, искал везде – нет его. Спрашивал у путейцев – а те ответили, что контролеры живут в дальнем вагончике: мол, если прямо пойдешь, то как раз их увидишь, они недавно со смены вернулись. Мужик идет, куда велено, и чем ближе к вагончику, тем меньше ему хочется разговор заводить и деньги отдавать. Ну ведь правда, кто он ему такой? Вдруг он видит, как выходит тот самый контролер, брат его названый. Мужик идет к нему, и первое, что он делает, даже не подумав ни о чем, – хватает палку и начинает бить контролера, чтоб тот отключился, но не убивать совсем… Потом оставляет тело лежать на земле – и уходит.

Вернулся мужик домой, ходит мрачнее тучи и думает – убил я его или нет? Жив он там или нет? И ведь все вроде хорошо: денег куча, уже и дети обеспечены, и внуки. Только злой какой-то мужик стал. Про таких говорят «тяжелый человек». Ходит и все мается: что же я натворил?

Через несколько лет снова получает он письмо. Пишет олигарх: «Приезжай ко мне. Я знаю, в третий раз ты меня точно не подведешь, все правильно скажешь. Мне опять сон приснился непонятный… Я тебя жду, прилетай на самолете, только быстрей». И мужик понимает, что он сейчас приедет к олигарху и скажет: «Я ничего не знаю – это все не я разгадывал, а чудак из электрички, но я его убил по глупости…»

Но делать что-то надо. Мужик отказывается от самолета, идет на вокзал, выкладывает все деньги… Охрана личная бежит за ним, а он говорит, что охранники ему сейчас точно не понадобятся. Все в шоке остаются на перроне, а мужик впрыгивает в уходящую электричку и едет в Москву.

И все страшнее и страшнее ему становится. Первая электричка… Вторая… Что он только ни думал за это время! Наконец третья электричка. Все ближе и ближе Москва… Вдруг в вагон заходят контролеры с ОМОНом – и его названый брат, постаревший уже, седой совсем. Мужик на него смотрит и глазам поверить не может: он все-таки надеялся, что его не убил, надеялся, что у него будет амнезия… Контролер подходит к нему и наклоняется, шепчет что-то на ухо, чтоб никто не слышал, и уходит. Мужик ему кричит «Стой, стой!», а контролер уже ушел. И ОМОН дорогу к брату загораживает. Догнать не дает.

Приезжает он в Москву к олигарху. Тот его встречает как дорогого друга, наливает дорогущего виски, выставляет самые лучшие угощения и говорит: «Ну садись, рассказывай. Мне такой сон странный приснился, даже и не знаю, как объяснить: овцы с неба падали, много, целые стада…» Мужик отвечает: «Не страшно все это, не бойся. Наконец-то для тебя настанет твое время, лучшее время, и будет у тебя все хорошо. Дождался ты! Богатства твои приумножатся, и в семье все будет хорошо».

Олигарх его, конечно, наградил на радостях: держи, говорит, двадцать мешков золота, тридцать – серебра… А мужик спокойно думает: дают – так дают… И понимает, что очень надо того контролера отблагодарить. Не последняя он сволочь, чтобы так с ним поступать. Ведь брат названый действительно не желал ему никогда зла – а он-то его и кинул, и избил…

И вот мужик не едет машиной, не летит самолетом, а садится в обычную электричку. Ищет глазами контролера – а его нет, вообще нигде контролеров не видно. К станции пошел, а там пусто – нет никого, и домик путейский снесли. Говорят, всех в какое-то другое место перевели.

Долго ли, коротко ли, но находит мужик очередной вагончик, будку путейскую. А контролеры как раз со смены пришли, штрафные квитанции заполняют. Мужик стучится в дверь и видит: сидит братушка его. Он его пальцем манит: выйди, выйди! А сам боится, думает: «Я ему скажу „выйди“, а он подумает, что сейчас я его опять отлуплю, и не смогу я ему ничего объяснить. Чем дольше я к нему шел, чем дольше искал, тем больше понимал, какая же я на самом деле сволочь – и как надо его отблагодарить. И вот у меня с собой чемодан, а в этом чемодане много-много денег – как раз та самая, его половина богатства…»

А контролер в окно мужика увидал, головой показывает, мол, обожди, и дальше пишет. Мужик снова зовет: «Выйди!» – тот все равно пишет. Тогда мужик заходит в каморку, бухает на стол чемодан с деньгами и говорит: «Здравствуй, братское сердце, вот, пришел. Я… я все понял».

А тот говорит: «Да? Понял, говоришь? Ну смотри. Помнишь первый раз, когда волки с неба сыпались? Я еще сказал, что время будет тяжелое, плохое время будет. И волки правда сыпались с неба, просто мы этого не замечали. Это время было такое: грызли все друг друга. Это было время, когда люди кидали друг друга, и тяжело всем было из-за этого. Ты тоже меня кинул – подумай, ты виноват, и время виновато, ты делаешь время, и время делает тебя… А второй раз – помнишь про мечи? Плохое время было, войны были, люди убивали друг друга – и ты избил меня. Ты думал, что я все забыл, что амнезией буду страдать – или убьешь меня вовсе… Это ты делал время, и время делало тебя. А сейчас? Я сказал, что все будет хорошо, овцы с неба падают – все богато живут, добры друг к другу. И ты пришел, ты раскаялся. Это ты делаешь время, и время делает тебя. Не нужны мне богатства, забирай свой чемодан, иди домой и просто помни о моих словах».

Мужик совершенно оторопел, вышел из каморки, сел в электричку и понял, что ему эти деньги, в общем-то, тоже не нужны. Роздал половину бедным, половину еще кому-то, кого в пути встретил, и все по дороге думали – вот сумасшедший… Он вернулся домой, а там жена его ждет, дети и внуки. Собрал всех вместе, посмотрел на родных и сказал: «Это вы делаете время, и время делает вас».

И больше никогда он в Москву не ездил.

Людмила Петрушевская

Один исключительно добрый волшебник

Один исключительно добрый, но небольшой волшебник как-то раз накануне Нового года завопил и проснулся весь в слезах, потому что ему примерещилось нечто очень печальное: звери-калеки! И как они будут встречать праздники?!

Вообще-то родители старались его ограждать от чужих невзгод, за ворота государства не пускали, помня историю молодого Будды, который взял да и покинул семью, познав горе этого мира!

Поэтому в их сказочной стране все было устроено прекрасно, всегда цвели сады (на одном дереве, допустим, и груши и розы), елки вечно стояли в игрушках, в ручьях текла минеральная вода, а то и яблочный сок, в зависимости от времени дня. Иногда, на ночь, теплое молоко.

Но сны – кто их там знает, из чего они возникают. Так что наш добрый маленький волшебник проснулся, плача от горя. И причиной тому, вероятно, был тот факт, что накануне он ознакомился с книгой «Жизнь животных» в четырех томах. Простой учебник, а сколько там было ужасного!

Наш добрый волшебник читал быстро.

И он мгновенно узнал, насколько тяжело жить животным.

Они лишены многого, так было написано в этих правдивых книгах. Звери все как один почти калеки. Чего, например, стоит существование безруких птиц или китов, у которых имеются в наличии только глаза, туша, фонтан и хвост!

И наш исключительно добрый волшебник решил сделать несчастным живым существам новогодние подарки, причем первым попавшимся: тем, кто ему встретится в лесу, в пруду или, допустим, в окружающих горах. Он хотел им подарить что-нибудь великолепное: фонтан от кита, к примеру, ослу – или корону павлина кошке!

И волшебник тайно вышел из дома и направился в лес.

Это был лесок так себе, не выходящий за пределы дворцовых угодий. Но там тоже наверняка водились какие-то мелкие бедные существа.

И добрый волшебник буквально помчался им помогать.

Добежавши до пруда, он вызвал для переговоров первую попавшуюся рыбу. То есть поймал ее руками.

И, увидев это несчастное водное создание (голова, живот и хвост, и это все!) во всей его обездоленности, добрый маленький волшебник быстро приделал ему ноги. При чем здесь фонтаны и короны, тут выручать надо! И он с облегчением выпустил двуногую рыбу обратно в ее родную стихию.

А рыба эта была щука. И что же произошло?

Вот пошла она на дно, встала там на ноги и стоит!

Весь народ плавает мимо, а щука стоит столбом, с ноги на ногу переминается. Затем, что делать, пошла напролом. Идет медленно (все-таки кругом вода, водоросли). А есть-то хочется! Щука – это вечно голодная рыба, тем она и знаменита.

И тут плывет навстречу ей карась, прекрасный ведь обед! И здоровается со щукой, как бы обалдевши от невиданного зрелища: стоит перед ним рыба на довольно кривых ногах и покачивается. А щука, как всегда на карасей, рот распахнула, зубы показала и кинулась! Но упала с ног, брякнулась о дно.

Лежит, ногами перебирает. Песку наелась.

Карась пляшет рядом, глазам своим поверить не может: щука валяется как полено, ноги раскинувши по сторонам.

Весь водоплавающий народ столпился, смеется, а щука собралась, встала сперва с большим трудом на колени, потом (рук-то нет, опереться нечем) кое-как взгромоздилась во весь рост и побрела к берегу, искать этого идиота, который ее покалечил.

А волшебник тем временем, довольный собой, поймал крота, пролил слезу над его слепотой и наскоро приделал ему органы зрения, причем раздобрился, вспомнил книгу «Жизнь животных» и глаза эти позаимствовал у жирафа: большие, печальные, с длинными ресницами, широко распахнутые! Они еле уместились на лице крота: у него мордочка узкая, не мордочка, а настоящее рыло. И вдруг такие очи!

И что же случилось с кротом?

Он огляделся, хлопнул ресницами раз-другой и обалдел от яркого света: солнце, небо, деревья, трава! Это еще что такое, подумал крот. Где я нахожусь? Прикрыл он глаза лапами – не помогает. Решил закопаться в землю по старой привычке.

А он всегда делал это так: рыло вперед, а лапы загребают лишнюю землю назад. Так роется туннель, это почти как метро.

И вот бедняга крот сунулся мордой в траву, разгреб камушки и песок, погрузил нос в ямку, но тут ему в глаза полезла какая-то труха.

Крот заморгал, пустил слезу, стал вытираться лапами. А лапы-то грязные! Немытые от рождения!

Итого: ресницы запорошены, в поле зрения песок, смотреть невозможно.

Короче, раза три он пытался спрятаться в родную землю, но опять-таки даже в закрытые глаза лезла всякая дрянь, что за дела!

Мало того, впервые крот рассмотрел условия своей жизни, эту темень беспросветную, яму, а в ней корешки и мусор. В первый раз он увидел эти немытые руки и черные ногти… Нет! Есть вещи, которые нельзя наблюдать во всей их правдивости! И собственная внешность к ним частенько относится!

Тогда крот решил пойти искать волшебника и требовать от него, чтобы тот вернул ему его предыдущие глазенки, которых почти не было.

А волшебник тем временем каруселил по своей территории и увидел роскошного петуха во всей его красе: тот пытался пролететь небольшое расстояние, но вынужден был немедленно приземлиться. Потом он опять вспорхнул и тут же шлепнулся на лапы. Метр в длину, и все. Не больше.

– Ага! – сказал себе наш исключительно добрый волшебник и быстренько снабдил петуха орлиными крылами.

И что случилось с петухом?

Он неожиданно для себя, захлопав этими огромными опахалами и собираясь кукарекнуть, взмыл в небо.

Там ему стало не по себе: во-первых, страшновато, воет ветер; во-вторых, кур-то волшебник оставил во дворе далеко внизу! А куры, чтобы вы знали, составляют главное дело в жизни петухов. Ими он командует, водит этих дур куда хочет, буквально кормит добытыми червяками, защищает от чужих петухов и вообще делает с ними все, что самому заблагорассудится. То есть ведет жизнь хозяина, главы рода и чуть ли не султана.

А тут пустые небеса вокруг, и вон кто-то уже с большим интересом летит навстречу! Петух, треща крылами, бестолково понесся вон отсюда, ища безопасные места, потом вообще оголодал, соскучился и решил снизиться. Сложил крылья и тут же пошел камнем вниз, но испугался, замахал своими несуразными веерами, опять вознесся. Что же это, подумал он. Что делать-то?

Наконец после долгих маневров удалось сесть.

Местность выглядела незнакомой, тут же собаки мчатся наперерез, лай, гам, пришлось опять встать на крыло.

После долгих метаний, когда петух наконец оказался над родным домом, он уже был без сил и ряпнулся пока что на крышу.

А кур уже увели на ночевку в сарай, и кто их увел, забеспокоился петух. Разные думы приходили ему в его бедную головенку, пока он ночевал, то и дело вспархивая на всякий случай. Ему мерещились чердачные кошки, крысы и вообще всякая жуть.

Чуть забрезжило, он уже спрыгнул наземь, прошелся по своей территории, подметая огромными крыльями мусор.

И только выпустили его кур, как петушище понял: они его чураются! Избегают вообще! Стали называть на «вы»! А петухом себе избрали молодого Петю, который сразу пошел задиристо кукарекать своим жидким тенором, а затем подбежал к отцу и вызвал его на честный бой, обознавшись.

– Ты че, Петрован? – спросил его изумленный папаша.

Однако пришлось взлететь на дерево: молодой наступал, а на возможностях отца сказались усталость и бессонная ночка, опять же эти опахала волоклись позади, гася скорость.

И оттуда, с верхов, петух стал поневоле наблюдать, как его собственный сынок распоряжается, бегает за изменницами, и они все как одна позволяют себя догнать!

Попутно в его голове роились безумные мечты найти волшебника и клюнуть его как следует, чтобы он вернул ему старые крылья.

А тем временем наш добряк-кудесник пожалел: а) лягушку, которой он дал длинные руки вместо ее коротких передних лапок, б) кота, не умеющего как следует петь, – ему он подарил великолепный голос и весь репертуар теноров Краснодарского оперного театра, в) бедную черепаху, не умеющую дать отпор, – ее он снабдил хорошими, крепкими рогами, и г) неказистую дворняжку – она получила для красоты складной павлиний хвост. Он волокся за ней по земле и неожиданно для собаки раскрывался стояком, как веер!

Теперь получилось так:

лягушка с длинными руками ушла вон с болота и просила милостыню по глухим лесным дорожкам, а на вырученные деньги покупала пиво;

оперного кота, в свою очередь, выгнали вон хозяева, ночами он выл то арии из Верди, то переходил вообще на композитора Чайковского с его романсом «Мы сидели с тобой», и бедному тенору пришлось туго, он побирался по помойкам и вынужденно пел за сараями, прячась от летящих камней. А знакомые кошки не только не подпускали его к себе, но и прятались в подвалы все как одна при первых же звуках арии «Как одна безумная душа»; коты же буквально сразу злорадно находили его по пению и нападали не предупреждая;

что же касается черепахи, то она, получившая рога, не могла уже прятать голову в панцирь и пошла сдаваться в зоомагазин, где ее поместили в стеклянный террариум большого размера и поставили несусветную цену – еще бы, сама нормальная, а рога были взяты с лося! Ветвистые!

Собака же с павлиньим хвостом вертелась на месте, желая достать и откусить его. Частично ей это удалось, но в неожиданный момент хвост все равно, треща, раскрывался и вставал дыбом. Хорошо, что вмешались другие собаки, они дружно покусали павлиний хвост и его хозяйку заодно, оставивши только какие-то прутья как от дворницкой метлы, которые имели свойство неожиданно становиться торчком!

И на том нашего добряка позвали обедать.

Но вот перед самым Новым годом (старшие волшебники подпустили снежку, который сказочно окутал леса и поля) маленький колдун решил наведаться к своим подопечным и полюбоваться ими в их новом виде.

Но закончилась эта экскурсия плачевно: на лесной дороге его чуть не поколотила руками лягушка; кот, завидев своего мучителя, заорал не своим голосом «Фигаро здесь», а на словах «Фигаро там» он прыгнул волшебнику на закорки с намерением порвать его новогоднюю шубку когтями.

Крот, глядя на маленького изобретателя своими карими очами, хлопал ресницами и бормотал нецензурные ругательства, а также требовал вернуть ему его слепоту!

Щука же, в свою очередь, стояла по колено в воде, задыхалась и возмущенно выбрасывала ноги – то одну, то другую – в сторону волшебника, безмолвно показывая этим, что забери ты их обратно!

А черепаха, сидевшая в террариуме рогами наружу, не стала ничего говорить, а просто плюнула в сторону изобретателя. Попала на стекло и заплакала.

Собака же виляла своими обтерханными прутьями и жалобно скулила.

И добрый волшебник сам чуть не заревел и сказал: «Ну простите меня, я выполню высказанные вами пожелания» – и тут же отменил все свое колдовство.

Так что в лесу наступили мир и покой.

После чего новоявленный волшебник отбыл на елку в родной дом, где его похвалили, утешили, вытерли ему слезы и сопли, сменили памперсы, а затем мама подвела его к елке с подарками, а папа перехватил наследника и стал подбрасывать его до потолка.

Ну мал был наш волшебник, не вырос еще. Потому и глуп. Полтора годика всего. Звали его Сенька.

И он не знал, что всякое улучшение неуклонно ведет к ухудшению!

Валерий Плотников

Квадрат Высоцкого

Как в русской народной сказке всякое трудное дело удается с третьей попытки, так и мой большой альбом о Владимире Высоцком удался только с третьего раза.

Первая попытка была сделана еще при жизни Владимира Высоцкого. Мы делали буклет о нем, по тем временам довольно значительный, было запланировано аж тридцать шесть полос. Однако в последний момент Бюро кинопропаганды решило сократить буклет почти вдвое, полагая, что артисту Высоцкому, который ни званий, ни наград не имеет, такой большой объем не по годам и не по чину…

Впрочем, иногда все же в отечественной прессе появлялись публикации о Владимире Высоцком. Помню, одна фотография Володи все-таки вышла в нашем журнале «Аврора», была замечательная подборка текстов Вени Смехова об актерах Таганки с моими фотографиями: Алла Демидова, Зина Славина, Ленечка Филатов, Владимир Высоцкий, Николай Губенко и другие. Я помню, как Володя был рад, звонил маме, что вот наконец-то о нем в журнале, с фотографией…

Можно было себе представить, как он ждал этого буклета. Это должна была быть серьезная заявка на признание в профессии, на авторитетное исследование его творчества, просто зрительская популярность.

А Володе это не было чуждо, своего поэтического признания он тоже хотел добиться, хотел быть членом Союза писателей. В свое время на вопрос в известной анкете Театра на Таганке: «Чего бы Вы хотели больше всего в жизни?» он ответил: «Чтобы помнили, чтобы везде пускали…»

Владимир Высоцкий знал, что достоин этого. Правда, на другой вопрос этой же анкеты – «Хотите ли Вы быть знаменитым (или великим)» ответил со всей свойственной ему прямотой и энергией: «Хочу и буду!»

Так случилось, что я был свидетелем трех его попыток «узнавания в лицо», и все они ничем не кончились для Высоцкого.

Первая попытка была в 1967 году, время съемок фильма Геннадия Полоки «Интервенция». Интересный, необычный фильм, как говорят – «из ряда вон»! Какие актеры, как на подбор, соврешенно уникальные декорации Михаила Щеглова, впервые, по-моему, в этом фильме сам Высоцкий исполнял свои песни, которые были написаны специально для «Интервенции». К этому времени половина страны знала голос и песни Высоцкого, но о том, как он выглядит, могли рассказать лишь немногие счастливцы, которым довелось побывать в совершенно потрясающем Театре на Таганке, или еще более немногие, видевшие его в фильмах Муратовой и Говорухина, которые проходили по стране тридцать четвертым экраном.

И когда «Интервенция» легла «на полку», это был удар.

А потом была работа 1975 года, когда на фирме «Мелодия» должны были выпустить два «гиганта» (не CD) Володи. Причем одна пластинка была с песнями Высоцкого в его исполнении, а другая – Марины Влади, для которой Володя специально написал песни! Этого тоже не случилось, пластинки так и не вышли до сих пор. Была надежда, что к юбилею Вл. Высоцкого и Марины Влади мы все-таки сделаем это, но увы…

А еще пробы Марины Влади и Вл. Высоцкого к фильму «Емельян Пугачев» по сценарию Эдика Володарского, где роли Екатерины II и самого Пугачева должны были исполнять они, так надеявшиеся, что наконец-то смогут работать вместе, что проживут, может быть, год вместе, да и персонажи очень яркие и известные. Но не случилось и этого.

А Володя имел право на все эти несостоявшиеся победы и успехи! Вот так я был свидетелем и участником, как рушились, не успев состояться, его ожидания и надежды.

Но вернусь все-таки к своему альбому о Вл. Высоцком. Вторая попытка была уже после того, как Володи не стало. Мы задумывали этот альбом в форме квадрата, размера пластинки-гиганта. Казалось, что это будет правильно и интересно.

Но и вторая попытка не удалась, альбома тогда не случилось.

Но дожили мы и до третьей попытки, как в сказке. Мне очень хотелось сохранить размер квадрата, но так как два предыдущих моих альбома были изданы в других пропорциях, то и третий альбом – альбом о Вл. Высоцком – предполагался как их продолжение. В альбоме я воспроизвел когда-то снятые кадры целиком, без изъятия, без выкадровки, потому что теперь даже какие-то случайно попавшие в объектив детали, фрагменты квартиры, не предполагавшиеся в окончательной композиции, всё, что у меня осталось за кадром, создавали новый объем, дополнительный, едва уловимый, но верный и точный тон времени. Я буду очень рад, если этот «квадрат», назовем его так, альбома Вл. Высоцкого будет прослеживаться, будет всем очевиден.

В альбом также входит рабочий материал, так называемые «контрольки», я искренне считаю, что тем, кому по-настоящему близок и дорог Высоцкий, будет интересно каждую съемку – а их у меня около двадцати – увидеть и самому выбрать нужный кадр.

Перед читателем и зрителем не просто редкие и избранные изображения, здесь абсолютно все, что я снял о Володе Высоцком.

К сожалению, в моем архиве сохранились не все негативы, часть их утрачена во время моей бездомности, часть в редакциях и в печати. Быть может, кто-то откликнется и сообщит, что негативы и слайды нашлись там-то и там-то, или у кого-то они сохранились. Бывают в жизни чудеса…

(Вот, кстати, и о чудесах. Нашлись четыре негатива самой первой съемки из «Интервенции», но гражданин не собирается их вернуть – мол, он их нашел, а не украл!)

Кем был Высоцкий в той жизни для нас, для многих людей? Для меня лично в какие-то трудные минуты, в минуты отчаяния он значил много. Я смотрел на его фотографию и говорил себе: «Что же ты ноешь? Вот уж кого жизнь не жалела, наносила удары под дых. Причем иногда била на обыкновенном, бытовом и самом мерзопакостном уровне. В отместку за талант, назло правде, за то, что ты любим всей страной?»

Говорят, Володя был народным любимцем, даже не народным, не то слово, он был человком всей страны, личностью, знаковой (как сейчас говорят) фигурой, опорой, голосом, языком всей страны.

Он говорил и пел о том, что переживали, думали и чувствовали многие. И каждый человек находил в этом свой «пласт», свои слова, кто-то на глубине, кто-то на поверхности.

И еще почему его любила страна: все забиты, все зажаты, все безгласны, но нашелся человек, который за нас за всех смог сказать, преодолел нашу немоту – и за сумасшедших, и за полярников, и за летчиков, шахтеров, за многих и многих людей. И слушали его почти все, даже те же партийные начальники, и очень любили его. Просто у них работа была такая – душить его!

Вот уже сколько лет я горжусь этим альбомом. Речь совсем не обо мне, не о моих фотографиях, просто я смог представить время Таганки и Владимира Высоцкого в нем.

Странное чувство, когда-то он приехал на мою первую выставку в Доме кино в городе на Неве. Ходил, смотрел, молчал. Потом написал в книге отзывов:

«Приехал я на выставку извне,

С нее уже другие сняли пенки.

Да! Не забудут те, что на стене,

Тех, что у стенки!

Вл. Высоцкий».

Дина Рубина

Русская канарейка

книга третья

Блудный сын

Луковая роза

1

Невероятному, опасному, в чем-то даже героическому путешествию Желтухина Пятого из Парижа в Лондон в дорожной медной клетке предшествовали несколько бурных дней любви, перебранок, допросов, любви, выпытываний, воплей, рыданий, любви, отчаяния и даже одной драки (после неистовой любви), – по адресу рю Обрио, четыре.

Драка не драка, но сине-золотой чашкой севрского фарфора (два ангелочка смотрятся в зеркальный овал) она в него запустила и попала, и ссадила скулу.

– Елки-палки… – изумленно разглядывая в зеркале ванной свое лицо, бормотал Леон. – Ты же… ты мне физиономию расквасила! У меня завтра ланч с продюсером канала «Mezzo»…

А она и сама испугалась, налетела, обхватила его голову, припала щекой к его ободранной щеке.

– Я уеду… – выдохнула в отчаянии. – Ничего не получается!

У нее, у Айи, не получалось главное: вскрыть его, как консервную банку, и извлечь ответы на все категорические вопросы, которые задавала, как умела, – уперев неумолимый взгляд в сердцевину его губ.

В день своего ослепительного явления на пороге его парижской квартиры, сразу после того, как он разомкнул, наконец, обруч истосковавшихся рук, она развернулась и наотмашь ляпнула:

– Леон! Ты – бандит?

И брови дрожали, взлетали, кружили перед его изумленно поднятыми бровями. Он засмеялся, ответил с прекрасной легкостью: – Конечно, бандит.

Снова потянулся обнять… но не тут-то было. Эта крошка приехала воевать.

…бандит, бандит, твердила горестно, знаю я все эти замашки…

– Ты сдурела? – Потряхивая ее за плечи, говорил он. – Какие еще замашки…

– Ты странный. Опасный. На острове чуть меня не убил. Я все обдумала и все поняла: у тебя нет ни мобильника, ни электронного адреса, ты не терпишь своих фотографий, кроме той афишной, где ты как радостный обмылок. У тебя походка, будто ты убил триста человек… – И встрепенувшись, с запоздалым воплем:

– Ты затолкал меня в шкаф!!!

Да. В кладовку на балконе он ее действительно затолкал – когда Исадора явилась, наконец, за указаниями – как кормить Желтухина. От растерянности спрятал, не сразу сообразив, как объяснить консьержке мизансцену с полураздетой гостьей в прихожей, верхом на дорожной сумке… Да и в кладовке этой чертовой она отсидела ровно три минуты, на время судорожного объяснения его с Исадорой: «Спасибо, что не забыли, моя радость…(пальцы путаются в петлях рубашки, подозрительно выпущенной из брюк)… однако получается, что уже… э-э… никто никуда не едет!».

Однако вывалил же он на следующее утро той же Исадоре всю правду! Ну, положим, не всю; положим, в холл он спустился (в тапках на босу ногу) лишь затем, чтобы отменить ее еженедельную уборку. И в тот момент, когда лишь рот открыл (как в песне блатной: «ко мне нагрянула кузина из Одессы»), сама «кузина», в его рубахе на голое тело, едва прикрывавшей… – да ни черта не прикрывавшей! – вылетела из квартиры, сверзилась вниз, как школьник на переменке, и стояла-перетаптывалась на нижней ступени, требовательно уставясь на обоих. Леон вздохнул, расплылся в улыбке блаженного кретина, развел руками и сказал:

– Исадора… это моя любовь.

И та уважительно и сердечно отозвалась:

– Поздравляю, месье Леон! – словно перед ней стояли не два обезумевших кролика, а почтенный свадебный кортеж.

На второй день они хотя бы оделись, отворили ставни, заправили измученную тахту, сожрали подчистую все, что оставалось в холодильнике, даже полузасохшие маслины, и, вопреки всему, что диктовали ему чутье, здравый смысл и профессия, – Леон позволил Айе (после грандиозного скандала, на протяжении которого уже заправленная тахта вновь взвывала всеми своими пружинами, принимая и принимая неустанный сиамский груз), – выйти с ним в продуктовую лавку…

Они шли, шатаясь от слабости и обморочного счастья, в солнечной дымке ранней весны, в путанице узорных теней от ветвей платанов, и даже этот мягкий свет казался слишком ярким после суток любовного заточения в темной комнате с отключенным телефоном. Если бы сейчас некий неумолимый враг вознамерился растащить их в разные стороны, сил на сопротивление у них было бы не больше, чем у двух земляных червяков.

Темно-красный фасад кабаре «Точка с запятой», оптика, магазин головных уборов с выставленными в витрине болванками голов (одна – с нахлобученной ушанкой, приплывшей сюда из какого-нибудь Воронежа), парикмахерская, аптека, минимаркет, сплошь обклеенный плакатами о распродажах, брассерия, с головастыми газовыми обогревателями над рядами выставленных на тротуар пластиковых столиков, – все казалось Леону странным, забавным и даже диковатым… – короче, абсолютно иным, чем пару дней назад.

Тяжелый пакет с продуктами он нес в одной руке, другой цепко, как ребенка в толпе, держал Айю за руку, и перехватывал, и гладил ладонью ее ладонь, перебирая пальцы и уже тоскуя по другим тайным прикосновениям ее рук, не чая добраться до дома, куда плестись предстояло еще черт знает сколько – минут восемь!

Сейчас он бессильно отметал все вопросы, резоны и опасения, что наваливались со всех сторон, каждую минуту предъявляя какой-нибудь новый аргумент (с какой это стати его оставили в покое? Не пасут ли его на всякий случай – как тогда, в аэропорту Краби, – справедливо полагая, что он может вывести их на Айю?)…

Ну не мог он без всяких объяснений запереть прилетевшую птицу в четырех стенах своей квартирки, поместить в капсулу, наспех слепленную (как ласточки лепят слюной свои гнезда) его подозрительной и опасливой любовью…

Ему так хотелось прогулять ее по ночному Парижу, вытащить в ресторан, привести в театр, наглядно показав самый чудесный на свете спектакль: абсолютное преображение артиста с помощью грима, парика и костюма. Хотелось, чтоб и ее пленил уют любимой гримерки: неповторимая, обворожительно мерзкая смесь спертых запахов пудры, дезодоранта, нагретых ламп, старой пыли и свежих цветов…

Он мечтал закатиться с ней куда-нибудь на целый день – хотя бы и в парк Импрессионистов, с вензелистым золотом его чугунных ворот, с тихим озером и грустным замком, с картинным пазлом его цветников, кружевных партеров, геометрических самшитовых лабиринтов, с его матерыми дубами и каштанами, и плюшевыми куколями выстриженных кипарисов…Запастись бутербродами и устроить пикник в псевдо– японской беседке над водоемом, под картавый лягушачий треп, под треск оголтелых сорок, наблюдая плавный ход невозмутимых селезней с их драгоценными изумрудно-синими головками…

Но пока Леон в мельчайших деталях не представлял себе их с Айей нынешнего положения, пока не выяснил намерений его друзей из конторы – самым разумным было если не смыться из Парижа куда подальше, то, по крайней мере, отсидеться за дверьми с надежными замками… Что там говорить о вылазках на природу, если на крошечном отрезке пути между домом и продуктовой лавкой Леон беспрестанно оглядывался по сторонам, резко останавливаясь и застревая перед витринами…

Вот тут он и обнаружил, что одетой фигуре Айи чего-то недостает. И понял: фотоаппарата! Его и в сумке не было. Ни «специально обученного рюкзака», ни кофра с камерой, ни этих устрашающих объективов, которые она называла «линзами».

– А где же твой Сanon? – спросил он.

Она легко ответила: – Продала. Надо ж было как-то к тебе добраться… Башли твои у меня тю-тю, спёрли.

– Как – спёрли? – Леон напрягся.

Она махнула рукой:

– Да один там, наркуша несчастный. Спёр, пока я спала. Я его, конечно, отметелила, – потом, когда в себя пришла. Но он уже все спустил до копейки…

Леон выслушал эту новость с недоумением, подозрением, с внезапной дикой ревностью, ударившей в сердце, как набат: какой такой наркуша? как мог спереть деньги, когда она спала? в какой ночлежке оказался так вовремя рядом? и насколько же это рядом? или не в ночлежке? или это не наркуша?!.

Мельком благодарно отметил: хорошо, что Владка с детства приучила его смиренно выслушивать любой невероятный бред. И спохватился: да, но ведь эта особа врать не умеет…

Нет. Не сейчас. Не вспугни ее… Никаких допросов, ни слова, ни намека на подозрительность. Никакого повода к серьезной стычке. Она и так искрит от каждого слова, – рот открыть боязно.

Он свободной рукой обнял ее за плечи, притянул к себе и сказал:

– Купим другую… – И поколебавшись: – чуть позже.

Честно говоря, отсутствие такой хлопотной приметы, как фотоаппарат с угрожающими хоботами тяжелых линз-объективов, сильно облегчало задачу перемещений, перелетов и переездов. И – исчезновений. Так что Леон не торопился восполнить потерю.

Но скрывать Айю – неуправляемую, издалека заметную, не открывшись перед ней хотя бы в каких-то разумных (и в каких же?) пределах… – задача была не из легких. Не мог же он, в самом деле, запирать ее в кладовке на время своих отлучек!

Он ужом вертелся: понимаешь, детка, не стоит тебе одной выходить из дома, здесь не очень спокойный район, много шляется разной сволоты, – сумасшедшие, маньяки, полно каких-то извращенцев. Никогда не знаешь, на кого наткнешься…

Глупости, хмыкала она, – центр Парижа! вот на острове, там да: один сумасшедший извращенец заманил меня в лес и чуть не задушил. Вот там было о-о-очень страшно!

– Ну, хорошо! А если я просто попрошу тебя об этом? Пока без объяснений.

– Знаешь, когда наша бабушка не хотела что-то объяснять, она кричала папе: «Молчи!!!», и он как-то сникал, не хотел старуху огорчать, он же деликатный.

– …в отличие от тебя.

– ага, я совсем не деликатная!

Слава богу, она хотя бы к телефону не подходила. Звонки Джерри Леон игнорировал и однажды просто не открыл ему дверь. Филиппа водил за нос и держал на расстоянии, дважды отклонив приглашение поужинать вместе. Две ближайших репетиции с Робертом отменил, сославшись на простуду… (вздыхал в трубку бесстыжим голосом: – Я ужасно болен, Роберт, ужасно! Перенесем репетицию на… да я сам позвоню, когда приду в себя, – и похоже, небу следовало упасть на землю, чтобы он пришел в себя).

Ну, а дальше, как дальше-то быть? И сколько они смогут так отсиживаться – звери, обложенные опасным счастьем? Не может же она сидеть в этой квартире, как Желтухин Пятый в клетке, вылетая погулять под присмотром Леона по трем окрестным улочкам. Как объяснишь ей, не раскрываясь, странное сопряжение его светской артистической жизни с привычной, на уровне инстинкта, конспирацией? Какими, отмеренными в гомеопатических дозах, словами, рассказать про контору, где целая армия специалистов считает недели и дни до часа икс в неизвестной бухте? Как, наконец, не потревожив и не вспугнув, нащупать бикфордов шнур в тайный мир ее собственных страхов и нескончаемого бегства?

И вновь накатывало: насколько, в сущности, они беззащитны оба, – два беспризорника в хищном мире всесветной и разнонаправленной охоты…

* * *

– Мы поедем в Бургундию, – объявил Леон, когда они вернулись домой после первой хозяйственной вылазки с чувством, что совершили кругосветное путешествие. – В Бургундию поедем, к Филиппу. Вот отпою спектакль тринадцатого, и… да, и четырнадцатого запись на радио… – Вспомнил и простонал: – О-о-о, еще ведь концерт в Кембридже, да… Но потом! – многообещающим, бодрым тоном: – Потом мы обязательно уедем на пять дней к Филиппу…Там леса, косули-зайцы…камин и Франсуаза…Ты влюбишься в Бургундию!

За туманную кромку этих пяти дней боялся заглядывать, ничего не соображал.

Он вообще сейчас не мог соображать: все внимание его, все нервы, все несчастные интеллектуальные усилия были направлены на то, чтобы ежесекундно держать круговую оборону против своей возлюбленной: вот уж кто не заботился о подборе слов, кто забрасывал его вопросами, не спуская требовательных глаз с его лица.

– А как ты узнал наш адрес в Алма-Ате?

– Ну-у… Ты же его называла.

– Врешь!

– Да это простейшая задача справочной службы, клещ ты мой ненаглядный!

Как-то выходило, что ни на один ее вопрос он не мог дать правдивого ответа. Как-то получалось, что вся его, крученая-верченая, как поросячий хвост, проклятая жизнь была вплетена в замысловатый ковровый узор не только личных тайн, но и совершенно закрытых сведений и кусков биографий – и своей, и чужих, – на изложение которых, даже просто на намек он права не имел… Его Иерусалим, его отрочество и юность, его солдатская честная, и другая, тайная и рисковая, а порой и преступная по меркам закона жизнь, его блаженно растворенный в глотке, гортанно перебирающий связки запретный иврит, его любимый, богатый арабский (который он иногда прогуливал, как пса на поводке, в какой-нибудь парижской мечети или в культурном центре где-нибудь в Рюэйе)… – весь огромный материк его прошлого был затоплен между ним и Айей, как Атлантида; и больше всего Леон боялся момента, когда, отхлынув естественным отливом, их утоленная телесная жажда оставит на песке следы их беззащитно обнаженных жизней, – причину и повод задуматься друг над другом.

Пока спасало лишь то, что квартирка на рю Обрио была до краев заполнена подлинным и насущным сегодняшним днем: его работой, его страстью, его Музыкой, которую – увы! – Айя не могла ни прочувствовать, ни разделить.

С осторожным и несколько отчужденным интересом она просматривала в ю-тюбе отрывки из оперных спектаклей с участием Леона. Выбеленные гримом персонажи в тогах, кафтанах, современных костюмах или в мундирах разных армий и эпох (загадочный выплеск режиссерского замысла), неестественно широко раззевали рты и подолгу так застревали в кадре, с идиотским изумлением в округленных губах. Их чулки с подвязками, ботфорты и бальные тапочки, пышные парики и разнообразные головные уборы – от широкополых шляп и цилиндров, до военных касок и тропических шлемов, – своей неестественной натужностью нормального человека просто приводили в оторопь… Айя вскрикивала и хохотала, когда Леон появлялся в женской роли, в костюме эпохи барокко: загримированный, в пудренном парике, с кокетливой черной мушкой на щеке, в платье с фижмами и декольте, обнажавшем слишком рельефные для женского образа плечи… («Ты что, лифчик надевал для этого костюма?» – «Ну-у…пришлось, да». – «Ватой набивал?». – «Зачем, для этого есть специальные приспособления». – «Ха! Бред какой-то!». – «Не бред, а – театр! Разве ты в своих «рассказах» не создаешь свой собственный театр?»).

Она старательно пролистала толстую пачку афиш, висящих за дверью в спальне – по ним можно было изучать географию его передвижений в последние годы; склонив голову к плечу, нежно трогала клавиши «Стейнвея»; заставила Леона что-то пропеть, напряженно следя за артикуляцией губ, то и дело вскакивая и припадая ухом к его груди, – будто стетоскоп прикладывала… Задумчиво попросила:

– А теперь «Стаканчики граненыя»…

И когда он умолк и обнял ее, покачивая и не отпуская, долго молчала. Наконец, спокойно проговорила: – Только, если всегда сидеть у тебя на спине. Вот если бы ты басом пел, тогда есть крошечный шанс услышать… как бы издалека, очень издалека… Я еще в наушниках попробую, потом, ладно?

А что – потом? И – когда, собственно?

Она и сама оказалась отменным конспиратором: ни слова о главном. Как он ни заводил осторожных разговоров о ее лондонской жизни (подступался исподволь, в образе ревнивого любовника, и видит бог, не слишком в этом притворялся), всегда замыкалась, сводила к пустякам, к каким-нибудь забавным случаям, к историям, произошедшим с ней самой или с ее безалаберными друзьями: «Представляешь, и этот детина, размахивая пистолетом, рявкает: живо ложись на землю и гони мани! А Фил стоит, как дурак, с этим огромным гамбургером в руках, трясется, но жалко же бросить, только что купил горячий, жрать охота! Тогда он говорит: «А вы не могли бы подержать мой ужин, пока я достану портмоне?» И что ты думаешь? Этот громила осторожно берет у него пакетище и терпеливо ждет, пока Фил рыщет по карманам в поисках кошелька. А напоследок еще оставляет ему пару фунтов на проезд! Фил всё потом изумлялся – какой гуманный грабитель попался, – прямо, не бандит, а благотворитель: и от гамбургера ни разу не откусил, и дорогу до дому оплатил…»

Леон даже засомневался: может, в конторе ошиблись – вряд ли она бы выжила, если б кто-то из профессионалов поставил перед собой цель ее уничтожить.

Но – что правда, то правда: была она чертовски чувствительна; мгновенно реагировала на любое изменение темы и ситуации. Про себя он восхищался, как это у нее получается: ведь ни интонации слов не слышит, ни высоты и силы голоса. Неужели только ритм движения губ, только смена выражений в лице, только жесты… дают ей столь подробную и глубокую психологическую картину момента? Тогда это просто детектор лжи какой-то, а не женщина!

– У тебя меняется осанка, – заметила она в один из этих дней, – пластика тела меняется, когда звонит телефон. Ты подбираешься к нему, будто выстрела ждешь. А в окно смотришь – из-за занавеси. Почему? Тебе угрожают?

– Именно, – отозвался он с глуповатым смешком. – Мне угрожают еще одним благотворительным концертом…

Он шутил, отбрехивался, гонялся за ней по комнате, чтобы схватить, скрутить, обцеловать…

Два раза решился на безумие – выводил ее погулять в Люксембургский сад, и был натянут как тетива, и всю дорогу молчал, – и Айя молчала, будто чувствовала его напряжение. Приятная вышла прогулочка…

День ото дня между ними вырастала стена, которую строили оба; с каждым осторожным словом, с каждым уклончивым взглядом эта стена становилась все выше, и рано или поздно просто заслонила бы их друг от друга.

* * *

Через неделю, вернувшись после концерта – с цветами и сластями из полуночного курдского магазина на рю де ля Рокетт, Леон обнаружил, что Айя исчезла. Дом был пуст и бездыханен – уж его-то гениальный слух мгновенно прощупывал до последней пылинки любое помещение.

Несколько мгновений он стоял в прихожей, не раздеваясь, с коробкой и цветами в руках, еще не веря, еще надеясь (пулеметная лента мыслей, и ни одной толковой, и все тот же ноющий в «поддыхе» ужас, будто ребенка в толпе потерял; мало – потерял, так его, этого ребенка, и не докричишься – не услышит!).

…Он заметался по квартире – с букетом и коробкой в руках. Первым делом, вопреки здравому смыслу и собственному слуху, как в детстве, заглянул под тахту, дурацки надеясь на шутку – вдруг она там спряталась-замерла, чтобы его напугать. Затем обыскал все видимые поверхности на предмет оставленной записки.

Распахнул дверцы кладовки на балконе, дважды возвращался в ванную, машинально заглядывая в душевую кабину – словно Айя могла бы вдруг материализоваться там из воздуха… Наконец, бросив на стиральной машине букет и коробку с булочками (просто, чтобы дать свободу рукам, готовым смять, ударить, отшвырнуть, скрутить и убить любого, кто окажется на пути), выскочил на улицу, как был – в смокинге, в бабочке, в накинутом поверх, но не застегнутом плаще (и все это – презирая себя, умирая от отчаяния, беззвучно повторяя себе, что у него наверняка уже и голос пропал – на нервной почке… «и черт с ним, и поздравляю – недолго музыка играла, недолго фраер танцевал!»), – и минут сорок болтался по округе, отлично сознавая, что все эти жалкие метания бессмысленны и нелепы.

На улицах и в переулках квартала Марэ уже пробудилась и заворочалась еженощная богемная жизнь: мигали лампочки над входом в бары и пабы, из открытых дверей выпархивали струйки блюза или утробная икота рока, за углом по чьей-то пухлой кожаной спине молотили кулачки и, хихикая, задыхаясь, изнутри этого кентавра кто-то выкрикивал ругательства вперемешку с любовными всхлипами…

Леон заглядывал во все подвернувшиеся заведения, спускался в полуподвалы, обшаривал взглядом столы, ощупывал фигуры-спины-профили на высоких табуретах у стоек баров, топтался у дамских туалетов, в ожидании – не выйдет ли она. И очень зримо представлял ее себе под руку с кем-нибудь из этих… из вот таких…

В конце концов, вернулся домой с надеждой, что она уже… вдруг она просто… Но вновь угодил в убийственную тишину со спящим «Стейнвеем».

На кухне он выхлестал одну за другой три чашки холодной воды, не думая, что это вредно для горла, тут же над раковиной ополоснул вспотевшие лицо и шею, заплескав отвороты смокинга, приказал себе уняться, переодеться и… думать, наконец. Легко сказать! Итак: в прихожей не оказалось ни плаща ее, ни туфель. Но чемодан-то в углу спальни, он…

Да что ей чемодан, что ей чемодан, что ей все на свете чемоданы!!! – это вслух, заполошным воплем… А может, она ускользнула, почуяв опасность? Может, тут, в его отсутствие, явился какой-нибудь Джерри (по какому праву Натан приволок сюда этого типа, подарив полную свободу появлений в моей частной жизни, – черт побери, как я их всех ненавижу! бедная моя, бедная гонимая девочка!).

…Вернулась она в четверть второго; Леон уже разработал стратегию поиска, был собран, холоден, знал – где и через кого раздобудет оружие и полностью готов к любому сценарию отношений с конторой: он был готов их шантажировать, торговаться с ними, если понадобиться, идти до последней черты. Ждал трех часов ночи, чтобы первым делом нагрянуть к Джерри, – правильным образом…

И вот тогда в замке крякнул доверчивый ключ, вошла Айя – оживленная, в распахнутом плаще, с букетом пунцовых хризантем («от нашего стола – вашему столу»). Ее щеки, надраенные ветерком, тоже нежно пунцовые, так чудно отзывались и хризантемам, и полуразвязанному белому шарфику на белой шее, а широкий разлет бровей так победно реял над ее фаюмскими глазами и высокими скулами…

Он призвал все силы, всю свою выдержку, чтобы спокойно снять с нее плащ – руками, подрагивающими от бешенства; сдержанно прикоснулся губами к леденцовым от холода губам – и не сразу, а целых полминуты спустя спросил, улыбаясь:

– Где ты была?

– Гуляла… – И дальше охотно, с шутливым удовольствием: – представь, облазила все вокруг и обнаружила, что года четыре назад меня сюда приводили в студию к одному фотографу. Может, ты с ним знаком? Он работает в таком размывающем стиле типа «романтизьм», загадочный полет в рапиде. Мне-то лично никогда не нравились эти трюки, но есть любители…

– Ты, верно, забыла, что я просил без меня не… – всё еще улыбаясь, оборвал он…

И она, улыбаясь тоже: – Может, стоит на меня уж и колодки надеть?

После чего оба заорали, спущенные с поводков, сблизив разъяренные лица, будто собираясь сшибиться лбами.

Он орал, как резанный, чуть не впервые в жизни (вот где дремал до поры повышенный звуковой фон Дома Этингера: в потайном ядре его страхов, выпущенных на свободу), – наслаждаясь, что можно выораться всласть: стены бывшей конюшни вынесут пронзительную сирену разъяренного контратенора, а эта глухомань все равно ни черта не услышит; что можно выорать весь минувший страх за нее, бешенство и ненависть (да, да, ненависть!!! – как он мог, безумец, окончательно спятивший на этой помойной оторве, представить себе, что контора… да нет, его друзья, его соратники!.. пойдут на то, чтобы в отношении Леона переступить черту, которую…!!!).

Айя выпевала, оплетая собственное лицо плеском обезумевших ладоней:

– Я-а-а уе-е-еду-у-у!!! Я-а не в тюрьме-е-е! Не в тюрьме-е-е!!!

Он тихо произнес, четко выговаривая:

– Ни пуха, ни праха!

…ушел в спальню, хлопнув дверью, и рухнул на тахту лицом вниз.

Через пять грохочущих в его висках и во всем теле минут она вошла на цыпочках, легла рядом и стала тихо гладить его плечи несусветными своими руками, гладить, перебирать, танцевать и вышивать пальцами на каждой жилочке. Прокралась ладонями под свитер, переплела руки у него на животе, вжалась грудью в его спину, сказала хриплым гундосым голосом:

– Не прогоняй меня…

Он взвыл, перевернулся, взвился над нею…

…и так далее…

Но не эта очередная – исступленная, упоительная, горькая, – сладкая ссора оказалась переломной в их первых мучительных днях.

Перелом наступил той же ночью, под утро…

Впоследствии вспоминая эти минуты, он мысленно произносил: «хамсин сломался» – как говорят обычно в Иерусалиме, когда вся тяжесть пустынного ветра с мутной взвесью песка, с его трехдневным мороком и тоской, с его удушьем в вязком плотном воздухе…внезапно дрогнет; прогнется невидимая тетива и потянет неизвестно откуда налетевшим ветерком. Провеется воздух, становясь все прозрачнее и свежее… И вдруг рассеется обморок и тлен, как не было их, и певуче округлятся застывшие гребни волн Иудейской пустыни, и фиолетовый шелк туго обтянет далекие призывные груди Иорданских гор…

Она уже засыпала, и он почти заснул… и другой бы не услышал, что там она бормочет на выдохе, но он – своим тончайшим слухом – уловил и эти несколько слов:

– Гюнтер тоже… – бормотнула она, – тот же почерк…

Леон открыл глаза: будто ткнули кулаком под ребро; перестал дышать… Тихо обнял ее, чтобы и во сне она его услышала, легко и внятно шепнул:

– Кто это – Гюнтер? Твой бывший хахаль?

Она открыла глаза, два-три мгновения испуганно глядела в потолок… вновь опустила веки и – в полусне, жалобно:

– Нет, Фридриха сын… Нох айне казахе…

И уже до утра Леон не заснул ни на минуту. Встал, оделся, долго сидел в кухне, не зажигая лампы, то и дело вскакивая и высматривая в окно предрассветную, погруженную в сонный обморок улочку, – монастырскую стену напротив, желтую в свете навесных фонарей.

Вошел в гостиную, где на льдисто черной крышке «стейнвея» заоконный свет лепил рельефы двух серебряных рамок с фотографиями: юная Эська с бессмертным кенарем, и – послетифозная, в рыжем «парике парубка» Леонор Эсперанза, – глубокий и тайный колодезь, что-то запретное, смутное, нежное…(он говорил себе: политональное) между двумя этими, давно минувшими лицами; бездна, из которой извлечены были его имя и образ.

Он повторял себе, что дольше так тянуться не может, что бездействие и обоюдное их молчание смертельно опасны, что время не ждет: их непременно выследят – если не мясники Гюнтера, то уж вострые слухачи и следаки конторы – за милую душу.

И с чего это ты, жестко спросил он себя, с чего ты взял, что дела конторы тебе дороже и ближе, чем твоя – наконец-то встреченная! – твоя, твоя женщина?!

Нет, моя жизнь не станет вашей мишенью. Никаких уступок! И Айю вы не получите!

И уже вновь чувствовал, что готов ко всему: сопротивляться, пружинить и ускользать. Если понадобится – лгать и шантажировать. Если придется – убивать.

Утром был совершенно готов к разговору…

Долго стоял под душем, запрокинув лицо, будто вспоминая – для чего вообще сюда забрался. Тщательно, не торопясь, побрился, натянул тонкий черный пуловер и черные джинсы – любимый рабочий прикид, в котором обычно репетировал (хотя знал, что ждет его отнюдь не репетиция, а один из решающих в жизни выходов). Глянул в зеркало и отшатнулся: лицо какое-то костяное, диковатые гиблые глаза…М-да: герой-любовник, иначе не скажешь.

Айя все спала… И пока готовил ей завтрак, Леон напряженно размышлял только над тем – как проведет их двухвесельную лодочку в фарватере опасной беседы; с чего начнет немыслимо трудный разговор… что сможет рассказать, а что должен скрыть. О чем будет ее умолять, какую отсрочку выпрашивать.

Он готовился к разговору. И все же – как это отныне всегда между ними будет, – опоздал!

Она вышла из спальни – тоже полностью одетая. Так стеснительная гостья в чужом доме для любого прошмыга по коридору в ванную облачается чуть ли не в парадный костюм, включая перчатки и шляпу.

Он поднял голову и опешил. И она растерялась, увидев его одетым, выбритым, чужеватым: оба вышли друг к другу, как переговорщики в судьбоносном процессе между двумя государствами.

– Ты… что это? – озадаченно спросил он. – Куда собралась?

– А ты – куда? – в ответ спросила она. И стояли оба, как тогда, на острове – чужие, но одного роста, незнакомые, но с одинаковым выражением в глазах: настороженно оглядывали друг друга, – два беспризорника в опасном и враждебном мире.

И разом она побелела, будто в эту минуту узнала и решительно приняла какую-то безысходную весть.

– Присядь… – сказала. – Леон, я тебе… несколько слов… а иначе…

Молча сели друг против друга за столик размером с поднос в рабочей столовой судоремонтного завода города Одессы. И Айя заговорила, запинаясь, смолкая, выпаливая по два-три слова… не помогая себе, как обычно, своими руками-певуньями, а пряча их на коленях, заталкивая между колен, и там, под столом, ломая, выкручивая пальцы, заставляя их молчать.

– Я поняла, что должна уехать, – сегодня, сейчас… Подожди, дай сказать, а то… а то я заплачу раньше времени, я же плакса. Родной мой… видишь, как все у нас получается… Молчи!!! – вскрикнула высоко, страдальчески, будто палец прищемила. Неожиданно для себя заговорила быстро, сосредоточенно, задыхаясь и торопясь: – Вот я уже как бабушка моя… Но я просто не имею права подставлять тебя, это подло… Погостила у тебя, отдохнула от вечного ужаса, измучила тебя совсем… Спасибо тебе! А дальше – буду сама, пока получается… А то тебя убьют вместе со мной.

Она глубоко прерывисто вздохнула, подняла на него глаза.

– Но не только это… Вот ты, мой хороший. Я ничего про тебя не знаю, не понимаю, я совсем в тебе запуталась, только подозреваю во всем, потому что затравлена, научена, однажды уже убита… И потому, что видала их, таких, как ты. Ты что-то прячешь в своей жизни, очень надежно прячешь. Может, и не свои секреты, скорее всего, не свои, иначе ты бы так не упорствовал, не ускользал от меня, не запирал решетки-двери, и замки не навешивал… Не знаю, как это называется – ну, подскажи, помоги мне, – шпионаж? Ох, прости, благороднее – разведка, да? Хорошо, не важно. Просто я сыта по горло такими людьми. Ты похож на одного типа – повадка, привычки, скрытность: туда не иди, телефон не бери, убью, если рот откроешь… Нох айне казахе… Это неважно, что ты еще и – Голос. Я говорю о сути, о повадке: человек может быть кем угодно – ученым, бизнесменом, художником, певцом… Но приходит минута, когда он… когда такие люди, как ты и он, мягко ступают и сдавливают другому горло… Молчи, ради бога, молчи!!! Невыносимо, если ты опять начнешь врать и изворачиваться!

По ее лицу уже катились слезы обильно, свободно, будто не имели к ней, и к тому, что она говорит, ни малейшего отношения; так человек в комнате продолжает говорить, в то время как по стеклу окна снаружи бегут и бегут струи дождя.

– …или не горло пережать, а что там? глаза выдавить? нож всадить?.. Наверное, это нужно кому-то, – ну, там, странам, народам, правительствам, очередному богу… Видишь, я даже не спрашиваю подробностей. Может, потому, что безумно устала. Я убегаю и убегаю, иначе меня убьют…

Она опять выдохнула с мучительной натугой, горько усмехнулась и покачала головой, рассеянно пробежав пальцами по лбу, стирая детское удивление в бровях:

– Все время думаю – какого лешего я сюда приволоклась, за тыщи километров, в то же логово – ну, может, наизнанку, – но с теми же правилами игры?.. Пока летела, все допрашивала себя: зачем, зачем ты это делаешь, дура? Глупой бабочкой – к тебе.

И сосредоточенно хмурясь, будто пытаясь выпытать – у него, у самой себя:

– Как меня угораздило тебя полюбить? Не влюбиться; мне втюриться в живописную рожу – плюнуть раз… А вот нет же: истошно так полюбить, – как нарыв в сердце, и невозможно жить, когда отнимаешь руку…Постой, не перебивай, не путай меня, и так кавардак в башке. Дай разделю причины. Их две, да? Главная: не хочу притаскивать к тебе свою смерть, не хочу тебя подставлять. У тебя наверняка свои дела в этом бизнесе, – тоже какие-нибудь контракты, фрахтовые ведомости, грузовые перевозки… Вся эта тайная возня, связанная с очередной дерьмовой… бомбой, или? или с чем-то вроде?.. Какие-нибудь многоходовки оружейных концернов, поставки чего-то там, только в другие регионы? Я ошибаюсь? Ну, в общем: чтобы люди друг друга взрывали, стреляли, выжигали… и на всякий случай убить того, кто случайно сунулся в эту вонючую кучу… Но ты еще и поешь. Поешь прекрасным женским голосом, – наверняка убийственно прекрасным, если столько людей им восхищаются. Жаль, не могу его услышать… Поешь, как сирена – так, что забывается боль? Как ангел смерти ты поешь, да, Леон? А я…

Он вскочил и отшвырнул стул…

Бросился – в книгах читал, на сцене видел, сам проделывал – в ролях! – но не подозревал, что такое может случиться с ним наяву, и не представлял, что в жизни это выглядит так нелепо, не грациозно, унизительно – бросился к ногам: просто рухнул на пол и вцепился в ее колени, сильно сжал их обеими ладонями, прижался щекой, зажмурив глаза.

Сердце бухало в ее колени, как пенный прибой.

Нет, нет, отрывисто бормотал он, нет, Айя, не получится от меня убежать. Посмотри на меня (вскинул голову, взял ее лицо в ладони)… Я тебе сейчас не все могу сказать. Сейчас. Да тебе и не нужны подробности. Ты права: проклятые игры… Но я тебя убивать не да-ам… Я этого не… я потому и согласился, потому и преследую их… Слушай меня! Ты мне веришь? Не веришь. Хорошо, не верь. Не верь мне! Только никуда от меня ни на шаг. Ни на шаг! Это – единственное, о чем прошу. Обещай мне!

Она молча смотрела на него жадно-подробным взглядом, словно по жилочкам перебирала все его лицо, как снимок форматировала, отбрасывая несущественное, вытягивая выразительные черты, усиливая светом рельеф.

– …ты, вот, сказала: я убил триста человек… Нет, уж теперь ты помолчи! Помолчи, потому что ты…права, да. Ну, не триста, но… я понимаю тебя, да. Когда ты спросила меня: Леон-ты – бандит… у меня все внутри обвалилось. Потому что я… да, я убивал людей. У меня была такая жизнь, я был солдатом, понимаешь? Не могу всего рассказать, но – хорошим солдатом, а потом – хорошим охотником и сторожевым псом, и ищейкой, и волкодавом… да просто волчарой! Слишком много людей надо было спасти, при этом – именно – убивая других! Есть такой библейский закон – убить убийцу, «родэфа». Убить его прежде, чем он успеет отнять чью-то жизнь. Так убивают скорпионов, ядовитых змей, заползших в дом… Так жизнь моя сложилась, понимаешь, такое непростое место, где я вырос… Послушай, любовь моя, это долго рассказывать. И дальше мне нет ходу, не имею права: «кирпич»! Настанет время, и ты будешь знать обо мне все, все, все!!! да ты и сейчас все знаешь – поджилками, поддыхом, сердцем, грудками своими, – иначе не приехала бы, – ты же такой человек… от-вра-ти-тельно трудный! Но ты со своей кошмарной дотошностью – ты уймись пока, а? Пока только пойми, что все наоборот: я с теми, кто охотится за этими вот, торговцами смертью, спекулянтами разорванных на куски тел… Правда, для нас с тобой сегодня все еще сложнее, еще зловещее, и я не могу пока объяснить тебе – почему. Не хочу тебя пугать. Когда-нибудь, возможно, скоро, я сам все тебе расскажу. Пока только прошу: не думай обо мне так – не запускай свою мысль в этот ужасный штопор… Пока просто: ни шагу! никуда! от меня… чтобы мы оба остались живы. Я понятно объяснил?

Она молча кивнула, хотя все, что он бормотал, ловя ее руки, вытаскивая их из-под стола, прижимая ее ладони к своему лицу и не пытаясь ни поцеловать ее, ни обнять… – все было дико и необъяснимо. Но ей не слова были нужны, а вот это его измученное лицо, смятое болью, – как там, в аэропорту, когда она ничего не могла понять, и все наперекосяк было: настоящее его лицо за мутными словами-заслонками.

Он вскочил, подхватил с пола и твердо поставил стул, придвинул к ней тарелку, вывалил из сковороды горку остывшей яичницы…

– Ешь вот, я приготовил… Ну все, все, больше ни слова, ешь!

Оседлал стул, уставился, словно собрался лично проследить, как она станет глотать и жевать. – Постой, я посолить забыл! – схватив солонку, стал нервно взбивать ею воздух над тарелкой.

Господи, какое облегчение…

– …ты пересолишь! – крикнула она, хватая его руку.

И оба вскочили, и над этой неудачной, этой прекрасной яичницей судорожно обнялись, что-то бурно и бестолково продолжая договаривать, перебивая друг друга, хватая друг друга за руки, за плечи, торопясь объяснить, что… невозможно, понимаешь… я не все волен тебе…

– А я тебе – все, все расскажу сейчас до капельки и навсегда!

– Погоди, не части, дослушай… ты только знай, что если запрусь, то это – не мое. А то мое, что и твое, это… Айя, пойми, у меня же, кроме тебя…

– …нет, я тебе только хотела сказать…

– …это я тебе хотел сказать, моя любимая!

И все было почти, как – там, на острове, когда она произнесла «Желтухин», а он сказал: «дядя Коля Каблуков», и весь мир извергнулся салютом двух жизней; только там этот захлеб был, скорее, изумлением, небывалой встречей, увлекательной книгой, вроде «Сколько-то там тысяч лье под водой»… – не то, что сейчас, когда каждая клеточка проросла острым ростком обоюдной боли, и опасно тронуть…

…и залечить все можно только прикосновением губ, только осторожным пунктиром диковато-пугливых поцелуев-вопросов, и отчаянных решительных поцелуев-ответов, и поцелуев – оборванных монологов, и поцелуев-догадок, поцелуев-окликов, поцелуев-признания, и наконец, поцелуев-молчания…

Долгого, долгого молчания… давно опустевшей кухни.

Через час Леон – собранный, пружинистый, коротко задающий вопросы – по мнению Айи, нелепые или очевидные, – уже видел всю кошмарную картину последних месяцев ее жизни…

Все просто, понимаешь, торопливо, с облегчением, с огромным увлечением, даже страстно объясняла она, вскакивая, мотаясь по комнате и договаривая детали вновь отпущенными на свободу руками. Надо просто четко следовать правилам.

– Каким правилам?

– Как, ты не знаешь? Вот смотри: никогда не садись в первое такси – только во второе, а лучше в третье. Никогда не лови попуток. Все время меняй места ночлега, еще лучше, все время будь в дороге, в толпе, в автобусе, в поезде, среди людей… Выходи почаще из автобуса, пересаживайся, возвращайся… Хорошо, когда магазины большие и насквозь – с несколькими входами: можно выскользнуть. В кармане куртки или в рюкзаке всегда иметь два головных убора – красный берет и… и какую-нибудь серую косынку. Зашла в туалет, нацепила берет, черные очки и… Вообще, это забавно, какое-то время мне это даже… ну, не то, чтобы нравилось, а как-то… держало в тонусе. А, вот еще: неожиданно меняй планы, даже если никому о них не говоришь. Тебя приглашают на выставку в Суррей, ты пишешь: «спасибо, непременно буду», садишься в поезд и едешь в… Ричмонд – просто так, погулять; только не оставайся на месте, всегда выбирай третий путь. Необъяснимость действий, спонтанность решений, – то, что они не могут просчитать. Если посылаешь папе записку, – выруби мобилу и уезжай оттуда… Еще полезно сим-карты менять. Порвать все связи, не отвечать на звонки, на мэйлы…Я даже с Михаль прекратила переписку, а я знаешь, как люблю Михаль!

Она задумывалась и затихала, вспоминая, и он не торопил ее… Спохватывалась и чуть ли не хвастливо перечисляла еще какие-нибудь свои, бог знает откуда почерпнутые методы ускользания:

– А, вот еще, забыла: у меня есть водительские права на имя Камиллы Робинсон, украла у девчонки в студенческом хостеле, до сих пор стыдно, но по ним можно кое-где передвигаться. Жаль, в самолет с ними не пролезешь… Но в какой-нибудь пансион, в какую-нибудь ночлежку – плюнуть раз… А вообще, всегда полезно напроситься к дальним знакомым из другой жизни. И еще: в совсем чужом или подозрительном месте обязательно делать «куклу». Понимаешь?

– Нет.

– Ну-у… Просто, не ложись в ту постель, что для тебя приготовлена. Кладешь туда рюкзак, шмотки, полотенца… Художественно камуфлируешь, как бы человек с головой укрылся…

– А сама…

– А сама – как получится. Однажды всю ночь просидела на подоконнике за занавеской. Но он был довольно широким, подоконник.

– Послушай, мое сокровище. Откуда ты всего этого набралась – как вшей?

Она недоверчиво смотрела на него, высоко подняв свои полетные брови, искренне удивляясь:

– Да ты что! Я, когда поняла, что меня ждет – после той встречи с Большой Бертой, – скачала из интернета все шпионские романы и выучила все правила, как уходить от погони. Я тебе отбарабаню все методы слежки за объектом: правильная наружка – это всегда бригадой. Иногда преследователи идут «гуськом» – обгоняя объект, как бы передают его друг другу; или по обеим сторонам улицы идут… А есть еще метод «коробка» – когда «закрывают» все входы и выходы в здании… А есть «провокация» – это когда объекту демонстрируют агрессивную слежку. Короче, в романах все есть, на любой случай: писатели ведь тоже консультируются со специалистами, это же ясно.

Это ясно… Это просто: сойти с ума – вот так-то, ночью, на подоконнике, за занавеской… Да, крепкий орешек твоя драгоценная глухая приблуда…

Сейчас он понимал – почему она не побоялась причалить к нему на острове – к нему, незнакомцу, нох айн казахе… «Стаканчики граненыя» – вот был пароль. Он, Леон, «своим» был, из детства явился, из отцова гнезда, – посланец Желтухина… И потому так доверчиво подошла и заговорила по-русски, домашним языком, с домашними интонациями, будто к отцу обращалась… И ела из его рук, и так бурно, так много говорила, что даже показалась болтушкой…

А теперь представь, что она пережила там, в лесу, когда ты завел ее в чащу и сдавил горло… Какие мысли мелькнули в ее голове?.. Господи, затоптать бы это подлое воспоминание…

А она все тормошила его и требовала – чтобы он спросил еще что-то, и готова была рассказывать, объяснять, уточнять подробности, описывать приметы внешности, характерные жесты, повадки, походки…словно дождалась, наконец, той минуты, когда ее феноменальная природная наблюдательность, ее острый глаз и незаурядное умение сопоставлять обрывки случайно «увиденных» слов, обобщая, вытягивая общий смысл, – окажутся не то, что востребованными, а жизненно необходимыми – для Леона, для нее самой, для их будущего… Впервые за эти месяцы разомкнулся железный ошейник, защелкнутый у нее на загривке; впервые она чувствовала себя защищенной; чувствовала, что – не одна. Бросалась к Леону, обеими руками энергично и азартно трясла за плечи:

– Ну, спроси еще, спроси, что хочешь!

Он же – наоборот – пытался ее расслабить, успокоить, чтобы неожиданным, вскользь, вопросом-крючком выдернуть из памяти то, о чем она, возможно, забыла упомянуть или подсознательно боялась тревожить, или считала неинтересным.

Леон уже не был уверен, что Гюнтер добивался ее смерти. Припугнуть, чтоб не повадно было соваться, куда не следует, это – возможно…

Он уже знал весь маршрут ее передвижений, все места, где она нанималась подработать, все ее контакты, всех знакомых, приятелей, обидчиков и врагов… С каменным лицом, со сжатыми челюстями выслушал историю убийства в Рио (как сама она это называла), – не настаивал, сама захотела все рассказать, и видно было, – столько раз рассказывала это себе самой, столько прокручивала, выжимая трагедию досуха, что вслух получался просто протокольный перечень ужасных минут: сорвали фотоаппарат, поволокли… и когда она лягнула в мошонку того, огромного, другой, мозгляк, усики ниточкой, видимо, ударил ее сзади по голове… и больше ничего – до всплывшего медленной мутной луной плафона дневного света в палате, после трех дней черной комы.

В конце концов, она с облегчением повалилась на тахту, выдохнула с протяжным стоном и потянулась, закинув руки за голову. Устала, вывалила все до донышка, не оставив за душой ни крошки, ни запятой, ни единой тучки на биографии… Даже про старого балбеса Рауля рассказала, с татуировкой его – коптским крестом. Расписала живописную Луизку, с ее ароматическими свечами, «девочками» и всепрощающим Буддой в уголке двора. Юрчу – ворюгу изобразила, с его идиотскими деревянными покойниками… Ей было легко, спокойно, даже весело; от бури вываленных слов, от прерывистого дыхания, от порывистой жестикуляции слегка звенело в голове, и хотелось разом перечеркнуть несколько лет своей жизни, все напрочь забыть, – и ни капельки не жалко! Вот бы такую таблетку изобрели… А теперь бы заснуть – сладко, уютно, и спать, и спать, как в детстве, на «рыдване» дяди Коли-Зверолова, чувствуя только папины руки, когда он укрывает ее сползшим на пол одеялом…

Леон вышел в кухню, вымыл яблоко, вернулся и протянул Айе. И молча глядел, как с удовольствием и хрустом она оттяпала огромный кусок и стала жевать, по-детски тараща на Леона блестящие, не просохшие от слез глаза. Дождался, пока она догрызет все до черенка, улыбнулся и мягко проговорил:

– А теперь с самого начала…

…Так, часа через полтора он раскопал «дядю Андрея», и ту давнюю встречу на вершине горы Кок-Тюбе, где они повстречались с Фридрихом.

– «А девочка – красотка…».

– «То-то и оно»…

– «Бедняжка»…

– «А ты полегче: мы фантастически понимаем по губам»…

– «Твоя мама, Айя, была прелестной женщиной. Прелестной!».

– Понимаешь, хотя они и встретились случайно…

– Погоди, – остановил он ее. – Не торопись. Вот теперь о «случайно», и о Фридрихе.

Неистовые сплетения под землей многолетних корней… Он расплетал их с той же вкрадчивой и хищной осторожностью, с тем же страстным азартом ищейки, с какими распутывал когда-то сложнейшие змеиные клубки террористических ячеек где-нибудь в Рамалле или Шхеме. Засыпал Айю вопросами, останавливал, возвращал к уже сказанному, поворачивал прежний вопрос неожиданной стороной, озадачивал, огорошивал, обвинял в противоречиях. Встречала ли она, Айя, еще когда-либо Крушевича? Может быть, в Лондоне, в доме Фридриха? Присутствовала ли когда-нибудь Елена на встречах с партнерами «Казаха», или была всего только женой, мало осведомленной в делах мужа? Видала ли Айя что-то еще, кроме той пластиковой папки из сейфа в кабинете Фридриха, и не помнит ли, кто, кроме Фридриха, подписал ту бумагу?

Разница была лишь в том, что на тех, многолетней давности допросах он бывал неутомим и беспощаден, сейчас же с тревогой всматривался в лицо уставшей Айи, понимая, что на первый раз – довольно бы, надо дать ей передышку, но куда лучше нее понимая, что на передышку у них просто нет времени.

Он осторожно, мягко подбирался к главному – к имени, что со страхом она пробормотала ночью, а за все часы этого изнурительного распутывания связей и встреч раза три лишь упомянула вскользь, – возможно, потому, что редко с ним сталкивалась? или потому, что инстинктивно старалась отодвинуть от себя его темную личность?.. Она почти не говорила о Гюнтере, а Леон, опасаясь ее непредсказуемой реакции, пока воздерживался от прямых вопросов.

– Ой, знаешь… – она встрепенулась с озабоченным видом, села по-турецки на тахте, слегка откинулась к стене; из-за ее плеча выглядывала лукавая рожица мальчишки-апаша на Барышнином гобелене. – Погоди-ка…молчи-молчи… мысль одна крутится, насчет Крушевича… – И довольно прищелкнула, ухватив воспоминание за хвост:

– Однажды они сидели перед телевизором…

– Кто – они?

Отмахнулась: – Ну, Фридрих и Елена… Бывают такие вечера, когда они не грызутся, а как бы шерочка с машерочкой… Я сидела с ноутбуком, у них за спинами, крутила одну идейку рекламы кофейного напитка – вкалывала тогда в агентстве Баринга… Лица обоих видела в зеркале над теликом. Они смотрели новости. Там вообще новости крутят весь день, не выключая – то «Си-Эн-Эн», то «Би-Би-Си»… то немецкие, то российские программы. Какое-то безумие, как будто с них кто-то мониторинг требует. Я и не думала за ними шпионить, просто сидела, мозги ломала над чертовой рекламой…Но иногда застревала взглядом на… Елене. У меня, знаешь, когда-то была мысль сделать ее портрет, настоящий портрет: бывают моменты, когда она вдруг теряет над собой контроль – ну, если в бешенство впадает или чему-то сильно удивляется. У нее так порочно и жалостно отвисает нижняя губа… и тогда она просто копия одной нашей соседки, та была клептоманка, ее все время ловили в продуктовых магазинах – она под кофтой водку выносила. И когда ее ловили, – ну там, милиция, то-се, акт составляют… она кричала: «Ой, сирота я, сирота-а-а! ой же как меня обидеть легко-о-!» – и губа отвисала так… Ну, неважно! Короче, они лениво перебрасывались словами, так что читать их было легко… И я случайно… понимаешь, я правда, не собиралась подслушивать, зачем мне?.. В общем, Фридрих сказал, что Андрей участвует в какой-то операции российским экспертом… Так и сказал: «Андрей – консультант, он ведь там все знает». И еще: «МАГАТЭ?! Ну, эти болваны могут отдыхать…». В общем, как я поняла, на Семипалатинском полигоне проводилась какая-то секретная операция – сбор плутония, что ли… Якобы, собрали чуть не двести кило… И Елена говорит: «Ничего себе, аппетитный кусочек…». И еще: «…а что эта пропасть денег…?», – и дальше что-то неинтересное, и я перестала слушать… Но вот про Крушевича помню. А ведь это нормально, он ведь правда специалист?… – и с интонацией старательной ученицы: – Это хорошо, что я вспомнила?

Леон сказал: – Ты моя умница. Ты – самая вострая, самая приметливая… самая-самая… А сейчас сделаем перерыв… угадай, на что!

Не та ли это совместная секретная операция Казахстана, России и Америки, на которую потрачено 150 зеленых лимонов, частью по программе Нанна-Лугара, частью – напрямую из Лос-Аламоса, – так называемая «Программа совместного уменьшения угрозы», проведенная, тем не менее, почему-то втайне от МАГАТЭ?..Сейчас можно только предполагать – какую выгоду извлек наш выдающийся эксперт-атомщик из своих «консультаций», и как под шумок поживился плутонием, добытым и заначенным до нужного момента, чтобы поплыть прямиком в Бейрутский порт из какой-то там бухты? И в таком случае: как здесь задействован Фридрих, или, скорее… Гюнтер?

Леон выжидал, когда можно будет вскользь ненавязчиво произнести имя Гюнтера – пожалуй, единственное, что его сейчас интересовало. Нет, неверно: интересовало многое. Например, зачем вообще Фридриху понадобилось вытаскивать в Лондон встреченную в Алма-Ате внучатую племянницу, девочку, с такой обременительной особенностью, как врожденная глухота? Что, собственно, она, с ее умением читать по губам… Стоп! Может, дело именно в этом?

Спросил у Айи напрямую.

Она серьезно ответила:

– Нет. Нет… Он, конечно, пытался меня как-то приспособить – в начале… Ну, как это там называется: курьер, связной, да?… Но когда я взбрыкнула, просто оставил тему, махнул на меня рукой. Бывает же так в семье – неудачный бесполезный ребенок, куда его? Но Фридрих меня не прогонял, даже когда я сбрендила и жутко колобродила – знаешь, все эти выверты левой британской богемы… С удовольствием ходил со мной на соревнования по фигурному, – я до сих пор люблю их смотреть, на выставки с моим участием. По фотографиям давал какие-то советы, вполне толковые – у него между прочим, отличный вкус. И если б не Елена, которую трясет, стоит мне появиться в доме… Знаешь… – Айя помедлила, будто мысленно проверяла то, что собиралась сейчас сказать:

– Думаю, Фридрих меня просто любит.

– То есть? Влюблен? – нахмурился Леон.

– Да нет, ну – любит, привязан… Такая вот странная родственная симпатия. Он ведь тоже – сирота. Ванильный дед… ну, то есть, его отец, которого он никогда не видел, да и вообще, вся эта неведомая казахская тема… она его страшно интригует. Я для него такой вот сколок родни со степного полустанка, которую он никогда не имел. Ну, и потом, Фридрих не лишен сентиментальности. У него когда-то давно умерла молодая жена, остался сын-малютка… А тут я, и тоже сирота, тоже малютка, да еще со своей несчастной глухотой… – Она села, обхватила колени, насупилась, словно вглядываясь в себя. Тряхнула головой:

– Нет, не знаю, не знаю! Запуталась я, к черту их всех! Но разыскал же он меня в Иерусалиме, и вытянул опять в Лондон, – зачем? Я для него совершенно бесполезна, и Гюнтер был против моего возвращения, знаешь, он буквально взбесился! Я видела их разговор из окна гостиницы. Фридрих вышел купить английские газеты в арабской лавке через дорогу, а Гюнтер выскочил следом, остановил его, да так грубо руку на плечо, прямо дернул! и говорит: «Что за блажь с этой девицей, fater, ты совсем спятил на старости лет?» …ну и бла-бла-бла… Говорил по-немецки, а я в нем не очень, многое восстановила потом по смыслу. Фридрих спиной стоял, не видела – что он там ответил.

Вот оно и названо – имя. А теперь – осторожней…на пианиссимо: не вспугни, не зажми ее, не взвинти ее страхи…

Леон выждал пару мгновений…

– А разве и Гюнтер был с вами в Иерусалиме? – спросил мягко, незаинтересованно.

– Да, у него там были какие-то дела, что ли, встречи…

– …и жил в той же гостинице, что и Фридрих?

– Нет. Откуда-то приехал… Может, с побережья? Был очень легко для Иерусалима одет, и почти без вещей, и на другой день исчез, а значит, я думаю…

А значит, наблюдательная моя умница… значит, приехал не из-за границы и ошивался где-то у нас под носом. Где же? в какой личине? по каким документам? И уехал – в тот день, когда был убит Адиль, мой лучший «джо», мой антиквар, мой друг…

Быстро вытянув из ящика письменного стола свой ноутбук, Леон молча открыл и включил его… Отыскал фотографию с лавкой Адиля, щелкнул по «мышке», увеличивая кадр… Вот он, антиквар, с хитринкой посматривает на того, чьего лица мы не видим… С самого начала Леона беспокоило именно это: Адиль демонстрировал монеты Веспасиана Фридриху… но смотрел-то вовсе не на Фридриха, а на того человека, что стоит к нам спиной (такой тревожаще знакомой спиной!), досадно заслоняя часть кадра, так что Айя, со своим художественным чутьем, вполне справедливо отсекла ненужный сор, в конечном варианте оставив только выразительные руки старика-антиквара.

– Подойди сюда, цуцик, – тихо позвал он и удивился: откуда у него вырвалось это «цуцик»? Откуда мгновенный спазм в горле, будто она маленькая и беззащитная, так что хочется обеими растопыренными руками от всего ее оградить? Значит ли это, что Иммануэлю тоже хотелось оградить тщедушного пацана – «свистульку с серебряным горлышком» – как иногда он называл Леона? – Слышь, цуцик? Иди-ка сюда!

Когда подошла, привлек ее к себе на колено, обнял за талию и навел «мышку» на кряжистую спину, крепкую шею и плосковатый затылок неизвестного на экране.

Силуэт очертил:

– Это – Гюнтер?

– Ну, да, – спокойно отозвалась она. – Я потому и сняла сзади, пока он не видел. Он же чокнутый, его фотографировать нельзя!.. Однажды расколошматил мою линзу, самый лучший объектив, – клянусь! Выхватил из рук, бросил на пол и раздавил тремя ударами каблука. А когда я кинулась на него, таким неуловимым железным хуком послал меня в угол, я дня два отлеживалась. Большая Берта орала, как паровозный гудок: «свинья!!!» «проклятый выродок!!!», хотя обычно называет его «юнге», «мальчик». Кажется, вообще, в доме только один человек его не боится – старуха. Она вообще ничего не боится. Ну и после того случая я просто съехала от них, тем более, что Елена впадала в ярость при виде моей бритой башки и сменила мою кличку с «казахской шлюхи» на «казахскую хулиганку».

Она помолчала и неохотно добавила:

– Папа считает, что все трое – Фридрих, Гюнтер, а заодно и я, – унаследовали кое-что от Ванильного Деда. Это тот мой прадед-казах. Вот у кого было звериное чутье на опасность. Он в немецком лагере, в комендатуре воровал из мусорной корзины листы использованной копирки и прочитывал в бараке. И когда наткнулся на приказ о ликвидации лагеря, организовал побег. Представь: иностранные буквы, да шиворот-навыворот, да по ночам, в темноте, с черной копирки… Папа говорит, он мог бы стать гениальным разведчиком, а стал настоящим зверем, бабку Марью избивал чуть не до смерти. Но у него были война, контузия, два лагеря… а вот его потомки сами себе ищут и создают «битву и бурю». Так папа говорит…

– А отец… он все знает?

– Конечно! Все-все!

– Господи, как же он живет…

И задумчиво добавил: – Это он потому не выдал мне твоего телефона…

Айя улыбнулась: – Он бы под пыткой меня не выдал. Зато через минуту после твоего отъезда написал мне: «Был Желтухин Первый. Хорошо пел». И твой парижский адрес.

– А… что этот Гюнтер, действительно так на тебя похож?

– Да что ты! – она фыркнула. – Я даже не понимаю, зачем Фридрих это придумал, – может, на новую родню «работал», усилить родственное впечатление. Гюнтер похож на торговца-туркмена, или на турка, хозяина шварменной. Или на пакистанца… В общем, он даже на Фридриха не похож. Видимо, на мать, та была откуда-то с Ближнего Востока. И одевается: нарочито по-простому, «моя-твоя не понимай», и строит из себя такого… гастарбайтера. Посмотришь – в жизни не догадаешься. Если кто случайно видел его в доме, принимали за садовника. Хотя Гюнтер образованный человек, закончил Тегеранский университет, – так Фридрих сказал… У него профессия какая-то необычная – семитские языки, что ли…

– Семитские языки?! – воскликнул Леон.

– …если я правильно помню, – неуверенно проговорила она. – Я в этом не очень… Что-то там… в Африке, да?

Да, детка. В том числе, и в Африке…Такая вот экзотическая группа языков, среди которых, представь, – амхарский, тигринья, новоарамейский, мальтийский… Ну, и арабский. И, между прочим, – иврит.

Леон перевел взгляд на спину и затылок Гюнтера на фотографии. Почему эта спина кажется… слишком свободной, что ли? Ненагруженной…Что, что связано с этой спиною, что перетаскивала она, эта спина, эти плечи в твоей памяти, и почему никак не получается прорвать пелену…?

2

Однако перед Филиппом пришлось раскрыться. Не слишком откровенно, и никакого напряжения – ни в голосе, ни в наших профессиональных планах; все меццо-пиано, все «оживленно»: так и так, моя новая знакомая из Таиланда, погостит у меня недельку-другую… Облегченный отпускной вариант.

Для осторожного ознакомительного ужина он выбрал хорошо знакомый ресторан-брассерию в самом сердце квартала Сен-Жермен.

Ресторан «Вагенэнде» был для Леона своеобразным талисманом: здесь они с Филиппом раза три проводили на редкость удачные деловые обеды и ужины с людьми, от которых так зависит «наш оперный бизнес». Здесь и кухня была отменная, но прежде, едва переступишь порог – покорял интерьер: изысканный «модерн», никакой проклятой современности. Благодаря опоясывающим стены и оплетенным лианами красного дерева в стиле «nouille» («лапша») зеркалам, весь просторный зал пребывал как бы в плавном кружении: арабески, овалы, вензеля; витражи и скульптуры из фарфора, благородные бронзовые люстры и овальный потолочный плафон работы Пивена (неброские, но удивительно чистые тона) – все это сливалось в праздничный аккорд, сдержанный и светлый… В начале прошлого века тут крутились в запарке официанты сети ресторанов быстрой кухни «Бульоны»; потом дело было перепродано и попало в руки семьи Вагенэнде, которая на протяжении чуть ли не всего двадцатого века самоотверженно оберегала изысканный интерьер от веяний эпохи. Правда, в шестидесятых здесь чуть не разразилась катастрофа: некие деловые люди пытались выкупить ресторан под супермаркет. Тогда на защиту основ поднялась парижская элита, всё благородные едоки: генерал Де Голль, Андре Мальро… надо ж было где-то по-человечески ужинать! Короче, ресторан отстояли…

Публика бывала здесь разношерстная, не чопорная, и атмосфера всегда оставалась уютно домашней. А официанты – что редкость в Париже в наши дни – приятно удивляли учтивостью и расторопностью.

Меню мероприятия соответствовало стилю задуманной Леоном ознакомительной встречи: ничего торжественного, не помолвка же это; очередная пассия, милая таиландская гостья… Никаких фейерверков, но – плотный ужин по полной программе, то есть триста, как говорила Стеша, «целковиков» (местных целковиков, разумеется), «отдай не греши». Филипп явился, когда они уже сидели за столом и читали карту вин. Он был великолепен, благоухал, и хотя заявил, что еле приполз после трудного дня, его аккуратно зачесанные височки и ухоженная эспаньолка с неизменным белоснежным клинышком по центру, точно этот кот ел сейчас сметану и с ложки стекло на бороду… наводили мысль о том, что по пути в ресторан Филипп все-таки заглянул в парикмахерскую.

Высокие стороны общались на английском. И первым (спасительным) этапом встречи стала оживленная инспекция книжки меню. (Филипп: «ни одной книги не читал с большим увлечением! Я голоден, как волк, так что приготовь толстый кошелек, мой милый…»). Наконец, выбрали: на закуску – утиный печеночный паштет, к нему по бокалу белого полусладкого «Монбазийяк».

Для Айи Леон заказал Quenelles de brochet, кнедлики из щуки, зато себе и Филиппу, зная мясные предпочтения своего друга, взял коронное местное блюдо: Tête de veau, телячью голову, под которую хорошо идет красное «Жеврэ-Шамбертэн» – льстивый подхалимаж, легкий кивок в сторону любимой Филиппом Бургундии…

Вообще, Леон был осторожен, как никогда, предупредителен «на обе стороны», галантен, в шутках на редкость беззуб, боялся сказать лишнее слово, так и сверкая своими антрацитовыми глазами то на того, то на другую, подхватывая нить разговора, торопливо смягчая ершистые реплики Айи, старательно подбрасывая натужные нейтральные темы, вроде разговоров об искусстве фотографии и красотах Таиланда… Искренне полагал, что свою партию в спектакле «очередная любовная гастроль» исполняет легко и естественно.

Дождавшись, когда Айя уйдет в дамскую комнату, Филипп сказал:

– Обидно, что ты считаешь меня полным кретином, старина.

И в округленные недоумением глаза Леона:

– Глухая… Ни капли интереса ни к твоему гениальному голосу, ни к музыке, ни к опере. Ни единого пересечения с твоей жизнью… Ничего не скажешь, идеальная пара для оперного певца.

– Филипп!

– Подожди, я не закончил.

Филипп достал трубку и неторопливо, в угнетенном молчании Леона стал ее набивать, затем раскуривать…

– Мордашка у нее симпатичная, и сложена хорошо, но худа, как ободранная кошка… И почему она все время оглядывается, как кошка на крыше: за ней кто-то гонится?

– Филипп!!!

В ярости он бледнел, наливаясь внутренним жжением.

– Вот-вот, еще одно мое слово, и ты дашь мне в морду, правда? – Добродушно и задумчиво продолжал тот. – И после этого ты что-то лепечешь об «отпускном варианте», «легкой пассии» и «недельке-другой»? Посмотрел бы на себя: ты же вылизываешь ее каждым взглядом, как корова своего новорожденного теленка! Ты истекаешь вожделением, несчастный недоносок…Нет, Леон, увы, мой диагноз суров: тяжелая злокачественная любовь, и видимо, с летальным исходом, – имею в виду идиотский брак по идиотской страсти. Я не прав?

Леон молчал, комкая салфетку.

А как вчера он выбирал ей одежду для этого ужина! как выразительно обтекает ее фигурку чудесное шелковое платье цвета вишневой пенки, с тонким бордовым ремешком на талии, со свободным двойным хомутом круглого воротника, из которого вырастает гибкая шея лани. А ее певучие брови – чуткие, дерзкие, шелковые… А удивительные отзывчивые глаза, что под бронзовыми люстрами немедленно приобрели цвет золотистого ликера, и так и мерцают вишневыми искорками… А как ее ножкам идут высокие каблуки новых «ботильонов», шнурованных сапожек до середины икры (в Одессе такие звались «катеринками») – пусть даже она становится на них чуть выше его, Леона, – плевать на самолюбие ради такой красоты!

Филипп протянул свою мягкую руку потомственного дирижера и накрыл ею бешеный кулак Леона:

– Не терзай салфетку. Просто я вижу – что с тобой стало за эти недели, и каким ты вернулся оттуда, из этого проклятого Таиланда, и что успел наворотить. На данный момент я счастлив, что она приехала, и значит, контракт с Лондоном останется в силе. Я ей готов руки за это целовать! Но ты же выжат ею досуха, болван ты этакий – чем ты петь станешь? Так что, прошу лишь об одном…

Тут вернулась Айя, и – как полагается до десерта – прибыла в руках официанта большая тарелка с разными сортами сыра, – так что, все сосредоточились на выборе: тоже недурное занятие для того, чтобы остудить «бешеного мавра», как называл Филипп Леона. Дама выбрала не слишком пахучий «фурм д'Амбер»; мужчины остановились на более крепком «мюнстере»…

Несколько минут заняло спасительное обсуждение десерта: десерт был сильной стороной здешнего меню. Непременно возьмите «Плавучий остров», дорогая, если вы еще не пробовали, горячо советовал Филипп Айе, это что-то невероятное: круто взбитые белки, плавающие в сладком английском соусе. Не бери ни в коем случае, грозно предупредил Леон, он терпеть эту бурду не может.

В конце концов, все единодушно выбрали профитроли под горячим шоколадом.

И можно бы считать, что (с некоторыми осложнениями) первое знакомство закругляется изысканным шоколадным пируэтом, но тут Филипп решил обсудить предстоящий концерт в Кембридже и деловые встречи в Лондоне (взрывоопасная тема, которую Леон отодвигал на самый последний момент).

– Ты, конечно, возьмешь с собой в Англию свою гостью? – приятно улыбаясь, спросил Филипп с едва заметным ядовитым форшлагом в конце вопроса (о, воображаю: это будет самый утонченный ценитель в зале).

Айя изменилась в лице: даже не кошка на крыше, скорее, пантера на выступе скалы.

– Чего я там забыла?… – мрачно бросила она, дернув плечом.

Филипп опешил. Кажется, он считал эту девушку обитательницей островных джунглей, а поездку в Лондон – этаким манящим призом для очаровательной обезьянки.

– Как?! – воскликнул он. – Лондон! Британский музей, Музей Виктории-Альберта, жемчужина…

– …зат-кнись! – процедил Леон по-французски, в ярости уставившись на Филиппа. – Ради бога, заткнись! Она прожила в твоей жемчужине не лучшую часть жизни.

– Так ты же не предуп… я же хотел… – Филипп бормотал растерянно и раздраженно. – Тогда объяви темы, на которые я могу с ней говорить – сколько их: две? три?

– Я не понимаю французского! – выпалила Айя по-русски, вскинув подбородок.

Леон сказал, глядя в ее глаза цвета золотистого ликера:

– Я люблю тебя. Знаешь, что я сделаю, когда мы вернемся домой? Сначала я расстегну твое…

– Но я же не понимаю по-русски! – сокрушенно воскликнул Филипп и развел руками.

– Идите вы к черту оба, – вздохнул Леон. – Устал от вас.

И все трое вдруг расхохотались…

– И отпустите меня отлить, ради бога, – взмолился Леон, – нет сил терпеть, карауля вас, как двух драчливых баранов…

Вернувшись из туалета, он застал чуть ли не идиллию: Филипп рассказывал коронные «брючные байки» своего отца, Этьена Гишара, известного дирижера – тот в молодости был к тому же недурным скрипачом, и до войны активно гастролировал…

Более всего в этих старинных гастрольных байках Леона изумляла их схожесть с гастрольными историями музыкантов какой-нибудь Адыгейской филармонии, – в свое время ими во множестве сыпал «Верный Гриша», а позже Леон и сам любил порадовать компанию анекдотами из собственной концертно-студенческой биографии.

– И вот он приезжает в Ментон… а год, скажем, тридцать пятый, тридцать шестой, селится в самом изысканном местном отеле на шестнадцать комнат, идет на репетицию, затем обедает, отдыхает… А перед выступлением открывает, наконец, чемодан, который ему всегда складывала мама – чтобы переодеться в концертный костюм…И с леденящим ужасом обнаруживает, что мама забыла положить концертные брюки! Кошмар! Тогда все было строго: музыканты выступали только во фраках. Брюки черные, с лампасами: атласной такой продольной полосой по шву…Что делать? Выход один – бежать вниз, в ресторан, одалживать брюки у какого-нибудь официанта: по странной моде того времени, официанты носили точно такие же брюки с лампасами…

Леон, вероятно, в пятидесятый раз слушал эту историю – с неизменным интересом. Филипп был незаурядным рассказчиком: ни одного лишнего жеста, ни одного лишнего слова, и при том – полнейшее ощущении чуть ли не экспромта:

– Итак, папа рысью бежит в ресторан и обнаруживает, что именно в этом заведении официанты одеты не так, как всюду, причем, странно гордятся своей trademark – брюки и жилетка в тонкую белую полоску! Ну, делать нечего, времени нет, воскресный день, все магазины закрыты… Папа натягивает штаны какого-нибудь Шарля или Мишеля, опрометью мчится в концертный зал, где играет в брючках пошлого альфонса сложнейшую программу!.. Ну, все прошло блестяще, публика доброжелательна, – аплодисменты, корзина цветов… Наутро папа завтракает в том же ресторане и читает ревью на свой концерт в местной газете. Рецензент разливается соловьем: звук, интерпретация, техника, музыкальность, ансамбль с оркестром!.. и в самом конце: «Кроме того, молодой солист привез нам из Парижа новую столичную моду: элегантные брюки, и не черные, а в деликатную полоску!»

Ну что ж, все идет прекрасно, можно успокоиться… И передохнуть, так как за этой байкой идет другая, но с теми же забытыми брюками – у Филипповой мамаши, судя по всему, был явный комплекс, связанный с нижней частью тела своего супруга. В этой второй истории блестящий Этьен Гишар выступал в Лионе с каким-то вокалистом, и тоже, как на грех, в воскресенье, так что, на сей раз, пришлось им выходить на публику попеременно: когда певец дотягивал последнюю ноту, он вбегал за кулисы и сдирал с себя штаны. А Этьен, уже стоял наготове – в подштанниках и со скрипкой, – молниеносно их натягивал и выскакивал на сцену. И все бы ничего, но певец был выше ростом, и брюки его собирались гармошкой на туфлях. Кроме того, им не удалось вместе выйти на поклоны, хотя публика хлопала очень долго…

– …Я и сам терпеть не могу Лондон, – говорил Айе коварный Филипп, попыхивая трубкой, протягивая через стол свою мягкую руку потомственного дирижера, и как бы уминая, вылепливая толстыми пальцами тонкие пальцы Айи. – Разве он может сравниться с Парижем… Антикварная лавочка, индийская лавочка, величественный табачный ларёк… А их национальная кухня – о, пощадите мой желудок!.. А-а-а-а!!! (это Айя перехватила его руку и сжала ее). Ох, дорогая, у вас совсем не женская, такая сильная рука!

– И шея сильная, – добавила она. – Знаете, сколько весит фотоаппарат с большой линзой?

– А сколько весит дохлый удав! – подхватил Леон.

* * *

Дома им все же пришлось объясниться:

– Понимаешь, радость моя…

– Только не называй меня своей радостью, как эту консьержку, а то я решу, что ты – Филипп.

– Хорошо, моя мегера, мой идол, моя худющая страсть – так лучше?

– Я не худая, я в теле…

– О-о-о, да! сейчас начну вытапливать этот жир…

– Пусти, перестань меня хватать, говори, что хотел…

– Сначала кофе сварю, ты не против?

– Мне не кофе, а чай…

– Да ты просто нох айне казахе!

– Да, и с молоком…

Они просидели на кухне до глубокой ночи. Он доказывал, убеждал, уговаривал, рисовал дивные картины, высмеивал ее страхи, описывал дом главного редактора какого-то музыкального издательства, с которым должен был в Лондоне встретиться: якобы там над старинной печью в кухне всегда сушатся серые залатанные кальсоны… Она сначала смеялась, потом плакала, опять смеялась его шуткам… Наконец, на выдохе смеха, согласилась «поехать в этот чертов Лондон»… Он поздравлял себя с выигранной битвой, – вспотел от напряжения, как дровосек, хоть рубашку выжимай.

Затем минут пять они целовались над пустыми чашками – умиротворенные, обсудившие все детали поездки…

…после чего она объявила, что все-таки, нет, никуда с ним не поедет:

– А вдруг я столкнусь там с Фридрихом? Елена таскается с ним на всякую музыкальную… – и вовремя запнулась, – видимо, собиралась нечто сказануть: музыкальную чушь? хрень? Да уж, сейчас ей, бедняге, придется придерживать язык на кое-какие темы.

Леону следовало бы просто утащить ее в постель – а утром видно будет. Но он устал, разозлился, и как это прежде бывало на допросах, от упорного сопротивления объекта повел себя еще мягче: надо было захомутать эту кобылку, – хватит, натанцевались.

– Ты не только столкнешься с ним, – скупо улыбаясь, совсем иначе улыбаясь, проговорил он. – Ты напишешь ему и напросишься в гости.

Она молча уставилась на эту улыбку. Так он смотрел на нее там, на острове, перед тем, как заманить в лес. Испуганным шепотом спросила: – Зачем?

У него в заначке имелось, по крайней мере, три убедительных ответа и три разных улыбки на подкладку, но он, беззвучно рисуя губами слова, будто их кто-то мог подслушать, сказал:

– Не знаю… – что было, во-первых, чистой правдой, а во-вторых – единственно верным в эту минуту ощущением; и единственно родственным ее внезапным птичьим перелетам.

Ему не нужен был Фридрих. С Фридрихом, и очень скоро, разберутся другие. Гюнтер – вот за кем он охотился, неуловимый Гюнтер, племянник генерала Бахрама Махдави, вероятный секретный координатор по связям КСИРа с Хизбаллой. Там, в доме Фридриха, таился шанс выудить какие-то сведения о маленькой неприметной бухте, о частной почтенной яхте, чьей конечной целью будет Бейрутский порт… В сущности, именно в том доме могла их ожидать вольная. Леон ехал в Лондон за выкупом. Он давно задумал этот обмен с конторой, еще в тот день, когда Айя, сидя на его колене, подтвердила присутствие Гюнтера в Иерусалиме в день убийства старика-антиквара. Что ж, если на то пошло, мы не чураемся торга: я вам сынка, Гюнтера, или как там его еще зовут… а вы мне – покой и волю. То есть, – Айю… Конечно же, – Айю…

– Воображаю, – она усмешливо тряхнула головой, – как мы сваливаемся туда прямо на день рождения Фридриха.

– А когда у него день рождения? – встрепенулся Леон.

– На другой день после твоего концерта в Кембридже…

Леон вскочил и заметался по кухоньке, вылетел в коридор, встал в дверях спальни, уставился на барышнин гобелен, словно пересчитывал – все ли пирожные в наличие, или их уже слопал негодник-апаш… Нет, не все, не все пирожные он слопал, в радостном возбуждении сказал себе Леон, кое-что оставил тебе на закуску. И да здравствуют дни рождения!

Вернулся в кухню и вновь уселся за столик – странно спокойный, чем-то довольный донельзя.

– Там собирается большая компания?

– Да нет, в основном какие-то его пожилые дружбаны, из этих, знаешь: «мой адвокат», «мой врач» …И какой-нибудь заезжий хмырь из випов, в модных туфлях с шипами, вокруг которого выплясывает Елена. Человек семь – десять. Во всяком случае, Большая Берта все эти годы справлялась сама, никого не нанимали. Она неплохо кашеварит и терпеть не может готовую еду, которую, знаешь, теперь принято покупать, «чтобы в доме не воняло». А когда Елена пытается что-то вякать, кричит: «Еда не сразу становится говном!». Да, и к тому же, Гюнтер, если он в Лондоне… Вот уж кто готовит – пальчики оближешь!

– А Гюнтер всегда приезжает на день рождения Фридриха?

– Не обязательно… но когда может, приезжает. Ведь эта дата – она и день смерти его матери, такое вот совпадение. Ну и в этот день он старается быть с отцом. Хотя за столом с гостями никогда не сидит. Я же тебе рассказывала – его в доме не чувствуешь, он как призрак. Леон! – Айя поежилась, умоляюще-серьезно проговорила: – Не стоит туда соваться. Я боюсь их, Леон!

– Чепуха, бродяжка моя, – нежно отозвался он, хотя в губах его промелькнул хищный опасный росчерк. – Чего тебе бояться? Я буду рядом.

– Нет, погоди… Я просто в толк не возьму: зачем тебе этот глупый риск!.. – И недоуменно усмехнулась, покачав головой: – Ну, в роли кого я тебя притащу – даже если решусь сунуть туда нос? знакомьтесь, это мой… кто ты мне – бойфренд?

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга; несколько протяжных мгновений, которые все длились, аукаясь в их глазах, – властные и одновременно робкие, и физически ощутимые, как прикосновения.

– Жених, – коротко и тихо сказал он. – Годится?

Помедлив, она спросила безразличным тоном:

– Это такая… концертная версия?

Тогда, отсчитав три гулких удара в висках, чувствуя, как что-то мягко всхлипнуло и покатилось в невозвратную глубину груди, он спокойно ответил:

– Это предложение руки и сердца, если ты не против.

Она не шелохнулась… Сидела, по-прежнему всматриваясь в его губы, недоверчиво улыбаясь, будто он случайно оговорился, просто не мог произнести такого, и оба это понимают. Только брови ее ласточкины дрожали, не снижая изумленной высоты… Наконец она вздохнула, поднесла обе ладони к лицу, точно собираясь из них напиться, вдруг нырнула в них лицом и заплакала…

И беззвучно неиссякаемо плакала все время, пока Леон скупо объяснял, ребром ладони размечая на столике этапы опасного разговора, – именно так: дорогой Фридрих, никогда не стала бы надоедать тебе случайным знакомством. Но это – серьезный шаг в моей жизни, а ты, несмотря на все наши разногласия, у меня тут единственный родственник. И не то, что благословения жду, просто считаю необходимым представить тебе… и так далее.

…беззащитно улыбалась, кивала и плакала.

И так далее…

Слезы у нее всегда были наготове, так близко, так благодатно; к ее резкому и сильному характеру никакого отношения не имели. И хорошо, что Леон это сразу понял: просто, природа заботилась, чтобы в отсутствии слуха самый важный инструмент ее существа – ее глаза, ее пристальный лучистый взгляд – постоянно омывался сокровенной природной влагой…

Татьяна Толстая

Архангел

Отрывок

Д. знал, что он был Павшим Ангелом, а вернее, – Архангелом, по счету – пятым.

Всего Архангелов пять.

Михаил, Гавриил, Рафаил и Уриил; Д. – пятый.

В земных книгах пишут чушь, придумывают и накручивают что хотят, послушать людишек, а вернее, – почитать их безответственные и нахальные книжонки – так Архангелов – пруд пруди: якобы Азраил какой-то, Натанаил… Бред.

Не стоит даже раздражения.

Нет, их пять, вернее, когда-то было пять, – чудесно, неразрывно, симметрично, полноценно соединенных вместе, подобно пентаклю, – волшебной, совершенной фигуре, впоследствии, разумеется, опошленной и опоганенной людишками, как водится, до безобразия. Пентакль не более похож на так называемую «звезду», которые они рисуют где не лень, чем прерафаэлитская Офелия – вся в цветах, уплывающая по ручью, – на пьяную бабу с Московского вокзала, вышедшую поживиться отбросами мужичья ночью к поезду 0.40 на Апатиты. К плацкартному вагону.

Некогда было СЛОВО – пять букв, – и оно, упав в мир, стало плотью, – спрашивается, зачем? Плоть тяжела, тяжела, бесконечно тяжела, глуха, непролазна, неподвижна, – ужасный, надламывающий позвоночник вес. Ужасный, черный, лиловый, коричневый мрак, душные закоулки, осклизло-мохнатые пещеры. Каменный потолок. Сырой песок в пальцах. Гири тупого свинца.

Слово летуче, слово лучисто, слово сейчас здесь – а через миг уже там, – за и сквозь. За тучами, звездами, водами небес, по ту сторону всех, даже самых кривых зеркал, наполненных отражениями голубых садов, – за линиями, кубами, сферами, ломаными неевклидовыми – уж конечно, неевклидовыми – пирамидами, за вертоградами корней из диких чисел, за россыпью таких цифр, о которых здесь еще не догадываются, оно там, за горними, скрытыми от человеческой мысли зоосадами и бестиариями, за птичниками малых ангелов, за инкубаторами радужно-белых серафимов, и дальше, там, где не летало крыло самого летучего из нетварных существ, там, где Вода и Поляна, – говоря низким языком, – Вода и Поляна, блаженство, вечность, непорванная струна, покой, кристалл, цвет, стройность, всеохватность и гармония, – но смотрите, смотрите: язык немеет, когда берется за описание Воды и Поляны; немеет, отсыхает, как лист в октябре, падает, скукоженный.

Тяжелеет и врет.

Оставим это.

О, как мы сияли, когда были одно. Вместе мы были Словом, лучистым пентаклем, растянутой, как сеть, и напряженной Единицей, – ай, опять не так… Потом… потом что-то случилось. Что могло случиться? Не вспомнить. С этой стороны ограды не видно, что делается там, в розовом саду.

Что-то случилось, и Слово пало в мир; вращаясь с бешеной скоростью; острым концом вперед; вонзилось и стало миром: воплотилось, и огрузло, и налилось весом. Стало миром, стало плотью. Камнем, рыбой, хлебом, деревянными чурками, песком, подушками, яблоками, печными горшками, медью, ландышами, кровью, дорогами, бумагой бессмысленных человеческих словарей. Вольфрам, морковь, слезы, рояли – какая разница?

Все плоть.

И Д. каким-то образом был в том повинен.

Он знал – или помнил, – что он согрешил, и был изгнан, и пал, и низвергся, но смысл всего этого был отнят у него, и он лишь догадывался, что это – то есть забвение смысла – входит в условие приговора, или наказания, или испытания. Его отлучили от Воды и Поляны, страшным вселенским пинком вышвырнули сюда, в Юдоль, отняли ключи, и каждую, каждую черту его, каждый изгиб сковали базальтом и слизью. Он помнил высокий, страшный звук трубы, и как от этого звука все сущее как бы ахнуло, но ничего не изменилось. Лишь алмаз обратился в графит, как бы мгновенно сгнив, и в то же время – спроси его – оставшись самим собой.

И это он – Д. или не-Д. – настоящего, внутреннего имени у него больше не было, – это он был сгнившим алмазом, и поправить это он не мог.

И он хотел назад, он хотел, чтобы все снова стало как раньше.

* * *

Пленный дух, Д. был уязвлен самой страшной язвой, наказан самым издевательским способом: ему сохранили бессмертие.

Вечная тюрьма, коридоры да двери, но – ха-ха! – без лестниц.

Ему, как и всем Им, было дано проступать в так называемом человеке, или, иначе говоря, Носителе. Но если другим было разрешено проступить и отступить, быстро вернуться назад, вывернуться и сбросить Носителя, то у Д. это право было отнято и путь назад был перекрыт.

Он не мог умереть вместе с Носителем – в момент так называемой смерти, а правильно говоря, Ухода, он сразу же проступал в других Носителях, передвигаясь по земной, человеческой, тварной горизонтали.

Но и покинуть Носителя по своей воле он не мог, он обязан был дожить вместе с ним до его жалкой человеческой старости, и единственным способом стряхнуть Носителя с себя было самоубийство.

Он часто пользовался этим способом, потому что терпения ждать вместе с хозяином у него редко хватало.

Ждешь, ждешь, а тот, с больной печенью, слезящимися глазами, подагрическими коленками, все ползает и дышит, и ради чего? Как только он, после стольких телесных тягот, испускает свой так называемый дух, Д. немедленно проступает в другом, ничуть не лучшем хозяине, лишь с досадой гадая, куда мог отправиться дух предыдущего.

Правда, иногда он бывал терпелив, особенно если хозяин попадался удобный, с земными связями и возможностями – царь, или вельможа, или знаменитость; у таких и старость была комфортабельнее, несмотря на вечные, казалось, проблемы с простатой, и все-таки какой-то почет и внимание окружающих, и любовная жизнь поразнообразнее, и, как хотите, но рябчики вкуснее брюквы, а свежекопченая мурена с петрушечкой – да, ел, ел и это! – привлекательнее яблок-паданцев.

С такими он обычно оставался до конца. Где-то ближе к концу порой гадал: сам откину копыта или же верные слуги или милые детки помогут? – а помогали; даже смешно; вытаскивали крючьями из-под козлоногой, модной в свое время кровати, забивали насмерть липовыми палками, хорошо отшлифованными сирийскими кинжалами, душили шнурками из вискозы, угощали маринованными поганками; а то по лбу табакерочкой, а то в лоб кистеньком; право, смешно.

Какая разница? Ах, людишечки…

Ему не страшна была смерть Носителя, и он ее не боялся; как воин он был жесток и бесстрашен, а потому славен; но и это ничего не значило, ибо славен средь людей был тот, погибший хозяин, а Д. уже с отвращением пахал землю, или пел, или, подобрав сыромятным ремешком длинные ниспадающие волосы, стучал молоточком, выковывая узоры на кувшинчиках или протаскивая дратву через синий, мягкий как грудь, сафьян.

У него бывали времена – по настроению, – когда он кончал самоубийством из чисто спортивного интереса, подряд, по двадцать и тридцать раз: а ну, что будет?.. Едва проступив, он бросался со скалы, или кидался на нож, или проглатывал собственный язык, особенно если оказывался китайцем; а не то топился, вешался, медленно делал харакири, не спуская припухлых глаз с цветущей ветви сливы, пригоршнями глотал волчьи ягоды, взрезал вены в теплой ванне, а то и без ванны, так; садился на кол; прыгал, голый, в муравейник; голодал до радужно-павлиньих галлюцинаций; упивался элем, или политурой, или ставлеными малиновыми медами; в грозу бежал к самому высокому дереву и, расставив ждущие руки, с запрокинутой головой и ртом, полным дождя, ждал молнии – и дожидался; – что еще?..

Бросался в вулкан.

Обваривался кипятком.

Входил в костер.

В степи глухой замерзал под скорбное молчание и слезы коня.

Потом надоело. Потому что все есть суета сует и всяческая суета, и ничто не ново под луной, и изощренными этими способами умерщвлял он не себя, а Носителя, а сам был, был, был все время, и дни его были как песок морской.

* * *

Его давно уже – ну, относительно давно, но зато сильно – тянуло в Петербург. За долгие тысячелетия своих горизонтальных передвижений – скитаний, – он, конечно, побывал уже практически всюду, где стоило побывать.

Можно сказать, объездил весь мир – и просвещен; да-с, просвещен. От Апеннин до Анд, от Японии до Ганга.

Правда, беда с этими переходами была еще в том, что память о прежних его существованиях, мерцая, как воспоминание, догадка, или сон, все же так и оставалась – мерцанием, отяжеленным его сиюминутной, нынешней, случайной плотью. Груз мяса Носителя, ватная подстежка его туков, мотки нервов – все мешало.

А кровь, этот солененький океанчик, разбегающийся по голубым дорогам сосудов – попробуйте расслышать что-нибудь в шуме этого вечного прибоя! А разные бессмысленные зовы плоти – зовы, вопли, крики, шепоты, жалобные завывания, хриплый лай, словно бы тебя, со скрученными назади руками, ведут по коридорам приюта для умалишенных! Ну и конечно сверху, как низко надвинутая, тесная шляпа, – слабый мозг хозяина, неспособный удерживать в сколько-нибудь приемлемой форме десятки тысяч прежних жизней, их солнц, белых дорог, пестрых подолов, закатов, ослов, щитов, алфавитов!..

Ну, например, – смешно, просто смешно, но и страшно, – но он никак, ну никак не мог вспомнить, что же он делал в 1492 году! Такие дела, такие знаки, такие возможности – а он? Ни следа в дурацкой его, нынешней людской памяти, ни царапины, ни отпечатка! Почему?

Чтобы меньше досадовать, он предположил – и так это и оставил, – что, допустим, в то важное время он проступил в каком-нибудь коматозном маразматике, физически крепком, но с угасшим мозгом, и его скотина-хозяин держал его в своем темном плену, в чулане своей плоти, пока не скончался на невидимых руках невидимой родни, теперь уже неизвестно где.

Или вот во Франции, в середине 1790-х годов – бардак, полный бардак, практически конец света, заварушка и вопли в каждой подворотне, безумие на площадях и пахнущих кошками каменных лестницах, города полны сумасшедшими, и в воздухе – шанс!

Нельзя было погибать в такое богатое, в такое густое время, хотя он тогда был скован очень неудачным Хозяином – он был калекой, одноногим, а вторая нога до колена была съедена какой-то дрянью, костоедой, что ли, и это очень мешало передвигаться, но зато политически было выгодно: никто не приставал с подозрениями в незаслуженных привилегиях, да и зарабатывал он неплохо, вопя на стогнах городов о том, что потерял ногу при старом режиме, что было чистой правдой, хотя и не Бурбоны отъели ему голень.

Шанс был всюду, но в Париже гуще всего – такой уж город, – и он, радуясь, что в это тревожное десятилетие уродился французом, пусть и неполноценным, заковылял из своей южной провинции в Париж, смутно помнящийся ему с прошлого раза, – с пятнадцатого, что ли, века, хотя тогда он въезжал в карете, и через другую заставу…

Боже, как всё позастроили… Ничего не узнаю…

И, уже вваливаясь в Сен-Жермен-де-Пре, широко загребая здоровой ногой и двойным отмахом костылей, скрыто и буйно радуясь наконец-то знакомым улицам, скрещивающимся перед ностальгически заблестевшим взором, – внезапно поскользнулся на сыре бри, валявшемся тут после очередного погрома, и рухнул, весь сразу, – простые физиологические звезды напоследок в глазах – и, сломав шею, сейчас же умер и сейчас же проступил – гадость какая – в пожилом и натруженном пейзане – пардон, крестьянине – в глухом углу северо-западной Явы, в момент, когда тот – когда он – когда я – любовно сажал батат на делянке, отвоеванной от густого леса, кишащего, как кажется, тиграми и змеями. Он даже взвыл, осознав потерю, – Париж был уже вот он весь, тут, в руках – и, пожалуйста, глупость какая! Пошлость какая!

В злобной досаде он немедленно бросился к первому попавшемуся скорпиону, хватая по пути всех мохнатых тварей, брызнувших из-под его ног с кромки поля; к вечеру скончался в корчах, смутно отмечая перепуганные, зареванные личики жены и двенадцати детей, имена которых не успел запомнить; проступил в папуасе; – подсобил крокодил; – проступил в рабе; еще одном рабе; еще каком-то обездоленном, только мотыга мелькнула; плантации, каменоломни, галеры; поля, поля – рисовые, маисовые, просяные; голые каменистые пустыни, коралловые острова, на мгновение задержавшие его внимание чудным огненным закатом, – неважно, прочь; колесо перемен вертелось, волоча его, намотанного на обод, по грязи и нищете окраин мира.

Прочь, прочь, не хочу, вон отсюда, отпустите меня, я хочу в Париж, куда-нибудь, я хочу к людям, я хочу на свет, – но как плоская вошь, он перемещался лишь по горизонтали, вбок, не поднимаясь ни на ладонь над внезапно выпавшей ему судьбой.

* * *

На очередной выбоине колесо подпрыгнуло и сбросило его; случайно или намеренно – кто знает. Промысел неисповедим, стезя его темна и крива, вся поросла волчцами, ольхою, иван-да-марьей, не видать ни зги, тошнотворно звенит колокольчик, и звезда с звездою говорит о какой-то белиберде.

На этот раз он осознал себя Игнатом, русским крепостным; Игната привычно пороли.

– Ох-ти!.. Помилосердствуйте! Господа хорошыи-и! – привычно кричал Игнат, в то же время неспешно прикидывая, что нынче суббота, полпятого пополудни, что вот ужо злодеи управятся, и он успеет к Ермолаю, у Ермолая есть копейка, и они возьмут в кабаке водки, и пирогов с брюквой, и каши с крутыми яйцами, и обматерят весь Божий свет, и будет им так-то хорошо, так-то тепло, как никогда никому еще не бывало.

Проступавший в этот момент, напяливавший на себя Игната, Д. уже привычно, дежурно вскипел гневом – опять раб, опять подъяремная тварь, – но наложить на себя руки не было, господа хорошыи, никаких человеческих возможностев – кажную руку и ногу держало по холопу.

Глотать же собственный язык на китайский манер было как-то неуместно.

Во-первых, Игнат мешал, ритуально, ритмически крича, а во-вторых, из глубин нового – Игнатова, очевидно, – организма, как бы из самых костей проступала, надуваясь тугим парусом, гордость великоросса: чай, мы не басурмане какие-нибудь.

И в промежутках между звездами боли, под татарский посвист березовых прутьев в совместной, союзной, двойной отныне душе его расстилались видения: заливные луга, мокро-зеленые травы, сине-чистые рыбные речки, низкое закатное солнце через нитяной блеск грибного дождичка, далекие белые церквушки на восхолмиях, далекие темные караваи дубрав.

И высоко надо всем – хмурый витязь, бродячий богатырь на взволнованном коне; он смотрит с горы, с кургана, с утеса, с бел-горюч камня, смотрит из-под руки вдаль, смотрит сквозь годы, смотрит далеко-далеко, за дальние леса, за синие холмы, за сахарные храмы, за темные деревянные города, за непроезжую кудель дорог, смотрит, пьяный в репу, бухой в дуду, в тоске гадая: направо ли пойти, налево ли, – один хрен, никуда не доскачешь, ни из варяг в греки, ни обратно в варяги, а и доскакал бы – к чему? нешто от себя ускачешь?

И тяжелеют в беспробудной, слезливой тоске веки, сердце, чресла, тяжелеют переметные сумы, прогибая, переламывая конский хребет, каменеют могучие ноги, врастая в землю, а навстречу из земли встает быльё и пырьё – разрыв-трава, забудь-трава, отними-трава, пропади-трава.

– Охтеньки-и! – напоминал Игнат.

Пороли, впрочем, вяло, с ленцой, кое-как, потому как чтобы хорошо пороть, надо, слышь, яриться, а в субботу, полпятого, слышь, яриться лень, хоть бы ты порол самого врага рода человеческого.

Подлый раб не знал ни азбуки, ни счета, и окромя смутных татарско-варяжских видений, да простой, как палка-копалка, стойкой портошной похоти на каждое проколыхавшее мимо белое бабское тулово, да неукротимых позывов на печеные-вареные корнеплоды под жестяной гул зеленоватой, торопливо сварганенной из дряни водки – тяп-ляп – и ведро готово, – окромя этого он ничегошеньки, похоже, не знал и не хотел, а потому удобно и несложно было разлечься, просочиться, расположиться в его душе, кривой, упрямой, ленивой и нелюбопытной, склонной, впрочем, как с неудовольствием отметил быстро сливавшийся с Игнатом Д., к поджогам, пожарам, кострам, печам, факелам, блуждающим болотным огням, светлячкам, лучинам; то есть даже до такой степени склонной, что случись абы где огню – раб немедля бежал на красное, призывное колыхание языков пламени или хотя бы на слабое, голубоватое свечение гнилушек, старых, спиртом попахивающих пней, замшелых лесных колод, и, отвесив челюсть, широко раскрыв белые глаза, смотрел, завороженный, как мерцает, гуляет, полыхает, знать себе ничего не знает огонек, поедающий дом ли, полено ли.

А что вез он в Петербург из Луги воз с битой птицей, а велено было живо домчать, а чего там домчать – день пути, а загулял в дороге, – встретил свояка, то да се, а тут еще цыгане, северные, коварные, с кострами в тумане и глухими предсказаниями долгого пути да сердечных хлопот, цыганки, искоса глядящие длинными индийскими взглядами сквозь молочный чухонский туман, усмехающиеся, серебряными бусами потряхивающие, за руку берущие, бровями помавающие, литые яблочные слова на своем говоре говорящие, – а что ж тут поделаешь, очнулся через неделю – карманы обобраны, и в голове посвист пустоты, и птица с душком.

Ваша воля, порите. Понимаем. Спасибо за науку.

Игнат поблагодарил порщиков за науку, поцеловал палачей в плечико и вышел на стогны града, и Д., уже освоившийся в неприхотливом туловище крепостного, вышел, и был Город, и были его набережные. С запада дул соответствующий ветер, ровно и сильно; – нагонял воды в речные рукава, загибал, заворачивал волны барашками. Небо было обманчиво чисто, будто все тучи, что могли нестись по нему, еще не отделились от водной утробы, не просветлели, не окрылились, не вознеслись, не окрасились в ожидаемые октябрьские цвета фиалки и ржавчины, но, плененные водой, ворочались и вздымались, стремясь вместе с материнским потоком вспять, против течения, туда, куда нельзя.

Небо было чисто, пусто и тревожно, но в любую минуту… В любую минуту…

– Э! Гля! Ы! – выразил нонешний Носитель некоторые нерасчлененные чувства, и Д. увидел, что и правда, воды уже грозят перелиться через край, уже покрыли гранитные ступени, спускающиеся с набережной в речную глубину, уже лижут некрепкую мостовую, и отдельные струи, шипя, забегают в пространство, для текучих стихий не предназначенное.

Он отскочил, сберегая лапти, толкнул спиной барина, матюкнулся, винясь перед его благородием, ахнул мысленно, вдруг заметив стройный ряд дворцов, словно по нитке вытянувшихся вдоль реки и во все глаза смотрящих, словно бы с недоверием и гневом, на буйство вод, переплескивающих через недопустимую черту.

Дворцы! Завитки их, отвесный дождь колонн, цвет песка, и волн, и красно-бурых, шевелящихся водорослей, меловое свечение статуй на крышах и в простенках, веера раковин, венчающих своды окон, а по ту сторону непокорного, отбившегося от рук потока – низкий вал крепости, словно слепленный из сырого вечернего песка и, надо всем, – криком вздымающийся в оголившиеся небеса, золотой и тонкий шпиль, разрезавший небо на западную и восточную полусферы.

– Пышный город, – пробормотал ошарашенный раб.

– Чего тебе, братец?

– Пышный, говорю, город.

– Однако!

Походя ушибленный барин оскалился на Игнатово изумление, поправил высокую шляпу. Мелкий барин, глаз голубой, насмешливый, сам кучерявый и вертлявый, без важности, а похож на обезьяну, что у господ в клетке, даром что та в красной курточке и шапочке с кисточкой, а этот в пальте и на шее галстух – все равно вида басурманского, неправильного и невозможного, – как если бы окосевший от медовой ли, ячменной ли пьяни богатырь-основатель, сбившись с вожделенного пути из тупых белобрысых варяг в вертлявые, чернявые, быстрые греки, проспал нужный поворот и вместо золотом шитой, алыми квадратиками разузоренной, неторопливой, всепримиряющей мордвы попал, сам не зная как, под пальмовый ветерок беспокойной, зубоскальной, приплясывающей Абиссинии.

Понаехали, ёшь твою двадцать!.. Под ногами путаются!..

Свежепоротая задница вспыхнула было ожогом, ударившись о тщедушную барскую плоть, но и ожог, и поджог барской усадьбы, мгновенно представившийся и мысленно осуществленный – выволакиваем, посреди криков и суеты, через чердачное окно никому, и нам в том числе, не нужные ивовые кресла, – все сполохи погасли, смирились, залитые шипящей, наступающей водой. И вновь кружевной подол забежал куда не просили и лизнул отпрянувшие ноги – одним концом по барину, другим по мужику.

– Эка! – крикнул барин, со смехом и огорчением отрясая воды со штиблет.

– Знай наших! – бессмысленно крикнул Игнат, словно он сам распорядился устроить водяное буйство.

Обезьяньего барина окликнули из проезжавшей коляски, и он отвлекся, забыл Игната, зачирикал с приятелем по-басурмански – а вот вырвать бы ему грешный язык-то, – злобно пожелал Д. и остался лицом к лицу, ликом к лику, с Водами.

Завороженный, смутно догадываясь о знаках, смотрел, как вздувается и крепнет текучее чудовище, как наливается чернильной силой, растет, словно бы в реке сама собой пробудилась страшная водяная закваска. Не знак ли?..

Небо уже было нехорошее: отвесное, гнойное, с ртутным отливом; от вод поднимался мрак, ветер свистел как розги. Еще минута – и настанет ночь; лапти промокли, надо что-то решать: либо в очередной раз покончить с ненавистным рабским существованием и опять надолго, может быть, на годы и годы, завертеться в проклятом колесе преображений, без всяких шансов на приличное земное существование, либо смириться и посидеть пока тут, в этом безумном месте – тем более что оно… Нет, не может быть… ну а все-таки?

Пала ночь, пал большой ветер, пришла большая волна; последним блеском из кромешного мрака сверкнул Знак: высоко-высоко, под завернувшимися синим войлоком тучами, в небе, задергиваемом завесой бурь, на минуту, призывно и неодолимо, мелькнул золотой кораблик, горняя лодочка, парусник спасения. Сбиваемый с ног внезапной, хлынувшей со всех сторон водою, в последнее мгновение перед скручиванием в водяную трубку, в ревущую, круто завернутую спираль, осененную пенным воем, он успел увидеть – луна ли в разрывах смыкающихся туч? звезда ли? – там, в эфирной выси, мелькнул летучий призрак спасения, надежда, привет – и тут же его покатило, ударяя обо что-то, заливая рот пресной, бледной даже в ночи водой, срывая кляклые лапти, отяжеляя порты, швыряя о шершавые граниты: хотел тонуть? – тони.

Нет!!! Понял!!! Буду тут, хочу быть тут, останусь, вернусь, уцеплюсь: это то самое место, этот тот самый город – где же он был раньше? – здесь, здесь должно случиться, здесь будет Встреча, сюда пришлют гонца, посланника, вестника, отсюда заберут!..

* * *

Со времен Игната – точного года он установить не смог по причине полнейшей безграмотности крепостного – его тянуло в Петербург.

Легко сказать: тянуло.

Собственно, он все делал для того, чтобы оказаться в неуютнейшем, проклятейшем, прекраснейшем, самом сыром из городов. Но попробуйте-ка сами, родившись в следующий раз, проступив в следующий раз в цейлонском кули, в китайском велорикше, – а не хотите ли посидеть в шкуре австралийского аборигена? папуаса? экваториального негра? – каким-то фантастическим образом сохранить память о географии, звуках чужого языка, способах цивилизованного передвижения по земной поверхности, а если все это внезапно и проступает клочьями, озарениями, догадками в вашем кривом мозгу, попробуйте найти способ добраться туда, где назначена Встреча.

Скажем, был такой случай: Д., или как-то иначе его тогда звали, – только что, очевидно, умерев вместе с очередным человечком, проступил в тот момент, когда новый хозяин с удовольствием и в полнейшем телесном блаженстве спокойно ел себе свежую белую личинку жука, приятно шевелившуюся во рту.

Еще целая кучка, заботливо накопанная старшей женой, шевелилась на деревянной тарелке, разжигая аппетит.

И земля с них была аккуратно обтерта, и свежий листик под них подложен, – все было подано так, как и полагается подавать любимому мужу. Он подумал о том, как работяща его старшая жена, как старается угодить, хотя как женщина уже никуда не годится: и кольца на щиколотках уже не так громко и призывно бренчат, и насечки на лбу и щеках, некогда так украшавшие ее черное, милое личико, теперь совсем не видны из-за морщин, как ни натирай их белой глиной.

А вот кулинарка она такая же отличная, как в былые годы, и хозяйка прекрасная: всегда отполирует тарелку до лоснящегося блеска, не пожалеет ни слюны, ни пучков кукумуки.

Надо сходить к ней, приголубить ее, пока младшая жена, ревнивая красавица, сидит в менструальном шалаше – и сидеть ей там еще четыре дня, пока луна из объеденной лепешки не станет круглым праздничным блином.

Он открыл счастливый рот, чтобы отправить туда очередную порцию лакомства, как вдруг явственно ощутил, что он – пленный дух.

Он замер, пораженный, не донеся палочку с извивающимися членистыми тельцами до зубов; замер, прислушиваясь к открывшейся внутри, в голове или груди, лестнице, вертикали, дороге, чему-то, названия чему не было.

Он медленно отложил обеденную палочку, отстраненно проводив пищу остекленевшим взглядом: словно бы есть еду стало вдруг не так упоительно интересно, как только что, как всегда было.

Он поднялся с корточек единым медленным, упругим движением, как медленная стрела во сне, он обвел глазом травяные шалаши, чисто подметенную площадку совета, трепетавшие на ветру листья, он посмотрел на красную землю и на синее небо с одиноким, стоящим в зените облачком, он услышал звуки: стук скалок и смех женщин, растирающих маниоку, он увидел людей, людей, людей, в деревне, и за холмами, и за сверкающей полосой реки, и за дальними холмами, и за теми холмами, где живут враги, и за линией горизонта, и за большой зеленой водой, увидел черных людей, и синих людей, закрывающих лица красными занавесками, и белых людей, как те, что приходили восемь лун назад, чтобы сменять хорошие длинные бусы на негодные слоновьи клыки, и, сказали, еще придут с новыми бусами; он увидел прозрачные, белые, как бы нарисованные в воздухе чужие города, их хижины, их площадки совета, он увидел прошлое, он увидел будущее, он увидел черных ангелов, он понял круг перемен, он услышал божественные гулы небесных барабанов – бесконечно далеко, как если бы звук исходил из чужой страны.

Он затосковал безумно, разом, мгновенно; он увидел себя уроненным в Юдоль, потерянным предметом, забытым в лесу, у дороги, запихнутым в угол, затертым и затоптанным пробежавшими мимо, – это он-то, огромный как мир, все вмещающий, всему равный, все могущий! Босой мозолистой ногой он отодвинул тарелку с едой: надо сейчас же что-то делать, идти куда-то.

Шелестели листья, было душно, смеялись женщины, из мужской хижины доносились спорящие голоса, он прошел мимо; на прогалине, в стороне от готовящих пищу, колдун мирно учил ученика макать стрелы в трупный яд, золотые мухи с зеленым отливом роились над тушкой шакала.

Он вышел за круг деревенских хижин, над головой, в лиственной крыше, шуршало и свиристело. Это неправильное место, но где-то есть правильное. В какую сторону идти?

Солнце стояло прямо над головой, солнце жгло сквозь просветы в листве, никаких сторон света не было.

Где-то – но где? – виделось, мерещилось ему место, исполненное вод, бледных, серо-золотистых под светлым, выцветшим небом, вод, плещущих мелкой рябью, плоских, широко раскинувшихся, вспомнившихся, как старый сон, – место, где была назначена какая-то встреча, – но куда надо было идти, куда держать путь, в какую сторону, и сколько десятков лун, сколько сезонов дождей этот путь займет, и выдержат ли его старые ноги дорогу, и что делать, если он встретит по пути большое зеленое, через которое нельзя переплыть человеку, – ничего этого он не знал.

И взвылось ему, и немилы стали ни родная деревня, ни жены, ни дети, на которых он бывало возлагал столько надежд, ни уютные прохладные хижины, ни игра света в листьях, ни красная плотная земля под ногами, ни цесарки, с гулюканьем расхаживавшие среди травы и разыскивающие себе пропитание в мусоре.

Нет, нет, не дойти, не найти! В этом облике знание у него отнято! И он повернулся и решительными шагами направился к колдуну, удивленно поднявшему на него глаза, и, не спрашивая разрешения, схватил пучок заботливо отравленных стрел и с размаху воткнул их, быстро и резко, все пять штук сразу, туда, куда и нужно втыкать: в живот, на четыре пальца пониже пупка.

– Почему ты это сделал, паршивый человек? – закричал колдун. Но было поздно кричать: он уже встал на путь Ухода.

* * *

Да… Но совсем другое дело, господа, совсем другое же дело, согласитесь, когда проступаешь в человеке цивилизованном, с быстрым умом, со знанием языков, с приличными средствами, позволяющими вести необременительный образ жизни. Досуг – первейшая необходимость для путешествия. Хороший управляющий, на которого можно оставить дела – тоже.

7 июня 1873 года, проступив в обеспеченном французском господине, мсьё Деладьё, Д. с удовлетворением сказал себе, что о лучшем повороте колеса судьбы он не мог и мечтать.

Проступил он утром, между пти-дежене и дежене. Еще с утра, умываясь по случаю прекрасной летней погоды прямо на каменной террасе, увитой виноградом, – жена поливала ему на руки из зеленого кувшина с узором из красных маков, вещицы, купленной по случаю очень недорого в одной лавочке, владельца которой знал еще его покойный отец, – очень, очень выгодная покупка, – еще утром он, фыркая и плеская свежую воду на загривок и шею, размышлял о том, что надо бы съездить в Париж к блядям.

Его славный домик в Экс-ан-Провансе был очень, очень мил, жена наполнила его безделушками, приобретенными по случаю очень недорого в прошлый раз, когда он ездил по делам в Бордо – ему надо решить было кой-какие вопросы, связанные с виноторговлей, занятием, перешедшим к нему по наследству от покойного отца. Кроме того, жена принесла ему в приданое мукомольное заведение: две мельницы, склад, лавочку – очень неплохое подспорье, особенно с нынешними видами на урожай пшеницы. Надо расширяться, строить заводик по производству макарони – сейчас, когда проникает новая безумная мода на эти тяжелые для желудка, но очень выгодные в производстве изделия, хорошо построить заводик, объединив его территориально с мукомольным делом, тогда можно сэкономить на транспорте и оплате перевозки.

– У вас капает с бороды на сорочку, – с неудовольствием заметила жена.

– Так снимем же сорочку, – игриво отвечал он и снял сорочку, отметив, как порозовела жена при невольном взгляде на его белое, полное, здоровое тело. Он и сам посмотрел на свои пухлые, почти женские груди, напомнившие ему, что – да, надо съездить в Париж к блядям. Могу себе позволить.

Жена подала ему полотенце, он утер лицо и обсушил тело; тем временем на веранде, также увитой виноградом, на белой скатерти, очень недорого по случаю приобретенной в Лионе, уже стоял свежий белый хлеб в корзиночке, козий сыр на фарфоровой доске с узором из незабудок – очень недорого приобретенной в лавочке папаши Кокю в прошлом году, – свежевыжатый апельсиновый сок из оптовой, очень недорого приобретенной партии апельсинов, и свежесваренный кофе из невероятно дорогого, роскошного сорта йеменских зерен, раздобытого у одного подозрительного типа в Марселе. Но кофе, как и дамы, были той радостью жизни, которую он мог себе позволить.

Два свежесвареннных яйца ждали его под теплой салфеткой.

Он позавтракал.

И приблизительно через час после завтрака, прислушиваясь к прекрасному прохождению пищеварительного процесса, все еще допивая остатки кофе и затягиваясь приобретенной по случаю сигарой, с подробностями обдумывая свою поездку в Париж, он внезапно и без предупреждения осознал себя пленным духом.

Были ли причиной тому свежие яйца, – на минуту задумался он, – или причины лежали глубже, но как бы то ни было, он осознал себя пленным духом и ощутил острую, настоятельную потребность переменить задуманный маршрут и направиться не в Париж, а в Петербург, – и даже сию же минуту, несмотря на съеденное и выпитое, он поднял туловище с кресла, прошествовал в кабинет, и, разыскав нужный том энциклопедии, поинтересовался, куда потянуло его, неодолимо и необоримо, в это свежее, южное, виноградное утро.

«Петербург – теперешняя столица Московии и Тартарии, – прочитал он в увесистом кожаном, с золотистым тиснением томе, солидно и приятно попахивающем чердачной плесенью, недорого, по случаю приобретенном в одной из поездок по делам винодельческим, – исторически столицей этой Сибирской страны, расположенной в Уральских горах, являлась Москва, управлявшаяся многими Скандинавскими князьями, наиболее известным из которых считается Иван Четвертый Чудовищный, за свою жестокость прозванный Васильевич. Жители Петербурга пугливы, бледны, промышляют рыбой и носят островерхие меховые шапки. Женщины отличаются необычайным развратом. Большую часть года страна покрыта снегом. См. Sougrob».

Мсьё Деладьё, ощутив просторы, открывшиеся в его внезапно призванной, экс-ан-прованской душе, задумался, невидящим взглядом глядя сквозь страницы энциклопедии, на ходу меняя планы поездки, и, решительно решившись, хлопнул ладонью по книге и крикнул: «Решено!» – и стал укладываться.

Во всем Экс-ан-Провансе нельзя было найти в эту летнюю пору ни одного меховщика, а уж о скорняке, могущем быстро и недорого изготовить требуемую обувь, теплые и широкие снегоступы из овечьих шкур, и говорить не приходилось.

Негде было взять и ездовых собачек.

Жена пришла от соседей заплаканная: соседи рассказали ей, что покойная кузина Мими, в свое время служившая в Иркутске шляпной модисткой, говорила, что в России два царя: помимо жестокого Ивана есть еще Пугачофф, чья фамилия означает «пугать до смерти», а в национальном гимне поется о том, как шофер саней замерз насмерть в степи оттого, что выпал снег.

Но это его не поколебало: неясное обещание встречи – какой, с кем, он не мог сказать – гнало его в путь.

«Отличаются необычайным развратом, – думал он нетерпеливо. – Необычайным».

Он решил, что приобретет необходимые теплые вещи, когда встретит на пути самоедов, и уложил чемоданы обычным образом: много нижнего белья, шейные платки, пудра от блох, шарф, чтобы защищаться от пронизывающего ветра, носки.

Он еще раз объяснил управляющему, какие документы где хранятся, какие контракты требуют немедленного подписания, а какие, наоборот, выматывания поставщика до такого состояния, чтобы он скинул полпроцента, еще раз напомнил, из какой деревни дешевле всего нанимать крестьян для ванданжа – он не рассчитывал вернуться ни к осени, ни даже к следующему лету; он наказал внимательно следить за курсом ценных бумаг и быстро делать необходимые выгодные операции; он съездил попрощаться с любовницей – она плакала; он поцеловал жену – она тоже плакала, – и ранним утром, затемно, буквально через две недели после внезапно принятого решения нанятый дорожный тарантас, подребезжав по мощеным улочкам городка, съехал на мягкое, пыльное, сельское шоссе, направляясь на северо-восток. Можно было взять и на восток, но там были проклятые боши, только что – merde! – отнявшие у нас Эльзас и Лотарингию.

Виноградники лежали в мягкой мгле по обе стороны белеющей дороги. Свежий предутренний холодок бодрил, ветерок бессонно крутил паруса мельниц, чьи очертания, как черные крылья серафимов, проступали на разгорающемся зарей горизонте.

Внезапно его обдало внутренним холодом: макарони. Как же он забыл? Надо было сказать управляющему, чтобы тот, не теряя ни минуты, приступил к постройке заводика, выписал необходимое оборудование, нанял итальяшку, понимающего в производстве этих отвратительных мучных изделий, к сожалению, но и к счастью, все более популярных в нашей стране, и за время его отсутствия полностью наладил это выгодное, прибыльное дело.

Он высунулся в окно, обернулся: городок всеми башенками, всей ломаной линией высоких домов чернел на алом небе, как вырезанный из бумаги.

Высокие трубы вздымались, как толстые пучки макарони.

Один день не в счет!

– Поворачивайте, я кое-что забыл! – крикнул он недовольному вознице.

А шанс был так близко, расстилавшиеся перспективы были так манящи! Д., вспоминая, сожалея об упущенном, едва не прокусывал себе палец от досады.

Вот что получается, когда проступаешь в подходящем, казалось бы, по всем статьям Носителе: расслабляешься, доверяешь его земному разуму, расчетливости и умению делать земные дела, отвлекаешься от избранной цели, отклоняешься от пути, указанного путеводной звездой.

Мог бы, мог уже к осени 1873-го проживать в Петербурге – денег хватало, – учить первые слова чужого языка: «карашьо», «пошель вон», «мадам, ви не соскушиль без вашш мушш?». Мог – но жадность сбила его – или месьё Деладьё – с пути, и, вернувшись в свой славный домик, увитый виноградными листьями и обсаженный лимонными деревцами, – аврора уже поэтически позолотила черепичную крышу, розоватый свет играл на оштукатуренных стенах, спугивая ящерок, приманивая виноградных улиток, – он застал управляющего в своей супружеской постели, двухспальной, скрипучей, антикварной, очень недорого приобретенной по случаю в Тулузе.

Раскинутые ноги, запах пота и мускуса, неубранная ночная ваза, еще затемно до краев использованная самим месьё Деладьё, – ужасно. Даже не убрали вазу, так им не терпелось. Управляющий был моложе и сильнее, и в последовавшей драке он наповал убил месьё Деладьё бронзовым подсвечником, очень, очень недорого приобретенным, – но месьё Деладьё уже не было.

Подлянка Промысла – или же, наоборот, милость, давшая Д. еще один шанс, тут же, не сходя с места, сказалась в том, что он сию же минуту проступил в управляющем.

Головокружительное чувство, испытанное им, когда он, только что живой и здоровый, свежий и удобно одетый, исчез неизвестно куда, и вместо этого вот он стоит босыми ногами на каменном полу, еще липкий после любовных объятий, в белой ночной рубахе, тяжело дышащий, сжимая в руке подсвечник – чувство это, сопровождавшееся тупой болью в печени, колотьем в боку, резями в желудке и нытьем в суставах, было непривычным, но ситуация имела свои преимущества: неостывшее желание месьё Деладьё отправиться в Петербург мгновенно сформировало в управляющем план побега из опасного дома в том же заветном направлении; крикнув ошеломленной Мари: «Жди! Бегу за врачом!» – он на ходу натянул панталоны, и, подобрав с полу чуть окровавленную шляпу покойника, прикрывая ею лицо, вскочил в мирно ждущий у ворот тарантас, махнув рукой в том смысле, чтобы продолжать прерванный путь.

К сожалению, глупая женщина сдала его жандармам, и, задержанный уже к вечеру, он был, после года судебных проволочек, гильотинирован. Обидно. Ведь мог и доехать. Правда, он был насквозь болен – нервный, малоприятный тип с сильно волосатыми ногами.

Он немного удивился, что от гильотины так сильно болит голова.

Впрочем, сразу же выяснилось, что голова болела не у казненного Носителя – у него уже ничего не болело, – но у нового, оказавшегося лирическим русским пропойцей в уездном городе, где-то в глуши. Д. проступил в нем – звали его, попросту, Николай Иванычем, – когда тот лежал похмельной головой на льняной скатерти, на столешнице, едва пробуждаясь от тяжелого забытья. Семья тараканов, не стесняясь, деловито выносила из-под его редкой, распластавшейся на скатерти бороденки последние крошки хлеба.

Николай Иваныч открыл глаза и сейчас же закрыл их: ломаные желто-красные плоскости с бритвенной остротой прорезали его мозг во всех направлениях и вышли через веки. Николай Иваныч сделал вторую попытку – и плоскости стали толще, и уже не могли выйти, но застряли в его голове как попало, мешая видеть.

Чтобы обмануть плоскости, Николай Иваныч прищурил один глаз. Но они сейчас же перевернулись, перестроились и начали давить ему изнутри на виски.

Кроме того, во рту оказалось два лишних языка, совершенно сухих и росших не оттуда, откуда можно было бы ожидать.

Вдобавок, пока он спал или как-то иначе отсутствовал, кто-то вложил ему в прищуренный глаз молоточек, который сейчас же начал работать, а в неприщуренный плеснул клея.

Что же касается тела Николай Иваныча, то его не было, ибо эту аморфную комковатую массу без нервных сигналов, чей дальний край стекал в неопределенную даль, в какие-то степи, материалист не мог бы признать телом, а Николай Иваныч был материалист, во всяком случае до сегодняшнего дня; впрочем, он привычно совершил ежедневное чудо: без всякого усилия разума, одним лишь рептильным мозгом, ответственным за инстинкты, он собрал массу воедино, перевалился и перестроился и стал щуплым мужичком, сидящем на венском стуле за неубранным столом.

Ему только что приснилось, что гильотина отрубила ему голову; как убежденный материалист, Николай Иваныч сразу понял, что сон сей произошел от неудобного положения, в котором ему случилось прошествовать в объятия Морфея накануне, и от обильного воздаяния Бахусу, случившегося накануне же.

Он поднял голову к потолку, вяло пристукнул красным кулачком по скатерти, и снова уронил голову.

– Пизжж-визжж, – сказал Николай Иваныч.

– Что такое, друг мой? – спросил встревоженный женский голос. Озабоченное лицо в пенсне склонилось над ним.

– Пизжж-визжж, – повторил Николай Иваныч, помогая себе пальцем. – Хочу пизжж-визжж.

Женщина – по-видимому, то была Ольга Львовна, акушерка, посвятившая себя народу, и, между прочим, безумно влюбленная в Николай Иваныча и мечтавшая спасти его от губительного пристрастия – без какого бы то ни было успеха, – покраснела от натуги понять.

– Я не понимаю, друг мой, что вы хотите?.. Провизии?.. Провизора?.. Подвижничества?..

– Пиззджжжвижников хочу, переджвижников! – удалось Николай Иванычу.

– Передвижников! – изумилась Ольга Львовна. – Откуда же в нашей глуши… Да и к чему…

Ольга Львовна относилась к старой школе борцов за народное счастье: отрицала всякое искусство («Да поймите же вы, наконец, Тимофеев, что всех ваших аполлонов нужно перемолоть обратно в гипс, для перевязок сельских тружеников!»), но в последние годы – веяния ли времени, или просто возраст – втайне любила прекрасное: тут полочку каслинского литья, там вышитую крестиком елочку на полотенце.

Д. вспомнил, что он, проживая у нее в качестве нахлебника, ежевечерне вел с ней разговоры о мироздании, планировке белых городов будущего, медицинских казусах (поворот на ножку, поворот на плечико, подвывих, кривошея), об электричестве и цареубийстве, но говорить об искусстве Ольга Львовна возмущенно отказывалась.

Впрочем, когда он, после очередной ночи, проведенной в канаве – там, где застал его сон, – немного стесняясь, принес ей усмотренный им василек, несколько помятый и слегка им же самим заблеванный (он, правда, обтер его о рукав пальто), она, пристыдив его за внимание, выказанное сорняку, а не более полезным народу злакам, все же сохранила растение, засушив его между страниц тома «Женския болезни».

Теперь, к очевидному смущению Ольги Львовны, он с раннего утра хотел передвижников. Д. сам не знал, что и подумать: очевидно, он проступил в Николай Иваныче во сне, чем и объяснялось временное затмение их общего разума; разум же этот был пропит до такого безобразия, что не давал духу не то чтобы взлететь – не давал даже взмахнуть крылами, приподнять, так сказать голову; о голове, впрочем, смешно было и говорить. Несмотря на свою первичность и предвечность, дух вяз и тонул в зыбучей трясине Носителя; непонятно было даже, в каком направлении двигаться. Наличествовала лишь сама идея передвижения, прояснить каковую было бы затруднительно: Николай Иваныч был смущен не менее Ольги Львовны.

Отрезанная в прежней жизни голова еще плохо держалась в жизни новой; Николай Иваныч осторожно положил ее обратно на стол. Ему смутно представлялось – если позволяли беспокойные, самовольно перебегавшие внутри головы плоскости, – что в какой-то из предыдущих жизней его дух бродил в хозяине, чьим смыслом существования было изготовление вина; в этой же он словно бы выпил все то, что произвел в жизни прежней.

– Spiritus vini, – пробормотал Д.

Ольга Львовна поняла его по-своему и укоризненно поднесла ему стакан рассола.

– Не надо начинать с утра все то же самое, Николай Иваныч! Вы опять вчера лишнее… Давайте-ка я вам лучше супчику…

Николай Иваныч жил в лишней комнате у Ольги Львовны, делая вид, что платит за постой, она же делала вид, что берет плату. Платой были все те же самые три рубля – помятые, с оторванным уголком, – купюра, давно и хорошо знакомая Николай Иванычу. Ежемесячно по первым числам он, если мог встать с утра на ноги, помятый лицом, но аккуратно причесанный, – а пальто Ольга Львовна отчищала и отглаживала с вечера, – стучал мужским, хоть и нетвердым стуком в дверь столовой.

– Да! – откликалась Ольга Львовна.

Он входил с достоинством, почти нарядный, торжественный, и вручал ей плату за жилье и стол.

– Ну зачем же, можно и завтра, – бормотала Ольга Львовна, принимая трешку.

Через месяц трешка снова оказывалась в кармане пальто, чтобы проснувшись утром, Николай Иваныч мог ее там найти, и, не теряя достоинства мужчины и гражданина, оплатить съеденное, выпитое и прожитое.

Деньги Ольга Львовна презирала; презрение давалось ей относительно легко, так как после смерти отца у нее были кое-какие средства. Кроме того, ее мать присылала ей из южной губернии то подводу-другую свеклы, то пудик засахаренных фруктов, то скатки полотна, а куры у Ольги Львовны были свои.

Живя нахлебником в лишней комнате, меблированной койкой, комодом и суровым шифоньером – в зеркале его уже ничего нельзя было разобрать, кроме теней и язв, – Николай Иваныч уже пятый год все собирался найти себе работу, дающую много пищи уму и сердцу, работу, вдохновенно осмысляющую жизнь и соответствующую высокому человеческому предназначению, – но как-то все откладывал поиски.

Вечерами они говорили об этом: Ольга Львовна, вздыхая и не одобряя, выставляла штоф, уровень в котором Николай Иваныч измерял ревнивым глазом; хлеб, огурцы, грибы, сало, вареную картошку, домашнюю свиную колбасу, и, конечно, вареные яички, хотя до еды он, к сожалению Ольги Львовны, был не большой охотник, и они говорили о высоком, о предназначении, о том, какие светлые силы, в сущности, таятся в народе – силы, которые сейчас же проявятся и брызнут во все стороны, как только будут сброшены цепи.

Выпив, Николай Иванович и сам светлел, сбрасывая цепи плотской тяжести, становился говорлив и вдохновенен – его папаша тоже в свое время, пока его не расстригли, читал замечательные проповеди, так что талант этот перешел к нему по наследству, хотя как материалист Николай Иваныч, натурально, ни в какую «наследственность» не верил, а только в личные способности индивидуума. Жил он у Ольги Львовны, как у Христа за пазухой, хотя как материалист, натурально, и в Христа не верил, и они порой язвительно говорили с Ольгой Львовной о «непорочном зачатии», в котором, уж поверьте, она, как акушерка, понимала более, чем кто-либо.

Ольга Львовна была девицей тридцати восьми лет от роду, на все имевшей свои взгляды, самостоятельной; она полагала и говорила, что жалость унижает; а все же, когда он порой, сидя по другую сторону стола, по другую сторону штофа и домашних яичек, под яркой керосиновой лампой, глядел на ее красные рабочие руки в кружавчиках манжет, на склоненную голову – пышные волосы, пенсне, длинный красный, как бы лакированный нос – и смутно представлял себе ее одиночество посреди рожающих, страждущих и радующихся, он сожалел без слов о том, что не может унизить ее жалостью, – и рад бы, да не может, ибо пропил вчистую свое мужское естество, свое достоинство, свою волю; он чувствовал, что под бельем, а точнее, под тряпьем, укрытым глубоко под пальто и развалинами сюртука, он помят и нечист, и сам не хочет, если по-честному, изменить это; что беглые взгляды, которые он машинально, лениво бросал – конечно же – на ее суховатую, ледащую фигуру, вызывали в нем лишь усиление всегдашних мыслей о покатости бутылки и немедленно после этого – о количестве того, что в бутылке, о том, хватит ли, и крепкое ли, и есть ли вторая в запасе, и если второй в поле зрения не было, то его била тревога и потели руки, а если он ухватывал взглядом плохо припрятанный бутильон где-нибудь в буфете, то его блаженно обливало – от ушей до щиколоток – чувство счастья, покоя, прочности мирских основ, и тогда глаза его сверкали словно бы любовью, и язык был остр и смел, и голос креп, и словно бы внутри что-то взмывало – вдохновение?..

И ежевечерняя белая скатерть, накрахмаленная Ольгой Львовной, сияла под ярким светом керосиновой, чуть пованивающей лампы, и огурцы были зелены, как в раю, в который он как материалист, впрочем, не верил, и сало розово, как женская, вероятно, плоть – но он давно не интересовался таковою, – и пылали глаза Ольги Львовны, обожавшей его через стол со всей ударной силой невостребованного девичества, и что-то между ними подымалось и сверкало, сверкало – spiritus vini, или другой какой спиритус… и часа через полтора, заплетающимся языком повторяя все то же, все одно и то же, все невнятное важное то же, тыча перстом в стол для убедительности или же вздымая его к потолку, он плыл и парил поперек света, сала, тревожного ее взгляда – плыл и не двигался с места, и дрожащей рукой доливал последнее, до капли, и грубо говорил: «Давайте еще, не рассуждайте», и она покорно приносила заветное еще.

«Джжженщщщина должна быть свободна», – тыкал он в стол, и Ольга Львовна энергично кивала головой, лакированным костистым носом: да, да, должна. Обязана.

Иногда – на мгновение, ясное спиртовое, пронзительное мгновение – он словно бы воочию, словно бы широко открытыми глазами проснувшейся, алмазно неподвижной души видел себя и ее со стороны: себя, небольшого, редковолосого пожилого блондина, в светло-грязном летнем пальто, с морщинистым лицом пропойцы со стажем, несвежего, вдохновенного, подъявшего к потолку назидательный перст за неимением лучшего, и ее – вытянувшуюся вперед, навалившуюся несущественной грудью на стол, волнующуюся, упивающуюся его смутными словами, преданную и вечную его рабу.

И на секунду он знал, что позови он, махни рукой, прикажи, крикни – она повалится ему в ноги, и омоет их, и оботрет пышными волосами, и завопит от счастья служения своему единственному, – видение исчезало, он собирал расползшийся язык в относительно приличную для нужд артикуляции массу и продолжал свои указания человечеству (да, да, – кивала головой Ольга Львовна), а потом, внезапно ощутив смутный позыв, вставал, и, роняя стулья, сильно отпихивая мебель, подло стронувшуюся с места в эти вечерние часы, заслонившую выход, – выходил на крыльцо и пускал долгую, невидимую в сумерках струю в остро, сыро, таинственно пахнувшие жизнью травы. Потом он обычно падал и засыпал, летом – в лопухах, так что гусеницы успевали обстоятельно устроиться в его волосах, зимой – в сенях; до комнаты ему было не дойти, потому что сенной хлам, ведра и хомуты сговаривались и перегораживали ему дорогу.

Утром, как сегодня, все было плоско и ничем не озарено. Но сегодня, несмотря на стук и хлам обычного ремонта в голове, он осознал, что он – пленный дух. И это несмотря на его-то убежденный материализм.

Николай Иваныч, продолжая удерживать глазной мышцей часть плоскостей, норовивших выпасть через глаз, и отгоняя утренней, крепнущей волей молотки из лобной камеры в затылочную, ел супчик. Был, вероятно, полдень.

Ольга Львовна – из взора ее сильным, широким потоком струилась безвозмездная любовь – нарезала серый хлеб, выловила соленые огурцы из бочки; сало розовело на синей тарелке. Женщина совершенно не понимала, что она делает, до смешного: своими руками подталкивала его к новому кругу рюмашевичей.

Николай Иваныч обозрел закуску и, не желая попусту включать лишний раз речевой аппарат, молча протянул в направлении лица Ольги Львовны руку с параллельно разведенными большим и указательным пальцем: жест, прекрасно ей знакомый и ненавистный, обозначающий: вот столечко.

– Стоит ли? – пробормотала она.

– М-м, – сказал Николай Иваныч.

Оно растеклось прозрачно-белым благословением, впиталось в тяжелые, бесконечно тяжелые, сирые, неприютные, неподъемные, свинцовые, никому, включая его самого, не нужные руки-ноги, просветлило их, пролилось искристым огнем по хребту, сладко провело ангельской рукой по затылку. Вдруг наступило счастье. Вот не было – и вот оно, сразу, наступило.

У него даже слезы выступили на глазах, и он посмотрел на нее с благодарностью и снова протянул руку с параллельно расположенными пальцами. Она вспорхнула со стула, красавица, спасительница, душа, муза, бабочка, облачко; она налила под самый ободок, она поднесла – холодное, святое, обетованное. Он кивнул.

Счастье, легкое, воздушное, прозрачное, лежало у него на спине как невесомое, детское тело, волшебным ухватом оно расположилось на затылке, между ушей, дуло ветерком в ложбинку на шее, там, где воротник. Надолго ли? Нет, ненадолго.

Медленно, секторами, просыпался так называемый мозг. Я пленный дух, – осознавал Д., – я сейчас Николай Иваныч, я в Николай Иваныче, год стоит – 1874-й, я ем суп, у меня сизый нос, я не хочу поднимать глаза на Ольгу Львовну, умирающую от нежности напротив, молитвенно провожающую взглядом каждую ложку щей со свисающей капустой, внимающей хрусту огурца в моем немолодом и неромантическом, опустелом рту.

Отрубленная голова прошла, будто никогда и не болела, внутри открылся путь. Надо двигаться, надо передвигаться, перемещаться, где-то назначена Встреча. Какая? Не знаю, отупел тут. Лопухи. Комната за три неразменных рубля.

Доел, вздохнул, поклонился, шуркнул стулом, подошел к окну. За окном сеялся серенький день начала октября: еще тепло, но уже неизбывно гнусно, моросит дождь, но такой слабый, что даже зонтика не нужно; посреди улицы стоит, расставя ноги, баба в ковровом платке и солдатских сапогах.

Я пленный дух. Я пойман, я тут.

Вот мое место: уездный город, серое небо, красноносая, сухопарая госпожа, она же раба – тут какой-то фокус, тут нужно долго думать, но думать нечем, вместо мозга – вареный, слабый студень, – госпожа и раба, засохшая, несостоявшаяся возлюбленная. Рассвет – сумерки, рассвет – сумерки, вспышка водочного блаженства, и снова: рассвет – сумерки. Где-то там – Петербург, тревожный плеск осенней воды, готовой взбунтоваться в любой миг, – может быть, ветер западных морей уже нагоняет воду в завернувшиеся рукава рек, которых я никогда не видел, о которых боюсь подумать, но знаю, чувствую, что когда-то, в прежней жизни, был там, дышал, смотрел во все глаза… Знаю: Нева, Нева, потом еще Нева, а потом – как знак – Нева с иной водой: Невский проспект, река огней, людей, карет, и шляпок, и взглядов из-под шляпок.

Там возможна Встреча.

Д. стоял и смотрел, полдень переходил в ранние сумерки, за Ольгой Львовной пришли – очередная бессмысленная баба рожала двенадцатого младенца, – интересно, что будет он делать через сорок лет, в 1914-м? через шестьдесят, в 1934-м? – должно быть, ездить на электрических паровозах по электрическим дорогам и не знать наших забот, – Николай Иваныч стоял у окна, смутно мучимый изнутри новым чувством пути, передвижения, потребности ветра в лицо.

Уездный город; какой? Карты не было, но не может ведь быть, чтобы все дороги не вели в Петербург, на влажную поляну, в бледный болотный сумрак, зыбкий и негаснущий.

Вот смеркается, накрапывает, в доме мерно тикают часы, сейчас она придет, возбужденная, пахнущая родильной кровью и сладкими испарениями чужих женщин; расстегивая мантильку, отставляя акушерский саквояж, торопливо заговорит о казусе: наложение щипцов, поворот на плечико. Она осмотрит его ревниво и любовно: не пил ли без нее? ждал ли? – и опять собирание на стол, вышитая скатерть, свет керосиновой лампы, штоф и яички, сало и огурчики: весь страшный, страшный пыточный инструментарий, щипцы и клещи для свободного духа, для рвущейся неизвестно куда души.

Вот сейчас она войдет, с моросью на щеках, с научным огнем в глазах, – в руках ее плита любви, и она ударит ею, плашмя, по голове, только что так удачно приросшей обратно, – чтобы зависел, чтобы не встал, не приподнялся, не смог пошевелиться, чтобы не ушел, чтобы нашарил три рубля в рваном кармане вовремя, без ущерба для гордости, для распавшегося в труху достоинства.

Надо уходить. Был знак.

Передвижники, передвигаться, уезжать.

Тусклый фонарь на станции, деревянный перрон, но поезд придет, не совсем же мы татары.

Закутаться в бедное пальто, поднять воротник, темными задворками, мимо складов и заборов, мимо горестных, облетевших кустов, мимо каланчи и трактира – полверсты до станции.

Ударят в рельсу: осторожно, приближается поезд.

Дальний гул, дрожание рельс, дрожание деревянного настила, истошные гудки, фонарь, белые жар и пар, чух-чуханье паровоза.

Билет. Воспарить. Уцепиться и вознестись.

Не жизни жаль с томительным дыханьем, что жизнь и смерть? А жаль того огня. Мирозданье лежит в руинах, и надо уходить отсюда.

Д. вспомнил, что на днях снова заплатил неразменную трешку, где-то должна быть трешка. На каком-нибудь комоде, в какой-нибудь шкатулке. Где люди держат деньги? Он забыл. Деньги ему давно уже были не нужны, ведь он как убежденный материалист жил подножным кормом: яичками, огурчиками, грибками, и единственный дух, коего он взыскал, был винный спиритус, в плену какового он и провел несчетные годы, чтобы теперь – о ирония, о знаки – самому стать пленным духом. Папаша имели бы что сказать об этом, если бы не померли, расстриженные, под забором. А может быть, и не под забором, откуда ж нам знать.

Николай Иваныч облизал внезапно пересохшие губы, осторожно приотворил дверь на половину Ольги Львовны – сердце немножко забилось, – осторожно просунул голову: темно, – подумал, что никогда там не был – странно. Но ведь его не приглашали. Или приглашали, но он не расслышал?.. Пахло сухой травой и чем-то женским. Медициной не пахло.

Он зажег свечу, толкнул дверь – немного заело, что-то мешает; толкнул сильнее, дверь поддалась и распахнулась, что-то упало и разбилось со звоном. Ч-черт. Он выслушал стон петель, выслушал мелодию разбившегося невидимого чего-то; втиснулся в утробу ее спальни, девически пустой: кровать, комод, половичок. В простой раме над комодом проступил из тьмы словно бы автопортрет Николай Иваныча: тревожные глаза над бородой, колеблющееся пламя свечи в поднятой руке. Николай Иваныч и Д. посмотрели друг другу в глаза через невидимую воду зеркала. А, пропади всё.

Он торопливо обшарил столешницу комода, нащупал и взломал шкатулку, сорвав бородку ключа: счета, записи, скучища.

Он рывком выдернул ящик: еще суше, еще женственнее пахнуло на него; он отставил свечу и стал рыться обеими руками: панталоны, что ли, какие-то, тряпки; где трешка?

Где, нахер, трешка?

У него Встреча, его ждут, далекий сырой серебряный город лежит и ждет, раскинув водяные рукава, разбросав ноги улиц, сейчас покажется поезд, уже дрожит земля под ногами от дальнего гула, где же трешка?

Под подошвами хрустело разбившееся стекло, он выбрасывал белье на пол, первый звонок, начальник станции в фуражке с красным околышем дает отмашку: отойдите от края, господа, семафор показывает зеленый, на языке железнодорожных знаков сие означает, что путь свободен, таковы правила, господа, стоять на краю не дозволяется.

Нижний ящик был попросту, обидно, вульгарно заперт, Д. стал бить ногой, рвать, вырвал язычок замка – трухлявая у нее мебель, – там, обернутые тряпками, лежали предметы; сорвал тряпки; пламя плясало; дневники.

Он пролистал, он протряс коленкоровые тетради – не выпадет ли купюра. Не выпала, черт!.. Слова, написанные в тетрадях, он читать не стал, отбросил, погрузил руки глубже.

На самом дне ногти стукнули о жестяную коробку: вот! Д. схватил чаемое и с размаху сел на кровать, пискнувшую под его легким весом, и отцарапал крышку, и были деньги. Трешка, и червонцы – много, – и четвертной билет, и еще один четвертной.

Пламя свечи шевелилось, и тени денег шевелились, призрачно умножая сумму, и он смотрел как завороженный, и в темном зеркале, над разоренным комодом, Николай Иваныч тоже смотрел как завороженный на свою, такую же, совсем не такую, еще более призрачную, мнимую добычу.

Д. сложил бумажки и запихнул их глубоко в карман; нет, там дырка; переложил в другой, левый, всегда более крепкий; проходя через столовую горницу, поймал углом глаза стеклянистый блеск штофа. Поколебался, повернулся, взял его за тонкую, детскую шейку. Полный стакан. Так, и еще один. Пришло счастье.

Ссыпался с крыльца во влажные от дождя, еще высокие лопухи, поскользнулся, но удержался на ногах; успеваю. Задворками, мимо сараев и складов, каланчи и заборов пробрался к высокой насыпи; со второй попытки вскарабкался по оползающей глине и счастливыми руками во тьме ощупал стальные, вонючие от креозота, напряженно-дрожащие рельсы. Он выпрямился, расправил крылья и пошел, а потом побежал по рассветающим шпалам. Тьма рассеивалась, сзади ширилась заря, высокий и истошный звук архангельской трубы взмыл и накатил, догнал и обрушился на него стоочитым, огнедышащим колесом перемен.

Андрей Усачев

Почему у зайца длинные уши?

Это было давно-предавно. Когда не было ни мультфильмов, ни кино. Ни даже компьютера в первобытной пещере. А на Земле жили первые звери: первый еж, первый волк, первый медведь, первый енот. Но рассказ не о них, а о зайце. Так вот…

Больше всего на свете заяц мечтал вырасти. Как слон. Или хотя бы как лось. Что он только ни делал: и витаминную заячью капусту ел, и полезную морковку грыз, и зарядку по утрам делал, и на ветке висел…

И все напрасно.

Однажды заяц решил отпраздновать День рождения. Гости пришли с капустно-морковными букетами. А сосед-еж вынес на поляну именинный пирог с одной свечкой.

– Дуй на свечку и загадывай желание, – сказал еж. – И тогда твое желание обязательно сбудется…

Заяц дунул что есть силы – свеча погасла.

– Ну и что ты загадал? – заинтересовались все.

– Я хочу вырасти большим, – сказал заяц.

– Отличное желание, – сказал енот и, подойдя к имениннику, стал тянуть его за уши. – Расти, заяц, большой-пребольшой!

– Ой, ты что делаешь?! – закричал заяц.

– Исполняю твое желание, – ответил енот.

– Дай-ка и я помогу, – обрадовалась лиса и тоже стала тянуть зайца за уши. – Расти, заяц, большой-пребольшой!

– Ай-ай-ай, у меня уши оторвутся, – закричал заяц.

– Терпи, иначе не вырастешь, – сказала лиса.

– Смотрите, кажется, он немного подрос, – прищурился еж.

– Точно, точно, – зашумели гости. – Расти, заяц, большой-пребольшой!

Конечно, заяц ни на сантиметр не подрос, только уши чуть-чуть вытянулись.

– Дайте-ка мне, – волк схватил зайца за уши и поднял над землей. – Смотри, заяц! Сейчас Москву увидишь!

Уши у зайца еще больше оттянулись.

– Расти, заяц, большой-пребольшой, – дружно закричали гости.

Позже всех пришел медведь.

– Что это вы делаете? – удивился он.

– Помогаем зайцу расти, – закричали все радостно.

– Сейчас и я помогу, – сказал медведь. Но так как уши были заняты, медведь схватил зайца за хвост и стал тянуть в другую сторону. Все тянут за уши – а медведь за хвост.

– Ай-ай-ай, – закричал именинник. – Ой-ой-ой!

И тут заячий хвост не выдержал и оторвался. Все повалились в одну сторону, медведь – с хвостом – в другую…

А именинник выскочил из кучи-малы и бросился наутек – в третью.

С тех пор на свой День рождения заяц гостей больше не приглашал.

Теперь вы понимаете, почему у зайца такие длинные уши и такой короткий хвост? И почему, завидев лису, волка или медведя, он сразу дает стрекача?

Кто съел Луну?

По вечерам зайчонок Литл любил смотреть на небо. Сотни звезд подмигивали ему сверху. А Луна, увидев его, просто сияла.

Но однажды Литл заметил, что Луна с одного бока стала меньше. Как будто кто-то обгрыз кочан.

– Мама, нашу Луну кто-то ест, – забеспокоился он.

– Глупости, – сказала мама. – Ложись спать.

На другой вечер Луна стала еще немножко меньше.

Тогда Литл побежал к соседскому мышонку:

– Это ты грызешь Луну?

– Почему я? – удивился тот.

– Ты мне говорил, что Луна похожа на сыр…

– Да, – облизнулся мышонок. – Но Луну я не грыз. Наверное, это волк. Он всегда голодный!

На третий вечер Луна стала еще тоньше. И друзья побежали к волку.

– Это ты ешь нашу Луну? – спросил Литл.

– Я ем Луну? – удивился волк. – Я ем зайцев, барашков, коров… И вообще, это не мое дело.

– С каждым днем Луна становится все меньше, – сердито сказал Литл. – Скоро она совсем исчезнет, и станет темно. А ты говоришь, что это не твое дело!

Волк растерялся и даже забыл, что ест зайцев.

– Может быть, это лиса? Она хитрая…

– Верно, – пискнул из кустов мышонок.

Все трое отправились к лисьей норе.

– Это ты ешь нашу Луну?

– Что вы, что вы! – испугалась лиса. – Как я заберусь на небо? Наверное, это медведь. Он лазит на деревья за медом. Вот и до Луны, обжора, добрался…

– Это ты ешь нашу Луну? – хором закричали все.

От неожиданности медведь свалился с дерева.

– Я ем мед, ем малину, а Луну – даже не пробовал… А что, Луна – сладкая? – медведь почесал в затылке и задумался:

– Может быть, это ворона? Она умеет летать…

– И любит сыр, – уточнила лиса.

Ворона сидела на сосне и клевала хлебную корку.

– Это ты ешь нашу Луну?

– Я? – чуть не подавилась ворона. – Я так высоко не летаю. Если кто и долетит до Луны – только орел!

Орел строил гнездо на высокой скале.

– Это ты ешь нашу Луну? – закричали все.

– Я не ем Луну, – сказал орел. – Но если увижу, кто это делает, то ему несдобровать!

На следующий вечер все собрались посмотреть на Луну и увидели, что от нее осталась половина.

– Может быть, это космические пираты? – спросил барсук, высунувшись из норы.

– Может быть, – вздохнул зайчонок.

Но где найти космических пиратов, он не знал.

С каждым днем Луна становилась все меньше и меньше. И наконец от нее осталась тоненькая корочка.

– Кажется, это конец света, – сказал умный филин.

А потом Луна исчезла совсем. Литл хотел разбудить маму, но решил ее не пугать.

– Ты что такой грустный? – спросила утром мама.

– Нашу Луну съели, – и зайчонок рассказал ей обо всем, что произошло.

– Не расстраивайся, – сказала мама. – Ты просто очень маленький и не знаешь, что Луна сначала убывает, а потом – снова растет. И так бывает каждый месяц. Вот увидишь.

Мама оказалась права. На следующую ночь Литл увидел узенькую желтую полоску.

А потом Луна стала расти. День за днем она становилась все толще. И наконец снова стала такой же большой и круглой, какой и была.

– Это называется полнолунием, – сказала мама. – А еще это значит, что ты стал старше и умнее на целый месяц. И хотя ты совсем маленький, но не испугался ни волка, ни лисы, ни медведя с орлом… И я тобой очень горжусь, мой мальчик!

Виктор Шендерович

Святочный рассказ

Однажды в рождественский вечер, когда старший референт Кузовков ел свою вермишель с сосиской, в дверь позвонили.

Обычно об эту пору возвращалась от соседки жена Кузовкова: они там калякали на кухне о своем, о девичьем. Но вместо жены обнаружился за дверью диковатого вида дедушка, с бородой до пояса, в зипуне и рукавицах. За поясом зипуна торчал маленький топорик.

Первым делом Кузовков подумал, что это и есть тот самый маньяк, которого уже десять лет ловили в их микрорайоне правоохранительные органы. Старичок улыбнулся и достал из-за спины просторный холщовый мешок.

«Вот, – порадовался Кузовков своей догадливости. – Так и есть».

Но нежданный гость не стал кромсать его топориком и прятать останки в мешок, а вместо этого заухал, захлопал рукавицами, заприседал и, не попадая в ноты неверным дискантом, запел:

– А вот я гостинчик Сереженьке, а вот я подарочек деточке…

Кузовков потерял дар речи. Старичок довел соло до конца, улыбнулся щербатым ртом и по-свойски подмигнул старшему референту. Это нагловатое подмигивание вернуло Сергея Петровича к жизни.

– Вы кто? – спросил он.

– Не узна-ал, – протянул пришелец и закачал головой, зацокал укоризненно.

– Чего надо? – спросил Кузовков.

– Да я это, Сереженька! – уже с обидой воскликнул старичок. – Я, дедушка…

Тут самое время заметить, что оба дедушки Кузовкова давно умерли, но и при жизни были ничуть не похожи на щербатого в зипуне.

– …солдатиков тебе принес, – продолжал старичок. – Ты же просил солдатиков, Сереженька!

И, шагнув вперед, он опорожнил треклятый мешок. Туча пыли скрыла обоих. Зеленая оловянная рать, маленькие, в полпальца, танки и гаубицы посыпались на пол, а старичок снова завел свои варварские припевки.

– Вы что? – завопил Кузовков. – Не надо тут петь! Прекратить шизофрению! Какие солдатики!

– Наши, наши, – ласково успокоил его певун. – Советские!

Кузовков молча обхватил рождественского гостя поперек зипуна, вынес на лестничную клетку и посадил на ящик для макулатуры.

– Так, – сказал он. – Ты, кащенко. Чего надо?

– Сереженька! – простер руки старичок.

– Я те дам «Сереженька», – посулил Кузовков, которого уже двадцать лет не называли иначе как по имени-отчеству. – Чего надо, спрашиваю!

В ответ старичок пал на кузовковское плечо и зарыдал.

– Да дедушка же я! Дедушка Мороз! Подарочков принес… – Старичок безнадежно махнул рукавицей и снова начал утирать ею слезы, лившиеся ручьем. – Солдатиков, как просил… А ты… С Новым Годом тебя, Сереженька! С Новым, тысяча девятьсот пятьдесят вторым!

Настала глубокая тишина.

– С каким? – осторожно переспросил Кузовков.

– Пятьдесят вторым…

Старичок виновато заморгал белыми от инея ресницами и потупился.

Кузовков постоял еще, глядя на гостя, потом обернулся и внимательно посмотрел вниз. Потом присел у кучки оловянного утиля.

– Действительно, солдатики, – сказал он наконец. – А это что?

– Карта, – буркнул старичок, шмыгнув носом.

– Какая карта? – обернулся Кузовков.

– Кореи, – пояснил гость. – Ты же в Корею хотел, на войну… Забыл?

– О Господи, – только и сказал на это старший референт. И, помолчав, добавил: – Где ж тебя носило столько лет?

– Там… – Гость печально махнул рукой.

– В Лапландии? – смутно улыбнувшись, вспомнил Кузовков.

– Какой там «Лапландии»… – неопределенно ответил старичок и вдруг конкретизировал: – Сыктывкар. Я к тебе шел, а тут милиция. Паспортный режим, и вообще… Классово чуждый я оказался. Десятка в зубы и пять по рогам!

– Чего? – не понял Кузовков. Старичок повторил. Переспрашивать снова Сергей Петрович не стал.

– Ну вот. А потом ты переехал… Я уж искал, искал… ну и вот… – Гость смущенно высморкался. – С Новым Годом, в общем.

Помолчали. Старичок так и сидел, где посадили – на ящике для макулатуры.

– Холодно было? – спросил Кузовков про Сыктывкар.

– Мне в самый раз, – просто ответил старичок.

– Ты заходи, – спохватился Кузовков. – Что ж это я! Чаю попьем…

– Нельзя мне горячего, Сереженька. – Гость укоризненно покачал головой. – Все ты забыл.

– Ну, извини, извини!

Еще помолчали.

– А вообще: как жизнь? – спросил гость.

– Жизнь ничего, – ответил Кузовков. – Идет.

– Ну и хорошо, – сказал гость. – И я пойду. Сними меня отсюда.

Кузовков, взяв его под мышки, поставил невесомое тело на грешную землю.

– У меня еще должок есть по пятьдесят второму, – поделился старичок и почесал зипун, вспоминая. – Толя Зильбер, из пятого подъезда, помнишь?

Кузовков закивал.

– Тоже переехал?

– Еще как переехал! – Старичок, крякнув, взвалил на плечо мешок, снова полный под завязку. – Штат Нью-Джерси! Но делать нечего: найдем! А то как же это: в Новый Год да без подарочка?

– А что ему? – живо поинтересовался Кузовков.

– Марки, – ответил Дед Мороз. – Серия «Третий Интернационал». Бела Кун, Антонио Грамши… Негашеные! Очень хотел. Ну, прощай, что ли, – пойду!

Старичок поцеловал референта в щечку – и потопал к лестнице. Через минуту голос его несся снизу: «Иду, иду к Толечке, поздравлю маленького…»

Жалость к прошедшей жизни выкипела, оставив в горле сухой осадок сарказма.

– С че-ем? – перегнувшись в полутемный пролет, крикнул Кузовков. – С Новым, пятьдесят вторым?

– Лучше поздно, чем никогда! – донеслось оттуда.

Петля

Когда Павлюк уже стоял на табуретке с петлей вокруг тощей кадыкастой шеи, ему явился ангел и сказал:

– Павлюк!

Павлюк оглянулся. В комнате было совершенно пусто, потому что ангел не холодильник, его сразу не видать. Так, некоторое сияние у правого плеча.

– Павлюк! – повторило сияние. – Ты чего на табуретку встал?

– Я умереть хочу, – сказал Павлюк.

– Что вдруг? – поинтересовался ангел.

– Опостылело мне тут все, – сказал Павлюк.

– Ну, уж и все… – не поверил ангел.

– Все, – отрезал Павлюк и начал аккуратно затягивать петлю.

– А беленькой двести? – спросил ангел. – На природе?

Павлюк задумался, не отнимая рук от веревки.

– Если разве под картошечку… – сказал он наконец.

– Ну, – согласился ангел. – С укропчиком, в масле… Селедочка ломтиком, лучок колечком!

Павлюк сглотнул сквозь петлю.

– А пивка для рывка? – продолжал ангел. – На рыбалке, когда ни одной сволочи вокруг. Да с хорошей сигаретой…

Павлюк прерывисто вздохнул.

– А девочки? – не унимался ангел.

– Какие девочки?

– Ну, такие, понимаешь, с ногами…

– Ты-то откуда знаешь? – удивился Павлюк.

– Не отвлекайся, – попросил ангел. – А в субботу с утреца – банька, а в среду вечером – «Спартак»…

– Чего «Спартак»? – не понял Павлюк.

– Лига Чемпионов, – напомнил ангел.

– Неужто выиграют? – выдохнул Павлюк.

– Из группы выйдут, – cоврал ангел.

– Надо же, – сказал Павлюк и улыбнулся. Петля болталась рядом, играя мыльной радугой.

– Ты с табуретки-то слезь, – предложил ангел. – А то как памятник прямо…

Павлюк послушно присел под петлей, нашарил в кармане сигарету. Ангел дал прикурить от крыла.

– И что теперь, на работу? – робко спросил Павлюк.

– На нее, – подтвердил ангел.

– А потом что? Опять домой?

– Есть варианты, – уклончиво ответил ангел.

Павлюк еще помолчал.

– Ну, хорошо, – сказал он наконец. – Но смысл?

– Какой смысл?

– Хоть какой-нибудь, – попросил Павлюк.

– Зачем? – поразился ангел.

Павлюк помрачнел.

– Потому что без смысла жить нельзя!

– Вешайся, – отрезал ангел. – Смысла ему! Вешайся и не морочь людям голову!

Ирина Ясина

Моя жажда жизни

Если бы я сказала, что знаю, как жить с болезнью остаток жизни, я бы сильно слукавила. Я не знаю, как жить беспомощному человеку остаток жизни. При том, что современная медицина не может тебя вылечить, но может тебя поддерживать – какие-то штучки, мять, тереть, массировать. Скорее всего ты проживёшь столько же, сколько тебе было отпущено, вопрос только – как? Потому что качество жизни, в принципе, ужасное – поскольку человеку, который лежит, ему чего нужно? Хороший телевизор, и, по большому счёту, всё. Потому что если не работают руки – ты не можешь сама работать за компьютером, ты не можешь сама читать книжку, ты не можешь её держать и перелистнуть страничку. И что? Телевизор и радио.

Можно попытаться себя найти – в принципе, любая книжка в твоём распоряжении, и даже если ты не можешь её самостоятельно купить, то можно попросить кого-то – скачают в Сети, будут читать вслух. Ты будешь лежать и об этом думать. Ты будешь смотреть в окно и видеть всякие замечательные листочки и смену времён года. Но при мысли о том, что двадцать лет – так… мне становится страшно.

Когда ты сидишь в инвалидной коляске, то деревья становятся больше. Слышно становится хуже – если люди говорят тихим голосом на высоте человеческого голоса, ты их не слышишь. Тебе приходится тянуться, переспрашивать, просить: «Нагнитесь, пожалуйста». А сидеть с задранной башкой и смотреть кому-то в рот – это ужасно тяжело.

Мир меняется. Вот этот цветок за твоей спиной – он выше человеческого роста, или ниже? Я уже не знаю, я десять лет на коляске. Если ты встанешь с дивана и станешь рядом с цветком, то я пойму, выше он тебя или ниже. Но когда я подъезжаю к нему на инвалидном кресле, я не знаю – он выше меня, стоящей, или ниже? И такое – всё.

Чтобы с этим состоянием бороться, нужна жажда жизни. Не пустая вера в чудо, не надежда, упаси бог. Надежда вообще очень вредня штука. Когда-то мой, скажем так, первый муж сказал мне: «На дне ящика Пандоры была надежда. Это было самое жуткое зло». Я сначала обалдела от такой трактовки, а потом подумала – «да». Потому что надежда тебя дезориентирует. Она лишает тебя способности действовать, и ты тупо надеешься, что произойдёт чудо и что-то вдруг случится. Как бы это произойдёт всё помимо тебя. Надежда лишает тебя даже не способности к поиску какой-то панацеи – нет, это бы будешь искать. Она лишает тебя необходимости самосовершенствования. Смириться с тем, что тебе предстоит, – это самый страшный труд, самый тяжёлый. Какой бы ты ни был умный и разумный, всё равно внутри всё бунтует: «Я не хочу, я молодой, я такой-сякой, у меня ещё в голове столько всяких идей», а уже всё, уже не можешь. Всё, до свидания. И надежда в этом смысле – очень плохая штука.

Надеяться не надо. Говорят: «Надейся на себя». Тоже глупые слова, потому что если ты с собой договоришься, – ты сделаешь, если не договоришься – нет.

Есть вещи, которые я заставляю себя делать физически. Я прошу мою помощницу поднять меня, посадить в кресло, накрасить лицо, одеть, повезти меня на работу. Поехать на какую-то встречу, мероприятие. А иногда бывает так фигово, что не хочется вообще ничего. Вот сидят мои подруги, говорят, условно, про Путина и Медведева, а я сижу и думаю: «О чём они? Какое это отношение имеет ко мне?» И всё равно я – и это, пожалуй, самое главное – заставляю себя интересоваться чем-то помимо собственного здоровья и того, то мне хочется лежать и тупо смотреть в потолок и в телевизор. Ещё лет пять назад мне казалось, что канал Discovery никогда мне не понравится, потому что я хочу это видеть живьём. А сейчас – ничего, всё нормально. Сдвинулись приоритеты, потому что видеть это живьём… даже за большие деньги ты не купишь себе отсутствие неудобств, чтобы насладиться этим действом. А телеканал Discovery ты включаешь и смотришь без всяких неудобств. И ты начинаешь себя уговаривать, что это одно и то же.

Так вот. Труд состоит в том, чтобы не удовлетворяться условным каналом Discovery и пытаться что-то пока воспринимать самостоятельно, хотя это становится всё тяжелее.

Для каждого человека естественно задавать вопрос: «За что?». Почему ни у кого другого болезни нет, а у меня – есть? Это страшно непродуктивный вопрос, на него нельзя ответить. За что? За то, что в детстве украла у подружки понравившуюся куклу и выкинула её в помойку? Тебе было пять лет, ты пытаешься вспомнить, что чудовищного ты сделал в этом возрасте, и понимаешь, что это – не соотносимые с болезнью вещи.

Иногда ещё любят кармические штуки придумывать – например, я плачу за зверства, которые мой дед сделал… Слава богу, у меня не было такого деда, но он вполне мог быть. И что, я плачу своей болезнью за какого-то магического дедушку? Да нет, конечно. Потом, достаточно посмотреть: прекрасно живёт какая-то сволочь, проб негде ставить – подлец, подонок, вор, – достаточно посмотреть на многих людей, которых показывают в телевизоре. Тем не менее всё у него «в шоколаде»: и дети удачные, и внуки хорошие, розовенькие.

Но иногда про это хочется думать – как про некое оправдание: «Вот я сейчас заплачу́, а потом всем моим внукам будет житься хорошо и легко».

Хорошо верующим. Они знают, что покончить с собой нельзя, это страшный грех. А вот я – человек неверующий. Другое дело, что я даже покончить с собой не могу сама, потому что мне нужно достать таблетки, а руки работают плохо – значит, нужно кого-то звать, а этот кто-то тебе откажет. И повеситься – не повесишься.

Иногда мне кажется, что я бы с удовольствием легла – и не проснулась. Один укол в вену, и всё. Потом понимаешь, что страх смерти есть, он силён.

Я, например, всегда считала, что не боюсь летать, потому что так просто эта пьеса не закончится. Это было бы настолько высокохудожественным концом не самой приятной для меня истории… А тут я недавно летела на самолёте, и рядом сидели мои дочь и зять. И самолёт неожиданно тряхануло так, что все заорали. Это была офигенная воздушная яма, и это было реально очень страшно! И я подумала: «Вот оно». И в ту же секунду: «Не хочу. Господи, только не сейчас, тут мои дети сидят!»

Когда я была в последний раз в хосписе у Нюты, я сказала, что завидую больным раком, у которых есть такой дом. А вот больным неврологическими заболеваниями некуда деться. А это – страшная жизнь.

У меня есть друзья. Значит, есть деньги. Понятно, что после закрытия «РИА Новости» я уже ничего не заработаю и не смогу быть полезной. Но когда человек годами лежит и мучает своих родственников… Нет, они могут тебя любить, потому что больной – кому-то мать, кому-то бабушка, кому-то дедушка… но они тоже устали. И это хорошо, если есть дополнительная комната. В окно не видно ничего, кроме серого неба. Это хорошо, если есть деревья под окном, и ты видишь – вот зима, вот весна, вот лето, птичка пролетела. А если только серое небо?

Когда год назад умерла моя мама, я стала постоянно думать, каково ей было – меня видеть. Вот у меня ребёнок закашливается – а этой девке уже двадцать пять лет, – я переживаю. А моя мама видела, как я не могу встать, не могу пройти, а вот у меня начали дрожать руки… И я замечала, с какой болью она на меня смотрит. Она сгорела, у неё был ураганный рак. Когда она заболела, я пошла к Лизе Глинка – получить заочную консультацию по уже поставленному диагнозу. Лиза сказала: «От девяти месяцев до двух с половиной лет. Ничего не поможет». Мама ушла через два с половиной года, день в день. Очень много ужаса – видеть, как твой любимый человек страдает. Поэтому я живу одна. Нет, ко мне приходит дочь, всё время приезжает. Но я не хочу, чтобы её жизнь замкнулась на мне.

Конечно, получать удовольствие можно от всего: у меня есть кошка, я завела двух белок. Они живут на участке, в вольере. Я на них смотрю в окно. Белки ужасно прикольные. У меня есть аквариум. Самое смешное – это улитки. Они довольно быстро ползут наверх, потом падают, потом сразу начинают ползти обратно.

У меня получается делать какие-то локальные дела, от которых я натурально балдею больше, чем от кошек и от белок.

Недавно – года два назад – со мной познакомились девочки и рассказали про свою подружку по имени Лена, из Самары, которая в аспирантуре учится. У Лены недавно умерла мама, от мамы остался кот пятнадцати лет, зовут – Барсик. Мужа у мамы не было, родители умерли. И вот её дочь привозит Барсика в Москву, поскольку деваться ему некуда, и начинаются мытарства: живёт Лена в общежитии, у соседки по комнате аллергия на кошек, другие потенциальные соседи не хотят жить с котом, и вот она сидит с котом посреди Москвы и не знает, что ей делать. Ей все говорят: «Усыпляй кота, ему и так пятнадцать лет, он достаточно пожил». Но ведь речь не про кота, а про маму – этот кот единственное, что осталось от мамы. Нам удалось найти квартиру с подселением к соседу, который не возражал против кота. Я дала ей на первое время каких-то денег. Но главное не в этом, а в том, что кот – жив, коту семнадцать с половиной лет. Лена счастлива, потому что она ради мамы сделала что-то очень важное, а я ей помогла.

Мне прислали замечательную рукопись Нелли Губочкиной – она живёт в Туле, родом с Украины. Вышла замуж в Тулу, родила мальчика, про которого ей сказали, что это – овощ, будет всю жизнь пускать слюни и его нужно отдавать в приют. Нелли отказалась, никому его не отдала: мальчик вырос, он никакой не овощ. Он ходит, говорит, занимается армрестлингом, закончил школу! Нелли написала книжку, очень хорошую, которая, конечно, никогда не была бы издана. Это такой пример сопротивления, который страшно нужен. Мне удалось уговорить одно издательство, которое книжку опубликовало.

Самая главная моя победа – мальчик Алёша. Он дважды отказник, это какая-то космическая история беды. Мне написал в ЖЖ один парень, Кирилл, который живёт в Химках. О том, что он водит свою дочку в детский сад, и к ним в группу стал ходить мальчик Алёша, четырех годиков. Алёша плохо говорил, но замечательно складывал «Лего», и пазлы быстрее всех. А потом Алёша исчез. Женщина, которая его сопровождала – по всей видимости, его мама, – перестала его приводить. Кирилл оказался неравнодушным человеком, он стал задавать вопросы: «Где Алёша, куда он пропал?» Ему сказали, что Алёша был приютским мальчиком, которого одна женщина забрала из приюта и вернула, когда узнала, что он болен. Ему поставили диагноз «мышечная дистрофия Дюшена»: это неизлечимая болезнь, в любом, самом цивилизованном государстве он проживёт не больше пятнадцати лет. Но тут мы возвращаемся к тому, с чего начали, – качество жизни. В каких условиях он будет жить? В приюте, где он будет никому не нужен, или в семье, где у него будут папа, мама, дни рождения? Я написала в Фейсбук и ЖЖ. Поднялась страшная буря, нашлись три семьи, одна из них в мае взяла Алёшу. Мальчик, конечно, болен. Но у него есть родители, игрушки. У него будет Новый год, он ездил на море, ходил в «Якиторию». Что бы ни было дальше, у него есть счастливое детство. И это – главное.

Записала Светлана Рейтер

О хосписах

Впервые о хосписах в России заговорили в конце 1980-х, а первый хоспис в Москве появился только в 1994 году. Он был основан и построен Верой Миллионщиковой, ставшей его первым главным врачом. Ее имя стало синонимом слова «милосердие», а семьи пациентов Первого Московского хосписа поняли, что хоспис – это поистине дом, где берегут Жизнь.

Как сформулировала одна из пациенток Первого Московского хосписа, знаменитый филолог Наталья Трауберг: «Хоспис – это право уйти из жизни без боли, грязи и унижения». Для родственников уходящего из жизни хоспис – это возможность побыть наедине с дорогим человеком в его самые последние, важные минуты, не испытывая чувства отчаяния и одиночества, не изматываясь чувством вины. Ведь персонал хосписа берет на себя всю заботу об обезболивании и уходе, а значит, у близких людей остается время на главное – общение и любовь.

Теперь Первый Московский хоспис носит имя Веры Миллионщиковой, у него есть сайт и страничка в социальных сетях и многочисленная группа поддержки: волонтеры, жертвователи, активные и сочувствующие друзья и помощники.

Сейчас в России уже больше ста хосписов, но и этого катастрофически не хватает. А многие из тех, что есть, не соответствуют мировым стандартам паллиативной помощи, которая должна быть бесплатной, доступной и своевременной.

К сожалению, в России человека с диагнозом «неизлечим» часто выписывают домой без сопровождения, обезболивающих и гарантированного ухода. Или, если «повезет», оставляют в больничных стенах, в не имеющей смысла реанимации, мучиться от бессмысленных и изматывающих реанимационных действий. Неизлечимый пациент в России в отсутствие культуры хосписов – это человек, лишенный права достойно жить до самого конца, оставшийся без помощи наедине с болью.

Чем занимается фонд «Вера»?

Фонд помощи хосписам «Вера» создан в 2006 году для того, чтобы каждый нуждающийся в паллиативной помощи мог ее получить и был окружен профессиональной медицинской заботой.

Среди попечителей фонда – актрисы Татьяна Друбич и Ингеборга Дапкунайте, писатель Людмила Улицкая, известные деятели культуры и искусства. Президент фонда – дочь основателя Первого Московского хосписа Нюта Федермессер.

Оглядываясь на двадцать лет работы по развитию паллиативной помощи в России, мы прекрасно понимаем: для того чтобы хосписное движение распространилось по всей стране, оно должно перерасти из волонтерского, которое держится на активистах и пассионариях, в профессиональное. И это – одна из приоритетных задач фонда помощи хосписам «Вера» на ближайшее будущее.

Фонд «Вера» поддерживает работу Первого Московского хосписа, выездной службы помощи на дому взрослым и детям, а также региональные хосписы. Сейчас фонд строит в Москве детский хоспис, который должен открыться уже в 2016 году.

Благотворительный фонд помощи хосписам «Вера» – один из главных инициаторов и активный общественный участник работы над законодательными изменениями в области паллиативной помощи, обезболивания и прав тяжело больных пациентов.

Государственное финансирование хосписов подразумевает очень аскетичное существование и пациентов, и персонала. Чтобы хоспис стал действительно гостеприимным и комфортным домом для тяжело больных людей, нужна постоянная помощь благотворителей – как показывает практика, без такой поддержки хосписы не выживают нигде в мире.

Фонд «Вера» помогает тем хосписам, где качество жизни и достоинство пациентов стоят выше норм и правил, где помощь милосердна и профессиональна так, как в Первом Московском хосписе. Чтобы таких хосписов было больше, фонд «Вера» содействует постоянному профессиональному развитию врачей и медсестер, приглашая для этого ведущих мировых специалистов по паллиативной помощи из Великобритании, Израиля, Германии.

Вместе мы постараемся сделать так, чтобы тяжело больной человек в нашей стране не был одинок, не испытывал боли и страха. Чтобы жизнь любого, кто неизлечимо болен, была полноценной. До самого конца.

Реквизиты Благотворительного фонда помощи хосписам «Вера»:

ИНН 7724296034, КПП 770401001

ОГРН 1067799030826 (свидетельство серия 77

№ 008801539 от 28 ноября 2006 г.)

Банк получателя: ОАО «Сбербанк России», г. Москва

Расчетный счет 40703810438180133973 (рубли РФ)

БИК 044525225

Корсчет 30101810400000000225

Если Вы хотите внести пожертвование, отправьте

СМС-сообщение со словом Вера и суммой

на номер 3443.

Например: Вера 100.

Благотворительный фонд помощи хосписам «Вера»

119048 г. Москва, Кооперативная ул., 10 кв.12

Тел. 8-965-372-57-72

www.hospicefund.ru

Content

Составители Ирина Машковская, Олег Вавилов

Об этой книге

Зачем сказки?

Предисловие

Константин Арбенин

Мятежный на привязи

Павел Басинский

Машенька

Марина Бородицкая

Как всё закончилось, а потом началось

1

2

3

4

5

6

Имя собственное

Шишкин вне себя

Дела семейные

Алла Боссарт

Хрустальная корона и асфальтовый переворот

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Александр Васильев

Диван-путешественник

Артур Гиваргизов

Горе от воображения

Сколько можно

Великие люди

Как Серёжа чуть было не стал Геркулесом

Михаил Гиголашвили

Сказки золотого дацана

Линор Горалик

Михаил Жванецкий

Добро и зло

Разговоры с отцом

Борис Жутовский

Одесса

Игорь Иртеньев

Страж небесный

Александр Кабаков

Три фантазии

Android

1 000 000

Тимур Кибиров

Ночь накануне и после Рождества

1 Пролог на Земле

2 Пролог на Небесах

3

4

5

Евгений Клюев

Вишнёвая Тросточка, которая думала, что умеет гулять одна

Григорий Кружков

Сказка про Комариного царя и Лягушку-царевну

Сказка о трех загадках

Как Вова Жилкин болел

Майя Кучерская

Сказка о рождествах

Ольга Кучкина

Две половинки яблока

Юрий Левитанский

Колыбельная песенка

Песня храбрых капитанов

Рената Литвинова

Прощальный ракурс

Владимир Любаров

Мессинг

Сережа Инопланетянин

Русалка

Марина Москвина

Зюся и скрипка

Хельга Патаки

Три электрички

Людмила Петрушевская

Один исключительно добрый волшебник

Валерий Плотников

Квадрат Высоцкого

Дина Рубина Русская канарейка

книга третья Блудный сын

Луковая роза

1

2

Татьяна Толстая

Архангел

Андрей Усачев

Почему у зайца длинные уши?

Кто съел Луну?

Виктор Шендерович

Святочный рассказ

Петля

Ирина Ясина

Моя жажда жизни

О хосписах

Чем занимается фонд «Вера»?