Ким Стэнли Робинсон

Цюрих

Перевод: Ирина Сюзюмова

Когда мы готовились к отъезду из Цюриха, я решил оставить нашу квартиру в таком же идеальном порядке, в каком мы ее получили, когда въехали два года назад. Служащий Федерального института технологии, которому принадлежало здание, непременно приедет, чтобы осмотреть квартиру. Эти ревизии, которых иностранцы, снимающие тут квартиры, ожидали с трепетом, неизменно отличались особой строгостью. Я хотел стать первым Auslander[1], который произведет благоприятное впечатление на инспектора.

Достичь этого было не так просто: стены были белыми, столы были белыми, книжные полки, шкафы и тумбочки около кроватей тоже были выкрашены в белый цвет. Одним словом, все поверхности в квартире сверкали белизной, за исключением полов, выполненных из прекрасного светлого дерева. Но я уже приобрел неплохие навыки уборщика и, поскольку прожил в Швейцарии уже два года, имел ясное представление о том, какие требования будет предъявлять инспектор. Я решил принять вызов и самонадеянно поклялся, что когда мы будем уезжать, квартира будет выглядеть безукоризненно.

Вскоре я понял, насколько трудную задачу предстояло решить. Каждый шаг в непротертых ботинках, каждая капля пролитого кофе, каждое прикосновение потной ладони, да просто неосторожный выдох оставляли повсюду следы. Мы с Лайзой жили в обстановке приятного домашнего беспорядка, и это принесло свои плоды. В стенах красовались дырки от гвоздей, на которые мы вешали картины. Мы никогда не вытирали пыль под кроватями. Прежний жилец выехал в спешке, поэтому привлечь его к ответственности не было никакой возможности. Да, привести эту квартиру в надлежащий вид будет очень непросто.

Мне сразу стало ясно, что главной проблемой будет духовка. Вспоминаю, как наши американские друзья как-то пригласили нас на барбекью[2]. Гриль стоял на балконе, на пятом этаже дома в Дюбендорфе, окруженного другими жилыми домами, и соблазнительный запах жареного цыпленка и гамбургеров устремлялся во влажное летнее небо, когда внизу вдруг раздался вой сирен и целая вереница пожарных машин остановилась под окнами. Из них выскочили десятки пожарных, готовые сражаться до последнего с нашим огнедышащим грилем. Какой-то сосед позвонил в полицию и сообщил, что на нашем балконе возгорание. Мы все объяснили пожарным. Они кивали, мрачно глядя на клубы густого дыма, тогда и нам уже показалось, что разводить барбекью в городских условиях просто безумие.

Поэтому я не стал покупать гриль для нашего балкона. Вместо этого я жарил кебаб под соусом терияки в духовке, и вкус у него был отличный. Мы любим соус терияки, моя мать вычитала рецепт этого соуса много лет назад в журнале, но туда нужно добавлять тростниковый сахар, в этом и заключается самая большая сложность. При нагревании жидкий тростниковый сахар «карамелизуется» (как выражается Лайза и ее коллеги-химики). В результате на всех стенках духовки появляются коричневые пятнышки, которые невозможно отчистить. На них не действует ни чистящий порошок, ни жидкость «Джонсон и Джонсон». Сейчас я уже понимаю, что «карамелизация» это нечто вроде отвердения керамики. Снять капли со стенок мог разве что лазер, я же вооружен был только проволочной мочалкой. Но я пошел на приступ.

И началось соревнование. Что окажется более стойким: мои пальцы или пятна? Конечно, я сразу содрал себе пальцы. Но кожа нарастет, а вот пятен больше не будет. Только чудо регенерации плоти помогло мне выиграть эту грандиозную битву. В течение следующих двух дней (только представьте, что значит провести 15 часов не отрывая взгляда от куба объемом в два фута!) я отчистил все пятна, одно за другим, час за часом все более распаляясь от упорства моего врага.

Наконец можно было торжествовать: стальной куб духовки блистал чистотой. Теперь ей не страшна никакая инспекция. Я гордо ходил по квартире, полный ярости и торжества, готовый разделаться таким же образом со всей оставшейся грязью.

Затем я развернул наступление на кухню. Остатки пищи в каждом уголке, в каждой щели. Но, к счастью, пища не карамелизуется. Пятна исчезали моментально. Я был сам мистер Чистота, моя душа была чиста, а руки всесильны. Я включил стереозаписи Бетховена, те фрагменты его произведений, в которых звучит дикая, слепая энергия Вселенной: Большую Фугу, вторую часть Девятой симфонии, финал Седьмой симфонии и Hammerklavier. Я был еще одним воплощением этой неукротимой энергии Вселенной, я чистил, танцуя, черпая силы в причудливой музыке Чарли Паркера, групп «Йес», «Соленые Орехи» и «Постоянное Изменение». Очень скоро кухня засверкала, как экспонат промышленной выставки. Она пройдет любую инспекцию.

Остальные комнаты практически не оказали никакого сопротивления. Пыль? Что мне какая-то пыль! Я — дикая, слепая энергия Вселенной! Сейчас вся пыль под кроватями исчезнет! Когда я вычищал пух из пылесоса, то срезал себе кончик правого указательного пальца, и пришлось следить, чтобы кровь не попала на стены. Но это был единственный ответный удар. Вскоре и здесь все сияло чистотой.

После этого, вдохновленный достигнутыми успехами, я решил, что пришло время отработать мелочи. Сейчас я добьюсь идеального порядка! Сначала я решил не заниматься полами, потому что они выглядели вполне чистыми и не вызвали бы замечаний у инспектора, но теперь, когда все так блестело, я заметил, что около дверей остались небольшие темные отметины, маленькие, почти незаметные неровности деревянного пола, в которых бесстыдно скопилась грязь. Я купил полироль для дерева и принялся за полы. Когда я закончил, пол блестел под стать льду.

Вслед за этим я вытер пыль с книжных полок, которые поднимались к самому потолку. Зашпаклевал дырки от гвоздей в стенах. Стены стали совершенно гладкими, но мне показалось, что в тех местах, где нанесена шпаклевка, появились светлые пятна. Я несколько секунд походил по комнате, и вдруг мне в голову пришла замечательная мысль: я нашел в одном из ящиков жидкость для корректировки печатного текста и кое-что подкрасил. Это было как раз то, что нужно. Щербинки около дверей, царапина на стене, оставленная спинкой стула, исчезли в мгновение ока. Корректирующая жидкость оказалась идеальным средством.

Всю ту неделю, когда мной владела страсть к наведению порядка, даже вечерами, когда я сидел с друзьями за бокалом вина, руки мои пульсировали жаждой действия. Однажды вечером я случайно услышал, как одна знакомая из Израиля рассказывала о том, Как ее подруга из Швейцарии развинтила рамы двойных окон в своей квартире, чтобы почистить их изнутри. Я вскочил со стула пораженный, с открытым ртом: как раз днем я заметил пыль внутри двойных рам и решил, что здесь-то уж не смогу ничего придумать. Мне даже в голову не приходило, что можно развинтить рамы! Но швейцарцы-то знают, как следует поступать в таких случаях! На следующий день я нашел отвертку, развинтил рамы и натирал их до тех пор, пока запястья не онемели. Оба стекла засияли с двух сторон. Теперь инспекции можно было не бояться.

В тот день, когда должен был прийти инспектор, я бродил по большим комнатам, со стульями и кушетками, обтянутыми кожей цвета дубовой коры, белыми стенами и книжными полками, и солнце струилось в комнаты золотыми потоками, а я стоял зачарованный, как в фантастической рекламе коньяка, погруженный в прозрачный, как минеральная вода, воздух.

Когда я бросил взгляд на длинное зеркало в фойе, что-то задержало мое внимание. Нахмурив брови, я подошел ближе, мне было не по себе (у меня часто возникает такое чувство перед зеркалом), и присмотрелся. Опять пыль. Я забыл протереть зеркало. Я принялся протирать его, упиваясь работой: сразу заметно, когда на зеркале пыль. Если даже — тут я посмотрел на бумажное полотенце в руке — пыли почти нет, только тоненькая полоска, напоминающая едва заметный карандашный штрих. Так мало пыли на такой большой поверхности — и все же мы ее видим. Да, возможности человеческого глаза поразительны. Подумалось: если мы можем видеть даже такую малость, почему мы не можем все постичь?

Я в экстазе мерил шагами рекламно-коньячный интерьер до тех пор, пока не вспомнил о простынях, забытых в стиральной машине. Если бы не простыни, все было бы в полном порядке. Целую неделю я стирал эти простыни внизу, в подвале. Красная пластмассовая корзина, заполненная бельем: у нас было 7 простыней, 7 наволочек, 7 больших пододеяльников. С пододеяльниками все в порядке. Но простыни и наволочки — увы! — пожелтели. На них были пятна. Неприятные следы наших тел, нашего физического существования: пот, жидкости, невидимые кусочки наших телесных оболочек, несмываемые, въевшиеся в ткань, как масло.

Конечно, подумал я, швейцарцы должны знать методы устранения даже таких серьезных дефектов. Я пошел в магазин и купил отбеливатель. Я вспомнил рекламу американских отбеливателей и был уверен, что после одной стирки с отбеливателем все пятна отойдут и белье станет белоснежным. Но ничего подобного. Сколько я ни перестирывал, цвет оставался прежним. Тогда я снова пошел в магазин и купил другой отбеливатель, потом еще один. Два в порошке, один жидкий. Загрузил в машину сначала одного, потом второго и третьего. Ничего не получалось.

И вот наступило утро того дня, на который была назначена инспекция. Я вдруг вспомнил о простынях внизу, и моего радужного настроения как не бывало. Поспешно спустился вниз, прошел через длинный бетонированный вестибюль в прачечную. Это здание простоит еще тысячу лет. Оно сможет выдержать десять мегатонн. Стиральная машина была здоровой, как грузовик. Инструкция на трех языках. Я включил ее, проверил, нормально ли работает машина, и предпринял последнюю попытку, выстроив мои отбеливатели в боевые порядки на крышке стиральной машины. На протяжении этой недели я перестирывал белье уже в четырнадцатый раз и знал всю процедуру как свои пять пальцев, но вдруг призадумался. При виде трех сортов отбеливателей, которые стояли на крышке, мне пришла в голову блестящая мысль. Я взял самый большой колпачок и заполнил его наполовину жидким отбеливателем. Потом досыпал доверху порошком из коробок.

Должна сработать синергетика. Напевая песенку, прославляющую таинственную силу синергетики, я взял карандаш из записной книжки и решительно размешал содержимое колпачка. Сначала появились пузыри, потом пена.

Тут я вспомнил, как моя жена, химик, ругала меня, когда я смешал два чистящих средства для ванн. «От смешения аммиака с порошком „Аякс“ выделяется смертельный газообразный хлорамин!» — кричала она. — «Никогда не смешивай такие вещи!»

Я оставил колпачок с отбеливателями на сушилке и выбежал из комнаты. Из бетонного вестибюля осторожно заглянул обратно и принюхался. Опустив глаза, я заметил, что все еще зажимаю в руке карандаш; нижняя часть карандаша стала белой, как мел. «Ого! Вот это да!» — воскликнул я и отошел в глубину вестибюля. Ну и мощь в этой синергетике!

Рассмотрев карандаш с белоснежным ластиком, я после некоторого раздумья вернулся в прачечную. Дышать можно. Отступать было некуда, нельзя ударить в грязь лицом перед швейцарцами. Поэтому я осторожно вылил колпачок в отверстие в верхней части машины и набил машину нашими пожелтевшими простынями и наволочками. После чего закрыл машину и включил режим самой горячей стирки, 90 °C. Поднявшись наверх, я заметил на самом кончике моего левого указательного пальца белое пятнышко. Я попробовал отмыть его, но ничего не получилось. «Надо же — отбелил себе палец!» — воскликнул я. Наконец-то смесь действует как положено!

Через час я вошел в прачечную с тревожным чувством, надеясь, что простыни не расползлись. Но, когда я открыл дверцу машины, в комнате распространилось такое сияние, как будто одновременно сверкнуло несколько фотовспышек, как в рекламном ролике. И, что самое интересное, простыни стали белыми, как свежевыпавший снег.

Я завопил от радости и положил их в сушилку И ко времени, когда инспектор позвонил в дверь, белье было уже высушено, выглажено и аккуратно сложено в ящиках шкафа в спальне.

Я беззаботно напевал, впуская инспектора. Инспектор оказался молодым человеком, даже, вероятно, моложе меня. На безупречном английском он сразу извинился за свое вторжение.

— Все в порядке. Не беспокойтесь, — ответил я и провел его в квартиру. Он кивнул, слегка нахмурясь.

— Мне нужно будет проверить кухонные принадлежности, — сказал он, предъявив список.

Это заняло уйму времени. Когда он закончил, то неодобрительно покачал головой:

— Не хватает четырех стаканов, одной ложки и крышки заварочного чайника.

— Да, вы правы, — сказал я радостно. — Мы разбили стаканы, потеряли ложку и, по-моему, повредили чайник, хотя я никак не припомню, когда это случилось.

Все это были такие пустяки по сравнению с качеством уборки и порядком; прежде всего чистота, а потом уже все остальное.

И инспектор был согласен со мной: он слушал меня и кивал с серьезным видом. Наконец он сказал:

— Конечно, все, что вы говорите, прекрасно, а вот это что такое?

И с довольным видом извлек с верхней полки кладовки несколько грязных кухонных полотенец.

Тогда я понял, что инспектор жаждет грязи, как полицейский жаждет преступлений, ведь это единственное, что придает смысл его работе. Я про эти полотенца совсем забыл.

— Не имею представления, что это за полотенца, — сказал я. — Мы ими не пользовались, я совершенно забыл, что они там лежат. Это, наверное, прежний жилец постарался.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

— Чем же вы вытирали посуду.

— Мы ставили ее на сушилку.

Он покачал головой, просто не в силах поверить, что кто-то пользуется подобными методами. Но тут я вспомнил нашу швейцарскую приятельницу, которая вытирала ванну полотенцем каждый раз после принятия душа. Я упрямо пожал плечами, инспектор также упрямо покачал головой. Он опять повернулся к кладовке, надеясь найти там еще какие-нибудь запрятанные сокровища. Недолго думая, я быстро дотронулся у него за спиной до запачканных кухонных плотенец моим побеленным указательным пальцем.

Они стали абсолютно белыми.

Когда инспектор закончил пристрастный осмотр, я сказал небрежно:

— Посмотрите, они не такие уж грязные.

Он бросил взгляд на полотенца, и его глаза приняли удивленное выражение. Инспектор подозрительно посмотрел на меня; я с невинным видом пожал плечами и вышел из кухни.

— Вы еще не закончили? — спросил я. — Мне пора ехать в город.

Он собрался уходить.

— Придется все же как-то решить вопрос со стаканами, — сказал он очень недовольным тоном.

— И с ложкой, — сказал я. — И с крышечкой от чайника.

Он ушел.

В сверкающем воздухе опустевшей квартиры я выделывал па. Работа выполнена, я прошел инспекцию, моя душа чиста, ее переполняла благодать. Солнечные лучи еле пробивались сквозь низкие облака, и на балконе воздух был холодным. Я надел пуховик и отправился в центр, чтобы посмотреть на мой Цюрих в последний раз.

По старым заросшим ступенькам и через неприветливый сад Немецкого Федерального института технологии, мимо большого здания, где живут китайские студенты. По крутой пешеходной улице к Волташтрассе, мимо японского огненного клена и магазина, где предлагают варианты отделки интерьера. Я дотронулся до красной розы и не очень удивился, когда она побелела. Теперь вся верхняя фаланга просвечивала, как парафин.

Потом я двинулся к остановке трамвая на Волташтрассе. Было ветрено. На другой стороне улицы стоял заброшенный дом, полуразвалившийся, по розоватым стенам змеились широкие трещины. Мы с Лайзой всегда восхищались им: во всем аккуратном Цюрихе не было другого такого — настоящий дом с привидениями. Аномалия, нечто чуждое для этого города, как и мы сами, поэтому этот дом нам так и нравился.

— Тебя я не трону, — сказал я ему.

Трамвай номер 6 бесшумно спустился с холма от Кирхе Флютерн и со свистом остановился около меня. Нужно лишь нажать на кнопку, чтобы двери открылись. Стоило дотронуться до него, как он стал белым. Обычно они выкрашены в синий цвет, но некоторые трамваи разноцветные, на них реклама городских музеев. Встречаются и белые трамваи, рекламирующие Музей Востока в Райтберге; теперь и этот примут за такой. Я поднялся на ступеньки.

Мы поехали вниз по направлению к Платте, Институту Технологии и Центральному вокзалу. Я сидел у задней двери и наблюдал за швейцарцами, которые входили и выходили. Большинство пожилых. Никто не садился рядом с другими, пока оставались свободные места. Если освобождалось место, предназначенное для одного человека, пассажиры, которые сидели на скамеечках для двоих, вставали и пересаживались на освободившееся. Все молчали, хотя изредка взглядывали друг на друга. Большей частью смотрели в окно Окна были чистые. Трамваи, которые ходят по маршруту номер 6, выпущены в 1952 году, но до сих пор в отличном состоянии, они прошли все инспекции.

Опустив глаза, я вдруг заметил, что на обуви пассажиров не было ни пятнышка. Потом обратил внимание на то, как безукоризненно все причесаны. Даже у двух панков прическа была безупречной в своем роде. Обувь и волосы, подумал я, вот главные символы благосостояния нации. Отражение ее души.

На остановке «Институт» в трамвай вошел латиноамериканец. Он был в ярком пончо, в тонких черных хлопчатобумажных брюках, и казался страшно замерзшим. Он держал странный предмет, напоминающий лук; предмет был разрисован кричащими цветами, к нему была привешена раскрашенная тыква, в той части «лука», за которую держатся, когда стреляют. У нового пассажира были длинные прямые черные волосы, которые в беспорядке падали на плечи и на спину. Лицо крупное, с широкими скулами; метис, наверное, а может даже чистокровный индеец из Боливии, Перу или Эквадора. Их было довольно много в Цюрихе. Нам с Лайзой приходилось видеть целые группы латиноамериканцев на Банхофштрассе, они играли и пели на улице для заработка. Свирели, гитары, барабаны, погремушки из пустотелых тыкв с фасолинами внутри; уличные музыканты играли и зимой, на заснеженной улице, дрожа от холода вместе со своими слушателями.

Когда трамвай поехал дальше, латиноамериканец прошел вперед и повернулся к нам лицом. Он что-то громко сказал по-испански и потом принялся играть на своем инструменте, быстро пощипывая струну. Передвигая большой палец вверх и вниз по струне, он менял высоту тона, и звук отдавался в тыкве, звенел и дребезжал. Отвратительный звук: громкий, немелодичный, навязчивый.

Швейцарцы неодобрительно смотрели на это беспардонное вмешательство в их жизнь. Так просто не принято было поступать, и ни мне, ни другим пассажирам не случалось никогда сталкиваться с подобным вторжением. Звук этого примитивного инструмента был таким неотвязным, таким чужим. Неодобрение висело в воздухе столь же осязаемо, как и сам звук, можно было ясно почувствовать напряжение, вызываемое борьбой этих двух вибраций.

Трамвай остановился у Халденегг, и несколько человек вышли, больше, чем обычно: вероятно, хотели убежать от музыканта. Они поедут на следующем трамвае. Вновь вошедшие пассажиры с удивлением и неудовольствием смотрели на терзающего свой инструмент музыканта. Двери закрылись, и мы снова двинулись в направлении Центрального вокзала. Слушатели, которым деваться было некуда, смотрели на музыканта так же зло, как бодливые коровы смотрят на проезжающую машину.

Потом он принялся петь. Это была одна из баллад горцев Боливии или Перу, печальная история, исполняемая в драматической манере. Он пел ее под бряцанье своего нелепого инструмента хриплым голосом. Выпущенный на волю, он выражал всю муку изгнанника, заброшенного в холодную чужую страну. Но что это был за голос! Вдруг нелепый дребезжащий звук струны наполнился смыслом, возникла гармония: этот голос, поющий на чужом языке, пробился через все барьеры и начал говорить с нами, с каждым из нас. Это пение нельзя было слушать равнодушно, от него нельзя было отмахнуться: мы точно знали, что чувствовал певец, и в тот момент осознавали себя маленьким, но единым сообществом. Но ведь мы не понимали ни единого слова! Что за сила заключена в голосе, способном выразить то, что волнует всех! Люди зашевелились, выпрямились в креслах, они не отрываясь смотрели на певца, улыбались. Когда он проходил по трамваю, протянув черную фетровую шляпу, пассажиры вытаскивали из карманов и кошельков мелочь и бросали в шляпу, улыбаясь и говоря с ним на немецком диалекте, на котором обычно говорят в Швейцарии, или даже старательно выговаривая слова на настоящем немецком, чтобы он мог понять. Когда двери с шипением открылись около Центрального вокзала, все удивились: мы даже не заметили, как доехали.

Вот тебе и швейцарцы! Смех да и только. Такие замкнутые и такие великодушные…

Потом, когда каждый пассажир дотрагивался, сходя, до какой-нибудь части моего белого трамвая, он становился белым. Не важно, к чему они прикасались: к спинке сидения, к поручням или к чему-нибудь другому, они делались похожими на фигурки из белого фарфора. Но никто на Центральном вокзале не обратил на это никакого внимания.

Когда мы выходили из трамвая, я дотронулся до плеча музыканта. Это было приветствие, а может быть, и эксперимент. Певец только мельком взглянул на меня черными, как обсидиан, глазами, и мне показалось, что яркая цветная нить, которая вызывающе сверкала в его пончо, засияла еще более сочным цветом: небольшие поперечные штрихи всех цветов радуги — алые, шафранные, зеленые, фиолетовые, розовые и небесно-голубые — сверкали на фоне грубой коричневой шерстяной ткани. Не оглядываясь, музыкант направился к Нидердорфу, средневековому району Цюриха.

Я перешел мост, взглянув на белых лебедей, плавающих на серой глади Лиммат. На пронизывающем ветру меня не оставляло возбуждение от воспоминаний о музыке и об идеальной чистоте нашей квартиры. Я пошел по Банхофштрассе и увидел все снова как будто в первый раз за долгое время и одновременно в последний раз, возможно в самый последний. И от полноты сердца сказал: «О, прекрасный Цюрих, город мой, я тоже один из твоих приёмных сыновей». Я нежно ласкал гранитные блоки флегматичных прекрасных зданий, и они становились белыми, как свадебный пирог, издавая от моего прикосновения пронзительный звук хорошо наканифоленной струны. Когда еще я увижу этот город именно так, как сейчас, с его низким перламутрово-серым небом, по которому стремительно неслись облака, с Альпами, как будто вырезанными из картона, там, где кончается Цюрихское море — Цюрихзее, — я никогда нигде не видел такой крутизны! Я дотронулся до трамвайных путей, и они побежали белым золотом по глазированной улице. Потом побрел по этой белой улице, заглядывая в сверкающие витрины фешенебельных магазинов: украшения, одежда, часы, все начинало сверкать совершенной белизной от одного касания моих белоснежных, словно дымчатые опалы, пальцев.

И так я бродил по узким аллеям средневекового города, дотрагиваясь до каждого здания, до тех пор, пока мне не стало казаться, что я погрузился в неподвижный молочно-содовый мир и каждое мое прикосновение — это прощание. Вы только представьте себе, каково сознавать, что делаешь то, что больше всего любишь, в последний раз! Вот я иду мимо Собора Святого Петра, который уже стал алебастровым, прежде чем я дотронулся до него, мимо стен Фраумюнстер и через реку к Гроссмюнстер с его слишком пустынными комнатами, похожему на большой пакгауз из белого мрамора. Потом назад, снова через реку, по бумажному мосту. И, взглянув вниз по течению реки, я увидел, что большая часть Цюриха стала белой от моего прикосновения.

Я подошел к озеру на Бюрклиплац, дотронулся до ступеней, и весь красивый маленький парк и доки заблестели, как будто они были вырезаны из мыла. Прекрасная статуя Ганимеда и орла была словно фарфоровая, и мне показалось, что руки Ганимеда обнимают весь мир, стремительный мир серого неба и серой воды, где предметы проносятся мимо так быстро, что их невозможно подержать в руках, нельзя до них дотронуться, завладеть ими. Неужели ничего нельзя удержать! Все эти годы мы были так счастливы, мы здесь бывали, а теперь все это белое, чистое и неподвижное, все, чего я касаюсь, превращается в мрамор. Итак, охваченный восторгом при виде всего, что я вижу в последний раз, я спустился по бетонной дамбе к плещущей воде. Я нагнулся и коснулся ее. Вдруг озеро успокоилось и стало белым, как будто это было не озеро, а огромная бочка белого шоколада, а вдалеке сияли белизной величественные Альпы; над моей головой неслись сверкающие белые облака и блестели, как стекло. Обернувшись, я увидел, что трансформация Цюриха завершилась: передо мной застыл город из снега, белого мрамора, белого шоколада, фарфора, соли, молока и сливок.

Но издалека по-прежнему доносились настойчивые звуки натянутой струны.

Примечания

1

Auslander — иностранец (нем.).

2

Американский пикник с жаркой мяса на вертеле.

Content

Ким Стэнли Робинсон
Цюрих
Перевод: Ирина Сюзюмова

Примечания