Войтешик Алексей Викентьевич

Свод (СИ)

Annotation

Свод

(31.03. 2007 ― 19.02. 2009 г. г.)

…Если царица Судьба отковала твою суть, будто шпагу, можешь быть абсолютно уверен в том, что основополагающим для тебя в жизни будет урок фехтования…

«Sword (англ.) — шпага, меч, сабля»

О т автора:

Практически всё, описанное здесь - художественный вымысел. Некоторые имена и события,

встречающиеся в этом произведении на самом деле имели место, но! Не давайте повода историкам

потешаться над Вами, ссылаясь на меня, как на достоверный источник информации.

ЧАСТЬ 1                                                ГЛАВА 1

Мерзкий холодный туман, выползший, словно обезумевший спрут со стороны неспокойного моря, окончательно убедил жителей Плимута и гостей этого небольшого английского города в том, что и этот четверг будет непоправимо испорчен непогодой. Погружающиеся во мрак улицы чернели безлюдным унынием. Горожане устали от затяжных дождей, которые угнетали их дух практически весь июнь 1517 года. Ещё в конце мая тяжёлое покрывало туч словно зацепилось за вершины заросших одичавшей травой пригородных холмов, и так и осталось висеть над потемневшими от влаги окрестностями.

Раскисшая земля просто не могла принять столько воды. По краям выпуклой мостовой мчались мутные ручьи, несущие всевозможный мусор к переполненным городским канавам. Вода в них всё пребывала, но уходить ей было некуда, поскольку загородные пруды, подпуская эту грязь к верхнему уровню дамб, уже с трудом держались в своих береговых границах. Окраины Плимута вообще были близки к потопу. Горожане верхнего города, прячась от сыплющейся с неба мерзости под сенью своих тесных жилищ, всё чаще выглядывали в окна, с горечью ожидая участи жильцов нижних улиц, где дождевая вода уже затапливала подвалы…

Одинокий человек в чёрном плаще и дорогой широкополой шляпе, силой сложившихся обстоятельств вынужденный передвигаться по городу в эту мерзкую погоду, спешно шагал к двери близлежащего постоялого двора. Первый этаж его занимало известное во всей округе питейное заведение. Добравшись до конечной точки своего неприятного путешествия, он ловко поднырнул под мутную капель, стекающую с узкого наддверного козырька, и осмотрелся.

Ничто в окружающей картине непогожего вечера не привлекло его внимания. За дверью популярного гаштхауза[1] слышался тихий, приглушённый говор. Незнакомец ещё раз оглянулся, после чего нащупал увесистый дверной молоток и постучал. Внутри не заставили себя долго ждать. Щёлкнула задвижка, и крохотное дверное окошко открылось. Едва появившийся тусклый свет тут же заслонил чей-то силуэт:

— Мест для ночлега нет, — грубо ответили с той стороны и зло толкнули окованную железными полосками створку, стараясь закрыть её перед самым носом позднего посетителя. Но, вопреки желанию этого, судя по всему не отличающегося изысканными манерами разносчика паба, заслонка ударилась обо что-то жёсткое и резко отскочила обратно. В ромбовидном проёме холодно блеснул кончик сабли:

— Меня здесь ждут, — глухо и властно произнёс ночной гость, — позови хозяина…

Человек за дверью исчез, открывая взору посетителя часть мрачной трапезной. В глубине обеденного зала за длинным столом сидели трое: два английских моряка и какой-то плешивый толстяк. Королевские матросы, попирая недавний приказ столичного Адмиралтейства, за ужином пили что-то согревающее, отчего шумели, увлёкшись пустым спором, а тучный гражданин, вяло хмурясь на их пьяные выкрики, тихо продолжал вкушать свою скромную пищу. Наверняка ему был интересен их спор, в противном случае, он вполне мог бы пересесть за другой стол, ведь свободного места, вопреки заявлению разносчика, было предостаточно.

В проёме окошка снова появился чей-то силуэт:

— Я хозяин этого заведения, …сэр. Мне сказали, что вы хотели меня видеть…

Ночной посетитель поднял руку, плотно затянутую в кожу дорогой, тонкой перчатки. На её чёрном фоне, безмерно радуя хозяйский глаз, весело блеснули две серебряные монеты:

— Мне назначена встреча, — произнёс человек в плаще.

Грохнул тяжёлый засов и дверь открылась.

Гость ступил в помещение, пропахшее жареным мясом, потом и дымом. Здесь было тепло, а влажный воздух только усиливал окружающие запахи и звуки. Никто из присутствующих в гостиной не обратил никакого внимания на вошедшего. Хозяин поклонился ему и указал на узкую лестницу, круто уходящую под самый потолок. Человек в плаще ещё раз коротко окинул взглядом комнату и мысленно заключил: «Всё же такие города, как Плимут выигрывают перед более крупными поселениями. Здесь всё как на ладони».

Он стал подниматься, ступая как можно мягче по скрипучим и ветхим ступеням старого постоялого двора…

— Дверь слева, в конце коридора, — оставаясь внизу, тихо сказал ему вслед хозяин, — …она прямо под фонарём…

Человек в плаще, услышав это, кивнул, давая понять, что не нуждается более ни в чьих услугах. Он, как ему и было сказано, прошёл в конец коридора и, остановившись напротив двери под фонарём, снова опасливо осмотрелся. Окружающее его тёмное пространство было пустым. Поправив мокрую шляпу, он осторожно постучал в изъеденный жуками трухлявый дверной косяк.

Дверь тут же открылась. За ней стоял высокий молодой человек в дорогом платье испанского покроя. Элегантное гражданское одеяние не способно было скрыть от внимательного взгляда ночного посетителя хорошо тренированную фигуру военного. Левый ажурный обшлаг его рукава казался жёстким. Наверняка там был спрятан «испанский сюрприз» (тонкий, словно шило, короткий нож, всё более входящий в моду среди аристократической молодёжи Англии).

— Что Вам угодно? — холодно спросил молодой аристократ с «испанским сюрпризом».

Человек в чёрном плаще ещё раз смерив взглядом встречающего, осторожно вынул из-под полы сырой свиток:

— Меня зовут Джонатан Эдванс, — протянув военному бумагу, отрекомендовался гость. — Вчера лорд Честерлейд вручил мне это приглашение…

Как видно, весь этот постоялый двор был не тем местом, где спешили явить гостю свою гостеприимность.

«Военный» взял свиток, развернул его, быстро пробежал глазами по ровным, слегка размытым дождевой водой строкам и только после этого учтиво поклонившись, сделал шаг в сторону:

Вас ждут, мистер Эдванс…

Джонатан вошёл. В комнате горел камин. Возле огня, опираясь на спинку тяжёлого

дубового кресла, стоял высокий, широкоплечий мужчина в тёмно-бордовом камзоле. Меж расстёгнутыми полами его добротного испанского платья вызывающе сияла дорогая шёлковая сорочка.

Его цепкий взгляд ощупывал вошедшего с неторопливостью, присущей только весьма важным особам. Нужно отдать должное позднему гостю. Он замер у двери в позе штабного офицера на полковом плацу. Ни один нерв его крепко спаянной фигуры не дрогнул под внимательным и придирчивым взглядом инспектирующего. Когда же неизвестный вельможа закончил, наконец, рассматривать Эдванса, он шагнул к небольшому, богато сервированному столику, стоявшему тут же у камина, и обратился к тому самому замаскированному военному, что встретил Джонатана у входа:

— Мистер Лоуб, оставьте нас. Я думаю, что мой английский будет понятен господину Эдвансу…

Не говоря ни слова, военный послушно поклонился и вышел.

— Мистер Эдванс, — меж тем продолжал высокий господин, — я почти уверен в том, что никакое дело не способно быть достойным обсуждения до тех пор, пока я не попрошу у вас прощения за то, что по моей просьбе вам пришлось проделать такой нешуточный путь под дождём…

С этими словами важный джентльмен отодвинул в сторону второе кресло, стоящее рядом с камином, приглашая, таким образом, Джонатана подсесть к столу. Эдванс деликатно отклонил это предложение и остался стоять на месте:

— Я верный подданный английского трона, — как можно мягче ответил он, снимая мокрую шляпу и поправляя слипшиеся от воды, тёмные волосы. — Откровенно говоря, моя востребованность при дворе уже давно научила меня не обращать внимания на такую мелочь, как непогода. Знаете ли, — продолжил он уже более непринуждённо, — у нас в стране считается дурным знаком, если в это время года дождь идёт реже, чем дважды в день…

Важный джентльмен сдержанно улыбнулся, взял со стола тонкостенный глиняный кувшин и налил в бокалы вина:

— Это уместный, …хороший юмор, — похвалил Эдванса незнакомец. — К слову сказать, ваша верная служба трону или востребованность, как назвали это Вы, в какой-то мере и является предметом того, что я хотел бы с Вами обсудить, но …это чуть погодя. А пока же, прошу принять в качестве откупного подарка за предоставленные Вам неудобства моё радушие.

Думаю, дабы хоть в какой-то мере притупить Вашу чрезвычайную осторожность, мистер Эдванс, сейчас самое время мне отрекомендоваться. Меня зовут сеньор Гарсиласо де ла Вега. Я прекрасно понимаю, что человеку моего чина не подобает представляться самому, но поверьте, я сделал это намеренно. Во-первых, мне не хотелось бы что-либо обсуждать при чужих ушах. …О! — вдруг наигранно смутился де ла Вега. — Простите, мой английский. Он всё же далёк от идеального. Ну, …а во-вторых, я с самого начала желал бы настроить нашу беседу на добрый, приятельский лад. Мне кажется, что это испанское вино очень может поспособствовать нашему взаимопониманию. Как вы считаете?

Эдванс колебался недолго. Приняв из рук де ла Вега бокал, он поднял его и, вздохнув, произнёс:

— Не в моих правилах обсуждать какие-либо дела во хмелю, но думаю, человек, который смог с помощью всего лишь одного малого отряда взять с боем неприступную Остию, не станет предлагать мне что-либо недостойное. …Что ж. За что выпьем, сеньор?

Гарсиласо одобрительно и не без удивления посмотрел на своего собеседника.

— Хоть Остия и есть дела давно минувших дней, — многозначительно сказал он, — должен заметить, мистер Эдванс, что столь глубокая осведомлённость делает Вам честь. Что ж, — хитро прищурился испанец, — пусть вместе с этим бокалом я выпью порцию сладкой лести, мне всё же в первую очередь хотелось бы поднять бокал за благополучие английского трона, на службе у которого стоят такие молодые люди, как Вы, Джонатан…

Гарсиласо де ла Вега сделал всего пару глотков вина, и поставил бокал на каминную полку. Непринуждённо отломив у аппетитной жареной куропатки короткую, хрустящую ножку, испанец без лишних церемоний стал закусывать.

Джонатану просто ничего другого не оставалось, как глотнув вина, отставить в сторону бокал и последовать примеру принимающей стороны. Расчётливо рассудив, что любое удачное действие непременно следует развивать, Эдванс тут же решил повторно прибегнуть к услугам лести:

— В распоряжении испанского трона тоже немало достойных людей, — начал он издалека. — Даже если оставить без внимания штурм Остии, Ваше знание английского языка просто не может не восхищать…

— Это, скорее, необходимость, мистер Эдванс, — снисходительно улыбнулся де ла Вега, — ведь при вышеупомянутом штурме Остии в моём отряде были и англичане. Каково бы мне было, не знай я их языка? Так что, — уточнил испанец, продолжая разбирать на части тушку жареной птицы, — касаясь вопросов языковедения, я хочу вам сказать, что уже достаточно пожил на свете и, пусть это прозвучит сейчас нескромно, но факт остаётся фактом, — де ла Вега хитро подмигнул своему гостю, — эти языки весьма схожи и я достаточно сносно говорю и на английском, и на итальянском. Думаю, даже поданных Франциска I, я тоже смог бы понять без проблем. Что ни говори, — добавил он как-то двусмысленно, — а это очень удобно, ведь появляется возможность напрямую общаться со многими уважаемыми людьми нашей эпохи.

Взять хотя бы нашего общего знакомого лорда Честерлейда. По моему личному мнению, это умнейший человек, влияние которого хоть и не является столь заметным визуально в политических кругах вашей страны, однако, многие важные люди прислушиваются именно к его слову, как к мнению человека знающего толк в любых вопросах политики. Лично я полностью доверяю его мнению. К слову сказать, это он рекомендовал мне вас, мистер Эдванс…

Мы с ним не стали испытывать судьбу, доверяясь письменным посланиям между собой в одном …весьма непростом деле, о котором нам ещё предстоит поговорить. Касаясь же основной темы разговора, — испанец сосредоточенно сдвинул брови. — Позавчера утром, — продолжил он, — сэр Генри лично посетил меня в этом полулегальном посольстве. Я изложил ему причину своего визита в Англию, и на правах давних приятельских отношений, я спросил его, кого бы он мог отрекомендовать мне? Он тут же, не задумываясь, назвал Ваше имя…

Джонатан сдержанно вздохнул:

— Я многим обязан мистеру Честерлейду. — глухо произнёс он. — Лишь благодаря его заботе, я и моя семья можем сейчас безбедно существовать. Но мне кажется, что он, слишком предвзято относится к моим способностям …

— Напротив, — не дал Эдвансу договорить испанец, — при нашей последней встрече он заявил, что все Ваши достоинства изложены мне им весьма и весьма скромно. На самом же деле, если кто-то и в силах без всякой там политики и церемоний помочь мне в ..этом деле, то только Вы, Эдванс…

— Что ж, — не стал больше размениваться на любезности Джонатан, — тогда давайте об этом и поговорим…?

Гарсиласо де ла Вега вторично предложил своему гостю сесть и на этот раз тот не стал отказываться. Подданный испанской короны снял с каминной полки свой бокал и, устроившись напротив, спросил:

— Скажите, Эдванс, Вам, как человеку уже доказавшему свою общую осведомлённость, известна такая личность, как …Хайраддин?

Джонатан, проникая в глубины собственной памяти, сделал глоток и не без удовольствия выдохнул приятное, неосязаемое облако тончайшего винного аромата:

— Если мне не изменяет память, — ответил он, — это некий грек, творящий грабёж и беззакония в Средиземном море. Он …э-э-э, брат Барбароссы…

— Всё верно, мистер Эдванс, — радостно вскричал испанец, которому никак не улыбалась идея рассказывать своему гостю всю историю средиземноморского пиратства. — Настоящее имя Барбароссы — Арудж. Это был самый отчаянный пират из всех, кого только знают солёные воды нашего времени.

В качестве предыстории, думаю, вам интересно будет услышать о том, как Барбаросса начал сколачивать свою пиратскую флотилию. Уверяю вас, это касается нашего дела и, к тому же, как ничто другое может характеризовать этого бандита. Так вот, вышеупомянутый Арудж начал с того, что захватил поочерёдно две галеры самого папы Юлия II. А ведь эти папские корабли были полностью укомплектованы матросами, а ещё вдобавок и солдатами. У того же прощелыги-пирата на тот момент имелось всего лишь крохотное судёнышко и горстка таких же отчаянных рубак и бандитов, как и он сам.

Он хороший игрок и в этот раз сделал верную ставку на неожиданность. Никто на папских судах и подумать не мог, что какая-то рыбацкая лодка станет их атаковать. И, тем не менее, оба корабля были легко захвачены вместе с драгоценным грузом, следующим прямым курсом в закрома Ватикана.

Дальше — больше. Прошёл год, два и количество золота и драгоценностей, захваченных этими пиратами в водах Средиземного моря, было просто ошеломляющим. В дальнейшем, после смерти Аруджа, его брат Хайраддин, или Барбаросса II, как он себя называл, только умножил богатства своего родича! А если учесть, сколько Аруджа смог умыкнуть в Алжире? В конце концов, авторитет и власть Хайраддина стали столь заметны, что нам, сообща с военными кораблями Англии и Португалии, пришлось сделать всё возможное для того, чтобы приструнить этого негодяя и поймать его в ловушку….

— Так он всё-таки пойман?

— То-то и оно, —  сеньор де ла Вега, увлечённый рассказом, встал, обошёл кресло и вытянулся во весь свой гигантский рост позади Эдванса. — Ловушкой, — продолжал он, — была приманка из золотого груза на одном из наших кораблей. Для этого были собраны самые настоящие пистоли испанской короны. Благодаря нашим стараниям, о том, что на борту судна находятся несметные сокровища, знали даже собаки в каждом торговом порту средиземноморья. Разумеется, мистер Эдванс, что касаемо собак, это шутка, однако должен Вас уверить, что работа по осведомлению граждан была проведена просто титаническая.

Казалось бы, всё удалось. Ловушка сработала. Мы их выследили и заманили но! В момент, когда Барбаросса увидел, что его окружает целый флот, этот …чёртов пират, простите, мистер Эдванс, он, …он, всё равно приказал атаковать нашу «подсадную утку». Вышколенные большой практикой пираты моментально сцепили корабли и забрали груз.

Мы ещё были на достаточно большом расстоянии, и любой залп мог навредить нашему подставному судну. Пираты же, прикрываясь им будто щитом, самым наглым образом, разогнались по ветру и выскочили прямо в нос нашему флагману. Капитан, видя, что таран неминуем, приказал развернуться, и команда приготовилась к лобовому удару, но! В последний момент бандиты ловко увернулись…, — де ла Вега схватил бокал и нервно опрокинул его содержимое себе прямо в глотку.

— …Три дня, — продолжал он, — мы гонялись за их тенью, проверяя каждый остров, каждую мель, каждую бухту, какую только встречали на своём пути. Всё напрасно. Но вот — счастливый случай. Шедшие к нам на подкрепление суда случайно наткнулись на них. Никто и подумать не мог, что пираты затаятся там, на Вест-Пойнте, ведь он остался за нашей спиной, гораздо западнее. Но! Бог-владыка. Видно всё же и ему надоели проделки этих негодяев.

Шедшие к нам резервы выгнали их из укрытия прямо во фронт. Это произошло у одного из Балеарских островов. Наш флот, стоявший в боевом порядке, тут же потопил три из четырёх пиратских посудин. Я так понимаю, что увидев, какая армада им противостоит, две шхуны просто не справились с манёвром и сели на мель. Люди Хайраддина прыгали в шлюпки и расплывались во все стороны, как тараканы, приставая к берегам мелких островков, что густо разбросаны там вокруг.

Мы закрыли вход в бухту. Последний из пиратских кораблей сильно пострадал. Он пытался выкрутиться и, «нахлебавшись» воды, тоже вскоре сел на мель. Пираты, понимая, что их ожидает, прыгали в воду и вплавь добирались до близлежащего острова. Мы вскочили в шлюпки и последовали за ними. У горного озера завязался тяжёлый бой, но сила и умение на этот раз были на нашей стороне. Оставшиеся в живых пираты просто вынуждены были сдаться и в качестве прошения о помиловании вынесли нам тело мёртвого Хайраддина.

…Никто из них, Вы представляете, никто, даже под пытками не сознался, где спрятаны сокровища Барбароссы! Скорее всего, они попросту не знали этого, ведь никто не мог бы выдержать такие муки…

В этот момент Эдванс, не понимая, какую роль в распутывании этой истории придётся играть ему, неуверенно поднялся:

— Сеньор де ла Вега, — мягко сказал он, — в поисках сокровищ, я, …как бы это Вам сказать…, не сведущ, что ли…. В общем, …не имею ни малейшего понятия, чем я могу быть полезен?

Испанец снисходительно улыбнулся:

— Мой дорогой, мистер Эдванс. Честные, достойные сыновья английской короны, отстаивают интересы своей страны по всему миру. Их можно встретить где угодно. Они служат во многих армиях, в том числе, как я уже говорил, вместе со мной штурмовали Остию, проявляя верх воинской доблести и умения. Но, к сожалению, есть и нечестные англичане, которые, как и такие же подданные, скажем, моей страны живут тем, что беззаконно берут дань с честных торговцев.

Всё дело в том, что одним из главных помощников Барбароссы II был некто Ричмонд Шеллоу Райдер, по прозвищу «Ласт Пранк»…

— «Последняя шалость»?

— Именно так. …Однажды, после очередной поимки, его подвели к заслуженной виселице и предложили прилюдно покаяться перед смертью в содеянных грехах. Он охотно согласился, но только с одним условием — ему должны будут дать возможность сделать последнюю шалость. Разумеется, ему разрешили, ведь желание покаяния у любого смертного, как известно, угодно Богу. Да и, казалось бы, чего тут бояться, ведь кругом целый батальон солдат, крепостные стены и полная площадь разъярённых людей?

Пирату тут же развязали руки, а он, шутя, щёлкнул пальцами, выхватил у офицера саблю, убил, сукин сын, двенадцать вооружённых человек и безнаказанно удрал…. И это уже в четвёртый раз, Джонатан! Правда, до этого он обходился без подобных выдумок.

…Он хитёр, как сотня лис, дерётся как сам дьявол, а уж как стреляет…! Ох, — тяжело вздохнул Гарсиласо де ла Вега, — к счастью, сейчас разговор идёт не о достоинствах этого негодяя. Всё это, мой друг, делается только для того, чтобы предупредить Вас о его коварстве. У нас есть точная информация о том, что Ричи «Последняя шалость» скрывается в Англии. Он родился и вырос в Эксетере. Этим объясняется расположение моего «штаба» здесь, в Плимуте. О важности этой миссии говорит многое, взять хотя бы письменную договорённость об её организации наших монарших особ. Что тут греха таить, на самом деле, удивительно, что наши страны объединили свои усилия в поимке Ласт Пранка, хотя, если подумать, то всё это вполне объяснимо. Ведь на кону честь наших королевских флотов, просто огромные богатства и, наконец, спокойствие многих средиземноморских стран, большой интерес к которым проявляют и Англия, и Испания.

В Эксетере живёт семья Ричи «Последней шалости»…

— Семья? — удивился Джонатан, — он женат?

— Нет, — возразил де ла Вега, — просто его престарелые родители…

— Хорошо, — не стал спорить Эдванс, — но что нужно делать мне? Хоть я и не из робкого десятка, и с саблей управляюсь весьма сносно, однако вряд ли смогу остановить того, кого не смогли удержать …сколько их там было в последний раз?

— Милейший Джонатан, — растянувшись в доброжелательной улыбке, пропел испанец, — у меня даже мысли не было подвергать Вас какой-либо опасности. На то, чтобы неоправданно рисковать собой, есть другие люди. Вам же, с вашим гибким и изворотливым умом, нужно, говоря военным языком, лишь провести аккуратную разведку, а уж найти самого пирата или его след было бы совсем здорово.

В свою очередь я, — добавил де ла Вега, — уполномочен вам сообщить о том, что по договору всё тех же высокопоставленных государственных особ, за эту услугу, лично Вас, мистер Эдванс, ждёт весьма увесистая денежная награда, титул и собственная земля где-то к северо-востоку отсюда. Дарственную на неё, подписанную королём, я видел собственными глазами. Лорд Честерлейд вручит Вам её, как только...

Это Ваш шанс, мистер Эдванс, — доверительно зашептал испанец. —  За короткий срок Вы сможете очередной раз проверить себя, дёрнуть судьбу за хвост и выиграть «золотое руно» для всего своего рода. Повторяю, Вам достаточно всего лишь обнаружить «Ласт Пранка» или хотя бы его чёткий след и сообщить о месте пребывания этого подлого убийцы лорду Честерлейду, мне, …ну, или хотя бы Вашему новоявленному помощнику, мистеру Лоубу…

Да, — прочитав немой вопрос в глазах собеседника, уточнил де ла Вега, — я совсем забыл. Мистер Лоуб останется при Вас, и будет выполнять все Ваши поручения…

— Но, — вяло запротестовал Джонатан, — я всегда стараюсь делать всё …один, …я не привык командовать…

— Придётся учиться, мистер Эдванс, — ничуть не смутившись возмущением англичанина, ответил де ла Вега. — Дело это непростое, потому здесь в Плимуте и расквартированы солдаты его Величества, готовые в случае надобности моментально прибыть в Эксетер и выполнить любой Ваш приказ...

Большой бородатый человек, в одежде обильно припорошённой мучной пылью стоял у двери пекарни и точил нож. Скатавшись в тесто и, присохнув к грубой коже на его тяжёлых, старых сапогах этот налёт выглядел крайне неопрятно.

Чему тут удивляться? Подумаешь, сапоги старины Уилфрида! Во всём торговом Эксетере в обычный день трудно было найти хоть пару чистой обуви, ведь редкий гражданин мог пройти в центре этого города хотя бы несколько кварталов, не заляпавшись грязью по колено. Что же касаемо самого старины Уилфрида, то он благодарил Господа хотя бы за то, что у него, в отличие от многих малоимущих горожан, всё-таки были сапоги, хотя, конечно же, и не такие опрятные. Наличие их в глазах посторонних людей говорило о том, что у данного человека как минимум имелось собственное дело.

Так оно и было. Уилфрид Шеллоу Райдер, его жена Энни и две их дочери имели пекарню. Десять лет назад она досталась им после смерти отца Энни, зажиточного эксетерского лабазника[2] Тома Милфорда. Дела шли, ну, по крайней мере, голод Райдерам не грозил, а что до опрятности сапог Уила, то Эксетер вообще трудно назвать центром культуры, хотя, справедливости ради уточним, что и до позорного статуса «свинарника» ему тоже пока ещё было далековато.

Последние слова легко можно подвергнуть сомнению, если приехать в этот город, скажем, осенью и посмотреть на эксетерскую рыночную площадь, превращающуюся усилиями тысяч ног в трясину. И чего только не придумывали старательные горожане, дабы уменьшить неудобства, связанные с её осенним и весенним затоплением. Торговать именно здесь мэр города разрешил сравнительно недавно. Лет двенадцать назад, решив упорядочить уличную торговлю, и отведя под это дело самую, что ни на есть бросовую землю, он приказал расчистить низменный, заросший кустарником пустырь, вокруг которого и лежал Эксетер. Всезнающая молва утверждала, что когда-то на этом месте было прекрасное озеро, но, … слабо что-то в это верилось.

В 1515 году лопнуло, наконец, людское терпение. Весь июль и август жители города старательно возили сюда из окрестностей песок, щебень и камни что покрупнее, укрепляя капризную почву рыночной площади. Но! Пришли обычные октябрьские дожди и за две недели развезли горы этого песка и щебня по примыкающим к ней улицам. На площади остались только большие и скользкие, словно ледяные глыбы, валуны, которые из-за своей величины не могли полностью погрузиться в чёрную грязь. Люди падали, спотыкаясь о них, били ноги и портили обувь с октября 1515 года до мая 1516-го.

В июне этого года горожане сменили тактику в войне с водой и грязью и, пока близкие по своим масштабам ко второму библейскому потопу дожди взяли передышку (разумеется, с периодичными вылазками, это же всё-таки Англия), площадь попросту вымостили жердями и досками.

Но тут пришёл злой гений Эксетера — октябрь 1516 года и чтобы вы подумали? Словно пытаясь людям отомстить, октябрьские и ноябрьские дожди сотворили с площадью форменное безобразие, вымыв из-под деревянных настилов всю землю и открыв пред плачущими небесами страшные ямы.

Если представить, сколько дерева ушло на это беспрецедентное благоустройство эксетерской рыночной площади, то, пожалуй, можно было бы подумать и о том, что бы с его помощью увеличить королевский флот на целую треть. Разумеется, это шутка. Но, как говорится, нет худа без добра. Благодаря расторопности горожан, живо отреагировавших на последствия того погодного безобразия, вся центральная часть города оказалась полностью обеспеченной дармовым топливом до самого апреля. Если быть точным, то к маю на являющей из себя жалкое зрелище площади уже никто не нашёл бы и щепочки.

И вот, начиная с июня 1517 года от Рождества Христова, под руководством трёх дюжин молодцов и двух господ из Лондона, площадь стали мостить ровным, напоминающим своей формой буханки хлеба, булыжником. Его сюда привозили из Плимута, а уж туда-то? Одному Богу известно, откуда туда его доставляли…

Вот как раз за работой лондонских умельцев и следил Уилфрид, то и дело поглядывая на затянутое тучами небо, да старательно оттачивая тонкое, видавшее многое на своём веку, лезвие ножа шершавым терпугом[3].

Вскоре один из столичных джентльменов, оставил своих рабочих и, не спеша, направился к лабазнику:

— Добрый день, — подойдя, отстранённо сказал лондонец, окидывая взглядом близстоящие здания. Уилфрид осторожно поскрёб большим пальцем лезвие ножа, пробуя его остроту и, недовольно цокнув языком, продолжил свою работу.

— Добрый? — неохотно пробубнил он в ответ. — Добрый он тогда, когда за работой нет времени заниматься ножами…

— Что, плохо идут дела? — Со слабой тенью заинтересованности, спросил приезжий.

— Слава Всевышнему, — вздохнул Уилфрид, — за то, что они вообще пока идут, а уж плохо или хорошо, это всё в руках Его, да ещё в руках ваших рабочих…

Джентльмен сменил, наконец, напускной, непринуждённый вид и не без удивления посмотрел в сторону площади:

— Мы, — неуверенно произнёс он, — конечно, все рабы Божьи, однако никак не скажешь того, чтобы в руках этих лентяев заметно тлела его священная искра…

Уилфрид, подражая примеру гостя, тоже удостоил вниманием взмокших от нелёгкой работы людей, будто желая выяснить, кто же это среди них лентяй? Но, в противовес завереньям своего начальства, именно в этот момент погружённые в работу мужчины все как один трудились на благо жителей Эксетера.

Лабазник Уил вскинул вверх густые брови и не стал спорить с неизвестным. Он просто указал лезвием ножа куда-то на ту сторону рыночной площади, за спины рабочих и пояснил свои слова:

— Вы начали работу с того края. На это время выход сразу с двух улиц получается закрытым. Раньше люди, живущие там, ходили за хлебом ко мне, а теперь им ничего другого не остаётся, как пойти к Изекилу Платту, или к Симпсонам. Того глядишь, привыкнут ходить туда и что мне тогда делать?

— А Вы, судя по всему, противник перемен?

— Совсем нет, — возразил Уил, — напротив. Мне очень нравится то, что Вы и ваши люди делаете. Просто лично для меня было бы куда лучше, если бы вы начали работу с моего края. Пару дней без работы я уж как-нибудь потерпел, зато ножи сейчас точил бы Изекил, а не я…

— Ах, вот в чём дело? — Оживился джентльмен. — Откровенно говоря, я о том и пришёл поговорить с Вами.

— О чём это «о том»? — не понял Уилфрид. — Что, Изекил вам чем-то насолил?

— Не совсем так, — замялся лондонец, — просто всё дело в том, что мы с мистером Платтом заключили сделку…

— Так, — меняясь в лице, заинтересованно протянул Уилфрид, — продолжайте…

— Понимаете ли, в чём дело? Мистер Платт снабжает моих людей хлебом …за полцены. Именно поэтому мы и начали работу с того конца площади…

— Ах, ты, — едва не выругался вслух Уил, но вместо этого только пригрозил кривым ножом в сторону дома хитреца Изекила, — так что вы хотели?

Лондонец потупился:

— Не в моих правилах наговаривать на людей, — растягивая слова, начал он, — но, как бы это Вам сказать? С того самого момента, как мы стали в пол цены покупать хлеб у мистера Платта, само качество хлеба уменьшилось ровно наполовину.

— То есть? — не понял Уилфрид. — Он что, поит вас опарой[4]?

— Нет, — улыбнулся лондонец, — до этого пока далеко, однако мои люди недовольны. Кому нужен хлеб, который, мягко говоря, не вкусен?

— А что же вы хотели, ― понимающе развёл огромными руками Уил, ― это ведь за полцены? На то он и Изекил…

— Наша сделка с мистером Платтом обоюдовыгодна. — С деловым тоном, не приемлющим подобного рода объяснений, продолжил лондонец. — Вы же сами говорили, что при таком плане наших работ все люди пойдут к нему? Так оно и есть. У моих парней работа не из лёгких, поэтому они должны хорошо есть, и поверьте, количество хлеба, купленного у Платта в полцены и съедаемого нашими рабочими, окупает себя полностью. А прибавьте сюда ещё и горожан, вынужденных в данный момент отдать предпочтение его пекарне. К слову сказать, горожанам-то хлеб по-прежнему продают нормальный…

— Что же Вы хотите от меня? — Не понял Шеллоу Райдер. — Что б я отправился пристыдить старика Изи?

Столичный джентльмен не был настроен на шутки и, как видно, умел вести дела, поэтому он не придал значения полным иронии словам Уилфрида:

— Я, ― продолжил он, ― поговорил с людьми, живущими неподалёку…

— И что?

— Это как раз они и известили меня о том, что я был не прав, заключая сделку с Платтом. Это правда, мистер Райдер, горожане говорили мне буквально следующее: «Уилфрид Шеллоу Райдер не Изекил, он никогда не сделал бы такого. Его хлеб всегда был лучше…».

— Что мне от вашей похвалы, ― хитро прищурился Уил, ― это дело вкуса, какой хлеб выбирать. Им бы только попусту судачить, этим людям. Лучше бы подумали, почему это Изи стал грешить?

— Они говорят, мистер Шеллоу Райдер, что у Платта нет такого молодого помощника, как у вас. Один Изекил не успевает и муки стоящей раздобыть, и за выпечкой смотреть, а ведь, сколько нужно сделать ещё и помимо этого, правда? Отсюда и результат. С соседями и горожанами ему не хочется ссориться, а вот мы, другое дело.

Вы же, мистер Шеллоу Райдер, я слышал, имеете под рукой помощника, способного проследить за работой самым должным образом…

Уилфрид недовольно прокашлялся и бросил кислый взгляд в сторону своей пекарни:

— Вы поменьше бы слушали то, о чём болтают в таких маленьких городках, как наш. Будь моя воля, я бы все эти длинные языки уже давно завязал узлом. …Плох мой помощник или хорош, а работать парень умеет, и замечу, что по местным меркам получает он за это тоже неплохо. Сколько могу, столько плачу. — Эх, ― тяжко вздохнул хозяин пекарни и вдруг разоткровенничался, — кабы не злодейка-судьба.

Ведь был у меня наследник, был, да пропал ещё в детстве. Вот и остались у меня в помощницах только жена да две дочки. Своё дело они, конечно же, знают хорошо, а вот мужское? Всё же, что ни говори, а ни одна леди не взвалит на себя мешки и не понесёт их, не проследит за мельником в насыпной при отгрузке…, ― в этот момент Уилфрид наконец-то сменил неуместную позу безразличия и вдруг тихо спросил:

― А, может, скажете, что ещё обо мне Вам там наговорили?

— Ничего дурного…, — заверил лондонец.

— И то, слава Богу. — Облегчённо вздохнул Уилфрид. — Я-то сам никого не хочу обижать ни словом, ни делом, а вот меня…

— Уж простите, мистер Райдер, ― не без доли лести заверил столичный приказчик, ― к примеру, я, не стал бы обижать такого, великана как Вы…

— Оставим это, — отмахнулся лабазник, краснея. — Так что вы мне хотели предложить?

Заезжий господин оглянулся, окинул взглядом рыночную площадь, затем, будто опомнившись, приподнял край шляпы и отрекомендовался:

— Меня зовут Джерри Скотт. Мы намерены скоро закончить на торговой площади…

— Похоже, так тому и быть, ― не стал спорить Уил.

— Далее, — продолжал столичный джентльмен, — есть договорённость с мэрией о том, чтобы уложить брусчаткой сначала вот эти главные, ― Скотт красивым жестом очертил воображаемый круг над «Мебельной лавкой» Генри Лакбота, ― прилегающие к площади улицы, а уж потом и весь город…

— О! — неопределённо, но как показалось гостю, с облегчением, выдохнул Уил…

— Да, так оно и будет, только если…, — Скотт запнулся, — Вы возьмётесь …снабжать нас хлебом. ― И тут же, не дав лабазнику даже опомниться, Скотт выпалил вдогонку к уже сказанному: ― По три мелкие монеты за буханку нормального хлеба?

Уилфрид вскинул белые от мучной пыли брови:

— Я всё понимаю, — задумчиво произнёс он, — выгода для меня прямая, но! Изекил-то разозлится, станет говорить обо мне всякое…

Напрасно старина Райдер надеялся отвильнуть таким нехитрым способом от чёткого ответа. Этот мистер Скотт, как оказалось, был совсем не простак. О таких ещё говорят, что один раз нащупав кадык собеседника, они уже не отпускают его до тех пор, пока не добьётся своего:

— В благодарность за сотрудничество, — продолжал приказчик, — после площади мы сразу же начнём выкладывать эту улицу и особенно хорошо это сделаем возле вашей пекарни. Мэру перемену своей стратегии я объясню сам. Поверьте, я легко смогу его убедить в том, что подобное решение является самым правильным с технической точки зрения. Об этом не беспокойтесь.

Скоро осень. Подумайте сами, ведь людям будет приятнее идти на рыночную площадь по брусчатке, чем по болоту. Поверьте мне, к тому времени мы сделаем всё возможное, чтобы они проходили туда через ваш квартал.

Уилфрид опустил руки и шумно потянул носом:

— Очень заманчиво, — сдержанно произнёс он. — Что ж, и мне, как и Изекилу нужно кормить семью, я согласен…

ГЛАВА 2

Ещё утром красавица Мериан почувствовала, что наступивший солнечный денёк заслуживает того, чтобы стать каким-то особенным.

Накануне, перед сном, её сестра Синти, с которой они с детства делили небольшую комнату на втором этаже дедовского дома, переволновавшись после полуденной беседы с уже небезызвестным нам мистером Скоттом, попыталась разговорить уставшую Мери на предмет эталонов добродетели мужской половины человечества.

Эта тема, что называется «не зацепила» сестру. Тогда, забравшись в постель, разволновавшаяся Синтия, принялась вслух рассуждать о несостоятельности блеклого набора внешних и моральных качеств местных кавалеров. Когда же она, наконец, отбросив в сторону все намёки и, максимально используя отпущенную ей природой прямоту, попыталась выяснить у Мери, как та находит мистера Скотта, измотавшаяся за день сестрица уже спала.

Синтия, раздосадованная тем, что Мериан осталась безучастной к её переживаниям, не могла уснуть до полуночи, а под утро, в час, когда она всё же провалилась в глубокий и крепкий сон, его, как обычно, на самом интересном месте прервала мать. Энни Шеллоу Райдер совершенно не волновало недосыпание младшей красавицы дочери. Что тут поделаешь, работа требовала своего.

В противовес рыжеволосой сестре, Мери поднялась быстро. Облачаясь в повседневное платье, она то и дело посматривала в окно, где в неописуемой красоте небесных красок играл рассвет. Он был настолько красив, что Мери сразу поняла — это будет особенный день. Она, в отличие от сестры, в эту ночь хорошо выспалась, и не испытывала после пробуждения никакого дискомфорта.

— Ме-е-риан, — простонала сонная Синтия, отрываясь, наконец, от подушки и её рыжие, кудрявые локоны, словно шторы, закрыли припухшее, заспанное личико, — неужели так будет всегда?

— Как «так»? — отрешённо переспросила Мери, аккуратно заправляя под высокий ажурный чепчик чёрные, как жжёная смола, волосы.

— А вот так, — Синти окинула красноречивым взглядом их комнату. — Утро, работа, вечер, сон, …утро? В воскресенье ещё церковь…

— Ты не хочешь ходить в церковь?

— Уф, — Синти отчаянно выдохнула в подушку, — не прикидывайся, что ты не понимаешь, о чём я говорю. Неужели ты думаешь, что и дальше в нашем будущем всё будет так же?

Мери отошла от зеркала и выжидающе остановилась посреди комнаты. Она уже была готова к своим каждодневным обязанностям, а вот её младшая сестра, которая только сейчас поднялась и, шатаясь, поплелась к тазу с водой, нет.

— Шевелись, Синти. Ты же знаешь, что наша с тобой работа и есть забота о завтрашнем дне…

— Конечно, — не без сарказма ответила умывающаяся девушка, — весь день в муке и тесте…

— В муке и тесте, — согласилась Мери. — Как ты думаешь, нашим отцу и матери нравится их жизнь? Думаешь, они не хотели бы жить как герцоги или лорды? Тут уж ничего не поделаешь. У всех нас, впрочем, как и у других, такая жизнь, какую мы заслуживаем, и искать другого просто нет смысла.

Скажи, …вот что хорошего в том, что наш брат ещё ребёнком сбежал куда-то искать той самой, лучшей жизни? Казалось бы, безобидные мечты несмышлёныша о море, кораблях и плаваниях, мечты, на которые никто даже не обращал внимания. Вот тебе результат. Где он сейчас? Хорошо, если жив, а что если ещё в юности преставился господу? — Мериан тяжело вздохнула. — Наверное, всё же преставился, если бы это было иначе, он давно бы уж объявился, ведь и отец, и мать не сделали ему ничего плохого. А так ни ответа, ни привета. Мериан с сочувствием посмотрела на сестру:

— Синти, — немного мягче сказала она, — я одного не могу понять, почему ты никак не хочешь принять того, что наша работа частично откладывается в твоё и моё приданное? А ведь это в скором времени обеспечит нам с тобой более-менее приличную жизнь. Может быть для того, чтобы получше понять то, о чём я сейчас говорю, тебе следует лишний раз сходить в «чёрный» город и посмотреть, как там девушки зарабатывают себе на пропитание?

Скажу тебе честно, я работала бы у печи ещё и ночью, только бы избежать такого позора — стоять вдоль плимутской дороги. …Так что очнись от своих глупых грёз и одевайся. Я пойду к матери, начинать замес. — Мери хитро прищурилась, — а если всё ещё не передумала лениться, вспомни, пожалуйста, и о том, что после обеда за первым заказом придёт мистер Скотт. Если выпечка не будет готова, он обратится с предложением к Симпсонам и никогда больше здесь не появится…

К удовольствию Синтии мистер Скотт появился, как и обещал, сразу после утренней продажи. Ну вот беда, в тот самый момент грезившая этой встречей девушка никак не смогла с ним как следует поболтать. Она просто не решилась сделать этого в присутствии отца и Генри. Оставалось надеяться на вечернюю продажу, ведь после неё мистер Скотт с рабочими опять придёт за хлебом.

Синтия всё рассчитала верно. Вечером уставшие за день отец и мать обычно идут отдыхать рано. Отпускать хлеб будет только Генри и Мериан. С сестрой всегда можно договориться, а Генри? Его и спрашивать никто не станет. Пусть он делает своё дело – отгружает хлеб, рабочие пусть его принимают, а мистер Скотт и Синтия в это время смогут спокойно поболтать у отпускного окошка…

Нужно отдать должное этой деятельной девушке. Если ей что-то было нужно, то её откормленная, холёная лень, видя её рвение к работе, просто падала в обморок. Синти понимала, что для того чтобы вечером стать на продажу, нужно сделать так, чтобы утром там работала Мери. Конечно же, старшая сестра была немало удивлена перемене, произошедшей с заспанной и тяжёлой на подъём Синтией, но противиться не стала. В это солнечное, приветливое утро стоять у отпускного окна куда как приятнее, чем вертеться у баков и печей.

Вся семья, совместно с помощником отца Генри, слаженно отработала утреннюю, особенно крупную в связи с заказом мистера Скотта, закладку хлеба. Синтия дежурила у печей, а отец и мать, как всегда, поднялись наверх для того, чтобы немного отдохнуть. Они часто делали так, поскольку им приходилось вставать ещё и ночью, для того, чтобы помогать Генри. Случалось, что и помощник отца, забравшись днём в свою тесную коморку под самой крышей дома, спал там чуть ли не до вечера. Что поделаешь, сложно угадать, сколько хлеба или лепёшек продастся в тот или иной день. Яркий пример тому — последнее время. Если говорить откровенно, то до заказа мистера Скотта Шеллоу Райдеры уже давно не трудились в полную силу.

Мери надела чистый передник и отправилась к торговому окошку, где после обеда её должна была сменить дожидающаяся встречи с мистером Скоттом, Синтия. Пора было открывать продажу. Генри уже давно выставил на полки горячие, ароматные буханки, отчего в комнатке с торговым окном стало нестерпимо жарко. Едва войдя в душное помещение, задержавшая дыхание девушка сразу же направилась к окну, вытянула из петель тяжёлую задвижку и распахнула ставни.

Горячий воздух выплеснулся в прохладное утро сладким ароматом выпечки. Трое горожан, миссис Таккерлоу, Майкл Шетл и старик Эдвард Хок с двумя внуками Рони и Биллом, дожидаясь открытия пекарни, не без интереса изучали строительный беспорядок на краю площади. Как видно, им было забавно коротать время, представляя, как кучи привезённых вечером булыжников совсем скоро, силами рабочих мистера Скотта, сменят вечную грязь и беспорядок рыночной площади на отличную мостовую.

Горожане дружно оглянулись на звук ударяющихся о стену ставентличную  они не сразу сяяя овл на краю площади, кучи а стало жарко и Сериани топили печи, а . Дети весело запрыгали, предвкушая скорый пир. Эдвард Хок имел множество внуков и всегда строго соблюдал очерёдность их посещения пекарни Шеллоу Райдеров. Как видно, этот пожилой джентльмен был твёрдо уверен в том, что свежие лепёшки являются лучшим воспитательным и стимулирующим средством для подрастающего поколения.

Дожидающиеся открытия пекарни люди учтиво пропустили вперёд эту весёлую компанию. Мери, преисполненная умиления улыбалась, глядя на то, как малыши, не дожидаясь того момента, когда дедушка рассчитается, с полными удовольствия глазами впивались зубами в мягкие бока лепёшек.

Мистера Хока сменили Миссис Таккерлоу и Майкл Шетл. И пожилая леди, и земский служащий не были расположены к разговорам. На их лицах уже была отображена печать дневных забот. Мериан быстро отпустила и их.

Видя, что улица возле пекарни опустела Генри, понимая, что его помощь пока не требуется, ушёл в свою каморку, окошко которой располагалось под самой крышей лабазни, прямо над торговым местом Мери.

Оставшейся в полном одиночестве девушке ничего не оставалось, как привычно устроиться у окна и рассматривать просыпающийся город.

Там, пугая дремлющих на карнизах голубей, хлопали открывающиеся ставни. Соседи кричали друг другу приветствия, молочники стучали медными крышками бидонов, призывая горожан купить свежее молоко, а темнолицые фонарщики медленно шли отдыхать, высоко, словно солдаты на параде, поднимая кверху головы и проверяя, все ли фонари погашены.

Вот в сторону рыночной площади шумной толпой прошли рабочие во главе с Терри — помощником мистера Скотта. Все они снимали шляпы и приветливо улыбались, зная, что после обеда переходят на полное хлебное обеспечение семьи этой прелестной мисс. Мистер Терри, кланяясь Мериан, был хмур и молчалив. Кто знает, возможно, этот высокий, нескладный человек всегда был таким — молчаливым и хмурым. Наверное, именно поэтому влюбчивая и игривая Синтия сразу обратила своё внимание на мистера Скотта, а не на этого угрюмого молчуна.

Улица вновь опустела. Те, кто желал пересечь площадь с этой стороны, уже давно и не без усилий сделали это, а прочим теперь приходилось идти в обход. Рабочие, выполняя обещание, данное отцу мистером Скоттом, уже взялись за дело и перегородили улицу.

Мериан, поскучав какое-то время у окна, встала и принялась передвигать ароматные буханки, стоявшие в глубине полок на опустевшие после продажи места.

Вдруг кто-то неожиданно кашлянул позади её. Девушка дрогнула от испуга и резко обернулась. У торгового окна стояли два молодых человека в тёмных, дорогих плащах и кожаных треуголках морских офицеров. Заметив, что их появление сильно испугало девушку, они недоумённо переглянулись и тот, что был справа, полным учтивости голосом произнёс:

— Просим прощения, мисс. Мы, наверное, испугали вас?

Мери, не решаясь что-либо сказать в ответ, только опустила глаза…

— Видит бог, мы не хотели этого делать, — продолжил моряк, и девушка уловила в его голосе скрытую властность и какую-то …военную твёрдость. — Скажите, это пекарня мистера Уилфрида Шеллоу Райдера?

— Да, это она, … — робко ответила Мериан, приходя в себя.

Услышав это, второй джентльмен вышколено снял треуголку и поклонился:

— Наше почтение, мисс. Ещё раз просим нас извинить. Позвольте представиться, меня зовут Джонатан Эдванс, это мой компаньон мистер Эдвард Лоуб, — второй молодой человек тоже снял шляпу в знак приветствия. — Мы хотели бы поговорить с мистером Шеллоу Райдером…

— Он отдыхает, джентльмены, — мягко произнесла Мери, и тут же продолжила твёрже, — я его дочь, Мериан Шеллоу Райдер и, можете мне поверить, в отсутствие отца я весьма неплохо справляюсь с его делами…

Мужчины коротко переглянулись:

— Нам бы хотелось, — сдержанно произнёс представившийся Джонатаном Эдвансом, — поговорить …с мужчинами. Возможно, у мистера Шеллоу Райдера есть сын, управляющий, ну или ещё кто-нибудь?

— Нет, джентльмены, — окончательно восстановившись после испуга, жёстко и, как могло показаться со стороны, даже с лёгкой насмешкой заявила в ответ Мери, — я сейчас его управляющий. Сын мистера Уилфрида пропал что-то около двадцати лет назад, так что, или вы скажете, что вам угодно, или я позову Генри?

Эдванс улыбнулся и весело посмотрел в сторону своего спутника:

— Смотрите-ка, Эдвард, — со смешком говорили его глаза, — тут ещё есть и …какой-то Генри…

Едва только Джонатан собрался неаккуратно пошутить об этом  воображаемом персонаже, как открылась дверь, и в комнату вошёл белый от муки детина, простецкого деревенского склада, крепкий и подвижный.

Опытный глаз Джонатана сразу смекнул, что этот Генри не так уж прост. Чего только стоил его колючий, пронизывающий взгляд. Эдванс даже чуть слышно причмокнул. Такие же лихие молодцы одним ударом молота в лоб убивают быков на лондонских рынках и берут за это по целому шиллингу. Справедливости ради нужно сказать, что даже при такой высокой оплате без работы эти ребята никогда не оставались. Мясо после быстрого умерщвления скота, всегда раскупали лучше...

— В чём дело, Мери, — поинтересовался крепыш Генри.

Подойдя к торговому окну, он опёрся мозолистыми, набитыми костяшками кулаков в широкий дубовый подоконник и уставился наглым, вызывающим взглядом в лица пришлых. Он ни на йоту не повернул головы в сторону той, к которой сейчас обращался:

— Эти джентльмены доставляют тебе беспокойство?

И Мериан, и джентльмены молчали.

— Что ж, — видя ступор в глазах всех присутствующих, продолжил «дипломат» Генри, — я думаю, в таком случае, мне лучше присутствовать при вашей беседе. Мало ли, может быть, кто-нибудь из этих господ ещё решит тебя обидеть. Хозяин не простит мне этого. Я не хочу остаться без работы…

Усердно отрабатывающий таким образом свой заработок Генри спокойно отошёл к стене и, демонстративно сложив мускулистые руки на груди, застыл возле неё, словно былинный Титан, подпирающий головой небо.

Мериан смотрела на чужаков и только хлопала ресницами. Пришёл черёд Эдванса проявить настоящую дипломатию, поскольку этот работяга, судя по всему, завсегдатай уличных потасовок, скорее погибнет, чем даст самому себе возможность уступить.

«А может…, ― размышлял в это время Эдванс, — для того, чтобы поставить эту деревенщину на место, немного помахать саблей? ― Что за вздор?! Какая сабля? Ведь мы здесь не за этим, хотя этот наглец и заслуживает того, чтобы его проучили. Глядя на него, с полной уверенностью можно говорить о том, что …этот крепыш просто тайно влюблён в хозяйскую дочь. Джонатан снова окинул взглядом девушку.

— И не мудрено, — заключил он. — Такая леди…! Как видно, Бог, в момент, когда лепил эту даму, был в хорошем расположении духа. Прекрасное лицо, …да и всё остальное, то, что скрывает подоконник...

— Мы, — осторожно, но с нажимом начал Джонатан в тот момент, когда затянувшаяся пауза уже начала казаться глупой,  — наслышаны о том, что у мистера Шеллоу Райдера служит человек, способный в случае надобности полностью заменить своего хозяина. Я, милейший, понимаю Ваше рвение добросовестно выполнять своё дело, но, поверьте, у нас с компаньоном не было и мысли чем-либо обидеть Вас или тем более эту прелестную мисс.

Всё дело в том, что и мы тоже добросовестно трудимся и ведём свои дела. Поэтому, собственно, мы здесь и желали бы поговорить непосредственно с мистером Уилфридом Шеллоу Райдером. Поймите, нам бы просто не хотелось, чтобы вы после пересказывали мистеру Уилфриду суть нашего разговора. Повторяю, цель нашего визита — дело, а дело, как известно, прежде всего. Наше же дело, моё и мистера Лоуба, в свете последних событий вполне может оказаться полезным вашей пекарне…

Судя по всему Генри, оказался из тех парней, что быстро остывали. Он тут же оторвался от стены и, как ни в чём не бывало, сказал:

— Простите, господа. Я принял вас за праздно слоняющихся по городу бездельников, развлекающихся всякого рода глупостями. Я схожу за хозяином…

И он на самом деле …ушёл!

Слегка ошарашенные таким поворотом событий джентльмены остались наедине с Мери, и теперь она, уже не стесняясь, стала их изучать.

«А ведь этот …Эдванс, — рассуждала она про себя, — весьма недурён собой. Пожалуй, даже если он и из богатеньких, то не «белокожий». Косой шрам у виска, волевое лицо, уверенность в себе и …поразительное самообладание. Интересно, — спрашивала себя Мериан, — как это он не приколол нашего Генри? Ведь у этих двоих из-под плащей торчат сабли. У Генри же …только ключи от склада на поясе…».

Вскоре пришёл сам Уилфрид. Он был мрачен. Всклоченная борода торчала параллельно полу, отчего вид хозяина лабазни казался, по меньшей мере, недовольным. Преодолев расстояние от двери до отпускного окна в четыре гигантских шага, он в один миг оказался рядом с дочерью:

— В чём дело, джентльмены? — прогремел он голосом полным меди. — Мой помощник сказал, что вы настаивали на встрече со мной…

Гости смутились, не решаясь сразу начать разговор с таким близким к бешенству гигантом.

— Ну?! — заметно продолжал терять самообладание Уилфрид. — Кто-нибудь скажет мне хоть слово? Генри, — бросил он в пол оборота своему помощнику, — ты уверен, что разговаривал с этими господами?

Генри неуверенно кивнул, всматриваясь в лица чужаков, будто и сам уже начинал сомневаться в присутствии у них дара речи. Уильям Шеллоу Райдер, как видно, хорошо знал действие своего образа на незнакомцев, поэтому, убедившись в том, что оба джентльмена пребывают в полном ступоре, неожиданно улыбнулся и, укладывая тяжёлую руку на плечо дочери, вдруг неожиданно мягко сказал:

— Мериан, сделай доброе дело, представь меня этим господам. Похоже на то, что они привыкли к другому обращению…

Мери покраснела и выпрямилась. Странное дело, — только и подумал Джонатан, — и как этот монстр мог сотворить такое хрупкое создание?

Девушка в это время премило улыбнулась и произнесла:

— Господа, мистер Уилфрид Шеллоу Райдер, мой отец и хозяин пекарни…

— Да это я, — не дав дочери договорить, довольным тоном прорычал Уил. Он сладко чмокнул своё прелестное чадо в макушку и, неизвестно к чему, игриво и весело подмигнул чужакам.

Джонатану Эдвансу сразу же стало ясно, что этот великан вовсе не демоническое создание, преисполненное адского деспотизма, а скорее совсем наоборот.

— Мистер Шеллоу Райдер, — выдёргивая мысли товарища из цепи рассуждений, вдруг ни с того, ни с сего отчеканил Лоуб. — Перед вами мистер Джонатан Эдванс, а я его компаньон — Эдвард Лоуб. Мы к вам по делу…

— Разумеется, господа, — моментально переключил свою речь в некий особый, угодливо-деловой тон Уилфрид и, наконец, огладил всклоченную бороду, — понятное дело, не шутки ради вы позволили себе потребовать меня будить…

— О, — вступил в разговор Джонатан, — простите нас…

— Да бог с ним, — не дал ему договорить пекарь, — дело прошлое. Думаю, нам удобнее будет обсудить суть вашего дела в гостиной, нежели тут, на виду у всего города. Генри, выйди и проводи господ в дом…

Откровенно говоря, гостиную, представшую перед глазами гостей, можно было назвать таковой с большой натяжкой. Возможно, просто искушённые в этих делах джентльмены не привыкли к тому, что скромная комната с округлым столом, стульями грубой работы и мизером прочей мебели называлась подобным образом.

Беспрестанно вертевшийся под ногами Генри был полон наигранной учтивости и внимания. Усаживая гостей за стол, он не то с издёвкой, не то, со странно проявляющейся обходительностью, всё время приговаривал: «Прошу вас, осторожнее, сэр, не сломайте свою саблю...». Или: «осторожнее, у нас такие стулья, вставая, вы можете порвать чулки. Они, как видно дорогие…».

Лоуб конфузился и сидел, словно на гвоздях, а Джонатан напротив, тихо смеялся над подобным поведением этого уличного хулигана. Как тут ни старайся, а его неумение прислуживать никак не спрячешь от внимательного и цепкого взгляда. «Возможно, — думал Эдванс, — этот великовозрастный олух хотя бы с привычными ему мешками и дровами управлялся с большим умением».

Генри тем временем принёс кувшин и глиняные кружки. Судя по всему, это был верх местного гончарного искусства и предмет особой гордости хозяев. Наполняя их наливкой, помощник Уила снова, не просто недостаточно учтиво, а скорее, даже небрежно, согнулся, и чуть ли не по-хамски поставил кружку к самому носу Лоуба.

Эдванс в который раз про себя улыбнулся и заключил: «неотёсанное полено, гнать такого в шею…».

Вскоре появился и сам хозяин. Он вежливо поинтересовался у гостей о том, достаточно ли внимания было им уделено и хороша ли его домашняя наливка? Получив ответ, преисполненный настоящего столичного такта, он украдкой кивнул своему помощнику, смотри, мол, как должно с людьми разговаривать.

В ответ на это Генри красноречиво вскинул взгляд к потолку, что, несомненно, означало: «было бы перед кем тут особенно-то расшаркиваться». И это также не осталось незамеченным Эдвансом. Он стал ловить себя на мысли, что всё это притворное желание хамоватого Генри расположить к себе заезжих господ, стало ему здорово действовать на нервы. Пожалуй, если бы не порученное им с Лоубом дело, горько бы пришлось этим пекарям ещё в комнате с широким окошком и …прелестной девушкой.

Тем временем хозяин пекарни что-то спросил у своих гостей а, задумавшийся Джонатан пропустил мимо ушей этот вопрос. Дабы исправить досадную оплошность, Эванс упёрся взглядом в Лоуба. …Лицо того выражало полное непонимание.

— Простите, — выныривая из неясных дум, честно признался Эдванс, — мистер Шеллоу Райдер, я …задумался и не услышал Ваш вопрос…

— Я спрашиваю, кто из них вас интересует?

Эдванс округлил глаза.

— Ну, — в свою очередь озадачился и хозяин пекарни, — я имел в виду …Мери или Синтия?

Джонатан снова коротко глянул на Лоуба. Бледное лицо последнего стало вытягиваться.

— Про-о-остите…, — непонимающе протянул Эдванс.

Великан Уилфрид приосанился:

— Господа, разве речь пойдёт …не о сватовстве?

В спёртом воздухе пекарской гостиной повисла неприятная пауза. Затягивать её далее было просто смерти подобно.

— Мистер Шеллоу Райдер, — как можно мягче, начал Джонатан, — нет никакого сомнения в том, что руку каждой из ваших дочерей почтут за честь просить самые достойные джентльмены, однако, …мы к вам по иному делу. …Ещё раз прошу вас простить нас за то, что наши намерения были неправильно истолкованы.

Эти слова заезжего джентльмена, как видно, дорогого стоили Уилфриду. Он тут же отмерял себе из кувшина большую дозу наливки и одним махом опрокинул содержимое своей кружки прямо в глотку.

«Вот тебе и хозяйский этикет» — только и подумал Эдванс.

Лабазник Уил тем временем огладил свою богатую бороду и тяжко вздохнул:

— М-да. …А что же, господа,  вас тогда привело ко мне?

— Мы, ― чувствуя, как с души свалился груз напряжения, охотно принялся излагать суть своего дела Джонатан, ― слышали от мистера Скотта о том, что вашей пекарне сейчас приходится нелегко. Заказ большой, а в помощниках у вас только Генри и три женщины.

Мельница мистера Симпсона, при всём уважении к нему и его семье, сейчас способна обеспечить качественной мукой только свою пекарню. Вам же и мистеру Платту достаются только остатки…

— Кто Вы такой, — вяло возмутился Уил, употребляя вторую дозу наливки, — чтобы говорить такое о достойном человеке?

— А я ничего плохого и не говорю, — легко и непринуждённо заверил гость. — Впрочем, как учит нас Священное писание, давайте будем судить людей: «не, по словам, а по делам…».

Эдванс кивнул своему спутнику и тот извлёк из-под полы плаща два холщовых мешочка и поставил их перед Уилфридом.

— Что это? — не понял тот.

— Мука, — ответил Джонатан, двигая свой товар в сторону хозяина пекарни. — Смотрите сами, я не стану ничего больше говорить…

Шеллоу Райдер неохотно взял оба мешочка, развязал тесёмки и высыпал их содержимое прямо на стол. Эти две одинаковые по величине кучки муки сильно отличались даже внешне. Уилфрид сразу заметил просто невиданное качество той муки, что была справа от него, но, не подавая виду, принялся нюхать, растирать между пальцами и скатывать в шарики, смачивая слюной сначала муку из одной кучки, а потом из другой.

Закончив, пекарь деловито откашлялся и, откинувшись на жалобно скрипнувшую спинку стула, заключил:

— Ну, что я хочу вам сказать, господа. Та мука, что слева — самая обыкновенная мука, весьма и весьма неплохого качества. А вот та, что справа…. Врать не стану, не в моих это правилах, однако приходится признать, что такой муки я в своей жизни ещё не встречал. Это, если хотите, пыль с крыльев ангелов, а не мука…

— Всё верно, — полным уважения голосом, произнёс Эдванс. — Мука в левом от вас мешочке с мельницы мистера Симпсона,  а вот в правом — суть нашего дела.

Мы с компаньоном сколотили неплохое состояние, нелегально снабжая в смутные времена этой испанской мукой сразу и бедствующих, и жирующих французов. Поверьте, в данный момент у нас есть желание и возможность уже легально насытить отборным испанским зерном и этой отличной мукой все рынки севера Франции и южного побережья Англии.

Должен вам признаться, что мы уже вели переговоры с мистером Симпсоном об установке на его мельнице новых валовых жерновов. Симпсон, видя качество нашей муки, согласился и тут же дал залог, но! На переоборудование его водяной мельницы понадобится что-то около года, а то и больше, причём валы-жернова настолько велики, что ему придётся использовать для их установки чуть ли не половину его склада. Но мистер Симпсон пойдёт и на это, уверяю вас.

К сожалению его дом, увы, …неудачно расположен для нашего нововведения. Увеличивать площади ему просто не даст река, хотя мы обсудили с ним и это. Мистер Симпсон заверил нас, что это не станет большой проблемой. Кое-кто из соседей уже давно не прочь продать ему часть своих земель. Однако сами понимаете, куда пойдут в ближайшем будущем все его деньги. Понятное дело, не на покупку земель, а на установку жерновов.

Исходя из этого, мы хотели бы предложить вам на выгодных условиях дать возможность нам использовать ваш мучной склад. Всё то время, пока будет решаться вопрос с переоборудованием мельницы Симпсона, мы, посредством вашего склада, сможем осуществлять торговлю этой высококачественной мукой отсюда по всему южному побережью. Поскольку мы будем арендовать у вас помещение, наша мука будет отпускаться вам в полцены, а при удачном ходе дел и того меньше…

— А что же вы не подадитесь в Плимут или Брайтон? — возразил Уилфрид. — Ведь там есть порты и оттуда куда как удобнее торговать.

— Там большая влажность…

— Ну-у, — ухмыльнулся Уил, — влажность у нас везде, так что не пытайтесь меня надуть. Впрочем, не хотите говорить, и не надо, мне ваши тайны ни к чему. Что ж,  давайте тогда обсудим это.

Мука ваша просто превосходного качества и, — почесал в бороде Шеллоу Райдер, — думаю, я буду иметь с вами дело. Только. Странно всё как-то. У одного мельница и пекарня, у другого склад и пекарня.

Надеюсь, вы подумали и о том, что мы с Симпсонами вскоре начнём воевать за покупателей? Конечно, я вас понимаю, дело в первую очередь, но как нам жить потом здесь, понимая, что семья того же Изекила Платта в самое ближайшее время просто пойдёт по миру с драными торбами? Или вы и ему что-то такое хитрое предложили?

Эдванс вздохнул:

— Мы не стали ничего предлагать мистеру Платту. Наша беседа с ним была короткой…

— Это понятно, — выныривая из тяжких дум, твёрдо заключил Шеллоу Райдер. — Так что же, джентльмены, ваши условия…?

Вдруг мощный удар сорвал тяжёлую дверь гостиной с петель. Массивная створка с грохотом упала на пол, подняв в воздух едкое пылевое облако! В комнату ворвались какие-то вооружённые люди. Один из них, держа перед горлом Мериан короткий кривой нож, переволок оторопевшую от страха девушку через порог и рявкнул:

— Всем сидеть!

Те, кто были с ним, а это что-то около десяти человек, в один миг рассыпались по пыльной гостиной лабазника. Стволы смердящих фитилями мушкетов и выгнутые клинки сабель в один миг были направлены на Эдванса, Лоуба и даже на притихшего в углу беднягу Генри.

— Папа, — тихо пискнула Мери и державший её лихой детина, тут же крепко зажал рот побледневшей девушке.

— Не шумите, леди, — прорычал он ей на ухо, — я сейчас передам вас тем …джентльменам у входа, а сам потолкую с Ричи. Только вы не брыкайтесь, и, упаси вас бог, не кричите, не то ваше нежное тело нанижут на саблю, как худую куропатку. Вы меня поняли?

Мериан кивнула и затихла, прекращая всякие попытки к сопротивлению. Незнакомец передал девушку, стоявшим у входа, а сам бесцеремонно подошёл к столу, налил себе наливки, выпил её и швырнул глиняную кружку в пол.

— Сладкое пойло для девиц, — прокомментировал всплеск своего недовольства чужак и, неожиданно, со всего маху ударил Уилфрида Шеллоу Райдера эфесом сабли по голове. — Сидеть! — вскричал он тут же, давая возможность бесчувственному телу великана свободно упасть на пол. — Сидеть, или я убью его и прикажу убить девушку!

Распоясавшийся до неприличия незнакомец сел на место Уилфрида, которому по его красноречивому кивку уже старательно скручивали верёвками руки двое вооружённых, неопрятно одетых людей.

Он положил перед собой один пистолет, вынул из-за пояса второй, поочерёдно чиркнул кремнём у их фитилей и, дождавшись, чтобы те задымились, к изумлению гостей лабазника навёл оба ствола на …Генри!

— Даже не думай, Ричи…. — Криво улыбаясь, сказал чужак.

Сидевшие до сих пор, словно каменные изваяния Эдванс и Лоуб перевели полные озарения взгляды на нескладного помощника лабазника Уила. Это не осталось незамеченным восседавшим за хозяйским столом, словно Валлийский принц, наглым джентльменом:

— Что такое, господа? Вы чему-то удивлены? — Он лишь на миг отвёл свои воспалённые глаза от цели, уделив внимание тем, кто случайно угодил в такую серьёзную переделку.

— Будьте благоразумны. Вы вооружены и, скорее всего, не имеете ни малейшего понятия о том, что здесь происходит. Повторяю, будьте благоразумны, потерпите немного наше общество, и совсем скоро все будут свободны и …почти никто не пострадает.

Итак, Ричи «Ласт Пранк», — чужак угрожающе кивнул стволами в сторону того, кого гости пекаря Уилфрида знали под именем Генри, — меня прислал Хайраддин. «Гроза» прошла и он, а вместе с ним и все мы полагаем, что половины того, что тебе было приказано спрятать от флота де ла Вега, для тебя одного будет слишком много…

В этот момент Лоуб, выдавая крайнее волнение, как-то неловко дёрнулся и в тот же миг съёжился от ударившей его в плечо боли. Понимая, что сейчас он остановился на волосок от смерти, бывалый вояка Эдвард Лоуб осторожно повернул голову. Сзади в его лопатку, готовая в любой момент прошить его насквозь, упиралась чья-то сабля.

— Чу-чу-чу-чу, — спешно остановил расправу целившийся в «Генри» незнакомец. — Майки, не надо, — обратился он к тому человеку, что собирался убить Лоуба.

Именно в этот миг Джонатан Эдванс, про себя оценивший прекрасную выучку напавших на них людей, понял, дело плохо, …хуже некуда. Удивление и разочарование от осознания факта того, что деревенщина Генри — неотёсанный помощник Уилфрида Шеллоу Райдера оказался его сыном Ричмондом «Последняя шалость» — самым опасным и кровожадным корсаром Средиземного моря, отступило на второй план. И если раньше Джонатан уже практически просчитал все варианты схватки и спасения, то теперь становилось совершенно понятно, что надеяться было не на что. Их захватили люди, из лап которых вырваться живыми было просто невозможно.

Восседавший за столом незнакомец, судя по всему являющийся главным у ворвавшихся, взвесив все «за» и «против» что-то про себя решил, и после этого продолжил говорить в адрес случайных свидетелей разворачивающейся драмы:

— Что-то мне подсказывает, господа, что вы можете каким-то образом помешать нам, выполнить наше дело. А ну-ка, — он кивнул вперёд, — положите на стол ваши сабли, медленно идите к стене и станьте рядом с Ричи. Подождите там, в сторонке, на моих глазах и, пожалуйста, без глупостей. Мы не хотим никого из вас убивать…

Джонатан и Эдвард молча, сняли с ремней сабли и, поочерёдно уложив их на стол, отправились к указанному месту у стены. Когда они проходили мимо Ричмонда тот, вдруг, начал говорить:

— Ни и глупец же ты, «Банка». Дались тебе эти парни, отпусти их. Они просто продают испанскую муку. Эй, отставной вояка, — обратился он к Лоубу, в тот момент, когда тот находился прямо напротив него, — ты ведь не отдал джентльменам свои «испанские сюрпризы»?

С этими словами он резко развернул Эдварда Лоуба и с силой одёрнул рукава его плаща. Миг, и незнакомец, которого «Ласт Пранк» назвал «Банка» выгнулся мостом, хватаясь за пробитое испанским ножом Лоуба горло. Его мушкеты беспомощно упали на пол. Кровь брызнула тонкими фонтанами на тёмные, оскоблённые доски гостиного стола.

В один миг всё перевернулось вверх дном в этой душной комнате.

Сначала грохнули два выстрела. Лоуб, невольно служивший в этот момент Ричмонду живым щитом, схватившись за бедро, упал на пол, а Эдванс отскочил к стене. Тут же рядом с ним рухнул кто-то из нападающих, у которого второй «испанский сюрприз» Лоуба торчал уже из сердца.

Ничего не скажешь, Ричмонд «Ласт Пранк» умел обращаться с этими новомодными «игрушками». Пират стрелой пролетел у стола, швырнул в сторону Эдванса одну из сабель, а сам схватил другую.

Только тогда, когда у самых ног Джонатана зазвенело калёное железо, он вдруг очнулся. Ситуация не позволяла расслабиться ни на миг. Эдванс понял это, как только нагнулся к оружию. Крохотное промедление и тут же жгучая боль ударила его под левую лопатку. Эдванс в слепой ярости сделал ответный выпад назад. Умелая рука заученным движением поразила цель. Тот, кто напал на него, судя по всему, не ожидал подобной прыти от статичного и растерянного ранее человека. Наверное, именно потому, падая на пол и расставаясь с душой, он страшно выпучил удивлённые глаза.

С ним было кончено. Джо, превозмогая боль, бросился к двери, где уже кипела страшная схватка.

― Сall all hands on deck![5] ― играючи скалясь в лицо смерти, кричал распалённый боем Ричи «Ласт Пранк». Он был ранен в плечо, однако рубился, как одержимый, прикрывая отход к двери своей перепуганной сестры. Нападавшие понимали, что только угрожая ей можно было остудить пыл, расходившегося помощника Барбароссы.

Ричи прекрасно видел их стремление, а потому, пропуская Мери к двери, укладывал на пол уже третьего из тех, кто пытался её схватить. Наконец она, пользуясь тем, что её воскресший из мёртвых брат, словно щитом, закрыл собой угол, незримой тенью проскользнула прочь из этого ада, «развязывая руки» волшебным образом преобразившимся «Генри» и красавцу Эдвансу, который в это время тоже вступил в бой.

Четверо оставшихся в живых людей «Банки», тут же разделились на пары и жестоко атаковали тех, кто и сами, по определению между собой являлись врагами. Развернувшись, спиной друг к другу и истекая кровью, «Ласт Пранк» и Джонатан Эдванс дрались столь слаженно, что совсем скоро стало ясно — никто из вероломно ворвавшихся в дом Уилфрида и Энни Шеллоу Райдеров не уйдёт отсюда живым. Отменная армейская выучка одного и опыт сотен абордажных бросков другого брали верх над глупым и неорганизованным наскоком.

Нападавшие, каждый из которых уже имел ранения, понимая с каким убийственным альянсом они в этой схватке столкнулись, перешли от слепой атаки к осадному бою. Ричи, пользуясь этим, молниеносным выпадом, уложил на пол ещё одного негодяя. И тут, откуда ни возьмись, грохнул выстрел!

Это пришедший в себя Лоуб, поднял с пола мушкет «Банки» с тлеющим запалом и всадил боевой заряд прямо в кого-то из бандитов. Теперь уже сопоставление сил стало терять привлекательность для нападавших. Их последняя пара, понимая всю незавидность своего положения, попыталась сдаться. Они, не сговариваясь, бросили оружие на пол и развели руки в стороны.

Беспощадный к посмевшим вторгнуться в границы его родного дома Ричмонд «Ласт Пранк», двумя короткими выпадами, хладнокровно, словно свиней, приколол их обоих. Страшная, неравная схватка была закончена.

Джонатан смотрел на распалённого поединком пирата, от одного имени которого дрожали поджилки у всех средиземноморских торговцев. Своим умением обращаться с оружием, своим бесстрашием корсар, мягко говоря, вызывал у него уважение, но! Уже отходила от берега победы огненная волна боевой ярости и чувство долга, которое Джонатан всегда считал определяющим в своём счастливом пути наверх карьерной лестницы, стало неприятно щемить где-то под сердцем.

Как видно и раненый Лоуб чувствовал нечто подобное. Шатаясь он подошёл к Эдвансу и вопрошающе посмотрел ему в глаза. Нужно было что-то решать. Джентльмены колебались…

В это время на полу зашевелился Уилфрид Шеллоу Райдер.

ГЛАВА 3

В комнате незаметно появилась Мериан. Складывалось впечатление, что она всё это время стояла в узком коридоре, ведущем в гостиную, и ждала развязки боя. Осторожно ступая меж окровавленных тел, она подошла к тому, кого ещё недавно называла Генри:

― Кто ты? ― непроизвольно сорвалось с её дрожащих губ.

Ричмонд опустил голову. Он всегда мысленно готовил себя к этому: длинному и неторопливому повествованию сёстрам своей непростой истории, но, наверное, стоит заметить, что сам момент этого повествования виделся ему в несколько ином свете.

Он ничего не ответил сестре, лишь тяжко вздохнул и принялся помогать подниматься с пола приходящему в себя отцу. Уилфрид Шеллоу Райдер, услышав вопрос дочери, и корчась от боли, перебираясь на стул, только косился исподлобья, дескать: «вот, сынок, тебе и вопросы. И что ты сейчас ей ответишь …при этих-то господах?»

«Ласт Пранк» о чём-то размышлял и явно тянул с ответом. Когда же, наконец, из всей борьбы противоречий в нём родилось какое-то решение, он, стоя спиной к гостям, медленно, будто с вызовом, выпрямился и взял со стола саблю.

Этот неторопливый жест был легко читаем, и поэтому Эдванс и Лоуб, теперь уже воочию зная о проворности этого парня, просто застыли на месте. Со стороны было сразу заметно, что кровожадного корсара ещё не до конца покинул злой вихрь боевого темпа. В случае необходимости ни сестра, ни отец, ни, в конце концов, ранение не помешали бы ему отправить на небеса ещё …хоть дюжину человеческих душ.

Мериан, понемногу приходя в себя, вдруг запоздало стала понимать всю несвоевременность своего вопроса.  Более того, её сердце отозвалось болью, едва она прочла часть ожидаемого ответа во взгляде отца. Её брат лишь холодно смерил взглядом гостей, после чего высокопарно приподняв подбородок, обратился к ним:

― Думаю, господа, в отличие от моей сестры нам с вами всё предельно ясно? Только, ради бога, — продолжил Ричи, — не нужно сейчас никаких геройских …штучек.

Говоря это, Ричмонд взмахнул в воздухе клинком так, словно хотел намотать на него невидимую ленту.

― Не время играть в благородство и менять какое-то туманное понятие «долг» на собственную жизнь. Можете мне поверить, в данный момент я уже точно знаю, кто вы и зачем сюда явились.

У вас обоих серьёзные ранения, так что даже и не думайте о том, чтобы меня схватить. Поверьте, а уж я-то видел вас в деле, ребятам и порасторопнее не удавалось этого сделать.

В том, что вы до сих пор живы, заслуга моей сестры и отца. Не будь их, после двух последних людей негодяя Пола «Банки» я, совершенно не торгуясь с собственной совестью, сразу бы отправил к праотцам и вас. Мне плевать на то, что вы помогли мне разобраться с этой шайкой идиотов, пошедших на поводу у шкурника Пола. Есть, правда, и ещё одна вещь, сохраняющая вам жизни, во всяком случае пока. Эта вещь ― моё любопытство. Не в моих правилах предлагать торг, но, — Ричи вскинул брови, — правила мои, значит, мне их время от времени и менять.

Так вот, вы мне говорите, кто ещё, кроме Пола «Банки» объявил охоту за золотом воскресшего Барбароссы, а я после всего этого подумаю, как бы мне взвесить услышанное и сопоставить его с ценой ваших жизней…

Мериан, перехватив колючий взгляд брата, словно очнулась, подошла к отцу и обняла его.

― Так что же, джентльмены, ― продолжил Ричи «Последняя Шалость», ― как вам моё предложение?

Эдванс, который, в это время, согнувшись, зажимал ладонью раненное бедро, на правах старшего в этой непростой миссии взял на себя смелость ответить:

― Почему вы думаете, что мы охотимся за каким-то золотом? Вам же прекрасно известна цель нашего визита к мистеру Уилфриду. Поверьте, мы понятия не имеем, что тут происходит и причём тут вы, ведь лично к вам мы не имели ни каких дел…

― Ну, конечно. ― Не дал ему договорить Ричи. ― Неужели вы думаете, что я поверю в этот бред, а также в то, ― «Ласт Пранк» криво ухмыльнулся, ― что «испанские сюрпризы» в довесок к вашей прекрасной муке и зерну, вам поставляют сами Флибустьеры.

Вы, сударь, как я погляжу, упрямец. Хорошо, спросим тогда вашего компаньона...

С этими словами Ричи «Последняя Шалость» сделал молниеносный выпад и проткнул Эдвансу здоровое бедро. Джонатан вскрикнул от боли и, не в силах больше держаться на ногах, упал на колени. Лоуб, стараясь поймать падающего товарища, согнулся, но клинок Ричмонда упёрся ему в грудь.

― Так что же, моряк? ― холодно и требовательно спросил корсар. ― Как тебе мои методы? Я, конечно, могу оставить в покое ваши израненные ноги и руки, но только для того, чтобы перейти к потрохам. Смотри на своего товарища и соображай побыстрее.

Тут Ричи снова встретился взглядом с сестрой, после чего, сделав короткую паузу и, заметно смягчив тон, продолжил:

― Ну, хорошо, давайте иначе. Я буду только слушать. Говори, моряк…

Лоуб выпрямился и, глядя на истекающего кровью Эдванса, шумно сглотнул и прохрипел:

― Я не моряк, сэр…

― Да будет тебе! ― не изменяя привычке перебивать, выкрикнул «Ласт Пранк». ― Поставьте передо мною ещё хоть полсотни королевских гвардейцев и сотню Эксетерского люда, я без труда разделю их на тех, кто ходил под парусами, и тех, кто полжизни держался за мамкину юбку. Да ведь у тебя на лице написано, шкипер, что долгое время «языки норда»[6] слизывали с него старую кожу. Небось, первый раз ты ещё юнгой мочился на «скатерть Луизы»[7]?

Лоуб потупил взгляд, и коротко покосившись в сторону Эдванса, произнёс:

― Я лишь хотел сказать, что я оставил службу во флоте её Величества в чине помощника шкипера.

— Уже лучше, ― довольно ответил на это «Ласт Пранк», ― похоже на то, что мне больше не придётся прокалывать вас как свиней.  Итак,  кто вас нанял?

Лоуб замялся и опустил взгляд. На лице пирата Ричи блеснуло разочарование, но едва он собрался что-либо сказать, тишину нарушил Эдванс:

― Оставьте его, Ричмонд, ― страшный приступ судороги выкручивал раненую ногу, однако, морщащийся от боли Джонатан, превозмогая боль, продолжил, ― он ничего не скажет.

Похоже на то, господин джентльмен удачи, что за вами начинается настоящая охота. Так что если вы на самом деле знаете, где хранятся сокровища Хайраддина, сейчас самое время отыскать их и сломя голову бежать куда подальше. Это не шутка, «Ласт Пранк». Своим присутствием здесь, вы ставите под удар близких вам людей, хотя…, ― Эдванс посмотрел на Мериан, ― кто знает, судя по тому, как легко вы распоряжаетесь людскими жизнями, возможно, вам нет до них никакого дела.

― Ошибаетесь, ― едко заметил пират, ― у меня не так много родственников, а к тому же, в течение своей жизни я и без того доставил им достаточно много неприятных переживаний.

― Тем более,  ― заметил Эдванс. ― Вас не оставят в покое…, ― Джонатан попытался встать, но боль удержала его на месте.

Лоуб, видя его беспомощность, взял своего товарища под руки и помог ему перебраться на стул.

― Что ж, ― «Ласт Пранк» опустил саблю, ― давайте поговорим об этом, только для начала скажите мне, кто вас послал, и, во что оценили мою голову?

В глазах Лоуба разгорались угли страха. Эдванс, заметивший это, понял, что далее отпираться нет смысла. Их на самом деле раскрыли. Теперь нужно было самому обо всём рассказать, дабы перепуганный компаньон не поведал пирату больше чем нужно.

Джонатан открыл рот и тут же выпучил глаза! Перед его глазами мелькнул силуэт пирата. В это невозможно было поверить! В один миг отставной помощник шкипера славный парень Эдвард Лоуб рухнул на пол замертво, а человек, для которого миссия добровольного освобождения человеческих душ от их бренных, земных оболочек, судя по всему, была таким же привычным делом, как плевок в сточную канаву, сделав своё чёрное дело, тут же отскочил на прежнее место.

Мериан запоздало вскрикнула, а старина Уилфрид участливо прижал её к плечу и, глядя на распластавшегося на полу Лоуба, стал гладить по голове вздрагивающую от переживаний дочь.

Эдванс даже перестал морщиться от досаждающей ему ранее боли. Он какое-то время непонимающе смотрел на навечно застывшую маску растерянности на лице мёртвого партнёра, после чего медленно перевёл взгляд на палача, приведшего в исполнение, неведомо кем подписанный приговор.

― Зачем?  ― прохрипел Джонатан пересохшим горлом.

Ричмонд вопросительно приподнял брови:

― Один из вас двоих должен был умереть, — холодно ответил он. — Вы что, недовольны выбором судьбы?

― Судьба? ― Вскричал Эдванс. ― Чёртов мясник, ты пытаешься скрыть заурядное убийство за ширмой высокого, неосязаемого слова «судьба»?

― Да, ― ничуть не смутившись подобному тону, ответил «Ласт Пранк».  ― А что вас собственно не устраивает?

― Это …неслыханно, ― Джонатан в бессильной злобе сжал перепачканные кровью кулаки и поднёс их к своему лицу, ― …за что? Кто дал вам право,  …без боя…?

Ричмонд в ответ на это только криво улыбнулся:

― Уж не хотите ли вы, ― снисходительно произнёс он, ― подобными выкриками обидеть меня …или, может быть, вызвать на поединок?

― Да, чёрт побери, да! ― С этими словами Эдванс затрясся в злобной лихорадке, бросая испепеляющий взгляд на пребывающего в полном умиротворении пирата.

― Осты-ы-ыньте, ― невозмутимо протянул тот. ― Мне в моей жизни приходилось слышать в свой адрес и не такое. Если хотите, я всё объясню?

Эдванс закрыл глаза от снова просыпающейся боли. «Объяснить?! ― ясно читалось в его лице. ― Как можно «объяснить» подобное?!».

― Да не убивайтесь вы так, ― участливо произнёс Ричи, подходя к столу и наполняя одну из кружек отцовской наливкой. ― Я не могу поверить, что человек с такой блестящей школой фехтования как у вас, в своей жизни ещё никого не отправил на встречу с предками....

Вот, — «Ласт Пранк» поставил на край стола кружку и тут же предусмотрительно сделал шаг в сторону, — выпейте и успокойтесь.

Джонатан, ожидаемо, полным пренебрежения жестом, вслепую, смахнул хозяйскую посуду на пол.

― Нехорошо, ― с каким-то особым цинизмом сказал, глядя на это «Ласт Пранк». ― Вы уничтожаете приданное моих сестёр.

― А вы трус! Пользуетесь моей беспомощностью…

― Прошу прощения, ― откашлявшись, наконец, проявил себя старший Шеллоу Райдер.― Ричи, мой мальчик, …может, мы с Мериан пойдём? Вот-вот вернётся мать и Синтия. Негоже им сразу сюда входить…

«Ласт Пранк», смягчаясь сердцем, посмотрел на свою сестру:

― А ты сможешь, отец?

― О, ― ответил Уил, ― думаю там, за дверью, где нет этих мёртвых джентльменов, я буду чувствовать себя гораздо лучше.

― Хорошо. Тогда дождитесь мать и Синтию. Объясните им всё, …как сможете. И оставайтесь там, пока я не договорю с этим господином. Да, Мериан, дверь на замок. Кто знает, сколько ещё сегодня может пожаловать гостей?

Старший из Шеллоу Райдеров, поддерживаемый дочерью удалился за дверь, а Ричмонд, пребывая в глубокой задумчивости, всматривался в перекошенное болью лицо гостя. Наверное, одному дьяволу было известно, что за мысли в данный момент бродили в голове этого пирата. Он молчал, погружаясь, всё глубже в омут собственных размышлений, от чего его и без того тонкие губы вытягивались в едва различимую полоску.

Шло время. Вскоре стали слышны глухие голоса в соседних комнатах. Похоже, это вернулись отсутствующие родственники Ричи. «Ласт Пранк» всё молчал. Джонатан вдруг ясно ощутил, прямую связь между задумчивостью корсара и своей собственной судьбой. Говоря проще, в данный момент пират решал, что же ему сделать с этим мнимым «торговцем»? А может быть уже давно всё решил и сейчас размышляет только над тем, как бы это поизощрённее покончить с этим ненужным ему свидетелем.

Эдванс не стал отягощать себя невыносимой пыткой ожидания и спросил напрямик:

― Вы меня …убьёте?

Ричмонд, глядя на терпящего страдания молодого человека, вдруг ухмыльнулся:

― Хм, ― простецки выдохнул он, ― не скрою, такая мысль меня посещала. Как-то в маврийской бухте старина Леонсио рассказывал мне о неком Вайне Капаке[8] ― человеке, способном примирить даже огонь и воду. Думаю, сейчас мне не помешало бы хоть немного мудрости этого неординарного человека. Хотя, если быть откровенным, и он, этот Капака ― мудрец и честнейший парень, не смог избежать предательства и вероломства. Как вас зовут на самом деле, «торговец мукой»?

― Джонатан Эдванс...

«Ласт Пранк» склонил голову и внимательно посмотрел на гостя:

― Вы плохо выглядите, Эдванс. Похоже на то, что полученные раны весьма серьёзно отягощают ваше существование…?

Джонатан поднял голову. Мелкая дрожь выдавала его непомерную слабость, а мокрое от пота лицо было мертвецки бледным:

― Я едва различаю ваши очертания, ― признался он,― поэтому, если вы имеете желание ещё пообщаться со мной, хочу вас расстроить, я вот-вот лишусь чувств. Так что уж будьте любезны, «Ласт Пранк», определяйтесь с моей участью поскорее. Уверяю вас, пока я ещё могу говорить, но уверен, это ненадолго…

― Хорошо, ― не стал спорить Ричмонд, ― тогда сразу же к делу. Кто вас прислал?

― ...де ла Вега.

«Ласт Пранк» искренне удивился:

― Оу!? А ему-то чего не хватает?

Джонатан сглотнул подступающую тошноту:

― Он говорил, что только вы знаете о том, где спрятаны награбленные корсарами сокровища Барбароссы, и вы же ими и владеете…

― Ах, вот как?! ― Ричмонд недовольно причмокнул. ― Значит, этому торгашу  мало их четвёртой части? В таком случае, Эдванс, прежде чем вы позволите себе…, ― Шеллоу Райдер улыбнулся, ― как вы там выразились: «лишиться чувств», я хочу попросить вас ещё немного потерпеть и внимательно меня выслушать.

Да, ― начал пират, ― не скрою, было дело. В своё время флот под командованием де ла Вега сумел-таки изловчиться и даже загнал нас в ловушку. Да только Хайраддин не тот парень, чтобы так просто даться им в руки. Прежде чем самим отправиться на виселицу или корм рыбам, уверяю, мы, пусть даже и тяжёлой кровью, но отправили бы на дно весомую часть и их эскадры. Де ла Вега опытный вояка, и он это прекрасно понимал…

Никто не хотел той самой «большой крови», поэтому Барбаросса и де ла Вега встретились на одном из островов для переговоров. По общей договорённости каждый: и Хайраддин, и Гарсиласо прибыли в сопровождении лишь пятерых людей.

После долгой и содержательной беседы Хайраддин всё же согласился отдать испанцу за мирное урегулирование вопроса четвёртую часть того, что у него было с собой, а это как ни крути — четыре эллинских судовых сундука чистого золота. Идя на эту сделку Барбаросса тут же поклялся убраться к берегам Нового Света, а де ла Вега в ответ на это дал слово прилюдно заявить о смерти Хайраддина.

Взгляд Эдванса заметно приобретал осмысленность.

― А вот что было дальше, ― заметив это, продолжал повествовать «Ласт Пранк». — Команде де ла Вега пришлось здорово потрудиться, прежде чем они доставили свой ценный груз на фрегат. Ни одна испанская шлюпка не может поместить в себя больше двух элинских сундуков. Золото, Эдванс, чертовски тяжёлая вещь. Исходя из этого, вы вполне можете судить о величине выкупа, предоставленного нами за собственную свободу.

А теперь прикиньте сами, чего стоят речи и посулы «добряка» де ла Вега, который через какое- то время после совершения сделки вдруг почему-то посчитал, что выплаченная ему сумма компенсации теперь его уже не устраивает? Я не знаю, как этот хитрец смог убедить всех в том, что промышляющий у берегов Нового света новый Хайраддин всего лишь на всего некий пройдоха, взявший себе имя известного пирата?

Де ла Вега прекрасно понимает, что теперь ему никак не добраться до Барбароссы. А если тот ещё и заговорит, всплывёт вся правда…? Более того, я подозреваю, что для того, чтобы высокопоставленные люди делали вид, что верят в смерть Хайраддина, ему пришлось немало выложить им из собственного кошелька...

Теперь-то вам вполне понятны причины охоты за мной? Ему нужен совсем не я. Ничего не скажешь, правду говорят: «аппетит приходит во время еды».

― Это ведь не ваше золото, «Ласт Пранк»…, вы его …награбили…

― Друг мой, — криво улыбнулся пират, — уж не собираетесь ли вы меня пристыдить?

Чтобы вы не говорили, Эдванс, это моё золото и не ваше, чёрт подери, дело как я его заработал.

Вот скажите, чем такие люди, как де ла Вега отличаются от меня? Я хотя бы отнимаю излишки у богатых, а они делают это каждый день …и забирают не излишки, а последнее у своего голодного народа. Я, в отличие от всех этих господ, вовсе не тупой варвар Пасау[9] и имею некое подобие совести в лице Единого бога. Заметьте, я не делаю набожный вид, как они и их святоши, а на самом деле почитаю Его, и понимаю, насколько я грешен, делая свой выбор в сторону скользкой разбойной дорожки. Как и все мои друзья, я прекрасно понимаю, что мне, рано или поздно придётся ответить перед Ним за всё содеянное. Но, это, как говорится, уже другие разговоры.

Я вижу вам на самом деле плохо, мой друг. Скажите напоследок, что вам посулили за мою голову?

― Меня, — просипел пересохшим горлом Эдванс, — не просили вас убивать...

― О! Как великодушно. Тогда скажите, что же вам обещали…?

― Надел земли и титул…, просто за то, чтобы я нашёл вас.

― У, — вскинул брови пират, — это немало. Что ж, если надеяться на порядочность этих господ, вы получите причитающееся, ведь вы меня всё же нашли. Да только вот в свете того, что вы от меня услышали, стоит ли вам рассчитывать на чью-либо добродетель? Хотя вам, конечно же, виднее, …эй!

В это время Эдванса сильно качнуло. Он откинулся назад и ударился головой о стену.

«Ласт Пранк» бросился к нему:

― Держаться, Эдванс, ещё немного. Вы меня слышите?

― Да, ― прошептал тот в ответ, ― но …у меня в глазах всё плывёт…

― Чшёрт! — Выругался «Ласт Пранк». — Я всегда знал, что любая болтовня не несёт в себе ничего хорошего. Соберитесь, Эдванс, и дослушайте меня внимательно! От этого зависит ваша жизнь.

Вы останетесь здесь. Я скажу отцу, он о вас позаботится. Кто и чтобы у вас не спросил, отвечайте ему только то, что я сейчас скажу, слышите меня?!

Эдванс кивнул.

― Так вот. Запомните, меня тут не было. Вы всё делали так, как вам с этим джентльменом и говорили, а именно: наведались к моему отцу под предлогом торговли. Но тут явились эти бандиты, и приволокли какого-то человека ― меня. Вам понятно?

― Да, но я…

― Повторяю ещё раз, говорите и делайте всё так, как я объясняю. Они приволокли меня связанным и стали бить моего отца, спрашивая, не узнает ли он во мне своего сына. Отец им ответил, что последний раз видел своего сына очень давно. Тогда бандиты решили избавиться от лишних свидетелей, и вы со своим товарищем вынуждены были вступить в бой.

Он погиб, а вы и мой отец дали им достойный отпор. По непонятным причинам бандиты бежали, оставив своих убитых, но, прихватив с собой меня, а вы остались, поскольку были сильно ранены.

Вы всё поняли, Эдванс? …Эдванс! Отвечайте, чёрт побери, не заставляйте меня продырявить вас ещё раз! Эдванс!

― Я всё понял, ― прошептал Джонатан, проваливаясь в глубокое жерло какого-то колодца… …возле старого дома своих родителей. Их ветхую хибару уже давно перестроили под кузницу, и теперь Джо не без удивления отмечал, что родители из нового просторного дома снова перебрались в некогда оставленное жильё.

Отец сидел у порога и отклёпывал косу, а мать развешивала на верёвках у забора мокрое, стиранное бельё:

― Джонатан, ― сказала она, увидев Джо, ― сынок, где ты так долго был …?

Родители оставили свои занятия и провели его в дом. Там всё было так же, как и во времена, когда Джо был ещё подростком.

― Мы ждали тебя, ― ласково говорила мать, ― но пришли какие-то люди и отобрали наш новый дом. Они сказали, что ты не смог отблагодарить своих хозяев преданной службой. Теперь вот мы снова живём здесь.

Джонатану стало нестерпимо горько от этих слов. Он вышел из дома и удивился тому, что приятный глазу летний пейзаж вокруг него, сменился морозным, снежным утром.

У порога стояли какие-то неизвестные люди. Они кланялись, ставя к ногам Джо горшки, полные дерьма, поверх которого кишмя кишели тараканы. Последним подошёл невесть откуда взявшийся Ричмонд Шеллоу Райдер:

― Эти господа, ― сказал он, ― просят тебя и твоих родителей простить их за досадную ошибку и снова переехать отсюда в другой новый дом, ещё более просторный, чем был у вас до того.

Забудьте обиды и примите эти дары, в том числе и от меня, ― «Ласт Пранк» поднёс к ногам Эдванса огромный кувшин, горлышко которого было запечатано сургучом.

― Это едва ли не самое лучшее эллинское вино, ― пояснил он. ― Немногие из вельмож самого высокого ранга могут себе позволить отведать его чудный вкус. В эту холодную пору оно прекрасно согреет вас, смягчит ваши души и, кто знает, возможно, вы быстрее простите и этих господ и, что немаловажно ― меня.

Джо почувствовал, как за его спиной открылась дверь и на порог вышли его родители. Стоило ему обернуться, как стоявшие возле дома «господа» исчезли вместе с «Ласт Пранком», а их тошнотворные подношения так и остались стоять у неказистого порога.

Джонатан поёжился от холода, согнулся и с трудом поднял огромный кувшин вина — единственное из оставленного гостями, что представляло из себя хоть какую-то ценность.

Мать и отец молчали. Джо стало нестерпимо стыдно за то, что всё это «добро» оставили возле родительского гнезда по его милости. Он сорвал крышку с кувшина, но вместо аромата эллинского вина оттуда, устремляясь под ноги родителям, хлынул целый тараканий поток. Джонатан отбросил кувшин, и тот, ударившись о порог, разлетелся в пыль. Тараканы полностью покрыли собой старые, его оскоблённые доски. Джо решил упасть, чтобы закрыть собой это страшное нашествие паразитов, но едва он согнулся, в его ногу тут же ударила жгучая боль…!

Он очнулся. Над ним свисал низкий бревенчатый потолок небольшой, тёмной комнаты. Справа от его постели, сидя на стуле, дремала какая-то прелестная девушка, перед которой, на столе стояли какие-то пузырьки с лекарствами.

«Вот чудеса, ― с иронией подумал Джо, ― и когда это я успел попасть в постель к этой мисс?».

Вдруг он почувствовал, что его спина, впрочем, как и то, что находилось чуть ниже её стали просто деревянными от долгого пребывания в лежачем положении. Джонатан попытался встать, но острый приступ боли швырнул его обратно на постель. Девушка вздрогнула и проснулась:

― О! ― застенчиво произнесла она, тихим и прелестным голоском. ― Вы пришли в себя? Подать вам воды?

Джо шумно сглотнул и ощутил, что на самом деле горло его пересохло, и пара глотков прохладной влаги сейчас была бы как нельзя кстати. Соглашаясь с предложением прелестницы, он кивнул.

Девушка была на удивление любезна и расторопна. Она так легко и угодливо подала ему питьё, что у Эдванса, даже, несмотря на острую боль в ноге и под лопаткой, появилось желание завести с ней непринуждённую беседу. Но вот беда! Едва Джонатан легкомысленно открыл рот для того, чтобы обсудить с красавицей какие-нибудь пустяки, на него буквально обрушились воспоминания недавних событий.

Милое создание. Приняв обратно из рук Джонатана кувшин, она, как видно никак не могла найти причин того, от чего это их гость так морщится и округляет глаза. Она сделала рассудительную паузу, после которой, тихо произнеся: ― «я позову отца», ― вышла из комнаты.

Эдванс мысленно послал благодарность понятливой девушке, ведь остаться наедине со своими мыслями, сейчас для него было самое необходимое.

Вопросы, вопросы и вопросы. Первый из них: что заставило «Ласт Пранка» оставить в живых такого важного свидетеля? Второй: что случилось после того, когда Эдванс провалился в забытьё? И далее: что ему говорить в случае, если спросят о трупах бандитов, и главное, насколько смягчит участь самого Эдванса неправдоподобная история о нападении неизвестных, выдуманная «Ласт Пранком»?

Совсем скоро нужно будет объясниться с заинтересованными людьми и оперировать достоверными фактами, ведь даже они будут подвергнуты тщательной проверке, не то, что эта «липовая» история…

Где-то снизу тяжело заскрипели ступени. «Вот она, нелёгкая поступь судьбы», — горестно подумал Джо.

Открылась дверь, и на пороге комнаты появился лабазник Шеллоу Райдер и та самая прелестная девушка...

ГЛАВА 4

― Мериан сказала, что вы пришли себя, ― начал разговор Шеллоу Райдер. ― Это хорошо и поздняя ночь нам тоже в подмогу. Я смотрю, вы ещё не совсем…? ― пекарь сделал неясный жест. ― Давайте тогда будем всё по порядку вспоминать. Меня зовут Уилфрид Шеллоу Райдер…

―Уилфрид! Конечно Уилфрид! ― выстрелило в голове у Эдванса, но вслух он только сдержанно произнёс. ― Не трудитесь, Уил, я всё помню.

― Это хорошо, а то я, признаться, не очень-то умею изъясняться. Я, ― великан Уил застенчиво улыбнулся, ― для того и приставил к вам Мериан. В случае чего, она и в двух словах сумела бы всё, что нужно вам расписать, а я…, мне и дня будет для этого мало …

Эдванс бросил красноречивый взгляд в сторону стоявшей невдалеке Мериан:

― У меня, ― осторожно заметил он, ― признаться, пока ещё не было возможности оценить её красноречие…

― О! ― оглаживая бороду, хитро обронил Уил, ― поверьте, на всё есть свои причины....

В этот момент задетая за живое девушка пальнула в отца таким пронзительным взглядом, что тот моментально осёкся:

― Знаете, а меж тем, лишь только стараниями её маленьких рук, да ещё силой собственного недюжинного здоровья вы сейчас вне опасности. Ваши раны оказались весьма серьёзными.

Шеллоу Райдер сделал паузу, после чего многозначительно кивнул в сторону Мериан.

― Она никого не подпускает к вам. У меня две дочери, но, поверьте, думается мне, что попадите вы волею судьбы в руки Синтии, уже давно бы гостили на небесах. Конечно, что касается моей младшей, то и в неё господь вложил немало благочестивых качеств, однако, — старик перешёл на шёпот, — мой сын Ричмонд, несмотря на это, не позволил ей даже подходить к вам. А вот Мери напротив... Он лично просил её ухаживать за вами и она, должен сказать, отнеслась к его просьбе с большим старанием.

Пока вы, пребывая в бреду, кричали на весь дом, призывая всех к оружию, она приносила вам воду, перевязывала...

― Я кричал? Что я кричал…?

― Не беспокойтесь. ― Благодушно махнул рукой Уильям. ― Всё это было только на руку, поскольку здесь как раз гостил тот самый важный господин.

― Господин?! ― повторно дёрнулся Эдванс. ― Кто?

― Какой-то испанец…

― Де ла Вега?

― Почём мне знать, ― простодушно пожал плечами Уил. ― Его привёл сюда наш мэр, сэр Алекс Присли. Вообще, должен вам сказать, за прошедшие два дня здесь побывало народу едва ли не больше, чем в воскресный день на рыночной площади. Синтия не успевает убирать в доме, а мы с Энни просто с ног сбиваемся, делая Большой заказ без дочерей и …«Генри». Сами понимаете, когда приходит мэр, встречать его должен хозяин, а сэр Присли был здесь уже трижды.

Первый раз он появился в тот же день, когда случилось и вам прийти к нам в гости. Я вам честно скажу, никогда бы не подумал, что случится побывать в моём доме самому мэру, но, как видно дело это для него весьма важное. Оттого Присли и примчался не один, а с этим важным испанцем.

Шеллоу Райдер снова понизил голос.

― Мы рассказали им всё, как велел Ричи. И, скажу вам по секрету, ...Мэр сильно «гнул шляпу» перед тем сеньором…

Сэр Алекс, — Уил многозначительно поднял кривой и толстый палец к потолку, — сразу же распорядился убрать из дому все трупы. Прибежали работяги из муниципалитета, под началом …, как же его, этого красноносого-то…?

― Флэтчера, ― тихо подсказала Мериан.

― Ну да, Флэтчера, и за четверть часа всех уволокли, сгрузили на подводы и увезли, …одному богу известно куда. Но это не столь важно, а важно то, что тот самый испанец, вскоре после того, как унесли последнего из мёртвых, м-м-м, ― Уил на какой-то миг задумался, ― как раз того, ― вспомнил он, ― что был с вами, ну, …моряк. Так вот испанец попросил мэра выйти и мэр, представляете, тот час же вышел!

Эдванс, всё это время внимательно слушавший Уилфрида, нетерпеливо вскинул взгляд к потолку:

― Мистер Шеллоу Райдер, ― сдержанно произнёс он, ― умоляю, давайте обойдёмся без всякого рода отступлений. Перейдите уже непосредственно к беседе с испанцем.

Сбитый с толку пекарь осёкся. Он просто не мог себе представить, что информация о мэре, человеке, который далеко не на каждую улицу здесь заглядывает, что уж говорить о чести посещения им каких-либо эксетерских домов, так вот информация о мэре может быть кому-то неважной.

Он, не без тени удивления отразившейся на его широком, заросшем густой растительностью лице, всё же опустил не интересующие гостя обстоятельства и продолжил:

― Этого испанца трудно назвать деликатным. То, как он стал «охорашивать» меня вопросами говорит о многом. Я вам так скажу, этот человек знает толк в подобных делах. Как видно военный и не раз развязывал языки неприятелю. Я четыре года служил в армии её Величества и встречал таких ребят, приходилось. Но, как видно, моя внешность сыграла с ним злую шутку. Странное дело, но я, чего за мной никогда не водилось, так гладко поведал ему историю, выдуманную Ричмондом, что этот господин на какое-то время просто потерял дар речи…

Мериан тихонько откашлялась:

― Простите, ― мягко вошла она в разговор, ― мой отец, специально того не желая, устроил всё так, что после всего этого испанец даже говорил мэру о том, что будет ходатайствовать о награде для вас! Я сама это слышала …случайно…

Сдвинутые доселе брови Джо невольно стали возвращаться на отведённое им природой место, отпуская возникшую ранее напряжённую складку у переносицы. Он снова внимательно посмотрел на хозяина жилища. Тот был настолько смущён словами дочери, что вначале даже не решался что-либо сказать. Наконец он нашёл в себе силы для этого:

― Мериан не говорит, но я и себя в том рассказе не обидел доблестью. Так что и вы, беседуя с испанцем, уж не оставьте без внимания хотя бы тот факт, что…

― …мистер Шеллоу Райдер, ― уже назавтра повествовал Джонатан, превратившемуся в слух испанцу, ― всего парой ударов свалил на пол троих. Лоуб не дал им даже подняться. В это время меня прижали в углу у двери. Ох, и плохо бы мне пришлось, если бы не его расторопность. Эдвард Лоуб, давая мне возможность выбраться из угла, отвлёк на себя всю ударную мощь бандитов.

Едва я выскользнул из западни, как кто-то из них изловчился и ударил мне в спину. Я стал на колено, но тут меня закрыл собой …мистер Уилфрид. Поверьте, это дорогого стоит ― противостоять вооружённым негодяям с одной кованой кочергой в руке. Я благодарю вас, мистер Шеллоу Райдер, за то, что вы спасли мне жизнь…

Эдванс прижал руку к груди и с выражением неоценимой благодарности как мог поклонился застывшему у двери, зардевшемуся хозяину пекарни.

Пока я поднимался, — продолжал Джонатан, — мистера Уилфрида ударили чем-то по голове, и он рухнул прямо у стола. Я был взбешён и снова бросился в драку. Вскоре пал Эдвард. Ох, — Джонатан с горечью сдвинул брови и покачал головой, — ну и молодчина же был парень. Пожалуй, лучший из тех воинов, кого я когда-либо встречал. Тот негодяй, что убил его, был искушён в бою. Он и меня вскоре уложил на пол, словно издеваясь, проткнув мне обе ноги.

Поверьте, сударь, в момент, когда я, уже не чувствуя сил упал, я был твёрдо уверен в том, что и меня сейчас приколют к полу, как полудохлую крысу. Хотя, мне, откровенно говоря, тогда уже было всё равно, но! Наверное, бандиты посчитали меня уже умершим, поэтому, проваливаясь в бездну, вместо разящего свиста железа над собой я услышал лишь удаляющиеся крики пиратов…

Гарсиласо де ла Вега, до сих пор ни единым звуком не прерывавший рассказа Эдванса, резко остановил его:

― Что они кричали, Джонатан? Прошу вас, это важно. Я понимаю, что вы в тот момент могли уже почти ничего и не слышать но, пожалуйста...

Лицо Джо выразило неподдельное насилие над собственной памятью.

― Одно мгновение, сеньор, ― растягивая слова, начал он, ― мне не хотелось бы сказать вам ничего из того, что могло мне тогда просто послышаться, а на самом деле было ничем иным, как игрой моего воображения. …Я точно слышал лишь слова кого-то из бандитов о том, что «Ласт Пранк» оказался ещё большим негодяем, чем они считали, поскольку даже смертельная угроза близким ему людям не смогла заставить его заговорить. Они кричали ещё о ком-то, …или о чём-то что, как им кажется, всё же способно будет развязать ему язык.

Я боюсь ошибиться, ― Эдванс медленно поднял руку и, корчась от досаждающей ему боли под лопаткой, огладил колючий подбородок, ― мне кажется, они говорили …о Шотландии или о неком шотландце.

― Вы уверены в этом?! — С запалом выкрикнул Гарсиласо де ла Вега.

Эдванс выдержал короткую паузу и, с легко читаемым выражением неуверенного в себе человека, отрицательно покачал головой.

― Что ж, ― с облегчением вздохнул де ла Вега, ― это совпадает с поступившей к нам информацией. Оставим же это. Единственное, что мне сейчас не понятно, это куда девался ваш помощник, мистер Шеллоу Райдер?

Взгляд испанца был острее клинка сабли, да и «выпад» в сторону отмалчивающегося пекаря был, мягко говоря, неожиданным, однако и он лишь гулко ударился в непробиваемую защиту простоты и умиротворения на диком, бородатом лице Уилфрида. Услышав этот провокационный вопрос, тот лишь развёл руками:

― Что я могу сказать, сэр? Не далее, чем вчера ко мне, с божьей помощью пришло озарение, а не этот ли плут привёл ко мне в дом этих негодяев? Ведь недаром же в тот день он не явился на работу? И, заметьте, до сих пор от него ни ответа, ни привета. Он говорил мне, что долгое время жил где-то на севере, кажется …, ― Уил сосредоточенно сдвинул брови, ― нет, сэр, теперь я не вспомню, откуда он родом.

Я вам так скажу, эти батраки за хорошие деньги способны на что угодно. Вон, в прошлом году, двое таких же за полугодовую недоплату сожгли усадьбу О’Грэйда, а самого Кони повесили за ноги на дереве...

Конечно же, я не мог платить ему достаточно много. Сам, знаете ли, едва свожу концы с концами. Хотя, возможно, я и грешу, говоря о нём плохо. По работе к нему претензий не было, а так …сошёл со двора, что делать? И до него люди уходили, и после будут так же уходить. Работа у меня, знаете ли, не мёд.

А ещё,  ― вдруг оживился Уил, ― может быть и такое: услышал он что-то о том, что здесь произошло, ведь весь город болтает, да и решил не встречаться лишний раз с людьми закона. Кто его знает, сэр. Я ведь не епископ, не требую у своих работников покаяния в ранее содеянных грехах. Мне важно другое.

Простите меня, сэр, ― Уилфрид вдруг смерил своего важного гостя скромным и полным смирения взглядом, ― меня сейчас, честно говоря, волнует другое. Скажите, тот, кого притаскивали эти бандиты, на самом деле …был мой сын?

Испанец растерянно вскинул брови: «эх, простота ты простота», читалось в его красноречивом взгляде.

― Вам виднее, ― сказал он вслух.

― И что, ― продолжил Шеллоу Райдер, ― он теперь такая важная птица, что за ним гоняется вся Англия?

Мысли Гарсиласо де ла Вега в этот момент уже были далеки от этой душной комнаты. Он встал, подошёл к постели раненого Эдванса и мягко пожал его слабую руку.

― Ваш сын, ― сказал он в пол оборота к пекарю, ― уж простите за откровенность, Шеллоу Райдер, — такой же негодяй, как и те, кто едва не отправили всех вас на тот свет. На его счету сотни загубленных душ, а ищут его все только для того, чтобы поскорее отправить на виселицу. Как это ни прискорбно звучит, Уил, лично я советовал бы вам, смириться с тем, что его уже нет в живых. Это только дело времени, кто и за что приведёт к исполнению закон возмездия.

Я твёрдо уверен в том, что если бы он вырос в семье, из которой он в своё время сбежал, его жизнь сложилась бы совершенно иначе, тогда бы он стал бы достойным гражданином своей страны, а так, он выбрал то, что выбрал.

Простите, я понимаю каково это слышать отцу о собственном сыне, ― де ла Вега оторвал взгляд от бледного лица Эдванса и перевёл его на молчаливую и кроткую девушку у окна, ― вам сейчас лучше подумать о том, как устроить судьбу своих дочерей. Ричмонд уже сломанная подкова…

Здесь деньги, ― испанец отстегнул от пояса увесистую кожаную мошну и поставил её на стол, ― этого вполне хватит вам на то, чтобы нанять себе нового помощника и сделать всё возможное для скорейшего выздоровления мистера Эдванса…

― Сэр, простите, с-с-сеньор, ― вяло запротестовал пекарь, но умолк, реагируя на властный жест важной иностранной персоны.

― Мистер Эдванс, ― отрывая взгляд от растерявшегося лабазника, строго продолжил подданный испанской короны, ― наш с вами договор в силе! Я горд, что имел возможность познакомиться с вами. К тому времени, как вы поправитесь после ранения, мистер Честерлейд освободится от дел и доставит вам и необходимые бумаги и сумму. Что ж, ― Гарсиласо де ла Вега поклонился, ― простите, мне пора.

Уилфрид встал, чтобы проводить важного гостя, но испанец, остановив его жестом, сам прошёл к двери и вышел прочь…

Эдвансу следовало бы быть поосторожнее, направляя Гарсиласо де ла Вега по, казалось бы, ложному следу. Сам того не ведая, он если не указал, то чётко утвердил испанца в решении направления поисков «Ласт Пранка». Тот ведь действительно отправился на север.

Для начала в Барнстепл. Здесь он надеялся наняться на какое-нибудь судно, следующее к шотландским берегам. Его расчёт был прост, ведь в Шотландии всегда мог найти приют подданный английской короны, которого эта самая корона отчего-то вдруг невзлюбила. Будь Ричи простым уголовником, пожалуй, он без особого труда перебрался бы на север. А так, поскольку за его шкурой охотилась даже не одна, а сразу две короны, горячий след «Ласт Пранка» искали буквально все.

Бывалый пират сразу почувствовал дразнящий запах близящейся опасности. В захолустном, бандитском Барнстепле впрочем, как и во всех близлежащих портах, отродясь не водилось таких порядков как в данное время. Чего только стоило распоряжение о том, что любой моряк, прежде чем поговорить о найме непосредственно с хозяином судна, обязан был получить платное разрешение об этом от муниципальных властей.

В постоялых дворах, харчевнях, пивных круглосуточно рыскали какие-то люди, готовые в случае чего позвать солдат королевской гвардии и увести любого набузившего моряка в неизвестном направлении.

Хотя, справедливости ради нужно сказать, что направление-то это было вполне известным. В старушке Англии никогда и ничего не делали просто так. Раз уж мобилизовано столько сил для оказания помощи испанцам в поимке некого бандита, то почему бы под это дело, раз те так щедро платят, не доукомплектовать для освоения Нового Света свой сильно потрёпанный флот? Вот туда-то и попадали все провинившиеся из харчевен.

Плотность работы тайных осведомителей и вербовщиков была столь эффективной, что Ричи «Ласт Пранк» уже в первый же день вынужден был попасть в нешуточный переплёт. Одному богу известно, что в его фигуре или поведении привлекло внимание неких господ, однако не успел он войти в трактир и заказать себе поесть, как появились гвардейцы её Величества и попросили его пройти с ними. Разумеется, в планы «Ласт Пранка» никак не входил ночлег за решёткой. По пути следования к указанному месту Ричи вынужден был …скрыться…

На пороге одной из комнат постоялого двора «Flagon[10]» стоял крепкий, коренастый моряк с короткой, недавно отпущенной бородкой. За его спиной маячил растерянный офицер королевской гвардии.

― Разрешите? ― не находя способа протиснуться в комнату, обратился служивый к Гарсиласо де ла Вега прямо из коридора.

― Что там, лейтенант?

― Этот человек клянётся, что видел «Ласт Пранка», сэр.

Гарсиласо де ла Вега вторично смерил моряка взглядом. Выцветшие глаза морского волка были внимательны и спокойны. Этот человек был твёрдо уверен в себе, а, значит, пришёл сюда не с пустыми руками. Испанец кивком пригласил неизвестного пройти в комнату. Едва переступив порог, тот остановился, шагнул в сторону и услужливо снял шляпу. Де ла Вега, подойдя к двери, отпустил офицера, закрыл за ним и предложил неизвестному сесть.

Моряк не принял приглашения вельможи, а так и остался стоять у двери. Это заметно кольнуло больное самолюбие испанца, но он смолчал, ведь в данное время любая капля  информации о Ричи «Последнем Шансе» была буквально на вес золота. Де ла Вега не спеша подошёл к столу и, налив в глиняную кружку вина, подвинул её к неизвестному.

Видя столь щедрый дар вельможи молчаливый посетитель не стал далее упорствовать. По всему было видать, что выпивка оказалась ему как нельзя кстати. Одним махом опустошив кружку, он вытер короткие усы и, как видно, желая продолжить диалог подобным образом, поставил пустую посуду поближе к богатому господину.

Де ла Вега хитро улыбнулся и повторно наполнил кружку гостя вином. Вторая порция напитка тут же лихо отправилась вслед за первой. Испанец приблизился к моряку. Держа кувшин с вином в руках, он налил бедняге и в третий, и в четвёртый раз.

Нужно сказать, что подобного рода вливания всё же оказали своё благотворное действие на хмурого и молчаливого посетителя. Его колючий, настороженный взгляд стал заметно теплее.

― Как тебе моё вино, милейший? ― хитро спросил Гарсиласо де ла Вега, в который раз наполняя его кружку. Тот привычно легко опрокинул живительную влагу себе в глотку, снова вытер жёсткие усы и выдохнул:

― Бьюсь об заклад, сэр, что такой важный господин как вы может себе позволить подобную выпивку хоть даже …и трижды в день. У вас отличное вино …

Глаза испанца стали ещё хитрее:

― Трижды в день? ― улыбнулся он, ― нет уж, моряк. Я могу пить и такое вино, и иное, то, что подобно божественному нектару хоть с утра до вечера, однако, зная его пагубное действие на людские головы, стараюсь отказывать себе в этом удовольствии. А вот по тебе того не скажешь …

Посетитель криво улыбнулся в ответ:

― Да, сэр. Что есть, то есть. Выпить я не дурак…

― Ты полегче, милейший, со словами. Мы ведь с тобой не в пивной и я не боцман твоей шхуны…

Гость покорно поклонился.

― Простите меня, сэр. Что же касается выпивки, то в моей недолгой жизни осталось не так уж много из того, что могло бы доставлять мне удовольствие. И хоть я не стар, но матрос, увы, уже в прошлом. Местный лекарь пророчит мне скорую кончину, если в ближайшее время я не уберусь куда-нибудь на материк подальше от этих солёных вод. Во мне, ― незнакомец расстегнул грязный камзол, накинутый поверх голого тела и явил взгляду де ла Вега грудь, изуродованную рубцами многочисленных шрамов, ― столько картечи, что этого хватило бы на троих. И если раньше я спокойно мог носить её в себе, то сейчас морской воздух стал слишком тяжёлым для меня. Мне нужны деньги, сэр…

Де ла Вега вскинул вверх брови:

― По-твоему я похож на епископа в день благодарения? Уверяю, я не сорю деньгами и плачу только за полезную мне информацию или требую за каждую потраченную мною монету или даже кружку вина огромное количество услуг. Замечу, в любом подобном деле только я один решаю, сколько и кому платить и платить ли вообще. Давай же, морячок, исходя из этого, продвинемся ближе к делу.

Де ла Вега поставил на стол кувшин.

— Начнём с того, — продолжил он, — за что я готов заплатить сейчас же и без всякого промедления. Ты тут же получишь деньги, если ответишь, откуда тебе стало известно об охоте за «Ласт Пранком»?

Моряк вздохнул, но ничего не ответил.

― Три серебряных испанских песо? ― напирал де ла Вега.

― Я не могу сказать вам об этом, ― с неохотой ответил посетитель, ― поклялся, что не скажу. Могу только уточнить, что дружен кое с кем из королевской гвардии.

― Вот видишь? ― Испанец хлопнул себя по увесистой мошне на поясе. ― Я сэкономил на этом три песо. Если и дальше так пойдёт, мне придётся усомниться в твоём здравомыслии.

Незнакомец беззвучно пожевал губами:

― Что ж, ― неохотно произнёс он, ― я пришёл заработать, и я сделаю это. Сэр, сколько вы готовы заплатить за информацию о Ричи «Ласт Пранке»?

Де ла Вега снисходительно улыбнулся:

― Если ты хочешь сообщить мне год его рождения, то не получишь ни гроша, а если же точно укажешь на его след, получишь достаточно для того, чтобы …очень далеко забраться вглубь материка, это я тебе обещаю.

― Я видел Ричи..., сегодня.

Морщины на лице Гарсиласо де ла Вега моментально разгладились. Он медленно наклонился к своему гостю.

Отставной моряк заговорщицки оглянулся, будто в этой крохотной комнате каким-то образом мог оказаться кто-то из тех, кому не нужно было знать о предмете их разговора:

― Вам я скажу, сэр. …Я два года ходил с ним под одними парусами…

― М-м-м, ― заинтересованно протянул испанец, ― милейший, а не плачет ли в таком случае виселица и по тебе?

― Плачет, сэр, ― на удивление спокойно ответил гость, ― вот для того, чтобы не угодить в Брайдуэл[11] мне сейчас как нельзя кстати может оказаться помощь важного господина. Здоровье, как вы уже, наверное, понимаете, является только вторым делом, вынуждающим меня податься на материк. Сделать это сейчас не так-то просто. Ведь на сегодняшний день даже портовые крысы на наших пристанях наперечёт и идут на корабли по-военному, строем…

Дела Вега, выслушивая это, был напряжён, словно охотничий пёс, взявший след:

― Говорите где Ричи, я думаю, мы сторгуемся…

Моряк снова осмотрелся:

― Я не знаю, где он сейчас, ― тихо произнёс он, ― но сегодня, что-то около полудня, в харчевне «Roamer David»[12] он угодил в руки гвардии. Куда они его увели, я не могу вам сказать, поскольку всех в этой харчевне стали «исповедовать» гвардейцы. Вы же знаете нынешние порядки….

Ричи здесь поверьте мне, сэр. Четверть картечи в моей груди это его «подарочки». За мной неоплаченный долг…

Гарсиласо де ла Вега решительно шагнул к двери и толкнул её:

― Лейтенант! ― крикнул он в тёмный проём.

На пороге появился офицер королевской гвардии.

― Срочно разошлите посыльных на пристани и к постам на воротах. С этой минуты выезд из города кого бы то ни было только с личного разрешения сэра Аткинсона, слышите? Без бумаги с его печатью никто из взрослых мужчин, похожих по описанию на «Ласт Пранка» не может покинуть пределы города в течение ближайших суток…

Офицер тут же исчез в гулком мраке коридора, а безымянный посетитель вельможи испанца озадаченно поскрёб грязным пальцем жёсткую щетину собственного подбородка и заговорщицки произнёс:

― Сэр. Я так понимаю, вы не знаете «Ласт Пранка» в лицо?

Испанец недовольно сморщился:

―  Я, ― признался он, ― как-то бывал в местах, где вполне мог его видеть, однако в то время моя голова была занята другими делами. А отчего это ты меня об этом спрашиваешь?

― Это я всё к тому, ― спокойно отводя от себя всякого рода подозрения, ответил ночной гость, ― что здесь в Барнстепле есть человек, который может быть вам гораздо полезнее и меня, и гвардии. Он узнает «Ласт Пранка» даже с закрытыми глазами и, в случае чего, отдаст вам его забесплатно.

Де ла Вега полностью превратился в слух. Он подвинул ближе к гостю изрядно полегчавший кувшин с вином и, попирая все каноны этикета, склонил голову к его нечистым устам.

― Здесь, — заговорщицки прошептал тот, — все его зовут Изи «Dry leg» (сухая нога).

― Как? ― неподдельно удивился испанец.

― Это его прозвище, ― уточнил моряк. ― Как его зовут на самом деле, я не знаю, сэр, но смею вас уверить, что по этому прозвищу его будет найти совсем несложно. Он человек очень известный здесь и, поверьте, имеет к Ричи неоплаченный должок гораздо весомее моего.

На лбу испанца выступила испарина:

― Может быть, ― ослабляя дрожащими руками узкий ворот, судорожно выдохнул он, ― раз уж вы так хорошо об этом осведомлены, расскажете, за что это он так озлоблен на «Ласт Пранка»?

― В том-то вся и беда Изи «Сухая нога», — разговорился изрядно подвыпивший моряк и криво улыбнулся, — что об этом хорошо осведомлён весь Барнстепл. Но не в моих правилах, сэр, пересказывать что-либо. Уж не сочтите за труд и при встрече узнайте у Изи об этом сами. Я и так сказал вам достаточно…

― Что ж, милейший, ― не стал настаивать Гарсиласо де ла Вега, ― вы действительно оказали мне услугу, давайте же тогда произведём расчёт.

Он отвязал от пояса мошну с деньгами, отсчитал пять золотых монет и подал их моряку:

― Этого вам хватит…, ― испанец тут же взял с комода бумажный свиток и сел за стол. Макнув перо в чернильницу, он аккуратно вывел на выгибающейся бумаге: «Подателю сего…», ― как ваше имя?

― Исраэль Киммельман…

― Вы иудей?

― Наполовину, сэр.

Испанец пожал плечами:

― Внешне это не заметно.

― О! ― улыбнулся моряк, ― я вам так скажу, если бы хоть четверть иудеев Англии была различима внешне, вы могли бы быть твёрдо уверены в том, что они здесь везде, сплошь и рядом. Народ моей матери всегда мог безошибочно найти «тёплое местечко» на земле.

― Что ж, ― не без ухмылки слушая слова посетителя, продолжил писать де ла Вега, ― …«Подателю сего, Исраэлю Киммельману разрешено покинуть Барнстепл на любом из судов, имеющих разрешение на выход в море. Так же ему разрешено иметь при себе провизию и две единицы оружия с запасом пороха и пуль…». Эта бумага подписана сэром Аткинсоном, ― уточнил испанец. ― Она позволит вам покинуть Англию и даже взять с собой провизию и оружие. Это я говорю к тому, если вы, бедняга, не умеете читать...

― Не стоит беспокоиться, сэр, ― вздохнул Киммельман, пряча в карман камзола свиток и монеты, ― иудеи, где бы они ни жили, обучены читать и писать на местном языке не хуже…

― Я не хотел вас обидеть. Итак, где вы говорите, можно найти Изи «Сухая нога»?

― Где-то в южной части города, возле свинарников Уингли, сэр, ― он заглянул за спину испанца, ― вы позволите?

― Что ещё? ― не понял де ла Вега.

― Оставшееся вино, сэр…

Испанец рассмеялся. Он подошёл к столу, взял кувшин с вином и со словами: «выпивка, моряк, не доведёт тебя до добра», отдал его смиренному иудею.

Киммельман вышел в коридор, полным учтивости жестом снял шляпу, поклонился и ушёл, аккуратно держа за ручку тонкую посуду с драгоценным виноградным продуктом. Испанец же, дождавшись, когда затихнут его неторопливые шаги, открыл окно и вышвырнул на мостовую кружку, из которой только что пил Киммельман.

Он снова вызвал офицера. Несмотря на поздний час теперь де ла Вега и не думал отдыхать. Расчёт испанца был прост и, главное, точен. Если «Ласт Пранка» забрали гвардейцы, он, как и прочие должен был бы содержаться в камерах штрафников войсковых казарм. По мнению Гарсиласо де ла Вега для Ричи «Последняя Шалость» возможность попасть на корабль, идущий к берегам Нового Света выглядела весьма заманчивой.

Этот подлец, как видно, надеялся переждать какое-то время в казармах, а потом под прикрытием решения властей без лишних хлопот, угодить во флот её Величества и улизнуть за океан, прямо к Хайраддину...

Испанец тихо прорычал себе под нос:

— Ах ты, хитрец, но где тебе в этом со мной тягаться, Ричи? С оружием обращаться ты мастак, а вот умишком, бедняга, подкачал. Ну, ничего, к утру я схвачу тебя за загривок…

На рассвете гвардейцы привели к де ла Вега того самого Изи «Сухая нога». Сразу стало понятно, откуда взялось его прозвище. Старый иудей сильно хромал, поэтому ходил, опираясь на палку. К вести о том, что «Ласт Пранк» в Барнстепле он отнёсся столь вдохновенно, что без зазрения совести пропускал мимо ушей то, что иностранец обращается к нему обидным прозвищем. Моряк Киммельман был прав, Изи готов был даже щедро заплатить тому, кто сможет по достоинству «отблагодарить» Ричи за некогда поруганную честь его старшей дочери.

В момент, когда солнце ещё не достаточно высоко оторвалось от горизонта де ла Вега, Изи «Сухая нога» и сопровождающий их взвод королевской гвардии подошли к казармам. Иудей сопел, припадая на больную ногу, но был столь преисполнен решимости оказать услугу, что просто не обращал никакого внимания, ни на боль, ни на пот, …ни на то, что важный испанец морщится в моменты, когда Изи оказывался возле него с подветренной стороны.

― Он мне за всё заплатит, этот ...эксетерский босяк, ― мечтательно взирая на каменные стены казарм, шипел Изи.

― Кстати, ― опомнился де ла Вега, ― мистер «Сухая нога», сколько вы хотите за то, что опознаете «Ласт Пранка»?

В этот раз иудея задело.

― Многоуважаемый сэр Гарсиласо де ла Вега, ― полным почтения голосом, произнёс он, ― то, что моя дочь бросает тень на всю семью, ещё не даёт вам право обращаться ко мне по кличке, придуманной завистливыми к моим торговым делам уличными бездельниками. Я весьма уважаемый в Барнстепле человек…

— О! ― касаясь одной рукой взмокшего плеча иудея и, прикладывая другую к собственной груди, наполнился раскаянием испанец. ― Простите меня ради бога, …мистер…?

― Исраэль Киммельман, ― не без гордости отрекомендовался Изи «Сухая нога»…

Ставшее вдруг серым лицо де ла Вега преобразилось до неузнаваемости. Появившаяся на нём густая сеть морщин, явила Киммельману истинный лик испанца. Перед ним стоял старик, карие глаза которого отливали кровью в лучах всё выше поднимающегося над горизонтом злого лика солнца. Снизу, к раскалённому диску светила, словно старое, драное покрывало, поднималась чёрная грозовая туча.

Киммельман, не зная ему как реагировать на столь рачительную перемену в лице важной персоны, несколько раз, будто проверяя на крепость, гулко ударил палкой по горбатой спине белого камня, лежавшего у его ног, после чего вкрадчиво произнёс:

— По всему видать, мистер де ла Вега, с юго-востока идёт нешуточный шторм…

— Лейтенант! — выкрикнул вдруг испанец и на его команду из толпы застывших в ожидании солдат, рысцой выскочил офицер. — Немедленно отправьте в порт самого расторопного. Мне нужно знать, сколько судов выходило в море с рассвета? Хотя нет, — остановил он, ринувшегося было к своим подчинённым лейтенанта, — стойте! Скорее, …сюда лошадей, троих лошадей!…

Они поскакали в порт по просыпающимся улицам Барнстепла, распугивая редких прохожих и будто пыль, поднимая дружный лай бездомных псов, разбуженных неслыханно ранним шумом. Обозлённые голодом собаки слаженно сопровождали проскакавших первыми всадников и неистово атаковали отстающего от них, того, что неумело держался в седле и подпрыгивал в нём, словно ярмарочный Панч[13].

Это никто иной, как сам Исраэль Киммерман «мчался» в сторону барнстепского порта, проклиная всё на свете, а особенно себя за то, что отказался от предложения испанца добраться до порта в армейской повозке и, поддаваясь азарту погони, вскочил в это трижды проклятое седло.

Позади измученного иудея пронзительно взвизгнула собака, в которую, судя по всему, кто-то из взбешённых таким шумом барнстепцев швырнул чем-то из окна. Исраэль оглянулся, но так и не увидел пострадавшее животное. Город подпрыгивал и шатался в его глазах, а сбитая с толку лошадь всё сбавляла шаг, подстраиваясь под неподготовленного к езде седока…

К тому моменту, когда её копыта гулко застучали по бревенчатому настилу портовой пристани, испуганная кобылка армейского обоза уже едва плелась. Киммельман ещё издали увидел стоящего у воды испанца, возвышающегося на фоне бушующего моря, словно статуя некого короля-завоевателя.

Иудей, понимая, что немного опоздал, как мог, «пришпорил» своё, измученное неправильной скачкой животное, отчего ему ещё несколько десятков раз пришлось болезненно подпрыгнуть в седле. К его чести стоит сказать, что он на удивление лихо смог остановить своего скакуна, не доезжая, всего-то нескольких шагов до Гарсиласо де ла Вега.

— Вы чем-то расстроены, сеньор? — радуясь окончанию изнуряющей скачки, выкрикнул Киммельман. — Похоже, этот негодяй все же доставил и вам какие-то хлопоты?

Ноздри испанца коротко дрогнули. Он оторвал взгляд от волнующегося в сильных порывах ветра штормового моря, резко развернулся и умчался прочь от барнстепской пристани.

ГЛАВА 5

В неспокойных небесах, с шумом разрывая на клочки тяжёлые, чёрные тучи, устало стонал штормовой ветер. Холодные, методичные плевки волн, отходящего от недавнего приступа бешенства моря, стекали жёлтой пеной по промёрзшей до костей спине лежащего у воды человека.

Он начинал приходить в себя. Малейшие попытки двинуться отдавались тупой болью в его окоченевшем теле. Он снова собрал все силы на то, чтобы отползти от края воды. Левое плечо нестерпимо заныло. Казалось, что какой-то «доброжелатель» вбил осиновый кол, в уже начинавшую было затягиваться рану Ричи, полученную им в схватке с людьми Пола «Банки».

«То-то, — с горечью думал «Ласт Пранк», — этот старый червь, подпрыгивая где-то на адской сковородке, безумно радуется сейчас моей боли. Ничего. Я жив, а боль? Переживу. Терпел и не такое…».

Одному богу известно, сколько он пролежал на этом песчаном берегу, и как долго холодные волны полировали ему спину. Вокруг бушевало море. В непогожем сумраке его окочневшее, распластавшееся на песке тело, напоминало выброшенную на берег гигантскую морскую звезду. Едва ли движения, на которые был сейчас способен Ричи, казались быстрее и заметнее движений этой морской твари.

«Ласт Пранк», пытаясь подтянуть под себя руки, взвыл и …только едва заметно шевельнулся.

— Tēvs,tē ir vel viens! — вдруг произнёс кто-то рядом.

— Paskaties vai viņš ir dzivs? — ответили ему.

— Es baidos...[14]

Сквозь шум неспокойного моря ещё какое-то время ясно различались голоса, но вскоре они пропали. Ричмонд непроизвольно, судорожно дёрнулся и кашлянул. Реагируя на это, рядом с ним кто-то вскрикнул. Не было сомнения, его не оставили без внимания. Вот чьи-то руки осторожно перевернули его на спину. Море ударило его прямо в больное плечо и «Ласт Пранк» провалился в бездну.

…Его били до тех пор, пока кому-то не пришло на ум распять несчастного над палубой  корабля «гром Одина». Вскоре его недоброжелателям показалось и этого мало, тогда Ричмонда привязали за ноги к переброшенным через мачту канатам и перевернули его вверх тормашками. Запястья рук перетянули тонкой верёвкой, а какой-то лихой «умелец», посмеиваясь над участью «Ласт Пранка», подвесил к его рукам тяжёлое ведро с золотом. Измученные суставы потянуло вниз невыносимой болью, а левое плечо, под тяжестью подвешенного груза, как казалось, и вовсе висело на одной коже.

— Ричи, — услышал он голос Хайраддина.

Барбаросса стоял, напротив, держа в руке сияющий, словно солнце, раскалённый железный прут.

— В последнее время я стал задумываться, а немного ли я тебе отвесил? Вот, — кивнул он на ведро с драгоценным грузом, привязанное к его рукам, — решил добавить тебе ещё немного золота, …а в довесок к нему ещё и железа!

С этими словами он вонзил искрящийся на ветру прут в больное плечо Ричмонда. «Ласт Пранк» хотел закричать, но к своему ужасу понял, что стал нем. Истошный стон с трудом вырвался сквозь одеревеневшие губы. Кожа на плече шипела, а смрадный дым, исходивший от неё, вонял, почему-то, …жареной рыбой. Превозмогая боль, он изо всех сил потянул на себя стягивающие руки верёвки и они, поддались.

«Ласт Пранк» открыл глаза.

Сидя на нём верхом, его держали несколько взмокших от усилий человек, а в помещении, где он находился, на самом деле пахло жареной рыбой.

— Jtms jaguļ, jums nedrikst kusteties! — Округлив глаза, и указывая коротким, коряжистым пальцем на плечо Ричи, устрашающе выкрикивал какой-то узколицый мужчина.

— Jus ļoti saaukstejas udeni un pie tam jums ir liela rēta uz pleca. Velns, viņš neko nesaprot. Jāni, palidz man![15]

Кто-то ударил Ричи по причиняющему ему страшные муки плечу, и он снова провалился в забытьё.

Седой рыбак Оскарс Озолиньш сосредоточенно сопел, ловко оплетая край прохудившейся, старой сети толстой конопляной ниткой. С другой стороны рыболовецкой снасти, гораздо медленнее и неохотнее своего родителя трудился его младший сын. Худой, светловолосый подросток в холщовой рубахе то и дело поправлял её широкие рукава, будто бы те мешали ему. Старый Озолиньш достаточно долго терпел показное нежелание сына трудиться:

— Э-хе-хе, — наконец тяжело вздохнул он, откладывая в сторону позеленевшую от морской воды и водорослей снасть, — видно одному богу известно, кто из тебя, лентяя, вырастет?

Мартыньш опустил взгляд.

— Что молчишь? — Продолжал отец. — Шатаясь по берегу вместе с Томасом Апсе, сыт не будешь. Нужно знать какое-то ремесло, чтобы кормить себя и свою семью. Вот будет у тебя сын, ты ведь тоже захочешь, чтобы он тебе помогал?

— Но ведь у тебя целых четыре сына? — треснувшим голосом запротестовал своенравный отпрыск.

— Четыре, — не без гордости согласился Озолиньш, — и у троих из них уже свои семьи, свои дома и каждый имеет своё дело. Как ты думаешь, приятно мне, когда приезжая на рынок, я иду в лавку Андриса, а люди здороваются со мной, зная, что я его отец? Да ты и сам, едва только въезжаем на торг, бежишь к нему. Как же, он всегда рад брату, и не упустит случая тебя чем-нибудь угостить. Опять же его жена, зная, что у нас в доме уже давно нет хозяйки, ещё ни разу не выпустила ни тебя, ни меня из дому голодным.

Все твои братья — уважаемые люди и со всеми я в своё время, так же как и с тобой сейчас говорил о деле. Поверь мне, и они с первого раза не желали меня слушать, …пожалуй, не считая только Яниса. Тот всегда знал, чем станет заниматься, едва только увидел, как старый Апсе делает свои горшки.

— Ха, — не удержался Мартыньш, — тоже мне дело…

— Дело, сынок, …дело. С чего бы мы, да и другие люди стали есть и пить, если бы не

их дело? А ведь посуда нашего Яниса в городе славится больше, чем горшки и миски его учителя Апсе. Это тебе не кораблики строгать.

— Мы не строгаем кораблики…

— Строгаете! — Рассердился Озолиньш и отчаянно махнул рукой. — Я сам видел. Вот какая неблагодарная штука у нас получается с младшими сыновьями. Что у старого горшечника, что у меня. Они, как видно, так и будут до старости в кораблики играть.

— Нет! — выкрикнул Мартыньш, но отец сделал ему резкий знак не шуметь.

Они одновременно повернули головы к нарам, на которых недвижимо лежал человек, найденный позавчера на берегу. — Нет, — гораздо тише сказал младший Озолиньш, — мы не играем, мы строим кораблики…

— То-то стоящая забава для парней, которым по тринадцать лет от роду.

— Ты не понимаешь, отец. — Мартыньш беззвучно пожевал губами, не решаясь говорить ему то, что являлось тайной. Мы с Томасом поедем в Ригу, учиться строить корабли…

Лицо старины Озолиньша потемнело. Ответил он не сразу:

— Думаю, старый Апсе станет лепить горшки ещё и ночью для того, чтобы заработать на отправку Томаса в Ригу, а вот что ты прикажешь делать мне? Тоже выходить в море по ночам? Да и какой из тебя строитель кораблей, если ты даже своё имя написать не можешь? Из таких вот мастеров и появляются те, кого потом всюду гонят в шею.

Из-за глупостей неучей в любом деле случается беда. Один плохо лепит те же горшки, и они разваливаются, едва только дно упрётся в камешек. Другой, недоучившись, расшибает в щепки целый корабль, и гибнут люди. Вот, — отец ткнул коротким, толстым пальцем в сторону нар, — один вот-вот испустит дух у нас, другой лежит у Апсе, а где остальные? Слизало море. А из-за чего? А из-за того, что море шутить не любит и не прощает недоучкам того, что они где-то недослушали. Из-за их лени в учении мало того, что страдают они сами, так ещё попадают в беду невинные люди…

— А я всё равно буду строить корабли, — уставившись в пол, упрямо пробормотал непокорный сын.

Оскарс тяжело выдохнул:

— Я ведь не против того, сынок, да только …если к науке строить корабли ты будешь относиться так же, как к нехитрой науке плести сети, то я боюсь даже представить, что из этого всего получится…

Мартыньш бросил на отца такой пронзительный взгляд, что у старого Озолиньша по спине пробежали мурашки.

— Ты сказал, что …не против, отец?

— Я не против. Думаю, и братья помогут, главное, чтобы ты отнёсся к этому с должной ответственностью. Наняться на верфи непросто, а работать там ещё сложнее. Однако, если это дело тебе по душе, то что ж, и это достойный труд, хоть и нелёгкий. Держать топор намного труднее, чем иглицу[16].

У младшего Озолиньша потемнело в глазах от счастья и облегчения. Он поднялся:

— Отец, а можно, …я сейчас сбегаю к Томасу, расскажу ему о том, что ты меня отпускаешь?

— Беги, — добродушно улыбнувшись, ответил родитель, — всё равно ведь не усидишь сейчас на месте. Только вот тебе попутное задание, узнай там, у старика Мариса, не очнулся ли их «человек»? Этот-то плох, долго ещё будет лежать.

— Хорошо, — коротко выкрикнул Мартыньш, накидывая отцовский дождевой плащ и выбегая во двор.

Но, видно, не судьба была Оскарсу Озолиньшу в этот непогожий день закончить починку своей старой сети. Не успел он снова как следует втянуться в работу, как услышал во дворе шум. Это подходили к его дому старик Апсе с сыновьями Томасом и Петерисом. Рядом с ними вертелся Мартыньш, а впереди шёл человек, которого, как и их «гостя» три дня назад выбросило море.

Дворовой пёс Озолиньша так и норовил схватить кого-либо из гостей за ногу, поэтому Мартыньш, отгоняя его на безопасное расстояние, широко расставив руки, беспокойно кружился вокруг их компании.

Пришедший в себя «утопленник» оказался совсем молодым человеком. Пребывая до этого времени без сознания на сенниках семейства Апсе, он выглядел гораздо старше. А так …, едва ли ему было лет двадцать пять от роду. Высокий, сероглазый, тёмно-русый, узкоплечий человек, тонкие руки которого, как видно, никогда не видели тяжёлого труда. Кивком поприветствовав хозяина жилья он сразу направился к нарам…

— Он литовец, — прошептал на ухо Оскарсу подошедший Марис Апсе. — Нашего языка не знает совсем. Что-то спрашивал, показывал на море. Не трудно было догадаться, что он хочет узнать. Вот я и подумал, что лучше было бы их свести вместе, …этих двоих. Это чудо, что они оба выжили. Криштопас говорил, что и твой вскоре очухается.

Озолиньш перевёл взгляд на застывшего у нар чужака. Было понятно, что тот, кто лежал на них, был незнаком молодому человеку.

— Поправится, — сказал между делом хозяин жилища, — куда ему деваться, Криштопас и не таких выхаживал.

На пороге появился Янис Лапсенс.

— А ему-то чего надо? — не понял причины появления своего второго соседа старый Озолиньш.

— Это я его позвал, — пояснил Апсе. — У него жена литовка из-под Вильно, да и он там чуть ли не полжизни батрачил.

— Янис, — по-хозяйски распорядился Апсе, — спроси, что это за люди?

Лапсенс, выжидающе застывший у двери, деловито откашлялся и, подойдя к незнакомцу, тихо что-то спросил. Литовец тут же вынырнул из тяжких дум и оживился. Они говорили долго, причём, доморощенный переводчик Янис при этом старательно жестикулировал, как видно дополняя этим свой, не самый чистый литовский язык.

Закончилось их общение довольно длинной тирадой литовского гостя, из которой, само собой разумеется, никто не понял ни единого слова. Однако этого и не требовалось, поскольку закончил он её полным почтения поклоном, говорящим самим за себя.

Янис, глядя на всё это, подошёл к притихшим односельчанам:

— Он благодарит бога и вас за то, что…

— Это мы поняли, — не дал договорить Лапсенсу старик Апсе, — ты лучше расскажи нам, кто он и что с ними случилось?

Янис бросил кислый взгляд в сторону молодого человека, а затем с натяжкой произнёс в ответ:

— Он, …не совсем литовец и жемайтского[17] почти не знает. Мы можем говорить, понимая друг друга лишь наполовину. Его зовут …Якаб? — громко осведомился Янис.

— Якуб, — поправил гость, — Якуб Война, — и дальше добавил что-то на своём неторопливом и благозвучном языке.

— Что он сказал? — поинтересовался Апсе.

— А бог его знает, — честно признался Янис, — что-то про отца, …сына…

— Ну да, …и про святого духа…

— Да нет же, что-то о том, что он чей-то сын…

— Мы и без тебя видим, что не дочь. Эх, Лапсенс, Лапсенс. Спроси его, что они думают делать дальше?

Янис снова замахал руками, и что-то неясно затараторил, на что молодой человек ответил всего несколько слов, из которых понятным показалось только «Рыга»…

Утро встречало их холодным, порывистым ветром. Земля и море вовсю дышали приближающейся осенью. Шёл только сентябрь, а капризная природа «Нямецкага мора»[18] уже грозила серьёзным холодом.

Якуб Война — младший сын пана Войны, королевского писаря Великого Княжества Литовского и королевского подскарбия оправившийся после страшного кораблекрушения, ехал в Ригу.

Безжалостное море отобрало его единственного спутника — слугу Юзефа, и теперь пан Война младший был вынужден провести своё недолгое путешествие к дядюшке в компании некого Свода (уж так тот назвался, что тут поделаешь) — англичанина, душу которого, как и душу Якуба не приняли воды холодного, неспокойного моря.

Их выходили рыбаки. Вообще нужно сказать, что ангел-хранитель пана Войны весьма кстати оказался рядом с ним в тот самый день. Во-первых молодой пан не получил никаких увечий и единственную угрозу его здоровью представляла лишь страшная простуда, с которой местный лекарь пан Криштопас, дай бог процветания его роду, уже не раз имел дело, ведь у рыбаков подобные недуги дело привычное.

Во-вторых: несмотря на то, что весь дорожный скарб пана Войны утонул, жители рыбацкого посёлка даже, несмотря на то, что жили они в весьма скромном достатке, и пальцем не тронули увесистый кошелёк молодого литовца. Стоит ли говорить о том, что пан Война младший щедро отблагодарил их и за себя и за мистера Свода, второго человека, выжившего после кораблекрушения, ведь у того бедняги море отобрало всё, кроме жизни.

Пан Криштопас чудом смог спасти и её, старательно выхаживая загнивающее плечо англичанина. Якуб поправился быстрее, однако не спешил оставить того, кого постигла такая же тяжёлая участь, и кто ни слова не понимал, ни на латышском, ни на литовском, ни даже на русском.

Сам пан Война младший тоже не знал латышского, однако, обучаясь инженерному и оружейному делу в Шотландии в компании с такими же молодыми людьми, как и сам, безотрыва от занятий, а, просто общаясь со Збышеком Францкевичем, Афанасием Чоховым, Славеком Снарски, мог довольно сносно говорить на языке Короны[19], литовском, рассенском, а уж английский…, в Шотландии его и без того вокруг было достаточно.

С дядей Якуба — Бенедиктом Войной, едва не случился удар в тот момент, когда он получил письменное послание от живого племянника. Как только стало известно о том, что обломки разбитого штормом судна прибило к берегу возле четырёх рыбацких посёлков к северо-западу от Риги, пан Бенедикт исколесил, чуть ли не всё побережье в тщетных попытках найти тело погибшего родственника.

Утопленников выбрасывало много. Оказалось, что недавняя, страшная буря потопила не одно судно. В конце концов, пана Бенедикта охватило отчаяние, и он с тяжёлым сердцем вынужден был вернуться домой.

Каковы же были его удивление и радость, когда на второй день после его возвращения, в момент, когда пан Война уже собрался отписать отцу Якуба, своему брату письмо о тяжёлой утрате, пришло некое послание, в котором его любимый Якуб собственноручно сообщал о том, что он жив, и хотя пережил весьма трагические дорожные события, отнявшие у него слугу и весь гардероб, в самом скором времени намеревается посетить своего почтенного дядюшку в его рижском доме.

Переполненный счастьем пан Бенедикт тут же отослал за Якубом свой выездной четырёхместный экипаж и большой чемодан одежды, достойной сына королевского писаря Великого Княжества Литовского.

Возничий, знавший о том, что пан Война и сам не часто пользуется этой каретой, был просто преисполнен почтения к молодому родственнику хозяина, чем немало повеселил его английского спутника. С самого начала их путешествия в уголках глаз Свода искрилась едва заметная улыбка. Он долго и не без удовольствия всматривался в проплывающие мимо окон непогожие пейзажи и о чём-то думал пока Якуб, неотрывно наблюдавший за ним, наконец, не спросил:

— Чему вы улыбаетесь?

Свод ответил не сразу:

— …Разумеется, мистер Война, на то есть свои причины, — мечтательно сказал он.

— Мне, — добавил он уже как-то двусмысленно, — давно не было так хорошо. Как бы вам это объяснить? Я избавился от тяжёлой болезни, к тому же я, как мне кажется, избавился и ещё от одной тяжкой ноши. И, наконец, я — большой любитель путешествий, еду в прекрасном экипаже, в красивой, дорогой одежде да ещё и в компании с умнейшим молодым человеком.

Мне, знаете ли, сегодня даже эта мерзопакостная погода совершенно не портит настроения. Впрочем, я подозреваю, что вы задали мне не тот вопрос, который собственно вас больше всего донимает. Не стесняйтесь, спрашивайте. Я даю слово, что, отвечая на него, я постараюсь быть предельно откровенным…

Якуб удивлённо вскинул брови.

— Не удивляйтесь, — продолжил Свод. — Когда вам будет столько же лет, сколько мне, вы тоже без труда сможете многое читать по лицам людей и даже по их жестам. Итак…

Война улыбнулся.

— Хочу вам сказать, — начал он, — что мой вопрос, собственно, и связан с тем, что я уже смог прочесть в вашем лице, Свод, или, если хотите, в вашем поведении. Ведь мы общаемся уже достаточно долго, ведь так?

Англичанин кивнул.

— Тогда, — продолжил его молодой спутник, — начнём со всё той же, упомянутой вами вскользь откровенности. Думаю, вы согласитесь с тем, что если человек скрывает своё настоящее имя это, по меньшей мере, подозрительно?

«Ласт Пранк» снисходительно улыбнулся и ответил:

— Это не более подозрительно, ну или, скажем, странно, чем ваше неосторожное предложение провести путешествие с тем самым человеком, скрывающим своё имя.

— Всё верно. — Согласился литовец. — Но это вполне можно списать на моё любопытство, любопытство самого обыкновенного молодого человека. Скажете, нет?

— Скажу. — Свод хитро прищурился. — Соглашусь с этим только в части «молодого человека». Остальное, уж простите, мистер Война, я имею в виду, упоминание о вас, как о неком, — он подчеркнул, — «обыкновенном» молодом человеке, просто враньё…

— Как и то, что вы «Свод».

— И это верно, — не стал спорить англичанин, — я на самом деле не Свод.

Война, никак не ожидавший того, что его спутник так легко сдастся, насторожился:

— Как бы вы не пожалели о том, о чём сейчас сказали и …ещё хотите сказать.

Англичанин был спокоен:

— Я просто уверен в том, что не пожалею, — заверил он, — ведь у меня была возможность присмотреться к вам. Должен сказать, что я только рад тому, что у нас есть достаточно времени для начинающегося сейчас большого разговора. Мы многое сможем обсудить, а в конце этого путешествия ещё и сделать свой выбор.

— Выбор?

— Да, именно так, мистер Война. Исходя из всех обстоятельств нашего знакомства, я намерен …в некоторой степени посвятить вас в мои личные тайны. Поверьте, это может серьёзно отразиться на вашей дальнейшей жизни…, а может, и нет.

— Постойте, Свод. А не проще ли мне тогда ничего не выслушивать и спокойно жить себе, как и раньше? Уж больно для меня пугающе звучит заверенье о том, что это может серьёзно отразиться на моей дальнейшей жизни.

— Я бы не называл это «пугающе», — с кривой улыбкой ответил называющий себя Сводом, — мне кажется, для вас это скорее звучит «интригующе».

— Наверное, — после некоторой паузы, ответил Война, — вы угадали. Приходится признать, что вы действительно неплохой стратег и знаете, как нуждается в «пище» любопытство молодого человека.

Свод вздохнул:

— Война, мне кажется, вы не совсем понимаете о чём идёт речь. Я не собираюсь отягощать вас ненужными подробностями своей биографии. К тому же, вспомните, я говорил вам о выборе в конце пути. Вы можете выслушать меня, и потом отказаться от моего предложения. Тогда, в Риге, мы просто расстанемся.

Война нервно прикусил внутреннюю часть губы:

— Что-то мне подсказывает, — наконец произнёс он, — что вы уже всё давно продумали, в том числе и то, что касается всех этих выборов в конце пути.

Свод улыбнулся:

— И тут вы правы, — весело сказал он, — и я ещё раз убеждаюсь, что Провидение не зря дало мне возможность быть выброшенным с вами на один берег. Якуб, вы умны просто не по годам …

— Да будет вам, — разом отбил выпад лести в свой адрес молодой пан Война. — Давайте уже вернёмся к вашей истории, мне всё же любопытно будет узнать её. Путь нас ждёт неблизкий, и я думаю, она, как минимум, достойно скрасит наше путешествие.

Англичанин потупился. Как видно в его планы не входило столь поверхностное отношение со стороны попутчика к его биографии. Молодой литовский пан моментально заметил перемену в лице «Свода» и, понимая, что слегка перегнул с игрой в безразличие, полным расположения жестом положил ладонь на здоровое плечо англичанина и немедленно поправил себя:

— Простите, мой друг. Я молод и только учусь трудной науке быть достойным собеседником. Поверьте, — добавил он как-то двусмысленно, — в последнее время мне часто приходилось страдать от неосознанно вырвавшихся фраз на английском языке. Не все меня правильно понимают.

Свод принял извинения литовца и, заканчивая ранее начавшиеся рассуждения, продолжил:

— Вы аккуратно намекаете на свой плохой английский? Напрасно. Я бы сказал, что он у вас даже слишком правильный. Не многие англичане и тем более шотландцы могут обучить кого-либо так вычурно изъясняться.

— Здесь нет ничего удивительного, — вяло отмахнулся Война, — просто со мной учились люди, которые весьма ревностно относились к такому делу, как родной язык. А мои слова о том, что меня часто неправильно понимали, относятся совершенно к другим делам, к личным. Но! Оставим же это…

— Хорошо, пусть будет так, — охотно согласился Свод. — Итак, если вы на самом деле серьёзно заинтересовались моим рассказом, и сказали что-то не то не подумав, это совершенно меняет дело. Подавляющее большинство молодых людей, в том числе и я когда-то в молодости страдали грехом того, что порой их слова опережают мысли. Я, к слову сказать, во многом и за это дело получил огромное количество лишних дыр на своём несчастном теле. Бывали времена, одни из них едва успевали затягиваться, а я со своим длинным языком уже получал другие. Впрочем, вот тут-то я как раз и лукавлю. Конечно же, — признался Свод, вздыхая, — далеко не все шрамы на моей шкуре от приступов глупой прямолинейности в молодости.

Должен вам сказать, что в большинстве своём все эти раны получены во всякого рода стычках и, — «Свод» вскинул брови, — к сожалению, ни об одной из них я не могу заявить с гордостью: «я пролил кровь за Родину», или «я пролил кровь за трон». Вся моя жизнь, мистер Война, это «скользкая дорожка». Я, знаете ли, игрок, …в том числе и чужими жизнями. В юности и молодости созерцание чьей-либо крови пьянило меня не хуже «Португальского молока»[20]. Я пират, сэр Якуб и это, пожалуй, единственное ремесло, которому я обучен как следует.

Война округлил глаза.

— Я вижу, — продолжил англичанин, — Вам не нужно объяснять, кто такие пираты?

Якуб шумно сглотнул сухой глоткой. В его глазах блеснул испуг:

— Я, — начиная с хрипа, вымолвил он, бледнея, — признаться, не раз слышал в кабаках и тавернах про их «подвиги». Позвольте осведомиться, чем же я …могу быть вам полезен? Ведь я, напротив, весьма положительный человек из известной семьи…

Свод, испытующе посмотрел в чистые, серые глаза собеседника, огладил свой щетинистый подбородок и задумчиво произнёс:

— Всё дело в том, что я с самого начала не хотел бы вас обманывать. Скажем так, …по какой-то причине мне нет пути обратно на запад, в мою прошлую жизнь. Итак, запад для меня закрыт, юг тоже. Север, это уж совсем крайняя мера. Остаётся только восток.

Вы, Война, как видно, человек не бедный, а я смею вас уверить, что образованные, умные, состоятельные и особенно молодые люди с поразительной быстротой умудряются обрастать врагами.

Мне, признаться, всё равно, чем заниматься в моей новой жизни. Другое дело, что с моим-то умением обращаться с оружием мне открывается прямой путь только в разбойники или бунтари. Бунтовать не по мне, я не вижу в этом смысла, а чистить чьи-то сумки по дорогам — удел молодых и безголовых. Мне нужна серьёзная работа. Не пожимайте плечами, Якуб, будто не верите в мои слова о врагах. Даже если вы большой везунчик и какое-то время сможете обойтись без них, то потом они всё равно найдутся. Если же я буду вами нанят, но позже, вы перестанете нуждаться в моих услугах, я просто оставлю вас и наймусь к кому-нибудь другому. Возможно, из моих уст это прозвучит странно, но сейчас меня даже деньги мало интересуют. Гораздо важнее недурно устроиться. Свод расслабился и, откинувшись на спинку сидения, продолжил:

— Возможность того, что вы захотите заработать на мне свои «тридцать серебряников», я отметаю. За пиратов здесь платят немного, ну, скажем, не настолько много, чтобы обеспеченный молодой человек, стал об этом задумываться всерьёз.

Да, — вдруг спохватился пират, — к моему деловому предложению служить вам хочу добавить и то, что подталкивает меня к этому ещё и такая вещь, как долг. Во время нашего пребывания у рыбаков, вы отблагодарили лекаря за нас обоих, заплатив ему из своего кармана. Эх, жаль,— улыбнулся англичанин, заметив, в какие пугающие глубины задумчивости повергли Войну его слова. Жа-а-аль, — протянул он, пытаясь разрядить обстановку, —  друзей у меня здесь нет, завидовать некому. Впервые в своей жизни я одет так, как не могут себе позволить одеваться даже большинство из моих врагов.

Посмотрите на меня, мистер Война. Кто я был бы здесь без вашей помощи? Гол и беден. Вот и получается, что отплатить вам я могу только своей преданной службой. Понимаю, это звучит странно из уст «рыцаря моря», однако и у нас, джентльменов удачи есть такое понятие, как долг.

В посёлке краем уха я слышал, что вы отправитесь в Литву. Позвольте мне просто сопровождать вас…?

Якуб молчал. В его голове творилось что-то невообразимое. В ней никак не укладывалось, что этот простоватый и открытый человек с хорошим чувством юмора, мог оказаться пиратом — одним из тех, судьбой которых английские и шотландские мамы ещё в детстве пугали его сверстников в минуты непослушания. Для молодого литовского вельможи всё это было одновременно и страшно, и притягательно.

В момент, когда наступившая после монолога англичанина пауза затянулась до неприличия, Война, наконец, заговорил.

— Вы опасный попутчик, Свод, …Мне, как порядочному католику не пристало общаться с людьми вашего круга. Но, с другой стороны, вы предлагаете себя лишь в роли охранника. Я ведь могу ничего и не знать о вашем прошлом, правда? Да и Христос учил прощать заблудших. Тогда, — подвёл итог своим глубоким рассуждениям Война, — бог с вами, извольте. Только я могу согласиться лишь на то, чтобы обеспечивать вас едой, питьём и одеждой. Платить же вам денежное содержание я не могу. Хотя бы потому, что если дядя или не дай бог, отец узнают, что я плачу за работу другу, мне придётся несладко. Да, Свод, — продолжил Якуб, — для них, вы будете моим английским другом — специалистом по оружию. Вы же сами говорили, что недурно умеете с ним обращаться?

— Обращаться, но не…

— Для отца и дяди того, что вы знаете об оружии, будет вполне достаточно. В любом случае, если возникнут какие-то вопросы в этой области, у вас под рукой будет подкованный в этом деле человек — я.

Если уж мы договоримся, то сразу скажу, что общаться вам ни с кем из них не придётся, поскольку вы не знаете ни жемойтского, ни литовского, ни польского, ни русского и белорусского. А ведь все эти языки, да и некоторые другие в ходу на моей родине. Ваш же, Свод, к сожалению, знаком далеко не многим.

Если же вы и после всего услышанного всё равно желаете остаться в Литве, внимательно выслушайте моё самое главное условие: я оставляю за собой право отказаться от ваших услуг тогда, когда мне только это заблагорассудится, не объясняя вам причин своего отказа.

…Ну, что? Каково? Вы по-прежнему согласны?

Теперь пришло время молчать Своду. Погрузившись в рассуждения, он попытался было закрыть глаза, но в этот момент экипаж так подбросило, что англичанин вынужден был снова податься вперёд и размышлять над словами Войны, глядя в забрызганное грязью окно экипажа.

«А ведь этот молодой литовец и на самом деле совсем не глупый парень, — думал он, — на таком просто так верхом не проедешься. Однако же, интересно другое, откуда у этого человека, выросшего в полном достатке столь легко пробуждаемый дух авантюризма?»

Свод, замечая, что Война всё ещё терпеливо ждёт от него ответа, снял шляпу и, уложив её рядом с собой, неопределённо произнёс:

— Не торопитесь, сэр Якуб. Я говорил вам о том, что каждый из нас сделает свой выбор в конце нашего пути. Смею заметить, мы ещё не в Риге…

ГЛАВА 6

Не был бы это Ричи «Ласт Пранк», если бы всё решилось так легко. Ни в Риге, ни в гостях у пана Бенедикта Войны, ни даже в тот момент, когда Якуб и Свод с божьей помощью уже следовали трёхконным поездом через границу Великого Княжества Литовского, указанный выше выбор пирата формально не состоялся. Конечно же, то, что англичанин всё же ехал в Литву, говорило о многом, однако игра, начатая ранее Войной младшим и Ричмондом (он всё же сообщил ему своё настоящее имя во время собственного представления пану Бенедикту) продолжалась.

Пожалуй, стоит сказать, что пану Войне-дядюшке изрядно потрепали нервы бесконечные разговоры, споры и даже ругань этой парочки на английском языке. Взять хотя бы тот момент, когда английский друг племянника имел честь представиться хозяину «Войнаўска-клішэнскага маёнтка»[21].

Пан Бенедикт не мог не заметить того, как округлились глаза племянника, едва он услышал из уст своего новоявленного друга «Ричмонд Свод». Чуть позже, перед самым торжественным ужином, англичанин и Якуб столь увлеклись неким спором, в ходе которого в разных эмоциональных красках повторяли: «Ричмонд Свод», что едва сами не опоздали к столу и не заставили это сделать хозяина.

Гости заждались, а ведь пан Война пригласил к себе отужинать своих соседей —достойных и знатных людей. Благо и Петерсонс, и Йонсонс с женой отнеслись к этой задержке весьма снисходительно, списав её на одну из традиционных и безобидных странностей мужчин из рода Войны. Ведь и сам пан Бенедикт с трудом укладывался в рамки поведения местной знати, часто греша не принятой здесь широтой жеста и яркой индивидуальностью. Но что делать, он был богат, и ему многое прощалось.

У Йонсонсов была на выданье дочь. Понятное дело, услышав о том, что пан Бенедикт приглашает их поужинать в компании своего племянника — сына Криштофа Войны, Йонсонсы не могли отказать. Дочь их, к слову сказать, была не просто недурна собой, а являлась редкой красавицей, но, думая, что племянник ещё немного погостит у дяди (пан Бенедикт тоже так думал), они не стали её брать с собой к ужину.

Вечерняя трапеза удалась. Много шутили, разговаривали. Якуб Война очень понравился Йонсонсам, однако ужин ужином, а обедали Якуб и Свод уже в пути. Всё же не стоило пану Бенедикту, дабы усилить эффект от общения с племянником в глазах соседей сообщать тем, что отец Якуба отдаёт ему имение Мельник возле Драгичина[22], где пан Криштоф Война — Писарь Великого Княжества Литовского и королевский подскарбий намерен открыть серьёзное литейное производство.

Будь Якуб менее воспитанным, и люби он немного меньше своего дядюшку, нечаянно выдавшего секрет брата, он уехал бы тот час же, даже не глядя на ночь, а так, он отправился

в путь лишь с восходом солнца. Пан Бенедикт вначале расстроился и злился на самого себя за неуместную болтливость, однако к утру, немного поостыв, он уже даже тихо радовался, глядя на то, как же всё-таки ярко проявлялась кровь рода Войны в Якубе.

Сам дядюшка ехать не мог, но отписал в дорогу своему любимому племяннику отправное письмо, отрядив также в его распоряжение свой трёхконный поезд, неприлично толстую мошну денег и слуг.

С этакой свитой, да ещё и в платьях на немецкий манер, Якуб и Свод выглядели, по меньшей мере, представительно, появившись на исходе дня в пределах одного из пограничных разъездов Великого Княжества Литовского. Судя по всему, на этом пропускном посту подобные важные господа были большой редкостью. Об этом говорил хотя бы тот неподдельный интерес, с которым встретили их появление стоявшие на разъезде жолнеры[23].

Служители закона хоть и были в должной мере преисполнены такта, но долго и с нескрываемым любопытством изучали богатый поезд вельможных господ. Заметив, как проезжие протянули старшему сотенному отправное письмо с большой сургучной печатью, они заметно поубавили свой пыл и, дожидаясь решения своего старшего, не снимая рук с эфесов оружия, застыли непреодолимой стеной перед мордами панских лошадей.

Свод не без интереса наблюдал за тем, как, морщась в лучах перевалившего за небесную гору солнца, старший пограничного разъезда ещё раз внимательно перечитал отправное письмо с известным в Литве вензелем, давая возможность своим подчинённым в полной мере рассмотреть отборных скакунов тех немногих, кому бог отмерил редкую судьбу: шиковать и жировать.

Вскоре старший жолнер, использовав все допустимые предпосылки для мелких проволочек, указывая тем самым проезжающим на то, кто всё же здесь хозяин, вернул отправное письмо Якубу и одарил того попутно какой-то короткой речью. Проезд тут же открыли и сотенный, в знак особого почтения к проезжающему мимо молодому пану, приподнял край своего смешного синего колпака.

В окне тяжёлого экипажа, чинно раскачивающегося на разбитых ухабах дорожной колеи, проплыл неровный строй вояк, а за ними и массивный пограничный столб. Лицо младшего Войны выражало лёгкую растерянность.

— Что случилось, мистер Война? — находясь в приподнятом настроении от происходящих вокруг вещей, весело спросил Ричмонд. — Похоже на то, что этот смешной воин в синем колпаке имел неосторожность рассказать вам грустную историю своей первой любви?

— Нет, Свод. — Проигнорировав шутливый тон иностранца, ответил Якуб. — Сотенный сказал, что сильно беспокоится за нас.

— Да что вы?! — ещё больше оживился англичанин. — Хотите, верьте, хотите, нет, но на его месте я бы больше беспокоился о себе. Возьмите в сравнение хотя бы объём вашего кошелька и болезненную худобу его дырявой мошны. Не смешите меня, Якуб.

— Кошелёк? — Возмутился Война. — Какой кошелёк? Он тут совсем не причём…

— Причём, мой друг, причём. Кошелёк всегда причём. Ну да бог с ним. Раз это не так, расскажите тогда, о чём беспокоится этот шут …в синем колпаке?

— Он сказал, чтобы мы, по пути в Драгичин старались не сворачивать с больших трактов. В лесных деревнях заезжих людей, особенно относящих себя к римской или греческой церкви Христа, крестьяне, до сих пор живущие со старыми Богами, могут даже убить. Всё дело в том, что церковь Христа, ступая на эти благодатные земли, в своё время отобрала жизнь каждого третьего славянина-язычника. Так что теперь своим жестоким «гостеприимством» полешуки попросту отдают долги.

— О!

— Да, Ричи, так оно и есть, и это ваше брезгливое «о!» здесь совершенно неуместно. Вы плохо знакомы с нашей культурой.

— Нет, — возразил Свод, — я не просто «плохо знаком с вашей культурой», я с ней не знаком совершенно. Скажу больше, только вы, пожалуйста, не обижайтесь, я еду с  твёрдой уверенностью в том, что Литва просто кишит погаными язычниками. По крайней мере, так утверждал один из моих знакомых епископов. Теперь и этот, …в синем колпаке, предупреждает. А я, …признаться, даже рад этому.

— Отчего же?

— Ну, во-первых, их присутствие вселяет в меня надежду на то, что я в очень скором времени смогу вернуть вам долг, а во-вторых, меня сильно убаюкали последние дни. Ещё, не дай бог, привыкну щеголять в нарядах высокой знати, спать на мягком, есть с серебра….

Кстати, вот скажите мне, Якуб, на кой чёрт мы вырядились в дорогу, как фарфоровые римские куклы. Если быть последовательными и прислушаться к тому, что говорил этот служака на границе, в этих дремучих краях существует опасность. В таком случае, нам стоило бы приодеться куда как поскромнее. Я, как грабитель со стажем, могу вас заверить, что грабить целесообразно только богато одетых особ.

Войну зацепило:

— Эти края, Свод, не более дремучи, чем ваша Англия. Ей богу, я знаком и с шотландцами, и с ирландцами и все они достойны почтения. Но, никто из них, по крайней мере в присутствии посторонних, ниразу ни словом, ни делом не порочил свой народ. А вот англичане такие мне встречались…

— Да что вы…?

— Да это именно так, Свод. Эта ваша необоснованная, непомерная гордыня: «мы подданные английской короны!». А ведь я своими глазами видел ваши селения, ваших людей и не понаслышке знаю ваш быт. Поверьте, у вас, мой друг, ещё будет время убедиться в том, что наши даже …не самые богатые люди стараются содержать себя в чистоте. В то же время я своими глазами видел, как дети вашей заносчивой английской знати, умудрялись по три недели не мыться. Более того, они ещё и выхвалялись этим перед своими сверстниками.

Наше пышное путешествие, это просто дань традиции. Двигаясь в своё имение, люди ранга моей родни просто не имеют права выглядеть как простолюдины…

Простите, Ричмонд, но, высказываясь о моей родине, вы меня сильно обидели. Это не похоже на человека вашего ума — судить о чём-либо, даже не увидев того, о чём идёт речь…

Война демонстративно отвернулся к окну.

Опускалась ночь. Ночевать, несмотря на предостережения сотника, остановились в поле. Господа спали в поезде, а слуги вповалку у костра.

Рассвет разбудил всех заморозком. Продрогшая у остывающего кострища прислуга, мигом собрала походный завтрак. Кушали пан Война и его друг молча. Дорожный провиант, собранный в дорогу паном Бенедиктом оказался весьма кстати.

Слуги ещё с вечера заметили, что между панами, которых им было приказано сопровождать, будто чёрная кошка пробежала. Умные и расторопные, они наверняка хорошо знали старую литовскую поговорку: «Калі паны б’юцца — у халопаý чубы трашчаць[24]».

Мигом собрав импровизированный лагерь, они запрягли пасущихся невдалеке, стреноженных лошадей и экипаж въехал на хорошо укатанную широкую дорогу, ведущую на юг.

Как-то незаметно дело дошло и до обеда, который тоже был собран под открытым небом. Пан Война и его друг всё так же не разговаривали. Наскоро перекусив, они отправились в поезд и прямо в дорогих немецких платьях завалились на его мягкие диваны спать.

Одному богу известно, каково это спать при такой трясучке, однако до вечера от панов не было слышно ни звука. Едва только на жёлтом ковре опалой листвы стал угасать свет слабеющего солнца, панский экипаж, выбравшись из большого леса, остановился. Ещё один ночлег в покрывающемся на ночь инеем поле совсем не улыбался слугам, поэтому они, молча переглянувшись, отправили к дверце конного поезда самого опытного из своей компании. Тот немного помялся у двери и, заметив в окне заспанное лицо пана Войны, снял шапку:

— Пан Якуб, — с видом прибывшего из разведки солдата, по-польски отрапортовал Зыгмусь, — дальше снова пойдёт большой лес. Во-о-он у речки селения, это Малая Зельва, что как и Большая стоит под началом Сапег. Там старостой пан Альбрехт Савицкий. Он будет рад дать ночлег племяннику пана Бенендикта Войны. Пан Бенедикт любит здесь бывать.

Если не заночевать здесь, снова всю ночь придётся колотиться под открытым небом, а ведь уже не лето. Да и опасно ночевать в этих лесах, пан Война. Здесь много шатается всяких лихих людей …

— Что говорит этот парень? — оживился Свод.

Якуб вздохнул:

— Он говорит, что лошадям нужно отдохнуть. Мы переночуем в близлежащем селении...

Темнело. Их конный поезд въехал во двор дома пана Альбрехта Савицкого, имевшего, так же как и пан Криштоф Война, чин писаря и секретаря Великого Княжества Литовского, а ещё, к тому же, старосты мостовского, войта драгичинского и так далее.

Выглядевший не самым свежим образом, старый, небольшой замок был живописно окружён двумя прудами и очень красивым парком. На фоне утомительного путешествия по лесной дороге, где теряющие золотые листья ветви непрерывно, словно когтями, царапали окна и стены тяжёлого экипажа, отдалённые вода и парк, покрытые опавшей листвой выглядели просто великолепно.

Поезд свернул к парадному крыльцу. Мимо проплывали обшарпанные стены, вдоль которых из-под земли кустилась дикая растительность. Ближе к парадному кустарник был вырублен, но и это не добавляло замку должного вида. Тяжёлая печать времени лежала на всём здании земель Сапег.

Экипаж остановился. Было слышно, как с верхних козел спрыгнул и побежал к крыльцу кто-то из слуг. Свод с нескрываемым интересом всматривался в новое для него, помнящее давние времена сооружение нехитрой литовской архитектуры. Якуб же продолжал сидеть так, словно они все ещё ехали по бесконечному лесу.

Слуга отсутствовал достаточно долго. Настолько долго, что и Война младший, не выдержав ожидания, всем телом подался вперёд и, вздохнув, сказал:

— Ну, где его носит?

Тут же рядом с поездом послышались торопливые шаги. У окна появились двое, всё тот же Зыгмусь и, как видно кто-то из домашней прислуги Савицких. Якуб открыл дверь.

— Пан Война, — кланяясь, мягко сказал местный, — пан Альбрехт с утра отбыл в Подляшье на генеральный съезд, его нет. Но! Его сын, пан Матей рад будет вас принять. Он и сам бы немедля вышел, да, не зная о вашем приезде, уже отправлялся ко сну. Сейчас он одевается и вскоре спустится к господам.

Якуб вышел из поезда. Тут же рядом с ним появился англичанин. Тело последнего неприятно ломило от утомительного путешествия, он начал было простецки потягиваться, однако, поймав жёсткий взгляд Войны, моментально приосанился и, копируя его, принял выжидательную позу.

Каменное крыльцо, как и всё здание, не блистало новизной, хотя и украшалось караулом из двух толстых колонн, одна из которых была сильно поцарапана. Наверняка этот след оставила чья-то коляска, управляемая неумелой или пьяной рукой. Готический навес, опирающийся на колонны, как казалось отмалчивающемуся Якубу, был совершенно не к месту, а Ричмонду…, Ричмонду на всё это было ровным счётом наплевать. Он хотел поесть, выпить и где-нибудь полежать без тряски.

Наконец из проёма распахнутой, массивной двери появился высокий молодой человек лет тридцати пяти от роду, застёгивающий на ходу модный парадный камзол:

Радушно разведя в стороны длинные, худые руки, он благодушно пробасил:

— Прошу меня простить за задержку. Я просто не посмел бы явиться к высоким гостям в своём постельном наряде.

Он полным почтения жестом прижал ладонь к груди и поклонился.

— Господа, — представил его слуга, — к вашим услугам пан Матей Савицкий — сын пана Альбрехта. …

Якуб и Свод почтительно поприветствовали молодого Савицкого.

— Позвольте, пан Матей, представиться и нам, — не дожидаясь проявления сообразительности и такта от возящихся возле лошадей дядиных слуг, произнёс младший Война. — Я, Якуб Война, а это господин Ричмонд Свод, он англичанин…

— Как это здорово, господа, что вы приехали! — Довольно выдохнул Савицкий. — Вы не представляете, как я скучаю в этой глуши. Впрочем, что ж это я вас держу на пороге, вы устали, идёмте скорее в дом...

Савицкий, широко улыбаясь, лёгким аллюром обежал вокруг гостей, ловко подхватил их под руки и повлёк к двери:

— О, пан Война, — не без удовольствия и нараспев тараторил пан Матей, — мой отец очень почитает вашего родителя, а что же касается вашего дядюшки Бенедикта, то в нём он просто души не чает. Я так думаю, что по такому случаю, мой папа не будет против того, что бы мы сегодня, слегка потрясли его винный подвал …

— Что это он нам так мило поёт? — поинтересовался у Войны Свод.

— Он обещает нам настоящую баню...

— Да будет вам, Якуб. …Я же отчётливо слышал имя вашего дядюшки.

— Всё верно, — Война незаметно подмигнул Савицкому, — мистер Савицкий и говорит о том, что мой дядя очень любит хорошо истопленную баню. Это традиция, Свод. Мы не имеем права отказываться…

— А я и не отказываюсь, — пожал плечами англичанин. — Традиция, так традиция…

Он прошёл в дом, а Война приостановил пана Савицкого и заговорщицки прошептал тому на ухо:

— Пан Матей, есть ли у вас возможность организовать нам баню, только баню, …как следует? Мистер Свод очень любит всё новое.

Савицкий вскинул брови:

— Думаю, лучше бани чем у моего отца вы не найдёте до самого Бреста. Только придётся подождать. Я скажу Юрко…

Так или иначе, а пока Юрко топил баню Адам, старый слуга Савицких, дважды наведывался в винный погреб своего пана. После четвёртой бутылки вина, видавший виды англичанин понял, что молодые паны имеют в деле употребления таких напитков хорошую закалку.

Одно расстраивало Ричи, он ровным счётом ничего не понимал из речи литовцев. Савицкого же, это напротив, немало забавляло.

Якуб в ходе опустошения винной посуды, подробно объяснил молодому хозяину имения идею того, для чего он так внезапно попросил о бане. Пан Матей, в особенности после выпитого, охотно согласился на задуманную Войной проделку.

— На шченсце тен заможны пан ніц ні в’ідае паспалітых моў[25], — с умным видом, будто рассказывает об урожае этого года, говорил Савицкий. — Как бы только нам не перестараться.

Едва только явился Адам и сообщил о том, что баня готова, осторожный англичанин, частично догадавшись, о чём идёт речь, заявил Якубу о том, что пойдёт париться только в компании друзей. Отступать было некуда. Молодые паны снова отослали Адама в подвал,  взяли с собой ещё две бутылки вина и отправились париться. Ричмонд посещал подобные места во многих странах, однако здесь всё было обустроено иначе. В небольшом, аккуратном бревенчатом сарае, пропахшем дымом, их встретил розовощёкий, молодой слуга Юрко, наспех прикрывший свою наготу холщовой простыней. Его вздёрнутый, круглый нос, светился от жары, будто недозревшая слива.

Как только он оценил состояние господ и наличие в их экипировке запотевших бутылок, тут же настроение банщика приняло празднично-торжественный оттенок. Он закрыл дверь, дождался, пока паны избавятся от одежды, и тут же шугнул водой из небольшого деревянного черпака на раскалённые камни в банной топке.

Англичанин съёжился, но, глядя на то, как молодые паны начали дружно укладываться на лавки, последовал их примеру. Юрко жестами объяснив иностранному пану, чтобы тот лежал неподвижно, достал из ведра с горячей водой парящие веники, встряхнул их и передал Савицкому и Войне. Один он оставил себе. Разумеется, Ричи понял, что за испытание его ожидает, но, дабы не показывать молодёжи своей слабости, он только покрепче сцепил зубы.

Снова зашипела вода на камнях, и кисти его рук невольно сжались в кулаки. Они будто мёрзли в этой адской жаре. Свод задержал дыхание и приподнял голову, с удивлением отмечая, что крепыш Якуб и худощавый Матей с нескрываемым удовольствием стали избивать себя этими …гербариями.

В это время Юрко, подмигнув молодым панам, тоже с шумом встряхнул над англичанином распаренные дубовые ветки. Испещрённое многочисленными шрамами тело иностранца покрылось гусиной кожей. Свод снова поднял голову и посмотрел на Якуба.

Тот нещадно лупцевал себя, рычал как медведь и, перехватив вопросительный взгляд англичанина, выкрикнул:

— Доверьтесь мне, Свод. С вами ничего дурного не случится. Лежите и терпите. Только терпите, сколько сможете. Тогда после бани вы на несколько мгновений почувствуете, что душа ваша чиста, как у ребёнка. Это того стоит, …давай, Юрко!

Свод зажмурился. С первых же ударов англичанину показалось, что красноносый слуга Савицких вчистую содрал кожу на его спине. У англичанина перехватило дыхание. Вдыхать не позволял жар парной, а выдыхать обжигающая боль, разливающаяся по всему телу.

Слава Богу, первая пытка была недолгой. Короткий перерыв с обливанием водой, приправленный прохладным квасом и вином быстро восстановил силы англичанина.

Якуб оказался прав. Если первая атака слуги с веником была просто невыносимой, вторая, после отдыха, показалась куда как приятнее. После третьего же похода в парную, Свод с неудовольствием узнал, что париться уже больше не нужно и пришло время мыться…

Холодный, туманный вечер теперь совершенно не казался иностранцу неуютным.

Напротив, Ричи чувствовал, что сейчас готов обогреть теплом своего, парящего тела, чуть ли не весь мир. За время, когда они шли к замку, дрожь осенней ночи так и не успела пробраться к нему под одежду. Они ещё немного постояли меж каменных колонн, вдыхая чудный запах опавшей листвы, смешанный с дымом далёких, невидимых костров.

Вскоре на порог вышел старый слуга Адам и, поклонившись, позвал господ в дом. У большого стенного камина их ждал богатый стол и …снова вино.

Увидев бутылки, Свод, вяло возразил:

— Якуб, — мне сейчас так хорошо! Я вот думаю, а стоит ли портить вечер таким обильным употреблением вина?

Война тут же перевёл слова англичанина озадачившемуся Савицкому и по лицу того Ричи сразу понял, что никто и ничего портить и не собирается. Вскоре Война перевёл Своду буквально следующее:

— Вам, Свод, ещё повезло, что отца нет дома. По случаю приезда таких высоких гостей, у нас в доме обычно пьют не из бокалов, а из шапок!

Очень скоро англичанину представилась возможность оценить то самое дивное умение пить шапками, передавшееся по наследству лихой молодёжи. Дошло до того, что поздно ночью подняли и напоили даже слуг. И, если старик Адам всё норовил подняться из-за стола, всё же вокруг паны сидят, то Юрко накачали так, что тот, на свою беду, начал показывать, как пан Матей, когда проездом сюда заезжал на ночлег радивиловский итальянский театр, танцевал с той иностранной панной, что показывала в действе царевну.

Слуга так увлёкся кривляньями, что молодой Савицкий, не выдержав подобного нахальства, схватил саблю и стал гоняться за ним по дому. Думается, пан Матей так и зарубил бы перепившего Юрко, если бы тот не упал на колени и вымолил-таки у него прощения.

Заплаканного и раскаявшегося слугу в наказание связали, и приказали Адаму не трогать до утра. Потом допили оставшееся вино и отправились спать.

Само собой, после такой ночи утро у панов не задалось. У всех с перепою страшно трещали головы. Не без удивления обнаружили под охраной Адама связанного Юрко. Пан Матей сильно удивлялся полному такта рассказу Адама о том, как накануне бедный Юрко едва не расстался с жизнью.

Вспомнив причину своего вчерашнего гнева, пан Савицкий не стал углубляться в подробности своих деликатных воспоминаний, а великодушно приказал Адаму освободить окончательно раскаявшегося Юрко и налить тому вина прощения ради. За подоспевшим завтраком паны и сами с удовольствием причастились. Само собой, после этого всем стало заметно легче.

Свод, едва только отступило похмелье, поймал себя на мысли, что в эту ночь, он несмотря ни на что, прекрасно отдохнул. Всё же, что ни говори, а Война оказался прав, баня отличное лекарство для тех, кто отягощён разного рода воспоминаниями.

Как ни хорошо было у Савицких, но в полдень гости засобирались в дорогу. Пан Матей по этому случаю, был просто безутешен.

— Куда вы, — отговаривал он их, — поедете сейчас, и будете спать в каком-нибудь габрейском местечке[26]. А так завтра бы, с самого утра, …а Якуб? Ведь выезжая с рассветом, добрались бы куда как дальше?

Свод прекрасно понимал, какие цели преследует молодой хозяин имения, приводя веские доводы по поводу переноса их отъезда, однако в глазах Якуба Войны ясно читалось: «Прости, мой друг, но чтобы ты не сказал, нас ждёт дорога».

Савицкий был прав. Вечер застал их у какого-то еврейского местечка. Из-за воспоминаний о весёлой компании, или о том, что пан Матей как-то уж очень нехорошо отзывался о том, где им придётся сегодня спать, поезд пана Войны проследовал мимо этого селения. Не заставила себя долго ждать и ночь.

Их поезд остановился посреди небольшой деревеньки. На постой попросились к русскому священнику, живущему «греческим законом»[27]. Свод, обознавшись в полутьме, полным почтения голосом поприветствовал попа «миссис», что ничуть не обидело святого отца, не знающего английского. Впрочем, виной тому было только нежелание правоверных священников обучаться иным языкам.

Ужинали скромно, благо раньше весьма плотно отобедали в лесу, а утро нового дня встречали с восходом. Это священник постарался продемонстрировать гостям свою глубокую набожность и потому молился особенно усердно, как самый закоренелый язычник, с того самого момента, когда лучи холодного осеннего солнца едва озолотили чистый и высокий небосвод.

Завтракали дважды: скромно у того самого набожного священника и немного погодя в лесу. После второго завтрака жизнь приятно преобразилась. Мягко светило солнышко, лесная дорога стала заметно шире, и докучающие ранее ветки не могли отвлекать Свода и Войну от подбирающейся дрёмы. Вскоре они крепко уснули под монотонное поскрипывание колёс и рессорных стяжек, расположившись, друг напротив друга на мягких поездных диванах.

Экипаж, тем временем, двигался всё дальше и дальше. Как-то совсем уж незаметно подошло и обеденное время. Слуги, заметив впереди достаточно большое поселение, остановили поезд и разбудили пана Войну.

— Паночку, — легонько постучал в окно Збышек, самый молодой из них, — апапярэд Руднікі[28].

Дождавшись, когда заспанный пан Якуб выглянет в окно, слуга указал в сторону села:

— Пан Война, мы ýжо не раз тут былі з панам Крыштафам. У iх карчме робяць пад’есці хутка і смачна[29].

— Тут, пан, — вступил в разговор и Зыгмусь, — даже сенаторов содержат на довольствии, когда те разгуляются тут без Короля. Или …вы, мой вельможный пан, снова желаете откушать по-походному?

— Что случилось? — Осведомился, зевая помятый сном Свод, выглядывая из-за плеча Якуба.

— Нам, — ответил тот вполоборота, — предлагают откушать горячего в местной корчме. Я думаю, на этом мы сэкономим просто массу времени.

— А что, — колко пошутил Ричи, — мы уже экономим?

— К счастью пока только время, — парировал Война, открывая дверь. — Ну, что ж, — обратился он к Зыгмусю, не отрывая взгляда от раскинувшегося перед его глазами пейзажа, — будь по-твоему. Давай отобедаем в корчме. Только обустрой там всё побыстрее. Вот, — Якуб отсчитал слуге четверть талера мелкой монетой, — скажешь хозяину, чтобы подал к обеду вина, да, и про себя там не забудьте, не помирать же вам с голоду...

— Благодарю, — с нескрываемой радостью поклонился слуга и подмигнул своему молодому коллеге, мол, учись, пока я жив. В один миг они взобрались на козлы, и экипаж плавно тронулся в путь. Якуб вернулся на ещё хранящее его тепло место, закрыл болтающуюся на ухабах дверь и сладко потянулся. Свод, глядя на это, тихо произнёс:

— Эти шалопаи, похоже, забыли, кто должен закрывать дверь. Как бы они, одурев от голода, не привезли нас на обед в какой-нибудь хлев.

— Обижаете, Ричи, — ответил Война, — за всё время пути у нас ещё ни разу не было случая убедиться в том, что мой дядя отрядил нам в дорогу неумёх…

Едва богатый конный поезд подъехал к добротно обустроенной корчме, один из помощников корчмаря пулей вылетел на порог, и моментально приценившись к экипажу, принялся услужливо вертеться вокруг важных господ.

— Ну и жулик, — сказал, глядя на это, Свод, — должно быть ему тут неплохо живётся.

— Ну что вы, Ричмонд, — напуская на себя царственное величие, вальяжно произнёс Якуб, — это просто добрый человек…

— Как же, — проходя в здание корчмы, заключил Свод, — посмотрел бы я на него, будь мы с вами не в дорогих немецких платьях…

Вопреки опасениям Свода обед получился славным. Дошло до того, что, выйдя после него во двор Ричи, к удивлению Якуба, наконец, вспомнил о своём носовом платке. Он демонстративно достал его и стал с ленцой обмахивать своё лицо от проступившей послеобеденной испарины. Какая-то безумная муха, видно потерявшаяся во времени и не отошедшая как должно на зимнюю спячку, пролетая мимо, не преминула приклеится к плоскому английскому лбу…

Слуги уже были наготове. Двое сидели на козлах, а третий, стоящий на заднем коньке, томно отметился смачной отрыжкой. Заметив господ, он тут же по-солдатски приосанился…

— Пан, — услышал позади себя Война голос корчмаря и обернулся:

— Что-то случилось, милейший?

— Нет, молодой пан, ничего, однако ж, я не советовал бы вам ехать сейчас через площадь. Езжайте в объезд, возле мельницы.

— А что так?

— На площади сейчас многолюдно, не проехать. Будуць біць пакаранку[30].

Свод насторожился:

— Что он говорит?

— Подождите, Ричи, — остановил его Якуб и снова обратился к корчмарю. — И что, это надолго?

Хозяин корчмы пожал плечами:

— Хто ж яго ведае, панночку? Яно, калі і не заб’юць, то не надта хутка будзе, а так, калі хто не разлічыць, ды заб’е? ...Не, — заключил корчмарь, бросая кислый взгляд поверх панских голов, — едзьце лепш праз млын...[31]

— Дзякуй[32], — ну что, Свод, — перешёл Война с белорусского, что паны называли мужицким, на английский, — придётся нам ехать в объезд.

— Почему это? — лениво возразил тот.

Якуб пояснил:

— В некоторых местах у нас на площадях есть специальный столб. К нему привязывают наказанных и по польскому обычаю…

— Убивают?

— Ну что вы. Совсем не обязательно. Мы не настолько кровожадны. Просто приводят к исполнению наказание. Так вот именно сейчас там кого-то будут наказывать. Корчмарь говорит, что это может затянуться надолго. Придётся объезжать. Площадь будет просто полна людей.

— Якуб, — неподдельно заинтересовался англичанин, — неужели вы не хотите посмотреть на это?

Война вздохнул:

— Ричмонд, я хочу посмотреть …на своё, личное, имение. Поверьте, по пути у нас ещё будет достаточно всякого рода вещей, способных задержать нас даже до зимы, если, конечно, нам вот так вот придётся постоянно останавливаться и что-то рассматривать.

Свод был непреклонен:

— Я первый раз вас прошу, Якуб. Мне представилась редкая возможность понаблюдать за этим …со стороны. Да и сами посудите, что за удовольствие, влезть после сытного обеда в экипаж и трястись в нём с переполненным нутром, то и дело, думая, а не выпрыгнет ли всё это сейчас обратно?

— Не хочу вас расстраивать, Ричи, — возразил Война, — но на площади тоже случается такое, от чего выворачивает нутро.

— Ну, — улыбнулся Свод, — по крайней мере, если это и случится, то вне нашего поезда.

— Весьма утешительно, — ухмыльнулся в свою очередь и Война, — что ж, будь, по-вашему. Только пообещайтеувесистый кошель. Жулья на площадях достаточно, ещё, не дай бог, его кто-нибудь срежет…

— Клятвенно обещаю, — торжественно и с улыбкой на устах приложил руку к сердцу Свод, — защищать ваш драгоценный кошелёк от преступных посягательств извне и жестоко карать тех, кто рискнёт посягнуть на его содержимое…

ГЛАВА 7

Похоже, корчмарь знал что говорил. На небольшой площади на самом деле собралось что-то около трёх сотен человек. К моменту, когда Свод и Война в сопровождении Зыгмуся подошли к «позорному столбу» наказание уже приводили в исполнение.

К саженному бревну была привязана молодая девушка, а здоровенный детина размеренно и жёстко хлестал её плетью. Было время, Свод на своей собственной шкуре испытывал ощутимость подобных ударов. К немалому удивлению пирата несчастная жертва наказания не роняла ни звука. Она только выгибалась всем телом, сильно прикусив нижнюю губу, отчего верхний край её острого подбородка побелел.

Тёмные, длинные волосы были распущены. Они, прилипая к лицу, скрывали от всех единственное проявление женской слабости — обильные слёзы.

Якуб подтолкнул слугу, и тот, мигом уразумев, что требуется пану, сделал несколько шагов вперёд и стал расспрашивать людей о происходящем. Ему отвечали неохотно, предпочитая помалкивать в поле видимости важных, разодетых как князья господ. Вскоре Зыгмусь вернулся.

— Ну, что там? — тихо поинтересовался Война.

— Ей присудили тридцать плетей, за воровство. Она три дня тому назад украла два талера у какого-то Винсента, лавочника, у которого служила…

Далее слуга, дабы не привлекать постороннего внимания поведал пану всю услышанную историю бедной девушки на ухо. После этого пришло время Якубу пересказать её Своду.

— Её наказали за воровство, — как только можно убедительнее начал Война, с опаской взирая на то, какую реакцию вызывает у англичанина это зрелище. — Она призналась в этом, Ричи. Что делать? Не нужно было воровать у хозяина. Её накажут и отпустят, правда, скорее всего, заставят отработать украденные деньги…

— А сколько она украла?

— Два талера…

Толпа на площади вздохнула. Наказание прекратилось. Большая часть людей, стразу же отправилась прочь подальше от лихого места. Прочие же, особо охочие к последующему обсуждению любых происходящих вокруг событий, задержались у столба, выслушивать плохо различимые на расстоянии речи какого-то неприятного плешивого  человека.

Взгляд Свода не предвещал ничего хорошего. Якуб развернулся и попытался увлечь своего заграничного гостя в сторону дожидавшегося их у корчмы экипажа:

— Идёмте, Свод, нам нужно ехать…

Англичанин в ответ на это только сузил глаза.

— Мистер Война, — через несколько мгновений, сдержанно произнёс он, — я хочу подойти поближе, послушать, о чём там говорит тот …лысый?

Якуб сразу понял, что дело может приобрести некий нежелательный поворот.

— Ричи, — поворачивая англичанина к себе, серьёзно сказал он, — это не какое-то праздное развлечение. Человек совершил ошибку и получил за это наказание. Всё, что тут происходит — законно. Мне решительно не нравится ваш взгляд. Я даже боюсь себе представить, что может произойти, если мы подойдём или, не дай бог, во что-либо вмешаемся. Да и что вы хотите услышать? Вы ведь всё равно ни слова не понимаете по-польски.

Свод, наконец, оторвался от созерцания площади:

— Давайте подойдём, — продолжал настаивать он. — Ничего страшного не произойдёт, уверяю. Смею вам напомнить, мистер Война, что я всего лишь пират, а не рыцарь-романтик из прошлого века. Признайтесь, ведь вам тоже неприятна эта ситуация?

Война хоть и через некоторую паузу но, всё же утвердительно кивнул в ответ.

— Хорошо, — продолжал гнуть свою линию Свод, — давайте тогда договоримся. Я сейчас не стану делать ничего из того, что могло бы скомпрометировать молодого пана, но он, за это, подойдёт со мной туда, — Ричи кивнул в сторону площади, — и там окажет мне некую мелкую услугу. Вы правильно заметили перемену моего настроения, Якуб. Думаю, для нас обоих будет лучше, если мы сделаем так, как я говорю.

Война в тот же миг преобразился. Становилось ясно, что время игр прошло, а складывающая не лучшим образом ситуация, требовала быстрых и точных решений.

— Если я правильно вас понял, — размеренно и с нажимом начал Война, — вы не оставляете мне шансов?

Свод едва заметно прикусил губу:

— Оставляю, …дьявол! — Выругался он. — Я совсем забыл о том, что вы в любой момент можете отказаться от моих услуг и вообще, послать меня к чёртовой бабушке.

— Могу, Свод, но! Что-то мне подсказывает, что сделай я так, вы, как весьма решительный человек редкой профессии, вот так ли, под горячую руку, или в какой-то иной ситуации, в случае моего отказа запросто можете изрубить в капусту и меня и дядюшкиных слуг? Я оружейный мастер, но далеко не мастер владеть оружием. Должен признать, что вы всё же провели меня, прикидываясь незаинтересованным чем-либо человеком. И, тем не менее, даже сильно рискуя, в данный момент я не пойду у вас на поводу.

— А если взамен на это я пообещаю вам, нет, …поклянусь в том, что никогда не причиню вреда никому из вашего рода?

— Так-таки и поклянётесь?

— Клянусь…

Война коротко вскинул глаза к небесам и прошипел сквозь зубы:

— Не пойму, чего вы добиваетесь, Свод?

Англичанин неопределённо пожал плачами:

— Я всегда думал, — признался он, — что такое возможно. Идёт казнь, и вдруг появляется какой-то человек. Он словно сказочный чародей отменяет страшное наказание и

…. За всю свою долгую жизнь я ни разу этого не видел, но, почему-то был уверен в том, что это возможно. Как вы считаете, Якуб? Ведь это маленькое чудо могло бы случиться в любом городе или селе мира, почему бы тогда этому не произойти в Литве? В общем, если облачить в слова мои желания, то я просто хочу выкупить и освободить эту девушку….

— Поня-а-атно, — недовольно протянул Война, — значит, «выкупить» — это относится ко мне, а «освободить» вы великодушно оставляете себе. Что ж, весьма благородно…

— Не обижайте меня, Якуб. Я не так часто в своей жизни искренне порывался сделать что-то хорошее. Видит бог, чтобы перечислить подобное достаточно будет пальцев рук Генри «Шпильки»[33].

— Хорошо. — Увлечённый игрой в добрых волшебников Якуб, сложил руки в молитве и красноречиво вскинул глаза к небу. — Чего не сделаешь, господи, ради исправления овец твоих заблудших. Итак, с чего мы начнём?

— Для начала давайте подойдём ближе….

Они без труда пробрались через изрядно поредевшую толпу. В это самое время человек, обращающийся к гражданам у позорного столба, закончил свои нравоучительные речи и стал помогать исполняющему обязанности палача, отвязывать подавленную наказанием жертву.

Свод, глядя на обессиленное тело девушки, сползающее на землю, просто почернел лицом. Не в силах больше смотреть на то, как палач и недавний чревовещатель принялись заботливо сматывать освободившуюся верёвку вместо того, чтобы помочь девушке подняться, Ричмонд подошёл к столбу.

Боль свежих ран не давала возможности несчастной опереться спиной на грязное, пропитанное потом и кровью многих жертв бревно. Она, став на четвереньки, медленно потянулась, откидывая голову назад. Тёмные волосы, словно креольские шторы, открыли смуглое и, ...чёрт побери, очень красивое лицо.

Свод, всё это время с состраданием наблюдавший за девушкой, сел рядом с ней на корточки. Палач и чревовещатель дружно выпучили глаза. Как же, достойно ли важного пана, подобное поведение? Война, находясь в нескольких шагах от места этих событий, был сосредоточен и задумчив.

Ричи тем временем старался заглянуть в полные боли глаза жертвы. Она, подогнув под себя ноги, села на землю. Не желая сейчас встречаться взглядом ни с кем, несчастная девушка часто захлопала слипшимися от слёз густыми ресницами.

Свод встал:

— Мистер Война, — задумчиво сказал он, — спросите, у кого можно выкупить её.

Якуб звучно потянул в себя воздух и после этого с тяжестью в голосе ответил:

— Ричмонд, боюсь, что всё это не так просто.

— Я лишь прошу вас спросить…

— Хорошо.

Война задумчиво сжал губы и, обращаясь к растерянному палачу, спросил:

— Скажите, …милейший, вы не знаете…, с кем можно обсудить…? Словом, этот …богатый иностранец интересуется, кому принадлежит девушка, и у кого можно выкупить её свободу?

Палач округлил глаза и кивнул на своего помощника-чревовещателя. Тот тоже был огорошен подобным вопросом. Судя по всему, это и был тот самый лавочник Винсент, у которого несчастная жертва, в данный момент в полоборота испепеляющая Якуба недобрым взглядом, украла деньги.

Война приценился к торговцу. Лысый, красноносый мужик, в засаленной телогрейке, только и всего…

Взгляд в один миг преобразившегося Войны был красноречив:

— Знаете, пан…?

— Винсент, — прохрипел неготовым к работе горлом лавочник.

— Вин-сент, — повторил по слогам его имя Якуб. — Этот важный господин перед вами, не кто иной, как старший приказчик охотничьих угодий самого государя Жигимонта II[34]. Я бы, — добавил он весьма значительно, — на вашем месте серьёзно задумался, прежде отвечать отказом такому злопамятному человеку. Наше счастье, что заможны[35] пан не знает ни одного из посполитых языков…

Война оглянулся назад и окинул взглядом площадь, на которой осталось что-то около двадцати зевак, двое из которых были быстро сообразившие, что панам может понадобиться их помощь, слуги дяди Бенедикта.

Якуб подмигнул им, повернулся и заговорщицки произнёс:

— Как вы думаете, сколько, нужно денег родственникам этой девушки и, естественно, вам, чтобы уладить все вопросы?

Винсент вспотел. В его планы никак не входило сориться с такими важными панами. Впрочем, и решение продавать находящуюся у него в услужении и проворовавшуюся девушку, пока ещё не посещало эту лысую голову. Что делать, судья давно ушёл, и посоветоваться в этом странном деле сейчас было не с кем…

— Вы думаете, родственники будут против? — продолжал давить Война

— Да у неё, — всё ещё пребывая в глубоком ступоре, промолвил лавочник, — всех родственников-то только брат, да и тот в тюрьме.

— Тем более. Насколько мне известно, она сделала вас беднее на два талера, я плачу ещё …три сверху, всех пять и она едет с нами в имение одного знакомого пана под Драгичином, где мы оставим её, обеспечив привычной работой и неплохим содержанием. Вельможный пан очень мягок сердцем к мучениям несчастных…

Говоря это, Якуб упёрся взглядом в лицо перепуганной девушки. Та, позабыв о боли, озабоченно вертела головой и всматривалась в лица тех, кто в данный момент решал её судьбу. Свод, словно понимая слова Войны, снова присел на корточки и взял её за руку…

— Напрасно, Ричи, вы это сейчас делаете, — сказал на английском Война, — если, правда то, что от вранья люди становятся косыми, думаю уже к сегодняшнему вечеру я стану косить на оба глаза. Хотя…. Знаете, хорошо бы было, если бы вы сейчас резко встали, и зло начали мне угрожать, гневно выкрикивая «Сигизмунд»…

— Что вы ему говорите? — испуганно осведомился Винсент.

— Я, — спокойно ответил Война, — пытаюсь его отговорить от покупки, спрашивая, что на это всё скажет король Сигизмунд? Но! Похоже на то, пан Винсент, что и мне и вам в скором времени может быть худо от подобных вопросов. Этот «охотник» в большом уважении у молодого короля…

В этот момент глаза Свода сузились, метнули молнии и Якубу, на самом деле, стало страшно от гневных выкриков и угроз англичанина. Лавочник побелел, а палач и вовсе отступил шага на три назад, готовый в любой момент упасть на колени перед разъярённым паном.

— Чёрт! — накричавшись вволю, заключил, наконец, Ричмонд. — Я не знаю, что мне ещё говорить! Не знаю, что?!!!

— Он спрашивает сколько? — дрогнувшим голосом произнёс Война, обращаясь к Винсенту. — А ещё, не думаете ли вы, что ваши жизни будут стоить ему дороже?

— Ек! — икнул придавленный страхом лавочник. — Вельможный пане, как вы думаете, если я попрошу у вас …четыре талера?

Война тяжело вздохнул:

— Свод, выкрикните что-нибудь короткое…

— Толстая, свиная задница! — яростно рявкнул Ричи.

Якуб замотал головой:

— Нет, пан. Он даст три талера с четвертью и никак не больше этого…

— О! — не унимался англичанин. — Смотрите, эта задница ещё и разговаривает!

— Вот видите, Винсент, — торопил Война, — лучше не тянуть…

— Да, конечно, пан, хотя я …

Дожатый лавочник замялся, а Якуб тем временем махнул слугам, и они в один миг оказались рядом.

— Проводите пана Свода и эту служанку к поезду, — скомандовал Война, холодея, — Ричмонд, — добавил он по-английски, — берите её и ведите с богом в наш экипаж, только с достоинством и медлительностью короля. Слуги вам помогут. Главное, чтобы сейчас ваша панна всё не испортила.

Но «панна» ничуть не упиралась, напротив. Она потупила взгляд, послушно встала и отправилась вслед за сопровождением в сторону корчмы. Лавочник, провожал их взглядом падающего в пропасть человека. Театральное действо пана Якуба входило в завершающую стадию:

— Вы родились под счастливой звездой, пан Винсент, — с уважением произнёс он, — я ещё никогда не видел того, чтобы гнев этого англичанина остывал так быстро…

Взгляд лысого торговца немного потеплел, но он молчал.

— Давайте же, — продолжал Война, — немедля проведём расчёт. Знаете, если сейчас вдруг обнаружится, что ваш парень перестарался и у девушки серьёзные повреждения — не сносить тогда головы ни ему, ни вам, ни судье, отмерявшему ей столько плетей. Молодой король очень не любит, когда ему докладывают о том, что где-то страдают юные девы…

Война нарочито широким жестом достал денежную мошну и у оторопевшего лавочника, увидевшего всё это великолепие перед собственным носом, невольно открылся рот.

— Вот видите, — отсчитывая три с четвертью талера, с наигранной завистью произнёс Якуб, — какой кошель монет берёт этот «охотник» в заурядное путешествие?

Бедняга Винсент протянул к вельможному пану ватные руки, получил деньги и, пока его одеревенелые пальцы медленно зажимали монеты польской чеканки в кулак, пан уже был на другом конце площади…

Они выехали немедля, той самой дорогой возле мельницы, о которой им говорил корчмарь. Всё это время кроме команд Войны: «Быстрее, Збышек, быстрее!» никто не проронил ни слова.

Сразу за Рудниками дорога резко сворачивала в рощу. Экипаж стало неистово болтать на лесных ухабах и слугам хочешь, не хочешь, а пришлось сбавить ход отчаянно скрипевшего на ямах поезда.

Война был перевозбуждён. Побелевшие пальцы его рук, отливали синевой и мелко тряслись, выдавая присутствие в девственной душе молодого пана приступа нервной лихорадки. Пережитая опасность заставляла его сердце брыкаться в распираемой судорожным дыханием груди. Якуба невольно передёрнуло. Чувствуя на себе внимание Свода, он не стал размениваться на любезности со спасённой ими пани. Напротив, придавив её к дивану строгим, испытующим взглядом, он спросил голосом, полным змеиного яда:

— Как вы себя чувствуете, панночка? ...Надеюсь, вы понимаете, что находитесь в компании ни каких-то там похитителей невест или добрых чародеев, спасающих проворовавшихся девушек?

Красавица на миг густо покраснела, после чего, превозмогая боль в рассечённой хлыстами спине, выпрямилась и гордо ответила:

—    А я і не прасіла шляхетнага пана мяне ратаваць, а, тым больш, выкупляць[36].

— Это я к тому, глупая, — спокойно ответил на дерзость Война, — чтобы панночка знала своё место. Не надо кормить панов «мужыцкай мовай», я её хорошо знаю. Отвечай лучше, как тебя звать и как давно промышляешь воровством?

Девушка снова густо покраснела. Было заметно, что слова пана задели её за живое:

—    Звать Михалиной, а воровать...? Не для того дал мне бог руки. Я из венэев[37].

—    О! — Удивился Якуб, — так значит, ты ничего не брала у лавочника?

— Брала, — честно призналась девушка, — брала потому, что больше взять было негде.

—    И для чего ж ты решила обогатиться?

Панночка тяжко вздохнула:

—    Брата хотела вызволить из тюрьмы.

Война откинулся назад и только криво ухмыльнулся на такое наглое враньё:

— Что-то я не слыхал про то, чтобы крестьяне за два талера запросто могли освобождать заключённых. Брат, твой паненка, мабыць, таксама аторва, раз пакутуе зараз ў турэмных мурах[38]?

Девушка, смелея прямо на глазах, поправила сползающий с плеч тёмный суконный платок, и твёрдо ответила:

— Брат в тюрьме не за воровство или обман. Просто …он не со всеми панами в ладах…

— Поня-а-атно, — полным скрытого сарказма голосом, протянул Война, — я вижу это у вас семейное…

Он оставил панночку в покое и вкратце поведал услышанную от неё историю Своду.

Англичанин всё это время пристально рассматривал литовскую красавицу. Война заметил это, но едва только он собрался пошутить по этому поводу, как Ричи обратился к нему сам, причём обратился со странной просьбой:

— Якуб, …не могли бы вы попросить её показать спину? Я боюсь, что тот верзила мог сильно навредить ей …

Война округлил глаза:

— Знаете, Свод, — сдержанно ответил он, — в наших краях даже крестьянки преисполнены немалого женского достоинства, и она скорее умрёт, чем сделает то, о чём вы сейчас просите. А ко всему ещё, не являясь панной высокого рода, она, не задумываясь о последствиях, может отвесить нам обоим по хорошей оплеухе, ведь руки у крестьянок очень быстрые и сильные…

— Якуб, — вызывая всё возрастающее удивление в глазах своего собеседника, настаивал Ричи, — я вижу, как она страдает. Ей больно. Те двое не имели права так её избивать…

— Прекратите, Свод, — зло зашипел Война, чувствуя, что пират пока так и не пришёл в себя после пережитого в Рудниках. — Я, — с сожалением выдохнул Якуб, — всё же подозревал, что это дело простой игрой в добрых волшебников не обойдётся. Повторяю, она получила то, что заслуживала по закону. У нас так принято, …правда, не везде…

И вдруг Война умолк. Позади поезда ясно слышался стук копыт. Свод моментально вскочил и вытащил спрятанную за малым дорожным коробом саблю. Это был подарок пана Беннедикта по случаю чудесного спасения любимого племянника. Война не стал возражать. Хоть это был и его подарок, однако этому изысканно украшенному оружию сейчас было самое место в умелых руках англичанина.

Мимо окна экипажа пронеслась тень одинокого всадника. Война, сопровождая её взглядом, прижался к стеклу. Это был молодой, как видно, знатный человек в хорошей одежде и, к счастью, без оружия.

Он на ходу поговорил о чём-то со слугами и вскоре экипаж остановился. К двери подошёл Збышек:

— Пан Война, — снимая шапку и кланяясь, произнёс он, — там пан Ян Сульцер из Мостов. Он просит возможности поговорить с вами…

— Что за чёрт, — тихо выругался Якуб и вышел из экипажа…

Было слышно, как молодой Война вступил в оживлённый разговор с остановившим их всадником. Свод, чувствуя, что может понадобиться своему молодому другу, позвал Збышека и, показав тому на дверь поезда, смотри, мол, за девушкой, отправился к беседующим.

Война не очень-то обрадовался появлению англичанина. Разговор с его новым знакомым Яном Сульцером совершенно не касался событий в Рудниках, а потому Якуб не намеревался продолжать его долго. С появлением же Ричи Войне ничего больше не оставалось, как представить Свода рыжеволосому Сульцеру, местному лихому щёголю, представшему перед проезжающими мимо его земель господами в зелёном расшитом серебром камзоле и шикарных высоких сапогах.

Демонстрируя верх такта и тонкую изысканность манер, Ян Сульцер отвесил полный почтения поклон представленной ему иностранной особе. Якуб перевёл англичанину несколько дежурных вопросов о том, какие же впечатления складываются у европейца от поездки по их скромному воеводству? Хитрец Ричи, заинтересованно рассматривающий прекрасную лошадь местного повесы, щедро вылил в ответ тому сладкую патоку лести: «Всё просто изумительно, сэр, — говорил он. — У вас прекрасная природа, такие пейзажи! …Встречающиеся мне люди красивы и, — добавил он двусмысленно, — что для меня особенно приятно, некоторые из них имеют под седлом лошадей, достойных кареты самого короля Сигизмунда!».

Война недовольно сморщился, но послушно перевёл и эти слова англичанина. По взгляду упоённого лестью Яна было заметно, что речи иностранца произвели на него должное впечатление.

— Я, — продолжал Свод, — долгое время на колёсах и не особенно обращал внимания на местных лошадей. Знаете, — внезапно разоткровенничался Ричи, и Якуб тут же заподозрил что-то неладное, — я чувствую неподдельную тоску по седлу. Меня, страстного любителя верховой езды, немного утомило наше продолжительное перемещение в экипаже.

Война снова перевёл слова иностранца Сульцеру. Ян понимающе кивнул и полным учтивости голосом произнёс:

— Да, пан Свод, я с вами полностью согласен. Я и сам больше признаю верховые путешествия. Все эти коляски и экипажи…. Если они когда-либо и будут мне по нраву, то только в старости. Пока же я молод, не могу отказать себе в удовольствии — прокатиться с ветерком.

Пан Война, спросите, может пан Свод окажет мне честь, взяв моего «Ольгерда» и, в то время, пока мы с вами будем беседовать, удовлетворит своё желание?

Едва только последние переведённые слова долетели до ушей Свода тот, просто с отеческой благодарностью обнял Сульцера и поцеловал его в щёку. Через миг, добившийся своего хитрый пират, уже сидел в седле.

Пока молодые паны-собеседники мило продолжили беседу о каких-то мелочах, англичанин лихо промчался далеко вперёд, после чего вернулся, проскакал мимо них и с улыбкой счастливого человека подъехал к поезду.

Якуб не видел, что он там делал, однако в момент, когда он отъехал от экипажа и, оставшись без камзола, стремглав понёсся в лес, на лице стоящего у экипажа Збышека появилась странная растерянность.

Дабы не пугать оставшегося без лошади гостя, Война, не подав и виду, углубился в весьма занимающие Сульцера рассказы о загранице, повествуя о таких вещах, о которых в своё время зарёкся даже не вспоминать. Когда же немало развеселившие Яна воспоминания закончились, а Свод (будь он неладен) всё ещё не появлялся, Якуб затеял разговор о деле, которым по приезду на родину он собирался заняться.

Пан Сульцер был немало удивлён, узнав о том, что его собеседник не собирался почивать на лаврах знатной польской фамилии, а серьёзно намеревался поднять литовское оружейное дело. Его образование позволяло Войне с поной уверенностью утверждать, что пушки Великого Княжества Литовского скоро будут почитать лучше немецких. Пан Война даже поделился тайной о том, что один из его друзей, живущих сейчас на Руси, придумал, как можно лить пушечные стволы и ядра без шва, что значительно увеличит дальность орудийного выстрела.

…Свода всё не было и раздосадованному Якубу пришлось поведать ещё и о том, что его русинский друг Афанасий Чохов на свой страх и риск, тайно рассказал ему всякого рода находки и новшества, которые он придумал для своего ремесла. По его мнению, это будет настоящий прорыв в деле оружейного литья…

Время шло, и Война уже просто не мог приложить ума, о чём ещё поговорить с Сульцером? Тогда он, непонятно к чему, стал расспрашивать Яна о том, как местные отпрыски знати развлекаются? Какие у них в ходу танцы, наряды, каковы виды Сульцера на местных девушек и, чего уж совсем Якуб не ожидал даже от самого себя, он спросил, а не собирается ли Ян в скором времени жениться?

Едва только оторопевший от подобной прямоты Сульцер начал уклончиво отвечать на этот непростой вопрос, из леса появился всадник. Это был Свод. Пока зардевшийся Ян мялся, не зная, как поведать Якубу о своём увлечении панной Ялоцкой, Свод подъехал к поезду, бросил что-то внутрь экипажа, подхватил камзол и только после этого, одеваясь на ходу, направил распалённого долгой скачкой коня к молодым людям.

— Мистер Война, — расплываясь в усталой улыбке, крикнул Ричмонд подъезжая, — скажите, пожалуйста, господину Сульцеру, что резвее и красивее лошади я не встречал никогда, а уж я-то повидал многое…. — Будьте добры, — продолжил Свод, лихо спрыгнув с взмокшего от бешеной скачки скакуна, — как следует поблагодарите нашего мистера Яна. Скажите ему, — добавил Ричи как-то двусмысленно, — что теперь я удовлетворён полностью …

Война будто в полусне перевёл слова англичанина Сульцеру. Умело подогретое иностранцем самолюбие снова заставило того покраснеть. Времени была потеряна просто уйма, поэтому Якубу пришлось извиниться, сказав о том, что дорога не ждёт, и как не жаль, но даже с таким приятным собеседником, как пан Сульцер придётся расстаться.

Ян, с сожалением, вынужден был согласиться. Взяв с Якуба честное слово в том, что тот при случае непременно посетит скромное имение Сульцеров, он взобрался на своего измученного Сводом коня и, поклонившись, ускакал куда-то в лес по заросшей высоким кустарником дороге.

Слуги, разумеется, за исключением караулящего девушку Збышека, тут же готовясь к отъезду, засуетились вокруг поезда, а Свод и Война медленно направились к экипажу.

— Я начинаю от вас уставать, Ричи, — признался Якуб, — что, чёрт побери, вы себе позволяете? Может, мне стоило бы для вас купить ещё и лошадь Сульцера? Где вас носило?

Свод неопределённо пожал плечами:

— Да так, немного прокатился, …по делу…

Война поднял ногу на ступеньку поезда и замер. В экипаже испуганно всхлипнула девушка. Он обернулся. Растерявшийся под его испытующим взглядом Збышек, поклонился и отошёл к лошадям, а англичанин виновато уставился в землю. Якуб, следуя его примеру, тоже посмотрел вниз. Возле ступеньки поезда лежала окровавленная кисть чьей-то руки, а на полу подаренная дядей сабля Войны, на клинке которой  застыли бурые капли…

— Я не мог их не «поблагодарить». — Леденящим душу голосом, произнёс Свод.

ГЛАВА 8

Война был просто вне себя от бешенства. Он дал по четверти талера каждому из слуг за молчание. Столько же он отсчитал Своду и девушке, и со словами: «возвращайтесь оба в тот ад, который вас породил!» — натурально высадил их из экипажа.

Так и остались они одни на узкой лесной дороге. Два человека, не способных даже понять друг друга. И если Свод просто пребывал в растерянности, то Михалина готова была умереть от страха, находясь рядом с ним. Ещё бы. Ведь в тот момент, когда Свод вернулся из Рудников, он, коротко выкрикнув какие-то слова, бросил к ногам девушки саблю, а следом за ней и вышеупомянутую человеческую кисть.

Это уже позже Михалина, остолбенев от страха и не в силах больше смотреть на ЭТО, тихонько столкнула посиневшую человеческую конечность на землю. Конечно, всякое случалось, парни, шутки ради или дабы её напугать могли притащить живого ужа или жабу, но чтобы такое!

И главное, что же теперь? Как ей несчастной быть, оставшись наедине с этим сумасшедшим? «А, может быть, всё-таки как-нибудь сбежать?» — с малой надеждой на успех, спрашивала она себя. Конечно, едва ли она себе представляла, как это у неё получится. Уж очень не хотелось, почувствовать позади себя этого расфуфыренного мясника. Куда бедной девушке противостоять ему?

Свод, глядя на растерянную девушку, вяло ухмыльнулся и что-то спросил. В ответ она лишь неуверенно пожала плечами. Страх начинал отступать. Становилось понятно, что если бы иностранец и хотел сделать что-либо нехорошее, он, наверняка, уже приступил бы к исполнению задуманного. Но, во всяком случае пока, его взгляд выражал умиротворение, а растерянная улыбка не могла не вызвать расположения. Он повторил свой вопрос.

Михалина никак не могла понять, если этот заможны пан выкупил её, то почему второй, сопровождающий его, смог выставить их вон? С другой стороны, раз этот пан её выкупил, то, наверное, ему есть куда отправиться. Почему же он тогда разводит руки в стороны, будто понятия не имеет, что им дальше делать?

Девушка осторожно указала тонким, острым пальцем на вельможного пана:

— Вы адкуль?[39] — спросила она.

— Аткул? — повторил иностранец, и на его лице отобразилась растерянность.

Михалина подумав, что мужицкий язык мог быть ему и непонятен, переспросила пана сначала по-польски, а затем по-русски:

— Где ваш дом, в какой стороне?

— Dome…?[40] — Удивился иностранец, и девушке стало ясно, он не понимает ровным счётом ничего.

Возвращаться в Рудники Михалина не имела ни какого желания, оставалось только двигаться дальше, до ближайшего селения и надеяться на то, что хоть там кто-нибудь сможет понять этого странного пана и поможет ему добраться домой. Она указала на дорогу, по которой уехал панский экипаж:

— Туда, — кивнула она, — пошли туда…

Они долго и молча брели в лесной чаще, втайне подглядывая друг за другом. Она впервые видела так близко высокородного пана, а он …, а он просто любовался ей. Зная многих женщин, он многократно испытал их любовь, но эта, литовская красавица отчего-то казалась ему особенной. Её глаза излучали какое-то необъяснимое спокойствие и чистоту.

Свод отказывался верить разуму, говорящему о том, что её судили за воровство. «Если что-то такое и произошло, — говорил он себе, — то это чистая случайность или недоразумение», а те, кто в этом сомневались, …они уже наказаны. Как приговаривал, оправдывая себя в подобных случаях, и целясь в торговый бриг, незабвенный Эрбе-пушечник: «Видишь, Ричи, люди, награбившие и во стократ больше нашего, безнаказанно ходят по земле и морю. Они и умрут таковыми, перекладывая ответ за свою вину на детей и внуков. Что ж, им плевать на своих потомков, а мне, в таком случае, плевать на них. Огонь, Скуди! Огонь!!!»…

Тёмно-серая, песчаная земля разъезжалась у их ног свежими следами конного поезда Войны, но Свод в данный момент даже не думал о Якубе. Наверное, потому, что пират вполне понимал молодого литовца. Едва только тот «оформил» им эту незапланированную, лесную прогулку, Ричи не стал оспаривать чего-либо, решив, что на месте Войны поступил бы точно так же. Редкий человек смог бы вытерпеть подобные фокусы, поэтому всё оправдано.

Каково же было удивление Свода, когда, выйдя на окраину леса, он увидел перед собой знакомый экипаж. Якуб стоял далеко в стороне, глядя куда-то вдаль поверх раскинувшихся вокруг, щетинящихся свежей стернёй полей. Он был целиком поглощён мыслями и обернулся только после того, как его окликнул слуга, заметивший вышедших из леса Ричмонда и девушку. И даже после этого Война не стал спешить к экипажу, а повернулся и также неторопливо, как и раньше, побрёл куда-то в сторону.

В глазах Михалины застыл вопрос. Свод подвёл её к поезду, а сам с тяжёлым сердцем отправился к Якубу.

Пребывающий в глубокой задумчивости Война даже не повернул головы в тот момент, когда англичанин догнал его и пошёл рядом. Назрела необходимость серьёзного разговора, но никто не решался начать его первым. Наконец, не выдержал литовец:

— Надеюсь, за то время, пока мы не виделись, с вами ничего дурного не случилось?

Свод набрал, было, воздуха для ответа, но тут же понял, что безоружен. Ему нечего было ответить. Война же с немалой степенью яда в своих словах продолжил:

— Что, и никто из моих соотечественников за это время больше не пострадал?

Его брови взлетели вверх, покрывая лоб густыми морщинами напряжения.

— Знаете, Свод, что-то мне подсказывает, что для меня всё же было бы безопаснее оставить вас в лесу, а самому ехать дальше…

— Видит бог, — прервал его Свод, — я на вашем месте так бы и поступил. То, что мы встретили вас здесь, для меня явилось полной неожиданностью.

Якуб был мрачен, его взгляд был просто мучителен для англичанина. Тот к своему удивлению ясно видел, что Война переживает всё произошедшее гораздо тяжелее, нежели сам Ричи. Впервые за долгие годы Своду вновь довелось почувствовать отвратительное ощущение припадка совести и, если раньше он легко мог придушить этот недуг каким-либо оправданием, то теперь приходилось признать — она, чёрт возьми, ещё жива.

Так уж получилось, что Ричмонд повидал на своём веку всяких судей и у большинства из их были глаза жуликов. Осуждающий взгляд Войны был просто невыносим. В нём одновременно был и судья, и приговор. Умирающая, истощённая за долгие годы совесть пирата получила последний шанс на выживание и в данный момент приходила в себя, наказывая хозяина болью всех своих многочисленных ран.

— Что с вами? — Участливо спросил Война, отмечая про себя бледный вид иностранца.

Ричи сморщился:

— Мне как-то нехорошо, — честно признался он, — но я думаю, что это скоро пройдёт.

Он сделал паузу, очевидно долго не решаясь о чём-то спросить.

— Якуб, — наконец, выдавил из себя Свод, — скажите, …почему вы задержались?

Война снисходительно улыбнулся в ответ:

— Не знаю, — честно признался он. — Только не думайте, пожалуйста, что я руководствовался в этом решении некими светлыми мыслями. Ведь я не стал возвращаться за вами, давая возможность ситуации развиваться самой.

Посудите сами, обратно вы бы не пошли. Оставалось только идти вперёд. В случае погони вас, Свод, застали бы в лесу, опознали, и вам обязательно пришлось бы отвечать за всё содеянное…

Англичанин вздохнул:

— Интересно, кто бы это смог меня опознать? Простите, Якуб, но-о-о открытость за открытость. Я не так глуп, что бы даже в порыве слепой мести делать что-либо без подготовки. Опознать, — неопределённо повторил он. — Это было бы крайне сложно по неброским немецким штанам и сапогам, а они мало чем отличаются от литовских. Как известно швейные мастера германцев в главной мере проявляют своё запоминающееся искусство только в камзолах, а я предусмотрительно оставил его на крыше экипажа. Лошади у меня сейчас нет, а лицо было завязано шейным платком, уж простите, Якуб, но я его выдернул из ваших вещей. Там никто…

— Возможно, всё это так, — возразил Война, — однако, подстраховавшись, таким образом, вы чётко поставили под угрозу меня и, что уж совсем необъяснимо, ничего не подозревающего господина Сульцера. Ведь у него, как вы сами ранее сказали, весьма запоминающаяся в здешних краях лошадь.

Свод снисходительно улыбнулся:

— Во-первых, мистер Сульцер уехал совершенно в другую сторону, а во-вторых, лошадь у него самая, что ни на есть заурядная. Да и не было со мной лошади в тот момент, когда …, — Свод многозначительно вскинул глаза к небу.

— Когда? — Спросил Якуб. — Может быть, вы мне всё-таки расскажете о том, что произошло с вами в Рудниках? Мне нужно обдумать свои дальнейшие действия…

Свод внимательно посмотрел в глаза литовца:

— Я …так понимаю, — медленно промолвил он, — это напрямую касается вашего решения в части меня и мисс?

— Этого в самую первую очередь, Свод. Вы были правы, говоря о том, что ваше появление может серьёзно отразиться на моей дальнейшей жизни. Оно-таки и отражается, …и всё заметнее, и заметнее. Справедливости ради стоит сказать, что я знал, на что шёл. Вначале мне виделось, что ваше присутствие сможет в достаточной мере разбавить мою скучную жизнь, теперь же приходится признать, что появившиеся в ней краски меня попросту пугают.

Свод бросил тяжёлый взгляд в сторону леса.

— Знаете, Якуб, — сдержанно произнёс он, — раз уж вы так великодушно нас дождались, всё же было бы лучше сначала уехать отсюда подальше. Нет, правда, — продолжил англичанин, заметив появившуюся странную ухмылку Войны. — Я почти уверен в том, что всё сделал чисто, однако же, лучше перестраховаться. Думаю, вы согласитесь с тем, что, удаляясь от этих мест в экипаже, будет гораздо приятнее слушать мой рассказ, нежели дождаться того момента, когда кто-нибудь своим вторжением помешает вам сделать это …

Литовец медлил недолго. Он вдруг ясно ощутил в словах Ричи дыхание опасности. Возможно, в данный момент на самом деле где-то на окраине леса, гонимые единственным желанием свершить правосудие, разрубая воздух клинками, уже скакали какие-то люди? Война вздрогнул от нахлынувших видений. Чувствуя, как представляемые им картины риска снова стали пьянить его изнеженное сердце, Якуб резко развернулся и вместо ответа резво припустил рысцой в сторону экипажа.

Заметив быстрое приближение пана Войны и Свода, слуги моментально засуетились у лошадей. Запыхавшийся Якуб впихнул растерянно смотревшую на них девушку в распахнутую дверцу поезда, а следом за ней англичанина. Став на ступеньку экипажа, он бросил короткий взгляд на пустынную лесную дорогу:

— Вперёд, Збышек! — Крикнул Война слуге. — Думаю, миль пять-десять придётся ехать несколько быстрее обычного!

Слуги дружно заработали хлыстами. Рессоры поезда застонали от напряжения, принимая на себя все неровности сырой обочины. Мягкая земля неохотно отпускала увязшие колёса тяжёлого экипажа. Вскоре хлысты стали свистеть реже. Того запаса боли, что они отмеряли лошадям ранее, хватало для того, что бы пассажиры чувствовали себя неуютно на дорожных ухабах. Трясло порядочно. Михалина, сидевшая напротив вельможных панов, старающихся не сопеть, в тщетных попытках восстановить разбитое бегом дыхание, какое-то время вслушивалась в их прерывистый разговор, из которого она ровным счётом ничего не понимала.

Убедившись в том, что её снова стерегут, несчастная девушка тут же пожалела, что не сообразила сбежать в тот момент, когда оставалась одна у панской кареты. Снова её судьба оставалась невыясненной. Спрашивать что-либо у панов — нечего и думать. Вельможные господа в это время что-то живо обсуждали на чужом языке, а потому несчастной девушке ничего не оставалось, как просто смотреть в окно на заставленные стогами и опоясанные лесами поля, посреди которых изредка возвышались одинокие деревья.

Чаще всего это были дубы. Старики называли их «Пярунова дрэва»[41]. Летние грозы,  особенно страшные здесь на Полесье в августе, не щадили эти величественные, сильные деревья, отчего многие из них имели чёрные стволы. В народе даже поговорка есть: «каждая вторая молния — дубу, каждая четвёртая — тополю».

Одному богу известно, где после грозовых попаданий эти изуродованные огнём исполины находили в себе силы содержать в порядке свои пышные кроны. Да, как видно, только богу и известно, и имя этого Бога Перун — повелитель грозы и молнии. Он поставлен Всемогущим Родом, истреблять земных бесов, прячущихся от его огненных стрел в одиноких деревьях или там, куда только те успеют укрыться. Вскочит чёрт в стог — молния бьёт в стог, вскочит в человека — бьёт в человека, в дерево — в дерево…

Дорога стала ровнее, тряска прекратилась и девушка уснула.

— Ну разве она того не стоит? — Глядя на неё, тихо спросил Свод.

Война не ответил, бросая полный безразличия взгляд на дорогую и, по его разумению, бесполезную покупку. Ему было сложно понять англичанина, ведь ещё ни одна панна не брала в руки сердце молодого Войны. Его голову сейчас занимали мысли совсем иного толка.

— Хорошо, — произнёс Якуб, возвращаясь к предыдущему разговору, — допустим, Свод, что вы на самом деле продумали всё и вкусили в награду за это мёд безмерного везенья. Допустим, что как вы говорите и во что я, кстати, слабо верю, несчастный, избивавший девушку, был настолько неосторожен, что стал развешивать верёвку, ранее связывающую её на стене сарая, но! Он же не мог не заметить того, что кто-то срубил у него кисть руки?! М-м, Ричи? Молчите? Ох, — тяжело вздохнул Война, — всё это от верху донизу враньё. Вы бесстыдно лжёте, более того, видите, что я вам не верю, и продолжаете упорствовать в этой безмерной лжи. Признайтесь, ведь всё было не так?

Свод надул щёки:

— Пф-ф-ф. — Выдохнул он, сдавленный в напряжении воздух. — Если хотите, я расскажу вам ещё пару историй, …более правдоподобных? Но, вы правы, Якуб, всё это ложь. Просто голая правда не столь легка и безупречна, как мне бы этого хотелось и я, как вы заметили, не имею никакого желания её рассказывать. — Англичанин простецки пожал плечами. — Не знаю, будет ли вам достаточно моих гарантий или даже клятвы в том, что всё было сделано чисто. Уверяю, вы можете быть совершенно спокойны…

— Спокоен? — Возразил Война. — Рядом с вами, Свод?! Вы и спокойствие вещи совершенно несовместимые. Знаете, Ричи, из того, что касается лично вас, мне интересно ещё одна вещь. Вспоминая всю свою недолгую жизнь, я не припомню и трёх случаев того, чтобы я в чём-то клялся. Вы же только за сегодняшний день сделали это уже дважды. Конечно, не дай бог случиться тем временам, когда слово мужчины, а уж тем более клятва перестанут быть гарантом честности или уверенности в человеке, однако, я не без доли юмора стал задумываться, а не являетесь ли вы, Свод, предвестником тех самых смутных времён? Лёгкость, с которой вы даёте клятвы, просто пугает, впрочем, и не только это. Должен вам признаться, что после знакомства с вами я и сам себя стал пугать. В былые времена я старался обходить стороной всё, что касалось каких-либо скользких дел, считал себя спокойным и уравновешенным человеком, но с тех пор, когда в моей жизни появились вы, я живу под постоянным гнётом ощущения некого риска, но! Самое странное, …что мне всё это нравится…

Свод округлил глаза.

— Нет, правда, — продолжал Якуб. — Я уже много думал об этом. Поверьте, пока вы шли где-то в лесу, …да и до этого у меня было достаточно времени для размышлений. Возможно то, что происходит со мной, объясняется тем, что раньше у меня просто не было такого старшего товарища. Родных братьев и сестёр бог мне не дал, ведь я был первенец, а мать умерла сразу после того, как я появился на свет.

Несмотря на высокий чин моей родни, я вырос в окружении простолюдинов. Меня выкормила грудью крестьянка, у которой в то время у самой был грудной ребёнок. Анетта и по сей день считает меня своим, но…, — Война отмахнулся, — разговор сейчас не об этом. Помню, — продолжил он, — я страшно уважал Василя, её сына за то, что он, за пол шапки панских рождественских баранков мог, не морщась, вогнать себе в бедро иголку…, — Война вскинул брови в ответ на появившуюся в это время на лице пирата снисходительную улыбку, — да, Ричи, я его уважал. Это сейчас, с возрастом понимаешь, что этот фокус прост и любой может его проделать, достаточно только преодолеть свой собственный страх. А вот в детстве...?

В разное время множество людей вызывали во мне подобного рода уважение, но всё также, дойдя до определённого возраста, я понимал, что незаурядные вещи, которые были доступны им, я уже легко могу делать сам.

Сейчас со мной происходит что-то другое. Встретив вас, Свод, я почувствовал …некую Силу, Силу, которую я нигде ранее не встречал. По привычке я потянулся за этим, но вскоре понял, что на сей раз мне никогда не достать того, что я вижу. Но, вот в чём загвоздка, если раньше меня восхищало ваше самообладание, смелость и дерзость, то последние события…! Я вдруг понял, что вы и сами не всегда можете держать себя в руках.

Я ещё не достаточно зрелый человек для того, чтобы делать какие-то выводы, но в то время, когда я в одиночестве ехал к окраине леса, меня вдруг осенило. Эта девушка, вернее ваши чувства к ней? Оказалась ли она сильнее того страшного, что так легко управляет вами? Вернувшись в Рудники, вы сделали страшное, но сделали-то это вы не для себя, а из-за неё? Признайтесь, ведь вы пасуете перед этими чувствами?

Свод лишь потупил взгляд.

— Во-от, — многозначительно протянул Якуб, — правы люди, говорящие, что любовь способна перевернуть горы. Тут хочешь, не хочешь, а верить им приходится. Именно так я и рассуждал, останавливая поезд на краю леса.

Бог дал вам возможность испытать это чувство, значит, судьба посылает шанс на спасение вашей грешной, но бессмертной душе. Знать, вы ещё не совсем потерянный человек, Ричи. Вот, собственно, и все причины того, что заставило меня подождать вас.

Свод опустил взгляд и задумчиво выпятил нижнюю губу. Он отчего-то вспомнил старую легенду об умирающем старце, к которому перед смертью пришли сыновья. Двое старших были злы и испорчены, поэтому им он отдал золото и дом, а добряку-младшему, тому, что никогда и никому не отказывал в помощи, после того, как братья ушли, сказал: «Не плачь, сынок. Да, как это ни странно, а твои братья всё же получили то, чего заслуживали. Не переживай, ведь и ты не останешься в накладе.

— Как, — удивился сын, — у тебя есть ещё дом или золото?

— Нет, — ответил отец, — но первое, что я попрошу для тебя у бога при встрече с ним, это чтобы он дал тебе возможность встретить настоящего друга и настоящую любовь. Этим двоим олухам я отдал многое, а тебе всё…».

— Вы думаете то, что подтолкнуло меня к мести и есть любовь? — растерянно спросил Свод, глядя на спящую литовку.

Якуб недоумённо пожал плечами:

— Мне бы хотелось верить в то, что это так. В противном случае, Ричи, вся эта месть горячей крови просто теряет смысл. Хотя, мой дорогой друг, должен вам признаться, что случившееся скверно и не имеет смысла даже в случае своего полного оправдания любовью.

ГЛАВА 9

Туман выползал из темноты, будто армия блуждающих призраков. В поросших куцыми кустами торфяниках было достаточно мест, до которых редко добирался солнечный взгляд, поэтому злодейка-зима, уходя каждую весну на север хитрила, оставляя до следующего своего прихода во многочисленных полесских болотинах своих верных шпионов. Стоило ли удивляться заморозкам сейчас в начале октября, если эти вероломные наглецы, вот так же, выползая из торфяных болот, творили на возделанных людьми в тяжких трудах полях вред поздней весной или даже летом?

В прогнувшейся меж двух перелесков низине, в которую медленно катился промокший от росы экипаж, холод был настолько ощутим, что и в его качественно собранном умельцами утеплённом деревянном брюхе было неуютно и сыро. В слабых лучах восходящей над дальним лесом луны, взмокшие от работы кони, выдыхали горячие облака пара так, словно это были животные из упряжи небесной колесницы самого Перуна, а не уставшие лошадки дяди Бенедикта.

Поезд свернул вправо и тихо покатил по аллее к замку Патковских. Отсюда до Мельника оставалось всего-то мили четыре. Напрямик вообще было рукой подать, но, как считал Якуб, проехать мимо соседей и не отдать им дань уважения было бы неправильно.

Патковские всегда старались дружить с паном Войной. И хотя тот был нечастым гостем в Мельнике, будучи человеком занятым и находясь в постоянных разъездах, пан Криштоф мог быть спокоен за своё старое имение, поскольку его сосед, бывший писарь драгичинского судьи пан Альберт Патковский в неплохом литературном стиле и с завидным постоянством отписывал ему письма о ходе дел в Мельнике ну, а заодно, и о своих делах.

Понять старания пана Альберта было несложно. Пару лет назад, когда Якуб приезжал на рождество в виленский замок отца, пан Криштоф разъяснил сыну причины такого внимания Патковских. До того времени Якуб ещё весьма поверхностно вникал в события, происходящие на Родине. Что тут удивительного, ведь он отправился учиться ещё юношей. Позапрошлой же зимой, увидев перед собой молодого и умного человека — достойного продолжателя рода Войны, отец, как видно уже тогда держа в уме наследование своим отпрыском Мельника, доступно и убедительно объяснил Якубу непростую ситуацию в пределах Великого Княжества Литовского.

Находясь далеко от Родины, Война младший не особенно вникал в то, что оказывается, его страну просто раздирали на части Польша, Россия и их союзники. Множество лет по сути дела шла война. Те же, кто смог её разжечь, своими ежегодными заключениями вечного мира только доказывали своё нежелание установить здесь спокойную жизнь.

К этому смутному времени русский царь Василий ІІІ, Сигизмунд І — государь Великого Княжества Литовского и Польский король, заручились поддержкой соседних государств и начали старательно и методично переманивать каждый на свою сторону литовских князей.

Как только большинство из них разобралось, на чьей они стороне, дошло дело и до середнячков местной знати, к которым относился и вышеупомянутый отставной драгичинский служащий суда пан Патковский. Под ним было семейное имение Патковицы с небольшим селом.

Его знатный сосед, пан Криштоф Война пока ещё имел в себе силы не кланяться в пояс ни рассенам, ни полякам, хотя, справедливости ради стоит сказать, что его тётка была в родстве с Жигимонтом ІІ и некий польский крен в политических наклонностях пана Криштофа всё же имелся.

За таким сильным соседом дружественные ему Патковские, долго были неприкасаемы. С другой стороны, как говорил сам отец, пан Альберт тоже был ему выгоден.

Долго не появляясь в Мельнике, пан Криштоф мог без особого труда быть в курсе дел, происходящих в теперь уже отписанном сыну старом имении матери. В общем, до какого-то времени Война старший попросту прикрывал заботливым крылышком своего слабого соседа.

Но, то всё было раньше. Что-то около года назад ситуация с переманиванием знати в ту или иную сторону заметно обострилась. Количество и сила рассенской её части стала жёстко перетягивать чашу весов на свою сторону и с прошедшей весны хозяева ранее неприкасаемых земель уже не могли считать себя достаточно защищенными. Подавляющее количество шляхты жило на русских землях, имея литовское самосознание, разговаривая на польском языке и теряясь в сложном выборе между католическими священиникками и правоверными.

Редкие семьи, хоть и находясь под страшным давлением со стороны христианского духовенства, а всё же держались ещё и за древнее православие, а потому в существующей больше на бумаге стране под названием Великое Княжество Литовское в воздухе витала неопределённость. Разумеется, никому это не нравилось. Паны упирались, стараясь ловко балансировать на тонкой дощечке между двумя берегами одной реки. Но к концу нынешнего лета и эта пресловутая дощечка стала опасно качаться, предлагая всем окончательно определиться с выбором политического берега.

Местная знать, просто вынуждена была драть с крайне закрепощённых крестьян по три шкуры. Отступать тем было некуда. Чувствуя неотвратимость всё более растущего влияния сильной восточной руки, те стали бежать от панов на рассенские земли, за Днепр. Многие из них на прощание даже сжигали дотла имения бывших хозяев, …что поделаешь, наболело…

Последний раз Якуб приезжал в эти места подростком. Тогда ещё была жива бабушка. Соседство с Патковскими дало ему возможность подружиться с сыном пана Альберта Андреем. Тот был старше Якуба на два года. Ровно на столько же лет младше его была дочь Патковских Сусанна — смешная, золотоволосая девочка с длинными, отливающими медью ресницами. Помнится, она всегда старалась участвовать в скрытых от взрослых озорных делах и развлечениях Андрея и Якуба.

Те же, имея с рождения весьма пытливые головы и будучи детьми деятельными, просто не знали границ в своём необузданном желании как следует познать этот мир.

Как-то, забравшись в глубину большого леса на пути к реке Малорита, где-то между  Мельником и Патковицами друзья обнаружили развалины старой церкви. Каждый из них к тому времени уже был достаточно наслышан об этом месте. Ветхое, полуразвалившееся здание таило немало опасностей, а потому детям туда ходить строго воспрещалось. Купол церкви, сильно повредив шаткие, полусгнившие стены, рухнул внутрь здания храма ещё в те времена, когда мать бабушки Якуба была ребёнком. Говорят, при этом погиб священник, не желавший покидать этот пребывающий в запустении храм.

Что только не плели в народе о том, что де и сейчас в развалинах церкви обитает его призрак. По вечерам, в большие церковные праздники выходит он из развалин и с упрёком указывает редко появляющимся здесь людям на почерневшие от гнили стены: стыдитесь, мол, безбожники, что дали храму пропасть.

Впрочем, в то время ни друзей, ни часто следившую за ними тайком Сусанну не останавливало подобное соседство с призраком, скорее даже наоборот. Незримое присутствие тайны сдружило их и до самого конца лета эти развалины были им чуть ли не родным домом. Родители Андрея и бабушка Якуба, разумеется, ничего не знали о том, где целый день пропадают дети, доверяя их живым рассказам о том, как же хорошо гулять в парках и аллеях усадеб…

Поезд остановился. Слуги спрыгнули с козел. Слышно было, как кто-то из них пошёл к дому Патковских. Где-то в стороне залаяли собаки. Долгое время кроме них ничто не нарушало тишины спящей природы. Вдруг в сыром, холодном мраке ночи послышались чьи-то шаги. Где-то в тёмном углу зашевелился Свод.

— Пане Якуб, — тихо произнёс кто-то у двери, — это я, Збышек.

—    Что там?

— Пан Война, — кланяясь, мягко ответил слуга, — мы с Мареком стучали во все окна. Никого ниц нема[42]. Мы обошли вокруг. Марек увидел огонь в пристройке на заднем дворе. Там начуе нейкая кабета[43]. Это пан Альберт её тут оставил…

Якуб вышел из экипажа и остановился, кутаясь в дорожное покрывало от пронимающего до костей собачьего холода. Тёмные силуэты фигур слуг неясно прорисовывались на зыбком полотне тумана, подсвеченного восходящей над лесом луной. Война выдохнул перед собой большое облако пара:

—    А где же сам пан Альберт? — невольно передёргивая плечами, спросил он.

— Они весь маёнток отселили, — вкрадчиво ответил Збышек. — У іх, пан Война, наўвокал пошасць гуляе[44]. Дочка той кабеты, что сейчас следит за панским добром, умерла. Так пан эту тётку оставил тут, а селян и прислугу от греха подальше отселил в печища, рядом с маёнтком. Сам он с семьёй и прислугой на время в гумно перебрался, где-то возле леса, как раз по дороге в Мельник. Так что если пан желает, я думаю, мы их найдём?

—    Едем…

Якуб забрался в экипаж и кони, гулко затопав копытами по сырой подмёрзшей земле, тронулись в путь. Поезд тяжело выкатил на мельницкую дорогу, поднимающуюся вверх к далёкой окраине леса. Позади, словно в опустившемся на землю облаке исчезло в непроглядном тумане безжизненно тёмное имение Патковских.

Огромная серебряная бляха луны заливала покрытое инеем поле щедрым, холодным светом. Здесь дышалось легче, не было той болезненной сырости, что пробиралась ледяным холодом даже под шерстяные дорожные покрывала, однако и ожидать тепла от ясной осенней ночи тоже не приходилось.

Молчавшая всю дорогу девушка вдруг призналась, что страшно замёрзла. Свод, узнав о чём она говорит от Якуба, несмотря на то, что и сам уже давно не чувствовал от холода пальцы ног, не стал упускать случая завоевать расположение красавицы. Он со всем отпущенным ему природой старанием принялся ухаживать за перепугавшейся подобному проявлению внимания крестьянкой. Англичанин накрывал её поверх тёплого полога чем-то из дорожного багажа, растирал ей ладони, согревал их своим дыханием и эта возня на какое-то время отвлекла всех от дороги. Но вот где-то рядом с поездом снова залаяли собаки и всякое движение вокруг промёрзшей панночки прекратилось.

Лошади остановились. Якуб прислушался. В гулком, холодном воздухе ясно слышались далёкие, едва различимые голоса людей. Через какое-то время у двери экипажа появился свет факела:

— Паночку, — скрытый пятном режущего глаза огня, тихо и торопливо произнёс где-то Зыгмусь, — пан Альберт и панна тут, в гумне. Яны баяцца пошасці, таму, калi пан Война жадае пройти до них, надо будет окурить огнём свою одежду. Тут, наўскрайку[45] капна с сенам, так что можно надёргать жмень сколько и вас, пане, окурить…

Якуб вышел из экипажа. Прямо перед ним, освещая факелом силуэты сутулящихся от холода слуг дяди Бенедикта, стоял кто-то из прислуги Патковских. Близкое присутствие огня прятало от взгляда молодого пана грозно рычавших где-то в темноте собак. Было ясно, что ещё несколько человек в стороне держат этих злых лохматых охранников.

— Пан Война, — поклонившись, отстранённо произнёс человек с факелом, — у вас какое-то дело до пана Альбэрта?

— Да какое дело? — Возмущаясь странному тону слуги, ответил Якуб. — Я проездом. Просто хотел выразить пану Патковскому почтение, только и всего.

— Да нас не можна, — замялся слуга, — алэ, як пан захцэ, то я ýсё ж запрашу да вас пана Альберта?[46]

— Конечно запраси, мил человек! — Не без доли удивления настоял на своей просьбе Война.

Человек с факелом тут же отправился прочь, сбегая куда-то вниз под сенью раскидистых, полуголых веток деревьев. Играющие вокруг огня тени, будто оживали,  протягивая из темноты к тому, кто посмел прервать их сон свои когтистые лапы. Вдоволь налаявшиеся собаки, понимая, что чужаки прибыли надолго, заметно притихли. Стоявший неподалёку Зыгмусь осторожно приблизился к пану:

— Паночку, — тихо прошептал он, — што ж то за пошасць такая, што пана з паннай ў гумно загнала? Вой баюся я, каб чаго ні было[47]...

Война опасливо осмотрелся. Поезд стоял в тени. Старые, густые ели, растущие на самом краю леса способны были создать преграду даже дневному свету, что уж говорить о лунном. Да, пожалуй, слуга прав. И чернеющий впереди лес, и поднимающийся позади туман могут таить в себе много опасностей. На самом деле, было что-то неприятное и загадочное в том, как встречает своих гостей пан Альберт.

— Зыгмусь, — как можно мягче произнёс Якуб, — ты бы шепнул нашим, на козлах, чтобы чуть что были наготове.

— Пан Якуб, — вместо ответа неожиданно громко сказал слуга, — я пайду гляну коней. У варанога сёння дзень цугля[48] выскаквае. Што я ні рабіў..., — продолжал он уже возле экипажа, — а ўсё адно. Трэ будзе кавалю аддаць, хай запляскае збоку, а то..., — далее слова хитреца Зыгмуся стали уже неразличимы.

Впереди, под деревьями снова появился свет. Было видно, что по тропинке поднимались двое. Тут же рядом с Войной, словно из-под земли вырос Свод. Англичанин, наблюдая за происходящим из проёма открытой дверцы экипажа, сразу понял, что именно сейчас может оказаться полезным молодому пану. Пират, каждой клеточкой своей испещрённой шрамами шкуры чувствующий опасность, был просто полон решимости. Якуб же, почувствовавший как его заграничный друг энергично пристраивает на пояс подарочную саблю дяди Бенедикта, мягко придержал его. Свет медленно приближался, являя жмурящимся гостям слугу, ведущего под руку какого-то пожилого человека. В нём с трудом узнавался пан Патковский. Да, приходилось признать, что время не пощадило былого служащего мельницкого суда.

Пан Альберт в это время поочерёдно всматривался в лица Якуба и Свода, как видно, не решаясь отдать предпочтение ни одному из них, в вопросе кто же из них Война? Молодой сосед Патковского не стал мучить старика:

— Пан Альберт, — сказал он и указал на англичанина, — это мистер Ричмонд Свод, он иностранец, а я сын пана Криштофа…

— Яку-у-уб, — радостно протянул бархатным голосом Патковский. — Мальчик мой, да тебя не узнать…, — старик прижал сухую руку к груди и едва заметно поклонился, — доброй ночи вам, пан Война, и вам, пан Ричмонд. Пше проше выбачэння[49] за тое, что встречаю вас, не в имении. Что делать? По всем сёлам вокруг скачет зараза. Растут, ширятся погосты, хотя, что тут удивляться, они всегда растут быстрее городов и сёл. Видишь, приходится жить в гумне, по три раза на день окуривать себя огнём. Панна Ядвига ругается, а поделать ничего не можем. Я думаю отправить её от греха подальше в Краков к брату, а как обвыкнется там, так и Сусанну заберёт. Не годится молодой панночке в гумне жить…

Патковский легонько взял Якуба под локоть:

— Нам бы с тобой, друже, о дальнем наделе земли поговорить, что за церковью…

Война младший округлил глаза, но, перехватив взгляд старика, особенно выразительный в лунном свете, мигом смекнул, что эта его внезапная просьба, только предлог уединиться.

Он тут же кивнул в ответ:

— Ричи, — тихо сказал он по-английски своему насторожившемуся товарищу, —  ждите меня здесь. Мне нужно с глазу на глаз кое-что обсудить с этим пожилым джентльменом.

Англичанин послушно отошёл к поезду, а Якуб и Патковский пройдя часть пути следом за ним, обогнули экипаж и отправились вниз по дороге в сторону имения. Вскоре они вышли в залитое лунным светом поле, усыпанное холодным серебром инея.

Пан Патковский не спешил начинать разговор. Соседи отмеряли не меньше сотни шагов, прежде чем он, осторожно оглянувшись по сторонам, со вздохом произнёс:

— Вот уже и «Белый дед»…

Якуб с удивлением посмотрел на соседа.

— «Белый дед», — с улыбкой пояснил тот, — так в народе называют густой иней, белый, …как дед. Я это к тому, что уже подмораживает, — продолжил он, — скоро «дзяды[50]», а там уже и коляды, — Патковский заметно сбавил шаг. — Неладно у нас, Якуб, — сразу переключаясь к сути разговора, гораздо тише сказал он. — Думаешь, что мы и в самом деле в гумне от пашасці хаваемся? Яна, канечне, гуляе сабака, губіць людзей, але ж не да таго, каб пан, як тлусты пацук па кутах хаваўся[51]. — Пан Альберт сам улыбнулся тому, что красочно описал обрушившуюся на них напасть на мужицком языке. Он остановился:

— Время настало такое, — продолжил Патковский, — что если ты имеешь под собой хоть что-то, не доведётся тебе спать спокойно. Тут либо крестьяне подпустят «красного петуха», либо ночные гости Базыля Хмызы обдерут до нитки. А то ещё и того хуже, русаки под себя подгребут. Не пойдёшь под них, сам отправишься в Базыли Хмызы или на тот свет, а на твоё добро сядет своим толстым задом какой-нибудь русский воевода.

Чему ты улыбаешься, мой мальчик? Насмотришься ещё. Они тут, будто помня стародавние времена, когда сидели на землях от океана до океана, шастают как у себя дома. Не покормишь, не попоишь — спалят. Плохо покормишь, попоишь — спалят. Перекормишь, перепоишь — точно спалят. Пока в Мельнике и на ваших землях хозяин был в отъезде, их не трогали. Но вот, теперь появился ты — хозяин, стало быть, начнут охаживать и тебя, как и меня когда-то. Хотя с меня особо-то и взять нечего, я бедный и старый. Андрея отослал учиться в Лейпциг к моему младшему брату Ёгану. Что поделаешь, отцовское крыло нынче не защита. Панну Ядвисю и Сусанну отвезу в Краков и вот только тогда, может быть, вздохну полегче.

Скажи, ты помнишь Станислава Карсницкого — маршалка Радивилов? Хотя, …откуда ты можешь его помнить? — Патковский отчаянно махнул рукой. — Отец твой его знает. Так вот не так давно Карсницкий, миль сорок восточнее на ту сторону Буга посадил на три села своего сына. Так уж вышло, что малый его сильно разгулялся где-то за границей. Не знаю, что он там ел или пил, а вскочил на отцовские деньги в такую гайню[52], что с того разгула даже слегка умом тронулся. Станислав его оттуда забрал, дал сёла и приказал, чтобы грехи перед господом замолить, выстроить малый кальвинистский собор вместо церквушки, что, как и наша, развалилась там к тому времени в хлам.

Сын  Карсницкого как видно в содеянных грехах покаялся, и слова отца принял к сердцу так, как и надо это делать, благо пан Станислав и денег ему на строительство дал.

Остатки церкви разобрали, а на том месте, где она стояла, выкорчевали лес и стали строить собор. По слухам храм поднимали — всем храмам храм. Выстроили стены, уже доделывали башню, ждали только колокола. Их окрестить на голос должен был сам остробрамский священник, наместник Папы. Но тут пришли рассены, увидели, что Карсницкие убрали их старый церковный мусор и в отместку за это сравняли с землёй их недостроенный собор. Русаки дня два искали и отца Карсницкого, и младшего, чтобы и с ними как следует поквитаться, да они вовремя спрятались. Удрали аж под Новогрудок, у них там большое имение.

Но тут, Якуб, вот какое дело. Одни говорят, что это русские собор в щебень разнесли, а другие, что сам наместник воеводы подляшского своих вояк на это дело подрядил. Кто их там теперь разберёт?

Сам понимаешь, Патковский не такая важная птица как Карсницкий, хоть и тоже с польскими кровями. А ведь за Станислава с сыном в этой неразберихе и Радизвилы не вступились, смолчали, не зная кому слово замолвить. Карсницкие как-то сами всё уладили, откупились, наверное.

Пан Патковский поднял лицо к залитому лунным светом небу.

— Х-х, — коротко выдохнул он вверх облачко пара, — чему тут удивляться? Вон и на небе всё так же. Люди, как звёзды, а государи, как светила. Чем сильнее солнце или луна, тем незаметнее звёзды. Те, что посильнее светят, ещё видны кое-как, а те, что поменьше, и вовсе пропадают…

Пан Альберт оторвал взгляд от неба:

— У твоего отца,  — как-то резко сменил он этот романтичный тон, — денег достаточно. Я ему уже писал, а вот теперь и тебе говорю. Нужно так поставить дело, чтобы в имении было на кого опереться. Оно и дурню ясно, что армию в Мельнике никак не соберёшь, но и слабаком с родовым именем Войны жить не годится. Вот и выходит, что тебе нужно быть понаглее, так, чтобы с одной стороны рассены тебя не трогали, а с другой, на твоё добро не зарились.

Чтобы быть понаглее, нужны надёжные люди, такие, которые в случае надобности и оружие в своих руках подержать сумеют или, что тоже немаловажно, смогут договориться с кем надо…

Пан Альберт положил свою тонкую, худую ладонь на плечо Войны:

— В случае чего, — совсем тихо сказал он, — смело можешь рассчитывать на старика Патковского. У меня для тебя всегда найдётся пара надёжных слуг, ну и кое-какая другая помощь. Сейчас на Литве много недовольных. Да и какая мы Литва? Есть уже и в нашей вотчине люди, что до того устали меж двух сосен болтаться, что готовы без лишних размышлений примкнуть к польскому королевству или поклониться русскому царю.

Уж или туда, или туда, главное, чтобы прибиться хоть к какому-нибудь берегу. Одни уверены в том, что нам ещё благо стать хозяйским двором для Польши, а другие, что лучше кормить обхазаренную московию. Уж больно у их Василия сильный аппетит. Видно желает подмять под себя и пересчитать по головам всё до самой Вислы. А раз желает, значит так и сделает. Киевскую Русь подомнёт и пересчитает по чёрным головам, а нас, белоголовых по белым. Перечтут и окрестят тех навек в какую-нибудь Чёрную Русь, а нас, как полешуков в давние времена в Белую. Вот увидишь, придёт ещё время, будем мы, поляки и литовцы, и говорить, и писать по-русски…

Война невольно улыбнулся такой нелепой мысли. Виданное ли дело, полякам говорить на чужом языке?

— Чему ты снова улыбаешься, Якуб? — Серьёзно спросил Патковский.

— Да так, — не стал рассуждать на спорные темы Война. — По мне уж лучше мужицкий язык, чем русский.

— А, — отмахнулся пан Альберт, — такой ты, поляк, знаток и мужицкого. Вот соберись как-нибудь, съезди в леса на юге, да только заберись поглубже в чащу. Тамошний люд здешних только с третьего слова на пятое понимает, да и Христа не во что не ставят, зовут жидом и не шутя грозят тем, кто его сюда принёс.

Война услышал позади себя шаги и обернулся. К ним шёл Свод.

— В-о-от, — с большой долей иронии протянул Патковский, — ещё одна фигура объявилась. Видать и не догадывается, в какой «рай» приехал щеголять в своём дорогом камзоле. Скажи, — не без сарказма заметил пан Альберт, — этот франт тоже приверженец мужицкого языка?

— Ну что вы, — глядя в сторону Ричмонда, ответил Якуб. — Он кроме английского ничего не знает.

— Бедняга, — вздохнул Патковский, — надолго он сюда?

— Думаю да.

— Несладко же и ему придётся. Видать привык парень жить в довольстве? Ишь, какой холёный …

— Что есть, то есть, — улыбнувшись, ответил Война. — Что случилось? — спросил он Свода по-английски.

— Да ничего, — натянуто ответил тот, бросая оценивающие взгляды вокруг. — Вас долго нет, вот я и стал беспокоиться…

— Чего это он так перепугался? — Удивился старик.

— Говорит, что страшно ему, — с едва различимой улыбкой, ответил Война. — В эдакой-то темени, да в чужой стороне…

— Да-а, — заключил Патковский, — тебе, мой мальчик, и самому сейчас придётся несладко, а ещё и за этим франтом надо будет смотреть в оба глаза, защищать его, оберегать. Да, да, не улыбайся. Знаешь, людям Базыля Хмызы всё равно кого воровать, таскают и таких, заможных, как баранов из овчарни. Украдут, а потом у хозяина выкуп требуют. Этот разбойник, я про Хмызу говорю, было дело, где-то пропал. Поговаривали даже, что изловили его. Ан нет. Снова объявился…

— А если не платить ему за иностранцев? — хитро поинтересовался Якуб, покосившись в сторону Ричи.

Патковский пожал плечами:

— Что ж, можно и так, да только тогда тебе в подарок пришлют голову твоего гостя, прилюдно пришлют, чтобы все видели. Ты, Якуб, по всему видать, раз привёз сюда этого важного господина, решил какое-то серьёзное дело в Мельнике начать?

— Да, признался Война, — хотелось бы. Для того же я и учился…

— Эхе-хе, — снова вздохнул старик, — уж и не знаю. Вы, конечно, с отцом сами хозяева своим деньгам, но я бы не советовал. Времена-то уж больно беспокойные…

— Пан Патковский, — предчувствуя повторное начало рассказа о тех самых «не самых лучших временах», не дал ему договорить Якуб, — а кто такой этот Базыль Хмыза?

— Базыль? — Удивился внезапному вопросу пан Альберт и привычно пожал плечами. — Разбойник, …бандит и жулик. Он тут человек известный. Люди шепчутся, что не местный он. Откуда-то из Троцкого павета[53] на Мерачи, где Рудники — охотничьи угодья короля Сигизмунда…

Война кивнул, вспоминая недавний случай, произошедший с ними в тех самых королевских Рудниках.

— …он-то, конечно, жулик, — продолжал старик, — но и с ним можно иметь дело, знай только, плати. Есть у меня, — тут бывший судебный чиновник осторожно смерил взглядом на прочность англичанина, — человек, что и с ним может связаться. Так что, — заключил Патковский, — помня доброе былое, думаю, мы сможем быть полезными друг другу и в будущем, молодой пан Война.

Закончив беседу, они развернулись, и стали медленно возвращаться к вытягивающейся уже чуть ли не на четверть поля лесной тени. Патковский думал о том, всё ли правильно он расписал молодому соседу, а тот, получив богатую пищу для размышлений, пытался всё это переварить. Свод же шагал позади них, размышляя о чём-то своём, стараясь не нарушать этого глубокомысленного молчания. Вскоре они подошли к освещённой факелами площадке недалеко от экипажа. Среди местных слуг понуро маячил Збышек. Пан Альберт на прощание по-отечески обнял Якуба и мимолётом заглянул к нему в лицо, надеясь уже сейчас получить некоторые ответы на интересующие его вопросы. Но Война младший  был непроницаем и разочарованный Патковский увидел лишь усталость и умиротворение.

— Заезжай, — только и сказал хозяин Патковиц, переходя от Якуба к иностранцу и нарочито сильно пожимая тому тонкую, холодную ладонь. — И этого привози, Якуб, слышишь? — Старик кивнул в сторону англичанина. — У меня припасено три-четыре бочонка отличного вина. Ото ж, как приедете днём, так и панна Ядвига с Сусанной выйдут вас приветить. Только не затягивай с визитом, а то я их скоро повезу до Польшчи…

— Хорошо, пан Альберт, — кланяясь соседу, ответил Война. — Обязательно заеду. Сусанна-то сейчас…

— О! — Не без удовольствия выдохнул Патковский. — Она у нас красавица, увидишь…

Гости сопровождаемые освещающей им путь процессией и Збышеком, подошли к поезду. Возле него повторно раскланялись и, взобравшись в экипаж, расселись на обжигающе холодные, влажные места. Слуга дяди Бенедикта в один миг взобрался на козлы, что-то сказал промёрзшему товарищу и стегнул лошадей. Экипаж резво выехал из тени и легко покатился вдоль леса. Лунный свет, ударив в непроглядный мрак, стал выхватывать из него очертания предметов. Свод тут же, привыкая к появившемуся освещению, попытался рассмотреть лицо девушки. Что-то …мешало ему поймать её взгляд. Ричмонд нагнулся вперёд и с ужасом обнаружил, что лица у девушки попросту нет. Он упёрся рукой в её недвижимый силуэт. Вместо темноволосой красавицы в углу в виде сидящего человека были искусно сложены вещи из их багажа. Якуб сделал резкий выпад вперёд и тоже схватил за «плечо» эту груду тряпок. «Чёрт! — Невольно вырвалось у него, — вот ещё сюрпризы»!

Свод с досадой выдохнул и откинулся назад.

— Да будет вам. — Успокаивал его Война. — Дикая кошка. Она, как видно, только того и хотела — добраться до этих мест. — Якуб вдруг рассмеялся. — А, — хлопнул он по

колену Свода, — как она нас?! Ой, умница! Сразу двоих хитрецов-мыслителей обвела вокруг пальца, а ещё и слуг! Вот это да…

Ричмонд, заражаясь весёлости товарища, невольно улыбнулся:

— Да, — согласился он, — вот это девушка! А вы, Якуб, мне не верили. Я же вам говорил — она особенная…

ГЛАВА 10

Свод проснулся около полудня. Завершение их долгого путешествия растянулось чуть ли не до утра. Хоть от Патковиц до Мельника и было-то всего около четырёх миль, а ехали ночью, стало быть, медленно. К тому же, откуда Ричмонду было знать, что отписанное сыну паном Криштофом Войной имение Мельник, окажется таким большим. Со слов того же Якуба мест, подобных этому, находящихся под крылом Короны в Литве было достаточно, что не могло не указывать на то, что и всё государство, а не только староство[54] Войны имели в настоящее время заметный политический крен в сторону Польши.

Мельник, оказался целой группой поселений с небольшим замком и усадьбой, принадлежащими роду Война, но отмеченных также и королевским польским гербом, впрочем, как и усадьба местного старосты. Вот потому так и случилось накануне: пока добрались в центр староства, разгрузились, перекусили и улеглись, небо на востоке уже розовело…

Вышедшего в гостиную и проспавшего до полудня иностранного гостя приветствовал поклоном светлоголовый, молодой слуга. Зал, в который вышел Ричи сразу после пробуждения, был пустым. Во всём здании царила тишина и умиротворение. Свод не без удовольствия прогулялся по сверкающим дубовым полам, поочерёдно выглядывая сквозь широкие окна замка во двор, где в лучах осеннего солнца сиял золотом опавшей листвы дивный парк.

Одинокий представитель домашней прислуги, стоя посреди зала, смотрел на любующегося утром иностранца с не скрываемым восхищением что, несомненно, забавляло английского господина. Ричи окинул взглядом высокие, расписные потолки, после чего, заходя на второй круг, снова подошёл к одному из окон, прислонился к стеклу, прикинул на глаз толщину замковых стен и про себя заключил: «За такими стенами запросто можно держать осаду. Это не может не радовать, особенно в свете услышанного вчера от Якуба».

Важный иностранный пан не мог больше молчать и потому высказался вслух о роскоши замка товарища и, особенно о крепости здешних стен. Он с видом большого знатока военной архитектуры указал в окно на широкую каменную кладку замка. На лице озадаченного слуги замер немой вопрос. Последнее, что он услышал от панского гостя, было: «very safe …wall»[55].

— Вол? — Неуверенно переспросил слуга.

— Вол, вол, — ответил пан, жестами показывая толщину стены.

Слуга осторожно подошёл к окну и выглянул во двор. Под окном, подставляя спину тёплому солнышку, сидел и высматривал что-то в кустах, огромный рыжий котище.

— Вол, вол, — настойчиво повторял иностранец, отмечая всевозрастающее недоумение в глазах слуги и для убедительности, сильно ударяя по мощной каменной стене кулаком.

Лицо слуги медленно вытянулось.

— Хай сабе вол[56], — наконец, вымолвил он, внутренне сжимаясь от подобного проявления панской настойчивости.

Свод, глядя в преданные глаза слуги, сообразил, что произошла какая-то накладка и все его попытки перекинуться парой-тройкой слов с домашней прислугой, по крайней мере сейчас обречены на неудачу. Можно быть уверенным в том, что если бы в доме Войны хоть кто-то из слуг владел английским языком, Якуб прислал бы того, а не этого болвана.

Меж тем, уже в скором времени англичанин убедился в том, что, даже не имея возможности общаться с кем-либо помощью родного языка, со слугами можно было вполне сносно изъясняться и с помощью жестов. Например, стоило ему только спросить: мистер «Якуб»? Ему тут же указали куда-то вдаль и даже показали, как пан Война ускакал в ту самую даль. Стоило показать, что неплохо было бы умыться, и его тот час же отвели в умывальню с прекрасной фарфоровой посудой и шикарными льняными полотенцами. Поесть? Пожалуйста! Показываешь на рот и говоришь: «Ам-ам».

К слову сказать, завтракал Свод в полном одиночестве. Впрочем, это его не сильно расстроило, ведь откушал он с таким удовольствием и аппетитом, что после того готов был пойти и лично расцеловать повара за прекрасную работу. Определённо, литовская кухня пришлась Своду по вкусу.

После завтрака заграничный гость, чтобы не уснуть где-нибудь разомлев от принятого во время трапезы вина, вышел прогуляться в парк. День был солнечным и тёплым. Подсушиваемая лёгким ветерком, шелестела опавшая листва. Свод, щурясь на солнце, свернул налево и побрёл по загибающейся полукругом и теряющейся где-то далеко в парке липовой аллее. Все деревья во встречающем его парадном строю были уже голыми. Листвы на земле было так много, что большую её часть, дабы она не мешала ходьбе, убрали и сгрузили в кучи между деревьями.

Ричмонд, грустно улыбнулся, глядя на великолепие золотой осени. Он тихо радовался тому, что никто не видит его слабости в эти минуты. Сладкая нега подступала к сердцу, и оно начинало ныть от нестерпимой грусти. Перед глазами Ричмонда всплывало лицо литовской девушки.

Возможно, Якуб был прав. Она действительно имела власть над ним. И тут Ричи снова улыбнулся, теперь уже этой мысли. Он многое повидал на своём веку, в том числе и красивых женщин, и прекрасных мест. Случалось, попадал в такие затерянные уголки, которые в равной степени можно было назвать и адом, и раем. Но вот странное дело, в данный момент, даже самый обыкновенный парк казался ему неописуемо красивым. О чём тут говорить? Разве мог он когда-либо подумать о том, что вот так, как последний идиот будет бродить среди деревьев и страдать?

Вчерашнее бегство литовки не будило в нём гнева. Он простил ей это, несмотря на то, что был почти уверен в том, что они уже больше никогда не встретятся…

Тишину засыпающего парка нарушил топот копыт. Жирная, сырая земля гулко отдавалась мощным ударам лошадиных ног и вскоре позади Ричмонда, пригибаясь на скаку под нависающими ветками лип, появился Якуб.

— Мистер Свод! — Улыбаясь, выкрикнул он, подъезжая и спрыгивая с лошади. — Доброе утро. Как вам моя тисовая аллея?

— Тисовая? — Не веря собственным глазам, возмутился Ричи. — Помилуйте…

— Да я шучу, Свод, — рассмеялся ожидаемой реакции Война, тоже пребывающий в прекрасном расположении духа. — Что с вами, Ричмонд, уж не переспали ли вы сегодня пару лишних часов?

— Да, — отмахнулся англичанин, стараясь сбросить с себя маску грусти и выдать её за налёт послеобеденной лени, — я вам так скажу, Якуб, если я буду постоянно столько же съедать и так много спать как сегодня, в скором времени непременно потеряю форму и стану похож на чёрного эллинского борова.

— Ну что вы, — рассмеялся Война. — Во-первых, уверяю вас, литовские боровы ничуть не хуже эллинских, а во-вторых, — пошутил он, — хоть у меня в хозяйстве их и достаточно, а появление столь значимого конкурента они могут пережить весьма болезненно. Но шутки в сторону, Ричи. Мне показалось, что я уловил в вашем голосе недовольство стряпнёй моего повара? Вас заставляли есть что-то из того, что вам не понравилось?

— Глупости, — возразил англичанин. — Вы, Якуб, прекрасно понимаете, что я имел ввиду. Напротив, такого кока ещё поискать нужно. А я гляжу у вас сегодня прекрасное настроение, мой друг? Прогуляемся?

Свод указал рукой куда-то вглубь аллеи и Война, как только было можно, укоротив узду своего скакуна, с удовольствием зашагал рядом.

— В завершение начатого разговора, — продолжил Ричи, отмахнувшись от принюхивающегося к его уху коня Войны, — хочу только уточнить, что в мире вообще крайне мало людей, способных заставить меня что-либо делать против моего желания.

Война бросил хитрый взгляд в его сторону:

— Да ладно вам, — полным раскаяния голосом произнёс молодой пан. — Я совсем не хотел вас задеть или вынудить становиться в позу. Впрочем, мне кажется, я всё же знаю одного такого человека…

Пришла очередь англичанина одарить своего оппонента колким взглядом.

— Да, — с нескрываемой грустью, признал Ричи правоту товарища, — знаете.

— Вы всё ещё расстроены по поводу её бегства? Мы же всё это уже обсудили…

— Не вспоминайте о ней, Якуб, я хочу отвлечься. Поверьте, мне становится страшно оттого, что у меня появляется желание бродить по вашему парку, заламывая руки в любовных страданиях. Мне не нравится такой Ричи, думаю и вам такой совершенно ни к чему, так что впредь прошу, не оставляйте меня одного. Итак, — встрепенулся Ричи, — рассказывайте, где вы были, что интересного видели?

Война вскинул брови.

— Да уж, — с удовольствием, произнёс он, — впечатлений предостаточно. Каюсь, Ричи, нехорошо было с моей стороны оставлять гостя в одиночестве, но, поверьте, так было надо. Да и вам нужно было отдохнуть с дороги…

— А вам? — участливо спросил Свод.

— Мне…, — улыбнулся в ответ Якуб. — Я, признаться, не спал половину сегодняшней ночи. Всё размышлял о том, с чего и как мне всё здесь начать? Знаете, у нас в народе не зря говорят: «утро вечера мудренее». В конце концов, я и решил оставить все размышления о делах до утра. Это моё решение, поэтому простите, мой друг, но проснулся я так рано, что просто не посмел вас будить. Нервы, знаете ли. Ведь не каждый день получаешь под свою опеку столько.

Я обошёл всё, от кухни до кладовых. Нужно же было собрать в обратный путь дядин поезд и его слуг. Должен признаться, что я остался недоволен тем, что половина моих людей преспокойно спала в то время, когда я появился на кухне. Заметив меня, бодрствующая их часть бегала куда-то, как они думали незаметно для меня, и будила спящих. В результате компанию Зыгмуся всё же собрали и отправили обратно к границе.

После этого я решил заняться планируемыми ещё ночью делами, но, увы. Оказывается, мой отец, едва только узнал о том, что с нами произошло на море, сразу же прислал сюда своего управляющего с соответствующими распоряжениями и деньгами на всё то время, пока не появится здесь сам. Судя по тому, что управляющий позавчера уехал, в скором времени следует ожидать появления здесь моего родителя. Но, об этом позже.

Возвращаясь же к моему рассказу о произошедшем за сегодня, Свод, я могу только заключить, что все мои надуманные ранее распоряжения оказались просто не нужны. Они требовались только в части вас. Поэтому, не найдя ничего лучше, я от переизбытка энергии просто всполошил весь замок и приказал оказать вам, мой друг, максимум внимания, сам же, тем временем, съездил в Слободу к старосте.

Признаюсь, это был едва ли не самый разумный поступок за всё моё сумасшедшее утро. Мы долго беседовали с паном Станиславом, и поверьте, то, что я услышал вчера от Патковского и пересказал вам, не перевесит и пятой доли того, что я узнал сегодня. Между прочим, староста со своим старшим сыном обещал быть у нас к обеду. Думаю, он поведает нам ещё что-нибудь интересное. А так…. — Война переложил узду в другую руку и, оказавшись ближе к Своду, пошёл с ним рядом. — Оказывается, — продолжил Якуб, — тот разбойник, о котором вчера нам рассказывал пан Альберт, тут весьма популярная личность.

Как уверил меня пан староста, стоит только достаточно долго погулять в окрестных лесах, непременно есть шанс напороться на его людей и тогда одному богу известно, что они с вами сделают…

— О! — Оживился Свод. — Это звучит как вызов.

— Именно так, поэтому я, на свой страх и риск решил сегодня прокатиться в сторону Патковиц, напрямую. Как раз где-то там, в непосредственной близости от теперь уже моих владений, как думает староста, и обосновался этот Базыль Хмыза. Мы с вами вчера добирались сюда в объезд. Откровенно говоря, по-другому и не вышло бы, ведь экипажем через лес просто невозможно пробиться. Но, то вчера, …а сегодня я, где верхом, а где даже пешком, обошёл часть леса до самой Юрасиковой церкви…

— Какой? — Не понял Ричмонд.

— Юрасиковой, Ричи. Это не церковь, а развалины старой церкви в лесу между Патковицами и Мельником. Юрасиковой её зовут потому, что по слухам там водится привидение или призрак погибшего давным-давно священника, которого звали Отец Юрий. Призрака же народ прозвал Юрасик…

— М-м, — заинтересованно прогудел себе под нос Свод.

— Ничего интересного, уверяю вас. Я и мои друзья в детстве играли там чуть ли не каждый день и не видели ничего даже мало-мальски напоминающего призрака. Но, то всё дела прошлые. Вернёмся к нынешним. Ричи, я провёл в лесу массу времени, от чего собственно и опоздал к вашему позднему завтраку, но, заметьте, никого так и не встретил.

Ну, …что вы скажете? Хоть я и не смог составить вам компанию за столом, однако, мне кажется, времени даром не терял.

Свод был задумчив.

— Не знаю, — ответил он не сразу. — Мне трудно обо всём этом судить, поскольку, скорее всего я услышал не всё, что вам успел рассказать этот звездочёт…

Глаза Войны округлились:

— Какой звездочёт?

— Ну, этот стар…, как вы там по-польски его называете?

От внезапно нахлынувшей догадки Якуб просто прыснул смехом.

— Ох, Ричи, — отдышавшись, наконец, смог выдавить он из себя, — я на вашем месте не сильно бы доверял совпадениям в наших языках. Староста это совсем не от слова «star» и никакой он не звездочёт, уверяю вас. Этот человек …что-то вроде старшего управляющего.

Слушайте, а действительно смешно. Подобным образом можно отметить много совпадений в наших языках, вот вам пример…, — Якуб сделал шаг к кусту акации и отломал у засыпающего на зиму растения длинный шип, — знаете, Свод, как называется эта штука на мужицком?

— Понятия не имею…

— Шып.

— Ship, как «корабль»?

— Да.

— Подумать только. Ведь ничего общего…

— Правильно, Ричи. Так что мало ли какое ещё может быть совпадение? Например: мужицкое «тудэй[57]» и английское сегодня, мужицкое …бот[58] и английское «лодка»…. Это же просто смешно или нелепо. Вам укажут на человека и скажут «той[59]», а Вы будете ломать себе голову, причём тут (toy) игрушка?

— Чёрт, — с досадой выругался Ричмонд. — А ведь я на самом деле уже вторично за сегодня попадаю из-за этого в какое-то неловкое положение. Ну да бог с ними, с этими совпадениями. Вернёмся к нашему разговору. Так вот, кто бы ни был этот человек, звездочёт или управляющий, но ссылаясь на его совет, я бы на вашем месте в одиночку ни под каким предлогом больше не совался в лес. Это действительно опасно. И если люди вас предупреждают, то: либо очень не хотят, чтобы вы во что-нибудь вникали, либо просто предостерегают от настоящей, реальной опасности. Ведь на самом деле этот разбойник неспроста обосновался поблизости от ваших земель…

— Ну, что вы, — возразил Якуб, — напротив, думаю, как раз тут-таки всё и объяснимо. Хозяин здешних земель богат, постоянно в отъезде, и хоть добра в имении достаточно, но и людей тоже, поэтому прямо в усадьбу воровать и грабить никак не сунешься. А так, …пощипать проезжих по дороге, что тут такого? Опять же, у старосты не столько силы и власти, чтобы всех поднять на поимку этого негодяя. Да и негодяй он, Ричи, по слухам, самый что ни на есть посредственный. Чрезмерных вольностей себе не позволяет. Берёт столько, сколько ему и его людям надо и не больше того.

— Не вздумайте только его оправдывать или, не дай бог, защищать. — Разом отрубил несерьёзное отношение к разбойному люду Свод. — Я таких парней знаю, повидал. Так что, каким бы ни был этот разбойник, Якуб, он опасен. Для него вы, то есть молодой хозяин — лакомый кусочек. Он прекрасно понимает, что добро, которое можно отнять у вас за один налёт, у местной бедноты ему надо будет трясти очень долго. Так что вы поступили опрометчиво, забравшись туда, к развалинам. Будь моя воля, я именно там бы и устроил своё бандитское логово.

— Нет, Ричи, — осознавая свою оплошность, вздохнул Якуб, — видели бы вы те развалины. Чего-чего, а логова там никак не получится.

Свод был непреклонен:

— Я вам, конечно, верю, — заметил он, — но мне, как тому, кто обещал вас охранять, не мешало бы посмотреть на всё это своими глазами.

— Что ж, — не стал возражать Война, — тогда после обеда мы вполне можем туда прокатиться.

— Рискованно, — засомневался Ричи, — вдвоём? Но, с другой стороны смело. Мне это нравится. Хороший, …сильный ход, приехать, и как следует поговорить с главным этих лесных голодранцев. Одного боюсь, как бы нам не нарваться на неприятности, ведь за беспечность и недооценку противника всегда приходится платить особенно дорого. Что ж, — оживился англичанин, — не найдётся ли тогда у вас какого-нибудь оружия для меня …

— О! — Улыбнулся Война. — За это не переживайте. Вы просто не знаете моего отца. После сегодняшней утренней инспекции я могу с полной уверенностью заявить вам, что в случае необходимости мы запросто смогли бы вооружить даже небольшой отряд. А что касается недооценки противника, то мне кажется, не стоит так уж сгущать краски. Будь этот Хмыза серьёзным нарывом, надеюсь, вы понимаете, о чём я говорю, вскрывать эту опухоль уже давно прислали бы королевских вояк.

— Кто знает, кто знает, — двусмысленно произнёс Ричмонд, — насколько я понимаю, с вашей-то ситуацией в стране, ещё неизвестно что хуже, жить рядом с разбойниками или обращаться за помощью к чьим-либо войскам? Но, — отбросил он прочь

неприятные мысли, — раз вы так уверены в успехе, говорите каковы наши дальнейшие планы?

— Я, — с готовностью ответил Якуб, — сейчас поскачу к замку, поставлю в стойло коня, умоюсь, и буду ждать. За это время вы вернётесь со своей прогулки. Мы отошлём старосте гонца и перенесём моё сегодняшнее приглашение в гости на завтра. Затем дождёмся обеда, покушаем, зайдём в оружейную палату отца, возьмём всё, что нам надо и поедем искать приключений в места моего детства.

— Ничего не имею против этого, — довольно ответил Свод, — мне кажется, жизнь снова потихоньку начинает приобретать истинное, далеко не ангельское, лицо…

Они выехали из имения в тот момент, когда солнце уже давно перевалило за свою небесную гору и стало быстро спускаться за остроконечные зубья парковых деревьев. Редко встречающиеся по пути крестьяне приветственно кланялись молодому хозяину и его гостю. Весть о том, что в Мельнике появился сын пана Криштофа, облетела все окрестности ещё утром, впрочем, как и о то, что встаёт он рано и спуску не даёт никому.

Свод сразу отметил у своего молодого друга хорошее умение держаться в седле. Этого нельзя было не заметить, впрочем, как и того, что скакать с оружием тому не доводилось никогда. Большая кавалерийская сабля беспрестанно подскакивала перед его носом, грозя ударить седока либо просто потеряться, болтаясь где-то сзади. Ричи стеснялся что-либо советовать или, не дай бог, делать замечание решительно настроенному Якубу. К чести того стоит сказать, что он всё же нашёл выход. Управляя лошадью одной рукой, второй он просто плотно прижал саблю к бедру. Странное дело, но выглядело это настолько воинственно, что со стороны казалось, что молодой пан вот-вот собирался выхватить своё оружие и в одно мгновение сокрушить хоть целую армию врагов.

Едва всадники выбрались на открытое пространство, Ричи вдруг выкрикнул:

— Наверное, зря…

— Что зря? — Не понял Якуб.

Свод скорчил гримасу:

— Сабли взяли зря…

— Думаете, мечи были бы лучше? Или вы намекаете на то, что я никудышный вояка?

— Нет, Якуб, просто я вижу, какие неудобства вам доставляет оружие. Мне даже страшно подумать, — добавил он с улыбкой, — чтобы было со спиной вашей лошади, если бы вместо сабли болтался, скажем, двуручный меч?

— Я справлюсь, — ничуть не обиделся Война, — а вы, чем потешаться, лучше бы обучили меня тому, как следует обращаться с оружием на скаку.

Свод внимательно посмотрел на Якуба.

— Мой знакомый, — сказал он, — Мартин Дикин, как-то поведал мне основную заповедь всех великих воинов: «это главное, — сказал он, — что нужно сделать для того, чтобы победить…», да, — добавил англичанин, — было как-то дело...

— И что эта заповедь гласит, …Свод?

— Какая заповедь? — Переспросил иностранец, вдумчиво всматривающийся в тонкую кромку леса, появившуюся за холмом и, судя по всему, напрочь позабывший, о чем идёт речь.

— Ну, — уточнил Война, — что нужно сделать, чтобы всех победить?

Ричи приподнялся в стременах:

— Что нужно? А, — опомнился он, — а нужно-то только и всего: …ворваться в расположение врагов, и всех перебить к чёртовой матери...!

Путь к намеченной цели в действительности оказался недолгим. Короткий рывок пущенных в галоп лошадей, моментально приблизил к ним казавшийся далёким лес, отгораживающийся от непрошенных гостей высоким валом колючей ежевики. Пришлось спешиться и искать место, где это природное заграждение имело бы хоть какую-то брешь. Вскоре такое место нашлось, причём, оно было не просто хорошо проходимым, а даже имело легко различимую тропинку, исчезающую где-то в густых зарослях низкорослого леса.

— Утром, — кивая на обнаруженный проход в ежевике, тихо произнёс Якуб, — я пробирался через эти кусты намного правее.

Свод внимательно всматривался в густое переплетение веток:

— Вам повезло меньше, — задумчиво сказал он. — Что ж, если есть тропа, значит, кто-то по ней ходит. Чтобы там ни было, Якуб, обнажите своё оружие, и не отставайте от моей лошади, я пойду первым…

С этими словами Ричи, пригибаясь под низко нависающими ветвями деревьев, шагнул в сгущающийся мрак леса. С первых шагов стало ясно, что красться по-кошачьи у них не получится. Ну не бросать же лошадей, в самом деле? Шагов через двести густые, низкие ветки придорожного леса расступились, поднимая перед Войной и Сводом высокий потолок соснового бора. Здесь было заметно светлее. Кони пошли тише, ступая по мягкому настилу слежавшейся иглицы, и на душе Якуба стало гораздо спокойнее. Свод же, всматриваясь в высокие вершины вековых сосен, отмерил несколько десятков шагов и остановился:

— Ну, и где ваши развалины, — тихо спросил он?

Война осмотрелся.

— Вы знаете, — неуверенно ответил он, — мне кажется, мы ушли немного левее. Если идти и дальше так же, то можно выйти к Жерчицам, это, — не без удовольствия уточнил новоиспечённый Хозяин, — кстати, тоже наше староство. А если подняться туда…, — Якуб указал вправо, на холм, что как курган возвышался шагов за двести в стороне от них, — скорее всего, за этой горой лес пойдёт вниз, а уж за низиной и должна быть церковь.

— Хорошо если так, — вздохнул Свод, и в холодеющий воздух вылетело едва различимое облачко пара. — Как бы нам не пришлось возвращаться, или добираться до деревни, о которой вы говорили. Вечереет, и должен заметить, холодает.

Ричмонд повернул лошадь и зашагал в сторону холма, а Война, устав видеть перед собой раскачивающийся круп, пошёл рядом, ловко обводя своего скакуна мимо ровных, словно корабельные мачты стволов.

— Вы боитесь? — Спросил он вдруг англичанина после некоторой паузы.

— Тхы, — хмыкнул в ответ Свод, — не смешите местных белок. Меня пугает только то, что один из нас не умеет, как следует обращаться с саблей. Да и лошади в таком густом лесу скорее помеха, чем помощь.

— Вы думаете, нам всё-таки что-то грозит?

— Я почти уверен в этом…

Далее склон стал круто подниматься вверх, а настил иглицы неприятно скользить под ногами. Нужно было быть осторожными, дабы не упасть, поэтому разговор прекратился. Холм оказался достаточно трудным препятствием. Взобравшись на него, пришлось остановиться на короткую передышку, чтобы восстановить дыхание. Якуб стараясь отдышаться, указал вниз:

— Всё верно, — сказал он. — Как я и говорил. Вон снизу большой камень, видите?

Свод кивнул.

— Так вот, — продолжил Война, — прямо за ним, за тем пригорком, ещё где-то шагов через триста, будет…

В следующий же миг что-то ударило его в бедро. Якуб дёрнулся от испуга и посмотрел вниз. Из его ноги торчала стрела! Англичанин тут же выхватил саблю и развернул своего коня, прикрываясь его телом как щитом. С тылу их закрывала лошадь Якуба.

Молодой пан, глядя в это время на то, как ткань вокруг стрелы медленно окрашивается в бордовый цвет, находился в полном ступоре.

— Война, чёрт побери! — Зашипел Свод. — Спрячьтесь за шею лошади! Если вторая стрела попадёт вам в голову, едва ли вы сможете так же её рассматривать…

С этими словами англичанин бесцеремонно шлёпнул по загривку бледнеющего Якуба, и тот, придя, наконец, в себя растерянно произнёс:

— Я жду…

— Чего?! — Теряя самообладание, выкрикнул Ричи.

— Мне совсем не больно, — спокойно ответил Война. — Я думал, что от подобного ранения люди просто умирают от боли…

— Что ж, — не без сарказма заметил Свод, — кто-то попал в вас весьма удачно. Может быть, это какой-то местный доктор-кровопускатель? Поверьте, мой друг, сегодня ночью и в самое ближайшее время вы в полной мере сможете узнать, что такое боль, если, конечно, мы доживём и до ночи, и до тех самых будущих времён. — Ричи стал осматриваться над спинами пританцовывающих лошадей. — Что-то мне подсказывает, — тихо сказал он, — что к нам сейчас выйдут парламентёры. В противном случае, нас бы уже истыкали стрелами, как ежей.

Война, я не думаю, что нас окружают англичане, поэтому разговаривать с теми, кто нас так ловко обложил, придётся вам. Очнитесь...

Как и говорил Ричмонд, лес не долго поил их обманчивой тишиной. Вскоре вокруг холма под ногами пока ещё остававшихся невидимыми людей, стали потрескивать сухие ветки.

Якуба и его товарища действительно обложили, словно диких кабанов на самой макушке этого, трижды проклятого холма. Неоднократно попадавший в разные переделки пират понимал, что уйти с боем отсюда невозможно и пресловутая теория вояк о том, что захвативший высоту обладает в бою преимуществом получала прямое опровержение.

— Эй, — выкрикнул Война, — кто тут? Мы знаем, что вы …вокруг!

— Што ж ты крычыш, паночку? — спокойно ответил ему кто-то из-за близлежащих деревьев. — Гэта добра, што ведаеш. А каб ты і далей не забыўся да каго завітаў, мы табе стралу падаравалі[60]....

Словам говорившего ответил отдалённый хохот, по меньшей мере, пятерых человек, но Якуб не видел никого. Он покосился на всматривающегося в лес англичанина и  выкрикнул:

— Чего вы хотите?

Лес ответил короткой паузой после которой ему ответил всё тот же неприятный голос:

—    Хай бы ўжо і ты нас чым добрым адарыў...

— Магу, — переходя на мужицкий язык, ответил Якуб, — тую стралу, што тырчыць з маёй нагі. Як кажуць, ад сябе адрываю, але чаго не зробіш для добрых людзей?[61]

— О! — Довольно ответили ему из-за другого дерева. — Бач, хлопцы? Як пану трэба, дык і па-мужыцку размаўляць умее. ...Аддавай, пан, сваю шаблю і што маеш з грошай. І другому пану тое самае скажы. Ён што, не чуе? Нямы?[62]

— А другі, — ответил вместо Якуба первый из говоривших, — мабыць, ад страху штаны памачыў жоўтай вадой[63]...

Лес снова рассыпался лихим смехом, а Свод побагровел.

— Я так понимаю, — тихо сказал он, — над нами сейчас потешаются?

— Мягко сказано, — также негромко ответил Война.

— Чёрт, — в бессильной злобе выругался англичанин, — клянусь своей кровью, я их достану, с того света достану, даже если меня сегодня убьют…

— Свод, — терпеливо дослушав всё это, вздохнул Якуб, — они требуют наши сабли и деньги…

— Саблю? — С досадой прорычал Ричи. — Клянусь богом, я дал бы им отведать её сейчас же, но …их больше и я боюсь, это не нам в этой ситуации диктовать условия. Хорошо, положим, сабли мы им отдадим, но денег-то у меня всё равно нет…

— Вы будете смеяться, Свод, — морщась на просыпающуюся боль в бедре, произнёс Война, — но у меня тоже…

Такого позора ни англичанин, ни литовец ещё никогда не испытывали. Люди Базыля Хмызы, а именно так они себя отрекомендовали, в качестве откупного платежа отобрали у них сабли, одежду и обувь, оставив несчастных господ в полунагом виде прямо посреди леса. И если Якуб имел хотя бы штаны, они были сильно испорчены кровью и потому не понадобились лесным сборщикам налогов, то у Свода отобрали всё, кроме белых немецких панталон.

Исчезли разбойники так же быстро, как и появились. Лошадей они отбирать не стали, как видно здесь, в лесу, можно было прекрасно обходиться и без них. Да это и понятно. Ведь следы лошадей всегда заметны, а оставлять следы это как раз то, что лесным разбойникам было делать непозволительно…

Становилось темно, холодно, а ещё просто страшно. Стоило только представить, что молодой пан Война и его заграничный гость в таком виде должны будут возвращаться домой. И всё это после недавней лихой скачки во всеоружии на глазах изумлённых красотой и величием этого действа крестьян панского села Мельница, что стояло у самого замка…

Войну действительно подстрелили удачно. И хоть нога сильно болела, рана почти не кровоточила. Стрелу пока нельзя было вытаскивать. В противном случае молодой пан потерял бы много крови. С помощью Ричи он взобрался на круп лошади и, наклонившись вперёд, обнял смирное животное за шею. Англичанин, осторожно ступая босыми ногами по колючему настилу леса, повёл лошадей к лесной окраине.

Худо ли бедно, а выбрались они в уже знакомое поле. Здесь уже и Свод сумел  взобраться в седло. Медленно, давая возможность приближающейся ночи войти в свои права, они отправились в сторону Мельника.

Объехав стороной два хутора и перебравшись через мелководную речушку, жертвы разбойничьего нападения к своему облегчению заметили невдалеке на зубчатом фоне парковых деревьев шпили родового замка Якуба.

Война был плох. Его мутило, лихорадило, но он держался молодцом до самых ворот, пока их не встретили слуги, которые как раз в это время выставляли факела по случаю задержки пана. Один из них тут же вскочил на панскую лошадь и ускакал куда-то, как понял Свод, за доктором. Якуба отнесли в комнату и уложили в постель. Если езде в седле стрела, торчащая у него из ноги, не мешала, то в постели с ней было достаточно много мороки. Для того чтобы устроить его поудобнее, ногу пришлось согнуть, что заставило Войну просто взвыть от боли.

Промёрзшему до костей Ричмонду принесли одежду и дали выпить что-то, что едва не сожгло ему нутро. Первоначальное впечатление было такое, что он проглотил пинту раскалённого свинца. Но, как известно, люди ко всему привыкают. Стоило пирату немного потерпеть, тот самый горький как полынь напиток согрел его кровь и успокоил распалённую жаждой мести голову. Ричи, наконец, смог взять себя в руки. Остывающее самолюбие отпускало сердце, а нахлынувшая волна спокойствия заметно притупила безумный порыв ярости и немедленное желание мчаться в лес и мстить.

Вернулся гонец, а вскоре после этого в доме появилась миниатюрная старушка с узелком. Якуб, что объяснимо, несколько бессвязно объяснил Ричмонду, что это мать той женщины, что вскормила младшего Войну грудью. Почтение, с которым слуги с ней обходились, да и поведение этой старой леди вынудило и Свода относиться к ней с уважением. Сидя в стороне, он внимательно наблюдал за тем, как старушка, раздавая распоряжения едва различимым шёпотом, получила от слуг всё необходимое и принялась извлекать стрелу из раны бледного, как мел Якуба. Молодой пан при этом не проронил ни звука, вслушиваясь в шёпот тонких, окружённых многочисленными лучами морщин губ.

Леди извлекла стрелу, тут же, продолжая произносить заклинания и следуя некому древнему обряду, сломала её прямо над раной Войны, завернула в тряпицу и отдала одному из слуг, после чего тот мгновенно куда-то умчался.

Далее бабуля дала сойти из раны плохой крови. Своду в его богатой на события жизни уже не раз доводилось видеть подобное. Затем она присыпала напухающее отверстие в бедре Войны какой-то сухой, измельчённой травой и, взяв большой кухонный нож, приложила его лезвие к ране. Якуб вздрогнул, но старая леди успокоила его, огладив худой, тонкой ладонью его голову. Молодой пан успокоился, откинувшись на высокие, твёрдые подушки, а старушка стала водить плоскостью ножа по ране и вокруг её, произнося убаюкивающие слова, что словно шелест опавшей листвы, слетали с её губ, смягчая сердце и даря покой.

Молодой Война разомлел от наступившего облегчения, а старушка аккуратно завязала его рану, после чего долго разговаривала с женщиной из прислуги, судя по всему рассказывая той о том, как должно ухаживать за повреждённой ногой пана. Когда же кроткая женщина, выслушав все инструкции, принялась убирать возле постели пролитую воду и кровавые тряпицы, бабушка-лекарь вдруг стала напротив Свода и, глядя в упор на него выцветшими от времени глазами, начала что-то говорить.

К тому времени, когда все присутствующие стали косо смотреть на растерявшегося панского гостя, старушка, как видно, высказав всё, что хотела, повернулась и вышла прочь из комнаты.

Свод проводил её недоумённым взглядом, после чего подсел к кровати раненого товарища:

— Что она говорила? — Спросил Ричи, бросая взгляд в сторону двери.

Война выглядел очень уставшим, однако собрался с силами и тихо ответил:

— Она назвала вас «Чёрный человек»…

Свод многозначительно потянул уголки губ вниз:

— Так, — неопределённо продолжил он, — а что ещё, кроме этого высокого титула?

— Она сказала, Ричи, что-то вроде того, что вы ещё увидите горе, …или натерпитесь горя, в общем, с вами что-то должно случится, поскольку каждый получает за свои грехи …. Простите, Свод, — сказал ещё тише Якуб, — я страшно хочу спать. Думаю, это был бы верх неуважения к вам, если бы я уснул во время разговора. Давайте оставим всё до завтра?

Пират с пониманием встал, снова посмотрел в сторону дверного проёма, но, промолчав, медленно отправился прочь.

— Берегитесь, пан, — произнесла ему вслед женщина, остававшаяся возле постели Войны. Свод оглянулся. Женщина вздохнула и в бессилии развела руки в стороны. Свод, желая получить перевод этого высказывания, кивнул и вопросительно посмотрел в сторону Якуба, но его товарищ уже спал…

ГЛАВА 11

Ричмонд никогда бы не поверил в это, если бы не увидел собственными глазами. Уже через два дня сквозная рана Якуба выглядела так, как будто прошло не меньше десяти дней лечения. Она практически затянулась. Внутреннее же состояние пана Войны было куда как хуже. Он почти ни с кем не разговаривал, более того, после вчерашнего театрального представления распорядился пускать к себе в комнату как можно меньше людей. И всему виной был Ричи. Накануне, дабы развеселить друга, он притащил к нему компанию из восьмерых бродяг, гордо называющих себя театр. Одному богу известно, что и на каком языке он говорил, встретив у ворот имения эту пёструю процессию, однако как видно был настолько убедителен, что вся эта компания поднялась наверх и старалась вовсю, развернув холщовую ширму прямо посреди комнаты раненого пана.

И всё было бы хорошо, если бы не одно «но». В действе, показанном пану, говорилось что-то такое о разбойниках, что совершенно расстроило Якуба. Более того, случилось так, что после представления всю эту компанию едва смогли выпроводить вон, поскольку они стали жаловаться на то, что у них якобы кто-то украл костюм Смерти, оставив только выщербленную косу.

Финал этого театрального скандала рисовался весьма трагичным. Старший этой задрипанной труппы требовал немедленной компенсации за немыслимое воровство и, войдя в роль, выкрикивал что-то нелицеприятное в адрес лежащего на больничном ложе Якуба, за что в последствии и получил на прощание от панских слуг столько плетей, что едва смог доковылять до ворот, где его ожидали сотоварищи.

Только после того, как слуги пригрозили спустить собак, немытые артисты медленно и с достоинством королей куда-то удалились, выкрикивая издалека что-то в сторону замковых стен.

Обозлённый Якуб попросил оставить его в покое и его иностранный гость, отобедав в гордом одиночестве, что-то около получаса бесцельно прослонялся в парке, после чего, вернувшись к Войне, попросил у него разрешения взять коня и на всякий случай что-нибудь из оружия. Якуб не был против этого и только уточнил, что не следует по всяким пустякам спрашивать у него разрешения.

Он был зол на англичанина, хотя и отдавал должное его стойкости. Тот совершенно не боялся выезжать на прогулку после всего случившегося, отговариваясь тем, что, слава богу, ещё далеко не вся Литва ходит под разбойниками. Война, выслушав всё это, приказал слугам давать гостю лошадь, оружие и позволять кататься столько, сколько тому будет угодно, в тайне надеясь на то, что уже в скором времени и этому иностранному гордецу кто-нибудь отобьёт охоту беззаботно болтаться по лесам и полям.

Признаться, выходка с театром сильно расстроила Якуба. Ещё бы, ведь актёры едва ли понимая это, сыграли сильно изменённую, но чётко узнаваемую Войной историю его собственного путешествия в лес. Эти бродяги, конечно же, понятия не имели о том, что перед ними герой того комичного, а в их интерпретации оно было именно таковым, происшествия. Что с них взять, ведь они и жили с того, что играли подобные истории, услышанные от людей. Война прекрасно знал народную поговорку: «В плохой деревне, если в одном конце старый дед, переворачиваясь на лавке (уж простите) пукнет, то в другом непременно скажут, что была гроза». Вот почему молодой пан был просто вне себя от злости, вновь переживая свой недавний позор. А Своду было всё равно. Вооружившись всего парой кинжалов, он отправился в конюшню, оседлал коня и вскоре преспокойно уехал на прогулку куда-то в сторону Отчина.

Его не было что-то около трёх часов. Война, поостыв, несколько раз спрашивал о своём госте, в тайне каря себя за недобрые мысленные пожелания в его адрес. А вдруг с иностранцем и на самом деле что-нибудь случилось?

Но, не суждено было материализоваться дурным мыслям Якуба. Вскоре ему сообщили о том, что пан Свод живым и здоровым явился с прогулки, взял слугу Казика и уже около четверти часа сидит с ним на скамейке возле ворот замка. Война тут же отправил за Ричмондом человека.

Англичанин не заставил себя долго ждать. Войдя в комнату, он так учтиво поклонился, словно отсутствовал, по меньшей мере, месяц. После этой внушительной церемониальной части он как-то глупо улыбнулся и уверенно спросил на мужицком языке:

— Йяк здорови муйго пана?

— Что? — Не понял Якуб.

— Чёрт, — выругался по-английски Ричи, — а ведь меня заверяли, что я говорю это достаточно хорошо.

Война невольно улыбнулся:

— Ну-ка, повторите.

— Йяки здорови муйго пана?

— Звучит ужасно, Свод, но всё равно спасибо, поправляюсь. Где вас носило?

— Знакомился с окрестностями…

— И как впечатления?

— Прекрасно, Якуб, благодарю вас. Мне отчего-то показалось, что после комедиантов, вы вовсе больше не желаете меня видеть?

— Был грешок, Свод, — признался Война, — однако не судите меня строго. Я очень тяжело переживаю свой позор…

— Позор? — Удивился англичанин. — О чём вы говорите, Якуб? Вы так расстраиваетесь из-за каких-то бродяг, боже?! Я-то, признаться, думал, что вас тяготит рана. Тратить силы на переживания достойно слабых, а я вас к таковым ни в коей мере не отношу. Не вы ли как-то спорили со мной, доказывая, что каждый из нас, в конце концов, сполна получит за грехи свои. Теперь, — добавил Ричи как-то двусмысленно, — я не могу с вами не согласиться.

Успокойтесь. Эти парни, прострелившие вам ногу, тоже когда-нибудь ответят за всё. Кстати, — Свод внезапно вспомнил, — вы говорили, что расскажете о том, что говорила обо мне та старая леди, что лечила вас…? Ну, — попытался уточнить Ричи, замечая, что вышеуказанное обещание, впрочем, и сами слова старушки, напрочь вылетели из светлой головы товарища, — как же? — Продолжал он. — В тот вечер, когда она вытаскивала стрелу?…

Память Войны была чиста, как слеза младенца, и как ни пытался он вспомнить хоть что-то, из того, что интересовало Ричмонда, не мог.

— Простите, Свод, — хлопая ресницами, отрицательно покачал головой Якуб, — я ровным счётом ничего не помню, начиная с того момента, когда мы подъехали к воротам…

— Бывает, —  с сожалением вздохнул Ричи, — жаль, конечно, ну да бог с ним. Сочтём это как некий знак свыше, значит, мне пока и не надо этого знать. — Англичанин, дабы не перегружать голову Якуба воспоминаниями, бодро махнул рукой. — Вот освою язык, — улыбнувшись, сказал он, — и сам спрошу обо всём у той старой леди…

Война хитро прищурил глаза:

— Уж не моего ли Казика вы взяли в учителя?

— Казик! — Оживился Свод. — Да этого шалопая зовут Казик.

— Ну почему же шалопай? — вступился за слугу Якуб. — Он, между прочим, едва ли не самый исполнительный и смышлёный парень из всей прислуги…

— Мне он тоже нравится, — не дал Войне договорить Ричи, — такой расторопный…

— И как ваш учитель, — переходя на предлагаемый шутливый тон, спросил Якуб, — после первого урока, сказал что-нибудь о ваших способностях? Пожалуйста, расскажите. Мне интересно, как вы общаетесь, и что вы ещё усвоили, кроме того, что я уже слышал?

— Общаемся мы пока только с помощью жестов и мимики, а усвоил я, о! — Вскинул брови Свод, — Сейчас, м-м-м, подождите, — Ричи простецки почесал затылок:

— Я знаю: «Казик, запреки кабилю…».

— Так, — улыбнулся Война.

— Ещё: «Казик, дай уина…».

— Неплохо.

— Казик, кап ти схареу, иди сюди. — Кстати, — удивился Свод, — неужели, для того, чтобы позвать слугу нужно столько слов?

— Нет, Ричи. Достаточно будет просто погромче позвать: «Казик!»

— А что значит: «кап ти схареу, иди сюди»?

— Ну, насколько я понял, дословно это звучит как: «Казік, каб ты згарэў, ідзі сюды».

—    Да, мне кажется, именно так.

—    В общем, просто зовите его по имени. Всё остальное это ругательство.

— О! — Оживился Свод. — Скажите на милость! И много в мужицком языке ругательств?

— Достаточно, но прошу не забывать, Ричи, что для моих слуг вы пан, а пану не годится сквернословить, впрочем, «каб ты згарэў» ругательство вполне допустимое и раз Казик просил звать его так, значит, подобное обращение его вполне удовлетворяет. Ему, в конце концов, виднее. Главное, чтобы вы не высказали что-нибудь подобное в присутствии достойных людей…

Война наклонился вперёд и поправил сбившуюся подушку:

— Кстати, — вспомнил он что-то, — раз уж мы заговорили о достойных людях... Ведь я позвал вас не для того, чтобы обсуждать ваши разговоры с Казиком. Знаете, мне уже до смерти надоело валяться в постели.  И если сегодняшний ужин в роли больного я ещё как-нибудь переживу, то завтракать я намерен в столовой. Более того, к обеду заедет староста с сыном. Нехорошо как-то получается. Пригласил его, а сам раз за разом откладываю встречу. Надеюсь, вы не против?

— Я? — Хитро улыбнулся Свод. — Что вы, как я могу? Я только и жду удобного случая познакомиться со звездочётом…

Война, несмотря на то, что хромал и был бледен, оставаясь верным данному слову, вышел к завтраку в столовую без посторонней помощи. Подкрепился он порядочно, что не могло не указывать на верный путь молодого пана к выздоровлению, однако от предложенной Сводом прогулки в парке отказался, ссылаясь на слабость. Англичанин не сильно упорствовал и вскоре, извинившись перед товарищем, прихватил Казика и отправился на свежий воздух. Слуга был только рад, ведь пытаться обучить заможного пана мужицкому языку куда как приятнее, чем трудиться где-нибудь в конюшне.

Якуб не более получаса отдохнул, а затем вышел в холодный парадный зал и, накинув на плечи тулуп, сел возле одного из окон.

Погода портилась. Ещё с вечера во дворе своевольничал порывистый ветер. Затягивая небо серыми тучами, он злобно завывал в щелях, словно предупреждая людей о приближающемся холоде. Осень окончательно вступала в свои права, грозя частыми погодными капризами. Как говорят в народе: «весна да осень — в день погод восемь».

Любуясь красотой осеннего парка, Война несколько раз замечал прогуливающихся вдалеке англичанина и слугу. Судя по всему, их совсем не пугали резкие порывы холодного ветра. Кто знает, возможно Свод действительно твёрдо решил изучить язык, на котором разговаривали те, кто его окружал. Бедняга. Тяжёлая же ждала его задача, ведь в случае необходимости каждый из них помимо мужицкого языка, мог легко говорить и на польском и на русском…

Так, рассуждая о чём-то ещё, Якуб задремал сидя у окна. Ему снились поля, покрытые золотой стернёй. Какие-то уставшие, грязные люди шли этими полями, а лохматые, большие собаки лаяли на них, стараясь схватить проходящих за ноги…

Дверь в зал скрипнула. Якуб вздрогнул и проснулся. Позади него стоял Антось, панский истопник.

— Паночку, — тихо сказал он, — прыехаў пан Жыковіч з сынам...

— Добра, Антось, — разом стряхнул с себя остатки дрёмы Война, — запрашай пана сюды, а сам хуценька бяжы прыспеш там з абедам. I яшчэ, трэба паклікаць пана Свода, ён дзесьці ў парку, выгульвае нашага Казіка[64]...

— Добра, пане. — Антось поклонился и вышел. Едва Война младший успел подняться и, прихрамывая дойти до двери, как на пороге его парадного зала появился староста пан Жыкович. На широком, красном лице пышущего здоровьем человека сияла улыбка:

— Пан Война! — Пропел он, вкатываясь в зал, словно большая дубовая бочка. — Как ваше здоровье? Бронислава говорила, что сама Климиха вам рану выхаживала? Та стара, — даже не давая Якубу ответить, продолжал пан Станислав, — хорошо знает своё дело, случалось, что и полуживых с того света вытаскивала…

Ошарашенный такой атакой Якуб, не сразу заметил за широкой спиной мельницкого старосты, скромно мявшего в руках шапку, невысокого молодого человека. Жыкович, опомнившись, сделал шаг в сторону и представил зардевшегося от смущения юношу:

— Пан Война, это мой младший сын Франтишек…

Встретившись взглядом с паном Войной, младший Жыкович совсем растерялся, но нужно отдать ему должное, быстро нашёл в себе силы и поклонился…

— Вот, кхе, — откашлялся для важности староста, — как и обещали, приехали проведать. По уму-то, мне бы нужно было пораньше наведаться, да всё, …как-то…

Молодой Война, выслушивая старосту, только махнул рукой:

— Это и хорошо, пан Станислав, что вы раньше не наведались. Я, знаете ли, после той, стычки с разбойниками, был не в себя и вообще никого видеть не хотел.

— Это понятно, — соглашаясь, закивал Жыкович, — любой жизнь невзлюбит, когда вот так как вы попадёт под бандитские стрелы. А как ваш друг, его-то не сильно поранили?

— Он цел…

— Слава тебе, господи, — перекрестился староста, а вместе с ним, словно тень осенил себя крестным знаменьем скромняга Франек. — Распоясались босяки! — Давая волю короткой вспышке ярости, вдруг выкрикнул старший Жыкович. — Страх потеряли, это же надо, на пана нападать!

Война от неожиданности как-то неосторожно припал на больную ногу, отчего его лицо перекосило от боли. Староста ловко поднырнул ему под руку и уже через мгновение Якуб сидел на стуле, заботливо принесённом от окна расторопным Франтишеком.

Жыкович внимательно вглядывался в бледное лицо Войны:

— Позвать Брониславу? — участливо спросил он.

— Нет, пан Станислав, не надо, — замотал головой Якуб. — Просто я ещё не всегда могу опереться на ногу, как это полагается. Бывает, там что-то так ноет, словно вытягивает жилу.

Староста сморщил лоб и жестом, полным сострадания положил горячую руку на плечо молодого Войны.

— Я, — сказал он, поправляя свалившийся с плеч Войны тулуп, — хотел, было приехать к вам с Патковским. Дело-то не плёвое, за такие «шалости» Базыля с его шайкой надо наказывать, да вот беда, пана Альберта не оказалось дома.

Якуб поднял голову:

— Они сейчас живут в гумне, от заразы какой-то прячутся…

Староста замотал головой:

— Я посылал Франтишека и туда, потому уже обо всём этом знаю. Но и в гумне пана писаря не было. Пани Ядвися сказала, что пан Альберт уехал в  Жерчицы.

— С чего это вдруг? — удивился Война.

— Ото-тож и оно, — хитро улыбнулся староста, — пани говорила, что оттуда к Патковскому прискакал гонец и рассказал, что у старой церкви нашли троих убитых Жерчицких людей. Будто кто-то их не просто убил, а изрезал так, словно изрисовал крест-накрест все их тела…

Глаза Войны округлились:

— А кх-то же их нашёл? — едва смог выдохнуть пересохшим горлом Якуб.

— Трое были убиты, а четвёртый остался жив и всё рассказал. Так там было, Франек?

Сын старосты с готовностью выпрямился:

— Четвёртого, — полным страха голосом произнёс он, — нашли случайно, подвешенным за ноги на дереве. Говорят, на его спине и груди тоже вырезаны кресты…

— Кто же мог такое …сделать, люди Хмызы?

Староста пожал плечами:

— Бог его знает, но если так, то вам, пан Война, и вашему гостю ещё повезло.

Война почувствовал, как к его горлу подкатил неприятный комок.

— Я сам после ездил в Патковицы, — продолжал староста, — пана Альберта ещё не было. Тогда я набрался смелости и попросил панну Ядвисю, чтобы она, как только пан писарь появится, немедля отправила его сюда, в Мельник. Теперь я вижу, что поторопился и будет лучше, если я встречу пана Альберта у ворот и приглашу обсудить это происшествие к себе. Вы ещё слабы, пан Война...

— Нет, нет, — запротестовал Якуб, — сделайте милость, давайте дождёмся пана Патковского у меня. Мне тоже весьма интересно, что он расскажет...

Староста с сыном остались. Вскоре пришёл и Свод. Якуб представил его старосте, но странную историю, поведанную Жыковичем, решил пока не рассказывать излучающему умиротворение товарищу. Нужно было дождаться Патковского, дабы прояснить всё до конца. Ричмонду было сообщено только о том, что после обеда должен будет прибыть ещё и пан Альберт.

За обедом, пребывающий в хорошем настроении англичанин немало повеселил старосту и его сына своими познаниями мужицкого языка, то и дело, выстреливая такими словечками и выражениями, что пан Жыкович просто задыхался от смеха, а от щёк Франтишека можно было зажигать лучину. Война и сам едва мог сдержать смех, ещё бы, ведь он видел в действии школу крестьянского языка Казимира Шыского, от острых слов и шаловливых рук которого краснели и не знали покоя все девушки в округе.

Свод был очень доволен впечатлением, произведённым его высказываниями на гостей, поэтому сразу после обеда, дабы не скучать за беседами старосты и Войны, из которых он пока ещё ничего не понимал, попросил разрешения у присутствующих удалиться к Казику и продолжить уроки, с условием явиться по первому зову, чтобы засвидетельствовать почтение ожидаемому пану Патковскому. Якуб и староста не стали этому препятствовать и, дабы немного остудить пыл языкастого Казимира, отрядили в нагрузку Ричмонду скромного Франтишека. Можно было быть уверенным, что в присутствии сына старосты Казик будет более рассудительным в подборе материала для разучивания.

Вскоре появился и пан Альберт. Лихо прискакав верхом, он привязал своего коня к лёгкой бричке старосты и вскоре поднялся к ожидающим его соседям. Эти действия несколько разнились с тем, в каком виде предстал пан Альберт перед Якубом при их недавней встрече, но Война оставил без внимания столь рачительное преображение Патковского, целиком сосредоточившись на том, что тот намеревался поведать. В лице бывшего писаря мельницкого судьи читался испуг и озабоченность. Он умирал от жажды, однако, отказавшись от предложенного вина, употреблением которого коротали время староста и Война, попросил воды. Напившись вдоволь, Патковский сел на тяжёлый, коротконогий стул и, откинувшись на его спинку, спросил:

— Что, господа уже знают о Жерчицких людях?

Война и Жыкович переглянулись, решая, кто из них первым откроет рот. Во время короткой паузы староста, отдавая должное первоочередному праву хозяина говорить, всё же решил взять инициативу на себя:

— Да простит меня пан Война, — нерешительно начал он, — но я позволю себе ответить на ваш вопрос. — Жыкович, подозревая, что разговор предстоит нешуточный, взвесил и собрал воедино все свои мысли. — Должен признаться, — произнёс он, — что мне и пану Якубу известно совсем немного. Только то, что возле старой церкви нашли троих убитых и одного живого, и ещё то, что эти люди из Жерчиц. Также панна Ядвися сообщила, что вы, пан Альберт, поехали туда.

—    Это всё? — осведомился отставной судейский служащий.

Жыкович неуверенно пожал плечами:

— Она говорила ещё что-то о том, что всех этих бедняг ...в лесу, сильно искалечили, просто исполосовав порезами, как крестами, прости господи, — пан Станислав осенил себя крестным знамением.

Патковский, уставившись в пол, молчал, а староста, глядя на него продолжил:

— ...Я, думая, что это дело рук людей Базыля Хмызы, уже говорил пану Войне, что ему и его заможному гостю ещё повезло...

— Ха! — выкрикнул вдруг старик Патковский и встал. Его лицо нервно заиграло многочисленными морщинами. — Повезло, как же! — Пан Альберт сделал несколько шагов к окну и, остановившись, повернулся к Якубу. — А ведь я вам говорил, говорил же?

Война вопросительно посмотрел на старосту и неуверенно ответил:

—    Говорили...

— Говорил! — снова выкрикнул Патковский. — А вы думали всё это шуточки или фантазии старой, выжившей из ума судейской крысы? А ведь я повидал на своём веку…

— Я и не думал..., при чём тут это? — промямлил Якуб, не зная как ему реагировать на нервозные вспышки пана Альберта.

— Базыль Хмыза..., — непонятно к чему сказал Патковский. — Вы, наверное, думаете, что это я подослал его людей, чтобы припугнуть вас в лесу, сознайтесь, Якуб, вы ведь так думали?

Война был в шоке и молчал.

— Думали, не могли не думать, ведь я имел неосторожность вам сообщить о том, что у меня есть человек, который может с ним связаться. Вы просто обязаны были подумать об этом после того, как вас ранили. — Патковский был крайне возбуждён. — Да и мне, о, matka boska[65], если бы только я мог знать. Мне нужно было приехать тот час же, как только я узнал о происшествии с вами. А что теперь? — спрашивал пан Альберт сам себя. — Теперь всё идёт кувырком. Вы в праве меня подозревать. А ведь я оттого только не приехал, что боялся, что вы подумаете..., а вы и подумали...

— Пан, Альберт, — жёстко врезался в этот сумбурный монолог Патковского староста, — о чём вы говорите? Я ровным счётом ничего не понимаю. Вы как-то причастны к тому, что люди Хмызы ранили пана Войну?

— Ну вот, — с досадой хлопнул себя по бёдрам Патковский, — и вы туда же.

Староста пожал плечами и перевёл взгляд на Якуба. Лицо того так же выражало полное непонимание. Жыкович встал и подошёл к пребывающему в состоянии нервного расстройства Патковскому.

— Пан Альберт, — отрезвляющим тоном сказал он, — потрудитесь всё объяснить. Только, прошу вас, оставьте эти истерики. Какой пример вы подаёте молодому пану? Ну, присаживайтесь...

Слова старосты возымели-таки действие на бывшего мельницкого судейского писаря и тот, повинуясь успокаивающему тону его голоса, уселся на стул и взял себя в руки.

— Всё дело в том, — заметно спокойнее произнёс он, обращаясь к старосте, — что мне довелось встретиться с паном Якубом за день до того, как он со своим товарищем попали в эту неприятную историю. В разговоре с ним я рассказал, что в лесах бродят люди Хмызы, и ещё я упомянул о том, что у меня есть человек, который может в случае надобности связаться с Базылём. Представьте, пан Станислав, я это сказал, а уже назавтра пан Якуб был ранен. Получается, что я его запугивал? Теперь пан Якуб будет думать, что я связан какими-то делами с самим Базылём...

Староста обошёл стол, стал напротив судьи и спросил:

—    А вы..., конечно же, не связаны?

Патковский тяжело выдохнул:

— У меня работают люди из Жерчиц, и один из них дальний родственник Базыля Хмызы. Должен признаться, что я узнал об этом совершенно случайно, заметив, как какой-то незнакомец разговаривает с моим человеком в саду. Я подкрался ближе и подслушал их разговор. После того мне всё стало ясно. Не подавая виду, я старался не обижать того человека, а при удобном случае разговорил его.

Так вот, этот крестьянин сразу отнекивался, а потом, видя, что препираться просто нет смысла сознался, что Хмыза имеет твёрдый план поживиться за счёт меня и ещё кое-кого из соседей, не имеющих должной защиты. И тогда я попросил этого крестьянина о встрече с Хмызой....

Не стану долго рассказывать вам о том, сколько я пережил и передумал в то время, да и сейчас. Я давно ждал чего-то подобного, потому, когда строил новое гумно, под ним сделал каменный погреб. Скажу вам по совести, даже если спалить моё верхнее временное убежище там, в погребе запросто можно отсидеться и остаться целым. Но, оставим же это и вернёмся к событиям, имеющим отношение к делу.

...Должен признаться, я встретился с Хмызой и договорился о цене, которую я согласен платить за безбедное существование своей семьи...

— Вы! — Не веря своим ушам, выкрикнул староста. — Вы же ...судейский человек, пусть даже и бывший!

— Да, — спокойно ответил Патковский, — и что с того? Скажите, пан Станислав, кто из нас желает видеть свою супругу и дочь, болтающейся в петле на осине? О, то-то же. — Пан Альберт махнул рукой. — Не мешайте мне, пан Жыкович, я сейчас, ...как на покаянии. Так вот, — продолжил пан Альберт, — какое-то время Хмыза и правда, перестал трогать мои земли, а потом заявился ко мне в Патковицы и стал требовать чуть ли не втрое больше прежнего. Ему, де, в местах, где он пропадал какое-то время, привили другой аппетит. Я согласился только на двойную плату и, на всякий случай, перебрался в гумно...

Вот такая история. Тут приехал пан Якуб, и я постарался его предупредить об опасности, но, как видно, пан Война не услышал моих слов...

— М-да, — вздохнул староста. — Если учитывать, что у Хмызы сейчас что-то около сотни людей, припасов и денег им хватает. С другой стороны, если бы не поддержка таких господ как вы, пан Патковский, смог бы Базыль тогда содержать столько этих голодранцев?

Пан Альберт виновато опустил глаза.

— Вам не известно, — спросил его староста, — сколько ещё людей откупается от Хмызы?

Патковский отрицательно покачал головой.

— Плохо, — продолжал Жыкович, — очень плохо. Мало того, что эти негодяи в лесах обирают до нитки каждого, чьи ноги знают, что такое сапоги, так теперь они ещё стали резать людей. Нам надо что-то предпринимать...

— Как резать? — не понял Патковский.

— Ну, вот же, — озадаченно уточнил староста, — возле старой церкви...

Пан Альберт загадочно улыбнулся и снова встал...

— Что? — Не понял Жыкович. — Чему вы так улыбаетесь? Вы же сами туда ездили и всё видели?

— Ездил, — многозначительно согласился пан Альберт, — и людей действительно страшно порезали, и это я видел. А также успел поговорить с тем, кто остался жив...

—    Тогда расскажите в чём там дело? Я не понимаю вашей странной иронии...

Патковский обошёл вокруг стола и, заходя на второй круг, стал озадаченно поглаживать щетинистый подбородок, который, судя по всему, пан Альберт позабыл оголить, по случаю утренних событий.

— Знаете, — начал он, — я признаться сильно испугался, когда услышал о происшествии с этими несчастными у церкви. Страх, что до этого времени держал меня за горло вдруг отступил и я, чувствуя свою вину за то, что причастен к благосостоянию этих лесных негодяев, тотчас помчался в Жерчицы, а там...! Народу собралось, будто на Драгічынскім кірмаше[66]. Я хорошо знаком с тамошним епископом, паном Мареком Кшдыбой. Он как раз отпевал покойников и исповедовал выжившего. И вот, господа, какая невероятная штука получается. …Все пострадавшие возле старой церкви, это люди Базыля Хмызы!

Война и Жыкович дружно открыли рты и посмотрели друг на друга.

— Готов вам поклясться, — продолжал Патковский, — страшнее и невероятнее истории я ещё не слышал, хотя в детстве, наверное, как и мы все, достаточно наслушался всяких баек о старой церкви. Но, то всё байки, а теперь...

Свенты ойтец[67] Марек, опуская то, что касалось тайны покаяния, всё же поведал мне о том, что случилось вблизи церкви. Эти четверо шли на старую жерчицкую дорогу, что проходила некогда возле развалин. Многие и сейчас пользуются ей, хотя ни бричкой, и коляской там уже не проедешь, так, если только пешком можно пройти. Чего греха таить, как видно, хотели подкараулить кого-нибудь, да облегчить тому ношу. Решили спрятаться в старой церкви. Едва они устроились в развалинах, перед ними как из-под земли появился ...призрак Юрасика!

Староста и Война повторно переглянулись.

—    Чёрте-что, — только и смог вымолвить побледневший пан Станислав.

— Не могу с вами не согласиться, пан староста, и я не стал бы верить в слова человека, старающегося себя выгородить, ведь вполне можно допустить, что это он сам убил тех троих, но! Кто тогда располосовал грудь и спину этого разбойника? Уверяю вас, сам он не мог такого сделать, ведь от потерянной крови он едва не отдал свою душу..., — тут пан Альберт запнулся, как видно не решаясь сказать, кому ближе душа этого человека богу или дьяволу.

— Ну ведь он, — наконец-то хоть что-то выдавил из себя и Якуб, — не мог лежать и со стороны наблюдать, как кто-то ...или что-то режет его тело?

Староста кивнул, присоединяясь тем самым к мнению Войны, и вопросительно посмотрел на Патковского.

— А он и не смотрел, — спокойно ответил пан Альберт. — Я тоже поговорил с этим несчастным. Да, господа, несчастным, ведь того, что сотворила с ним встреча с этим призраком, я не пожелал бы даже врагу.

Он был последним из той компании, кто вуидел Юрасика, поскольку сидел спиной к завалу, откуда тот появился. Ужас, с которым его товарищи смотрели в ту сторону, заставил его вскочить и отпрыгнуть к стене напротив. Когда же он обернулся, Юрасик был уже рядом.

Этот человек говорил, что не видел ни рук, ни ног призрака, вспоминая только непомерно длинные рукава его хламиды. Юрасик шёл, глядя прямо на него, и попутно касался рукавами его товарищей, а те падали, как подкошенные. В момент, когда призрак приблизился к нему, силы оставили беднягу. Очнулся он уже подвешенным за ноги, почти ничего не видя от стекающей по лицу крови…

ГЛАВА 12

Франтишек немало позабавился, присутствуя на прогулке в компании заможного господина Ричмонда и слуги пана Войны. Сейчас у него вызывали недоумение слова отца и пана Якуба о том, что проходимец Казик ещё и не тому может обучить приезжего. Сын старосты не увидел в простом и бесхитростном Казике ничего плохого. Обучая пана Свода премудростям мужицкого языка, слуга мельницкого Хозяина был кроток и сдержан. Справедливости ради стоит сказать, что и Казик, в равной степени проявлял интерес к познанию странной и сложной английской речи, старательно запоминая иностранные слова, которых, как отметил Франтишек, он знал уже достаточно много.

Невольно оказавшись свидетелем новаторского паркового обучения, сын старосты и сам запомнил несколько слов, дабы при случае блеснуть показной образованностью перед Марысей, дочерью пана Юзефа, служащего учителем у Ветковичей. А как ещё, скажите, было Франтишеку произвести впечатление на дочку культурного, образованного, уважаемого человека, имеющего за свою добросовестную работу жильё, сорок пять флоренов в год чистого дохода, а ещё одежду, еду и питьё на каждый день за счёт пана Людвига Ветковича?

Их насыщенная познаниями прогулка длилась достаточно долго и закончилась только тогда, когда пан Свод заметил появившихся у коновязи пана Патковского и отца Франтишека...

Цепкий взгляд пирата моментально переключил внимание с компании молодых людей, сопровождающих его на прогулке на стоявших возле лошадей Патковского и старосту, ведущих оживлённую беседу. Эти пожилые джентльмены были сильно увлечены и не сразу заметили подошедших к ним.

Свод на удивление тепло, словно старого приятеля, поприветствовал отставного писаря мельницкого судьи. Пан Альберт был настолько погружён в свои мысли, что совершенно не придал значения неожиданному радушию иностранца. Холодно кивнув на непереводимые, полные душевного тепла приветствия господина Ричмонда, он вскочил в седло и тут же, попрощавшись, ускакал прочь со двора. Пан Станислав с сыном тоже не стали задерживаться. Оставляя заможного пана в компании источающего просто церковное смирение слуги, они откланялись и отправились следом за бывшим писарем.

Ричи отпустил Казика и отправился в замок. Якуб был в гостиной, сидел у окна и, неспешно потягивая вино, смотрел куда-то вглубь парка. Его мысли были далеко отсюда, потому он не сразу заметил появление Свода.

— А, — задумчиво произнёс Война, едва только отметил присутствие Ричи, — мистер Свод. Проходите, присаживайтесь...

— Благодарю вас..., — с удовольствием устраиваясь в высоком, резном кресле, — выдохнул, уставший после долгой прогулки Ричмонд. — С вашего позволения...? — Он положил руку на большую запотевшую бутыль, стоящую на столе. — Я налью себе?

Якуб кивнул и тяжело выдохнул:

—    Пейте, Свод, конечно пейте....

Ричи ничуть не брезгуя тем, что бокал, который он взял не был достаточно чист и ещё хранил в выгнутом углублении донышка густые бордовые капли вина, щедро наполнил его до краёв, после чего с непередаваемым удовольствием ловко опрокинул содержимое посуды себе в рот. Густое, терпкое вино мягко обволокло остывшее на прогулке горло и наполнило уставшее тело божественным теплом. Англичанин невольно вздохнул. Глоток вина, это было как раз то, чего ему сейчас не хватало. Якуб, глядя на то, какое благотворное действие оказала порция вина на англичанина, протянул к нему руку со своим опустевшим бокалом. Свод, улыбнувшись только глазами, налил Войне, снова плеснул себе и поднял вверх играющий в лучах заходящего солнца бокал:

— За что пьём? — Весело спросил он, отмечая про себя заметную печать усталости в глазах молодого пана.

Тот озадаченно вскинул брови:

— А ни за что, просто так...

Свод едва заметно пожал плечами и, следуя примеру Войны, выпил...

Кто бы мог подумать, что уже через четверть часа у англичанина и следа не останется от былого светлого настроения. Заразившись от Якуба тяжёлой, малословной хандрой, он развалился в кресле и …пил. Виной всему были пересказанные Ричмонду новости от пана Патковского. Свод, слушая этот леденящий душу рассказ, был просто подавлен. Он вдруг признался, что в свете есть мало вещей, которые могли бы вызывать страх в его сердце. Призраки же, по утверждению пирата, это как раз то, от чего у него начинают бегать по спине мурашки. Выслушав Войну, Ричи поблагодарил бога за то, что в тот день они напоролись лишь на людей Хмызы, а не попали в лапы этого кровожадного Юрасика.

Слушая подобные речи, Якуб вынырнул из сковывающей его задумчивости. Что-то тут было не так. Война ясно слышал ложь в словах англичанина, но никак не мог понять, где кроются её корни? Пират в это время начал рассказывать истории о каких-то морских духах, высасывающих силу из спящих моряков, о серебряной деве Сирене, способной погубить своими песнями любого, услышавшего её голос. О великане Эрне, живущем в песке на островах южных морей, что хватал неосторожных прохожих за ноги и медленно волок их в песок, пока те в нём не тонули. Всё это было весьма интересно, но…

Во время ужина они опять вернулись к этой теме. Свод, видя, что молодой пан снова намерен обсуждать события у старой церкви, замкнулся в своих мыслях и отказался заканчивать трапезу, сославшись на то, что вечером употребил достаточно много вина, устал и хочет спать. Вскоре Ричи на самом деле отправился в спальню. Война же, достаточно выспавшись за последние дни, дабы уточнить для себя какие-то невыясненные вопросы, позвал к себе Казика.

Слуга явился тот час же, но, едва переступив порог, застыл у двери, будто у границы какого-то обережного круга. Война не мог не отметить этот факт:

— Что это ты там топчешься? — С подозрением спросил пан и указал слуге на стул возле окна, — проходи, садись...

—    Благодарствую, пан, — замялся Казик, — я …лучше тут...

— Я говорю, проходи, — с нажимом повторил Война, — и с чего это ты решил прятаться?

Казик неуверенно вышел на свет:

—    Пан будет ругаться...

—    Отчего же?

— Я, — снова замялся Шыски, — после отъезда пана Альберта и пана Станислава, ...допил всё вино, что убрали со стола.

Война криво улыбнулся:

— От ты жулик. И с каких это пор ты так пристрастился к выпивке? А ведь тянуться с охотой к вину никак не к лицу доброму христианину.

— Виноват, — понуро прогнусавил Казик, — есть грех, пан Война. Как увидел вино, подумал, что всё одно ведь выльют, ...вот и выпил.

Якуб, видя, что Шыски всё равно не собирается садиться на указанное ему место, стал напротив него, и строго посмотрев в голубые, ясные глаза Казика, спросил:

— Ты же ещё малады хлапец, Казимир. Знаешь, как говорила моя покойница-бабка про вино?

Казик отрицательно замотал головой.

— Она говорила: «На адлігу вецер дзьме і робіць шкоду ў лесе, валіць дрэвы, аднак, унучак, віно яшчэ і не такія дубы валіць[68]». Понимаешь, к чему сказано?

Шыски кивнул. Якуб снова смерил слугу испытующим взглядом. Подходило время главных вопросов, тех, что как камешки в сапоге мешали молодому пану сосредоточиться на остальном, но Война начал издалека:

— Скажи, Казик, а что пан Свод также любит перед сном приложиться к бутыли? Шиски неопределённо повёл плечами:

— Ды не, пан Война...

— Но ведь, наверное, тебе уже приходилось по просьбе заможнага пана вечерком брать у отца ключ и бегать в погреб?

Казик сник и покраснел.

— Я сам, — понуро признался он, — бацька нічога не ведаў. Я проста бачыў, куды ён кладзе ключ. Ды к то ж, — вдруг оживился Шыски, — гэта усяго толькі два разы i было[69]...

— Бачыш, Казик, — уже без нажима, мягко попрекнул слугу пан, — я ужо даўно пра гэта ведаў, але цябе ніяк ні караў[70]. Ну, — видя полный раскаяния взляд, успокоил Шыского Якуб, — не переживай. Про то мне пан Свод сам рассказал. Мне ведь известна эта его маленькая слабость, впрочем, пан Ричмонд и сам этого не скрывает. Что тут такого, я тоже иногда могу себе позволить подогреть вином промёрзшую кровь. Когда это делается понемногу и нечасто, так это не грех. Ох, —  наигранно вздохнул  Война, — разговор-то сейчас не о том. Мы с паном Сводом много говорили о тебе, Казик...

—    Пра мяне...?

— Пра цябе. А как ты думал? У нас с паном Ричмондом, как и у всяких добрых приятелей, нет друг от друга никаких секретов. Мне даже известно, что пан Свод пообещал тебе за то, что ты станешь иногда оказывать ему услугу и втайне от твоего отца приносить из погребов вина. Вот давай проверим? Пан Свод пообещал тебе…, — Якуб сделал паузу, после которой Казику ничего не оставалось, как продолжить:

— …пан Рычманд..., паабяцаў мне навучыць біцца, як сапраўдны лыцар[71].

Война округлил глаза. Он ожидал от слуги какого угодно ответа, только не этого. Хитрый план, до этого времени действовавший безотказно, нужно было срочно править.

— Всё так, — продолжил Война, — ты не соврал. Я вот только одного понять не могу, зачем тебе это, Казик?

— А як жа, — снова оживился тот, — мне, як i любому трэба ўмець бараніць сваіх. Такое робіцца наўвокал[72]...

Якуб молчал. Глаза Казика Шыского были полны вдохновения и решимости. Не было никакого сомнения, он говорил то, что думал.

— Всё верно, — повторно согласился Война, продолжая гнуть свою линию, — тут с тобой не поспоришь. На самом деле, своих защищать надо, …а то нападёт кто-нибудь, вон как на нас с паном Сводом. Кстати, он ничего тебе об этом не говорил?

— Не, пан Война...

— Не говорил. — Якуб намеренно сделал паузу, дабы увеличить весомость сказанного после. — А оно, видишь, как обернулось? М-г, — добавил он двусмысленно, — и рыцарское умение пана Свода нам в схватке с разбойниками не помогло?

— Ды як гэта? — возмутился Казик. — Ён жа застаўся цэлы! — В глазах слуги вспыхнул запоздалый страх. Он съёжился так, будто подумал, что молодой пан, услышав эти слова, его непременно ударит. — Прошу простить меня, пан Война, — так и не дождавшись взбучки, полным раскаяния голосом произнёс Казик, — я сам, бывае, не разумею, што кажу[73]...

Якуб кивнул, принимая извинения. Он почувствовал, что пришло-таки время задавать те вопросы, что терзали его на протяжении всего вечера.

— Бог судья твоему языку, — начал пан, — ты мне лучше скажи, куда это наш пан Свод ездит кататься в то время, пока я не могу составить ему компанию? Может быть, к какой-нибудь паненке присматривается в Жерчицах или Патковицах...? — Якуб намеренно упомянул эти селения, надеясь дать хоть какую-то почву своим подозрениям.

— Ды не, — отмахнулся Казик, — якое там? Ён, відаць, і блізка цяпер не сунецца да тых лясоў. Катаецца кудысьці ў старану Отчына, ды і то, не паспее з’ехаць з двара, як адразу дадому вяртаецца[74]...

— Это и хорошо, — не дал договорить слуге пан Война, — ты же понимаешь, Казик, как я переживаю за то, чтобы нашего гостя больше никто не обидел? Смотри, теперь я каждый день буду тебя спрашивать о том, чем занимался пан Свод, и ты мне будешь всё рассказывать. Пан Ричмонд очень важный господин, поэтому мы должны внимательно следить за ним в наше неспокойное время. Ты слышал о том, что произошло вчера возле старой церкви?

— Не...

— Ну, раз не слышал, так и я не стану тебе этого пересказывать. Скоро сам всё узнаешь, одно только скажу, не дай бог, чтобы наш английский гость попал в подобную историю.

Иди, Казик. Утром позову тебя к себе с докладом о том, как пан Свод спал, сколько пил? И, не дай бог, не вздумай ему показать, что присматриваешь за ним. Он приехал отдыхать, вот пусть и отдыхает. Если только он мне скажет, что заметил, как ты за ним следишь, я тебе все твои грешки припомню, слышишь, Казик, все!

Шыски поклонился и вышел из панской спальни, а пан Война снова устроился возле тёмного окна, где долго просидел в глубоких раздумьях и лёг спать далеко за полночь.

Утро не задалось. Моросил противный холодный дождь, и в нетопленных покоях замка стало неуютно. По этой причине Якуб не выспался, поднялся рано и был зол, подгоняя заспанного Антося и слуг, не спешивших разводить в печах огонь. Они, де, ждали распоряжения пана для этого. Когда же после предрассветного панского разгона по комнатам замка наконец-то стал разлетаться лёгкий запах дыма, и стало заметно теплее, пан Война с чувством выполненного долга отправился к себе в спальню, намереваясь спокойно вздремнуть.

Но, как говорят в народе: «видно, не судьба». Не успел он лечь, как в дверь спальни, рассыпаясь в извинениях, постучал Марек Шыски, отец Казика. Старый слуга доложил, что приехал пан Патковский и срочно просит встречи с молодым паном. Пришлось несчастному Якубу, с неописуемой тоской поглядывая на манящую, неприбранную постель снова одеваться.

Пан Альберт ожидал его в гостиной. Он стоял возле окна, держа подмышкой мокрую шляпу, с которой к моменту появления Якуба, на пол натекла целая лужа дождевой воды. Голова мельницкого судебного писаря была пугающе взлохмачена. Похоже, ему сегодня повезло даже меньше, чем Войне, и его подняли ещё далеко до восхода солнца. Якуб поприветствовал пана Альберта, отмечая про себя, что одежда судебного писаря, также как и шляпа, промокла насквозь.

— Вина? — Не дожидаясь рассказа Патковского о причине столь раннего визита, предложил Якуб.

Бывший писарь колебался, как видно боясь потерять так необходимую сейчас трезвость ума. Он никак не мог решить, что на это ответить. Видя нерешительность гостя, Война позвал Марека и приказал ему немедленно принести пану Альберту подогретого вина и что-нибудь переодеться. Слуга тут же умчался в винный погреб, а Война помог соседу снять промокший плащ и усадил его поближе к тёплой стене, за которой помещалась печь.

Морщинистое лицо продрогшего пана Альберта было обветрено, тонкие, сжатые губы отливали какой-то болезненной синевой. Почувствовав у стены благостное тепло, он задрожал всем телом и, стесняясь лязга собственных зубов, всё молчал, нагнетая напряжение на и без того тягостную тишину. Якуб мягко положил свою руку на плечо гостя:

— Пан писарь, — тихо произнёс он, — я вижу, что какие-то обстоятельства подняли вас из постели очень рано. Вы сильно промокли и, поверьте, я сделаю всё возможное для того, чтобы вы не попали в лапы хвори. Но, …может быть вы всё же расскажете, что случилось?

Патковский с готовностью судорожно выдохнул:

— Юрасик. Он сегодня ночью искалечил ещё двоих людей Хмызы…

Война невольно выпрямился и медленно повернулся в сторону окна. Его брови сосредоточено сошлись у переносицы, выдавливая кривую складку сильного напряжения.

— Где, — задумчиво спросил он, —  там же, у старой церкви?

— То-то и оно, — поворачиваясь спиной к тёплой стене, ответил Патковский, — он напал на них в скрытом лагере Базыля. Двое стаяли в дозоре. Один, как видно, уснул, а второй караулил…

— А откуда это вам известно?

Пан Альберт потянул носом:

— Задолго до рассвета, — тихо сказал он, — у моего гумна объявился Хмыза с кучей своих головорезов. Переполошили всех, но когда увидели, что меня в моём убежище голыми руками не возьмёшь, Базыль вызвал меня для разговора. Я вышел и мы поговорили.

Знаете, пан Якуб, вначале я был сильно перепуган и не очень-то мог понять, о чём идёт речь. Должен сознаться, что пришёл я в себя только тогда, когда Базыль начал что-то говорить о том, что де это мы: я, вы, Жыкович с сыновьями, да и все остальные подкупили кого-то, кто, наряжаясь Юрасиком, убивает его людей…

Якуб, услышав это, задержал дыхание:

— Ох, как…, — с трудом выдохнул он.

— Да, — продолжал Патковский, — но и это ещё не всё. Дальше Хмыза сказал, что, начиная с сегодняшнего утра, за каждого из своих людей, изувеченного Юрасиком, он будет сжигать и разорять один маёнтак, из принадлежащих тем, кто, как он думает, состоит в сговоре против него!

Война был вне себя от услышанного:

— Но ведь мы никого не нанимали!

— Я, — пожал худыми плечами пан Альберт, — пытался ему что-то сказать, но, боюсь, что ему было наплевать на мои объяснения. Как сказал Базыль, один из пострадавших сегодня умер, а второй пока ещё живой. Они оба в красных «крестах» — метке Юрасика. Тот, который из них полуживой, как только увидел, что Юрасик улетел, стал кричать и поднял весь лагерь. Хмыза говорил мне, что чуть удержал в тот момент своих людей от немедленной расправы над всеми панами. Уже сегодняшним утром мы могли гореть. Как он сказал: «…один раз я их смог остановить, но дальше, всё в ваших руках».

Якуб, не в силах больше держать в себе негодование, вскочил:

— Да что этот Базыль о себе возомнил? Если его же человек ему сказал, что Юрасик улетел, что он думает, что кто-то из нас нанял для этого дела архангела, прости, господи? И что теперь нам остаётся делать? По велению этого разбойника сообща бежать в лес и ловить летающего Юрасика…?

— Всё это так, — поддерживая мнение молодого Войны, согласился Патковский, — однако Хмыза обычно не бросает слов на ветер. Мы, пан Якуб, все в большой опасности, а потому, — отставной писарь тяжело вздохнул, — могу ли я просить вас о милости?

— Милости? — Не понял Война. — О чём вы, пан Альберт…

Дыхание Патковского снова дрогнуло:

— Замок пана Войны, — начал он, — куда как крепче моего гумна, да и людей у вас много. …Я так и не отправил пани Ядвисю и Сусанну в Краков. Могу я вас просить, — Патковский медленно сполз по стене и стал на колени, — как любящий муж и отец, укрыть мою жену и дочь в вашем замке, на время…?

— Что вы, — растерялся Якуб, — перестаньте, — он поднял расплакавшегося пана Альберта и усадил его на стул, — конечно, пусть живут, …живут, пока всё не уляжется. Однако…

— За это не беспокойтесь, — не дал договорить Войне Патковский, — королевский замок будет полностью обеспечен провизией. У меня достаточно скота и зерна, я ничего не пожалею…

— Я не о том, пан Альберт, — осёкшись, произнёс Якуб, — просто в нашем замке уже давно не живут благородные пани, а я, впрочем, как и вы, сейчас буду занят решением совсем других вопросов и просто не смогу уделить дамам достаточного внимания…

— Не беспокойтесь и о том, — с облегчением заверил Патковский, — они будут скромны в своих пожеланиях, более того, я прикажу им как можно меньше попадаться вам на глаза, дабы не отвлекать…

В этот момент дверь распахнулась. На пороге появился Марек и его жена. Шыски держал в руках большую глиняную кружку, из которой шёл пар, а Мария аккуратно сложенное бельё. Уложив сухую одежду на скамью у стены, женщина тот час удалилась, а вместо неё в комнату вошёл мистер Свод. Его лицо ещё хранило остатки сна, и потому взгляд англичанина был выразителен и полон удивления.

— О! — Воскликнул он, подходя к Патковскому и пожимая тому руку так сильно, что пан Альберт чуть не вскрикнул от боли. Тонкая и жёсткая ладонь иностранца, словно конопляный канат до хруста сдавила нежные пальцы отставного мельницкого судебного писаря. Теперь уже сам пан Альберт оказался не готов к такому рукопожатию, и тут же вспомнил, как сам сжимал расслабленную руку заможного пана при их первой встрече. Лицо Патковского перекосила гримаса боли…

— Свод, — не без удивления глядя на это, попытался усмирить не в меру энергичного иностранца Война, — что вы делаете?

— Здороваюсь, — ничуть не смутившись подобному вопросу, ответил Ричи. — Я помню, что пан Патковский любит рукопожатия покрепче…

Война с трудом оторвал вцепившегося в руку соседа Свода:

— Пан Альберт, — нервно произнёс молодой пан, бросая недобрый взгляд в сторону англичанина, — мистер Ричмонд просит у вас прощения. Просто он запомнил, что вы любите крепко пожимать руку…

— Пожимать, — растирая ноющую ладонь, пробубнил себе под нос старик Патковский, — но не ломать же. Впрочем, — добавил он громче, — пан Война, ведь нам сейчас каждая сильная рука будет просто на вес золота! Как этот франт? Я имею ввиду, какое-никакое оружие он умеет держать в руках? По слухам, так там, в западных землях скоро уже напрочь забудут про славную доблесть большого меча?

Якуб посмотрел в красные спросонья глаза Свода:

— Да, — сказал он двусмысленно, — кое-что и этот франт умеет.

Так уж произошло, что быстро нашлись причины и для того, чтобы необузданная утренняя энергия Свода быстро поутихла. Пока пан Альберт переодевался и пил разогретое вино, Якуб поведал Ричмонду о том, что привело к ним судью в столь ранний час. Стоило только англичанину снова услышать о призраке старой церкви, как у него начало портиться настроение. Он замахал руками и попросил не рассказывать ему больше об этой чертовщине. Странно, но о словах и делах Базыля Хмызы Свод, напротив, попросил рассказать поподробнее.

— Наконец-то, — довольно сказал он в тот момент, когда Якуб закончил свой рассказ об угрозах Хмызы. — Только бы скорее сунулись сюда эти сукины дети, уж я их «отблагодарю»: и за вашу ногу, и за себя, и за то, что обижают этого старого джентльмена.

Последние слова Свода заставили Якуба колебаться в своих недавних умозаключениях. Сомнения, касающиеся того, что этот ничего не прощающий морской волк вполне мог устроить все эти страшные спектакли людям Хмызы, заметно пошатнулись. Сегодня англичанин выглядел искренним, а его отношение к теме призраков правдоподобным.

Война даже стал корить себя за заедающую его ранее излишнюю подозрительность. Дабы окончательно её придавить Якубу оставалось только одно, поговорить с Казиком о вчерашнем вечере и ночи иностранца. Единственным, что хоть каким-то образом заостряло на себе внимание на поведении Ричи, было то, что никакие доводы не могли пошатнуть его стойкую позицию в том, что Юрасик является настоящим призраком, а не плодом чьей-то злодейской инсценировки. В противовес убеждениям англичанина, во всяком случае, этим утром, Якубу и Патковскому виделось всё иначе.

Ближе к полудню приехал староста, за которым, взвесив все «за» и «против» послали гонца. Услышав о событиях прошлой ночи, пан Станислав был сильно расстроен. К мнению Свода, изложенного Якубом о том, что Юрасик самый настоящий призрак, пан староста отнёсся со снисходительной улыбкой, поддерживая тем самым умозаключения соседей и считая, что всё это просто чья-то злая игра.

Что оставалось бедняге Своду, оказавшемуся одиноким в своих убеждениях? Он попросту притих, присутствуя при речах, их которых он по-прежнему ничего не понимал. Впрочем, во время всех этих разговоров была всё-таки одна вещь, которая не могла его не радовать — никто не обращал никакого внимания на то, сколько он выпил. Когда стало приближаться время обеда, Война к своему удивлению обнаружил, что Свод совершенно пьян.

Истопник Антось и вызванный по такому случаю Казик взяли под руки нетрезвого иностранного господина и, сопровождаемые разочарованными взглядами Войны и его гостей, повели Свода спать. Особенно расстроился по этому поводу пан Альберт, как же, на что сгодятся в наступившие времена пусть и сильные, но никуда не годные руки пьяного Ричмонда.

Вскоре староста и отставной судейский писарь, чудесным образом помолодевший лет на десять благодаря утреннему облачению в другую одежду, по предложению хозяина замка вышли в парк, дабы провести короткое время, оставшееся до обеда на свежем воздухе. Якуб же, сославшись на то, что ещё не может долго гулять, улучил несколько минут для того, чтобы в срочном порядке допросить Казика.

Найти того оказалось совсем несложно. Пользуясь поручением пана, Шыски младший мирно дремал на лавке у двери спальни Ричмонда. Услышав в коридоре шаги, Казик испуганно вскочил.

— Пан Война! — вскрикнул он.

— Т-с-с-с, — зашипел Якуб, предостерегающе прикладывая свою холодную ладонь к его губам, — ты чего орёшь, как полоумный…?

Казик ссутулился:

— Виноват, — чуть тише, но всё равно достаточно громко сказал он, — …во, застаўся каля дзверы. А што як пан Рычы прачнецца, захоча вады ці што[75]?

— Прачнецца, — повторил за Казиком Война, — как же. Если ты его до сих пор не разбудил своим криком, его теперь и пушкой не разбудишь. Слушай, — озадачился молодой пан, — а чего это ты тут бездельничаешь? Смотри-ка, неплохо устроился. Можно и отоспаться, пока все работают, правда? А ну, — Якуб схватил Шиского за рукав, — идём…

— Куды?

— Идём, говорю, — Война вытолкал слугу подальше в тёмный коридор и прижал к стене, — выкладывай, да не юли, а не то досыта накормлю «берёзовой кашей», неделю будешь спать на пузе.

— Што выкладваць? — дрожа всем телом, судорожно выдохнул Казик. — Ну, спаў і спаў, вінаваты. А як жа? Я ж не выспаўся.

— А с чего это ты не выспался?

— Ды я ж чуць не паў ночы сядзеў, сачыў[76] за панам Сводам...

— Сачыў? — ослабляя хватку, переспросил Якуб. — Это хорошо, э-э-это, правильно. Ну, тогда рассказывай...

—    Што? — снова задрожал Казик.

—    Я тебе сейчас дам «што?». Говори, куда пан Свод ночью ездил?

— Куды ездзіў? — тупо переспросил слуга. — Ён нікуды не ездзіў. Вось вам свенты крыж[77], — Шыски размашисто перекрестился, — як пайшоў спачываць, дык да раніцы з-пад коўдры не вылазіў[78]...

— Ой, не дури, Казик, не дури. Ведь я, — соврал Якуб, — и за тобой поставил человека присматривать, и он мне говорил, что ты так дрых под дверью пана Ричмонда, что ничего вокруг себя не слышал.

— Я? — не сдавался Шыски.

— Ты, Казик, ты.

— Далі бог, пан Война. Я і тут сядзеў, і ў шчыліну заглядваў, а ён, гэта, ну, храпе[79]...

— Ох, и крутишь ты, Казик. Я ведь тебя по-хорошему просил. Что мне теперь, самому ночевать у двери. Не, хлапец, так не будет. Я лучше твоему отцу расскажу, что ты у него ключ от погреба таскаешь, да намекну, что мне такой работник не нужен? Пусть тогда отец за двоих работает и ещё за Сводом следит…

Шыски насупился:

— Як пан хцэ, — понуро пробубнил он, — але ж я пабажыўся не дзеля таго, каб наверх таго хлусіць[80]...

Война снова посмотрел в чистые глаза Казика и понял, что тот не врёт. Пан встряхнулся и бодро хлопнул слугу по плечу:

— Ну, не дуйся, хлапец. Не скажу я ничего Мареку. Однако же теперь давай договоримся по-другому. Ты слышал про то, что возле старой церкви объявился Юрасик?

—    Казик кивнул.

— Так вот, — продолжал Война, — пан Свод страшно боится всяких нябожчыкаў і прывідаў[81]. Ты ему ничего не рассказывай из того, что народ там про всё это болтает…, — Война, опомнившись, с досадой махнул рукой, — хотя, как же ты ему всё это расскажешь?

Ну, да ладно. Смотри, Казик. Нам надо обязательно выследить того, кто захочет нашему заможному пану что-то ещё про Юрасика поведать. Я не знаю, откуда пан Ричмонд уже прознал о призраке, но он страшно боится всех этих разговоров. Кстати, а ты не знаешь, кто бы мог ему…?

Отмалчивающийся Казик отрицательно замотал головой. Смотри, Казик. Хочешь, спи днём, хочешь ночью, но узнай, с кем ещё помимо тебя и меня ведёт разговоры пан Свод...

Якуб отпустил Казика, а сам, всё ещё прихрамывая после ранения, отправился справиться на счёт обеда. Теперь Война был просто уверен в том, что в случае, если «Юрасик» и является страшной проделкой Свода, то Казик не имеет к этому никакого отношения. Можно сказать даже больше. Теперь Якуб ставил под ещё большее сомнение и тот факт, что и сам Ричи как-то замешан во всей этой чертовщине.

ГЛАВА 13

За обедом хмурые от свалившегося на них несчастья соседи снова вернулись к теме Юрасика. Во время прогулки в парке пан Альберт и староста многократно взвешивали все «за» и «против» сложившейся ситуации, пока твёрдо не решили предложить Войне всё- таки попробовать изловить призрака-убийцу. Само собой они слабо надеялись на то, что хромающий после недавней встречи с разбойниками молодой пан согласится сесть в седло, однако, без помощи его людей Патковскому и Жыковичу было никак не справиться.

Идея воплощения в жизнь этой охоты была не нова. Для того чтобы поймать Юрасика достаточно было просто обложить лес вокруг старой церкви. Поскольку охотой в здешних краях баловались все знатные паны и шляхтичи среднего звена, люди в имениях прекрасно знали, как загонять в сетки туров и кабанов. В данном случае загвоздка заключалась в том, что в начале облавы нужно было достаточно быстро охватить большую площадь леса, причём так плотно, чтобы и заяц не проскочил.

За нехитрой, но сытной трапезой (повару поздно сообщили о том, что у пана к обеду остаются гости), на правах старшего по возрасту, пан Станислав, как только мог обрисовал Войне предлагаемый план дальнейших действий.

Конечно же, вначале пан Якуб, возвратившись к неприятным воспоминаниям о недавнем путешествии в лес, не сильно радовался предложенному. Но, всё-таки нужно отдать должное его благородному мужеству. Внешне ничто не выдавало его внутренних переживаний. Он полностью поддержал идею соседей, правда, с одной только оговоркой, все свои действия паны будут делать не потому, что испугались угроз какого-то разбойника, а исходя из того, что предлагаемое старостой и Патковским, это на самом деле лучший выход для того, чтобы прояснить непростую ситуацию.

План сформировавшейся коалиции был прост и хорош, но он имел и некоторые недостатки, главный из которых состоял в том, что совсем необязательно тот, кто устраивает кровавые спектакли, окажется в лесу. Были и ещё кое-какие минусы, но бесспорные плюсы явно перевешивали чашу весов в свою сторону.

Например, почему бы ни предположить что, испугавшись столь плотной чистки леса Юрасик, просто перестанет творить своё беззаконие? Второе, в случае если даже и спугнёт  кровожадного «призрака» предстоящая «охота», Базыль Хмыза воочию увидит, какой мощной силе в лице новоявленного объединения панов он пытается противостоять.

И, наконец, третье. Почему бы не предположить, что если панам в назначенный день во всю свою белозубую улыбку улыбнётся госпожа Удача, то во время облавы они захватят и самого Базыля со всеми его оборванцами. Вряд ли тот станет серьёзно упираться в открытом бою даже с равным по силе соперником. На эту вылазку Война рассчитывал поднять всех, так что всё выходило как нельзя лучше.

Охоту в этих местах было принято проводить зимой, ну, или, по крайней мере, в то время, когда «станут» болота и трясины, в которых прячется от людей несчётное изобилие местной дичи. Для этого нужно иметь достаточно крестьян, поскольку ещё с вечера высылают наблюдателей, которые по следам или отметинам внимательно отслеживают в котором лесу собралось побольше зверья. Вот как раз в том-то лесу с самого утра и делают полную осаду, частично сетями, частично людьми с палками и рогатинами. По общему распределению пан, организовывающий охоту, с семьёй и слугами подъезжает к сетям, и там с кольями в руках прячутся за деревьями, ожидая появления зверя. Ловчие с собаками и ружьями ходят напротив сетей, выслеживают дичь, а как найдут, гонят её прямо на панскую засаду. Когда же звери, заметив сети, разбегаются в стороны, крестьяне, что стоят вокруг начинают колотить по деревьям и поднимают такой шум, что перепуганное зверьё просто вынуждено возвращаться обратно. Тогда оно гарантированно путается в сетях, где пан и слуги убивают его кольями. Если же жертвы выбегали на ловчих, то погибали от их ружей.

Всё очень просто но, то забавы где-то с ноября до конца марта. В прочее же время большинство здешних лесов, мягко говоря, небезопасно из-за большого количества страшных трясин и болот.

В подмогу панам был тот факт, что лес возле старой церкви сильно отличался от своих соседей. В охотничьем плане он был бедным и по местным меркам, совсем небольшим. Находясь на возвышенности, он имел достаточно много тропинок и несколько заросших кустарником дорог, которые старательно вытаптывались людскими ногами с весны до лета, когда крестьяне были вынуждены сокращать путь к пастбищам и лугам, пробираясь к ним через чащу.

Получалось, что облога была вполне допустима, конечно же, при должном подходе к ней с умом и старанием. Откладывать её надолго не имело смысла, и потому всё это действо наметили прямо на завтра. Раз облога завтра, то уже сегодня нужно было съездить на место её проведения, ведь одно дело организовать настоящую охоту, и совсем другое ловлю «призрака». Тут не отправишь с вечера вперёд себя наблюдателей из крестьян. Нужно было ехать самим и взять с собой столько людей, чтобы с одной стороны Хмыза даже не подумал на них напасть, а с другой, чтобы «Юрасик» не дай бог, ничего не заподозрил. Это должно было выглядеть, скажем, как …выезд пана Войны в Жерчицкий костёл на імшу[82]. А почему бы и нет, это же его староство?

Что ни говори, а выходило так, что Якубу, как бы он не противился поездке в ненавистный ему лес, было никак от неё не отвертеться. Достойный потомок своих предков Война в один миг придушил в себе червя малодушия и позвал к себе Казика, приказав тому собрать дюжину мужчин из крестьян и прислуги, по мере сил вооружить их чем попроще, седлать коней, а самому печься о перепившем Своде, чтобы с тем, не дай бог, чего-нибудь не случилось.

Вскоре в опустевшей панской конюшне осталась только пара лошадей, а задний двор замка встречал Якуба шумным говором. Староста, Патковский и люди Войны искоса наблюдали за тем, как молодой пан, прихрамывая, подошёл к лошади и, тяжко вздохнув, с трудом взобрался в седло. Заметив всеобщее внимание, Война тут же пустил коня шагом и уверенно описал небольшой круг. Прислушавшись к своим ощущениям, Якуб с удовлетворением понял, что рана не доставляла ему никаких неудобств. Тогда молодой пан, дабы вселить уверенность в окружающих, резко пришпорил коня и стремглав помчался к воротам. За ним, едва не сбив неведомо откуда взявшегося Казика, проскакал староста, затем Патковский и, наконец, все остальные. Двор моментально опустел...

Отряд, что двигался в сторону Патковиц, выглядел внушительно. Люди были хмуры и молчаливы, пристально вглядываясь в появляющуюся из-за холма кромку леса. За всю дорогу ни староста, ни Патковский, ни пан Война не проронили ни слова. Только тогда, когда до цели их поездки оставалось что-то около двухсот шагов, пан Станислав подъехал ближе к Якубу:

— Наверное, пан Война, нам следует объехать лес слева, по жерчицкой дороге. Так мы сможем осмотреть чуть ли не три четверти того, что нам нужно…

— Всё верно, — продолжил Патковский, — пан Жыкович знает, что говорит. Да и со стороны это будет выглядеть так, как будто мы на самом деле едем в Жерчицы. Но в деревню лучше не въезжать. Свернём и поедем по кругу, пока не упрёмся в перешеек…

— Перешеек? — не понял Якуб.

— Назовём его так, пан Война. С той стороны этот лес соединяется с збуражским болотом. Что-то около мили придётся ехать через низину. — Патковский вдруг задумался. — Я, вот сейчас прикинул и стал сомневаться, …а хватит ли нам людей?

Война молчал, а Жыкович, глядя на него, возразил:

— Тут, — глухо произнёс он, — всё тоже не просто. Просить соседей? А ну, как кто-то из них, как и вы, пан писарь, твёрдо ходит под пятой Хмызы? Ведь тут же ему сообщат. Хорошо, если эти лесные лиходеи просто сбегут, а что коли, Базыль подготовится и даст сегодня бой? Тогда и нам, и нашим людям несдобровать, народу-то с нами немного. Исходя из того, пан Альберт, я хоть в чём-то и поддерживаю вас но, тут придётся справляться этими силами…

Как и советовал староста, отряд свернул на жерчицкую дорогу и стал медленно огибать лес. Напрасно впивались десятки глаз в густую зелень придорожных кустов и кроны деревьев. Никто не заметил ничего подозрительного.

Где-то через час их неторопливого пути дорога стала раздваиваться. Левая уходила через широкий луг к виднеющимся вдали Жерчицам, а правая, растворялась и исчезала в короткой, жёсткой траве опушки леса. Здесь отряд и остановился. Перебираться через перешеек всем не имело смысла. Немного посовещавшись, Война и Патковский поддержали идею старосты о том, что правильнее всего было бы сейчас большую часть отряда развернуть и отправить в обратный путь той же дорогой. В это же время оставшаяся небольшая группа пройдёт через наиболее безопасное место − перешеек и встретится с отрядом с той стороны леса, причём в этой группе обязательно должен быть пан Война. В таком случае, если предположить, что кто-то наблюдал за ними, то он непременно подумает, что молодой пан остался в Жерчицах, а людей отпустил.

Было решено, что на перешеек с Войной поедет пан Патковский. Сопровождать их вызвались двое из панских людей — Пятрок и Глеб. За них поручился пан Альберт. Он был знаком с этими крестьянами, часто приезжающими в Патковицы к родственникам. Они хорошо держались в седле и, по завереньям их самих же, в случае чего, могли применить имеющийся у них давний рекрутский опыт. По мнению самого же Патковского, этот опыт при переезде небольшого лесного перешейка вряд ли мог понадобиться, впрочем, как и сами крестьяне, однако староста настоял, заверяя расхрабрившегося соседа, что меры предосторожности в это непростое время никому не помешают.

Отряд во главе с паном Станисловом пошёл обратно в Мельник, а молодой Война и оставшиеся с ним люди подъехали к густому ивняку, полностью захватившему приболотную ложбину. Растягиваясь цепочкой, а иначе было никак не проехать, они стали пробираться к возвышающимся невдалеке ровным, отливающим медным цветом, высоким соснам.

Перенасыщенная влагой чёрная земля зияла дырами заполненных водой многочисленных следов животных. Лошади, пробираясь вперёд, медленно ступали в мягкую, пузырящуюся грязь, усыпанную стрелками ивовых листьев, а жирная, болотная вода тот час же заполняла образующиеся за ними ямки. Густые, зеленоватые хлысты ивы, словно болотные черви, сползали своими прохладными телами по крупам животных и шеям пригибающихся под нависающими ветвями людей.

Мили полторы левее этого ивняка начинается огромное збуражское болото, что раскинуло щупальца своих многочисленных трясин от жерчицких огородов до олтушского и ореховского озёр. Одному богу известно, как умудрялись жить в этих гиблых, непроходимых местах люди, а ведь чуть ли не в самом сердце збуражского болота стояли Галевка и Дворище.

Густые, непроходимые заросли начали расступились. Пан Альберт выехал из них первым, за ним Якуб, Пятрок и Глеб. Путники упёрлись в крутой песчаный откос, на самом верху которого и росли те самые, видимые ими издалека сосны. Если здесь и была возможность взобраться наверх, то только пешком, цепляясь за выступающие из песка корни деревьев и чёрные коряги, оставшиеся, как видно, после давнего, лесного пожара. Пришлось ехать вдоль этой неприступной границы до тех пор, пока не нашлось место, где можно было бы, спешившись, и ведя за собой лошадей, взобраться наверх.

К тому времени хмурое осеннее небо незаметно опустило свой тяжёлый потолок. Пошёл мелкий дождь, а разогнавшийся над лугом ветер, встречая непрошеных гостей, злобно по-змеиному зашипел в высоких сосновых кронах.

С большим трудом поднявшись наверх откоса, они снова сели в сёдла и так же цепочкой въехали в лес. День клонился к вечеру, опускался сырой полумрак, окрашивающий окружающий их пейзаж в недобрые, тёмные тона.

Якуб поравнялся с паном Альбертом и поехал рядом с ним. Разговор не клеился. Вокруг стояла мёртвая тишина. Её нарушал только натягивающий непогоду ветер, что отзывался слабым шумом высоко над головами всадников.

Война прекрасно понимал, что, и тишина, и опускающийся зловещий полумрак, и недоброе предчувствие, упрямо засевшее в его мыслях, всё это надумано. Скорее всего, это просто шум ветра скрывал от него мягкие шаги лошадей, а удивляться осенью низкому, тяжёлому навесу туч было просто глупо. Да и тревогу, всё отчётливее ощущаемую с каждым шагом вперёд было легко объяснить. Ветер всё крепчал. Сорванные им и падающие с большой высоты сухие, тонкие ветки наполняли лес шорохами.

— Пан Альберт, — не в силах больше терпеть напряжение, перекрикивая шум ветра произнёс Якуб, — мне кажется, нужно брать чуть-чуть левее…

— Думаю, вы правы, — словно только и ждал этого, с готовностью ответил Патковский, — если ехать так же, мы выедем к хуторам…

Они одновременно повернули лошадей. Война вскользь бросил взгляд на мельницкого судью и похолодел. Пан Альберт был бледен, как покойник. Всё сгущающийся мрак низменного леса только добавлял болезненной черни его лицу. Якуб вдруг понял, что Патковский в данный момент был близок к обмороку. Находясь в плену у страха, этот пожилой человек старался выглядеть невозмутимым только благодаря страшному усилию воли. Война и сам почувствовал, как взмокли и заныли от напряжения его задеревеневшие пальцы. Невидимый страх коснулся сердца, и оно начало больно ухать, неприятно распирая грудь и ускоряя дыхание.

Только теперь, когда гонимые чувством страха зрение и слух обострились, Якуб стал догадываться, что так пугало Патковского. Позади них слышались шаги только одной лошади. Ещё миг и по спине молодого пана неприятно пробежали мурашки. Причиной тому стал полная тишина за спиной.

Война и Патковский, не сговариваясь, обернулись. В десяти шагах позади них понуро уставившись куда-то в чащу, стояла одинокая лошадь. Патковского сильно качнуло и он, сначала откинулся назад, а затем, попав в мягкие лапы обморока, словно мех с соломой рухнул на землю. Его лошадь, внезапно лишившись седока, стала нервно переступать стоя на месте. Она едва не наступила на руку широко раскинувшемуся на сыром хвойном настиле пану Альберту.

Тело Якуба, наблюдавшего за этим, налилось ватной мягкостью, отчего движения охваченного ужасом Войны стали едва ли не быстрее передвижений личинки хруща. Он медленно повернулся в седле, пытаясь сообразить, как же ему сейчас исхитриться и удержать подле себя лошадей, лишившихся седоков? Отчего-то именно это желание упрямо засело в его гудящей, словно улей голове. Стоило ему, потакая этому желанию, развернуть своего коня, как тихий прикорневой лес вдруг дохнул ему в спину внезапным порывом ветра и запахом перепревшего тряпья.

Лошади вздрогнули, но остались на местах. Насторожившийся Якуб, толкаемый чувством самосохранения, обернулся. Лес вокруг был недвижим, и всё было бы как прежде, если бы только не этот тошнотворный, гнилостный запах.

Война так и не понял, что произошло. Притягивая к себе его внимание, перед ним поплыли в магическом мареве медные стволы сосен. И вдруг они будто расступились, пропуская летящего прямо на него призрака Юрасика!

Дыхание Якуба остановилось. Он почувствовал страшный удар. Призрак схватил его железными когтями, прижал к себе и, мощно, словно взмахивая крыльями, поволок куда-то вверх. Якуб ничего не видел. Полуистлевшее, безобразное тряпьё одежды нави полностью накрывало его голову, а трупная вонь и сильная хватка не давали возможности вдохнуть. Война чувствовал, как его одежда стала пропитываться холодным трупным соком.

Полёт был недолгим. Юрасик, даже не долетев до вершин деревьев, вдруг вернулся назад и бросил полуживую жертву на землю. Война упал на спину. Удар был настолько сильным, что Якуб не мог не вдохнуть, не выдохнуть. Из последних сил он перевернулся на бок, захрипел и …провалился в бездну…

Едва подъехав к месту предполагаемой встречи, староста стал беспокоиться. Необъяснимое ощущение опасности безудержно толкало его немедленно отправиться на встречу пробирающимся через лес товарищам, и только чувство долга, скреплённое договором на лугу у Жерчиц, удерживало его на месте. По всем расчётам пана Станислава Война, Патковский и оставшиеся с ними люди, двигаясь напрямик, должны были появиться в условленном месте раньше отряда старосты.

Прошло ещё немного времени, и пан Станислав стал колебаться. Вечерело, усиливался дождь и Жыкович, чувствуя неладное, послал двоих людей в сторону кавальских хуторов, на тот случай, если его товарищи, пробираясь через чащу, взяли намного левее положенного. Вскоре посланные на хутора люди вернулись, сообщив, что там пана Альберта и пана Войну никто не видел.

Подходило время принятия решения. Староста, не рискуя скомандовать всему отряду двигаться на встречу заплутавшим в лесу, оставил в поле троих людей так, чтобы их, в случае чего, было хорошо видно Войне и Патковскому. В этот момент вдалеке, едва различимые на фоне вечернего леса, появились силуэты людей. Даже издали было видно, что их гораздо больше, чем четверо, поэтому староста, приказал тем, кто получил во временное пользование панские сабли и кавалерийские шашки, приготовиться к бою и сопровождать его.

Нужно отдать должное Жыковичу, человек он был опытный, обстоятельный, смелый и, хотя из-за собственного живота особой поворотливости в бою от него ожидать не приходилось, командовал пан Станислав толково и со знанием дела.

Возглавляемый им отряд подъехал к лесу. Тут же к ним на встречу вышел какой-то мужик со страшной, нечёсаной бородой, ведущий под уздцы лошадь, на которой, обнимая её за шею, то ли лежал, то ли сидел пан Патковский. За ними вышел ещё один бородач, ведя под уздцы второго скакуна, на котором, изогнувшись в болезненной позе, сидел молодой Война. Следуя за его смирным животным, привязанные к панскому седлу, из леса вышли ещё две лошади без седоков.

Пространство перед выстроившимся дугой отрядом старосты заполнила, по меньшей мере, полусотня каких-то бродяг. Вперёд вынесли укрытые лапником сосновые носилки, на которых лежал какой-то окровавленный человек. Люди из отряда пана Станислава испуганно переглядывались.

— Кто вы? — раздираемый пляшущими в его голове вопросами, властным, полным силы голосом спросил староста.

Ответа пришлось ждать достаточно долго. Летавший среди чужаков шорох никак не мог найти того, кто осмелится бы заговорить:

— Думаю, пан Станислав, ты догадался кто мы такие? — услышал он незнакомый голос.

Жыкович не видел говорившего. Похоже, что он специально прятался от его внимательных глаз. Никто не выделялся среди разношёрстной толпы вызывающим взглядом, стало быть, любой из этих людей мог разговаривать с ним, прикрываясь впередистоящими.

Жыкович не стал тратить время на определение адресата:

— Я-то догадываюсь, — деловито откашлявшись, сказал он, — да и вы, как видно знаете, кто перед вами. Однако ж тем, кто не знает, скажу, что я пан Станислав Жыкович, староста королевского мельницкого староства. Вы, как я понимаю, люди Базыля Хмызы, …захватили пана Патковского и пана Войну и теперь собираетесь устроить здесь торг?! — пан Жыкович, не дав как следует разыграться чувству досады, тут же остыл. — Что ж, — горько вздохнул он, — во спасение их душ, мне сейчас не пристало торговаться. Но, как ни крути, а придётся вам подождать, господа хорошие, потому, как тех денег, что у меня собой есть, хопіць хіба што на посную вячэру[83] вашему атаману…

В это время сгорбленный и полуживой Война неуверенно выпрямился в седле. Он поднял голову, силясь отыскать взглядом старосту. Мокрые волосы молодого пана закрывали лицо, и Якуб был не в силах их убрать. Руки его дрожали, он медленно набрал воздуха в наполненную тупой болью грудь и с трудом выдохнул:

— Хмыза? …Вы люди Хмызы?

Бородатый мужик, что держал лошадь Патковского, обернулся:

— А хіба мы не казалі[84] вам, малады пан...? — с хитрой ухмылкой, спросил он.

— Надо же, — срываясь на хрип от донимавшего его кашля, прошипел Война, — а я только хотел просить пана Жыковича отблагодарить наших спасителей…

— Ну, дык у чым жа тады справа? — Вступил в разговор кто-то из толпы. — Якая вам розніца, каму падзякаваць? У народзе кажуць: «Хто не выцягне цябе з палонкі, таму і дзякуй»[85]..., — эх, — слушая это, махнул рукой бородатый, — гэта ж паны, што з іх ўзяць?

Жыкович быстро сообразил, что дело имеет несколько иной оборот, чем ему представлялось вначале. Понятно, что озлобленность Войны была только побочным продуктом его нынешнего внутреннего состояния. О состоянии же пана Патковского и говорить было нечего, жизнь в его пожилом теле едва теплилась.

Так или иначе, а помощи в прояснении этой ситуации следовало просить только у новоявленных «спасителей», которых, к слову сказать, ещё час назад Жыкович с полной уверенностью относил к лагерю своих личных врагов.

Пан Станислав не долго мучил свою голову рассуждениями о том, «что лучше», а «что хуже»:

— С кем из вас я могу говорить? — уже на другой лад спросил староста, заранее предчувствуя, что лесной люд обязательно ответит на его вопрос колким словцом. Но нет. Почти тут же из толпы разбойников к Жыковичу вышел худощавый, красноносый мужик, с густыми, висящими чуть ли не до груди русыми усами. Рука его, было, потянулась к голове, чтобы снять перед паном свой дырявый колпак, но в последний момент, опомнившись, человек Хмызы лишь сильнее нахлобучил его на свою немытую голову.

— Говори со мной, — твёрдо ответил он, — косо озираясь на стоящих рядом сотоварищей. По говору было понятно, что этот человек русин.

— Что случилось с …моими друзьями? — спросил Жыкович.

Усач коротко оглянулся. Едва ли таким образом он мог увидеть стоящих позади него, однако, выглядело это так, словно он советовался с ними:

— Это, пан староста, ты у них сам спросишь. Нам, — усач снова вполоборота «посоветовался» взглядом со своими товарищами, — было сказано показать нашего человека, — он кивнул в сторону носилок. — Базыль сказал, что на этот раз Юрасик убил одного нашего, и чуть не отправил к праотцам двоих ваших. Хмыза не станет пока палить маёнтки, но велел передать, что хочет поговорить с молодым паном Войной.

Сегодня уже дело к ночи, а завтра вечером, к этому же времени, пусть пан Война и с ним не больше двух человек ждёт Базыля на этом месте…

В это время бородач подвёл панских лошадей с полуживыми всадниками к людям старосты. Жыкович, очнувшись от тяжких дум, вскинул голову, отчего с отворота его двойной шапки на задубевший от дождя суконный воротник потекла струя холодной воды:

— Что ж вы, хлопцы, — неуверенно сказал он, — куда ж пану завтра? Вы посмотрите, он же чуть живой…

Люди Хмызы подняли с земли носилки и дружно отправились обратно в лес.

— Он-то чуть живой, — замыкая их скорбное шествие, ответил усач, — а наш Яўфрэм уже нет. Бывай, пан староста, помни, завтра вечером. Если не приедет Война, Базыль сделает всё, как решит сам. Тогда уж не взыщи…

В тот момент, когда Войну и Патковского привезли в Мельник пан Альберт всё ещё пребывал в беспамятстве, а вот Якуб хоть и с трудом, а всё же сам слез с коня и вошёл в замок. Он нашёл в себе силы даже переодеться. В это время слуги отнесли пана Альберта в одну из гостевых комнат. Жыкович, видя в каком тот состоянии, послал конного гонца в Патковицы и на всякий случай распорядился омыть его и переодеть.

Понимая, что повисшая на волоске жизнь пана Альберта в любой момент может оборваться, староста и молодой пан до появления старухи Климихи постоянно оставались в комнате, где лежал отставной судейский писарь. Едва только мельницкая шептуха переступила порог и увидела отливающее серым, бледное лицо пана Патковского, она тот час же попросила всех выйти.

Якуб и пан Станислав ушли в гостевую, где, приказав немедля принести им вина, уселись у очага. Промокший до последней нитки староста наотрез отказался от сухой одежды и только подбрасывал дров в едва тлеющий до той поры огонь. Он повесил у очага свой плащ, снял и разложил на скамье мокрый камзол. Тепло открытого огня начало делать своё дело. От мокрой одежды старосты поднимался густой пар, наполняя гостевую запахом палёной шерсти и овчарни.

Большая бутыль, принесённая Антосем, заметно потеряла в своём весе к тому времени, когда староста, наконец, решился заговорить:

— Пан Якуб, — как можно мягче обратился он к начинающему соловеть от вина и тепла молодому Войне, — думаю, вы знаете, что мне нужно сейчас услышать? Я вижу, как вам нелегко, но поймите, я не могу оставаться в неведении…

Якуб вздохнул. Было заметно, что воспоминания ему даются нелегко. Перед глазами неотступно стояла страшная, беззубая пасть Юрасика, его пустые глаза, уродливый чёрный провал вместо выгнившего носа и мокрая от трупного сока хламида…

Войну передёрнуло.

— Не думайте, — сказал он, — что мой рассказ будет особенно длинным. …Мы въехали в лес, перебросились с паном Альбертом парой фраз и тут заметили, что позади нас идёт одинокая лошадь.

Представьте себе, только въехали, а второй лошадки и обоих наших людей уже нет, словно никогда и не было. Пан судья тут же упал в обморок, а я, — Якуб едва уловимым движением повёл плечами, — поверьте, пан Станислав, уж лучше бы и мне в тот миг потерять сознание…

— Вы …что-то видели? Я имею ввиду, что-то похожее на призрака?

— Не-е-ет, пан староста, — с нескрываемым ужасом в глазах, протянул Якуб, — то-то и оно, что я видел не просто что-то «похожее» на призрака, а именно самого …призрака. — Война поставил на стол литой, медный кубок и, закрыв своё лицо ладонями, медленно растёр щёки руками.

— Это призрак, пан Станислав, — глухо произнёс он, продолжая массировать лицо, — уродливый, страшный призрак. Просто исчадье ада. Все эти байки о том, что, они, дескать, эфемерны и легки, чушь! Эти твари, как оказалось, реальны. Реальны, как мы с вами, как всё вокруг, только омерзительно страшны и …неуязвимы. Природа их страха столь сильна, что способна заставить задрожать любого.

Это теперь я понимаю, что за то время, когда увидел его приближение, вполне мог уклониться, спрыгнуть с лошади, выхватить оружие но! Я сидел в седле, как …как застигнутый внезапным рассветом филин и, наверное, так же как и эта ночная птица пялился на его приближение, будучи совершенно бессильным что-либо сделать.

Один взгляд этих …пустых глаз способен внушать человеку безумный страх и просто замораживает его своей силой. Вы становитесь медлительным, словно дождевой червь, — Война оторвал руки от лица и налив себе вина сделал несколько больших глотков.

Староста с состраданием всматривался в глаза молодого пана, полные пережитого:

— Вы сказали, …он летел?

— Вы мне не верите…?

— Нет, нет. Я просто спросил…

— Всё правильно, пан Станислав. Вы мне не верите. Я бы и сам не верил в это, если бы не видел собственными глазами. Да, он летел. Мало того, он схватил меня там, в лесу, пока я сидел и смотрел на него, как замороженный, схватил и потащил вверх. Несмотря на то, что его, — лицо Якуба выразило полное омерзение, — пропахшая тленом хламида закрывала мне лицо, я чувствовал, пан Станислав, меня тащат вверх. Мне даже казалось, что он машет крыльями, хотя …я их и не видел. Да и когда я мог?

Уж и не знаю, по какой такой причине Юрасик передумал тащить меня куда-то для того, чтобы исполосовать крестами, однако он отчего-то вернулся и бросил меня на землю…

ГЛАВА 14

Прежде чем рассказать что-либо о состоянии пана Альберта, появившаяся в гостевой бабка Климиха тут же спросила молодого Войну о здоровье. Якуб признался, что ему досаждает боль в спине. Климиха попросила молодого пана поднять сорочку. Он послушно повернулся к свету очага и потянул полы одежды себе на плечи.

Староста, глядя на открывшуюся ему картину, задержал дыхание. Вся спина пана Войны была одним большим синяком. Климиха старательно ощупала каждую косточку Якуба, но так и не нашла каких-либо серьёзных повреждений.

С её слов выходило, что все болевые ощущения Войны только от того, что его: «крэпка шыбанула». Из способов лечения такого болезненного, но достаточно лёгкого недуга знающая в этом толк старуха «прописала» пану «больш шавяліцца», каб «чорная кроў рассмакталася[86]».

Едва только Якуб, опустил полы сорочки и потянулся к бутылю с вином, старая дама недовольно закивала головой. Она всегда плохо относилась к тому, что мужчины то и дело прибегали к помощи выпивки в любых сложных делах. Климиха достала из своей полотняной торбы серебряный крест и тёмный пузырёк с водой, после чего попросила пана старосту выйти.

«На млодым пану велькі зляк, — сказала она, — трэ яго загаварыць, бо будзе нядобра. Я што магу зраблю, а што не, …заўтра раніцою звязіце пана на Кавальскі хутар да Варвары. Яна сама нікуды не паедзе, старая ўжо, ледзь рухаецца, а без яе тут не абойдзешся, бо з нячыстым яна лепш упраўляецца[87]»…

Что-то около получаса просидел пан Станислав в холодной гостиной, соседствующей с той комнатой, где Климиха лечила пана Якуба от испуга. Зубы старосты выбивали мелкую дрожь, пальцы стали деревянными от постоянного соседства с мокрой одеждой, о которую Жыкович безуспешно пытался их растереть.

Но вот старуха, сделав своё дело, ушла, и пан Станислав, вернувшись в комнату, где лежал Война, жадно припал к тёплой стене.

— О, — глядя на это, полным раскаяния голосом выдохнул Якуб, — пан Жыкович, вы, как видно ждали в гостиной? Что ж вы…, ай-ай-ай, — Война, с трудом вставая с постели, недовольно закивал головой, — это мне бы об этом подумать, тоже мне хозяин…

— Не переживайте, пан Война, — дрожа всем своим большим телом, успокаивал его Жыкович, — мне с моим запасом жира такой холод не страшен. Только, если ваш истопник так работает, боюсь, что и вы, и пан Свод окончательно подорвёте своё здоровье…

— Свод! — вдруг вскрикнул Война и стремглав бросился прочь из комнаты. Староста, сопровождая его взглядом, только поближе перебрался к открытому огню, да с удивлением посмотрел на этот необычный припадок гостеприимства молодого хозяина.

Якуб одним махом промчался по тёмному пустому коридору к спальне англичанина. Сильный бражный запах встретил молодого Войну ещё шагов за десять от проёма неплотно закрытой двери. Якуб тихо подкрался и стал слушать. Здесь, на сквозняке запах браги стоял такой, что казалось, будто у самого порога разлили, по меньшей мере, бутыль вина.

Кто-то шуршал и сопел в невидимых стараниях у самой двери. Якуб подождал. Голосов из приоткрытой сворки слышно не было. Неудержимое желание уличить Свода в чудовищной лжи вынудило Войну идти до конца. Он властным жестом распахнул незапертую дверь.

К своему неудовольствию Якуб не увидел перед собой ничего компрометирующего англичанина. Посреди комнаты стоял взмокший от работы Казик и держал в руках большую мокрую тряпку.

Вокруг него царил страшный беспорядок, валялись какие-то вещи Ричи. Свежевымытый пол блестел от влаги и просто «благоухал» винными ароматами. У кровати Свода, спящего широко раскинувшись на всю ширь постели и наполнявшего пространство вокруг себя глухим, здоровым храпом, стоял деревянный ушат и два ведра.

Казик подошёл к одному из них и положил туда тряпку:

— Пан Война, — полушёпотом произнёс он, — во, мыю...

— Мыеш? — с нескрываемым подозрением переспросил Якуб. — Чего это, на ночь глядя?

Казик ничуть не смутившись панской подозрительностью, окинул взглядом комнату англичанина.

— Пан Свод удзень добра налыкаўся. Адразу спаў, а потым яго пачало моцна муціць. Ён, мо, ўжо разоў пяць ўставаў. З яго глоткi ляціць жывое віно. Увесь абгадзіўся. Я яго вопратку аднёс, каб жанкі папралі, вось зараз пасля яго падлогу мыю[88]...

Казик вытащил из ведра мокрую тряпку и для достоверности, будто пан до этого её не видел, продемонстрировал хозяину своё нехитрое орудие труда.

Едва Война бросил взгляд на тонкую струю воды, стекающую на пол с тряпки, перед его глазами всплыло изображение мокрой хламиды Юрасика, а в нос снова ударил запах трупного перепревшего тряпья.

Якуб побледнел и невольно задержал дыхание. В этот момент его самого едва не вырвало. Махнув Казику, мол, продолжай заниматься делом, Война зажал рукой рот и нос и, резко развернувшись к выходу, болезненно столкнулся со старостой, внезапно появившимся перед ним из холодного мрака коридора.

— Пан Война, — сопровождая своё появление взволнованным сапом, выдохнул Жыкович, — прибежал человек, там, во дворе…. Привезли Глеба и Петра. Надо бы послать в Замшаны за доктором…

Гримаса боли появившаяся, было, на лице Якуба в результате удара в мощное тело старосты в одно мгновение исчезла. В следующий же миг всепожирающая чернь пустого коридора поглотила и молодого хозяина замка, и мельницкого старосту, догонявшего его.

Казик, глядя на это, так и застыл с тряпкой в руках, а мистер Свод вдруг прекратил храпеть и, тяжёло вздохнув, повернулся и сел…

Двор был наполнен людьми, что плотным кольцом окружали удлинённую телегу, с запряжённой в неё худой, старой клячей. Позади, боком, стояла пустая двуместная коляска, в крашеных оглоблях которой, пританцовывал отличный вороной мерин, всё норовивший дотянуться до сваленного неподалёку сена.

Серый купол плачущего неба оттенял безумный танец огня чадящих на ветру факелов. Дождевая морось трещала в их кипящей смоле, а слабый ветер вертел вылетающую копоть, не давая ей возможности подняться вверх.

По мере того, как Якуб и староста приближались, окружающие люди расступились. Пан Война подошёл к зияющей чёрным провалом тени и заглянул за невысокий дощатый борт телеги. На полу её, накрытые толстым суконным покрывалом, ясно различались два людских силуэта. Молодой пан замер, не решаясь отбросить задубевший от влаги покров. Сосредоточенно сопевший за его спиной староста взял у кого-то трещавший, будто раскалённая сковорода факел и, освещая зловещее, тёмное пространство, отбросил полог.

Якуб едва не вскрикнул от неожиданности, на полу повозки зашевелились обе жертвы церковного призрака. Они поднимались, держась корявыми, заскорузлыми пальцами за шершавые доски бортов и вопросительно косились куда-то в сторону, за спину мельницкого пана. Сполохи огня вырывали из темноты их хмурые лица. Грязные льняные сорочки во многих местах зияли дырами рваных лоскутов и разводами кровавых пятен.

К сердцу Якуба снова подобралось холодное оцепенение страха. Староста, по своей природе избавленный от подобного сковывающего влияния, невольно перевёл взгляд в ту сторону, куда смотрели Глеб и Пятрок. В следующий же миг пан Жыкович толкнул в бок окаменевшего от нахлынувших переживаний Войну.

Якуб очнулся не сразу. Пану Станиславу пришлось повторно, на этот раз более ощутимо толкнуть молодого пана, прежде чем тот, вняв молчаливому кивку старосты, обернулся. Позади него, облачённые в длинные, плотные плащи с капюшонами, стояли две дамы. Отдавая дань его запоздалому вниманию, они поклонились…

— Пан Война, — тихо шепнул ему на ухо староста, — это пани Ядвига и Сусанна.

Якуб шагнул к гостьям, на какое-то время оставив без внимания пострадавших в лесу крестьян:

— Панна Ядвига, пани Сусанна! — с нескрываемым волнением произнёс он, обращаясь сразу к обеим дамам, поскольку никак не мог определить, разглядывая их едва различимые в тенях больших капюшонов подбородки, кто же из них мать, а кто дочь? — Это вы? …Эти люди, …что-то случилось в Патковицах?

— Что там Патковицы, — неуверенно произнесла та, что стояла справа, и Война понял, это панна Ядвига, — у вас Пан Альберт. Ваш человек сказал…

— О! — взволнованно выдохнул Якуб. — Что я такое говорю, — запинаясь, продолжил он, — конечно же…, — пан Альберт наверху. Я сейчас же вас к нему проведу, только вот…

— Что с ним?! — Воскликнула панна Ядвига, отбрасывая назад тяжёлый, мокрый капюшон и Война младший не мог не отметить того, что беспощадные ко всему на свете годы, не имели никакой власти над силой и красотой этой женщины. Она ничуть не изменилась с тех пор, когда Якуб видел её последний раз.

— Сейчас он отдыхает. — Стараясь смягчить то, что следовало сказать, ответил Война, глядя, как в этот момент и Сусанна снимает с головы промокший капюшон.

— Климиха сказала, что пана Альберта хватил удар, но…, — одновременно замечая, как от этих слов качнуло пани Ядвигу, и, с трудом отвлекаясь от созерцания лика прекрасной девушки, в которую превратилась золотоволосая, курносая дочь Патковских, поспешил успокоить их Якуб, — всё худшее уже позади. Сейчас его не нужно беспокоить. Пан Альберт до утра должен спать, так сказала Климиха…

Панна Ядвига, — отвердевшим тоном, продолжил Война, — я дал обещание пану Альберту, что на то время, пока не разрешится один…, — Война снова запнулся, думая, как же ему обрисовать данную ситуацию, — …вопрос, я почту за честь принять под защиту стен нашего родового замка вас и пани Сусанну…

Молодая пани Патковская тут же бросила красноречивый взгляд в сторону матери. Девичьи глаза, полные слёз переживания за отца, говорили Якубу о том, что для Сусанны слова молодого Войны не были новостью. Более того, в её взгляде ясно читалось несогласие с родителями в этом вопросе, однако она, как девушка благоразумная и воспитанная спорить с ними не решалась.

— Пан Война, — тихим, но властным голосом ответила панна Ядвига, — видит бог, ни я, ни моя дочь, даже, несмотря на слова и заботу моего супруга, не решились бы отступить от общепринятых норм и жить под чужим кровом, если бы не события сегодняшнего дня.

Альберт совсем извёлся от всех этих Базылей и Юрасиков. — Панна набожно перекрестилась. — Уже который день у него, да и у нас только хлопоты да поездки. Это и понятно, ведь мой муж хоть и бывший, а все же судейский служащий. За многие годы добросовестного служения королевским законам, он, сменив двоих Судей, так и не смог смириться с тем, что подобные события могут обходиться без него. Вот и сегодня он уехал ещё затемно, оставив нас снова ждать и переживать. Я знала, пан Война, что добром это не кончится, ведь Альберт уже не молод. Видите, я оказалась права.

Панна Ядвига сдержанно смахнула выступившие в уголках её карих глаз слёзы:

— Вначале, — продолжила она, с трудом справляясь со вздрагивающим дыханием, — отсюда, с сообщением о том, что с Альбертом случилось …несчастье, от вас прискакал человек, но едва только мы с Сусанной собрались ехать в Мельник, как из Жерчиц к нашему убежищу привезли этих несчастных…

Панна Ядвига указала на Глеба и Петра, что, находясь в стороне от панского внимания, несмотря на свои раны, уже выбрались из телеги и стояли, замерев в ожидании.

— Мы, — продолжила панна, — перевязали их и сопроводили сюда. То, что рассказывают эти люди, убеждает меня в том, что мы были несправедливы к словам нашего отца и вашему великодушному приглашению, пан Якуб. Мы просим вас о защите…, — панна Ядвига и её дочь покорно склонили головы перед молодым паном.

— Почту за честь. — Ответил Война, впервые чётко осознавая, что злодейка-судьба своеобразно вняла его недавним просьбам о том, чтобы предоставить ему хоть какие-то дела и хлопоты. Уж больно хотелось этому молодому человеку доказать своему отцу, что в Мельнике отныне хозяйничают надёжные молодые руки и совсем неглупая голова. «Просил — получи»: — ответила судьба и тут же, словно большой угольный мешок, уложила на его плечи груз ответственности за всё происходящее. Да, Якуб понял это именно сейчас, поскольку все окружающие, включая пана Станислава, глядя на него, ждали.

«Что же дальше? — спрашивал он себя. — Проводить панну Ядвигу и Сусанну или…? А что тогда делать тем, кто, выбравшись живыми из лап самого чёрта, то же приехали ко мне искать защиты и справедливости?»…

Якуб вдруг почувствовал, что все эти рассуждения пусты и просто отнимают у него бесценное время. Ведь чего тут размышлять и нервничать? Раз он хозяин Мельника, и всё возложено на него, стало быть, всё, чтобы он сейчас не решил и не сделал, должно быть принято теми, кто вверяет ему это право ответственности.

Война решительно повернулся к Глебу и Петру:

— Что с вами было? — Последовал вопрос и, окружающие, изнемогающие от присутствия страха и жажды любопытства, задержали дыхание, чтобы не пропустить ни слова из леденящего душу рассказа.

— Пан, — с готовностью отозвался Пятрок, и по его грязному, мокрому от холодной мороси лицу скатилась слеза, — мы, пан Война, ўжо і не дбалі пабачыць вас жывым. Там, каля Жэрчыц, як толькі ўзняліся на ўскос, вы і пан Альберт паехалі далей, а я за вамі.

Раптам чую, ззаду мяне цішыня, азірнуўся, а Глеба ўжо няма! — Глаза говорившего наполнились ужасом, — Толькі я адкрыў рот, каб вас паклікаць, нешта смядзючае мяне падхапіла, да і панесла ўверх...! Толькі я і бачыў, што кавалак неба. Вядома ж, прывіды ж нябачныя. А тады гэты ...мяне кінуў. Гэтак, паганіна, бразнуў аб зямлю, што я ўжо паспеў і з бацькамі - нябожчыкамі павітацца. Як ачуняў, агледзеўся — ўвесь у крыві. Уся скура крыжамі пасечана, быццам нейкі вар’ят мяне не як чалавека, а як асвежаваную свінню нажом крэмзаў... [89]

Под нарастающий гул и тяжёлый вздох присутствующих бедняга Пятрок, морщась от боли, продемонстрировал страшные отметины Юрасика. Война почувствовал, как у него самого застонала тупой болью ушибленная при падении спина.

— А ты, Глеб, — хрипло произнёс он, — что было с тобой?

— А чё тут рассказывать, пан Война? — ответил сквозь зубы рассен, лицо которого разбухло и заплыло синевой. — Я-то даже на тот откос подняться не успел. Что-то меня так сильно шибануло в голову и плечо, что я, как видно за все свои прежние грехи, провалился прямо в Пекло, потому что где был, что было, не знаю. Одна темень. Помню только, как очнулся. Голова гудит, тело болит, полный рот песка и крови.

Как расшевелился — скатился с откоса, смотрю, сверху Петро ползёт на пузе. Кое-как доковыляли до Жерчиц. Там люди перепугались, не стали нас толком ничего спрашивать, даже в деревню не пустили. Правда, дали телегу, провожатого и отправили разбираться прямо к пану Альберту, что долго служил при суде. Я им говорил, что пана Альберта дома не будет, он, скорее всего, в Мельнике, но никто даже слушать не хотел. Выпроводили нас, будто мы какие-то прокажённые. Странные эти жерчицкие приболотники. Вроде и в костёл  ходят, а ведут Себя не по Христу. Хотя, — Глеб обернулся, — телегу-то дали. И на том им спасибо.

До Патковиц, — продолжил свой рассказ рассен, — от Жэрчиц рукой подать, а до гумна пана судьи и того ближе. Вот кое-как и добрались. Там нас встретили панна Патковская и её дочь.

Дай вам бог здоровья, вельможные панны, — Глеб низко поклонился дамам, — не побрезговали мужицкой кровью, омыли раны, повязали тряпицами. Век молиться за вас буду и Христу и Богородице…

Якуб был хмур и сосредоточен. Его мысли, подобно голодным поросятам, толкались у «корыта» полученной только что обильной пищи для размышлений, и мешали друг другу. Главным образом привлекала внимание цепочка мыслей о бесспорной схожести всех нападений. Именно сейчас, по горячему следу следовало бы всё как следует сопоставить и взвесить, но как раз сейчас эти рассуждения и были не ко времени. Война, снова раздираемый изнутри подозрениями, задумчиво посмотрел в сторону стен замка.

— Вас, Пятро и Глеб, — глухо сказал он, всё ещё отыскивая глазами проём окна Свода, — отвезут к домам. Завтра же ваши семьи получат по четыре флорена серебром и ещё по два мешка зерном, — слышите, пан Станислав? Война отыскал глазами старосту и дождался, когда тот кивнёт. — Это вам, мужики, и вашим семьям за то, что пострадали в опасном деле. С утра пошлём за Климихой и за замшанским доктором, крепитесь, хлопцы. Даю вам слово, Юрасик дорого заплатит за каждую каплю вашей крови…

Отдав распоряжения на счёт Глеба и Петра, хозяин мельницкого замка отвёл Патковских к спальне, в которой лежал полуживой пан Альберт. Тихое, безутешное горе

катилось по женским щекам. Не было ни всхлипываний, ни пронзительных воплей. Раздавленные горем дамы, стояли, обнявшись, у кровати главы своего семейства и тихо плакали.

Якуб, на время оставив их на попечение старосты, отправился распорядиться на счёт приготовления гостевых комнат. Возвращаясь, он натолкнулся на Казика, мирно спавшего во мраке у двери англичанина:

— А-а, — протянул шёпотом Война, — бесова душа, опять спишь?

— Дык ноч жа, — бешено вращая глазами спросонья, оправдывался перепуганный слуга, — а ноччу толькі грэшнікі, ды нябожчыкі не спяць...

— Ну, — наигранно стал в позу пан, — кто я, по-твоему «грэшнік», ці «нябожчык»?

Казик вяло улыбнулся:

— Выбачайце, пан Война, я ні так сказаў, ноччу не спяць грэшнікі, нябожчыкі и паны...

— Я вот тебе сейчас..., — затряс кулаком над склонённой в мольбе о прощении взлохмаченной головой Казика Якуб. — Говори лучше, как пан Свод?

—    А што яму зробіцца, спіць як і спаў. Я ўжо і тлусцень[90] загасіў...

— Я яшчэ з двара бачыў, што ты яго загасіў. Паглядвай тут за панам. Утром присмотри, чтобы пан Свод был в порядке. У нас ночуют панна Ядвига и пани Сюзанна Патковские, а также пан Станислав. Пан Ричмонд с утра ни в коем случае не должен выглядеть, как перепивший накануне повеса. Как это ему объяснить, думаю, ты сообразишь. — Война тяжело вздохнул. — Мы все достаточно натаскались и натерпелись за сегодня, а завтра? Завтра нас ждёт день не легче. Всё, время к полуночи, пора всем спать...

Якуб оставил Казика и направился к гостям.

Несмотря на все уговоры, панна Ядвига наотрез отказывалась идти отдыхать в отведённую для неё комнату. Она обуславливала это тем, что хотела бы быть рядом с паном Альбертом в тот миг, когда тот придёт в себя. Трудно было с ней спорить, и потому Якуб приказал служанкам принести скамью в комнату для панны Патковской.

В одно мгновение широкая скамья стараньями умелых рук превратилась во вполне сносную постель. Теперь панна Ядвига могла вздремнуть у постели своего мужа и быть уверенной в том, что он по пробуждению, как и много лет подряд, увидит рядом собой именно её.

В услугу гостевавшим дамам были отданы две служанки и, получив заверения от панны Ядвиги в том, что пани Патковские пока более ни в чём не нуждаются, буквально валившиеся с ног Война и Жыкович, попросив прощения у дам, отправились отдыхать.

Ночь для Якуба превратилась в сплошной кошмар. Спать стоя он не умел, а лёжа, просто не мог. Стоило ему пошевелиться, как тупая, ноющая боль в спине тут же гнала прочь подбирающийся сон. Ворочаясь в плену неясных видений и боли, Война и не заметил, как в тёмное окно стал стучаться серый свет ненастного утра.

В комнате чувствовался запах дыма. Наверняка это Антось, получивший накануне взбучку от пана за нерасторопность, возился где-то у печей, стараясь к пробуждению хозяина и гостей наполнить сырые помещения замка теплом. Где Шыскому старшему было знать, что молодой пан уже давно не спит, а только и дожидается того момента, когда его появление в комнатах и залах вполне уложилось бы в отведённые для пробуждения временные рамки.

Якубу совсем не хотелось шататься по безлюдному, спящему зданию, словно призрак, но и лежать в кровати у него уже просто не было сил. Он тихо оделся и вышел в коридор. В углу гудела печь, возле стены, дожидаясь своей очереди сгореть во людское благо, лежали приготовленные Антосем дрова.

Из приоткрытой двери гостевой спальни, в которой находились панна Патковская и пан Альберт слышались голоса. Думая, что это беседуют супруги, Война, дабы засвидетельствовать своё почтение пришедшему в себя соседу, легонько постучал в дверь, и широко улыбаясь пробуждению своего боевого товарища, распахнул её. Каково же было удивление Якуба, когда перед самым входом он наткнулся на спину Свода.

— Мистер Война, — преисполненным вины и раскаяния голосом, произнёс англичанин, — доброе утро, как вам спалось…?

Хозяин мельницкого замка шагнул вперёд. Пан Альберт, судя по всему так и не пришедший в чувства, лежал на своём прежнем месте, а вот панна! …Что-то говорило Войне, что чувства госпожи Патковской в отличие от её мужа, как раз в этот момент находились в повышенном тонусе.

Зардевшаяся от смущения, панна Ядвига сидела спиной к постели сражённого недугом супруга, причём с таким легко читаемым безразличием на подёрнутом усталостью лице, словно за ней находился не близкий ей человек, а старый одёжный сундук. Глаза панны бесстыдно сияли заинтересованностью, и появление молодого хозяина замка ничуть не смутило её грешных чувств. Она привстала и поприветствовала Якуба.

Война ответил даме поклоном и поднял взгляд на иностранца. Как видно наглость этого прощелыги просто не имела границ! Якуб ясно ощутил повисшую в воздухе неловкость, связанную с его собственным появлением. Глаза заморского гостя говорили: «ай, как вы не вовремя, мистер Война. Пошли бы, погуляли где-нибудь…».

Пожалуй, если бы Якуб не был здесь хозяином, ему и на самом деле пришлось бы удалиться, а так, в противовес сложившейся ситуации, он просто принял выжидательную позу.         Бесстыдника Свода ничуть не смутило подобное «давление».

— Мистер Война, — весело произнёс он, — можете себе представить, панна Ядвига имеет родственников в Портсмуте и Лондоне. Насколько я понял, она несколько раз была за морем, и заметьте, …может попросить стакан воды на английском языке. Конечно, это далеко не всё, что она умеет попросить или сказать, но мне и того достаточно, поскольку я, как вы понимаете, несказанно рад пообщаться …с такой прелестной дамой…

— Благодарю вас, Ричи, — мягко ответила на комплемент панна, наугад уловившая смысл сказанного. Приходилось признать, что на самом деле английская речь, передаваемая даже не в таком уж и быстром темпе, никогда не успевала достаточно хорошо перевариваться в её прелестной головке.

Война многозначительно кивнул:

— Да, — сдержанно сказал он, — я вижу как вы этому рады, мистер Свод. А ваше присутствие здесь я понимаю так: вы просто великодушно решили помочь панне Ядвиге скрасить её томительное время ожидания. Ведь так? Что ж, — ядовито продолжил Война, — это вполне достойно человека вашего воспитания и сословия — сделать всё возможное, чтобы помочь в трудную минуту женщине, временно лишившейся опоры в лице собственного мужа. Думаю, после поправки пан Патковский будет вам немало благодарен за эту помощь. Впрочем, — тут же заметил Якуб, — я считаю, что будет гораздо правильнее, если это я на правах хозяина данного замка, возьму все заботы о панне Ядвиге и пани Сюзане на себя, тем более что пан Альберт меня как раз об этом и просил. А у вас, мистер Свод, мне кажется, и без того от вчерашних нешуточных забот голова идёт кругом. Вы выглядите уставшим…

— Напротив, — спокойно парировал Ричи плохо скрытый упрёк товарища, — сегодня утром я, благодаря стараниям Казика, как никогда полон сил. Кстати, можете не напрягаться чрезмерно в подборе выражений. Познания леди в части английского языка крайне далеки от совершенства. В арсенале что-то около двух-трёх десятков фраз, заученных на все случаи жизни. Повторяя их на все лады, она, как видно, уверена в том, что совсем недурно на нём изъясняется. Вот сами посмотрите…, — Свод учтиво кивнул панне…

Панна Ядвига ответила заморскому гостю какой-то уж очень уставшей и неуверенной улыбкой.

Война про себя только тихо ухмыльнулся, а вслух сказал:

— В таком случае я понятия не имею, как вы могли с ней общаться? Допускаю, что повествование о её почтенных английских родственниках, могло быть высказано и без особенного знания языка, но интересно, пребывая в лапах лёгкого флирта, задумывались ли вы о причине того, почему пан Альберт здесь и отчего он в таком состоянии?

Свод растерянно вскинул брови, будто говоря: «Да, я пытался спросить об этом у леди, но она…, сами видите».

— Хорошо, — продолжал Война, — тогда я, идя вразрез с вашими прелюбодейскими выходками, и имея-таки тайное желание испортить вам это игривое настроение, поведаю о том, что пан Альберт, я и ещё двое людей накануне едва не расстались с жизнью. Разумеется, Свод, вам в ваших вчерашних пьяных делах тоже в коей-то мере приходилось несладко, однако именной сейчас осмелюсь вам напомнить о том, в чём совсем недавно вы мне клялись. Итак, вы помните? — О! — С досадой воскликнул Якуб. — Ваш взгляд говорит сам за себя. Хорошо, мой друг, теперь представьте, каково мне? Одному богу известно как оно будет дальше, но, по крайней мере пока, это мне постоянно приходится спасать вас от всевозможных неприятностей, хочу заметить, в том числе и сейчас, Ричи.

Война неоднозначно кивнул в сторону панны Ядвиги.

— Я прошу прощения у дамы…, — Якуб коротко поклонился женщине, ровным счётом ничего не понявшей из длинного и живого разговора двух мужчин, — …за крайне резкий тон. У вас же, Свод, я прошу его за то, что позволяю себе нескромность, напоминая о долге, но видит бог вы, Ричи, как видно, из породы тех людей, что, случайно оказавшись возле пещеры медведя, вместо того, чтобы тихо уйти, непременно пойдут будить лютого зверя. Не далее, чем вчера судьба давала вам возможность оплатить долг и сделать большое хорошее дело. Вы выбрали иное, совсем не благое и что самое худшее, уже сегодня упрямо продолжаете идти в том же, полном греха направлении…

Ведь так, панна Ядвига? — Война премило улыбнулся и, получив в ответ не менее лучезарную улыбку, впряжённую в дежурный ответ: «О, конечно, сэр…», окончательно убедился в том, что панна ничего не понимает из прозвучавшего ранее.

Свод, — продолжил Якуб, — бросьте заниматься ерундой. Сегодня днём, а в особенности вечером я буду сильно нуждаться в вашей помощи.

Ричи вскинул брови:

— Чёрт побери, Война, вы всё же решили творить облогу и изловить этого призрака?

— Нет, Ричмонд, сейчас не до облоги. Да и в поимке Юрасика на вашу помощь я уже и не рассчитываю. Дело в другом, сегодня вечером мы поедем на встречу с Базылём Хмызой…

От нахлынувшего волнения англичанин даже задержал дыхание:

— О, это по мне…, — не без удовольствия выдохнул он.

— Панна Ядвига, — оставляя без внимания последовавшую сразу за этими словами браваду Свода, обратился Война по-польски к госпоже Патковской, которая всё это время растерянно вслушивалась в сыплющиеся, словно горох иностранные слова, — скажите, пан Альберт ещё не приходил в себя?

Панна Ядвига медленно приосанилась и, оглянувшись на лежавшего позади супруга, ответила:

— Нет, пан Война, но он стонал. Думаю, что это говорит о том, что скоро пан Альберт будет с нами…

В этот момент до панны стал доходить смысл недавнего разговора иностранного господина Свода и молодого хозяина мельницкого замка. Она запоздало поняла, как опасна подобная легкомысленная неосторожность для сорокалетней женщины, лишённой достаточного мужского внимания.

В её взгляде стала ясно читаться слабая тень раскаяния. «О, простите, пан Война, — говорили её глаза, — я была неосторожна. Надеюсь, вы ничего не расскажете пану Альберту? …Но, если и расскажете, то мне плевать…».

— Панна Ядвига, — задумчиво произнёс Якуб, — внутренне улыбаясь, ставшему для него откровением, игривому нраву госпожи Патковской, — дела вынуждают нас с мистером Сводом покинуть вас. Скажите, пока ещё не время завтрака, ничего не будет плохого, если я прикажу подать вам что-нибудь перекусить?

— Вы очень добры, пан Война…

— Хорошо…, — Якуб, дождался, когда англичанин выйдет в коридор, и только после этого почтительно поклонился даме и отправился следом за ним.

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 1

Чуть свет у ворот замка появился всадник. Это приехал Франтишек Жыкович, сын мельницкого старосты. Пан Станислав, отослав накануне своих людей в имение, не удосужился с ними передать весточку тяжело переживающей его отсутствие супруге и сыновьям.

Трудно даже себе представить какие разговоры ходили утром в окрестностях Мельника. Каждый из тех, кто ездил со старостой в лес привнёс в рассказ о произошедших там событиях что-то своё, добавив этой панской «охоте» столько загадочности и значимости, что бедная панна Мирослава, супруга старосты, всю ночь не могла найти себе места.

Жыкович холодно встретил взволнованного сына, смотревшего на него и пана Войну так, словно те только что вернулись из преисподней. Конечно, он сразу заметил в округленных глазах своего потомка ещё и мольбу остаться и поучаствовать в тех событиях, о которых шептались буквально все, но благоразумие старосты было против, поэтому вскоре раздосадованный отказом Франтишек, получив указания следить за здоровьем матери и за порядком дома, удалился, а пан Станислав, будучи человеком обязательным, сразу же после завтрака стал настаивать на том, чтобы молодой пан съездил на Кавальский хутор к Варваре.

Якуб какое-то время отнекивался, ссылаясь на то, что он просто обязан проследить за тем, чтобы Глеб и Пятрок получили должный досмотр, ведь вот-вот должен был приехать замшанский доктор Симони — итальянец, к врачевательству которого относились с уважением.

Староста, выслушав отговорки молодого Войны, продолжал стоять на своём, пообещав взять на себя всё, что касалось доктора, лишь бы перед вечерней встречей с Хмызой молодой пан Война смог избавиться от скрытого душевного недуга, о котором говорила Климиха.

— Вы хотите позаботиться о пострадавших? — спрашивал староста. — Тогда непременно езжайте к Варваре. Ведь если она вам поможет, мы тогда и Глеба с Петром к ней свозим …

Время шло. Осенние дни и без того коротки, …особенно когда небо затянуто тяжёлыми шторами туч. Якубу трудно было что-либо возразить на многочисленные доводы пана Станислава, да и Климихе, неоднократно в течение её долгой жизни доказавшей их роду свою преданность Война доверял всецело. Если она говорила, что нужно съездить на кавальские хутора, значит, так и следовало сделать.

Так или иначе, а ближе к полудню Война, всё же возложив на плечи пана Станислава свои домашние заботы, выбрался в путь. Якуб намеревался отправиться один, но, едва узнав о том, что молодой пан собирается куда-то ехать, за ним увязался Свод, у которого, как видно, наконец-то после пьянок проснулось его захиревшее чувство долга.

Так думал максималист Якуб, но на самом же деле Ричмонду просто хотелось развеяться. До хуторов было всего-то около трёх миль прямого пути. Чем вам не прогулка? Тем более что сегодняшнее небо уже не сыпало поганой моросью, а раскисшая от дождя земля за ночь ощутимо подсохла.

Ветер гнал вволю выплакавшиеся тучи куда-то на восток, встречая выехавших из мельницкого замка всадников не ожидаемой ими прохладной осенней свежестью, а настоящим морозцем. Они объехали большую зелёную лужу, покрытую тонкой ледяной коркой и, стараясь побыстрее преодолеть отведённый им путь, пустили коней рысью.

В конце затяжного подъёма, и без того ёжившиеся от холода всадники ощутили истинную силу ветра. Этот хитрец, словно специально ждал их за пологим холмом, щетинящимся серо-жёлтой стерней, оставшейся после недавно убранной ржи.

Свод, привыкший к подобным вещам, только задержал дыхание, да натянул на брови дорогую шляпу, что уже давно лишилась всего, что мастер когда-то приторочил к её телу в качестве украшений. Война же, попав под удар ледяного ветра, сразу пожалел о том, что пренебрёг совету старосты и не стал одеваться потеплее.

— Как вам этот шторм, Свод? — выдохнул сдавленный объятиями холода Якуб, глядя на то, как весело щурится англичанин недоброму встречному ветру.

Ричи только криво улыбнулся:

— Надо бы добавить парусов, капитан, — игриво ответил он, — в противном случае вы рискуете получить сильное обледенение корпуса и пойти ко дну…

— Хо-го! — вскрикнул Война. — Не слишком ли громко сказано?

— Сказано тем, кто знает взбалмошный характер этого вечного бродяги и не боится его капризов.

— Наверное, это так, — ответил на плохо скрытую колкость в свой адрес Якуб, — однако, если бы ваш друг ветер прослышал о том, что и ваше каменное сердце знает что такое страх, он тоже стал бы относиться к вам куда как строже.

— О чём это вы?

— О вашей боязни привидений…

Свод и бровью не повёл на этот выпад:

— Может быть вы и правы, мистер Война, — хитро морщась то ли от очередного порыва ветра, то ли посетившей его в данный момент мысли, спокойно ответил он. — Хотя, если признаться честно, боязни этих тварей у меня нет. Просто я уверен в том, что призраки гораздо страшнее, …скажем, любого ветра.

— Вы называете это «уверенность»? — продолжал давить на болевые точки Ричмонда Война. — А вот мне показалось, что это страх…

— Уверенность, мистер Война, это уверенность. Вы ведь не станете спорить о том, что для того, чтобы лечить разного рода недуги, вызванные даже самым холодным ветром, есть масса разных способов и, заметьте, нет никакой нужды прибегать к помощи каких-либо старух…

— Не просто старух, Свод, — не дал ему договорить Война, в свою очередь, легко парируя полную яда остроту, — не «просто». Я, зная о вашем отношении к подобным вещам, неспроста отговаривал вас от этой поездки. Да, Варвара — ведьма, причём ещё той, старой закваски, что совершенно не страшатся рук «святой инквизиции». Не будь она в преклонных годах, — тут Якуб неоправданно широко, по-ребячески, дал разгуляться своей фантазии, — глядишь, и сама прилетела бы в Мельник, на метле. Ну что, не страшно …съездить повидать такое? А-то поворачивайте, пока не поздно.

Нужно отдать должное чувству самообладания пирата:

— Нет, — просто и легко ответил он, — она хоть и ведьма, а всё же человек. Людей я не боюсь, никаких. Да и таких ведьм повидал достаточно. Их полно на белом свете, особенно в бедных селениях, там, где слугам всё той же «святой инквизиции» нечего взять. Люди, влачащие своё жалкое существование в глухих уголках, не нужны никому, ни богу, ни чёрту. Так и живут: сами себе лекари, епископы, судьи и палачи. Так что, дорой Якуб, ведьм я не боюсь. А для того, чтобы доказать вам это, — англичанин вдруг оживился, — хотите пари? По приезду на место, я подойду и поцелую руку той пожилой леди, которую вы называете ведьмой?

Война неуверенно крякнул:

— Чёрт подери, Свод. Вы играете с огнём. А если я соглашусь?

— Прекрасно. Тем самым я докажу, что моё слово ещё имеет хоть какой-то вес.

— Хорошо, а что взамен?

— Ничего.

— То есть как? — Не понял Якуб сути пари.

— А вот так, — продолжал Ричи. — Просто, если вы хотите, то я это сделаю.

— Вот чудеса, — странно улыбнулся Война, — знала бы Варвара, какой сюрприз её ожидает. Не думаю, что даже она смогла бы предугадать то, что ей в старости будет целовать руки важный заграничный пан, причём, просто так, за здорово живёшь. Что ж, играть так до конца, так тому и быть…

Оставшуюся часть пути они почти не разговаривали. Каждый думал о своём, всматриваясь в появившееся из-за пригорка селение. Кавальский хутор, это три приземистых домика, только один из которых был огорожен кривым жердяным забором.

Варвара слыла известной на всю округу знахаркой, травницей и костоправкой. Могла кровь заговаривать, трясучку зашёптывать, да много чего ещё. Климиха очень высоко ставилась к умениям Кавальской ведьмы, даже побаивалась её, говоря, что Варвара знает и «чёрную книгу». Дорога на хутор, несмотря на его отдалённость, никогда не зарастала, а потому родственники, оберегая заметно ослабевшее в последнее время здоровье полуслепой старухи, весьма ревностно относились к приезжающим к ней людям.

Справедливости ради нужно сказать, что на Кавальском хуторе и жили-то только родственники Варвары. Старший сын с семьёй, да невестка — вдова младшего сына. Как поведал Войне главный знаток местного народонаселения пан Станислав, у старшего отпрыска Варвары была большая семья. На трудах их и стоял весь этот хутор, ведь, как известно, у кого много ртов, у того вдвое больше и рук.

Второй сын старухи погиб. Жолнеры случайно подстрелили, когда тот решил поохотится в лесах за озёрами. Невестка Варвары была сиротой, а потому после смерти мужа и она, и трое детей, остались жить рядом с родственниками безвременно усопшего кормильца. Её дом не имел изгороди, хотя и был крепок, не ровня длинной глиняной мазанке свекрови.

Вон оно, жилище Варвары, на левом краю хутора. Словно потягивающийся после сна кот, выгибало оно серую соломенную спину под тремя старыми липами, и выглядело крайне ветхо. Слева от дома высился заросший бурьяном бугор, из которого торчали какие-то палки и столбы. Это, судя по всему, были развалины кузницы. Давно умерший муж колдуньи слыл в округе известным кузнецом, отсюда и название хутора…

Всадники подъехали к копнам, высящимся за огородами хутора. Ветер значительно потерял силу, столкнувшись с обжитым местом, а потому Якуб сразу же почувствовал, как прилила горячая кровь к остывшей на холоде коже.

До дома Варвары оставалось не больше двухсот шагов, когда Война заметил, толпящихся возле него людей. Это обеспокоило Якуба. Ведь если все они к старухе, пребывавшая в преклонных годах женщина попросту могла не взяться сегодня пользовать прибывшего пана. Староста предупреждал, что Варвара не зрит разницы меж паном и батраком, и потому лечит всех по очерёдности.

Всадники обогнули копны и, минуя край пашни, подъехали к хуторскому колодцу. Возле покосившегося «журавля» стоял худощавый, высокий человек. Этот гражданин средних лет, в сизой от солнца и пыли шляпе великопольских королевских студентов, коротая время ожидания, сутулился от холода, зажимая у самого подбородка тонким, побелевшим кулаком поднятый до самых ушей ворот плаща. За ним, старательно выгрызая пожухлую, жёсткую траву паслась старая, худая лошадка, запряжённая в возок со сложенными внутрь бортами.

Незнакомец заинтересованно изучал фигуры приблизившихся.

— Это Кавальский хутор? — вдруг спросил один из всадников вместо приветствия. — Или мы, сдурев от этого поганого ветра, съехали куда-то в сторону?

— Да, пан говорит правду, это Кавальский хутор, — ответил гражданин и обернулся, глядя в сторону собравшихся у старой мазанки людей, большинство из которых, как стало видно сейчас, были дети. — А ветер…? Тоже ваша правда, пан. Он и тут, за деревьями прямо душу вынимает, не то, что в чистом поле. …О-то ж я смотрю, вы, как и я, недобрали сегодня одёжки для такого холода…

Якуб, до этого времени всматривающийся в фигуры собравшихся невдалеке людей, опустил взгляд. Гражданин в студенческой шляпе хитро прищурился. Густая сетка морщин тут же заставила Якуба пересмотреть своё первое впечатление о нём. Его собеседнику было далеко за сорок. Война невольно улыбнулся, повторно разглядывая этого словоохотливого «студента-переростка». Да, что ни говори, а студенческая шляпа на его убелённой сединами голове выглядела, по меньшей мере, нелепо.

Как раз в это время очередной  порыв ветра сильно ударил ему в спину:

— Вот же собака, — выругался он, но, заметив недоумённый взгляд собеседника, поправился, — это я про ветер. …Будто слышит, что разговор идёт о нём. Прошу меня простить, вельможный пан, просто я уже достаточно долго ожидаю, а потому окончательно промёрз и несу всякую околесицу.

Якуб улыбнулся:

— Что ж, — непринуждённо сказал он, — коль вы так охочи к разговорам, скажите тогда, кто вы и чего ради выносите эти адские муки?

— Извольте, пан, — гражданин почтительно приподнял шляпу и достаточно широко представился, — я родом из Любека, местный учитель Никаляус Эшенбурк.

Кланяясь, господин учитель невольно упёрся взглядом во вдетые в стремена сапоги Войны. Они были из хорошей юфти и пан учитель даже, несмотря на пронимающий его холод, быстро сообразил, что говорить с панами следует куда как уважительнее.

— Что ж, — деловито откашлялся он, — вот вы и знаете, кто я такой. Теперь было бы совсем неплохо дознаться и мне, с кем и я маю гонор говорить?

Война снова улыбнулся доброй непосредственности учителя и посмотрел на Свода. Тот молчал, внимательно изучая говорившего и, как показалось Якубу, даже вслушивался в его слова.

— Будем соблюдать церемониал, — несколько небрежно и с плохо скрываемым весельем, произнёс Война, — я хозяин Мельницкого замка, сын пана Криштофа Войны — Якуб Война, а это мой английский друг, пан Свод.

— О! — радостно воскликнул Эшенбурк, который, глядя на природную степенность собеседника и его дорогую обувь, как видно уже давно догадывался, с кем имеет дело. — Для-а-а меня большая честь, пан Война…, — Никаляус вдруг стал растягивать слова, следя за тем, как иностранный спутник пана, (с чего это вдруг?) ничего не говоря, объехал его стороной и направил свою лошадь в сторону дома Варвары.

— И для меня, — ответил Война, — так же краем глаза сопровождая странное передвижение Ричмонда, — вы мне не договорили, пан…? — Якуб сделал паузу. Он, на короткое время, отвлёкшись на свои мысли о Своде, напрочь позабыл, как же это звать-величать этого потешного учителя?

— Эшенбурк..., — напомнил тот.

— Да, конечно, пан Эшенбурк. Так вот, вы забыли рассказать о том, что или кто заставляет вас страдать здесь в ожидании. Думается мне, это какая-нибудь местная панна полонила сердце пана учителя, и теперь вы думаете, кого бы это снарядить к ней сватов?

— Не-е-ет, пан Война, — снисходительно улыбнулся Никаляус, которому не понравился панский тон, — дело в другом. …Я понимаю, вы, верно, думаете: «Ох уж эти провинциальные людишки. Только им и забот, что поесть, да к доброй вдовеющей панне в постель завалиться».

— Нет, — вяло возмутился Якуб, который как раз в это время и думал о чём-то таком, —  что вы…

— Тут нечему удивляться, — не стал противоречить этому суждению Эшенбурк, — мы сами в том виноваты. — На лице учителя мелькнула едва заметная тень. — Я жду Василя, Варвариного сына. Если пан пожелает, — Никаляус кивнул в сторону собравшихся людей, — я расскажу, в чём тут дело?

Война, испытующим взглядом сопровождающий непонятные передвижения Свода, кивнул.

— Вся загвоздка в том, — начал издалека учитель, — что я, приехав некогда в эти места, услышал о Варваре. Поскольку я очень интересуюсь природой подобных явлений и способностей человека, я был просто счастлив, что судьба послала мне ещё одну возможность довести начатое некогда мной дело до конца. Должен вам признаться, что я, как раз через эту мою тягу к неизведанному, в своё время и был выслан из Вильно…, ну, не о том сейчас речь.

Так вот Василь, познакомившись со мной, сказал, что и близко не подпустит меня к матери. Впрочем, за это я его строго не сужу, ведь я ему, как видно, пан, так же как и вам, показался весьма странным. Я, — не давая вяло возмутившемуся было Войне вставить даже слово, с горечью в голосе, продолжил Никаляус, — и не отрицаю, наверное, и на самом деле я немного не в себе, вот Василь тогда и заупрямился.

Денег у меня никогда особенно не водилось, поэтому я и осмелился предложить ему, вместо платы за возможность общаться и записывать всё за Варварой, обучить его детей грамоте. Василь долго думал, но после всё же согласился.

Я живу в сельце Паленец, что двух милях ближе к Ляховцам. И вот, уже год, как Василь дважды в неделю привозит меня сюда к детям. Полдня я занимаюсь с ними, а после того до самого вечера сижу и записываю за Варварой, — Эшенбурк довольно похлопал у себя в подмышке, где у него, как видно помещались записи.

— Но вот сегодня. …Только приехали утром, старуха сама пришла к Василю и говорит, что будет помирать. Такое с ней и раньше случалось. Придёт, скажет, мы отведём её домой, она полежит немного, да и передумает. Шутит, говорит, что пока нет достойного человека того, кому она свою силу могла бы передать.

Мы и сегодня, по обыкновению, отвели её, а она легла на лавку в углу и стала так стонать да кричать, что не будь ветра, вам и тут было бы её слышно. Видно и правда в скорости помрёт…

…Теперь вот жду. Так или иначе, а Василю всё одно в Паленец сегодня придётся за попом ехать, а как соберётся, так и я с ним. Детям-то всё одно уже сегодня не до занятий. Он хочет, чтобы мать по-христиански и исповедовали, и отпели. Только всё это напрасно…

— Отчего же, — вяло спросил раздосадованный услышанным Война.

— Я же вам, пан Война, говорил, что кое-что знаю о таких людях. К Варваре хоть трёх попов приведи — не поможет. Будет страдать, кричать, проклянёт весь белый свет, а не умрёт. Я и Василю говорил про это, но! Он же ей сын, …и слушать меня не желает.

— Правильно и делает, — вступился за неизвестного ему Василя Якуб, — она же ему мать. Кто это в здравом уме захочет, чтобы мать умерла?

Эшенбурк замотал головой:

— Пан может поверить мне на слово, к вечеру, с попом или без, а глядя на её муки, он сам будет бога просить поскорее послать ей смерть. Где ему знать, что ведьмам бог завёл другой путь исхода…

— Это какой же? — отстранённо поинтересовался Война, отыскивая взглядом Свода.

Лошадь англичанина стояла возле дома Варвары, привязанной к липе и уже без седока. «Разговоры разговорами, — тихо злился про себя Якуб, — а тут не до шуток, поездка пустая, нужно возвращаться…».

Никаляус говорил дальше, совершенно не придавал значения тому, что пан почти его не слушает:

— Для того чтобы ведьма могла уйти, — продолжал он, — нужно проделать дыру в потолке дома и в крыше. Должен быть прямой ход к небесам…

— К небесам? — ухмыльнулся Война. — А я слышал, что знающимся с «чёрной книгой» дорога на небеса заказана.

— Так-то оно так, — не стал спорить учитель, — но я же говорю, у них свой путь. Вокруг всей земли небо, куда же тогда душам усопших уходить как ни туда? Так что, так или иначе, а всё одно попадут они вверх, на суд божий…

— Близко к крамоле, пан учитель, радуйтесь тому, что нас никто не слышит.

Эшенбурк пожал плечами:

— Ну, раз уж нас никто не слышит, так я вам так скажу, пусть даже сам Папа мне лично заявит, что жизнь на Земле началась только со дня утверждения на ней его Престола, я, прости господи, не стану ему верить. А, возвращаясь к нашему разговору, возьмусь утверждать: пока в Варварином доме потолок и крышу не проломают, будет бедная старушка мотаться меж тем миром и этим, разрывая души детей и внуков страшным воем и никакие попы или ксендзы тут не помогут…

Война насторожился, причём совсем не от того, что пан учитель говорил всякие крамольные вещи, (видать, на самом деле было за что его высылать из Вильно), Якуба беспокоило, что среди толпившихся во дворе родственников Варвары он никак не мог отыскать Свода. А ведь с его-то ростом сложно было затеряться на фоне малорослых детишек и женщин.

— И что, — спросил озабоченный этим фактом молодой пан, — только так она может преставиться, через крышу или потолок…?

— Через крышу и потолок, — подчеркнул Эшенбурк и тут же неуверенно добавил, — но, как и везде в нашем мире, всегда есть и другой способ.

— Другой? — коротко поинтересовался Якуб, собирающийся немедленно извиниться перед паном учителем и отправиться искать запропавшего где-то товарища.

— Да, мой пан, но на всё это, — со странной улыбкой произнёс Никаляус, — даже такой полоумный как я трижды подумает, пока решится. Ведь придётся взять на себя сильное проклятье. Дело-то, казалось бы, нехитрое — подойти к колдунье и взять её за руку. Тогда вся чёрная сила перейдёт к тому, кто до неё дотронулся и кого есть к этому предрасположенность. Только кто же это сам, по своей воле решится пойти на такое…?

Сердце Войны рухнуло в пропасть. Он одарил беднягу Эшенбурка таким взглядом, что тот запнулся на полуслове. В следующий же миг, застоявшийся на месте панский конь вздыбился, и легко махнув через безбортный возок у колодца, стрелой помчался к дому Варвары.

Там же в это время происходило следующее: две женщины, стоявшие у крохотных окон отчего-то недоумённо переглянулись. Заметив соскочившего с лошади чужого человека, они молчали, хотя нельзя было не заметить и того, что обоих так и подмывало сейчас же переброситься парой-тройкой словечек. Любопытные детишки тоже жались к мутным слюдяным стёклам, пытаясь хоть что-то рассмотреть в тёмном пространстве бабушкиного дома. Только парнишка лет тринадцати от роду, что стоял у крайнего окна, как видно, смог это сделать в полной мере. Он обернулся к женщинам, и широко открыв удивлённые глаза, спросил:

— Маці, а чаму гэта ён, ...так зрабіў?[91]

Женщины повторно переглянулись, не решаясь, что-либо ему ответить. В этот момент удивлённая детвора, вдруг оторвались от окон и дружно уставилась на зияющий мраком дверной проём бабушкиного дома. Из него, сгибаясь, дабы не зацепить головой низкую, массивную балку, вышел тот, кто своими необъяснимыми действиями смог погрузить в оцепенение всех присутствующих.

Это был Свод. Он встретился взглядом с Якубом и, ничего не говоря, широко зашагал к своей лошади. Из дома, вслед за ним, щурясь на свет, вышел широкоплечий, бородатый мужчина. Отыскав глазами фигуру удаляющегося чужака, он открыл, было, рот, для того, чтобы сказать ему что-то вслед, но от волнения слова предательски застряли в его пересохшем горле.

Мужик шумно сглотнул, отчего его короткая борода мелко затряслась и, всё так же, не отрывая взгляда от незнакомца, он произнёс в сторону женщин, просто пожирающих чужака глазами:

— Ўсё, маці памерла...

Хуторские кабеты опустили головы и, зажимая рты узлами холщовых платков, дружно заскулили, отвернувшись от чужих глаз. Пришло время русобородому хозяину Кавальского хутора запоздало обратить внимание и на второго конного незнакомца, разворачивающего своего коня и уносящегося куда-то в поле вслед за первым.

Что это были за паны, и зачем было первому, войдя в наполненный стонами дом матери, припадать губами к её руке, Василь, в тот момент близкий к безумию от созерцания её нестерпимых мук, никак не мог понять, но! Мать, едва только незнакомец коснулся её руки, тяжело вздохнула и затихла…

Война нагнал англичанина, когда тот отмахал от хутора уже чуть ли не полмили.

— Свод! — крикнул Якуб, едва только мог быть уверен в том, что тот его слышит. — Ричмонд, чёрт вас подери! Куда вы несётесь?

Пират с трудом остановил своего разгорячённого коня:

— Куда?! — зло крикнул он, оборачиваясь к Войне. — Да куда угодно, лишь бы только убраться подальше от этого места!

— Что…, — стараясь усмирить обезумевшую от галопа лошадь, вопрошал молодой пан, — …что с вами там произошло?

— А-то вы не знаете? — Зло ответил англичанин. — Зато теперь можете быть уверены в том, что я держу своё слово. Догоняйте, если вам интересно услышать, как это приятно целовать руку столетней ведьмы, когда она в это время издыхает!

Свод снова пустил лошадь вскачь, но уже намного медленнее так, чтобы Война без труда смог с ним поравняться.

В голове хозяина мельницкого замка творилось что-то невообразимое. В этом вихре мыслей, выбиваясь из общего круга, навязчиво крутился какой-то неопределённый вопрос, но как ни старался молодой пан, а всё никак не мог придать ему какую-либо форму.

«Это как дыра в стене, — думал он, — с одной стороны вы понимаете, что её следует заделать, а с другой, думаете о том, что может быть, эту дыру теперь следует использовать как окно»?

Это глупое и неудачное сравнение только больше раздосадовало Войну: «Чёрт, — злился он про себя, — как мне его спросить, и, главное, о чём? Сказать: «Свод, что там с вами было»? Так я уже об этом спрашивал. Спросить: «Вы ничего не почувствовали, когда поцеловали руку этой старой леди»? Глупо! Можно только представить, какой тогда я

получу ответ…».

Обратная скачка длилась недолго. Вскоре на краю щетинистого поля появились знакомые очертания каменного моста, за которым, шагах в трёхстах уже высился мельницкий замок.

Во дворе Свод спрыгнул с коня и, бросив вскользь: «Я хочу выпить…», не поворачивая головы к шедшему встречать их старосте, отправился наверх.

— Что это с ним? — озадаченно спросил пан Станислав, подходя к Якубу.

Война набрал воздуха для ответа, но только тяжко выдохнул, не зная, что и сказать. Дав возможность своим эмоциям немного поутихнуть, он, наконец, произнёс:

— В том-то и дело, что я не знаю, что с ним. …Да, пан Станислав, не знаю, но что-то мне подсказывает что, скорее всего, мы не сможем рассчитывать на мистера Свода при встрече с Хмызой. Он сказал, что снова хочет выпить, а мы с вами прекрасно знаем, чем это всегда заканчивается. Если быть откровенным, пан староста, я тоже сейчас хочу выпить…

— Никак неможно, пан Якуб, — не уловив скрытый подтекст, замотал своей косматой головой староста. — Я уже собирался послать за вами Казика. Дело в том, что пока вас не было, прискакал человек из Драгичина. Ваш отец Пан Криштоф послал его вперёд, а сам ещё вчера утром заехал туда по каким-то делам. Сегодня к вечеру обещал быть в Мельнике.

Я, пользуясь тем, что вы позволили мне распоряжаться, сказал на кухне готовиться к ужину как следует, хотя мне, по большому счёту, и не следовало этого делать. Едва только все прослышали о приезде пана Криштофа…, — староста благодушно махнул рукой, — вы сами знаете, как действует на всех его имя.

Да Якубу не надо было говорить, как оно действовало, ведь в данный момент он и сам едва мог совладать с собой. Душа, словно пойманная петлёй за ноги птица, беспомощно трепыхалась, тщетно силясь вырваться на свободу. Трудно было даже представить, что скажет отец, когда услышит от кого-либо по пути о бесчинствах Юрасика и Хмызы. Вот, дескать, всё доверил сыну, а он! …Что с него взять — дитя неразумное, вместо дела к бабкам ездит от испуга лечиться и ничего так и не предпринял для того, чтобы местный люд почувствовал сильную руку хозяина.

Так или иначе, а о том, что было на Кавальском хуторе, Война младший решил пока старосте не говорить. Пусть де Жыкович думает, что всё прошло как надо.

— Что ж, будем ждать отца, — неопределённо сказал молодой пан.

— А Хмыза? — испугался староста. — Если не поехать, Базыль пустит по окрестностям «красного петуха». И думается мне, что пан Криштоф очень скоро узнает, из-за чего он это сделал? Охо-хо, — тяжко вздохнул Жыкович, — зная вашего отца, я не советовал бы от него что-либо скрывать…

— Так-то оно так, — не дал договорить Жыковичу Якуб, — да только вот, как это сделать, если отец приедет к ночи? Сами понимаете, чтобы не клюнул «красный петух» нужно обязательно ехать к Базылю и как-то с ним договариваться. С другой стороны, как бы мы с ним не договорились, я уверен, отец, узнав об этом, не одобрит никаких переговоров с лихим людом.

— Пф-ф-ф, — шумно выдохнул пан Станислав через пухлые, сжатые губы, — то дакладна[92]. Ваш отец, уж не обижайтесь на меня, пан Якуб за прямоту, нашёл бы способ выкорчевать из лесов и Юрасика, и Базыля. Однако ж, — отвлекая мысли молодого пана от косвенного укора, продолжил староста, — осенние дни коротки. Солнце уже смотрит на вечер. Что мы решаем?

Война окинул задумчивым взглядом внутренний двор замка. Вдали у конюшни вычёсывал гриву коня англичанина горбившийся от холода Казик, возле которого, к немалому удивлению Войны вдруг появился Свод. Казик, обменявшись с ним несколькими словами и знаками, указал ему в сторону гостевого крыльца, где стоял его хозяин и пан Станислав. Подвыпивший пират, хлопнул в знак одобрения Казика по плечу и, подняв ворот, бодро, словно по палубе качающегося на волнах корабля, зашагал в их сторону.

— Похоже, — со снисходительной ухмылкой произнёс пан Жыкович, — мистер Свод, наплевав на наши предположения, уже собрался ехать.

— Что же, — отрывая взгляд от Ричмонда, заключил Якуб, — так тому и быть. Едем. Вы, я и Свод.

Жыкович довольно кивнул:

— Это дело. Но как же быть с паном Криштофом?

— А мы скажем, что мы поехали ему навстречу. Пусть его здесь ждут, а мы решим все дела, вернёмся и скажем отцу, что просто разминулись с ним.

— Не поверит. Той дорогой никак не разминёшься.

— Значит, — настоял Якуб, — нужно сделать так, чтобы поверил…

Перед ними появился Свод. В колыхнувшемся воздухе сразу отдало бражной кислинкой. Похоже, беглый пират всё же исполнил свои желания и перед самым выходом из своей кельи пролил в не знающее постов и воздержаний нутро достаточно вина. Англичанин, перехватив укоризненный взгляд старосты, быстро застегнул расхлёстанные полы камзола, являя, таким образом, свою полную готовность к отъезду.

— Мне не хотелось бы, — недовольно глядя на него, сдержанно произнёс Война, — выглядеть в глазах отца неразумным юнцом. Так что только после переговоров посмотрим сообщать ему обо всём или нет…

— Спадары, — по-мужицки, но с пьяной господской вальяжностью произнёс Свод, — я хотоўы ў слях.

— О чём это он? — не понял староста.

Война улыбнулся:

— Мне кажется, пан Станислав, наш друг пытается нам сообщить на мужицком языке, что он «гатовы ў шлях[93]».

Хорошо, Свод, хорошо. Мы и сами видим, что вы уже …готовы, — двусмысленно добавил Якуб на английском. — Сразу и при оружии, и конь ваш под седлом. Нам просто не угнаться за вами, Ричмонд, хотя я, признаться, думал, что нам придётся ехать вдвоём с паном Жыковичем.

— Обижаете, — выдохнул невидимое винное облако англичанин, — я же говорил, что сочту за честь наказать этого разбойника за недуг пана Патковского и за обиду, причинённую вам, мистер Война…

Якуб даже приосанился от испуга:

— Вы что, Свод?! — словно библейский змей Аспид, в испуге прошипел он. — Очнитесь! Я же вам говорил, что мы едем туда, исходя из желания поговорить с Хмызой, а не из желания нашинковать его и его людей на поджарку. Дело дойдёт до рубки только в самом крайнем случае. Я имею ввиду, если на нас нападут, и придётся отходить…

— Тогда, — резонно, как совершенно трезвомыслящий человек заметил англичанин, — правильнее всего было бы оставить невдалеке от леса небольшой отряд наших людей. В случае чего, нам останется только доскакать до этого заслона…

Война умолк и, потупившись, задумался. Староста, понимающий, что между приятелями состоялся некий жаркий разговор и, видя озадаченность Якуба, просто не мог удержаться от вопроса:

— Что он говорит?

— Удивительно, — улыбнулся Война, — но этот пьяница говорит дело. Однако чтобы он не говорил, мы с вами просто вынуждены сделать всё так, как мы и решили. Я, конечно, не отчаянный рубака и кавалерийские фигуры мне …даже в детстве трудновато давались, однако как любой дворянин с оружием обращаться кое-как умею. Всё лучше, чем беглые крестьяне Базыля, так что вооружаемся и в путь…

ГЛАВА 2

Поезд пана Криштофа, увесисто качнувшись на выбитых тяжёлыми колёсами крестьянских колымаг глубоких выбоинах съезда моста, осторожно перевалился через его выгнутую спину.  Кони старательно упирались в каменистую дорогу, влача тяжёлый груз под гору. Именно в этот момент из-за лохматой ивы навстречу им вылетели трое всадников.

— Сто-о-ой!!! — Взвыл по-бычьи возничий и, вздёрнув кверху бороду, что было сил, потянул на себя захрустевшие в его руках поводья. — Вы что, …вашу мать, ошалели…!?

Поезд повело влево, он остановился. Лошади нервно переступали, чувствуя, как тяжёлая карета стала тянуть их назад. Возница набрал, было, воздуху, чтобы явить бездумным лихачам весь запас горячих мужицких наречий, да притих, слыша, как скрипнула створка правой дверцы.

Экипаж заметно накренился. Из дверного проёма показалась могучая фигура пана Криштофа. Держась за багажную скобу крыши, он водрузил на загнутую вверх в дорожном положении подножку, облачённую в мягкий юфтевый сапог ногу. Нервно встряхнув своей крупной головой, сидящей на толстой, словно дубовый ствол шее, королевский Подскарбий стал отыскивать недобрым взглядом наглецов, посмевших омрачить его путешествие. Пан Криштоф прямо кипел от возмущения:

— Холера ясна, — ревел он, — что за люди? А ну, вертайте взад! — властно приказал он тем, кто и без того, успев развернуть лошадей, уже возвращались к панскому экипажу. — А-а-а, — распознав в одном из всадников старосту, зло пригрозил ему Война зажатой в руке нагайкой, — так это ты, пан Станислав, как запоздалый жених, не зная порядка, гарцуешь тут по проулкам? Ух ты, старый чёрт! Я чуть было лоб не расшиб. А ну, — грузно ступая на каменистую дорогу, протянул руки к соскочившему с коня Жыковичу пан Криштоф, — иди-ка сюда, я тебе сейчас кости переломаю...

Старые друзья крепко обнялись.

— Отец! — тут же спрыгнул с коня и подъехавший Якуб. Едва не упав, споткнувшись о придорожный камень, он немедля сменил старосту в объятьях пана Криштофа.

— Ну, Станислав, — вопросительно вглядываясь в глаза своего отпрыска, довольно спросил Жыковича Война старший, — как вам тут живётся с молодым паном? Метёт новая метла?

Жыкович хитро хмыкнул в рыжие усы:

— Метёт, как ей не мести. Оно ж известно, какая крепкая рука её вязала.

Война старший ещё раз обнял и поцеловал сына:

— Здоров будь, сынок, — выдохнул он, и в уголках глаз старого пана выступили слёзы, — а это? — Тут же, не давая сантиментам взять над собой верх, весело спросил он, — и есть тот самый утопленник-англичанин?

— Да, отец, — повернулся Якуб к иностранцу, — это и есть мистер Ричмонд Свод, моряк и путешественник.

— Наслышан, наслышан, — отвечая на полный учтивости поклон Ричи, проскрипел пан Криштоф. — Твой дядя Бенедикт писал мне, что этот моряк и путешественник ещё и в деле потребления вина большой мастер, а уж мой брат видывал всяких. — Война старший кивнул в сторону иностранца, — а он хоть что-нибудь по-польски понимает?

— По-мужицки немного понимает…, — едва произнёс Якуб, а Свод, уразумев о чём идёт речь, тут же по-молодецки отсалютовав рукой у шляпы, выкрикнул:

— Сдороф буди, пан Криштоф, холера й-асна!

Война старший рассмеялся:

— Что ж, не дурно, не дурно, только не пристало ему, находясь в гостях у польского рода, сразу учить мужицкий. Пан Свод, как достойный человек, в первую очередь должен знать наш, — пан Криштоф улыбнулся, окинул встретившую его троицу цепким взглядом  и спросил, — а куда это вы так летите, голуби мои? Уж не встречать ли меня?

— Тут дело спора, — не дал Якуб что-либо произнести открывшему было рот Жыковичу. — Мистер Свод выхваляется, что знает пару-тройку таких испытаний, что ни один верховой не сможет всё это за ним повторить. Я хотел посрамить этого франта, чтобы после похвалиться перед тобой, а пана Жыковича взяли свидетелем. Ему-то ты поверишь?

Пан Криштоф косо посмотрел на старосту и прищурился:

— Ему я верю, — подтвердил он, — а вот тебе, почему-то нет. Хитришь?

В это время Свод нетерпеливо нагнулся вперёд и хлопнул своего скакуна по морде, отчего тот стал нервно переступать на месте:

— Мы едем, чёрт побери, или нет? — спросил он на своём родном языке. — Я хочу поскорее со всем этим покончить.

— Вот видишь? — произнёс Якуб в ответ на немой вопрос в глазах отца. — Он говорит, что теперь пари отменяется. Отец, неужели бахвальство этого морехода так и останется не посрамлённым? Я не могу отступить, я ведь Война. В Мельнике тебя ждут, встретят, как положено….

И тут Якуб совершил ошибку…

— Только не удивляйся, у нас гостят Патковские, — между прочим, сообщил он. — Пану Альберту стало плохо, и я позволил им побыть у нас, пока он поправится. Отец, мы со Сводом быстро…

— Постой, — не совсем понял смысл сказанного пан Криштоф, — объясни-ка ещё раз. Пан Альберт у нас?

— Ну да. И пани Ядвися и Сусанна…

— Что за чёрт? — не стесняясь в выражениях, выругался пан Криштоф. — Ничего не могу понять. Или ты собрался жениться, или, не дай бог, Патковицы провалились под землю?

— Ни то и ни другое, — вяло ответил завравшийся отпрыск, понимая, что прав был Жыкович говоря что, не стоит врать отцу. Пану Криштофу и в самом деле достаточно тонкой ниточки правды, чтобы мигом полностью размотать весь её клубок. В данный момент он нащупал эту нить, и вот-вот должно было произойти то, чего Якуб так боялся.

— Пан Альберт занемог, — потухшим голосом промямлил он, бросая косой взгляд в сторону старосты, будто прося того о помощи, но глаза пана Станислова лишь отвечали: «а я ведь тебе говорил?».

— Ну, занемог, — продолжал удивляться Война отец, — и что с того? Пусть бы лежал себе в своём имении. Да и чем он так серьёзно занемог, что пришлось тащить его в Мельник да ещё с двумя кабетами? Что ты на это скажешь, Станислав? — обратился пан Криштоф к старосте, понимая, что его собственный сын что-то умалчивает.

— Я ничего не скажу, — спокойно ответил Жыкович. — Пусть пан Якуб говорит, так будет правильнее.

— Что за чёрт? — снова стал чертыхаться пан Криштоф, догадываясь, что разговор предстоит нешуточный. — То-то мне драгичинский судебный писарь Касинский байки вёл про какие-то тёмные дела в наших землях. То какой-то разбойник своевольничает, то кто-то людей в лесу порезал. Что же это, паночки, правда?!

Взгляд пана Криштофа стал тяжёлым. Он поджал губы, и, рассуждая о чём-то, замолчал.

— Значит так, — наконец заключил он, —   сейчас мы едем в Мельник. Ты, сынок, поедешь со мной и по пути всё обстоятельно расскажешь, да так подробно, чтобы я после этого уже других новостей и не слышал. Станислав, забери его лошадь…

С этими словами пан Криштоф по-отечески обнял сына, и они отправились к поезду…

До Мельника ехали не спеша. И даже в тот момент, когда остановившийся во дворе экипаж окружил ломающий шапки люд, отец и сын Война не спешили покидать его мягкие сидения. Беседа затянулась. Свод лениво изучал неповторимые краски вечернего неба, а пан Станислав, присев на каменные ступени главного мельницкого подъезда, ждал появления хозяев замка.

Вскоре запылённый сотней дорог экипаж сильно накренился и королевский подскарбий пан Война тяжело ступил на гладкий булыжник двора. В тени замковых стен его лицо было чернее тучи. Не одарив даже взглядом встречавших, он прямиков отправился к лестнице.

— Станислав, — тихо сказал он, проходя мимо хмурого старосты, — идём, надо поговорить…

Следом за старшими, прихватив скучавшего Свода, в замок проследовал и Якуб. Отец и староста прошли в гостевую и на момент, когда туда вошли идущие следом Война младший и англичанин, пан Криштоф уже снял с себя дорожный архалук[94] и водрузил своё разбитое дорогой тело на усланную домотканым льняным покрывалом скамью.

Староста сел напротив, исподлобья посматривая в сторону друга. Беседа обещала быть тяжёлой.

Якуб по знаку отца закрыл за собой массивную дверь и замер возле неё. Свод стал с другой стороны, обособлено. Это дело многолетней привычки — везде и всегда иметь достаточно пространства для манёвра.

Время шло, а тишину, дышащей сырой прохладой стен комнаты, нарушал только глубокомысленный сап господина Королевского Писаря. Пан Криштоф думал, уставившись в пол и тяжело дыша, словно отдыхающий после изнуряющей работы битюг[95]. Поджатые губы королевского подскарбия вздымали его посеребрённые сединой усы, отчего его и без того не ангельское выражение лица становилось подобным лику свирепого Бога Перуна, изображение которого ещё можно было встретить на резных и рубленных деревянных фигурках в глухих полесских деревнях.

Но Своду не было никакого дела до этого выразительного панского типажа. Он не был знаком ни со своеобразным бытом глубокого полесья, ни, тем более, с изображением грозного славянского Бога. И хотя его, как и каждого из присутствующих, тоже занимали некоторые мысли, на лице хитрого пирата, привыкшего скрывать свои чувства, они не имели никакого отражения.

Наконец пан Криштоф что-то заговорил. С лица англичанина тут же слетела былая отрешённость, ведь Якуб и староста как-то странно косились в сторону заможного гостя. Едва пират начал вслушиваться в бегущие, словно лесные муравьи слова милорда Войны, Якуб тут же стал ему переводить:

— Отец говорит, — пребывая в полной растерянности, начал он, — э-э-э, что, …дело весьма серьёзное…

Пан Криштоф продолжал излагать, а потому у младшего Войны совсем не оставалось времени на то, чтобы вдумываться в слова родителя:

— …ехать к Базылю не нужно, — бесстрастно переводил Якуб, — это не имеет смысла. Нечего показывать этому …нехорошему человеку, что мы, так же как и он чего-то боимся. Нам бояться нечего. Мы на своей земле и, слава богу, с крышей над головой. Это он выбрал и себе, и своим людям волчью, лесную жизнь. Так стоит ли удивляться тому, что с ними там, в лесу происходит? Одно плохо, …не достаёт сейчас, именно в этот миг, хитрости и изворотливости нашему …м-м-м-м, помощнику — Юрасику...?

Якуб побледнел, но останавливаться не посмел:

— …Вот бы, сейчас, с приходом сумерек, в момент, когда Хмыза ждёт вас с этой   стороны леса, тому самому Юрасику распугать оставшихся в его логове людей? Да так, распугать, что бы все его выжившие тати в лес потом не то разбойничать, за и грибами да ягодами боялись ходить. Как вы считаете, мистер Свод, хорошо бы это было?

Три пары глаз ударили пирата во фронт. Якуб был растерян, староста удивлён и только королевский подскарбий смотрел на иностранца сосредоточенно и твёрдо.

— Так что же? — немного запоздало перевёл следующие слова отца Война младший. — Что вы об этом думаете, Свод?

Ричи неуверенно пожал плечами:

— Не знаю, Милорд. — Неуверенно сказал он и Якуб тут же стал переводить его слова. — Вы называете этот кровожадный фантом помощником? Интересно. И это после того, как он едва не отправил на небеса вашего сына?

Королевский писарь снисходительно улыбнулся:

— Небеса? — Ответил он через Якуба. — Уверяю вас, я более чем уверен в том, что если бы Юрасик того желал, он уже давно отправил бы к праотцам и господина старосту, и, как ни больно мне это говорить, моего сына. Мы имеем дело с большим хитрецом, пан Свод. Юрасик не приведение, я в этом уверен…

— Как же? — возразил внешне невозмутимый англичанин, но со стороны было заметно, что грудь иностранца начала всё полнее наполняться сырым воздухом гостиной. — Я не могу спорить с вами, Милорд, однако есть вещи…

— Вещи? — Удивился старый пан, услышав перевод. — Спроси у него, сынок, какие?

— Взять хотя бы раны потерпевших, …полёты…

— О! Раны. …О них я вам так скажу, выглядят они, по меньшей мере, странно. Здань, или приведение как вы его называете, не может резать, да ещё так аккуратно. Насколько мне известно, они бесплотны. Мне, знаете ли, приходилось гостевать как-то лет пять назад в замке Радзивилов и самому видеть в винном погребе …нечто. Поверьте мне, оно не может рубить, резать, хотя и я, и пан Николай признаться, тогда едва не намочили со страху свои парадные штаны.

И про полёты, мистер Свод, я тоже могу вам кое-что сказать. Местный, тёмный люд, испугавшись зайца, выскочившего из-под ног в лесу, непременно будет рассказывать о встрече с волком. К тому же они ни разу не видели моря, впрочем, как и тех парней, что даже в лютый шторм умудряются порхать на самых вершинах корабельных мачт, распутывая паруса, грозящие перевернуть судно. Я же неоднократно видел лихую работу моряков и, уверяю вас, …они летают как птицы. Так что, что бы вы ни говорили, а всё это происки какого-то ловкача.

Вам, мистер Свод, я оставляю право спорить об этом со мной, только вам. Господина Жыковича и Якуба я пока даже слушать не стану. Однако и этот спор, дабы сберечь драгоценное время я помогу направить в нужное русло.

Вы, исходя из только что услышанного, можете возразить мне только одно, …слышите? Одно! В здешних местах, — произнёс пан Криштоф как-то двусмысленно, — не так много людей, хорошо знакомых с морским делом, правда? «Не так много» это ещё мягко сказано…, — пан Криштоф хитро улыбнулся, а Якуб и староста затаили дыхание.

— Это похоже на обвинение, милорд. — Колючий взгляд пирата ощупал массивную фигуру королевского подскарбия, словно примеряясь как бы это половчее избавиться от того, кто в данный момент представлял для него угрозу.

Якуб, испугавшись этой перемены в глазах товарища, с сильным опозданием перевёл его слова.

— Это не обвинение, мистер Свод, — ответил через сына пан Криштоф, — это просьба о помощи. Вы, Ричмонд, судя по всему, большой ловкач и умница. Я никоим образом не хочу обидеть ни сына, ни моего старого друга, однако, убедившись в том, что нынешний страх и бессилие Хмызы это целиком ваш труд. Должен заявить, что вы заслуживаете глубочайшего уважения, даже, несмотря на то, что кто-то из невинных и пострадал.

Я прекрасно понимаю, что для того, чтобы полностью скрыть следы и снять подозрение с себя и с тех, кто населяет окрестные замки, делать это тёмное дело нужно было именно так, как это делали вы …и никак иначе. Мне известны люди вашего склада, Свод, — продолжил пан Криштоф, — переводи, Якуб, переводи, не задумывайся над словами, сейчас этого не нужно делать ни в коем случае. Так вот, я вижу, на что вы готовы, дабы доиграть до конца роль простого «гостя».

Подозреваю, что и я, и все присутствующие здесь сейчас же могут пострадать от вашего проворства и ловкости умелых рук, хорошо знающих оружие, но, милостивый господин Свод, я взываю к вашей мудрости. Не нужно лить нашу кровь в отместку за то, что вы раскрыты, а если уж и доигрывать какую-то роль, то лучше, исходя из вашей былой стратегии, доиграть роль того самого, треклятого Юрасика. Только на этот вечер, Свод….

Пружинное напряжение в фигуре англичанина заметно ослабло. Неровное дыхание упёрлось в тяжёлый выдох, и он ответил:

— Вам нечего бояться, милорд. Я поклялся защищать мистера Якуба и его родственников. Однако так получается, что вы опасный для меня человек. Раскрыв одну мою тайну, кто знает, возможно, захотите открыть и ещё одну? Я едва не нарушил свою клятву, совершая мщение и отпугивая молодого мистера Войну, мешавшего мне недавно в лесу. Как бы мне, дабы сберечь собственную свободу, не пришлось сделать нечто подобное и с вами, если вы, конечно же, решите открыть моё нынешнее местонахождение тем людям, которые меня ищут…

Эти слова трудно дались Якубу. Он чувствовал, как его ладони натурально мёрзли, став влажными от переживаемых в данный момент чувств. Отец не заставил ждать с ответом:

— Вы можете быть спокойным, мистер Свод. В этом глухом краю никто не посягнёт на вашу свободу, если, конечно же, вы и в дальнейшем не станете чинить самосуд. Ваше прошлое меня совершенно не интересует, хотя я догадываюсь, что где-то кто-то охотится за вашей драгоценной шкурой. Повторюсь, здесь, в глуши вы в безопасности. Более того, мне отрадно знать, что мой сын находится под присмотром человека, достаточно хорошо подготовленного к неспокойной жизни окружающего нас недоброго мира. Для вашей неприкосновенности, Свод, достаточно более не преступать Законы тех мест, что приютили вас. Убийство есть зло, а зло есть противозаконие во всём мире, какая бы земля вас не произвела на свет.

Однако, …темнеет. Свод, думаю, у нас ещё будет время поупражнять моего сына в переводах. Скажите, мы вправе надеяться сейчас на то, что вы сами сделаете в лесу всё как надо, или вам нужна наша помощь?

Англичанин поднял руку:

— Вам лучше оставаться здесь, джентльмены. — Коротко сказал он и, открывая дверь, бросил:

— Мне достаточно и одного помощника…

Якуб перевёл последние слова англичанина и, не в силах больше стоять, осунулся на скамью напротив отца. Присутствующие в замковой гостевой комнате молчали. Вскоре во дворе появился Казик и Свод, шедшие навстречу друг другу. Панский слуга торопливо вёл коня без седла и амуниции.

Англичанин резко ускорился и, ловко вскочив на спину лошади, тут же умчался со двора…

— Всё-таки Казик, — полным разочарования голосом выдохнул Якуб.

— Вот так дела…, — продолжил так же пребывающий от пережитого в предобморочном состоянии староста.

— Тш-ш-ш, — тихо прошипел пан Криштоф. — Не торопитесь с выводами. Этот бедняга Шыски скорее всего даже не знает, с кем имеет дело, впрочем как и ты, сынок, …да и я.

Старший Война смерил взглядом растерянного отпрыска.

— Я был уверен в том, что учёба за границей многое даст тебе, но не думал что столько. Надо же, тебя угораздило свести дружбу с самим чёртом…

Мрак приближающейся ночи медленно расползался из глубины чащи к её окраинам. В непроходимых кустах уже ощущался холодный туман, сползающий к лесу от холма. Зарево заката тлело где-то далеко за острыми верхушками разлапистых елей, скрывая силуэты людей, маячивших в ожидании у самой опушки, сгущались тени.

Двое дозорных из лихого отряда Хмызы, выставленных им далеко в поле, дабы в случае чего подать знак о появлении молодого пана, стали опасливо озираться. Мало того, что в непроглядном мраке они перестали различать фигуры своих соратников, разбухающая в слабом свете молодой луны ночная темень начала скрывать от них и раскинувшееся впереди поле.

— Вось табе і пан, — тихо произнёс один из них. — А шчэ кажуць, што паны трымаюць дадзенае слова[96].

— А то ты не ведаеш гэтых польскіх паноў, — ответил второй. — Вось убачыш, як ён выкруціцца. Скажа: «дык я ж і слова не даваў», ці: «мне тады было дрэнна, нічога не памятаю[97]...».

— А што ж цяпер будзе рабіць Базыль?[98]

— Хто яго ведае. Хлопцы і без таго ўжо яго не вельмі зважаюць, а як Война не прыедзе, то і зусім разбягуцца хто куды, бо і пры панах жыццё не мёд, а з такім атаманам дык і таго няма. Дарма што рызыкуе, ды нікога не баіцца. Вось і глядзі, — улыбнулся говоривший, и указал в сторону леса, — дзе Базыль? Няма Базыля..[99]

Хмыза даже был рад тому, что ночь накатывала так быстро. Он уже устал изображать показную твёрдость и уверенность, то и дело, поглядывая поверх линии выгнувшегося поля в сторону невидимого отсюда панского имения. Теперь ему было ясно, пан не приедет. На встречу с молодым Войной Базыль взял с собой только четверых: сестру, кума Яўхіма, да ещё двоих драгичинских беглых. Таким малым числом, в случае чего, легко было раствориться в лесной чаще, а своего главного помощника и сестру Хмыза теперь всегда   старался держать подле себя, благо какой-то чудесный случай помог Михалине, его единственной на всём белом свете родной душе сбежать от карающего перста судьбы.

Кум дело другое. С этим человеком Базыль не боялся и к самому чёрту за лепёшками сходить. После последнего побега именно кум сначала спрятал Базыля с товарищами у себя, а потом помог найти им убежище в густом лесу. Он же и надоумил его, как можно жить с лёгкого разбоя. Вскоре и сам кум примкнул к Базылю, приведя с собой ещё людей, заставив их поверить в то, что тут в лесу и есть самая что ни на есть стоящая жизнь для обманутых и закрепощённых крестьян.

Род Базылёвого кума Ефима, как он сам говорил, вёлся из москвинов[100], а потому разбойничать и воевать тому хотелось сызмальства. Не понимал он литовской тяги к земледелию, а потому часто бил свою жену-литовку, что упрекала его за бесхозяйственность. Бил, пока не бросил её с детьми и не сбежал от них в лес.

Базыль понимал Яўхіма. Ему и самому не очень-то хотелось горбатиться на пашне с утра до ночи, надеясь урвать у пана и бога достаточно хлеба на прокорм семье и скоту. Хлопоты об урожае и посеве были ему глубоко безразличны, хотя если касаться того самого посева, то тут, наверное, как раз и стоит сказать о том, что семена вольнодумства и безделья москвина Ефима в лице прятавшегося от закона Хмызы попали в самую что ни на есть благодатную почву.

Как заверял сам кум, у них на Московии разбойный доход давно в чести. Это вполне объясняло Хмызе желание русских князей и воевод пощипать чужие земли, но как-то не шло встык с некоторыми речами самого Ефима, ведь было непонятно, отчего тогда он сбежал со своей вотчины, раз там так хорошо жилось по всем его укладам…?

Базыль тяжело вздохнул, в который раз коротко глянув в сторону своего близкого соратника. Колючий воздух, пропитанный туманной сыростью, отдался болью в пустом, подтянутом брюхе. Атаман совсем ещё недавно бесшабашной лесной ватаги, просто не знал, что ему сейчас делать?

То, что и Ефим отмалчивался и отворачивался от его прямых взглядов, говорило только о том, что ситуация на самом деле была провальной. Ждать дальше не имело смысла, нужно было что-то решать.

В этот момент где-то рядом послышались тихие шаги. Это была Михалина. Она легонько нащупала тонкими и жёсткими пальцами ладонь своего брата и от холода её рук по его телу невольно пробежала дрожь. Базыль стал растирать ей ладони, согревая дыханием, вкладывая в это всё своё старание, будто тем самым просил у неё прощения за то, что единственная его родная душа снова вынуждена терпеть из-за него недолю.

— Надо уходить, — тихо прохрипел где-то за спиной Яўхім. — Пана не будет. Я пойду, позову мужиков, пока паны не сладили нам в этих кустах вершу[101].

С этими словами Ефим, осторожно озираясь, ушёл во мрак всё больше сгущающейся ночи. Вместе с тем, словно подтверждая его правоту, где-то далеко в лесу смачно хрустнули ветки, и послышался глухой удар о землю. Михалина напряглась, а Базыль, бросив её руки, в один миг выхватил из широкого рукава стилет[102].

Шум затих, но мягкая тишина лесного мрака уже не казалась им такой безопасной. Похоже, Яўхім знал, о чём говорил, подозревая, что пан вполне мог придумать ловушку. И если днём всё пространство и в лесу и, тем более, вне его просматривалось, то сейчас, в темноте, заранее выследив их из засады, можно было вполне, словно той самой вершей, легко накрыть стоявших у самой лесной межи Базыля и Михалину.

Брат и сестра не двигались, всматриваясь и вслушиваясь в неподвижный мрак, но засыпающий лес молчал, усиливая напряжение и делая их слух всё острее. Вскоре со стороны поля стали слышны шаги. Базыль взял сестру за руку и, потянув её за собой, ринулся в сторону звука.

Возвращающийся со стороны поля Яўхім заметил их передвижение, но нагоняя вдруг с испугом шарахнулся в сторону, заметив перед собой недобрый блеск тонкого лезвия:

— Ты что? — зашипел он. — Сдурел?

Хмыза ответил не сразу. До него только сейчас дошло, что в эдаком состоянии он запросто мог пырнуть появившегося из темноты кума. Нужно отдать тому должное, он сразу понял, что всё это неспроста:

— Что случилось? — спросил рассен.

— Там, — глухо ответил Базыль, — в лесу, кто-то есть.

— Хм, — странно отреагировав смешком на реальную опасность, выдохнул кум, — так и должно быть. Если кто-то где-то пропадает, то кто-то другой где-то появляется. Что так смотришь? Это я всё к тому, что наших дозорных нет на месте.

— Как нет?

— А вот так. Или сами сошли, или кто помог. Может как раз тот, кто прячется в лесу? Надо уходить к мужи…

В этот момент Ефим дёрнулся. В десяти шагах левее, не дав ему договорить, с шумом затрещали кусты. Из них вывалилась неясная тень человека. Он шатнулся назад и гулко рухнул на землю. Базыль и Ефим переглянулись.

— Стой здесь, — как можно тише сказал Хмыза сестре и, показав куму: «обходи справа», осторожно отправился к месту падения неизвестного.

Приближаясь, в слабых лучах молодой луны Базыль увидел знакомый цветной бешмет[103] Айказа — татарина, которого что-то около месяца назад нашли прячущимся в лесу его люди.

Хмыза нагнулся. Лицо Айказа было залито кровью. Татарин тяжело дышал. Ефим, быстро подсел рядом и, приподняв ему голову, тут же поочерёдно показал Хмызе свои ладони. Они тоже блестели от крови. Базыль аккуратно ощупал раненого. Вся одежда, впрочем, как и тело бедного татарина была изрублена и окровавлена.

— Кто ж это его так? — дрогнувшим голосом прошептал Ефим.

В ответ на это Айказ захрипел, сглатывая застрявший в горле кровяной сгусток:

— Азан…, шайтан, — изрыгал он проклятия, превозмогая боль и пытаясь приподняться. — Басыл …рле…, — дрожал он всем телом, понимая, что, хвала аллаху, дошёл куда было нужно, — шайтан, резал …твои луди.

Тело татарина вдруг затрясло ещё сильнее, он выгнулся дугой, застонал и вскоре с облегчением затих.

Ефим осторожно опустил голову умершего на землю и, вырвав пук жёсткой придорожной травы, стал вытирать ей липкие от крови ладони.

— Это что же? — осеняемый страшной догадкой, спросил Хмыза. — Получается, в лагерь к нашим людям наведался Юрасик?

— Получается так, — брезгливо морщась на присутствие мертвяка, ответил кум. — Только боюсь, — он кивнул на труп Айказа, — что у нас с тобой уже нет ни лагеря, ни людей…

— Что там? — тихо спросила издалека Михалина.

— Стой на месцы, сястрычка, — ответил ей Базыль. — Табе не трэ бачыць, што тут робіцца[104].

Михалина послушно осталась на месте, стараясь не смотреть в сторону брата, и Яўхіма. Ей хватало и того, что она слышала.

Базыль и Ефим стащили окровавленное тело Айказа в чёрный провал канавы, старательно засыпали его песчаной почвой и забросали валежником, чтобы не добралось  вечно голодное лесное зверье. К тому времени, когда они закончили, серебряный огрызок луны уже достаточно хорошо освещал раскинувшееся рядом широкое поле по краям которого, словно клоки волос у гигантской, плешивой головы повисли зыбкие облака тумана.

Взмокшие от стараний соратники, покончив с захоронением татарина, не решаясь возвращаться по сень тёмной чащи, прихватили Михалину и чуть ли не бегом отправились по более безопасному пути в сторону, противоположную хуторам, вдоль леса вниз, к реке. Оставаться на том месте, где они ждали встречи с паном, было небезопасно. Чёрная чаща всё ещё грозила появлением Юрасика, и пусть сегодня он уже достаточно мог напиться людской крови, кто знает, возможно, такой лихой и безбожной твари как он этого было мало.

До реки было что-то около мили, поэтому добрались быстро. Появившаяся из-за кромки леса водяная гладь дала им возможность вздохнуть свободнее. От неё, успокаивая распалённые страхом сердца, в холодное ночное небо лениво поднимался серебристый пар.

Они тут же спустились к воде. Запыхавшаяся от быстрого передвижения Михалина молчала, всматриваясь сквозь марево усталости в мелкие искры отражённого лунного света. Базыля и Яўхіма совсем не занимал этот дивный лунный пейзаж. Они наскоро умылись, то и дело, с опаской озираясь в сторону высившегося позади них высокого тына лесного бора. Видя, как молчаливы и напряжены мужчины, девушка, которая и до того не решалась что-либо говорить вблизи только что захоронённого мертвяка, сейчас вообще была тише травы, ниже воды. Да и что тут скажешь, когда единственная их жизненная опора — лес стал вдруг чужим и страшным…

На ночлег устроились под крутым песчаным обрывом. Подрыли песок, натаскали в ямы осоки и камыша, подослали ими свои «постели», и молча, улеглись смотреть на искрящуюся водную гладь.

Спать, в силу разных причин, не хотелось. Находясь без движения, быстро остывали тела, к тому же, катившаяся к утру ночь, вдруг устало дохнула по вершинам береговых сосен холодным ветром. От воды потянуло сыростью, стало зябко, но никто из мужчин не рискнул подняться и идти в лес за сушняком для костра. Это и понятно, ждали скорого появления солнечного света, хотя, как это уже было известно, даже он не пугал кровожадное летучее лихо — Юрасика.

Вскоре воздух колыхнуло снова. Высокие, колючие кроны зловеще зашипели, глухо роняя на мягкий лесной настил мелкие сухие ветки. Они сыпались то близко, то далеко, отчего создавалось впечатление, будто это не ветер, а кто-то живой хрустит и ломает ветки, спеша сквозь лесную чащу в слепом, безумном беге. Но вот окончательно проснувшийся ветер, предвещавший скорый рассвет, опустился к самой воде, испортив идеальную поверхность ночного зеркала луны мелкими морщинами ряби и, вдруг тяжело чем-то ударил в песчаный откос обрыва.

Михалина вздрогнула и прижалась к подскочившему на месте брату. Сидевший в раздумье Ефим от неожиданности упал на спину и, словно ящерица, ищущая спасения от приближающейся опасности, вжался в холодный песок. Шагах в десяти от них, кубарем по откосу скатились к реке два человека.

Хрипя, словно загнанные кони, они шумно ввалились в камыш и бросились в воду. Плескаясь и фыркая в холодной воде, кто-то из них взвыл, будто ледяная вода свела нестерпимой судорогой всё его тело:

― Госпо-о-одь милостивый! Пресвятая Богородица…

― Ратуй нас, матка боска, ― хрипло вторил ему другой, ― і ты, свенты Хрыстас...!

Ефим быстро отошёл от испуга, в один миг очутился рядом с кумом:

― Видал? ― дрогнувшим голосом тихо спросил он. ― Это что ж за адский жупел[105] этих мужиков прихватил?

Базыль лишь пожал плечами, крепче прижимая к себе трясущуюся, словно осиновый лист сестру.

― Не догадываешься? ― Продолжал допытываться кум. ― А что, если это их Юрасик по лесу гонял? Искал нас, а налетел на этих бедолаг. Всё же хорошо, что мы с того места сошли…

― Сойти-то сошли, ― наконец ответил Хмыза, бросая отчаянный взгляд поверх обрыва, ― а что коли, эта тварь летит по их следу?

Ефим вмиг умолк, а Михалина от этих слов едва не лишилась чувств. Базыль решительно кивнул в сторону реки. Его сестра схватила Ефима за руку и бесшумно потащила его к воде. Следом за ними, прикрывая их отход вполоборота к лесу тяжело ступая

по рыхлому песчаному откосу, пошёл и сам Хмыза.

Они остановились прямо у камышей. Неизвестные, заметив из зарослей на светлом песчаном фоне тёмные людские фигуры, притихли…

ГЛАВА 3

— …так говоришь, никого не пощадил?

— Истинный бог! — Игнат  трижды перекрестился. — Вся трава, каждое полено возле шалашей, …и в шалашах, всё в крови.

Хлопцы страшно порублены, — добавлял Кукша, — конечно в темноте-то, может, кто ещё и схоронился, однако ж, мы с Игнатом со страху не стали выкрикивать да выспрашивать. Не у кого было. Так по лесу шугнули, что и не заметили, как тут оказались.

Ефим, слушавший рассказчиков, не опуская взгляда от розовеющего неба, спросил:

— Значит, Юрасика вы не видели?

Игнат удивлённо пожал плечами:

— Дзе ж там, Яўхім? Каб убачылі, то пэўна б ужо з продкамі гаворку вялі[106]...

— А это вам наука, — не дал ему договорить Ефим, — чтобы знали, как с поста уходить. Я вышел в поле, а никого нет. Вот, думаю, как робяты приезд панов караулят.

Бородач Кукша, так же как и кум Хмызы был из русаков. Ответил он не сразу и с вызовом:

— А я и теперь, брат Ефиме, того, что решил, не переменю. Не вернусь я в Базылёв отряд, хоть ты меня режь. Уж не взыщи и ты, Хмыза. Мне уже лучше сдохнуть где-нибудь за плугом, чем быть порезанному на красные ленты в лесу. Теперь уж всё одно вам скажу, терять-то мне нечего. Много кто из мужиков тоже хотел уйти, да всё ждали, как там с паном решится? Вот и дождались. …Про плуг-то я, конечно, загнул. — Бородач криво ухмыльнулся. — Какой из разбойника оратай? Но, всё одно, тут не останемся, пойдём за лучшей долей. Нам ныне туда дорога, — Кукша махнул мокрым рукавом в сторону восходящего солнца, — через тот чапыжник[107] в рощу к Драгичину и дале, дале.

Вона люди говорят, что с востока Василёва[108] армия идёт. Не просто пограбить да пожечь. Василёвы люди хотят обстоятельно на сии земли стать. Да и под ружьё местных запросто берут, де, пусть свои со своими воюют. Корм, одёжа, вроде, как и жалованье завидное обещают. В эдаком-то нехитром войске и мы легко сойдём за вояк.

Да и вам, Ефим, тут ошиваться нет толку. Всё одно не сейчас, так чуть позже и сами вскочите в колодки, и девку молодую в полон к пану отдадите. Не сегодня, так завтра, говорят, приедет сам Криштоф. Тот шутить не станет. Вон, спроси у Игната, каково под Войновой рукой живётся.

Поникший и молчаливый Игнат в подтверждение сказанному коротко кивнул, мокрой, нечёсаной головой.

— Вот и считай, — продолжал Кукша, — с одной стороны Юрасик, с другой

Криштоф и оба они, что клещи, желают твоей крови напиться. Так что, …вот поклон вам, пан атаман, — он одёрнул выбившиеся из-за пояса сырые полы своего драного зипуна[109] и поклонился. — Разбирайтесь тут промеж собой, чья это земля и кому тут жить. Тому, кто разбойник от себя, или кто поставлен на то богом…?

С этими словами бородач рассен с шумом выбрался из воды и широко зашагал прочь, смачно чавкая обёрнутыми мокрыми онучами ногами о притоптанный панским скотом берег. Игнат лишь едва слышно откашлялся, огладил затылок и тут же засеменил за ним следом.

Три пары глаз долго провожали их всё уменьшающиеся фигуры до тех пор, пока те,

наконец, не растворились в поднимающемся от реки тумане. Первым нарушил молчание Ефим:

— Ну что, кум? Получается, ничего не вышло у нас с тобой? Ни себе, ни людям счастья и свободы мы не снискали. Как бы это дело в другом месте попробовать я даже и не спрашиваю, понимаю, ты не захочешь. Но как ни крути, а к плугам да пастбищам и у нас пути нет. Что будем делать? Может, как и эти, — Ефим кивнул в сторону яркой солнечной короны, появляющейся над верхушками берёз, — к Василию подадимся или ешо куда?

Базыль нежно обнял съёжившуюся от холода Михалину и, тяжко вздохнув, ответил:

— Сначала «отблагодарим» молодого Войну…

Панна Патковская, встречая пана Криштофа, стала на колено и склонила голову. Сусанна последовала примеру матери. Господин королевский подскарбий, сопровождаемый сыном сразу же подошёл к ним и помог подняться не теряющей с годами красоты панне Ядвиге. Укрепляя её исстрадавшееся сердце, пан Война твёрдо взглянул в заплаканное лицо соседки, а затем, вскользь посмотрев, на стоящую позади неё Сусанну произнёс:

— Хвала Богородице, панна Ядвига, вы достойно держитесь перед ликом постигшего вас несчастья, …а дочь? — Во второй раз пан Криштоф уже куда как внимательнее смерил взглядом зардевшуюся от его внимания молодую особу. — Должен вам сказать, что от наших земель, до самого моря я не встречал более красивой невесты. Ох, как она расцвела! Да не краснейте, вельможная пани, не краснейте. Это слова не комплементы заинтересованного в вашем внимании повесы, а сущая правда из уст умудрённого годами мужа. Ну, что же, рассказывайте. Не терпите ли нужды, не обижает ли кто-нибудь вас под кровом этого дома?

— Что вы! — побледнев, выдохнула панна Патковская. — Ваш сын пан Якуб великодушно согласился принять нас, и теперь мы до скончания века будем молить бога о милости для всего вашего рода, пан Криштоф. Если бы не этот проклятый Юрасик, пан Альберт также сказал бы немало добрых слов о вашем сыне…, — в это время глаза скорбящей панны моментально наполнились влагой.

— Ну, ну, ну, — стал успокаивать старший Война, готовую взорваться слезами Патковскую, — что уж теперь плакать? Альберту мы наймём лучших лекарей, он обязательно поправится, а вот за причинённую всем вам боль кое-кто ответит, …сегодня же!

Панна Ядвига подняла на пана Криштофа полный непонимания взгляд, потом, ничего не прочтя во всегда непроницаемом лице Писаря Великого Княжества Литовского,перевела его на Якуба. Сын вельможного пана угрюмо молчал, предоставляя право говорить лишь тому, кто волевым решением взял на себя задачу в короткий срок расставить всё по своим местам. Королевский подскарбий не стал тянуть с разъяснениями:

— Всё это время, панна Ядвига, друг моего сына — мистер Свод, играя роль эдакого выпивохи и простачка, самым внимательным образом присматривался к неприятной истории с Юрасиком. Должен вам признаться, что господин Ричмонд в определённых кругах слывёт достаточно известным специалистом как раз в таких запутанных делах. Так вот, к моему  приезду Якуб, пан Станислав и мистер Свод приготовили сюрприз. Дождавшись моего появления, наш английский друг, взвесив все «за» и «против», попросил разрешения на поимку злодея Юрасика. И поскольку…, — тут пан Криштоф дал себе возможность задуматься, — пан Ричмонд смог с помощью древней книги судеб вычислить, что как раз сегодня та самая особенная ночь, когда все эти твари испытывают особенную жажду к убийству, думается мне, панна Ядвига, что не далее чем к грядущей ночи Юрасик всё-таки сполна получит за всё содеянное…

Сразу после церемониальной части встречи с дамами пан Война посетил всё ещё пребывающего в забытьи Патковского. Панна и панночка были молчаливы, выслушивая полные почтения и сочувствия речи Королевского Подскарбия. Их вполне можно было понять: наводящий ужас на все окрестности, причинивший вред пану Альберту, заставивший Патковских покинуть родное имение и, остающийся далёким и недосягаемым, а вместе с тем, притягательно ужасающим, словно рассказанная у костра страшная сказка Юрасик, вдруг стал настолько реальным, что отчаянный смельчак Свод вот-вот вполне мог прикончить его, стоило только дождаться заката.

А ведь в это время раскалённый солнечный диск уже начинал касаться повисшего над горизонтом чёрного, вытянутого крыла свинцовой тучи. Посеяв в сердца дам нервозную интригу, пан Криштоф, сославшись на то, что замковые дела требовали его присутствия, откланялся.

Покинутые возле ложа пана Альберта панночки, понимая, что чудо, которое могло бы заставить его очнуться, в данное время не случится, стали всё чаще выглядывать во двор, где в это время непривычно ярко жгли многочисленные смоляные факелы. Это пан Криштоф распорядился расставить светочи по кругу, отчего внутренний замковый двор приобрёл воистину королевское величие. Ворота не закрывали, выставив на въезде двоих наблюдателей.

Стало темнеть. Сполохи огня выхватывали из мрака насторожённые, внимательные лица. Вот чьи-то чумазые детишки, открыв рты от ужаса слушали то, что тихо повествовал им какой-то длинный и худой, словно жердь оголец[110]. Угрюмые женщины, сбившись в кучку у сенного воза застыли, выстроившись в шеренгу, кто, скрестив руки на груди, кто, спрятав их от опускающегося холода под фартук.

В самом дальнем углу двора, в тени у дровяного склада стояли Якуб и Марек Шыски.

— Ох, — тихо вздохнул Шыски, — дарма, мабыць, пан Криштоф…, гэтак …пышна?[111]

— Так это или нет, мы скоро узнаем, но… — сдержанно произнёс Якуб. — Даже я, не то что ты, не стану оспаривать ничего из того, что делает отец. В таких делах только Жыкович мог бы ему что-то советовать или говорить. А поскольку пан Станислав отбыл к семье, Марек, сделай милость, стой тихо и не болтай попусту.

— Розуму пана Криштофа, — тихо процедил Шыски, — я і паміраючы… не крану, а што да гэтага англічаніна[112]…

Свод появился в тот момент, когда даже стойкое к переживаниям сердце пана Криштофа начало беспокоить хозяина неприятным покалыванием. Люди, ждавшие свершения правосудия над летучим чёртом были стойки и упрямы в своём желании дождаться и посмотреть на кончину кровопийцы Юрасика, а потому с завидной расточительностью они меняли факелы и ждали.

Вот кто-то услышал оклик дозорных с той стороны ворот. По народу тут же пробежал нетерпеливый ропот. А когда на въезде отчётливо крикнули: «едет!» сидевшие в ожидании люди вскочили с мест и, смыкая ряды, выстроились, чтобы не пропустить ничего из надвигавшегося невероятного действа, которому в скором времени предстояло стать страшной легендой, передаваемой из уст в уста от полесских болот до самого моря.

Слабые блики света факелов явили всадника, появившегося из тёмного провала арки въездных ворот. Перед ним, переброшенный поперёк спины лошади лежал какой-то мешок. Толпа охнула, разглядев бордовые от подтёков крови жупан[113] и рубаху Свода.

Англичанин едва держался в седле, он был ранен. С холки его коня, в том месте, где лежала ноша, по взмокшему от скачки телу животного стекала густая, тёмная, словно сургуч струя. Было понятно, в полуистлевшей вонючей хламиде завёрнуто чьё-то тело.

Свод остановил коня напротив старого Войны и отпустил руки. К ногам королевского подскарбия гулко рухнул его кровавый груз. Полуживой Ричи оторвал замутнённый взгляд от холки лошади и, посмотрев в сторону Якуба, выдохнул:

— Юрасик. — Тот час же потерявший сознание англичанин ткнулся носом в конскую гриву и впал в забытьё. Чьи-то руки ловко подхватили его и опустили на землю…

— Господина Ричмонда в дом! — приказал Война отец, отметив коротким взглядом, что челядь тут же подхватила застонавшего Свода и понесла в сторону главного крыльца. Только полумрак двора стал скрывать их силуэты, пан Криштоф вытащил из ножен свою длинную саблю и с помощью её, под вздох присутствующих отбросил полог с головы, лежавшего перед ним человека.

Даже пан Криштоф не мог надеяться на то, что Свод сообразит привезти на людской суд тело «Юрасика». Лицо незнакомца, которого, как понимал старый пан, Ричи намеренно переодел в призрака, было изуродовано. Его пустые глазницы заплыли чёрными сгустками крови. Он был мёртв.

«Всё верно, мистер Свод, — рассуждал про себя Война старший, — с мёртвого-то «Юрасика» какой спрос? Ай да умница…».

Окровавленная, изрубленная хламида воняла перепревшим тряпьём. Как видно от долгого пребывания в сырости сейчас она просто расползалась на части. Человек был без обуви, в разорванных портках и рубахе. Из глубокой раны его правого бока вывалились витки синих, смердящих кишок.

Люди загудели, но пан, не давая разгуляться переменчивому настроению толпы, властно поднял руку:

— Тихо! — твёрдо осадил брожение языков старый Война. — Англичанин сдержал своё слово и будь он сейчас с нами, думаю, рассказал бы, как всё было. А так, — пан, выглядевший натурально удивлённым, простецки пожал плечами, — я тоже никак не ожидал увидеть перед собой …это? Мне, наверное, как и всем вам мнилось, что пан Свод притащит из леса самого чёрта!

Народ согласно загудел, стараясь не пропустить ни слова из панских уст.

— Глядя же на эту тварь, — продолжал пан, — я понимаю, как правы наши свентые ойцы, говоря, что в наше время сам антихрист тихим аспидом вползает в души неверующих и толкает их к грехопадению. Как видно, душу этого…, — пан ткнул острым концом сабли в остывающее, бездыханное тело, — пороки и грехи, словно могильные черви, сожрали уже до самого дна. Оттого он и воняет, как мокрая собака. А раз так, то и покоиться ему, как подлому псу. Завтра же закопаем его возле стены, а над ним сделаем выгребную яму.

На ночь, пока, оставим здесь, у ворот. Пусть смотрят, кому надо на этого выродка. Мужики, оттащите его к стене…

Толпа обступила того, имя которого ещё полдня назад являло собой сам страх, и было главным предметом людских разговоров. Слышались проклятия и плевки, кто-то кричал: «да, это он. Я узнаю эту вонь! Сдох, проклятый, так тебе и надо!». «Кол ему в сердце! — подхватывал другой. — Да, осину в нутро, чтобы больше не поднялся, нехристь…!» — Но пан с сыном этого уже не слышали. Они спешили в замок…

Нужно сказать, что Ричмонду на самом деле крепко досталось при той самой вылазке в лагерь Базыля. Найти ему это логово повторно было не сложно. Куда как сложнее оказалось проделать там старый фокус с полётами. Вокруг лагеря стояли низкорослые, хилые деревья и поэтому бывалому пирату не было никакой возможности, забросив вверх «кошку» «полетать» над головами лесного люда, вселяя в их сердца первобытный, леденящий душу страх. Пришлось «Юрасику» просто опуститься вниз и люто карать разбойников Хмызы, не отрываясь от грешной земли.

Соратники Базыля быстро смекнули, что Юрасик никакой ни дух и потому Ричи, к счастью уже вошедшему к тому времени в боевой ритм, пришлось несладко.

Так или иначе, а всё же наступило и то время, когда погрузившийся во мрак лес вокруг разбойничьего лагеря затих. Все, кто лежал вокруг дымящихся, затухающих костров были мертвы. Тело пирата, которое к тому времени уже отпустил боевой вихрь, заныло от усталости и многочисленных ран. Свод стянул с себя изрубленную, окровавленную хламиду, раздел ближайшего мертвеца и натянул на его ветхое от сырости одеяние Юрасика. Изуродовав ему лицо, чтобы никто в случае чего не мог опознать труп, возле бочки с дождевой водой, что стояла у одного из шалашей, пират обмылся от крови и тошнотворного запаха полусгнившей хламиды.

Дело было сделано. С большим трудом падающий от усталости Ричи привёл спрятанного в дальних кустах коня, морщась от наступающей боли, натянул рубаху и жупан. Выжимая из своего тела последние силы, он забросил труп «Юрасика» на спину лошади и только тогда, когда сам взобрался на коня, ощутил, что окончательно раздавлен слабостью…

Эту-то историю, посредством Якуба и поведал Свод пану Криштофу. Того, как он добирался до замка, как лишился чувств, а так же того, как женщины обрабатывали ему раны, он уже не помнил.

Всё выходило как нельзя лучше. Ко всему, сказанному людям ранее, пану Криштофу нужно было только добавить, что Свод смог выследить Юрасика уже после того, как тот выродок успел расправиться с людьми Базыля.

Так и родилась история о том, что после страшных убийств в лагере Хмызы «призрак» решил напасть ещё и на Ричмонда. «Мистер Свод искал встречи с нежитью, но никак не ожидал от этого летучего чёрта засады. Потому-то вначале англичанин и получил столько ран. Потом же воля господина Свода взяла верх над болью, и он всё же как-то исхитрился осенить себя крестным знаменьем (как же без этого) и проткнул-таки злодея. После того, как англичанин поверг его, первым делом он выколол глаза и изуродовал лик Юрасику, дабы и далее посредством их, чёрный мир не мог более вторгнуться к людям.

Всё это говорит только о том, что сильный духом и верой человек, всегда сможет справиться с наделённым бесовским даром летать злодеем, ведь всем известно, что летать могут только те люди, что продали свою бессмертную душу дьяволу»….

Эту новую историю, старательно откорректированную паном Криштофом, Якуб перевёл Своду и тот, собираясь отойти ко сну, остался весьма довольным услышанным. Пожалуй, впервые в его жизни кто-то мало того, что оправдывал его страшные поступки, так ещё и наделил их благочестием, достойным самих архангелов.

Это полусказочное повествование о рыцарской доблести пана Свода в один миг облетело весь замок. Само собой, в числе первых, кто смог его услышать была и панна Ядвига с дочкой. И, если молодая пани просто отправилась спать, преисполненная благодарности за свершённое иностранцем возмездие, то панна Ядвига, помогавшая ухаживать за раненым, когда тот был ещё без чувств, ближе к полночи сочла справедливым лично посетить того и отблагодарить.

Заметив на лице англичанина просто немыслимые страдания, она осталась у его постели на всю ночь, несмотря на языковой барьер и недоумённые взгляды замковой прислуги. «Что поделаешь, — вздыхала она про себя, — чем я могу сейчас помочь бедному Альберту? Ничем. Так разве не вправе я тогда помочь тому, кто отдал столько сил на отмщение за него, и кто сейчас очень нуждается в моей помощи? Разве не учит нас Библия помогать страждущим?»….

За заботами и хлопотами прошлого дня замок постепенно уснул. Однако же, многим известно, насколько холодные осенние ночи могут быть полны сюрпризов. Скажем, мог ли думать Свод, что сегодняшняя подарит ему такую интересную и благородную сиделку? Конечно, нет. Или вот ещё, мог ли хоть кто-нибудь предположить, что полная мистики и ужаса история Юрасика на этом не закончится? А меж тем, пасмурный рассвет нового дня заставил всех поверить в истинно дьявольские корни сути пойманного накануне призрака.

Юрасик исчез! Пропал начисто с того самого места во внутреннем дворе у замковой стены, где его оставили накануне. Причём пропал вместе с хламидой и одним из воротных сторожей. Впрочем, сторожа нашли достаточно скоро, …мёртвым в канаве у пруда. Вот тут-то и ёкнуло сердце у многих. Лицо сторожа было изуродовано точно так же, как и лицо самого Юрасика!

«Всё, — испуганно зашептались на утро все, кому дано было природой уметь говорить, но не дано править, — не умерщвлённая вчера до конца нечисть начала мстить. Вот увидите, ещё не одну пару глаз он вырвет, прежде чем успокоится. И нам, горемыкам, и пану достанется. Всё же надо было вчера проткнуть этого Юрасика осиновым колом».

Утром в комнате, где под присмотром панны Ядвиги восстанавливался от полученных ран Свод, пан Криштоф Война собрал тайный совет. Заспанной панне, лицо которой выражало просто монашеское умиротворение, предложили пойти отдохнуть после проведённой возле раненого бессонной ночи. Она, будучи уверенной в том, что полностью выполнила долг благодарности, совершенно не противилась, видя в глазах появившихся в дверях господ понимание.

Едва стройная фигура панны бесшумно растворилась в мрачных коридорах замка, пан Криштоф закрыл дверь и, усевшись на край постели Свода, упёрся в того вопросительным взглядом. Помятый от недосыпания англичанин, заметно подтаявший за ночь от старательного ухода панны Патковской, в один миг понял, что случилось что-то нехорошее. Он, с готовностью приподнялся и, глядя на Якуба, недоумевающее спросил:

— What[114]?

Якуб сосредоточенно пожевал губами и, вкратце, поведал иностранцу неприятные утренние новости. Дослушав этот краткий рассказ, Свод решительно поднялся и стал одеваться, чем вызвал немалое удивление в глазах пана Криштофа.

— Спроси у него, — забеспокоился Война старший, — куда это он собрался?

Якуб послушно перевёл слова отца, на что англичанин, продолжая одеваться, ответил целой нервной тирадой.

Война младший выглядел растерянным. Он не сразу истолковал остро нуждающемуся в разъяснениях отцу слова Ричмонда.

— Он говорит, — неуверенно промямлил Якуб, — что …нам можно было бы и предугадать подобное. А сейчас, пока не поздно, нужно пустить по следу собаку, лучшую на нашей псарне собаку. Она приведёт нас в место, где спрятали «Юрасика».

Пан Криштоф приосанился:

— Умно, — удовлетворённо произнёс он, пропустив мимо ушей колкое замечание в свою сторону, — нам бы на самом деле впору и самим до того додуматься, а не поднимать с постели раненого. Переведи ему, что мы сами всё сделаем. Не надо ему ещё подниматься?

— No, no, no! — возмутился англичанин, всем своим видом показывая, что не намерен отлёживаться, получив о себе накануне столь лестные отзывы. Время уходило, в этом Ричи был прав, а потому пан Криштоф спорить не стал.

Вскоре они уже были во дворе. От завертевшейся кутерьмы, голова шла кругом. Казик едва успевал выводить из конюшни осёдланных лошадей. Вот пан Криштоф во всеоружии прискакал к псарне, возле которой уже возились с собакой англичанин, Якуб и кто-то из псарей[115].

Борзой ловко обвязали морду чембуром[116]и подвели к месту, где ещё вчера лежало тело «Юрасика». Охотничий пёс сразу смекнул, что от него требовалось и взял след. Псарь передал чембур пану Криштофу. В это время Казик привёл прихрамывающему Своду коня.

В тот момент, сыскная погоня замешкалась. Молодой пан Война вдруг понял, что ему придётся догонять отца и Свода. Остальные лошади седлались и пока только нетерпеливо переступали у коновязи конюшни.

«Шука-а-ай[117]!» — гулко возопил пан Криштоф, решив не терять времени и даже не видя за мордой лошади собаку, а просто чувствуя натяжение поводка. Он пустил коня в галоп, а следом за ним по направлению к воротам, выбрасывая из-под копыт комы грязи, проскакал и Свод.

Наверняка, панна Ядвига была бы сильно удивлена, видя как молодецки держится в седле раненый и мучившийся ночью от нестерпимых болей англичанин. Сейчас, переполненный азартом погони, он, следуя за паном Криштофом, совершенно позабыл о ранах, и даже сдерживал своего распалённого скакуна, стараясь не мешать пану Писарю, лошади которого было намного тяжелее нести своего седока.

Пёс, которого держал на натянутом чембуре Война, хрипел и рвал из-под себя землю. Лучший из панской псарни, он твёрдо чуял след и потому неудержимо тянул хозяина вперёд. Они проскакали мимо места, где утром нашли убитым сторожа и пошли аллюром вдоль илистого берега к стоящим вдалеке густым зарослям ивняка.

Пан Криштоф и Свод, повинуясь древнему зову крови охотников, привстали в стременах. Вдруг борзая, чувствуя «горячий» след, зарычала и резко бросилась к кустам. Ричи, видя это из-за крупа лошади пана Писаря, обнажил саблю. Пригнувшись под низко нависающими ветвями ив, он притормозил коня и спрыгнул на землю. Боль кольнула сразу в нескольких местах его раненого тела, но Свод только поморщился и отступил в сторону. Дело в том, что пёс чуял запах «Юрасика» и от него, а потому едва не укусил англичанина. Пан Криштоф, не отпуская чембур, подтянул собаку к себе и тоже спешился. Бросив узду коня, он шлёпнул обознавшуюся собаку по загривку свободным концом чембура.

«Шукай, Гром!» — прорычал по-львиному пан Криштоф, и борзая поволокла его в кусты.

Только случайность спасла королевского подскарбия от смерти. К счастью, нападавший на него, отшвырнув пинком обезумевшего пса, покачнулся и ударил по густо отвисающим до самой земли ветвям ивы вслепую. Клинок, роняя к земле срубленные зелёные ветки, просвистел прямо перед самым носом пана Криштофа. В этот момент кто-то бесцеремонно схватил королевского Писаря за плечо и так сильно толкнул в сторону, что грузный пан, не удержавшись на ногах, упал.

Это Свод, исходя из складывающейся ситуации, не дал врагу никакого шанса исправить досадную оплошность. Быстрый как молния англичанин ринулся в кусты, в которых, срывая голос, бесновался панский пёс.

Часто зазвенело боевое железо. Старый пан, поднимаясь, наматывал на руку натянутый, как струна повод. Слыша, как взорвали пропахший болотной серой воздух чьи-то душераздирающие крики, Война выхватил саблю, и с трудом справляясь с обезумевшей собакой, шагнул в заросли.

На открывшемся перед ним пространстве, возле коряжистой, покосившейся ивы, высилась напряжённая фигура Свода. У его ног, сложив руки в бессильной мольбе, стояла на коленях какая-то девушка.

Пан Криштоф собрался было шагнуть дальше, но уткнулся сапогом во что-то мягкое. Он опустил взгляд. В пузырящейся чёрной луже лежало чьё-то безжизненное тело. Сабля мертвеца валялась в трёх шагах правее.

«От ты, — дёрнулся от неожиданности пан, замечая, как густо смешалась болотная вода с кровью убитого незнакомца.

Не сразу разглядев, что позади Свода в полной покорности, замер какой-то раненый человек, пан Писарь с силой одёрнул сорвавшуюся на визг собаку. Та, в неуёмном желании укусить хоть кого-то хрипела и тянулась к стоящим впереди. Пан Криштоф как только мог, укоротил чембур, и не щадя огрел тяжёлым эфесом животное. Пёс, с визгом уразумев хозяйскую «науку», с опаской покосился на карающий перст хозяина и притих.

Свод, криво оскалившись в лицо баловницы судьбы, опустил своё оружие. Перед ним была та самая беглянка леди, за которую совсем недавно он отсыпал из толстого кошелька Якуба немалый откупной. Горячая пена крови победителя радовала его но! Похоже, присутствие пана заставляло не только собаку ослабить свои неуёмные животные желания. Ричи только раздосадовано хмыкнул и, хмуро кивнув в сторону девушки, неохотно произнёс:

— Знакомьтесь, милорд, это моя знакомая леди…, чёрт, как же вас звать-то, моя сладкая козочка?

Само собой пан Криштоф ничего не понял из сказанного Сводом, а потому, отводя в сторону руку, сдерживающую снова начинающего дёргаться пса, подошёл к перепуганной девушке и, вглядываясь в лицо лежащего за ней раненного, спросил:

— Адказвай, маё дзіця пану, не таючыся, чыя ты, хто гэта з табою і што вы тут робіце? Не адкажаш, зараз жа пушчу сабаку[118]…

Вместо девушки заговорил раненый:

— Міхаліна, — с трудом произнёс он, зажимая окровавленной рукой разрубленную поперёк рёбер кожу, — напрамілуй бог, кажы ýсё, як ёсць. Можа пан хаця да цябе бэндзе міласцівы. Тваёй жа віны ні ý чым няма[119]...

Незнакомец умолк, а пан Криштоф и Свод вдруг переглянулись. Они ясно услышали замедляющийся лошадиный топот. Сухо, словно слежавшееся сено, зашумели пожелтевшие листья ив.

— Вот их кони, — послышался совсем близко голос Якуба, — Казик, сюда!

Преисполненный решительности отпрыск пана Войны, под возобновившийся лай  с большим трудом приструнённого пса ввалился на людное пространство, и не в силах уже остановить начавшееся горение ударившего в ствольное отверстие дымящегося курка, так оглушительно пальнул в небо из тяжёлого отцовского штуцера[120], что взвизгнувшая от страха собака припала к земле.

Облако едкого дыма тихо расползлось по поляне.

— Паночку, — вкрадчиво и нервно проблеял из кустов Казик, в страхе прижимая к себе кулаки с зажатой в них уздой. Позади его, отряхивая щекочущие шею локоны ивы, мотал головой конь. Панский слуга, видя, что помощь такой боевой единицы как он сейчас панам не к месту, облегчённо вздохнул, развернул коня и исчез в зарослях ивы.

Пан Криштоф с укоризной посмотрел на перепуганного сына, что с трудом сдерживал приступы душившего его кашля. Всё же пороховой дым не церковный.

— Хто ты? — Спросил Пан Писарь у раненого.

Тот с трудом приподнялся, подмял их под себя перепачканные грязью ноги и покорно встал перед паном на колени:

— Памілуй маю сястру, пан Крыштаф. Толькі аб гэтым прашу міласці, бо ведаю да мяне літасці не будзе[121]. Я Базыль Хмыза...

Напряжённые складки морщин на лбу у пана резко ослабились. Он глубоко вздохнул,  будто со старых плеч свалилась давняя непосильная ноша.

— А это кто? — Пан кивнул в сторону остывающего в чёрной болотной луже мертвяка. Базыль склонил голову:

— Гэта Яўхім, мой кум...

— Не, браце, — не дав договорить Хмызе, легко перешёл на мужицкий язык пан, — вось зараз мы і даведаемся, хто з вас сапраўдны Базыль, — Война хитро кивнул в сторону трупа, — ён ці ты. Спадзяюся, ты мяне зразумееш, ты ж чалавек не дурны. Народу абавязкова трэба ведаць, што пан забіў Хмызу і знайшоў знікшага Юрасіка. Гэта ж вашы хітрыкі, ці не так?[122]

Базыль с догадкой в глазах кивнул.

— Дзе Юрасік?

— Там, — Хмыза кивнул в сторону усыпанной острыми ивовыми листьями болотины. — Яшчэ і пахаваць[123] не паспелі, вада не дае...

— Бач, Якуб, — старший Война кивнул в сторону Базыля, — я ж і кажу, разумны хлапец.

Значыцца вось што, — добавляя в голос господской меди, заключил пан, — калі так, то лепш лічыць, што той мяртвяк у лужыне і ёсць Базыль Хмыза. Калі не, то мне давядзецца забіць таго, хто заве сябе Базылём[124]...

—    Не! — Вскрикнула молчаливая девушка.

Пан недовольно смерил её взглядом:

— Табе, паначка, лепш бы памаўчаць, пакуль мужчыны гаворку вядуць. І да цябе яшчэ справа дойдзе. Дык вось. Адзін Базыль забіты, а другога нам не трэба. Усё ж ёсць у мяне жаданне сунуць цябе, Хмыза, ў калодкі, але сёння добры дзень для літасці. Я адпушчу цябе, але ты мне павінен паабяцаць, што болей не ступіш на маю зямлю і, колькі будзеш жыць, памятай, хто табе даў другое жыццё. Сам ведаеш, я даў жыццё, я яго і адбяру, як што.

Няўжо яшчэ не зразумеў, які сябрук у майго сына на службе стаіць. — Пан кивнул в сторону старательно вслушивающегося в разговор Свода. — Сястру тваю я пакіну ў сябе. Хай папрацуе ў Мельніку. Што ёй з табой па свеце боўтацца? Хіба ж гэта справа для дзяўчыны? А як не захоча заставацца, хай ідзе куды вочы глядзяць[125].

Базыль поднял взгляд от земли и посмотрел в сторону сестры. С одной стороны пан прав. Вот-вот зима. Куда Михалине с ним идти? Краденую репу есть, в стогах спать…? Но с другой, неженатый, старый пан, да и молодой с этим немцем не лучшая компания для её, …молодой, красивой. Польская знать на Литве не особенно церемонится с бедными девушками. Получается, если Война его отпустит, то сестре…? А что, если она не нужна Войне? Что, в самом деле, мало ему или его сыну панночек вокруг?

Тяжёлые мысли Хмызы как ком снега, летящий с горы, нарастали в его гудящей голове. Но тут, поклонившись пану, заговорила девушка:

— Я пайду з вами, пан, каб толькі Базылю нічога не было[126]…

ГЛАВА 4

Первый снег в этом году выпал очень рано. Прошло чуть больше недели после тех самых памятных событий, связанных с вошедшим в историю старой Литвы драгичинским Юрасиком и природа, подводя черту под прошедшим, утром двадцать шестого октября 1517 года, словно чистый лист книги учёта церковного имущества выслала все поля и дороги тонким слоем мягкого снега.

Вокруг всё было белым-бело. Только во дворе мельницкого замка, где ещё с рассвета готовили отъезд пана Криштофа, эту непорочную красоту испортили следы десятка ног, превратив тонкое покрывало первого снега в чёрную, вязкую грязь. Но это во дворе, за воротами же, притихшие от сильного ночного снегопада поля просто радовали глаз чистотой своего нового убранства.

Экипаж пана Криштофа, Писаря Великого Княжества Литовского и королевского подскарбия, издали напоминающий древесную улитку, медленно уползал к дальнему лесу. Вместе с этим на уставшие от ветров и дождей окрестности опускалась тихая грусть.

Якуб зябко повёл плечами. Сырой и холодный ветер, долго присматривающийся к молодому Войне, стоявшему у въездной арки ворот в компании своего заграничного друга, решил напомнить о себе и потянул с поля неприятным холодом.

Глядя на англичанина, никак нельзя было сказать, что лёгкий мороз доставлял ему какие-то неудобства. Мысли Ричмонда сейчас были далеко.

Якуб тяжело вздохнул, повернулся спиной к исчезающему вдали экипажу и спросил:

— О чём вы задумались, Свод?

— Так, — коротко отмахнулся Ричи, — думаю о том, что мне будет не хватать вашего отца. Нет, правда. Уж простите, Якуб, возможно, это вас обидит, но милорд самый достойный человек из всех, кого я встречал в последнее время.

— Отчего это должно меня обидеть? — ответил Война. — Он ведь мой отец.

— Обидеть вас может другое. Я хотел сказать, что вам, да что там вам, — англичанин простецки махнул рукой, — всем нам далеко до его мудрости и, если хотите, внутренней силы. Милорд велик. Что ему эти мелкие заботы о вашем имении? Такие люди в силах двигать делами целых народов, ведь они мыслят как короли. Хотя, справедливости ради нужно сказать, что, к сожалению, и короли далеко не все в силах вершить дела своих земель и народов.

— Опасные мысли, Свод. А произнесённые вслух они опасны вдвойне.

— Почему это?

— Как-то, — вспомнил Война учёбу в Шотландии, — один мой знакомый Стив МакРизи, спел мне балладу о том, как во время пира шуты воспользовались пьяной немощью королей. …Вы, Ричи, возможно, слышали её на родине?

Свод отрицательно покачал головой.

Якуб вскинул к небу глаза, вспоминая заученные строки:

— Мотив её, — признался он, — я даже если бы и помнил, то, вряд ли смог бы повторить, поскольку певец я никудышный, а вот слова помню…

— «В угаре пьяном, — начал Война, — после пира,

На опустевшем, на ночь троне,

Шутя, шуты играли в судьбы мира,

А ставки были – царские короны.

И тот, что был рождён горбатым,

В пылу ль, иль с умыслом, подарок чародея,

Что был, как оберег под троном спрятан,

Достал, и на кон бросил.

Холодея,

Шуты от страха отрезвели.

Отпрянули, пытаясь урезонить горбуна,

Но стрелы золотые потемнели,

Ведь жил в руках уродца Сатана…

И вот не просыхает кровь на плахах.

Это шуты сживают королевский род.

А стрелы чародея в «чёрных» лапах,

Кто их имеет – тот игру ведёт…

Покуда правят миром скоморохи,

А не законные цари,

Пройдут в забвении эпохи,

Ведь ночь густа вблизи зари.

Что ж почитаем, как вельможу,

А спрашиваем, как с шута?

Всмотрись, ведь чести не хватает роже,

— Внимание, Свод! — Якуб многозначительно указал пальцем в серое, неподвижное небо. — Горбу шута недостаёт кнута![127]

— Ого! — криво улыбнулся Ричи, — жёстко. Только вот мне вся эта скотландская мудрость кажется обидной, да и не про нас она. Если только, конечно, вы не решили намекнуть мне на то, что у меня вдруг ни с того, ни с сего появился горб, или, не дай бог, здесь меня кто-то относит к сословию шутов?

…Не смотрите на меня так, Война. Я знаю вас достаточно хорошо и понимаю, что рассказано всё это было с другой целью, но вот с какой?

— Да, Ричи, — Якуб значительно понизил голос, — вы правы. Я ни в коей мере не хотел вас обидеть, однако, думаю, вам не нужно говорить о том, что и у стен есть уши? Смысл рассказанного лишь в том, чтобы дать вам понять, все наши мнения об высокопоставленных особах лучше держать при себе.

— Да ладно вам, мистер Война, — Свод недовольно сморщился. — Начнём с того, что мы с вами, слава богу, не служим при дворе ни польского, ни русского короля. Уверяю вас, до наших с вами разговоров нет никому никакого дела.

— Ошибаетесь, Ричи. Не далее чем вчера мы с отцом долго говорили на эту тему.

— Не смешите меня, — возмутился Свод, — милорд просто не мог сказать, что нам в этом захолустье следует быть аккуратными в разговорах.

— Уверяю вас, — не сдавался Якуб, — он именно об этом и говорил. Люди короля щедро платят челяди за услышанные ими недобрые слова в адрес Короны. Отец говорит, что в Польше при троне состоит целая особая служба, занимающаяся подкупом прислуги различных вельмож. Не ухмыляйтесь, Свод.

В этих землях, сопредельных с Русью уже давно неспокойно. Отсюда и осторожность нашего монарха. Король желал бы быть сильным, но у него, — Якуб заговорщицки оглянулся и понизил голос до шёпота, — у него для этого сейчас мало возможностей. Сила же Руси, напротив, растёт день ото дня. И, как это нам Литовцам не неприятно, она со всё большим аппетитом смотрит в нашу сторону.

— Странно.

— Что ж тут странного?

— Говорят, что у Руси столько земель, что она и сама не в силах теперь охранять даже  своё. Об этом говорит хотя бы то, что их дойное вымя тыкают ножом с востока всякие там ханы. Подумайте сами, Якуб, зачем вы Рассении? У вас нет богатых земель, нет морей. Одни только леса и болота. Так что смешно и глупо искать крыс заговора в пустом корабельном ведре.

Я всё никак не могу понять. Вы, литовцы, что, не в силах создать своё королевство и не зависеть ни от Короны, ни от Руси?

Война вздохнул и жестом предложил Своду удалиться от ворот. Едва только они отошли на безопасное расстояние, Якуб с тяжестью  в голосе произнёс:

— Всё дело в том, что почти все войны на этих огромных землях славян ведутся совсем не за земли. Одни ханы, бьются из мести за разбитую Хазарию, а другие из желания полностью искоренить на их землях надвигающуюся с запада веру в Христа. Но то далёкие от нас проблемы Рассении и Московии. Что же касается Литвы, то значительная часть её знати состоит в большом родстве с польским троном, давно принявшим Христа. У нас с поляками сейчас даже король общий.

Так уж пошло издавна, на Литве полно ляхов. Польские короли, имея в себе большой запас иудейской крови, оставляли подле себя только своих кровников, а прочих …не бедных поляков специально селили от себя подальше, под бок к Рассении. У тех старые счёты с иудеями, вот Корона Литвой от них и закрывается. Согласитесь, это умный ход. Шляхта обжилась, смешалась с литовцами и теперь, через время, королям есть на кого здесь опереться.

Англичанин снова пожал плечами:

— И всё равно это странно. С одной стороны ляхи, а с другой Русь. Мистер Война, вы как человек здравомыслящий, а вдобавок к тому ещё и как тот, кто знает историю этой страны, объясните, что вы сами думаете о своём нынешнем положении? Неужели вы или кто-то до вас не задумывался о независимости этих земель? Как ни крути, а ведь у живущих здесь, в равной степени лях ты или литовец, есть же какие-то корни? Кто-то же обосновался здесь ещё до польского и московского соседства, …кто-то же говорил на языке, который вы зовёте мужицким?

— Конечно, — ответил Якуб и вздохнул. — Но в этом вопросе я плохой ответчик. Понимаете ли, Свод, не забывайте, у меня тоже польские корни. Мой отец и покойная мать из старинных ляшских родов. И, если исходить из вашей политики, то, утверждая независимость этих земель и нас с отцом надо гнать отсюда поганой метлой.

— Ну-у, — отмахнулся Ричи, — зачем же так? Мне просто интересно, куда девались те, кто жил здесь раньше, …сто, двести, триста лет назад?

Пришла очередь Войны пожать плечами:

— Так, сразу и не ответишь. — Вздохнул он. — Конечно, были здесь некие княжества. …Лично я думаю, что всё безобразие началось здесь ещё с хазарского кагана Владимира, что прорубил себе дорогу на престол в Руси. Он пришёл, убил правящего тогда здесь своего брата, и сам стал на его трон. Всё, что было написано в древних писаниях об этой земле, сожгли, и назвали после этого содержание сожжённого поганством и варварством. Одно интересно, а сожжение наследия народов, это что…?

— О, это обычное дело, — вяло прокомментировал поступок русской монаршей особы Свод. — Как-то один епископ рассказывал мне, что даже в святом Писании сказано о том, что брат убил брата…

— Вот, Ричи, в том-то и суть проблемы, что для этих мест это дело совсем необычное. Здесь не принято убивать братьев, как говорится: ни за трон, ни за «богу в поклон». Но мы с вами отвлеклись. Эта история запутанная и к нашему разговору прямого отношения не имеет. Беседа шла об осторожности.

Замок моей бабушки королевский, понимаете? Значит, находится под покровительством Короны, исходя из родства хозяев с польским троном. Вот и получается, что все разговоры о любом недовольстве королём Сигизмундом здесь просто преступны.

— Отчего же, Якуб? Ведь кроме вас и нашего нового знакомца Никаляуса, здесь никто не понимает английской речи. Чёрт, ну и имя, у этого Эшенбурка, впрочем, самое что ни на есть подходящее имя для эдакого чудака.

— Чудака? — переспросил Якуб, услышав неизвестное слово.

— Странного, — поправил сам себя Свод.

— Да, — охотно согласился Война, — вы правы, Никаляус именно странный человек. Мы говорили с отцом и о нём. Вот, как раз таких людей и нанимают на особую службу короля.

— Ха! — выкрикнул Свод. — Чего проще. Ведь человек короля, особенно тот, который так живо интересуется неизведанным, запросто может …пропасть в лесу, скажем, при поиске логова Юрасика? Причём пропасть так, что и следа от него не останется. Главное, что этому никто не удивится, зная склонности этого Эшенбурка.

— Не надо, Ричмонд. И без того в последнее время уж слишком много внимания уделялось этому призраку, к тому же если пропадёт один человек короля, тот, кто за это отвечает при дворе, тихонько подкупит другого. Только подсунут его для наушничества ещё более изощрённо, так, что и не заметишь.

— Умно, — вздохнул Свод. — Милорд подсказал?

— Отец…

— О! — не придав значения прослушивающимся ноткам недовольства, восторженно воскликнул Ричи. — Узнаю почерк мистера Войны…

Нужно сказать, что не напрасно Якуб заострил своё внимание на пане учителе из Любэка. Появление Никаляуса Эшенбурка в Мельнике в день убийства разбойника Базыля действительно показалось странным всем, в том числе и пану Криштофу. Война старший сразу окрестил учителя «пан непажазуменне[128]» и велел сыну в общении с ним держать ухо востро.

Что уж тут поделаешь? Видно матушка-природа во время появления на свет пана Эшенбурка явно была не в духе, утвердив своим немилосердным росчерком именно такую подозрительную внешность для бедняги Никаляуса.

В день, когда окончательно прояснилась история с церковным призраком, пан Недоразумение добравшись к полудню до Мельника пешим порядком, тут же попросил показать ему Юрасика. В замке ему сообщили о том, что ночью тело лиходея пропало и сейчас паны поскакали искать его. Услышав это, пан учитель, даже не передохнув, тут же отправился по указанному ему направлению.

Не успев уйти далеко, у реки он встретил панскую кавалькаду, как показалось Эшенбурку, непринуждённо прогуливающуюся вдоль берега. Впереди шли парень с девушкой, судя по всему, прислуга. Они вели коня, а паны ехали позади них, не торопясь, будто в данный момент на самом деле прогуливались, а не, как сказали Никаляусу в замке, ловили призрака.

Учитель даже удивился про себя: «вот так дела, уж не солгали ли мне в Мельнике?».

Оказалось, что нет. Никто Эшенбурка не обманывал. Узнавший учителя молодой пан Война, услышав о причине появления того в окрестностях их замка, тут же рассказал Никаляусу о том, что на самом деле и Юрасик, и его покровитель Хмыза убиты, а их трупы, как и подобает телам всех нечестивцев, потоплены в безвестности где-то под ямницким зыбуном[129].

На все просьбы и мольбы Эшенбурка показать ему то самое место молодой пан ответил, что и сам теперь с трудом отыщет дорогу даже к ямницкой трясине, не то, что к месту захоронения негодяев. Никаляус долго не унимался, и только жёсткий отказ самого пана Криштофа смог утихомирить его неуёмный порыв лицезреть желаемое.

Эшенбурк, будучи наслышанным о крутости нрава старого пана, не стал больше испытывать судьбу, притих и, откланявшись, собрался, было, отправиться восвояси, но тут Война старший, как-то вдруг сменив гнев на милость, недвусмысленно пригласил учителя отобедать с ними, выделив под Эшенбурка пегую кобылку, которую вели слуги.

Всю дорогу до замка Никаляус отмалчивался, всё ещё расстраиваясь по поводу того, что не смог-таки своими глазами увидеть ужас драгичинской земли — жерчицкого Юрасика. Но ближе к обеду пан Эшенбурк взбодрился. Ещё бы, в милой беседе под пристальным взглядом пана Криштофа в пустое брюхо учителя ещё до богатого стола влилось достаточно много вина. За столом же подвыпивший Никаляус столь плотно отобедал, что с трудом выбрался за ворота, откуда, попрощавшись с провожающими его Якубом и Сводом, отправился на ближние хутора. От них было рукой подать до Паленца, где пан учитель снимал крохотную комнатку.

Так, начиная с того самого памятного дня, пан учитель, у которого после смерти Варвары появилось много свободного времени, чуть ли не каждый день появлялся в Мельницком замке, проявляя недюжинный интерес к персоне Свода. Неплохое знание английского языка вполне позволяло им общаться, хотя, если говорить откровенно, самому Ричи это немного действовало на нервы.

«Все его вопросы, — как-то признался Свод, — ведутся только к одному, что я почувствовал, когда прикоснулся к той старой леди? Глупо, правда? Что я почувствовал? …Отвращение я почувствовал…».

Странная снисходительность пана Криштофа по отношению к Никаляусу была вполне объяснима. Старый пан был просто уверен в том, что этот недотёпа состоит на службе тайного королевского приказа, а потому его уши должны были слышать только то, что было нужно...

Вот как раз о тех самых хитростях тайной службы короля перед самым отъездом пана Криштофа в Вильно и состоялся долгий разговор между отцом и сыном. Разумеется, когда эта тема стала небезынтересной и Своду, скрытое внимание к пану учителю удвоилось.

Полная событий жизнь в окрестностях мельницкого замка, наконец, стала входить в спокойное русло. Через день после того, как старый Война уехал в Вильно, пришёл в себя пан Альберт и вздохнувшие с облегчением Патковские тут же убыли в своё имение.

Якуб, прощаясь с Сусанной, договорился с ней о скорой встрече, дабы узнать, как волею судьбы, гостившие у него Патковские, обжились в давно оставленном доме.

Несложно было понять беспокойство молодого пана. Хоть и развеялся дым страха вокруг пришедших за долгое время в запустение Патковиц, вызывало серьёзное опасение слабое здоровье пана Альберта.

Староста Жыкович лично сопровождал Патковских домой, более того, видя слабость главы семьи, пан Станислав взвалил на себя все хозяйские хлопоты, чему панна Ядвига была несказанно рада. У пана старосты ушло два дня на то, чтобы с помощью крестьян вернуть патковицкому имению, в котором долгое время жила только кухарка, должный вид.

Утром двадцать девятого ноября в Мельник прискакал Франтишек Жыкович и подробно рассказал пану Войне о том, как они с отцом в Патковицах всё обустроили. Также младший отпрыск пана старосты, как бы невзначай, шепнул на ухо молодому пану о том, что договорённость между молодой панной Патковской и паном Войной остаётся в силе. Услышав то, что хотел, молодой хозяин Мельницкого замка, наконец, с облегчением вздохнул.

Значит, всё шло по его плану и сегодня его ждало маленькое приятное путешествие. Отпустив Франтишека и задержавшись у ворот, Якуб, любуясь раскинувшимся перед ним пейзажем, заметно нервничал, старательно обдумывая, как бы это в предстоящей прогулке ему избавиться от нежелательных попутчиков?

От выпавшего недавно первого снега не осталось и следа. Тёмные, раскисшие от талой воды поля ночью прихватило морозцем, а к утру ещё обильно посыпало белым серебром инея.

Якуб с надеждой смотрел на тающие в оврагах ошмётки холодного тумана. На взгляд молодого Войны сейчас весьма кстати пришлось бы появление пана Никаляуса Эшенбурка. На время отсутствия хозяина мельницкого замка это отвлекло бы Свода от глупостей, ведь англичанин всё больше внимания уделял новой служанке, сестре Базыля. Едва только эта темноволосая дева попадала в поле зрения Ричмонда, будто облако накрывало его непроницаемое лицо, он становился молчалив и задумчив.

Зная взрывной характер пирата, можно было с полной уверенностью говорить о том, что, тот вполне может воспользоваться отсутствием Войны и предпринять какие-либо необдуманные шаги.

Если быть откровенным, не будь это сестра Базыля, Якуб не сильно бы мучил себя мыслями по этому поводу. А так, в случае чего, месть Хмызы могла быть просто страшной. «Да, — заключил про себя Война, — пожалуй, Никаляус сейчас пришёлся бы весьма кстати».

Но, к неудовольствию молодого хозяина мельницкого замка, хорошо просматриваемые с замковой горы кривые нити дорог были безнадёжно пусты. Потерявший надежду на появление Эшенбурка молодой пан вернулся во двор и неспешно отправился к парку.

Свод догнал его у самого входа в аллею. Хмурый англичанин собрался, было что-то сказать, но тут же едва не растянулся, поскользнувшись на посеребрённой инеем траве.

— Чёрт! — Выругался Ричмонд, и от его былой задумчивости не осталось и следа. — Надо же, — продолжил он, — малейшая потеря внимания и ты рискуешь вывернуть наружу свои лодыжки. Я вижу, вы в добром расположении духа, а это значит, что вас, мой друг, подобный риск обошёл стороной?

Война вяло улыбнулся:

— Риск, Ричи, всегда больше относится к вам, чем ко мне. Не нужно было так спешить.

— Тут вы правы, — не стал спорить англичанин, — но ведь я и спешил к вам именно потому, что хотел что-то сказать или спросить. М-да, — озадачился пират, — хотел, но вот что? Верно, это было не столь важно, раз так легко забылось.

— Как знать, Свод, — неопределённо ответил Якуб, понимая, что англичанин лукавит. Всё он прекрасно помнил, просто не знал с чего начать интересующий его разговор. Тут весьма кстати пришлась и показная неловкость, после которой он едва не упал, или не инсценировал то, что едва не упал. Этот морской волк был большой хитрец. Раскусив, таким образом, скрытую игру пирата, Война вздохнул:

— Оставьте свои уловки, Ричи. Говорите, что вам нужно?

Англичанин хитро улыбнулся:

— Скорее это вам нужно, Якуб. Мне кажется, с самого утра вы что-то намереваетесь мне сказать, но никак не можете на это решиться.

Они встретились взглядами, и насторожившийся Война понял, что придётся-таки ему сейчас всё выкладывать начистоту.

— Свод, — начал он, — у меня сегодня назначена встреча …с дамой…

— Встречи с дамами, — тут же просиял Ричи, — называются «свидания», сэр.

— Не-е-ет, Ричмонд, — ответил Якуб. — Я не думаю, что это можно так назвать.

— Да бросьте, сами подумайте, что же это тогда?

— Бог с ним, пусть свидание, — не стал втягиваться в спор Война. — Так или иначе, а мы с Сусанной сегодня встречаемся…

— Прекрасно, — улыбаясь, произнёс пират, заметив, как акцентировано его оппонент запнулся после сказанного, — поздравляю вас. Только одного не понимаю, неужели вы хотите, чтобы я вас на это благословил?

— Бросьте ёрничать, Свод. Просто в эту поездку я должен отправиться один.

— Разумеется один.

— А вы останетесь в замке и…

— И?

— Как бы это поточнее сказать…, и не предпримете никаких попыток, …в общем, не станете…

— Вы меня пугаете, Якуб…

— Ричи, я давно заметил, как вы смотрите на эту Михалину…

— Ах, вот вы о чём. И что?

— А то, что, оставляя вас без присмотра, я очень опасаюсь за эту девушку.

Взгляд англичанина был красноречив:

— Постойте, мистер, уж не хотите ли вы сказать, что только вам одному бог дал возможность назначать свидания? Что-то я не припомню, чтобы когда-либо давал монашеский обет?

— Свод, дело не в этом.

— А в чём тогда?

— Это сестра Хмызы, понимаете? И если вы её, …ну, с ней. Это непременно дойдёт до Базыля, и тогда можете быть уверены, Мельник спалят, а нас с вами распнут на воротах ещё до того, как подойдут войска Короны.

Пират снисходительно ухмыльнулся:

— Интересно было бы на это посмотреть. Как же, …распнут. Если я вас правильно понял, вы боитесь, что я воспользуюсь моментом и, будем называть вещи своими именами, надругаюсь над честью этой девушки?

Война тяжко вздохнул, чувствуя, как с его души свалился камень.

— Что ж, — продолжил Свод, — не скрою, меня посещали подобные мысли. Причём посещали не раз, начиная с того самого дня, как только я увидел эту дикую косулю. Я ничего не могу с этим поделать. Скажу вам откровенно, один только взгляд на неё тут же побуждает мою плоть к греху, но! Если со своими мыслями я справиться не в силах, то приструнить желания собственной плоти для меня не сложно. Вы можете быть совершенно спокойны, я знаю, что такое честь, женская честь, и без согласия дамы...

ГЛАВА 5

Сусанна увидела его издали. Привставший в стременах Война, вытянувшись в струнку наверху поросшего кустарником буерака напоминал сейчас пса, следящего за зайцем. Гнедая кобылка панночки ступала неслышно, а потому обратила на себя внимание только тогда, когда стала подниматься по откосу. Молодой пан тут же обмяк и шлёпнулся в седло, всей своей фигурой изображая сдержанное ожидание, не имеющее ничего общего с тем, что было несколько мгновений назад. Сусанна лихо пнула в бока свою кобылку и та, не смея ослушаться лёгкую хозяйку, в три прыжка вскочила на травяной бруствер. Рыхлая дресва[130] лениво поползла вниз по откосу, пряча под собой следы конских копыт.

Война зарделся и столь учтиво и глубоко поклонился даме, что его лошадь, едва не приняв это за команду, нервно ступила в сторону.

— Панна, — выдохнул, прижимая к груди скомканную шляпу Якуб, в который раз оценивая легко различимую даже через меховую накидку точёную стать молодой Патковской. — Желаю здравствовать. Могу ли я предложить вам свою компанию для прогулки?

Сусанна ответила коротким утвердительным кивком сразу и на приветствие молодого человека, и на его вопрос. Их лошади пошли рядом, и было бы самое время завязаться непринужденной беседе, да вот беда, всегда сдержанный вороной Войны, ни с того ни с сего стал самым наглым образом покусывать за холку молодую кобылку паненки.

Якуб обескураженный подобным поведением своего скакуна, ощутимо хлопнул жеребца по макушке, но тот сразу после этого так сильно цапнул за шею, идущую рядом лошадку Сусанны, что, как показалось, даже выхватил клок из её стриженой гривы. Война

покраснел и отвернул раскусавшеся (с чего это вдруг?) коня чуть левее.

— Вы, — дрогнувшим голосом, наконец, произнёс молодой пан, — прямо как лисичка. Так незаметно подобрались. Я ждал вас со стороны дороги…

— Почём вам знать, — с дрожью в голосе, ответила девушка, — может быть я тем самым хотела вам показать, что могу, …что …

Сусанна осеклась. «Боже, — мысленно укоряла она себя, — что я говорю?»

Снова наступила неприятная пауза, во время которой Война почувствовал, что едва завязавшаяся беседа вот-вот готова развалиться.

— Как пан Альберт? — спросил он первое, что пришло ему в голову.

— О, хвала Деве Марии ему уже лучше. Сегодня он выходил во двор. Жыкович присылал Франтишека, чтобы осведомиться, не нужна ли нам помощь, так отец с благодарностью отослал войтешика[131]обратно, сказав, что пора уже нашей вотчине почувствовать руку и самого хозяина.

— Вот видите, — зацепился за разговор Якуб, — не зря перед отъездом он говорил, что в родных стенах поправится куда как быстрее…

— Это он всё на глазах бодрится, — вздохнула панночка, — а так, отослал Франтишека и слёг. Сил, говорит, нет. Всё утро они с мамой говорили о том, что Патковицам нужен молодой пан…, — Сусанна судорожно прикрыла рот рукой и покосилась в сторону Якуба.

Но тот как будто и не слышал её слов, отнеся все эти речи в адрес Андрея Патковского. Видя, как панночка тяжело переживает недуг отца, Война, отвлекая её от недобрых мыслей, бросился в пространные рассуждения о грядущих холодах и о запасах на зиму. Под всей этой многословной тирадой как-то сам собой выходил хорошо завуалированный, но нескромный итог: «дел много, а я такой молодчина, всё это один запросто тяну».

Сусанна, в свою очередь, радуясь тому, что молодой пан не придал значения её страшному проявлению нескромности, легко пропустила мимо ушей проявление столь же недопустимого в их среде постыдного качества у своего оппонента. Более того, Война заговорил сейчас как раз о том, о чём и она сама собиралась завести беседу и виной всему были события вчерашнего дня.

Где-то в послеобеденное время, как раз после того как её отец с помощью супруги, прогулявшись вокруг дома, едва добрался до постели, молодая панночка вышла в коридор. Она лишь хотела спросить у матери, как чувствует себя отец, но, встретив мать, она пережила то, что перевернуло вверх дном всё её шаткое девичье сознание!

Панна Ядвига с силой схватила дочь за руку и потянула её в дальнюю гостевую комнату. Едва они переступили порог, как мать бросилась на постель и зарыдала. Пожалуй, впервые за многие годы Сусанна видела это. Она села к матери и, осторожно принялась её утешать. Панна Ядвига обняла дочь и в порыве отчаяния выплеснула всё, что накипело у неё на душе.

Разумеется, Сусанна понимала, что недуг отца это серьёзное испытание для всей их семьи, однако мать в порыве своей бессвязной речи начала недвусмысленно сравнивать доблесть и благородство англичанина с никчёмностью всегда слабовольного и доброго отца!  «Вот это мужчина! — в запале неуёмной истерики закончила она. — Сильный, смелый, способный защитить. Он один, жертвуя собой, сумел избавить всех нас от лишений и страха. …Альберт никогда бы не смог этого, …а теперь и тем более...».

Только встретившись со вспыхнувшим в глазах дочери ужасом, панна Ядвига умолкла. Сусанна, держащая мать за руки, почувствовала, как похолодели её пальцы. Похоже, панна Патковская и сама не понимала, всю правду своих слов.

После того они почти не разговаривали. Утром Сусанна сказала, что хочет прокатиться верхом, на что мать, обычно не одобряющая верховые прогулки дочери, только

попросила быть её поосторожнее.

Хрупкое сердце молодой панночки рвалось на части. Она с трудом сдерживала жгучее желание выплеснуть наружу и рассказать Якубу всё то, что кипело и клокотало у неё в душе. После случившегося накануне она взглянула на мир другими глазами. Что же будет теперь? Пусть все говорят, что после такого удара, что хватил отца, долго не живут, но ведь он ещё жив...!

Девушка и сама не заметила, как заплакала. Якуб дважды окликнул её, прежде чем она очнулась:

— Сусанна, Сусанна! Что случилось? Вы плачете?

Вынырнув из потока горьких мыслей, заплаканная красавица приложила ладони к своему лицу. Тонкая ткань перчаток тут же впитала в себя тёплую влагу девичьих слёз.

— Смотрите! — Тут же указал куда-то в поле Война. — Это …это ведь ваша мать? Куда она скачет, ищет вас…?

В этот день Эшенбурк явился с опозданием. Узнав, что пан Война отъехал по делам, Никаляус без особого труда отыскал Свода, который был только рад этому, начиная страдать от безделья. Никаляус, пребывающий в прекрасном расположении духа, поделился с англичанином новостью. Дело в том, что его снова наняли учительствовать. Теперь уже у пана Лянге в Хотиславе. Старый учитель, что обучал детей пана Мечислава вот уже полгода, как отправился на небеса.

«Мне обещано жалованье, — хвастался Эшенбурк, — и жильё, впрочем, я уже туда перебрался. Это рукой подать от Мельника и хоть пан Лянге не состоит в особой дружбе с паном Криштофом, думаю, после моих рассказов о пане Якубе и о вас, господин Свод, такой умный и порядочный человек как пан Мечислав, непременно захочет с вами познакомиться»...

Отмечающий некоторое удивление в глазах Свода и пребывающий в крайне возбужденном состоянии Никаляус трещал без умолку:

— Это чуть в сторону от Патковиц. Лянге доктор, костоправ. Он учился этому в Италии. Его родители умерли, так и не дождавшись, когда он закончит учёбу. Что поделаешь, все мы смертны. Так вот, Лянге доучился и перебрался сюда. Его предки не были богатыми людьми, хотя, их род ведётся от знатных староляшских корней. Помимо Хотислава у них в пользовании было ещё и сельцо, однако, родители Лянге продали его для того, чтобы обеспечить сыну стоящее образование. Это старик Симони, итальянец тот, что помогал лечить пана Альберта, наверняка, вы его помните, мистер Ричмонд, выкупил то сельцо и посоветовал родителям Мечислава, куда лучше отправить учиться их сына…

— Николос, — называя Эшенбурка на свой манер, остановил сыплющуюся из него, словно горох болтовню Свод, — чёрт вас подери! Как? Откуда?! Объясните мне, что случилось с вашим английским?

Эшенбурк, разрывая цепь своих повествований, ничуть не смутился этому тупиковому вопросу:

— Я же говорил вам, — без всякой тени разоблачения ответил учитель, — я быстро всему учусь, а к тому же я прошу меня простить, но должен вам признаться, что слегка лукавил, говоря, что слабо владею этим языком. Вчера я вдруг понял, что кривляться больше нет смысла.

Старый пан Война, молодой, …вы. Все в мельнике так добры ко мне, несмотря на всю мою видимую придурковатость. Отдавая вам должное за это, я просто вынужден сознаться в том, что мой хороший английский стоит не только на старании и тяге к наукам. Я жил в Англии что-то около трёх лет. — Никаляус тяжко вздохнул. — Знаете, мистер Свод, я ведь грешен. Всю свою жизнь я от кого-то бегал. Ещё в 1493 году, когда мне было семнадцать, я с матерью жил в Любеке. Работал угольщиком у пана Смолярека.

Мы ютились в бараках недалеко от их дома. Соседство, есть соседство. Юность, танцы в праздники. Вот как-то познакомился я с его дочерью. Дело молодое и легко дошло до того, что она …она, забеременела. Само собой, ни о какой женитьбе я и мечтать не мог. Кто я, простой угольщик, а она дочь управляющего.

В тех местах копают уголь, прямо из-под земли, даже не утруждая себя, углубляться в недра…. Но, это, как говорится, к делу не относится. Так вот пан Смолярек, узнав о том что ему предстоит стать дедом, поклялся убить меня. Я стал прятаться в лесу. Мать носила мне еду и тёплую одежду.

Потом стало холодно и я, попрощавшись с мамой, бежал сначала на север Польши, а уж потом и в Англию. Прослонявшись по побережью без дела что-то около года, я нанялся в кожедубильный цех мистера Ботта в Йоркшире. Хоть работа в смраде и сырости, а всё же лучше, чем спать в портах под рыбацкими сетями, да таскать лярд[132] у зазевавшихся на пристани торговцев.

В работе я был усерден, сказывалась привычка к тяжёлому труду. Вот как-то в одном трактире, пьяные моряки учинили драку. Там был сын мистера Ботта, Томас. И плохо бы ему пришлось, если бы в это время я не проходил мимо. Я спас Томаса и, в благодарность за это мистер Ботт определил меня подальше от вони, в ученики к Джону Крукеду.

Тот слыл большим мастером по части работы шила и дратвы[133]. Мастер Крукед для всей округи ладил кожаную обувь и одежду. Вскоре я и в этом деле поднаторел и стал перерастать из его лучшего ученика в мастера. Всё было бы просто прекрасно, если бы только в один момент я, на свою беду, не подхватил сухотку[134].

Болел я долго. Мастер Джон, которому бог не дал семьи, так сильно любил меня, что ухаживал за мной и оплачивал лекаря. Тот, видя заботу старого мастера и будучи человеком добрым, попутно обучил меня грамоте для того, чтобы я не умер с голоду после того, как поправлюсь. Сами понимаете, шить обувь или одежду я тогда не мог.

Старик Джон с подачи всё того же лекаря помог мне устроиться в читальный дом переплётчиком. Работа тоже с кожей, но куда легче обувной. Вначале я просто перешивал книги, а потом начал их и читать. Вскоре я даже стал ночевать в читальном доме.

Так уж случилось, что на свою беду я узнал, что почти все, кто посещал этот читальный дом, состояли в неком в тайном обществе Левитов[135], охватившем своими щупальцами чуть ли не всю Англию. Не стану вам рассказывать, что да как, остановлюсь только на том, что в результате, и я оказался по уши впутанным в это дело, поскольку к тому времени за соответствующую плату уже вёл их простые бумажные дела и почту.

Когда же до короля дошли слухи о готовящемся в Йоркшире заговоре, начались повальные облавы и аресты. Вот тут кто-то из тех, кто попал в лапы людей короля, под пытками выдал истинное предназначение нашего читального дома.

Эшенбурк тяжело вздохнул:

— Мне пришлось почти всё сжечь. …Пожар получился на славу. Выгорело шесть соседних домов, в том числе и дом Джона Крукеда, и дом мистера Ботта приютивших меня.

Уничтожая тайное логово заговорщиков, я нечаянно прихватил из тайника и их чёрную кассу, и древние золотые пластинки с какими-то непонятными руническими письменами. Ну не сжигать же всё это было? Пластинки я спрятал в надёжном месте, а кассу…? Её хватило мне для того, чтобы бежать обратно за море, ведь бежать мне, сами понимаете, было просто необходимо.

Возвращаться в Польшу не хотелось, Любек навсегда останется в прошлом. Вот так я и оказался в Вильно и продолжил учёбу, деньги-то у меня были. Но я жил страхом. Соседство с морем оставляло шанс тем, кто меня искал опознать меня, ведь влияние этого иудейского течения  просто безгранично по всем приморским землям. Поэтому я не стал рисковать, бросил обучение и вскоре добрался сюда.

Свод смотрел на Эшенбурка во все глаза. Кто бы мог подумать? Этот угловатый, сухой хлыст на деле оказывается непростой и весьма нескучный парень. Однако к чему это он так разоткровенничался?

— Николос, — наконец, выдавил из себя Ричмонд, — а вы не боитесь, что рассказанное вами может быть использовано простив вас?

— Нет, — просто ответил Эшенбурк, — не боюсь. К тому же я подозреваю, что и у вас, мистер Свод, и у пана Якуба тоже есть что скрывать. Буду с вами откровенен, я догадываюсь, какой фокус вы выкинули с этим Юрасиком. Ведь никакого Юрасика не было, правда? Можете не отвечать. Я на вашем месте тоже бы не признавался. Что поделать, ещё с далёких дней моей молодости я имею нюх на людей, хранящих тайны. Конечно, такому удальцу как вы, было бы куда как выгоднее и проще похоронить эту тайну вместе со мной, но уверяю вас, я безопасен.

Свод был непроницаем:

— Не имею представления, о какой тайне вы говорите, однако, должен признаться, что я впечатлён рассказанным. Уж простите, мистер Эшенбурк, я никак не ожидал, что вы можете оказаться персонажем с такой богатой историей.

— Я понимаю, — застенчиво зарделся Никаляус, — худой, нескладный. Но уверяю вас, до болезни я был достаточно крепок…

— Бог с ним, Николос. Скажите, в связи с неким расположением, которое мы начали вызывать друг у друга, не составите ли вы мне компанию? Я намерен развеяться…

Вскоре Эшенбурк и Свод выехали из ворот замка. Погода располагала к прогулке. Серое, тяжёлое небо было неподвижным и лишь у костенеющей от ночных морозов земли замечалось слабое шевеление холодного воздуха.

Кто может объяснить эти странные настроения природы? Вот как объяснить, что точно такие же тучи зимой непременно грозят густым снегопадом, а такой же ветер поздней весной пронимает до самых костей? Сейчас же и тяжёлый полог туч казался пустым и выжатым, и ветер, холодный, но слабый, не донимал морозом, а лишь бодрил дух, и располагал к беседе. Грусть осенней природы дарила поверхностные, но настолько общие темы, что даже общение людей таких несопоставимых профессий как пират и учитель было лёгким и непринуждённым. Каждый, думая о своём, говорил или молчал, что называется, в удовольствие, наслаждаясь неброским богатством золота опавшей листвы, устилающей придорожные откосы и вдыхая полной грудью засахарившийся от первых холодов прохладный воздух.

— Николос, — задумчиво произнёс Свод, прерывая паузу, во время которой намечалась очередная смена темы разговора, — вот интересно, а что вы думаете о нынешнем положении литовцев? Я имею ввиду, — пояснил англичанин, отмечая, что расслабленный прогулкой Эшенбурк не совсем понял суть вопроса, — то, что они живут сейчас меж двух огней.

Учитель коротко пожал плечами:

— Что тут можно думать? — вздохнул он. — Они уже давно в таком положении и, смею вас уверить, ещё не скоро окажутся в другом.

— Грустно, очень грустно, — продолжил Ричмонд, хитро поглядывая в сторону главного врага пана Смолярека, управляющего одной из угольных шахт под Любеком. — А вы сами, Николос, если отбросить тот факт, что родились в Польше, чью бы сторону сочли для литовцев более выгодной? Или вы считаете, что им сейчас самое время задуматься о том, чтобы попробовать построить своё сильное и независимое ни от кого государство?

Учитель криво глянул в сторону собеседника. В заданном ему вопросе явно крылся какой-то хорошо замаскированный подвох и Эшенбурк задумался:

— Это достаточно сложный вопрос, — ответил он через какое-то время. — Но если вы хотите, я скажу, что думаю по этому поводу? …Хорошо, — начал окончательно разбуженный от былой мечтательности учитель в ответ на красноречивый взгляд оппонента, — попробуем рассуждать, как вы и говорили, отбросив факт места моего рождения.

Сразу хочу заметить, что пусть это и звучит не патриотично, но мне кажется, что лучший вариант для Великого Княжества Литовского, это поскорее попасть под власть надвигающейся Руси.

— Ого! — неподдельно заинтересовался подобным поворотом Ричи. — Но мне почему-то кажется, что это просто слова человека, обиженного на Корону, и причиной тому собственное изгнание.

— Нет, Свод, дело в другом. Должен вам сказать, что Корона и сама какое-то время назад переживала подобное неприятное время. Весомая часть польского королевства только сравнительно недавно стала считать себя настоящими ляхами. Это началось с правления князя Болеслава первого, Храброго. Хочу заметить, что в Польше за всё время её существования и было-то всего несколько подобных ему князей, людей − достойных почитания. Да, Болеслава Храброго почитают, и почитают за то, что смог втиснуться меж соседей и установить границы королевства в его нынешних пределах. Был ещё Казимиж третий, о котором говорят: «Он взял Польшу деревянной, а отдал уже каменной». …Мешко первый из рода Пяста, вот, пожалуй и всё. Лично я ничего хорошего не вижу в том, что поляки, усилием этих великих князей обрели свою видимую независимость от соседей? Да, конечно, авторитет этих королей столь велик, что оставшейся после них мощи хватит и для того, что бы ещё не раз раздвинуть границы своего королевства, но, повторюсь, хорошего тут мало.

— А плохого?

— Плохого, как это ни странно, много. Взять хотя бы то, что в скором времени само слово «поляк» станет сродни слову «торговец» или «меняла». В самой Польше так говорят о евреях, но тут в Литве, это уже относят к ляхам. Уж не знаю, с какой подачи в нынешнем польском королевстве развелось столько жуликов и всякого рода пройдох, но все люди, кто перебрался оттуда в Литву, в один голос твердят, что о поляках идёт дурная слава, и винят в этом, почему-то евреев. Нет, — отмахнулся пан учитель, — что ни говори, ляхи теперь не те. Думаете, от хорошей жизни они только в 1466 году вернули себе занятый тевтонцами Мариенбург? Великие князья в былое время большой кровью отбили эти земли у язычников Пруссов, а нынешние правящие потомки, эту, неимоверными усилиями сохранённую территорию, чуть не подарили тевтонскому Ордену. Тут, всё тем же полякам нужно было бы в ножки поклониться Литве за Грюнвальд[136]. Если бы всем скопом там не побили тевтонов, те бы в скором времени у Польши отхватили половину земли. Они уже давно-о-о косо посматривали в сторону Кракова[137]. Сами подумайте, разве подписали бы ляхи Кревскую унию[138] 1385 года, если бы были в силе? А, — отмахнулся Никаляус и повторился, — что ни говори, мистер Свод, а дурная слава идёт о наших королях и о нынешней Польше. Зато, как ни посмотри, столько пустого гонору...!

Лицо Свода просто искрилось неподдельной заинтересованностью. Давненько ему не приходилось общаться с таким ушлым провокатором.

— Должен вам сказать, — осторожно вклинился в монолог учителя Ричи, — что я сразу заметил, как боль за страдания Польши и Литвы сильно тяготит ваше доброе сердце. Да, это видно, Николос. Я совершенно не знаком со здешней историей, а вы на многое открыли мне глаза. Однако, как мне теперь быть? Ведь в противовес вам, мой друг мистер Война и его отец весьма лестно отзываются о политике литовско-польского короля Жигимонта второго? Да, Николос, они серьёзно считают его сильным и мудрым королём.

Цепкий взгляд пирата моментально отметил перемену в лице Эшенбурка. Учитель словно жабу проглотил.

— Что же, — неохотно ответил он, — мнение столь уважаемых людей и для меня немаловажно, однако, всё равно я буду отстаивать свою точку зрения.

— «Как бы ни так», — подумал Ричи, а вслух произнёс, — должен вас предупредить, что и я буду на стороне пана Якуба и милорда. Я им друг, к тому же меня вполне удовлетворяет уклад местной жизни.

Эшенбурк был обескуражен:

— Вы же ничего не знаете об этой жизни и строите своё мнение только на основе пышного панского быта. А как же жизнь простых крестьян, их тяжкий труд?

— О, мистер Николос! Хочу заметить, что если бы и вы долгое время спали и кушали как пан, вряд ли бы потом стали так печься о черни. Вот и мне нет никакого дела до их жизни, а им, слава богу, до моей. Что же касается тяжкого труда, так это происходит на всей земле, а не только здесь. Если говорить уж совсем откровенно, не всегда и они, эти трудяги, так уж сильно надрываются, а коли и делают это, то всё для своего же блага. Мир жесток, мой друг, не будешь работать, не будешь есть. Вот посмотрите…, — Свод красноречиво указал рукой куда-то вдаль, где в пустынном поле двигалось едва различимое пятнышко.

Учитель подслеповато сощурился и стал всматриваться вдаль.

— Видите? — Спросил англичанин, — во-о-он там едет повозка, а в ней, судя по всему, откинувшись и потягиваясь на мягком сене, страшно «перетруждается» какой-то крестьянин. Кто знает, — ядовито заметил Свод, — возможно, он даже храпит во сне от переутомления.

…Глупо за них ратовать, Николос. Все на свете не могут быть господами, так уж устроен мир. А, подводя черту под нашим спором, скажу так: далеко не каждый моряк может стать капитаном, и ни один бунт на корабле ещё не приводил ни к чему хорошему.

Эшенбурк был обескуражен и молчал, продолжая всматриваться вдаль на двигающуюся в их сторону точку повозки. Ему трудно было что-то возразить. Как ни крути, а вступать в споры с таким подкованным собеседником, как мистер Свод приходилось не часто. Но вот прошли тягостные минуты молчания, и вдруг сама судьба помогла совсем поникшему Никаляусу. Приняв с благодарностью её неожиданный подарок, учитель премило улыбнулся и язвительно заметил:

— И всё же вы не правы, Свод. На самом деле крестьянам некогда спать в повозке. Посмотрите повнимательнее, это ведь панский шарабан[139].

Ричи был изумлён. Второй раз в жизни он встречал человека, который так хорошо мог видеть на большом расстоянии. Самое интересное, по наблюдению самого же «Ласт Пранка» и Денни «Крот», и этот мистер Эшенбурк выглядели, как люди со слабыми глазами. Старина Денни, кончившийся от лихорадки возле Крита что-то около трёх лет назад, мог, не заметив у ног пушку, споткнуться о неё, но зато легко считал на расстоянии мили, а, бывало, и дальше вооружение и людей на корабле неприятеля.

Свод, чьи глаза тоже были неплохо натренированы на морских просторах, только теперь стал различать очертания повозки и пёструю одежду возничего. Но, едва он собрался что-либо сказать, учитель продолжил:

— А ведь это женщина.

На лице пирата снова отразилось неподдельное удивление.

— Да, — всмотревшись вдаль, подтвердил Эшенбурк, — женщина. И едёт она в сторону Мельника. Дорога тут одна…

Свод шумно потянул носом холодный воздух осеннего поля:

— Это, — не без раздражения ответил он, — даже я заметил, мистер учитель. Ну, что же, должен сказать, что ваш зоркий глаз произвёл на меня впечатление, давайте теперь посмотрим, как вы держитесь в седле…

Скалясь в лицо внезапно проснувшейся удали, Свод пнул коня в бока, от чего тот поднялся на дыбы.

— Ха! — Коротко вскрикнул Ричи и бедное животное, выпучив глаза, сделало несколько прыжков и словно ветер понеслось вперёд.

Разумеется, Эшенбурку вряд ли удалось бы повторить нечто подобное. Умением так лихо гарцевать, пан учитель похвастать не мог. Именно поэтому он здорово отстал от ускакавшего вперёд англичанина.

Нагнав его, Никаляус не без удивления узнал даму, управлявшую шарабаном. Это была панна Ядвига Патковская.

Учитель, следуя примеру англичанина, спешился и поприветствовал женщину. Ответив поклоном на приветствие, вельможная пани Ядвига так густо покраснела, что тонкая кожа на её скулах стала отливать оттенком свекольного сока. Эшенбурк заметил это, но, вдруг испытав на себе ответный, пристальный взгляд женщины, стал чувствовать себя как-то неловко.

— …Николас, Николас! — услышал он, наконец, голос Свода, который уже несколько раз пытался о чём-то его спросить. — Чёрт побери, вы слышите меня?

— Да, — будто выныривая из полудрёмы от происходящей с дамой метаморфозы, ответил учитель.

— Спросите у госпожи Патковской, что случилось?

Эшенбурк только сейчас обратил внимание на то, что панна Ядвига путешествовала в полном одиночестве. Это, несомненно, говорило о том, что в Патковицах на самом деле что-то неладно. Это и понятно. Зыбкое здоровье пана Альберта никак не давало ему шанса на долгую жизнь, однако если он уже…, впрочем, что тут гадать? Учитель разом стряхнул с себя задумчивость и деловито откашлялся:

— Пан Свод спрашивает, — участливо и мягко произнёс он, — что случилось?

Панна Ядвига повторно, как показалось Никаляусу, ещё гуще прежнего залилась свекольной краской. Свод и Эшенбурк, наблюдая за этим, недоумённо переглянулись.

Становилось понятным, что при Никаляусе о причине своего визита панна Ядвига говорить не желала, но, с другой стороны, какой смысл ей что-либо говорить и без него? Ведь все её слова, для заезжего пана просто-напросто набор звуков. Как ни крути, а по-английски она вряд ли сможет обрисовать ему должным образом интересующее её дело. Вот

и выходило, что трое людей, стоя посреди поля достаточно долго только то и делали, что обменивались вопросительными взглядами.

В конце концов, панна Ядвига, взяв на себя инициативу, с тяжёлым сердцем и поистине королевским достоинством, отпущенным природой этой красивой женщине, обратилась к Эшенбурку:

— Пан учитель, в доме пана Криштофа у меня не было времени узнать ваше имя…?

— Меня зовут Никаляус, Никаляус Эшенбурк.

Грустная улыбка скользнула по красивому лицу панны:

— Пан Эшенбурк, — меланхолично и чётко произнесла госпожа Патковская непривычное и корявое сочетание букв непростой учительской фамилии, — я прошу вас, как только может просить несчастная женщина достойного и доброго человека, сохраните, пожалуйста, в тайне то, что вы сейчас услышите.

Панна тяжело вздохнула и украдкой посмотрела на ничего не понимающего иностранца.

— В данный момент, — продолжила она, — я сильно рискую репутацией, честью, но, к моему сожалению, ничего не могу с собой поделать. …Вы можете поклясться в том, что сохраните в тайне моё признание?

Никаляус переложил узду в левую руку и, под недоумевающим взглядом Свода, протянул вперёд свою узкую ладонь правой руки:

— Клянусь, — сказал он, с досадой отмечая про себя, что снова притянул к себе какие-то тайны.

Госпожа Патковская, словно и не ожидая от учителя иного ответа, медленно опустила взгляд, после чего поднялась и с помощью того же Эшенбурка, сошла на землю.

Несмотря на клятву Никаляуса, женщина, как видно, все ещё продолжала колебаться в своём решении. Она медленно замотала узду на крюк шарабана и, не зная, куда подевать мелко дрожащие руки, взяла тонкий резной стек[140], и сильно сжала его…

Слова, кипящие в её душе, долгое время доселе были надёжно сдавлены ремнями воли. Безумные, безудержные они так рвались наружу, что расшатанные гвозди страха вдруг стали выпрыгивать из надёжного ранее пола достоинства. Панна Ядвига всё никак не могла поднять взгляд, но и говорить, глядя вниз, словно чернь для неё тоже было унизительно. Наконец, победившая страх женщина нашла в себе силы. Теперь её слабо смущал тот факт, что нужные слова пришли к ней не от мысленной молитвы, как это полагалось бы добропорядочной католичке, а родились прямо из сердца. Да, …именно из сгорающего от греха сердца. Стоило только ей заглянуть в это пылающее огненной геенной бесстыдство, как огромная волна мощи прилила к её круто вздымающейся от волнения груди. Панна так красноречиво подняла глаза, будто и вправду, привлечённые желанной добычей, за её спиной выстроились в ряд все демоны ада.

— Я …, — глухим голосом произнесла она, — здесь из-за пана Свода. Ещё в доме Войны…

Панна Ядвига продолжала что-то говорить, а у бедняги учителя похолодели пальцы: «И зачем мне всё это? — спрашивал он себя. — Почему я? Как же всё это неприятно. Ну и  особа же эта пани, муж ещё жив, а она уже хвостом вертит»…

— …умоляю вас, пан Эшенбурк, я близка к безумию. Станьте моим довереннымлицом, прошу вас. Мне не на кого больше надеяться в этом деликатном деле. Я рассчитываю на вашу порядочность…

— «Порядочность?! — возмущался про себя Эшенбурк. — О какой порядочности она говорит?».

Панна Ядвига замолчала. Она повернулась спиной к Своду и, пряча наливающиеся слезами глаза, судорожно выдохнула:

— Расскажите ему обо мне, как можно …мягче. Скажите, что судьба моя теперь в его руках, поскольку растущее отчаяние неотступно толкает меня в яму грехопадения. — И вдруг она схватила Накаляуса за ворот, — вы?! Вы…. Ведь вы осуждаете меня, пан    Эшенбурк?

Никаляус невольно отстранился, как можно осторожнее освобождая свой пыльный ворот из цепких женских пальцев. В лице англичанина, внимательно наблюдавшего за этим, сквозило живое любопытство. Учитель, не смея отбросить от себя руки вельможной пани, зажал их в своих ладонях и кротко посмотрел в её полные мольбы глаза.

Ошарашенный этим зрелищем Свод вскинул вверх брови до допустимых природой пределов. В этот миг он вполне мог засвидетельствовать то, что на его глазах мир переворачивался с ног на голову, ведь со стороны казалось, что гордая, обеспеченная и красивая женщина имеет самые близкие и нежные отношения с этим полуседым придурковатым «студентом»! Ничего не скажешь, вполне возможно, что и таким интересным хитростям обучали господ наушников в том самом тайном королевском Приказе? В противном случае, как ещё можно было бы объяснить подобное?

Ричи шумно сглотнул пересохшей глоткой и, дабы не присутствовать далее при некой не совсем удобной сцене, забросив узду на коня, собрался, было уезжать, но Эшенбурк вдруг всполошился:

— Постойте, Свод, постойте! Я должен вам кое-что объяснить.

— Не утруждайте себя, Николос. Я всё понимаю…

— Нет, подождите, — не унимался новоявленный «посол», вынудив-таки англичанина отставить попытку вскочить в седло. — Госпожа Патковская …хотела вам кое-что сказать…

ГЛАВА 6

— Миледи, — выдавая лёгкое волнение, произнёс Свод и сделал шаг к даме.

Взглянув в её полные огня глаза, англичанин коротко бросил в сторону:

— Постойте, Николос, пока не переводите того, что я до этого говорил.

После этого он обхватил её ладони и поднёс их к своим губам.

— Чёрт побери, Эшенбурк, — по-кошачьи промурлыкал пират, — а ведь она на самом деле влюблена. Что мне ей сказать, а, …господин учитель?

Эшенбурк сосредоточенно поджал губы:

— Очень прошу вас, мистер Ричмонд, — ответил он, — увольте меня от сочинения пошлых фраз. Я так понимаю, вам ровным счётом начихать на её пусть и искренние, но глубоко греховные чувства. Выкручивайтесь сами, я буду только переводить…

Панна Ядвига упёрлась тяжёлым взглядом в Эшенбурка:

— Что он говорит? — спросила она.

— Я не достаточно хорошо знаю английский, — соврал Никаляус, — сейчас, м-м-м. Он говорит, что-о-о, …очень тронут тем, что такая красивая дама, как вы удостоила его чести и оказала ему знак внимания…

— Знак внимания? — с нажимом переспросила пани. — Вы уверены в том, что правильно перевели ему всё, о чём я говорила?

— О да, панна Ядвига.

— Тогда, надеюсь, вы в силах отличить простой знак внимания от того, ЧТО ради него приходится делать мне?!

Эшенбурк похолодел от явившейся ему перемены в тоне госпожи Патковской. Бог мой, сколь же легко эта дама могла превращаться из овечки в тигрицу?

— Простите, пани, — начал переходить в оборону Никаляус, — но ведь я только перевожу. Возможно, пан Ричмонд ещё чего-то не договорил…

Бедняга учитель. Ох, и туго же ему приходилось.

— Свод, — наигранно мягко произнёс он, — …эта чертовка, как мне кажется, требует конкретных ответов, а не изысканных комплементов. Что мне ей сказать?

При слове «чертовка» в глазах англичанина вспыхнул коварный огонёк. Он потянул к себе руки панны и, …о, ужас! Поочерёдно перецеловал ей все озябшие пальчики. Дыхание женщины дрогнуло, она вытянула губки и подалась вперёд. Остановить лавину нахлынувших на неё чувств можно было только на миг, и Свод воспользовался возможностью сделать это, сказав:

— Николос, дружище, вы продрогли. Прошу вас, езжайте домой, я скоро буду…

Пребывающий в это время в каком-то подвешенном состоянии учитель, взял под уздцы коня и, пройдя шагов десять, тяжело взобравшись в седло, поскакал в сторону Мельника. Он даже не думал обернуться и воспользоваться силой своего чудесного, дальнозоркого зрения. Ему и без того было понятно, что происходит возле одинокого панского шарабана…

К моменту появления в замке Свода пан Эшенбурк совершенно извёлся. Как ни крути, а он впервые попал в подобную неприятную ситуацию. Бедняга Никаляус, он молил бога, чтобы поскорее приехал молодой пан Война. Искать какого-то объяснения произошедшему или решить, как быть дальше пан учитель самостоятельно не мог, а испросить совета было просто не у кого. К тому же Эшенбурк был человеком весьма деликатным, и потому в тот момент, когда во двор Мельницкого замка, верхом на разыгравшемся от лихой скачки коне, влетел Свод, борьба внутри учителя шла нешуточная.

Заметив Никаляуса, англичанин круто развернул распалённого скакуна и подъехал к нему.

— Николос, — спрыгивая на землю, будто бы не произошло ничего особенного, выкрикнул Ричи, — вы не сильно по мне скучали? О, чёрт, — воровато оглядываясь по сторонам и, неприличным жестом зажимая промежность, выругался Свод, — моя мокрая и обмякшая мачта, во время скачки, наверное, покрылась льдом. Дабы спасти её от неприятностей, предлагаю вам составить мне компанию и немедленно отбыть к тёплым водам …в дом, где мы тут же опрокинем по кружке вина.

Эшенбурк, глядя на всё это, едва не задохнулся от нахлынувшего на него возмущения:

— Я, — шумно засопев носом, яростно выдохнул учитель, — я не хочу участвовать…, знать, а уж тем более, обсуждать ваши похождения за кружкой вина! Эти выходки, они не достойны уважающего себя человека, …они не достойны человека вообще …!

— Вот как? — блеснув недобрым взглядом, ответил на этот выпад негодования Свод. — Что ж, — сдержанно произнёс он, — в дальнейшем, придётся обходиться с Ядвигой без переводчика. Ну и ладно, в делах любви он не очень-то и нужен. — О! — Внезапно сменил он тон и голосом, полным ледяного холода произнёс. — Слушайте, Эшенбурк! Уж не собираетесь ли вы учить меня манерам? Раз так, мне кажется, у нас вами идёт достаточно жёсткое выяснение отношений, а оно, в свою очередь, непременно предполагает призвать ответчиков к оружию? Нет, правда? Как говорится, есть повод, а оружие, уверяю вас, это прекрасный способ выяснить, кто прав, а кто виноват.

Что ж вы молчите, скажете хоть что-нибудь, мистер?

У Эшенбурка затрясся подбородок:

— Оружие, — горько сказал он, — очень весомый аргумент, ваш основной аргумент, Свод. Не знаю почему, но мне кажется, что вы намеренно со дня нашего знакомства провоцируете меня на схватку, хотя, видит бог, я, ни разу не выказал к вам какого-либо неуважения или презрения. Просто не могу понять, откуда это в вас? Но, раз вы хотите что-либо услышать, извольте. С моей стороны, глупо было бы прибегать к оружию в способе выяснения отношения с вами. Я более чем уверен в том, что более искусного умельца в деле владения саблей или мечом нет во всей Литве, и потому мой вызов был бы равен самоубийству…

Учитель опустил погасший взгляд:

— Ничего не поделаешь, — горько произнёс он, намереваясь уйти, — такова уж судьба бедного человека, утираться от плевков богачей и хозяев и жить, словно подстилка для их скота. Мы, как одуванчики, что поднимаются, цветут и вянут от весны до зимы. В муках, страхе и голоде пережидаем холода, чтобы весной снова подняться и стать кормом на потребу скота хозяев жизни. Но! Знайте же, господа ржаного поля, что никто и никогда ещё не видел поля одуванчиков, погибшие от непогоды. С вашими же, ржаными и овсяными полями это случалось…

С этими словами ссутулившийся учитель зашагал к воротам.

— Стойте, мыслитель! — язвительно крикнул ему вслед Свод. — Давайте это обсудим… Эй! Мистер садовод? Что ни говори, а богу всё же больше по душе ржаные поля, ведь рожь годится для хлеба. Одуванчики же, пища для скота, это вы верно заметили. Что молчите, умник?! Посмотрите вокруг! Идёт зима, а ведь это божья кара для вас, одуванчиков. Это очередной указ свыше, подыхать от голода и холода. Эй! Слышите? Я проклинаю вас и вашу правильную жизнь!

Эшенбурк в это время уже входил в арку:

— Божья кара, — зло прошипел он, — что ты вообще знаешь о боге, заморская свинья…?

Война появился только к вечеру. Глядя на него, с полной уверенностью можно было бы сказать, что ему удался этот короткий, хмурый день. Во дворе замка, сияющего какой-то невиданной ранее загадочностью Якуба, встретил Казик. Заспанный слуга, который, судя по всему, долгое время отлёживался на сеновале, забрал панского скакуна и на вопрос хозяина: «где пан Свод?», лениво указал в сторону слабо мерцающего окна комнаты англичанина.

Ричи снова был пьян и, к тому же находился в крайне дурном расположении духа. Лёжа на кровати и широко раскинувшись поверх скомканных домотканых покрывал, он тупо и зло смотрел в погружающийся во мрак высокий потолок. Появление Якуба отнюдь не придало тепла его колючему взгляду.

— Вы просто светитесь, Якуб, — тяжело и недовольно пробасил пират, бросая косой взгляд в сторону своего молодого товарища. — Похоже, эта девушка вдохнула жизнь в ваше молодое и беззащитное сердце?

Война заметил пустой винный кувшин, валявшийся у стены, и с грустью ответил:

— А вот по вам, Свод, этого никак не скажешь.

— Что поделаешь, — холодно ответил тот, — день не может удаться сразу для всех.

— Наверняка это так, — охотно согласился Война. — Скажите, …в моё отсутствие что-то случилось?

Англичанин снова тяжело вздохнул:

— Мы немного повздорили с Эшенбурком.

— Хм, — устало улыбнулся Война, — интересно, что вы с ним могли не поделить?

— Ничего мы не делили, — поднимаясь и протягивая руку к кувшину, недовольно прокряхтел Ричмонд. — Что можно делить с этим шпионом…? — пират с трудом поднял пустую посуду и, попытался извлечь из тонкостенной глиняной бутыли хоть что-то, задрав голову вверх и, поболтав ею над широко разинутым ртом. В момент, когда он совсем разуверился в том, что из этой посуды можно получить ожидаемое, казавшаяся пустой ёмкость неожиданно и подло плеснула липкими остатками вина прямо ему на грудь. Взбешённый этим Ричмонд тихо зарычал, и медленно отведя бутыль в сторону, прошипел:

— Чш-ш-шёрт. Что за невезение…?

Якуб забрал у пирата злополучную посуду и поставил её от греха подальше у двери. На англичанина было жалко смотреть. Вялыми и неуверенными жестами он тщетно пытался отряхнуть с одежды бурые винные капли. Всё напрасно. Дорогое терпкое вино, едва попав на светлую ткань, совершенно испортило сорочку.

— Так это по этому поводу вы напились? — снисходительно улыбаясь, попытался отвлечь англичанина от бесполезного занятия Война.

В ответ на это Свод только скорчил недовольную гримасу:

— Напился, …потому, что напился. И этот учитель тут совсем не причём. Кстати, представляете, он так и не сознался в том, что наушничает…

Наступила немая сцена. Какое-то время Якубу даже казалось, что сказанное Сводом ничто иное, как просто пьяный бред, однако, взглянув в лицо пирата, молодой хозяин мельницкого замка понял, что всё гораздо серьёзнее. Поднимающийся ветер тревоги моментально развеял лёгкую дымку расслабленности и неги, окружавшую молодого человека. Якуб, всё ещё не до конца веря услышанному, стал напротив Свода:

— Что вы такое говорите? — неуверенно, спросил он. — То есть вы сказали Эшенбурку о том, что …подозреваете его?

Ричи скорчил кривую рожу и шумно засопел носом:

— Ху. …Такой я дурак, — прогнусавил он. —  Как же. Я дал ему понять…, в общем, этот мистер-хлыст не игрок. Так, мелочь. Хотя и старательно вытягивал из меня откровения. — Свод внезапно сбросил с себя пьяную томность, — Якуб, а не причаститься ли нам?

Взгляд в ответ молодого пана говорил сам за себя.

— Понятно, — недовольно принял отказ Ричмонд, — обойдёмся без причастия, как говорится, сначала дело. Так вот, на все его хитрые намёки и доводы я отвечал только то, и вы, Якуб и ваш отец просто души не чаете в прозорливой и мудрой политике Жигимонта второго, так что, думаю, всё в порядке…

А потом я напился. Виной тому окружающее меня болото безделья и лени. Я не привык так жить, Война. Но, слава богу, …слава богу. Теперь у меня есть возможность хоть куда-нибудь выплеснуть то, что во мне накопилось за последнее время. Да, — отвечая на появившийся в глазах товарища вопрос, с нажимом произнёс Свод, — я нашёл себе женщину.

Война даже присвистнул от неожиданности. Быстро переварив услышанное, он глубокомысленно покачал головой и обречённо выдохнул:

— Всё же вы воспользовались моментом, Ричмонд. Боже, бедная девушка, бедные все мы…

— Заметьте, — не дал договорить молодому человеку англичанин, — я ничего не говорил о девушке. Я сказал: «женщину». Так что по этому поводу вы можете быть совершенно спокойны, хотя, не стану скрывать, — Свод простецки поднял вверх брови, — напился-то я как раз из-за тоски по всё той же девушке.

— Час от часу не легче, — чувствуя где-то под сердцем всё более разгорающийся огонь негодования, тихо заметил Якуб. — И кто же та счастливица, что забавляет ваше израненное тело, пока невинная душа английского пирата мается страданиями по другой?

Приосанившийся Свод гордо тряхнул слабо придерживающейся оси равновесия головой, отчего взметнувшиеся вверх его тёмные волосы прилипли к взмокшему лицу:

— Во-первых, — хмурясь от мешающих обзору волос, сдержанно произнёс он, — не стоит мне напоминать о моём прошлом, а во-вторых, благородные люди свои сердечные дела не обсуждают…

Иностранец корчил рожи, силясь таким образом убрать волосы с глаз. Служившие ему упором руки убрать было невозможно. Убери упор и тут же рухнешь на постель, а вот лежать-то Ричи как раз уже и не мог, его начинало мутить.

Якуб недовольно сжал губы. Зрелище представлялось ему весьма жалким.

— Зато, — глядя на потуги англичанина, сдержанно произнёс Война, — я смотрю, благородным людям под стать напиваться? Мне кажется, вы намереваетесь …срыгнуть на пол излишки болтающегося в вас пойла? Нет уж, мистер, увольте меня от этого зрелища. Прощайте. Я пришлю Казика…

С этими словами Якуб покинул комнату. Свод сосредоточенно засопел, выравнивая своё шаткое положение и вскоре, наконец, нормально сел. «Было бы всё так просто…», — вспоминая последние слова Войны, горько произнёс пьяный пират.

Долгие годы ромовой диеты, скрашенной постоянной качкой так закалили его крепкий организм, что выпей он даже стакан настоящей отравы, что, к слову сказать, однажды с ним и случилось, всё равно всё переварится в его здоровом нутре, оставив только головную боль, или, в худшем случае, жуткий утренний понос. Пролетит вся эта гадость по кишкам быстрее картечи, а с утра повиснешь над водой, ухватившись за канат, провисишь так до полудня, под всеобщий гогот команды, пока вся гадость не вывалится в море и всё, словно заново родился.

Что тут душой кривить? Ричи прекрасно понимал, что его плохое состояние сейчас никак не связано с тем, что он осушил этот злосчастный кувшин вина. Было что-то ещё…

О том, что с иностранцем творится что-то неладное, Якубу сообщили уже к полуночи. К тому времени вся замковая прислуга уже толпилась у комнаты Свода. Особо смелые и расторопные успели связать его рушниками, распяв на всю длину постели. Женщины молились в голос, отчего обезумевший пират, бился в связке, словно пойманный в капкан дикий зверь. Изуродованное бешенством лицо Ричмонда было забрызгано жёлтой пеной, а злые, волчьи глаза не видели ничего вокруг. Он так рвался куда-то вверх, что порой казалось, будто его тело зависало в воздухе.

Молодой пан замер. У самой двери, сложив руки в мольбе, так же, как и все присутствующие женщины, стояла Михалина. Ужас, отразившийся в её чёрных глазах, незримым, холодным ветром просочился и в его сердце. Челядь заметила хозяина и оживилась. Откуда ни возьмись, появился Казик:

— Пане! Пане Якуб, — лепетал перепуганный паренёк, разгоняя опускающееся на Войну оцепенение, — трэба бегці за Кліміхай, пана Рычманда нячысцікі дзяруць![141]

Война с трудом оторвал взгляд от беснующегося Свода:

—    Бяжы, — коротко ответил он, приходя в себя, — хуценька[142]бяжы, бо будзе бяда!

Шыски младший в один миг исчез, а Якуб, не в силах сделать над собой усилие и перешагнуть порог, так и остался стоять у двери, продолжая со стороны наблюдать это страшное зрелище. Те же, кто держал Свода, будто ища у пана защиты от страшных злых сил, бросали в сторону хозяина испытующие взгляды. Хрустели льняные рушники на посиневших от недостатка крови запястьях пирата, гремела тяжёлая дубовая кровать, отчаянно принимавшая на себя безудержную силу бесновавшегося, а растерянный пан, только хлопал ресницами, стоя рядом с девицей, которую сам же недавно и выкупил для Свода.

Разумеется Война понимал, что это глупо: просто стоять и молчать, когда перед тобой происходит …такое. Но он не имел ни малейшего понятия о том, что ему сейчас следовало делать? Вскоре его окончательно стали донимать вопросительно-придирчивые взгляды окружающих и он не нашёл ничего лучше, чем сказать, стоявшей перед ним Михалине:

— Скоро Казик приведёт Климиху, та знает, что делать.

Девушка повернулась к пану. К своему удивлению Якуб заметил, что в её глазах уже не было страха. Полные слёз, они отражали только искреннее сострадание к несчастному.

— Можа, яму хаця б вады?[143] — кротко спросила она и, не получив от пана какого-либо вразумительного ответа, снова отвернулась…

Климиха появилась нескоро. К тому времени пыл ранее ревевшего, словно бык Свода, заметно поутих. Пират сорвал голос и потому только сипел, дёргаясь и вперив пустой взгляд в потолок комнаты. За спиной знахарки стоял взмокший от пота Казик, державший в руках плетёный кошель старухи с её нехитрым имуществом.

Сухая и тонкая рука старой женщины привычно осенила себя и комнату «римским» крестом, а тонкие старческие губы часто зашептали непонятные слова. Климиха кивнула Казику, и тот послушно достал из закрытого холстиной кошеля кувшин.

— То свянцона вадзіца[144], — тихо толи сама себе, толи всем, кто был в комнате, сказала бабуля.

Она аккуратно отрыла посуду, смочила в ней руки и старательно обрызгала водой всю  комнату вокруг кровати Свода. Тут же тихо и без суеты знахарка значительно проредила ряды присутствующих, оставив только Казика, пана, да ещё черноглазую девушку, что стояла у двери.

Переживать-то уже было не из-за чего. С того момента, как появилась Климиха, Свод более не буйствовал, а крепости завязанных на его конечностях полотенец можно было доверять, исходя из того, что если бы и была на то божья воля, они уже давно бы порвались…

Свода бросили на холодный пол какого-то подвала. Чёрные люди, что приволокли его сюда, закрыли большим навесным замком кованую решётку и удалились. Подвал наполнился тишиной и мраком. Ричи перебрался к стене. Где-то капала вода и скреблась голодная крыса. Эхо затхлого каменного мешка, словно гладь воды, слегка потревоженная рябью от шагов незнакомцев, стало успокаиваться, скрывая под сырым и холодным покровом подземельного мрака своего нового узника.

— Ты зря отказался, — вдруг произнёс кто-то из темноты тихим, слабым голосом. Ты же всё одно тёмный, темнее некуда. Мог бы стать одним из них…

— Кто ты? — прохрипел сорванной от крика глоткой Свод и стал всматриваться во мрак.

— Кто? — переспросил голос. — Тот, кто, как и все с рождения призван был быть светлым, но в долгом пути несколько раз неосторожно оступился. Суть, что подводит итог жизни каждого из нас, посчитала, что мне не место среди светлых и отправила меня сюда, к Тёмным, великодушно перед этим позволив осмотреть привход их мрачного царства. Я упорствовал, говоря, что не столько уж я и грешен, чтобы рядиться в их сырые хламиды. В ответ, меня, как и тебя определили в эту подвальную камеру.

Я тут уже долго. Днём, случалось, даже решался сдаться на милость Тёмных. В час, когда они притаскивали очередную жертву, я просился к ним, но они, выслушав меня, отвечали, что во мне слишком много света, стало быть, нет мне пока среди них места. Когда я буду для этого готов, всё решится ночью…, да, …ночью. — Незнакомец тяжело вздохнул: — Лучше бы тебе было не знать, что такое ночь здесь. Казалось бы, всё так же, как и сейчас, ан нет.

Ночью в подвал приходят те, кого сторонятся даже Тёмные люди. Узникам, прогнившим до дна легче, они сразу проваливаются под пол. А вот таких как я, по ночам истязают тени. Они рвут на части зыбкую плоть этого мира, стараясь выгнать прочь последний божий свет, которому должно подняться вверх, в Небеса. Но вот беда, — незнакомец тихо засмеялся, — он не уходит этот свет, и каждую ночь меня ждут страдания! Это Бог, он, не отпуская моих грехов, продолжает держать меня поверх этих сырых, подвальных камней. Да, скажу я тебе, ночь здесь страшна, но, увы, бывает время и похуже. Это один день в неделю, каждый девятый день. Я называю его воскресенье. В этот день приходит Дева-отчаяние, которую узники называют Совесть. Кто бы ты ни был о, несчастный, смею заверить, что красивее дамы ты не встречал.

Казалось бы, всё ничего, к нам сирым и измученным является такая божественная женщина, но! Эта красавица приходит только для того, чтобы судить тебя. За прошлое: за каждый проступок, видимый ли скрытый. За настоящее: за то, сколько Теней ты впустил в себя своим малодушием в течение восьми прошлых ночей…

Незнакомец умолк, он плакал. Свод колебался, а стоит ли верить россказням этого сумасшедшего? С другой стороны, откуда тот узнал о том, что Ричи разговаривал с тёмными и отверг их предложение надеть их мантию? «Всё это очень странно», — подумал Ричи, встал и подошёл к решётке.

— И не надейся, — услышал он всё тот же всхлипывающий голос, — всё очень надёжно, не распилить, не выломать. А ещё боже тебя упаси кричать. Каждое громко сказанное слово усиливается здесь во стократ и не затихает до тех пор, пока все узники не улягутся на пол. Кричать же, лёжа на полу бесполезно, я пробовал. Когда кричишь в потолок, твой голос не слышен другим. Наверное, это сделано специально, чтобы ночью мы все не одурели от собственного крика. Мой тебе совет, …скоро придут тени. Лучше лечь на пол. Тени не особенно-то церемонятся, поэтому придётся много раз падать. Зачем дополнительно нагружать себя болью, поверь, каждая ночь и без того приносит всем нам достаточно страданий…

Ричи почувствовал кого-то позади себя. Словно молния вспыхнула мысль: «отпрыгнуть в сторону и ударить…».

— Ы-ы-ы, — взвыл голос незнакомца, — они пришли….

Ричи никогда не мог пожаловаться на свою реакцию, однако же сейчас он даже не успел дёрнуться. Кто-то зло и мощно схватил его за плечи и так сильно швырнул в стену, что загудело в голове. Свод стал подниматься, но у стены, как показалось, сам мрак вцепился в его волосы и толкнул на пол. В ноздри ударила пыль, а в рот солоноватый вкус крови. Его снова схватили, и снова бросили, ещё, …и ещё, пока оглушённый ударами Ричи не откинулся на спину. Чьи-то руки цепко впились в его запястья, но пират вырвался. Надолго ли? Сразу несколько рук вжали его тело в пол и стали тянуть в стороны, выламывая хрустнувшие суставы.

Воздух камеры стал густым и чёрным. Свод понял, это пришли Тени. Но, не в правилах Ричмонда Шеллоу Райдера было сдаваться на милость того, кто демонстрирует свою силу. Руки теней тянули его вниз, а пират напротив, выгибался всем телом, словно мост и старался оторваться от пола. Мрак держал его за руки, за ноги, вползал в его душу, но Свод отчаянно бился в его горячих оковах, до тех пор, пока не стали иссякать его силы. В конце концов, измученное долгой борьбой тело стало наливаться металлической тяжестью усталости и Ричи начал готовить себя к самому худшему.

Но что такое?! Коридор за решёткой вдруг осветился слабым трепетным светом. Тени дрогнули, закачались и в испуге спрятались под пол. Свет ударил внезапно. Ричи на миг зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что за решёткой, зажав в руке свечу, стоит какая-то пожилая леди.

— Идём к свету, — сказала она, — ты сейчас слишком близко к земле. Запомни это нечистое место, ты сюда ещё вернёшься…

Старушка повернулась и, прикрывая пламя светоча ладонью, медленно пошла вдоль коридора обратно к выходу. Свод бросился к решётке, судорожно ощупывая то место, где висел замок.

— Идём, — не оборачиваясь, сказала леди, — труднее всего открыть замок, который вешаешь на себе сам. Замки тёмных видны только в темноте, на самом деле их нет. Чем ближе будешь к свече, тем дальше будет твой путь от этого подвала Теней…

Ричи неуверенно открыл створку решётки и вышел в коридор. В несколько быстрых шагов и он догнал старуху, и тут же упал перед ней на колени:

— Стой! — сам того не ожидая, взмолился Свод.

Она повиновалась.

— Хочу просить тебя…

— За него? — не дав Своду договорить, спросила старая леди и повернулась в сторону противоположной камеры подвала…

Из густого мрака вывалился бледный, испуганный человек. Ричи не сразу узнал его. Это был Эшенбурк! Полубезумный взгляд учителя, полный страдания и мольбы прилип к морщинистому лику старухи.

— За него не проси. — Сухо сказала она. — Камень расколол его голову надвое. Таким уже нет пути обратно.

Учитель страшно улыбнулся. Дрожащей рукой он потянулся к затылку и ощупал его. Его рука была в крови:

— Это Тени, — промямлил Никаляус и, повернувшись к присутствующим бурой от крови спиной, обречённо побрёл во мрак, — они били меня о камни…

— Как же так? — всё ещё не веря услышанному, не унимался Свод, — ведь я его только вчера….

— Проклял, — снова не дала договорить Ричмонду старуха, — вчера ты его проклял и он сошёл с пути. Нельзя рассыпаться проклятиями на этой земле. Здесь она ещё живая, даёт прорастать и злому семени, и доброму. Что бросишь, то и взойдёт. А за битого этого не переживай, всё одно в подвале теней он уже давно. Он вошёл в него ещё в далёкой земле. Снюхался с тёмными, потом испугался и сбежал.

В этих залах там, где вход, там и выход. Ему ещё долго искать, как выбраться. Все выбираются и он выберется, хотя у него задача потруднее, чем у прочих. Вернёт спрятанные им золотые пластинки с саньтиями на нашу землю и покинет подвал. В том промысел наших Богов.

— Как же он их вернёт? — Запротестовал Свод, но старая леди не дала ему договорить:

— Идём. Свет этой свечи не вечен. Посмотрим, как далеко от Теней уйдёшь ты…

ГЛАВА 7

Очнулся Свод только утром. В окна ломился солнечный свет, беспрепятственно пронизывая подмороженный воздух и дорогое, чистое стекло панского жилища. Лёгкая пелена дымки светилась над скомканной постелью пирата, словно золотая пыль. В комнате пахло ладаном.

Ричи поднял голову. У стены, откинувшись назад, сладко дремала Михалина. Руки девушки были сложены так, будто она уснула, читая молитву. Сладкий сон смыл с её лица жёсткие черты. Сейчас она была похожа на ангела, склонившегося над колыбелью Христа. Ричи хорошо помнил то изображение, виденное им на одной из картин, отбитых когда-то у папской эскадры. Он устало улыбнулся, мысленно задаваясь вопросом о том, что могло привести сюда эту девушку?

Тем временем красавица вздрогнула. Короткий испуг на её лице тут же сменила густая краска, едва только проснувшаяся панночка заметила улыбку заможного пана. Она встала, игриво поклонилась и крикнула в сторону открытой двери:

— Казик, Казик! Ты что там спишь, халера? Вот расскажу пану…

В дверях появился заспанный Казик. Бросив взгляд на англичанина, он просиял и, тут же ни проронив ни единого звука, умчался неведомо куда. Дождавшись, когда стихнут в коридоре удаляющиеся шаги шального весельчака Казика, панночка спокойно вернулась на прежнее место. Уж как ей было неловко сидеть под таким пристальным взглядом хворого пана, но куда денешься? Так уж сказала Климиха Войне: «А вось тая хай пасядзіць каля пана, покуль той не прачнецца. Так трэба[145]». Что тут поделаешь? «Трэба, значыць трэба».

Впрочем, даже если Климиха и не сказала бы этого, она осталась бы тут. Михалина не могла этого объяснить, но по какой причине её тянуло к иностранцу. За всю её жизнь ещё никто и никогда не смотрел на неё так, как он.

Девушка тихо краснела и старалась поменьше двигаться. Казалось бы, на что ему тут смотреть, а вот куда там? Заезжий пан всё смотрел и смотрел. Смотрел хитро и с тёплой улыбкой. В конце концов, Михалина, услышав в коридоре шаги, встала и, совсем по-детски показав пану Своду язык, выскочила навстречу хозяину замка.

Якуб спешил. Едва начавшийся день и прошедшая ночь не несли в себе ничего хорошего, поэтому молодой пан даже разозлился, увидев перед собой смеющуюся и раскрасневшуюся от смущения девушку:

— Что так панночка веселится спозаранку? — Ехидно спросил он. — Смешинку на  полу нашла? Девушка опустила взгляд и поклонилась, а раздосадованный собственным пустым злословием Якуб, тяжело вздохнул и прошёл мимо неё в комнату.

Свод был удивлён, увидев Войну в тёплом камзоле, шляпе и забрызганных грязью сапогах:

— Бог мой! — удивлённо произнёс Ричи, приподнимаясь и осматриваясь вокруг. — Якуб, где вы с утра пораньше умудрились найти столько грязи и …, чёрт побери, что со мной вчера произошло?

Война молчал. Глядя на пирата можно было с полной уверенностью сказать, что тот ничего не помнил о прошедшей безумной ночи. Сидя на постели, он сгибал и разгибал затёкшие пальцы. Чувствуя боль, он ощупывал отливающие синевой запястья и, как видно о чём-то спрашивал себя.

Якуба тоже донимали вопросы, и все как один они были адресованы сидящему перед ним Своду, а потому молодой пан не стал больше мучить себя созерцанием этого жалкого зрелища.

— Вы чем-то озабочены, Ричмонд? — прямо спросил он.

Взгляд Свода не изменился:

— Не понимаю, — в который раз пожимая плечами, уже вслух удивлялся пират, — не по-ни-маю. Что здесь произошло?

— Вы ничего не помните?

— А что я собственно должен помнить? — Вяло возмутился Свод. — Помню только, что надрался вчера до упаду и всё. Снилось всякое…, чертовщина в общем. То какая-то старуха, то этот наушник Эшенбурк…

— Никаляус? — живо поинтересовался Война.

— Да. Представляете, мне кто-то говорил во сне, что ему разбили голову. Нет, правда, — продолжал Ричи, заметив, как Якуб отчего-то побледнел, — во сне я сам видел, как он сидит с разбитой головой в каком-то подвале, а по ночам его мучают страшные Тени. Если, не дай бог, он сегодня припрётся, обязательно спрошу, не болит ли у него голова? Моя, признаться звенит, как колокол…

— Эшенбурк больше не припрётся. — Разом отрезал глупое и неуместное веселье Свода Война. — Вчера вечером его нашли мёртвым в овраге.

Крестьяне везли сюда дрова. Мальчонка их спрыгнул с воза, по нужде ему захотелось, стал на край оврага и …увидел. Учителя здесь многие знают, …знали, — уточнил Якуб. — Вчера сразу же послали за священником, старостой и паном Лянге, это наш дальний сосед. Эшенбурк как раз только нанялся к нему. К нам никого не посылали, да и зачем? Жыкович, пан Мечислав и святой Ойтец Казимиж Кажуцкий на месте всё осмотрели и отвезли Эшенбурка в имение Лянге. Там пана учителя отпели, а сегодня утром похоронили.

А вы говорите сны, мистер Ричмонд. Сюда староста только с рассветом прислал Франтишека. Всё, что я успел, так это попасть к скромной тризне по несчастному человеку. Да и та, — Война тяжко вздохнул, — состоялась только от душевной щедрости пана Лянге, ведь у Эшенбурка никого нет…

— Ничего не понимаю, — снова повторил привычную в сегодняшнее утро фразу Свод. — При чём тут мои сны?

— При чём? Хм! — Якуб подозрительно посмотрел на растерянного пирата. — Бедняга Никаляус погиб от того, что сильно ударился головой о придорожный камень. Его голова просто раскололась пополам. Заметьте, Ричмонд, не на землю, не на траву, а на увесистую каменюку, вокруг которой в пятидесяти шагах вокруг нет больше ничего твёрдого, одни одуванчики. Лянге думает, что пан учитель просто поскользнулся и упал на этот трижды проклятый камень.

— Лянге? — Задумчиво, переспросил Ричмонд. — Значит, Лянге думает так, а вы что, …иначе?

— Мне недосуг думать, Свод. Я просто сопоставляю факты, а исходя из этого, картина рисуется следующим образом. Вчера вы поссорились с Эшенбурком. Не добившись от него признания в том, что он состоит в тайной королевской службе, вы попросту убили его. Вспомните, мы как-то уже говорили об этом и вы всерьёз заявляли, что хорошо было бы как-нибудь хитро избавиться от подобного наушника. Я не знаю, Свод, больше никого, кто мог бы так ловко всё обставить. Шёл человек, поскользнулся, да ещё так, что голова, лопнула, словно гнилая тыква. Само собой Эшенбурк, это не сброд Базыля Хмызы, вам трудно далось это убийство, именно поэтому я застал вас вчера пьяным, в полусознательном состоянии.

Потом, будучи не в ладах с совестью вы засыпаете и, всю ночь беснуетесь до полусмерти. Если бы не Климиха, думаю, вас Свод, хватил бы удар и с этой подачи вы, скорее всего, отправились бы в мир иной вслед за несчастным Эшенбурком…

Зачем, Ричи? — Горько спросил Война. — Когда же вы, наконец, уймётесь? Неужели недостаточно было страданий и смертей повинных и невиновных? Куда же смотрит господь? Ведь вы убиваете просто ради забавы, и только прикрываетесь некими высшими целями. Почему вы, чёрт подери, не можете понять, что выбросив вас в Литву, судьба дала вам последний шанс, спасти свою пропавшую душу. Заметьте, Свод, судьба, в отличие от людей, достаточно ревностно относится ко всем словам и если это «последний шанс», то другого уже не будет.

Война снял шляпу и устало сел на то место, где раньше сидела Михалина.

— Что скажете, Свод?

Пират был подавлен. Всё выходило против него, и не будь он в себе уверен, глядишь и сам бы уверовал в то, что прикончил этого учителя. Нет, такого просто не могло быть. Свод прекрасно помнил, как они расстались у ворот Мельника и тут же в тяжёлой голове Ричи раскалённым железом вспыхнули слова: «Идёт зима, а ведь это божья кара для вас, одуванчиков. Это очередной указ свыше, подыхать от голода и холода. Я проклинаю вас и вашу жизнь!». «Ты проклял его», — словно эхо отозвались в голове слова старухи. Пират тяжело вздохнул:

— Одуванчики, — непонятно к чему вслух произнёс он. — Слушайте, …и как же давно я не слышал это: «Последний шанс»!

Война удивлённо вскинул брови:

— Да, Свод, одуванчики и последний шанс. Но что из себя представляют куцые и поникшие от осенних холодов одуванчики, а что последний подарок судьбы? Или вы питаете к этим растениям некие тёплые чувства? …Как интересно. То есть смерть человека не в счёт, шанс не в счёт, а вот придорожная трава…. В таком случае, хочу вас расстроить, Свод, столь приятные вам одуванчики под Эшенбурком были просто бурыми от его запёкшейся крови.

Очнитесь! Посмотрите, Ричмонд, что с вами творится? С каждым днём вы, из весельчака и прожиги превращаетесь в какое-то чудовище. Может быть я не прав, и это не вы, а наша земля проявляет в вас всё низменное и нечистое? В это верится с трудом, но сегодняшняя ночь переворачивает всё с ног на голову!

Климиха говорит, что в вас живёт чёрная сила большого колдуна и, если вы не перестанете пить, эта страшная и злая мощь, подобно браге разорвёт вашу душу и вырвется наружу большими несчастьями для всех.

— Климиха! — Оживился пират и его туманный взор снова наполнился мыслью. — Это ведь та старая леди, что выхаживала господина Патковского? Она сегодня была тут?

— Была и, смею вас уверить, если бы не она…

— Как она могла?

— Я не понимаю вас, Ричи…

— В моём сне. Она была в моём сне. Я же просил её взять с собой Николоса, но она сказала, что он разбил голову, и ему нет пути обратно, даю слово чести, Якуб!

— Что вы несёте, Свод? Послушайте себя сами. — Война встал. — Вам надо отдохнуть. Я пришлю эту вашу …Михалину. Климиха сказала, чтобы именно она, а не Бронислава выхаживала вас. Я был против, но! Как там, у поэтов? «Каменную кожу его сердца, пробьёт зелёный росток». Точно не помню, так или нет, но что-то в этом роде…

Чёрный день продолжался. Не зря говорят: «Пришла беда — отворяй ворота». Вечером стало известно о кончине пана Патковского. Свод спал, его не стали будить и сообщили ему о случившемся только ближе к вечеру следующего дня. Целый день уставший валяться в постели англичанин допытывался, где пан Война? Само собой никто ему ничего не объяснял, да, откровенно говоря, не особенно-то панский гость и не упорствовал в своих расспросах. Ещё бы. Ведь он проводил время в обществе приставленной к нему Михалины.

Казик появлялся крайне редко. Прибежал утром, помог пану Своду одеться (скорее это можно назвать: «поприсутствовал в то время, когда пан одевался») и, получив ранее указание от Войны ничего не говорить иностранцу о том, что случилось в Патковицах, куда-то пропал на весь день.

Свод развлекался тем, что начал учить Михалину, неотступно следовавшую за ним по пятам, английским словам. Это занятие увлекло обоих настолько, что хмурый осенний вечер пришёл как-то уж очень неожиданно.

Как только окончательно стемнело, приехал Якуб и поведал Своду о том, что и пан Альберт Патковский отдал душу богу, а своё бренное и больное тело земле.

Ужинали Война и Ричмонд вместе. Горе Патковских разбавило негодование и злобу Якуба. Думается, этому ещё немало поспособствовало и то, что отправившись вместе со старостой к Патковским, молодой пан целый день пробыл в обществе Сусанны. Конечно, нехорошо говорить о подобном в тяжёлые минуты, но что делать, мёртвым — мёртвое, а живым — живое. Тем более что панна Ядвига, прощаясь с Жыковичем и Якубом, сама просила молодого Войну приезжать к ним теперь почаще, вместе с мистером Сводом, не забывать соседей, стать на время осиротевшим без пана Альберта Патковицам защитой и опорой.

Свод, вкушая ужин и слушая рассказы обо всём этом, был полон сострадания и весьма одобрительно высказался в адрес Войны и старосты, совершенно искренне назвав их добрыми и милосердными людьми. Ко сну мужчины разошлись в полном взаимопонимании и умиротворении. С тем и уснули.

Утро нового дня снова ознаменовалось сюрпризами, хотя начиналось оно вполне нормально. Со слов самого же Ричи после умывания и плотного завтрака на его измученное недавним недугом тело навалился такой мощный приступ лени, что Свод тут же уведомил Якуба о том, что собирается пойти погулять в парк, причём куда-нибудь подальше, дабы немного растрясти своё переполненное брюхо.

Война же, с пониманием встретив желание товарища, решил прогнать лень иначе. Вспомнив слова отца о том, что земле и людям всегда нужна хозяйская рука, он решил немедленно вмешаться во всё, что его касалось или не касалось в собственном имении. На это вмешательство, помимо недавних поучений отца у него теперь появились и другие причины. Дело в том, что молодой Война, прокручивая накануне в голове перед сном всё, что произошло с ним в последнее время, взвесил все «за» и «против», разбирая все эти яркие моменты на приятные и не очень. С удивлением он отметил, что, к сожалению, положительных моментов было не так уж и много, и все они были связаны только с Сусанной.

Утром Якуб был уже абсолютно твёрд в своём решении жениться. А поскольку по понятным причинам панне Патковской пока было не до женитьбы, молодой Война был просто преисполнен решимости доказать всем и каждому на деле, что близлежащие земли ещё не видели такого Хозяина как пан Якуб Война. И, если раньше амбиции молодого человека опирались только на то, чтобы доказать это отцу, то сейчас он намеревался произвести впечатление ещё и на панну Ядвигу. Разумеется, тяжело переживающая потерю мужа, она охотно в скором времени отдаст своё рыжеволосое сокровище в руки хорошего, богатого жениха, ведь каждая мать печётся о достойном будущем для своей дочери.

Якуб нашёл у конюшни Казика и приказал тому запрячь коня. Услышав шум у въездных ворот, и решив, что приехал пан Жыкович, хозяин мельницкого замка покинул пропахшее сеном и навозом помещение и отправился встречать старосту. Каково же было удивление Войны, когда он увидел во дворе шарабан Патковских!

Двойкой гнедых с чёрными шорами на глазах правила сама панна Ядвига. Лошади явно устали. Как видно панна была немилосердна к ним в пути, поскольку спешила. Встревоженный подобным визитом, Война, учтиво поклонился:

— Доброго дня вам, вельможная панна. …Что-то случилось в имении?

— И вам доброго дня, пан Война — как-то отрешённо и, как показалось, даже с облегчением вздохнула Патковская. — Слава богу, всё у нас в порядке. Учимся понемножку жить без пана Альберта…, — панна Ядвига перекрестилась, вскинув к небу покрасневшие от слёз глаза. — Вот, — продолжила она, отдав должное памяти безвременно усопшего супруга, — объезжаю соседей, напоминаю о себе, ведь теперь всё придётся делать самой. Как же это трудно, — панна тяжело вздохнула, — без твёрдой мужской руки…

Якуб сострадающе кивнул. У него пока никак не укладывались в голове чуть ли не загнанные лошади и томный и размеренный тон госпожи Патковской.

— Как себя чувствует панна Сусанна? — задумчиво спросил он. — Всё же, что ни говори, а такая утрата в её возрасте…

Панна Патковская, ставшая в своём трауре как-то особенно привлекательной, наконец, оторвала взгляд от окон панского замка и с непониманием посмотрела на Войну. Разумеется. Как могли её не заинтересовать подобные речи, звучащие из уст человека, всего на два года старшего всё той же Сусанны.

— Она переживает, — сдержанно ответила госпожа Патковская, — потеря отца для неё действительно тяжела. Ну а вы, молодой пан, как тут справляетесь …без отца?

— Трудно было. — Честно признался Якуб, — но сейчас, слава всевышнему, всё наладилось, и я вполне справляюсь сам. Более того, я настолько уверен в своих силах, что вполне ответственно могу заявить, что если вам нужна моя помощь то, храня добрую память о пане Альберте, я готов приехать в любое время и помочь. Для меня это дело чести.

— О-о, благодарю вас, — протянула панна и поднялась, намереваясь сойти с шарабана.

Якуб галантно подав даме руку, помог ей стать на землю. Едва только её дорогие опойковые[146] сапожки коснулись твёрдой поверхности, величавая красавица снова цепко скользнула взглядом по стенам и окнам мельницкого замка. На сей раз, это не осталось незамеченным хозяином, однако он никак не мог понять, в чём тут дело? Далее разговор продолжила сама дама:

— А что ваш друг, этот …мистер Свод, неужели ещё отдыхает? Я слышала, что ему нездоровится.

— Нет, панна, он здоров. — Война рассеянно посмотрел в сторону высящихся неподалёку деревьев. — Пан Ричмонд гуляет …где-то в парке.

— Гуляет? — холодно, продолжила панна. — Да, у вас красивый парк. Я что-то слышала о том, что в нём даже есть деревья, которые можно встретить только в далёких гешпанских[147] лесах.

На лице Войны отразилось неподдельное удивление.

— Я, — растерянно сказал он, — ничего не слышал об этом. Но, в следующий приезд отца я обязательно у него об этом спрошу …

Молодой человек ровным счётом ничего не понимал. Обычное, ни к чему не обязывающее высказывание дамы о деревьях в панском парке прозвучало так, будто панна Патковская напрашивалась на предложение прогуляться по тихим песчаным аллейкам, переживающим в эти дни возвращение золотой красавицы осени. Едва его сомнения стали склоняться в сторону отрицания подобного проявления неосторожности со стороны дамы, панна Ядвига заявила прямым текстом:

— О, пан, Война. Я так устала в последнее время. Несчастья и горе просто сыплются мне на голову нескончаемым потоком. Может быть, вы пригласите меня осмотреть ваш парк?

Якубу только и оставалось, что стать в сторону и покорно указать даме на аллею. Патковская с облегчением вздохнула и, в сопровождении молодого хозяина Мельника, неспешно зашагала в предлагаемом ей направлении. Они прошли что-то около ста шагов, прежде чем кто-то решился нарушить напряжённое молчание. Это сделал Война.

— Слышали ли вы, — выдавил он из себя, — панна Ядвига, вести, что вчера привёз пан староста? О, — опомнился молодой человек, — простите, как я глуп, ведь вам было не до того …

— Нет, — спокойно отреагировала панна, — не извиняйтесь. Вчера мне и вправду было не до новостей, но! Наступило суровое «сегодня» и теперь я буду только рада тому, что человек по-настоящему сведущий в этих делах введёт меня в суть того, что творится вокруг. Так что же там за вести?

Пан Якуб, вначале обескураженный своим промахом, с удовольствием выпил предложенный ему стакан лести и, окрепнув духом, снова дал волю словам:

— Всё дело в том, — оживился он, — что у пана Станислава, как известно, есть четверо братьев…

— Что вы говорите? — невпопад удивилась панна, словно Якуб и в самом деле рассказал что-то из ряда вон выходящее.

— Да, — продолжил он, слегка запнувшись на столь неуместное восклицание, — смею вас уверить, четверо братьев и две сестры…

— Надо же, — снова удивилась Патковская.

— Так вот, вельможная панна, родственников у пана Станислава, слава богу, много, но, к нашему делу эти не имеет никакого отношения…

— Как жаль, — совершенно искренне произнесла дама, с таким неподдельным любопытством всматриваясь в заросли кустов, растущих вдоль аллеи, что у Войны не осталось ни каких сомнений, панна на самом деле серьёзно интересовалась изучением флоры панского парка, …а так же родового древа славного пана Жыковича.

И снова что-то необъяснимое дёрнуло Якуба, заставляя отметить нечто неправдоподобное в поведении панны Ядвиги.

— Один из старших братьев пана Станислава, — медленно начал выдавать нагара суть обещанных новостей пан Война, — пан Томаш, живущий где-то восточнее наших земель, …я уже не помню где, так вот, несколько дней назад этот пан Томаш Жыкович заезжал к старосте. И, должен вам сказать, вести, которые он привёз, достойны внимания. Хочу вас уверить, они достоверны, противоречивы и …тревожны. Всё дело в том, что русский царь Василий III начинает собирать войско у наших восточных границ. Ходят слухи, что отдельные отряды, независимо от главных сил, уже не раз ходили за Днепр, и по Припяти. В эти шайки разбойников, а по-другому их никак не назовёшь, русские воеводы специально нанимают беглых крестьян с литовских земель, тех, кого не приняли даже вольники с Хортицы[148]. Представляете, какой тонкий умысел, — продолжал Якуб. — Русские воеводы, мало того, что выспрашивают у наших беглых лентяев, как пройти мимо наших войск, так ещё и отмеривают большие доли с награбленного именно тем холопам, что подсказали им дорогу к богатым литовским панам…

Сказанное Войной не возымело никакой видимого действия на панну Ядвигу. Она всё так же отрешённо осматривала панский парк, думая, как видно, о чём-то своём. Якуб, в который раз был обескуражен. Казалось бы, вести с востока, чем не повод завести полезную беседу и разбавить некую неопределённую напряжённость, ан нет.

— Вот в какое неспокойное время живём, — со вздохом, совсем уж по-стариковски, заявил он и только этим повторно обратил на себя внимание дамы. — Нам, — добавил он живее, заметив, наконец, хоть какую-то её реакцию, — всем следует быть внимательными и обстоятельно подумать о защите собственных земель.

— Что вам об этом думать? — наконец, легко, будто невзначай, произнесла задумчивая соседка. — У вас достаточно людей…

— О, — с готовностью схватился за разговор Война, — не скажите. Хоть все и зовут бабушкино имение мельницким замком, к настоящему лихому делу наше родовое гнездо не приспособлено. И пусть у меня всё-таки есть нужное количество людей для защиты, противостоять окрепшему в последнее время русскому войску они не смогут. Поверьте, — не без гордости заявил Якуб, — я учился военному делу и знаю, о чём говорю.

К востоку от нас очень быстро взяли себе на заметку все новшества оружейного и пушечного дела. Их кузнецы уже обстоятельно освоили новые горны и наковальни с «рогом». А литейное дело переняли так, что их заможным учителям и самим бы сейчас впору поучиться у своих бывших учеников.

Что же касается конницы, то она у них обучена атаковать сходу, и каждый молодец так дружен с саадаком[149], что считает его продолжением своей руки и бьёт противника только в горло или глаз, чтобы попусту не ломать стрелы о кольчуги. Да у них каждый новик[150] из тех, кто стал под знамёна Руси, стоит пятерых из моего ополчения.

Но самое худшее другое, — честно признался Война, — у моего замка нет добротных крепостных стен, а древние муры едва ли в силах выдержать даже залп современных рушниц и пищалей. Хотя, откровенно говоря, кому нужно штурмовать эти старые стены, когда замок можно легко обойти вокруг, через парк? Проходи через Мельницкий мост и бери, что тебе надо. Мы и опомниться не успеем. Да, — тяжело вздохнул Якуб, довольный тем, что хоть и в малой степени, а всё же смог продемонстрировать даме свои глубокие познания оружейного дела, — что ни говори, а военная наука ныне далеко ушла…

— Вы говорили…, — будто вспомнив о чём-то, внезапно спросила панна Ядвига, — что мистер Свод гуляет где-то здесь? Интересно, — продолжила она, снова заметив на лице своего собеседника тень удивления и озадаченности, — что думает пан Ричмонд о том, что вы мне сейчас рассказали? К тому же, побывать у вас и не поприветствовать гостя, мне кажется, будет как-то неправильно, как бы мистер Свод не обиделся на меня потом…

Якуба словно обухом по голове ударили. Наконец, всё стало на свои места: и непонятная задумчивость панны, и её странный визит, и многое, многое другое. Оказывается, причинной всего этого был Свод!

Якуб даже покраснел от такого озарения. Панна Ядвига говорила что-то ещё, но голова молодого пана теперь была занята совершенно другими вещами. «О, матка боска, — взывал к высшим силам Война, — так вот какую женщину нашёл себе этот …? Ой, а панна-то? Ведь она с ним общалась ещё и при живом муже…! А теперь? Не успела затвердеть его могильная насыпь, а она уже …приехала…»!

Взыгравшуюся сумятицу в голове молодого пана остудило внезапное появление Казика. Слуга, судя по всему не обратив внимания на то, что у ворот Мельника стоит шарабан Патковских, узнал у кого-то куда пошёл пан и решил догнать его для того, чтобы осведомился, что делать с давно осёдланной лошадью?

Не сложно было понять этого хитреца. Если лошадь Войне сейчас не нужна, её  следовало расседлать, а это давало слуге шанс лишний часок поспать на конюшне. Но, Казику не повезло. Мало того, что пан оказался не один, и пришлось ждать, пока он даст знак подойти, так он ещё снарядил беднягу Казика заданием немедленно разыскать гуляющего где-то глуби парка пана Свода.

Задание было не из лёгких, ведь сложно отыскать того, кто не хочет, чтобы его нашли. В том, что это именно так Казик убедился очень скоро. Уж кому-кому, а ему-то каждый уголок панского парка был хорошо знаком. Шустрые молодые ноги достаточно быстро обежали всё от реки до дальних стен. …Безрезультатно.

Пан Война и его гостья за это время уже почти подошли к воде. Нужно сказать, что в том недолгом пути они всё же нашли подходящую тему для разговора и вспомнили недавние события с Юрасиком. И Якуб, и его собеседница в один голос пели хвалы в адрес смельчака Свода в тот миг, когда заметили, что от воды, прямо им на встречу поднималась девушка. Это была Михалина.

Разумеется, панне Ядвиге не было никакого дела до неё, хотя, знай вельможная хозяйка Патковиц хоть половину из того, о чём сейчас догадывался Война, бедной девушке было бы несдобровать. К счастью, молодой пан и госпожа Патковская, не обращая никакого внимания на проходящую мимо и поклонившуюся им служанку, равнодушно проследовали дальше.

В это время Казик, понимая, что без заморского гостя на глаза пану лучше не попадаться, решил вернуться назад и снова начать свои поиски от брода, только теперь уже в другую сторону.

Едва перед перешедшим на рысь Шыским вновь стала открываться водная гладь, что бы вы подумали? Из-под устало обвисших густых ивовых веток прямо к нему навстречу вышел Свод! Вид явившего перед ним заможного пана даже вышиб из слуги смешок. Ещё бы, в данный момент англичанин был похож на лешего. Из его взлохмаченных волос, из-под воротника торчали целые пуки сена. Мелкая сухая трава, словно труха из драного меха, обильно сыпалась из-под тёплого панского жупана:

— Казык! — неистово завопил англичанин. — Холлэра йасна!

— Пан Свод, — заговорщицки зашептал Казик, отстраняясь от светящегося усталой улыбкой Ричмонда так, будто тот и в самом деле снюхался с лесной нечистью, — цябе шукае пан Война[151].

— Чукае? — озадаченно переспросил Ричи. — What for?

—    Што?

—    Чого юн мяни чукае?

— А хто яго ведае[152]. О! — кивнул куда-то за спину Свода перепуганный слуга. — А вось і яны...

Тут нужно отдать должное врождённому самообладанию и находчивости мистера Ричмонда Шеллоу Райдера. Он моментально внешне превратился в заспанного и пьяного повесу, которых, к слову сказать, он достаточно повидал в своей жизни. Эти бесшабашные гуляки, где пьют, там и спят, а где едят, там, простите, и гадят.

— Милорд! — совершенно пьяным голосом вскричал Свод и так заискивающе поклонился, что ошеломлённый Война на самом деле поверил в то, что англичанин снова налакался и сегодня всем предстоит ещё одна страшная ночь. Во время своего комичного церемониального поклона «пьяный» пират вдруг обнаружил торчащим из-под собственного жупана целый «фазаний хвост» помятого сена.

— У, — продолжал свои шутовские штучки Свод, — надо же, какой за мной сегодня волочится кильватер[153]. Я, честно говоря, и не заметил, что дно моего брига облеплено ракушками и водорослями. Что ж, время отправиться в порт и почиститься.

Простите, мистер Война и попросите за меня прощения у Миссис, — виновато вздохнул Ричи, — мужчинам нельзя в подобном виде появляться перед дамами. Я всё объясню потом, а сейчас соврите ей что-нибудь про то, что я имею некую странность, скажем, спать в сене, особенно когда напьюсь…

С этими словами Свод снова поклонился и, пошатываясь из стороны в сторону, словно борясь со страшной штормовой качкой, медленно побрёл к замку…

ГЛАВА 8

Как ни велико было желание Якуба распрощаться с Патковской и немедля поговорить с Ричмондом, сделать это удалось только ближе к обеду, когда своенравная дама, наконец, почувствовала, что её настойчивые попытки задержаться в Мельнике, обречены на неудачу.

Нелепый вид красавца Свода, неуверенные и нервные объяснения Войны, всё это только подкормило беснующееся в ней пламя, но! Как раз в это время пришла пора явить свой непростой нрав капризе-осени. Откуда ни возьмись, налетел сильный порывистый ветер, приправленный такой неприятной моросью с мокрым снегом, что сразу решительно отбил у панны Ядвиги всякое желание гулять. Более того, вопреки её ожиданию, по возвращению во двор замка молодой хозяин, даже не намекнув даме на предложение остаться к обеду, сразу же провёл её к шарабану. Пока она всё ещё терялась в догадках по поводу произошедшей в Войне перемены, молодой человек уже оказался в седле подведённого к нему слугой коня, и госпоже Патковской, отдавая должное занятости молодого соседа, ничего больше не оставалось, как отправиться домой…

Свод ждал Якуба. Он прекрасно понимал, что за своё поведение в парке нужно объясниться. Война же сначала заставил себя долго ждать, а когда, наконец, появился, был крайне расстроен и задумчив. Ричи встретил его у ворот и попытался, было завести разговор, но молодой человек, выслушав гостя, только отмахнулся.

Не сделал его разговорчивым и обед, после которого Война, ничего не объясняя, просто съехал со двора в неизвестном направлении. Несчастный молодой человек. В нём сейчас боролось столько противоречий, что в костре обжигающей ярости непонимания, звучно трещали любые мысли. Ему хотелось на простор, пусть даже в непогожее, сырое поле, на пронизывающий ветер, куда угодно, лишь бы побыть наедине с собой и хоть немного разобраться в происходящем.

Нужно сказать, что у Якуба всегда были хорошие учителя. Ещё в детстве, когда Войнамладший жил в Мельнике под присмотром бабушки, не по годам смышлёный отпрыск уважаемого пана получил блестящее образование. Даже такая сложная вещь, как чужая английская речь так легко и прочно обосновалась в его русой голове, что преподававший её на дому мистер Ленни неустанно советовал бабушке, а потом и отцу обязательно продолжить обучение юного мистера Войны в Англии.

Шло время. Внявший советам Ленни Якуб набрался-таки ума в далёких землях, и теперь, казалось бы, знал достаточно много о такой непростой штуке, как жизнь. Ан нет. Как оказалось, для того чтобы свободно ориентироваться в сложных жизненных хитростях, мало просто быть на «ты» с кружалом[154].

В непростой жизненной науке с учителями было хуже. К примеру, до сих пор в жизни Якуба не нашлось того человека, который мог бы ему детально объяснить, сложную науку отношений между мужчиной и женщиной. Нет, ему, конечно, же доводилось иметь некий плотский опыт, но! Как можно назвать отношениями то, что продаётся за мелкую английскую монету?

Ох, эти высокие мысли, высокие чувства. Так ли они высоки, когда своим глазами видишь, как высокородная дама не таясь, тешит беса в объятьях Свода? Как видно чёрной душе этого проходимца всё нипочём. Ведь скольких людей Хмызы на тот свет отправил, беднягу Никаляуса жизни лишил. Мало ему этого, так он ещё, как хлебный ломоть на стол своего самодовольства уложил высокородную женщину, а сверху всё это приправил простолюдинкой. И где здесь божья правда? И к чему тогда люди придумали поговорку: «труднее всего стрясти яблоко с высокой ветки». Как бы ни так. Есть, оказывается, люди, которым те самые яблоки сами падают в руки …и с высоких веток, и с низких.

Можно, конечно же, допустить, что и в этом тоже имеется божий промысел. Пусть чувства панны чисты, но! Почему тогда господь разрешает касаться их, чистых и светлых …этому похабному плуту? Раз допускает сие безгрешный бог, знать не так уж и чисты чувства и помыслы панны.

Как тут не вспомнить слова покойной бабушки: «Вот внук, подрастёшь, захочешь жениться. Тогда первым делом нужно смотреть кто у твоей избранницы родители. Какое дерево, такой и клин. Какой отец — такой и сын. Какая липа, такая и почка. Какая мать — такая и дочка». «М-да, — продолжал изводить себя Якуб, — хорошую же я себе обрисовываю перспективу».

Стало смеркаться. Свод, так и не дождавшись Якуба, отправился спать. Погода располагала к тому. Поганая морось, сыплющаяся, словно мука с тяжёлого, низкого неба и ветер, воющий в голых ветвях, навевали тоску на его начинающее заплывать жиром сердце. Немало забавляющая его в последнее время сладкая патока лени так сжимала его мятежную душу, что, отходя ко сну, мистер Шеллоу Райдер с трудом нащупал в себе зарастающие плющом забытья следы былого «Ласт Пранка».

Лёжа в постели, он слышал, как приехал Война. Зная характер Якуба, Ричи в тайне надеялся, что тот придёт, и выскажет ему всё, что накипело в молодом и горячем сердце за этот день. Но, увы. Якуб так и не появился...

Свод уже засыпал, когда вдруг предательски скрипнула тяжёлая створка его двери. Миг и он, продолжая притворяться спящим, рассмотрел в мечущихся тенях полумрака чей-то силуэт.

За окном безумствовал ветер, яростно расстреливая бесконечные заряды ледяной шрапнели в неприступные каменные стены замка, маскируя тем самым шорох одежды незнакомца.

Тот ступал беззвучно и осторожно до тех пор, пока в его грудь не кольнуло холодное железо оружия:

— Avast, friend[155], — спокойно и тихо произнёс Свод, легонько толкая вперёд острый кончик сабли. — Астанависья, — опомнившись, добавил он, — ты идёт, я тьебья убю…

Упёршаяся в мягкую плоть сабля мелко затряслась.

— Гэта я, — дрогнувшим голосом прошептала Михалина, — ні забівай мяне[156]...

Утром, измученный долгими переживаниями Война был удивлён, встретив за завтраком бодрого и полного сил Свода. Осенняя мокрядь[157] менее чем за сутки превратила землю в непроходимое болото. Почва была уже не в силах впитывать влагу, а холодные дождевые капли, находя всё меньше твёрдых земляных островков, жёстко били в мутные, сморщенные ветром зеркала луж.

Война сегодня намеревался съездить в Патковицы. Во-первых, о том было заранее договорено с Сусанной, а во-вторых, тяжёлые вчерашние рассуждения измучили его настолько, что молодой человек просто решил пустить их на самотёк. «Пусть всё будет так, как будет», — рассуждал он, поднимаясь из-за обеденного стола и бросая озабоченный взгляд во двор.

— Вы куда-то собрались? — невзначай поинтересовался Свод, имеющий сегодня в довесок к лёгкому, беззаботному настроению ещё и совсем недурной аппетит.

Война воззрился на гору костей, сгрудившуюся перед носом пирата, уплетавшего за обе щеки жирную гусятину, и улыбнулся:

— Вы в неплохой форме, Ричи, раз, который день, не получая должной нагрузки, так охочи к еде…

— Якуб, — шумно сглотнув и облизываясь, ответил пират, — вы не ответили на мой вопрос.

— Да, Ричмонд, собрался. Хотел, было съездить в Патковицы, обещал панне Сусанне, да вот погода. Думаю, придётся подождать.

— Что вы, — возразил Свод, — Патковским нелегко там приходится вдвоём. Наверное, вам всё же придётся их проведать, к тому же, негоже знатному человеку нарушать слово, данное миссис …

Война опешил. Это прозвучало так, будто Ричи его попросту выпроваживал.

— А вы, — язвительно заметил Якуб, — разве не имеете желания оказать посильную помощь панне Ядвиге Патковской? Мне кажется, она очень на неё надеется…

— Кто знает, на что она надеется? — неохотно ответил Ричи, понимая, что начинается отложенный накануне неприятный разговор. — Эти вдовы так мнительны…

— О, — подтвердил Война, — это правда. Скажу больше, они становятся мнительными ещё до того, как стали вдовами. А вся штука в том, что есть на белом свете люди, которые, исходя из своей чёрной сути, стараются испачкать как можно больше безвинных душ, дабы хоть немного разбавить чернила своей собственной, беспросветно чёрной.

Как вы там говорите: «эти вдовы…»? Да, мне их жаль. Они, несчастные, словно лесные звери перед охотой, прикормлены щегольской бравадой и показным обаянием бездушных гуляк. Обессиленные холодами одиночества, они уже согласны и на смерть, лишь бы ещё немного лизнуть сладкого пойла у коварной кормушки бездумных повес. Нет ничего хуже, Свод, чем вначале приманить, а после: ни стрелять, ни кормить. Даже лесной, осторожный зверь после подобного станет бездумно, позабыв обо всём на свете ходить за вами и приставать, словно назойливая муха. А вы от этого ещё и легкомысленно отмахиваетесь, а после ещё имеете наглость говорить мне о слове, данном миссис и которое я непременно должен сдержать? Не вам меня этому учить, безбожник. Права Климиха, называя вас чёрным человеком…

— Ваша Климиха — ведьма. — Спокойно заявил сытый пират и громко отрыгнул. — По ней плачет костёр инквизиции…

— Не больше, чем по вам, Свод. — Парировал Война. — По крайней мере, она помогает людям, кстати, в том числе и вам. А что касается инквизиции, то, опять же, не вам о ней говорить. Одного понять не могу, в чём моя-то вина перед богом? Ведь уже в который раз я попадаю в странное, затруднительное положение и всё только из-за вас, мистер Ричмонд.

Вот и сейчас: с одной стороны, я должен ратовать за благополучие своей невесты…, да Ричи, невесты и её родственников, не ухмыляйтесь, пожалуйста, а с другой, я понимаю, что чем ближе будет, скажем, та же панна Ядвига к дорогому и желанному ей сейчас человеку, тем хуже будет для неё, а, стало быть, для всех нас. …Знатная, красивая женщина открыла вам своё сердце, а вы втаптываете его в грязь.

— Что я могу с собой поделать, мистер Война? — после некоторой паузы ответил Свод. — В моём сердце только одно место и оно уже занято.

— Вот как? Уж не сестрой ли Базыля Хмызы?

— А что вы имеете против неё? Исходя из ваших же слов, она, как и любая другая женщина имеет право быть любимой, быть счастливой…

— Счастливой с вами? Не смешите меня, Ричи. Вы сами прекрасно знаете, что это невозможно. Уж так вы устроены, что можете только брать, дать ей вам нечего.

Свод нахмурился:

— Таково ваше мнение? — тяжело сказал он. — Получается, что все люди в этом мире имеют право на счастье, кроме меня и Михалины?

— Я не так сказал…

— А ведь я влюблён, Якуб, влюблён, как мальчишка. Я достаточно повидал в своей жизни и делал разное, но никогда, слышите, никогда не волочился ни за одной юбкой. Сегодня утром я проснулся и понял, что моё, как вы там говорите, чёрное сердце уже принадлежит не мне…

— Хорошо, — возмутился Война, — а как же тогда панна Ядвига?

Свод встал и подошёл к окну.

— Вы ещё мальчик, Якуб. Вам это сложно понять. …Ядвига. Это была …вспышка! У неё давно не было мужчины, у меня давно не было женщины. Каждый получил то, что хотел. Представьте, наша с ней жизнь это ночь, грозовые тучи, в которых где-то прячутся молнии. Вдруг вспышка! И …снова ночь, снова тучи…

— Какая грязь, Ричмонд. Какая же вокруг вас грязь.

— Разве только вокруг меня? — удивился «Ласт Пранк».

Война, ещё не остывший от вчерашних переживаний приосанился:

— Не хотите ли вы сказать, — жёстко спросил он, — что все взрослые мужчины и женщины заклеймены подобным грехом?

Свод был спокоен:

— Не хотелось бы вас расстраивать, — ответил он, — но вполне может быть и такое, если, конечно, они не священники.

— Вы не можете говорить за всех! — Возмутился Якуб. — Все в мире не могут иметь сразу двух женщин…

— Мы не касаемся всех, Война, тем более что у меня в сердце одна женщина.

— Но ведь панна Ядвига думает…! — Якуб в бессилии махнул рукой. — Вы бы видели её глаза, когда она заметила вас, там в парке. Ведь её сердце переполнено надеждой. Это вы ей дали надежду, Свод.

Мне приходится признать, я ошибался. Да только теперь я это понимаю, как я на самом деле ошибался. Вы всё же можете что-то дать человеку, хотя бы ту же надежду. Но, чем давать её так, как это делаете вы, так уж лучше вообще жить без надежды…?

Якуб был расстроен утренним разговором со Сводом. Обустройство мира, явившееся ему в последнее время, казалось весьма сомнительного содержания и заметно разнилось с тем, как до сих пор он себе это представлял. Он потеплее оделся, накинул длинный кожаный дождевик и, как и обещал, отправился в Патковицы.

Свод, несмотря на все доводы Войны о том, что в этом непростом деле нужно сразу расставить все точки на «і» не согласился поехать с ним и объясниться с панной Ядвигой. У него были свои планы на счёт сегодняшнего дня, и все они были связаны с другой женщиной, объясняться с которой англичанин готов был хоть круглые сутки, несмотря на то, что та не могла связать по-английски и пары слов.

Справедливости ради стоит сказать, что и она, забыв обо всём на свете, с головой окунулась в сладкий омут любовных грёз. Едва только пан Якуб съехал со двора, лёгким пёрышком скользнула её тень в комнату Свода. Вопреки обыкновению, среди белого дня грохнул в кованых железных рамках тяжёлый засов, и вскоре в мрачном коридоре повисла полная тишина.

Всем известно, что ощущение счастья полностью стирает ощущение времени. Уж сколькие люди поплатились за подобное безумство чувств разного рода неприятностями. Короткий осенний день, пролетел как одно мгновение. Влюблённые сладко дремали, летая в ласковых облаках пьянящих грёз любви в тот миг, когда вдруг кто-то постучал в дверь:

— Пан Рычманд, — глухо произнесли снаружи, — гэта я, Казік. Пан Война прыехаў...

Смышлёный слуга дождался, когда откроется дверь, и указал Михалине вглубь мрачного коридора. Девушка кивнула и, прижимая к груди скомканный холстяной фартук, бегом отправилась туда, куда ей указывали. Свод с благодарностью подмигнул Казику, прикрыл дверь и, поправив постель, преисполненный сладкой неги воспоминаний, всем весом рухнул на пёстрые домотканые покрывала.

Таким и застал его Якуб, уставшим и счастливым. Чуткий нос Войны, долгое время вдыхающий чистый воздух полей, сразу уловил в душной комнате запах разогретых тел.

— М-м, — хрипло произнёс он, — теперь мне понятно, чем вы тут занимались в моё отсутствие. Улыбаетесь? Я никогда не видел вас таким, Ричи. Что с вами? Впрочем, бог вам судья. Возможно, вы и правы. Наверняка каждый из нас на самом деле имеет право на личное счастье. Ну, хорошо, — устало заключил Якуб, — не хотелось бы так часто возвращаться к этой теме, да и я не буду иметь ничего против этого, однако, мистер, только после того, как вы съездите к Патковским и с моей помощью всё объясните панне Ядвиге. Сегодня она просто извела меня расспросами и это, несмотря на то, что приехал её сын Андрей и, как вы понимаете, тем для разговоров у нас было предостаточно.

— Сын? — удивился Свод. — Я ничего не знал о нём.

— Вы ещё много о чём не знаете, — вздохнул Война и опустился на скамью у стены. — Андрей старше меня на два года. Сейчас живёт в Лейпциге у своего дяди. Представляете, проехать чуть ли не полсвета для того, чтобы добраться домой, а …тут такие новости.

Мы съездили с ним на могилу пана Альберта. Бедный Андрей, он просто безутешен. В детстве мы очень дружили. Нас даже учил один и тот же учитель, пан Джонатан Ленни, так что Андрей тоже немного знает английский, и вы в его присутствии будьте осторожны в своих высказываниях. Кстати, он дружен кое с кем из ваших земляков там, в Лейпциге, потрудитесь сочинить себе до встречи с ним какую-нибудь простенькую историю. Не думаю, что он станет особенно допытываться, всё же английский не его конёк, но, мало ли что. Я предупредил его о том, что вы приедете …

— Помилуйте, — пожал плечами Свод, — я прошу вас меня простить, Якуб, но вот уже который раз я пытаюсь доказать вам, что в моей поездке туда нет никакого смысла.

— Ну конечно, — возразил Якуб, — думаете, будет лучше, если Патковская явится сюда?

— И что с того? — улыбнулся Ричи. — Эта особа приедет, ничего не изменится, ведь она совершенно не владеет английским, …так, пару слов. Как я стану с ней изъясняться? Или вы думаете, что она рискнёт доверить вам перевод столь деликатного разговора? Само собой нет. А понять многосложные объяснения из моих уст о несостоятельности наших отношений она точно не сможет. Что ж тогда вы прикажете мне делать? Просить перевести весь этот бред её сына?

— Подождите, — не на шутку озадачился Война, — но как же вы тогда …с Патковской и этой Михалиной? Или вы хотите сказать, что простолюдинка знает…

— Ничего Михалина не знает, — спокойно ответил Свод, — да и не надо ей ничего знать, кроме того, что я безропотно готов отдать за неё свою жизнь. Я, конечно, боюсь снова услышать продолжение утреннего разговора о грязи отношений и так далее, однако считаю своим долгом сообщить вам, Якуб, что в отношениях мужчин и женщин есть вещи, в которых и разговаривать-то особенно не надо. За вас всё скажут глаза и жесты.

Война снова устало улыбнулся:

— Чёрт вас подери, Ричи. Какой же вы всё-таки…. Значит так, — добавил он, вставая, — завтра мы едем в Патковицы, а там будь, что будет. У меня, знаете ли, там свои дела. Будет повод представить вас Андрею и ещё раз повидаться с Сусанной. Думается мне, что недалеко то время, когда Патковские сменят дома льняные скатерти на камчатые. И если всё пойдёт как надо, то к концу следующего года я и Сусанна поженимся. Как вы считаете, стоящее это дело?

— Вам виднее, — уклончиво ответил Свод, — только я не понимаю, при чём тут скатерти?

— Скатерти? — Переспросил Якуб. — Они, конечно же, ни при чём. Просто у нас так принято, привечать гостей в дни умеренных торжеств, застилая столы льняными скатертями, а в праздничные или по особому случаю, скажем, по случаю помолвки, камчатыми.

ГЛАВА 9

Ветряное утро следующего дня подсушило всё, что наплакало за последнее время безутешное небо. Старательно перемешиваемый ветром воздух, дышал свежестью лёгкого морозца и игриво пощипывал раскрасневшиеся щеки всадников. Поднялся выше потолок чёрно-синих туч и шалеющие от резких порывов ветра галки, будто дети на горке весело катались в складках его невидимого плаща, сопровождая это действо пронзительными резкими криками.

Кони, сойдя с каменистой дороги, неохотно ступали по вязкой, холодной земле, фыркали, пугаясь встречной атаки ветра, вертели головами, не в силах спокойно дышать под неуютным давлением движущихся холодных масс.

Ветер безумствовал настолько, что в этой безудержной игре сумел добраться до святая святых, сердца англичанина, в котором убаюканные ленью уже едва тлели угли воспоминаний о морских просторах. И пусть вокруг них яростно шумели на ветру не морские волны, а самое заурядное литовское поле, сердце Свода пело. Он улыбался встречному ветру, и даже что-то тихо мурлыкал себе под нос.

Якуб, глядя на него, только сутулился да поплотнее укутывал шею, вжимая голову в воронку высокого воротника жупана. Его конь уже хорошо знал дорогу к Патковицам, потому, оставшись на короткое время без внимания хозяина, не останавливался, а понуро ступал по своим же собственным следам, оставленным накануне.

Они отъехали достаточно далеко от Мельника. Разговор как-то не клеился, и всадники молчали, всматриваясь в невесёлую картину засыпающей природы, думая каждый о своём. И вдруг Якуб, заметивший кого-то далеко впереди привстал в стременах:

— Интересно, кто это?

Свод в ответ снисходительно улыбнулся:

— Вы у меня спрашиваете? Давайте съездим и посмотрим…

Они стремительно сорвались с места и пустили лошадей взапуски[158] к далёкой зияющей ране оврага, того самого, у которого несколько дней назад впервые встречались Якуб и Сусанна. У самого края горбатого овражьего берега, словно каменное изваяние застыл Всадник. Он смотрел куда-то вниз. Вскоре и он заметил приближение гостей.

Якуб и Свод, повинуясь чувству соперничества, почти одновременно взлетели на приовражный холм и едва смогли остановить разгорячённых скачкой коней.

— Пан Лянге! — вскричал Война, утихомиривая своего скакуна. — Вот так встреча. Что вы тут делаете…?

— О! Пан Якуб, приветствую вас и…

— Это мой друг, мистер Свод, я рассказывал вам…

Ричи, понимая, что разговор идёт о нём, привстал в стременах и поклоном поприветствовал неизвестного. Тот имел широкую кость, был крепок в плечах и выглядел как человек военный, совсем не избалованный поместным житьём.

— Свод, о, простите, пан Мечислав, — затараторил Война, судорожно перескакивая с одного языка на другой, — Свод это мистер Лянге, тот, у которого служил Эшенбурк. Простите, мы с ним пообщаемся, а после я всё переведу вам…

— Не беспокойтесь, — понимающе кивнул англичанин и стал пристально всматриваться в дальний угол оврага, где, подозрительно вздрагивая, шумел густой кустарник…

— Вы так и не ответили, — краем глаза замечая интерес Свода, продолжил Война, — пан Лянге, что вас сюда привело?

— Кабан.

— Кабан? — удивился Якуб.

— Представьте себе, — улыбнулся пан Мечислав. — Я вёл его издалека. Подъеду ближе, он, наглец, атакует, отпущу — бежит так, что и на лошади не догнать, вот так и развлекаемся догонялками. У меня-то с собой нет ничего, чем можно было его побольней «укусить». Из всего арсенала только русская сабля. Она хоть и оттянута, как турка[159], а всё равно на кабана с ней не пойдёшь. Так что, дорогой друг, теперь я точно знаю, что означает поговорка: «видит око, да зуб неймёт».

Эх, — вздохнул Лянге, — мне бы уже давно плюнуть на него и вернуться домой, да охотничий азарт заедает, ведь знатный трофей там, в кустах зашился. Пан Война, а у вас нет с собой чего-нибудь …из малой артиллерии?

— Нет, пан Мечислав, — невольно рассмеялся Якуб, — мы с паном Сводом на прогулках обходимся без рушниц.

— А жаль, — с сожалением заключил Лянге, — знать не судьба зверю, сегодня попасть в котёл. Однако, — легко отстранился он от шутливого оттенка разговора, — как это ни прискорбно, но мне кажется, что грядут те самые времена, когда вот такие заурядные прогулки без оружия станут небезопасны.

Война, соглашаясь, кивнул:

— Вы имеете ввиду вылазки русских на литовские земли?

— Вылазки? — Удивился Лянге, наскоро смерив взглядом, продолжающего оставаться безучастным к их разговору, Свода. — Ещё три года назад под Смоленском у русского царя в его «великом наряде[160]» было одних только больших и малых пищалей аж до двух тысяч. До двух тысяч, Якуб! Не мне вам об этом говорить. А ещё пушки, рушницы, самопалы? Таким арсеналом никто из наших соседей похвастать не может. Вам, как человеку знающему толк в оружейном деле известно, сколько ещё можно добавить и доработать этому войску за три года при их-то нынешнем царском упоре на ратное дело.

Неспроста их малые отряды настолько обнаглели, что бродят по Литве, едва ли не как у себя дома. Хотя, — пан Лянге незатейливо отмахнулся от своей же неверной мысли — если правда то, что у него под саблей стоит наше, бежавшее от работы быдло, то им тут и на самом деле все стёжки-дорожки знакомы как родные.

Я достаточно хорошо знаю, пан Якуб, о «власти свободного скота» ещё с Италии. Там знатные богатые и образованные мужи уже давно разобрали по косточкам сию непростую науку — управлять подобным стадом и то…. Не тут, так там чернь взбунтуется и творит страшное. Жаль только, не вслушивался я внимательно в доводы и разъяснения умных людей, думал, что меня сие дело никак не коснётся. А теперь вижу, что не миновать и нам с вами разгула этой самой власти.

Если переложить с итальянского языка одну известную мудрость, то получается, что: «нет на свете ничего страшнее, чем месть голодных собак». Ещё там говорят: «Власть свободного скота длится только ночь. Она коротка, но порой и великому воину короткого клинка достаточно». Поверьте, даже за одну ночь ленивые голодранцы, способны сотворить страшное, а что они творили в Палермо, я видел собственными глазами и не пожелал бы видеть это дважды.

Знаю одно. Люди, неспособные работать, могут только разрушать. Те, у кого руки работают больше языка, отходят быстро. С ними ещё можно договориться, а вот ленивое и пьяное быдло….

Война молчал, будучи шокированным внезапной переменой настроения, случившейся с паном Лянге. Возмущение того было столь красноречивым и напористым, что казалось, будто сии речи вещает, по меньшей мере, особа княжеского рода, а не человек из обширной литовской когорты обедневшей шляхты.

Но, тем не менее, сказанное им казалось верным, хотя бы потому, что оно было подкреплено словами, уже слышанными Войной от разных людей. Лянге был далеко не первым из тех, кто серьёзно беспокоился активностью русского войска у границ Короны. Слухи и разговоры об этом были у всех на устах.

— …о чём тут говорить, — продолжал рассуждать пан Мечислав, — вчера я огрел плёткой одного бездельника за то, что он не накрыл пологом мешки с зерном. Так он, мало того, что ответил мне, мол, твоё, пан, зерно, ты и накрывай, так ещё и пригрозил:«погоди, говорит, — придёт Василёво войско с нашими братами, ты мне, шляхтич, за всё плётки ответишь».

Якуб в удивлении невольно потянул уголки губ вниз:

— Так и сказал? — не веря собственным ушам, спросил он.

— Хм, — кисло улыбнулся на этот вопрос Лянге, — я понимаю. Знатному пану такое, может, и не скажут, а вот тем, кто не так широко стоит на земле как вы, пан Война, подобное не то сказать. Нам, обедневшим и слабым, могут ночью и «красного петуха» пустить. Таким как я нет иной защиты, кроме своей собственной. Мы, как тот кабан: вроде и хозяйничаем на своей земле, а как наскочит кто на коне да с саблей, одно спасение — бежать, да прятаться в кусты.

Якуб косо посмотрел в сторону тех самых кустов, трещащих под тяжестью мощного кабаньего тела:

— Как-то больно грустно и безысходно вы всё рисуете, пан Лянге. Что уж теперь и не жить, когда так дело обстоит? Получается: «Волки за лосем гонятся, а овцы всё одно дрожат хоть и в стойле?»

Пан Мечислав болезненно ухмыльнулся:

— Люди говорят, что вольная сотня людей Василия ночевала на каком-то хуторе всего в двадцати милях от Драгичина. Сотник, уходя, не тронул ни хозяина, ни семью, спросил только об имениях Жигимонтовых панов, что стоят южнее.

— Пан Лянге, — возмутился Якуб, — подумайте сами. Слухи об этом уже докатились до наших земель, а русская сотня ещё нет? Ну не ветер же этот слух носит, правда? Не побежит же кто-нибудь впереди этой сотни с рассказами о грядущей беде. Обычно слух идёт после. Хотя, — Война приструнил вдруг взыгравшееся негодование, — бог с ним. Зная вас, я уважаю ваше мнение, пан Мечислав, на чём бы оно не строилось. Сожалею, — добавил Якуб, — глядя на кислое выражение лица англичанина — но, не имею больше времени всё это обсудить. С вашего позволения, пан Лянге, мы поедем. Замыслили проведать Патковских. После смерти пана Альберта им совсем несладко приходилось, но вот приехал Андрей и, думаю, всё у них наладится.

— Андрей? — удивился Лянге. — Бедняга. Каково же ему было появиться у родного порога…?

— Что тут поделаешь, — вздохнул Война, кивнув Своду и тот, откланявшись, пустил свою лошадь с бугра рысью, — все под богом ходим. В такое неспокойное время нужно заезжать к соседям, проведывать. Посетили бы нас как-нибудь, пан Мечислав. Глядишь, и настроение бы у вас стало куда как лучше. Всего доброго…

Война и Лянге раскланялись. Якуб поскакал догонять Свода, а удручённый и подавленный тяжёлыми мыслями пан Мечислав, так и остался у оврага, наблюдать за затаившимся в кустах кабаном.

Всю дорогу до Патковиц друзья спорили. Не сказать, чтобы всерьёз, но оба достаточно усердно отстаивали свои точки зрения. Темой для спора стали как это ни странно слухи. Якуб настаивал на том, что «нет дыма без огня» и все эти разговоры о приближении русского войска всё же имеют под собой некие основания, а Свод, не опровергая убеждений собеседника, приводил массу жизненных примеров тому, что слухи не что иное, как многократное преувеличение реальных событий.

Пират был в добром расположении духа, отчего так детализировал и приукрашал комизмом свои рассказы, что к концу поездки последние из них вызывали у оппонента приступы нездорового, удушающего смеха.

— Уверяю вас, мистер Война, — продолжал Свод, — так оно и было. А вот ещё случай. Суть нравоучений этой истории немного отличается от услышанного вами ранее, однако, и в ней найдётся что-то из того, что относится к нашему спору. Так вот: как-то один мой хороший знакомый по имени Исраэль Киммельман, которого в Барнстепле больше знают как Изи «Сухая нога» ещё в юности отчего-то решил уверить свою девушку в том, что природа его богато одарила в части размера его мужского достоинства. Он и сейчас, будучи в преклонных годах не отличается большим умом, а в юности он ничего лучше не придумал, чем, отправляясь к ней на свидание, запихать себе в штаны носовой платок, свёрнутый в трубочку.

Справедливости ради стоит сказать, что я эту историю не выдумал, а слышал из уст своего отца. Уж не знаю, откуда это ему было известно, но, касаясь её, он с полной уверенностью утверждал, что красавица девушка всё свидание отчего-то не смела даже посмотреть в глаза выдумщику Исраэлю и беспрестанно опускала взгляд. Мне так думается, что делала она это совсем не от стыда. Просто…, наверняка, там было на что посмотреть и пониже его свинячьих глазок…

— Какая гадость, — вяло отмахнулся Война, пытаясь указать рассказчику на то, что подобные пикантности его мало интересуют. Но Ричи был неумолим:

— Прошу вас, Якуб, выслушайте. Ведь я рассказываю только то, что относится непосредственно к делу. Итак, следуя домой Киммельман попался на глаза компании сверстников и так удачно, что уже к вечеру его ставшее заметным достоинство живо и с завистью обсуждалось всеми. Среди этой голобородой молодёжи был и мой отец. Помимо авторитетно вырисовывающегося из штанов достоинства Изи его сверстниками высказывались разного рода суждения ещё и о том, что и та девушка, перед которой так старался выделиться Киммельман то же, мягко говоря, знала толк в мужских прелестях. Откуда подобные интимные подробности были известны моему старому проходимцу, история, конечно же, умалчивает, однако, так или иначе, а Изи остался крайне доволен произведённым на неё впечатлением. Его авторитет среди сверстников заметно подрос, подзадориваемый всё теми же быстрыми слухами.

Вот тут-то, если возвращаться к затронутой нами теме, и появляется оно, дурное влияние этих слухов. Что ни говори, а свёрнутая в трубочку материя, только слегка намекала на «нечто», поэтому на второе свидание Изи решил, как можно реалистичнее подойти к продолжению начатого дела. Проходя мимо городского рынка, а дома ничего подходящего для инсценировки не нашлось, Киммельман стащил в мясном ряду «Red gut[161]» и запихал его себе в штаны. Поскольку в любом положении колбаска никак не желала походить на то, что было надо, Изи не нашёл ничего лучше, чем просто привязать её к своему хозяйству и спустить в штанину. Пожалуй, эта идея вполне могла бы удастся проходимцу Изи, да вот беда, у отца зазнобы Киммельмана была собака…

У Войны, в  который раз вырвался едкий смешок.

— …Вы уже предполагаете развязку, — сухо ухмыльнулся Свод, — да, она была весьма любопытной.

Папаша, избегая королевских налогов на собак[162], вырастил этакого страшного и злого на всех людей монстра, что даже сам его побаивался, а потому кормил редко. Он и завёл-то этого пса только из-за известной всем любвеобильности старшей дочери, дабы отвадить от своего дома ночных кавалеров, кои уж не раз ускользали у него из-под самого носа.

Слава шла дурная, замуж дочь никто брать не хотел, вот отчаявшийся родитель и обрадовался, когда у них дома стал появляться этот малорослый еврей. Всё шло хорошо, но вот как-то днём хозяева случайно не заперли собачку…

Война буквально кис от смеха.

…Во-о-от, — участливо вздохнул Ричмонд, глядя на это, — именно с тех пор Исраэля и стали звать: «Сухая нога». Снова поползли слухи, мол, после встречи с голодной собакой, сухой у Изи стала не только нога. Но, спрошу я вас, стоит ли доверять тем самым слухам? Нога у него, конечно, сохнет, этого никто не оспаривает, а остальное, это уж его личное дело. Что называется, решайте, как хотите, но, доподлинно известно, что Изи женился-таки на той самой даме. Из жалости ли, или по наущению её отца, решившего оправдаться за собаку, попортившую парня, того уж никто точно не знает. Однако и живёт Изи с той леди уже долго, и обустроились они не бедно.

Сейчас у них закусочная возле свинарников Уингли. Представляете, этот проныра даже памятные на всю его несчастную жизнь колбаски пристроил к делу. Они запекают их в тесте и продают. Люди шутят, говоря, что в этих колбасках если и есть что-то свиное, так это только то, что закусочная Киммельмана находится возле свинарников. Что за мясо в них пихают, неизвестно, однако с тех самых дней молодости Исраэль так с собаками и не дружит, так что вполне может быть, что и собачье. Как видно оттого и прозвали местные остряки эту быструю закуску в его забегаловке: «Hod dog».

Вот видите, Якуб, правду говорят, всё в нашей жизни проходит. Прошли беды и передряги Исраэля, и даже самые поганые слухи не помешали ему с его женой иметь много детей.

В поддержку же правдоподобности слухов можно уточнить только то, что все дети Киммельмана, как один, совершенно не похожи на своего папу. Как видно, леди Мери со временем так и не изменила свои взгляды …налево. Скажу больше, её старшая дочь в плане своего поведения очень на неё похожа, это, — добавил Свод двусмысленно, — мне известно доподлинно, хотя, как раз это-то к нашему делу совершенно не относится.

Вы спросите, к чему все эти подробности? — шумно вздохнул Свод, дожидаясь момента, когда ритмично вздрагивающий от смеха Якуб стал успокаиваться. — Всё только к тому, чтобы подчеркнуть, что с одной стороны: все слухи не возникают просто так и на что-то всегда опираются, а с другой, всё же не нужно пугаться того, о чём пока только ещё идут слухи. Кстати, — Свод кивнул в сторону появляющегося неизвестного строения, вокруг которого густо возвышались высокие кусты и деревья, давно не прихорашиваемые рукой хозяина. — Скажите, это…

— Дом Патковских. — Подтвердил насмеявшийся вволю Война догадку своего товарища. — Тогда ночью мы подъезжали к нему с другой стороны…

Одному богу известно, сколько раз вот так же встречало глухой, серой стеной имение соседей молодого пана Войну? В былые времена пан Альберт на манер польского королевского двора Радивилов ещё стриг овечьими ножницами колючие кусты вокруг своего дома. Тогда Якуб находил это забавным, приспособить грубые, кованные ножницы для такого полезного и красивого дела…

Вдруг навстречу всадникам из колючих зарослей, окружающих дом, с рычанием и лаем выскочили две лохматые собаки. Впутавшихся в их шерсть репейников было столько, что казалось, будто у одной из них брюхо волочилось по земле, а у другой было две головы. Бродячие псы, давно прикормленные сердобольными паннами Патковскими, узнали свистнувшего им Якуба, а потому не особенно старались в желании осведомить кормильцев о появлении гостей.

— Бедные животные, — угрюмо произнёс Война, глядя на глухо рычащих в стороне тварей, — как можно так жить?

— Бедные? — Судя по всему, не поддерживая точку зрения оппонента, переспросил пират. — По мне так уж лучше повстречаться с голодными волками, нежели с этими псами. Волк, животное благородное. По крайней мере, всегда знаешь, чего от него ожидать. А от этих тварей? Сегодня их две…

— Четверо, — поправил англичанина Якуб, — их четверо, Ричи. Ещё две где-то гуляют…

— Тем более, — продолжил пират. — Сегодня четверо. Завтра прикорми их хорошенько и их станет десять, двадцать. Если у них достаточно пищи, они плодятся, как корабельные крысы. Дай им ещё немного времени, и они начнут вас же, кормильцев рвать на ремни, чтобы набить, мало того, что своё пустое брюхо, так к нему ещё вдобавок десяток утроб своих прожорливых детей. А вот не станешь кормить, уйдут. Не пропадут, найдут себе пищу. И плодиться будут только, исходя из того, сколько могут добыть себе еды. Не люблю я их, собак этих бродячих…, — заключил Свод…

Тем временем они въехали во двор. У выложенного диким камнем, растрескавшегося крыльца их встречал молодой, высокий, светловолосый мужчина в дорогом тёмно-сером платье. Выглядевшее детским, его чистое лицо светилось доброй, располагающей улыбкой.

Нужно признаться, такое Свод видел не часто. У встречавшего их человека, волосы, брови, ресницы…, и даже редкая щетина на щеках были цвета золотистой соломы. Он поклонился, и что-то сказал Якубу. Война ответил и, указав в сторону своего спутника, представил его:

— Мистер Ричмонд Свод. …Ричи, а это пан Андрей Патковский, сын пана Альберта.

Англичанин учтиво ответил на поклон, тихо продолжая удивляться внешности молодого пана Патковского, ведь визуально, кроме своей принадлежности к мужскому полу, она не имела ничего общего с его усопшим родителем. Пан Альберт не отличался высоким ростом, был коренаст, носат к тому же, волосы имел редкие и тёмно-русые. Его же отпрыск выглядел настоящим гренадёром, а его белая голова с густыми кудрями походила на огромный одуванчик.

Вспоминая пани Сусанну, Свод тут же отметил, что и она была совершенно не похожа на безвременно ушедшего из жизни отца. Её медные волосы были куда как ближе к тону брата, нежели к природным окрасам родителей, а тонкие черты лица вообще мало походили на всю её ближайшую родню. «Ох, — вздохнул про себя Свод, — похоже, история жены Исраэля Киммельмана весьма близка и нашей незабвенной панне Ядвиге. Ну и дела…».

Радушный хозяин пригласил гостей в дом. В мрачном и холодном помещении пахло ладаном, дымом и какими-то травами. В тёмной гостиной их встретила Сусанна. Милая девушка что-то весело защебетала, то и дело, прикладывая холодные ладони к раскрасневшимся щечкам. Война, а вместе с ним и Свод вежливо улыбались, хотя англичанин мало что понимал из звонкого перезвона этого рыжего колокольчика.

Андрей, осмотревшись, зажёг свечи и в прохладном, сыром помещении стало гораздо уютнее. Молодой хозяин показывал на ровную глиняную стену, полным почтения голосом на ужасном английском объясняя иностранному гостю, что эта стена печи и, если пан Свод пожелает, он может приложить руки к стене.

— Благодарю Вас, — вежливо поклонился хозяину англичанин, — всё в порядке, не обращайте на меня внимания. Вы давно знаете друг друга, и вам есть о чём поговорить. Мистер Война, думаю, господину Патковскому сложно будет понять мои объяснения, переведите ему их и заодно скажите, пусть не беспокоится, отрекомендуйте меня как крайне немногословного человека…

Якуб, как и просил англичанин перевёл его слова, после чего Свод, поклонившись, медленно прошёл в оставшийся тёмным угол комнаты и уселся на широкую, резную скамью. Он прекрасно понимал, что в любой момент может появиться панна Ядвига и тогда, по сговору с Войной, нужно будет как-то найти время и объясниться с ней.

Как полагал сам Ричи, выгоднее всего это было бы сделать в момент их отъезда. Попросить панну провести их, и под предлогом того чтобы оговорить какие-то дела наедине, посредством Якуба расставить все точки над «і».

Молодёжь в это время предалась весёлым воспоминаниям давно минувших дней. Мужчины стыдливо опускали взгляды, возвращая в памяти времена, когда прятались от Сусанны и скрывали от неё свои тайны. А она всё звенела, весело повествуя о том, как украдкой подсматривала за ними.

Отдельно стояли воспоминания того времени, когда их игры проходили вместе. Про бесстрашные путешествия к юрасиковой церкви и про тайный схорон[163] в её развалинах. Молодые люди только-только целиком отдались пережитому, …и в это время вошла панна Ядвига.

Густо напомаженное лицо выглядевшей просто ошеломляюще панны никак не выдавало в ней убитую горем вдову. Скорее наоборот. Тёмное парчовое платье, поверх которого была накинута меховая бобровая накидка, сгодилось бы и для среднего колена королевского приёма, не то для того, чтобы приветить скромных соседей. Андрей Патковский и Война синхронно поклонились. Сусанна замерла и смотрела на мать во все глаза. Хмурый англичанин, что до сих пор тихо отсиживался в углу, поднялся и озадаченно смерил даму заинтересованным взглядом.

Панна намеренно расположилась так, чтобы Войне и Андрею пришлось стать спиной к мнущемуся в углу Своду. Получалось, что Сусанна была напротив Якуба, а Андрей напротив матери, да ещё так, что хитроумная панна беспрепятственно могла спокойно лицезреть тайный предмет своих грёз.

Молодые люди, чувствуя неловкость из-за того, что им приходилось стоять спиной к иностранцу, скомкано и коротко поведали панне Ядвиге то, что они общими усилиями вспомнили о своём давнем прошлом, а панна, улыбнувшись их воспоминаниям, вдруг сказала:

— Да, вам есть что вспомнить — золотое время детства и юности. Однако же, наш иностранный гость остался в одиночестве и, похоже, загрустил…

— О, — попытался успокоить панну Ядвигу Война, спешно вспоминая ту характеристику, которую сам себе дал Ричмонд, — не беспокойтесь по этому поводу. Мистер Свод крайне необщителен и всегда старается оставаться один…

— Это всё потому, — не дала Якубу закончить панна, — что вы с ним мало общаетесь. Кто знает, может быть, если этому мистеру уделять достаточно внимания, он окажется весьма интересным собеседником…

С этими словами панна Ядвига направилась прямо к Своду, взяла его за руку и вместе с ним села на скамью. Англичанин какой-то миг колебался, а потом бросил отчаянный взгляд в сторону Войны. Якуб стал болезненно бледен, и Ричи понял, что в данный момент на помощь своего молодого друга лучше не рассчитывать.

В рухнувшей, словно морской шквал тишине как-то совсем уж по-детски заблеял Андрей:

— Маменька, ведь пан Свод совсем не может говорить ни на польском, ни на мужицком, ни на русском. Как же вы собираетесь…?

Молодой Патковский перевёл вопросительный взгляд на сестру.

Бедная Сусанна. Она, открыв рот, смотрела на мать, да только нервно шмыгала носом.

— Пусть говорить он и не может, — спокойно ответила панна Ядвига, — но мы ведь не имеем права обделять нашего гостя вниманием?

Тут с панной спорить было сложно, и потому её перепуганные дети разом решили,  что ради собственного же спокойствия не стоит обращать внимания на этот странный приступ её гостеприимства. Не в силах больше смотреть на то, как молчаливая и отрешённо смотрящая вглубь комнаты мать держит под руку заможного пана, Андрей, который в это время выглядел крайне растерянным, испросил у неё разрешения разъяснить Якубу план своей бурной хозяйской деятельности вокруг заросшего диким лесом имения.

Панна охотно согласилась на это, подчеркнув, что молодой пан Война как рачительный хозяин вверенных ему земель, в этом плане может быть весьма полезным советчиком её сыну, да и Сусанне будет полезно прогуляться на свежем воздухе. Получалось так, что панна намеренно оставляла заезжего пана возле себя и потому молодые люди, продолжая вслух обсуждать какие-то проблемы, покидали дом со смешанными чувствами.

Но что были те, прошлые их чувства и ощущения в сравнении с теми, которые прямо оглушили их по возращению? Гостиная была пуста, и как бы ни старались отпрыски достойной фамилии Патковских найти мать или спутника пана Войны в притихшем доме ничего у них не вышло. Домовой прислуги у Патковских было совсем немного, но и та, что была, куда-то запропастилась, будто её кто-то намеренно куда-то выслал. В момент, когда всё больше нарастающее напряжённое молчание, словно прессом стало вжимать стыдом Якуба в шаткий пол обветшалого дома, появились пан Свод и панна Ядвига.

Они пришли со двора! Пылающие щёки панны отсвечивали, ставшие ненужными румяны, отчего те превратились в уродливые, бесформенные пятна. Её тёмный плащ был наскоро затянут, завязанным в тесный узел шнурком, из-под которого торчали мелкие сухие травинки. Не нужно было быть семи пядей во лбу для того, чтобы догадаться: этот плащ только что лежал на сене.

Война готов был провалиться, а потому, вдруг сославшись на срочные дела и пообещав Андрею и Сусанне завтра заехать ещё, он наскоро попрощался с ними и стал подталкивать пребывающего в полуобморочном состоянии Свода к двери. Бог мой, одежда Ричи просто парила от пропитавшего её горячего пота. Не знай молодой хозяин мельницкого замка истории взаимоотношений панны и Свода, он вполне мог бы подумать, что этот пират сдуру потратил время своего отсутствия на то, чтобы сбегать в Мельник и обратно.

По пути к лошадям побагровевший Ричмонд дал волю усталости и стал тяжёло дышать. Одним движением он набросил дорожный плащ, вскочил в седло и пнул застоявшегося коня в бока так, что тот от неожиданности встал на дыбы. Со стороны это выглядело, будто кто-то по пути сообщил ему о том, что по дороге в Мельник идёт проливной дождь и всадникам нужно спешить. Возможно, это не самый удачный пример, однако, что там греха таить? Выглядело это странно, если не сказать глупо.

Шокированный происходившим Война бросился догонять уносящегося прочь иностранца, но это было не так просто. Похоже, своенравный мистер Свод в данный момент не горел желанием с кем-либо что-либо обсуждать и потому гнал своего скакуна в полную силу.

Только у того самого оврага, где они недавно встретили Лянге, англичанин сбавил ход и позволил себя догнать:

— Стойте! — Кричал, задыхаясь на ветру Якуб. — Остановитесь, слышите!

Ричи снова вздыбил коня и тот, остановившись, заплясал на месте. Лицо англичанина было страшным, он прятал взгляд. Казалось, ничто было не в силах разлепить его сдавленные от напряжения губы.

— Свод, — как можно мягче сказал Война, — успокойтесь! Возьмите себя в руки и расскажите, наконец, что произошло?

— Что?! — едва ли не с вызовом выкрикнул Ричи и страшно рассмеялся. — Произошло следующее: я в очередной раз подвёл вас, Война. Вы идеалист, хотели образумить эту с позволения сказать леди. Да уж, — рассуждал вслух Ричи, — если бы это была леди, пожалуй, её можно было и образумить, а вот как быть с чертовкой?!

Едва вы вышли во двор, — продолжил Свод уже спокойнее, — она потащила меня вглубь дома. Я думал там мы сможем хоть как-то объясниться…, хотя вру, Якуб, конечно же, я вру. Я просто не смог устоять. Ещё в доме под напором её жарких поцелуев я почувствовал, что нашу с вами затею ждёт полный афронт[164]. Мы с ней словно обезумели. Она выволокла меня через заднюю дверь и потащила к хлеву. Далее сеновал и…!

А ведь я вам говорил, Якуб, не надо было мне ехать…

ГЛАВА 10

Утром того же дня, а именно четвёртого ноября 1517 года от рождества Христова сотня Степана Простова сворачивала бивак, разбитый накануне в лесу у деревни Перковичи, что в трёх верстах от Драгичина. Два дня до того они незаметно прошли берегом Неслухи[165], в обход хорошо вооружённого и укреплённого Литовского городка.

Еще второго ноября сотня Простова сожгла и разграбила небольшое имение Лещинских, что стояло в сельце Попина. Сей «борть»[166] посоветовал опустошить Ёзеф Кравец, помощник Степана. Ёзеф и сам был из литовцев, беглый. Судьба свела его с Простовым ещё в 1514 году в битве за Смоленск, где Кравец значился наёмником, а Степан только-только тогда принял свою сотню.

С тех пор у русского сотника не было случая усомниться в правильности советов своего напарника. Тот, стервец, так умело и хитро втирался в душу новиков из Литовцев, что в недавнем пути от пинских болот многих из них приходилось даже отпускать на день к родственникам, дабы хоть немного разгрузить их переполненные далеко не боеприпасами лядунки[167].

Нужно отдать должное Ёзефу, посоветовавшему сделать именно так. Народ охотно возвращался обратно в сотню, зная, что их прячущиеся вдали от хозяев семьи обеспечены, а те родственники, что приняли их под крыло щедро отблагодарены.

Степан был доволен. В долгом и непростом пути его сотня только окрепла. Все как один были в седле, более того, особенно разгулявшись на пинских просторах, Простов вынужден был формировать небольшой походный обоз. Сейчас и не верилось, что совсем недавно выходили они с Брянских земель налегке.

После Попина, которое его сотня сожгла дотла из-за несговорчивости панов и жителей, Простов собрался уводить людей обратно на восток, но вот закавыка, Ёзеф привёл к нему какого-то мужичка, указавшего на Перковичи.

Степан и сам не понял, зачем согласился на двухдневный переход под Драгичин. В болотистых низовьях Неслухи они едва отыскали это село. Ждать не стали, сразу обложили квёлое имение местного пана, и как водится, послали переговорщиков. Пан поступил умно, откупился. Более того, и на далее обеспечил их провиантом, узнав, что лихая русская сотня стала на бивак в лесу неподалёку...

Как уже говорилось, утром четвёртого ноября Степан приказал сниматься и готовиться к обратному пути к пинским болотам. Едва только лагерь пришёл в движение, откуда ни возьмись, появился Ёзеф, пропадавший где-то всё утро. При нём был какой-то мужик, как видно нещадно битый своей непростой жизнью и потому страшно злой на неё.

Из короткого разговора стало ясно, Кравец нашёл ещё одного указующего. Уж как Простову не хотелось снова прикидывать как вести отряд в этакую даль, это ж почитай ещё сотню вёрст, но на всё это Ёзеф ответил, что его новый знакомец Базыль, знает, как из тех далей можно добраться водой до Рассении. Плотами дней пять-семь ходу по спокойной воде. Плоты — не кони, не устают. Грузить их можно хорошо. А чем грузить, можно взять у его обидчика крестьян, пана Войны — сына Криштофа Войны, Писаря Великого Княжества  Литовского и королевского подскарбия. Там де есть чем разжиться. Базыль в случае чего и соседей знает, коих тоже стоило бы «приветить».

Покумекал Степан, да всё же решился. «Конец, — как говорят, — делу венец», а хороший взяток[168] в конце похода не помешает. К тому же, по возвращению: как станет лихой сотник бить челом перед воеводой, да как расскажет в какую даль, как и другие его вольные сотни, забрался он по его тайному заданию, думается, по достоинству оценит важный царёв слуга эдакие заслуги. А как услышит ещё, что венчает славный поход его вояк разорение важного пана, так глядишь и повысит Простова?

Ёзеф заметил огонёк одобрения в глазах своего командира, а потому оставил нового знакомца Базыля для детального обсуждения предстоящего пути, а сам отправился строить сотню и отдавать распоряжения. Степан, дождавшись, когда помощник удалится, смерил литовца недобрым взглядом:

— Ну, — лениво спросил он, — может быть, расскажешь, в чём вина перед тобой того пана, что по твоей милости может оказаться на осине? Ведь ни потерянную землю, ни поруганную честь я вернуть не смогу. Наш поход считай разбойничий. Всего наших и делов-то: пройтись по тылам литовским, да поднять побольше народного недовольства слабой рукой короля Жигимонта, что не в силах защитить свою землю даже от малых отрядов надвигающейся Руси. Народ не дурак, легко сообразит, что легче носить медведю малину, чем самому к этому зверю в пасть лезть. Ну, что молчишь?

— Думаю, — хрипло ответил Базыль.

— Думать, паря, надо было до того, как грибом обозвался. Теперь уж полезай в лукошко. Так чем тебе насолил тот подпанок?

Хмыза неопределённо пожал плечами:

— Да и вины-то на нем особой нет, пан сотник. Молод он ещё для того, чтобы как мы по уши в грехах увязнуть.

— А что ж тогда?

— Я в его землях, пока он в заграницах учился, промышлял как-то, — Базыль призадумался, — …охотой в лесах промышлял. В хороший сезон имел под собой до полутора сотен таких же «охотников». Хорошо мне жилось, вольно, а тут он объявился с каким-то заможным франтом. Вот по случаю приезда пана, местная шляхта голову и подняла. Приехал сам великокняжеский Писарь — отец этого молодца и обложили они нас в лесу так, что из живых остался только я, сестра моя Михалина да ещё двое «охотников» да и то, случайно.

Слушая это, Простов насторожился:

— Так что же, — тут же, не мешкая, спросил он, — у пана людей тьма?

— Людей у него достаточно это верно, да все за рогатину-то если и брались, то раз-два и то на панской охоте. Нас с сестрой полонили и, с подачи панского отца того, что королевский Писарь, меня отпустили. Сестра вступилась. …Вот так я к вам и попал. Здесь встретил тех двоих, что раньше со мной в лесу промышляли. Они рассказали, что Василий беглых литовцев в рать берёт и не обижает. Потом свели меня с Ёганом. До Руси я добирался плотами…

— Ну, об этом мы с тобой ещё поговорим, давай о другом. Что-то не сходится у меня твоя застёжка. Скажи, что ж это, пан твою сестру в наложницы взял …или как?

Хмыза понуро замотал лохматой головой:

— Нет, панчук вроде не такой, на это не пойдёт. Старый пан сказал, чтобы она послужила у него, зима на пороге, куда ей со мной? А не понравится, отпустит…

— Опять непонятно. Подождал бы чуток, сговорились бы да и сбежали.

— Зачем ей бежать, да и куда? Я-то привык мытариться по белу свету, а она? А так у молодого пана и накормлена, и досмотрена, и работой сильно не травят.

— Так за что ж, Базыль, эдакого пана да на осину?! Хм. — Удивился Степан, видя, как старательно что-то переваривает голова литовца. — Понятно, когда паны жилы из людей рвут или убивают, почём зря, тогда им самое место — в петлю. Не будь он сыном Королевского Подскарбия я тут же бы развернул сотню, хотя, — не стал больше особенно допытываться Простов, — тебе, конечно, паря, виднее, наше-то дело малое. Главное, чтобы попусту не ковылять невесть куда. Добычу в мешок, да побыстрее к войску вернуться, а сделать это нужно не позднее декабря.

— Вернёмся, пан сотник, — тяжело выдохнул Хмыза, — к тому времени вернёмся. И добычи богатой из тех земель наберём и. панов местных в петлю, …всех.

Степан только пожал плечами, да махнув Базылю, мол, иди, поднялся и стал застёгивать засаленный походный кафтан…

Михалина шла к бабке Анатоле. Ворожея жила в глухом лесу у большого Олтушского озера[169], плотно окружённого трясинами да болотами. В тени известной всей округе Варвары мало кто помнил о сухой старушке, что как болотная берёзка прожила в лесной глуши, проводя всю свою жизнь в напрасных трудах — сводя пришедших за помощью людей с их прошлым и будущим. Всем известно, что подобная стезя неуклонно требует себе обязательный оброк самого строгого жертвоприношения — одиночества. Вот и Анатоля в своём давнем решении ведать или не ведать выбрала первое, а вместе с ним и судьбу отшельника.

Жива она или нет спросить было не у кого, а потому, искать её следовало в крохотной лесной избушке недалеко от большой воды. Там, собирая травы, да каждодневно молясь пращурам и древним Богам о спасении собственной души, она к нынешним временам прожила уже более полувека. Чтобы перечесть всех родственников бабки Анатоли хватило бы пальцев одной руки. Среди них значился и отец Михалины, безвременно угасший что-то около десяти лет назад от долго травившей его костоеды[170].

Давно, когда родители были ещё живы, а маленькие Базыль и Михалина топтали пыльные жизненные дорожки ещё босыми детскими ножками, бабка несколько раз приходила в гости к Хмызам. Михалина, как и все дети относилась ко всему загадочному трепетно, а потому хорошо помнила, как Анатоля говорила матери, чтобы та отвезла больного отца к ней на болото. Всё напрасно. Бабка ушла в лес и больше не появлялась. Может быть, решила, что двоих приглашений достаточно, а может…. Так или иначе, а мать не поверила в её силу. В довесок ко всему кто-то из соседей сказал, что все хвори отца как раз и накликала эта кривая болотная старуха, а уж этому-то поверить было куда как проще.

Что теперь о том судить: кто прав, кто виноват? Умер отец, а через три года от сухотки за ним ушла из жизни и мать. Остались Базыль и Михалина одни во всём белом свете. Бедные сироты никому были не нужны. Соседи и дальние родственники от них отмахнулись, как же, дай бог со своими детьми сладить, не то с чужими, тем более, что мальчуган-то сиротка слыл отчаянным аторвой и вором.

Вот и шатались они от двора ко двору, редко подъедаясь в корчмах да харчевнях на дармовой работе, а чаще отсиживая коленки, да выпрашивая милостыню. Брат как мог оберегал Михалину, не давая ей опуститься до плотно подобравшегося к ним омута грязи и беды, а она, не видя иного пути, шла по пятам за тем, кто ловко обучился облегчать от кошельков своими тонкими ручками тяжёлые и не очень пояса.

Недоброе детство настолько крепко прикормило его «татьевым хлебом[171]», что и к зрелым годам Базыль так и смог обучить свои руки ничему толковому.

Михалина же напротив, часто нанимаясь и работая в разных местах, научилась многому. Время шло, и она стала всё дольше задерживаться в местах, где требовались её  ловкие и умелые руки. Базыль же, почувствовав, как налаживающаяся жизнь сестры всё больше даёт ему свободы, ничего лучше не придумал, как с подачи кума собрать в лесу таких же лихих мужиков как сам, да пустить своё единственное недоброе умение в широкое русло.

С того-то самого момента и Михалине стало жить худо и самому атаману Хмызе доставалось немало, ведь его часто ловили. Не сложно представить, чтобы с ним было, если бы не хранила эту косматую голову шальная, чёрная удача. Знали бы обленившиеся жолнеры да судьи кого они не раз ловили за мелкие провинности, давно бы уже затянули конопляную верёвку на его тонкой вые…

Михалина сошла с дороги и ступила под безмолвные своды утреннего, осеннего леса. Здесь было значительно теплее, не было ветра, а мягкий покров лесной тропинки делал бесшумными её неторопливые, лёгкие шаги. Девушка переложила в левую руку крохотный узелок, с припасёнными для старушки гостинцами, и засеменила по выгнутому и затяжному спуску во влажную низину.

Медлить и останавливаться не стоило. Дорога из этих мест к Олтушскому озеру хоть и одна, да уж больно она длинная, почитай вёрст восемь с гаком. Дум, собравшихся в девичьей голове, было достаточно для того, чтобы заполнить всё отпущенное на это время. В Мельнике никто не хватится. Пан, забрав с собой Рычы, (так, на мужицкий манер звала его Михалина) на весь день отправился в Патковицы, а без них в отлаженном домовом укладе чужой девушке, за которой присматривали только паны, просто не было места.

В самом начале пребывания в Мельнике Михалина уяснила себе одно: «делай что скажут, только будь на виду». Потом, присмотревшись к своей незамысловатой жизни у пана, она стала всё реже появляться на глаза господ. Когда не было работы, отсиживалась то парке у реки, то в лесу вдали от дома. Казалось бы, делай, что хочешь, иди, куда глаза глядят, только вот беда,идти-то ей было некуда. И если раньше быстро очнувшаяся от всей этой беготни по лесам девушка часто задумывалась о том, как бы это дождаться брата и сбежать с ним куда подальше, то теперь, когда в её жизни появился Свод…

«Ох, Свод». От одного его имени у бодро шагающей по лесной тропе девушки застывало дыхание, и немели ноги. Могла ли она подумать, что он станет ей таким родным в миг, когда неизвестные паны выкупили её тогда у сквалыги Винсента? Наверное, нет. В то время лихой дух побега толкал её в спину, говоря: «вот ещё счастливый случай. Прав брат, в жизни везёт ловкачам и пронырам. Плыви, Михалинка, по этой реке, а при удобном случае выберешься и на берег».

Да разве стала бы она тогда бежать, если бы только знала, что на самом деле от несчастий у позорного столба её спасла сама судьба. Видно это пан Бог указал ей тогда: «вот тебе добрый человек, будь с ним и не ходи больше лихой дорожкой брата». Чего там греха таить, Михалина достаточно видела в своей жизни мужиков, но Свод был другим. В нём не было этого показного бахвальства, присущего многим.

В отличие от других он никогда не пытался показать своих намерений, хлопая её что есть мочи чуть пониже спины. Да и зачем ему это было делать? Она сама не понимала, как, даже будучи подкошенным хворью, он легко смог взять в свои руки её вертлявое и никому не покорное сердце, а уж то, что пониже спины напитавшаяся счастьем девушка, с удовольствием отдала ему сама.

Едва её шальные мысли нечаянно коснулись сладких воспоминаний, задохнувшаяся от нахлынувших чувств Михалина почувствовала, как приятно заныло радостью сердце и прилила к животу кровь. Будто кто-то полил её хмельным мёдом, ох, как она любила! Чудно получалось, ведь они почти не общались. Достаточно было посмотреть в глаза друг другу, и тут же рука искала руку, а тело — тело…

Не в силах больше терпеть рвущееся из груди пламя, Михалина остановилась. Что ни говори, а весь этот долгий путь к бабке Анатоле она решила проделать только из-за Свода. Не понимая того, что с ней происходит, как и любая другая девушка, Михалина просто считала своим долгом обратиться к ведунье.

Пусть в этом сложном деле Боги да духи разберутся, а как сделают это, устами ворожеи скажут, ждать ли скорого счастья, подле своего возлюбленного?

К полудню высокие лесные своды расступились и открыли перед ней утыканные кривыми вехами[172] полусгнивших жердей водно-грязевые пространства болот. Здесь следовало брать правее, в обход болота до самого Олтушского озера, а там где-то с версту идти вдоль берега. У самой воды будет выситься холм, или курган, наверху которого и должна стоять избушка Анатоли. Михалина никогда не была тут и помнила о расположении её дома только со слов отца.

На деле, для того чтобы добраться до озера, пришлось делать большой крюк. Уж больно расползлось болото от недавних дождей. Однако ж дальше путь был короток. Ещё издали ясно прорисовывался силуэт древнего кургана, с покатой вершины которого шёл слабый дымок. Знать бабка ещё жива. А если даже и нет, то тот, кто обосновался в её жилище, наверняка подскажет, где её могилка. Хоть будет кому помолиться памяти старушки, да поклониться её праху.

Подойдя к вросшей в землю избушке, Михалина не рискнула подойти и постучать в её крохотную дверь. Вместо того она стала у самого входа и, громко откашлявшись, спросила:

— Есть кто дома?! Не прогневайтесь, хозяева, хочу лишь узнать у вас, …здесь раньше проживала Анатоля Зеноновна!

Вначале внутри отшельничьего жилища было тихо, но, чуть погодя кто-то там зашевелился. Дверь тихонько дрогнула и приотворилась. Из неё появилась сухая, дрожащая рука, а затем сморщенное и тёмное, словно печёное яблоко лицо старухи. Её узкие, покрытые какой-то плёнкой, мутные глаза, привыкнув к свету, упёрлись в незнакомку.

— Адная ты? — слабым и дребезжащим голосом спросила бабка.

— Одна, — кивнула Михалина, и с готовностью подняв узелок, взяла обеими руками и подала его своей дальней родственнице. — Во, Анатоля Зеноновна, я вам розных прысмак прынесла. Я дачка Адама Хмызы, ці памятаеце такога?[173]

Бабуля медленно перевела взгляд на протянутый ей узелок, а затем обратно на девушку.

— Адама? — Без всякой тени заинтересованности, спросила она и, протянув трясущуюся руку, ловко подхватила дар нежданной гостьи. — Я ні памятаю з Хмызавых хлопцаў Адама, — равнодушно добавила Анатоля, — Міколу ведаю...[174]

— Бабушка, — не дала старухе договорить Михалина, — Адам, гэта старэйшы сын Міколы, а я дачка Адама — Міхаліна.

— Міхаліна? — отчего-то удивилась старуха и повернулась в пол оборота, собираясь вернуться в избушку. — Ты да мяне што мала, маё дзіця, ці так толькі, прысмакі старой бабцы прынесла?[175]

— Я, — замялась Михалина, — я …маю, бабка Анатоля. Прыйшла паваражыць, на суджанага...[176]

Старуха повторно смерила гостью придирчивым взглядом:

— Чакай тут. Няма чаго маладой пані глядзець, як старым жыць даводзіцца. Я зараз жа выйду[177]...

Не пустила бабка Анатоля девушку в дом и, как показалось Михалине, так и не  признала, или не захотела признать в ней свою дальнюю родственницу. Ворожила она прямо у входа в избушку, бросая на большом куске дубовой коры то косточки, то камешки. После этого катала собачий и волчий мех…, в общем, чего только не было на той коре перед тем, как старуха взялась и за саму девушку.

Она смотрела ей в глаза. Закатывала рукав, и смотрела руку от локтевой ложбинки до ладони. Сами же ладони обеих рук она рассматривала так внимательно, будто доселе никогда ничего подобного в жизни не видела.

Далее бабка прощупала девушке живот, грудь, икры ног, а после того, собрала свои гадания и, отнеся их в жилище, вернулась.

Долго рассказывала бабка Анатоля продрогшей на холоде Михалине про её былую жизнь, да про нынешнюю. Всю правду сказала. Про то, что в целом свете у неё только один родственник есть, да и того в скором времени могила ждёт. Тому бедная девушка даже и не удивлялась, знала, что не век же будет чёрное везение хранить беспутного братца Базыля.

Как на том покончили, пришло время и удивляться. Анатоля так ни словам не обмолвившись о том, признала ли она Михалининого отца родственником, сразу подробно рассказала о том, как и когда отец зачах от костоеды. Поведала и про мать. Про то, что она была не местная, из пришлых. Так же о том, что до отца она хотела выйти замуж за другого, но сошла с дома и, встретив отца, вышла за него, и про то, что мать, вслед за отцом померла от сухотки и виной тому их соседи, что замкнули их хату четырьмя страшными покладами[178]. Отсюда и недоля Михалины, что до сей поры не имеет своего двора, и Базыля, которого носит нечистая сила по земле, словно драный лоскут. Негде им с тех покладов несчастным за долю свою зацепиться.

А уж далее бедная Михалина и не знала, куда ей деваться потому, что беспристрастная старуха спокойно, так же, как и раньше, сообщила побледневшей девушке, что в чреве её уже теплится новая жизнь, и что на Купалу[179] родится у неё мальчик. Не успела эта весть, как следует проникнуть в разволновавшуюся от услышанного душу девушки, как всё новые тайны, открывшиеся ведунье, едва не вышибли землю из-под девичьих ног. Бабуля не особенно вдумывалась в то, что говорит, выкладывала всё, исходя из простого и верного решения, мол, пришла узнать — слушай.

Так вот, сообщила она тут же, что детей у Михалины будет четверо. Трое младших: «добра будуць гадавацца[180]», а вот старший в молодости, работая в лесу, потеряет зрение, но потом сможет видеть руками и станет лечить людей, крепко сбавляя тем самым большие родительские грехи. «Слухай, маё дзіця, другі раз казаць не буду. Жадала пра лёс свой цяжкі даведацца, ды пра суджанага? Раскажу і пра гэта...[181]».

Легко, будто разговор идёт о ком-то чужом, а не о человеке, близком Михалине, ворожея поведала о том, что суженый её чёрный человек и душегуб. Что приехал он издалека и что богат он, словно царь. Сила в нём страшная, недобрая, что, по всему видать, досталась она ему от великого ведуна, поскольку сам он не мог такому обучится.

Живёт он с того сейчас и на земле, и за гробом, а потому ни дурмана, ни хмельного, ни хлебного, ни другого вина ему давать нельзя. Тогда перетянет его нечисть к себе, и бродить ему после вечно меж небом и землёй. Оно, если даже и не перетянет, своеобразно успокаивала бабка, всё одно твой любимый не жилец. Уж давно предрекли ему смерть лютую, и догадывается он о том, что другой-то ему и ждать не приходится, поскольку и сам уж не сосчитает, сколько собственноручно душ загубил. Та сила великая, что нежданно ему досталась, только продлевает ему страдания...

Что и говорить, когда услышала про это Михалина, полуживая едва не рухнула к ногам старушки. Уже будто в обмороке слышала она о том, что и другая женщина тянется к её любимому, и та, другая, без него своей жизни не видит. Но о том, особенно не нужно беспокоиться, ведь скоро на всех придёт большая беда и в беде той, и та женщина сгинет и, как это ни горько, Михалинин любимый.

После того судьба ей несчастной встретить военного, тоже нездешнего. Он потеряет руку в сече, а Михалина будет его выхаживать. Возвращаясь домой, заберёт он её брюхатую в дальние земли, где скажет всем, что родить она собирается от него. «Там, детонька, — подвела итог своей ворожбе старуха, — и проживёшь ты за этим человеком, да за детьми в добре и строгости до самой старости…».

Что из последнего услышенного говорила бабка, а что, может быть, додумывала сама Михалина, теперь уж разобрать было невозможно. Девушка опомнилась уже на тропе, идущей от болота в лес. Возвращаться, переспрашивать и выслушать всё снова она не согласилась бы теперь ни за что на свете. Ступая тяжёлыми ногами по ухающей, зыбкой почве болотной тропы, она даже не сразу поняла, что идёт с непокрытой головой.

Явь возвращалась. Она накинула платок, подошла к тёмному зеркалу образовавшейся в яме выворотня[182] лужи, села на колени и умылась ледяной водой. От лица и рук пошёл пар. Она совсем не чувствовала холода застоявшейся воды и потому умылась ещё, и ещё раз. Только когда приятная прохлада стала покалывать кожу, жар отпустил её обезумевшее сердце. Девушка поднялась и, держась за растопыренные корни покрытого скользким мхом дерева, выбралась на тропинку.

Впереди, словно обрисованная бабкой Анатолей судьба Михалины, темнела угрюмая, будто острожная стена, густая борона векового леса. Что тут поделаешь, каким бы ни казался твой путь трудным и печальным, а идти нужно...

ГЛАВА 11

Вечер пятого ноября означился новыми проблемами. Виной тому была пропавшая куда-то новая служанка! Целый день её никто не видел. По приезду из Патковиц пан Свод, который был чем-то явно расстроен, сразу же отыскал Казика и коротко спросил у него: «де Микалина?».

Казик вначале только пожал плечами но, будучи сообразительным и понятливым малым, моментально смекнул, что если не найти служанку сейчас, паны так запрягут его в поиски, что придётся укладываться спать только ближе к полночи, а уж это никак не входило в его планы, поскольку бедняга Казик и без того сегодня за день порядком натаскался.

Как известно: «скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается». Обегав все окрестности, измученный усталостью слуга был вынужден ни с чем примчаться на доклад к панам.

К тому времени уже начало смеркаться. Война был расстроен, поскольку после поездки в Патковицы даже меньшая неприятность могла бы его вывести из себя. Пропажа этой неблагодарной особы целиком вменялась Своду, поскольку, по мнению Якуба, корни этого крылись в крайнем расположения к ней пана Ричмонда. Все доводы обескураженного Свода, говорящего, что Михалина сбежать не могла, ничуть не успокаивали расходившегося Войну.

Вскоре подняли на ноги всех. Казик, какой ни молодец, а один никак всё не мог проверить. Но тут пропавшая паненка вдруг объявилась. Она, де, гуляла…

С горем пополам отправились спать, а с утра посыпались новые напасти. Из Патковиц прискакал какой-то мужик и попросил: «что-то шепнуть на ухо пану Своду». Само собой, мало что понимающий на мужицком англичанин не имел никакого желания выслушивать чью-то болтовню да ещё к тому же на самое ухо. Проведший бессонную ночь в объятьях любимой Ричи попросил Якуба коротко узнать у посланника, в чём суть его дела? Война, перед тем, как начать переводить содержание послания Ричмонду, резонно решил: что б не наломать дров, для начала всё нужно выслушать самому.

Патковицкому мужику это не понравилось, и он стал упираться, говоря, что слова, посланные паннами Ядвигой и Сусанной, адресованы только иностранцу. И тогда Войне довелось членораздельно и доходчиво объяснить нерадивому посланнику, что пан Свод совершенно не знает мужицкого языка, а потом ещё, в доказательство сказанному проиллюстрировать своё утверждение, ни с того, ни с сего пальнув Ричмонду прямо в лицо: «здароў!».

В ответ, ошарашенный Свод, услышавший знакомое слово, но не понимающий к чему оно было сказано, рассеянно закивал, и вышколено, словно войсковой новобранец ответил: «Здроу, лыха цабэ д’яры!». Только после этого немытый бородач сдался на милость пана Войны и рассказал ему всё, как есть.

Свод, ничего не понимавший из сладкозвучной скороговорки посланника, вначале откровенно скучал, однако то, что Якуб заметно побледнел, наталкивало англичанина на определённые мысли о том, что ничего хорошего в привезённых из Патковиц вестях нет. Об этом говорило ещё и то, что Война долго молчал после того, как косматый чревовещатель умолк.

— Мистер Якуб, — для того, чтобы немного разрядить обстановку, попытался пошутить Свод, — неужели вам сообщили, что к обеду прибудет сам Жигимонт второй?

Война, судорожно продолжая обдумывать услышанное, и только кисло сморщился в ответ.

— Что случилось, чёрт побери? — С нажимом переспросил Ричи, быстро сообразивший, что юмор сейчас неуместен.

Якуб нервно повёл плечами:

— Случилось, Ричмонд, — тяжело выдохнул он, — случилось. …Как рассказал этот крестьянин, после нашего с вами вчерашнего визита в Патковицы, состоялся жаркий разговор между панной Ядвигой и Андреем. Даже если опустить некоторые его детали, картина рисуется весьма неприятная. Насколько я понял, панна всё рассказала Андрею о ваших встречах, и о том, что беззаветно любит вас, мой друг. Так же она имела неосторожность поведать ему и о том, что проснулось это чувство в ней ещё в то время, когда был жив пан Альберт.

— И что? — Вяло осведомился англичанин.

— Что?! — Вспылил Война. — А то, что Андрей после того, так взбеленился, что всю ночь шумел и не давал спать всему дому, порываясь ехать сюда и на клинках с вами, Свод, слышите, на клинках выяснить отношения. Он винит во всём вас, Ричи, даже в том, что вы хоть и косвенно, а все же повинны в смерти отца. Видите?! — С укором замахал указательным пальцем Война. — Я ведь не раз говорил о последствиях, кажущихся для вас обыденными, греховных похождений. У нас здесь нельзя безнаказанно беса тешить только из угоды своим слабостям.

Этот гонец утверждает, что и на утро молодой пан Патковский не утих. Только моё вчерашнее обещание приехать остановило его от того, чтобы примчаться сюда с рассветом и натворить бед. Если говорить о дальнейшем в двух словах, то Андрей решил подождать полудня, а если мать как-нибудь попытается сообщить нам, тогда он тут же отправится в Мельник по наши души…

Якуб бросил отчаянный взгляд в сторону Свода и тут же едва не задохнулся от испуга. В лице англичанина ясно сквозил какой-то преступный азарт.

— Нет, Свод! — вскричал Война. — Хватит этого!

— Почему? — леденящим тоном ответил тот. — Уж не прикажете ли вы мне забиться от страха в какой-нибудь стог сена? …Патковский играет в мужчину, если он, конечно, решился на подобное. Только зря он поднимает вокруг этого столько шума. Пожалуй, если бы он сразу приехал и швырнул мне в лицо перчатку раздора, я уважал бы его куда как больше, а так. …Пока только одни малодушные и недостойные джентльмена крики и никакого дела.

Кстати, осмелюсь заметить, мистер Война, что ваши вопли по данному поводу весьма схожи с криками того самого сметанного блинчика из Патковиц. И ещё, позывы этой истерики не имеют под собой ничего общего с прошлыми моими делами, ведь в данном случае не я являюсь отправной точкой конфликта. Заметьте, я не имею к мистеру Патковскому никаких претензий, …пока не имею.

То, что женщины впадают в истерику и шлют посыльных, дело обыкновенное. Им наплевать на то, что этот нечёсаный мужик не смог бы мне ничего объяснить. Но, то женщины, чего ещё от них можно ждать? Но если этот субъект позволит себе что-нибудь эдакое крикливое или шумное вблизи достойных стен вашего замка, Якуб, я, дабы не позорить их подобным, атакую его, и, на первый раз, попросту проучу.

— Что вы такое говорите…? — хватаясь за голову, в ужасе прошептал Война.

— То, — продолжал Свод, — что в таких случаях должен говорить отвечающий за свои поступки человек. Помяните моё слово, этот крикливый трус-повеса, беспрестанно повисая на руках, удерживающих его от расправы мамы и сестры, сегодня даже за порог своего дома не переступит…

Нужно сказать, что в этот раз Ричи ошибался. В послеобеденное время, в тот миг, когда он, прогуливаясь по едва различимой в траве тропинке вдоль стен замка, томился негой воспоминаний о вчерашней ночи, через арку въездных ворот, словно вихрь, ворвался верховой Патковский. Обезумев от стремительной скачки и застилающей его глаза ярости, он даже не заметил англичанина. Ричи же, остававшийся в стороне от его глаз, тут же не преминул развернуться, и, как он это делал почти всегда, отправился прямо навстречу приключениям.

Разгорячённый долгим галопом конь пританцовывал, удерживаемый на месте умелой рукой всадника. Патковский медлил. Он не покидал седла, обдумывая как бы это всё поэффектнее обставить? Бросая гневные взгляды в сторону замковых окон, он чуть не вскрикнул, когда из-под конской холки появилась чья-то голова:

— Hi, blockhead[183]!— весело выкрикнул Свод и с вызовом, панибратски хлопнул гостя по ляжке. Слепое бешенство сдавило горло Андрея и, словно из катапульты вышвырнуло его из седла:

— Я пущу тебе кровь! — Крикнул он, выхватывая из ножен старую, тяжёлую саблю, в два удара разрубая холодный воздух крест-накрест, силясь расчленить поганого иностранца сразу на четыре части. Патковский вложил в эти удары всю свою силу и злость, но! Откуда ему было знать, что англичанин окажется столь проворным? Проскочив под его рукой, Свод вынырнул позади противника и в один миг так умело спеленал того собственным плащом, что Патковский оказался полностью обездвиженным.

— Ти дурны, — улыбаясь, заключил Ричи. — Успакальнавальса, или я будю теби пабити…

Где там успокаиваться. С трудом распутавшегося от пут Андрея просто начало трясти от бешенства. Досада первого промаха только подлила масла в огонь. Он сбросил на землю свой трижды проклятый плащ и снова ринулся на Ричи.

Какое-то время того забавлял тупой навал соперника, но когда мистер «одуванчик» едва не снёс ему ухо, англичанину пришлось-таки разбудить в себе давно дремавшего «Ласт Пранка». Тот не раз попадал в переделки и куда похуже этого, выпутываясь из них, так же как и сейчас без оружия.

Шаг вперёд, шаг в сторону, нырок, подножка и противник так тяжёло ухнул о землю, что показалось, будто отдались гулким эхом замковые стены. Сабля выпала из ослабевшей руки Андрея и, казалось бы, бери и властвуй, но для Ричмонда Шеллоу Райдера это было слишком просто. Для него было в диковинку побеждать кого-либо, не принося никаких увечий.

— Сво-о-од!!!— заорал в этот время Якуб, слетая с каменной лестницы и на ходу пытаясь набросить на себя закрутившийся в узел кафтан. — Не трогайте его! — наконец, попав-таки в рукава и, подбегая к месту событий, отчего-то по-польски выкрикнул Война. Он великодушно протянул руку распластавшемуся на земле Патковскому.

— Пане, пане! — Замаячил позади хозяина быстроногий Казик. — На шаблю, абараняйся[184]!

— Якую шаблю…? — выбивая из рук слуги оружие, вскричал Война, — дурань!

Андрей медлил недолго:

— И ты с ним заодно, — вдруг заключил он и, злобно вращая глазами, вскочил на ноги. Хватая свой клинок и, оказавшись возле Якуба, он сделал молниеносный выпад, сопровождая это словами: — «Получи же тогда и ты, дружок…!».

Боль обожгла правое предплечье Войны. Горячая кровь часто закапала из разрубленного рукава на редкие стрелки истоптанной дворовой соломы.

Взбешённый Патковский толкнул растерявшегося хозяина Мельника на землю и с перекошенным злобой лицом занёс над ним смертоносное оружие. Казик застыл от ужаса. Казалось, горе неотвратимо, но! Андрей вдруг качнулся, захрипел, и медленно стал опускать свою внезапно ослабшую карающую руку. Ещё миг и он, обмякнув, рухнул лицом вниз у самых ног Войны.

Это Свод, видя, что происходит, среагировал просто молниеносно, благо недалеко валялась сабля Войны. Якуб тут же забыл о своей кровоточащей ране и впился глазами в долговязое тело затихшего навек Андрея. В этот миг Якубу всё стало предельно ясно — чуда не будет. Рука англичанина привыкла бить наверняка.

Казик присел к опешившему пану и стал аккуратно стягивать с его левого плеча кафтан. Война, всё ещё не веря в случившееся, и не отводя взгляда от Патковского, попытался высвободить свою раненую руку из рукава. Острая боль свела невыносимой судорогой весь его правый бок, заставив сморщиться и наклониться вперёд. Окровавленный кафтан свалился на землю, открывая Якубу страшную картину ранения. Глубокая и длинная рана продолжала сильно кровоточить. Молодого пана качнуло назад и, лишившись чувств, он рухнул на перепуганного Казика.

От замка бежали люди. Кто-то сразу бросился помогать, перетягивая глубокую рану пана Якуба чистой холстяной тряпкой, другие же окружили плотным кольцом место кровавой схватки, вполголоса или шёпотом обсуждали произошедшее.

В центре образовавшегося круга, опустив вниз смертоносное оружие, стоял Свод. Мог ли он подумать, что всё так закончится? Видит бог, в этот раз он не чувствовал того, что эта бездумная шутка или глупое развлечение может закончиться чьей-то смертью…

— Пусціце мяне! — услышал Ричи любимый голос. — Пусціце ж, …не! Не, божа свенты, толькі ні ён. Як жа я не даглядзела?! — Міхаліна рвалась сквозь плотные ряды притихших людей. Впередистоящие, почувствовав, как отчаянно бьётся им в спину обезумевшая от горя девушка, расступились. Прямо перед ней живым и здоровым стоял тот, с кем она, пока бежала во двор уже успела попрощаться. Простоволосая и растрёпанная упала она перед ним на колени, прижалась щекой к его животу и горько заплакала.

Среди людей пролетел недовольный ропот: «зусім ужо дзеўка сорам згубіла[185]», но Михалине было плевать на всё это, главное, что Свод остался жив. А ведь права оказалась бабка Анатоля, и пришла-таки большая беда, но, слава богу, не тронула костлявая старуха, её простое девичье счастье. Знать, не зря каждодневно молилась она за своего любимого.

Меж тем ропот нарастал. Михалина оторвала заплаканное лицо от мокрой рубахи возлюбленного. Её глаза вдруг встретились со жгущей яростью перуновых молний. Разрезав надвое людское кольцо, посреди панского двора стоял шарабан панны Патковской.

Бледная, с тёмными кругами усталости вокруг глаз панна Ядвига чуть подалась вперёд, словно окаменев от увиденного. Состояние вельможной соседки несложно было объяснить. Каково ей было увидеть такое? Однако никто, пожалуй, кроме Свода и Михалины, не замечал того, что панна, словно разъярённая битвой с демонами Перуница[186], смотрит не на остывающее тело убитого сына, а на темноволосую простолюдинку, прижавшуюся к англичанину.

Из-за плеча панны Ядвиги появилось перекошенное страхом лицо Сусанны. Её подбородок дрожал. Бедная девушка, она даже за пеленой мутных слёз видела весь ужас представшей перед ними картины. В силу разных, но вполне объяснимых причин, прибывшие из Патковиц дамы так и не решались покидать свои места. Люди притихли настолько, что во всём дворе был слышен только слабый голос Казика, возившегося возле раскинувшегося на земле, окровавленного тела пана:

— Што ж то рабіць, га? — Вертел головой слуга, пытаясь встретиться взглядом то со Сводом, то с панной Ядвигой. — Яго ж трэба несці ў хату, клікаць старасту. Панна…, паначка, людзі, дапамажыце...[187].

Наконец, близстоящие вняли душераздирающим мольбам Казика, подняли бесчувственное тело пана Якуба и понесли его в дом. Кто-то побежал к конюшне и вскоре, выведя гнедого, без седла, обходясь одной уздечкой, вскочил тому на спину и помчался в Слободу за старостой.

Панна Ядвига, наконец, нашла в себе силы встать. Тяжело ступив на ступеньку шарабана, она сошла на землю и медленно направилась в сторону бездыханного тела сына. Её каменное лицо, всё ещё вполоборота обращённое к Своду, было непроницаемым. Михалина поднялась с колен и, будто испугавшись исходившего от панны холода, прижалась к груди Ричи.

Панна остановилась у перепачканных дворовой грязью ног сына, сделала ещё пару шагов, и медленно опустившись на корточки, протянула трясущуюся руку к его спине. Позади, неё не решаясь идти дальше, всхлипывала безутешная Сусанна. Она видела, как мать, коснувшись Андрея, подняла от него свою озябшую ладонь и поцеловала её так, будто вместе с ней целовала освободившуюся душу своего безвременно ушедшего первенца.

Её всегда сияющее благородством, неподвластное годам лицо осунулось, постарело, а к нервно сжатым губам медленно прилила синева. Панна, поднялась и, пошатываясь, медленно побрела к шарабану. Там её, падающую в обморок, подхватили на руки сердобольные бабы.

Убитая горем Сусанна, словно одинокая берёзка, застыла у тела брата, не решаясь покинуть место подле него. Люди подошли ближе. Кто-то присел к убитому. Участливые, добрые руки, жалея бедную девушку, легонько обняли её и повернули спиной к бездыханному телу.

Андрея перевернули. Его пустые, слегка растерянные глаза безучастно смотрели в серое холодное небо, будто отыскивая в его дали свободное место для собственной освободившейся души.

Свод силился увидеть в лице Патковского хоть тень безумной ярости, толкнувшей молодого человека в эту смертельную бездну. Её не было. Что тут поделаешь? Сделав своё чёрное дело, эта коварная подстрекательница всегда уходит незамеченной.          Ричи, прижимая к  себе Михалину, тяжёло вздохнул. Ему стало жаль Андрея. Эти белокурые волосы, по сути, юношеское лицо, серые, чистые глаза…

Вскоре появился староста. Грузный и старый мужчина сосредоточенно сопел, глядя на лежащего на земле Патковского. Кто-то к этому времени заботливо отряхнул одежду мертвеца от соломы и смиренно сложил на груди его отливающие серым кисти рук.

Пан Станислав скользнул взглядом по фигуре ожидающего своей участи Свода, кивнул тому, мол, теперь не взыщи, случилось то, что случилось, и теперь тебе, парень, придётся держать ответ. После этого староста отправился к шарабану Патковских, где долгое время всячески утешал добрыми словами, теперь уже полностью оставшихся без фамильного наследования дам.

К моменту, когда на пороге Мельницкого замка появился бледный от потери крови Якуб, во двор уже прикатили запряжённую панской парой плоскодонную телегу, усланную свежей соломой, на которую осторожно уложили тело Андрея Патковского.

Староста встретил Войну и вкратце растолковал ему то, что он надумал делать, исходя из произошедшего. Ничего не скажешь, пан Жыкович с его-то житейским опытом в данном деле был просто незаменим. Ведь всё верно, как ни крути, а хоронить убитого надо. Разбирательство потерпит, а вот горе безутешной матери и сестры нет. Усопшим, без надобности лишнее время находиться поверх земли, а потому староста, с согласия Якуба тот час же отрядил людей, что отправятся вместе с Патковскими в их имение сопровождать тело Андрея и всячески помогать убитым горем женщинам в этом непростом деле.

Якуб набрался сил и приблизился к панскому шарабану Патковских, застывшему посреди его двора. Панна Ядвига опустила взгляд, а Сусанна напротив, просто впилась глазами в своего избранника: «Боже, — сквозило в её глазах, — милый мой Якуб, что же теперь с нами будет?».

Пан Станислав, видя, что в данный момент разговора между сторонами не состоится, стал поторапливать траурную процессию, сообщив дамам, что безотлагательно пошлёт гонца за Хотиславским ксендзом, которого отправит вслед за ними в Патковицы.

На том пребывание Патковских в пределах замка пана Войны прекратилось. Едва они выбрались за ворота, староста, Война и Свод отправились в замок. Нужно сказать, что половина дня, проведённая во дворе Мельника, не лучшим образом сказалась на заморском друге пана и его любовнице. Они заметно страдали от донимающего их всё это время холода, поэтому мужчины отпустили Михалину греться, а сами заперлись в гостиной для серьёзного, обстоятельного разговора.

Староста был просто вне себя от негодования:

— Как вы могли допустить? — тряс он огромными круглыми кулаками над головой подавленного Якуба. — Вы же пан, здесь хозяин, мерило прав и законности! А ведь всё это происходило на ваших глазах и, стало быть, с вашего же позволения. Казик мне на многое открыл глаза, и на амурные дела этого бестолкового грехопаденца с панной Ядвигой, и на то, что сейчас тот спутался со служанкой.

Не смотрите на меня так, пан Якуб, людям глаза не завяжешь и уши не заткнёшь. Они всё видят и слышат, а молчат всегда только до поры. Одному богу известно, что ещё вскроется, когда придёт время глубокоуважаемому пану Замковому судье Кернажицкому задавать вам вопросы?

На добрый лад, — уже мягче, по-отечески, продолжил Жыкович, — оно нужно было бы этого душегуба, вязать да прямиком в острог. Пусть там потом разбираются, прав он или виноват.

…Боже святый, за какие это грехи послало нам всё это небо? Конечно, — рассуждал вслух староста, — не может не радовать, что и пан Кернажицкий, и, считай, весь Драгичин выстроен при косвенном участии вашего отца, пана Криштофа. Мимо ушей, конечно же, такое трудное дело, судья не пропустит, но и бояться закона так, чтобы натворить ещё больше глупостей, не следует. Ты понимаешь, Якуб, о чём я говорю?

Война кивнул.

— Мне так кажется, — продолжил староста, — тут всё будет зависеть только от панны Патковской. Если она, не дай бог, узнает, что ваш Свод и со служанкой не таясь беса тешит, не сносить ему головы. Так что, пан Война, вы, конечно, извиняйте, дело такое, …за судьёй я просто обязан послать.

С этими словами староста поклонился и вышел прочь, а комнату окутала тяжёлая, гнетущая тишина. Свод, и без перевода догадываясь, что неприятности только начинаются, задумчиво смотрел в окно, на несущиеся низко над землёй синебрюхие, плоские тучи. В былые времена ушлый в подобных делах пират сразу бы бросился в бега. Что-что, а уж держать нос по ветру он умел всегда, а потому успевал удрать раньше, чем за ним приходили. Об этом может свидетельствовать хотя бы тот факт, что до сей поры, его жилистая шея не перетянута тонким швартовым канатом.

«А что теперь? — задумывался «Ласт Пранк». — Убегать? Если и делать это, так только с Михалиной, а как же тогда Война? А оставаться…?

В дверь постучали. Якуб, морщась от боли, поднялся и открыл тяжёлую, высокую сворку. На пороге стояла Климиха.

— Шыскі малы, — сухо бросила старуха из-за порога, и, не церемонясь, вошла в гостиную, — прыбег да і..., паказвай пан, што тут у цябе…

С детства привыкший безропотно подчиняться этому голосу Якуб сел на скамью и протянул к травнице обмотанную холстяными полосками раненую руку. Вглядываясь в бурую от засохшей крови повязку, бабуля нахмурилась. Её и без того небольшое лицо, испещрённое густыми сетями морщин, сделалось ещё меньше. Она причмокивала языком, вздыхала, что-то приговаривала, осторожно отрывая присохшие друг к другу обороты повязки, а Якуб в это время тихо, по-собачьи выл, прикусив добела нижнюю губу. Едва старуха добралась до раны, её тяжёлый выдох сказал сам за себя.

Война опустил голову:

— Чёрт, — по-английски выругался он, — как больно. Кажется, что болит вся рука, даже плечо ноет.

— Он …серьёзно вас рубанул, Якуб, — участливо ответил Свод. Старая леди недовольна, ей не нравится состояние вашей руки…

— Она знает своё дело, — тихо радуясь тому, что начался-таки разговор, охотно продолжил Война, — если переиначить одну нашу поговорку, то получится: «пока под венец, ране будет конец». Эти старые и умелые руки и не таких выхаживали…

— Сядзі, пан, не круціся, — сухо, не в такт добрым словам пана одёрнула его Климиха, — дакруціўся ўжо. Казала я табе, пане, чорны ён чалавек. Вунь колькі няшчасця і ты з-за яго маеш. Ды яшчэ ці ўсё? Як бач, з’явіцца і новае ліха[188]...

— О чём это она? — спросил Свод. — Чувствую, меня недобрым именем вспоминает?

— Так и есть, — подтвердил Война. — Говорит, что от вас одни несчастья.

— Что же, — горько согласился Ричи, — она права, Якуб. Такова уж моя судьба. Знаете, как бы это сказать, …когда яблоня растёт на поросшей хреном поляне, она и сама кривая вырастает, и яблоки у неё горчат. Может быть, из моих уст это прозвучит как-то не так, но, поверьте, Война, я с детства мало видел добра. Я имею ввиду то, что здесь называете добром вы. Конечно, у меня не было достаточно времени для того, чтобы как следует всё понять, но и того, что я узнал, достаточно.

Странное дело, но я вижу существенную разницу между рисуемым святошами добром и тем, что понимают под этим здесь. Я никогда не верил епископам. Все они трусы и перед страхом видимой смертельной угрозы практически всегда готовы были отказаться от своего бога и предать его. К слову сказать, те, кто не отказывались, а служили ему бездумно и фанатично, не далеко ушли от первых. Зачем жить, когда служишь богу, как тупая скотина…?

Свод глубоко вздохнул:

— Жаль, Якуб, очень жаль, что к тому времени, когда я стал смотреть на жизнь другими глазами, дно моего корабля уже так обросло ракушками и прочей морской дрянью так, что как бы я не старался, меня всё равно тянет вниз.

Свод заметил кривую улыбку Войны:

— Вы смеётесь, — продолжил он, — не верите мне. Думаете, что я попросту выкручиваюсь какими-то правильными словами, полными покаяния. Нет. Сколько бы я ни каялся, ни один из священников не отпустит всех моих грехов. Знаете, а ведь я даже как-то подрался из-за этого с одним рыбаком на Крите. Смешно, но я спьяну стал доказывать ему, что есть что-то странное в том, что священники именно «отпускают» грехи. На самом деле, задумайтесь, они их не стирают и не уничтожают, а только отпускают. В лучшем случае замаливают. «А раз так, — рассудил я тогда вслух, — отпущенные от одного грешника, они, словно колючки придорожного репейника тут же цепляются за другого, и уж тому-то приходится совсем туго. Стало быть, заурядное отпущение грехов каким-нибудь ксендзом, не что иное, как перебрасывание грязного белья из одной кучи в другую».

Я тогда был очень пьян. Должен признаться, что тот рыбак сильно намял мне бока за богохульство. Уф! — Снова вздохнул Свод. — Сколько же всего недоброго за свою жизнь я сделал или сказал? Вовек не отмыться.

Хм. Взять хотя бы сегодняшний случай. Ведь самое худшее, это то, что из-за меня пострадаете вы и Михалина. Вам-то, уж простите, мой друг, к этому не привыкать, а вот как быть с ней? Я бы очень не хотел, чтобы она …из-за меня. Поверьте, сейчас я искренен, как никогда. Это впервые происходит со мной, чтобы женщина бежала полураздетой по холоду только для того, чтобы закрыть меня собой от опасности…! Как знать, Война, возможно, это последняя чаша. Так должно было случиться и, похоже, что в этот раз мне придётся-таки покориться судьбе…

— Лапоча і лапоча..., — недовольно вставила клин в философские суждения Свода Климиха, — хоць бы што талковае казаў. Відаць, не вельмі і турбуецца аб тым, што хлапца забіў[189].

Якуб внимательно посмотрел на старуху, сосредоточенно засыпающей в этот момент какой-то травяной мукой его рану.

— У меня есть к вам предложение, Свод, — задумчиво произнёс молодой пан. — настоятельно вам советую к нему прислушаться, слышите? Сейчас эта, как вы там говорите: «старая леди» закончит меня чинить, вы соберётесь, предупредите свою паненку и, как только стемнеет, незаметно уйдёте в сельцо, к Климихе.

Живёт она одна, на отшибе. Мне кажется, для вас это самое лучшее, отсидеться у неё. Вечереет, пан судья появится никак не раньше завтрашнего утра, ведь один, без жолнеров он не рискнёт отправляться в путь, на ночь глядя. Куда ему спешить? Патковского ведь не воскресишь, прости господи.

Я скажу, что вы сбежали и, между прочим, обсужу с паном Кернажицким что, исходя из всей нашей ситуации, вам грозит. Причём постараюсь узнать о последствиях и в случае вашего бегства, и в случае, если вы вдруг найдётесь. Как я понял пан Кернажицкий, умеет договориться с законом, если его пояс начинает ощутимо тяжелеть…

ГЛАВА 12

Война всё рассчитал правильно. Конечно, не скажешь того, что Климиха была счастлива, навязанными ей постояльцами, однако спорить с паном она не стала, помня добро панского рода по отношению к ней и её родственникам. Ближе к ночи она ушла, а чуть  позже, незаметно, замок покинули и Свод с Михалиной.

Война почти не спал. Боль, пульсирующая в его руке, гнала сон, а тяжёлые мысли, воспользовавшись моментом, полностью заняли его голову. Больше всего Якуба расстраивало то, что последние события могли в корне сломать его планы относительно женитьбы. И без того неблизкое время, на которое прицеливались он и Сусанна, будто по чьему-то злому умыслу, специально отодвигалось всё дальше и дальше. К тому же, кто знает, как теперь ко всему этому станет относиться ранее весьма лояльно настроенная по отношению к намерениям Якуба панна Ядвига?

А что будет со Сводом? Конечно, англичанин был далеко не подарок, однако за последнее время Война настолько с ним свыкся, что просто не мог себе представить даже завтрашнее утро без этого крепко потёртого жизнью пирата.

За мыслями незаметно пролетела ночь. Подсвечивая бледным светом ровное, серое небо, близилась заря. Перед глазами Якуба стали всплывать лица отца, …старосты. Предчувствуя близкое утро, застучала тупой болью в висках усталость. Молодой человек сомкнул тяжёлые веки и провалился в глубокое забытьё.

Его сон был недолгим. В дверь негромко постучали и Якуб, внутренне натянутый, словно струна, в испуге поднял голову. В дверном проёме появился Марек Шыски:

— Пане, уставай. — Тихо произнёс он. — Выбачай, вядома так бы не будзілі. Патковіцы гараць, вунь полымя на паўнеба...![190]

Ночевали в лесу. К небольшому имению, первым указанному в списке на посещение Базылём подошли, когда уже стемнело. Спустились в ложбинку и зажгли костры. Царский сотник Простов по своему обыкновению, собрался отужинать в компании Ёзефа. За время разбойного скитания по Литве это уже вошло в привычку. К вечеру больше усталости и меньше злости. За походной едой план завтрашнего дня всегда рисовался точнее и умнее, нежели с пустым брюхом, да ещё при дневном свете, когда далёкий к завершению день был полон неожиданностей.

Отужинали жирной гусятиной, которой попутно разжились на близлежащих хуторах, и стали ждать Базыля. Хмыза явился нескоро. Сотник и его помощник, сидя у скалящегося раскалёнными углями костра, и то и дело поочерёдно кивая отягощёнными усталостью головами, боролись с наступающей после ужина дрёмой.

— Звал, пан сотник? — хрипло осведомился Хмыза, прикидывая, которая из повёрнутых к нему спиной тёмных фигур, принадлежит Простову.

— Звал, — отозвался тот, что справа. Он неохотно поднялся и подвинулся к свету, — как ни звать? Мы в здешних краях без тебя и твоих помогатых, как слепые кутята. Ещё забредём до самого Кракова, да сдуру вместо твоего пана-обидчика подомнём под себя самого Жигимонта…

Степан и Ёзеф рассмеялись. Улыбнулся шутке и Базыль. Он подошёл ближе и, повинуясь жесту сотника сел у огня.

— Ну, рассказывай, друг ситный, что за село и, самое главное, что за пан обосновался там, за лесом? Как бы нам не вскочить в стойла жолнеров…

Хмыза снял драную собачью шапку и, откашлявшись, ответил:

— Село тут Патковицы, но они, пан сотник, дальше. Здесь, если прямо выйдем из ложбинки, стоит маёнтак Патковских, их хозяина. Пан Альберт не так чтобы богат или зажиточен, но и в лаптях не ходит. Сын у него в заграницах осел, на неметчине. Здесь живёт только старый пан, его жена и дочь. Под ними с полсотни душ, как я помню, да и то почти все в селе.

У Патковского тонкая кишка. Когда я со своими людьми взял эту землю под присмотр, он со страху съехал жить в своё гумно. Всем отбрёхивался, мол, в имении какая-то дурная зараза бродит. Видать говорил это, держа в голове меня. Если его припугнуть как надо, Альберт всё отдаст сам, а заартачится, тогда спалим всё к чёртовой матери и пойдём прямо к Мельнику. Вот там-то чтобы «отрясти грушу» надо будет постараться...

— Постараться, расстараться, — заскрипел, словно немазаная дверь, заворочавшийся в темноте Кравец, — про то мы слышали. Не боись, возьмём мы за кадык и того сосунка, твоего обидчика. Меня отчего-то другое сейчас занимает. Скажи, откуда ты так хорошо русское слово знаешь?

Хмыза приосанился и косо посмотрел в сторону Степана:

— Я, — неуверенно начал он, — уже рассказывал пану сотнику. Был у меня кум, соратник в трудном, лесном деле. Он родом откуда-то с Руси. Вот я и…

Простов кивнул Ёзефу, мол, верно, было дело, человек говорил о том, и боле не допытывайся, сам ты тож бродяга не русских кровей.

— Ну, тогда добре, Хмыза, — заключил Кравец, вняв жесту своего командира, —

иди, отдыхай. Оставшееся обсудим утром, оно вечера мудренее…

Сглазил Ёзеф. Отдохнуть этой ночью Базылю толком не случилось. Сотник распорядился выставить дозорного (с чего это вдруг?) прямо возле того места, где Хмыза пристроился поспать. Но, то ещё полбеды. Что тут такого, стоит человек и стоит. Но ведь эта рыжебородая бестия половину ночи исходил на такой собачий кашель, что не давал спать всему лагерю. Люди беспрестанно ворочались, а кому было не лень, перебирались на другой край. Но и там было слыхать, как прямо раздирало сухим, дурацким кашлем этого проклятого дозорного.

Самое гадкое было в том, что отправившись спать, этот негодяй, вопреки всеобщим опасениям, перестал кашлять. Его сменили и лагерь, с облегчением вздохнув, будто вымер.

Казалось бы, длинна осенняя ночка, да и она из-за этого болезного пролетела как одно мгновение. Едва свет коснулся высокого серого неба, сотня Степана Простова поднялась. Долго засиживаться в затягивающейся туманом ложбинке не стали. Ёзеф отыскал Базыля и, выделив под его начало людей и отправил вперёд заслоны на тот случай, если кто-то решит бежать из имения, не пообщавшись с непрошенными гостями.

Нужно сказать, сделано это было по уму. Возле панского дома подняли лай какие-то бродячие псы. Пришлось повозиться, чтобы их отогнать. Благо никто в имении не всполошился. Терпеливо дождались, когда появится посыльный и сообщит, что всё в порядке. Только после этого, с наглостью и достоинством победителей Степан и Ёзеф повели сотню к дому отставного судейского Писаря. В нескольких окнах, судя по всему, видавшего и лучшие времена здания, несмотря на только вступившее в права утро, были видны отблески свечей. Кто-то всё же не спал. Сотники въехали во двор и выстроились перед парадным крыльцом в боевой порядок. К ним долго никто не выходил, хотя было видно, что внутри сразу же заметили появление гостей. Наконец, дверь осторожно отворилась и на пороге появилась дама, облачённая в чёрное, траурное платье.

Склонив голову, Степан тихо шепнул близстоящему сотенному: «Базыля сюда, быстро!», после чего, не спеша, дабы не привлекать к себе особого внимания, выпрямился в седле. В это время позади первой дамы появилась вторая, помоложе. Так же как и первая она была одета во всё чёрное. Испугавшись большого количества вооружённых людей, самым наглым образом расположившихся во всю ширь их двора, она стала за спину первой из вышедших и что-то тихо шепнула ей на ухо.

Из дальних кустов, словно медведь вывалился Хмыза. Похоже, и его удивило то, в каком одеянии предстали перед ними хозяйки Патковицкого имения. Остановившись посреди двора, Базыль вдруг передумал идти к верховым и решительно повернулся к хозяйкам:

— Насколько я могу судить, — полным наигранного почтения голосом выкрикнул он, — сама панна Ядвига вышла нас встречать? А где же пан Альберт?

Патковская, опешившая от столь наглого тона простолюдина. Она покосилась в сторону дочери и просто не нашлась что ответить.

— О, панна, панна, — продолжал неизвестный, весело озираясь в сторону стоящих позади него вооружённых людей, — уж не скажете ли вы, что пан снова прячется в гумне от какой-то заразы? Поверьте, эти люди сейчас же желают с ним поговорить, и если он не появится, они пошлют за паном Альбертом «красного петуха». Я хорошо наслышан о хитрости вашего мужа и поэтому говорю вам, если ваша одежда призвана лишь для того, чтобы отвадить нас от этого дома, можете оставить эти переодевания для святок. «Красный петух» птица серьёзная, шутить не любит…

Панна Ядвига отвела взгляд от говорившего и, приходя в себя, старательно осмотрела людей, стоявших позади него. Все хорошо вооружены. Ни по платью, ни по оружию не разберёшь, кто тут старший:

— Есть ли среди приехавших к нам господ паны? — Четко упирая на польский акцент, холодно и с достоинством спросила женщина. — Я не буду говорить с этим дурным мужиком…

Панна выжидающе замолчала. Через какое-то время один из всадников выехал вперёд:

— Вы можете говорить со мной, панна, — густым, грудным голосом произнёс он.

Панна Ядвига, придирчиво смерив взглядом и этого персонажа, похоже, осталась крайне недовольной тем, что и в этот раз перед ней предстал явно не кто-нибудь из начальствующих:

— Як то вы і ешьчь, то я згодна. — Вздохнула она. — В нороде кажучь: «з пана, то пан, а з мужіка, які пан — мужык». Алэ ж іншего нема, бэндзем мовічь з вамі. Ото як же вы пан, і маеце што мовiць, то, мабыць, маеце і імя?[191]

Всадник хитро прищурился:

— Зовите меня Ёзеф, — отстранённо сказал он, — и чтобы не было панне хуже, старайтесь говорить по-русски…

— Хужей, — горько улыбнулась панна, цепко всматриваясь в злые лица, — куда мне, добжы пан Юзеф, уже робичь хужей? Гэтот оборванец, цо мовил имя пана Альберта, як видно не въидае, цо пан Альберт обмер.

Того мало. Вчера вслед за ойцом отправился на небеса и мой сын, пан Анжей. Осталися во всъём белом свьете только я да моя дочка. И вот пытаюсь я у вас, убитая горем вдова: цо заезжим панам от нас несчастных тжеба?[192]

— Базыль, — коротко бросил Хмызе Ёзеф и тот, минуя, шарахнувшихся от него дам, тут же пропал в зияющей черни дверного проёма. Через короткий промежуток времени он появился вновь, и громко выкрикнув: «так и есть, там покойник», отправился через двор к своим соратникам.

— Вот, чёрт! — с досадой выругался Кравец. — Столько времени зря потеряли. Спалить все к чёртовой матери…!

— Спаличь?! — не веря услышанному, спросила побелевшая панна, шагая с порога к заметавшимся по двору всадникам и пешим. — Як то спаличь, за цо?!

Никто не слушал её слов. К панскому дому уже летели гудящие пакли только что зажжённых факелов. Панна Ядвига вцепилась в стремя называвшего себя Ёзефом и стала целовать его пыльный сапог. Всадник попытался оттолкнуть женщину, но та не отпускала ногу. Огонь вспугнул лошадь, и бедное животное вздыбилось, едва не сбросив седока, однако панна повисла на его стремени, будто боялась провалиться в открывающуюся перед её ногами пропасть.

— Чёртова баба, — взвыл Ёзеф и, выхватив саблю, рубанул панну Ядвигу по голове.

Панна рухнула под ноги коня и тот, наступив на неё, резко прыгнул вперёд, унося в тыл двора своего разгневанного всадника. Сусанна, не чувствуя под собой ног, протянула трясущиеся руки к матери и медленно побрела к ней, едва разбирая за мутными потоками слёз, тёмный, окровавленный силуэт. Вокруг с визгом разбегались люди, гудел, трещал, насыщаясь долгожданной пищей свирепый огонь, а она припала щекой к спине матери и погрузилась в забытьё…

Дым поднимался в небо чёрным столбом. Пламя поднималось выше вековых лип, стоявших вдоль тёмной аллеи, ведущей от дома Патковских к опушке леса, и дальше к Мельнику. Сотня, несолоно хлебавши, уходила прочь. Четверо лошадей, да упавшая в обморок девица, вот и вся добыча людей Простова в этот раз.

— Далась она тебе, — недовольно стенал Ёзеф, косясь на почерневшее от сажи лицо девушки. — Того и гляди, снова свалится с лошади. Хоть бы руки ей развязал…

— Нельзя, — сухо ответил Степан, — привязанной ей труднее и падать, и глупости делать. Кто знает, что там дальше будет? Сейчас придёт в себя окончательно, и начнётся…

— Я про то и говорю, — согласился Кравец, — начнётся. Дал бы лучше хлопцам ей натешиться, да после того отправил вслед за матерью. …Лучше бы коров прихватили. Жрать-то что-то надо?

— Коров с собой не угонишь, а еду в Мельнике возьмём. Что-то ты, Ёзеф, размахался? Что проку безвинных бить да резать? Мы ведь люди военные, не забыл? К нам никто с мечом не приходил, а то, что дано задание, так в нём ничего не сказано про то, чтобы баб да девок портить. Здесь с нами никто не воюет. Подумай сам. Бросили бы её, панночку эту, сгорела бы вместе с домом. Неужели не жалко? Ведь жалко? Эх, нельзя так, по злобе. Куда ей теперь идти? С твоей подачи у неё никого на всём белом свете не осталось. Добро, хоть сама жива. А так, глядишь, ещё выторгуем за неё у молодого пана что-нибудь. И род дальше пойдёт, и беда вскоре забудется. Крестьяне же сказали, что этот Война на ней жениться собирается…

— Выторгуем, как же. — Стал успокаиваться Ёзеф. — Как бы тот молодчик не взбеленился.

— Вот и я тебе о том же толкую, — подчеркнул правильность сказанного ранее Простов, — зачем зря кровь лить? У нас иная задача.

— Не знаю, — вздохнул Ёзеф, — что-то на меня нашло. Думал заживо сгорю, если та бешенная баба стремя не отпустит. Она-то, мать этой, — Кравец кивнул в сторону Сусанны, — покрасивше будет. У этой только личико-то и ничего. А так, худая, рыжая, вся в саже и дымом провоняла. С тем чёрным приданным, что ей теперь осталось от родительского дома, наверное, и этот молодой подпанок её брать не захочет. Слушай, — снова стал заводиться Ёзеф, — я вот понять не могу, с чего это ты такой добрый стал, за род их печёшься? Знаешь, Степан, у меня сегодня расклад иной. Уж верь мне, за пустую трату времени, да за то, что столько вёрст отмеряли, с того мельницкого пана я возьму всё, что захочу.

— Сначала то, — холодно ответил на высокомерные речи помощника Простов, — что я скажу. Умерь свой пыл, а то кичишься, как старый татарин? Ты прежде излови мишку, а уж тогда попробуй с него шкуру содрать! — Сотник косо посмотрел на осаженного его жёстким ответом и притихшего Ёгана. — Устали мы, — внезапно сменил он тон, — натаскались по чужим землям, скоро не то чужим, друг другу глотки рвать начнём за золото, да за камни.

По мне, так ну его этот Мельник. Повторяю, в тайном царёвом Указе ничего не сказано про то, чтобы литовские роды последней крови лишать. Всё остальное, что там отображено мы уж расстарались и сделали получше иных наших, это уж поверь мне. Эх, — горько выдохнул Простов, — точно говорю, устали мы. Видать, и правда, парень, пора нам поворачивать ветрила обратно…

Война с помощью Казика с трудом взобрался в седло, сказывались и потеря крови, и практически неподвижная рука, и бессонная ночь. Пан, морщась, устроился в седле и уже через миг, сопровождаемый верным слугой, стрелой вылетел за ворота. Одним махом они перелетели небольшой каменный мостик, и пошли к Патковицам намётом, напрямую через поле.

Одетый в один рукав камзол пана, надувался встречным ветром, словно пузырь и беспощадный холод жадно вцепился зубами в его свежую рану. Якуб прижимал к себе перевязанную руку, она болела, отводил в сторону, она болела. Когда же он, не зная как бороться с нарастающей болью, хлестнул коня и понёсся так быстро, что ветер стал закладывать ему уши, нестерпимая и беспощадная, она едва не свела его с ума. Наконец, не в силах больше терпеть, Война приструнил коня, и пустил его шагом. Казик, что отстал от пана, догнал его и выкрикнул, указывая куда-то вперёд:

— Там людзі...!

Якуб выпрямился и приподнялся в седле. Его взгляд ясно различал движущийся навстречу вооружённый отряд. Пан и слуга переглянулись, понимая, что их тоже заметили. В чистом поле да в свете восходящего солнца, в этом можно было быть уверенным наверняка. Собравшись с мыслями и наскоро всё взвесив, Война рассудил так: «если уж бежать от судьбы смысла нет, то значит, нужно двигаться к ней навстречу».

Они съехались лицом к лицу прямо посреди поля. Вот уж воистину: «лес — батюшка, там каждая хворостинка схоронит, а в поле и за вековым деревом не спрячешься, всё видать». Война ещё издалека заметил среди движущихся навстречу всадников связанную Сусанну. У него было время оценить создавшееся положение и как ни крути, картина выходила незавидной. Из Казика вояка неважный, а здесь даже с умельцем Сводом было бы крайне сложно и пленницу освободить, и самим невредимыми уйти.

Незнакомцы остановились в двадцати шагах. Война тоже не рискнул приближаться ближе и, развернув свою лошадь боком, застыл на месте. Тогда из плотных рядов неизвестных выехал всадник.

— Что пан? — Самодовольно выкрикнул Хмыза. — Что ни говори, а для нас с тобой эта земля со свиной пятак, это я, Базыль! Вот и встретились. Видишь, как бог всё поровну делит? Теперь сила за мной и я с тебя за всё спрошу, за каждого убиенного моего человека, за свою пролитую кровь, за то, сильно ли неволил сестру мою. Глядишь, доведётся тебе сегодня ещё холопу и сапоги лизать…?

Люди притихли. Базыль ждал ответа, а Ёзеф и Степан, смекнув, кого послала им судьба, до поры безучастно молчали, изучая молодого пана.

Бледный, раненый, он едва держался в седле.

— Ну, — чувствуя позади себя мощную поддержку, давил Базыль, — что молчишь?

— По мне уж лучше молчать, — с дрожью в голосе ответил Война, — чем, заручившись чьей-то поддержкой, гавкать посреди поля, как голодная собака.

Сестра твоя взята была не полонной, её никто не держит, и фальварке её сейчас нет, так что ищи её где-то в соседних сёлах. А про остальное я тебе так скажу, конечно, если мне подрезать и вторую руку, то мне всё же придётся лобзать тебе сапоги, коими ты, басота, наконец, разжился. Однако, в отличие от тебя, мне мои сапоги достались по праву, и мне для того, чтобы их получить, не пришлось лобзать чей-то зад…

— У-у-у-у! — недовольно загудел отряд.

— Ах ты, — зашипел Хмыза, — сучёныш, я тебе…

Он поволок из ножен кривую русскую саблю, но чей-то властный окрик остановил его. Хмыза с опаской оглянулся и всё же выхватил клинок. Тут же воздух разрезал пронзительный свист, отозвавшийся глухим ударом. Базыль взвыл, выгнулся как лук и снова оглянулся. Позади него, зажав в руке длинную кожемятную плеть, высился в седле сотник Простов.

— Уймись! — Зло сказал он. — Если ещё не остыл, я повторю…

Хмыза скрипнул зубами и, поникнув головой, отъехал в сторону.

— Я русский сотник Простов, — продолжил Степан, — а ты, как я понял, …пан Война? Что ж, земля и, правда, со свиной пятак. Не скрою, добрый молодец, едем мы по твою душу.

— Странное дело, — удивился Якуб, — чем же это я сумел вам насолить? Или русские люди теперь стали больше привычны верить слову неблагодарного быдла, чем доблести высокородных панов? Христос велит прощать и я в своё время простил этого разбойника за бесчинства его людей. А вот он меня, чувствую, вашими руками решил «отблагодарить» по-своему. Мне долгое время приходилось соседствовать с людьми Руси и я, признаться, до сих пор думал, что все они в ладу с умом и духом.

— Ты жил на Руси?

— Нет. Случилось мне учиться оружейному делу в далёких землях, и был у меня там друг, Афанасий Чохов…

— Степан, — сказал кто-то за спиной русского сотника, — есть у царя такой мастер пушечник, Чохов. То, видать, за границей учился его сын…

Простов решительно поднял руку, и голос стих. Породниться духом с литовским паном на почве тёплых чувств к собственным землякам никак не входило в его планы. Но, с другой стороны, была во всём этом какая-то закавыка. То ли у Степана и на самом деле вызывал чувство жалости этот молодой человек, то ли прав был Ёзеф и русский сотник вдруг ни с того ни с сего просто: «добрым стал». Кто его теперь разберёт?

А ведь этот подпанок, почти наверняка знает, чем ему грозит подобная встреча. Знает, а держится молодцом. Хотя в этом нет никакой загадки, всё просто и читается в его взгляде. Трус бы прятал глаза, дурак — смотрел так, будто этим может вселить страх в сердце противника, а этот смотрит с тревогой, но не на них, а на пленённую девушку, показывая тем самым, кто и что в этой жизни ему дороже всего на свете. Вот уж воистину: «Блажен любящий».

Сотник тяжко вздохнул от этих непростых дум. Не было сегодня в его сердце желания убивать:

— Ты, верно, знаешь, хлопче, что встретил в чистом поле не сватовской выезд? Сама судьба твоя стоит на кону.

— Знаю пан, сотник. — Просто ответил Якуб, чувствуя, как холодная лапа смерти, словно зазевавшегося воробья схватила болью его ноющее сердце. — И хоть вы и я крестимся по-разному, я, как и вы зрю во Христе сына божьего и прошу, …пусть она не видит как …меня…. Вы же не басурмане. Хотите убить — убивайте, но не дайте вычернить то, что дано богом..., — Война вдруг оглянулся. Позади него чуть живой от страха, вцепившись одеревеневшими пальцами в холку коня, сидел Казик. — Пан сотник, — продолжил Якуб, — и слугу моего отпустите, что вам с него проку?

Простов колебался. Мысли, будто торгаши на ярмарке, шумно толкались в его буйной голове. С одной стороны, нужно блюсти цель и задачу, ведь не зря же столько шли в эдакую даль? С другой, …жалко эту детвору. С третьей, кто знает, может быть за этим молодым стоит кто-то ещё и то, что пан тут маячит, только даёт время другому на то, чтобы как следует подготовиться к встрече непрошенных гостей. «Хотя, — заключил про себя Простов, — это вряд ли. Отправлять этого молодца к нам навстречу — верная гибель».

Как ни крути, а выходило всё как-то не так. Ведь со слов Хмызы у пана людей много. Чего ради он тогда вместо того, чтобы занять оборону и отбиваться, сколько сможет, выехал в чисто поле прямо навстречу смерти? Простов отыскал взглядом Базыля. Как бы тот с обиды за плётку не отчебучил чего?

— Да-а-а, — протянул вслух сотник, — мы не басурмане, а потому, — он сделал короткую паузу, показывая тем самым, что решение уже принято и оно окончательное, — м-м-м, потому поступим так. Сейчас ты, вместе с моим человеком посылаешь слугу в замок. Все люди, слышишь все, должны выйти из его стен куда подальше, без оружия и налегке.

Мы подойдём ближе. Как только мой человек даст знак, что всё в порядке, я, щедрой русской рукой отпущу тебя и твою девицу на все четыре стороны. После этого войду в замок и возьму всё, что только посчитаю нужным в качестве платы за дарованную вам жизнь. Если хоть кто-то останется там или заартачится, спалю всё к чёртовой матери.

По-моему, это сходная цена. Вы себе ещё добра наживёте, а впредь и сами будете помнить, и другим расскажете, каково это жить за слабым королём, что не в силах оберегать своих подданных не то у границ, а и вглуби собственной державы.

Ты вот сам посмотри, где ваша хвалёная армия? Греется где-то у тёплых печей, да отъедается до весны. Да-а-а, — сотник криво ухмыльнулся, — и про великодушие наше тоже не забывай. Доберись до вас те же басурмане первым делом стали бы при тебе сильничать твою невесту, а уж после того, сделали бы с тобой что-нибудь эдакое страшное, что одному их поганому богу известно…. Так что ж, пан? — Заключил Простов. — Согласен ты на мои условия, али нет?

Война был в замешательстве. Ему дорогого стоило взять себя в руки и хоть что-то ответить:

— Это и вправду великодушно, — пересохшим горлом прохрипел он и тихо откашлялся, — когда мы …сможем уехать.

— Не спеши, пан, — вяло ответил сотник, — вначале отошлём людей, подойдём поближе, получим знак, а уж тогда….

ГЛАВА 13

Люди вышли через панский парк к реке, а там сразу в село. Шли, кто домой, кто к родственникам. В то, что в присутствии какого-то вооружённого чужака, сумбурно и несвязно наговорил перепуганный Казик, верилось с трудом, а потому, когда панский посланник был вынужден повторить свой рассказ, во дворе, чуя неладное, собрались практически все из тех, кто служил у пана.

Казик снова запутал бы всех своими бессвязными повествованиями, но, слава богу, среди прочих присутствовал его отец, который лучше других понимал суть сказанного. Шыски старший, отодвинув в сторону своего перепуганного отпрыска, задыхаясь от волнения, быстро и доходчиво объяснил всем, что у ворот замка стоит русская армия, и что пан приказал всем немедленно уйти, иначе люди Василия всех убьют. Авторитет Марека был непререкаем, а потому больше никто ни ничего не стал спрашивать.

В селе немало удивились, заметив как среди белого дня из панского парка высыпала целая толпа насмерть перепуганных людей, среди которых сновал какой-то вооружённый чужак, будто назойливая муха донимающий всех расспросами о панской служанке Михалине. Так и не добившись ни от кого вразумительного ответа, он ушёл обратно к замку, а люди собрались у моста, куда к тому времени сбежалось чуть ли не всё село.

Кто-то из мужиков, взобравшись на придорожный камень, указывал в сторону панской усадьбы и сурово махал кулаком незримому врагу. Его стащили на землю, и урезонили: «сказано же, сидеть дома, не то всех перебьют». Мельницкие бабы, уразумев, наконец, какая беда стоит у ворот панского замка, перестали слушать пустые разговоры, закричали как полоумные и побежали по домам.

Так, хоть и с опозданием, а докатились слухи о русском отряде и до Климихи. Это сердобольные соседи, помня добро, прислали к старухе сына. Посыльный всё рассказывал обстоятельно и громко, как и положено это делать для старческих ушей. Где белоголовому подростку было знать, что его слова были слышны не только бабке?

Разумеется, Свод ничего не мог понять из того, о чём повествует в сенях скрипучий подростковый голос, но по тому, как вскочила с места Михалина, как прижала к губам дрогнувшие руки, он догадался, что в полученных новостях нет ничего хорошего.

«Вот, — подумал Ричи, — наверное, и решилось. Видно, пришло время теперь ещё и литовскому судье призвать меня к ответу».

Недолго думая, Свод заключил: «не хорошо купаться в женской любви и ласке, в тот момент, когда где-то рядом решаются весьма и весьма важные дела, связанные с тобой». Всегда лучше узнать всё пораньше…».

Сотня Простова подошла к Мельницкому замку. С первого же взгляда опытный сотник понял, что, несмотря на ветхость и возраст панских стен, его людям нелегко бы пришлось, начнись здесь настоящая драка. Мощная каменная арка въездных ворот зло щурилась на приближающихся людей отверстиями горизонтальных бойниц. Наверняка, сверху над ними есть крохотные щёлки для глаз стрелков, а в случае надобности в нишах старого здания достаточно места для того, чтобы спрятаться и лучникам. Да где там? — Опровергал свои же умозаключения Простов. — Тут и с пищалями, и с пушками есть, где развернуться. Так обустраивались ещё при царе Горохе. Хоть и по-старому, а надёжно.

Он выстроил сотню так, чтобы даже в случае предательства, принять бой умело, и не терять людей из-за собственной нерасчётливости. Вскоре в проёме ворот появились двое — человек Простова и панский посыльный. «Вот же глупый малый, — рассуждал сотник, глядя на панского слугу, — ему бы бежать со всеми, а он…».

— Что ж ты? — весело спросил Степан, едва только они подошли поближе. — Шёл бы со всеми куда подальше…

Панский посыльный виновато опустил глаза и ничего не ответил.

— Ну, — продолжил Простов, — то, как говорится, дело твоё.

Далее Степан, отбросив в сторону ненужный, шутливый тон, обратился к своему посыльному:

— Говори, Михал, что там?

— Всё, как надо, батько, — ответил тот. — Все ушли, усадьба пуста. Я всё обсмотрел. Так, ежели и спрячется кто, то человек-два, не боле. Но, то ж нам не помеха…

— А это уже не тебе решать, — не дал ему договорить Простов, — иди-ка, отдохни. На то, что б избавляться от помех, у меня найдутся другие…

Ну что, пан, — повернулся сотник к Якубу, — вижу, сладится у нас дело. Ёзеф! Выбери-ка человек пять и отправь их в имение. Пусть быстренько прошвырнутся по дому, да по двору, авось найдётся тот, кто желает укоротить жизнь своему пану. Давай, без задержек…

Кравец кивнул, и вскоре пятеро всадников умчались в сторону каменных стен замка. По сравнению со временем, которое ушло на то, чтобы вывести из него людей, отлучка этих дружинников показалась совсем незначительной. Трое из них вернулись очень скоро:

— Все чисто, — кричали они наперебой, предчувствуя богатую наживу, — батька, там есть что взять, в щедрое место пришли…

— Добро. — Хищно оскалился сотник, чувствуя, как отлегло у него от сердца, знать не зря столько вёрст отмахали. Он лихо развернул коня:

— Что ж, — обратился он к Войне, — всё честь по чести, пан. Забирай свою зазнобу.

С этими словами сотник подъехал к пленнице и два приёма перерезал стягивающие её тело верёвки.

— Видишь, — кивнул Простов в сторону девушки, — спину она уже ровно держит, значит, всё в порядке, жива и здорова. Только я на твоём месте кляп изо рта пока не спешил бы ей доставать. Каркнет что-нибудь не то, баба ведь. У меня хлопцы горячие, пристрелят ещё её из лука, …пулю-то на неё жалко.

Ёзеф! — крикнул сотник своему помощнику. — Отдай коня панскому слуге. Мы в конюшне себе ещё возьмём!

Простов держался гордо и уверенно, будто царский воевода. В его словах явно сквозило великодержавное высокомерие:

— Ну что, пан Война, бывай, да не забывай моих слов. Слаб ваш король. Наш такого разбоя на своих землях не допустил бы…

Сотня с гиканьем и свистом сорвалась с места. Каждый старался побыстрее добраться до панского добра, а потому даже коня для слуги пана Войны не отдали, а просто бросили. Казик тут же ловко поймал перепуганное животное, а Якуб в один миг очутился возле Сусанны.

Несчастная девушка плакала, растирая слёзы по перепачканному сажей лицу, и клонилась к любимому, чтобы излить ему всё своё горе, но Якуб спешил. Судьба дала им шанс на спасение, и долго испытывать её терпение не стоило, тем более что сотник намекнул на умение и несдержанность своих лучников.

Время вскипело на жарком огне спешки. Шыски быстро сладил с норовом лошади, а Война одной рукой с полуразрезанными путами Сусанны. Не отдавая больше ни мгновения, висящей над ними опасности, он изогнулся, и что было сил, хлопнул по крупу лошадь, что была под девушкой. Несчастное животное Сусанны рвануло с места прыжками, едва не сбросив на землю своего лёгкого седока: «Казик, вперёд, за панной!» — скомандовал Якуб слуге, и тот, ударив своего коня в бока, ринулся в открытое поле.

Война горько посмотрел в сторону замка и, мысленно попрощавшись с ним, поскакал догонять мчавшихся во весь опор Казика и Сусанну.

Свод притаился на краю парка и сосредоточенно наблюдал за происходящим в панском дворе. Всё пространство перед главным входом было заполнено какими-то суетящимися людьми в красной военной форме. Занятие, которому они самозабвенно и с непозволительной беспечностью предавались в этот час, хорошо было известно бывалому пирату. Он и сам, чего там греха таить, не раз подобным образом улучшал своё личное благосостояние. «Неужели, — мучился недобрыми мыслями Ричи, — в этих местах с таким аппетитом наезжает судья? Лихо! Хотя, нет, — отмахнулся Ласт Пранк от этой глупости, — такого никак не может быть.

Что же тогда здесь происходит, и, главное, куда они подевали Войну? М-да, — с сожалением подумал англичанин, — не хотелось бы потерять его. Как ни крути,  а за долгие годы не так уж много нашлось в свете людей, терпимых к моему дурацкому характеру …».

И тут что-то больно кольнуло в его сердце. Свод вспомнил, как, уходя из дома старухи, он со злом отшвырнул в сторону, вцепившуюся в него мёртвой хваткой Михалину. «Всё же нельзя было с ней так поступать, — горько подумал «Ласт Пранк»». Но, с другой-то стороны, не потеряй он столько времени на то, чтобы утихомирить её, а ещё на то, чтобы пройти вокруг села до моста на краю панского парка, глядишь, и успел бы сюда пораньше. Иди теперь разберись, что здесь твориться?

Но! Получается он и сейчас крайне нерасчётливо относился к потере времени. Подобное преступное бездействие просто не могло дальше продолжаться. Свод с досадой охлопал пустые поясные петли. Туговато придётся без оружия. Накануне ночью, перед тем, как отправить Свода с Михалиной в село, Война приказал оставить саблю. Он де, боится, как бы англичанин ещё чего-нибудь не натворил. Ричи с досадой сплюнул себе под ноги, уверенно выпрямился во весь рост и отчаянно смело зашагал к панскому замку.

Возившиеся во дворе люди были настолько заняты собой, что даже не заметили появления чужака. Кто знает, сколько бы это продолжалось, если бы на него не натолкнулся какой-то маленький, рыжебородый мужичишка в несоразмерно большой одежде.

— Тебе чего, паря? — Тупо уставившись на невесть откуда взявшегося на его пути расфуфыренного франта, спросил он.

Чужак, окинув его отстранённым и надменным взглядом, ответил:

— Нюжна пан Война.

— Хэ-ге! — Скалясь гнилозубым ртом, хохотнул мужик. — Эй, Ёзеф! Тут из-под земли выполз какой-то разодетый немец[193]. Желает видеть Войну.

К Своду направился хорошо вооружённый человек, одетый как и большинство окружающих в красный форменный кафтан какого-то неведомого войска. Он не без удивления осмотрел пришлого и тут же стал оглядываться с таким видом, будто хотел ещё кому-то сообщить о чудесном появлении незнакомца. Так и не отыскав никого нужного среди снующих по двору людей, военный со смехом спросил:

— Тебе чего, …красавец?

Присутствующие рядом вояки, задержавшись напротив разговаривающих, разом загоготали, чувствуя по игривому тону Ёзефа, что тот сейчас что-то потешное отчебучит. Подобное всегда преподносилось весело и с издёвкой, а потому ценилось в сотне, как особенно изысканное развлечение.

— Тшего? — загадочно улыбаясь реакции окружающих, переспросил чужак.

— Чего, …тшего? — с вызовом хохотнув прямо в лицо Своду, стал кривляться на манер иностранца военный.

— Мни ешё нушьна? — вначале, словно поддерживая этот шутливый тон, а потом вдруг зло оскалившись выкрикнул пришлый, — …мни нушна тфой …Sword[194] …!

С этими словами он так ловко и быстро подсёк ногу под помощником сотника, что падая на спину, тот уже не имел желания смеяться. К слову сказать, через миг Ёзеф Кравец уже вообще не имел ни каких желаний. Это оказавшаяся в быстрых руках чужака его собственная сабля, в награду за смелость и проворность новому хозяину, дважды предательски проткнула грудь своего старого владельца.

Синие глаза Ёзефа с немым укором уставились в хмурое, непогожее небо, а на его лице медленно таяла былая маска снисходительной улыбки превосходства.

Стоявшие вокруг люди замерли в оцепенении. До того момента, пока кто-либо из них додумался схватиться за оружие, на земле бездыханно лежали уже четверо, …шестеро.

Чужак словно обезумел. Он решительно пошёл к дому, с лёгкостью, словно капустные кочаны, срубая на ходу налево и направо людские головы.

Знай русский сотник, находившийся в это время в здании о том, что его сотня не досчитывается уже целой дюжины бойцов, думается, он отнёсся бы с должным вниманием к сообщению о том, что во дворе появился какой-то умалишённый с саблей. А так, не придав этому никакого значения, он только усмехнулся, да отправил запыхавшегося посыльного обратно с приказом: «приколоть дурака да повесить у ворот».

На ступеньках у входа в замок Свода задержали двое. Эти, в отличие от встречавшихся ему ранее, очень неплохо умели обращаться со своим оружием, да и с тактикой боя были знакомы не понаслышке. Ричи стал отходить. Его целенаправленно вгоняли в угол.

Спасение пришло справа. Оттуда, пытаясь непременно тыкнуть в грудь своего противника отточенными сулицами[195], навалились какие-то неучи. Свод просто поднырнул к ним под копья и тут же замертво положил на землю сразу троих. Путь к отступлению был открыт, но вот беда, у Ричи не было задачи отступать.

Теперь он ясно понимал, что ничего общего с карой правосудия этот разношёрстный сброд, грабящий панский замок не имеет, и входящему в боевой ритм пирату теперь оставалась только главное — найти Войну, живого или мёртвого.

На порог замка выбежал какой-то крепкий телом вояка в красном кафтане с обшитым  галуном лацканом. Он что-то отчаянно крикнул толпящимся вокруг Свода людям, показывая жестами, как следует обойти его и прикончить. Что тут поделаешь, к жарким словам военного они были глухи и жесты опытного мастера читали с трудом. В отличие от них, Ричи имел опыт в части чтения подобных жестов, а потому пока противники перегруппировывались, он исхитрился убить ещё двоих.

Вот зазевался ещё один, ещё, ещё, а вот стразу двое не разобрались кому нападать первым. …Все они бездыханно легли на землю под тяжестью смертельных ран.

«Удар! — ликовал про себя Ричи. — Другой! И вот так! Хо-го, парни, отнимайте ещё…! Ну, — судорожно рассуждал он, ловко вывёртываясь и из повторного кольца окружения, — это ненадолго. Скоро они сообразят, что перед ними не столичный сибарит[196]и тогда меня окружат те, кто хорошо умеет обращаться с оружием. Наверняка, есть тут и такие, и тогда, …тогда мне придётся плохо».

Свод сморщился от боли. Давая волю мыслям, он значительно потерял в реакции, и один из тех двоих, которых он только что отправил к праотцам, перед тем, как получить смертельный удар, умудрился-таки полоснуть его по спине.

В районе правой лопатки отдалось неприятной прохладой, значит, на самом деле зацепили серьёзно. Взбешённый Ричи тут же бросился мстить за собственную пролитую кровь и легко приговорил ещё одного панского грабителя, прежде чем многолюдное кольцо стало расширяться и отступать. Судя по всему, кто-то из командиров дал им приказ опустить оружие.

Бой прекратился. Ошарашенные расхитители панского добра с горечью взирали на остывающие трупы едва ли не четвёртой части своего разношёрстного войска. «Да разве ж может человек так драться?» — спрашивали они себя.

Меж тем с высокого порога замка к кольцу своих людей медленно спустился Простов. Он видел только половину схватки, но и того ему хватило, чтобы убедиться в том, что тот, о ком ему сообщили как о полоумном, обращается с саблей как сам бог. О чём тут говорить? Умалишённый не смог бы так легко менять в нападении руки и так же, без особых усилий чередовать целые каскады вольт[197], о которых царский сотник даже не слышал.

— Кто ты…? — Едва только, расступилось кольцо бойцов, стараясь говорить, как можно твёрже, спросил Простов. — Чего тебе надо, чёртов рубака, — выругался Степан, тихо прикидывая в уме, что далеко не запредельными видимыми стараниями пришлого, его боевая сотня сократилась на целую четверть. — Это сколько ж ты людей положил? И всё неведомо за что…

Незнакомец внимательно вслушивался в слова сотника и молчал. Тогда Степан не удержался и дал волю чувствам:

— Я тебя спрашиваю, …за что хлопцев порубил?!

Фигура чужака была напряжена:

— Мней треба пан Война. — Сухо ответил он.

Простов, услышав чужую речь, тут же поостыл и насторожился:

— Ты, из каких краёв, парень?

— Мени треба пан Война, — упрямо талдычил иностранец.

— Да ускакал твой Война, понимаешь? Да и тебе бы самое время за ним, …да куда ж теперь…? — Степан окинул тяжёлым взглядом панский двор, заваленный трупами его людей. А вы! — Рявкнул вдруг Простов на потупившихся бойцов своей сотни, обступивших чужака кольцом, — ну, дурачьё, надо же? Хо-ро-ши-и. Неужели трудно было сообразить, что перед вами не пахарь бородатый, только-только от сохи? Отошли бы, да и утыкали бы как ежа этого молодца из луков!

— Пазови да мней пан Война, — уже куда как злее и менее сдержанно в который раз повторил незнакомец.

Степан набычился:

— Кончить тебя, — хмуро сказал он, себе под нос, — и дело с концом. Где Базыль? Хмы-ы-за!

— Зарубил он его, — отозвался кто-то из-за спины, — во-он лежит под Стёпкой Кривай…

— Война!!! — вскричал вдруг иностранец и, окончательно потеряв терпение, снова бросился в драку. — Мистер Война!!! — Вопил он, обращаясь к панским окнам.

Вторя ему, весь двор наполнился рёвом. Простов, видя, как испуганно шарахались в стороны от чужака его вояки, выхватил саблю и ринулся на него с тыла. Ещё шаг-два и будет совсем несложно дотянуться со спины до разрубленного, окровавленного кафтана немца, но!

— Что за…, — только и успел подумать Степан.

Незнакомец резко развернулся и в один выпад прошил широкую грудь русского сотника. Удар пришёлся прямо в сердце. Простов бездыханно рухнул под ноги тех, кто до сих пор ещё не решались вступить в бой, и шли следом за своим командиром.

Свод почувствовал, как сразу в нескольких местах тупо ударило болью. Какой-то белый туман поплыл у него перед глазами и тут же, словно жар прогоревшего костра дохнул в лицо. Руки налились такой страшной силой, что сердце, не готовое к этому, отдалось в животе позывом тошноты. Ричи упёрся грудью в направленные на него странные длинные копья, на конце которых были прикованы заострённые топоры с лезвиями полумесяцем. Он никогда не видел такого странного оружия, но верно рассчитал, что эти шипы слишком тупы для прямого удара без усилия, тычком. Шаг назад, нырок …кровь, крики, трупы. Ему снова удалось уйти.

Правая рука вдруг перестала подниматься выше груди. В короткий миг перебежки Свод увидел то, что ему мешало это делать. Из окровавленного предплечья торчала стрела. Ричи замешкался, пытаясь вытащить её, но тут же почувствовал удар в спину: «дьявол, — выругался он, — а вот и ещё одна…».

Его оттеснили к воротам и там, теряющего последние силы, плотно прижали к стене.

— Война!!! — Хрипел Свод сорванной глоткой. — Война, я больше не могу, их слишком много…, чёрт! Ага! — Собирая в кулак последние силы, заорал обезумевший от боли Ричи. — Все наверх, аврал! Сучьи дети, я устелю палубу вашими рыбьими потрохами…!

Лишившаяся командира сотня, ошалевшая от дьявольской силы и живучести чужака, шла на него скопом. Каждый по удару, по тычку, по выстрелу и …вот уже стал гаснуть его безудержный огонь. Вот кто-то ловко метнул сулицу и попал окровавленному врагу прямо под ключицу. Чужак замер и, опершись спиной о стену, стал тянуть из себя скользкими от крови руками её тонкое древко. Умелец метать на удачу, вторично отправил в короткий полёт уже другое метательное копье. Люди возликовали. И вторая сулица попала в цель, войдя по косой вдоль рёбер противника.

Чужак взвыл, бросил саблю и, схватившись за оба древка, в бессилии вскинул лицо к небу. Тут же сразу четыре тупых шипа бердыша[198] с разгона, с хрустом вонзились в его бьющееся в страшных муках тело. Незнакомца подняли над головами…

Его так и вынесли за ворота, словно кусок мяса на рогатых вертелах царских охотников. Вынесли и швырнули в придорожную канаву прямо возле панских ворот.

Окровавленное тело безвольно перевернулось на живот, затряслось в предсмертных судорогах, проливаясь тягучими, тонкими струйками горячей крови на приготовившиеся к встрече зимы, широкие листья устилавшего дно канавы подорожника…

Воины русской сотни растерянно смотрели на то, как уходила в небытие жизнь  неизвестного отчаянного рубаки. Где им было знать, что выгнувшись в примятой придорожной траве канавы, лежал тот, кто остался в истории мирового пиратства как знаменитый Ричи «Ласт Пранк», Ричи «Последний шанс»...

ЭПИЛОГ

Те, кто остался от сотни Простова, какое-то время ещё постояли у ворот, посмотрели на изувеченное тело врага, а когда стала утихать боевая ярость, вернулись на панский двор, густо усланный телами их недавних соратников. Полсотни сердец сжал лютый страх. Не зная, что дальше делать, остатки русской сотни, даже не удосужившись схоронить погибших, гонимые вперёд неизвестностью, просто собрали награбленное, повернулись и ушли из замка, рассеявшись по ближайшим сёлам и городам…

Ближе к вечеру того самого памятного дня шестого ноября 1517 года молодой пастушок, кутающийся от зябкого ветра в драный, ветхий зипун, сошёл с дороги, пропуская следовавших к мельницкому замку всадников. Не одарив даже взглядом ни дьякона Свято-Николаевской драгичинской церкви Никона, ни четверых жолнеров, ни самого Замкового Судью пана Викентия Кернажицкого, следовавшего в Мельник для разбирательства в убийстве Анжея Патковского, пастушок свернул к оврагу и сел на придорожный камень, отвернувшись от звенящих событиями замковых стен.

Так уж выходило, что прибывшим в замок Войны важным персонам в этот момент не было ни какого дела до непочтительного отношения к ним этого молодого пастушка. В канаве у самой арки ворот замка они увидели окровавленное человеческое тело с торчащим из спины обломком стрелы. Возле него, отгоняя двух огромных, лохматых псов, уже успевших вымазать свои облезлые морды человеческой кровью, стояла с палкой в руке растрёпанная, грязная девушка.

Судья насторожился, но, проезжая мимо, не стал ничего спрашивать у простолюдинки, предполагая, что хозяин Мельника молодой пан Война сам ему всё разъяснит. Разве мог знать пан Кернажицкий, что готовит ему гостевой двор мельницкого замка?

Отогнавшая от окровавленного тела собак панночка, не обращая внимания на безобразие мёртвого, ещё тёплого тела, отбросила палку, подсела к нему и, вырвав из спины своего любимого куцый обломок стрелы, перевернула его на спину. Оглаживая трясущимися руками его мокрую от крови голову, она горько заплакала. …Всё же сбылись предсказания старухи Анатоли…

Михалина прижалась к остывающему телу Свода. Его мёртвое, бледное лицо вытянулось, черты заострились. Посиневшие, холодные губы …дрогнули и вдруг прошептали: «Sword, …where is my sword[199]»

В то же самое время, ближе к вечеру шестого ноября 1517 года к …дому старого эксетерского лабазника Уилфрида Шеллоу Райдера подъехал двухместный экипаж. Из него вышел Джонатан Эдванс, зять старины Уилфрида и Энни. Долгая дорога сильно утомила молодого человека, а потому его сердце, и без того отягощённое неприятностями колко защемило, едва на пороге дома появилась красавица Мериан.

Она не скрывала радости, прижимаясь к его пыльной груди. Счастье первых недель замужества дало ей то, чего она, сама того не понимая, ждала всю свою жизнь.

Глядя из своего окна на обнявшихся Джо и Мери, её сестра Синтия просто зеленела от злости и зависти. Едва только чёрные, как пережжённая смола волосы сестры слились с широкими полями шляпы Эдванса, Синтия, не в силах больше на всё это смотреть, резко отвернулась. «Боже, — взмолилась она, — как же я хочу замуж…».

Старик Уилфрид и Энни встретили зятя в пропахшем опарой доме. У застигнутого  сообщением о приезде Эдванса Уила даже не хватило времени на то, чтобы как следует отряхнуть с себя мучную пыль. Его и без того седые пряди волос и даже ресницы были белыми. Он поприветствовал зятя и, предложив Джонатану сесть, сам, не в силах больше стоять, устроился у стола.

— Ну, — облегчённо выдохнул Уил, — рассказывай, Джонатан, как съездил?

Эдванс дождался, когда Энни, Мериан и Синтия усядутся вокруг стола и, выражая неудовлетворение от состоявшейся поездки, тяжело вздохнул:

— Да так, мистер Райдер. Скажем, я ожидал большего.

На лицах присутствующих отразилось недоумение.

— Постой, — не понял Уил, — это как же? Не дали земли?

— Дали, — неудовлетворённо ответил Джо, — но и земли там немного, да и дом…, совсем небольшой. Хорошо, что хоть бумаги на обещанный титул в полном порядке. Всё небогатое имущество уже оформлено, теперь оно наше. С денежной же наградой…, — Эванс замялся, — мне чётко дали понять, что …её не будет. Одно хорошо, это может значить только то, что Ричи не пойман.

Женщины тихо возроптали, а Уилфрид облегчённо вздохнул:

— За добрые новости о сыне спасибо. А что касается имущества и денег, так, подумаешь, беда. Как говорится, и на том этим господам спасибо. Чего тебе горевать, ведь ты и без того теперь не бедняк…, да и не был ты им. Теперь же, со своей землёй, …да с титулом.

— Понимаете, — не дал ему договорить Эдванс, — мистер Райдер, я в который раз убеждаюсь в том, что никогда ещё не получал за свою работу всего обещанного. Даже самые достойнейшие люди в моменты, когда твоя работа уже сделана, пытаются надуть тебя хотя бы на одно мелкое пенни.

— Ну, — отмахнулся Уил, — не обращай на это внимания. Главное, что теперь ты и Мериан имеете то, что сможете передать своим потомкам, и что будет вас кормить до самой смерти. Пусть ваша земля не так близко, как, скажем, нам с матерью этого хотелось, но всё же…

Уилфрид хитро посмотрел на жену:

— Энни, как ты считаешь, сегодня есть повод, всё это как следует отметить…

Лицо старой женщины просияло сквозь пелену запредельной усталости. Эдванс поймал себя на мысли, что впервые видит, как она улыбается:

— Да ладно уж, — тихо произнесла она, — только, может, дождёмся ужина…?

Ничего не скажешь, хозяйкой Энни была просто отменной. Джонатан тихо радовался тому, что Мериан полностью унаследовала от матери это прекрасное качество. Шесть женских рук быстро уставили стол гостиной закусками и посудой, а Уилфрид, наскоро приведший себя в порядок, подмигнул зятю и отправился с ним к двери чулана. Там в кромешной тьме он отыскал тяжёлое и холодное тело огромного глиняного кувшина и с большим трудом выкатил его к свету. Видя внушительные размеры этой посуды, удивлённый Эдванс только присвистнул.

— Это, — тихо произнёс Уилфрид, — ещё один подарок вам с Мери. Там, в чулане спрятан ещё один такой же кувшин, но тот для Синтии. Не говори ей ничего, придёт и её час. На свадьбе его вручать вам …было как-то, — старик замялся, — в общем, это Ричи оставил. Он привёз их издалека и сказал, чтобы я берёг это вино до свадеб сестёр.

Бедный мой мальчик, — горько вздохнул Уил. — Что ж, в добрую память о нём,  сегодня, думаю, мы с тобой и испробуем этого дорогого напитка? Ричи утверждал, что это вкуснейшее вино, будто пасхальную, освещённую самим Иисусом романею[200], желали бы испробовать многие короли нашего времени. Как видишь, — улыбнулся добряк Уил, — не вся манна небесная и королям достаётся...

Джонатан и Уилфрид с большим трудом прикатили этот в пол роста человека кувшин в гостевую. К счастью Синтия, не имеющая желания смотреть на то, как мужчины станут напиваться, ушла спать и старик-пекарь, не опасаясь за последствия, смог рассказать Мериан о том, чей это свадебный подарок.

Глядя на толстое глиняное тело винного кувшина, Эдванс вдруг насторожился. Он вдруг ясно вспомнил давнее видение, в котором был этот кувшин! Всё верно, в ту самую ночь, когда Джонатан пребывал без сознания в доме Шеллоу Райдеров. Ведь ему тогда приснился сон, где в таких же кувшинах на пороге его родительского дома были тараканы и что угодно, но только ...не дорогое вино. Те кувшины тоже принёс Ричи…

Подозрения Джонатана стали куда как обоснованнее, когда Уилфрид попытался налить вина из этой большой и неудобной посуды. Как ни старался старик, а ни на пол его гостиной, ни в его кружку не вылилось ни капли.

Тогда Уил попросил зятя помочь ему. Эдванс, дрожащими руками стал пытаться подстроиться под неровное дно неподъёмной ноши, но непокорный сосуд, предательски крутанулся в его руках и гулко, словно камень ухнул о пол.

Его толстое глиняное тело лопнуло, а вместо ожидаемого вина весь пол гостиной Уилфрида Шеллоу Райдера засыпали драгоценные камни и золотые монеты…

* Автор книги от лица своего рода высказывает глубокую признательность тем, кто имеет в себе Силы разбудить уснувший от морока народ и восхищается тем, кто даже в это время не дал себе «уснуть».

А.В. Войтешик

Книги из этой серии:

«Свод», «Основание»…

Отзывы о книге высылайте на электронный адрес автора:

skarabey1971@yandex.by или

skarabey@tut.by

Одно дело общаться с читателями (это я всегда — пожалуйста), а совсем другое отбиваться от критиков, коих ныне много. Писателей значи-и-ительно меньше. Не тратьте на меня своё драгоценное время, уважаемые критики... Лучше на добровольной основе помогите автору материально:

Электронные кошельки WebMoney:

для белорусских рублей B269890773252

для русских рублей R694670096850

американских «рублей» Z302829767658

украинских «рублей» U384530540499

европейских «рублей» E600231500085

Алексей Войтешик

[1] Гаштхауз— В Англии это места, где подавалось вино, пиво, виски и прочии крепкоалькогольные напитки.

[2] Лабаз – помещение для торговли зерном, мукой, для хранения их.

[3] Терпуг – старинный напильник-брусок с насечками.

[4] Опара — забродившее тесто с дрожжами или закваской (поставить опару — заквасить тесто).

[5] Сall all hands on deck! ― объявитьаврал.

[6] «Языки норда» ― особенно холодные и опасные северные ветра

[7] «Скатерть Луизы»? ― большие и плоские  льдины в северных морях. Здесь, имеется ввиду, некий морской обряд посвящения ― помочиться на льдину.

[8] Вайна Капака ― один из самых мудрых и почитаемых вождей Инков ― гениальный полководец и великий воин.

[9] Пасау ― племя индейцев, у которых не было никакого бога или идола. Они не поклонялись никому и ничему.

[10] «Flagon» (анг.) ― большая бутыль.

[11] Брайдуэл — знаменитая английская тюрьма, уже тогда известная крайне жестокими условиями содержания. Считалось, что лучше уж попасть сразу на виселицу, чем в неё.

[12] «Roamer David» (анг.) ― Бродяга Дэвид.

[13] Панч  — английский персонаж кукольного театра, аналог русского Петрушки.

[14] — Tēvs,tē ir vel viens! (лат.) «Отец, здесь ещё один!» — произнёс кто-то рядом.

— Paskaties vai, vinš ir dzivs? «Посмотри, он жив?» — ответили ему.

— Es baidos...(«Я боюсь»)

—[15] Jtms jaguļ, jums nedrikst kusteties! (лат. «Вамнадолежать, Вамнельзядвигаться») — Округливглаза, иуказываякоротким, коряжистымпальцемнаплечоРичи, устрашающевыкрикивалкакой-тоузколицыймужчина. — Jus ļoti saaukstejas udeni un pie tam jums ir liela rēta uz pleca.velns, viņš neko nesaprot. Jāni, palidz man! (« вы сильно промёрзли в воде и к тому же у вас большая рана на плече. Чёрт, он ничего не понимает! Янис, помоги мне!»)

[16] Иглица (нар.) — приспособление для плетения сетей.

[17] Жемайты — один из народов, живущих на территории нынешней Литвы.

[18] «Нямецкае мора» — так в Великом Княжестве Литовском иногда называли Балтику.

[19] Корона — так часто называли польское королевство.

[20]  «Португальское молоко» — имеется в виду белый ром.

[21]  «Войнаўска-клішэнскі маёнтак» (бел.) — «маёнтак» — имение. Здесь имеется ввиду имение пана Бенедикта Войны возле Риги. Девичья фамилия его жены – Клишенсас.

[22] Драгичин— ныне районный центр в Беларуси.

[23] Жолнеры — служители закона

[24] «Калі паны б’юцца — у халопаý чубы трашчаць (бел.)» — когда паны дерутся, у холопов чубы трещат.

[25] «На шченсце тен заможны пан ніц ні в’ідае паспалітых моў» (пол.-бел.) — на счастье этот заморский господин не знает поспалитых языков.

[26] Габрейское местечко, — имеется ввиду еврейское поселение.

[27]  «Греческий закон» — здесь используется в отношении правоверия, с XV века переименовано в православие.

[28] «Апапярэд Руднікі», — «впереди Рудники» — имеется ввиду поселение, где происходили королевские охоты. Здесь даже имелись дома для сенаторов, потому, что часто происходили их совещания.

[29] — Пан Война, мы ýжо не раз тут былі з панам Крыштафам. У iх карчме робяць пад’есці хутка і смачна(бел.) — пан Война, мы уже не раз здесь были с паеном Криштафом. В их корчме делают поесть быстро и вкусно.

[30] —«Будуць біць пакаранку», — (бел.) — будут избивать наказанную.

[31] —«Хто ж яго ведае, панночку? Яно, калі і не заб’юць, то не надта хутка будзе, а так, калі хто не разлічыць, ды заб’е? ...Не едзьце лепей праз млын..» (бел.) — Кто же его знает? Оно, конечно, если не убъют, то не очень-то быстро будет,  а так, если кто не рассчитает, да убъёт, ...нет езжайте лучше черезмельницу.

[32] — Дзякуй — (бел.) спасибо.

[33] «Руки Генриха «Шпильки» (авт.) — у этого человека палач за чрезмерную тягу к мелкому воровству оставил на каждой руке всего по два пальца.

[34] Жигимонт II — младший сын Казимира IV, государь в Великом Княжестве Литовском и король Польский (там его звали Сигизмунд I).

[35] Заможны (бел.поль.) — заграничный.

[36] —«А я і не прасіла шляхетнага пана мяне ратаваць або, тым больш, выкупляць» (бел.) — А я и не просила знатного пана меня спасать или, тем более, выкупать.

[37] Венэи — крестьяне-землепашцы, отсюда старое название Европы - Венея.

[38] Таксама аторва, раз пакутуе зараз ў турэмных мурах? (бел.) — тоже оторванный ломоть, раз мучается сейчас в тюремных застенках.

[39] —Адкуль (бел.) — откуда?

[40] dome» (англ.) — купол, свод, возвышение в виде купола.

[41] «Пярунова дрэва» (бел.) — Перуново дерево.

[42] — Никого ниц нема (бел-пол.) — никого нет.

[43] Там начуе нейкая кабета(бел.) — там ночует какая-то пожилая женщина.

[44] Наўвокал пошасць гуляе — вокруг напасть, зараза гуляет.

[45] Наўскрайку(бел.)  — с краю.

[46] К нам нельзя, но если пан захочет, то я всё же приглашу к вам пана Альберта (пол-бел.).

[47] …что ж это за зараза такая, что пана с панной в гумно загнала? Ой боюсь я, чтобы чего не было (бел.)

[48] …я пойду, гляну коней. У вороного сегодня целый день цугля выскакивает. Что бы я не делал, а всё одно. Надо будет кузнецу отдать, пусть заклепает сбоку, в то… (бел.). Цугля — деталь конской упряжи.

[49] Пше проше выбачэння(пол.бел.) — прошу прощения.

[50] «Дзяды» (бел.) — ноябрьский день поминания предков.

[51] Як тлусты пацук па кутках хаваўся(бел.) — как толстая крыса по углам прятался.

[52] Гайня — так называемая «собачья свадьба», у людей блуд, разгул и грехопадение безо всякой меры.

[53] Троцкий павет» — Троцкий уезд, сейчас в Литве. Мерачь это название реки там же.

[54] Староство — административно-территориальная единица. Поселок под покровительством польского королевства, часть имущества которого принадлежала королю Польши. В отсутствие хозяина делами всего староства управлял королевский староста, отсюда и название.

[55]  «Very safe wall»(англ.) — очень надежная стена.

[56] — Хай сабе вол(бел.) — пусть себе вол, бык.

[57] Тудэй (диалект бел) — тудой.

[58] Бот (бел.) — сапог.

[59] Той (бел.) — тот.

[60] — Гэта добра, што ведаеш. А каб ты і далей не забыўся да каго завітаў, мы табе стралу падаравалі(бел.) — Это хорошо, что знаешь. А чтобы ты и дальше не забыл к кому приехал, мы тебе стрелу подарили.

[61] — Могу, ту стрелу, что торчит из моей ноги. Как говорят, от себя отрываю, но чего только не сделаешь для добрых людей? (бел.)

[62] — Гляди, хлопцы. Как пану надо, так и по-мужицки разговаривать умеет. Отдавай, пан, свою саблю и то, что имеешь из денег. И второму пану то же самое скажи, он что, не слышит? Немой?(бел.).

[63] — А второй, наверное, от страха штаны намочил жёлтой водой (бел.).

[64] — …приглашай пана сюда, а сам быстренько беги поторопи там с обедом. И ещё, нужно позвать пана Свода, он где-то в парке, выгуливает нашего Казика (бел.)

[65] Matka boska(пол.) — матерь божья.

[66] Кірмаш (бел.) — ярмарка, рынок.

[67] Свенты ойтец(пол.) — Святой отец.

[68] (бел.) — В оттепель ветер дует и творит вред, валит деревья, однако, внучек, вино ещё и не такие дубы валит.

[69] — Я сам, отец ничего не знал. Я просто видел, куда он кладёт ключ. Так что же, это всеготолько два раза и было (бел.)

[70] — Видишь, Казик, я уже давно об этом знал, но тебя никак не наказывал(бел.).

[71] — …пан Ричмонд пообещал мне научить драться, как настоящий рыцарь (бел.).

[72] Робіцца наўвокал(бел.) — творится вокруг.

[73] — …я сам, бывает, не понимаю, что говорю(бел.).

[74] — Да нет, какое там? Он, видать, и близко теперь не сунется к тем лесам. Катается куда-то в сторону Отчина, да и то, не успеет съехать со двора, как сразу домой возвращается(бел.)

[75] — …вот остался возле двери. А что, если пан Ричи проснётся, захочет воды или ещё чего? (бел.)

[76] Сачыў(бел.) — следил...

[77] Свенты крыж(пол.-бел.) — святой крест.

[78] …як пайшоў спачываць, дык да раніцы з-пад коўдры не вылазіў(бел.) — как пошёл спать, так до утра из-под одеяла не вылазил.

[79] Далі бог. Я і тут сядзеў, і у шчыліну заглядваў, а ён, гэта, ну, храпе...  (бел.) — Ей богу. Я и здесь седел и в щель заглядывал, а он, это, ну, храпит…

[80] Як пан хцэ, але ж я пабажыўся не дзеля таго, каб наверх таго хлусіць(бел.-пол.) — как пан хочет, но я поклялся богом не для того, чтобы поверх того врать.

[81] Нябожчыкаў і прывідаў(бел.) — мертвецов и привидений.

[82] Імша(бел.) — молебен в костёле.

[83] — Хопіць хіба што на посную вячэру(бел.) — хватит разве что на постный ужин.

[84] — А хіба мы не казал(бел.) — а разве мы не говорили.

[85] — Ну, дык у чым жа тады справа? Якая вам розніца, каму падзякаваць? У народзе кажуць: «Хто не выцягне цябе з палонкі — таму і дзякуй» (бел.) — Ну, так в чём же тогда дело? Какая вам разница, кого благодарить? В народе говорят: «Кто не вытянет тебя из полыньи — того и благодари».

[86] «Чорная кроў рассмакталася» (бел.) — чёрная кровь рассосалась.

[87] —На молодом пане большой испуг, надо заговорить, а то будет нехорошо. Я что могу сделаю, а что нет, завтра с утра отвезите пана на Кавальский хутор к Варваре. Она сама никуда не поедет, старая уже, чуть шевелится, а без нее здесь не обойтись, ведь с нечистым она лучше управляется.

[88] — Пан Свод днем хорошо налакался. Сразу спал, а потом его начало сильно мутить. Он, может, уже раз пять вставал. Из него летит живое вино. Весь испачкался. Я его одежду отнёс, чтобы женщины постирали, вот после него пол мою….

[89] — ...уже не чаяли увидеть вас живым. Там, возле Жерчиц, как только поднялись на откос, вы и пан Альберт поехали дальше, а я за вами. Вдруг слышу, что позади меня тишина, оглянулся, а Глеба уже нет. Только я открыл рот, чтобы вас позвать, что-то вонючее меня подхватило, ну и понесло вверх! Только я и видел, что кусочек неба. Известно же, привидения-то невидимы. А потом этот …меня бросил. Так, поганец, грохнул о землю, что я уже успел и с умершими родителями поздороваться. Как очухался, осмотрелся — весь в крови. Вся шкура крестами порезана, будто какой-то сумасшедший меня не как человека, а как разделанную свинью ножом кромсал (хотя «крэмзаць», это скорее криво, некрасиво писать)….

[90] Тлусцень(бел.) — иногда так называли сальный, жировой светильник.

[91] ...а чаму гэта ён, ...так зрабіў?— а почему это он, …так сделал?

[92] — Это точно(пол.-бел.).

[93] Готов в путь (бел.).

[94] Архалук— род короткого кафтана.

[95] Битюг — рабочая лошадь - тяжёловоз крупной породы.

[96] — Вот тебе и пан, а ещё говорят, что паны держат данное слово(бел.).

[97] — А то ты не знаешь этих польских панов. Вот увидишь, как он выкрутится. Скажет: «так яж и слова не давал», или «мне тогда было плохо, ничего не помню…» (бел.).

[98] — А что теперь будет делать Базыль?(бел.).

[99] — Кто его знает. Хлопцы и без того его не очень-то уважают (ценят), а как Война не приедет, то и совсем разбегутся кто куда, потому что и при панах жизнь не мёд, а с таким атаманом так и того нет. Только что рискует, да никого не боится. Вот и смотри…, где Базыль? Нет Базыля…(бел.).

[100] — В то время в Московских землях буйно процветало разбойничье дело, потому и шла дурная, порой необоснованно дурная «слава» про москвичей.

[101] Верша— рыболовная снасть, воронка из прутьев.

[102] Стилет(бел. штилет) — небольшой кинжал с тонким клинком

[103] Бешмет — стеганый полукафтан у татар и кавказцев.

[104] — Стой на месте, сестричка, тебе не нужно видеть, что здесь творится(бел.)

[105] Жупел— необузданный страх, ужас.

[106] — Чтоб увидели, то, наверное, уже бы с предками общались (бел.).

[107] Чапыжник— частый кустарник.

[108] Имеется ввиду русский царь Василий ІІІ.

[109] Зипун— кафтан из толстого грубого сукна, обычно без ворота.

[110] Оголец— мальчишка, молодой парень.

[111] — Напрасно, наверное, пан Криштоф так пышно (вызывающе)… (бел.).

[112] — Ума пана Криштофа…, я и умирая… не трону, а что до этого англичанина(бел.).

[113] Жупан— полукафтан у украинцев и поляков

[114] — Что?— (англ.)

[115] Псарь — надсмотрщик за охотничьими собаками.

[116] Чембур— длинный повод в уздечке или недоуздке для привязывания лошадей в стойле или коновязи.

[117] — Ищи (бел.).

[118] — Отвечай, дитя моё пану, не таясь чья ты, кто это и что вы тут делаете. Не ответишь, тут же спущу собаку (бел.).

[119] — Ради бога, говори все, как есть. Может пан хоть к тебе будет снисходителен. Твоей же вины ни в чём нет (бел. пол.).

[120] Штуцер— старинное нарезное ружьё.

[121] — Помилуй мою сестру, пан Криштоф. Только об этом прошу милости, потому что знаю ко мне пощады не будет (бел.).

[122] — Нет, браток, вот сейчас мы и узнаем, кто из вас настоящий Базыль, он или ты. Надеюсь, ты меня поймёшь, ты человек не глупый. Людям обязательно нужно знать, что пан убил Хмызу и нашёл пропавшего Юрасика. Ведь это же ваши хитрости, не правда ли?(бел.).

[123] Похоронить (бел.).

[124] — Значит вот что, если так, то лучше считать, что тот мертвец в луже и есть Базыль Хмыза. А если нет, то мне придётся убить того, кто называет себя Базылём (бел.).

[125]   — Тебе, панночка, лучше помолчать, пока мужчины ведут разговор. И до тебя ещё дело дойдет. Всё же есть у меня желание сунуть тебя, Хмыза, в колодки, но сегодня хороший день для пощады. Я отпущу тебя, Базыль, но ты мне должен пообещать, что больше не ступишь на мои земли, и сколько будешь жить, помни, кто тебе дал вторую жизнь. Знаешь, я дал жизнь, я её отниму в случае чего. Сам видишь, какой дружок у моего сына на службе стоит. Сестру твою я оставлю у себя. Пусть поработает в Мельнике. Что ей с тобой по свету болтаться? Разве ж это дело для девушки? А как не захочет оставаться, пусть идёт, куда глаза глядят(бел.).

[126] — Я пойду с паном, чтобы только Базылю ничего не было.

[127] Данное произведение принадлежит перу автора. Эта часть поэмы Шуты написана 13.12.2001 года.

[128] Недоразумение (от пол.)

[129] Зыбун — трясина, легкий почвенный слой на заболачивающихся озерах, руках.

[130] Дресва— крупный песок, мелкий щебень.

[131] От «войт», староста(бел.-пол.), войтешик — сын старосты.

[132] Лярд— топленое свиное сало.

[133] Дратва— толстая промасленная нить для обуви или шитья кожи.

[134] Сухотка— болезненная худоба, иногда последствие скрытых, тяжёлых или хронических заболеваний.

[135] Левиты — крайне радикально настроенное еврейское объединение. Религиозные иудеи – фанатики.

[136] Имеется ввиду грюнвальдская битва 1410 года, в которой войска Великого Княжества Литовского разбили армию рыцарей тевтонского Ордена.

[137] Краков — древняя столица Польши.

[138] Кревская уния, — от названия населенного пункта Крева, теперь в Гродненской области Беларуси, там был подписан договор об объединении Польши и Литвы.

[139] Шарабан— лёгкий, обычно двухколёсный экипаж.

[140] Стек— твёрдый хлыст.

[141] Нячысцікі дзяруць (бел.) — черти рвут.

[142] Хуценька(бел.) — быстренько, быстрёхонько.

[143] — Может ему хоть воды? (бел.)

[144] Святая вода.

[145] — А вот та пускай посидит возле пана. Пока тот не проснётся. Так надо(бел.)

[146] Опоек — шкура молодого теленка.

[147] Гешпанских — испанских.

[148] Вольники с Хортицы— беглые, предшественники появившихся там позже воинов казаков, бежавших от носильной Христианизации. Вольники принимали клятву вольного человека на священном острове Хортица (Днепр, Украина).

[149] Саадак — вид боевого лука.

[150] Новик — новобранец.

[151] — Тебя ище пан Война (бел.)

[152] — А кто его знает. О, а вот и они… (бел.)

[153] Кильватер — полоска, завихрение за судном.

[154] Кружал— калибровочный измерительный циркуль, техническое новшество в XVI в. употребляемое при оружейном и пушечном литье.

[155] — Стой, приятель(англ.).

[156] — Это я, не убивай меня… (бел.)

[157] Мокрядь— сырость, дождливая погода.

[158] Взапуски— тоже, что и наперегонки.

[159] Русские булатные сабли с несколько искривленным клинком были прекрасного качества и схожи по форме с турецкими, «турками».

[160] «Великий наряд» — так называли русские летописцы войско ВасилияIII.

[161] Красная кишка— сухая свиная колбаса.

[162] Налог на собак. — В Англии многократно вводились налоги на собак. По высоте в холке, по длине хвоста и т.д. Это заставляло англичан жестоко исхитряться в желании заводить псов, используя всякие негуманные методы.

[163] Тайник.

[164] Афронт— неудача, посрамление.

[165] Неслуха— река приток Пины, сейчас в Брестской области Белоруссии.

[166] Борть — улей в дупле.

[167] Лядунка— у кавалеристов сумка для патронов и пороховых кисетов через плечо

[168] Взяток— добыча пчелы за определённое время.

[169] От названия деревни Олтуш

[170] Костоеда— болезнь костей.

[171] Воровская, рисковая жизнь.

[172] Веха— шест в поле для указания пути, границ земельного участка.

[173] — Вот, Анатолия Зеноновна, явам разных вкуснятин принесла. Я дочь Адама Хмызы, помните такого?(бел).

[174] — Я не помню из Хмызовых парней Адама. Миколу знаю. (бел.)

[175] — Ты ко мне что-то имела, дитя моё, или так только вкуснятины старой бабуле принесла? (бел.)

[176] — Имею, пришла погадать на суженого (бел.)

[177] — Жди здесь. Нечего молодой пани смотреть, как старой приходится жить. Я сейчас же выйду

[178] Поклад (старосл.) — чёрномагический предмет, сделанный из обыденных вещей: спутанные нитки, грязный гребень, нитка с иголкой или непонятно откуда взявшееся куриное яйцо в неположенном месте и не принадлежащее хозяйским курам и т.д. Чёрный маг прятал поклад (они, к сожалению, и в настоящее время их прячут) на земле или в постройках тех, кому желают навести порчу.

[179] Купала — старославянский праздник в честь Бога Купала в июле.

[180] — Хорошо будут рости, воспитываться(бел.)

[181] — Слушай, дитя моё, второй раз говорить не буду. Желала про судьбу свою трудную узнать, да про суженого? Расскажу и об этом...  (бел.)

[182] Выворотень— дерево, вывернутое с корнем во время бури.

[183] Привет, дубина!

[184] — …на саблю, защищайся!(бел.)

[185] — Совсем уже девка стыд потеряла(бел.)

[186] Перуница— героиня Славянской мифологии, иногда упоминается как сестра Перуна, иногда как жена, сходная с ним в своих природных проявлениях.

[187] — Что же это делать, а? Его же надо нести в дом, звать старосту. Панна…, панночка, люди, помогите…(бел.)

[188] — Сиди, пан, не вертись, довертелся уже. Говорила я тебе, пан, черный он человек. Вон сколько несчастий и ты из-за него имеешь. Да ещё все ли? Вот увидишь, появится и новое лихо…(бел).

[189] — Болтает и болтает…, хоть бы что-нибудь толковое говорил. Видно не очень-то и переживает, что парня убил (бел.).

[190] — Пан, вставай. Прости, известно так бы не будили. Патковицы горят, вон пламя на полнеба(бел.)

[191] — Если это вы и есть, то я согласна. В народе говорят: «из пана – пан, а из мужика какой пан —  мужик». Но, другого нет, будем разговаривать с вами. Если уж вы пан, и имеете что сказать, то, наверное, имеете и имя?(бел.пол.)

[192] — Хуже, куда мне, добрый пан Ёзеф, уже делать хуже? Этот оборванец, что говорил имя пана Альберта, как видно не знает, что пан Альберт умер. Этого мало. Вчера вслед за отцом отправился на небеса и мой сын, пан Андрей. Остались на всём белом свете только я и моя дочка. И вот спрашиваю я у вас, убитая горем вдова: что заезжим панам от нас несчастных надо?(бел.пол.)

[193] Ранее в Литве, да и теперь на Беларуси тех, кто говорит на непонятном языке или глухонемых, называли немец или нямко.

[194] Sword (англ.) — сабля, шпага.

[195] Сулица— метательные копья.

[196] Сибарит— изнеженный роскошью человек.

[197] — Вольт— в фехтовании уклонение от ударов противника.

[198] Бердыш— русское изобретение. Вид топора с лезвием полумесяцем, который посредством обуха, прикреплялся к длинному, в рост человека, древку или ратовищу.  На нижний конец древка насаживалось железное копьецо для втыкания бердыша в землю при стрельбе из ружья, для которого он служил подсошком.

[199] — «Sword, …where is my sword?» ( англ.) — сабля, …где моя сабля?

[200] — Романея— напиток.

James Purefoy

Content

Войтешик Алексей Викентьевич Свод (СИ)