Юлия Мамочева

«Инсектариум»

ThankYou.ru: Юлия Мамочева «Инсектариум»

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Благодарю», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

От Автора

Существует поверие, что книги — это дети своего автора. Что ж. Вы сейчас, вот прямо сейчас, — держите в руках — надеюсь, бережно! — четвёртого моего ребёнка, — вполне себе законно рождённого и, вероятно, похожего на мать даже более, чем единокровные его предшественники. Не вижу смысла пускаться в утомительные сопоставления внешних данных, однако — и тем не менее — начинка «Инсектариума» (читайте: население) является точнейшей проекцией того, чем полнится оболочка меня; того, что есть — Я.

Существует поверие, что Бог создал человека по образу и подобию своему. С другой стороны — Господь, во что лично я самозабвенно верую, есть — мир. Принимая и то, и другое на веру, получаем, что непосредственно Мир, кишащий миллиардами собственных подобий, с математической точки зрения представляет собой не что иное как фрактал, причем фрактал живой, самовоспроизводящийся. Та книга, которую Вы в данный момент столь придирчиво разглядываете, по сути — лишь закономерный результат четвёртого акта самовоспроизведения мира, обозначенного кодовым названием «Юлия Мамочева». Оценивать же (а, быть может, обсценить или обесценивать) этот результат на предмет успешности поручается —… да, безусловно, Вам. Я добровольно возлагаю на Вашу ни в чём не повинную голову напудренный парик. Не уверена насчет жизни (хотя не исключено и это!), однако бренное тело подсудимого нынче однозначно в Ваших руках.

Как я уже говорила, моё четвёртое дитя — пожалуй, самая удачная моя репродукция. Если угодно — обезвоженная выжимка, квинтэссенция того разумно-неразменного, что являет собою мою суть. Говоря простым и популярным языком — уйдя с головой в этот замечудный «Инсектариум», Вы познакомитесь с его многочисленными обитателями, скрупулёзным отловом и систематизацией которых я само-пожертвенно занималась на протяжении последних двух лет; занималась, планомерно обследуя миллиметр за миллиметром собственного нутра. Итак:

— невероятно крупные особи настоящих изголовных тараканов;

— с трудом сохранённые живыми экземпляры редчайших бабочек (о, чтобы представить последних Вашему вниманию, я собирала их, поистине не жалея живота своего);

— мурашки: да, те самые, ради поимки которых мне пришлось пожертвовать кожей.

Пожертвовать кожей… Поэт по натуре своей — бескож. Это помогает ему видеть. Это делает его Поэтом, ведь всё, что не убивает, делает нас — Нами.

Пройдя «Инсектариум» от первой до заключительной страницы, продравшись сквозь его тернии, Вы откроете для себя помимо стихов, созданных мною в течение лета 2013 года, — мою прозу и драматургию. И ещё несколько произведений: они принадлежат чужому перу, но мне очень захотелось показать их Вам: показать переделанными на русский лад.

Я не обещаю Вам звёзд — это было бы слишком самонадеянно. Но всё же мне искренне мечталось бы, чтобы Вы не испугались терний. За ними — светлячки.

Юлия Мамочева, 27 августа 2013

Статуя

Небо зарёвано: знойным разъела заревом

Пыльную бледность — невечного вечера паника.

Огненной сетью расползся закат над городом —

Узами многостолетнего кумовства.

Гвалт кутерьмы пятачком овладел привокзальным.

Паинька, ты у подножья громады памятника

Ёжишься крошечно-гордым аккордом, отколотым

От монолита симфонии «соль-Москва».

Голову клонишь в колени, обнявши голени —

Словно уставши барахтаться в говоре, гомоне…

Девочка, чья-то дочка, нахохлившись голубем,

Гонором тихим греешь рябой гранит.

Думаешь, мир неумело поделен надвое:

Вот тебе площадь, роящейся людностью наглая,

В ней островком — постамент, натурально Нарния:

Телом и делом доверишься — сохранит

Да от юдоли подспудно исчезнуть в суетном

Мареве мира, где мечешься, маясь маятником…

Небу лицом потемнеть — суждено заранее:

Выгорит досыта, лишь досчитаешь до ста.

Статуя салютует предсмертным сумеркам.

Девочка кажется чем-то немыслимо маленьким;

Девочка верит. Девочка льнёт к изваянию,

С силой вжимаясь в насиженный пьедестал.

…Город ослеп. Месяц, тонкий косой усмешкою,

Кисло нирвану нервирует, ровно кромешную.

Впору домой бы мне, только немножко мешкаю,

Нежась в жужжанье созвездийного комарья

Да самолётов. На них, неустанных, досадуя,

Небо не спит, полусотней морщин полосатое…

Площадь пуста. Апострофом высится статуя —

Грозный защитник, которым хранима я,

Девочка, блудная дочка, с плечами худыми,

Между копыт исполинских пригрелась демоном…

Жалобным сгустком страхов, страстей, гордыни

Да сожалений о сделанном и несделанном.

На пьедестале святости, славно-спасительной,

Ёжусь, дрожа, словно бы — на доске разделочной…

Ночь наброшена сетью на Moscow-city, да

Я в ней запуталась девочкой, маленькой девочкой.

Жёсток, как всякая правда, гранит подо мной;

Небо втекает в уши, вязко-прогорклое.

Всё, что мне в жизни этой навек дано —

Жаться к бронзово-грозной стати Георгия.

22 июня на бранном поле

Грозный тополь хранит полнотравного моря штиль,

Кроны ранняя проседь — тому часовому — нимб.

Поле бранное нынче тревожить не смеют дожди,

Но бесслёзною скорбью небо молчит над ним.

Как рыдать небосклону, живому пульсом светил,

Коли павшие, вросшие в почву, ставшие ею, —

Высь вдыхают глазами — совсем как пред боем самым,

В голубень устремив васильков немигающий взор?..

Так умеют те в мирное небо смотреть, кто платил

За него молодою, трепещущей жизнью своею.

Те, чья кровь день за днём — облаков обагряет саван,

По нему расцветая рассветными кляксами зорь.

Плакать смеет ли свод, жаркой кровью солдатскою купан?

Наливаться свинцовою разве что горечью злою!..

Семь десятков лет светлеют в небесный купол

Васильками глаз — те, что стали родной землёю.

Те, что стали землёю,

жизни

не отгуляв;

Что молились в неё, остывая в родных полях, —

О вдовеющих жёнах — дырами ртов обожжённых.

Те, с кого кресты в просолённых госпиталях

Старый фельдшер снимал, искорёжен и шепеляв,

Причитая, что Бог позабыл о своих бережёных.

Те, что, ставши родною землёю, в веках остались

Прорастать из неё по весне молодою травой

Да молчать, васильками в глубь голубени уставясь.

Небу совестно плакать над ними, не знавшими старости,

Но платившими ею за чистый покой его.

Высь, рыданий стыдясь, — лишь глядит бездонною скорбью

(Как любой бы глядел, сотню сот сыновей потеряв) —

Не на брызги росы, подсолившие синь васильковую, —

Но на слёзы солдат о покинутых матерях.

поМАЙся

Сон нейдёт. Уставясь сквозь усталость

В потолок — как чадо, чуда ждёшь.

Рыже по подушке разметалась

Рожь.

Душно, душно — стонут стены в доме,

А по ним — немых теней сумбур.

Материнской хочется ладони

Лбу.

Стрёкотом сердечка тишь ты застишь,

А не то — густеть бы ей, сплошной.

Полночь ставни распахнула настежь

И ржаной играет рыжиной,

Выдыхая в комнатную темень

Небо — влажным воздухом морским.

Кто проник в твой неприступный терем,

И к тебе прокрался, на мыски

Ставши, — и присел на край постели?

Это май. Бросай свои затеи.

Спи.

Девочка

Был он любим добрыми

Девами с дельными догмами:

Теми, что ласковы домрами

Душ, тихострунно чужих.

Был он любим белыми

(Бренностных благ колыбелями),

Только ведь звал их бельмами,

Сердцем не будучи лжив.

Выбрал-то, бедный, Ту,

Жесты которой — безумны:

Поцеловала — и привкус сутки во рту

Густо-солёный, как если б дала в зубы.

Переглянулись — и, как говорится, беда:

Карее буйство в глазоньки парню вылилось…

В жизнь Её он вошёл, словно в Иордан,

А саму — неосмысленно, словно дар,

Возлюбил. За вредность, за недовыверенность.

За руку брал — круговертью неслось естество,

Ночь в животе розовела в разрывах звёздных…

Эту — любил, как не смел бы — себя самого;

Так, как не женщину любят, но воздух;

Так, что неведомой, жгуче-пунцовою силою,

Пальцы из разу в раз наливались, пульсируя,

Искру свиданья на нить судьбы нанизав

В полусвятом упоении опьянелом.

Так он любил — каждой клеточкой, всяким нервом —

Так, что ему и небо не было небом,

Если не отражалось в её глазах.

Так он любил — как, сказать по правде, — не велено;

Так, как вовек человечьей не выразишь мимикой…

Только она не верила. Нет, не верила.

Дескать — доказывай, миленький.

Тот горячился. Речи любовные гречневою

Кашей горчили в нёбо, с слюною смешиваясь…

Ими давился он. Сплёвывал полупрожёванными.

Скручивался кручиной нерассекреченною,

Милую клял за смышлёную полунасмешливость,

Нежно, ненужно — жалеем чужими жёнами.

Лживо иль живо жалеем чьими-то вдовами,

Жизнью швыряем по графику функции синуса —

Пил валидол он, захлёбывался доводами:

Доказать силился.

Силился-силился, плюнул… Да сгрёб в объятие

Счастье своё, неизбывное, как проклятие.

Сгрёб и прижал к ревущей в груди круговерти

Злую свою, свою вредную-в-мятой-майке.

Так, что она начала немножко верить. И

Сразу с чего-то

стала

немножко

маленькой.

Так, что сквозь небо

в глазах её — эка невидаль! —

Сразу откуда-то глянула дерзкая детскость,

Так, что затихли все эти лишние «дескать»…

Странно: в окне расцвело

такое же

небо.

Сорванец

Под небом задремать мечтал бы каждый…

Моя постель — опавшая листва.

Я сорванец, в котором жив пока что

Всесильный дух святого озорства!..

Лежу в саду, волненьем трав овеянный

Да тишью ласковой, чей сумрак так знаком;

Пред сладким сном, своим созвездьям вверенный,

Их упиваюсь сладким молоком.

Я сорванец. Устав от пыльных комнат,

От духоты рутинных стен устав, —

Дышу. Пока опекой ночь покоит

И сахар звёзд мерцает на устах;

Покуда вечностью, на семь часов помноженной,

Истома благостная плоть не начинит…

Коль вдруг очнусь, ещё впотьмах, встревоженный, —

Зажгу Луны спасительный ночник

И снова — в сон. Нырну, как в небо — жаворонок.

Умру, чтобы воскреснуть на заре:

Её хлебнуть трепещущими жабрами

И раствориться в жидком янтаре

Восхода, раззадоренного зарева,

Которого никто не опроверг…

Лежу в саду с закрытыми глазами.

Читаю звёзды по изнанке век.

Нелётная погода

Синяками-тучами плоть небес покрылась,

Точно лупит кто её, голубую гать.

Снизу вверх свою кляну тихую бескрылость:

Не взлететь, взаправду — не летать!..

Рёвом выси хлещет гром — сок гневливой муки,

Вспухли мученически жилы молний синих…

На земле скукожившись, я ломаю руки —

Для чего поднять меня в воздух вы не в силах?

Для чего — беспёры вы, отчего — не крылья?

До ломоты взмахивай вами — не взлететь…

Вот и корчусь я в траве, точно туша рыбья,

Кутаясь в предательскую сеть.

А трава мокра от слёз голубени битой,

Буйным ливнем небосвод плачет-не стыдится…

Хочется мне Удали — дремучей, первобытной,

Мощи тех, кто знать не знал, что они — не птицы.

В небо хочется упасть, в ненасытный омут,

И пойти ко дну, хлебнув хляби грозовой…

Извела тоски земная хворь —

Как матроса, пусть меня хоронят

В пьяном море над моей Москвой.

Локомотив

Я калечил других, оттого что был взглядом колюч,

И всклокочен, как демон, и склочен не по годам.

Оттого что в памяти запертое на ключ

Никому глядеть не давал да и впредь не дам.

Я калечил других, оттого что лечить не умел

Хоть, признаться, и тщетно желал научиться — встарь.

Но тем ярче для них представлял собою пример —

Чем прочнее крепчал, закаляясь в живую сталь.

Я крепчал и кричал — многострунно, как менестрель;

И слезами друзей — освежал, охрипая, рот.

Мне хотелось вперёд — безусловно, как можно быстрей,

И от этого — всё, что горело, пускалось в ход.

В топку то я швырял, что обугливалось до костей,

Непременно меня, беспокойного, обогатив

Беспримерным всесилием все покидать ряды.

Вон из каждого, вон!.. Знай вперёд!.. Я не видел стен,

Сталенея в осатанелый локомотив,

И подобно ему же горький отхаркивал дым.

А когда у меня иных не осталось средств

Бросил душу свою я в жадную пасть печи.

И рванул-то сразу, раз в тысячу более резв;

Дым шёл горлом теперь и настолько ж сильнее горчил…

Тем стремительней гнал я, чем жарче горела душа,

Чем страшнее ревела и билась в огне срамном.

Нёсся так, что земной, лишь Солнцу подвластный, шар

Под гремящими рельсами рьяно ходил ходуном.

Только даже то, что стоит во главе угла,

Хоть и славно пылает — да скоро. И дело худо.

Вот и душенька бедная выгорела дотла,

Словно храм деревянный, словно вспыхнувший хутор.

На путях в никуда ты движенью не встретишь помех —

Особливо, когда пролегают пути по наклонным.

Я, ещё по инерции пару вёрст отгремев,

Стал на месте, которое мне обернулось лобным.

Будто я для того в измождённую почву врос,

Чтоб судили меня — те, кому исправно служил.

Те, что нынче снаружи шумели, толпясь вразброс,

Оттого что желали привычного стука колёс…

Изнутри им вторила совесть, мой пассажир.

Всё же вскоре те, кто судачил, — поразбрелись

По домам и делам. Совесть сгинула гостем непрошеным.

Я остался пустеть, становясь отрешенно-землист,

Отгремевший состав, осуждённый дремать заброшенным…

Так дремлю и поныне, вымученно-дремуч,

Всё прочнее сродняясь с бездвижностью с каждым годом.

А во мне — ни души. Ни с того, что я заперт на ключ…

Просто некому боле бродить по замшелым вагонам.

Ангел на игле

I

Золотому Ангелу

шепчет Небесный на ухо,

Подле него, неподвижного,

над панорамой паря:

«Чудится, будто Петровская

зашита столица наглухо

В погребальный мешок беспросветного января».

Лик опустил страдальчески,

в линии улиц вглядываясь,

Избороздивших морщинами

мертвенность города страшную.

«Где твоего заступничества,

брат златокрылый, — клятвенность?

Что с твоей сталось вотчиной? —

именем Отчим спрашиваю!..»

Но, на своей высокой сидя игле,

Слова не молвит Хранитель столицы северной:

Скорбному небу взор вверяя рассеянный,

Немо он тонет в надленинградской мгле,

Тонет в ладанном плаче живого брата —

Столь безутешен подле парящий брат…

Ночь. Два неравных Ангела: нерв и злато.

Выше — лишь звёзды.

Ниже — лишь Ленинград.

II

Заживо запелёнана

тишью столица сажевой;

Рвётся из города в звёздную рябь

шпиля поблекший шип.

Ангел молчит на его острие,

точно на кол посаженный,

Золотом плоти, как Ленинград,

в плен мешковины зашит.

Братец-то стонет вокруг него,

высь кругами расчерчивая,

Реет над градом, который вмёрз

в адовый круг кольца.

Тянется времени нерв вороной,

словно нить гуттаперчевая;

Нервный Ангел верен себе:

не поднимает лица,

Рвано рыдая рьяной пургой

в крыши. Парализован

Город внизу. Город манит его

зорким беззвонным зовом.

Рушится камнем горячая плоть

в омут столицы северной.

Ангел в городе. Тот поглотил

страсть его — толщею серой.

Ангел видит Град изнутри.

Видит бескровные улицы,

Те, по которым когда-то текла

жизнь неизбывным движением.

Тычется в стёкла ослепших домов

здраво-настойчивой умницей,

Вздорно осмеян

собственным в них отражением.

Слепы дома так, что Сын Высоты

видит их тусклыми склепами;

Слепы, словно из глины сна

Смертью самою слеплены.

Только вот этот один, угловой,

в пару других шириной,

Манит его огоньком нутряным,

искрою — тёплой, шальной.

Бабочкой Ангел летит на огонь,

что заприметил в окне;

Телом к разбитому льнёт стеклу, крылья кромсая в кровь.

В комнате — стол. У стены — кровать.

Печь пылает, как нерв.

Женщина-призрак ломает стул, чтоб отопить кров.

Зло исступлён истопницын труд. Мечется пара рук,

Серых, что ветки иссохшие, рук. Пламя, полней пылай!..

Наледь паркета, кровать у стены. Девочка-полутруп

Взором зелёным грызет потолок.

Кашель раскрошен в лай.

Ангел-то смотрит за часом час,

чуть не лишаясь чувств,

Тело изранив битым стеклом,

душу же — тем, что глядел.

Думает, бедный: «Как воздух чёрств!.. Точно не докричусь».

Над Ленинградом — блокадная ночь. Скоро — блокадный день.

Женщина, ветками рук дрожа,

падает грудью на стол;

В зеве печурки кровавым цветком

теплится жизнь ещё.

Женщине страшно: у самой стены

дочь на кровати — пластом.

Женщина видит её глаза

и худобу щёк.

Женщине страшно: немеет рот,

сердце звенит, как гонг;

Зверем несётся к полкам она, книги сгребает с них…

Обезобложенный Пушкин — в огонь,

голый Гоголь — в огонь;

Лермонтов — следом, товарищей потеснив.

III

Ангел-то смотрит за часом час

(хоть и смотреть — невмочь),

Кровью небесной на битом стекле

не устаёт рдеть.

Пламень отцвёл. Выдыхая пар,

мать и бледная дочь

Греют друг друга, в кровати дрожа

парой живых сердец.

Бледность небес над Столицей Петра —

ночи блокадной предел.

Тяжко, как солнце с востока — ввысь,

мать с кровати встаёт.

Ангел видит: немощь её

крепче мощи людей;

Видит икону, икону в руках,

серых, как невский лёд…

…В комнате стол. На столе хлеб —

граммов двести на глаз.

Наледь паркета, кровать у стены. Девочка, кажется, спит.

Пламя в печи отдаёт золотым, точно иконостас;

Женщина рвано рыдает в окно:

слёзы жгучи, как спирт.

Завтракать скоро. Хлеб на столе.

Это строжайший пост.

Пост — только красный угол-то гол…

то есть, конечно, пуст.

В лужах паркет, что асфальт по весне. Пламя, что райский куст,

В печке цветёт. За разбитым окном

город тих, как погост.

Ангельской кровию в этом окне

новая рдеет заря:

Тонет пурпурная сладость её

в надленинградской мгле.

Женщина хлебом кормит дочь,

всхлипывая втихаря.

Женщина верит: заступник златой

прочно сидит на игле.

Совершенство

Ты, обернувшийся мне красотой

С глазами зелёно-весенними, —

Стать

не хочу

для тебя

лишь Той,

С кем породниться-бы-семьями.

Ведь

умеют же

две реки

Слиться в единую реку:

Я хочу

Быть с тобой — вопреки,

Веря в упрёки — редко.

Мне не срастаться

с другими

в Жизнь,

Другом не льнуть

к ровне:

Я от природы — шальной пейзажист,

Пишущий собственной кровью:

Волк-одиночка,

квадрат холста

вырвавший собственной шерстью, —

Лишь бы векам подарить, красота,

Тень

твоего

совершенства.

* * *

Ведьма-судьба, отчего мне теперь темно,

Словно до дна кто выхлебал свет дневной?

В безотрадном вертепе верчусь, как веретено,

Ради тоненькой нити — в жизненный путь длиной.

Свет до донышка высосан — так, что ни капли — на дне;

Только толку о том толковать сотню раз на дню?

Недоеден тоскою, но с нею наедине —

Я вплетаюсь плотней в непроглядную западню

И схожу на нет, нитью, словно нытьём, исходя —

Обесформиваясь в прообраз привычных пугал.

Мраком угольным выжжен, с сердитым усердьем гвоздя

Не согнуться стремлюсь, всё прочней забиваясь… в угол.

В угол — загнан, я самоставлюсь в его главу,

Пауком обретаясь ретивым во ртути рутины.

Ради тоненькой жизни, натянутой в тетиву;

Ради нити пути в полотне мировой паутины.

Летопись разлуки

(цикл)

Счастью по имени Ярослав.

* * *

Вдоль линий жизни

наскрипываю

строки:

В тиши — свет клином

на исто-искристом

звуке.

Я — хроникёр, что по крохам

(с усердием строгим!)

В клети своей

клеит летопись клятой

разлуки:

Нашей разлуки,

несчастного лета нашего…

Надвое «Мы» раскололось — тосклив раскол.

Я хроникёр, по скреплённому сердцу — наживо

Скорбным скрипом скребущий свой протокол

Съёжившегося в дюжину дней — одиночества.

Млечность крови выдаиваю из мгновения

Всякого бестебянного. То — чернила.

Перышко мечется, мученику — бормочется.

Вмочь — только ветром безвыходного вдохновения

Алым по чёрному мчать, чтобы откровения

Эти — увечная вечность в очах сохранила.

Как на цепи, я на цепкой судьбинной ленте;

Благо, язык

не осмелился

затупиться…

Словно сердечко, сам замурован в клети, —

Книгу разлуки

творю рукой

летописца.

1

Сквозь рябость полусна я вижу потолок,

Что, люстры пятерню хрустально растопырив,

Ей тянется ко мне. Ночь — эпилог.

Судьбой-разлучницей вновь поймана в силок,

Выкашливаю душу звёздной пылью в

Светлицу — где и впрямь светло жила,

Теперь же — стыну тягостно, рассвета

Последнего, как казни, ожидая.

Грядою горной груда барахла

Венчает кресло. Бирюза браслета

Мой впитывает пульс. Лежу, худая

Да — раз дитя — раздетая. Один

Лишь месяц (неусыпен, словно кочет)

Сияньем сытым рёбра мне щекочет.

Последней ночи первый паладин,

Ты сам — в силках, оконной узник рамы…

С постели вижу я, с трудом привстав,

И стол (поверх — тетрадь о ста листах),

И стены. Да, по ним змеятся шрамы

Причудливых растений… Скоро в путь.

В светлицу плачем прочного причастья

Вышёптываю жарко: «Не забудь!

Хранить очарованье не отчайся

Души излитой…» Тьма рябит. Вздремнуть.

Ребёнком рядом спит родное счастье,

Мне положивши голову на грудь.

Рассвет грядёт: сочтёмся как-нибудь,

Раз стены стонут: «Странник, возвращайся…»

2

Поезд. Двое на верхней полке:

Лежим обнявшись, глаза в глаза.

Соседи снизу режутся в покер,

Беззлобно спорят, хлеща нарзан.

Нам было душно — окно открыли,

Впуская ветер — да в сумрак свой;

Его я узнала по свежим крыльям:

Ерошат волосы, пахнут листвой.

И с ним полощется, пляшет знамя

Подолом платья — стяг во плоти.

Назад? Платили. Москва — за нами,

В моё мы детство с тобой летим.

Распутье. Руки, как на распятье,

Раскинул приветственно Град-Отец.

Я — в ночи до Питера, в мятом платье,

В твоих объятьях — сейчас и здесь.

Соседи снизу близки к попойке;

Бледнеет солнца дрожащий рот…

Теснясь, смеёмся на верхней полке:

Мы вместе, вместе!.. Вперёд, вперёд!..

3

Я вижу поезд, в разлуку тебя увлекающий:

Ты — свет его окон, которым питаюсь пока еще.

Молчу молодчиной, молочно-бледна. Истуканище —

Из ткани счастья пошитую скорбь надень!..

Надела. Не дело — но деревом, парализованным

Бесстыжею стужей, врастаю в перрон. И взорванным

Нутром, что наружу — острожно-тяжёлым взором,

Сограждан страшу, леденея среди людей.

За час однозначно заточена под заточение,

Затычкою в бочке тягучего злоключения

Я значусь. Ничейность в двенадцать ночей мучения

Жевать начинаю, ища облегченья в еде.

А в горле — сердечко комом. Да что с ним станется?

Шатаюсь по станции, вдаль норовя уставиться.

И греет лишь то, что с тобой прогорим мы до старости

И вместе — потухнем. Обнявшись. В один день.

4

Я думала, боль-самозванка подменит тебя —

Спасительнейшим из участливых субститутов.

Солёной души моей ссадины теребя,

Коварной заступницей — мысли, как волосы, спутав,

Обнимет по-твоему: сразу со всех сторон;

Как страх, разрастётся в теле — дрожащем, липком.

…Я думала: оголодалая, выплесну в стон,

В стол — невозможность твоим насытиться ликом.

Надежда — ошибка из тех, на которых — учусь,

В квартире пустой объедая глазами обои.

Черствея чуткостью чёткой привычных чувств,

Кричу — тщетно корчась от неощутимой боли.

Любила б я боль как залог того, что жива;

Любила б! — лелея во всяком суставном сгибе…

Но нет её. В мощные онемев жернова,

Мелю чепуху. Чепуху, безвкусностью с гибель.

И пресностью разной напрасно ноздри дразню,

Бесстрастно сопя с подозреньем на неизлечимость:

С твоим разлучившись запахом, я мазню

Иных (и немилых) — враз различать разучилась.

Глазам, по тебе сголодавшимся, всё — песок:

Твоей красотой не питаясь, пришли в негодность…

Я точно оглохла для каждого из голосов,

Который — не твой голос.

И, загостившись в том мире, что был нам — дом,

Как будто горжусь неизбежностью угасания…

Её осязаю кожей — однако, с трудом,

Заиндевевши без твоего касания.

…Я думала — боль изловчится побыть тобой,

Но славная роль оказалась неисполнимой.

В стостенной пустыне квартиры и воздух — рябой.

Безжизненно зиждусь, заждавшись в тоске тупой —

Назад тебя, мой внезапно незаменимый.

Тебя, воскреситель почти зачерствелых чувств,

Умеющий Богу угодным согреть глаголом…

Уехав, вернёшься. Пока что — не докричусь.

Пока что — не стон, но стихи. Хоть в стол, хоть горлом.

5

Я тебя — невыразимо, невозразимо

Буду любить — внесезонно, как в эту зиму —

Вечно. Пожаром взора — звонным рыданием гонга;

Буду — солено, коли на сердце — горько.

Буду любить тебя сладостно — с миной порою кислой;

Ходом крёстным, рукастою Реконкистой.

Свежими виршами — в уши, словно в уста — вишней…

Буду тебе — лучшей, покуда — не лишней.

Не уставая казаться, не переставая сниться,

В каждом абзаце выстраданной страницы

Всякой моей новой — твой воскрешать образ

Буду, покуда оба

ползаем

порознь.

Буду, пока не покончит

стерва-судьбина

с местью,

Пока кипяточек двух сердцебиений — смесью

Жаркой не станет: живительной смесью единой;

Буду (покуда разлука

верна

парадигмой)

Верной — тебе. Буду верной тебе, верной —

Телом и духом, кровью и самой веной;

Верной,

как до расставанья,

теперь — до встречи;

После же — вечно;

прочно,

как дар

речи.

После же — верь мне,

безвременный Дар Божий, —

Буду любить тебя — так же,

но ёмче,

больше.

Знаю и нынче, что бы там не кажись мне:

Буду.

Покуда хватит — не сил,

но жизни.

6

В ольховой мгле, как олух во хмелю,

Я чепуху дней ласковых мелю:

Непрошено они мне прошлым стали.

Об этой сплывшей прочь нептичьей стае

Скорбя всерьёз, вернуться их молю

Без устали — глазами и устами,

Оставлен в сонме вспоминаний голых

Глодать голодным глыбы тех глаголов,

Что Отжили своё. Навеселе —

Невесел, слёзы лью о журавле,

В руках душа синицу — словно олух,

Хулящий мглу ольхи в ольховой мгле.

7

Пока из моих трусливых костей — трясина

Не высосала нутряные остатки меня,

Я план побега как славного выношу сына

И в срок разрожусь — надрывно, не временя;

И брошусь в небо, устав на своём фрегате

Вольготного моря бескрайнюю скуку ругать.

Я вырвусь с корнем из горько-покорной гати

И, высью нависнув над нею, постигну, что гать

Конечна при всей неизбывности осточертения.

Презрев её прелесть, как всякий — кто окрылён,

Сквозь толщу времён понесусь против их течения,

Сквозь толщу туч — к тебе, мой Единственный Он.

Пучины, беспечно почившие в розовых ризах

Закатного пламени, — вспять не пустят пути…

Покуда лелеешь мой полузабытый призрак —

Лелею надежду предстать пред тобой во плоти

Беглянкой темницы, осколком тоски насущной,

Который над Известью всех неизвестных Голгоф

Раскрошится в звёзды… Воссоединимся — на суше,

Слившись с тобой на одном из иных берегов.

8

Помнишь письмо своё? «Вот бы однажды — в сон,

А, пробудившись, увидеть тебя — подле!..»

Мне — до того не забыть, что ужаленным псом

Пятую ночь ворочаюсь. Кажется — боле.

Милый, я воин: в сонме немилых персон,

Хоть и одна одинёшенька в этом поле.

Воин — а значит, пахота мне — воевать;

Страшно — впрягаться, но гибельней — не напрягаться.

Скарб паковать — всё равно что латы ковать,

Коль толковать в мерзком русле мирской навигации.

…В жёваный одр освежёванная кровать,

Гроб каюты. Пора!.. Ой пора — выдвигаться.

Ночь над рябым простором, подобно льву,

Пасть распахнула. Я, малорослый рыцарь,

В лунном рычанье измазан, — победно реву

Перед тем, как во ртутной пучине скрыться.

…Если прочно держится на плаву

Судно — бегут с него храбрецы, не крысы.

С палубы — в путь. С целой тьмою матёрых волн

Бьюсь я одна, отхлебнувши солёного бою:

Бою, солёного потом врага. Его

Рать борозжу, бережёная светлой тропою…

Помнишь письмо? Раз почишь ты. И — о волшебство! —

Кожей внезапно почуешь, что я — с тобою.

30.06. —8.07.2013 г.

Мой Ангел

маме

Горя чужого с ладоней своих не лакав,

Я, ротозей, в грозовое небо глазею.

Ангелов видно, толпящихся на облаках —

Но не смелейших, что предпочли

землю,

Чёрную землю. Один — тот самый, с икон,

В скромном, однако, обличье знакомый немногим —

Там, где родился, привык ходить босиком —

Здесь посему

постоянно стирает

ноги.

Там, где родился, светить не умел он святей

Прочих, по святости равных ему, собратьев.

Нынче, попав в паутину земных путей, —

Пух зашивает в подушки своих детей

Таинство ангельских крыльев на то истратив.

Сыну да дочке на счастье тогу пустил,

Им на удачу свои переплавил нимбы…

Лишь бы росли, никогда не бросая расти,

Тихим всесильем его незаметно хранимы.

Ангел в заботах земных поострел лицом,

Строго-прекрасным, что небо над грешным градом.

Он втихомолку выходит на связь с Творцом —

Нежной прося молитвой за тех, кто рядом.

С небом по-прежнему дружен, порожним загружен,

Молит о ближних — батрача, готовя ужин

И засыпая пообок с больным мужем,

Бога в оконных экранах ища голубых.

Именем светским подобен святой княгине,

Утром встает на работу, как все другие,

Только страдает дыхательной аллергией,

Здешнего воздуха так и не полюбив.

Горе чужое — микстурой, в час по глоточку,

Пьёт через силу, уже нахлебавшись вдоволь.

Ангел просит за сына. Но чаще — за дочку,

Блудную дочку, которой не встретишь дома.

А, исчерпавши лимит-то суточных просьб,

Плачет — слезами. На деле — небесной манной…

Ангелов видно. Их путь на земле — непрост:

Я одного из таких

называю

мамой.

Из окопа

Милая!.. Говорю с тобой — из окопа,

Каждое слово бабочкою выпуская

В мирное, мирное небо твоей души.

То, что — вслух — онемелым никак языком-то;

То, что — огромно, как перезвон пасхальный, —

Сердцем кричу тебе. Слышишь? Оно дрожит.

Нет… Не кричу. Рокочу! — огромной любовью,

В мякиш крошечной жизни зубами вцепясь.

Слышишь ведь: знаю, готовый к любому бою,

Кроме того,

в каком суждено —

…пасть.

Милая, мы четвёртый день под обстрелом!.. —

Эдак поймёшь, отчего пугают огнём.

Густо-седой,

воздух кажется

постарелым —

Чёрт! — точно всякий из нас, стону… тонущих в нём.

Чёрт подери!.. Страшно, милая, как ни крепись мы —

Мы, не просившие ни золочёных — на лацканы,

Ни горячих, гремучих, свинцовых — в живот.

Знаешь, я ненавижу… себя — за письма

Тем матерям, чьих безусеньких, недоласканных,

Хоронил,

стыдясь того,

что живой.

Братьев! Своих — хоронил в солёную грязь

Словно в бреду — рыдая и матерясь.

Милая… Слева! Славка, наш активист, —

Навзничь! И замер — глазами — пустыми, сурьмяными.

Справа

умолк ничком

под вселенский визг —

Макс.

Из окопа один, как перст, — удивись! —

Нагло, как средний перст, устремлённый ввысь,

Каской-напёрстком торчу. Эх, помру безымянным!..

Слышишь ли?.. Каждый подохнет здесь безымянным!..

Там, наверху, хохочет шальной монтажист,

С нами сроднивший проклятое ремесло.

Тут пред глазами проносится целая жизнь

Между «Ложись!..» и «Господи, пронесло!»

Целая жизнь, что смеётся на мирном ветру…

ТЫ пред глазами — смеющаяся: «Обними?..»

Нет!.. Не паду!.. Нет — конечно, я здесь — не умру!..

Слышишь меня? Моя милая, милая, ми…

Товарищ

Посвящается Максу Потёмкину

Эта Москва — для бескожих Нас,

Втиснутых в пару тел.

Ночь под ногами хрустит, что наст.

Взял бы — да полетел

Каждый — из идущих двоих,

Из идущих — вдвоём.

Только вот — недовыдоив

Суть из себя — живьём, —

Не воспаришь. Эх, жесток тариф:

В теле, данном внаём,

Я, проводница Словес Твоих, —

Уж на суде Твоём.

В ногу со мною шагает друг —

Тяжко, как на войну;

Пара — нас разделяющих — рук

Пёрстно срослась в одну.

Друг, как и я, исторгает пар —

Сутью из всех пор,

Ведь и другу плоть — скорлупа,

Сквозь которую — пой.

С другом бредём мы: он да я,

Вслух не дивясь родству,

И выпускаем Твою явь

Словом в нашу Москву.

Заклинатель змей

Там, в голове, тараканов пожрали змеи,

Мыслями после слепыми скрутясь в клубок.

Надо б изжить окаянных — да всё не смею:

Я ведь и им-то — весьма кривобокий Бог.

Знай извиваются, тел не щадя осклизких;

Сыто шипят: мол, не смеешь — и дале не смей…

Где твои очи цвета сентябрьских листьев?

Где ты, святой заклинатель моих змей?..

Чайка танцует

Чайка танцует!.. Смотрите: танцует чайка —

Там,

за кормою,

метрах от силы

в трёх.

Плавно — ловчее, чем вольная половчанка,

Пылом — плачевней,

чем уличный

скоморох.

Белая духом — с лаской отцовской, былинной

Пляс свой глядит в голой глади —

сквозь вечера:

В водах речных, отливающих мокрою глиной —

Той, что молчит

человечьим рукам

гончара.

Смотришь безвыдохно,

взгляд отвести не смея:

Плоть искупав искупительной смертью дня,

Что остывал, горизонтову кривь кровеня —

Чайка танцует, как самая Саломея;

Там, за кормой, на глазах у праздных людей,

Прозою взора прозревших для этого танца,

С плеском вершит ослепительный пляс святотатца

Та, до которой —

лишь пара шагов

по воде.

Кажет бессонница сотню своих языков

Кажет бессонница сотню своих языков,

Пляшущих дерзко в разинутом зеве камина;

В рот ему смотришь — томно, неутомимо…

Кровью хмельною в очи плюётся альков —

Так, что созрелое зарево по небосводу

Скул твоих — жгучей слюною цветёт, ведун.

В алое вольное пламя глядишь, как в воду,

Полувнимая пылу палимых в аду.

Сидя на корточках, хрупким хребтом сгорбясь, —

В пекло — главой ты, во львино-ревущий рот.

Слушаешь… — Их, заточённых в посмертный грот:

Слушаешь каждый до крика расплавленный голос

Слушаешь, глядя, как в воду. А та — кругами:

Кольцами скорби в количестве девяти.

Спи, искупавшись в горе и перегаре.

Нет, не жалей.

Нет, не желай — войти.

Мечта

Мальчик,

в душу глядящий

небесным долинам,

Ветра их выси

своим парусам

взалкав —

Свет да сойдется клином тебе журавлиным

На том, что сильнее синицы, смятой в руках!..

Ты, отгуляв по рукам сгурьбившихся грабель,

Лбом посинел — в синь безвременную влюблён!..

Мальчик

мечтал построить

летучий корабль

И не заметил, как сам

воспарил

кораблём.

Мальчику взрослые выли,

мол, нет в том

пользы;

Мол, «малой, разобьёшься — не очумей!..»

Только рождённому реять —

совестно ползать:

Гордому судну

и дно милее,

чем мель.

Небь океановой пьянью в очах зеленится,

Не сберегли окаянного, не сберегли!..

…Глянь: на земле,

какой

предаешь синицу,

Вкруг-то тебя

гнездятся

твои

журавли!..

В сизой тоске сизифишься, словно в СИЗО

Стефании Даниловой посвящается.

В сизой тоске сизифишься, словно в СИЗО;

Греет балкон безлюдный тебя в ладонях.

Знаю: суда ожидаешь, как гарнизон —

Вражьей атаки да писем, ещё-не-вдовьих.

Солнце грузно садится за горизонт;

Скатится в «пацталом» — приговор отдолдонив.

Это твоё — заключение; ясно ежу:

Жаждешь вердикта, в решётку балкона кидаясь.

Бог тебе шепчет закатом: «Освобожу!..» —

Жёлтым, подобным множеству, словно китаец.

…Боженьке мил — обожавший. Искрясь, в абажур

Заточена не будешь навеки, таинств

Счастия не вкусившая, вольных, как танец.

«Освобожу. Слово чести: освобожу!..»

…Стрелы Амур окунает в кадаверин;

Две уж торчат из груди твоей. Небо — в помощь.

Мечешься, мучась. Но верь: у тебя внутри

Ввек не увянет живучей души спорыш.

А про «обняться некем» — не говори.

Не говори, покуда меня — помнишь.

простефанное да (Нева) нильное

Ты пошла волосами во свято-свои закаты —

По-шальному пошла, друг мой: даром, как д'Арк — в огонь.

Коль твои стихи, точно уличные музыканты, —

Внезаконово — незакутанно-языкаты,

Коли правдою голы — значит, и впредь — глаголь.

Да, глаголь — разъедая гланды издушным гулом;

В мир реви — необузданным морем, бездомным гунном.

Как под своды — Молитва мятущейся младости карей —

Рвись из тела — стихами; лейся наружу стихами!..

Ими — винно ль, невинно ль — хлещи сквозь пробоину рта,

Ты, отысканная;

ты, исконно-искусная — Та.

Так хлещи,

чтобы небо

Господней слезе

прорвалось

И взрыдало над веком

зарёю твоих

волос.

Синкопа[1]

Проза

Тридцать секунд между.

I

Это случилось в пятницу.

— «Нам. Нужно. Расстаться».

Её Счастье ушло так нежданно и невозможно, как разве что земля — из-под ног. Или — свеженький (пёстрая посыпка пассажирующей человечины на густо-белой глазури солнечной палубы!) и едва спущенный на воду лайнер — под эту самую воду, изнутри — бездонную и непроглядную, как горе.

Воде Она никогда не верила, хоть своим жалким умением худо-бедно держаться на плаву и очень гордилась. Не верила, однако по утрам рассказывала ей, щедро изрыгаемой беззубой пастью оржавелого крана, — свои дурные сны, как-то нутряно, по-детски зная, что только эдак они наверняка не осмелятся выйти за зыбкие пределы своих владений. Она всегда любила землю (особенно родную): крепкую землю, по которой не страшно ходить и танцевать; землю, над которой (прыжком, иссветла-высоким, как сопрано) можно взмыть в самые облака, почти не опасаясь быть по возвращении отвергнутой её прочным естеством. Так, совсем бесстрашно, однажды Она взлетела, что было мочи, оттолкнувшись от нагретого солнцем асфальта — парой короткопалых, мозолистых ступней. Взлетела в рыжее закатное небо и на крошечную долю секунды застыла в нем, маленькая и бескрылая. А потом — привычно рухнула вниз, как будто впервые каждою клеточкой своего тела настолько не сомневаясь в том, что вот-вот разрешится Её стремительное сольное пике гулким столкновением с нерушимой твердыней почвы. Именно тогда, став непреложной истиной в единственной инстанции, земля и ушла у Неё из-под ног.

Исчезла земля, будто рассеявшись в неисчислимость звёздных песчинок вечереющего южного неба. А девочка (давайте называть Её так) в одночасье стала частью единой вселенской невесомости, которая, едва обозначившись ржавой кляксой раковой опухоли на дне Её тёплого розового желудка, спустя пару судорожных вдохов уже расползлась ненасытными метастазами по всему девочкиному организму. В ту же минуту девочка обернулась если и не трупом, то — однозначно — антропоморфным кожаным резервуаром, что надут не вином, но виной — хмельным ощущением безысходной пустоты, вязкой и дрожащей, как закатный воздух. Вот так, наполнившись этим проклятым воздухом под самое своё фарфоровое горлышко, Она в нём и повисла, подобно воздушному шару. Рыжее небо снаружи, рыжее небо внутри; между — тоненькая, трепещущая, исцелованная Счастьем девичья кожица.

Счастье ушло — нежданно и невозможно, как земля — из-под ног. С неделю назад Ей это тревожно и предостерегающе приснилось, но глупая маленькая девочка самый дурной свой сон воде не доверила, впервые — каждою клеточкой себя! — настолько не сомневаясь в его несбыточности.

II

— «Нам. Нужно. Расстаться».

— «Нет, нет же!.. Я нисколько, нисколечко тебе не верю!..»

Удаляющаяся спина. Чуть неровная линия плеч укорачивается с каждым Его шагом, как жизнь — с каждым новым вдохом.

Её наручным часам не хватало каких-то тридцати серебряных секунд, чтобы пробить пять пополудни. А Ей… Ей теперь — яростно не хватало Счастья.

Разумеется, сразу принять то, что Его больше нет, девочка не могла. Слишком отчетливо помнился Ей чуть терпкий вкус Его и высокий дрожащий запах, мягко обволакивающее кожу тепло Его объятий; действительная крепость плеча, на котором непременно находила приют Её горячая темновласая головка. У Счастья был чудесный голос: тот самый, чьи светлые переливы дано вдыхать лишь усопшим праведникам, нетленные мощи которых и по сей день манят праведников живых, и потому — не обладающих Высшим Слухом. То был голос Красоты, голос самой Благодати; голос Любви, которая, как известно, есть — Бог.

Оглохшая, заиндевелая, бессознательно мечущаяся по виссонной невесомости, — девочка утробно звала своё Счастье, звала по Ярому и Славному имени Шириной в пятьсот сорок дней уже просмакованного Райского покоя. Звала, выворачиваясь наизнанку тонкой девичьей кожицей, немым своим зовом извергая в бронзово-румяное небо собственное нутро, которое, как мы помним, теперь представляло собой точно такое же небо. И небо Её нутряное выливалось в рыжее закатное небо; и небо смешивалось с небом, но… Но Счастье не возвращалось. Не потому, что не слышало; просто Его больше не было.

Девочка мужественно звала, пока тело Её совершенно не опустело и не стало плавно и подневольно опускаться, подобно опорожнённой тени сдувшегося воздушного шарика. Звала, словно силясь выдохнуть из себя — Себя: всю, до последнего пузырька рыжего кислорода. Когда же это в конце-то концов удалось, Она одной оболочкой тихо легла на материнскую грудь вновь обретенной земли. Рыжее Её душой, вечереющее — небо неумолимо и стремительно чернело. Нарисованными, но ещё зрячими глазами девочка наблюдала безвременную гибель Дня. А потом стало совсем темно и Ей, ослепшей, явилось страшное, непостижимо-неопровержимое Осознание: Счастья и вправду больше нет. Нет больше Счастья, Её Счастья.

III

Когда всё сущее залпом поглотила Ночь, в глубине кромешной её утробы девочка нашла свою бабку. Бабка эта, если уж говорить начистоту, была знатной колдуньей: искуснейшей из тех, что заговаривают воду и не горят в огне, а кроме всего прочего — к любому строптивому ветру обращаются по имени.

— Моё Счастье ушло навсегда, бабушка, — немо, одною только сутулостью усталых плеч, провозгласила бедняжка с порогу.

— Что ж, если навсегда — значит, Счастья-то в нём и не было. В некудышную безвозвратность утекает только Время. А Счастье, как ты должна бы знать — первейший вор Ему да ворог, — так же безмолвно ответила Ей бабушка, едва слышно всколыхнувшись ласковым морем старческих глаз, которое лишь чуточку выцвело тысячами утонувших в нём закатных солнц.

— Нет же, бабушка… Это действительно было Счастье!.. Просто проказница-Судьба (ты ведь тоже её не жалуешь!) сперва наградила меня Им, а вот теперь отняла, — по-прежнему молча села девочка на земляной пол поближе к старухе, а та слегка приобняла внучку.

— На сей раз ты ошиблась крепче, чем в первый: Счастье нельзя ни даровать, ни отобрать, коль скоро оно свободнее всякой свободы и живее всякой жизни. Счастье приходит само: однажды и навсегда — к тому, кого полюбило. А прежде — долго и кропотливо выбирает, чтобы не ошибиться. Нет, настоящее Счастье никогда не ошибается.

В тёмных, как старое серебряное зеркало, глазах бабушки лукаво плясали разноцветные крапины волшебных звёзд. Звёзды плясали по глубокому и печальному личику девочки, скорбной неподвижностью стоявшему в этих глазах.

— Бабушка!.. Ты, учившая меня читать — по губам и ладоням. Ты, знающая, как заговорить воду и не гореть в огне, знающая имя любому строптивому ветру — верни, верни мне моё Счастье!..

Улыбнулась колдунья. Улыбнулась, как улыбается кривым серпом тоненького месяца безмолвная пучина небесного океана. Эта дряхлая и вдовая ведовских дел мастерица и впрямь знала насквозь — каждую буковку, каждую нотоньку, каждую тоненькую нитоньку бескрайней материи своего ремесла.

— Незнакомо мне, девочка, только Счастье. И Оно же одно, глупая, моей ворожбе не подвластно.

В чёрном от углекислой копоти чреве колдуньиной лачуги не было места ни звуку, ни свету, ни даже самому Времени. Жила там Вечность, чуть почервлённая притчами да чарами славной бабушки — бессонной и босой бабушки, которая сильнее всяких бесов и высоких небес, и вместе с тем — столь бессильна…

И тут старуха заговорила. Заговорила скрипично-скрипучей кручиной скрученных пальцев, скачущей кручей крючковатого своего клюва. Заговорила, и речь её раскорячилась, тесно и неуклюже, разгорячённо заполнив собою всё непроглядное пространство ночи.

— Счастливец сильнее ведуна, моя чудная. Сильнее, ведь все знания последнего, вся его колдовская сила — и мельче, и ничтожнее одного Счастья, причастность к Тайне которого есть сильнейшая из сил. Ты говоришь, что изведала Счастье, а это значит, что отмечена ты Им и доныне — в то время как мне и само животворное дыхание Его незнакомо.

IV

И девочка, её напёрсница, постыдно пустая, как старый напёрсток, вдруг стала сызнова наполняться. Чем — Ей было пока неведомо. Тем не менее — это бродящее Нечто, замешанное на терпких, скрипучих старухиных словах, настоянное на странных её устоях; Нечто, дурманящее душу вернее доброй браги — внезапно возникло в девочке необъяснимой, но вполне осязаемой мощью, неодолимым всесилием своенравно полилось из набухшего сердца Её в упругие трубы вен и потекло по ним, жгучее, как солнечная жижа. И постепенно так много стало в девочке пьяного сока, что, казалось, уколи Она иголочкой осветившуюся Им изнутри кожу — и немедленно образуется на её поверхности густо-золотая, исходящая паром капля.

Ослепшие — уже давно, с наступлением ночи, — глаза девочки были плотно закрыты, однако теперь изнанкою век ясно осязала Она полноцветие взволнованного зноя. И неспроста: то кипящий нектар всех Светил омывал сухие Её глазные яблоки, как солёная, напитанная рассветным солнцем, морская волна омывает прибрежные камни. Чуть позже, натешившись своею забавой, он скопился под сомкнутыми девочкиными веками и щедро прогрел нежные эти лепестки, отчего самой девочке вдруг сделалось нестерпимо красно. Она распахнула глаза — и… хлынул из глаз Её густо-пунцовый сок, пьяный нектар солнца, пульсировавшего в девочкиной груди; солнца, опутанного сетью Её артерий, вен и капилляров. Он фонтанно хлынул наружу: в чёрное небо, казавшееся неотделимым от чёрной земли, и растёкся меж них, и тем самым рассёк их единство надвое огненным клинком горизонта. И та тьма, что очутилась над его пылающею полосой, поголубела; а та, что — под, — заплыла асфальтом и проросла в верхнюю — высокими мачтами фонарных столбов, грузными шафанерами сталинских построек, одноногими великанами тополей, увенчанных зелёными гривами, пепельно поседелыми городской пылью.

А потом солнце, покинув клеть рёбер девочки, медленно поползло вверх по трубе Её горла пульсирующим комом и, чуть собравшись своей вязкой и горячей, как хмельной мёд, плотью у девочки во рту, — вырвалось в небо, ошпарив Ей губы.

Застыв в лазури, солнце поглядело вниз. Земля, укрывшаяся под хитиновым панцирем асфальта, была уже людной: суетливо мельтешащей человечиной хаотично рябил чёрствый и серый её покров. Единственным, крестоподобным островом в этой безрыбной ряби казался ребёнок, распятый на асфальте. То была — девочка, наряженная (по поводу ли, по глупости ли?) в лучшее своё платье; маленькая темноглавая девочка с короткопалыми мозолистыми ступнями, обутыми в безжалостно узкие лодочки; девочка (то есть, разумеется, Та, кого мы ещё в самом начале нашей истории условились обозначать этим именем)… Девочка видела только небо, глубокое и голубое небо, да белевшие в нём заснеженные острова облаков. А ещё видела Она птиц, которые напоминали Ей те спасательные судёнышки, что всегда так самоотверженно и стремительно летят к месту недавнего кораблекрушения.

За мгновения, проведённые в синкопальной темноте, девочка успела хорошенько разглядеть свою бабушку-колдунью (искуснейшую из тех, что никогда не рождались), но всё же не торопилась поведать о ней небесному океану. И даже не потому, что воды его стоячи. Причина, видимо, крылась в том, что воде доверяла девочка лишь дурные сны; а старуха, научи она и моего милого читателя хоть чему-нибудь волшебному — и ему едва ли показалась бы одним из таковых.

Затылком девочка сквозь асфальт слышала живое гудение родной земли. Скулами и лбом ощущала голубой плеск неба. Душой же спокойно видела Она ласковую пляску солнца, что ещё совсем недавно теплилось в Её собственной груди.

Распятая на асфальте, девочка оставалась неподвижным островом в ряби толпы, обступившей Её гомоном волн. Короткая, подобно самой жизни, стрелка наручных часов конвульсивно дёрнулась и замерла на отметке:

V

Это случилось в пятницу.

Мне говорил ты, что день без меня

Мне говорил ты, что день без меня —

не день;

Каждый, мол, час — площе жизни без Божьей опеки.

Вот бы

задним ходом — пару недель

В прошлое отскрипеть: дух его — отпет ли?

Выгорел в Тень воплотитель дерзких идей:

Злее томленья разлуки — тление в пекле

Ссоры. Пожалуй, сорней того и горше —

Лишь смехота механических пантомим,

Коль постановщик — Судьба. Молясь, как негоже,

Я моего величаю святого — Гошей:

Он из всего, что привычно зовётся Моим,

(Веришь ли, милый ты мой) — наименее мним;

(Видишь ли, ясный ты мой) — наиболее явствен,

Верный, как время, закону «Ни шагу — вспять».

Словно стесняясь пресных людских напраслин,

Сальною чёлкой седьмая прикрылась пядь…

Влоб говоря, змий зелёный мне — в каждом ястве

Чудится: бросила пить, разучилась спать.

О, пантомима!.. О, расквитаться б с нею —

В горле слова застревают, цепляясь за ком.

Ты люденеешь, не по летам леденея;

Время уходит — это тоже закон.

Бабушкой сказано: надвое рваться больнее

Смерти общим, чуть найденным, языком —

Этим, что молвил, мол, быт без меня — беда:

Будто, мол, зеркалом каждым скалится старость…

Выбор мой был меж «сейчас же» и «никогда»;

Ставя на «нынче — к тебе», под удар подставилась.

На шутки с разлукою всякий — плохой тамада;

Я — наихудший. Иначе бы в ней осталась.

Изгнание из Рая

Ризою кожаною изнутри выгораю,

Рокотом горя извечного не остыв.

Я!.. Это я — вероломно изгнан из Раю

Самым Моим из пресветлых его святых!..

Рухнувши, корчусь телом бессильно-дряблым

О материнскую плоть ненавистной Земли.

Мне-то, с чужих опрометчиво жравшему яблонь,

Дали в дорогу позорную — костыли,

Вырванные из сладкой их древесины;

Ссохшимся ртом вдыхаю небесную сладь.

Остов изломанный в ризе кожи гусиной…

Рокоту горя изгрудного — полно пылать:

Из полутьмы-то глазничной гремит, негасимый —

Скорбен, что гибель, и благостен, что «исполать».

Только ведь Смертушка — горя такого блаженнее

Аки

единственный рейс

до возлюбленных врат.

Жертвою низвержения, отвержения

Я хохочу, нежданной идее рад.

Рейс… Ждать я поезда этого буду. (Веришь ли мне,

Ты,

что — выдворил,

прежде не оставляв?..)

Жаждать, под небесами, меня низвергнувшими,

Ползая

на дарёных тобой

костылях.

Finita la tragedia

Утопи меня снова в волшебном том феврале,

От какого душа и доныне навеселе.

Утопи меня снова в глубинно-счастливом марте —

В том, бесспорном, как умиление Божьей Матери.

Утопи меня снова в поношенно-нашем апреле,

Что до дна вором-временем был вероломно выхлебан:

Им парили мы, им, как любою любовью, прели,

Суть себя выдыхая всяким словесным выхлопом.

Утопи меня в мае, моём и твоём, как небо,

В океане нежности, жадной швырнуть на берег.

Ты люби меня — так, чтоб забылись тошные «недо»,

Вновь люби меня, миленький, — присно с приставкой «пере».

Утопи меня в чутком июне, чуть-чуть нервозном;

И в июлевом многозвёздье неги блаженной.

Кто свободен — тому не легче, коль баба — с возу;

Как Любви присягавший Её не приносит в жертву.

Мысли,

твоей бесстрастностью

в мюсли высушенные,

Заливаю млечностью кажущейся невиновности.

Выслушай!..

Ради вечного — просто выслушай:

Как признание первое,

как последние новости.

Выслушай — голос безумный глухого гетто,

Звонко горящий — тем, что с горя осип:

«Коли ты — Кай омертвелый, я стану — Гердой:

Верною Гердой, какая тебя воскресит».

Сон

Всё это было сном. Только сном.

Все мы бываем с Ним, когда уснём.

Его зовут Красотой, и Он — как дым:

Сгустившись, вроде бы — плоть. Рассеясь — мним.

Это — моя Красота. Сути — суть.

Чтобы увидеть Его — надо уснуть.

Образы — на вечерок. Вечны — образа.

Счастье, иди ко мне: я закрыл глаза.

Откуда слепая слезливость?

Откуда слепая слезливость?

Откуда —

У той, что безжалостно злилась

На жалких?

Не ты ль нутряному Христу своему —

Иуда,

Коль ходишь по клятвушке, данной ему, —

В служанках?

В служанках тобою целованных уст,

Царица,

Крученых словес первородную густь

Скручинив?

Коль мыслишь о том лишь, как в ладан волос бы

Зарыться:

О, в ладан волос его — парой ладоней

Чинных…

Ты эти ладони сложи на груди

Горячей,

Но тело живое во гроб погоди —

До смерти.

Ты, главное, помни: слабее прозревших —

Зрячий,

А всполохи счастья во мгле — милей,

Чем при свете.

Ты длани согрей биеньем сердечка

Ломаным,

Чтоб линии жизни — что реченьки

В половодье.

Кто Богом целован — не зваться тому

Нецелованным;

А кто — тобою, тому не гулять

На свободе.

Кто Господом клялся — солгавши,

Себя порочит;

Кто — Господу, тот отреченьем — Его отринет.

Да здравствует радость по имени

Прочный Прочерк!

И Прошлое, в пыль облачившееся на витрине.

Душеизлияние свежепроснувшегося в гостях

По новой клетке слоняюсь запертым тигром,

Воскресшей тоскою немыми кругами ведом.

Я так привык по чужим просыпаться квартирам,

Что тело — и то мне теперь не родной дом.

В окне заточён, пьёт рассвет, со стыда розовея

И солнечным кадыком по глазам снуя,

Горючую кровь мою. Щель меж «не Ты» и «не Я»

Растущею ширью стремится к числу зверя

Миль, милый. Как линия счастья — к правде нуля:

Брожу в полумгле, завернувшись во влажную горесть

Чужой простыни, — чуть тревожа паркетную гладь.

А внутренний голос — певучий, как твой голос,

В пустой голове голым гулом горазд гулять.

Ты звал меня девочкою — не умей разлюблять;

Почти отрываясь от пола — маячу, сгорбясь.

Солёные губы упруги, что мякоть сельди;

Жевать их чревато ложью: не ты ль со мной?

Не ты. Наяву — сегодняшние соседи

Спросонья дуэтом любви шелестят за стеной.

Сквозь кротость картонную — шёпот подруги детства

С мужским в унисон — трёпом трепетным. Глохну в труп.

Вновь тропкою треб-то — кругами. Куда бы деться

От красного послевкусья

твоих

губ?..

Потеря

Выветрил, выкровил, выкрал — кто

свет из тебя твой,

Вытравив, вырвав Тебя из тебя,

как лишь Веру из тел?

Бродит по контурам смутным житья —

слепо-безумный вопль

Глаз моих, не привыкающих к темноте.

Выдохом угольно-кислым

твою обезглавив свечу,

Сумрак-то, жирный да сурьмяной, очи рябые мне выел.

Пламени семя он и сглотнул — почва грядущих чуд.

Не подневольная ль слепота — ровня параличу:

Будут ли всходы — ярые, яровые?..

Эскалюбовь

Выколдована, выкована на дольмене нам —

Мерлином самым из ворса бессмертного мерина —

Наша Любовь. Так что — намертво я намерена

Этим клинком в камне сердца сидеть у Него;

Крепко сидеть — попробуй, мол, паразита вынь

(Мерин в миру не сивым был, но Сизифовым).

К морю свезли Несчастного в этой связи-то вы —

С глаз я да с возу — долой, а из сердца — не вон!..

Вправду — не вон. Но гремлю над Невою — воями,

Пренебрегая Верой и уговорами.

Вдруг позабыл меня, встретив другую не вовремя,

Мытарь, чей путь ко мне прытью магии ткан?..

Вас Он оставит с носом: с морем и скалами.

Сам же — по зову сердечному; эх, не искали бы!..

Вырвет из камня бьющегося — Эскалибур

Только Король — отжелавших своё могикан.

Моллюск

Нужно ли нежной правде твоё ратованье

Жгуче-обсценной ценою финальных сцен?

Вспомни, я прежде царила в глухой раковине

Тем властелином, чей крошечный мир — всецел.

В крепости панциря

липкой взмокала испариною,

Словно бы солнцем охваченный Коктебель, —

Всякий раз, о настырный мой, как тебе

Только стоило пальцем

чуть тронуть спаянные

Створки дома спасительного моего.

Вспомни: с натуги трещал ты старою виселицей,

Вымолить силясь наружу меня. И вот

Как-то однажды я не смогла не высунуться.

Голою головою в кислотный свет

Кинулась-окунулась, клятвами выманена.

Вспомни: я сделалась пешкой в твоей… Москве,

Первою буквой во славном твоем имени;

Ты же, свой в доску, — изъятой доскою изгороди,

Щелью, в какие от милых миров бегут, —

Стал мне. О, вспомни желчь исступлённых исповедей,

Рвавшихся в губы твои из моих губ!..

Вспомни (каждую чёрточку нынче выпишу я),

Чёрт, на которого, думала, — не намолюсь:

Как разлюбил ты в ладони твои выползшую

Душу, бесстыже-бескожую, как моллюск.

Вспомни: а после швырнул её дланью жилистою

В бражный котёл — мол, блажи не блажи — сварю; —

Ты, наделивший бесценную правду — лживостью

Сцены, обсценно ратуя за свою.

Разлюбийственное

Всем разлюбленным август — скученно-скучен.

Нам бы — да вскачь! — февралям отдаться трескучим

Или хотя б, из родимых вырвавшись Купчин,

Сонмом слететься в осень сусальных Сенных!..

В том, за кого бы я — хоть на костёр, хоть замуж,

Сдулась любовь в умерщвлённых хотений залежь.

Тризну по ней оттрезвонивши, знай терзаешь,

Вёсностью снов вознося до небес седьмых.

Там, под твоею обложкой, как в томе… Донцовой:

Пусто. А с виду — по-прежнему ты образцовый.

Я зеркалами расклонена в сто истцов, и,

Кажется, выйду верней из игры, чем на бис.

Обестебянившись, алчу — лишь не бояться

Сплетен да чужеротного интригопрядства.

Бога в судьи б тебе, проповедник влюблядства,

Тяжкого непременностью разлюбийств.

…

Всем разлюбитым август — кисло-табачен:

Скучившись, нам — холодам бы отдаться собачьим.

Нет же, заместо — поодиночке рыбачим —

Борзо; бездну безрыбья руками меся.

Клонам своим зазеркальным вижусь ветхой,

Тешась живучими Любкой, Надькой да Веркой.

Как ты меня, коварный мой, ни коверкай,

Бог с тобой.

Время стремится к земным осям.

Леди Судьбе из недр озера Светлояр

Да, правда Ваша — я брошена. Нет, как жребий;

Славно положена (словно конец) на алтарь —

Видимо, истины. Жертвенный камень — Алтай

Выделил в виде горчайшей горы. Но о требе —

Полно. Я брошена (нет, как — курить) — и баста.

Осуждена — то ль мыкаться осиротело

То ль — целовать, до губийственности губасто,

Пленниц зеркал; обмирая во спящее тело

(Да, обрамлённое очередным обиталищем —

Кровом), — кровность обиды кроватно изрыдывать

Ежевечерним рычаньем, стихом нетающим.

В этом — и правда (неВашно-моя): изрыта ведь

Снежная гладь одеяла ногтями поеденными.

Та, в чьём горле ручей-то речей не высох

Полупрозрачно-кнемунных; о — та, чьих — ведьмами

Звали прабабок — да, брошена. Нет, как вызов.

Брошена. Да, как в воду. Почти монетою:

Тем, который вернётся,

коль с лета

Я —

В май. В прошлый май. О, жребием в май меня — киньте же!..

Да. Обещаю торженственно: в межпланетную

Полукутёжность уйти. Да, как в тень. Да, Китежем,

Чтобы навеки остаться в тебе, Светлояр.

Канатоходец

Дышит в затылок — вечер, льётся в глаза — утро;

Точно во сне вещем, помню себя — смутно.

В небе внезапно найден — худ, как его кресты,

Я стою на канате, который — времён стык,

На острие мига — выдохнуть не решаясь:

Это страшнее игр. Это выше, чем шалость.

Future — стеной пред глазами; стенно к спине — Past;

Я — зажат в наказанье за попытку упасть.

Голем

— «Буду с тобою телом, покуда оно

Солнечной кровью души под горло полно.

Если же плоть в опустевший остынет чан —

Снами к тебе научусь приходить по ночам».

…

Клюквенно-красным скрипом настырной кряквы

Внутренний голос гадает, где ты да с кем.

Я бы, наверно, любила твои клятвы —

Вычерти их ты вязью словес — на песке.

Нет же: по нежному сердцу намертво выжег —

Невыводимым орнаментом лживых букв.

…Влажная жарь ладошек, ледышность лодыжек;

Трещина ранней морщины — звездой во лбу:

Вочеловеченным Эго я — полуЧавес

Венесуэлы метражностью в «два на пять».

…Душная спальня, сгорбленной тени курчавость;

Чёрт подери!: счастливой не получаюсь

У Того,

кто взялся меня ваять!..

Скоро — отчаявшись — точно отложит в сторону

Куклу, которая ладной — не удаётся

Славным ладоням, — Творитель, от глины — смугляв;

Буркнет обиженно, дескать, и браться не стоило.

Только ведь сердце дрожит в Галатее, бьётся — Татуировано

вязью выжженных

клятв!..

Голым Големом свой резко просторный терем

Жадно вдыхаю: ноздрями сосу снафф.

Коли ты

где-то да с кем-то

горишь телом —

О, для чего являешься мне

во снах?..

Отдобранеищидобродское

«… Я любил немногих, однако — сильно».

Иосиф Бродский.

Задуманный (в противовес человеконаброскам)

Спасительно-цельным, словно корабль Ноев,

Ты народился кротким Творюдобродским,

А, забродив, обернулся Наоборотским.

Бредни ль? Да, брат: добредёшь до Врат — Бесвребродским;

Из тех, какие — несильно, однако — многих.

Образок

У Него есть Она. У тебя — ананас несносный,

Что на срезе — солнце, снаружи наряжен, как сосны,

В чешую. Кислым соком нещадно чешутся дёсны;

Соком губы, словно от поцелуев, саднит и жжёт.

У тебя есть сон: ляжешь поздно, наевшись постно

На глазах у застывшей в рамке (как в проруби) — крёстной,

Что смеётся из детства — там, за стеклянной коростой,

(Мол, обрезала всё-таки косоньки, да, дружок?)

На стене — фотография. Свет ночника жёлт.

У Него есть Она. У пацанки с кривой осанкой —

Друг готовится в сан, а другого зовёшь ты (Санькой)

В месяц раз (подустав от асан и персена) — сам-то

Он заглянет не чаще Санты: за год — разок.

Ты форсируешь Сартра, фарсишь по страстям Форсайтов,

Насидевшись на саммитах сотен трясинных сайтов.

Но желудок неслабый — предательски крутит сальто

Всякий раз, если Он взлетает на горизонт.

У Него на груди — Она. У тебя — образок.

О пРАБЛЕмах

В годы, когда я не пил: ни (в слезах) — Рабле,

ни (в истеричной истоме) — советской истории…

— стоил трамвайный билетик пяток рублей,

а любить — лично мне — ничего не стоило.

Я и любил — частоколы фонарных мачт,

росших из палуб асфальтовых окаменело;

небо любил — и пятнистый солнечный мяч,

полем футбольным которому было небо.

Город любил: он пах мне отцовским басом;

страшно любил: до того, что других — не хотел.

Всё улыбался. И нифига не боялся…

кроме как — спать: да и то, когда — в темноте.

Что же теперь? Стремятся к отметке «двадцать»

стрелки-то: все, которых не перевести.

Тем, что любимо, пришла пора — любоваться,

— то, что немило, сминая в нервной горсти.

Время пришпоривая, как слепую клячу,

сдуру, — манюсь из дворцов на огни лачуг.

Чванюсь прилюдно — частенько имею Удачу,

наедине которой в жилетку плачу:

ей, проститутке, эдак за час плачу.

Да, я боюсь её, даром что внешне — стоек:

раз-то за разом, зараза, едва на «ты»

с ней перейдём — ускользает, кроватный столик

мне оставляя то ли, блин, понятым,

то ли — тюремщиком.

Знала б, чего стоит — каждую ночь в объятиях темноты

сном забываться… Это — как в щель забиваться.

Да, на часах жизни — без капельки двадцать.

Капелька — чаша терпения переполнится.

Как же любил я всё то,

что теперь —

лишь

помнится!..

Градом родным надышавшись, пороги чужих

нынче, приюта прося, обиваю постыдно.

Чучелом замерло солнце, мячом отслужив;

с виду не скажешь, но знаю: оно остыло.

Нет мне уже таинственных кораблей

с мачтами фонарья из асфальтовых палуб.

Только хардкор: собеседник в лице Рабле.

Слёзная хладь на щеках повзрослело-впалых.

Мир

Небо висит над тобою, как черное вымя:

Сплошь перемазан в лунном его молоке.

Да, я звала тебя миром. Теперь ты — вымер

Всем, что сияло. Пустеешь, чудный макет.

Вот, казалось бы, губы: красны по-кремлёвски,

Нос — горбат, словно улицы в старой Москве;

Стёклышки глаз… В них, при всём изумрудном лоске, —

Уж не живёт свет.

Правда — она тяжела, о паяц распоясанный:

Полные духом её принимают, как сан.

Не в подтвержденье ли ты закидал меня яйцами?

Солнце желтком стекает по волосам.

Рождество

Не страшно ль приходить домой

Дождём в Сочельник

И видеть дом безглазым свой,

Как пыльный череп?..

Хотеть к нему, лететь к нему

Сквозь вёрсты-вести…

А после — немо встретить тьму

Глазных отверстий.

Они глядели прежде в стынь

Уютом света;

Теперь же комнаты пусты,

А окна — слепы.

О, мёртвым редко любо знать,

Что к ним летели…

Оконная голубизна,

Теперь ты темень.

О, ливень перед Рождеством

Длинней недели!

Твои глаза, почивший дом,

Остекленели.

Понуро хлещет море-ртуть

По ним и нервам…

Коль должен кто-то утонуть —

Я буду первым.

Но я не канул, я доплыл

В канун Рожденья.

Взрезая быль больных белил

И наважденье!..

Так молния игольно ест

Бездумья дебри,

Узрев нерукотворный крест

В трёх-ветвом дереве…

Мной причащается подъезд

Во славу Деве.

И по ступеням нараспев

Лечу, как голос.

Ключом — в замок; плечом насев,

Давлю на дверь… Прихожей зев

Пригож и холост.

Я — в комнату, как в горло — ком;

Как в стужу, в гетто —

По-детски датским мотыльком —

За милым — Герда.

Я в комнату — тайком; влеком,

Как в мир — легенда.

…А дождь стоит, заполонив

Ночи пространство.

Дома бледны; глаза у них

В подтёках рабства —

Лишь мой теперь глядит во стынь

Огнями окон.

Я свет зажёг. И зрю кресты:

Антенн распахнутых кресты —

Сквозь ливня кокон.

Лёхе

(ночное… письмо из Москвы — в Питер)

Плачу — как будто не ведая, что творю;

Солено да голосисто — до гула систол!..

Комната смяла в ком дрожащий — твою

Гордую систер.

Вообразишь? Я — скрученный кренделёк:

Темень хлебаю, едкой терзаясь коликой.

Как ты далёк!.. Ночь лежит меж тобой, Лёх,

И моей койкой —

Прошлая — тряской порельсовой. Эдак — теперь.

Знает она лишь, дышавшая креозотом, —

Сколько несказанного у меня к тебе,

Моё золото.

Знает она лишь, чёрной дрёмы тюрбан

Мне на чело мотавшая нарочито,

Сколько, мой ангел, у старшей твоей для тебя

Перед-сном-не-прочитанного.

Я, пережив и её, и дождливый день,

Что проглотил Москвою меня — чуть после,

С ночкой второй обнимаюсь чёрт-знает-где

В эмбриональной позе

И вспоминаю город моих шести

Лет: тот, в котором тешишься нынче своими.

Вообразишь ли, как сердце сестры частит

На твоё имя…

В комнате этой не видно ни зги, ни черта:

Чахлая темень молчит на очах паранджою…

Хочет вернуться к тебе твоя «Юльчитай» —

…Не чужою.

(в ночь на первый день осени 2013)

Исповедь шизофреника-сказкомана

Тяжко болея… сама за себя — я набираю «ноль-три»;

Плавленый мозг приливает к глазам пьянственно-мутной алью.

В ухо органно — гудков дрель; а в голове — кадриль

Мыслей: «Oh Goodwin, I know, you're almighty. Are you?»[2]

Жаркие губы сжаты пока, но — разверзнуться ждут;

Кажется, череп натужно трещит, полон жидкого пламени.

Жуть ожиданья сдавила гортань — хваткая, точно жгут;

А в голове: «Goodwin, answer… Oh tell me you love me!..»[3]

Боже, за мною насквозь следят — вытаращенных витрин

Взоры. Я в улице заперта — чёрно-глухой, как гробница.

Боженька!.. Зная, что… что — больна, на… набрала «ноль-три»:

До страны ОЗ иначе не дозвониться.

Прости Господи

Это вот — Вера. Нет, не Христова. Краснова.

Чуть протрезвела — тут же к бокалу снова.

Хваткой подобная

ушлому бизнесмену,

Пашет — по долгу

(службы) — в ночную смену.

Вера — крепка. Ей до жути фартит — продаваться:

Ей по-спартански — никак, а по паспорту — двадцать.

Стелит-то мягко; сюжет — чем ночней — тем жёстче:

Вера из женщин, чьё самопреданье свежо ещё.

…Всяко ей утро — кефирно. Глаза — как фары.

Вере б о фирмах — да фермой мычит про фарма,

Ибо — не в форме, всенощно отработав.

Совесть сифонит симфонией трёх абортов.

Совесть свистит — только узнице не насвистеться

Там, взаперти, в одиночной камере сердца.

Совесть скрежещет, бессильно-строга, как завуч:

Вера из женщин, что богатеют за ночь.

Несбыточно-страшный сон оказался вещим

Несбыточно-страшный сон оказался вещим:

По дому, который Домом… едва не стал,

С трудом собираю пропахшие счастьем вещи,

К уже-не-своим — но приросшие будто — местам.

Руками, твоих поцелуев впитавшими запах,

Во гроб я картонный — прошлое хороню.

Им — дрожно.

Знаю сквозь занавес слёз внезапных:

Сюда, в эти стены, придёт не ко мне Завтра —

Придя, приласкает уже-не-мою родню.

А город-избранник немым сероглазьем окон

Здесь видит меня не в последний ли раз — извне?

Солёным лицом я бурею, как пойманый окунь:

Сама-то коптимая на нутряном огне.

Храм нежности сжался в каморку. Он, словно мёртвый, —

Пустынно мне чужд. Пуповинная рвётся нить.

Ты ходишь восьмёркой, над тою глумясь восьмёркой,

Которую набок к ногам я твоим уронить

Однажды решилась. Решилась — и кинулась оземь

Всей плотью, всем духом — пред Господом…

Глупо: ты

Поставил на ноги дуру светлоголосьем.

То было давно. Вечность в злое вернулась восемь:

В то восемь, что — пополудни и как поддых.

И вечер последний устал притворяться вечным.

В глазах у тебя — люБЕЗДНость. В моих — люболь.

В картонном гробу холодеют мои вещи,

Насмерть пропахнув уже-не-моим… тобой.

Ангелы в словаре

Всевидяще-слепо, как Ванга, я пялюсь в англо —

Русский прехрусткий словарь. И не верю очам:

Мне видятся ангелы. Сонм горбоносых ангелов —

Таких непокорных, таких обкорнанных — наголо,

Таких живокрылых, — что жмурюсь, невольно рыча.

А эти, как будто на вече вечернее собраны

В столистном моём полулондоне словаря, —

Ладони не в лад потирают, молчат по-особенному.

О родственные, русо-рослые, непрорисованные —

Зачем я для вас, мои ангелы, — не своя?

Гляжу неотрывно и жадно (едва помаргиваю) —

Пульсацию нимбов, растущих из их висков.

Не книгу держу, но саму первозданную магию —

И ладанный сок, источаем хрусткой бумагою,

Стекает сияньем по всякому из листов,

По всякой странице, ангелами переполненной:

Теснясь за решёткою строк, исторгают свять.

Мой дух расцветает, неведомым духом напоенный.

Я пленно-нетленному сонму кланяюсь подданной…

Так время, на миг замеревшее, хлынуло вспять.

Снег заметает, рисованно-рисовый

Снег заметает, рисованно-рисовый.

Поговори со мной, поговори со мной.

Темень забрызгана белостью буйственной.

Ладно, молчи. Только будь со мной, будь со мной.

Головы пепельно нам припорошило.

В почву впитается ночь, как прошлое,

(Прошлое — с красками, сказками-стансами,

С вёрстами вёсен, с пустынными станциями…) —

Снег на земелюшке — звёздным крошевом.

Разве решимся на миг расстаться мы?

В кровушку прошлое сладким всосалось винищем.

Принцам — дышать. Умирает же всякий — нищим.

Пряность разрыва горше, чем хмели-сунели:

Мы не решались — на миг; навсегда — сумели.

Две половины порванной пуповины

Кружат павану. Не мы в том, немые, повинны.

В пику червленью, бубню — только масти ради:

Чёрным крестом, губы коего посинели,

Я самоставлюсь на этом гримаскараде.

Погибнув — не менее глупо, чем ныне живу

Погибнув — не менее глупо, чем ныне живу, —

Столь же непостижимо, неопровержимо,

Я окончательно вырвусь из лап режима —

К собственному бесспорному торжеству.

Однако — представь!: даже, как говорится, — преставясь

(Телом, своё отгоревшим, — сросшись с землёй

Или над нею рассеявшись звёздной золой) —

Я всё равно с тобою навек останусь.

Только — не чудом в перьях к тебе ворочусь;

Нет — не крылатым иссказочным бодигардом,

Дюжим маньячно маячить с мечом вульгарным —

Подле; не Тенью, липучей, как чупа-чупс,

Гибелью тела обсосанный. Нет!.. В тебе —

Просто воскресну. Признаешь меня, взволнован,

В голосе внутреннем — струнном, престранно-новом! —

Звонно-подобном отпущенной тетиве.

Им поведу я тебя. Поведу, как паству,

Зиждясь в груди драгоценной — подспорьем — тем,

Что подскажет бредущему в темноте,

Мол, не сворачивай; дескать, налево — опасно.

Буду я в пальцах твоих — утроенной силой,

Силой удесятерённою — в почве плеч:

Бей одиозно-диезную, чёрную полосу, мой красивый, —

Ей, поперечно-перечной, прочно перечь!..

Жизнь — монохромно-махровое поле клавиш,

Пыльный рояль. Я, свою переросшая роль,

Греть изнутри тебя стану. Тешься игрой!..

Сев к инструменту, родимый, глазки прикрой:

Так ты меня — увидишь, едва заиграешь…

Словно по высшему, вешнему волшебству —

Так пред тобою предстану, не лживо, но — живо, —

Если погибну — внезапно, неопровержимо,

Глупо… — не менее глупо, чем ныне — живу.

За пару секунд ДО

«…Перед уходом — я время вокруг тебя выстрою

Лучшим городом — полно, не кипятись!..

Улицы будут его казаться ветвистыми —

Сини, засеянной россыпью райских птиц.

Прежде чем — в путь, всё совсем по совести сделаю:

Время твоё в светотенную полосать

Сам облачу. И оставлю тебя плясать —

В нём — по проспекту, как по стволу дерева,

Бурей души моей сваленного, опрокинутого, —

И по ветвям переулков, в проспектовый ствол

Рекам подобно — впадающих. Волшебство!:

Мною оставлена, мной ты не будешь покинута!..

Коль усомнишься — город времени, в честь твою

Созданный, сам расцветёт сквозь вселенский сплин

И розовым покажется сумасшествием —

Ангелам, что из райских птиц проросли.

Милая!.. Время твоё расцветёт, как сакура:

Я его городом лучшим тебе выстроил…

Ты, от него уставши, — сбеги за

город.

Там буду ждать тебя…»

Поцелуй.

Выстрел.

В заключение

Я помню, как это было:

Рука на твоём плече,

Ночка хохочет, что быдло —

Глухо и ни над чем;

Я, в лучших традициях стиля,

Мну стынь твоего плаща.

Ты повторяешь: «Прости меня»;

Мне слышится вновь: «Прощай».

А печень горит, чуть посмеиваясь,

Аки при нервной ходьбе;

В последний раз — я в последний раз! —

Вижу Тебя — в тебе.

Вбивает литеры Морзе

Ночь ливнем в голый причал.

Ушёл ты. А пальцам — мёрзло

Без твоего плеча.

Акватрель

Проза

(путевое и непутёвое)

I

— Я люблю картины Айвазовского. Нет, я люблю Айвазовского.

— Друг, отчего ты влюблен в море?

— Между им и мною вовсе ничего нет. Море мне совершенно чуждо. Но Айвазовского я решительно боготворю.

— Белиберда.

* * *

Учусь в институте. Училась. Не учусь. Учиться = не учиться, только без не. Без беса. Без бездны. Но нельзя, совсем нельзя, если внутри твоей головы не перекатываются волны бескрайнего полновселенского мыслехранилища; если сами мысли твои не шныряют блёсткими рыбками в пучине космокеана твоего. Я думаю: жаль, что из таких космосов, как из кокосов, редко выжимают довольно белое, добольно никчемушное, сладенькое молоко, оставляя самую суть; самую соль. Соль, которою полон кокосмокеан, но которую ценить не принято, в которую верить — моветон; такая попадет на язык — сплюнут и поморщатся, как если бы ею подло разродился фантик «рафаэлло». Чистая морская соль под корочкой, в которую одет кокос. Космос. (А космос — это всего лишь кокос, лишившийся «ко» во имя «моса».)

* * *

— Друг, отчего ты все-таки любишь море?

— Между им и мною решительно нет ничего общего! Я проживу отрезок — оно прямую. Я — точка; оно — мир.

— Белиберда. Ты же в детстве видел в большой дедовой книжке, как по волнам, соскочивши из плена пальмовой верхотуры, плывут косяки кокосов.

— Мой дед был большим ученым. Он любил свою меня и свою ботанику. Он часто уходил в море и однажды не вернулся; я тогда еще не родилась.

— Теперь его море — мир изнутри твоей головы, человек.

— Боже мой!

— Твой. А ты — его. Моря. Того, которое — космос, зажатый в черепе Господа твоего.

— Я люблю Айвазовского, потому что он рисовал глаза Бога. Если море спрятано внутри черепа, то оно неминуемо станет просвечивать сквозь глазничные дырочки.

Станет. Стянет. (Стянет саван будничности, конечно. И прольётся.) Стонет. (Конечно, стонет будничность — когда стянется и упадет расстёгнутым одеяньем, а вечное хлынет во все сторонушки, снося ко всем чертям черту, как дамбу. И тогда море без дна станет; везде. И будет всё — бездна.)

— Господи, тогда ты действительно будешь?

— Излишне будить бдящего.

— Я совсем запуталась.

— Друг, эти путы ТЫ выковал себе. Выйди. Сбрось. Разлейся. Я есть. Я — здесь.

* * *

Иешуа говорил, что все люди — добрые. Добрый человек, мимо тихо голодной девочки проходя с неведомооткудошным пирожным, говорит: «Посмотрите на берег, обязательно посмотрите на берег!»

Он шёл от кормы до самого носа, по тёплому, полночно безлюдному, застеленному уютным ковриком коридору. Он шёл в свою каюту, увлекая на тоненьком, как мой волос, блюдечке неведомооткудошный вечерний самокомплимент; шел целенаправленно, деловито и скоро — однако, заметив странную худую девочку, посоветовал ей выйти. Девочка поймала брошенное его предложение и, шатаясь на каблуках в дурацком и неуместном платье до пола, — бессловесно доковыляла до выходной двери; бессовестно одарила ее той силой, с которою сама притягивалась к земным недрам; вывалилась на темную теплоходову палубу.

Ночь, милая, холодная, густо июньская ночь дохнула на меня многозвёздным ураганом: то Волга ретиво гудела и отплёвывалась своею плотью под дерзкими винтами теплохода. Инородная четырёхпалубная рака, гудящая роем в добрую тысячу любителей оправдать безделие, должно быть, очень пугает великую Волгу. Букашки жующие, спящие, играющие в карты и на нервах, думают, что покорили твои воды; они гордятся мелочной гордостью всадника, что вот как гордо едут на тебе верхом. Я — конь; я взбрыкиваю и плююсь пеной, а теперь вскидываю копыта — и человечишка хрипит, целуя землю изломанными коленами. Ты тоже плюешься пеной, пеной твоих гудящих легких; сейчас поднимешься на дыбы — и букашки начнут проклинать тебя, смешиваясь с твоей голубою кровью. Волга, спасибо, что ты такая сильная; но скучно тебе, вольной, скучно от этой скученности самозваных поработителей. Ты не потопишь нас — не из покорности к приручившему, но от милостивого снисхождения к порочному и непрочному. Милость твоя суть малость между оседлавшимся и оседланным, которая заковывает в стремена седаковы ноги. Порочные, бедные порочные пленники нерушимых казематов гедонизма! Не мы ли связаны накрепко канатами гордыни, Гордиевыми гордынными канатищами? Злом, как узлом. Не мы ли? Не мыли нас Волгины водушки, не полоскали дочиста. Не поласкала помыслы наши мать-река по-матерински.

* * *

Волга выла и валами, как вилами, боронила свою грудь, рыдая в небо влажными ртутными брызгами. Кто-то, прищурившись на один глаз, глядел тихо и сострадательно Луною на бессонную и гневливо-бессильную тоску её. Ветер был такой мощи, что без труда месил необъятщину; мокрые его долгопалые ладони задирали сарафан Волги; длинный подол платья девочки мстительно рвался прочь, взмахивал пестрыми крыльями. Девочкины острые коленки храбрыми мальчишескими синяками хохотали в Луну; некрасивое скуластое лицо, наверное, сделалось искренне прекрасным, когда последний скучающе-снисходительный взгляд, на нем ввечеру осевший, был смыт животворной звёздною щелочью.

Я смелая. Я, шатаясь, дохожу до самых перил сквозь вездешный ветрище, как впервые поднявшись с постели от неизлечимого недуга. Я хватаюсь за скользкую грань между Ней, Волгою, и нами, словно за последнюю спасительную тростинку во всем губийственном море; мой дед так не сумел: он не вернулся домой. Я не люблю моря. И воды — почти не люблю. Но, черт возьми тебя, зачем же ТЫ любишь меня насильно — зачем залюбливаешь до бессилия?!

* * *

— «Посмотрите на берег! Обязательно, непременно взгляните на берег!» — сказал добрый человек. Я верю ему и смотрю; смотрю до рези в глазницах — сквозь Волгины слезы, сквозь хохот и ржание темнорожего урагана. Берег бур и холмист, смутно и бессмысленно подсвечен жизнью неизвестного мне города. Берег горд и свободен, Бог гладит его по темени, темень смешивается с буйством иллюминации и нежит его, как родная мать. А моя мама далеко, сейчас она устала и спит. Она заперла дверь в свой дом и легла. Она не даст мне кануть: мама никогда не забывала помолиться за меня перед тем, как заснуть до утра. Значит, девочка — в броне, в добрых противобуревых латах, которые её удержат. Мама не умеет меня не помнить.

— «На берег, на берег!.. Пожалуйста, непременно… срочно!» Берег оберегом бросает в меня свет, ярче виденного прежде. Берег горбится и багровеет рогами фонарей, льётся пьяною брагой фар запоздалых автомобилей, плачет музыкою ночных клубов. Там люди пьют и веселятся, то же самое делают они и за моей спиною, за стеной плавучей крепости. Я на метровой в ширину ленте палубы, сбоку припёку, почти что за границей — оплота повсеместного веселья, засыпающего в коробке теплохода. Мой величественный собеседник, товарищ по стоянию вне, предпочитающий почве прочность и морское — мирскому, тихо и громоподобно возникает пред роящимся массивом города, на самом волжском берегу, точно готовясь спуститься на полшага и пойти ко мне по волнам, медленно и уверенно. Но он не спустится; он — Храм. Огромный, словно Эльбрус, белый по-снеговому, переворачивающий сознание, как запах моря. Я в глаза не видела моря, но знаю, что так дышал чемодан моего деда, открывавший свою пасть по приезде из всякого возвратного странствия.

* * *

Я гляжу в глаза храму прямо и дерзко, я преклоняю перед ним голову назло всему. Здравствуй! Здравствуй, мой удаляющийся друг. Плывем не мы, нет; это он, подсвеченный солнцами праведных душ, он — крепкий и всесильный, как святой Георгий, он — родящий радугу золотою шишкою шлема — белым ледоколом уплывает от нас. Князь обходит дозором свои владения. У витязя тихо звенят шпоры; так тихо, что этого звона не утопить праздничной какофонии ни ночного города, ни целого века номер двадцать один.

Прощай, Ваша Милость! Мама не учила меня забывать того, что дорого.

* * *

Иешуа называл людей добрыми. Добрый человек накормил меня светом, напоил памятью.

Спасибо тебе.

II

Мучитель физики, напрочь лишённый в моей памяти лица и имени, еще в школе, за коллективным истязанием несчастного ньютонова детища, уверил меня, что газ — вещество особое и уникальное, и занимает любой предоставленный ему объём. Газ жаден до сеймоментного блицкрига, вредящего концентрации его бравого войска: молекулы-пешки самозабвенно захватывают территорию, подчас незахватимо-великую, связи меж ними неминуемо ослабляются, плоть армии хиреет и обессиливает. Газ самонадеян и неприхотлив; жидкость же — весьма привередлива: распыляться ленится, захватнической политикой брезговать изволит. Вот у вас есть стакан воды и, предположим, емкость для озера Байкал. Дохлый номер, други моя, — скажу я вам. Однако же, завися от воды в данной точке временного отрезка, зависая над ней с перил хрупкой посудины, было бы попросту опасно обзывать кукловода привередой; скорее… Благоразумная скромница эта госпожа Жидкость, надобно отдать ей должное. Скромники и скупердяи насмешливы и успешливы в делах — они не размениваются по мелочам, не жертвуют плотью ради мнимого всеобъёмного господства и благополучно завоёвывают мир. Homo sapiens — пример классической жидкости: 20 %-ный раствор человечщины, личностнокачественной белибердени. Главная заповедь и вернейший залог успеха: «Не посягай на карту, которую не сможешь покрыть малой кровью». Порядочная жидкость никогда не станет претендовать на большее, чем то, за что способна заплатить своею малою кровью; стакану воды озерная впадина непосредственно — не по средствам. Вода — делец. Такие плещутся щедрыми волнами славы, если расчетливы и неуклонны, но стоит задать им, потерявшим бдительность, жару — как тотчас же начинают париться, проще говоря — обращаться в бегство, в пар, в крайне не веселящий их самих — газ.

* * *

«Не посягай на карту, которую…» — для большинства тщеславных человекоподобных жид-простите-костей этой картой преткновения оказалась карта нашей необъятной родины, не покрытая в конечном счете ни одним европейским (другие, к слову, открыто и не претендовали) тузом. Даже такими бесспорно козырными, аки Наполеон и небезызвестный император Третьего Рейха. Русская зима, советские просторы…: да остров святой Елены — ничтожно малая кровь по сравнению с прощальным выстрелом твоего младшего коллеги и немецкого преемника, о мой тщеславный малорослый галл. Россия — есть хитросплетеённая ризома, в которой увязнет всякий меч, принесенный на землю её со злонамерением; она непобедима своей патриархально грозною харизмой, своей необъятной несокрушимой силушкой. Пожалуйста, не посягай на карту, которую заведомо не сможешь покрыть, — ты, будущий завоеватель третьего тысячелетия!.. Не нарушай заповеди, отринутой высокими амбицией — Посягнувшими и закономерно Проигравшими. Ты жидкость. Ты — человек. Тебе никогда не покорить России, как не оседлать, не объездить тщедушному теплоходу русогривой Волги. Самокритичность в расчёте средств даже при масштабе абсурдной цели — вот бесценная благодетель.

Однако ж, знаешь ли, и переусердствовать в расчеётливости для вершителя «бигдилов» — дил решительно гиблый. Судьба сводила меня с одним из переусердствовавших: его сердце было непокаянно, но по-каевски холодно — а по морю, просвечивавшему сквозь глазницы, беспомощно бултыхались стайки мертвых ледников. Мороз омертвил его свободу, приковал мысли к тусклому смыслу, аки локтями к батарее. Оледенелый, закаменевший мытарь беспорывного разума… А ведь он тоже некогда был водой. Тяжело быть водой… Тяжело не скатиться в подводье жид-костности — жидовской косности и косного жидовства (в современном, скверном понимании этого слова, не имеющем ни малейшего отношения к почтенным иудеям, которые мне соплеменно дороги и мною весьма любимы). Тяжело не рассеяться паром неправедным.

Тяжело быть жидкостью. Но, в конце концов, речь не о тебе, вовсе не о тебе, о начало жизни.

* * *

Речь о звуке. О музыке, которая по сути своей есть волны, но легче они текучей, знающей меру субстанции. Вода расползается лишь до границ шири своего объема; звук ползет раздольнее, и глубже, и выше — иглами втыкает в самое сердце свою звонкую мягкую плоть, смешивается с самою кровью, пьянит и обращает не в бегство — но в безумие, заставляя прирастать к месту омертвелою оболочкой памятника его собственному величию. Музыка суть газ, вспархивающий в высь небытия, вспарывающий легкие светом, всасываемый ушными раковинами, ноздрями, порами — не до поры, но до скончания пира её. Музыка, отдельная беспредельная единица красоты, — это концентрат вечности, втеснеённый в стеклянную пробирку секунды, минуты, мгновения собственной жизни. Рождеённая вне сущего самим сущим, она перерождается внутри тебя, именно тебя! обретая очертания, которые зовутся воспоминаниями прошлого, но вмещают мощь грядущего зыбким «Теперь».

* * *

— Что видишь, когда звучит музыка, человек?

— Я вижу свет. Изумрудно-рыжую лесную зарю. Я вижу губы вечности, источающие пение птиц.

— Что слышишь ты, когда она объемлет тебя неиссушимым океаном со всех сторон?

— Слышу фимиам внутри грудной клетки, в котором покинувший пальму свою кокос моего сердца плещется золотом, плывя на простор. Ему хочется домой. Но не вернуться, уже не подняться. Ветвь сломана под самое горло.

— Что чувствуешь ты, задыхаясь в звуке, щемяще-блаженном? Что предстает перед тобою?

— Красота. Лик невыносимой, вечной, обжигающей душу совершенностью своею красоты.

* * *

Для каждого она своя. Я слышу древнесловия славянских молебнов; запах свежескошенной травы. Мамино лицо. Слышу тебя, Господи.

III

Чебоксары. Небоксары. Небо кисло-серое, погода шепчет. Шепчет тихо, настойчиво; встречает сюрреалиастическим ливнем, чувашским чудом, превращающим город в полноводное псевдоленинградское месиво. Готовится к встрече загодя — уже вчера пускается во все тяжкие, ещё с минувшего вечера обрушивает на древнюю свою столицу нежданные щедроты тюркского гостеприимства. Дождь могуч; серебряные волнопады его походят на ожерелья здешних женщин. Я вырываюсь в самую толщу этой сиятельной, серой материи; накрестными объятиями бразильского Христа встречает меня прибрежная чувашская Матерь — кажется, на тёмной голове её самое небо возлежит влажным и туманным платом. Волжская вода оберегает и на берегу: «здравствуй, изболотная дочка!; причастись святой водицы, блудное петроградово дитя!» Причащаюсь. Очищаюсь до иссушенных косточек.

* * *

Среди чертыхающихся и хмуролицых банковских служащих, учителей, докторов; среди заспанных туристов, чередою порождаемых неизмерным теплоходовым чревом, — меж подвернувшими брючки, задирающими долгие, как долг, подолы юбок, среди проклинающих небесные душеизлияния — мальчик догоняет черную собаку. Собака большая и вся покрыта тяжёлой косматой шерстью. Мальчишка маленький и мокрый; его жёлтая безрукавая футболка доходит почти что до самых колен, бьёт по ногам, мешает бежать. За псиной по мокрому асфальту резво ползёт, извиваясь, как змея, длинный и скользкий поводок; через него потомки древних чувашских колдунов вперемежку с иноземцами подневольно скачут в сумасбродной и нервной пляске. У бегущего ребенка немного раскосые глаза, лицо его напоминает лица героев национального эпоса, которые поражали тёмных духов одною громогласною молитвой. Ошалелая беглянка чёрною тенью шныряет по многолюдной улице, вырывается на проезжую часть. Мальчик несётся следом, путаясь в мокрых своих ногах; кидается бесстрашно, летит почти — в надутом, как парус, солнечном одеянии. Автомобили — серые, вишнёвые, тускло-белые — свистят и дудят вспухающими железными жабрами подводных чудищ. «Стой, стой, дура!» — он падает на псину, укрывает её тощею продрогшею плотью, обрушивает на землю, захлёбывается в мореподобной лужевой хляби. Чёрное вымокшее лохматое тело бьётся, бесится, месит лапами грязную воду и затихает. Подбегаю. Хватаюсь за петельку поводка; протягиваю мальчишке руку. Усталый и дрожащий, хриплым по-старчески голосом он в собачью спину выкрикивает: «Мерзкая, проклятая гадина! Ненавижу! Ненавижу тебя!»

Чуть поодаль некая длинноволосая грация, оскальзываясь на тонком каблучке, неловко роняет сумочку. И восклицает, что терпеть не может дождь.

* * *

Вчера мы покинули один прекрасный русский город, оставив в его воздухе печать целого своего дня. К несчастью своему и стыду, сейчас я никак не могу вспомнить названия этого милого и тихого пристанища; может быть, и вы когда-то бывали там, гуляли по светлой бархатной набережной, напитанной дыханьем Волги, сидели на теплой и свежей земле посередь хоровода деревянных изб, прочно скрытого шеренгою белокаменных особняков. Чудное место. Если вы не видели его холмов воочию, то теперь непременно узнаете с моих слов, оказавшись там в продолжение своей жизни; образ его проступит в вашей памяти на манер пышных барельефов, призрачной каруселью а-ля дежа вю вскружит голову. В этом городе прежде жил художник, добрый сын русской природы и верный ее певец. Знаете, имя его, кроткое родовое имя, всегда напоминало мне о вольном полете да о могучем, златоволосом царе фауны. Но о нем меньше. Более — о той стороне груди, в какой стучит сердце. Более (с какой-то щемящей и счастливой болью) — о жизни, о самой жизни, которую английские наши братья нарекли таким любовным именем. О жизни, оканчивающейся лебединым танцем первейшей триады. Мы, кажется, уж целую жизнь назад отчалили от моей закатной пристани города, имя которого на время покинуло меня. Живописец сидит на берегу с планшетом на коленях, свесив ноги в хрустальную воду. Когда-нибудь я звонко и колокольно назову вас, прозвеню каждый звук ваших хрустальных названий. Как жаль, что будем мы тогда далеко. Живописец пишет живо и влажно, он машет нам искупанной в радуге рукой. Я вижу его огромную, с целый нагорный собор величиною, фигуру — статную, легкую, тонкую. Сквозь нее просвечивает абрис русского края. Бликами ласкает ее музыка Чайковского, горящая на плоской вершине рояля кустистым костерком вечного пламени. Огонек благостно танцует, повинуясь дуновениям моей возлюбленной, милой сердцу, славной фортепианной нимфы.

* * *

Афродита вышла из бурных морских пучин, Афина — из черепа Зевса; мою же мерцающую Музу вчерашнего вечера породили бездонные моря, что плескались некогда лазурностью звездного таланта в голове Самого из всех наших Ильичей. Прошедшим закатом на теплоходе давали его фортепианный концерт — в салоне со странным и выкрученным рюшечным названием, на главной палубе. В салоне окна чудные — от потолка и до самого пола, во всю стену шириной; видно Русь кругом, как если бы парили мы на рекою в большом летучем стеклянном кубе. Чтобы не разрушать этой моей выдумки отсутствием панорамы под ногами, кто-то укрыл кубово дно толстым ковром, по которому вежливые вояжеры расхаживают в лакированных ботинках и подкаблученных туфельках. Здесь все веселы и богаты, пассажиры этого теплохода заплатили очень дорого, и теперь развлекаются в ресторанах, барах, салоне, на палубах и в солярии. Они курят и болтают, пьют и танцуют, слушают забавные и благозвучные экзерсисы мировых классиков. Пассажиры едят много вкусной и сытной еды, загодя дорого оплаченной, а милые мелодии здорово помогают ее переваривать. Очень хорошая штука — музыка. В салоне запрещается курить; видимо, от этого любители вкусного и прекрасного восполняют недостающее продолжительной, хотя и довольно негромкой дружескою беседой, которая, однако, возбуждает в угрюмом пианисте горячий дух сражения, оскорбляя пианистово неоспоримое мастерство. Помню вчерашнюю вечерю: его рыбье лицо шло разноцветными пятнами; пальцы с каким-то нечеловеческим усердием выгоняли из горящих клавиш целые испуганные семьи всклокоченных звуков. Бросая вещи на ходу, спасаясь от вражьего полчища стреляющих молниями пальцев, звуки спрыгивали с высоты рояля на ворсистое поле ковра и шныряли, как крохотные человечки, в его многотравье, заставляя некоторых дам инстинктивно поджимать ножки. Казалось, пальцы музыканта первейшим долгом своим считали именно окончательное порабощение монохромного простора, выдворение непременно всей толпы звуков из ее прибежища. Вынужденные таким образом повышать тон беседы до театрального шепота, присутствующие неизменно взрывались шквалом аплодисментов, когда последний тоненький звученок, еще совсем дитя, со слезами обиды и ужаса оставлял свои законные владения, чтобы навеки раствориться в одеколонной дымке вечернего салона, залитого золотом умирающего солнца. Пианист встал резко и как-то важно; грохот рухнувшей его волею крышки рояля — звук падения крепостной стены взятого города. Мой вечный огонь, весело потрескивавший на роялевой крыше в течение всего представления, теперь испустил дух и был оплакан мною.

* * *

— «Пожалуйста, сыграйте еще!..» — умоляю холодным несвоим голосом черный музыкантов пиджак, увенчанный сероволосым кудрявым затылком. Пиджак поворачивает ко мне лупоглазое белое лицо с чуть блестящим высоким лбом: «Приходите завтра». Не надо было его просить. Наверное, битва слишком утомила этого человека, для которого музыка — ремесло. Теперь он смеется с какою-то высокой и полной дамой, держащей за руку маленькую девочку. Пленница тоскливо глядит в никуда. Она зевает, довольно уставшая за минувший день, а в особенности, в продолжение завершающей его части. Молодые голубки, удачно нашедшие здесь место уединения, куда-то поспешают; девушка, улыбчивая и быстрая, даже роняет на ковер свою пудреницу. Эта круглая серебряная коробочка кажется маленьким озерцом посреди лохматого поля. Над полем больше не поют птицы. Там, на черной, наглухо (по-гробовому) замурованной крышкою горе, прежде населенной звуконародцем, на самой плоской вершине горной больше не зиждится гордый и нежный пламень. Чайковский всегда очаровывал меня, и я жадно ожидаю сегодняшнего вечера, втайне уповая на то, что вновь встречусь с его душою в тесном, пропахшем духами и алкоголем салоне, где призрак композитора опять будет обретен на виду у всех и никем, ничем не замеченный.

* * *

Ожидая, бреду по городу. Солнце теперь ласково и тихо поднялось, оно гладит мою голову, плечи, навечно застывает в полупрозрачных янтариках моего нового браслета, надетого тут, на целованной тремя светилами земле. Его под дождем почти подарила мне местная чувашская ведьма, взяв с серой русской девочки только три десятирублевые монетки «за особое янтаровое колдовство». Ведьму зовут Натальей; у нее красивые темные волосы, а из-под длинного национального костюма выглядывают рокерские берцы. Наталья поет в группе, любительски колдует и в свободное время на чебоксарском арбате продает сувениры гостям своего края. Она мне понравилась, особенно теми рунами, что нарисовала черным несмывающимся маркером прямо по янтарю. Сказала, что браслет исполняет желания, и я попросила у сил застывшей смолы, чтобы вышло солнышко.

* * *

Рун здесь много. Они везде. В воздухе, в воде, на исполинском куске гранита, стоящем на набережной. Мимо него бегут люди, его поливают дожди и обдувают ветры.

IV

* * *

Когда мы, в своей белой роскошной коробке, отплывали от славных чувашских берегов далеко по волнам и по воле долга, дождить начало с новой силою. Я больше не просила у янтаря солнечного света, как-то подсознательно чувствуя, что каждое желание исполняется колдовством только однажды. Желтые наручные камешки сами собой теплились по-солнечному и были горячи, разбрызгивали древнее свое тепло по всему телу. Мне не было грустно. Только хорошо, бездонно хорошо от вида уменьшающихся фигурок танцующих шаманов, которые мерещились мне на пристани; от ощущения одиноческой избранности от того, что более никто в толпе, запрудившей палубу, моих голограммных призраков не видит. До свидания! До свидания! Высокая распростершая руки Матерь улыбается под туманною накидкой. Прощай навсегда, добрая родина всех этих волшебных, странных духов, до сих пор проблескивающих меж героями нашего времени…

* * *

К вечеру темные волны шипят, а в салоне шопенят. Мой Чайковский, конечно, теперь сидит в первом ряду какого-нибудь театра, молчаливо и живо вдувая свою мощь в изрыгающий оперные пары оркестр. Сегодня ему не до нас, окаянных, океанных, бороздящих Волгу. Я отвлекаюсь Шопеном, что сидит на полу, прислонясь спиною к стене, подле рояля, и меланхолично отстукивает длинным пальцем ритм своей музыки по своему колену. Гордец наскитался по Франции, наскучался по родимой Польше, а теперь ему все равно. Я ему улыбаюсь, но глаза Фредерика печальны. Вот он вынимает откуда-то платок и судорожно закашливается в него; вот его усталый тяжелый взгляд прокатывается по ковру шелестом варшавского ветра. И теперь недуг не отпускает тебя на свободу… Почему, если все тобой уже написано?.. Тебя никто не видит. Люди зевают и перешептываются, люди вдыхают пузырьки твоего чахоточного дыхания, люди не боятся заразиться твоим гением — у них хорошее, дорогое противоядие. Только один полубезумный старик с бегающими — от выпитого с лишком — бордовыми глазами не отрываясь глядит на тебя. Он поминутно дергает за надушенную руку молодящуюся жену. Его душит твой кашель. Супруга не глядя гладит старика по колену, обсуждая с соседкою какую-то важность. Старик показывает пальцем точно на тебя, усталого и молодого, едва сорокалетнего. Ты моложе моего отца и старше этого мира. Шопен, Шопен! Обернись! Мы видим тебя! Ты встаешь, убираешь платок в петлицу, оправляешь полы сюртука, смотришь в окно, отражаясь в нем.

* * *

В родной Польше твою музыку теперь называют одним словом «jal» — кажется, оно пишется так. Читается: «жаль», «джаль» — я не знаю точно. Я понимаю польский интуитивностью славянки, но, увы, совсем не знаю его. Я очень мало знаю. Но мне говорили, что это слово имеет целый букет значений — любовь, жалость, печаль, нега. Все в нем. Ты — в нем. Жаль — Фредерик. Жаль, Фредерик, что ты о нас не знаешь.

* * *

Старик истерично дергается, как в лихорадке, он очень пьян и болен, он кричит на Шопена, обзывает его скверными горячими словами, грозит узловатым кулаком в его изящную узкоплечую спину. Кто-то недовольно кашляет; задремавший было отец по левую руку от меня напряженно обнимает маленького сына, отворачивая его личико от буйного дяди. Старик орет трубным голосом, вскакивает, подбегает к безмолвной фигуре и трясет ее за плечи, как куклу. «Я! Я любил тебя всю жизнь! Я был верен тебе! Я всегда любил тебя!» Пианист, с раздражающим успехом сохранявший до сих пор механическую точность будильника, наконец-то сбился и бросил на смутьяна взгляд оскорбленной гордости. Какие-то добрые люди под локти вывели упиравшегося старика из салона; извиняясь направо и налево, его жена потрусила вслед за своею обузой. «Он немного выпил за ужином… Он болеет… Часто вспоминает первую жену… Простите его!..»

* * *

Истошные крики затухали в долгом, как Невский проспект, и мягком кишечнике коридора, который всасывал любой звук. Мне сделалось дурно от добровольного недоедания, по обыкновению — приятно пьянящего; но сильнее от того, что немного позже описанного мною происшествия туристы, чуть нервно повалившие из салона, то и дело задевали своею роскошной обувью вновь присевшего на полу композитора. Едва не касаясь коленями его склоненной головы, спотыкаясь и против воли пиная невидимого им гения, люди высказывали недовольства неровностями пола и излишней буйностью реки; кучке их была не по душе качка. Выйдя на палубу, я стала думать, чем же болен старик. Один мой друг имеет врожденный порок сердца. Его родителей многократно заверяли, что жить ему осталось всего ничего; заверяли, начиная с появления на свет. Теперь ему 16, как и мне. Старик старше нас раза в четыре, но — кто знает — может и его сердце опорочено самим рождением?

* * *

Дважды женат. Он либо оставил первую супругу, причинив ей боль, либо (если верить словам его нынешней дамы) — любит ту женщину доныне. Возможно, она умерла? Брак — это очень непросто. Мои родители развелись, когда мне было четыре года, и оба создали новую семью. Мама — почти сразу; папа — около полугода назад. Я помню тот день, когда он пришел домой из театра, где играет, и рассказал, что скоро мы перестанем жить вдвоем. Мне было ревниво и слезно, но отец — это второе я, и поэтому я номер один решило не обнажать ножей и мирно выказать некое подобие радости. Папа ничего не заметил; он целыми днями пропадает среди актеров и очень привык к плохой игре, даже сопровождаемой весьма скверно подделанной миной. Наша сожительница, в принципе, неплоха; только вот меня сразу же стало истерически нервотить от ее манеры обзывать меня Маргариткой вместо привычного «Гоша». Я даже охотнее откликнулась бы на «Гарри», чем на ту мило-пересахаренную субстанцию, что брызжет мне в сердце всякий раз, когда мачеха решает ко мне обратиться. Но это мелочи. Теперь они далеко, а я здесь и сейчас.

* * *

Теперь никто меня вообще никак не называет. Толпа склонна обезличивать — вот ты есть, вот ты — ее живая клеточка, дышащая частичка — но не имеешь ни разума, ни чувства, ни лица, ни имени. Ты один из. Ты жуешь, как иссосанную до безвкусия жвачку, свои «спасибо-пожалуйста-добрыйвечер-приятногоаппетита», обращенные к никому, к пестрой толпе случайных безымянных единиц, которые интересны и важны только в данной точке временного отрезка, наличие которых полезно лишь при определении, жив ли ты до сих пор.

Одна из этих единиц — старик, первая любовь которого, вероятно, умерла. При таком раскладе он неправедно обошелся с теперешней своей женою, ища в ней отдушину, плечо для душеизлияний. Люди не любят быть плечом. Но эта дама до сих пор с ним — значит, она добра и великодушна, ее не унижает мужнино слабоволье. Порок сердца. Порок разума. Жизнь — один порок. Кто из нас непорочен? Все не без греха. Но почему тогда одни получают статус болезненности сразу, авансом, в кредит, а иные так и уходят, не искупив страданием греха своего? Через пару дней мы будем возле древнего монастыря, и я постараюсь отмолиться у святых мощей. Я страшная грешница, Господи.

* * *

Теперь уже глубокая ночь. Я стою на тихой и лысой палубе, курю ловко подстреленную дорогую джентльменскую сигариллу и смотрю на воду. Как стекло она. Сейчас брошусь в Волгу и разобьюсь, так и останусь лежать с вывернутыми изломанными суставами, а вода и не подумает приласкать меня. Не обнимет, не погладит. Не поглотит. Мама, где ты? Молишься обо мне. Я слышу. Я жива.

По воде, по стеклу, легкими шагами, держа над головою фонарь, выходит из туманного горизонта Шопен. Фонарь светит желто и жадно, я зажмуриваюсь и слышу, как затертый перегородкою женский голос приглашает кого-то взглянуть на маяк.

VI

* * *

Сегодня была Казань. Несказанно разная, резная и прекрасная ризою главной своей иконы. Жаль, что икона эта была утеряна. Украдена и сожжена несколькими любителями оседлать судьбу. Воры вырвали ее из груди храма с единственной целью проверить чудо на предмет чудесности; им было интересно, будет ли она гореть, как еретичка, умеет ли дивотворствовать — по правде. Так воры сказали на суде, а потом сели в тюрьму на несколько лет. Вор должен сидеть в тюрьме, а рукопись не должна гореть. Это закон. Икона сгорела, как спичка, бессловесно и укоризненно глядя на своих экзаменаторов. Да здравствует святая инквизиция! Мошенница найдена и обличена. Обличена и обезличена. Уничтожена. Нечего мироточить, ты бы лучше не горела. А ворье пускай себе сидит в тюрьме. Ай-ай, нехорошее какое. Антикварной ценности общественность лишило. На что ж теперь глядеть-то будем?

* * *

«Харе Кришна!» — говорит кто-то. Обернувшись, вижу у фонтана паренька в зеленой плащанице до пят, закрепленной на одном плече. Юноша улыбается, быстро и светло говорит, хватает за руку и тянет куда-то. Иду следом. Скоро оказываюсь в целой роще молодых ребят, так же смешно экипированных: все в длинных балахонах, половина из них топчется на главной улице города прямо босиком. Некоторые негромко поют на неведомом мне языке; остальные отбивают такт ногами по асфальту, хлопают ритмично в ладоши. Две девушки, плавно и истово изгибаясь, извиваясь всем телом, танцуют в волнах оживающих своих нарядов, ведомые вселенской ласковостью странно-дивного гимна жизни. Мимо нашего сборища, оборачиваясь, идут люди. Какой-то пожилой мужчина улыбается, машет нам рукою, что-то одобряюще кричит. Его зовут в круг, но он торопится, отмахивается, весело смеется, снова машет нам и исчезает в глубине города. Одна из плясуний внезапно берет мои ладони в свои, и вот уже мы танцуем вместе, объединенные всеобщею силой чистого счастья. Мы кружимся, держась за руки, под сенью странного песнес-плетения, овеянные сладким запахом странного ладана; на странном островке невесомости и высоты, выросшем посреди страны. Эти светлые, свежие, юные люди поют все стройнее и слаженней; мы кружимся уже так быстро, что разноцветные одеяния, заключившие нашу пляску в свободное кольцо, сливаются въедино. Волосы девушки перевязаны широкою лентой, сплошь покрытой затейливым узором. Перекрывая гудливую мелодию, я хвалю эту пеструю тканевую полосу, единственно отличающую мою вольную танцовщицу от прочих ее названых сестер и братьев — счастливых и светлых детей Будды, собравшихся на этом вырванном из вселенной клочке пространства. Когда мы останавливаемся, девушка снимает ленту, освобождая длинные свои русые волосы, и опоясывает ею мою голову. Я смеюсь и отдаю плясунье нитку шаманских янтарей, намоленную в незапамятное вчера молодою чувашской ведьмой. Девушка тоже смеется мне в ответ; пестро и янтарно, солнечно хохочет. Она кажется целиком составленной из золотых теплых бликов, полупрозрачная, словно облако утреннего тумана… Дрожащее видение медленно рассыпалось, смешиваясь с развеселым карнавалом простого пестрого резвого присного вечернего города, разогретого межзвездным моим миражом.

* * *

Люди по-прежнему торопились и скорыми струйками текли по переплетенным венам Казани. В ее воздухе, верится мне, растворились мои разноцветные беспечные приятели. Затихла музыка их. А, быть может, просто переродилась в новой своей ипостаси, напитав плавной своею страннозвучной смертью сильную и суетную татарскую столицу. Всосали это нездешнее многоголосие богатые и румяные улицы, старые и выцветшие храмы; насытилась им роскошная вязь; впитали его славные местные сладости — вот же они, продаются в нескольких шагах вперемежку с цветистыми скульптурками да чем-то еще. Восточный базар пахнет шафраном и ладаном, запах его и суть — тягуче-вязкие, как рахат-лукум. В прошлой жизни я была родом из Самарканда, поэтому знаю это наверняка. Я была могучим воином, чье истлевшее тело, посмертно и подневольно вдохнувшее земного воздуху, выдохнуло на мир громкую войну, которой он не видел, не ведал прежде.

* * *

Сегодня нам не будут играть на рояле; бедный пианист дюже утомился минувшим вечером. Нынешняя ночь только моя. Я чувствую: вновь очнутся в очах моих древние темные очи, вновь длани обретут жаркую силу. И только луна — полная, как вселенная и серебряная, как мудрость столетий — будет видеть таинственный и воительный танец мой.

VII

* * *

Ночью превращение действительно произошло, но окончание его было немного отличным от представлявшегося мне. Сегодня, вопреки обыкновению, я проснулась не сама и не слишком рано. Сейчас я расскажу вам, как это было.

Всю ночь мне было как-то странно тепло, причем тепло настолько, что это состояние порождало в моем полусонном сознании некие мечущиеся горячечные пейзажи бреда, которые царапали изнутри мои веки когтистыми ветками да бурлили под кожею щек лиловыми лавовыми волнами. Проклятая эта жаркая лава так и норовила выползти из глаз, но на счастье они были сомкнуты сном — тошным и томным, как бред. Из жаркого этого жадного моря вытащил меня прохладный и свежий звон, обретший минутою позднее очертания женского голоса.

«Госпожа Юрина! Госпожа Юрина, вы завтрак проспали!..» Открываю горящие глаза: со шваброю, извиваясь и поминутно волнообразно меняясь в размерах, в дверях возникает облакообразная горничная в черном форменном платье и переднике. «Госпожа Юрина! Маргарита Викторовна!..»

Хриплым изподземельным голосом, чуть приподнимая голову, несу какую-то чушь. Привидение горничной, шатаясь шваброю и шипя, вытягивается, выворачивается в один сплошной воющий и пульсирующий красный рот; в ушах звенит противными скрипками. Из-за спины первого призрака высовываются новые и новые — пахучие, белосаванные, шелестящие толстым спиртовым запахом. Холодные, какие-то влажные змеи лезут под мои волосы и в рот; там мгновенно начинает пахнуть чем-то блеклым и неприятным. Внезапно — снова выплывает из чертовой какофонии одна ниточка, вырисовывающая женский голос. Голос этот ласковый и немного высокогорный, блаженно холодный, оттененный эхом. «Мама?» — тихо и, как мне кажется, внятно — спрашиваю. «Бедная девочка! И сумела же ты простудиться в этакую-то жару. Бедная девочка… С кем ты путешествуешь?» «Мамочка!..» — повторяю снова, вижу перед глазами плывущее чужое лицо, доброе, искривленное жалостью. Закашливаюсь. В груди — горячий тарахтящий автомобильный мотор; горло — выхлопная труба. «Да что же это такое!..» — говорит доктор и, отворачиваясь, добавляет в сторону: «Кажется, пневмония. Какой сильный кашель. С кем она здесь?..» Что-то неразличимое в ответ из дверной пасти. Собираюсь с силой, выдавливаю куски непокорного голоса из выхлопной своей трубы: «Папа с мачехой еще несколько дней назад уехали по контракту. Мой папа актер, вы наверняка полюбили бы его, если бы увидели на сцене. Нескольких человек из их труппы позвали играть в Америку». Я знаю наверняка, что они там останутся. Останутся навсегда непременно. В последнее время оба называли меня «Маргарет». Кашляю. Доктор напрягается лицом. «А мама?» — спрашивает осторожно и страшно. «Она давно в Израиле. Там очень жарко. Почти как сейчас в голове».

* * *

Я хотела еще рассказать о том, как гостила у мамы на зимних каникулах; о стене Плача, о моих прекрасных сестрах, вскормленных и обласканных сладким и животворным солнцем. Хотела рассказать о Голгофе, на которую я еще когда-нибудь взойду. О лучшем из Храмов, откуда родом мой нательный крест. Я хотела рассказать еще много — столько, сколько и не смогла бы никогда, но милая светлоглазая доктор с голосом моей мамы только погладила мой лоб и попросила лежать. После я помню, что кто-то кормил меня с ложечки кашей, как будто мне года два, и глотать было масляно-жгуче. Перед глазами плыли Волговы крылья; пасмурные волхвы с бликами солнца вместо глаз шли по волнам втроем, возвещая о завтрашнем рождении Звезды Звезд; а когда из оконной щелочки веяло речною влажностью, вместо волос на моей голове начинало колыхаться маленькое лохматое море.

* * *

Папа, папа… Как ты там? В твоем имени — верная победа, гордая и громкая удача. Скоро оно появится на всех афишах лучших американских театров, принаряженное завитками и приправленное заокеанским пронансом. Ты часто играешь гордых праведников, честных, славных и великодушных. Ты всегда был моим героем, чье лицо я силилась увидеть, глядясь в зеркало. Ты очень талантлив: выучил английский язык, который так и не поддался мне как следует за пару школьных пятилеток; одолел этого коварного, кривозвучного беса в течение жалких двух месяцев.

Мой отец всегда желает людям добра. Когда американский режиссер, видевший его игру в Петербурге, пригласил папу играть на «более лучшей, мистер Юрин!.. много более лучшей» сцене, отец решил, что это отличный шанс. Он согласился не оттого, что любит Америку; нет, нетерпимость к этой жалкой республике без языка, кухни и культуры у меня явно от него. Но там, надобно отдать им должное, — люди поразительно лучше живут. Родиться гражданином Штатов — значит, родиться везде одновременно; ты везде свой, ты перманентно важен и уважен, изнеженный и повсеместно нужный. В Заокеании каждая безличная единица, всякая дышащая клеточка толпы имеет голос, который весьма громок и весом. Словно гигантская губка, которою мы моем бытовые атрибуты благоденствия, Америка глотает и всасывает то лучшее, что производится всем остальным миром; мир для американца — чудовищный, заваленный рухлядью сарай большого и прекрасного белого дома. Любой член семьи приходит в сарай и забирает то, что ему блестит. Мой папа блестел и блистал; теперь Америка проглотила и его. Папин второй ребенок родится на американской земле, потому что это очень здорово там появиться на свет: рождаешься в хлеву и не чувствуешь характерного запаха. Любишь его, как родную мать, на протяжение всей жизни.

* * *

Я никогда не любила Америки: не любила даже языка ее непокорного, иъеденного до неприличия манией величия и отличия. Отличиться во что бы то ни стало! И перво-наперво — разумеется, от почтенного предка, сэра Альбиона Туманного. Поистине: комплекс историко-культурной неполноценности — вот причина, казалось бы, немотивированной агрессии Штатов; причина, провоцирующая сильное, но глубоко бездуховное государство на спасительную экспансию, для которой все средства хороши. Разрушая древние памятники культуры, кровно милые народу — точке приложения взбалмошной и капризной силы, — сила эта самоудовлетворяется и разрастается безразмерной черной дырою, чья прерогатива — жрать не глядя.

От тяжелой и жирной пищи, любимой американцами, у меня болит желудок; я даже здесь, на теплоходе, почти ничего не ем. Франция — вот страна ажура и амура. Культура — одно сплошное надушенное кружево. Литература ее — изумруд в корзине речной гальки, собранной всем миром. Вот, скажем, поэзия. Уж я-то знаю в ней толк: мой лучший друг — поэт. Я делала для него подстрочники своих любимых французских виршеплетов, чтобы он смог перевести их вечные слова на русский лад.

Вийон! Вы, висельник весёлый,

всевластно взъели явь властей!..

Остряк-Рабле, безрубло-голый,

пообнищали-с до костей

Перед лицом планеты всей!..

Считая тело — лучшей школой,

Театром храм назвали сей.

Творцы!.. Поэты — всяким фибром!..

Столетья шли, прощаясь хмуро.

Взрастает новая фигура

На фебосклоне стихогиблом.

Верлен лавирует верлибром

В волнах вербального велюра;

Рембо ребячески мембрану морали

рвет, мордуя мир.

Аполлинер, не ставя точек,

Шелка французских оболочек,

Грызёт до ран, до вечных дыр.

Вот что о Них написала я. Неточно, должно быть. Но полностью высказаться не выходит почти никогда. Даже на французском, который я как добропорядочный преемник высокородных галломаньяков позапрошлого столетья знаю досконально. Честное слово, парля на франсе, я парю. Этот язык благоухает какою-то особою сахарною картавостью, какой нет больше нигде и ни в чем, ни в чем на свете.

* * *

Мой отец подкопил денег и перед своим переездом отправил меня учиться в Сорбонну. Мама была согласна с идеей мачехи сделать Маргариточку счастливой, папа воплотил план в жизнь. Он очень хотел меня порадовать, честное слово: не думаю, чтобы с какою-то иной целью отец пошел бы на такую авантюру, как продажа квартиры. Тем паче — в преддверии собственного отъезда в неизвестность. Куда ты вернешься, папа, если что-то пойдет не так?..

Мне очень больно внутри груди. Больно и тяжело, точно сама судьба тяжелым мужицким сапогом припечатала мой хребет к жесткой плоскости; вот под набойкою каблука хрустит грудина. Теперь моему отцу некуда возвращаться — и все оттого, что уж больно он хотел подарить мне счастливый билет в будущее…

Сорбонна стоила нам крыши над головой: новые жильцы вселились в наши апартаменты уже две недели назад, и оставшееся до отъезда время мы мыкались по друзьям; папа и беременная мачеха — четыре дня, я — неделю. Незадолго до отправления отец дал мне денег, которых, по его подсчетам, должно было с лихвой хватить на мой билет в счастливую, беспечальную жизнь. Он просил почаще звонить ему, потому что чувствовал, что будет страшно переживать за меня. Я пообещала, и они уехали. Мачеха так долго меня тискала в дверях, что ее запах до сих пор не выветрился из моей памяти.

В доме своего друга папа нечаянно забыл одеколон, и теперь я пользуюсь только им. Хотя визгливо-карамельные отголоски его жены все равно порой берут верх. Совсем нерадостно, если задуматься, но это одна из тех вещей, которые почти непреложны, точно приход старости.

* * *

До сорбитной моей Сорбонны оставалось чуть более пары-тройки дней. Мы с отцом похожи в своем неприятии привычки делать что-либо важное впопыхах, но в создавшихся обстоятельствах мне пришлось наслаждаться документозной волокитою не только самостоятельно, но и балансируя, словно эквилибрист, на растянутом промеж До и радужным После канате дед-лайна. Не удержалась. Сорвалась. Канула. Мама, мамочка — неужели в тот день ты не оберегала меня одною только мыслью?

* * *

Ревнивая Русь перехватила меня на полпути к пункту заключения договора с университетом, выкрутила руки мои жесткими узловатыми пальцами, по жесткому питербургскому асфальту поволокла в речной порт. Под асфальтом булькало и ругалось погребенное заживо болото. Русь-разбойница все сделала по своему разумению: она насмешливо бросила на стол туристической компании папины деньги, заботливо сложенные мачехиной рукою, выбрала сама маршрут моего мытарства, рассчиталась и сдачу оставила мне на кутеж. Кутеж, как затонувший Китеж, начал медленно вылезать из-под воды в судный день страшным и грозным Судиею. Петербург же ему в противовес ушел под волны моей памяти, чтобы только мучать меня гримасою прошлого.

После этого преступления Русь врала моему отцу моим голосом, обнимая его на прощание моими руками. Русь мстила ему за доброту, мне — за слабость. Он не стал меня провожать, потому что они уехали днем раньше. Ревнивая Русь. Она все просчитала. Теперь я только твоя, только твоя. И ты пьешь мою кровь, забирая остатки сил. Я слабая грешница, Господи.

* * *

В этот день, когда некто невидимый, уполномоченный отвечать за мое здоровье, очевидно, взял себе отгул, у нас была очередная стоянка. Я смутно представляю себе место, не исхоженное мною по причине борождения просторов горячечного астрала — послушная просьбе доктора, я не выходила из своей каюты до самого вечера. Незадолго до высадки мальчик помладше меня, с семьей которого я делю стол во время трапезы, зашел попросить зарядное устройство для своего телефона. Эти провода привередливы и зловредны до ужаса: приходят в неисправность именно тогда, когда особенны нужны. Услуга за услугу: вдовесок я дала гостю денег, чтобы он купил мне в порту каких-нибудь книг. Читать хотелось со страшной силой, как всегда желается чего-то, для тебя в данный момент недоступного. Мальчик просьбу выполнил; через некоторое время на моем письменном столике лежал старый и сплошь истертый томик Гоголя, отпечатанный году если не в девятьсот лохматом, то уж в тысяча восемьсот кудрявом — наверняка. «Где ты откопал такую радость?» — радуюсь. «Бабка в палатке на пристани торгует фамильным старьем!» — с гордою миной держит ответ мой посыльный-в-мир. «Там вокруг нее толпа, все раскупают. Дешево отдает, а антикварьят — это типа… ценно! Круто, в общем…» — доходчиво объясняет мальчишка. Мне жутко хочется его расцеловать: черт возьми, достал прижизненное издание Гоголя! Отличная работа. Люблю, когда — пальцем в небо — и в яблочко. В райское.

— «Нравится?»

— «Да не то слово!» — теплоходово тело по-прежнему пока пригвождено к причалу. — «Ты еще собираешься выходить?»

— «Да, отец тащит на автобусную, поедем смотреть какую-то галерею».

Приподнявшись, вытаскиваю из кармана несколько сотен. «На, кинь бабке, если она все еще там». Не с хорошей, видно, жизни решилась она продать свою память.

* * *

Парнишка сидит еще некоторое время у меня, рассказывает о чем-то. Ему скучно, а так герой тренирует мышцу собственного жалостливого великодушия, занимая больную девочку, и параллельно домучивает второго зайца, имя которому — Время в надводной неволе. «Скорей бы уже опять домой», — говорит мечтательно и обнадеженно. — «Как только вернемся — родители снова будут целыми днями на работе. Прикинь, никто тебя не трогает! Вот это жизнь!..»

— «И в галерею никто не тащит. И шарфик на тебя противный не повязывает. Сиди себе да пялься в монитор компа, пока не затошнит», — добавляю, разглядывая потолок. Я лежу на спине, подложив под голову руки. Мальчик радуется, найдя во мне неожиданного союзника.

— «Вот-вот!»

И подводит итог с видом несчастного благочестивого мученика, доверительно склоняясь к моей голове:

— «Свободы тут мне мало, Рит!..»

— «Ты б в церковь сходил», — советует Марго.

— «Так были вчера, в Казани-то. Темно, свечками пахнет. Ладно, пойду я, а то отец снова возмущаться будет. Он вечно мной недоволен».

С печалью тоскливой обреченности на челе, мой собеседник уходит.

— «Не забудь передать этой бабке мой привет!» — хрипло окликиваю его.

Дверь закрывается. Я снова делю пустоту. Делю, само собой, между собой… и собой. Ладно, деньги он взял. Надеюсь, что не забудет о них до пристани. Там, на причале, увидишь немало престарелых франтующихся дворян и ничейных, бесконечно свободных, дворняг. Ходят себе вволю, глядят до тошноты на реку, на корабли да на нищих, торгующих памятью старух. Пялятся сверху вниз. До тошноты. Не боясь материнского окрика. Свободные — позавидуешь.

Только бы не завидовал. Только бы не забыл.

* * *

Черт тебя дери, скучный день! Четыре с половиною часа мучительно сгинули, рожденные заточением, во чреве узкой полутемной одиночной моей камеры. «Не выходи из комнаты, считай, что тебя продуло… Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…» — картаво нашептывал из недров памяти Бродский. Гоголевский Вий, вооруженный копьеобразным «i», восставал из-под ковра прямо посредине темницы моей, весь облепленный жирным черноземом, всякий раз, когда погружалась я в дряхлую, изгрызенную временем старухину книгу. На стенах проступают, потемнелые суровые лики православных святых; Хома Брут мертвецкими от ужаса глазами косится на меня. Бедная напневмониченная панночка Марго приколочена к своей домовине. Ждите, ждите, алмазная донна — Ваше время еще не пришло; швабру понапрасну унесла горничная. Я не выхожу из комнаты. Желание проверить себя на прочность не пускает прочь, накрепко прибив к кровати, примотав одеялом. Я едва дожидаюсь смерти Брута, едва доживаю сама до рождения нового вечера, сулящего мне салонные стены и встречу с музыкой. Мой спасительный крик петуха — приход доктора, радостной, прекрасноголосой.

— «Как тут наша больная?»

— «Спасибо, жива», — почти улыбаюсь, говорю почти честно.

— «Обед приносили? Я просила подать Вам его сегодня здесь».

— «Да-да, спасибо. Я немного поела».

Меряет мою температуру, гладит по голове, дает новую порцию лекарства и ставит на стол пузырек с микстурой. Движения быстры и отточенны, как у пианиста.

— «Выпейте микстуру через полчаса и продолжайте лежать. Лучше будет, если заснете; тогда температура упадет сильнее».

Теперь обещаний я не даю. Петух огласил конец моему мытарству, двери тюрьмы отворились. Грешный страстотерпец выходит на свободу.

Или на пытку.

* * *

Сегодня на концерт я немного опаздываю, потому что иду медленно и осторожно, поминутно по колено увязая в шатающемся и зыбучем ковре. В салоне все уже на своих местах; высокие вовсюстенные окна завешаны земельно-бурыми портьерами, отливающими бронзой, и только узенькая вертикальная полоска внешнего мира виднеется на стыке двух из них. Неведомо откуда вынырнувший пианист властным движением задергивает небо темным богатым бархатным полотнищем и подходит к роялю. Я сажусь рядом с младшим своим приятелем, который громко шепчет в мое гудящее ухо:

— «Старуха не взяла денег; сказала, что голодать будет, но милостыни не возьмет. Странная бабка! Кому нужна ее рухлядь, и так все равно, что побирается!..»

Мать шикнула на него, а отец, сидевший на ряд впереди, повернулся и уничтожающе на нас глянул: музыкант уже успел приступить к избиению клавиш.

* * *

В тот вечер был Григ. Ветром холодных норвежских высокогорий, где гуляла с пастушьими перепевами душа великого Эдварда, вольно и вихренно ворвалась к нам его буйная, дьявольская, гневная музыка. Впрочем, об этом следует говорить не так. Сейчас забудьте все, что знали и видели доныне. Дочиста, до девственной чистоты памяти забудьте. Окажитесь теперь в тесной и темной, слегка подсвеченной золотисто изнутри коробке концертного зала, маленького и многолюдного. А теперь слушайте, видьте… Глядите во все глаза, не пропуская ни черточки моей изголовной, иссердной чертовщины!

Холод. Морозная жара. Вьюга. Битва. Викинги с гигантскими каменными мечами, плененные буйною своею кровью. Рогатые, уродливо громадные шлемы! Ледяные, твердокаменные, железные лица. Прочные, исполинские; облаченные, окованные железом плечи. Воины выходят на тусклый свет из-под самой земли один за одним, сквозь дым, сквозь пепел, гремя гордым огнем очей, плечей, мечей — громоздясь неминуемою ордою — на ваших, на твоих глазах. Их тьма, они — тьма!.. Могучие и безжалостные властители севера выходят на битву с жадною кипучею мощью всего остального мира.

Вот как начиналось то, что звучало в тот вечер в тесном и душном салоне плавучего короба. Гремело из жерла громогласной горы, с самой ее вершины — всемировым многозвучным лавинным обвалом. Музыкант бил по клавишам, высекая из них молнии — грубые, синегубые молнии, что, завывая, носятся над древним Норвежским королевством, хранимым посмертною исполинскою доблестью своих древних воителей. В звуках — гремливых, истеричных, демонических, которые катились отовсюду одновременно и заполоняли мое сознание армией черных стоглавых чудищ, — гудел апокалипсис, рушивший вдребезги все сущее. Животный страх охватил трясущийся зал; стулья, оживая, шатались и подрагивали, пугая вросших в них зрителей; маленькие дети начали истошно плакать; само небо, заслоненное от нас полотняными стенами прижизненного нашего саркофага, стонало и билось в окна, как умалишенное. А музыка все звучит, все грохочет… Да это и не музыка вовсе — но ураган, беспощадная симфония катастрофы, рыдающая у черта в опочивальне!.. «Какой сильный, должно быть, сегодня шторм!» — тихонько и явственно слышится сзади. — «Теплоход шатает просто ужасно…»

Гудь все усиливается, все расширяется и, кажется, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Нет больше пианиста. Нет больше заведенной механической куклы. Сам Эдвард — малорослый, словно горный карлик, истово бегает по клавишам рояля сатанински-скорыми пальцами. Плечи его фрака поросли мхом и покрылись белым известковым прахом; они вздрагивают и эпилептически дергаются. На голову Грига с гулкого пещерного потолка осыпается крошево горной породы; словно вселенский орган, гудит рояль, изрыгает пламя драконова пения!..

Вот уже тролли, скалясь и потрясая осколками скал, как каменными топорами, пляшут вокруг своего отца, ободряя викингов утробным рыком на грядущие подвиги. Воины бьются все самозабвенней с иноземными захватчиками, со светом и святостию. Я чувствую, как снаружи обезумевшие волны Волги следуют их лютому примеру и тоже взрываются титанической пляской. Волны ревут, корабль наш бьется, мотается меж ними; с окровавленных его бортов стекают целые водопады синей соленой крови. Гоблины, смердящие почвенным перегноем да холодом пещер, визжат и носятся по всему залу, дергая зрителей за волосы, ударяя себя по тощим узловатым коленкам длинными когтистыми лапищами. Прекратись, остановись! Мир вращается чертовым колесом, каруселится все; красно-черные, земельно-бурые исчадия мрака кружатся в развеселом хороводе!..

Я пытаюсь встать, но не могу — от могучих порывов урагана; ступни мои прилипли к шатающемуся полу; сердце само воет под стать свирепствующему шабашу, рожденному неведомо, каким демоном. Григ играет! Григ играет! «Лети, Маргарита», — насмешливо гудит его охваченный тряскою затылок. Меня поднимает в воздух спесивый выдох исподземельного ветра; меня тоже теперь кружит всеобщая беспощадная круговерть. «Лети, Маргарита! Гори, Маргарита!..» — бухают всполохи смерча, швыряющего меня в бунтующую кипящую кашу демонического безумия. «Хватит, умоляю вас, довольно!..» — мысленно кричу я со страшным жаром предгибельной агонии, мысленно ломая окаменелыми руками тесную свою грудную клетку. Сердцу душно и тесно, сердце бьется так, точно оно — очередной гость этого сатанинского бала. На свободу, на свободу…

— «Свободы!..» — кричу я внутри головы страшным голосом, вихрем кружа под самым потолком.

— «Мы не слышим тебя! Громче, громче!..» — вся темная бурливая орава обращается в один огромный и громоголосый рот, растягивается чертовым колесом. — «Громче!.. Громче! Говори, Маргарита!..»

Губы мои парализованы, и только свист отчаяния вырывается из них на волю. Дьявольская пасть гневается и кривится; мощным ударом некая сила отбрасывает меня на мое место в зале, неведомыми цепями, как щупальцами, обвивает стул мое тело.

Григ все играет. Играет так скоро, что пальцы его невидимы в губительном своем беге. Рояль — только одна из горе-гор единой горе-гряды. Рыча от натуги, тролли поднимают его крышку — отрывают от сплошного массива многотонную каменную вершину, укутанную вечными снегами, изборозжденную морщинами веков. Из-под нее, из самого сердца горы, мигом вырывается истомившаяся лавина черного смрадного дыма; стелется она по земле, по ворсистому полю ковра, по всему залу — опутывая ноги людей могильным туманом.

— «Холодно…» — проносится шепот за моей спиной. — «Холодно-то как…»

Затрещав жалобно, гаснет свет: летучая тварь из полчища задевает люстру жилистым крылом. Все погружается в темноту, нарушаемую лишь тоненьким слабым дыханием единственной лампы, стоящей на столике с нотами подле рояля. А тем временем вслед за дымом из глуби рояля показывается длинноволосая бородатая голова, низко склоненная на грудь; за грудью — хилые тонкопалые руки, тискающие позванивающий холщовый мешок; за ними — долгое, как час пытки, нечистое одеяние… Из нутра горы, мелко семеня сандалиями, под грохот безудержного норвежского гимна выходит человек — субтильный и тщедушный. Он молится на свою ношу, лаская и баюкая груз, точно младенца. Нет, он не просыпет своих монет, ни одна из тридцати не выпадет из его заботливых рук…

Новые фигуры — разномастные, разряженные пестро и непохоже друг на друга, словно участники странного карнавального праздненства, — появляются за своим предводителем. Некоторые облачены в королевские мантии; иные одеты просто и скупо. Есть в этой веренице и те, что жестко и гулко ступают тяжелыми советскими сапогами; их шаг — невыносимо размеренный стук. И теперь они стучат, незаметно и жутко стучат, повинуясь старому своему обыкновению.

— «Нет… нет… Уйдите! Исчезните, пожалуйста!..»

— «Громче, Маргарита! Громче! Громче!..»

— «Громче, Маргарет! Я не могу расслышать!» — обезображенный странным заморским выговором, как набат, из горного горла, породившего на глазах моих целую колонну молчаливых исчадий рода человеческого, слышится мне голос отца. Как набат. Как приговор. Скрежетом железа по железу он заставляет мою душу корчиться.

— «Гоша, милая! Папа просит, и я тоже хочу услышать твой голосок! Ну же, доченька! Громче!»

— «Громче!» — горным эхом разносится повсюду голос моей матери.

— «Хорошо, Маргарет! Сейчас мы сами выйдем к тебе», — смеется отец. — «Королева-мать, итак — Ваш выход!.. Встречай маму, родная. Вы же так давно не виделись!..» Приостановившаяся вереница в тысячу тысяч голов нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Иуда медленно разворачивается, с мукою в лице отрывает одну руку от своего сокровища и жестом приглашает кого-то вслед за ним покинуть нутряную обитель. Даже роящийся, взрывающийся гул адовой мессы выжидательно затихает. Кажется, осталась только пара мгновений, пара искр, пара дышащих песчинок вечности — и…

— «Прекрати-и-ить! Хвати-и-ит!»

Грудь моя, окованная каменным панцирем, изнутри разрывается на куски невиданной доселе мощью. Огромный сгусток жгучего, светящегося, как солнце, вещества созревает в коробке моих ребер и взрывается, распадаясь тысячей тысяч звезд, искр, мерцающих крылами стрекоз и бабочек.

С оглушительным звуком могучего финального аккорда рухнула на место приподнятая под углом вершина исполинской горы. Океан грешников и отвратительных демонов рассеивается под благовонной мощью белоснежного сияния. Оно же, озаривши все пространство тусклого салона, сделало его просторнее и шире, точно в воронку, всосавшись в раненную прежде люстру.

Пианист-виртуоз гордо вскочил со своего трона, обернулся к присутствующим и раскланялся под звон оваций. Краем глаза музыкант заметил, как одна худая до неприличия девочка (едва не смазавшая внезапным своим вскриком его ослепительного триумфа), не аплодируя, сидела на самом первом ряду, закрыв лицо руками.

— «Ну что за люди бывают…» — подумал пианист, приветливо улыбаясь публике. — «Хорошо, хоть стыдно стало».

I

* * *

— «Оставьте их… Не трогайте их… Им не быть среди ваших гнилых и выжженных грехом душ…»

Я не помню, кто довел меня до каюты. Не помню сквозь дрожащее светлое марево, кто уложил меня в постель, ласково гладил мой лоб прохладными крыльями. Не помню, кто сидел подле меня сладкоголосою тенью, оставив лишь после того, как томительный и жаркий сон снова овладел мною. Только слова, безотчетные, как любовный поцелуй, все рвались прочь из выхлопной трубы моего горда, освещая темную комнату искрящимся звездным облаком. Из глубины ночи, душной и безумной, лишь однажды вынырнуло передо мною лицо доктора, которая взволнованно и быстро что-то говорила. Мне было тяжело разобрать ее речь, смешивавшуюся с горьким и лихорадочным бредом; но глаза этой доброй женщины были ясны и печальны. Постепенно смысл ее слов начал слышаться мне более четко и явственно.

— «Рита, я же велела Вам беречься. Велела лежать и не выходить из каюты, пока не окрепнете!.. Сегодня будет интересный день, замечательная поездка в святые Дивеевские земли, на которой Вы не сможете присутствовать из-за своего упрямства! С такой-то температурой, в такую-то бурю расхаживать по теплоходу! Бегать по открытой палубе! Глупая упрямая девочка. Странно, что Вы вообще до сих пор живы!»

Отмолить грехи. Очиститься. Дивеево. Дивеево, Господи!

— «Я поеду в Дивеево», — говорю гулко — и странно обжигаю собственные уши.

— «Ни в коем случае! Вы подумайте: дорога от пристани займет более четырех часов! Тряска в душном автобусе, затем полтора километра пешком. Да Вы просто не доедете! Даже не помышляйте о поездке. Вам нужен покой».

Русь грозно глядит на меня, притулившись на письменном столе. Я чувствую на себе ее укоризненный и умоляющий взгляд.

— «Но ведь это несправедливо… Я же заплатила деньги…» — говорю слабо и тихо.

— «Вам их вернут. Вы сами себя наказали. Я решительно не рекомендую Вам ехать».

Отчаяние.

— «Пожалуйста!.. Пожалуйста, доктор. Мне нужно увидеть Пресвятую Деву. Мне нужно, очень нужно окунуться в источник и очиститься от грехов…»

Доктор встает. Теперь Русь глядит на нее. Смотрит в упор.

— «Рита, послушайте. Вы хоть сами понимаете, на что меня провоцируете? Вода в источнике просто ледяная! Не более трех градусов. Вам просто противопоказан такой стресс. Ваш каприз будет Вам дорого стоить!»

— «Каприз! Каприз?! Вы называете это капризом?!» — ободряемая Русью, резко сажусь в постели. — «Везите меня в Дивеево! Везите! Да мне плевать на Вашу врачебную этику, на Вашу клятву Гиппократа и иже с ним! Мне нужно, нужно… Я чувствую, понимаете?..» — добавляю тихо и вкрадчиво, обессиленно падаю обратно на подушку.

Врач смотрит жестко, прямо и сочувственно.

— «Вы правы. Это совсем не мое дело. Поступайте, как Вам угодно. Мое дело — предупредить. Поступайте, делайте. Поезжайте, если такая смелая».

Она выходит из каюты и немного резко затворяет за собою дверь. С видом победителя моя Русь ликующе что-то шепчет мне в самые легкие, которые расслабляются — и дыхание становится ровнее и спокойнее.

Я еду в Дивеево. Еду навестить твою матушку, Господи.

Доктор говорила со мною строго и холодно, но все же договорились с какими-то добрыми людьми обо мне. Когда теплоход пристал к нижегородскому берегу и пришло время отправляться в дорогу, они зашли за мной и, держа под руки, фактически дотащили до автобуса. Стыд, только мерзкий, струящийся по позвоночнику стыд за свою слабость да теплая благодарность к ним окутывали меня.

В шесть тридцать утра солнце уже пробудилось и заняло свое законное место на небосклоне. На улице было жарко, словно в бане. Поднявшись в свою карету, болезная бледная Маргарита ушла в самый ее хвост и там легла на пару сидений, вытянув ноги в проход. Ее добровольные провожатые — молодая семейная пара — взяли с девочки обещание сообщать им в случае чего и сами заняли места чуть поодаль от нее, в нескольких метрах от последнего ряда, где осталась их подопечная. Автобус двинулся в путь медленно и натужно, как первый верблюд каравана. Пустынное песчаное марево окутывало его снаружи и внутри, так что дышать было чертовски трудно, а за окнами в сомнамбулическом экстазе зыбко плыли бежевые, погруженные в паркую дымку пейзажи, которые могли бы предстать перед глазами Маргариты, приподними она голову. Но девочка только тихо и недвижимо лежала на спине с раскрасневшимся и покрытым душною испариной лицом. Карета ее двигалась тряско и неровно по изъеденной рытвинами сельской дороге, и оттого Ритина голова без устали моталась по сторонам, то ударяясь о жесткую спинку кресла, а то — почти сваливаясь с его сидения. От этого бесперерывного и бесконечного мотания автобусный потолок, единственно видимый девочкой, приплясывал, пульсировал и дергался в конвульсиях, что наблюдала она с тяжелым и тошным равнодушием. Временами охватывал ее кашель; монотонною, многотонною тучей мошкары жужжал, заполоняя накаленный череп Маргариты, высокий голос недреманного экскурсовода, сочась говором ученого попугая.

Ни конца, ни края не сулила дорога, мучительная до нестерпимости. Не раз вспомнила упрямая девочка предупреждение женщины, ответственной перед Гиппократом. Душная душащая жарь смешивалась с темными сгустками тяжелой музыки, испускавшей гудение в самые Ритины барабанные перепонки, вздувшимися жилками проступал в их переплетении пронзительный звон усиленного микрофоном высокого женского голоса. Ехать долго, долго… Однако долг перед всем миром, перед честью, перед Пречистою Девой заставляли девочку собирать в кулак всю свою силу, устремляя мысли к неминуемому концу этого полета сквозь адовы вотчины.

Я лежу и смотрю в потолок, дергаемый нервною судорогой. Потолок серый и тусклый, как петербургское небо. Вернусь ли?

Сидящие спереди люди оборачиваются и хмурятся, стоит мне закашлять. Один нестарый мужчина с седыми уже висками довольно вежливо советует мне «лучше послушать экскурсию, нежели продолжать распространение бацилл среди желающих мирно настроиться на посещение одной из четырех земных обителей Богородицы». Надо полагать, он к настраиванию уже приступил. А перестройка — она вещь непростая, тут особый антураж нужен, однако! Никаких кашляющих девочек и прочих раздражающих факторов: человек на святую землю едет!..

До святой земли мы доехали в тот самый момент, когда казалось, что финита путешествия нашего окончательно затерялась в неизвестности, а цель его погибла в утробе. Я, потерявшая счет минутам, от резкого и неожиданного торможения едва не падаю со своего узкого ложа. Радостный шепот, чьи-то аплодисменты слышатся мне сквозь вату полузабытья, дремливого и горячего. Чьи-то сильные руки помогают мне подняться и почти выводят на свободу. Кругом — толпа недавних сокамерников, полупустая сельская улица, пара блеклых сельских магазинов встречает меня советским шиком потертых вывесок. Улица зелена и пахнет нагретой солнцем свежею травой, свежими пирожками, свежей нерасторопной жизнью. Бабушки в повязанных по-деревенски платочках продают огородную землянику, старые темноокие иконы, потемнелое от от времени серебро и можжевеловые крестики на шнурках. Их покрытые скатерками деревянные столы — островки средь многодревесного зеленого моря.

Монастырская решетка встает передо мною внезапно и четко, точно впечатавшись в сетчатку глаз. Храм. Белоснежный многоголовый великан отделен от меня ею одной, только одним вымученным шагом. Влечет. Тянет. Тянет и манит со странною, неизведанною, светозарной мощью. Веет прохладой и свежестью недостижимо близкой горной вершины; горное плато укутано в снежистый плат. Единственный новый шаг — есть плата за восхождение.

* * *

Низина. Холм. Низина. Холм. Энное количество раз, до той горы, взобраться на которую — суть. Высшая точка = высшая цель.

Путь каждого — есть путь с холма в низину, из низины — на холм; пока ты наверху — видишь все, видишь прошлое и грядущие гордые гряды (счастья ли, горя ли?) — на которые еще взойдешь; вот почему принято бояться высоты. Когда ты внизу, тебе видно лишь то, что минуло; будущее же сокрыто от глаз, загорожено холмом, у подножия которого в эту минуту мыкаешься. Будущее неизвестно. Люди говорят, что самое страшное — это неизвестность. Люди лгут: они любят неизвестность за то, что она — данность, не требующая борьбы да труда восхождения. Неизвестность входит в стандартный набор, полагающийся со дня появления на свет. Стоя внизу, не знаешь, что ждет тебя за очередным подъемом; малодушие соблазняет не испытывать судьбу и остаться там, где ты теперь: на безопасной равнине, у подножия непокоренного холма. Если трусливая слабость берет верх, то, возможно, ты проведешь в счастливом неведении тихую и теплую жизнь: с низины не рухнуть, она и есть — дно. Но где гарантия, что высь, отвергнутая тобою, есть лишь холм, а не та гора, взойдя на которую видишь больше прошлого, настоящего и грядущего? Только покорителю ее вершины открывается таинство четвертого измерения.

Взойти. Подняться на самый верх, вбить в его жесткую каменную непокорную грудь древко своего символа. Стяга ли? Креста ли? Гора Эльбрус, гора Голгофа. Да не все ли едино и равнозначно, если на то пошло?.. Имя, как и знак перед модулем, — важно только в известной нам системе координат. За ее пределами существенна одна лишь голая суть; численное значение, если на то пошло. А суть — это Прозрение. Очищение. Бог без имени и особых атрибутов, навязанных ему каждой отдельною конфессией. Бог не нуждается в догматах и атрибутах. Господь есть мир. Сущее. Вселенная. Когда ты с Ним, тебя не пугает неизвестность; ты просто не знаешь о ее существовании.

Прозрев, ты не боишься смерти. Ты ей не подвластен.

Когда прозреваешь, ты неминуемо чувствуешь это каждою клеточкой души, каждой дышащей частичкой тела. Оно, Знание, открывается тебе необозримой ширью с твоей Вершины; всасывается в тебя через кожу. Тебе кажется, что тело покрылось ледяною фольгой, но нет — иней этот живителен и почти горяч. Ты — эмбрион, плавающий в полном теплой воды пузыре. Жидкость питает тебя славной силой своей памяти, объемлющей несчетное множество измерений. Жидкость наполнена серебряными звездами, колючим их крошевом, которое кружевом льнет к телу. Жидкость ледяная и теплая… Твои глаза открыты, и она втекает в твое сознание через зрачки, щекочет глазные яблоки прохладою межзвездного пространства. Ты окутан ее дыханием, как теплом материнской утробы.

Меня вытягивают из квадратного деревянного колодца святого источника, как из материнской утробы. «Человек родился!..» — возвещают миру льющие золото, ладан и мирру соборные колокола монастыря. Дивеево. Диво. Дивом веет. Дева, вива!

Оказавшись на улице после узкой крытой купальни с деревянными стенами, я чувствую, что все ледяное серебро святой воды впиталось в мое тело и сознание. В этом крохотном домике — крохотный квадратный колодец, примерно метр на метр площадью и непонятной глубины. Кажется — в нем концентрат Вселенной; полная Вселенная, сжатая и вывернутая наружу четвертым своим измерением. Изнутри мне чуть зябко и тепло, как после долгого бега в крещенский мороз. Изнутри веет удивительной чистотой, которая руководит систолами и диастолами моего сердца, током моих мыслей, четкостью ожившего зрения. Я больше не ощущала жара, жары и дрожи; бред отступил от меня, растворившись в губительной для всякого зла живой жидкости.

Где-то, отделенная от меня километрами воды, одинокая и гордая старуха, не берущая милостыни, честно продает за бесценок — бесценное прошлое своей семьи. Ее родители давно умерли и не неволят ее заботой. Мои — по счастью — живы и здоровы; они чисты, о их благоденствии теперь молятся певчие этого монастыря, в котором они никогда не побывают, о котором не узнают. Мама, наверное, спит. Отец, высокодушный и светлый рыцарь, победив очередного дракона, благодарит толпу на не поддавшемся мне языке. Возможно, мама сейчас гуляет с младшими моими сестрами по старому своему городу; возможно, сейчас она глядит в глаза Лучшему из храмов. Возможно, она вспоминает меня, и от этого на сердце так хорошо.

На остаток отцовских денег — ничтожную малость растранжиренного мною наследства умершей до собственного рождения поездки в Сорбонну, я покупаю себе резной можжевеловый крест и старое детское серебряное колечко, садящееся, как влитое. Все остальное — до копейки раздаю нищим, побирающимся там и здесь на обратном пути в автобус. Каждому из полчища. Каждому.

Это не мои деньги. Вероятно, поэтому ими так легко сорить.

В Сорбонне, которая звучит на языке, как сорбит — против чистого русского сахара, мне не быть. Только твоя я, Русь. Кольцо сидит, как влитое; мы с тобой — обручены, и скоро прольется звук венчального гимна, соединяя нас вечными узами. Сегодня вечером в салоне теплохода дадут последний концерт. Сегодня своею мерцающею, брызгающею алмазными фонтанами музыкой нас посетит бессмертный Моцарт. Само имя его напоминает мне о вечном, беспрерывном блаженном мерцании. О ласковых и теплых полотнах залитого радугою Левитана, который — торжество левитации, и living, и бесконечный танец божественно прекрасной жизни.

И девочка не думала о том, что совсем скоро навсегда остановился корабль у родного гранитного берега, где теперь продан дом ее детства. Не думала и о том, что другие люди, улыбчивые и милые, пьют теперь чай на их кухне и смотрят в окно, открывавшее ей некогда улицу родного серого града, по которой, покинувши прежде ликующую толпу (амфи) театра, гладиаторской походкою возвращался с ежедневной своей битвы ее отец. Виктор — значит, победитель. Непременно — победитель.

Лишь только одна мысль занимала упрямую и безрассудную, своевольную и горячую голову Маргариты: сегодня станут давать прощальный концерт. И это будет Моцарт.

Амадей. Апогей. Апогей света, мерцания и чистоты; новое погружение в святую недряную субстанцию колодца, который расширится до размеров салона. Салона, который теперь станет как будто пуст и безлюден, обдуваем всеми ветрами. И растворился в безвремении его многолюдность. И не будет на прозрачных вовсюстенных окнах никаких портьер.

Только полет. Только вольный и чистый, безрассудный, по-птичьему свободный полет. Только воля. Только матушка твоя, Господи, идущая по лазурным волжским волнам — как по четвертой своей обители. Только Моцарт — и вечная, несокрушимая, призрачная красота, что обозрима только с самой высокой, самой заснеженной из жизненных вершин. Только красота.

И не будет в зале никого. Лишь однажды изглоданный восхождением старик пропитым и хриплым голосом выкрикнет: «Я вижу тебя, небо!..»

* * *

Небо буду видеть и я. Буду видеть его, задравши голову, — сквозь колышащуюся, просвеченную насквозь Волгину голубень; видеть — когда заплещет надо мною бездонная морская толща и окажусь я целиком, с отверстыми прозревшими зеницами в светлой невесомости, которая — утроба великого Божьего моря.

* * *

Просто — быть влюбленным в море. Трудно — любить.

Нега любовная — балансировать на стыке моря с небесною светлынью. Счастье — раствориться в глуби невозратности.

В глуби невозвратности = в глубине возвратности. Возвратности без не. Без беса. Без бездны. Но нельзя, совсем нельзя, если внутри твоей головы не перекатываются волны бескрайнего полновселенского мыслехранилища; если сами мысли твои не шныряют блесткими рыбками в пучине космокеана твоего. Я думаю: жаль, что из таких космосов, как из кокосов, редко выжимают довольно белое, добольно никчемушное, сладенькое молоко, оставляя самую суть; самую соль. Соль, которою полон кокосмокеан, но которую ценить не принято, в которую верить — моветон; такая попадет на язык — сплюнут и поморщатся, как если бы ею подло разродился фантик из-под рафаэлло. Чистая морская соль под корочкой, в которую одет кокос. Космос. (А космос — это всего лишь кокос, лишившийся «ко» во имя «моса».)

* * *

Счастье было мне завещано дедом и вложено в старую книгу (полную и вольную волнами!) — где гордые, покинувшие высь и покой, кокосы плывут в свою вечность.

Переводы

Сонет 15

Pablo Neruda

SONETO 15

Me gustas cuando callas porque estas como ausente,

y me oyes desde lejos, y mi voz no te toca.

Parece que los ojos se te hubieran volado

y parece que un beso te cerrara la boca.

Como todas las cosas estan llenas de mi alma

emerges de las cosas, llena del alma mia.

Mariposa de sueno, te pareces a mi alma,

y te pareces a la palabra melancolia.

Me gustas cuando callas y estas como distante.

Y estas como quejandote, mariposa en arrullo.

Y me oyes desde lejos, y mi voz no te alcanza:

dejame que me calle con el silencio tuyo.

Dejame que te hable tambien con tu silencio

claro como una lampara, simple como un anillo.

Eres como la noche, callada y constelada.

Tu silencio es de estrella, tan lejano y sencillo.

Me gustas cuando callas porque estas como ausente.

Distante y dolorosa como si hubieras muerto.

Una palabra entonces, una sonrisa bastan.

Y estoy alegre, alegre de que no sea cierto.

СОНЕТ 15

(Пабло Неруда)

перевод с испанского языка

Люблю, когда молчишь, как будто исчезая,

И далью смотришь, голосом горячим

Не ласкана моим. Твой взор полётом льётся,

В плен поцелуем рот румяный схвачен.

Как всё, моим наполненное духом,

Ты здесь, моей душой полна до краю.

А я тебя ловлю в созвучьях грусти

И бабочке из сна уподобляю.

Люблю, когда молчишь, как будто из далёка,

В круженье бабочки топя печаль юдоли.

Ты там, где голос мой тебя не тронет;

Дай мне молчать с твоею тишью боли.

Позволь мне говорить с твоим бессловьем,

Лампадно-чистым в совершенстве круга.

Ты словно ночь — тиха и синезвёздна.

Молчишь звездой, как дочерь неба-луга.

Люблю, когда молчишь, как будто исчезая,

Болезно-далека за смертной дверью.

Довольно слова одного, улыбки хватит —

Положит счастие конец неверью.

O vento do espírito

Teixeira de Pascoaes

Senti passar um vento misterioso,

Num torvelinho cósmico e profundo.

E me levou nos braços; e ansioso

Eu fui; e vi o Espírito do Mundo.

Todas as cousas ermas, que irradiam

Como um nocturno olhar inconsciente,

Luz de lágrima extinta, não sentiam

A trágica rajada, que somente

Meu coração crispava! Ó vento aéreo!

Vento de Exaltação e Profecia!

Vento que sopra, em ondas de mistério,

E tanto me perturba e extasia!

Estranho vento, em fúria, sem tocar

Na mais tenrinha flor! E assim agita

Todo o meu ser, em chamas, a exalar

Luz de Deus, luz de amor, luz infinita!

Vento que só encontras resistência

Numa invisível sombra… Um arvoredo,

Ou bruta pedra, écomo vaga essêcia;

E, para ti, eu sou como um penedo.

E na minha alma aflita, ódoido vento,

Bates, de noite; e um burburinho forte

A envolve, arrasta e leva, num momento;

E vai de vida em vida e morte em morte.

Ветер мира

(Тейшейра Пашкоайш)

перевод с португальского языка

Я ощутил дыханье урагана

Из чрева межкосмической спирали.

Меня он охватил; но шёл я рьяно;

И Духи Мира предо мной предстали.

Все одиночества, что излучают, будто

Ночная темень взором безотчетно, —

Свеченье слёз — не знали почему-то,

Не чуяли тех скорбных бурь, охотно

Моё лишь сердце мучивших! О Ветер!

Пророческая вьюга возбужденья!

Ты, дующий загадочно, в ответе

За мой восторг и за моё смятенье!

Ты исступлённо нежишь без касанья

Бутон сладчайший! Ветром я повенчан

Всей сущностью пролить огонь сиянья,

Свет Бога и любви, который вечен!

Встречаешь ты порыв с тобой бороться

В тени слепой лишь… И лесных чащобин,

И камня грубого — волною воля гнется,

А я утёсу для тебя подобен.

В горюющей душе, пурга шальная,

Ты бьешься ночью; шум идет на прибыль:

Влечет её, уносит, пеленая,

Из жизни в жизнь, из гибели в погибель.

Vento que me levou, nem sei por onde;

Mas sei que fui; e, ao pé de mim, bem perto,

Vi, face a face, a névoa a arder que esconde

O fantasma de Deus, sobre o deserto!

E aquele grande vento transtornou

Minha existência calma; e dor antiga

Meu rude e frágil corpo trespassou,

Como a chuva uns andrajos de mendiga.

E fui num grande vento; e fui; e vi;

Vi a Sombra de Deus. E, alvoraçado,

Deitei-me àquela sombra, e, em mim, senti

A terra em flor e o céu todo estrelado.

Куда — не знаю — был тобой влеком я,

Но знаю: шёл, ногами; предо мною

Кипел туман, пылающие комья

Скрывали призрак Бога над землею.

Того сломало урагана соло

Мой быт спокойный; старое страданье

Плоть грубую и тленную вспороло,

Как нищенское ливень одеянье.

Я шёл в ветру, когда прозрел в дороге,

Увидел Божью Тень. Прилёг тогда я.

И зацвели в душевном во чертоге

Моем — земля и небеса без края.

Die Lorelei

Heinrich Heine

Ich weiß nicht, was soll es bedeuten,

Daß ich so traurig bin,

Ein Märchen aus uralten Zeiten,

Das kommt mir nicht aus dem Sinn.

Die Luft ist kühl und es dunkelt,

Und ruhig fließt der Rhein;

Der Gipfel des Berges funkelt,

Im Abendsonnenschein.

Die schönste Jungfrau sitzet

Dort oben wunderbar,

Ihr gold'nes Geschmeide blitzet,

Sie kämt ihr goldenes Haar,

Sie kämt es mit goldenem Kamme,

Und singt ein Lied dabei;

Das hat eine wundersame,

Gewalt'ge Melodei.

Den Schiffer im kleinen Schiffe,

Ergreift es mit wildem Weh;

Er schaut nicht die Felsenriffe,

Er schaut nur hinauf in die Höh.

Ich glaube, die Wellen verschlingen

Am Ende Schiffer und Kahn,

Und das hat mit ihrem Singen,

Die Lorelei getan.

Лорелей

(Генрих Гейне)

перевод с немецкого языка

Мне ль ведать, что стало со мною,

И горем каким пленён;

Я брежу легендой одною,

Пропитанной соком времён.

Небо свежо, вечереет,

И Рейна поток нескор;

Закатное солнце греет

Головы гордых гор.

Там примостилась девица —

Крут и высок утёс.

Убор у нее золотится,

Чешет дева злато волос.

Боронит гребешком золоченым

И тихо притом поёт —

О счастии, обреченном

Сыскаться под плотью вод.

Гребец не избег опалы:

На сердце — тоски гроза.

Глядит он — да всё не на скалы,

Глядит — высоте в глаза!

Сойдется волна воедино,

Лодчонка укроется в ней…

Так песней своей лебединой

Вымолила Лорелей.

Der Handschuch

Friedrich Schiller

Vor seinem Löwengarten,

Das Kampfspiel zu erwarten,

Saß König Franz,

Und um ihn die Großen der Krone,

Und rings auf hohem Balkone

Die Damen in schönem Kranz.

Und wie er winkt mit dem Finger,

Auftut sich der weite Zwinger,

Und hinein mit bedächtigem Schritt

Ein Löwe tritt

Und sieht sich stumm

Ringsum

Mit langem Gähnen

Und schüttelt die Mähnen

Und streckt die Glieder

Und legt sich nieder.

Und der König winkt wieder,

Da öffnet sich behend

Ein zweites Tor,

Daraus rennt

Mit wildem Sprunge

Ein Tiger hervor.

Wie der den Löwen erschaut,

Brüllt er laut,

Schlägt mit dem Schweif

Einen furchtbaren Reif

Перчатка

(Фридрих фон Шиллер)

перевод с немецкого языка

Пред львиною ареной,

До зрелища — надменный,

Воссел Франциск.

Величье искрит по короне,

А вкруг короля — на балконе —

Сплошь дамских венцов изыск.

По знаку высокой десницы

Распахнуто чрево темницы…

Медленьем скрывая гнев,

Выходит лев.

Таращится жадно в порыве немом —

Кругом,

Зевнув лениво.

И водит гривой,

И тянет спину,

Ложась по чину.

Повторяется вновь картина:

Король зовёт, теперь

Раскрыла рот

Вторая дверь…

Был тигра дик

На волю полёт.

Исходит, львиной мощью поражен,

Рычаньем он.

Бьёт истово хвостом,

Горит живьём —

Und recket die Zunge,

Und im Kreise scheu

Umgeht er den Leu,

Grimmig schnurrend,

Drauf streckt er sich murrend

Zur Seite nieder.

Und der König winkt wieder,

Da speit das doppelt geöffnete Haus

Zwei Leoparden auf einmal aus,

Die stürzen mit mutiger Kampfbegier

Auf das Tigertier;

Das packt sie mit seinen grimmigen Tatzen,

Und der Leu mit Gebrüll

Richtet sich auf, da wirds still;

Und herum im Kreis,

Von Mordsucht heiß,

Lagern sich die greulichen Katzen.

Da fällt von des Altans Rand

Ein Handschuh von schöner Hand

Zwischen den Tiger und den Leun

Mitten hinein.

Und zu Ritter Delorges, spottenderweis,

Wendet sich Fräulein Kunigund:

«Herr Ritter, ist Eure Lieb so heiß

Wie Ihr mirs schwöt zu jeder Stund,

Ei, so hebt mir den Handschuh auf!»

Und der Ritter, in schnellem Lauf,

Steigt hinab in den furchtbaren Zwinger

Mit festem Schritte,

Und aus der Ungeheuer Mitte

От ужаса… Его язык

Тигриный пляшет одиноко,

Сверкает око,

А зверь обходит льва.

И, то свершив едва,

Ложится рядом.

Командуя парадом,

Король опять зовет, и тут

Двух леопардов видит люд.

Они рванули к тигру парой злой,

Метнулись в бой;

Но мстит сурово лапа удалая

Его, а лев пугающе гремит,

Призвав врагов принять смиренный вид;

Дерзнувшие легли за другом друг,

И вот образовали жуткий круг

Четыре кошки, жертву ожидая.

С балкона вдруг перчатка сорвалась

Руки прелестной; бабочкой крутясь,

Она слетела вниз и меж зверей

Легла красой своей.

Насмешливо на рыцаря Делоржа

Хозяйка всей души его глядит:

«Слова любви на правду не похожи,

Коль говоривший их — не возвратит

Мне сей же миг моей перчатки милой!..»

И рыцарь храбрый быстролётной силой

Спустился тотчас в дьявольский зверинец —

Да шагом твёрдым;

И близкую к оскалившимся мордам

Nimmt er den Handschuh mit keckem Finger.

Und mit Erstaunen und mit Grauen

Sehns die Ritter und Edelfrauen,

Und gelassen bringt er den Handschuh zurük.

Da schallt ihm sein Lob aus jedem Munde,

Aber mit zätlichem Liebesblick —

Er verheiß ihm sein nahes Glük —

Empfägt ihn Frälein Kunigunde.

Und er wirft ihr den Handschuh ins Gesicht:

«Den Dank, Dame, begehr ich nicht!»

Und verläß sie zur selben Stunde.

Перчатку подхватил его мизинец.

И изумлённо храбреца — из ямы

Встречают нынче рыцари и дамы;

Бесстрастно возвращает он трофей.

Уста дворян сочатся похвалою.

И с ласковой улыбкой на лице,

Удачу обещающей в конце,

Девица обращается к герою.

Но благодарность не нужна ему —

Швырнул перчатку даме посему,

Оставив деву в тот же час — чужою.

Christmas at sea

Robert Louis Stevenson

The sheets were frozen hard, and they cut the naked hand;

The decks were like a slide, where a seaman scarce could stand;

The wind was a nor'wester, blowing squally off the sea;

And cliffs and spouting breakers were the only things a-lee.

They heard the surf a-roaring before the break of day;

But twas only with the peep of light we saw how ill we lay.

We tumbled every hand on deck instanter, with a shout,

And we gave her the maintops'l, and stood by to go about.

All day we tacked and tacked between the South Head and the North;

All day we hauled the frozen sheets, and got no further forth;

All day as cold as charity, in bitter pain and dread,

For very life and nature we tacked from head to head.

We gave the South a wider berth, for there the tide-race roared;

But every tack we made we brought the North Head close aboard:

So's we saw the cliffs and houses, and the breakers running high,

And the coastguard in his garden, with his glass against his eye.

The frost was on the village roofs as white as ocean foam;

The good red fires were burning bright in every «longshore home»;

The windows sparkled clear, and the chimneys volleyed out;

And I vow we sniffed the victuals as the vessel went about.

The bells upon the church were rung with a mighty jovial cheer;

For it's just that I should tell you how (of all days in the year)

This day of our adversity was blessè Christmas morn,

And the house above the coastguard's was the house where I was born.

Рождество в море

(Роберт Льюис Стивенсон)

перевод с английского языка

Изрезал в кровь ладони — насквозь промерзший шкот,

На палубах не встанешь: проклятый гололёд,

Норд-Вест гудел сурово и с моря задувал,

И видел взор лишь бурю волн, а также пики скал.

Еще в огне закатном — гудел прибоя гам;

Но ужас положенья к утру открылся нам.

Мы за канат цеплялись, не опускали рук,

И вскоре топсель подняли в надежде сделать крюк.

Меж мысами весь день нас мотало взад-вперед,

Меж Северным и Южным — калечил руки шкот,

Весь день — насквозь промерзнув, терпя и боль, и страх,

Меж мысами мотались мы тщетно на волнах.

Страшил нас грозный Южный обильем острых скал,

Мы прочь рвались — но из-под вод мыс Северный всплывал!

А с ним — утесы и дома, и волны на бегу,

Смотритель с длинною трубой на самом берегу.

Цвет крыш — что пена с буйных волн: от снега все бело…

Трещало пламя в очагах, даря домам тепло

Сияли окна, дым из труб, кудрявясь, выходил,

И слышали мы дух стряпни, уже лишаясь сил.

Колокола церковные на весь звонили свет

Поскольку, правду вам скажу, что время наших бед

Совпало с самым светлым днем — христовым Рождеством,

А дом, что за смотрительским, — то был мой отчий дом.

O well I saw the pleasant room, the pleasant faces there,

My mother's silver spectacles, my father's silver hair;

And well I saw the firelight, like a flight of homely elves,

Go dancing round the china-plates that stand upon the shelves.

And well I knew the talk they had, the talk that was of me,

Of the shadow on the household and the son that went to sea;

And O the wicked fool I seemed, in every kind of way,

To be here and hauling frozen ropes on blessè Christmas Day.

They lit the high sea-light, and the dark began to fall.

«All hands to loose topgallant sails», I heard the captain call.

«By the Lord, she'll never stand it», our first mate, Jackson, cried.

…«It's the one way or the other, Mr. Jackson», he replied.

She staggered to her bearings, but the sails were new and good,

And the ship smelt up to windward just as though she understood.

As the winter's day was ending, in the entry of the night,

We cleared the weary headland, and passed below the light.

And they heaved a mighty breath, every soul on board but me,

As they saw her nose again pointing handsome out to sea;

But all that I could think of, in the darkness and the cold,

Was just that I was leaving home and my folks were growing old.

И вот родная комната, и два родных лица,

Очки старушки-матери и седина отца.

Камин мерцал, потрескивал — ласкал сыновний глаз,

А на фарфоре, что в шкафу, пускались искры в пляс.

Я знал о чем их разговор, и был он обо мне,

О сыне, что ушел в моря и бился на волне,

Каким же видел я себя в тот горький час глупцом,

Что в море Рождество встречал, оставив отчий дом!

Маяк вдали забрезжил чуть и свет рассеял тьму

Отдал команду капитан. Наперекор ему

«Мой сэр, не выдержит! Назад!» — помощник закричал.

«А это неизвестно, Джексон», — тот в ответ сказал.

Корабль накренился вдруг, но снасть была крепка,

И с ветром взмыл в пролив, того не осознав пока.

Теперь дню зимнему конец, уж на подходе ночь,

Спешим, пройдя под маяком, мы из залива прочь.

Решились с облегчением друзья мои вздохнуть,

Взглянув на корабельный нос, что в море целил путь,

И лишь меня терзала боль сквозь леденящий срам

О доме, и о тех, кого стареть я бросил там.

БЕЛый ТАНец[4]

Фантасмагорически-вневременная трагедия в в двух действиях с эпилогом.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Граф.

Графиня Люсидия, жена его.

Мизерос, их старший сын, горбун.

Пассий, их младший сын.

Бенедикт, племянник Графа, сирота; подумывая над тем чтобы посвятить жизнь Богу, отказаться от земных радостей и уйти в монастырь, служит в храме при дворе Графа, чтобы удостовериться в истинности своей Веры.

Барон, властитель соседних земель в пределах Королевства.

Кларисса, юная дочь его, племянница Короля.

Король, родной брат покойной жены Барона, матери Клариссы.

Королева, племянница Римского Папы.

Тень.

Молитвы, четыре светлых духа в женском обличии.

Гости на балу:

Герцогиня.

Господин X.

Госпожа X, жена его.

Господин Z.

Госпожа Z, жена его.

Дама M.

Музыкант.

Танцоры.

Место действия:

Ныне несуществующее Европейское Королевство, замок Графа.

Время действия:

30 апреля — 1 мая (включая ночь, т. н. Вальпургиеву Ночь) тысяча семьсот незапамятного года.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Замок Графа, рыцарский зал. Мизерос и Пассий фехтуют.

Последний — более искусный мастер, то и дело наносит скованному и неуклюжему брату шутливые удары. Мизерос зажат и сердит; очевидно, что происходящее ощутимо задевает его самолюбие.

Пассий

Ах, вновь, мой брат, Вы были неловки!

Однако ж чудно отплясали польку!..

Мизерос

Уймись, глупец! И впрямь — кривляться только

Безумные горазды дураки,

Тебе подобные!

Пассий

Умерь свой пыл! Игра —

Блистать не повод мнимою отвагой…

Мизерос

Следи-ка лучше за своею шпагой,

Посмешище отцовского двора.

Пассий

А коли не плеваться желчной влагой?..

Мизерос

…То рот прикрыть давно б тебе пора!

(Мизерос яростно нападает; Пассий смеется и ловко отражает его удары)

Пассий

Да полно Вам! Что в гневе-то пустом

Искать ответа незлобивой шутке?

Уж лучше мне поведайте о том,

Как проводили светлые минутки

Вчера Вы с девой милою в полях…

Мизерос

(краснея)

Нахальный врун! Там не был я давече!..

Пассий

…Ах, верно, вы скакали на конях

С Алисою!..

Мизерос

Твои противны речи!

Лишь вслушайся: Кларисса — имя ей!

Пассий

Не все ль равно? Ведь матери сильней

Я эту нимфу не люблю. Подумай:

В каретах — к нам, живет уже дня три —

С отцом-бароном, с нянюшкой угрюмой,

Проклятой ведьмой, черт ее дери…

Кто звал сюда?.. Тогда — почто явились?!

В соседних землях властвует барон.

А ехал-то — в Туманный Альбион!..

Мизерос

Они, гляди, дорогой утомились.

Пассий

Ах, не смеши! До нас рукой подать

От их владений… Просто мы богаты!

Отец наш, граф, мне говорил когда-то:

В сравненье с ним нища «святая» знать!

А что барон? Лишь титул без гроша

Да родственные узы с королем!..

Мизерос

Неплохо!..

Пассий

Нет наследника — облом.

Мизерос

(мечтательно)

Зато как дочь барона хороша…

Пассий

Пожалуй, правда: выдать замуж можно,

Чтоб гнусное поправить положенье!

Мизерос

Ты говори — да только осторожно!

Пассий

Мизерос, право — обуздай смущенье!

Что ты влюблен — у всех на языках;

Давай же, расскажи про те дела,

Как был вчера с Клариссой в седоках,

Да ненароком выпал из седла!..

(давится смехом)

Мизерос

(яростно атакуя)

Да как посмел с наследником престола

Ты графского вести такую речь!

(Пассий отражает ожесточенное и крайне неулюжее нападение брата, в результате чего тот оказывается на полу. Шпага Мизероса вылетает из его рук и скрывается в дверном проеме.)

Пассий

Дай руку — помогу подняться с пола,

О, мой Виконт!..

Мизерос

(поднимаясь)

Себя изволь беречь!

(потирая ушибленное место, отправляется за шпагой)

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

(Мизерос один, идет по темному коридору)

О, гнусный Фатум! Отчего жесток

Бываешь ты? Мои правдивы речи:

К чему одним, как шелковый платок,

Кладешь ладони ласково на плечи,

В то время как не жалуешь иных,

Натравливая рой невзгод на них?

Я знаю: некто, немощный бедняк,

Моим прискорбным возмущенный взором

Промолвит лишь, кривя лицо укором:

«Печаль твоя — неслыханный пустяк!»

И впрямь, представить: в графском вырос доме

Владел, казалось, всем. Быть может, кроме

Отцовской дружбы и его любви…

Но прочее — хоть шапкою лови.

Ах, мой бедняк любезный!.. Я с отрадой

Тебе б свой чудный уступил покой,

Когда б за то — заботою людской

Смог насладиться, будто бы наградой…

Рычу, как зверь, я, в клетке золотой

Томясь на обозренье всенародном;

Но всяк, желая Графу быть угодным,

В том слышит рёве только звон пустой.

Лишь, долг перед природой исполняя,

Ко мне добра сердечно мать родная.

Я помню, был шести годов от роду,

Когда, привлечь желая графский взор,

Помчался на коне во весь опор:

Отец мой чтит неписаную моду

И грации вершину видит в том.

Но что поделать, коли под конем

Тропинка вкось пошла: наездник пал в кювет…

До сей поры едва сгибает спину.

…А графу обратить вниманье к сыну

Не разрешил суровый этикет.

Бессменно статен на приемах, балах,

В своих покоях и дворцовых залах,

Отец наш, Граф — великосветский муж.

Родился сын — второй уже к тому ж,

Прелестный Пассий!.. Он обласкан был,

А я — забыт, как сорное растенье,

И искалечен, нелюбим — в ученье

Направил свой внутри кипящий пыл.

И все же — есть на свете справедливость!..

Всевышний щедро наградил умом

Меня — бесценным! — за порыв, за живость…

И я ведь старше Пассия притом!

Пусть брат красивей, лучше сложен, но

Мне править по закону суждено.

Пускай отец с пелен лелеет брата:

На свете есть за все, за все расплата!..

О, Фатум, да: тебе не все равно!..

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

(Мизерос замечает шпагу, нагибается за ней и слышит свое имя. Подойдя к приоткрытой двери, он различает три голоса — высокий мужской, низкий мужской и женский — ведущие разговор.

Сцена разделена ширмой на две части: в левой находится Мизерос, правая изображает комнату, где находится Граф, его жена и племянник.)

Люсидия

Ей-богу, граф. Я возражать не смею,

Но ты уверен, дорогой супруг,

Что выдержит Мизерос?..

Бенедикт

Право, дядя,

Сказал бы я Вам, на кузена глядя,

Должно быть, как его ближайший друг,

Что с детства гнул он над наукой шею,

Заменой Вам стремясь достойной стать,

О графском лишь престоле мог мечтать…

Граф

Довольно, Бенедикт. И без тебя

Все ясно стало мне в одно мгновенье.

Что до Мизероса — давно уверен я.

Мизерос

(за дверью, обрадованно)

Родитель мой!

Граф

Как смог бы он решенье

Отцовское оспорить? Нет причин!

Ведь графский стол — для доблестных мужчин.

Мизерос

(благоговейно)

Ах, кто отца мудрее моего!

Граф

Я здесь — царю. Мне и решать, кого

Своим считать наследником достойным:

Я жизнью клялся пред отцом покойным,

Что избран будет самый верный сын.

К чему скорбеть?..

Мизерос

(счастливо)

…На это нет причин!..

На лад пошло дышавшее на ладан

Моё-то дело!..

Граф

Что, жена, — не рада?

Обоим вам мое противно слово!..

Вразрез пойдете?!

Люсидия

(вскакивая со своего места, с внезапным порывом)

О, мой сударь, что Вы!..

Не мы — король бы нынче против был!

Граф

(отмахиваясь со смехом)

Что мне король в кругу придворных рыл?

Мизерос

(смеясь)

Что — нам король? О, ангельская рать!

Я гордый граф! Нет больше сил стоять!..

Люсидия

(горячо, как из последних сил)

Милорд, милорд!.. Ведь то — его земля!

Его всесилье, и закон, и слава…

Граф

Уймись, жена. Плевать на короля!

Бенедикт

Ваш бедный сын…

Граф

Жалейте: ваше право;

Но в третий раз не стану повторять:

Мизеросу у власти не бывать!..

Люсидия

(гневно)

Кларисса быть должна его женой!

Мизерос троном завладеть обязан!..

Граф

Не видишь сути — топай стороной!

Путь первенца ж давно был мной предсказан.

Пускай хоть на столетье старше он —

Я здесь правитель! Я же — и закон.

Мой Пассий смел, любим придворным светом,

А скверный шут и жалок, и смешон.

Нелепо даже толковать об этом!..

И, кстати, разве выдаст наш барон

Клариссу за несчастного урода?

Прощай навеки, королевский трон

И связи императорского рода!..

За Пассия ж готов он дочь отдать.

Мизерос

Мечта моя! Нет больше сил стоять!..

Граф

Мизерос должен руки целовать

Всем нам за то, что при дворе остался —

Народ своей наружностью пугать!

И тут — он граф. Вот смех-то! Я б расстался

Уж с ним давно — да сплетни не нужны.

Люсидия

Как ты жесток!..

Граф

Моей в том нет вины.

Высокий круг ошибок не прощает,

И это крепко я усвоил сам.

Бенедикт

Мизерос не снесет, когда узнает…

Граф

Меня ты утомил! Ступай во храм,

Тебя давно заждались прихожане.

А прежде… Стой. Бумагу Божьей длани

Предай вот эту.

(берет со стола лист, что-то пишет, ставит долгий и замысловатый росчерк)

Бережно держи!

В Евангелье старинное вложи

У алтаря мое ты завещанье.

Прелестный Пассий! Ждет его признанье;

Я чувствую, что сын прославит род.

Иди же: нынче дел невпроворот.

(Бенедикт уходит)

Люсидия

(робко)

Ей-богу, возражать я не посмею…

Но, граф…

Граф

Вот и ступай к себе, жена.

Твоя поддержка мне была нужна,

А нынче — умоляй любую Фею,

Чтоб мой погас вовсю горящий гнев!

Ступай к себе — да наряжайся к балу,

Чтоб не кружить, одеться не успев,

Среди гостей светлейших — в чем попало.

Люсидия

(с ужасом)

Ужель успел ты всех уже созвать?!

Граф

Сегодня празднуем! А что — Вам рано знать.

Люсидия

Уж не женить ли Пассия решили?..

Граф

Ступайте, сколько можно повторять!..

(Люсидия уходит в глубь сцены)

О, женщины, всегда такими были!..

Мизерос

О Господи! Нет больше сил стоять!..

(Свет частично гаснет, в итоге на сцене остается на виду один Мизерос, сидящий на корточках, зажав голову меж коленей. Он горестно раскачивается взад-вперед)

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

(Из приоткрытой двери выходит Бенедикт и начинает продвигаться по коридору. Внезапно заметив шпагу Мизероса, он поднимает ее и разглядывает некоторое время с недоуменным выражением лица, после чего оборачивается и видит Мизероса.)

Бенедикт

(протягивая Мизеросу шпагу, неуверенно)

Прости, кузен. Желал помочь на деле

Тебе я нынче. Верно, ты и сам

Свидетель.

Мизерос

(вырывая из рук кузена шпагу, нервно)

В чем изрядно преуспели!

И как на ум пришло такое Вам?

Мне шпаг давно уже не подавали!..

А сам я б, верно, справился едва ли!

(разворачивается и резко уходит)

Бенедикт

(один)

За что, Господь, мечты был отнят дар?

Несчастный! Сможет ли снести удар

Или падет, бессильный от печали?..

Кузен-кузен, ты выдержишь едва ли!..

(вспоминает о бумаге, что дал ему граф)

Проклятая бумага! Что ж такое

Здесь писано надменною рукою?

(разворачивает завещание, медленно читает вслух)

«…Свой титул я по смерти предаю

Меньшому сыну, и любовь мою

Наследством драгоценным подкрепляю…»

А как же старший? Бессердечный граф!

Как мог он так, святой закон поправ…

«…К тому же я до нынешнего маю

Пред Божьим ликом всей душой клянусь

Венчать роскошно Пассия с Клариссой,

О чем имел с бароном уговор,

Ее отцом…» Коварный хитрый гусь!

Она с таким не вздумает мириться,

Бьюсь об заклад — пойдет наперекор!

«…Коль дева против свадьбы и веселья —

Тогда уже, по воле двух отцов,

В монастыре для ней заменит келья

Родного замка драгоценный кров!»

(пауза)

«А после свадьбы сторона невесты

Получит злата графского сундук

Да серебра — в честь дружеского жеста…» —

В честь дружеского? Вероломный трюк!

А что же граф себе возьмет в награду,

Коль у барона — поле да соха?..

«…Наследником своим сердечно рады

За то барон представить жениха».

О небо… Все мне ясно наконец:

Как некогда Христа — скупой Иуда

Продал Клариссу за казну отец!

А граф-то, граф и сам черпнул из блюда!

Позарился на королевский трон,

Коль скоро сына не прижил барон,

Родство прямое с королем имея.

Король бездетен, стар, а значит — есть

И шанс облагородить (чудо-весть)

Хоть бороду, хоть брадобрея!

Теперь… Теперь молиться должен я!

И, боль души пред Богом не тая,

Все выскажу в бессмертном искони:

«Всесильнейший! Спаси и сохрани!..»

(встает на колени спиной к зрителю)

Спаси и сохрани.

И сохрани.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

(в рыцарском зале, Пассий и Мизерос)

Пассий

Да здравствует мой будущий властитель!

Ну, полно оскорбляться самому:

Я не соперник, но сторонний зритель —

Которому Ваш титул ни к чему!

(смеется)

О нет — с довеском в сотню сот монет

И то пошло б княженье мне во вред.

Мизерос

С твоею тягой глупости болтать

Давно пора б ослиный сан принять!

Пассий

Остынь! Не то со смеху погибать,

Начну я вновь — ты в гневе, брат, тако-о-ов!

Мизерос

Спросить не смею, неужель видал

Ты сам себе подобных дураков.

Пассий

Ответ грядет — ты б зеркало мне дал!

(садится за клавесин)

Но полно! Лучше музыку в покое

Послушай! Я ее ведь сам писал

От делать нечего — одной рукою.

Мизерос

Представить страшно, чем в тот миг другою

Настолько ты, приятель, занят был!

Пассий

Известно, чем — я ею мух давил.

Послушай же! Иль хочешь оскорбленье

Ты мне нанесть?!

Мизерос

(в сторону)

Чем заслужил я муки?!

Пассий

Молчи и слушай ангельские звуки!

Мизерос

(язвительно)

Какая честь!

(постепенно свет гаснет и остаются только неблагозвучные звуки испорченной музыки)

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

(Сад возле графского замка. Сад разбит сразу у входа в замок, и сквозь него проходит дорога в часовню, где служит Бенедикт. На сцене появляется Кларисса, одетая в простое светлое платье, с распущенными волосами.)

Кларисса

Не жизнь, а праздник! Батюшка-барон,

Как жаль, что с графом вы в делах, заботах…

Но, хоть без Вас, — сердечный Вам поклон

За третий день, и все в мажорных нотах!

А мы ведь не сюда держали путь!

Но — Англия к чему, когда вдохнуть

Я здесь едва от радости умею,

Меня полнящей… Надо же — махнуть

В соседский замок! Отлежали шею

В карете Вы, а муки не поняв,

Я против говорила поначалу

Ухода с курса. Но свернули! Граф,

Казалось, рад был нашему причалу

И на мгновенье им не удивлен.

Радушно встретил, выделил покои…

А ведь в ночи нагрянули! Барон

Отец о нем говаривал такое:

Мол, щедр и добр, богат… Ох, как богат!

(Раздвинув кусты, за девушкой наблюдает Бенедикт)

Кларисса

Но для чего мне эти горы злат?

Спасибо, милый мой отец-барон,

За то… За то, что здесь нашелся Он!

День третий кряду жжет любовью алой

Одна лишь только мысль о…

Бенедикт

(в сторону)

О Боже правый!

О чем сейчас заговорит она?!

Взаимностью неужто обнадежен?

Ах, нет: молю. Твой путь уже проложен:

С другим обручена, обречена

Коварными отцами!..

Кларисса

Я пьяна!

Любовью, как вином. А вправду — Вами!

Где Вы — теперь? Господь, яви ответ!

О, Бенедикт!

Бенедикт

(вываливается из кустов)

Кларисса

(испуганно)

Вы слышали?

Бенедикт

О нет!

Я мимо только брел, Кларисса, мимо!..

(в сторону)

«Иду к тебе дорогой пилигрима…»

Что правит мной?

Кларисса

О, силу, Бог, утрой!..

Вы слышали!.. Но я бутоны вижу

Чудесные, что нежный запах свой

Льют ярче роз на улицах Парижа!..

(подходит к кусту, что рядом с Бенедиктом; начинает срывать цветы)

Мой друг, мой друг! Теперь всю жизнь мою

Хранить их буду. От души…

Влюбленной!..

(дает ему один из цветков, красный, словно кровь; остальные оставляет себе)

Бенедикт

Я Вас благодарю!..

Кларисса

Благодарю!..

(вальсируют)

Кларисса

Счастливый день!..

Бенедикт

(взволнованно)

Покончить с этим должен я сейчас.

Кларисса

(отстраняясь)

В чем дело?

Бенедикт

(в сторону)

О, могу ли я ответить?..

(Клариссе)

Простите, друг. Я должен ранить Вас,

Меня бы не должны Вы были встретить.

Кларисса

Вы сердитесь! Но мучил сердце груз!

Поверьте: Вас обидеть не желала…

Бенедикт

О, видит Бог: нимало не сержусь.

(в сторону)

Что говорю! Она бледнее стала!

Но разве можно — чтоб сейчас, постригом

Была свободы лишена? Я мигом

Спалю мосты… Хотя душа — пылала.

Кларисса

(дрожащим голосом)

Когда б Вы знали, что за страшный груз…

Теперь — позор. От светских, от дурацких!..

Бенедикт

(в сторону)

Пора!

(Клариссе)

Простите, друг, но кроме братских

Меж нами быть иных не может уз:

Я с церковью свой путь свести обязан,

Коль скоро с нею от рожденья связан

Судьбинной нитью.

(пауза)

Так велел отец

Пред смертью ранней.

(в сторону)

О, безумный лжец!..

Кларисса

Я чувствовала, знала… Горе мне.

Позор — признаться первой. Боже, не…

Не дал бы никогда Господь того,

Что сам ты рвешь себе из рук его,

Назойливость моя меня сгубила.

Бенедикт

Ах нет же, нет… Все по-иному было.

Кларисса

Молчите! Это лишь моя вина.

Бенедикт

Кларисса!

Кларисса

С глаз упала пелена.

Бенедикт

Кларисса!

(в сторону)

Боже, если б только знала,

Что б сделал граф, когда б со мной была!

Кларисса

Молю, простите: Вас я задержала;

Ступайте в церковь — бьют колокола.

(Бьют колокола Кларисса убегает)

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

(Кларисса, вся в слезах, вбегает в рыцарский зал, в противоположном конце которого на клавесине музицирует Пассий.

Не видя двух братьев, направляется к высокому окну; Мизерос, заметив девушку, по мере ее последующего монолога медленно идет к Клариссе через зал.)

Кларисса

Пришел конец! Теперь завершена

Ты, жизнь моя! Как просишься к исходу,

Как рвешься в вечность с этого окна.

Я влюблена!

(достает бутоны, гладит их и кладет на подоконник)

Отец, прости. Народу

Сказать изволь, что… дочь была больна;

То будет правдой. Тасовал колоду

Судьбы моей, должно быть, Сатана.

Как тянет к небу с этого окна…

Нырнуть бесстыдно.

(опирается на подоконник и смотрит вниз)

Вовсе не обидно

Погибнуть, испытав любви тоску.

Но я с собой мечту не увлеку:

Слечу одна в бездонные глубины.

Пусть только мой возлюбленный безвинный

Помолится распятью обо мне.

А грешнице — пылать в огне, на дне…

На горе папеньке — на радость Сатане!

(истерически хохочет)

(становится коленями на подоконник, затем оборачивается, прислушавшись к музыке Пассия)

О… Вот и он уже, гляди, встречает

Мой скверный дух… тлетворным смрадом труб.

(Пассий слышит последние слова Клариссы, резко прекращает играть и грозно переспрашивает)

Пассий

Позвольте-ка! Не понял!

Мизерос

(останавливаясь за спиной Клариссы)

Слишком туп

Мой братец, право, дева.

Кларисса

(испуганно дергаясь)

Ярый бред!

Проклятое хитросплетенье бед!

Мизерос

(подходя ближе, протягивая к ней руки)

Не у тебя одной, прелестный друг.

Кларисса

Не надо рук!

И так — горяч недуг.

Меня, стрелу, что смазана отравой

Любви — пусти, о лук окна, лететь!.. И с лавой

Смешаться адовой, и раствориться вдруг…

(отвлекается на движение Мизероса; Мизеросу, указывая на Пассия)

…Чтоб этот сорный лишь не слышать звук!

Пассий

(гневно поднимается, захлопывает крышку инструмента и направляется к Клариссе и Мизеросу, выкрикивая на ходу Клариссе)

Злословница! Сколь гадкий поворот!

На мой этюд бесстыдно посягнула!

Как вспомню — мигом оторопь берет!

(пытается замахнуться на Клариссу нотной тетрадью, по которой прежде играл; на его пути оказывается Мизерос)

Мизерос

(бросаясь на брата)

Последним станет следующий шаг!.. Дурак!..

Пассий

Вот как? Так в руки — флаг!

Вперед!

(наносит удар нотной тетрадью)

Сначала пусть настанет твой черед

Включиться в битву!

(продолжает бить Мизероса тетрадью)

Мизерос

Живо сменит бритву

Язык твой вострый с помощью моей

Последнему разбойнику, злодей!

(закрываясь руками от ударов, бежит к клавесину и хватает шпагу)

Спляши, спляши под дудочку мою!

Сгною!

(Бежит со шпагой на инстинктивно заслоняющего собой Клариссу Пассия, но спотыкается и растягивается на полу.)

(Входит граф, обращается к Пассию и Клариссе, не видя Мизероса.)

Граф

Мои вы голубки!..

Кларисса

(прижимаясь к Пассию)

Подуло

Признаться, холодом внезапным, вопреки

Полудню летнему…

Граф

Мои же вы друзья!

Признаться, вас искал нарочно я!

И, к счастью, не бесплодно. Милый сын!

Пассий

(со скучающим видом)

Да-да?

Граф

В твои года

Женой обзавестися — вот вопрос!

(многозначительно смотрит на Клариссу)

Прошу принять на вид:

Я новость добрую сегодня вам принес!

Мизерос

(в сторону)

Заранее тошнит.

Граф

(меняясь в лице)

И первенец сидеть изволит здесь!

Но — к черту спесь,

Коль к вечеру признать обязан весь

Высокий двор…

(снова оборачиваясь к Пассию и Клариссе)

Вас мужем и женой!

Кларисса

(отстраняясь от Пассия)

Бог мой!..

Граф

То будет чудо-смесь…

Баронограф появится на свет!

Кларисса

Нет-нет!..

Граф

(Клариссе)

Мое дитя!.. Итак, сегодня пир

В честь вашу затрезвонит хором лир.

Но, кажется, Мизерос приуныл?..

Кларисса

Там будет Бенедикт?

Граф

Бесспорно. Резок был

Со мной племянник, но его простит

Великодушный граф. Прошу принять на вид!

Кларисса

Придет ли точно он?

Граф

Был, доченька, первейшим приглашен,

А далее — решение за ним.

(Пауза)

Постой. Уж не влюбилась ли в святошу?

(Кларисса пошатывается и едва не падает, но Пассий вовремя ее

одхватывает)

Граф

(смеясь)

Гляди!.. Я, друг, не брошу

На ветер слова!

Мизерос

(в сторону, злобно)

Дорожа своим

Авторитетом!

Граф

(Клариссе)

Жребий твой простой:

Иль под венец — иль в келью, на постой!

(Кларисса порывается возразить)

Граф

Да, в монастырь. О том не говорил?

Отец твой, кстати, солидарен был.

Мизерос

Она отнюдь не к этому спросила

О Бенедикте! Быть у алтаря

Священник должен!..

Граф

(Мизеросу)

Чтенье мыслей — сила.

(Клариссе)

Однако, дочка, волновалась зря:

Я загодя условил все детали!

Бесспорнейше, барон мне в том помог…

Поверьте старику: венчанье впрок

Пойдет. Алтарь? О, все мы там бывали!..

(Часы бьют полдень; граф, вздрогнув от неожиданности, поворачивается к ним)

Но вестнику — раскланиваться час.

Кларисса, Пассий — рад усталый глаз

В объятьях нынче вас глядеть премилых.

Полудень прибыл. Чай, встречать пора!..

(Мизеросу)

Смутьян, не обессудь — папа не в силах

С тобой пускаться полулежа в пляс…

Вставай, нелепый!

(Мизерос, не глядя на графа, поворачивается на полу на живот)

Граф

Тьфу!.. да ЧЕРТ с тобой.

(слышится хлопок)

Швырнул же случай сына мне такого.

Пассий

(смеется)

За эти только сутки — не впервой

Мне слышать это!

Граф

(Пассию)

Да, родной: не ново

И то, что в тех словах заключено.

Мизерос

За годом год, о, Дьявол, все одно!

(снова доносится хлопок и возле окна от стены отделяется странная темная тень)

Пассий

(уходящему графу)

Отец!

Граф

(снова появляясь в дверях)

Да, чудный мой?

Пассий

Спешу сердечно Вас уведомить:

Решил я нынче свой сонат исполнить

Пред знатию на свадебном пиру.

Мизерос

(в сторону)

Сонату!.. Мрак.

Граф

(Мизеросу)

Хотя бы поутру

Любовью к младшему свою б ты смерил прыть!

Смогу ль тебя до смерти научить

Я этой добродетели?..

Мизерос

Едва ль.

Граф

И отчего ж?!

Мизерос

Коль скоро сам ты в ней не

преуспел!

Граф

Бесстыдный враль!

(Тень начинает дергаться; исходящие от нее порывы ветра вышвыривают цветы, лежащие на подоконнике, в окно. Кларисса кидается к ним, пытается собрать, бегая руками по опустелому подоконнику.)

Мизерос

(Графу)

Таков уж мой удел.

(поднимается и уходит)

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Граф

(про себя)

Подумать только. Первенец!..

Пассий

Папа!

Свою сонату я решил исполнить

Сегодня вечером!

Граф

(гневно)

Засим мой долг теперь

В аплодисментах изойтись мгновенных

Слезами радости?!..

Пассий

Я… Ты… Не мог припомнить

Из прежних лет таких речей надменных

Я от кого-то! Ты, отец, порой

Бываешь сносным; нынче — сам не свой.

Граф

Щенок! Свою ты спесь умерь!

(сдергивает со стены распятие и швыряет его в Пассия)

Пассий

(ловя крест и роняя нотную тетрадь, которая порывом ветра летит под ноги Тени)

Безбожный зверь!..

(выбегает)

(Тень поднимает тетрадь и начинает листать ее; граф, держась за сердце, медленно подходит к лавке и садится — так, что Тень оказывается за его спиной)

Граф

(тяжело дыша)

И впрямь, был прав наследник вещий мой!..

Я — зло. Я — Вельзевул. Я гул. Я зной.

Подобно демону мой разум бушевал,

Безумием объятый. Но к чему

Греметь пристало старому уму?

(Тень плавно подходит к говорящему сбоку, одновременно разрывая нотную тетрадь на мелкие части)

Граф

С чего звенят в висках, подобно стали,

Горячечные пламенные дали?

С чего мой разум вьюгой бушевал?

Тень

(шепотом)

Кого призвали — тот и правит бал!..

(Сцена становится совсем темной, только один прожектор освещает сидящего Графа и Тень. Тень торжественным жестом осыпает графа обрывками нотной тетради.)

Кого призвали — тот и правит бал!..

Мизерос

(вдруг выбегая на сцену, двигаясь по самому ее краю)

Господь! Будь проклят!..

Бог — гори в аду!

Моя судьба — ползла, ползла по льду,

Но хрустнул лед — и жизнь ушла под воду!..

Тони со мной! Гори, гори в аду!..

Тень

О, славный дом…

Граф

(рухнув с сиденья, принимается ползти к выходу, горстями подбирая фрагменты нотной тетради и осыпая ими свою голову)

Явился рок всесильный!..

Карай меня, геенного, карай!

Тебе я покорюсь.

Тень

Толкуешь, пыльный,

Ты лицемерно с адом, метя в рай

Напрасно. Тщетно: вожделенный край

Давно порос слепыми древесами;

Подернут паутиною, гниет.

Не там тебе бродить, посмертный ссыльный,

Суя святым свиней своих сует!

Растить должны вы в сердце Бога сами…

В твоем его — в помине нет.

Мизерос

(балансируя на самом краю сцены, наклонившись вперед и приставив руки рупором ко рту; звучно и протяжно)

…Проглядна ль бездна?..

Тень

Настало время бить челом!

Любезно

часы напомнили о том, отбив

Задорно дробь полудню по забралу.

(Графу)

Ты ж, монсиньор, чрезмерно сух да сив.

Ползи, не мешкай! Подготовься к балу.

Долой! Долой! Схлопочешь поделом

В противном случае!.. Хотя — изволь сперва

Меня катать, родная голова!

Катать, покуда не пущу

Остановиться!..

(вскакивает на спину к Графу)

Освободиться!..

Дай раскрылиться моему плащу!..

(Граф ползает по кругу, Тень в развевающемся черном плаще беснуется на его спине)

Тень

(завывая)

Лечу-у-у-у!

(Прожектор, освещавший Тень и графа, гаснет; на пару мгновений сцена остается темной. Затем прожектор освещает окно, подоконник которого продолжает ощупывать Кларисса.

Остальная сцена темна.)

Кларисса

Цветы… Как дух, не удержавшись в теле,

За грань во тьму стрекозами слетели,

В небесной крови растворясь. Коль так —

То с ними сласть любовной канители

Несется смыслу вопреки — во мрак,

Хоть силы разума и памяти б хотели

Сдержать и отдалить ее отлет.

О море странных чувств… Тебя пройдешь ли вброд?

В пучине сгинешь. И наоборот:

Запасшись судном — не избегнешь мели.

Так гибнет испокон веков народ:

Пугает глубь и вместе с тем — влечет.

Голос графа из темноты:

Который нынче день?

Кларисса

(смотрит в окно)

Глаза честны:

Тот, что блестит во всей красе разгула

Венцом второго месяца весны.

Голос графа

(хрипло и слабо)

Так завтра май. А час?

Кларисса

(со вздохом, продолжая глядеть в окно)

Неполный поворот

Стрела секундная прошла. А с ней минула

Минута пополудни.

Голос графа

То, дитя,

Как знаешь ты?

Кларисса

Как небосклон, сутуло

Склонившийся над почвою, вертя

Светилом вкруг нее. А он-то всех верней

Счет времени ведет. В груди моей

Небес надземных заключен двойник.

Голос графа

Тянулась страшно вечность.

Кларисса

Только миг.

(Кларисса оборачивается, сцену заливает свет; Граф — в центре ее стоит на коленях)

Граф

(закрываясь рукой)

Миг меж губами горного ущелья —

Есть тот полёт, который очищенье.

А кто труслив — тому наоборот:

В горах — лишь горе; в сне одном — полёт.

О сон!.. Забыться б. Хоть и наяву,

Возьми, как Трою, гордую главу,

Пойдя конем. И будешь на коне:

Ведь на кону — победа в сей войне.

Что на кону — то я не потяну.

Так дай млеть разуму в твоем плену,

О сон.

(уходит)

(Кларисса снова отворачивается к окну, свет на сцене гаснет, только окно освещено изнутри)

Кларисса

(глядя в окно)

Останься там, мой упорхнувший стон,

Погаснув, словно колокольный звон.

В грудную клеть не возвратись: кто рвался вон —

Но, вырвавшись, решил вернуться вспять, —

Тому — в дому ночлег, не благодать;

Тот часто принят — никогда прощен.

(задергивает шторами окно, сцена погружается в темноту)

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

(Мизерос стоит на коленях посреди сцены на месте отца в предыдущем явлении; за его спиной стоит девушка в белом платье и белом венце)

Молитва

Мизерос, милый!.. Холоден-то как…

О, где уста твои. Являли Богу знак

Они доныне… В прелюбой печали!

Припомни друг! Они меня ласкали,

Они меня, святую, источали…

Припомни кожей обожженной — быль.

Мизерос

Молитва, ты ль?

Молитва

То я — таюсь и таю.

Мизерос

Оплот, залог душевного здоровья,

Твой сладкий трепет с жадностью глотаю!..

О, как щедры уста на яд злословья!..

Какого зла они наговорили…

Молитва

И было зло не громче звёздной пыли;

Подуешь — разлетится без следа

Зари боясь.

Мизерос

Боюсь зари: я — пыль.

Поведай: предо мной, рассвет, не ты ль?

Молитва

Ты вышепчи лишь шелковые строки

Мои — и как фонтанная вода

Ввысь вырвешься; как солнце на востоке —

Зарею потеплеешь.

Мизерос

В правду ль?

(входит Тень)

Тень

Да!..

Стыда не оберешься, как очнешься

От ушлой лжи слепого сновиденья!

(указывает на Молитву)

А тело — в пролежнях найдешь, в следах гниенья,

Ты, Лени муж; ты, шурин Промедленья!

Не дернуться? Куда тебе… Куда!

Мизерос

(Тени)

Я словно в путах.

Тень

(кивая)

С горла — до пяты.

«Помолишься!..» — подумать можно, ты

Вот ею злую победишь тревогу!

«О, будь смиренен! Восслюнявься к Богу!»

Блажен залог постыдной нищеты,

Считай его щитом своим, ничтоже

Сумняшеся.

Молитва

(Мизеросу)

Не слушай!

Мизерос

(Тени)

Делать что же?

Тень

Известно, что: контрактик заключим.

Тебе изрядно подсоблю я им.

Мизерос

(Тени)

Уверен ли?

Тени:

Ты у меня не первый.

Молитва

(Мизеросу)

Молю, остановись, мой отрок верный!

Тень

(кивая в сторону Молитвы)

Хотя… За ней! Мольба — добро приносит;

Убог — равно «у Бога под крылом»…

Молитва

(тянет Мизероса за собой)

Не слушай, нет, Мизерос мой! Идём!

Тень

…Зато с души никто, никто не спросит!

Последуй с той, что помогала прежде…

Молитва

Мизерос!

Мизерос

(отталкивая ее от себя)

Прочь!

Молитва

Кинжалом в плоть надежде…

Тень

(Мизеросу)

Не стоит жарко жертвовать душой:

Прок с этого — не больно и большой.

Мизерос

Я все обдумал: я с тобой иду.

Молитва

В беду бредешь; в беду, в беду, в беду…

Тень

Имей в виду: гореть тебе в аду.

Мизерос

Здесь — адовей. А, коли это рай, —

То ад блаженным станет облегченьем.

Тень

Коль скоро так, то выбор твой: дерзай!

Верши судьбу.

Мизерос

Сам стану дерзновеньем!

Что делать должен, просвети, мой спас!

Тень

(жестом указует Молитве на выход)

Сперва… Долой, убогая невеста!

Молитва

Коль бес в душе — мне там не сыщешь места.

(бросается в окно)

Мизерос

Долою с глаз! Долою с наших глаз!

(снимает ботинок и швыряет вслед Молитве, но промахивается и попадает в зеркало, которое разбивается. Тень, снимая шляпу, кланяется)

Конец первого действия

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

(Полутемная комнатушка Бенедикта в здании церкви. Бенедикт, Молитва)

Бенедикт

«Ступайте в церковь, бьют колокола!»…

Ну, вот я здесь — во лжи заблудший грешник.

Поверишь ли? Как темноты приспешник,

Обидел деву я, что всей душе — мила.

Злосчастие! Взаимностью девица

Ко мне горела; первою дала

Любовному признанию пролиться…

Она — горела; я — спалил дотла

Ее надежд пресветлые страницы…

Как рукопись охотней сжег бы эту!

(достает завещание графа)

Гляди, гляди ж, бескровная сестрица:

Достоин ли священник неги света,

Коль распаляет пламя инквизиций

На неповинных? Хоть и поневоле.

Молитва

(забирая завещание и кладя его в Евангелие, лежащее на столике со свечами)

Ты, распалив, сусально-чист, доколе

Грехи твои родятся не от зла.

И если ложь спасительной была.

Бенедикт

Спасительной? Едва ли, друг святой.

Спасительность не грызла б львиной пастью

Моё нутро, а также мысли той,

Что полюбила — к своему несчастью.

Молитва

Похоже, дева искренне рыдала.

Бенедикт

И этого тебе, похоже, мало?!

Я человек, я слаб.

Молитва

И счастлив с девой?

Спешить не рвись, но верный выбор сделай,

Ведь это, мне поверь, всего верней.

Бенедикт

Коль то, коль это… Сплошь одни условья!

Молитва

Коль так — то не причина для злословья.

Бенедикт

Я человек!

Молитва

До искончанья дней;

А после духи, не взрыдав над телом,

Глядят в лазурь — затем взмывают к ней…

Иль падают в бессчастный мир теней,

Где мука их становится уделом.

Бенедикт

Я ведаю.

Молитва

Судьба — проверка, бремя;

Об этом помнить следует все время.

Борись, люби… И помни до конца:

Душа — свобода за окном, а тело — рама

Оконная. Сломали — нет беды;

Испепелили раму — те же льды

И горы-города стоят упрямо,

Сквозь пепелище чахлое глядят

Свежей, чем до. Душе не страшен яд.

Бенедикт

«От терний прятать не умей лица» —

Меня тому учила в детстве мама.

Спасибо, свет, за этот теплый опыт,

Что мною нынче был повторно нажит!

Молитва

Живи, как совесть разуму прикажет.

А мне — пора: мне слышен, слышен топот,

Что тихим стать стремится неспроста.

Бенедикт

Прощай!..

(стук в дверь)

Входите именем Христа!

(входит Мизерос)

Мизерос, ты…

Мизерос

Ты, верно, ждал гостей

Иных — да помилее?

Бенедикт

Отчего же?

Я рад тебе. Ты это знаешь сам.

(пристально глядя на Мизероса, поеживаясь)

Но отчего пурга по волосам

Да расползается озноб по коже?

Мизерос

(с притворным легкомыслием)

К тебе, должно быть, так входить негоже,

Но мысли, братец, скачут там и сям.

Бенедикт

(подходя вплотную и глядя в глаза кузену)

Покайся, брат. Покайся нынче.

Мизерос

Боже!..

(произнеся это слово, Мизерос кривит лицо, как будто хлебнув уксуса, и инстинктивно подносит руку к губам; рука перевязана)

Бенедикт

Дай поглядеть мне. Что с твоей рукой?

Мизерос

(быстро убирая руку, отворачиваясь и делая шаг назад)

Мы с Пассием сегодня фехтовали:

Я даже не успел сменить наряд.

И шрам, хотя немножечко другой, —

Но славный след вовсю гремевшей стали!..

(наигранно хихикает)

Бенедикт

Я верю, верю… Ты покайся, брат.

Мизерос

Мне не в чем открываться пред тобой!

Бенедикт

(в сторону)

Как жить — от совести всегда узнает разум.

(Мизерос дергается)

(Бенедикт достает чашу, наполняет ее из небольшой бутылки, протягивает Мизеросу)

Не хочешь исповедаться — воды

Святой хотя б, Мизерос, выпей ты,

Сраженный, кажется, серьезным сглазом.

Мизерос

К чему пенять на пресловутый сглаз!

Я утомлен… Да и расстроен, к слову…

Бенедикт

И все ж — испей. Да обратись к Иову

Многострадальному — с молитвою сейчас.

(подает Мизеросу чашу, которую тот принимает со страдальческим видом; в этот момент в дверь снова стучат)

Кузен, ведь этим душу облегчишь.

Дождись меня; я, верно, ненадолго.

(Уходит)

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

(С уходом Бенедикта Мизерос тотчас роняет чащу и начинает дуть на ладони)

Мизерос

Подумать: плюс еще мгновенье лишь —

И труд бы всякого лишился толку!

Подумать: только дверь не постучи —

И слезы острадаленного Мизи,

Как у…тварь эта были б горячи!..

(пинает чашу; на миг замерев, продолжает, испуганно косясь в окно)

Конечно же, я помню. Не в капризе

Бездумном суть — но страх меня объял

И до сих пор, подлец, не отпускает!

Что делать, коль сюжет не так пойдет?

(В противоположной части сцены появляется граф, которого впускает в предбанник Бенедикт)

Граф

В какую я историю попал:

Ей-богу, миленький, сегодня бал:

Грехи бы отпустить!

Мизерос

(спохватившись)

Как время тает!

По плану все — но дьявольский цейтнот!

(брезгливо поднимает с полу чашу, достает из кармана пузырек и выливает содержимое в чашу, водружая ее на стол возле Евангелия)

(с облегчением)

Успел!..

Тень

(появляясь в окне)

Бесспорно!.. Время делать ноги!

(Хлопает в ладоши, Мизерос прячется за шторой возле открытого окна. Входят граф и Бенедикт)

Граф

(с искаженным ужасом лицом глядя в окно)

Того доселе праведные боги

Являть не смели в церкови святой!

Гляди, племянник: за окном густой

Туман. А в нем — хохочет черт рогатый!..

Тень

(оскорбленно)

Помилуй, ты, премудрая труха!..

Граф

(хватая Бенедикта)

Гляди, войдет! Влетит в сии палаты!

Любезнейший, очисть же от греха

Им словно прокопченную личину!

Бенедикт

Ох, дядя… Вас придворные интриги

Совсем свели, гляжу, в тартарары!..

Граф

Спаси, молю!

Тень

(Графу)

Благочестивей мину

Все корчишь! О, подумай о постриге!..

Граф

(глядя на Тень в окно)

В монахи?.. Нет: душе моей пиры

Милей обеден. Графу не по чину…

Бенедикт

Окститесь!

Граф

О, спаси меня, спаси!..

Бенедикт

Здесь ни души помимо нас.

Граф

Известно.

Но он за мною — всюду!

(указывает в окно на Тень)

Говорит

Такое, что… Хоть в страхе голоси!..

Беседуя с тобой — признаюсь честно —

Порой взгляну: не ты, но черт стоит!

Бенедикт

Во храме — нечисть?!

Граф

Так узреть дано.

Тень

От этой лести — даже мне смешно.

(пропадает)

Граф

(подбоченясь)

За чем же дело стало? Смейся, Тень!

(грозит окну кулаком, хрипло хохочет сам)

И я — с тобою! Над тобой!..

Бенедикт

Довольно.

Вы шли на исповедь? Решились добровольно.

Начать извольте!..

Граф

Эка дребедень!

Я, телом холодея, горячась

Умом — и так рыдался битый час —

Ты глух к моим стенаньям!

Бенедикт

В чем же мне

Покаяться изволили? Хоть слово

О том скажите, что Вы, граф, дурного

Свершили? Что за грех влечет на дно,

По разуменью Вашему?

Граф

(высокомерно)

Оно

Для графского мышленья — все одно!

А, значит, кончен разговор о дне.

Бенедикт

Однако, дядя, Вы ведь сами, сами…

Граф

Пришел к тебе я совесть подлатать:

Нравоученья на уши мотать — Не для меня.

Бенедикт

Но как же быть с грехами?

Граф

Едва ль моих то сфера интересов!

(Тень снова появляется в окне и грозит графу кулаком, Граф застывает)

И вместе с тем — им стала слободой

Душа, поместьем разномастных бесов,

Что в ней глумливо воют голосами

Сумасхожденья!.. Лютая юдоль —

Чертями, чую, сам исчерчен вдоль

И поперек я. Да, изборожден,

С изнанки изуродован, коль скоро…

Бенедикт

Снаружи — фальшь. Внутри покоя ждем?

Граф

За лоском светским видишь суть раскола

Душевного? Быть это правдой может.

Однако же, иное жалом гложет.

Бенедикт

И что же?

Граф

Погляди в глаза.

Бенедикт

(посмотрев и отвернувшись в сторону)

Могильным гомоном по коже.

Граф

Боюсь я смерти. Что наступит за…

Мизерос

(быстро высунувшись из-за шторы)

Бесстыдством жизни!

(прячется обратно)

Граф

Мысли, точно слизни,

В кромешной копошатся пустоте.

Бенедикт

Искать успокоение в Христе —

Вот истина-спасенье.

Граф

Я — сомненье.

В ночи за днем — плыву беспечным сном,

Но странным горем мучаюсь притом.

Бенедикт

Открылись, дядя! Это не напрасно!

Во храме, тут — всегда найдете дом.

Теперь же мне и вправду стало ясно,

Как Вам помочь. Коль скоро службе быть,

На ней останьтесь. После просветленья

Такого рода — станет крепче нить

И Веры, и духовного смиренья.

Идемте же!

Граф

Согласен — всей душой!

(Тень в окне пропадает)

Послушаю псалмов да дивных хоров —

Оковами спадет томленья зной…

И ты, нечистый, поприпрячешь норов!

(грозит кулаком окну, там вновь появляется Тень и отвечает ему тем же жестом)

(Бенедикт и граф уходят; из-за шторы появляется Мизерос и вылезает в открытое окно)

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Мизерос

(Тени)

Ты будешь удивлен: мне жаль отца:

Заметил ли его ты благочестье?

Тень

(в сторону)

Изрядно жалкое.

(Мизеросу)

Но мог бы и учесть я:

Страсть к милосердию не тлеет до конца —

Ты весь — в своих словах великодушных.

Мизерос

Хвалил я не себя.

Тень

Знавал я подлеца

Когда-то. Горячей богопослушных

Сирот молился он однажды встарь

В преддверье смерти.

Мизерос

Кто он был?

Тень

Не царь,

Но не из бедных мытарей, однако.

Мизерос

Что сталось с ним?

Тень

Четыре брака

Да дюжина детей — на произвол

Судьбы. Всего и не упомнишь, мальчик милый.

Но точно — редкий гад, по мне как раз…

Мизерос

Я не о том. Как исповедь прошел?

Переродился ль?

Тень

Он теперь у нас.

Мизерос

Преставился — и схвачен темной силой?

Тень

Любезнейший, хватать-то для чего?

От нас он сам уйти не пожелает.

Мизерос

Ты лжешь!

Тень

Нимало.

Мизерос

Пламя, крючья, цепь…

О ад, окрестно-горестная степь!..

Тень

Ветришко дует — пес, простите, лает.

Глупец же дерзко дом мой теплый хает,

Не видевши воочию его!

Мизерос

Тот грешник на цепи изнемогает!..

Тень

Коль цепь — ленивое да злое естество.

Для света, братец, нужно потрудиться;

В аду ж для душ — бесплатная водица,

Их мертвость можно лишь ценой считать.

Моленье — тщетно, коли алчет тать

Спасенья легкого, решая помолиться!..

Мизерос

И все ж, ты прогадал.

Ведь граф-то яду пить не пожелал!

Тень

Скорей — не ведал о такой забаве.

Запомни: месса подойдет к венцу —

Наскучит пыл молельный молодцу.

Насквозь ленивый — выбирать не вправе.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

(Церковь, Бенедикт ведет службу. На задних рядах сидят бедняки и челядь; на передних, близко к алтарю, — знать. Граф, окруженный богато наряженными дамами, поначалу внимает молитве, затем начинает вертеться и перешептываться с соседками. Чуть поодаль от него расположилась мрачная графиня Люсидия с Пассием и Барон с Клариссой)

Бенедикт

И тех, кто в праздности проводит дни,

Всесильный Бог — спаси и сохрани;

И тех, кому сдавили грудь ремни

Греха и жгут тлетворные огни,

Всесильный Бог — спаси и сохрани;

И тех, кто у креста кричал: «Распни»,

Всесильный Бог — спаси и сохрани.

Тень

(невидим, голос за сценой)

Наскучит скоро Божьей неги стынь!

Бенедикт

Господь, помилуй! Укрепи! Аминь.

(Месса заканчивается и бедняки, крестясь, начинают выходить из церкви; некоторые дворяне тоже осеняют себя крестным знамением и выходят. Люсидия, приобнимая Пассия выходит не крестясь.)

Граф

(Барону, держа под руку герцогиню N.)

Барон, не правда ль: месса — первый сорт?

Герцогиня

Изысканно-премилый натюрморт!

Барон

Согласен. Только скоро свадьбе быть!

Нам не пора ль порядок обсудить

Совместно, сударь?

Граф

Завсегда готов!

Священник здесь; помолвку ввечеру

Отметим балом. Только не совру,

Сказав о том, что завтра же — венчанье.

Да, Бенедикт?

Бенедикт

И так довольно слов.

(Кларисса порывается подойти к Бенедикту, но, сделав несколько шагов в его направлении, оборачивается и убегает из церкви.)

Барон

(кланяясь)

Благодарю. И вопреки желанью

Спешу за дочерью — она теперь спешит.

(уходит)

Граф

Племянник! Двор тебя благодарит.

Священнодейство совершилось мило!

Бенедикт

Похоже, милость Ваша позабыла:

Здесь, сударь, церковь; Божий храм, а не

Театр придворный.

Граф

Светик, наравне

С любой комедиею месса осветила

Святые чувства сердца моего

И в самое проникла естество!..

Бенедикт

Едва ли

Веселость праздную я в Вас вселить желал,

Когда на службу столь упорно звал.

Господин Z:

Помилуйте! Причем веселье здесь?

О нем звонить — великонравна лесть!

Куда ни глянешь — двор зевает весь!

И их великонравие (указывает на графа) — зевали!

(Бенедикт кланяется и направляется в свою прихрамовую келью. Граф следует за ним.)

Бенедикт

(графу)

Ужели был наш разговор напрасен?

Я помню, граф о столь срамной беде

Вы в сих стенах стенали непритворно,

Что верил Вам я.

Граф

Баста! Хватит басен.

Я искренность подобную нигде

Не обнаруживал.

Бенедикт

Храм — место чудотворно.

Граф

То мне известно! Потому прошу,

Чтоб впредь меня пред Богом не порочил

И пред друзьями ты.

Не то лишу,

Глядишь, прихода, не взглянувши в очи

Обласканной изрядно сироты.

Бенедикт

Меня угрозой Вы не устрашите!

Коль Бог решит — так все отнимет сам.

У сердца не отнять свободы Вам:

Его вовек Вы веры не лишите!

Граф

Ты бросил вскользь, что я забывчив стал,

Однако сам, по-видимому, боле

Меня страдаешь памятью худой.

Кем взращен ты? Кто благодетель твой,

Кто, коль не граф? Средь вечных богомолий

Ты главному утечь сквозь пальцы дал.

Но я напомню! В доме ты моем —

Лишь гость, и дерзкий чересчур притом!

Бенедикт

Коль так, его покину добровольно:

Уеду в странствие.

(заходит в свою комнату, граф входит вслед за ним)

Граф

Постой! Мои друзья

Вообразят, что в гневе выгнал я

Племянника несчастного — крамольно!

Жесткосердечным примутся считать;

Родятся толки!..

Бенедикт

(в сторону)

И к тому ж отдать

Племяннику отцовское наследство

Придется, что уже давно в казне!

Граф

Приятно, сударь, всем твое соседство!

Вот только, милый, посоветуй мне…

(замечает чашу с напитком от Мизероса)

Благодарю!..

(пьет)

Бенедикт

Я не раскрыл и рта.

Граф

О, ангельская чудо-чистота

По телу льется благостным напитком!..

Я чувствую, что искупил с избытком

Одним глотком — все горькие грехи…

О, я свободен!

Бенедикт

(забирая у него чашу)

Дядя, Вы глухи:

Тот не найдет в святой воде спасенья,

Кто легкого в ней ищет просветленья.

Граф

О чем ты?

Бенедикт

Справедливо говорят:

Лишь в чистой вере — Божья панацея.

Что праведнику — манна, прочим — яд.

Граф

(в сторону)

Вновь мысли хороводят невпопад!

(Бенедикту)

До вечера, племянник! Встрече рад,

Но мне пора — иначе не успею

На праздничный прибраться маскарад!

(уходит)

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

(Свадебный бал. Накрыт роскошный стол, за которым сидят некоторые гости, другие — кружатся в танце по праздничному залу. Люсидия пребывает в состоянии нервном; граф весел, он расположился между герцогиней и госпожой Z. Пассий со скучающим видом теребит содержимое тарелки, забросив ноги на соседний стул.

Танцующие, несмотря на видимость веселости, движутся, как механические куклы; гости за столом пьют, аплодируют и даже смеются с раздражающей четкостью часов.)

Герцогиня N

Сказать по правде: знатный молодец

У Пассия счастливого отец!

Едва поверишь: мальчиком вчерашним

Отправлен графский отрок под венец!

Гости

(хором)

Так выпьем же за Графа наконец!

(пьют)

Граф

(самодовольно)

Наполнили меня смущеньем страшным

Вы, господа!

Господин X

Но ни к чему смущаться!

Со славою отныне не расстаться,

Поверьте, Вам.

Госпожа X

И впрямь: козырный туз —

Великосветской пары душ союз!

Чета успешной станет, без сомненья.

(Пассию)

Примите, друг, от сердца поздравленья!

Гости

(хором)

Жених изнемогает от волненья!

(Пассий зевает)

Гости

(хором)

О сладостное чувство предвкушенья!

Пассий

Каким же скверным, значит, будет вкус!..

Заранее тоска одолевает.

Граф

(Пассию)

А ты потанцевал бы, мой сынок!

Пассий

(язвительно)

Посмаковать предсмертный час свободы?

А не сложить ли мне надгробной оды

Ей, гибнущей? Уж рифма поспевает!..

Плясать не стану — больно жалко ног!

Барон

Едва ль тебе пошла забота впрок!

Пассий

…Плясать жених не будет, но сыграет

На клавесине для своих гостей,

Собравшихся толпою похоронной

Поминки справить юности моей!

(вскакивает, роняя стул, на праздничный стол, идет по нему в сторону инструмента)

Пассий

(оборачиваясь)

Вот только — где мой брат неугомонный

Изволит шастать, коли пиром пренебрег?

Ни за столом я разглядеть, ни в туче

Танцующих Мизероса не смог!

Господин X

(Графу)

Должно быть, этикету не обучен

Был Вами старший сын, коль он не сел за стол

Всеобщий — в светлый день помолвки брата.

Госпожа X

(легкомысленно)

Какой невероятный произвол!

Герцогиня N

(Графу, сочувственно)

До белого каления довел

Проступок сей, как горькая утрата,

Глядите, Пассия!

(Пассий спрыгивает со стола и подходит к клавесину, на котором музыкант играет легкую мелодию)

Пассий

(музыканту, нервно)

Извольте уступить

Местечко прирожденному таланту!

(садится и начинает играть свою музыку — драную, громкую, обильно приправленную техническими ошибками. Гости морщатся, некоторые зажимают уши руками.)

Граф

(улыбаясь герцогине)

Вам по душе?

Герцогиня

Прелестнейшая прыть

Искусных пальцев!

Дама M.:

Золотая нить

Так тонко вьется по цветному банту —

Как музыка для чувства хороша!

Пассий

(выкрикивает)

Прошу заметить: мы у рубежа!

(Выбивает последний аккорд)

Господин X

Аплодисменты чудо-музыканту!

(Гости аплодируют)

Граф

Мои друзья! Так выпьем же опять —

Но в этот раз за гордого героя,

Который, пылкостью смущенье кроя,

Нас музыкой изволил баловать!

Гости:

(хором)

Так выпьем всею бурною толпою,

Чтоб дарованью должное отдать!

(пьют)

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

(Начинается новый танец, Пассий подхватывает какую-то аплодирующую ему молодую даму, и они уносятся вглубь танцующих.)

Герцогиня

(кивая на Пассия)

Сказать по правде: граф-то молодец,

Вот только превзошел отца — юнец!

Граф

Признаюсь вам: сей пир — лишь пробный пир,

Коль скоро завтра грянет пир главнейший!

Нас посетит — не больше и не меньше —

Всеобщий наш властитель и кумир!

Его Величество — да собственной персоной!

Господин X

Видать, отягощенное короной?

Граф

Всенепременнейше! С супругой наряду!

Госпожа Z

С наследниками?

Граф

С этим не в ладу,

К несчастью, августейшее семейство…

Господин X

Неужто?

Граф

Так, о, друг мой заграничный!

Господин X

Скорблю о том без тени лицедейства.

Нежнейшую мы с Вами дружбу водим!

В который год встречались в прошлый раз?

Граф

(в сторону)

Выдумывать придется на ходу!

Когда успел позвать сию чету

Сюда я? Чую, на свою беду — Мне лица незнакомы.

(господину X)

Стал негоден

Я памятью, но помню светлый час

Отчетливо весьма: был бал столичный,

С моей женой Вы танцевали вальс…

Тогда-то я сумел приметить Вас,

Затем мы говорили, говорили…

Господин X

Должно быть, о столичных новостях?

Граф

(в сторону)

Ты, граф, в своих запутался сетях!

Гостей не счесть — но, напустивши пыли,

Как мало правды знаешь о гостях!

Клянусь душой: мне не знаком нимало

Мой собеседник! Светский круг — широк;

Тому свидетельство передо мной предстало…

Ах, как ты, граф, взаправду уважаем!

Всех прибывших на скромный наш пирок

С женою мы в лицо едва ли знаем…

(в то время возникает неловкая пауза)

О чем бишь я? Бишь мы… То был успех!

О новостях, столичнейших из всех!

Госпожа X

С супругом прибыли из дальних мы краев

Под Ваше крылышко!

Граф

Участье ваше лестно!

Госпожа X

Нам оттого безмерно интересно

Все то, что происходит здесь.

Граф

Готов

Явить ответы к Вашим я вопросам!

Госпожа Z

И к нашенским явите, господин!

Дама M

Действительно! Не поглядите косо,

Но отчего наш государь — один?

…Бездетен, это я в виду имею.

Представить должно — не женат король?

Граф

Напротив, при супруге. Связан с нею

Одной бедой примерный семьянин.

(шепотом)

Быть матерью не может королева!

Госпожа X

(гневно)

Так отчего ж король нейдет налево?!

Наследников прижить на стороне?

(Граф роняет кубок, из которого собирался выпить; красное вино растекается. Люсидия вынимает из-под стола старинную бутылку, принимает из рук подоспевшего слуги кубок графа и, наполнив его из бутылки, подает Графу)

Люсидия

А в этом крепче рок его вдвойне:

В родстве его супруга с Папой Римским,

А коль узнает об измене Тот —

К разладу с Ватиканом приведет

Страну король своим поступком низким.

Госпожа X

(язвительно)

Прощай страна — коль церковь супротив!

(Пауза)

Люсидия

(со смешком)

И впрямь: прощай. Вот так.

(выбрасывает бутылку в открытое окно)

Граф

(с деланной веселостью, отхлебнув)

Скажу я вам: чума, холера, тиф —

Ничто в сравненьи с тою пляской зла,

К которой бы измена привела!

(нервно смеется)

Барон

Но ведь король уж далеко не молод!

Кто примет трон от чудо-короля?

Господин X

Давайте то обсудим опосля:

Мы на пиру!..

Граф

Проснулся странный голод

В Вас, сэр барон, до истины простой:

Наследует вельможа холостой,

Который непременно вступит в брак

С прекрасной Вашей дочерью, коль скоро

Сама судьба распорядилась так:

Племянницей приходится она

Народному властителю родною!

Барон

Заметить должен здесь не без укора

По адресу Царя — прости Господь! —

Сестрой ему была моя жена.

Но смертный час как пробил над женою,

Так тотчас же — простите слабость! — хоть

Отчаянно мы с дочерью нуждались,

Участья королёва не дождались!

Ведь с похорон не видели в глаза

Мы дядю — августейшего туза!

Племянницу — представьте? — он обрек

На смерть голодную, что крайне неприятно!

Граф

С отцом сродни тебе — довольно вероятна

Судьба подобная; подмога вся не впрок

Тому, кто сам — кутила да игрок!

(все смеются)

Господин X

Согласен полностью. Таким полезно, коль

В кармане свищет легкий ветерок.

Госпожа Z

(закрывая лицо руками)

Как можно — без гроша? Безгрошье — боль!

Господин X

Водиться с ними — страшная юдоль:

Не тратят — сеют, знай, неаккуратно!

Подашь однажды, вновь — ведь женин брат! Но

Раз отказал — и поняли превратно.

Должно быть, это понял и король…

Барон

Вестимо, сударь так. Вот только дочь

Монарху-то единственной кровинкой

Родимою пришлась!

Граф

Сомненья — прочь!

Наследница — она; а в эту ночь

Тот, кто ее второю половинкой

Был избран — станет непременно

Грядущим королем одновременно

С лишением свободы холостой!

И это кто-то — мой прелестный сын!

В честь нашу приручивший клавесин!

(Все аплодируют)

Пассий

(зевая)

…И утомленный светской суетой.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Гости

(хором)

Так выпьем — безоглядно — до конца

И за отца!..

Бенедикт

(с горечью)

И, впрочем, за юнца.

Господин Z

(пьяным голосом)

Душа святая присоединилась!..

Госпожа Z:

Какая радость!

Граф

(в сторону)

То Господня милость!

(открывается дверь, входит Мизерос; с ним — Тень; граф медленно встает)

Господин Z:

(пьяным голосом)

Глядите: дочка блудная явилась!..

(падает лицом на стол; Госпожа Z брезгливо отодвигает от себя его руку, и идет к графу, встает рядом с ним; герцогиня испепеляет ее взглядом)

Барон

Кларисса-а-а-а!

Граф

(с ужасом глядя на Тень, отхлебывая вино из кубка, который по-прежнему держит в руках)

Вы изрядно опоздали…

Госпожа Z

(приобнимая графа, Мизеросу)

Изрядно гости танцевать устали

Пред Вашим появлением в кругу,

Милорд!

Граф

(дрожащим голосом)

Сынок, тебя с томленьем ждали!..

Бенедикт

(укоризненно глядя на графа)

С неискренним!

Граф

(Бенедикту)

Поклеп!

Тень

(подойдя к графу, прямо ему в лицо)

Ой, не могу!

Граф

(Мизеросу, дрожащим голосом)

В разгар сего предсвадебного бала

Кого-то нам дослезно не хватало!

Твоя бы это подтвердила мать…

Бенедикт

Невесты, надо полагать!

Люсидия

Та прав, наверно, мой племянник милый!

Мизерос

(оглядевшись по сторонам, шепотом — Тени)

Поверить я едва могу глазам:

Не вижу девы, оглядевши зал!

Тень

Все правильно, не мешкай только сам!

Не стой, болван, с такою глупой миной!

Мизерос

Что делать?

Тень

Говори, как я учил!

Барон

(Бенедикту)

Где ж дочь моя? Ответствуй, будь так мил!

Мизерос

Горюет по своей любви постылой!..

И под венец теперь стремится мало.

Бенедикт

(вставая, пылко)

Она к нему и прежде не бежала!

Барон

Но отчего ж?

Бенедикт

Коль скоро не любила!

Сердечком к Пассию по правде — не рвалась!

(барону и графу)

Ваш гнусный план — он есть тому порука!

Для-ради цели парой жизней править!..

Барон

Противна ложь ушам моим! Ни звука!

Бенедикт

Молчать — меня и черту не заставить!

Тень

И это правда; я бессилен тут —

Слова чисты и силой чести льются.

Но все же графу времени впритык!

Граф

По адресу ль угрозы раздаются?!

Пусть сей же миг невесту приведут!

Тень

…Чтоб обвиненья не смотрелись куцо!

Граф

(вновь нервно отхлебывает вино из кубка)

Вино развяжет девице язык:

Достойны ли отцы постыдных козней?

Пусть молвит дева: любит ли? Иль был

Привязан к ней канатами корысти

Отцовской — Пассий?

(Бенедикту)

Пусть молвит дева то, что ты провыл

О свекре злом ее, отце-авантюристе…

Пусть молвит!

Барон

Час тому — не слишком поздний?

Граф

Трусливые — долою предрассудки!

Свершится суд — коль правда грянет вмиг!

Сюда — Клариссу!

Тень

Щелкают минутки…

Мизерос

Однако, сквозняки под вечер — жутки…

Господин Z:

(поднимая голову)

Согласен! Гляньте — по тарелкам дрожь…

Граф

(Мизеросу)

Долой, родимый, жалобы да шутки!

Вот ты-то Клару к нам и приведешь.

(в сторону)

Не ровен час — воткнешь под горло нож

Кому-нибудь. На сердце — буря лиха!

(Мизеросу)

Ступай, дурак!..

Мизерос

Отец, прости…

Граф

(истерично, косясь на Тень)

Скорей!

Мизерос

Не все ль одно? Мгновенье — до дверей.

Пассий

(берет со стола кубок и осушает его)

Пусть гибнет миг! Веди невесту!

Мизерос

Тихо!..

(бежит к графу)

Враг пред тобою! Приглядись!

(Тень наскакивает на Мизероса и валит его на пол)

Граф

(Мизеросу)

Вперед!

Да сплетницу доставь под взор господ!

Клариссу — в зал!

Тень

(поднимая и отряхивая Мизероса)

Ты сделал все, что мог,

Однако, ни черта, пардон, не впрок.

Ступай — не по добру, так поздорову!

Чтоб я себя в руках и впредь держал.

(Выставляет Мизероса из зала)

Тень

(Графу)

С тобой же мы продолжим разговор!

Граф

(падая на колени под всеобщее аханье)

Мгновений бег погибелен и скор…

Господин Z

Морозный вихрь — нутра круговорот!

(Тень склоняется над стоящим на коленях графом; Бенедикт с изменившимся лицом достает крест и выставляет его перед собой на Тень, который услужливо отступает, предоставляя Бенедикту место рядом с графом)

Бенедикт

(в упор глядя на Тень)

Теперь я вижу…

(Графу)

Не стыдясь господ,

Молитесь сердцем! Близок Ваш черед!..

Иначе — спесь зачтется там — виною…

Тень

По плану все, но дьявольский цейтнот!..

(достает часы из кармана; часы громко тикают — сначала медленнее, затем все быстрее и быстрее, все громче; граф вырывается из рук обнимающего его Бенедикта и зажимает уши ладонями. Бенедикт делает шаг назад; Тень наклоняется к графу, поднося часы к самому его лицу и при этом оказываясь между ним и Бенедиктом)

Граф

Убивец предо мною, предо мною!..

(допивает вино из своего кубка; Тень хохочет и исчезает)

Граф

(глядя в упор на Бенедикта)

Еще во храме он пугал меня

Гримасами, как пляскою огня!..

Ведь помнишь? Помнишь? Злое наважденье…

Прощай навеки… Я храню смиренье.

Я чашу, верьте, всю испил до дна,

Ни капельки на стенках не оставил!..

Пассий

(зевая)

Твои гримасы — вот что против правил!

(уходит; Тень открывает перед ним дверь и закрывает ее за ним)

Гости

Несчастный граф белее полотна!

(Граф падает с колен и умирает. Часы, стучавшие уже совсем громко и быстро, внезапно умолкают. Возникает тишина, пауза.)

Господин Z

Давайте выпьем, скорбно опечалясь,

За то, что их высочество… скончались.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

(В полутьме Мизерос один медленно спускается по лестнице; перед ним появляется Тень. Слышится хлопок. Мизерос садится на ступеньку.)

Мизерос

Что это было?

Тень

О, прелестный друг!

То воплотило время в жизнь наш трюк!

Мизерос

Отец погиб?

Тень

Порвалась оболочка.

Последний хрип — и точка.

Мизерос

По милости твоей свершилось зло!

Но радугой исходит настроенье

Злодеево!..

Тень

Оно всегда нейтрально.

А зло, а зло… Мое то ремесло,

И ты об этом ведал изначально!

(сверху лестницы вниз сбегает черная кошка и скрывается внизу)

С отцом, коль хочешь, можешь попрощаться,

Однако — без словесной суеты:

С ним разговора не достоин ты!..

Мизерос

К чему при жизни я успел привыкнуть.

Но тени, тени… объясните вы хоть,

Что может на земле сильней караться,

Чем невезенье черное мое?

Тень

Судьба умней: спросил бы у нее.

А я отвечу так: трусиха-лень

Способна омрачить финальный день.

Мизерос

Ленив не я, но ты, шальной подлец!

Отец убит — рукою грешной сына…

Тень

На это у меня была причина:

Контрактик помнишь?

Мизерос

Глупости трясина

Тебя, видать, опутала вконец!

(Тень достает контракт из-под одеяния)

Ведь смерти не желал я никому!

Тень

(язвительно)

Конечно! Лишь, не надрывая спину,

Всевластвовать — хотелось одному

Тебе.

Мизерос

Теперь — в вонючем я дыму.

Тень

В моих руках — уже наполовину!

Еще чуть-чуть — и целиком возьму.

И ты об этом был предупрежден!..

Мизерос

Я с радостью бы нынче вышел вон.

Тень

Ах, нет, мой друг! Ведь тут — не богадельня.

Мизерос

Кому спасибо за грехопаденье

Сказать? За то, что я во всем повинен?

Тень

Ни дать ни взять — своей гордыне.

А то, что кровью писано — закон!

До цели помогаю я дойти,

Но адово бурлит финал пути!

Мизерос

Финал бурлит, просвет — и тот не виден.

Молиться, что ли?

Тень

В путь. Я не в обиде.

Но ждет еще чреда насущных дел!

Пойдем, пойдем.

Мизерос

Потерян путь иной!

Куда, коль не с тобой, мучитель мой!..

В конце концов, — еще далек предел…

Тень

Есть время вожделенным насладиться,

Пойдем, Мизерос. Ждет тебя девица!..

Мизерос

…С которой быть я счастлив не сумел.

(встает и уходит вниз вместе с Тенью)

(на самом верху лестницы появляется Молитва с черной кошкой

на руках; поет)

Молитва

А счастье — в чем?

Не в счастье ль той,

Что для тебя — весь мир затмить достойна?

Безвластен черт,

Коль за чертой

Вдохнешь спокойно.

Девица — свет,

Власть — бренный дым,

Что планы рушит.

Вот мой совет:

Расслабь черты —

Очистив душу.

Прости себя,

Простись с пустым,

Который душит.

Объятый тьмой,

Ты для меня

Недосягаем.

Родимый мой!

Ее гоня —

Мы воскресаем!

Да будет крах

Того, что столь

Противно чуду.

Падет контракт,

Я вновь с тобой

Навечно буду.

Свободу — сердцу, Деве…

Бой — греху и блуду.

Молись, я плакать над тобой,

Воскресшим, буду.

(из-за спины Молитвы поочередно выходят еще три Девы в таких же облачениях и с кошками на руках)

Молитва № 2

Молись, молись.

Еще пока не поздно.

Молитва № 3

Пусть ночь мрачна,

Но небо нынче звездно.

Молитва № 4

Оно, мой грешник, бесконечно грозно

Не на тебя — на спутника глядит.

Молитва № 1

Освободись, мой изможденный, грешный,

Так расцветают почки звезд черешней,

Бутонов бель — геенну охладит…

(Хором)

Прохладой сладкоцветья наградит

Как всполохом — средь сонма тьмы кромешной.

Освободись, воскресни, мытарь грешный!

И пустота распустится черешней,

И светлоцветьем сам покой безбрежный

Тебя укроет и освободит.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

(Празднество)

Госпожа X

Ах, на кого же граф покинул нас?

Господин X

Повинен в этом, верно, черный сглаз!

Дама M

Еще с утра в нем жизнь едва горела…

Барон

А нынче пламень и совсем погас!..

Как будто ведьма косо поглядела…

Госпожа Z

Не среди нас такая ли нашлась?

Господин Z

Окстись! О том судить — не бабье дело!

Герцогиня

Какое горе! Тело опустело…

Кто виноват — что пробил смертный час

Для друга дорогого столь досрочно?

Господин X

Чтобы сие теперь установить,

Мы, господа, уверенными быть

Обязаны в виновности персоны,

Которая, все обойдя препоны,

Какие честь должна бы учинить,

Желала бы развязки скорбной точно.

Герцогиня

Такая личность — дырчато-порочна!

Барон

Согласен полностью.

Бенедикт

Возненавидев очно

Того, кто звался дядею моим,

Свершил убивец самосуд над ним,

Врастая с жертвою во мрак гниенья прочно.

Как будто змей, созревший для прыжка,

Ударил враг того исподтишка,

На чьей груди пригрелся сам когда-то.

Но, люди, неминуема расплата:

Кто измарал ладони во крови,

Их не очистит, длань умыв, — трави

Рубинный след хоть самым страшным зельем.

Барон

А враг-то — и поныне в нашем зале!

Люсидия

(Барону)

С каким постыдным в голосе весельем

Вы это, скверный человек, сказали!..

Барон

(графине)

Родная, мы ж — почти одна семья!..

Люсидия

(в сторону)

…Коль спутано былое с настоящим.

Господин X

Считаю это делом я пропащим!

Высокая компания моя,

Извольте к правде перепрыгнуть тотчас:

По свеженьким следам-то всяко проще

Отыскивать злодея.

Герцогиня

Сыновья

Замешаны — вне всякого сомненья.

Мизерос, в частности: любим он графом не был!

Обида детства — ревности исток.

Барон

Возможно ли?

Люсидия

О, небо!

Звучит, как холостые размышленья

Желающего ввергнуть в заблужденье

Весь свет, и подозренья отвести

От самого себя.

Герцогиня

Мне выгоды в том нет!..

Госпожа Z:

(герцогине)

Вы к графу ластились! Лежали на груди

Его своею головой во время службы

И пира нынешнего!..

Барон

Правда ли?!

Герцогиня

Мне чуждо

Такое поведенье! Клевета —

Обидна ваша мне, и ею я сыта.

Любила графа я, а что не отвечал

Взаимностью — так это этикет

И мужний долг ему не позволял;

А я сама к бесчестью не склоняла

Свою любовь! И так довольно бед —

Тем паче, коль ревнуя и желала

Я графу смерти, — трудно воплотить

В реальность план: меня опередили!..

Люсидия

Не верю.

Герцогиня

Поглядите: мой стилет!..

(достает из корсета нож и передает его графине; начинает рыдать)

Глядите, вы… Что сходу осудили

Невинную! Он, словно дева, чист…

Люсидия

Безвинно гений в Вас погиб, артист!..

(вонзает стилет в хлеб по рукоять)

Герцогиня

Покаюсь, что свести планировала счеты,

Но недооценила я кого-то,

Кто был сегодня малость пошустрей.

Бенедикт

Нерасторопность вознаграждена.

И оттого не капает вина

С ладоней белых. Но протяжно трель

Греха звенит…

Герцогиня

Со дна души моей,

Созревши там зародышем кошмарным!

Господин X

Кто ж виноват? Давайте популярным

То способом скорее обнаружим:

Обряд голосованья нынче нужен!

Господин Z

С чего решили все, что граф — убит?

Свое, быть может, просто возраст взял?

(Пауза)

Госпожа Z

С того, что смерть внезапна! И пылал

Еще к тому же молодости уголь

У графа в сердце, киноварно ал!..

И сила в нем цвела январской вьюгой!

(смущенно и резко замолкает)

Господин Z

(вскакивая, трезвым голосом)

Догадывался, черт возьми! Я знал!

Считал, всему виной — мои догадки!..

Госпожа Z

(господину Z)

Твои догадки — всевременно гадки.

Господин Z

Однако же, правдивы — вот те на!

Моя жена — предатель, сатана!

Господин X

Извольте объясниться!

Госпожа Z

Нет нужды:

И без того пред вами мы нагими

Стоим, как будто. Речи не важны.

Барон

И все-таки!

Господин Z

Спросите у жены

Моей!

Госпожа Z

Ах, нет, скорей — у герцогини:

Мы с нею общей связаны бедой!

Герцогиня

(госпоже Z)

И Вы? Богат у графа был удой

Прельщенных женщин.

Госпожа Z

Мне прельщаться нечем!

Иной печалью был мой путь отмечен.

Герцогиня

Какою же?

Госпожа Z

Супруг извечно пьян!

Все золото — в трубу. А граф — отнюдь!

Господин Z

(жене)

Корыстью горькой выстелен твой путь;

А цель — богатством пухнущий карман!

Госпожа Z

Что за душа — до человечьего глуха?

Герцогиня

Столь острый слух доводит до греха.

Язык — к разоблаченью неумех

Ведет. Подруга, ты была лиха;

Болтливость — вот главнейший женский грех!

Господин Z

И умысел под руку с нею — грязный.

(указывая на жену)

Убила графа ты — в том я уверен!

И согласится свет с идеей фразы.

Госпожа Z

С тобой тягаться — только сивый мерин

По части дури смог бы безобразной.

Господин X:

(господину Z)

И впрямь, не вижу умысла я в том:

Положим, что виновна Ваша дама —

Но не сулит ни графских ей хором,

Ни золота финалом эта драма.

Господин Z

Я видеть вместе их частенько мог!

Герцогиня

Вестимо, зренье не сыграло впрок.

Раз дама жертву страстно не любила —

То в преступленье проку мало было.

Для ревности не отыскать причин.

Господин Z

Корысть!

Герцогиня

Логичность — вечный бич мужчин,

Который Вас помиловал, вестимо.

Барон

(господину Z)

Очередное обвиненье мимо!

Гипотеза растаяла, как флюс.

Господин Z

С чего ж?

Герцогиня

Желая обвинить упрямо

Свою жену, забыли Вы, что дама

Не обрела б от жертвы состоянья,

Женой не графу будучи…

Господин Z

Смеюсь!

Герцогиня

…Но Вам!

Госпожа Z

(в сторону)

Несправедливо завещанье!..

Герцогиня

(госпоже Z)

С тобой убитый не вступал в союз.

Господин Z:

А я — вступил! В чем прав, по правде, не был.

Госпожа Z:

Душа моя чиста.

Люсидия

Благое небо!

Я слушала сырбор доныне немо,

Но мысленно — на стороне защиты.

Господин Z

Вы, женщины…

Барон

Отнюдь не лыком шиты!

В отличье от иных мужей.

Господин Z

О боль!..

Госпожа Z

Твои запутал мысли алкоголь!..

Виной — вино тому, что темя — сито,

Рассыпавшее все блага. Изволь

Признаться сам прилюдно, что злодейство —

Есть плод твоих неправедных трудов.

Господин Z

Открыться? Что ж. Готов, жена, готов!..

Скажу, во избежанье фарисейства:

Могу причастен, вправду, быть к сему.

Граф верил мне. Я подарил ему

Пред пиром лишь нательную рубаху,

Что кружевом, отравленным насквозь,

Отделана. Супружьей злобы гвоздь,

(госпоже Z)

Любовь к тебе — суть горький корень краха,

Неверная.

Госпожа Z

Упреками дал маху.

Господин Z

Веди, тащи на плаху!

Виновен — я! Убийца — я! Веди…

(Господин X подходит к графу и разглядывает его одежду)

Не видно что-то кружев на груди

На графовой.

Госпожа Z

Прикрыты, верно, ловко.

Господин X

Но как успела жертва приодеться?

Кто видел, что б одел отраву граф?

Госпожа Z

(господину X)

Дотошность Ваша — злее всех отрав.

Господин X

От правосудья никуда не деться!

Так что же? Ткань вредить успела коже

Иль дар не вскрыт? Спросить, быть может, строже?

Барон

(господину X)

Простите, Вы, маэстро Вопроситель,

Посмею вздумать, — сами отравитель!

Уж больно пылок суетливый жар!

(привстает и с его сидения на пол падает какой-то сверток)

Господин Z

(заметив сверток)

Один момент! Что это?

Барон

(испуганно)

Не держал

В руках своих, в глаза не видел!

Господин X

Ловко!..

Ведь это он и есть, проклятый дар!..

(поднимает сверток, читает написанное на нем послание)

Все верно. «Графу…» — некто здесь проворный!

«…В день свадьбы сына… Ваш слуга покорный…»

Здесь дарственная надпись! Упаковка

Цела. И содержание — внутри!..

Барон! К чему Вы спрятали сие?

Барон

Теперь хоть со стыда сгори!

О житие злосчастное мое!

Искуснейшее кружево и лен

Изящно выбелен! Даритель сладко пел…

Я был его речами совращен!

Господин Z

И ты украл!

Барон

(указывая на тело графа, господину Z)

Тем обреченный — цел!

Ах… то есть — нет. Но Ваше горло — цело!

Не я — ему б не избежать беды:

Палач точить свои орудья дюж!..

Господин Z

(барону)

И должником нахально кличешь ты

Меня к тому ж, скверноязыкий муж!

Рубаха — роскошь!.. Гневу нет предела!

Как жаль, что Ваша милость не надела

В победный миг ворованный трофей!

Барон

Кончайте с дифирамбами, Орфей:

Вас арфою судьбина обделила!

Герцогиня

(Бенедикту)

Священник, раздобыли бы кадило

Да усмирили б спорщиков, мой брат!..

Господин X

Не разобравшись, кто тут виноват,

Я утомился. Суд — содом, разврат!

Люсидия

Вините, господа, кого хотите.

Объята горем бедная вдова;

Я и сама теперь жива едва.

Барон

(Люсидии)

Ступайте, дорогая. Отдохните!

Люсидия

(барону)

Моя еще здорова голова

Достаточно, чтоб Вашей лжи не верить.

Я изначально супротив была

Престранной свадьбы, что безбожно жгла

Мой разум. Нынче жженья не измерить:

Супруг погиб. По нервам — суховей…

А вы злословьте, на кого хотите,

Вот только не ищите в Бенедикте,

Коль с совестью дружны, — клейма греха.

Все разговоры прочие — труха.

(Из графина наливает воды в мисочку, полощет там кисти рук, протирает лицо и уходит)

Господин X

О, голова! Пылает так она,

Что углями внутри начинена

Пылающими, думается. Чую,

Заканчивать с судилищем пора.

В хитросплетеньях графского двора

Тону я, время рассыпая всуе

Между перстами честного суда.

Он здесь — трудней Сизифова труда,

Бессмысленней работы этой втрое,

Коль отыскать виновного героя

Мешает черных чаяний уда,

Которой все до одного поймались

Присутствующие. Корысть и зависть,

И ревность, и измена без стыда…

Но должен я повинного найти!

Грехи свои от сердца отвести

Благодеяньем этим. Коль, к стыду,

Убийцу графа вовсе не найду —

Истлею! Совесть, приговор твой дик…

Кем — стану?!.. Стойте. Кто есть — Бенедикт,

О коем нам графиня говорила?

Герцогиня

Его щадить — предупрежденье было!

Барон

О, без вины, в пощаде ли нужда?

А коль виновен — истина ль в пощаде?

Господин X

Вы правы. Ну-ка, Бога ради,

Его мне покажите, господа.

Да, кто таков, толкуйте без утайки!

Герцогиня

Помешкайте, руководитель шайки

Испуганных возмездием овец.

Быть может, объяснитесь, наконец?

Кто наделил судебным полномочьем

Вас — да с привычкой к власти наряду?

Госпожа X

Скажу, пренебрегая многоточьем

Многозначительным. То, леди, на роду

Написано судьбой у господина

Сего. Не торопитесь спорить Вы картинно!

Таков его удел, святая роль.

Вас посетить изволил сам король!

(гости ахают; господин X снимает бороду, госпожа X снимает маску, достает корону и надевает ее на короля)

Король

Пред вами я. И гость, надеюсь, прочий

Не усомнится в силе полномочий

Отныне.

Герцогиня

О наш царь и Бог!.. Владыка!..

Король

(герцогине)

Мне Ваши комплименты, словно пика,

Впиваются в окровавлённый мозг,

Что вздернут дыбой Вашего паденья!

О, горе мне! Сюда приехал я,

Как будто черт на всех парах принес,

Взглянуть на жениха без промедленья…

Племянницына. Это колея!

Не вырваться! Решили под личиной

Неведомой с женой предстать пред вами,

Чтоб не стеснять беседы вашей чинной.

А оказались — во змеиной яме,

Где грех и блуд — всему первопричиной!

Жених Клариссы — будущий король:

Такую клятву дал сестре любимой

Пред гибелью ее я, чтоб юдоль

Нарочно гарантировать Клариссе

Счастливую. Прошли годины мимо —

С женою за увеличеньем чисел

Незамедлимым наших возрастов

Следим, вскипая безысходно кровью:

Кто на престоле нас сменить готов?

Племянницу супружеской любовью

Сумеет окружить? Ведь старой девой

Не стать бы ей по праву королевой:

У нас в стране цветет патриархат!..

Королева

(сухо)

Поближе к сути.

Король

(нервно)

Буду очень рад.

Каким же счастьем были мы объяты,

Когда узнали: сын такой четы

На трон и на девицу претендует!

Сын женщины редчайшей красоты

И добродетели…

(Королева бросает на него яростный взгляд)

…исполненного мужа.

Королева

Кто знал тогда, что в океан раздует

Свое нутро — земных несчастий лужа!

Затягивая трон в кровавый ил…

Наш свёкор и до свадьбы не дожил,

На празднике почивши предвенчальном

Навечным сном — внезапным и печальным.

Барон

(подобострастно раскланиваясь)

С волненьем стану небеса молить я,

Чтоб это лишь прискорбное событье

Ваш омрачило нынешний приезд,

Величества!

Король

(брезгливо глядя на барона)

Ужели никогда не надоест

Вам, истинно презренный егоза,

Хвалить в глаза и хаять за глаза

Того — кто власть?! Ведь то — повадка крысья!

Барон

(в сторону)

Иначе — как, от сильного завися,

И лишь на тонком волоске вися,

Все той же силе полностью подвластном?

Судьба слуги любого в этом вся.

Король

Властителя в покое безучастном

Оставит ли предательство одно?

Господин Z

Едва ль. В чем заключается оно?

Король

Барону, я гляжу, не все равно,

С кем дочери венчаться суждено.

Однако — не об этом нынче речь.

(барону)

Подобно Вам, желая уберечь

Клариссу от того из сыновей,

Кто — старший отпрыск графовых кровей,

Но рос, отцовской лаской не согретым,

Бедняга-граф меньшому предпочел

Отдать невесту, славу и престол

С надеждой вкупе на мою корону,

Однако ж — вопреки моим декретам!..

Мизерос не у дел не по закону!

Барон

Как точит камень хитрая вода —

Так брешь проесть способна без труда

В законе — не страшась его величья —

Горячая, как жизнь, слеза девичья!..

Отцовское умыла сердце жалость:

О, как оно из состраданья сжалось!..

Клариссе за Мизероса желалось —

Как мне на гильотину!

Король

Женихом

И Пассий вряд ли был для ней желанным.

Инкогнито я несся к вам верхом.

Узрел ли тех на ужине я званом,

В чью честь сам пир по сути созван был?

Не тронул жениха любовный пыл,

Невеста же и вовсе не явилась,

От люда пряча полный скорби взгляд.

Барон

Быть может, с ней несчастье приключилось?

Бенедикт

Бесспорно. Восемнадцать лет назад,

Когда пребезрассудно в свет явилась,

Чтобы вкусить обманов и утрат.

Барон

Она любила Пассия!

Бенедикт

(саркастично)

Контракт

Меж графом и бароном — подтвержденье

Тому.

Король

О нем наслышан.

Барон

От кого?

Бенедикт

Трусливо это злое шутовство,

Что выдало шута без снисхожденья.

Король

(барону)

Себя Вы сами выдали с запасом.

Барон

Чем?

Король

Бледностью внезапною своей!

Но не тряситесь: под изящным глазом

Порядком натерпевшихся гостей

Уверю Вас: для казни нет предлога.

Гуляйте на свободе ради Бога,

Чтоб совесть Вас терзала посильней.

Ломать судьбу дочурке до конца —

Для-ради выгоды — призвание отца.

Барон

Быть может, так. Но бедность не порок.

Лишь титулом располагать я мог

Да Вашей клятвой, что дана сестрице

Была на смертном сестрином одре.

Бенедикт

Располагать? Смогли расположиться

Вы при дворе на золотой горе!

А соучастник — с горя, на ковре

(кивает на графа)

Ему теперь, наверно, сладко спится!

Король

Гор золотых барону не видать:

Чтоб графским состояньем обладать,

Необходимо свадебку сыграть,

Которую благословлять не стану.

Душевную лечить Клариссе рану

Я помогу, коль скоро не боюсь

Найти ей мужа на ее же вкус.

(Бенедикт улыбается, это замечает барон)

С Мизеросом же после расплачусь:

Вознагражу его за те мытарства

Сердечные, что разум пеленой

Сокрыли с томной ревностью обиды.

Барон

(в сторону)

Имей в виду: еще имею виды

Я, несмотря на все твое ухарство,

На то, что в сердце возбуждало зной

Не только лишь моем: богатство графа,

Желанное и для вельможных рож,

И для того, кого, барон, зовешь

Его величеством!

(королю)

Любезный сударь, друг,

Мой родственник, мой августейший братец!

Во мгле разворошенных неурядиц

Не упустить бы, милый, нам из рук

Убийцу, что доныне не был найден;

Тем более — разоблачен!

Король

Теперь

Что предложить изволите вниманью?

Барон

О, то не человек: гадюка, зверь…

Таких — на плаху, да осыпав бранью!

Слова мои примите, не кляня

Порыва — я под страшным впечатленьем.

В руках держаться — требует усилий!

Успокоенья мне! О, мне успокоенья!..

Король

К сути.

Барон

Вы меня

Представить Бенедикта Вам просили —

Я повинуюсь.

Бенедикт

(королю)

Я, мой сударь, тот,

О ком барон свой монолог ведет.

Герцогиня:

(королю, шепотом)

Тот, на кого пред смертью указуя,

Провозгласила жертва в темень злую…

(Усопший граф внезапно садится и говорит:

«Врага узрел я! Вот он предо мною!..»)

Герцогиня

(испуганно)

Вот так и было в точности, милорд.

(В окно влезает Тень)

Тень

(королю)

Милорд, а понятые — первый сорт!

Копаться в правде — всякий больно горд.

(хохочет)

Король

(поеживаясь, Бенедикту)

Признаться, удивления не скрою:

Графиня щедро окружила Вас

Защитой, со спокойствием на лике.

И все же — очевиднейшей улики

Ей скрыть не удалось от наших глаз.

Бенедикт

Вы ведаете ли, что говорите?

Тень

(королю)

В водовороте дьявольских событий

Обезоружьте жертву поскорей!

Не мешкай! В бой, мой славный обвинитель!

Барон

Мороз!..

Король

(в упор глядя на Тень)

Кто — ты?..

Тень

Из ножен

Меч кривосудья! Рыцарь — упрочи

Свое влиянье! Чтобы уничтожен

Был тот, кто благородством жжет! И мучит

Душонку угрызеньями твою!

Долой Христа!

Король:

Спросить, быть может, строже?

Кто есть ты? Дай ответ, не промолчи —

Не то клинок тебя, болтун, научит

Монарха чтить!

Тень

Ты явно безнадежен.

Гости

(хором)

С кем говорит король?

Тень

Им ли постичь,

Когда от света тьму не отделают?

И в этом не пороки им мешают,

Но слепота, безверье — худший бич

Любой бессловной, слабосильной пешки.

Таким я — лишь сквознячный холод; ад —

Рассказ, пустой, как их же мертвый взгляд.

Помрут — толпою в пустоту летят:

Она страшней любой моей насмешки.

О, мой король. Им ли узреть меня?

Упасть в загробные объятья ада,

Коль отвергают бытие его огня?

Бытье той веры, что дари́т отраду

Существования за гробовой доской,

Существовать! — блаженствуя иль мучась…

Но веру их пожрала пустота.

Они отгородились от Христа,

Они недосягаемы для ада…

Не это ли — постыднейшая участь?!

(королю)

Но — в сторону смятенье. Не хандри!

Живее к казни ты приговори

Виновника. Я до расправы жаден!..

Король

О, искуситель! О, будь он неладен!..

(Бенедикту)

Улики против Вас!

Гости

(хором)

Убийца найден!

Король

(глядя на гостей, трагично)

Иного нужно ль ждать от грешных гадин,

Которым радость, где беда и блуд.

Тень

Суди, король! Король, по сути, — суд.

А суд любой сочится желчью ссадин

Порока, совесть скрывших с головой!

Гости

(хором, королю)

Чего ты ждешь? Виновника — долой!

Бенедикт

Ваш пьяный разум застлан адской мглой,

Но не страшусь расправы нечестивой.

Лишь знайте: коль невинен я, глумливой

Толпе Бог явит этому знаменье.

Заколосится небо хлебной нивой —

И не колосьями, но звоном — светлым пеньем

Христовых ангелов!..

(начинает играть музыка)

Король

Взгляните, что за диво!

Все вправду сказано!..

Барон

(язвительно)

О, сказано красиво.

(В окно пробивается разноцветное свечение)

Король

(глядя на Бенедикта)

Святой!..

Бенедикт

От вас не милости ищу,

Не жалкой снисходительной пощады;

Я не бегу от дыбы и огня.

Но боль души в молитву обращу,

А прочее страданье вам прощу…

Вы обратите ввысь слепые взгляды!

Прозрейте! Свет извергнет водопады,

И выскажется Вера за меня.

(все аплодируют)

Герцогиня

Душещипательней звучанья слов прощальных

Не сыщешь ничего.

Барон

За исключеньем

Пиров, как оказалось, обручальных.

Господин Z

(Бенедикту)

Мой друг! Мы не обидим Вас забвеньем,

Хоть Вашим злободневным преступленьем

Застуканы врасплох.

Тень

(Бенедикту)

Итог неплох:

Тебя спасет, святоша, только Бог

Иль чудо, что сюда заходит редко.

Бенедикт

Прощай, вконец наскучившая клетка!

Тебя покинуть я безмерно рад!..

(Вбегает Кларисса)

Кларисса

Довольно светских козней и утрат!

Слезам довольно жечь мне очи едко!

Все знаю! Жениха несчастный брат

Поведал: граф убит! Но от руки

Не вами обвиненного!

Барон

Кларисса!..

Кларисса

Здесь всякий — шут иль славная актриса,

Здесь вся игра — чумные поддавки!..

Король

(Клариссе)

Откуда знал Мизерос, Бога ради?..

Он не был здесь в миг смерти графа, к счастью:

Заране вышел за тобою!

Кларисса

Дядя…

Вы как дитя — при всей монаршей власти!..

О смерти ведал он уверенно, как Вы

Знать можете о завтрашнем восходе

Иль цвете распустившейся травы.

Я вам скажу, скажу при всем народе:

Яд был силен, чрез пять часов — конец.

По плану первенца — погиб отец!..

Тень

Я изумлен: впервой за столько лет

Здесь чудо объявило свой привет!..

Влюбленный где ж отцеубийца наш?

Покинут мной, он брал на абордаж

Фортецию!

(кивает на Клариссу)

Спаслось, похоже, диво.

Гости

(хором)

Похоже, слово девы справедливо!

Король

Не Ангела ль прислали во спасенье

Души свободной?

Тень

Небу то по силам.

Королева

Кларисса, говори без промедленья:

Каков был план, что стынет кровь по жилам

От цели окончательной?

Гости

Поведай!

Кларисса

Скажу. Скажу вам то, что за беседой

Узнала нынче судьбоносной. Хилым

Казался мне вошедший в погреб тот,

Где я в слезах ждала: вот-вот придет

Отец и поведет к венцу с немилым.

И он — вошел…

Барон

(нервно)

Мизерос?

Кларисса

(кивает)

Смертно бел,

Как будто он со мною мой удел

Оплакал. Мрак его глаза проел,

И черт ретиво взмахивал кадилом,

Казалось, в каждом из шальных очей.

Тень

Он выглядел, как древний чародей,

Примчавшийся на черте чернокрылом…

Узнать нетрудно.

Король

(в сторону)

Бедный сын…

Гости

Затем?..

Бенедикт

Что было после с мытарем несчастным?

Кларисса

Он бросился ко мне, морозно-нем,

Ведомый странным вихрем, непричастным

К земной материи. Как будто овладеть

Сам дьявол повелел мной против воли

Моей — ему.

Гости

Ах, дальше!..

Кларисса

Сколько боли

Цвело в лице бутонами разврата…

Пожаром лихорадочная медь

Сквозь бледность полусмерти проступала.

Но вдруг безумья вздернулось забрало!

Стегнула по слепому взору плеть:

Проснувшегося разума расплата!

И демон, как из праведного дома,

Из тела выскочил, что было им ведомо.

Тень

О, дома у ведомого — не все!

Под крышей съехавшей — как в житнице Содома…

А, впрочем — речь теперь не о красе

Чертогов черта! Был покинут мной

Мизерос за мгновение до цели,

Коль скоро славен скромностью нрав мой —

От сотворенья мира и доселе

Мне не вредила эта добродетель.

Король

И впрямь — в делах любви любой свидетель

Мешает неге, как нарыв на теле.

Тень

Вот оттого-то мы и не глядели,

Исчезнувши в момент. Выходит — зря!..

Покинут дом; через глазные щели

Зрит в корень зла невинная заря.

(Клариссе)

Узревшая, незрелая — яви

Нам суть, замешанную на крови!..

Король

(в сторону)

И на любви несчастья к непричастной.

Барон

(Клариссе)

Дочь, сказывай, что сделал графский сын

Засим? Тебя не обесчестил ли?

Кларисса

Причин

О том и заикнуться не явил.

Лишь напугал.

Тень

Гримасою напрасной.

Кларисса

Лишаясь сил, Мизерос говорил

Мне после речью, жуткой и бессвязной,

О сладострастном помысле и зле

Отцеубийства лютого. При этом

Признание подкреплено советом

На горло всякой наступить хуле,

Беспочвенно порочить Бенедикта

Нацеленной. Хоть стал последним он

Для графа собеседником до бала

И ссоры их из вас свидетель каждый —

Остерегайтесь ложного вердикта!

Поскольку вероломно подменен

Святой воды хрусталь. И зельем стало

Питье святое… Истомленный жаждой

Духовной, выпил граф смурных наук

Нектар, что подан был ему судьбой

Насмешливо из самых чистых рук…

Тень

(самодовольно)

Из честных рук единственного друга —

Роскошный трюк.

Король

А нынче этот друг

В силках, в капкане замкнутого круга,

Куда был загнан жадною толпой!

А граф убит сыновней ворожбой.

Тень

(насмешливо любуясь королем)

Как мысли льются ладно да упруго

Под теменем, незнающем потуга

Свободной чести и вельможной лести

Подвластным! Странное известье,

Которое представило подруга,

Повергло в шок монарха!..

Король

(падая на колени)

Сердце! Жарко, жарко!..

У, ад… У, обвинительство!.. Горю!..

Тень

У… Так ли подобает выть царю?

Король

Изыди, ты, проклятие!..

Кларисса

(королю)

Мой дядя!..

Король

Сей стон об аде,

Том, что предо мной

Раскинулся во всей тлетворной мощи!..

Гости

Безумец!..

Кларисса

(королю)

Я молю, скажите проще!

Тень

Душа августа к простоте глуха.

Король

(указывая на Бенедикта)

Безвинен, люди! Клевета — труха!..

Свершил злодейство человек иной —

Несчастный первенец!

Кларисса

Он дал мне подтвержденье

К словам своим ужасным. Пузырек

Для яда, в грешный час опорожненный.

(Показывает флакон, король берет его и переворачивает на ладонь)

Король

Сосудец пуст. Лишь капля в этой яме.

(вбегает Мизерос, замотанный в черную тряпку, бежит по краю сцены)

Мизерос

Мы говорили пред молебном в храме

С кузеном. Только вышел он, я смог

Испачкать зельем тот стакан червленый,

Что моего же ради очищенья

Кузен святой водой наполнил, дал

Мне выпить, но бокал на землю пал,

Ладони обжигая. Нет прощенья!

Приход отца предчувствуя, влеком

Внутри горящим буйственным огнем,

Я план отмщенья скоро воплотил!

Отравою напиток подменил

И водрузил сосуд на видном месте,

О чем поведал не своей невесте!

Тень

(накидывая черное покрывало на голову и лицо Мизероса)

Прощай, осел! Прощай шальной дурак.

Гляжу, нашел ты путь — порвать контракт!

Разрушив все признанием своим,

Ступай, осел, к другим ослам святым.

О, как я зол! О, буря, адский дым!..

(Мизерос уходит вглубь сцены, где его встречают 4 Молитвы)

Бенедикт

Покаялся-таки…

Как путы зла туги

Замысленного. Только много туже

Тужить о сотворенном.

Король

Милый друже!

Невмоготу душнее те грехи,

Что изначально разум негой кружат,

А после — хвать в оковы смертных пут!

Кокетство флирта порождает блуд.

Королева

О чем Вы, муж?

Король

(в сторону)

Не сыщешь крепче душ,

Чем у Мизероса. Сознаться я не дюж.

Королева

Виновного привесть — нужда поспела!

Пошлите за Мизеросом туда,

Где змей укрылся, чтобы между делом

В бега он не подался.

Герцогиня

(вскакивая)

Без труда!

Барон

Не бабий это труд! Я сам пойду!

Господин Z

Иль я?

Госпожа Z

Да Вы, супруг, в бреду!..

Что ж сам не явится, коль сдался с потрохами?

Что ж сам нам речи пламенной своей

Не предъявил, сей скорбный долг на плечи

Невинной девы скинув?

(королю)

Коль узрели сами

Признанье августейшими глазами,

Так ясно ведь: поверили б скорей

Вы в те душещипательные речи

В условиях подобной личной встречи

С преступником покаявшимся!

Кларисса

Хил

Мизерос был. Но вовсе истощил

Его горячий пыл свободы груди,

Не сдавленной грехом!

Тень

О люди, люди…

Несите ж на руках: я поглядеть

Желаю напоследок на него.

Госпожа Z

Успеть

Бы взять живым, коль дело столь темно.

Боясь суда — с житьем не свел бы счеты!

Иль сам откинется — по сути, все одно.

Тень

Одно иль дно?

Король

И это равнозначно.

(слышатся быстрые шаги за дверью)

Королева

Но значимо — кто там!

Барон

Убийца?

Герцогиня

То-то!

Одумался — и сам с повинной!

Господин Z

Но

Бежит-то резво!

(вбегает Пассий, весь в слезах)

Все

(хором)

Пассий?

Пассий

Неудачно

В подвал зашел я залечить вином

Печаль женитьбы неизбежной! Там

По погребам — бедлам, все кверху дном!

Война такой едва б явила вид!

Вам голову на отсеченье дам:

С недвижным взором, со стальным клинком,

Вонзенным в грудь, вцепившись в рукоять

Смертельным хватом; там, на камне хладных плит,

Любимый мною человек лежит.

Лежит один. Лежит, совсем не дышит…

(Бенедикт подходит и обнимает Пассия)

Бенедикт

Мизерос ли?

Пассий

Мой брат — ни дать, ни взять!..

Несчастный брат, не ведавший похвал!

Он ласкового слова не слыхал

Из уст моих — теперь уж не услышит

И впредь, хоть вырви их из горла вон!

Ногтями!.. Не затихнет горький звон

Краев, где брат — теперь!.. Там нас не слышат…

(рыдает)

Госпожа Z

С собой покончил, как и ожидалось.

Бенедикт

Отмучился.

Господин Z

…Как трус! Какая жалость,

Что предан не был он суду!

Герцогиня

Зато

В аду сгорит наверняка.

Барон

Сквозь решето

Утек от правосудья!

Пассий

Слушать больно!

Мой брат! Отец… Довольно!..

(вырывается из рук Бенедикта и убегает)

Король

Сердце сжалось!..

Пусть небо говорит!..

(падает; сцена темнеет; слышен только звук неровного сердечного ритма; в темноте — голоса)

Барон

Его Величество — упало!..

Королева

Отойдите!

Дорогу королеве к мужу! Ну же!

Госпожа Z

На ложе — короля несите!

Господин Z

Боже!

Прошел лишь час — и вновь несчастье то же;

Сначала — граф, теперь —…

Дама M

Поди измерь

Несчастья вес!

Герцогиня

О страсти — сущий стресс.

Судья исчах, ведь от суда исчез

Возмездия достойный…

Тень

(подсвечивая лицо красным светом, появляется в темноте)

Люди, люди…

Исток всех бед-то — в смуте.

Корень сути —

Ваш дельный неподдельный интерес

К короне; костью в горле служит касте

Дворянской — скипетр. Технический прогресс

Бессилен, люди: трон под вами весь

Трещит, трещит и рушится на части.

О, люди! Там, где речь идет о власти,

Всегда гремят нешуточные страсти!..

(появляется Молитва со свечой)

Молитва

(Тени)

Твоей свободе подошел конец,

Как минимум, в чистейшем из сердец.

Чертоги пали. Мука, уходи

Другие горе-головы морочить!..

В иной хрипеть груди, в иных домах

Рождать болезный чад гниеньем боли!..

(появляется Мизерос, подсвеченный прожектором, лежащий близко к зрителю в позе, описанной Пассием)

Молитва № 2

(Тени)

Достаточную высказали почесть

Тебе меж этих стен.

Молитва № 3

(Тени)

Уйди впотьмах!..

Молитва № 4

(Тени)

Рассейся в дым. Сокройся в волнах моря слезной

соли.

(Все Молитвы вместе)

Измученный тобой — совсем на воле,

И небо, небо — слезы льет над ним.

Тень

Да будет так.

(исчезает)

Молитвы

(вместе, поют)

Конец темнице — телу, коли

Душа вольна в небесном поле.

(задувают свечи; прожектор, направленный на Мизероса, гаснет; становится темно)

Бенедикт

(освещаясь прожектором)

Освобожден. Но прежде — осужден

Судом иным на исповедь был он;

Судила та, что судей всех страшней

И неподкупней — совесть имя ей.

(На сцене постепенно появляется свет; король лежит на руках придворных)

Король

(поднимает голову, все вздыхают)

Недремлющая совесть — имя ей…

Глаз не сомкнет за столько страшных лет!..

Ты победила;

Вижу — присудила

Мне обнажить пред вами свой секрет.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

(Парадный зал замка. Тот же зал, что и в предыдущем явлении, открывается с другой стороны: в центре сцены — клавесин, за которым сидит Пассий спиной к зрителю; в глубине сцены — накрытый стол, вокруг которого неровно стоят стулья. Пассий что-то играет, но звуков не слышно. Вместо них громко и гулко звучит сбивающийся сердечный ритм. Входит Люсидия.)

Люсидия

Мой сын! Мой Пассий!

Пассий

(перестает играть)

Матушка?

Люсидия

Один

Чем, мальчик мой, в столь поздний час ты занят?

Пассий

Ответ правдивый Вас изрядно ранит.

А лгать — нет сил…

Люсидия

Мой слух не хочет лжи

Убежищем явиться! Расскажи

Мне все как есть. То — лишь слова. Как станет

Терзать меня их звук?

Пассий

Слова — ножи?

Нет… злей они. Пример неверно взят!

Два острия в ноже? О нет! Но в слове —

Один клинок — для жертвы наготове,

Другим концом, чужой желая крови,

Самих себя обидчики разят.

Люсидия

Ты прав. Слова дурные свойством этим

Отмечены.

Пассий

Ударим — не заметим.

Клинок в крови? Из сердца хлещет кровь

Из твоего. А вывод: не злословь!..

Люсидия

(обнимая Пассия)

Так мал, так светел разумом… К чему же

Прелюдья?

Пассий

К неприлюдной только боли

Души.

Люсидия

(в сторону)

Хотела б видеть речь я эту в роли

Последнего аккорда песни горя.

Пассий

Мужа

Вы потеряли; я — отца родного!..

И брата, хоть теперь мне это слово

Врезается в нутро напоминаньем

О черноте, неистово глубинной.

Люсидия

(в сторону)

Другую должно грудь считать собраньем

Сей тьмы подсудной!

(бьет себя в грудь и рыдает)

Пассий

В муках я повинный

Мизероса! Лишь я — иной никто!

Мои слова, исполненные злобы

Насмешливой, доведшие до гроба

Несчастного — сквозь частокол густой

Ощерившейся ревности. На то

Ли были мы — сыны одной утробы?

На то ль — Господний замысел простой?

Но нет — я сам погибели причина:

О, зуботычины мои, моя личина!

Мой брат, мой брат… К чему твоя кончина,

Запятнанная язвой преступленья

Тягчайшего?

(падает лицом на клавиши клавесина, которые издают протяжный звук)

Люсидия

Ты что-то говорил?

Я не расслышала.

Пассий

О, крыл

Бы пару — музыке моей!..

Чтоб обрести она смогла уменье

К тем возлетать, кто горькой смертью взят.

Предстала б тотчас пред судом теней,

Которых нам с земли — не видно…

Теней, унесшихся в простор иных полей.

Люсидия

Ты вновь писал?

Пассий

Не вновь, но в первый раз.

Все прежнее назвать и шумом стыдно.

Не музыка и это, впрочем: час

Для реквиема пробил.

Люсидия

По отцу?

Пассий

И по тому, кого считал я братом.

Люсидия

Ты с ним в родстве остался и поныне.

Пассий

Такая связь — награда подлецу!

(в сторону)

Брат — не подлец: зверь загнанный! К кончине

Его причастный, пусть невольно, я — чумной.

Пятнать Мизероса родством со мной

Стыжусь.

Люсидия

Напрасно брата обвинять

Не торопись: он чист и перед нами,

И пред отцом, и перед Богом.

Пассий

Мать!

Я обвинитель — для себя лишь.

Люсидия

В гаме

Сумбурных слов мне слышалось одно:

«Подлец».

Пассий

Меня им небо звать должно.

Люсидия

Не брата так нарек ты?

Пассий

Как бы смел —

Обиженного мною многократно?

Люсидия

Ты добр.

Пассий

Дела обратное твердят.

Люсидия

Коришь себя!

Пассий

За зло своих же дел.

А стрел греха не повернешь обратно!..

Люсидия

То — истина.

Пассий

Ее познал мой брат

На шкуре собственной, что много поредела

От града злых моих… предательских нападок!..

Люсидия

Горою гор мое дурное дело

С твоим сравнившись, рядом встало.

Пассий

Гадок

Себе я, мама…

Люсидия

Коли так, то я

Противна раю, аду — посмеянье!

Пассий

Я пил сегодня: нет житья.

Я пьян. Жених — натура обезьянья.

Люсидия

Кларисса, ты…

Пассий

Словами сор я сею!..

Мизерос полюбил душою всею

Мою невесту!.. Я ж — сам не пойму! —

К ней холоден в противовес ему,

Ведь Фатум — инквизитор. Отчего

Мизеросу б не подарить венчанье?

Он старше, он влюблен — вперед всего.

Люсидия

Тому и быть.

Пассий

Теперь?

Люсидия

Теперь скажу

Я все тебе. Но, милый, как пажу,

Велю!.. молю: храни, храни молчанье!

Пассий

Рассказ? О чем?

Люсидия

Тебе опишет мать,

Скрепивши сердце, черное насквозь,

Свою беду, что не гуляет врозь

С твоею холодностью к деве. Не бывать

Постыдной свадьбе, милый мальчик мой,

Твоей — с твоею сводною сестрой!

Пассий

Что слышу я! Вы не больны?

Люсидия

Больна!

Мой голод умственный сглушила белена!

Пассий

Срамная весть! Дожить бы до утра!

Барон — отец мне?

Люсидия

Дочь его — сестра.

Пассий

Барон — отец!..

Люсидия

Не тот, который звался

Родителем — всю жизнь твою!

Пассий

Ветра!

Ужель и ваш ход прежним не остался!

Ужель и вы пошли внезапно вспять

С теченьем крови в этих жилах! Мать!..

Люсидия

Мой сын!

Пассий

О, Ваш ли?

Люсидия

Пассий!

Пассий

Знал ли граф?

Люсидия

Твое происхожденье было тайной

Для моего супруга. Моментально

Меня бы жизни он лишил, и прав

Ведь был бы! Трусость, малодушье

Сподвигли на обман!.. Король, король…

Его раскрыл, как темную шкатулку

С замком нехитрым.

Пассий

Муками удушье

Мне горло давит!..

Люсидия

Разгадав пароль

Бесчестья обоюдного, прогулку

С вдовцом своей сестры король затеял

И выяснил там все наверняка.

Он замка, отгадав секрет замка

Лишил того, кто к замку страсть лелеял.

И нищ Барон с тех пор, как вор иль плут,

Которого объятьями не ждут.

Но слушай, мальчик, дальше — все поймешь!

Пассий

С понятьем — глубже в разум входит нож.

Люсидия

Не вырезать иначе суть идеи.

Пассий

Я весь вниманье.

Люсидия

Граф устроил пир

По случаю какому-то. Барон

Там с дочкой был. Там был он мной пленен.

Пассий

Суть я постиг! С деталей — холодею…

Люсидия

Чрез нужный срок — не много и не мало,

Твое рожденье ознаменовало

Мой быт сияньем радостным!

Пассий

Владею

Достаточным воображеньем.

Люсидия

Чин,

Высокий сан, испуг — толпой причин

Задушена была — на мой позор! —

Пред графом правда. Да наперекор

Суровой совести!..

Пассий

«О стыд, судьбу не рушь!..»

Люсидия

Дитя второго не простил бы муж

Мне чопорный, прижитого не в браке!..

Пассий

Поверить не могу! Мизерос ту ж

Юдоль избрал, не виноватый в том!..

Явленный в мир бесславным шутовством

Судьбы презренной!.. Видно там, где раки

Привыкли зимовать, — был прежний дом

У нас до появления на свет.

Но коль барон впервые с Вами встречу

Перед моим рождением имел…

Люсидия

Отвечу,

Вопрос предугадав.

Пассий

Где корень бед?

Люсидия

Король — отец Мизероса — ответ.

Отсюда и ревнивый пыл, барона

Кромешной наказавший нищетой:

Король поддержкой окружал до той

Поры сего бездумного кутилу;

Открылась тайна — всё, пора урона,

Как состоянье жёнушки спустил он

Покойной — и отцовское в трубу.

«Ваше Величество!» — не тут-то было;

О том в письме пускал слезу барон.

Пассий

Откликнулись?

Люсидия

Едва ль достоин он.

Король — мудрец: ему, видать, видней.

Влюбился в деву — распрощался с ней,

С ребёнком в ручках под венец послав.

Невеста — я. Жених — немилый граф.

Вина тому зовется Римским Папой,

С бездетной королевой тихой сапой

Он вместе козни строил. Втихаря,

Наверное, и припугнул царя

Развалом католической державы,

Что за изменой двинется вослед.

У королей податливые нравы:

Мизероса произвела на свет —

Положено начало горьких бед.

А мне ведь было — лишь шестнадцать лет,

Граф — старше втрое! Зная изначально

О том, кого в подоле я несла,

Сжить со свету страшился. Но числа

Упрёков и насмешек — не измерил

Бы звездочёт дотошный.

Пассий

Как печально!

А я сперва своим глазам не верил,

Когда глядел на ненависть отцову

К Мизеросу. Лазурь бы не простила

Небесная — но, к слову,

Сказать хочу: мне эта мерзость льстила,

Любовью графа в адрес мой стократ

Умноженная. Эгоизм — ты сила!..

Но сила разрушения и зла.

Тропа, что в горе издревле вела,

Отнюдь не под защиту райских врат.

Люсидия

Нет, пасынка любить умел ли граф?

Ни на мгновенье. Хоть и больше прав,

Чем у тебя, у старшего имелось,

Найдя в себе недюжинную смелость,

Граф ими пренебрег. И видит Бог —

Себе во вред, ведь сына королёва он признал

Своим исчадьем по монаршей воле,

Но королю наследников не дал

Других Господь после Бастарда боле,

Да дочери сестрицыной, кого

Он обещался сделать королевой

В грядущем непременно. Оттого

Некто, любимый столь завидной девой,

С ней обвенчавшись, прямо в короли

Бы сразу вышел. Трон своей земли

Желая сыну, только не имея

К тому возможности (не ведала жена

Августа об измене, граф признал

К тому ж своим сынка его) — считал

Король один возможный путь идеей

Неглупой, чтоб Мизероса со дна

Поднять в тузы — а помогли бы узы

Гименевы меж Кларою и ним,

Сыночком неприкаянным моим.

Решили с королем мы так, обузы

Тем самым графу не чиня нисколько.

Но графу оскорбительная ролька

В наследники царя вести того,

Кто пасынком являлся нелюбимым,

Не по душе пришлась. Сокрыто дымом

Его протеста, плана торжество

Померкло и утратило свой трепет.

«Мой сын наследует! Принц будет Пассий!» — лепит

Ошибку за ошибкою милорд…

Мой дорогой, супруг был слишком горд,

Чтобы твое рождение омрачать

По поводу отцовства размышленьем.

Ошибка за ошибкою. Прошеньем

Вас не женить — как жгла я графский слух!..

Но муж к тому, что говорила мать

Его сынов двусмысленно — был глух.

Я обходными тропами вела

К согласью (графа) с планом государя,

В душе супруга безуспешно шаря:

Был тщетен поиск отчего тепла.

И состраданья к младости твоей,

Сочувствия к мизеросовой доле.

О, граф и к слову сотни королей,

К мольбам графинь, меня стократ милей,

Глух был бы, не меняя гневной воли:

Тебя женить, желанья супротив,

А пасынка швырнуть на острый риф

Бесславной обделенности.

Пассий

Взбодрив

Мой ум своим безрадостным рассказом,

Вы, мама, сыну объяснили разом

Отцеубийства братнего мотив.

Люсидия

О, слушай дале эту злую повесть.

Граф жертвой пал, но дышит вольно совесть

Приёмыша.

Пассий

Причина — покаянье?

Люсидия

Да. Исповедаюсь — конец наступит тайне.

Наступит ей — на горло. И взметнет

Из уст ее искривленных — признанье

Предсмертное. Убийца графа — тот,

Чьи губы — мёд.

Пассий

А сердце, верно, лёд.

Люсидия

Растоплен жаром совестных лучин,

От муки крови он неотличим.

Но слушай, слушай, исповедник, чьим

Был умыслом твой отчим уничтожен.

Бедняк однажды стал неосторожен

В желаниях, до власти жадный. Что ж:

Был до того на нищий хлев похож

Его домишко. Опосля — разрушен

Порывом урагана сердной спеси

Хозяина.

Пассий

Себя мы сами душим,

Чрезмерно разгулявшись в интересе.

Люсидия

Что скажешь — в точку. В дочку — так точней.

Барона дочь была к короне нитью.

Воспользоваться тем, с его-то прытью,

Мой муж не преминул. Как лучший клей,

Его богатств злокозненные горы

Барона захватили за живое,

И, радостно от предвкушенья воя

(Один — казны, другой — законных благ

Сыновней коронации), укоры

Стыда отвергнув, — скоро эти двое

Спланировали выгоднейший брак:

Отец невесты станет богачом,

Ты — королем, Мизерос — не причем.

(Ни с чем зловредный пасынок, точнее:

Не при невесте, хоть венчаться с нею

Был должен он по воле королёвой,

Которая — и правда, и закон).

Но граф, проклятый, портил всю погоду,

На чистом небе учинив невзгоду

Строптивости, тлетворной и суровой.

Находчивость — гордился ею он,

И был готов всегда в глаза народу

Хвалиться.

Пассий

Был находчив и осёл:

Ушел я с бала; на дворе — толпа.

Скотина, что возьмешь с неё, тупа;

Бедняга смерть нелепую нашел —

Съел травки под окном — и был таков.

В Раю для отравлённых ишаков

Теперь. Отравлен. Ведь злодей — трава!

Люсидия

Ты прав, мне сердце ранили слова

Твои. Несчастный ослик.

Только после,

Поплакать будет надобно над ним,

Убитым небрежением людским…

(пауза)

Под окнами?

Пассий

Да, праздничного зала.

(встает, подходит к окну, свешивается вниз)

Вон там, под ними прямо.

Люсидия

Значит стала,

Десница та ж убийцей ослика, что…

(Тихо в зал заходит Бенедикт и останавливается, невидим.

Графиня это замечает, но не подает виду).

Впрочем,

Мы разговор теперь с тобою кончим

Прискорбный наш. Сынок, тебе не впрок

Женитьба с нелюбимою. Мы жил

Теперь и рвать не станем понапрасну.

Пускай венчается Мизерос — ясно

Сие, как святость.

Бенедикт

Эдак было б, коль дожил

Бы вами осчастливленный — постфактум.

Люсидия

Что говоришь ты?

Бенедикт

То, что сделать Фатум

Изволил вероломно, освещаю.

Люсидия

Ты смысл таишь, догадки — сплошь ужасны

Мои.

Бенедикт

Как и дела.

Люсидия

Ты слушал, знаю!

Бенедикт

Да. Но не Вашу исповедь. Король

Ваш общий с ним секрет раскрыл прилюдно.

Люсидия

Король? Как знал он?

(в сторону)

Льется пота соль

Льдяного. Зябко!..

Бенедикт

(в сторону)

Угадать нетрудно!..

(вслух)

Родился сын. Отцу ль то скроет дым?

Ах, никогда — пусть сын взращен другим.

Люсидия

(в сторону)

Речь не о сыне! Разоблачена!

От короля не скрылась вновь вина

Моя. Сперва — измена, а теперь…

О, как черна душа, поди измерь.

(Бенедикту)

Что говорил король?

(в сторону)

О, замер дух!

Бенедикт

О том стыжусь я многословить вслух,

Чтоб не порочить Вашу честь повторно.

Люсидия

(в сторону)

Как от ответа ускользнул проворно!

Все знает! О, король… Удел чумной

Где мне любовь — там обвинитель мой!

Король вину мою главой врага

Поверженного — всем на обозренье

Представил. Горе!

Пассий

Мать, свое решенье

Убийцы имя мне открыть переменили

Вы, очевидно.

Люсидия

Светлые стога

Накрыла туча трусости. И сшили

Им саван руки дьявола!

Бенедикт

По силе

Тогда сей саван Богу разорвать.

Его пустите в душу, тётя, или

И сами захлебнетесь темнотой.

Люсидия

(в сторону)

Сын знает тоже. Специально смог

Любезный вид принять, чтоб суетой

Моей безмерной муки насладиться.

Заранье зная песенки итог —

Охотней слышать голос певчей птицы.

Ну, что ж, откроюсь им на посмеянье.

(в слух)

Убийца — я. Таков конец сказанья.

Пассий

Ах, нет же, нет!..

Бенедикт

Не верю.

Пассий

Ложь — признанье!

Нет, мама, я не верю!

Люсидия

Я сама

Не верить бы желала.

Бенедикт

Это тьма

Ваш ум застлала. Ведь кузен признался

Клариссе!

Пассий

Грех Мизерос совершил!

Бенедикт

И доказательства тому явил.

Люсидия

Нет сил

Для споров.

Бенедикт

Споры бесполезны!

Глядите, у меня флакон остался,

В котором яд был заключен.

(достает пузырек, протягивает его графине)

Люсидия

(берет пузырек, разглядывает)

Болезный

По части разума, схватил, гляжу, его

Мизерос, мной не видим, наудачу.

Пассий

Он — Ваш? Сосуд для яда?

Люсидия

Яд? Чего

Не выдумает только ум больной.

Отрава? Здесь? Не смейтесь надо мной.

Душисто было масло, не иначе,

В моем флаконе.

Бенедикт

Вы ошиблись.

Люсидия

Нет.

Внимательнее: здесь заметный след

Имеем: сколот угол. Уронила

Я наземь пузырек. Давно то было.

Бенедикт

И впрямь.

(Пассий берет флакон, открывает и засовывает палец, затем — нюхает его).

Пассий

Тут капля. Коли это яд, —

То сладок у отравы аромат.

Люсидия

(берет флакон, гладит и целует)

Дар короля! Не яд, но благовонье,

Хоть этим и не сгладишь беззаконье.

(продолжает гладить флакон)

Бенедикт

Положим. Где тогда конец раздумьям?

К чему самоубийство и признанье

Мизероса, который на закланье

Шел сам и жертвой пал, оклеветавши

Себя?

Пассий

(нюхая пальцы)

Как пахнет!

Люсидия

Как смердит безумьем

Сыновним от дрянной вещицы!

(бросает на пол флакон, тот бьется)

Ваши

Умы светлы. Как сытому познать

Печаль голодного! Безумен! Злые тени

Его одолевали. Даже знать…

Ах, что я! Даже челядь замечала

Кошмар его действительных видений.

Внезапно взор и ум пленявших тало

Меня то мучить: и его настрой

Подавленный, и толки с пустотой,

Прижизненной рожденные кончиной!..

Бенедикт

(со вздохом)

Сам видел: вспыхнул взор его лучиной.

Лучиной вспыхнув, и кузен сгорел,

Сражен тоской, как язвенным недугом…

Люсидия

Как с другом

Мой сын с кромешным мраком говорил.

Мой долг — спасти был. Только дрожи ил

Трусливой ноги путал мне. О Боже!

Шептал мне черт: «Оно само пройдет!»

(высовывается Тень из окна, графиня вздрагивает)

В то время как пройти решился вброд

Сын море бед — и сгинул посредине.

Смотрите, юные, смотрите строже,

На ту убийцу, что скорбит о сыне,

Когда свой грех корить — ее удел!

Но, отравивши мужа, не рыдаю:

К себе за сына ненависть питаю.

Бездействие — бесовщины предел.

О грудь моя — о, трусости ты ложе!

Вы, руки, подлецы!

Пассий

(Люсидии)

Мороз по коже!

Хочу обнять Вас.

(пытается обнять)

Люсидия

(Пассию)

Отойди, не тронь!

Сожжет тебя греховности огонь!

Бенедикт

(Пассию)

Встал на дыбы самобиенья конь.

Оставь и вправду.

Люсидия

Мне ль взлететь со дна?

Бесчинство — сыто. Совесть — голодна.

Бенедикт

Грехи глодают, голые пред нами

Ей душу, боль даря на память даме.

Пассий

Но как помочь?

Бенедикт

Мизерос так же в точь

Терзаем был, коль высекла признанье

В несотворенном — помысла искра

Из кремня сердца.

Люсидия

Бедный на закланье

Пошел!

Пассий

Я знаю, смерть была скора

И ласкова к нему.

Люсидия

Я смерть дала

Супругу на пиру в бутылке винной.

Старинной, знавшей славные пиры,

И славных пировавших. Добела

Ее тупое горло побледнело,

Когда в него я смертный сок лила.

Лиловым стало, правила игры

Понявши странной. Страшным было дело.

Чуть граф отпил — бутылка полетела

Из рук моих в отверстый зев окна.

Плюясь остатком грешного вина —

Слюной змеиной. И поныне, верно

Лежит в траве, куда неслась несмело.

Пассий

(внимательно глядя в окно на траву возле стены замка)

Да, там она отчетливо видна.

Люсидия

Долг выполнив служанкою примерно,

Блестит довольно — дьявол справедлив! —

Нектаром никого не одарив,

За исключеньем беса.

Тень

(появляется из окна)

Дьявол — крут.

Он суд вершит, ослы подспудно мрут.

Люсидия

(грустнея и спохватываясь)

Несчастное созданье. Только кнут

Привил бы воспитанье! Смертных пут

Избег бы — ищешь пряник ты средь трав,

Находишь многотравие отрав.

Тень

Находчивость! Вновь этот корень зла.

Люсидия

Сбит на корню, коль смерть подстерегла.

Пассий

(Бенедикту, косясь на мать)

Беседу с кем ведет? Быть может, граф

Явился к ней, пришел прозрачной тенью

Прижизненного тела?

Бенедикт

Если прав

Ты, мой кузен, то к ней явилась совесть.

Пассий

Коль нет, то — кто ж?

Бенедикт

Коль нет — печальна повесть.

Пассий

Друг, отчего?

Бенедикт

Отрезан путь к спасенью,

Лишь волю дай подобному виденью.

Пассий

(порываясь к Люсидии)

Мать, мама! Мама! Слышишь ли меня?

Тень

(Люсидии)

Что, слышишь?

Люсидия

(Тени, гневно)

Ты мне голос подменяешь

Своим — сыновний!

Тень

Я?

Люсидия

Ты, в смрад огня

Одетый черного. Мой ум — сомнений залежь.

Кто ты?

Пассий

(Бенедикту, растерянно)

На графа, значит, не похож.

Она сама не знает. Мама, мать!

Люсидия

(Тени)

Ответить ли?

Тень

К чему с огнем играть

Ему? Тем паче — с нашенским…

(Пассию)

Не трожь (грозит пальцем).

(графине)

Не видит. Для меня твой сын негож.

Люсидия

От чего ж?

Тень

Твоя душонка — битый грош,

Его душа твоей — стократ дороже.

Твоя земля, моя — одно и то же.

Единственное, в чём уступит ад

С его кругами — злым земным округам —

Так это в том, что нет у нас зарплат!

Тут — грезит всяк о кошельке упругом;

Там — всяк бедняк, скупить бессильный душ.

Твою схватил я! Те — ан нет, не дюж!

(Кивает в сторону Бенедикта и Пассия)

Но есть ли толк в святошах-непоседах?

Идём, идём. Умоемся слезами,

Как расскажу о наших я беседах

С Мизером.

Люсидия

Нет, с Мизеросом.

Тень

(отмахиваясь)

Равно.

Различья нет. А вспоминать смешно.

Жаль, он утёк. Идем, века пред нами.

(шатаясь, графиня медленно уходит, безумно озираясь по сторонам)

Пассий

(порываясь за матерью)

О, мама!

Бенедикт

(хватая его)

Стой. Ее душа в крови.

Пассий

Я вылечу, затянутся все раны!

Я — сын, пускай убийцы, пусть путаны,

Я сын её. Я излечу!..

Бенедикт

Зови

Иль не зови — теперь различья нет.

Проснётся дух, раскаяньем согрет.

Иначе — вечным станет хладный сон.

Пассий

(кричит вслед матери)

Раскайся!

Бенедикт

Холод стен со всех сторон.

То звон. То стон.

Пассий

А слышно только эхо.

Прислушайся! Трясется пол от смеха.

О, древний пол — не ты ль от скорби сед?

Не ты ли ряб ордой кровавых пятен —

Из глубины веков цветут… Приятен

Рукам потомка предков каждый след,

Взирающий сквозь суету сует.

Кузен, кузен… На этих плитах впадин —

Не счесть.

Бенедикт

Число с их возрастом в расчете.

Пассий

Здесь — граф лежал. Он был при жизни жаден.

Теперь же — скуп ли? Или не в почете

Там — жмотство?.. Может, мотовство — секрет

Успеха за чертой? Мизерос — тот

Тогда, бесспорно, славу обретёт…

Обрел. Ведь он уже…

Бенедикт

На рубеже?

Пассий

За рубежом. Разлука с мясом рвёт.

До — не ценил. Тоскую — опосля.

Такой уж был он несравненный мот —

Себя спустил, отродье короля.

(снова рыдает, обнимает Бенедикта)

Молю, послушай. Реквием сыграю

По брату горько писанный. Творил

Его волной единою, до краю,

Как будто некто сам — в угоду маю

Явившемуся, мной руководил.

Бенедикт

День первый — мая. Верится едва.

Сыграй. Молитве — ни к чему слова.

Пассий начинает играть прекрасную ангельскую музыку. По ходу его игры, инструмент окружают четыре Молитвы и начинают петь. На их голоса приходят все участники пьесы (гости, король, королева, Кларисса и окружают инструмент). На переднем плане появляется графиня и граф, сходятся на край сцены. С другой стороны появляется хромой мальчик и, оступаясь, бежит к ним. «Папа, мама! Я упал с коня! Как больно. Я едва дошел. Слуги донесли меня до дому, но ведь я мужчина, я должен идти ногами. Папа! Вы слышите, слышите меня?» «Теперь — да!»

(граф обнимает его и жалеет).

Занавес.

АКТ 9

Кларисса

Меня Вы звали?

Бенедикт

Поблагодарить

Хотел. Хотя — ужель хватило б слов,

Чтоб выразить признательность? Готов

Я сердцем с Вами говорить.

Кларисса

Довольно

Мне уж того, что сказано. Когда

Изгрудный царь вступает в диалог —

Его рабу, другому сердцу, — больно.

И так всегда.

Бенедикт

Рабу? Но, видит Бог,

Меня спасли Вы. Раб то сделать — волен?

Кларисса

Довольно, брат.

(кладет руку на грудь)

Сей раб сумел. Доволен

Он тем, что выполнить приказанное смог.

Теперь идет на волю. Потолок

Служения пробит.

Бенедикт

(в сторону)

Дрожанье ног.

Кларисса

Раб вырвался, да с корнем, с мясом.

Бенедикт

Ток

По телу.

Кларисса

А сердечку не прикажешь,

Когда оно свободно.

Бенедикт

От чего?

Кларисса

От чувства, что нежней и злей всего.

От пут, в каких слабеет естество,

Единственною мыслью одержимо.

Бенедикт

Любовь — оковам имя?

Кларисса

Было — ране.

Бенедикт

(подходит к Клариссе и хватает её за руку)

Любовь ушла в небытие?

Кларисса

(отстраняясь и пряча лицо; в сторону)

Не вправе

То смертный хоронить, что вечно живо…

Бенедикт

Мертва ли в Вас любовь?..

(в сторону)

В упор спрошу,

Душой опроверженья вожделея.

Кларисса

(в сторону)

Мертва? Тогда её я призраком дышу:

Его лелею, им, как встарь, хмелея.

(хватаясь за уши и озираясь)

Бескрайне слеп, меня тревожит шум:

Срамных теней былого — ассамблея

О, созвана к чему она? К чему —

Услужливою памятью?

Бенедикт

В ответе

Я нынче…

Кларисса

Вы? За что?

Бенедикт

Нуждаюсь, право,

В ответе Вашем. Дайте мне ответ.

Любовь мертва?

Кларисса

По сердцу ль, по уму

Сказать? Когда в главе гуляет ветер,

А вместо крови гонит сердце лаву

По жилам — языку и дела нет

Благочестивей, чем хранить молчанье.

Бенедикт

(в сторону)

О, ангельского голоса звучанье!..

(Клариссе)

Молю, ответ яви мне!.. Окажись

Столь милосердной!..

Кларисса

Для чего?

Бенедикт

(хватаясь за голову)

То плата,

Моя то кара…

(Клариссе)

Я люблю, как жизнь, —

Услышь! — как жизнь, тебя!..

Кларисса

(после паузы)

Я Вас — как брата.

Кларисса, Бенедикт

(вместе, дуэтом)

Люблю — душа под яростным напором

Такой любви трещит несчастным парусом.

И, захлебнувшись в упоенье полном, —

Очищенной, воскресшей просыпается

Немногим позже. Боже, дрожь по коже!..

Святая глубь в груди разверзлась свято!..

Люблю тебя… любовию такою же,

Какою — …

Бенедикт

Жизнь!..

Кларисса

(вырываясь из объятий Бенедикта, выкрикивает сквозь слёзы)

Ах, нет — какой лишь брата.

Бенедикт

Тот, чья мечта — была вот так распята,

Чем утешаться должен?..

Кларисса

Верно, сходством

Её судьбы с судьбой…

Бенедикт

Кого — известно.

Кларисса

Крест на мечте поставлен — иль мечта,

Напротив, на кресте — смирись с сиротством

Подобным, брат, ты кротко, бессловесно…

Тому мирские страсти — не чета,

Кто «с церковью свой путь свезти обязан,

С ней будучи самим рожденьем связан»…

Бенедикт

Мечту оставить?

Кларисса

Пылкостью земною

Пренебреги: она не для тебя.

Бенедикт

Молитва, ты ль предстала предо мною

Во всём своём незыблемом величье?

Ужель мечту оставить мне, скорбя?

Кларисса

Оставив, не скорбеть: ведь в том отличье

Служенья миру от служенья Богу.

Бенедикт

Идти ли?

Кларисса

Грех — свернуть, предать дорогу.

Бенедикт

(хватая Клариссу за руки)

Молитва!..

Кларисса

Звук святой тебе в подмогу.

Бенедикт

Кларисса?..

Кларисса

Да — в невечной ипостаси.

Ступай. Тут — все черны…

Бенедикт

(тянет Клариссу за собой)

Сестра!.. Со мной — уйдём!..

Кларисса

(отстраняясь)

Заждался Пассий.

Мы с ним — обручены.

(уходит)

Бенедикт

(один)

Обречены — верней сказать могла.

Пора во храм. Звонят колокола.

(уходит под колокольный звон, свет медленно гаснет).

ЭПИЛОГ

(В темноте загорается свеча. Зритель может видеть старика, сидящего в кресле и одетого в домашний халат образца конца 18 столетия; свечу, которую зажег, он водрузил на маленький столик)

Старик

Подумать только: пока я ворошил прошлое и тонул в полноводной ностальгии, свеча успела выплакать себя всю восковыми слезами!.. Как хорошо, что я предусмотрительно захватил с собой запасную, когда, ни с того ни с сего проснувшись посреди ночи, отправился сюда скоротать неминуемо бессонные часы. Забудь я про неё — так и сидел бы в темноте, дожидаясь рассвета. В кромешной темноте!.. А темнота, как известно, являет собою благодатную почву для воскрешения полузабытых образов и вместе с тем за милую душу готова принять в своё лоно несчастливцев, что имели неосторожность… хотя, перед кем здесь разыгрывать комедию? — имели глупость — о да, любезнейшие, глупость! — задохнуться в чрезмерно разросшихся воспоминаниях. Тем-но-та. Верный друг всякому любителю возвратиться в юность.

То, о чем довелось мне рассказывать вам сегодня, было настоящим в ту пору, когда был я совсем юн. О нет, мои верные слушатели, это нимало не опровергает истинности моего рассказа! Просто… события, воскрешенные мною, теперь — дело прошлое. А разворачивались они — дай Господь старику памяти! — в последний день второго месяца весны тысяча семьсот незапамятного года. День, состарившись, непременно обращается в ночь. А она уже, в свою очередь, (знали бы вы, как люблю я это её свойство) — никогда не отказывает себе в удовольствии дать начало новому дню; что касается нашей истории — то был первый день мая, ясный и солнечный — точно в противовес предшествовавшей ему ночи, темноликой его родительнице. В тот день навсегда покинула злосчастное графство Кларисса, сводная моя сестра, с которою (вопреки обоюдному несогласию) я едва не сочетался узами брака. Слуга сообщил мне, что видел, как она, с выражением обреченного спокойствия, направлялась к дворцовым воротам, отчего-то поминутно оглядываясь на старинную фамильную часовню нашего семейства.

Дворецкий врёт? Брела ль за грань ворот?

Важнее то, что след сестры простыл.

Пропала. Начал Фатум жечь мосты:

Дворцовый близился переворот.

О, да. Пало королевство. Пало, лишившись святого заступничества Папы, оскорблённого бесчестной изменой августейшего родственника. (Лишь, вероятно, самый дремучий в своей наивности глупец мог предположить, что Королева оставит без должного внимания… впрочем, долой многословие, вы и сами догадались, о чем идёт речь).

С признаньем мужниным жена хлебнула грязи:

Король — изменник! Ватикан во гневе

Спешит на помощь к бедной Королеве…

Прочнее прочих — родственные связи.

Пало некогда могущественное королевство. Как вы могли только что убедиться, я даже фактически забыл его мертвеющий язык — свой родной язык, на котором теперь изъясняюсь крайне прескверно. Лишь пару фразу пока ещё связать выходит:

Я, пасынок чужих старинных стран,

Им сыном стать не смог по смерти родной…

Тьфу, проклятие!.. Пару фраз посулил, а ни единой не изрёк. О, хвастовство — с пелён тебе я был подвластен.

Так или иначе, отпрыск ныне не существующего государства (название которого настолько безвозвратно исчезло со всех возможных карт, что стёрлось и из памяти бывших подданных, к их неподдельному стыду), умру я австрийцем, как умерла австрийкой моя почтенная женушка, впрочем, австрийкой и рождённая. Вскоре после её кончины (минул уж год, как же быстро летит время в старости!..) я, овдовевший на пороге собственной немощи, отправился посетить родные земли. Ох и скоропостижно же были они поделены между европейскими королевствами (бывшими соседями моей погибшей Отчизны) с позволения и — надо полагать — высочайшего благословения Ватиканского дяди обманутой Королевы. Очевидно, с того же благословения, каким незадолго до того руководствовался и безызвестный Судья, вынесший приговор Их Согрешившему Величеству… Приговор, гласивший… Нет, больно, больно… Пало королевство. Нет его больше. Графский дворец стал монастырём. В бывших моих покоях послушники ежеутренне приветствуют молитвою восходящее солнце.

(В темноте оранжевым квадратом появляется окно с восходящим солнцем. Пассий это замечает.)

Последую-ка и я их примеру.

(Тяжело встаёт, подходит к окну и тихонько молится.)

Отец Бенедикт нынче похвалил бы меня. О да, умилился бы, святая душа!.. Я столкнулся с ним, едва войдя в сад (вот уже не первое десятилетие как монастырский!). В сад, где бегали мы мальчишками, укрываясь друг от друга в тени древних лип. Я столкнулся с Бенедиктом, едва войдя в сад. Столкнувшись — едва узнал.

Был — игр моих ребяческих приятель,

А стал аббатства старый настоятель.

Постарев в разлуке, увиделись мы, когда я, овдовевший на пороге собственной немощи, приехал в некогда родные земли. Чуть менее года назад. Хотя об этом вы, кажется, уже слышали.

Бенедикт… Только сказал я ему о смерти жены своей (даже её почтенного имени назвать не успел!), как он изменился в лице, знаком попросил меня замолчать и увлёк за собою в свою келью. Там вручил мне друг моей юности вот это.

(Показывает зрителю цветок, красный, словно кровь.)

Вручил со словами:

«Прошло уж столько лет, а всё не вянет

Жар… красный лепестков, хоть аромат угас.

Бывает так всегда: с годами меркнет страсть,

Но чувство нежное слабей… слабей от этого не станет…»

Вручил со словами, столь же прекрасными, сколь и мною только что нещадно переиначенными. О, мертвеющий язык исчезнувшего королевства!.. О, мой родной язык, несправедливо забытый мною до невозможности даже повторить сказанное на нём. Повторить, не переврав цитаты.

Что же было далее? Далее Бенедикт попросил меня по возвращении в Австрию первым делом поместить цветочек в том самом склепе, где покоится тело моей Анны. А я ведь так и не назвал ему этого имени… Не решился назвать. Странно, безмерно странно. Так, верно, не решаются назвать имени усопшего тому, кем был он при жизни любим.

Цветок… Цветок. Отчего год минул, а вспомнил я о тебе лишь сейчас? Нынче же…

(Цветок выскальзывает из старческих пальцев и, подхваченный порывом ветра, уносится в открытое окно)

Нынче же.

(С обреченным видом возвращается в кресло)

Пало наше королевство. Теперь я австриец. Об одном только жалею: перестал композиторствовать. Давным-давно прекратил, будто бы страсть к сочинительству разделила безвременную кончину со способностью к нему. Чиновничья рутина — то болото, в котором насмерть тонет всякий незадачливый творитель. А вдохновенные гордецы, брезгующие даже намочить башмак в серой этой жиже, — мёрзнут и голодают по замшелым берегам. И всё ж — чего греха таить? — конец один у всех. Потонуть иль помереть с голоду? Кажется мне порой, что я уже мёртв.

И стар. Обеспечив себе долгою кропотливою жизнью — сытую старость, питаюсь лишь воспоминаниями да слухами. Слыхал вот, например, что давече одному самонадеянному музыканту-сочинителю — местному нищему из породы тех самых вдохновенных гордецов — Некто в Черном заказал Реквием. Реквием. Некто в чёрном. Понимаете?.. Реквием.

Слава тебе, смерть, забирающая лучших. Пало королевство, пало.

Примечания

1

Латинское syncope — обморок от древне-греческого συγκοπή — обрубание, пресечение.

2

Гудвин, я знаю, что ты всемогущ. Это правда?

3

Гудвин, ответь… О, скажи, что ты меня любишь!..

4

Белтан — традиционный кельтский праздник Огня, отмечавшийся в ночь с 30 апреля на 1 мая; совпадает с Вальпургиевой ночью.

Content

Юлия Мамочева
«Инсектариум»

От Автора

Статуя

22 июня на бранном поле

поМАЙся

Девочка

Сорванец

Нелётная погода

Локомотив

Ангел на игле

Совершенство

Летопись разлуки (цикл)

Мой Ангел

Из окопа

Товарищ

Заклинатель змей

Чайка танцует

Кажет бессонница сотню своих языков

Мечта

В сизой тоске сизифишься, словно в СИЗО

простефанное да (Нева) нильное

Синкопа Проза

Мне говорил ты, что день без меня

Изгнание из Рая

Finita la tragedia

Сон

Откуда слепая слезливость?

Душеизлияние свежепроснувшегося в гостях

Потеря

Эскалюбовь

Моллюск

Разлюбийственное

Леди Судьбе из недр озера Светлояр

Канатоходец

Голем

Отдобранеищидобродское

Образок

О пРАБЛЕмах

Мир

Рождество

Лёхе

Исповедь шизофреника-сказкомана

Прости Господи

Несбыточно-страшный сон оказался вещим

Ангелы в словаре

Снег заметает, рисованно-рисовый

Погибнув — не менее глупо, чем ныне живу

За пару секунд ДО

В заключение

Акватрель Проза

Переводы

Сонет 15

O vento do espírito

Ветер мира

Die Lorelei

Лорелей

Der Handschuch

Перчатка

Christmas at sea

Рождество в море

БЕЛый ТАНец

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

АКТ 9

ЭПИЛОГ

Примечания