Валентин Томин.

Большой шеф Красной капеллы: Впервые в мире беседы с Леопольдом Треппером.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

«Вот истинные победители в этой войне: русский солдат, отморозивший ноги под Сталинградом, рядовой американской морской пехоты, зарывавший свой нос в красноватый песок Омаха Бич, югославский или греческий партизан, сражающийся в горах. Что касается разведок, то ни одна из них не повлияла решающим образом на исход конфликта. Ни Зорге, ни Радо, ни Треппер ничего определяющего в этом смысле сделать не могли. Являясь партизанами, действующими на самом что ни на есть переднем крае, в меру своих возможностей и благодаря беззаветной самоотверженности своих товарищей, они способствовали конечному успеху действий вооруженных сил. Мне представляется необходимым внести в этот вопрос полную ясность.

Прежде всего, думается, нужно ответить на один очень важный вопрос. Я бы его сформулировал так: Красный оркестр? Очень хорошо! Но зачем он? К чему эта группа отважных людей, действующих в тылу врага и словно бы вырывающих у него информацию и документы? Все это тоже хорошо, но все-таки что это были за люди и какова их ценность?»

Л. Треппер. Большая игра. Воспоминания советского разведчика. М., 1990.

РЕКВИЕМ ГРАН ШЕФУ

Большим шефом назвала гитлеровская контрразведка выдающегося советского военного разведчика Леопольда Треппера, который в годы Второй мировой войны с помощью своих единомышленников-антифашистов создал разведывательную сеть в Бельгии и Франции и передавал в Москву собранную информацию. Нет, он не был военным человеком, хорошо подготовленным для такой работы, его школой стала жизнь «коминтерновца», жизнь революционера, бойца за великие гуманистические идеалы. Как и почему Леопольд Треппер стал военным разведчиком? Об этом, конечно, лучше всего рассказывает он сам в своих воспоминаниях, книге «Большая игра», изданной в Москве в 1990 году.

«Мне было ясно, что в грядущих сражениях роль Советского Союза будет решающей. Сердце мое раскалывалось на части при виде революции, становящейся все меньше похожей на тот идеал, о котором все мечтали, ради которого миллионы других коммунистов отдавали все, что могли. Мы, двадцатилетние, были готовы пожертвовать собой ради будущей жизни, прекрасной и молодой. Революция и была нашей жизнью, а партия — нашей семьей, в которой любое наше действие было пронизано духом братства.

Мы страстно желали стать подлинно новыми людьми. Мы готовы были себя заковать в цепи ради освобождения пролетариата. Разве мы задумывались над своим собственным счастьем? Мы мечтали, чтобы история, наконец, перестала двигаться от одной формы угнетения к другой. И кто же лучше нас знал, что путь в рай не усыпан розами? Мы стремились к коммунизму именно потому, что наша юность пришлась на пору империалистического варварства.

Но если путь оказывается усеянным трупами рабочих, то он не ведет, он никак не может вести к социализму. Наши товарищи исчезали, лучшие из нас умирали в подвалах НКВД, сталинский режим извратил социализм до полной неузнаваемости. Сталин, этот великий могильщик, ликвидировал в десять, в сто раз больше коммунистов, нежели Гитлер.

Между гитлеровским молотом и сталинской наковальней вилась узенькая тропка для нас, все еще верящих в революцию. И все-таки вопреки всей нашей растерянности и тревоге, вопреки тому, что Советский Союз перестал быть той страной социализма, о которой мы грезили, его обязательно следовало защищать. Эта очевидность и определила мой выбор. С другой стороны, предложение Берзина позволяло мне с чистой совестью обеспечить свою безопасность. Польский гражданин, еврей, проживший несколько лет в Палестине, человек, лишившийся родины, журналист, сотрудничавший в ежедневной еврейской газете... Для НКВД я не мог не быть стократ подозрительным. С этой точки зрения останься я в СССР, дальнейшая моя судьба была бы необратимо предопределена. Она завершилась бы в тюремной камере, в лагере, в лучшем случае меня бы сразу поставили к стенке. И напротив, борясь далеко от Москвы, находясь в первых рядах антифашистов, я мог продолжать быть тем, кем был всегда, — коммунистом, верящим в свои идеалы».

ВЫБОР

Леопольд Треппер родился 23 февраля 1904 г. в небольшом галицийском городке Новы-Тарг, который тогда входил еще в состав Австро-Венгрии. Их семья — отец, мать и братья — проживала в скромном домике по улице Собеского. На первом этаже размещалась лавочника, на втором этаже — три комнатки, которые занимали члены семьи. Семья жила очень бедно, но дружно.

Свою германизированную фамилию, как и многие другие евреи, проживавшие в Новы-Тарге, они получили еще в конце XIX века по разрешению австрийских властей, которые считали, что немецкие фамилии помогут евреям полней и быстрей адаптироваться среди местного населения, поэтому в свидетельстве о рождении мальчика было записано имя: Леопольд Треппер.

Спокойная, пронизанная теплом семейных отношений, жизнь городка быстро изменилась после начала Первой мировой войны. Начались тревожные, для многих очень трудные месяцы. Когда появились слухи о приближении русских войск — «Казаки идут!», то власти организовали эвакуацию еврейского населения в направлении Вены. Вместе с остальными уехала и семья Треппер.

Война взяла и у них свою кровавую жатву — один брат Леопольда пропал без вести на итальянском фронте, другого, искалеченного контузией, отец разыскал в полевом госпитале. В Вене Леопольд многое пережил и многое понял — жизнь оказалась гораздо сложней, чем о ней рассказывалось в гимназии.

После двухлетнего отсутствия семья Треппер вернулась в Новы-Тарг. Вскоре после возвращения на них обрушилось новое несчастье — надорвав непосильным трудом свое здоровье, от сердечного приступа скончался отец Леопольда, умер совсем не старым — в возрасте 47 лет.

Когда после нескольких лет варварской войны мир начал приходить в себя, Леопольд Треппер был уже вполне созревшим юношей.

Утратив веру в Бога, он верил в Человечество, чьи страдания и муки открылись ему. Он понял: тот, кто осознал свое положение и желает изменить его, может рассчитывать только на себя и не надеяться на какие-то потусторонние силы. Помогай себе сам. Небо не поможет тебе.

В новой Польше, возникшей после войны, национальные меньшинства, существовавшие под немецким, австрийским или русским господством, составляли одну треть населения. Для ассимиляции трех миллионов польских евреев не было никаких предпосылок. Напротив, все благоприятствовало возрождению антисемитизма.

Убежденный в том, что иудаизм выражается не столько в религиозной принадлежности, сколько — и это главное — в самом существовании национального меньшинства, тесно сплоченного столетиями преследований и страданий, имеющего собственный язык, культуру и традиции, Леопольд Треппер примкнул к еврейскому молодежному движению «Хашомер хацаир». Эта организация считала, что она формирует людей нового типа, которые, отрешившись от мелкобуржуазного образа жизни, заживут друг с другом по-братски. В галицийском городе Тарнове состоялся первый съезд «Хашомер хацаир», на котором Леопольд Треппер был назначен руководителем городской организации в Новы-Тарге, а два года спустя, на втором съезде, он был избран в состав национального руководства.

В шестнадцать лет ему пришлось покинуть гимназию и пойти работать. После переезда всей семьи в город Домбров, что в Верхней Силезии, — снова долгие поиски работы. Вначале Леопольд поступил на металлургический завод, затем — на мыловаренный завод. Но постоянную работу найти было нелегко.

Как и раньше, он много времени отдавал политической борьбе, проведению собраний, манифестаций, написанию и распространению листовок. На себе познал жестокость полиции. После подавления Краковского восстания рабочих был занесен в «черные списки» неблагонадежных и теперь не мог даже надеяться на получение работы.

Перед молодым революционером остро встал вопрос: что делать? Или перейти на нелегальное положение в Польше, или покинуть родную землю и уехать в Палестину в надежде построить там социалистическое общество, в котором не будет «еврейских проблем».

Палестина, куда весной 1924 года приехал Леопольд Треппер с небольшой группой своих единомышленников, являлась английским доминионом. В то время там жили полмиллиона арабов и около ста пятидесяти тысяч евреев.

Вместе со своими товарищами, новыми иммигрантами, Леопольд трудится на малярийном болоте, которое после осушения должно стать еще одной апельсиновой плантацией какого-то богатого еврея. Ни тяжкий климат, ни болезнетворные испарения не могли погасить их юношеского энтузиазма — они были убеждены, что в их маленькой, пронизанной духом коллективизма и полнейшего равенства коммуне возникает новая, подлинно братская этика, своего рода фермент более справедливого общественного устройства. Но вскоре эти иллюзии стали испаряться.

Леопольд узнал, что богатые еврейские землевладельцы нанимают для работы на своих плантациях одних лишь арабских батраков, которых нещадно эксплуатируют, им платят меньше, их права не были защищены, профсоюзами. Он скоро понял, что сионистская буржуазия, дорожившая своими привилегиями, увековечивала те социальные отношения, которые Леопольд и его единомышленники хотели ликвидировать. Под прикрытием разглагольствования о национальном единстве евреев он обнаружил все ту же классовую борьбу.

Несколько месяцев спустя Леопольд посетил Иерусалим и Хайфу, прошел через Эмек-Израиль и Галилею, где в ряде киббуцев работали его друзья по «Хашомер хацаир». Он убедился, что построить новый, социалистический мир в стране, над которой простер свою когтистую лапу британский лев, невозможно. Победить англичан удастся лишь в совместной антиимпериалистической борьбе евреев и арабов.

В начале 1925 года Леопольд Треппер стал коммунистом.

Много лет спустя он вспоминал:

«Англичане решительно не желали, чтобы у них под носом развивалась Коммунистическая партия Палестины. Сионистские и реакционные арабские организации в свою очередь выслеживали таких, как я. Нас было несколько сотен активистов и несколько тысяч сочувствующих. Мы были преданы своему делу, полны отваги и не боялись ни подполья, ни лишений».

Леопольд Треппер предложил руководителям Коммунистической партии Палестины — Авербуху, Бергеру и Бирману — создать движение под названием «Ишуд» («Единство»), по-арабски «Иттихад», которое объединяло бы арабов и евреев.

Организация «Ишуд» сразу же обрела большую популярность. Уже к концу 1925 года ее клубы работали в Иерусалиме, Хайфе, Тель-Авиве и в ряде деревень, где на полях евреи трудились бок о бок с арабами. Постепенно это движение стало оказывать все большее влияние в киббуцах, что очень тревожило лидеров профобъединения Гистадрут.

Вскоре к Леопольду Трепперу, Софи Познаньской, Гилелю Кацу присоединились Лео Гроссфогель и другие, чьи судьбы в годы войны тесно переплетутся с трагической историей Красной капеллы.

В 1926 году Леопольд снял комнату в Тель-Авиве, прямо над помещением «Ишуда», чтобы быть ближе к своей организации.

Там он однажды познакомился с Любой Бройде — своей будущей женой, спутницей жизни. Она приехала сюда из Польши, из Львова, где активно участвовала в комсомольской работе. Но и здесь она не осталась в стороне, вступив в «Ишуд», стала одним из самых активных членов этой организации.

В 1928 году Леопольд был назначен секретарем коммунистической секции в Хайфе, одной из самых многочисленных в Палестине. Находясь на нелегальном положении, он был вынужден прибегать к тысяче предосторожностей, чтобы не попасться в лапы полиции. Будучи неплохим оратором, он часто выступал перед рабочими, писал листовки, занимался организацией политической работы.

В конце 1928 года на одном из собраний Леопольд Треппер вместе с двадцатью тремя его участниками был арестован и помещен в хайфскую тюрьму — средневековую крепость Сен-Жан д'Акр, где царил строжайший режим. Английские власти, не располагавшие никакими доказательствами партийной принадлежности, содержали их как уголовных преступников. Заключенные объявляли голодовку, требуя либо освобождения, либо судебного процесса.

Вся Палестина узнала об этом. В английской палате общин ряд депутатов-лейбористов обратились к правительству с запросом относительно его политики в Палестине и резко осудили принимаемые там меры.

И заключенные победили. Было объявлено о начале судебного процесса. Товарищи поручили Леопольду Трепперу выступить на нем от их имени.

В первый день некоторых узников пришлось доставить в зал суда на носилках — настолько они были истощены.

Едва заседание было открыто, как судья, взглянув на сидевших рядом с ним присяжных заседателей, встал и с подчеркнутой иронией произнес:

«Неужели вы думаете всерьез, что раздражаете британского льва? Так нет же, вы ошибаетесь! Никакого процесса не будет! Вы свободны!»

Жестом он приказал полицейским выпроводить подсудимых из зала.

Некоторое время Леопольд Треппер еще оставался в Палестине. Полиция непрерывно преследовала его, скрываться становилось все труднее. Подпольная жизнь в такой маленькой стране, где коммунистов знали все, была невозможной.

В конце 1929 года он был выслан из Палестины по распоряжению английского губернатора и сел на пароход, следовавший во Францию.

Спустя неделю пароход, где находился Леопольд Треппер, вошел в марсельский порт. Чтобы продолжить свое путешествие, ему пришлось наняться на работу в небольшой ресторан, на кухню, в которой он зарабатывал себе на проезд. Почти все жалованье ушло на покупку костюма, пиджака с брюками, который он приобрел впервые в своей жизни в свои двадцать пять лет.

В Париже Леопольд сразу направился к своему другу Альтеру Штрому, который покинул Палестину еще год назад.

«Отель де Франс», улица Арраса, № 9, Париж, Пятый городской округ. Здесь, в студенческом Латинском квартале стал жить молодой палестинский коммунист.

Получив вид на жительство сроком на полгода, Леопольд немедленно установил контакт с руководством ФКП.

Получить иммигранту постоянное место работы было невозможно, он довольствовался тем, что удавалось найти. Работал на строительстве издательского дома, перетаскивал рельсы, драил паркетные полы универмагов «Самаритен», «Бон марше». Ночами напролет грузил вагоны на станции де ля Шапель.

Леопольд Треппер активно работал в еврейской секции ИРС (Иностранная рабочая сила, организация, состоявшая из национальных секций коммунистов, живших во Франции. Деятельностью ИРС руководил специальный отдел ЦК ФКП). Вместе с товарищами, покинувшими родные страны из-за репрессий, участвовал в собраниях, демонстрациях, выезжал в Страсбург и в Антверпен, где имелись местные еврейские общины.

В 1930 году в Париж приехала Люба Бройде.

Теперь они были вместе, по-прежнему жили очень бедно. Какое-то время Леопольд помогал маляру, Люба работала на дому, сшивала меховые куртки, не разгибая спины, работала по десять-двенадцать часов в сутки.

В 1931 году Леопольд Треппер был назначен представителем еврейской секции ИРС при Центральном Комитете ФКП, организовал выпуск газеты «Дер Морген» на еврейском языке.

Свободного времени оставалось совсем немного.

3 апреля в их семье произошло важное событие — родился сын, которого назвали Мишелем.

Люба занималась партийной работой не меньше мужа, и друзьям часто приходилось выступать в роли нянек, чем некоторые занимались весьма охотно. Жизнь постепенно наладилась, они достаточно зарабатывали, чтобы прокормить себя и маленького сына.

Июньским утром 1932 года парижские газеты под сенсационными заголовками сообщили, что коммунист Альтер Штром арестован полицией за «шпионаж в пользу Советского Союза». Руководитель раскрытой сети, видимо, оказался талантливым человеком, так как полиция назвала его «Фантомасом». Конечно, многие парижские газеты не упустили случая, чтобы раздуть эту историю и дискредитировать французских коммунистов — агентов Кремля.

Руководство ФКП приняло решение, что Леопольд Треппер должен покинуть страну. И вскоре он выехал в столицу СССР.

Сам Леопольд Треппер много лет спустя о своей первой встрече с нашей страной рассказывал так:

«Когда у самого въезда на советскую территорию перед моим взором возник огромный шар, на котором был начертан знаменитый призыв Маркса: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», меня охватило сильнейшее волнение. Сердце мое переполнялось гордостью за возможность принимать участие в строительстве этого нового мира, где люди, сбрасывая с себя оковы и цепи, подводили черту под прошлым. Сколько я мечтал о родине социализма! И вот я здесь!»

Пройдет несколько лет, и жестокая реальность предстанет перед ним другим лицом.

Леопольд Треппер поселился в Доме политэмигрантов, который находился на Воронцовом Поле, сейчас это улица Обуха, расположенная неподалеку от Курского вокзала. В этом доме собрались старые коммунисты из всех стран мира — настоящий интернационал — поляки, немцы, югославы, литовцы, даже японцы, все те, кому пришлось покинуть родину. В течение нескольких месяцев, пока им подыскивали подходящую работу, они проводили свободное время в жарких дискуссиях. Одни одобряли коллективизацию, другие были против, так как она вызвала голод на Украине, люди даже умирали без хлеба.

На Манежной площади, в самом центре города, рядом с Кремлем, было огромное здание — Дом Коминтерна. Здесь размещались секции, представлявшие весь земной шар.

Леопольда Треппера принял секретарь французской секции. С его помощью он был направлен на учебу в Коммунистический университет национальных меньшинств Запада (КУНМЗ) им. Ю.Ю. Мархлевского, где в то время было около двух десятков секций: польская, немецкая, венгерская, болгарская и др. В еврейскую секцию были включены евреи из разных стран, в том числе советские граждане, члены партии.

Началась нелегкая студенческая жизнь. Поездка с одного конца города в другой занимала не меньше часа. Кормили студентов весьма однообразно: одну неделю меню состояло из риса, другую — из капусты и т.п. Одежда также не отличалась особым изыском — у всех одинаковые брюки и пиджаки.

Леопольд изучал историю народов Советского Союза, большевистской партии, Коминтерна, а также историю освободительного движения других стран, иностранный язык. Конечно, особый интерес он проявлял к различным аспектам еврейского вопроса. Иногда в Университет приезжали руководители ВКП (б) и Коминтерна для чтения лекций и бесед со студентами. Особенно им нравился Бухарин. Отличный оратор, блестяще образованный, он прекрасно знал литературу, о которой рассказывал в своих лекциях.

«Всякий раз, — вспоминал много лет спустя Треппер, — когда он заканчивал свое выступление, аудитория разражалась громовой овацией, которую он принимал с невозмутимо спокойным лицом. Как-то раз, грустно вглядываясь в разбушевавшийся от восторга зал, он словно ненароком проговорил:

— Каждая такая овация приближает меня к смерти!»

В начале 1933 года в Москву приехала жена Леопольда вместе с полуторагодовалым сыном. Люба так же, как и он, стала студенткой университета им. Мархлевского.

Они были свидетелями кровавого массового террора, развязанного сталинской камарильей против лучших сынов и дочерей советского народа, когда тысячи людей бесследно исчезали в лагерях и тюрьмах, оклеветанные, униженные, замученные.

Многие иностранные коммунисты, нашедшие убежище в нашей стране, после жестоких пыток нашли свою смерть в застенках НКВД.

Объявленные «шпионами», погибли там многие польские коммунисты, были репрессированы палестинские коммунисты, с некоторыми из которых Леопольд Треппер вместе боролся за лучшую жизнь.

Террор не знал никаких границ. В Коминтерне из немецкой секции осталось несколько человек, полностью была истреблена корейская секция, были арестованы представители Индии, Китая, других стран. Яркие отблески Октября угасали в сумерках тюремных камер. Светлые идеалы социализма были осквернены сталинской системой террора и страха, ничего общего не имеющей с марксизмом. Революционная партия перерождалась и стала палачом народа.

«Этот мрачный период оставил в моей памяти неизгладимые воспоминания... — вспоминал Леопольд Треппер. — По ночам в нашем университете, где жили товарищи из всех стран, мы бодрствовали до трех часов утра, ибо в это время автомобильные фары, пронзая тьму, шарили по фасадам домов.

— Вот они! Вот они!

Когда раздавались эти возгласы, по всем комнатам пробегала волна тревоги. Ошалевшие от дикого страха, мы украдкой подглядывали — где остановятся машины НКВД.

— Это не за нами, они проехали к другому концу здания.

С трусливым чувством облегчения за одну эту ночь мы погружались в беспокойный полусон, и нам мерещились высокие стены и решетки... Но что будет завтра?!

Наши поступки определялись страхом перед завтрашним днем. Боязнью того, что на свободе, быть может, осталось прожить считаные часы...»

После окончания университета им. Мархлевского, где Леопольд учился на факультете журналистики, он был направлен на работу в редакцию ежедневной еврейской газеты «Дер Эмес» («Правда»), бывшей, по сути, изданием «Правды» на языке идиш.

Снова беспокойная журналистская жизнь, хорошо ему знакомая по прежним временам, но на этот раз уже в советской стране. Исчезновения товарищей по редакции, аресты и судебные процессы над «врагами народа» с жестокой реальностью опрокидывали все иллюзии о социализме, созданном в СССР.

МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ

ТРЕППЕР Леопольд Захарович, 1904 г. рожд., образование — высшее, профессия — журналист. Министерство Обороны СССР — в/часть 38729.

1.   1936 XII. — Принят в войсковую часть на должность сотрудника части.

2.   1954 VI. — Уволен из части по ст. 47 п.»а» КЗоТа РСФСР. (Выписка из трудовой книжки)

Леопольд Треппер: «... Заслуживает доверия. Считаю его человеком с революционным нутром, близким нам по политическим убеждениям и по национальным мотивам. По деловым качествам — способный разведчик, энергичен, инициативен, умеет выпутываться из трудных условий. Умеет подходить к людям». (Из служебной характеристики)

26 декабря 1936 г. бывший сотрудник советской еврейской газеты «Дер Эмес» Леопольд Треппер сел на поезд, шедший в Финляндию. По заданию Я.К. Берзина, начальника разведуправления РККА, он выехал в спецкомандировку во Францию по так называемому «Делу «Фантомаса».

Еще в 1932 г. французская полиция арестовала в Париже Альтера Штрома, старого товарища Леопольда Треппера по Палестине, у которого он нашел приют в номере парижского отеля. Он, как писали газеты, был арестован за шпионаж в пользу Советского Союза. Руководитель сети — Исай Бир, очень способный человек, был неуловим для полиции, и потому она назвала его «Фантомасом». К делу оказался причастен один из журналистов «Юманите», некто Рикье, и, конечно, многие газеты раздули эту сенсацию, как только могли: так велик был соблазн дискредитировать Французскую компартию, которая якобы живет на «заграничное жалованье». И хотя Леопольд Треппер никоим образом не был связан с этой историей, ему пришлось покинуть Париж.

Дело «Фантомаса» кончилось тем, что Вира и Штрома приговорили к трем годам тюрьмы. В конце 1936 г. они были освобождены и приехали в Москву.

Официальная версия французской контрразведки Сюртэ женераль объясняла провал группы Вира участием в ней некоего Рикье — журналиста газеты «Юманите», Штром и его друзья, убежденные в его невиновности, предложили провести новое расследование в Париже, и Коминтерн поддержал это предложение. В качестве исполнителя был назван Леопольд Треппер, и его кандидатура без каких бы то ни было возражений принята руководством советской военной разведки, которое хотело знать, кто предал группу Исая Вира.

Несколько раз Леопольд Треппер встречался с начальником отдела стран Западной Европы Разведупра полковником Оскаром Стигга, чтобы разработать подробности предстоящей ему командировки.

«В Париже вам надо связаться с адвокатами Феруччи и Андре Филиппом, — сказал ему Стигга. — Вы должны просмотреть всю документацию судебного процесса и попытаться установить правду».

Во время последней встречи Стигга вручил ему паспорт, оформленный на имя какого-то Люксембургского коммерсанта.

1 января 1937 г. Леопольд Треппер прибыл в Париж и на другой день встретился с адвокатом Феруччи. Тот радушно принял его и объяснил: «Я твердо уверен — Рикье не виновен. Это классический случай юридической подтасовки: обвинить невиновного, чтобы обелить виновного».

Ему пришлось еще подождать, прежде чем, месяц спустя, адвокаты Ферручи и Андре Филипп получили и передали ему досье «Фантомаса» — только на одни сутки.

В документах судебного процесса Леопольд Треппер обнаружил двадцать три письма, ни разу не упоминавшиеся в суде. Это была корреспонденция между одним агентом, голландцем по имени Свитц, и американским военным атташе в Париже. Из этих писем ему стало ясно, что Свитц выдал всю группу Вира французской полиции и только благодаря вмешательству своего влиятельного покровителя избежал суда и был выпущен на свободу. В этих письмах содержались неоспоримые доказательства провокации против журналиста газеты «Юманите» Рикье.

Как выяснилось, Свитц раньше работал на советскую разведку. Его послали с заданием в США, где быстро разоблачили и «повернули обратно», еще в Панаме американская контрразведка обнаружила, что у него фальшивый паспорт. Так как в те годы попытка незаконного въезда в Соединенные Штаты каралась десятью годами тюрьмы, Свитц не долго колебался и согласился сотрудничать с американцами, не порывая своих связей с советской разведкой. Он даже отправил донесение в Москву с нахальным утверждением, будто без затруднений проник в США. Два года спустя введенная в заблуждение Москва, вполне довольная услугами этого агента-двойника, решила послать его с женой в Париж в качестве резидента во Франции. Так Свитц вышел на группу Исая Вира, а затем и предал ее.

Когда дело «Фантомаса» оказалось в центре всеобщего внимания, то Свитц сообщил в Москву, что ему удалось выпутаться из этой истории и теперь он должен исчезнуть на какое-то время, что он и сделал. Свитц спрятался так хорошо, что его никогда уже больше не видели.

Французская полиция добилась своего: суд обвинил невиновного корреспондента Рикье в шпионаже, осудил Вира и Штрома.

Когда весной 1937 г. Леопольд Треппер вернулся в Москву, то сотрудники Разведупра скептически отнеслись к его сообщению о невиновности Рикье. Он снова выехал в Париж. На этот раз (за некоторую мзду) ему удалось убедить архивариуса Дворца правосудия предоставить нужные документы для снятия с них фотокопий. Архивариус согласился на это с большой охотой, так как через месяц-другой ему предстояло выйти на пенсию и он ничем не рисковал.

Полученные документы Леопольд Треппер передал сотруднику советского посольства, чтобы тот переправил их в Москву дипломатической почтой.

Леопольд Треппер вернулся в Москву в июне 1937 г.

Я.К. Берзин находился в Испании в качестве главного военного советника при республиканском правительстве. Один из сотрудников Разведупра, полковник Оскар Стигга внимательно выслушал сообщение Леопольда Треппера о выполнении задания и сказал, что теперь в деле «Фантомаса» никаких неясностей больше нет.

Много лет спустя Леопольд Треппер вспоминал:

«Стигга часто беседовал со мной. Этими контактами и определилось мое принципиальное согласие целиком и полностью перейти на работу в разведку. Вообще говоря, «шпионаж» не привлекал меня по моим личным наклонностям. Не было у меня к нему никакого призвания. Вдобавок я никогда не служил в армии. Моим единственным устремлением было бороться с фашизмом. Кроме того, Стигга убедил меня еще и таким аргументом: Красной Армии нужны люди, твердо убежденные в неизбежности войны, а не роботы или льстивые вельможи. Жребий был брошен...»

Генерал П.И. Ивашутин, возглавлявший Главное разведывательное управление Генерального штаба Вооруженных Сил СССР с 1963 по 1986 гг., в своих воспоминаниях о минувшей войне писал:

«Сталинские репрессии против руководящего состава Красной Армии во всех звеньях нанесли также тяжелый удар и по военной разведке. С 1938 по 1940 год были арестованы и уничтожены начальники разведывательного управления Я. К. Берзин, С. П. Урицкий, И. И. Проскуров, почти все заместители начальника управления, в том числе Гендин, Орлов, Давыдов, Никонов, а также многие начальники отделов и другие должностные лица центрального аппарата и разведорганов на периферии. В 1940 году начальник Разведуправления комдив IТроекуров докладывал Сталину, что в управлении было репрессировано больше половины личного состава. Решением Сталина при активном участи Ежова, а затем Берии была ликвидирована значительная часть зарубежной разведывательной сети, создававшейся годами...»{1}.

К сказанному выше необходимо добавить, что в годы Великой Отечественной войны во главе Разведывательного управления были: Ф.И. Голиков (7.1940 — 11.1941), А.П. Панфилов (11.1941 8.1942), И.И. Ильичев (8.1942 — 7.1945), далеко не все они были профессионалами в разведке, так же, как и многие другие сотрудники Центра, посылавшие зарубежным резидентурам свои указания и директивы.

«Канадский промышленник» Адам Миклер решил начать свою деловую жизнь в Брюсселе, столице Бельгии. Законы этой страны, строго придерживающейся нейтралитета, дают большие возможности для разведывательной деятельности (если она, конечно, не направлена против самой Бельгии). Ее географическое положение позволяет быстро переместиться в Германию, во Францию или Скандинавию. Т.е. здесь вполне осуществим план создания разведывательной организации, принятый Я.К. Берзиным.

Появившийся в начале 1938 г. в Брюсселе под именем «канадского промышленника» Леопольд Треппер должен был создать с помощью своих товарищей «крышу», надежно прикрывавшую деятельность разведчиков.

Решающую помощь оказал ему старый знакомый — Лео Гроссфогель, которого он знал еще по Палестине.

Лео Гроссфогель родился в 1901 г. в Страсбурге. Затем, в результате возвращения Эльзаса и Лотарингии Франции стал французским гражданином. Дезертировав из армии, потерял гражданство и уехал в Палестину. В 1928 г. он переселился в Бельгию, присоединившись к двум членам своей семьи, ставших владельцами фирмы «Король каучука», и стал ее коммерческим директором. Почтенный фабрикант Лео Гроссфогель был хорошо известен всему промышленному и торговому Брюсселю.

Фирма «Король каучука» изготовляла непромокаемые плащи, и Лео предложил учредить экспортную компанию д ля сбыта ее продукции через многочисленные филиалы за рубежом. Так осенью 1938 г. возникла фирма «Отличный заграничный плащ», чьи дела под умелым руководством Лео Гроссфогеля быстро пошли в гору.

Пост директора занял Жюль Жаспар, выходец из семьи политических деятелей Бельгии, его брат был премьер-министром, а он сам — бельгийским консулом в различных странах, и его связи помогли создать филиалы фирмы в Швеции, Дании, Норвегии, там, где правовые нормы не ограничивали деятельность иностранных коммерческих предприятий.

При поддержке Лео Гроссфогеля, входившего в состав правления фирмы, «канадец Адам Миклер» вскоре стал одним из акционеров, предприятие быстро развивалось. К маю 1940 г. в скандинавских странах работали вполне преуспевающие филиалы, были установлены связи с Италией, Германией, Францией, Голландией и даже с Японией, где закупался искусственный шелк. Никто из коммерсантов не догадывался об истинном назначении головной фирмы «Отличный заграничный плащ», располагавшейся в Брюсселе.

В начале лета 1938 г. в Брюссель приехала жена Треппера Люба вместе с их полуторагодовалым сыном Эдгаром.

Семья «канадского промышленника» снимала скромную квартиру на авеню Ришар-Нейберт. Их соседи — Гроссфогели — проживали в доме 117 на авеню Прюдан-Боль. Они были связаны тесной дружбой с давних пор и охотно ходили друг к другу в гости.

В окружении семьи Леопольд Треппер (Адам Миклер) по всем статьям походил на благополучного, серьезного и внушающего полное доверие бизнесмена. Его жена — заботливая хозяйка и мать семейства. Но, выполнив свои домашние обязанности, она иногда встречается с представителем Центра — служащим советского торгового представительства в Брюсселе.

Как только коммерческая «крыша» была признана достаточно готовой, из Москвы стали прибывать новые люди.

Весной 1939 г. в Брюсселе появился «уругвайский гражданин» — Карлос Аламо — Михаил Варфоломеевич Макаров. О нем известно мало; родился в 1915 г. в городе Тетюш, в Татарстане. Отца потерял рано, мать и трое детей еле сводили концы с концами. Окончив семь классов, Михаил переехал в Москву, где ему удалось поступить учиться в институт новых языков на переводческое отделение, где он изучал французский и испанский языки. Товарищи, вспоминая о нем, говорят, что он был самым молодым из них. «Очень скромный, доброжелательный, молчаливый — таким запомнился нам Миша».

Пять выпускников института и среди них — М. В. Макаров стали добровольцами и выехали в Испанию, чтобы сражаться с фашизмом. Он прибыл в Картахену в октябре 1936 г. (уже через три месяца после начала франкистского мятежа) и был направлен в качестве переводчика в летную часть республиканцев, где вскоре овладел специальностью бортстрелка.

Герой Советского Союза генерал-майор авиации Г. М. Прокофьев рассказывая о нем: «Мишу Макарова знаю с самой лучшей стороны. Скромный, храбрый был молодой человек. Ему не было положено принимать участие в боевых вылетах на СБ (скоростной бомбардировщик), но он хорошо освоил специальность стрелка и добился разрешения. В боевых вылетах вел себя отлично».

«Мы вылетали звеньями на боевые задания, — вспоминает о нем другой его однополчанин, генерал-майор В.М. Рогов. — Я, так же, как и Миша, был стрелком. После выполнения задания возвращались без потерь. Мишу всегда хвалили за его храбрость и точное выполнение задания. Он был очень хорошим товарищем. Если выпадало время, охотно занимался с нами, учил испанскому языку. Самые светлые воспоминания сохранились у меня о нем».

За проявленное мужество и отвагу в боях за свободу испанского народа М.В. Макаров был награжден Советским правительством орденами Боевого Красного Знамени и Красной Звезды.

Вернувшись в Москву, он закончил специальную подготовку в разведшколе ГРУ и стал радистом в бельгийской группе Отто и одним из ближайших его помощников. Но, как вскоре обнаружилось, боевой испанский опыт абсолютно не годился для кропотливой, тщательной работы разведчика, где любой необдуманный шаг мог обернуться провалом не только для него самого, но и для его товарищей.

М.В. Макаров порывист, решителен и прямолинеен, он с трудом приспосабливается к законам конспирации. Но товарищи по группе любили его за доброту и дружескую взаимопомощь.

«Уругваец» Карлос Аламо уехал в город Остенде, на побережье Балтийского моря, где стал владельцем магазина, филиала фирмы «Король каучука». Там у него была запасная рация, которая до определенного времени молчала.

Немного раньше, также весной 1939 г., под именем Винсенте Сьерра стал обучаться в Свободном брюссельском университете в качестве вольнослушателя еще один «уругвайский гражданин» — А.М. Гуревич{2}. Там он изучал бухгалтерское дело и торговое право.

Жена Леопольда Треппера — Любовь Бройде, студентка литературного факультета университета, стала связной между мужем и «уругвайцем».

Конечно, подлинные имена и фамилии «уругвайских граждан» тогда им были неизвестны. Они были присланы московским Центром, чтобы помочь новичкам включиться в разведывательную работу организации, создававшейся Леопольдом Треппером.

А.М. Гуревич родился 7 ноября 1913 г. в Харькове. Затем, после переезда семьи в Ленинград, учился там в школе, был учеником разметчика на заводе «Знамя труда», участковым милиционером, студентом в институте «Интуриста», откуда со второго курса добровольцем уехал в Испанию.

В качестве военного пёреводчика находился на советской подводной лодке, которая после ремонта в Бордо прибыла в испанскую Картахену. После падения Республики он вернулся в Советский Союз.

В Москве, так же, как и М.В. Макаров, А.М. Гуревич стал курсантом специальной школы Главразведуправления РККА, где их учили радиоделу, шифровке и другим премудростям непростой разведывательной науки. Конечно, в течение пяти месяцев подготовить профессиональных разведчиков было невозможно. Слишком маленькие сроки всем отвела приближавшаяся война.

В брюссельской группе Леопольда Треппера агент Кент — А.М. Гуревич стал шифровальщиком.

Постепенно в состав нелегальной организации были привлечены и другие люди, казалось, самой своей судьбой подготовленные для борьбы против фашизма. Их подлинной школой была жизнь профессиональных революционеров.

«Лео Гроссфогель был человеком, с которым я разрабатывал все планы, — рассказывал впоследствии Леопольд Треппер. — Когда я приехал в Бельгию, чтобы организовать группу, мы с ним начали искать подходящих людей. Первым был товарищ, которому мы дали кличку Боб, а настоящая фамилия его была Герман Избуцкий. Бельгиец, рабочий, человек очень инициативный, в 1938—1939 гг. он помогал нам создать сеть. Квартиры, связи были его делом. Нам нужен был человек, который мог бы свободно разъезжать по Бельгии. Мы предложили ему уйти с работы и сделали из него коммивояжера. На мотоцикле с товаром он ездил по стране, продавал разные домашние вещи. Под таким прикрытием он и работал. Он прекрасно знал людей. Когда встал вопрос о подготовке людей, прибывавших из Центра, все поиски квартир, легализацию и прочую, так называемую «черную работу» брал на себя Боб...»

Война совсем рядом, сапоги вермахта уже топают по родной земле Леопольда Треппера, оккупировав Польшу, германские солдаты остановились у западных границ Советского Союза.

После заключения советско-германского пакта о ненападении из Центра стали приходить распоряжения, явно показывающие, что «обновленное» руководство Разведупра не было заинтересовано в создании крупной разведсети в Европе, В нескольких телеграммах, каждое слово которых, видимо, было тщательно взвешено, Леопольда Треппера настоятельно просили вернуть в Москву М.В. Макарова и А.М. Гуревича, а Лео Гроссфогеля отправить в США. Ему предлагалось вернуться в Москву, где, как он понимал, его ждала судьба многих других соратников Я.К. Берзина.

Его ответ был ясен и четок: война между Германией и Советским Союзом неизбежна. Если Центр этого требует, то Михаил Макаров и Анатолий Гуревич вернутся в Москву, но не следует рассчитывать на то, что Леопольд Треппер и Лео Гроссфогель разрушат то, что с огромным трудом было создано ими тогда.

Время показало, что он оказался прав, и фактически спас тогда от разгрома бельгийскую резидентуру.

На рассвете 10 мая 1940 г. германский вермахт начал наступление на Западном фронте. В это утро самолеты нацистской Германии бомбили Брюссель. Леопольд Треппер пошел к А.М. Гуревичу, чтобы составить первое шифрованное донесение о начавшихся военных действиях.

Вернувшись домой, он узнал, что в его отсутствие приходили полицейские, которые получили приказ интернировать семью Адама Миклера, подозревавшуюся в немецком происхождении. Его жена убедила их, что они заблуждаются, так как город Самбор, откуда она и ее муж родом, находится на польской территории. Поколебавшись, полицейские ушли «за получением инструкций».

Леопольд Треппер и его жена решили не ждать следующего визита незваных гостей. Они поспешно упаковали свои вещи и покинули дом, в котором прожили почти два года.

Жена Люба и их трехлетний малыш Эдгар укрылись в советском торгпредстве. Они проехали сквозь полицейское ограждение в автомашине с номером дипломатического корпуса. Две недели прожили там, затем на нелегальной квартире. Спустя несколько месяцев обоих переправили в Советский Союз, в Москву, где они воссоединились со старшим мальчиком — Мишелем.

Леопольд Треппер навестил своего заместителя Лео Гроссфогеля и ушел от него с новыми документами на руках. Теперь Адам Миклер превратился в Жана Жильбера, промышленника, уроженца Антверпена.

Обстановка на фронте ухудшилась. 13 мая передовые части вермахта форсировали реку Маас. В брешь под Седаном хлынули танки Гудериана. Было совершенно очевидно, что в считаные дни Бельгия будет оккупирована немецкими солдатами и разведывательной организации необходимо готовиться к переходу для работы в новых условиях, переходить на связь с Центром с помощью рации.

Рация была спрятана в Кнокке, дачном поселке у побережья Северного моря. Перебросить ее в Брюссель, когда уже вовсю шли военные действия, было не очень просто. М.В. Макаров, которому вначале поручили это сделать, с заданием не справился и по своим личным делам застрял в Остенде.

Леопольду Трепперу и Лео Гроссфогелю пришлось выполнять эту задачу самим. Они обратились за помощью к своему знакомому, сотруднику болгарского посольства, у которого была автомашина. Болгария была союзником Германии, и потому этот дипломат мог свободно передвигаться по стране. Они объяснили ему, что хотят забрать свои ценные вещи, оставленные на вилле в Кнокке, и тот любезно согласился им помочь.

Городок оказался совершенно безлюдным, а его дома разграблены. Не пощадили и их виллу. Чудом уцелел, из-за огромных размеров, лишь громоздкий шкаф, в двойной крышке которого была спрятана рация. Все вещи, находившиеся в шкафу, были похищены, но чемодан уцелел.

На обратном пути им встречались только немецкие автомашины. Солдаты вермахта, дежурившие у контрольно-пропускных пунктов, лихо открывали шлагбаумы и замирали по стойке «смирно», увидев номера болгарского посольства.

На полдороге от Брюсселя мотор заглох. Пришлось выйти и «голосовать» на шоссе. Невероятный случай, но факт налицо: два советских разведчика, чей багаж состоит из одного чемодана с рацией, вкупе с болгарским дипломатом машут проходящим мимо немецким автомашинам, окликают их водителей. Наконец перед ними останавливается роскошный лимузин, в нем два старших офицера СС. Выслушав болгарина, они предлагают довезти их всех до города. Шофер бережно укладывает чемодан с рацией в багажник.

В Брюсселе, в ближайшем кафе, дорожное знакомство отмечается обильными возлияниями... На такси Л. Треппер и Л. Гроссфогель добираются до дома, в котором им предстоит прятаться.

Но, увы, когда Хемниц (М.В. Макаров) наконец делает попытку выйти в эфир, оказывается, что ни приемник, ни радиопередатчик не работают. Присланный Центром аппарат оказался неисправным.

Чтобы передать донесение о военной обстановке, складывающейся в оккупированной Бельгии, пришлось прибегнуть к помощи представителя ГРУ И.А. Большакова.

Для Леопольда Треппера и его товарищей настала горячая пора.

«17 мая мы выехали из Брюсселя, снабженные пропуском, который открывал перед нами все дороги и города, — рассказывал он впоследствии. — Поездка длилась десять суток. То были дни прорыва вермахта под Седаном, и мы могли наблюдать бои вокруг Абвиля, штурм Дюнкерка. Вернувшись в бельгийскую столицу, я составил донесение в восемьдесят страниц, в котором резюмировал все, что увидел и услышал в ходе этого «блицкрига» — глубокие танковые прорывы в тылы противника, бомбардировки с воздуха важных стратегических пунктов, обеспечение коммуникаций между фронтом и тылом и т.д. Эти десять суток, проведенных в частых общениях с тевтонскими воинами, показали мне, что с ними очень легко входить в контакт. И солдаты, и офицеры охотно и много пили, быстро хмелели и становились болтливыми. Чувствуя себя победителями, они хвастались почем зря, надеясь, что к концу года война против Франции и Великобритании окончится, после чего можно будет свести счеты с Советским Союзом. В общем, это была целая программа действий».

Обстановка для деятельности разведчиков в оккупированной гитлеровцами Бельгии резко ухудшилась.

Фирма «Король каучука», в соответствии с германскими антисемитскими законами, была взята под контроль немцами и как прикрытие для разведчиков фактически перестала существовать...

Полиция разыскивала коммерческого директора фирмы Лео Гроссфогеля и коммерсанта Адама Миклера, но те, сменив свои паспорта, укрылись в надежных местах.

Герман Избуцкий, арестованный бельгийской полицией, попал в тюрьму. Другие члены брюссельской группы «Отто» смогли избежать ареста.

«Уругваец» Карлос Аламо (М.В. Макаров) вернулся из Остенде в Брюссель, Винсенте Сьерра (А.М. Гуревич) — шифровальщик разведгруппы оставался на своем месте. Студенту брюссельского университета ничто не предвещало никаких опасностей и угроз.

В августе 1940 г., на одной из нелегальных брюссельских квартир представитель ГРУ И.А. Большаков встретился с резидентом Отто и его помощником Кентом.

Встреча была трудной — все понимали, что предстоят нелегкие решения, которые должны изменить их судьбу.

Леопольд Треппер должен был выехать в Париж, где ему предстояло создать другую фирму-прикрытие, используя уцелевшие от ареста средства. Несмотря на введенный оккупантами мораторий и запрещения любых банковских операций, ему удалось снять со счетов брюссельской фирмы 300 ООО франков и перевести их в Париж.

Агент Кент (Винсенте Сьерра) назначался резидентом брюссельской группы, члены которой уже доказали свое умение на деле.

Вопреки всем доводам, прозвучавшим на той встрече, А.М. Гуревич пытался уклониться от такого назначения, ссылаясь на то, что разведгруппа распалась и ее фактически не существует. О том, что можно найти и пополнить ряды агентов, он даже думать не хотел. Та работа, которую Кент выполнял, вполне устраивала его — шифровальщик незаметен для чужих глаз и опасность ничем не угрожает ему.

Судя по всему, он явно был в ужасе от этого назначения, и действительные причины для отказа были не только в страхе за свою жизнь, но и в другом.

Буквально за считаные дни до оккупации Бельгии Винсенте Сьерра познакомился с молодой вдовой Маргарет Барча, укрывшейся, как и он, в подвале дома во время воздушной тревоги. «Это была любовь с первого взгляда», — вспоминала она потом. Дочь чехословацкого миллионера даже отказалась бежать вместе с родителями во Францию из-за своего «уругвайца». Они поселились в великолепной квартире на авеню Слежер.

В беседе с писателем Юрием Корольковым, состоявшейся 13 января 1969 г. в Варшаве, Леопольд Треппер сказал:

«Кент увлекался красивой жизнью. Раз зашли к нему... Он распахнул шкаф, в шкафу 15 костюмов, и стал хвалиться. Для актера, предположим, это было понятно. Я сказал: «Знаете что: сфотографируйте все это, будете вспоминать, что пришлось вам бросить в один прекрасный момент...»

Потом был еще один штрих, которого я очень боялся: он страшно влюбился в Барчу, это было в какой-то степени до потери сознания. Я чувствовал, что их отношения будут мешать этому человеку...»

Агент Кент, себялюбивый советский шпион-недоучка, избегал опасной работы, которая ничего хорошего принести ему не могла. И все-таки, несмотря на сопротивление, был назначен резидентом брюссельской группы.

«Мы оказались в безвыходном положении. Треппер (Отто) должен был переехать в Париж, где его связи были особенно прочными. А в Брюсселе оставить Кента, который к тому времени не только органично вошел в круги коммерческо-промышленной буржуазии города, но и через нее заимел связи с руководством гитлеровских войск, особенно с командованием тыла, которому успел оказать некоторые посреднические услуги, — вспоминал позже И.А. Большаков. — Решение назначить Кента нашим резидентом в Бельгии принял я и никогда не жалел об этом».

Отношения Кента с членами своей разведывательной группы складывались непросто, они были для него «чужими людьми», которых он не знал, да и навряд ли смог бы понять...

Даже со своим однокашником, М.В. Макаровым, радистом своей группы, учинил грязную разборку.

В беседе с писателем Юрием Корольковым, состоявшейся в Варшаве 13 января 1969 г., Леопольд Треппер рассказывал:

«Когда они познакомились с Кентом (имеется в виду М.В. Макаров и А.М. Гуревич. — Прим. В. Т.), началось то, чего у меня в работе не было, — я всегда вращался в кругу старых коммунистов. Среди этих парней началось нездоровое соперничество. Макаров допустил две-три грубые ошибки, Кент сам написал об этом в Центр. Оттуда получаю распоряжение: Макарова убрать. Макаров — ко мне.

Первый раз увидел у него слезы, говорит: «Вы же меня погубите. Вы — душевный человек, но не знаете, что происходит у нас (видимо, имелись в виду массовые сталинские репрессии — чистки, проводившиеся так же и в РККА. — Прим. В.Т.). Для такого офицера, как я, отозванного с работы, все будет кончено. Для меня это конец всему».

Я сообщил (в Центр), что нечего преувеличивать его ошибки, главное — отношение Макарова к существу дела.

Центр согласился: пусть остается.

Когда началась война, я знал одно: Кент мог быть прекраснейшим разведчиком для невоенного времени, а Макаров вообще не мог быть разведчиком, но в нем можно было быть уверенным: когда смерть глянет ему в глаза, он эту смерть примет».

«Мы прибыли во французскую столицу через несколько дней после вступления в нее немцев, — вспоминал Леопольд Треппер. — Душераздирающее зрелище: над городом реяло нацистское знамя со свастикой, на улицах — одна лишь гитлеровская военщина в серо-зеленой форме. А парижане? Казалось, они покинули город, чтобы не присутствовать при вторжении в него вражеских орд».

В течение всего лета Леопольд Треппер работал над созданием парижской разведывательной организации, коммерческих предприятий, которые станут ее крышей.

В январе 1941 г. в Париже, на Елисейских Полях, открывается коммерческое предприятие «Симэкс». Его основными акционерами были Лео Гроссфогель, Альфред Корбен и Робер Брейер. В Марселе открыт филиал, который возглавил Жюль Жаспар.

ВОЙНА

22 июня 1941 года — роковой день в судьбе советского народа. За считаные часы до начала Великой Отечественной войны советский военный атташе, генерал-майор И.А. Суслопаров, находившийся в неоккупированной зоне Франции, в городе Виши, в радиограмме, посланной в Москву, сообщал:

«21 июня 1941 г.

Как утверждает наш резидент Жильбер, которому я, разумеется, нисколько не поверил, командование вермахта закончило переброску своих войск на советскую границу и завтра, 22 июня 1941 года, они внезапно нападут на Советский Союз».

На этом донесении рукой И.В. Сталина красными чернилами была начертана резолюция: «Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации, и накажите его».

Личность резидента советской военной разведки во Франции Жильбера (Леопольда Треппера) была установлена, но наказать его удалось лишь после окончания войны.

В тот памятный день — 21 июня Леопольд Треппер вместе с Лео Гроссфогелем приехал в Виши, где тогда находилось советское посольство. Нарушив все правила конспирации — экстремальная ситуация диктовала свои решения и поступки, — они вошли в дом, где проживал советский военный атташе.

Генерал И.А. Суслопаров, видимо, недавно проснулся и был еще в домашнем халате. Сонно протирая глаза, он весьма удивился их раннему и неожиданному визиту. Все понимали, что вишийская полиция зорко следит за теми, кто осмеливается посещать советские учреждения, в особенности такое, как это. Он стал грубо выговаривать Леопольду Трепперу, но тот, извинившись, прервал его.

— По моим совершенно достоверным данным, — сказал Треппер, — завтра, 22 июня, на рассвете, гитлеровцы нападут на Советский Союз.

Но, как всегда недоверчивый, И.А. Суслопаров попытался переубедить незваных гостей.

— Вы заблуждаетесь, — объяснил он. — Я встречался с японским военным атташе, только что прибывшим из Берлина. Он меня заверил, что Германия не готовится к войне против СССР. На него можно положиться.

Леопольд Треппер не согласился с благодушными рассуждениями генерала и продолжал настаивать на немедленной отправке шифровки в Москву, ссылаясь на абсолютную достоверность своих сведений, пока тот не распорядился отправить срочное сообщение в Центр.

Никогда не забудут советские люди те тревожные минуты воскресного утра 22 июня 1941 г., когда московское радио прервало свои передачи и все услышали правительственное сообщение: среди ночи без объявления войны фашистские орды внезапно вторглись в пределы нашей страны.

Началась Великая Отечественная война советского народа против гитлеровской Германии.

Теперь, много лет спустя после того трагического дня, нам известно, что И.В. Сталин проигнорировал сообщения советской разведки о готовящейся войне и фактически подставил народы СССР под удар гитлеровской агрессии.

Миллионы людей, чудом избежавшие страшных щупальцев ГУЛАГа, уничтожались теперь на полях сражений, жизнью своей расплачиваясь за преступные просчеты и недомыслие сталинского руководства.

За первые три недели военных действий Красная Армия вынуждена была оставить Латвию, Литву, Белоруссию, Молдавию и большую часть территории Украины.

Гитлеровские армии неудержимо рвались к Москве.

30 сентября 1941 г. началась битва за столицу СССР.

23 ноября германские войска обошли наши части северо-восточнее и юго-западнее города Клина, нанесли удар на Яхрому и Красную Поляну и оказались всего лишь в 27 км от Москвы.

1 декабря гитлеровцы прорвали нашу оборону в центре Западного фронта на участке севернее Наро-Фоминска. Вражеские танки и мотопехота устремились вдоль шоссе на Кубинку, затем, потеряв почти половину танков, свернули на Голицыно. Здесь на них обрушились контрудары 33-й и 5-й армий. Попытка врага прорваться к Москве была сорвана.

Спустя несколько дней началось контрнаступление советских войск, которое завершилось разгромом гитлеровцев.

«Теперь, — писал впоследствии бывший командующий 4-й немецкой армии Блюментрит, — даже в ставке Гитлера вдруг поняли, что война в России по сути дела только начинается...»

Многие радиограммы, посылавшиеся из-за рубежа, так и не достигли Центра, германо-советский фронт так стремительно отодвигался на восток, что радиоприемные устройства были не в состоянии остановиться надолго в каком-то определенном месте. Кроме того, в тяжкие дни октября 41-го, когда подразделения Генштаба и ГРУ спешно готовились к эвакуации в Куйбышев, кто-то из сотрудников впопыхах сжег книгу с кодом. А пока нашли другую, прошло довольно много времени.

24 июня 1941 г. в 3 часа 58 минут станция службы радиоперехвата в городе Кранц близ Кенигсберга впервые запеленговала сигналы неизвестной станции, которая вела передачи из Берлина. По окончании передачи «пианист» получил «квитанцию» из Москвы. Во всех шифровках, запеленгованных службами абвера, были одни и те же позывные: «ПТХ... ПТХ...» До сентября 1941 г. таких радиограмм, переданных из Берлина, Парижа и Брюсселя, насчитывалось до 250 штук.

Сообщение о радиопередатчиках, работающих в самом сердце фашистского Третьего рейха и передающих свои шифровки в столицу СССР, привело в ярость гитлеровских заправил. По указанию Гитлера была создана специальная группа по координации действий абвера, СД и гестапо, которой было поручено вести охоту за неизвестными «пианистами». Позже, в 1942 году, из этого подразделения возникнет зондеркоманда «Ди Роте Капелле».

В тяжелые для Советской страны дни осени 1941 г. связь с Центром была нерегулярной, радистам приходилось немало потрудиться, чтобы получить подтверждающую «квитанцию» из Москвы.

Абверовская служба радиопеленгации в Брюсселе в ночь на 13 декабря 1941 г. упорно прослушивала эфир, но вражеские станции молчали... В ту ночь гитлеровцы совершили внезапный налет на одну из квартир в доме на ул. Атребат, где, по их предположениям, могла находиться неизвестная радиостанция. Им, если так можно сказать, посчастливилось в ту ночь, в квартире оказались шифровальщики и радисты Софи Познаньска и Давид Ками, хозяйка этой квартиры Рита Арну. При обыске было обнаружено около ста зашифрованных радиограмм, а в подвале дома, в куче угля, найдена рация.

Еще в начале декабря 41-го года Леопольд Треппер получил тревожную записку от Софи Познаньски о том, что в особняке на ул. Атребат сложилась ненормальная обстановка. Когда он одиннадцатого числа приехал в Брюссель и на другой день в полдень встретился с Софи, то она рассказала ему обо всем, что там происходит. Неисправимый Карлос Аламо приезжает на виллу «поработать» в сопровождении друзей и подружек, людей, абсолютно посторонних. Герман (Иоганн Венцель), радист, некоторое время пользовавшийся этой радиоквартирой, был вынужден прекратить отсюда передачи.

Увлекшийся своими личными делами, резидент Кент фактически отстранился от руководства группой.

Леопольд Треппер принял решение отозвать Софи Познаньску и Камю, своего радиста-стажера, в Париж.

Но, как оказалось, было уже поздно.

Абвер-команда во главе с капитаном Гарри Пипе опередила их.

Утром 13 декабря в доме 101 был арестован «уругваец» Карлос Аламо (М.В. Макаров). В тот же день там появился Леопольд Треппер.

«Я явился туда точно в 12.00, — вспоминал он позже о том трагическом дне. — Осмотрел предварительно все вокруг. Около дома находился автогараж и склад старых машин, предназначавшихся для продажи. Звоню. Через минуту в дверях появляется человек в штатском. Смотрю на него и немедленно вижу, что здесь что-то не то. Говорю, извините, я, видимо, ошибся. Тот: «Нет, нет, пожалуйста, пройдите. Обязательно, прошу зайти...»

В такие моменты у меня рефлекс срабатывает быстро. Можно было бежать, но это было бесполезно, бессмысленно. Иду с ним. Поднялся наверх и вижу, что произошло... В первой половине большой комнаты, перегороженной стеклянной перегородкой, — следы беспорядка, произведенного во время обыска. Во второй половине я увидел Карлоса Аламо. Я снова сказал гестаповцу: «Извините, но незачем было меня таскать сюда, наверх, я вижу, что не туда попал». — «А зачем вы звонили?» — «А вот зачем — мне нужно в тот гараж, что возле дома. Он закрыт, и я решил позвонить, чтобы узнать, когда он будет открыт?»

Медленно, уверенный в себе Леопольд Треппер достает свои документы и протягивает их немцу. Тот разглядывает их, и его лицо вытягивается.

В удостоверении, которое советский разведчик держит перед его глазами, говорится, что мосье Жильбер уполномочен директором парижского отделения организации «Тодта» изыскивать стратегические материалы, необходимые германскому вермахту, что подтверждается множеством подписей и печатей. Этот, действительно настоящий, документ просит все военные оккупационные инстанции всемерно помогать месье Жильберу в его деятельности...

Немного поколебавшись, жандарм решается позвонить своему начальству и доложить о появлении парижского гостя.

Даже Леопольд Треппер слышит раздавшееся из трубки громовое рычание капитана Пипе:

«Кретин! Чего вы держите человека? Немедленно отпустите его!»

Карлос Аламо (М.В. Макаров) все слышал и, почти не скрывая радостной улыбки, смотрит на своего бывшего шефа Отто. Смелый и безрассудный парень, он еще не понимает, какая страшная судьба уготована ему и что ждет его впереди. Главное для него — Большой шеф обманул полицейских.

Счастливое лицо этого «уругвайца» Леопольд Треппер запомнил навсегда.

Выйдя на улицу, совсем неподалеку от засветившейся радиоквартиры, Леопольд Треппер успел встретиться с Исидором Шпрингером, еще одним агентом из группы Кента Его карманы были битком набиты компроматом — планами антверпенского порта и другими документами.

Шпрингер все понял и исчез.

Час спустя Леопольд Треппер встретился с Кентом. Узнав о провале радиоквартиры, он в ужасе. Вместе с

Маргарет Барчей они укрываются у знакомых. На произвол судьбы брошена их огромная квартира и все атрибуты красивой жизни: костюмы, платья, мебель...

В Париже на совещании с Лео Гроссфогелем и Фернаном Пориолем Леопольд Треппер принимает решение создать специальную группу для изучения вражеских намерений, своего рода «собственную контрразведку», которая должна действовать на территории Франции и Бельгии.

Лео и Фернан уехали в Брюссель, где занялись отъездом Кента в Париж, отправкой Шпрингера в Лион. Необходимые инструкции были даны уцелевшим от арестов Герману Избуцкому, Иоганну Венцелю и другим.

1 февраля 1942 года Леопольд Треппер доложил в Центр о провале радиоквартиры на ул. Атребат.

Военный историк А.И. Галаган, один из немногих, кто досконально изучил все документальные свидетельства давних лет о Красном оркестре, хранящиеся в архиве Разведупра. Как настоящий ученый-аналитик он попытался серьезно разобраться в том, что же произошло в годы войны в резидентуре Отто? В других, соседних резидентурах советской разведывательной сети, действовавших в Бельгии, Голландии и Франции? Приведу лишь некоторые выводы, к которым он пришел и с которыми трудно не согласиться. Вот что А.И. Галаган пишет в своем послесловии в книге Леопольда Треппера «Большая игра»:

«13 декабря 1941 года явилось днем начала трагического конца разведывательной организации Л. Треппера и тех резидентур, с которыми его связал Центр...»

Увы, А.И. Галаган был прав — ни Л. Треппер, ни Центр не придали серьезного значения провалу на ул. Атребат, что привело к другим арестам, к новым трагическим последствиям. Напомним еще раз — ни Леопольд Треппер, ни его товарищи по резидентуре, в большинстве своем добровольцы-антифашисты, не были профессионалами в разведке и даже в нелегальной работе. В самом Разведупре, как уже было сказано выше, в результате сталинских чисток были истреблены опытные разведчики-профессионалы, и вместо них туда пришли люди, далекие от разведывательной работы, неспособные на глубокий анализ сложных и противоречивых событий, происходивших далеко от Москвы.

Как легендарные гвардейцы-панфиловцы, как солдаты Великой Отечественной, сражались антифашисты-разведчики до своего смертного конца...

Была война. Жестокая и кровопролитная война. И каждый по-своему участвовал в ней. Одни — в окопах солдат «незримого фронта», другие — в кабинетах разведцентра. И за ошибки тоже расплачивались по-разному.

У Леопольда Треппера не было другого выбора. Он должен был продолжать свою работу несмотря ни на что.

Разведчик без связи с Центром — ничто. Вещь в себе. Информация, собранная им, превращается в никому не нужный хлам.

До июня 1941 г. весь материал, собранный группой Отто во Франции, переправлялся с помощью советского военного атташе в Виши И.А. Суслопарова. В Бельгии и Голландии имелись радиопередатчики, и для них с помощью немецкого антифашиста Иоганна Венцеля готовились радисты. Франция оставалась «немой», и Леопольд Треппер обратился в Москву с просьбой связать его с кем-нибудь из ведущих радистов Французской коммунистической партии, который мог бы им помочь.

Центр помог, и вскоре Леопольд Треппер познакомился с Фернаном Пориолем, который, несмотря на занятость и свои очень сложные обязанности, обещал подыскать необходимую аппаратуру и подготовить радистов. И выполнил свое обещание.

Военный атташе И.А. Суслопаров рекомендовал Леопольду Трепперу взять в свою группу в качестве радистов супругов Сокол: Герш и Мира обратились в советское посольство в Виши с просьбой о выезде в Советский Союз и, зная, как наша страна нуждается в технических кадрах, в заполненных ими анкетах назвали себя специалистами по ремонту радиоаппаратуры.

Муж и жена Сокол с радостью приняли предложение Леопольда Треппера. Они стали радистами группы Отто. Фернан Пориоль в короткий срок подготовил из них отличных специалистов. К концу 1941 г. он обучил еще семь учеников. Для передач особой важности Фернан Пориоль смонтировал специальную линию связи, идущую через подпольный центр ФКП.

В те же дни Леопольд Треппер с разрешения Москвы устанавливает контакт с Анри Робинсоном. Еще в 1935 году по инициативе Я.К. Берзина тот был привлечен к работе на советскую военную разведку. Бывший спартаковец, опытный коминтерновец, он имел хорошие связи в Западной Европе и добывал исключительно ценную информацию по авиационной технике. К началу войны его разведгруппа имела во Франции две рации, хорошую сеть и, естественно, была лучше подготовлена к работе в условиях военного времени, чем создававшаяся «на ходу» группа Отто. Но в 1938 году Робинсон порвал связь с Центром.

Встретившись с Леопольдом Треппером, он объяснил причины своего разрыва:

«После чисток в советской разведке я прекратил отношения с ними. В 1938 году я был в Москве и видел, как ликвидировали лучших. Согласиться с этим я не могу... Теперь я поддерживаю отношения с представителями генерала де Голля и знаю, что Центр запрещает такие контакты... — Послушай, Гарри, — ответил ему Леопольд Треппер, — и я не одобряю то, что происходит в Москве. И меня привела в отчаяние ликвидация Берзина и его друзей, но сейчас не время цепляться за прошлое. Идет война. Оставим прошедшее в стороне. Всю свою жизнь ты был коммунистом и не должен перестать быть им лишь потому, что ты не согласен с Центром...»

Гарри (Анри Робинсон) согласился с доводами Леопольда Треппера, но при условии, что добытые им сведения он сам будет зашифровывать, а радисты Отто будут передавать их в Центр.

В Москве согласились с его предложением: Леопольд Треппер регулярно встречался с Анри Робинсоном и получал собранные им материалы.

С помощью Мишеля, представителя ФКП, устанавливаются связи с организациями Сопротивления. При помощи железнодорожников разведчики полностью осведомлены о перемещениях немецких войск во Франции. Рабочие-эмигранты, занятые на предприятиях крупных промышленных центров, сообщают ценные сведения о характере выпускаемой продукции.

Еще в конце 1940 г. Мишель познакомил Леопольда Треппера с бароном Василием Максимовичем, представив его как русского белоэмигранта, желающего работать на Красную Армию. Его отец, генерал русской армии, был одним из первых фаворитов императорского двора. Во время Октябрьской революции Василий и его сестра Анна покинули Россию и уехали во Францию. Василий поступил в высшее техническое учебное заведение «Эколь сентраль» и стал инженером. Его сестра Анна изучает-медицину и специализируется по неврологии.

Сразу после начала войны и оккупации Франции Василий Максимович как «подозрительная личность» был арестован властями и помещен в лагерь Вернэ. Вскоре после перемирия туда приезжает военная комиссия во главе с полковником Куприаном, чтобы набрать рабочих для отправки в Третий рейх. Василий Максимович, исполнявший тогда обязанности переводчика, понравился немецкому полковнику: российский барон и белогвардеец не может быть ярым коммунистом. По приказу Куприана его освобождают в надежде, что он сумеет стать «полезным», немецкий полковник даже высказывает сожаление, что тот оказался «в таком скверном обществе».

Но вопреки ожиданиям нацистов Василий Максимович не пожелал работать на них и по совету Леопольда Треппера расширяет контакты в кругу белоэмигрантов, французских аристократов, католиков, завязывает дружбу с немецкими офицерами, в чем ему особенно помогает его немецкая подруга Маргарет Хофман-Шольц.

Эта женщина оказалась настоящим кладом для советской разведывательной группы Отто в Париже.

Маргарет Хофман-Шольц, немка, сорока четырех лет, из аристократической семьи, живущей в Ганновере. Один из ее дядей, подполковник Хартог, служит в Париже в штабе генерала Генриха Штюльпнагеля, коменданта Большого Парижа. Маргарет начала свою службу в вермахте в качестве секретаря полковника Ганса Куприана. Она впервые увидела Василия Максимовича, когда вместе с ним прибыла в лагерь Вернэ, и сразу, под жалкими лагерными лохмотьями, разглядела в нем настоящего русского барона. И влюбилась в него.

В Париже Василий Максимович получает постоянный пропуск в отель «Мажестик», штаб-квартиру немецкого командования во Франции. Каждый вечер он приезжает туда за Маргарет, и она рассказывает ему, как прошел ее рабочий день. Так многие, в том числе и сверхсекретные сведения, становятся достоянием советской военной разведки и попадают в московский Центр.

По просьбе Леопольда Треппера жених уговаривает свою невесту перейти на работу в секретариат немецкого посла Абеца. Ее рвение к работе внушает всем доверие и открывает доступ к самым секретным документам. Через нее Москва узнает о политических сделках вишийского режима, настроениях французского народа, немецких планах и трудностях, с которыми сталкиваются гитлеровские оккупанты.

Многие офицеры главного штаба, образованные люди, презирающие нацистский режим, который развязал войну с Англией и заключил договор о дружбе с большевиками, доверяют российскому барону. Они считают его за своего и принимают у себя.

Отсюда, из круга своих новых «друзей», Василий Максимович черпает информацию о готовящемся нападении гитлеровской Германии на СССР.

Однажды генерал фон Пфеффер, германский монархист, один из тех офицеров, что подписали перемирие с Францией, разговорился в кругу почетных гостей. Война против России наконец началась, и эти господа поздравляли друг друга, но Пфеффер вдруг заявил, что разделаться с русскими не удастся, если продолжится война на два фронта: против Англии и США и против России. Нужно договориться с англо-американцами, а затем бросить все силы вермахта на Восток.

«Провести переговоры? — спрашивает Максимович, — а как же фюрер?» — «С фюрером или без него», — парирует Пфеффер.

Анна Максимович, врач-невропатолог в клинике для душевнобольных в замке Бийерон, избежала интернирования благодаря своей профессии. Более того, вложив некоторую сумму в фонд организации эмигрантского

Союза оборонцев, она вскоре стала вице-президентом этой организации.

Там, в замке Бийерон, в клинике своей сестры, Василий Максимович познакомился летом 1941 г. с немкой Кете Фёлькнер, секретарем парижского отделения бюро труда организации Заукеля, занимавшейся вербовкой рабочей силы для Третьего рейха. Она пройдет, как это принято, длительную и тщательную проверку, прежде чем станет еще одним бойцом разведывательной группы Отто.

С 1940 г. по конец 1942 г. Красный оркестр передал в Центр примерно полторы тысячи разнообразных сообщений.

В том числе: в начале 1941 г. в Москву было сообщено о планах Гитлера напасть на СССР и точные данные о намеченных гитлеровцами мероприятиях.

В феврале 1941 г. была передана шифровка с указанием числа дивизий, выведенных из Франции и Бельгии и отправленных на Восток.

В середине мая 1941 г. Леопольд Треппер сообщил, что немцами переброшено в Финляндию через Швецию и из Норвегии не менее 500 тысяч солдат и что последние восемь дней к советской границе с Запада идут эшелоны с войсками.

21 июня 1941 г. он сообщил о готовящемся нападении Германии на Советский Союз.

В донесениях советских разведчиков говорилось о состоянии военной промышленности, сырья, транспорта, новых типов вооружения. Сверхсекретные документы по танку типа «Тигр-Тб» были своевременно переданы в Москву, что позволило советской промышленности разработать танк «КВ», превосходящий немецкие машины.

В Центр были переданы немецкие планы по созданию нового самолета «Мессершмидт».

Большое количество донесений раскрывали планы Генерального штаба германской армии, рассказывали о военной обстановке в стране, о числе дивизий и т. д.

Бойцы Красного оркестра, ежедневно рискуя своей жизнью, делали то, что не смогли сделать другие...

«Я уже ставил в Центре вопрос, чтобы наших «музыкантов» не задерживали в эфире по 4—5 часов, — рассказывал Леопольд Треппер. — Было указание — максиматьно работать час-полтора и уходить. В одном из донесений в Центр я написал: «Вероятно, некоторые думают, что у нас почтамт, где работают по восемь часов, через день». Такой график работы был крайне опасен, он повышал вероятность провала, так как пеленгационная служба германской контрразведки уже давно охотилась за радистами. Именно из-за этого и произошел провал супругов Сокол.

После четырех часов работы 7 июня 1942 г. они сильно задержались. В тот момент, когда они уже завершали работу, к ним нагрянули люди из пеленгационной команды. Потом немцы признали, что это произошло случайно. Гитлеровцы искали радиостанцию по всему Парижу и, когда случайно проезжали через местечко Мезен ла Фит, кто-то сказал: «Пусть пеленгатор работает». Каково же было их изумление, когда они обнаружили, что идет передача в одном из домов».

В марте 1942 г. Леопольд Треппер получил приказ Центра: передать уцелевших членов группы Кента другому резиденту — Паскалю (К.Л. Ефремову), который также находился в Брюсселе, его заместителем и радистом был Иоганн Венцель. Все связи с голландцами также должны быть переданы Паскалю.

Этот приказ Директора{3} (так назывался в шифровках начальник разведцентра) на деле означал объединение трех разведывательных групп в одну и был больше похож на приказ командира стрелковой роты, когда тот собирает обезлюдевшую в боях роту в один взвод. На фронте такое решение, бесспорно, верно, но здесь оно оказалось пагубным для всей разведсети.

Теперь, спустя 60 лет после описываемых событий, не так уж важно знать: кто из офицеров Центра принял такое «строевое» решение? И, кстати, оно было не единственной ошибкой, оплаченной жизнью людей.

В июле 1942 г. специальные службы гитлеровской контрразведки абвер и гестапо создают зондеркоманду «Ди Роте Капелле» — для борьбы с вражеской разведкой на территории Германии, Франции, Бельгии, Голландии. Начальник гестапо Генрих Мюллер возглавляет общее руководство операциями зондеркоманды, Генрих Гиммлер и Мартин Борман лично отвечают перед Гитлером за ее деятельность. Во главе парижской группы Хейнрих Райзер, который под командованием Карла Пиринга проводит все акции отборных эсэсовцев, специально натасканных для тайной войны.

Осенью 1942 г. зондеркоманда прибывает в Париж, где располагается в доме на улице Соссэ, в помещении бывшей французской контрразведки «Сюртэ Женераль».

Гигантский спрут зондеркоманды раскидывает свою сеть повсюду, его жертвами становятся подлинные бойцы против нацизма и безвинные жертвы.

Спустя много лет после войны один из руководителей зарубежной разведки нацистской Германии Вальтер Шелленберг вспоминал:

«Перед тем как выехать из Германии, русский посол Деканозов провел действительно неплохую подготовительную работу. Однако только в середине 1942 года нам удалось проникнуть в крупнейшую советскую шпионскую организацию, которая появилась в поле нашего зрения летом 1941 года, создав обширную сеть радиосвязи. Мы дали этой организации название Красная капелла...{4}

Ее радиосеть охватывала всю территорию Европы, протянувшись от Норвегии через Швейцарию до Средиземного моря и от Атлантического океана до Балтики. Первые «музыканты» — так мы называли радистов — были сотрудниками советского посольства в Париже, которые после вступления во Францию немецких войск разъехались по разным странам. Мы насторожились после того, как вскоре после начала войны с Россией один из наших контрольных пунктов, ведший особенно интенсивную радиоразведку, обнаружил передатчик, координаты которого находились в Бельгии. Шеф радиоразведки, генерал Тиле, адмирал Канарис, Мюллер и я обсудили этот случай. Мы пришли к единому выводу, что необходимо совместными силами в широких масштабах начать поиски неизвестного передатчика... Мюллер оборудовал специальную станцию радиоразведки, которая должна была следить за Бельгией и Северной Францией. Первые следы вели в одно из предместий Брюсселя. По предварительной договоренности с Канарисом в конце 1941 года было решено попытаться захватить бельгийскую станцию. Во время этой операции удалось арестовать двух сотрудников советской разведки. Один из них был руководителем разведывательного центра, другой — опытным радистом. С ними работала одна русская, по имени София, выполнявшая обязанности шифровальщицы. Эта шпионская группа жила вместе в одном маленьком особнячке. Там же находилась и потайная радиостанция. Их допросы проходили с большим трудом, так как все трое отказались давать показания и различными способами пытались покончить жизнь самоубийством...»

Вальтер Шелленберг рассказывал, что после того как математический отдел радиоразведки и служба дешифровки Главного командования вермахта сумели получить книгу, использовавшуюся для шифровки радиограмм брюссельскими разведчиками, им удалось «раскусить» шифр. «Они смогли расшифровать обнаруженные в Брюсселе и перехваченные заново радиопередачи. Подтвердилось, что мы имеем дело с чрезвычайно разветвленной сетью советской разведки, нити которой протянулись через Францию, Голландию, Данию, Швецию и Германию, а оттуда — в Россию. Самый главный агент действовал под кличкой Гильберт (ошибка автора или переводчика, т.к. несомненно, что имеется в виду Жильбер. — Прим. В. Т.), другой в передачах назывался Кент. В самой Германии действовали два главных агента под кличками Коро и Арвид, информация которых могла поступать только из высших немецких кругов».

Не хочу касаться неточностей и заведомых преувеличений, допущенных автором. Они естественны в любых мемуарах, особенно если их сочинил бывший генерал СС, пытающийся отделить себя от нацистских преступлений и желающий предстать перед читателем этаким джентльменом. Нам он важен в главном — в ответе на вопрос: как и почему возникла зондеркоманда «Ди Роте Капелле?» Как вели себя советские разведчики, оказавшиеся в руках палачей? Как сложилась их дальнейшая судьба?

Леопольд Треппер рассказывал:

«Об аресте Кента и о том, что произошло в Марселе, я узнал 14 ноября 1942 г. Его арест произошел двенадцатого... Узнал спустя день в результате глупости противника. Люди из зондеркоманды провели эту операцию вместе с французской полицией. Сначала префект полиции Марселя не дал санкции на арест Винсенте Сьерры, он сказал, что если будет распоряжение от правительства в Виши, тогда — пожалуйста... Гестапо было вынуждено ждать. Но тут — 12 ноября — произошла высадка союзных войск в Северной Африке, и немецкие войска заняли Марсель. Немедленно, в тот же день группа гестаповцев, приехавших из Парижа, арестовала Кента и других... Я узнал об этом из газеты, в которой было названо имя Винсенте Сьерры...

Первое, что сделали с ним, когда его привезли в Париж, это сразу отправили в Берлин. Там уже находились все арестованные немецкие товарищи, там он предстал на судебном процессе Харро ШульцеБойзена и др., проходившем в ноябре — декабре 1941 г., в качестве главного свидетеля обвинения. Не думаю, что то, о чем говорил Кент, было решающим, но все же это было новым подтверждением обвинения группы немецких товарищей из Красного оркестра. Он рассказал о своих встречах с ними, расширил и уточнил те данные, которые были в шифровках. У него были очные ставки с арестованными товарищами: Харро Шульце-Бойзеном, Адамом Кукхофом и Арвидом Харнаком. Была ли встреча с Альтой (Ильзой Штебе) — не знаю... Но как повлияло его появление в зале суда на товарищей?! «Человек из Москвы», человек, который к ним приезжал! И вот этот человек их обвиняет. Это было ужасно!

Под ударом оказалась деятельность всех сотрудников фирмы «Симэкс» — антифашистов-разведчиков и тех, кто не знал о нелегальной работе своих коллег. Надо было спасать товарищей от ареста и возможной гибели в застенках гестапо.

17 ноября Леопольд Треппер предупредил Альфреда Корбена об аресте Кента, с которым тот был хорошо знаком, он вместе с ним выезжал год назад в Лейпциг на встречу с Альтой. Несколько раз Корбен по поручению Отто выезжал к нему в Марсель. «Вы должны немедленно исчезнуть», — сказал он ему, но Корбен не захотел поверить в опасность, нависшую над ним. «Кент не выдаст меня», — сказал он. И отказался скрыться. Спустя два дня, 19 ноября 1942 г., коммерческий директор фирмы «Симэкс» Альфред Корбен был арестован в Париже. Его подвергли страшным пыткам, пытаясь узнать: где находится Жан Жильбер — Отто? Его шантажировали — в соседней комнате находились его жена и дочь, грозили, что они тоже будут арестованы, но он молчал. Позже, в декабре, когда из Берлина приехала специальная группа палачей-извергов со своей аппаратурой, Корбена снова истязали на «научной основе». После страшных пыток он был приговорен к смерти.

В тот же день, 19 ноября, была арестована секретарша фирмы «Симэкс» Сюзанна Куант, принимавшая активное участие в деятельности подпольщиков. Когда один из гестаповцев ударил ее кулаком, отважная женщина плюнула ему в лицо и крикнула: «Не забывайте, что перед вами дочь французского генерала!» Как и многие другие герои Красного оркестра, она погибла в фашистских застенках.

В те же трагические дни Леопольд Треппер встретился со связным ЦК ФКП — Мишелем. Он рассказал ему об арестах в Марселе, Лионе и Париже, о том, что, судя по всему, гитлеровцы задумали какую-то подлую интригу... «Если бы вдруг мне представилась возможность полететь в Москву, то я бы предложил Центру принять любую угрозу и поехать в Берлин, чтобы выяснить: что происходит? Но, конечно, сделать это невозможно», — сказал он своему связнику.

Было ясно, что угроза нависла над Максимовичами. Леопольд Треппер разыскал Василия Максимовича и спросил его: «Нельзя ли вам исчезнуть из Парижа?

Нужно, чтобы и Анна скрылась от гестаповских глаз...» И тот ответил: «Произошло несчастье. Моя мать-старушка и еще одна сестра находятся в Шато Билерон, в южной зоне, где теперь тоже хозяйничают немцы... Я не мог сразу перевезти их за границу. Теперь я не двинусь с места. Если я исчезну, то их немедленно арестуют!»

Спустя месяц, 12 декабря, Василия Максимовича арестовали люди из зондеркоманды на квартире его невесты — Анны-Маргарет Гофман-Шольц. Арестом руководил капитан Гарри Пипе, тот самый, который взял «четверку» в Брюсселе на ул. Атребат год тому назад...

Это была большая потеря... Еще осенью 1942 г. Василий Максимович рассказал Л. Трепперу о встрече с генералом Пфеффером, состоявшейся на квартире у невесты... Немцы предпринимали какие-то важные шаги для сепаратного мира с англичанами и американцами и создания единого фронта против Советского Союза...

Центр был проинформирован о затевавшихся переговорах, и Отто высказал предположение, что гитлеровцы затевают игру, чтобы дезинформировать Москву и таким образом вбить клин между союзниками...

«21 или 22 ноября 1942 г., — как вспоминал Леопольд Треппер, — состоялись последние встречи с Лео Гроссфогелем и Гилелем Кацем, его ближайшими помощниками и соратниками. Все понимали — наступил высший пик в деятельности их организации, в их борьбе: зондеркоманде удалось в Берлине, Чехословакии, Голландии, частично во Франции, в Брюсселе насесть на наши рации. Мы можем уйти, но противник станет продолжать свою работу, создаст гестаповский — фальшивый Красный оркестр, который неизвестно сколько будет продолжать игру против Главразведупра. Вопрос был поставлен именно так. Об этом хорошо знали Гроссфогель, Кац, Максимович... Знали, что нам сейчас невозможно уходить с линии фронта, с линии борьбы. Если потребуется, то надо пожертвовать своей жизнью, но раскрыть заговор нацистов против Москвы...»

Было решено отвести удар от тех товарищей, которые еще избежали ареста и, самое главное, — закрыть гестаповцам подход к связям с ФКП. Единственным человеком, который знал о связях Леопольда Треппера и Лео Гроссфогеля с партией, был Кент... Гитлеровцы, конечно, понимали, что самая серьезная угроза их замыслам исходит именно с этой стороны. Ведь через нелегальный партийный центр по его каналам в Москву может идти информация, не контролируемая ими, а, следовательно, игра с Центром будет невозможна. Спасти эту связь от гестапо — значит спасти все дело, ради которого они рисковали собой.

23 ноября Леопольд Треппер послал в Центр еще одно тревожное сообщение о драматической ситуации, создавшейся в их организации в результате провалов...

Наступило 24 ноября 1942 г.

«В тот день я должен был исчезнуть, — рассказывал он. — Но мне надо было посетить моего дантиста. Уже полгода, как я у него лечился, и в этот раз он должен был поставить мне коронки. Лео Гроссфогель и Гилель Кац оставались на квартире под Парижем, куда я должен был вернуться в четыре-пять часов вечера. Ночью я собирался уехать в КлермонФерран. Мы условились, что если не вернусь до 19 часов, значит, произошел провал. За день до этого, 23-го, послал письмо Жаку Дюкло, где писал: «Наше положение трагическое. Не понимаю, что происходит в Центре... Каждую минуту могу быть арестован, прошу об одном — уточнить все еще раз по партийной линии. Может, в Центр проникли враги?..»

В назначенный заранее час Леопольд Треппер явился к дантисту и сел в зубоврачебное кресло. Минуту спустя в комнату ворвались гестаповцы в штатском, крепко схватили его за руки, надели наручники, обыскали. Они думали, что Отто будет отстреливаться, выбросится из окна, но ошиблись. Арестованный держался спокойно. С полицейскими он встречался не первый раз. Его повели вниз, на улицу, к машине. Пока ехали, он думал о многом, мог покончить с собой, вывалившись на ходу, но отбросил эту мысль, понимая, что это будет малодушием. Ему выпала другая судьба — неравный бой... То, о чем неоднократно говорил с друзьями, о чем думал, определяя свою позицию в тяжкие часы одиночества, — свершилось.

Обращаясь к Карлу Гирингу, руководителю зондеркоманды, участвовавшему в его аресте, он сказал с иронией: «Могу вас поздравить, если бы немного опоздали, то долго бы пришлось вам меня искать...» Тот ответил: «А мы вас можем поздравить, так как о вашем существовании знали два года и искали вас... Сегодня завершили двухлетнюю работу». Затем добавил: «Хотя мы находимся на разных сторонах баррикады и являемся врагами, но в судьбе разведчика всякое бывает».

Леопольда Треппера привезли сначала на улицу Соссэ, в дом, где до войны помещалась французская контрразведка. Отвели на третий этаж, начался переполох, забегали какие-то люди. Начальник парижского гестапо приветствовал арестованного словами: «Наконец-то мы схватили советского медведя!»

Снова его усадили в машину, повезли в военную тюрьму Френ, под Парижем. Там он провел несколько часов. Было уже поздно, настал вечер, его опять усадили в машину и опять вернулись на улицу Соссэ, где состоялась первая встреча советского разведчика с руководителями зондеркоманды «Роте Капелле». Еще один поединок...

Когда Леопольда Треппера привели наверх, было где-то около двенадцати часов ночи. В комнате находилось 8 — 9 человек, и среди них, как он позже узнал, шеф гестапо Генрих Мюллер. Первый разговор, вспоминал Л. Треппер, длился около 4 часов.

«Началось все с вступительных слов Карла Гиринга: «Это мои коллеги, которые интересуются вами и, невзирая на занятость, прилетели из Берлина». Далее Гиринг продолжил:

«Хотя вы очень искусно работали, но дело ваше проиграно. По разным соображениям, о которых вы узнаете позже, мы не собирались вас арестовывать. В Берлин вы не захотели приехать, тогда нам и пришлось осуществить арест, который для нас был нежелателен».

Потом он начал говорить, что мое дело не нуждается ни в каком следствии. На столе лежали четыре папки, и он показывает на них: «Здесь находятся ваши шифровки. Через несколько дней вы сможете их посмотреть». Я вижу, что три папки называются «Роте Капелле», одна — «Дело Большого шефа» — касается только меня. Гиринг говорит:

«Это ваши шифровки последних двух лет, все, что касается деятельности вашей группы — Париж, Бельгия, Голландия, другие страны. Мы повсюду там хозяева, так же, как и у вас — в Центре. Ваш Директор нас слушает и доверяет нам. А вы это доверие утратили еще в начале 1942 г. Мы не делаем никаких предложений, но знайте: судьба советского разведчика такова, что он погибает дважды. Один раз — у нас, второй раз — в Москве. Здесь — как наш враг, а там — как предатель. Мы представим для этого доказательства».

Я ответил:

«А если разведчик погибает три и четыре раза, разве меняется суть его борьбы? Не знаю, господа, кто каждый из вас, но полагаю, что вы люди большого масштаба, понимающие эти вещи. Не понимаю только одного — откуда у вас такая абсолютная уверенность, что вы хозяева положения у Директора в Москве? Через некоторое время вам придется понять, что дело обстоит совсем не так, как вы думаете, что Москва знает больше, чем вам кажется...»

Его спрашивали, знает ли он человека по фамилии Рихард Зорге? Леопольд Треппер отвечал, что нет, ничего о таком не знает и впервые слышит это имя.

Еще до оккупации Бельгии в течение года он пересылал в Амстердам на текущий банковский счет немецкого журналиста Рихарда Зорге деньги. Тот находился тогда в Японии и писал также и для голландских газет, перечислявших для него на этот же счет гонорары... Но где он теперь? И не зря ведь интересуются им гестаповцы.

Лишь спустя многие годы Леопольд Треппер узнал, что легендарный советский разведчик Рихард Зорге был арестован японской контрразведкой в октябре 1941 г. и после трех лет следствия, 7 ноября 1944 г. — в день 27-й годовщины Великого Октября, — казнен. Перед тем как ступить на эшафот, он громко крикнул свои прощальные слова: «Да здравствует Красная Армия, да здравствует Советский Союз!»

Карл Гиринг спросил арестованного, знает ли он обер-лейтенанта Харро Шульце-Бойзена, и тот опять ответил отрицательно. Этот вопрос насторожил Леопольда Треппера. Еще в 1940 г., до возвращения в Советский Союз, его жена Любовь Евсеевна Бройде по заданию Центра выезжала в Берлин, где встречалась с руководителями немецкой группы — Харро Шульце-Бойзеном, Арвидом Харнаком и Адамом Кукхофом. Задание было успешно выполнено. Его жена и сын Эдгар в Москве. Но что случилось с немецкими товарищами? Где они теперь? Что рассказал о них Кент?

Арестованные гестаповцами в августе — сентябре 1942 г. Харро Шульце-Бойзен и его товарищи проходили последние круги фашистского ада в казематах гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Руководители немецкой группы и их товарищи были казнены в берлинской тюрьме Плетцензее в 1942—1943 гг.

Первый ночной допрос на улице Соссэ продолжался допоздна.

На следующий день, в 11 часов, они встретились снова — важные чины нацистской контрразведки и Леопольд Треппер.

Говорил берлинский гость, Генрих Мюллер.

«Мы две враждующие стороны, — сказал он. — Но война никому не нужна. Вы, вероятно, коммунист и воображаете, что мы хотим уничтожить всю Россию. Вы можете нам не поверить, но у нас есть силы, которые стремятся к миру... Если бы вы приехали в Берлин, вы бы принесли большую пользу, в том числе Советскому Союзу...»

Леопольд Треппер прекрасно понимал, в какую сторону ведет этот разговор шеф гестапо.

«Все, что вы будете делать, — это ваше дело. Скажу только одно — каждый час, каждый день моего ареста разбивает все ваши планы. Знайте, что в ближайшее время об этом будут осведомлены мои товарищи», — отвечал он.

Так проходили эти допросы, которые со стороны иногда казались простыми деловыми встречами партнеров, озабоченных одним общим важным делом. В течение нескольких дней в них участвовали гости из Берлина, а затем, уже без своих коллег, в одиночку, такие разговоры продолжал шеф зондеркоманды Карл Гиринг.

Гестаповец показывал ему перехваченные и расшифрованные радиограммы, объяснял, что они уже давно ведут успешную игру с советским Центром, и в подтверждение предъявил шифровки с благодарностями из Москвы Паскалю и Кенту — за хорошую работу.

В часы, свободные от допросов, Леопольд Треппер мучительно думал о том, что узнал и услышал. Сопоставлял факты, известные ему раньше, с теми, которые стали известны теперь на улице Соссэ. Его предположения о затевавшейся игре полностью подтвердились. Захваченные гитлеровцами разведчики-антифашисты должны были подтвердить Центру, что все идет к заключению сепаратного мира с англичанами и американцами, чтобы повернуть этот совместный фронт против Советского Союза.

Все эти разговоры на улице Соссэ происходили в самый разгар гигантского сражения у берегов Волги, у стен Сталинграда, и назревавшая военная катастрофа отрезвляюще действовала на некоторых наиболее умных и дальновидных политиков, деятелей разных служб Третьего рейха. Так, во время одного из таких разговоров, ему было сказано, что в Германии имеются люди из окружения Гиммлера, Бормана, Канариса, Мюллера и др., которые не желают сепаратного мира с западными странами, но хотят заключить такой мир с Советским Союзом. В новой ситуации, складывающейся прежде всего на советско-германском фронте, они хотели добиться, чтобы Красная Армия остановилась в своем наступлении у границ 1939 г.

Теперь, оказавшись в штабе парижской зондеркоманды, Леопольд Треппер понял всю сложность своего положения. В течение ряда месяцев шли в Разведупр его донесения об арестованных товарищах, ликвидированных группах, и в то же время из Брюсселя, Берлина, Парижа и других точек уже поступают в Центр немецкие материалы с информацией. Нет пока никаких провокационных или дезинформационных сообщений, так как главное сейчас для врага — завоевать доверие Москвы, с тем чтобы потом осуществить свой коварный замысел и нанести решающий удар. Это был заговор крупного масштаба — захватить советскую разведывательную сеть и использовать ее против Советского Союза. И им дирижировали опытные гитлеровские боссы{5}.

В декабре 1942 г. гестаповцы арестовали Андре (Лео Гроссфогеля). Его схватили в роддоме, куда он пришел повидать свою жену.

«Держался он исключительно стойко... — вспоминал Леопольд Треппер. — Гроссфогеля подвергли страшнейшим пыткам. Сделали очную ставку с ним и его женой. Ему сказали: «Либо ты раскроешь, что Отто переправлял через ЦК ФКП, или на твоих глазах мы расстреляем жену с ребенком, потом — тебя. С потрясающим спокойствием, которого гестаповцы не могли понять, он ответил: «Начинайте, я ничего не знаю...»

На квартире своей связной был арестован Ренэ — Гилель Кац. Пытали его в начале ареста, в декабре 1942 г., чтобы раскрыть связи с подпольщиками, оставшимися на воле. На допросе его ударили в очки, стекла врезались в глаза. Вырвали на руках ногти. Он отвечал только одно: «Ничего не знаю, мой шеф — Отто, он был им, есть и будет...»

С конца 1942 г. деятельностью зондеркоманды руководил ярый нацист Хайнрих Райзер, в прошлом опытный сотрудник СД, руководитель отдела гестапо по борьбе с коммунизмом. «Этот человек, — рассказывал Леопольд Треппер, — был единственным из всех, имевшим нюх контрразведчика». Нацист не верил ни одному слову Отто, а тот — ему. Райзер был единственным, кто постоянно доказывал в Берлине, что Гран шеф ведет свою игру, что его невозможно купить, он знает, что делает, ему верить нельзя. Но там отвергались доводы Райзера, так как Берлину была нужна Большая игра. Кончилось это дело тем, что в мае 1943 г. Райзер был освобожден от своей должности.

Двадцать лет спустя после окончания Второй мировой войны, в беседе с французским публицистом Ж. Перро, собиравшим тогда материалы для своей книги «Красная капелла», X. Райзер откровенно заявил:

«Если вы станете верить тому, что написано в гестаповских бумажках, вы никогда ничего не разберете... Вы должны знать, что каждый из нас, по своей линии, все, кто был из СС или из абвера, каждый доносил в Берлин то, что он хотел, и то, что считал нужным.

Треппера обвиняют в арестах его людей?! Но эти аресты я проводил. Я арестовал Каца...» И он рассказал, при каких обстоятельствах это было сделано. Он же арестовал Лео Гроссфогеля, Василия и Анну Максимович...

«Треппер никого не выдал по очень простой причине, — говорил бывший нацист. — У нас было критическое положение, мы были должны вести Большую игру, мы знали, что Треппер имеет единственную возможность поддерживать радиосвязь через Компартию Франции. Мы знали, что если не привлечем его к Большой игре, то она у нас провалится. Поэтому было бы абсурдом предъявлять ему какие бы то ни было требования в отношении людей. С самого начала он сказал: «Я полицейским шпиком не являюсь». И нам это не нужно было».

Радиоигра, затеянная нацистами с Москвой, началась еще летом 1942 г. после ареста Иоганна Венцеля в Брюсселе. Затем к ней подключили других захваченных полицией «музыкантов».

Вот некоторые сведения о тех, кого гитлеровцы задействовали в своей затее.

Станция

Передачи ведет

Станция «Вайде».

Передачи ведет Герман — Иоганн Венцель. С 6.08.1942г. по 18.11.1942г. — из Брюсселя. После его побега — немецкий радист.

Станция «Танн».

Передачи ведет Тино — Антон Винтеринк. Начало передач: 22.09.1942 г. — из Амстердама.

Станция «Буш — Паскаль».

От имени К.Л. Ефремова передачи ведет немецкий радист, на его шифре. С 17.10. 1942 г. — из Брюсселя.

Станция «Буш — Боб».

От имени Германа Избуцкого передачи ведет немецкий радист, на шифре Паскаля. С 24.10.42 г.

Станция «Эйфель».

От имени Отто — Леопольда Треппера, передачи ведет немецкий радист на шифре Кента с 25.12.1942 г. — из Парижа.

Станция «Марс».

Передачи ведет Кент — А.М. Гуревич. Из Парижа, из Марселя — с 3.03.43 г. на своем шифре.

Контроль за игрой вели отдел IV А немецкой контрразведки и абвер.

Вальтер Шелленберг в своей книге «Мемуары» рассказывает:

«Тем временем гестапо все шире забрасывало свой невод. Число арестованных настолько возросло, что мы были вынуждены организовать собственный «разведывательный отдел Красная капелла. Ни в одной из областей разведывательной деятельности не шла такая ожесточенная борьба, как эта, которую мы вели с Советами на всей территории Европы... Когда однажды в Марселе был обнаружен новый передатчик, радиоразведка доложила, что новая станция заменила брюссельскую, ликвидированную нами. Одновременно разведка, проводя крупную розыскную операцию в Париже, натолкнулась на круг лиц, сообщивших нам некоторые сведения о Кенте, благодаря чему мы смогли опознать этого агента. Он разъезжал под различными псевдонимами, имея при себе южноамериканский паспорт... Охота длилась четыре месяца, наконец, нам удалось напасть на след Кента в Марселе. Роковой для него оказалась связь с одной венгеркой. У них была маленькая дочь, и Кент всем своим существом был привязан к этой женщине и ребенку. Установив местонахождение квартиры женщины, мы могли с уверенностью рассчитывать на то, что он появится там. Нам не пришлось долго ждать — Кент вскоре появился и был арестован. Так как он готов был пожертвовать всем ради женщины и ребенка, он предоставил себя в наше распоряжение. Теперь мы могли перевербовать главного радиста Красной капеллы и впервые выйти на связь с центром в Москве. Несколько месяцев подряд нам удавалось сообщать русской разведке важную дезинформацию, в результате чего противник был введен в заблуждение. Над составлением дезинформирующих сведений работала созданная и руководимая Мюллером специальная группа, с которой мне, однако, с конца 1943 года пришлось бороться всеми средствами...»

И все же, несмотря на успехи, которые у германской контрразведки, без сомнения, были, Вальтер Шеллёнберг заключает раздел своих воспоминаний следующими словами:

«Но окончательного поражения шпионской организации Красная капелла нам до самого конца войны так и не удалось нанести».

ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА

Леопольд Треппер понимал, что у него лишь один выбор: Центр должен узнать о затеянной нацистами игре. Москва должна знать о том, что здесь происходит. Он обязан сообщить правду.

Дважды X. Райзер подсылал в кондитерскую, где работала связная ФКП Жюльетта Муссье, своих агентов, но та сразу раскусила, с кем имеет дело. Гестаповцы не могли арестовать ее, так как это означало для них гибель всего их плана.

Попытались выйти на другого связного — Мишеля, но их опять постигла неудача.

Послали Гилеля Каца. Несмотря на охранявших его в кондитерской гестаповцев, он сумел переброситься с ней парой нужных слов. Вернувшись на улицу Соссэ, доложил, что ему не верят и все очень обеспокоены исчезновением Гран шефа.

Снова и снова Леопольд Треппер убеждал своих тюремщиков, что их игра против Москвы может сорваться из-за непонимания, ненужных подозрений. Ведь в Центре хорошо известны пункты, где он периодически бывает: рестораны, кафе, магазины, парикмахерская, мастерские по ремонту обуви и одежды. Он назвал адреса, и гестаповцы, сделав проверку, убедились, что Отто сказал им правду, но сомнения у них остались. И все же даже они понимали, что, если Центр узнает об аресте Отто, игра провалится.

Оставался один выход — провести встречу со связной Жюльеттой ему самому.

В одной из бесед с ним Карл Гиринг был вынужден признать, что они наделали немало ошибок, провели слишком много арестов, разгромили фирму «Симэкс». Об этом могут узнать в Центре. Некоторые сотрудники СД высказывали опасения, что Гран шеф может сорвать игру. И было решено послать Отто на встречу с Жюльеттой. Для этого визита нацисты подготовили свои материалы, свою версию событий в группах Красного оркестра, о положении в стране.

Подготовился к предстоящей встрече и Леопольд Треппер. Ночами, уже под утро, когда стихали шаги часового в коридоре и не было опасности, что он подсмотрит в глазок двери, советский разведчик писал свое донесение в Разведупр. Писал письмо из фашистского гнезда, непоколебимо веря, что правда все-таки дойдет до Центра. Он называл имена людей, на след которых вышли гестаповские ищейки, сообщал, когда и как был арестован, называл товарищей, схваченных зондеркомандой, Кента, перешедшего на сторону врага. И главное — рассказал о замыслах гитлеровской элиты, затеявшей Большую игру против Центра. Свое донесение он написал на еврейском, польском и французском языках, на «тюремном шифре», еще доступном для него, чтобы обезопасить себя на случай, если оно попадет в чужие руки.

К этому уникальному докладу, возникшему в гестаповских застенках, было приложено письмо, написанное по-французски:

«Дорогой товарищ Дюкло, — писал Леопольд Треппер, — умоляю тебя сделать невозможное, чтобы передать этот документ Димитрову и Центральному Комитету Коммунистической партии. В Москве что-то не то, возможно даже, что предатель просочился в нашу разведку...»

Вот как он сам рассказывал о своих встречах с Жюльеттой:

«Я пошел без шифровок. В кондитерской встретил ее, сказал, чтобы она поняла, — гестапо. Приду опять через неделю, получишь материалы — один гестаповский, другой мой. Через пять минут после этого — исчезнешь. Все шло хорошо, она пошла, принесла конфеты, сказала, что якобы не уверена, но попробует установить связь. Все озабочены, где Гран шеф?

Пошел второй раз. Что с ними было! Гиринг боялся: «Можете нас продать, но мы здесь сильнее. Раскроете что-нибудь!..» То, что я могу передать свой материал, им в голову не могло прийти. Человек все время находится в наручниках, да и еще под постоянным наблюдением.

Вошел в кондитерскую. Жюльетта подошла, сунул ей в руку коробочку, где были шифровки. Рулончик в два пальца. И вышел. Были довольны все — зондеркоманда и я...»

«Почтовый ящик» сработал четко, буквально через несколько минут сообщение Леопольда Треппера было передано связной ФКП и ушло к Жаку Дюкло, а затем дальше, чтобы тайными путями уйти в Москву.

Гестаповцы нетерпеливо ждали результатов. Через неделю послали своего агента в кондитерскую и, обнаружив, что Жюльетта исчезла, заволновались. Хозяйка объяснила им, что на ее имя пришла телеграмма с юга, кто-то из родственников заболел и она уехала на несколько недель. И скоро вернется...{6}

Кому-то из наших читателей этот подвиг советского разведчика, сумевшего переслать в Москву важнейшее сообщение из фашистского застенка, покажется фантастической сказкой, выдумкой, рассчитанной для наивных...

Передо мною страницы документа, обнаруженного моим другом, немецким историком Гансом Коппи, совсем недавно в одном из наших архивов. Письмо — отчет Леопольда Треппера, пересланный по трудным дорогам войны из Парижа в Москву, в Коминтерн, Георгию Димитрову.

На верхних полях каждой страницы охранные надписи:

«Снятие копий воспрещается. Подлежит возвращению в ШО ИККИ через 48 часов». «Совершенно секретно».

Внизу адрес: «ШО ИККИ. Ростокино, ул. Текстильщики, дом 1а, для Николаева». Там же, чьей-то рукой запись: «вх. 1943 г. Бельгия».

«Контре», силой или с их согласия, — писал Л. Треппер, — удалось получить у людей коды и музыкальные программы, причем они обещали хранить в тайне их арест, а позднее освободить. До сих пор лишь один ГАРИ не дал своего кода, и поэтому «Контра» не может работать на музыкальной линии. «Контре» удалось утонченными способами сохранить молчание обо всех арестах, путем различных маневров вовлечь КЕНТА и ПАСКАЛЯ в свою игру и продолжать работу с вами от имени всех наших людей; заговор грозит распространиться на Швейцарию, Италию и другие страны.

При таком отчаянном положении и перед лицом опасности катастрофических результатов для всей нашей работы я решил уничтожить заговор изнутри, всеми возможными средствами и любой ценой добиться установления контакта с вами. Я воспользовался последним и единственно возможным средством борьбы — симулировать согласие с предложением «Контры» — хранить в тайне свой арест с перспективой работать после войны для «Контры», но мне удалось доказать «Контре», что мои корпоранты, т.е. партия, знают об аресте моих людей и подумают, что я также арестован, и что, если не произойдет встречи между мною и одним из корпорантов, планы «Контры» рискуют провалиться. Арест КЕНТА в момент вступления немецких войск в неоккупированную зону позволил наконец «Контре» добраться до меня и моих людей. Несмотря на то что я и Андре неоднократно предупреждали вас летом 1942 г., что Паскаль, Герман, Фино (имеется в виду Тино. — Прим. В. Т.) и их люди арестованы, «Контре» удалось продолжать с вами работу от их имени...»

В этом многостраничном отчете Леопольд Треппер подробнейшим образом рассказывает о действительном положении дел в разведывательной организации, о том, как и почему провалились резидентуры в Бельгии, Франции и Германии.

«В мае 1942 г. Хемниц капитулировал, был переведен в Берлин и передан в распоряжение «Контры». Там он полностью выдал характер нашей работы, роль Е.К.З., работу Андре, Кента, Отто, Германа, Фабриканта и Боба, код Кента и музыкальные программы станций Оскол и Герман.

В результате полученных сведений центральный орган «Контры» создал специальную команду для раскрытия наших групп, тайного ареста наших людей и продолжения работы с вами от их имени... Под влиянием открытия заговора Кент капитулировал, дал различные показания о людях и своих поездках в Берлин, Прагу и Швейцарию, что «Контре» было известно лишь частично до ареста Кента. В настоящее время Кент сотрудничает с «Контрой», редактируя телеграммы, которые посылаются вам от его имени».

Пытаясь спасти товарищей, еще не схваченных гестапо, Леопольд Треппер писал: «Опасность грозит Поку в Италии. Им известно его имя и адрес 1942 года в Риме...

Я даю корпорантам список лиц, которые немедленно должны быть предупреждены о грозящей им опасности. Во Франции «Контра» разыскивает белогвардейского русского журналиста, латвийского экс-генерала и людей Кента. Предупредите людей из группы Гари.

Надо полагать, что Коро и его люди провалились в результате показания Хемница, который вместе с Кентом шифровал свой отчет о поездке в Берлин. У «Контры» имеются точные данные о работе Коро».{7}

Леопольд Треппер сообщал имена и фамилии руководителей особой команды «Контры», о том, что сам он находится в бывшем здании французской охранки, в камере под номером 600.

И в заключение пишет:

«Если моя операция не будет выполнена немедленно, можно опасаться, что меня переведут в Германию. Если моя операция не удастся, знайте, что в эти ужасные и трагические месяцы до последней минуты всей душой с вами и передайте моей семье и детям мой последний поцелуй. Всегда ваш

ОТТО».

На первой странице этого необычайного письма-отчета, рожденного при столь драматических обстоятельствах, рукою Георгия Димитрова написаны два слова:«Послать т. Ильичеву»{8}. И дата: 10.7.43. Военный историк А. И. Галаган в своем послесловии к книге «Большая игра» писал: «После получения доклада Л. Треппера Центр взял инициативу в свои руки и начал вести радиоигру с гестапо в своих интересах. Таким образом, Леопольд Треппер в труднейших условиях, рискуя жизнью, достиг поставленной цели, ликвидировал заговор гестапо и информировал об этом Центр. В этом его большая заслуга».

Приблизительно в те же дни, летом 1943 года, жена Л. Треппера, находившаяся с детьми в эвакуации в Сибири, получила от руководства Центра телеграмму: «Ваш муж — герой. Он работает для победы нашей Родины». Телеграмму подписали: полковник Эпштейн, майор Полякова, майор Леонтьев.

Единственная весточка о войне, которую вел Леопольд Треппер, советский разведчик.

Положение Леопольда Треппера было несколько смягчено, с улицы Соссэ его переместили теперь в гостиницу-тюрьму в парижский пригород Нейи, где помещались почетные пленники гестапо... Теперь рядом с ним, в одной из камер-комнат был Гилель Кац. Там же он встретился с Кентом, страшно удивившимся тому, что Отто тоже принимает участие в нацистской игре... Но Треппер, конечно же, не стал говорить ему правды.

В июне 1943 г. в Париж приехал новый шеф зондеркоманды Хайнц Паннвиц, сменивший тяжело заболевшего К. Гиринга. Он пришел с большими планами, мечтал организовать встречу с кем-либо из представителей Разведупра, которого хотел выманить с помощью Отто. Считал, что нельзя вести игру, если Гран шеф находится под арестом, и планировал освобождение Леопольда Треппера, который должен жить на виду у всех, в Париже. К этому времени тот уже выезжал без большой охраны — с ним был шофер и гестаповец Вилли Берг, на руках необходимые документы и 500 франков — на всякий случай.

В Берлине были довольны — Большая игра была в самом разгаре — советский Центр регулярно слал свои сообщения и директивы, в Москву шли фальшивки гестапо.

Так прошло все лето.

В августе 1943 г. арестованы Фернан Пориоль и Сюзанна Спаак, месяц спустя — группа подпольщиков в Лионе. Леопольд Треппер был в неведении — что известно гестапо? Как сложится его дальнейшая судьба?

Что будет, если зондеркоманда доберется до партийного канала ФКП?

Решение пришло внезапно, хотя он давно думал об этом. Это случилось 13 сентября 1943 г.

«Каждую ночь гестаповцы пили, как свиньи, до двухтрех часов, — вспоминает Л. Треппер. — Берг всегда был болен, и я обещал ему прекрасное средство. Крупнейшая в Париже аптека находилась в трех минутах от улице Соссэ, недалеко от вокзала Сен-Лазар.

Накануне вечером Берг сказал, что расшифровка найденных в Лионе радиограмм закончена, и мы должны быть к двенадцати часам на улице Соссэ, у начальства... Там будут уже знать о результатах. Наступил тот день. Спрашиваю его: «Как самочувствие?» — «Очень плохо» — говорит. Предлагаю: «Давайте подъедем в аптеку, еще двенадцати нет... Тут недалеко». Он согласился.

Когда подъехали, я сказал: «Ну, господин Берг, пошли». — «Знаете что, — предлагает, — я здесь посижу в машине. Вы идите туда один и возвращайтесь быстрее обратно». Говорю: «Как хотите, давайте лучше пойдем вместе». — «Нет, идите!» У меня все было рассчитано. Я бежал...» .

Началась новая глава в его жизни.

После долгих и нелегких скитаний в Париже Леопольд Треппер установил связь с товарищами, сообщил о себе в Центр и продолжал борьбу с оккупантами вместе с группой борцов Сопротивления до августа 1944 года.

Войска союзных армий приблизились к Парижу. Город восстал — парижане вооружались, чтобы разделаться с оккупантами...

Команда Хайнца Паннвица разбегалась, заранее запасшись поддельными документами и паспортами. На улице де Курсель, где они располагались теперь, в автомашины спешно грузили чемоданы и еще какое-то барахло...

К консьержу поспешно подбежал человек с удлиненным озабоченным лицом:

«Если проболтаешься — берегись! Тогда тебе несдобровать!»

Эти слова кричит Кент, давно ставший полноправным членом зондеркоманды. Во главе со своим шефом они отправляются на юг, в сторону Австрийских Альп, где хотят укрыться от возмездия за свои подвиги...

Во второй половине дня, 25 августа 1944 года, Леопольд Треппер и его товарищи примчались на улицу де Курсель...

«И вот мы в разбойничьем логове Паннвица и его подручных. Здесь пытали наших товарищей, здесь они пережили чудовищные страдания, — рассказывал он. — От небывалого волнения у меня перехватывает дыхание. Осторожно мы продвигаемся вперед — не из страха, но в предчувствии картин воплощенного ужаса...

Они убрались отсюда, все свидетельствует о поспешности их бегства. Письменные столы завалены документами, которые они не успели сжечь. В подвале, на полу камер, в которых томились заключенные, валяется сгнившая солома. Мы входим в ванную комнату. На самой ванне, на кафельном полу, на стенах — везде следы крови... Здесь их истязали!.. На втором этаже, в помещении картинной галереи — снова крупно расплывшиеся темные пятна... Поднимаемся на третий этаж. В одной из комнат на столе лежат листы бумаги, заполненные цифрами. Сомнений нет: здесь было рабочее место инженера Ефремова. Консьерж подтвердит нам то, что мы предполагали: Ефремов покинул Париж вместе с зондеркомандой...

Мы собираем все документы, которые только можем найти, делаем фотографии внутри и снаружи этого дома Преступления. Все эти неопровержимые доказательства лютого варварства врага мы отправим в Москву».

Старик-консьерж провожает Леопольда Треппера к выходу. Он явно взволнован событиями этого дня и, обращаясь к нему, передает слова Гилеля Капа:

«Если сюда придет человек по имени Отто или кто-то из его друзей, скажи ему: «Я погибаю, но каждая частица моего истерзанного тела, моей души кричит — Победа! И я доволен...» Он просил, чтобы не забыли его жену и детей, позаботились о них...»

В Париж прилетели члены советской военной миссии, и Леопольд Треппер стал готовиться к возвращению в Советский Союз.

14 января 1945 г. он прилетел в Москву. На конспиративной квартире, где его поселили, Леопольд Треппер готовил отчет о своей работе. Там навестил его какой-то ответственный чин из Разведупра, и состоялся разговор, определивший дальнейшую судьбу разведчика-антифашиста.

Гость предложил ему поговорить о будущем, но Леопольд Треппер сказал, что лучше начать с прошлого... «Почему вы не захотели мне поверить?» — спросил он его.

Но тот не захотел говорить об этом. Правда Директору была не нужна и даже очень опасна. Вскоре Леопольду Трепперу учинили пристрастный допрос и затем передали его на Лубянку.

Начальник Главного разведывательного управления Генерального штаба генерал-лейтенант И.И. Ильичев принял решение в духе того времени: «Нет человека — нет проблемы!»

Сталинский тоталитарный режим жестоко карал тех, кто мог раскрыть его тайны.

Преступные ошибки и просчеты Центра были надолго замурованы в архивах под строгим грифом: «Совершенно секретно».

Особым Совещанием при МГБ СССР советский военный разведчик Леопольд Треппер был приговорен к 15 годам тюремного заключения.

«В 1945 г. многое мне было не столь ясно, — рассказывал Л. Треппер. — Возвращаясь, я ехал с сознанием, что сделал максимально возможное, что может сделать человек в борьбе против фашизма. К сожалению, я не знал, что за годы войны сталинизм стал еще хуже... Сводились старые счеты. Нашли возможность рассчитаться со старыми кадрами военной разведки. Через несколько месяцев после моего ареста этим людям должно было быть ясно, что они не имели права упрекать меня в измене... У них было слишком много власти».

Презумпция лживой «вины» оказалась сильнее правды, и выдающийся советский разведчик-коммунист провел почти десять лет в каменном мешке одиночки Лефортовской военной тюрьмы.

В справке, которую ему выдали после освобождения, говорилось:

«Дело по обвинению Треппера Леопольда Захаровича пересмотрено Военной Коллегией Верховного Суда СССР 26 мая 1954 г.

Постановления Особого Совещания от 18 января 1947 г. и 9 января 1952 г. в отношении Треппера Л.З. отменены, и дело за отсутствием состава преступления прекращено».

В Лосинке, под Москвой, его встретила жена Любовь Евсеевна и подросшие за годы ожидания сыновья — Михаил, Эдгар и Петр. Позже они рассказывали: «Отец не мог ходить, был очень слаб. Весь — серо-землистого цвета, как пергамент...»

После долгих дискуссий они решили вернуться в Польшу. Леопольд Треппер вернулся на землю, которую оставил совсем молодым. Он не нашел там своих родных — его мать, сестры, родственники — 48 человек стали жертвами нацистского геноцида, погибли в газовых камерах Треблинки и Освенцима.

По поручению ЦК ПОРП Леопольд Треппер возглавил работу Издательства литературы на еврейском языке, принял активное участие в деятельности еврейской организации Польши.

После известных событий 1968—1969 гг. начались антисемитские выступления и преследование еврейского населения страны. Сотни и тысячи людей, в том числе и бывшие участники войны и антифашистского Сопротивления, увольнялись с работы и были вынуждены покинуть свою Родину, стали эмигрантами.

Леопольд Треппер мужественно встретил новые удары судьбы. Его жена и сыновья Михаил, Эдгар и Петр покинули Польшу. За свою отрицательную позицию к антисемитским акциям, проводившимся по инициативе националистических элементов, Леопольд Треппер тоже был объявлен «сионистом», хотя всегда стоял на принципиальных позициях коммуниста-интернационалиста. Он был вынужден уехать из страны и снова стал эмигрантом.

На имя руководителя легендарного Красного оркестра было наложено многолетнее табу.

Солдаты умирают дважды — один раз в бою, от вражеской пули или осколка, в тюремном застенке от рук палача. Другой раз — в результате забвения и беспамятства тех, ради кого они погибли в схватке с врагом.

О себе, о героях и палачах Красного оркестра Леопольд Треппер рассказал в своих воспоминаниях, изданных более чем в 20 странах.

Его книга под названием «Большая игра» была издана и у нас в 1990 году. Голоса бойцов-антифашистов услышали люди, ради которых они жертвовали собой. Имена героев были вырваны из небытия{9}.

Людьми молчаливого подвига назвал Ян Карлович Берзин советских разведчиков, направляемых за кордон. Леопольд Треппер был в этой славной когорте его верных учеников.

На закате жизни, оглядываясь на пройденный им нелегкий путь, он оказал:

«Где бы я ни был, для меня самым дорогим было и есть то, что я имел честь руководить частью Красного оркестра. И если в жизни я сделал что-то настоящее, ради чего стоило жить, это те годы, когда я был советским разведчиком».

Леопольд Треппер скончался 19 января 1982 года в Иерусалиме и был похоронен в земле, на которой мечтал построить социализм.

Он был настоящим Героем, потому что подвигом была вся его жизнь.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИУДЫ

«... Само собой разумеется, что я считаю своей обязанностью обеспечить Кенту все возможности для выполнения данного ему задания. Для этого мы переведем его сюда, в глубь страны. Причем я думаю о переселении его жены и ребенка. При больших возможностях, которые представятся после войны, Кента легко было бы устроить в соответствии с заданием, а также полностью обеспечить его. Я имею в виду и солидное вознаграждение».

Это письмо подписал группенфюрер СС, генерал-лейтенант полиции Генрих Мюллер.

Тот самый Гестапо-Мюллер, который, вероятно, известен многим читателям по знаменитому сериалу Юлиана Семенова «Семнадцать мгновений весны», рассказывающему о поединке советского разведчика Штирлица (Исаева) с нацистской сворой в Берлине в конце Второй мировой войны.

Но агент Кент не был Штирлицем, он выбрал для себя совсем другую, Иудину роль.

Письмо шефа гестапо, полное заботы о ценном агенте, было адресовано 1 февраля 1944 г. Хайнцу Паннвицу, начальнику зондеркоманды «Роте Капелле». И, конечно, тот по-своему, с выгодой для себя, но выполнил указания своего шефа...

На экране телевизора — старый грузный человек, выше среднего роста, одетый в куртку, на голове — каракулевая кепка, рядом с ним — пожилая женщина, также одетая по-осеннему. Они стоят у парапета на берегу Невы и смотрят куда-то вдаль, изредка поглядывая на небо, как будто что-то вспоминая...

Так начиналась телевизионная передача, которую показали поздно вечером 17 ноября 1994 года по петербургскому телевидению.

На экране шли старые, затасканные кадры военной хроники — маршировали солдаты германского вермахта, вступавшие в Париж. Выступал Гитлер, гремела музыка. Мелькнуло изображение Сталина. Звучат выстрелы, рвутся бомбы и снаряды. Война разгорается на европейской земле.

Появляются титры: «Агент Кент».

На экране — тот же самый человек, на этот раз в комнате, у себя дома, сидит за письменным столом, заваленном какими-то бумагами. Мы видим его одутловатое лицо, глаза скрываются за опухшими, набрякшими веками, руки лежат на столе. Ему больше 80 лет, и мы знаем, что о многом он мог бы рассказать, если б захотел...

За кадром юный, бодрый голос ведущего, который так и не назвался до конца передачи, с апломбом всезнайки объявляет зрителям о том, что перед ними — человек, который в годы Второй мировой войны являлся выдающимся советским разведчиком. Имя Кента — Анатолия Марковича Гуревича — должно быть поставлено рядом с такими легендарными героями, как Рихард Зорге, Рудольф Абель, Николай Кузнецов.

«Он, — самонадеянно утверждал юный дилетант с экрана, — был настоящий Большой шеф, который держал в своих руках все связи...»

Смотрим на экран, слушаем объяснения ведущего, и нас охватывает ощущение, что перед телезрителями разыгрывается спектакль, автором которого, режиссером и актером является один и тот же человек, его неутоленные амбиции и большая фантазия. На наших глазах создается лживый миф несостоявшегося героя-одиночки о подвигах, которых не было, — бывший агент Кент старательно играет свою, давно заученную и трудную роль...

Озлобленный длительным заточением джинн вырвался из бутылки, чтобы начать свой поход за славой... Ложь шагнула в эфир, на телеэкраны, на страницы газет и журналов.

Анатолий Маркович Гуревич родился 7 ноября 1913 г.

в Харькове, затем, после переезда семьи в Ленинград, учился там в школе № 13, бывшей гимназии, находившейся в Соляном переулке.

«Очень любил участвовать в школьной самодеятельности, — вспоминает он. — В спектакле «Разведчик в кепке» я играл главную роль...»

Работал учеником разметчика на заводе «Знамя труда», участковым милиционером и заместителем начальника штаба ПВО района, учился в институте туризма, откуда со второго курса добровольцем уехал в Испанию.

В качестве военного переводчика он участвовал в переходе советской подводной лодки с французского судоремонтного завода в Бордо через Гибралтар в испанскую Картахену.

Под ударами франкистов погибла Республика, и А.М. Гуревич возвращается домой, в Москву.

Он снова учится, на этот раз в специальной разведшколе Главразведупра Красной Армии. В течение пяти месяцев его, так же как и других курсантов, учат радиоделу, шифровке и другим премудростям разведывательной науки.

Война неумолимо надвигалась на Европу, угрожала СССР, многие советские разведчики, опытные профессионалы, стали жертвами сталинского тоталитарного режима, и тех, Кто приходил им на смену, ожидали тяжкие испытания.

Как рассказывал А.М. Гуревич, вначале он должен был ехать для работы в Бельгию через Турцию, для чего ему были изготовлены соответствующие документы. Однако в связи с отказом турецких властей в выдаче визы Главразведупр за несколько часов до его отъезда изменил маршрут следования в Бельгию, предложив ему ехать через Финляндию, Швецию, Норвегию, Германию, францию под видом мексиканского художника, пробывшего несколько месяцев в СССР.

«Будучи в Париже, — вспоминает он, — я встретился там со связником Главразведупра, который вручил мне уругвайский паспорт на одну из фамилий уругвайского коммерсанта, а я ему сдал свой мексиканский паспорт».

17 июля 1939 г. А.М. Гуревич прибыл в Брюссель. Его паспорт на имя уругвайского гражданина Винсенте Сьерра был якобы выдан ему в Нью-Йорке 17 апреля 1936 г., а в Бельгию он приехал из Монтевидео.

Вначале предполагалось, что молодой разведчик (ему было тогда всего 25 лет) начнет свою работу в Дании, в Копенгагене, представителем коммерческой фирмы «Руа дю Каучук» («Король каучука»), которая была создана Леопольдом Треппером и его соратниками в Брюсселе для прикрытия деятельности разведчиков.

Много лет спустя в своей книге «Большая игра» Леопольд Треппер так рассказывал о своей встрече с А.М. Гуревичем:

«Его пребывание в Бельгии намечалось на срок в один год, после чего ему предстояло возглавить наш филиал в Дании... Кент с усердием, даже горячностью принялся за учебу, став студентом Свободного Брюссельского университета, где изучал бухгалтерское дело и торговое право. Моя жена Люба, также поступившая в этот университет на литературный факультет, выполняла функции связной между нами и Кентом».

А.М. Гуревич был шифровальщиком и справлялся с этой работой весьма профессионально.

В начале 1940 г. из Центра поступило распоряжение, в котором Кенту поручалось выехать в Швейцарию для оказания помощи резиденту советской разведывательной группы Шандору Радо. Венгерский коммунист и антифашист, известный ученый-картограф, впоследствии написал книгу «Под псевдонимом «Дора», где вспоминает и о своей встрече с А.М. Гуревичем:

«...Кент прибыл в Женеву в марте, не помню, какого именно числа. Он пришел ко мне на квартиру без предварительного звонка по телефону. Высокого роста, худощавый, в элегантном костюме, он держался непринужденно, даже несколько покровительственно.

Склонив белокурую голову в легком поклоне, гость сказал:

— Я имею задание Директора навестить Дору.

Так он обязан был сказать по инструкции, сообщенной мне в радиограмме.

— Вы Кент?

— Да, это мое рабочее имя, — ответил он. — Вы получили радиограмму от Директора?

Я ответил утвердительно. На этом процедура опознания закончилась. Мы перешли к делу.

— Мне поручено передать некоторые важные материалы для вашей работы, — сказал Кент. — Кроме того, предстоит обсудить с вами организационные вопросы в связи с новой, военной обстановкой. Пришлось ехать сюда из Брюсселя. Нелегкое путешествие, скажу я вам! Через две границы! Обратно буду добираться так же. Но что поделаешь? Приказ есть приказ.

Он говорил по-французски не совсем правильно, с сильным иностранным акцентом. Гость порылся в своем объемистом портфеле из крокодиловой кожи.

— Вот. Во-первых, кодовая книга и шифр. С их помощью вы будете шифровать радиограммы. Слушая, я с интересом разглядывал этого, должно быть, чересчур самовлюбленного человека. У него было странное лицо, узкое и вытянутое вниз. Увидев однажды такое лицо, никогда не забудешь. Для разведчика это недостаток.

— Вам предписано составлять радиограммы на немецком языке, — продолжал Кент, положив на письменный стол рядом с кодовой книгой листы с машинописным текстом — Главное, чтобы вы поскорее смонтировали передатчик и обучили людей. Это настоятельное требование Центра. У вас уже есть радисты? Еще нет? Плохо. Следует поторопиться с подготовкой людей. Вы должны понимать, эта «странная», как пишут газеты, сидячая война на линиях Зигфрида и Мажино рано или поздно кончится. У меня есть сведения, что весной начнется немецкое наступление. Боюсь, для западных союзников оно кончится плачевно. И тогда неизвестно, станет ли такой человек, как Гитлер, считаться с советско-германским договором о ненападении. Не забывайте, что в Польше против новой советской границы стоят крупные силы немцев.

«Он рассуждает вполне здраво, — подумал я. — Действительно трудно исключить такую возможность». Но его наставнический тон раздражал, он, видимо, мнил себя важной персоной. Мне такие люди не по душе.

— Спасибо за политбеседу, — холодно сказал я. Кент быстро повернул ко мне свое длинное лицо — ирония его задела, — но он сдержался.

— Не будем терять времени, — спокойно произнес он. — Постарайтесь внимательно выслушать все, что я объясню вам, как это мне приказано. После инструктажа мы сможем поговорить на любую приятную для вас тему.

Я промолчал, и Кент начал объяснять мне премудрости шифрования текстов. Затем под его диктовку я написал несколько радиограмм, пользуясь кодовой книгой для практики. Кент рассказал, как надо работать с программой радиосвязи... Кент провел инструктаж детально и толково. Он действительно знал свое дело. Прозанимались мы несколько часов подряд. Оставалось напомнить о деньгах, которые он должен был привезти по заданию Центра, и вдруг слышу:

— Сколько денег вы можете мне одолжить?

Я с удивлением взглянул на Кента. Он немного смутился и признался, что из-за рискованной дороги не захватил с собой крупной суммы, а взял лишь необходимое, надеясь, что на обратный путь он займет деньги у меня. Я, конечно, из своего скудного бюджета смог выделить ему очень немного. То, что Кент не привез нам обещанных Центром денег, раздосадовало.

Попрощавшись, гость уехал скорым поездом в Лозанну, где он снимал номер в гостинице. А на другой день вечером мы там встретились. Кент потащил меня, ради знакомства, в ночное кабаре. Отказываться было неудобно: как-никак человек проделал трудный и небезопасный путь, чтобы помочь, научить, к тому же мы были оба, как говорится, товарищи по оружию.

Кент уехал в Брюссель. А в мае немецко-фашистские войска оккупировали Бельгию и Голландию. Больше с Кентом я не встречался. Правда, намечалось, что в марте — апреле 1941 года он опять навестит меня по неотложному делу. Однако Центр потом отменил эту его поездку.

Уже после войны мне стало известно из печати, что в конце 1941 года группа Кента в Брюсселе была обнаружена и схвачена немецкой контрразведкой, но Кенту удалось скрыться и бежать во Францию. В конце концов гестапо все-таки выследило его там и арестовало.

Арест Кента впоследствии отозвался тяжелым ударом по швейцарской группе: он многое знал, и смалодушничав, кое-что выдал гестапо».

Когда французский писатель Жиль Перро начинал собирать материалы для своей книги о Красной капелле, он был убежден, что Большой шеф — Леопольд Треппер — руководитель разведывательной сети в Бельгии и Франции, стал предателем, переметнувшись на сторону врага, и потому сотрудничал с гестапо. Этот нацистский миф десятилетиями блуждал по разным изданиям и нравится кое-кому до сих пор и в России...

Жиль Перро, не только блестящий публицист, но и профессиональный юрист, очень серьезно подошел к своему делу. Он опросил массу свидетелей, в том числе уцелевших героев Красной капеллы и их нацистских палачей, сотрудников германской контрразведки, изучил сотни страниц архивных документов, прежде чем сел за свой рабочий стол, чтобы написать книгу. Его книга «Красная капелла» вначале вышла во Франции в 1967 году, а затем переиздана во многих странах, на самых разных языках. В отличие от других изданий на эту тему она снискала подлинное уважение и симпатии читателей за правдивость и искренность, с которой автор рассказывает о героях и мучениках антифашистской борьбы. Эта книга — реквием сильным духом.

Московское издательство «ДЭМ» выпустило книгу «Красная капелла» на русском языке в 1990 г. Нам не раз придется обращаться к этой работе Жиля Перро, так как он собрал под обложкой своей книги важнейшие документальные свидетельства участников, очевидцев, друзей и врагов Красной капеллы, многих из которых теперь нет в живых.

В телевизионной передаче 17 ноября 1994 г. по петербургскому телевидению бывший агент Кент рассказывал:

«Однажды Зингер обратился ко мне с просьбой — взять его дочь Маргарет Барчу под свою опеку и даже предложил большую сумму денег. От денег я отказался, но с дочерью его вскоре познакомился...»

Знакомство А.М. Гуревича с дочерью бывшего чехословацкого миллионера Зингера (так в гестаповских документах называется эта фамилия) сыграло роковую роль в судьбе бывшего советского разведчика и его подруги, во многом определило его выбор и дальнейший драматический путь, и потому нам придется более подробно остановиться на этом.

В декабре 1965 г., поздно вечером, Жиль Перро разыскал Маргарет Барчу в Брюсселе. Несмотря на поздний час, они встретились и проговорили до четырех часов утра. Вот что она рассказала в ту ночь:

«Мой первый муж Эрнест Барча был на семнадцать лет старше меня. Мы жили в Чехословакии — я тоже оттуда родом. В 1932 г. родился мой сын Рене. Мне тогда только что исполнилось двадцать лет. У нас была очень легкая, очень приятная жизнь. Моя семья разбогатела на экспорте хмеля. Короче, я была дочерью миллионера, а затем стала женой миллионера, и мне казалось, ничто не может изменить эту жизнь. Но после мюнхенских соглашений и аннексии Судетов Германией мы были вынуждены уехать в Прагу. Через год, накануне вступления гитлеровских войск, мы покинули Прагу и перебрались в Бельгию. Забыла вам сказать, что мы — евреи. В Брюсселе наша семья поселилась на авеню Беко, 106. Мы с мужем занимали квартиру на седьмом этаже, а родители жили на шестом. Конечно, жили совсем по-другому, и нашим главным развлечением стала игра в бридж с соседом по лестничной клетке, очень милым бельгийским чиновником. 15 марта 1940 г. мой муж, поиграв в карты, как обычно, лег спать и ночью умер — у него произошла закупорка сосудов. Полтора месяца спустя Бельгия была оккупирована. Начались воздушные тревоги, и нам приходилось спускаться в подвал. Там я познакомилась с жильцом с пятого этажа. Это был уругвайский студент по имени Винсенте Сьерра. Он был не особенно красив: ниже меня ростом, белокурый с большими толстыми губами. Но очень услужливый, предупредительный молодой человек — море обаяния! Всегда великолепно одет. К тому же у него было много денег, и он умел их тратить, что не часто встречается. Короче говоря, это была любовь с первого взгляда, настолько сильная, что я отказалась бежать во Францию вместе с родителями. Мы поселились в великолепной квартире на авеню Слежер. В ней было двадцать семь комнат, семь из которых — спальни. Одну из комнат мы превратили в спортивный зал, и каждое утро после гимнастики к нам на дом приходил массажист. У нас был также загородный дом. Снова началась красивая жизнь. Почти каждый вечер мы непременно куда-нибудь ходили, много танцевали. Винсенте был замечательным танцором, мы вдвоем выиграли немало конкурсов. Мне особенно запомнился Сочельник с 40-го на 41-й год, мы провели ночь в казино Намюра, и это было поистине чудесно...»

Не сомневаюсь, что Маргарет Барча рассказала правду в ту ноябрьскую ночь. Даже спустя многие годы она не могла забыть своего любимого «уругвайца». Брюссельские Ромео и Джульетта прекрасно жили в оккупированном гитлеровцами городе, и все было хорошо до тех пор, пока в их судьбу не вмешалось гестапо...

Бывший агент Кент слукавил, рассказывая телезрителям обстоятельства своего знакомства с дочерью миллионера. Она отдала ему не только свою любовь, но и все имущество и капиталы, будущее сыновей, стала заложницей его судьбы и фактически (страшной ценой) спасла ему жизнь...

«10 мая 1940 года, получив пакет из Центра, — рассказывал Анатолий Маркович Гуревич с телеэкрана, — мы (имеется в виду Л. Треппер. — Прим. В. Т.) прочитали присланные нам документы и легли спать. Ночью нас разбудил гул самолетов...»

Началась гитлеровская оккупация Бельгии.

Обстановка в стране для деятельности разведчиков резко ухудшилась. Фирма «Король каучука», под эгидой которой работала экспортно-импортная организация «Экс», была взята под контроль гитлеровцами, так как все ее владельцы были евреями, что запрещалось фашистскими антисемитскими законами. Германская оккупационная полиция разыскала Лео Гроссфогеля, других владельцев фирмы, искала канадца Адама Миклера (Леопольда Треппера), чтобы интернировать его, но им удалось скрыться. Несмотря на введенный мораторий и запрещение всяких банковских операций Леопольд Треппер снял со счетов «Экс» 300 тысяч франков и перевел их в Париж. Там вместе со своими соратниками он создает новое прикрытие — фирму «Симэкс» с филиалом в Марселе, которая вскоре стала поставщиком организации «Тодт», занимавшейся военным строительством в Германии и оккупированных ею странах.

С тех давних времен сохранилась старая фотография, запечатлевшая основателей фирмы «Симэкс» 13 января 1941 г. На снимке: группа элегантно одетых мужчин стоят на ступеньках крыльца, на шаг впереди остальных — «уругваец» Винсенте Сьерра — АМ. Гуревич — президент фирмы. Он улыбается и радуется жизни, ему только 27 лет, и пока ничто не омрачает его. Наоборот — у него есть красивая и богатая подруга, шикарная квартира и деньги господина Зингера, вложенные в фирму, все необходимое для красивой жизни.

Маргарет Барча — «золотая рыбка» агента ГРУ Кента. На ее загородной вилле он устраивает «королевские приемы» для своих гостей и исправно сообщает в московский Центр услышанную там пьяную болтовню, а фирма «Симэкс» надежно прикрывает разведывательную бездеятельность советского разведчика.

Нетрудно предположить, что быть президентом легальной коммерческой фирмы даже в оккупированной врагом стране.гораздо легче и приятней, чем резидентом нелегальной советской разведывательной группы или просто разведчиком, шифровальщиком или радистом.

А.М. Гуревич с большой неохотой все-таки вынужден принять резидентуру Отто, которая, как он утверждал, после оккупации Брюсселя была полностью развалена. В условиях уже начавшейся в Европе войны разведчики не имели права прекращать свою работу, отговариваясь какими-то причинами. Ведь совсем недавно, в марте, агент Кент сам поучал своего швейцарского коллегу: «приказ есть приказ».

После окончания войны, когда А.М. Гуревич был арестован и доставлен в казематы Лубянки, на одном из допросов он признал:

«Когда Отто принял решение передать мне бельгийскую резидентуру и стал передавать ее в присутствии представителя ГРУ Быкова (имеется в виду И.А. Большаков, находившийся тогда в Брюсселе. Позже он был заместителем начальника Главного разведывательного управления. Красной Армии. — Прим. В.Т.), я отказался ее принимать и указал, что Отто неправильно информирует Главразведупр о работоспособности бельгийской организации, и просил Быкова по прибытии его в Москву доложить начальнику ГРУ о действительном положении дел в Брюсселе. Я обрисовал Быкову полную картину бельгийской организации, которая должна была привести, по моему мнению, к провалу».

Страх перед угрозой провала, попытки уклониться от опасного назначения ни к чему не привели. Агент Кент все-таки был назначен резидентом.

Много лет спустя И.А. Большаков вспоминал: «Мы оказались в безвыходном положении. Треппер (Отто) должен был переехать в Париж, где его связи

были особенно прочными, а в Брюсселе оставить Кента, который к тому времени не только органично вошел в круг коммерчески-промышленной буржуазии города, но и через нее заимел связи с руководством гитлеровских войск, особенно с командованием тыла, которому успел оказать некоторые посреднические услуги.

Решение назначить Кента нашим резидентом в Бельгии принял я и никогда не жалел об этом».

После оккупации Бельгии Карлос Аламо (Макаров) должен был перебраться во Францию, чтобы продолжить свою работу, но его магазин сгорел при бомбардировке Остенде, и он вернулся в Брюссель, в распоряжение нового резидента Кента.

В Брюсселе продолжали активную работу другие члены группы.

Жак Гунциг (Долли), коммунист, участник гражданской войны в Испании, который вместе со своей женой Рашель снабжает резидента сведениями о работе военных заводов.

Вера Аккерман, также участница народно-освободительной войны в Испании.

Боб — Герман Избуцкий, бельгийский коммунист, имеющий немалый опыт подпольной работы.

Морис Пеппер (Вассерман, Голландец), проживавший в Антверпене, был связным с голландской группой антифашистов-разведчиков.

По просьбе Маргарет Барчи в состав фирмы «Симэкс» был введен старый друг их семьи Анри Раух, которого она знала еще в Праге. А.М. Гуревич принял его на работу в качестве одного из коммерческих сотрудников фирмы. Тот, пользуясь связями, доставлял ценную военную информацию не только Кенту — как позже выяснилось, также и для английской разведки. Анри Раух вскоре познакомился с М.В. Макаровым (Карлосом Аламо) которому помогал в сборе нужной информации.

Большинство членов бывшей группы Отто, продолжавших свою нелегкую и опасную деятельность в составе группы Кента, имели некоторый опыт нелегальной работы, многие из них — евреи по национальности — хорошо представляли, что их ждет в случае ареста, и тем не менее делали свое дело... Война шагала по дорогам Бельгии, Голландии, Франции, Польши, неумолимо придвинувшись к границам СССР.

Бойцов антифашистского «невидимого» фронта ждали тяжкие испытания, но лишь немногим удалось избежать встречи с коварным врагом. По-разному каждый из них прошел свой последний путь по земле, прежде чем встретил смерть.

22 июня 1941 года — роковой день в судьбе советского народа.

Страшную цену — миллионы жизней лучших своих сыновей и дочерей заплатила наша страна во имя грядущей Победы.

Анатолий Маркович Гуревич ни в своем упоминавшемся нами телевизионном выступлении, ни в своих рассказах и интервью, опубликованных за последние годы в прессе, ничего не говорит о том, как он провел и как встретил день 22 июня 1941 года. То ли в роскошных апартаментах на авеню Слежер, то ли на загородной вилле в окрестностях Брюсселя... Что ощущал он?

Сапоги солдат германского вермахта топтали советскую землю. Для Красной Армии и всего советского народа настал час тяжелых испытаний, встал по-шекспировски острый вопрос: станут ли советские люди немелкими рабами или отстоят свою независимость и свободу?

Особую роль в деятельности разведывательной группы Отто в Бельгии, а затем Кента сыграл опытнейший немецкий антифашист-коммунист Иоганн Венцель (Герман).

Иоганн Венцель родился 9 марта 1902 г. в семье сельскохозяйственного рабочего, в маленьком городке Нидау неподалеку от Данцига. Учился в сельской школе, был учеником слесаря и кузнеца. Работал на шахтах Рура, на заводах Круппа, на других предприятиях германской промышленности.

В 1923 году стал членом КПГ. Проводил большую работу по укреплению и развитию ее военной организации.

В справке-характеристике на Иогана Венцеля, находящейся в его архивном деле, говорится:

«На работу по линии военной разведки был взят в 1934 году в Рейнской области... В конце марта 1938 года Венцель выехал в Бельгию и Голландию с задачей радиосвязи из этих стран, поднятия источников в Германии (включались две короткие поездки в Германию) и подготовки на месте радистов для Центра.

В период с марта 1938 года по июнь 1941 года Венцель вербует и готовит радиста в Голландии, организует квартиру-явку там и налаживает связь через границу между Голландией и Бельгией. В Бельгии Венцель организует рацию и связывается с Москвой, сам обучает и связывает с Москвой радистов для Отто (Треппер) и Кента (Гуревич). Посланному в Бельгию в 1939 году советскому нелегалу Паскалю (Ефремову) Венцель оказывает помощь в легализации и работе...»

Самым главным достоинством Германа, как считали его товарищи по брюссельской группе и сотрудники московского Центра, было его знание радиодела, в котором раскрылись его незаурядные способности. И потому Иоганна Венцеля товарищи заслуженно называли «Профессором». Готовя радистов-«пианистов» не только для бельгийской, но и для голландской и французских групп, он лично сам работал на своих рациях в Брюсселе, передав в Центр сотни радиограмм с важнейшей информацией, собранной с риском для жизни.

В своем отчете, хранящемся в архиве Разведупра, он так рассказывает о первых днях войны, развязанной гитлеровцами против СССР.

«Начало войны мало изменило положение ГерманаБордо. Связь с Кентом, которую я должен был установить по указанию Центра, была установлена по непонятным мне причинам только в один из вечеров перед началом войны, через Чарльза (Хемница). Положение с радиосвязью было у Кента неутешительным, речь шла уже не о помощи, а о почти новом обучении. Он принимал только 4—5 групп, имел совершенно неправильные понятия о волнах, антеннах и т.д. Дом плохо подходил для связи. Тот преподаватель, который орудовал до меня, капитан бельгийской армии, был неопытен, болтун и начинен целой кучей всяких теорий и формул. С самим Кентом я встретился на 1.0 дней позднее, мы приняли следующие решения:

а) При наибольшем напряжении сил подготовить Боба как радиста и установить радио Чарльза через 4—5 недель. На что потребуется: обучение Боба 2—3 месяца, организация рации Чарльза 4—6 недель.

б) До тех пор Герман будет отправлять телеграммы Кента.

Считать важнейшей задачей организацию нескольких радиоквартир для каждой рации в отдельности».

Отмечая далее успешную подготовку радистов для брюссельской группы и для парижской резидентуры, Иоганн Венцель с горечью подчеркивает:

«Гораздо менее удачно развивался вопрос о приобретении надежных баз-квартир у Кента и Чарльза. Причем я столкнулся со стороны Кента не только с непониманием важности этого вопроса, но и с упрямым сопротивлением всем попыткам в этом направлении. Таким образом, вопросы решались случайным порядком, и рация устанавливалась то в квартире Кента, то на его даче. В результате этого происходило полное нарушение конспирации и смешение в этой квартире: радиошифра — политики — явочной квартиры и т. д., что, как известно, окончилось плачевно.

После обсуждения этого положения с Бордо (имеется в виду К.Л. Ефремов, бывший резидентом другой брюссельской группы, помощником и радистом которого был Иоганн Венцель. — Прим. В. Т.) я вначале резко возражал против подобных порядков и тенденций и жалею до сих пор, что я мало был настойчив до конца в этом вопросе».

Какую информацию для московского Центра сам лично собрал и передал советский военный разведчик А.М. Гуревич, неизвестно. Почему-то об этом он не захотел рассказать ни в одном из своих многочисленных интервью. Но известно другое — как, выполняя приказ ГРУ, он установил связь с группой внешней разведки НКГБ Коро — организацией Харро Шульце-Бойзена и Харнака, а затем собранные ими сведения сообщил в Москву.

Еще до начала Второй мировой войны по инициативе немецких антифашистов в Берлине возникла организация убежденных врагов нацизма, объединившая в своих рядах десятки людей, выходцев из разных слоев германского общества. В истории антифашистского Сопротивления в Германии она известна как организация Харро Шульце-Бойзена и Арвида Харнака. Ведя борьбу против тоталитарного гитлеровского режима, члены этой организации оказали неоценимые услуги Советскому Союзу, внешней разведке НКГБ СССР, передав важнейшую информацию о подготовке фашистской Германии нападения на нашу страну.

Д-р Арвид Харнак, доцент Гессенского университета, работал в Министерстве хозяйства, благодаря чему имел возможность получать важную экономическую информацию о военных приготовлениях Германии.

Обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен, сотрудник германского генерального штаба ВВС, благодаря личному положению и большим связям добывал ценные сведения военного характера.

Эти антифашисты и их единомышленники не были профессиональными разведчиками, как и многие другие, но сыграли немалую роль в общей борьбе с врагом.

За несколько дней до нападения на Советский Союз, 16 июня 1941 года, Старшина (Харро Шульце-Бойзен) сообщает в Москву:

«Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время».

Эти сведения дополняет Корсиканец (Арвид Харнак): «В Министерстве хозяйства рассказывают, что на собрании хозяйственников, назначенных для оккупированной территории СССР, выступал также Розенберг, который заявил, что «понятие Советский Союз должно быть стерто с географической карты».

Эти сообщения немецких антифашистов были доложены наркому госбезопасности В. Меркулову, но тот побоялся передать их И. Сталину.

Гитлеровские дивизии на подступах к Москве. Тяжелейшие дни для советской столицы.

Центр передает приказ Кенту.

10 октября 1941 г.

«От Директора — Кенту. Лично.

Немедленно отправляйтесь Берлин трем указанным адресам и выясните причины неполадок радиосвязи. Если перерывы возобновятся, возьмите на себя обеспечение передач. Работа трех берлинских групп и передача сведений важнейшее значение. Адрес: Нойвестэнд, Альтенбургераллее, 19, третий этаж, справа. Коро. — Шарлоттенбург, Фредерициаштрассе, 26-а, второй этаж, слева. Вольф. — Фриденау, Кайзерштрассе, 18, четвертый этаж, слева. Бауэр. Вызывайте Ойленшпигель. Пароль: Директор. Передайте сообщения до 20 октября. Новый план, повторяю — новый, предусмотрен для трех передатчиков».

Три дня спустя, 13 октября, в Берлин уходит еще одна радиограмма:

«От Директора — Фредди, для Вольфа, который передаст Коро. Кент прибудет из Брюсселя. Задача восстановить радиосвязь. Случае провала или новой потери связи переправить весь материал Кенту для передачи. Скопившиеся сведения также вручить ему. Попробуем восстановить прием информации 15-го. Центр на связи с 9.00».

26 октября 1941 г. бельгийский коммерсант Винсенте Сьерра прибыл в столицу гитлеровского рейха — Берлин. Ему, используя деловые связи фирмы «Симэкс», удалось получить разрешение германских оккупационных властей, необходимое для такой поездки.

31 октября он встретился с обер-лейтенантом Харро

Шульце-Бойзеном, одним из руководителей берлинской антифашистской группы.

Много лет спустя, в одном из своих интервью А.М. Гуревич так вспоминает о той давней встрече:

«На следующий вечер я опять подъехал к их дому, шел снег, было темно. И вдруг ко мне направляется немецкий офицер, называет пароли... У Шульце-Бойзена была шикарная квартира. Меня поразила библиотека — полное собрание сочинений Ленина. Оказывается, Шульце-Бойзен знал много языков, включая русский. И книги на русском языке в его библиотеке не вызывали подозрений у немцев, а только подчеркивали его образованность. Когда мы сели за стол, он открыл бутылку советской водки — ее только что привезли ему с Восточного фронта. Мы прекрасно провели вечер. После того как Либертас (жена Харро Шульце-Бойзена. — Прим. В. Т.) ушла, у нас состоялся разговор. Своей радиосвязи с Москвой у него не было, и он попросил меня передать в ГРУ ценную информацию: немецкие потери под Москвой, объем производства самолетов в Германии, недостатки в горючем. Сообщил он и о планах наступления весной — летом 1942 года на Кавказ — Майкоп. И еще очень важную вещь: в Финляндии немцам удалось захватить наш дипломатический шифр.

Вернувшись в Бельгию, я доложил о проделанной работе в Центр и вскоре получил от Директора — начальника ГРУ — радиограмму с личной благодарностью Хозяина (Сталина)».

А.М. Гуревич находился в Германии с 26 октября по 5 ноября 1941 года. Ему удалось связаться не только с X. Шульце-Бойзеном, но и с А. Харнаком, радистом Ильзы Штебе — Куртом Шульце (Бергом), передать ему свой шифр и научить его, как им пользоваться. Центр поставил ему задачу организовать радиосвязь берлинских групп через Бельгию по линии Берлин — Брюссель — Москва.

«Надо отдать ему должное, — справедливо подчеркивает военный историк А.И. Галаган, — что он в сложнейших условиях блестяще выполнил важнейшее задание Центра. Открывались большие перспективы получения ценной информации непосредственно из Берлина. Однако этого не произошло. Решение Центра оказалось роковым для немецких групп».

13 декабря 1941 г. стал трагическим днем для резидентуры Кента. И, как показали дальнейшие события, явился началом разгрома разведывательной организации Отто (Леопольда Треппера) и других резидентур, с которыми его связал Центр.

В тот трагический день гестапо совершило налет на радиоквартиру Кента, находившуюся в Брюсселе, на ул. Атребат, 101, и произвело арест всех, кто оказался там...

А.М. Гуревич не любит вспоминать о том дне... Даже спустя годы, прошедшие с тех пор, ни в одном из своих многочисленных интервью не хочет признать свою вину — как резидента — за провал разведывательной группы, случившийся на ул. Атребат, в доме 101.

Верный себе, он обвиняет в этом других.

Доставленный советскими контрразведчиками СМЕРШа в Москву в июле 1945 г. А.М. Гуревич на допросе заявил:

«Провал 1941 года произошел из-за неправильной организации разведгруппы в Бельгии и Франции под единым руководством Отто с большим количеством агентов и отсутствия конспирации в работе...»

60 лет спустя после описываемых событий он так рассказывает о том дне:

«Я до сих пор помню те страшные дни. 12 декабря 1941 года из Парижа приехал Треппер. Он решил собрать в доме на ул. Атребат наших сотрудников, провести воспитательную работу с Хемницем, который нарушал конспиративную дисциплину, увлекался женщинами, хотел устроить тому что-то вроде «пионерской» выволочки в присутствии второго радиста Каминского, шифровальщицы Познаньски, владелицы виллы Арну. Все они во время облавы попали в руки гестапо».

О своей роли в разгроме группы резидент Кент, как обычно, совсем не из скромности, умалчивает...

Сотрудники германской контрразведки совсем не даром ели свой хлеб с маслом. Двадцать лет спустя после войны бывший капитан абвера Гарри Пипе, сотрудник радиослужбы в Бельгии, так вспоминал о тех днях:

«Официально я по-прежнему отвечал за контрразведку в Генте, но по приказу из Берлина мне пришлось заняться подпольным передатчиком. Когда выяснилось, что он находится в Брюсселе, я поселился в великолепной квартире на бульваре Бранд Уитлок, брошенной хозяйкой-англичанкой... Прибытие бригады функабвера все изменило... В конце концов мы добрались до улицы Атребат. Мой унтер-офицер был убежден, что передатчик находится в одном из трех домов: 99, 101 или 103... За этими тремя домами в том же квартале находился реквизированный особняк, который занимали два человека из организации «Тодт»... Мы разместились в особняке и в течение четырех или пяти ночей унтер-офицер мог работать в непосредственной близости от трех домов. Наконец он сказал мне, что передачи ведутся из среднего дома 101, где живут латиноамериканцы. Настало время действовать. Мы были готовы нанести удар. Операция была назначена примерно на два часа ночи с 12 на 13 декабря».

Так же как и Жиль Перро, взявший это интервью у бывшего германского контрразведчика, мы думаем, Гарри Пипе говорил тогда правду... Скрывать что-либо не было никакого смысла — события тех дней ушли в далекое прошлое и почему бы не рассказать, как все было?

Со стороны дома 101 донесся крик офицера абвера:

«Сюда! Это здесь!» Раздались три выстрела. И я вижу, что полицейские стреляют в человека, выбежавшего из дома. Солдаты бросаются за ним вдогонку. Я же врываюсь к латиноамериканцам. На первом этаже вижу женщину в ночной рубашке, она спала здесь на кровати. Красотка, не старше двадцати пяти, по виду — еврейка, типичная еврейка. На втором этаже над еще теплым передатчиком уже колдует мой унтер-офицер. На третьем —еще одна женщина. Высокая, миловидная, лет двадцати пяти — двадцати восьми, ярко выраженная еврейка. Услышав крики: «Попался! Попался!», я спускаюсь на первый этаж. Беглец пытался спрятаться в подвале напротив, но был пойман. Он весь в крови, видимо, его ранили. Латиноамериканский паспорт «пианиста» в абсолютном порядке. Что же касается женщины с первого этажа, то она предъявила удостоверение личности на имя француженки Софьи Познаньски.{10} Я заметил ей, что для француженки она слишком плохо говорит по-французски, с этой минуты Познаньска и рта не раскрыла. Радист также не произнес ни слова.

Женщину с третьего этажа зовут Рита Арну. Всхлипывая, она говорит мне: «Я рада, что все кончилось. В подпольную организацию я вступила против желания, любовник заставил...»

Во время нашего разговора Рита как бы вскользь роняет фразу: «Будьте повнимательней внизу».

Освобождаясь от страха, многие месяцы мучившего ее, Рита Арну помогает капитану абвера выйти на следы деятельности разведгруппы Кента.

На первом этаже после тщательного поиска полицейские находят замаскированную перегородкой комнату и в ней — чистые паспорта, бланки, печати — все необходимое для изготовления фальшивых документов. Гарри Пипе в ужасе от этого открытия — найденные документы свидетельствуют о размахе сети, имеющей агентов повсюду. Но это еще не все. В довершение унтер-офицер приносит со второго этажа полусгоревшие бумаги, найденные им рядом с радиопередатчиком, и они — на немецком языке.

«В комнате мы нашли также две фотографии, — заканчивает свой рассказ бывший абверовец, — их, видимо, не успели наклеить на фальшивые документы. На одной из них, утверждала Рита, человек, которого называли Большим шефом, на другой — Маленький шеф. Снимки были очень хорошие, четкие. Рассматривая их, я испытал странное чувство, будто где-то уже видел этих людей. О Большом шефе Рита совсем ничего не знала. Зато ей было известно, что Маленький шеф живет где-то в районе бульвара Бранд Уитлок, то есть в том же квартале, что и я, у него есть любовница — блондинка, выше его ростом, и они часто гуляют вместе, держа на поводке большую собаку. Достаточно точные сведения, чтобы найти этого парня в течение дня».

В доме 101 на ул. Атребат была устроена засада, и спустя несколько часов после ночного разгрома, утром, в дверях появился еще один человек, по документам уругваец Карлос Аламо, а в действительности, как известно, М.В. Макаров-Хемниц, радист группы Кента. Он тут же был арестован.

Фактически бельгийская группа Кента как бы «улетучилась», перестала существовать, и ее конец — начало конца советской разведывательной сети, функционировавшей в Бельгии, Голландии, Германии, Франции...

Двадцать восемь лет спустя после описываемых событий, в беседе с писателем Юрием Корольковым, состоявшейся в Варшаве 13 января 1969 года, Леопольд Треппер сказал:

«В книге Перро история провала в Брюсселе описана неточно. Провал произошел не потому, что гестаповцы сумели запеленговать наш передатчик. Они его искали и не находили. Помог им нелепый случай.

Район ул. Атребат населен фламандцами, придерживающимися старых, консервативных взглядов на мораль, религию, связанных с церковью, ханжествующих. Этого (мы) недоучли. На ул. Атребат была конспиративная квартира, где жили Познаньска и Рита Арну. Но к ним часто приходили члены организации.

Соседей это насторожило, им показалось, что девушки легкого поведения. Заявили в полицию, полиция совершила налет и наткнулась на конспиративную квартиру, которую гестапо так долго разыскивало».

Произведя необходимую проверку произошедших событий, Леопольд Треппер вскоре сообщил о разгроме брюссельской резидентуры Кента в Центр и получил приказ передать остатки группы в распоряжение другого резидента, К.Л. Ефремова (Бордо, Паскаль). А.М. Гуревич должен был переехать в неоккупированную зону Франции, в Марсель. Следуя туда, он остановился в Париже. Леопольд Треппер понимал, что Маргарет Барча пагубно влияет на него, и он не хочет расставаться с нею ни на час. И никто не может помешать этому.

«Я встретился с ним в Париже, — вспоминал позже Леопольд Треппер, — и мне показалось, что он совершенно подавлен, сломлен морально. После года напряженной работы последовал разгром бельгийской группы, которой он руководил. Со слезами на глазах он сказал мне:

— Твое решение послать меня в Марсель правильно, но я уверен — в Москве этого не поймут. Я советский офицер, и, когда я вернусь в Советский Союз, меня заставят расплатиться за провал на ул. Атребат».

Будущее показало, что Кент как советский разведчик-резидент умер уже тогда, в конце декабря 1941 года.

Под Москвой, в ожесточенных боях с гитлеровскими войсками, начинается декабрьское контрнаступление Красной Армии, в подвиге советских солдат загорается заря будущей Победы. Но до конца войны было еще далеко, и она собирала свою кровавую жатву повсюду — в солдатских окопах сражений и во вражеском тылу, где проходила линия «невидимого», бесшумного фронта.

Операция против брюссельской группы Кента проводилась абвером совместно с местной полицией. Для усиления борьбы с вражеской разведкой в июле 1942 г. службы абвера и гестапо объединяют свои силы и создают специальное подразделение — зондеркоманду «Ди Роте Капелле», в которую отобраны эсэсовцы, натасканные для тайной войны.

Начальник гестапо Генрих Мюллер осуществляет общее руководство операциями зондеркоманды, личную ответственность за ее деятельность несут ближайшие соратники Гитлера — Гиммлер и Борман. Подразделения абвера и гестапо ведут усиленную охоту За «пианистами» Красной капеллы.

Бывший начальник зарубежной разведки главного имперского управления безопасности нацистской Германии Вальтер Шелленберг писал впоследствии:

«...Специалисты отдела дешифровки Главного командования вермахта принялись за работу, чтобы «раскрутить» шифр. Они смогли расшифровать обнаруженные в Брюсселе и перехваченные заново радиопередачи. Подтвердилось, что мы имеем дело с чрезвычайно разветвленной сетью советской разведки, нити которой протянулись через Францию, Голландию. Данию, Швецию и Германию, а оттуда — в Россию. Самый главный агент действовал под кличкой Жильбер; другой в передачах назывался Кент. В самой Германии действовали два главных агента под кличками Коро и Арвид, информация которых могла поступать только из высших немецких кругов».

Расшифрованная радиограмма Центра с адресами берлинских антифашистов в августе 41-го послана в Брюссель Кенту, и зондеркоманда цепко ухватила этот след...

9 июня 1942 г. на одной из вилл французского города Мезон-Лафит схвачены супруги — Мира и Герш Сокол, радисты парижской группы Жильбера... Гитлеровцы рассчитывали с их помощью выйти на парижскую группу Большого шефа — Леопольда Треппера, но просчитались — зверские пытки, которым подвергли супругов Сокол в гестапо, не заставили их участвовать в радиоигре с Центром, назвать имена товарищей по борьбе. Оба погибли в фашистских застенках.

В ночь с 29 на 30 июня 1942 года во время работы на рации в доме на Клосстерштрассе, в Брюсселе, захвачен Иоганн Венцель (Герман). Он пытался бежать, но неудачно. Арестованный был доставлен в помещение зондеркоманды и допрошен. Гестаповцы достаточно хорошо знали опытного коммунистического функционера, и он вынужден был назвать свое имя, а затем признался, что является советским разведчиком.

Арест Германа был тяжелым ударом не только для брюссельской резидентуры Бордо, но и для других разведывательных групп во Франции и Голландии, откуда военная информация по брюссельским радиоканалам уходила в московский Центр. Теперь, после ареста радистов Михаила Макарова, Давида Ками в доме 101 на ул. Атребат, а затем Иоганна Венцеля, положение стало катастрофическим.

Азбучная истина для профессионала — разведчик без источников не боец, а без связи с Центром — «вещь в себе», манекен для ношения головного убора: ни шляпа, ни кепка не скроют его пустоту.

Об аресте Иоганна Венцеля в Москве узнали ночью 14 июля 1942 года из радиограммы Паскаля, сообщившего также о захвате раций, шифров, членов группы Кента, но исправить положение уже не смогли.

7 августа резидент группы Бордо К.Л. Ефремов был арестован, а через три дня арестованы другие члены его группы: Боб — Герман Избуцкий и Голландец — Морис Пепер, ранее работавшие вместе с Отто и Кентом.

Умолкли бельгийские «пианисты» Красной капеллы, зондеркоманда уверенно шла по следу парижской резидентуры Большого шефа.

Сохранилась редкая и интересная фотография тех далеких военных лет. Видимо, этот снимок был сделан кем-то из хороших знакомых бывшего агента Кента, прежде чем попал в один из архивов, где мы и увидели его...

На снимке: одна из улиц Марселя. 1942 год. Крепко держа под руку мужчину, молодая женщина в светлом костюме и темных очках шагает по мостовой. А тот, тоже в темных очках и летнем костюме, идёт рядом, читая на ходу газету.

Эта супружеская пара нам известна — бывший президент бельгийской коммерческой фирмы «Симэкс» Винсенте Сьерра, бывший резидент и агент ГРУ Кент — он же А.М. Гуревич, идет по улице свободного от оккупантов города, уверенно ведомый своей женой Маргарет Барчой, известной также под именем Блондинки.

Позже она так вспоминала о тех счастливых, безоблачных днях.

«Мы жили прекрасно. Наконец осуществилась моя мечта: он не покидал меня. После полудня мы проводили время на пляже. Когда было пасмурно, ходили в кино или ездили в наш загородный домик. Треппер несколько раз приезжал к нам, чтобы вновь втянуть Винсента в какие-то дела. Они уединялись в комнате, говорили тихо и совсем умолкали, услышав, что подхожу к двери. Меня это бесило! Однажды я даже выставила Треппера за дверь!»

Блондинка была права — ее муж был потерян для советской разведки, его радиопередатчик из Марселя так и не заговорил. Агент Кент стал работать снова лишь в объятиях гестаповской зондеркоманды. Он дезертировал как солдат, покинувший поле боя, ушел в примаки к женщине, чтобы укрыться в ее постели. И просчитался — даже Маргарет Барча не смогла спасти его от войны.

Бывший резидент Кент представлял лакомый кусок для зондеркоманды, так как слишком много знал, — это хорошо понимал Леопольд Треппер. Напрасно он уговаривал его еще в августе 42-го покинуть Марсель и переехать в Алжир, Там у Жюля Жаспара, директора марсельского филиала фирмы «Симэкс», был близкий друг, губернатор Алжира, и это дело можно было очень просто уладить. Но тот не мог ни рассуждать, ни действовать.

— Не могу я уехать в Алжир, — отвечал он. — Оттуда меня отзовут в Москву, и там заставят расплатиться за разгром брюссельской группы... Если меня арестуют, буду подыгрывать немцам, постараюсь узнать их цели...

— Этого делать совсем нельзя, — убеждал его Леопольд Треппер. — Прежде чем затевать подобную игру, надо известить Центр. Но ты этого не сможешь сделать, более того — немцы вытянут из тебя шифр, заставят работать, и если кто кого обыграет, то не ты их, а они тебя...

Кент упрямо отвергал предлагаемые ему варианты, повторяя, что без Маргарет Барчи никуда не поедет.

8 ноября 1942 г. американские войска высадились в Северной Африке, заняли Алжир. Путь к бегству для марсельской парочки был отрезан. Солдаты вермахта вошли в неоккупированную Южную зону Франции.

Спустя несколько дней, 12 ноября, Винсенте Сьерра и Маргарет Барча были арестованы и переданы в зондеркоманду, где их ожидало жалкое прозябание рабов, угнетенных страхом смерти.

«Нам не пришлось долго ждать, — вспоминал Вальтер Шелленберг, — Кент вскоре появился и был арестован. Так как он готов был пожертвовать всем ради женщины и ребенка, он предоставил себя в наше распоряжение. Теперь мы могли перевербовать главного радиста Красной капеллы и впервые выйти на связь с Центром в Москве...»

Красивая жизнь Кента закончилась. Началась новая, некрасивая жизнь...

Первую ночь они провели в полицейском участке, на вокзале, лежа на ледяном цементном полу. На другой день их на машинах из Марселя перевезли в Париж, на улицу Соссэ. День спустя — в Брюссель, а затем в главную гестаповскую тюрьму в Бельгии — Бреендонк.

Когда железные решетки со зловещим скрежетом опустились за ними, Маргарет Барча забилась в нервном припадке. С ней произошел сердечный приступ.

Винсенте Сьерра (Кент) внешне был спокоен. Его несколько раз допрашивали, но без применения насилия. Он выбрал путь, которым должен был пройти до конца.

На одном из допросов А.М. Гуревич (Винсенте Сьерра) назвался Соколовым, чтобы сохранить себе жизнь и избежать смерти по национальным мотивам. Но, как оказалось, его страхи оказались напрасными, гестаповцам Кент был нужен для задуманной ими радиоигры с Москвой и его подлинное имя и национальность их не очень-то интересовали.

На большом черном «Мерседесе» их обоих перевезли в Берлин, в главное здание гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Кента увели и заперли в камере подвального помещения, где в соседних камерах уже находилась берлинские антифашисты Харро Шульце-Бойзен и Арвид Харнак, с которыми он совсем недавно встречался во время своей командировки. Маргарет Барчу отвезли в тюрьму на Александерплатц.

С ужасом вспоминала Маргарет Барча те дни: «Они продержали меня четыре дня в камере тюрьмы Александерплатц, затем отвезли в гестапо. Винсент был там. Бедный мой, он пережил страшный удар: впервые увидел меня скверно одетой, ненакрашенной, растрепанной... Гестаповец, присутствовавший при этом, заметил его волнение и сказал: «Предлагаю условие: вы остаетесь с ней на весь день, но ночью начнете говорить». Винсент согласился. Теперь я его видела каждый день. Но гестаповцы все еще не доверяли нам: представьте, после каждой встречи они осматривали у меня полость рта, чтобы проверить, не переложил ли Винсент мне в рот какое-нибудь послание во время поцелуя! Даже в тюрьме со мной стали лучше обращаться. Вилли Берг часто приходил навестить меня. О! Это был гадкий тип, настоящая гестаповская морда!»

Бывший резидент советской разведки в Брюсселе и Марселе заговорил. Он знал немало и многое рассказал; наивно думать, что все его признания были занесены в гестаповские протоколы — ни одна разведка в мире не захочет выдать своего агента, пока он нужен ей...

В феврале 1943 года Винсенте Сьерра и Маргарет Барча еще в Париже, он на улице Соссэ, она — в тюрьме Фрэн. Вскоре после прибытия из Берлина, где они провели несколько дней, у нее снова начались нервные припадки. Тогда, в сопровождении двух охранников, к ней в камеру приводят Кента.

Маргарет рассказывала:

«Я была некрасива, без макияжа, безумно издергана: сдали нервы». Эсэсовцы, увидевшие, как разрыдался Кент, были поражены. Он бросился перед ними на колени с криком: «Я сделаю все, что вы хотите, только пощадите ее, отпустите».

Пойдем за судьбой бывшего агента Кента, еще раз послушаем исповедь-рассказ Маргарет Барчи, которая героически сражалась за жизнь своего мужа даже в фашистских застенках и фактически спасла его... Она не сможет ничего сказать «о подвигах» Винсенте Сьерра на разведывательном фронте, потому что почти ничего не знала тогда о том, но поведает нам то, о чем ни в своих интервью корреспондентам, ни в воспоминаниях с телеэкрана не захотел рассказать ее бывший возлюбленный Винсенте Сьерра, он же — Анатолий Гуревич.

Вот что написал о ней неугомонный француз Жиль Перро.

«21 июля Маргарет Барча вышла из тюрьмы Фрэн в сопровождении сотрудницы гестапо и вместе с ней села в поезд, отправляющийся в Марсель. В последние дни перед отъездом в камере ее заставляли репетировать роль. Надо было убедить окружающих, что она, так же как и Кент, по-прежнему на свободе... Путешествие прошло без эксцессов, и сразу по возвращении в Париж Маргарет была вознаграждена: вместе с Кентом ее привезли на виллу в Нейи и поместили в комнату номер семь. Кент разместился в восьмом номере. Сначала им разрешали бывать вместе только по воскресеньям, но Маргарет добилась отмены этих ограничений. 12 августа она начала голодную забастовку. Когда пришли узнать, чем она вызвана, Маргарет закричала: «Как? Вы еще смеете спрашивать? Со мной нет мужа, и я без сигарет, а вам, по всем этим вашим документам, должно быть очень хорошо известно, что сегодня мой день рождения!» Ей быстро доставили Кента и пачку сигарет «Голуаз». В другие дни Маргарет почти все время сидела в шезлонге, иногда к ней подходили во время прогулки Треппер или Кац, который тоже находился в Нейи».

В игре с Москвой, затеянной гитлеровской контрразведкой, каждый солист играл свою роль.

Винсенте Сьерра во время одной из прогулок в саду даже сказал Леопольду Трепперу: «Я уверен, что ты на них не работаешь и хочешь их провести...»

И несмотря на то, что тот заверил его, что он ошибается, Кент в своем предположении все-таки оказался прав... Он ничего не знает о том письме — отчете Отто, отправленном по партийному каналу ФКП в Москву через Жюльетту, но подозревает в действиях своего бывшего начальника какой-то подвох, опасный и для себя.

И каждый раз, во время прогулок в саду особняка в Нейи, пристально вглядывается в невозмутимое, внешне очень спокойное лицо Леопольда Треппера, задавая немой вопрос: «С кем ты сейчас? Что задумал?»

Личные амбиции, заносчивый и эгоистический характер, а главное — страх за свою жизнь мешают А.М. Гуревичу сделать первым шаг навстречу Отто, признаться в допущенных ошибках, попросить совета и помощи. Все это выше его сил, и он просто не способен на такой шаг.

Леопольд Треппер слишком хорошо узнал своего бывшего помощника за эти годы, чтобы поверить ему и доверить свои замыслы.

В течение многих недель пребывания в Нейи они встречаются и, не говоря ни слова, расходятся. Каждый сделал свой выбор, каждый идет своим путем.

Нет, совсем не зря билась в истериках в тюремных камерах Блондинками не зря стоял на коленях перед гестаповскими палачами ее муж Винсенте Сьерра...

Бывший советский разведчик выполнил свои обещания, данные зондеркоманде: Москва была далеко, а смерть совсем рядом и уже трогала его своей костлявой рукой.

«Меня и не мучили особенно, — признается он позже в одном из своих интервью. — Стальные наручники, которые не снимали несколько месяцев ни днем, ни ночью, ослепительный электрический свет & камере смертников — не в счет. Больше всего меня поразили и заставили ужаснуться несколько десятков радиограмм, посланных от моего имени в Центр и пришедших ко мне в то время, когда я находился в гестапо...»

В германской контрразведке умели работать со своими жертвами и добивались своего — любой ценой. Не об этом ли предупреждал своего бывшего помощника Леопольд Треппер, пытаясь отправить его в Швейцарию или Алжир?

Радиостанция «Марс» после долгого перерыва снова заговорила из Марселя, но на этот раз не своим, а чужим, «коричневым» голосом...

Резидентура ГРУ Золя занимала особое место среди других разведгрупп накануне нападения гитлеровской Германии на Советский Союз, она не была затронута провалами, которые произошли в Бельгии, Голландии, Германии, так как не была связана с ними, и в силу военных обстоятельств оказалась законсервированной.

Резидентом парижской группы Золя был Владимир Антонович Озолс, латыш по национальности, бывший офицер латышской армии. Окончив в 1914 году военную академию, он являлся начальником штаба пехотной дивизии, участвовавшей в боях с германскими войсками в годы Первой мировой войны, а после стал начальником армейского штаба латышских стрелков, начальником штаба латвийской армии. В 1921 г. ушел в отставку и жил в Риге. За многолетнюю и упорную борьбу против националистической немецкой политики в Латвии (он являлся редактором газеты «Новый день») был арестован и по решению правительства Ульманиса выслан из страны в 1934 году. Он эмигрировал во Францию, вступил в испанскую республиканскую армию, в чине бригадного генерала участвовал в национально-освободительной войне испанского народа против франкистов. Вернулся во Францию, в 1940 г. Владимир Озолс пришел в советское посольство с просьбой о возвращении в СССР. Но по совету военного атташе остался в Париже.

В своем заявлении Владимир Антонович Озолс писал:

«Я предлагаю все свои силы и знания на работу для пользы нашей Советской Родины и буду работать там и использовать то, что советские власти найдут нужным».

Этот человек был истинным патриотом, обладал высокой культурой, знал несколько иностранных языков, имел немалый военный опыт и знания, необходимые для ведения разведывательной работы. Его предложения по созданию организации были рассмотрены и одобрены Центром, Золя уже в 1941 г. успел создать ядро группы, имевшую связь со своими агентами во Франции и Германии. В июле ему была передана рация для самостоятельной связи с Центром, освоить которую он не успел, и резидентура осталась без контактов с Москвой.

В марте 1943 г. Кент получает из Центра радиограмму с приказом установить связь с резидентом Золя, в которой сообщается его старый адрес и предупреждение — «будьте осторожны. Немцы уже давно заинтересовались им».

Совершенно очевидно, что в Москве еще не знают или еще не могут поверить, что Кент уже перешел на службу в зондеркоманду, но не ошибаются — гестаповцы очень интересуются латышским антифашистом.

Уже в июле они устанавливают адрес, по которому скрывается генерал, — вилла Молитор, 24. И Кент немедленно сообщает Директору о том, что обнаружил В.А. Озолса и, конечно, умалчивает о помощи гестапо. Из Центра приходит еще одна радиограмма с указанием Кенту встретиться с Золя, которая вызывает новый восторг в зондеркоманде и благорасположение к своему агенту.

1 августа 1943 г. эта встреча состоялась в парижском кафе «Дюпон» на площади Терн. Генерал пришел на встречу, ведь у него не было никаких оснований не верить своему собеседнику — «представителю Центра», так как его письмо было подписано знаком «зет», как это было обусловлено на случай восстановления прерванной связи. И ничего не подозревая, а наоборот, радуясь встрече с «коллегой», Владимир Озолс, откровенно рассказывает агенту Кенту о себе, о своей группе. Из окна кафе ему хорошо видны какие-то люди, явно не местные гуляки, а несущие дежурство. Он обращает на них внимание своего собеседника: «Вас очень хорошо охраняют!» Тот, не скрывая самодовольства, подтверждает: «Да, это у нас умеют делать!» Ни намека на то, что рядом с ними — люди гестапо в помещении и на площади вокруг. Ни в ту, первую, ни в другие последующие встречи Кент так и не сказал латышскому генералу ни слова о том, что работает вместе с зондеркомандой.

Не напрасно А.М. Гуревич занимался в школьном драмкружке и зря ругал своих учителей в разведшколе... Под руководством гестаповских режиссеров он прекрасно сыграл роль представителя советского разведцентра в резидентуре Золя и исполнял ее в течении года, вплоть до своего бегства из Парижа.

По возвращении в Советский Союз В.А. Озолс признался, что даже не догадывался о том, что имеет дело с агентом гестапо.

Арестованный органами СМЕРШа в Париже и доставленный в Москву бывший начальник парижской зондеркоманды Хайнц Паннвиц на допросе 24 июля 1945 г. рассказал:

«Еще при Гиринге в одной из радиограмм, присланной Центром Советского Союза на радиостанцию Отто, было сообщено о новой, еще неизвестной нам до этого времени, действующей резидентуре на территории Франции...

В радиограмме Отто предлагалось связаться через Кента с резидентом Золя, который, как указывалось, проживал в Париже и ранее имел связь с бывшим сотрудником военного атташе Советского Союза в Париже Суслопаровым.

Гиринг тут же принял необходимые меры розыска Золя, но долгое время установить его не удавалось, так как по указанному в радиограмме адресу Золя не проживал. По распоряжению Гиринга в целях форсирования ареста этого резидента была создана специальная оперативная группа. Оперативная группа добыла во французской полиции розыскное дело на Золя. В нем имелась фотокарточка и был указан его последний адрес местожительства. После этого сотрудник гестапо доктор Ленц явился на квартиру Золя, выдавая себя за представителя советской разведки и по условленному Москвой паролю установил с ним связь. Это произошло в момент приема мною дел от Гиринга. В дальнейшем по моему указанию Ленц устроил встречу Золя с Кентом в одном из парижских кафе, название которого сейчас не помню. Действуя по заданию гестапо, Кент выдавал себя за представителя Центра советской разведки, а Ленц продолжал себя именовать связным и личным секретарем. Золя, не заподозрив нашей провокации, передал Кенту список имевшихся у него агентов с подробными характеристиками на каждого из них и указал способы связи с ними... Вопрос: Кого из них вы завербовали в качестве агентов?

Ответ: Ни Золя и никого из числа других его агентов я не вербовал и не подвергал также их аресту. Я решил сохранить резидентуру Золя для использования ее в целях дезинформации Разведывательного центра Советского Союза и выявлять посредством ее других советских агентов.

Вербовать кого-либо из агентов тогда не было необходимости, ибо через Кента, установившего от имени советской разведки связь с Золя, мы имели полную возможность проводить все нужные нам мероприятия. Должен пояснить, что Золя вербовал агентуру, скрывая свою причастность к советской разведке, действуя от имени англичан и американцев. Таким образом все агенты, находившиеся на связи у Золя, знали его только лишь как представителя разведки союзников, поэтому Кент, устанавливая связь по моим заданиям с агентурой Золя, также действовал от имени союзников под кличкой Артур, и как Кента его никто не знал. Ввод Кента в резидентуру Золя под видом представителя разведки союзников дал возможность внедриться в Резистанс, создать там свою агентуру и посредством ее добывать интересующие германское командование сведения по движению Сопротивления и парализовать деятельность Резистанс.

В январе 1944 г. В.А. Озолс знакомит Кента с Полем Лежандром, шестидесятилетним капитаном в отставке, руководителем организации Сопротивления «Митридат» в районе Марселя. Во время этого разговора тот жалуется ему, что его жена арестована, и Кент обещает помочь ему. Действительно, вскоре жена Лежандра была освобождена — для зондеркоманды это не проблема, особенно если гестаповцы заинтересованы в этом «обмене», ведь взамен с помощью Кента они получают.важнейшую информацию: полный список агентов организации «Митридат», проникают в руководство «Митридата», готовятся к предстоящей высадке союзников в Европе. В зондеркоманде знают все, что делается в группе Золя и в организации Поля Лежандра. Эту «работу» двойного агента Кента подвигом советского разведчика не назовешь.

21 апреля 1944 г. у Маргарет Барчи начались родовые схватки. Шеф зондеркоманды немедленно поместил ее в частную клинику Нейи, конечно, скрыв, что она их «почетный гость». Родился мальчик, плод любви и страха, родители назвали его Мишелем. Кент навещал жену и сына в сопровождении гестаповских агентов.

«Они устроили большой праздник по случаю моего возвращения, — рассказывала Маргарет, — говорили: «Мы отмечаем ваше бракосочетание с Кентом.

Действительно, это было похоже на свадьбу. В конце банкета они преподнесли мне подарки: совершенно великолепные колыбельку и коляску для Мишеля. С этого дня все стали называть меня «мами». «Крестный отец» — Хайнц Паннвиц поселил родителей и малыша в частной квартире из двух комнат. Двери этой квартиры были всегда заперты, но после обеда, в определенный час «мами» Маргарет разрешалось погулять с младенцем в саду. Каждый четверг ее отпускали на свидание с другим сыном. «Я, конечно, сто раз могла убежать, но знала, что тогда они убьют Кента...»

Маргарет Барча был права, говоря эти слова, так как прекрасно понимала причины трогательной гестаповской «заботы» — ее муж был «нужным человеком» для зондеркоманды.

Линия фронта приблизилась к границам германского рейха.

4 июня 1944 г. американо-английские войска вошли в Рим.

6 июня союзники высадились в Нормандии, на севере Франции.

17 июля войска 1-го Украинского фронта пересекли государственную границу СССР и вступили на территорию Польши.

«К этому времени, — рассказывал А.М. Гуревич, — Паннвиц, сменивший на посту начальника зондеркоманды Гиринга, был фактически завербован мной. Но я должен быть объективным: если бы не помощь доктора Ленца и немецкого социал-демократа Отто Баха (сотрудники парижской зондеркоманды. — Прим. В. Г.), мне никогда не удалось бы завербовать Паннвица. Они уговорили его встретиться со мной в ресторане. И там Отто Бах сказал Паннвицу: «Вот кто вас может спасти». Для Паннвица контакт со мной был единственным выходом. Если бы он, бывший помощник Гейдриха, попал в руки союзников, ему бы пришлось отвечать за все: за уничтожение Лидице, за арест английских парашютистов... Большой игры вообще не было. Я вам скажу больше. Паннвиц настолько поверил, что жизнь его зависит от меня, что привез меня из Парижа к своей тетке в монастырь и заявил, представляя меня: «Вот кто спасает мою жизнь». Он повез меня в Магдебург к своему отцу-железнодорожнику, к матери, жене и двум детям. О какой еще игре он мог думать?»

Удирая от наступавших англо-американских войск, высадившихся в Нормандии и с каждым днем довольно быстро приближавшихся к Парижу, начальник зондеркоманды поспешно заметал следы своих преступлений, чтобы спастись от заслуженного возмездия за свои «подвиги» в Чехословакии и Франции, всюду, где он оставил свой страшный след.

Прежде чем двинуться в московский плен, Хайнц Паннвиц убирает свидетелей своих кровавых дел.

По его приказу расстреляны Лео Гроссфогелъ, Фернан Пориоль, Сюзанна Спаак, Василий Максимович, находившиеся в парижской тюрьме Френ. Герман Избуцкий (Боб) казнен в Берлине. Антон Винтеринк убит в Брюсселе. Имена всех замученных и убитых по приказу этого палача перечислить невозможно.

Хайнц Паннвиц «пощадил» лишь Кента, хотя такое слово неприменимо к нему, точнее — он оставил А.М. Гуревича в живых лишь потому, что тот был еще нужен ему — как палочка-выручалочка, с помощью которой у него есть шанс спасти свою жизнь. И оказался прав, чутье и опыт старого полицейского его не подвели.

«Сегодня мы, — рассказывал Леопольд Треппер, — располагаем доказательствами того, что вплоть до мая 1945 года в сотрудничестве с верным Кентом он ведет свою личную игру. До последних минут войны он передает военную информацию. Кент проинформировал Центр о том, что он поддерживает контакт с группой немцев, занимающих очень высокие посты, что в этих обстоятельствах он имеет возможность получать и передавать сведения первостепенной важности. В июле 1944 года, когда союзнические армии приближаются к воротам Парижа, все тот же Кент запрашивает Центр, должен ли он остаться в столице или следовать за своими немецкими друзьями! И он получает ответ от Директора, который советует ему уехать с нацистами, не прерывая связи с Москвой. Эти директивы явно радуют Паннвица: в сотрудничестве с русскими он видит неожиданную для себя возможность выйти сухим из воды».

26 августа 1944 г., буквально накануне входа в восставший Париж танков Леклерка, Хайнц Паннвиц с кучкой сотрудников зондеркоманды, среди которых был и Кент, покидает город. Спасаясь от встречи с союзными войсками, их маленькая колонна устремляется по шоссе, забитому беженцами и отступающими солдатами вермахта, в сторону Германии, в Карлсруэ.

Маргарет Барча с детьми покинула город в середине сентября, когда все вокруг сотрясалось от разрывов бомб, Хайнц Паннвиц перевез их в небольшой тюрингский городок, даже точнее — курортный поселок Фридрих-Рода, где в одном из пансионатов уже жили другие «почетные гости» — княгиня Рус пол и, семья генерала Жиро и другие.

В октябре у младшего сына Мишеля началось двухстороннее воспаление легких. Винсенте Сьерра пришел навестить их 22 октября и остался на несколько дней. Затем он появился еще раз 3 декабря, и, хотя не мог сказать ничего определенного о будущем, у Маргарет Барчи все же была надежда, что после многих лет постоянной разлуки они смогут вместе спокойно дождаться конца войны, но, увы, им снова помешал Хайнц Паннвиц. В середине февраля 1945 г. он явился в пансионат и, несмотря на истерические крики Маргарет Барчи, с которой случился нервный припадок, увез ее мужа с собой.

Накануне, перед расставанием, Анатолий Гуревич подарил жене золотое кольцо, внутри которого по-французски были выцарапаны слова: «Я предал Родину». Страшное самопризнание, вырвавшееся помимо воли в трудный час. Может быть, только тогда, сотрясаясь от ужаса за содеянное, бывший агент Кент и сказал единственный раз правду, которую потом старался забыть.

Маргарет Барча сберегла это золотое кольцо — драгоценную реликвию жестоких и счастливых дней, память о любви в нацистских застенках. Война соединила возлюбленных, чтобы разлучить навсегда; во Фридрих Роду вошли американцы, которых сменили солдаты Красной Армии, эта часть Германии была включена в советскую оккупационную зону. По пути домой она вместе с детьми некоторое время провела в лагере для интернированных, где режим был гораздо суровей, чем в пансионатах для «почетных гостей». Младший сын Мишель тяжело заболел, и лишь через полгода, 18 мая, Маргарет Барча выехала в Бельгию, домой...

Путь в Москву для Хайнца Паннвица, агента Кента, радиста Стлука и Кемпы — их спутников по зондеркоманде оказался совсем не простым. Им пришлось проделать нелегкий путь в потоке отступающих частей, по дорогам, перекрытым кордонами жандармерии и эсэсовцев, готовыми расстрелять любого, кто забыл свой долг перед фатерландом. Но у бывшего шефа зондеркоманды был документ, подписанный всесильным Гиммлером и генералом Йодлем, дающий ему и его спутникам право свободного передвижения по всей территории германского рейха. Неподалеку от австрийского городка Блуденц, расположившегося в отрогах тирольских гор в десяти километрах от швейцарской границы, они отсиживались в небольшом домике, ожидая прихода солдат.

Ждать пришлось долго, несколько недель.

Зацвели альпийские цветы и травы, громко щебетали птицы, наступила весна. Был апрель 1945 г., когда вдали послышался гул двигавшихся танков — союзные войска вошли в тирольский край.

Хайнц Паннвиц и его спутники сожгли свои нацистские удостоверения. Издерганные, раздраженные, все они с тревогой ждали развязки. Агент Кент каждый вечер с помощью немецкого радиста Стлука выходил на связь с московским Центром, не представляя, что сотрудники советской контрразведки СМЕРШ уже давно ведут его...

Так опытный рыболов, зацепивший на крючок крупную рыбу, аккуратно ведет ее, чтобы затолкнуть в сачок.

Однажды утром они увидели, как французские солдаты стали окружать их дом и выдвинули на огневую позицию орудие 37-го калибра. Было ясно, что предстоит бой, но, как впоследствии признавался Хайнц Паннвиц, умирать за проигранное дело никто не хотел, и он помахал белой тряпкой, а его спутники подняли руки.

Французский лейтенант с пистолетом в руке первым вошел в дом. Паннвиц взглянул на Кента, наступила его очередь, и тот сыграл свою роль.

«Я представитель советских разведывательных служб, — заявил Анатолий Маркович Гуревич, — майор Красной Армии. Эти господа — участники немецкого движения Сопротивления и работают со мною уже давно». И в подтверждение сказанного он показал ошарашенному молодому лейтенанту радиограммы, полученные им из Москвы.

«Эти люди нужны мне так же, как и радиопередатчик, — продолжал он, — и принадлежат Красной Армии{11} ...»

Кенту удалось убедить, а точнее, обмануть французского офицера, он отдал честь и удалился.

Все было хорошо продумано и похоже на то, что совсем не «Кент вез своего бывшего хозяина в Москву, а наоборот, тот — его...»{12}

Двадцать лет спустя после войны, давно отсидев свой срок в воркутинском лагере, Хайнц Паннвиц со смехом признавался Жилю Перро:

«Американцы и англичане без конца сообщали по радио, какая судьба ожидает таких людей, как я. У меня не было никаких иллюзий. Уезжая в Москву, я отправился прямо в ад, это правда. Но там по крайней мере я мог помочь заварить кашу».

Еще одну неделю они прожили в своем убежище, но уже как «группа майора Красной Армии Виктора Соколова». Их перевезли в город Линдау, здесь в отдельном особняке, стоявшем на берегу Бодензее, размещалась штаб-квартира французских войск. Перегруженный делами полковник, почти не отрывая головы от телефонных трубок, спросил их, «не слышали ли они о гестаповской группе со странным названием Красная капелла, скрывающейся в здешних местах. Полковник протянул телеграмму, присланную из ближайшей американской штаб-квартиры. В ней сообщалось, что в этом районе скрывается зондеркоманда Красная капелла, начальником которой является некий Хайнц Паннвиц, и просили приложить все усилия для их поимки...

Агент Кент — «майор Виктор Соколов» — поспешил направить разговор в другое русло. Он назвал свое имя, чин и дал полковнику объяснения, подтверждающие его рассказ. Паннвиц, в свою очередь, показал фальшивые документы и начал говорить о своих антигитлеровских убеждениях. Полковник решил, что стаканчик вина никому не повредит, и они весело провозгласили тост за победу союзных войск над нацистами.

А.М. Гуревич и «завербованный» им Хайнц Паннвиц вместе провели ночь в одной из комнат штаб-квартиры. По решению генерала де Латр де Тассиньи всю группу «майора Соколова» было решено отправить в Париж в распоряжение французского военного министерства, куда они и выехали в сопровождении офицера. Хайнц Паннвиц крепко прижимал к себе толстый портфель, битком набитый документами, прихваченными в зондеркоманде: в нем важнейшие материалы, которым суждено сыграть в его судьбе спасительную роль — протоколы допросов Треппера, Макарова, Ефремова, Гуревича и другие документы. В частности: письмо Генриха Мюллера, в котором тот по-гестаповски заботится о своем ценном агенте, заявление Кента о причинах его перехода на сторону гитлеровцев, подписанные им протоколы допросов. Конечно, Кент не знает об этом. Он наивно предполагал, что шеф зондеркоманды и в Москве сделает все, что надо, чтобы спасти его... И ошибается. Умный и хитрый полицейский хорошо знает свое дело.

«Гестаповские бумажки» усугубят положение лишь уцелевших солдат Красного оркестра, когда их доставят на Лубянку.

Паннвиц, Гуревич, Стлука и Кемпа прибыли в Париж через десять месяцев после того, как покинули его, на этот раз они — не гестаповские беглецы, а «советские» разведчики, возвращающиеся домой.

Париж еще стонал, залечивая раны, жители еще разыскивали своих близких, пропавших без вести, замученных в фашистских застенках, в гитлеровских концлагерях. Город еще ничего не знал о героях Красной капеллы.

Москва салютовала героям, взявшим штурмом столицу рейха — Берлин, а бывший советский разведчик и агент зондеркоманды Кент и его нацистский покровитель ждали решения своей судьбы в одном из домов, занимаемых представительством СССР, — оно находилось в здании бывшего эстонского посольства. Танкист генерал Драгун являлся главой военной миссии и председателем комитета по репатриации советских граждан на Родину. Отсюда, как выяснилось, в начале года уже выехали в Москву, вернее, вылетели самолетом Леопольд Треппер, Шандор Радо, Александр Фут, затем — Иоганн Венцель и другие солдаты «невидимого фронта». Настала наконец очередь бывшего начальника зондеркоманды Хайнца Паннвица и его агента.

Было бы наивно думать, слушая его рассказы, что А.М. Гуревич взял билеты, приехал в аэропорт Бурже и вылетел со своими соратниками в Москву, не забыв, конечно, бесценные документы зондеркоманды. Это было совсем не так, как пятьдесят лет спустя повествует он об этом.

Все дни своего пребывания в Париже группа Паннвица находилась под наблюдением специальной охраны, советский офицер, сотрудник контрразведки СМЕРШ, отвечал за их жизнь и доставку. Для всех были подготовлены необходимые документы, по которым они, как репатрианты, возвращались домой. Нет, они приехали не сами — их привезли, так как уже многое о них знали. Достаточно, чтобы не доверять.

Вспоминая тот день возвращения, Анатолий Маркович жаловался:

«Я был убежден, что честно работал. Я вез с собой следственные дела гестапо на себя и Треппера, я вез письменные — гестаповские — доказательства подготовки союзниками сепаратного мира с Германией... Наконец, я вез с собой завербованного Паннвица (подчеркнуто нами. — В. Т.). Я был убежден, что приношу пользу Советскому Союзу. И поскольку ни ГРУ, ни наркомат обороны, ни правительство — а я в радиограмме, между прочим, просил о встрече со Сталиным — не получили этих сведений, этим стране был нанесен большущий ущерб. Абакумов перехватил все, что я привез. Он стремился к одному: подобрать все против ГРУ и выдать достижения на личный счет. Ведь нигде в протоколе даже не указано, что я привез Паннвица...»

Наивная ложь трусливого агента-двойника, пытавшегося спастись от справедливого возмездия за свою службу в зондеркоманде, не помогла ему.

Торг агента Кента с руководством СМЕРШ НКО СССР не состоялся.

8 июня 1945 г. все четверо, во главе с Хайнцем Паннвицем, были доставлены на Лубянку.

На допросах 12 июля 1945 г. и затем — 13 июля 1956 г., при пересмотре его дела, А.М. Гуревич заявил, что перед явкой к советскому командованию в июне 1945 г. Хайнц Паннвиц якобы уничтожил протоколы его допросов в гестапо за 1942 год, где он, Гуревич, изъявил свое согласие на сотрудничество с врагом, дал показания о причинах своего перехода к немцам, а также показания о своей поездке в Швейцарию (подчеркнуто нами. — В. Т.).

Понятно, что бывший агент Кент не хотел, чтобы эти документы увидели в Москве.

Но, как оказалось, в действительности указанные протоколы не были уничтожены начальником зондеркоманды и были им доставлены в Москву. Хайнц Паннвиц сохранил эти документы «на всякий случай» и на допросах в Москве дал показания, изобличающие «его ценного агента». Недаром говорится, что своя рубашка ближе к телу.

Почти полтора года продолжалось следствие.

18 января 1947 г. постановлением Особого совещания при МГБ СССР на основании ст. 58-1 «б» УК РСФСР Анатолий Маркович Гуревич был приговорен к исправительно-трудовым работам в лагере сроком на 20 лет. Отбыв почти 12 лет заключения, освобожден по амнистии: условно-досрочно в июне 1960 г. Свой срок отбыли и вернулись в Германию Хайнц Паннвиц и его бывшие помощники по зондеркоманде Стлука и Кемпа.

А.М. Гуревич неоднократно обращался в самые различные инстанции с прошениями о пересмотре своего дела, но безрезультатно. Причин для реабилитации не было и, казалось, не должно быть.

В нашей огромной стране, созданной трудом, потом и кровью миллионов людей, началась перестройка... Рушился Советский Союз... Рвались многолетние экономические связи регионов и центра. Общечеловеческие ценности — мораль и нравственность вытеснялись рыночными понятиями. Великая Отечественная война ушла в прошлое, стала Историей, которую не обязательно знать, но можно переврать.

И как часто бывает в такие исторические переломы, нашлись «добрые люди», которых не смутили «подвиги», свершенные Кентом в гестаповской зондеркоманде.

20 июня 1991 г. А.И. Гуревича вызвали в Главную военную прокуратуру СССР и сообщили:

«На основании проделанной нами работы и в соответствии с Указом Президента СССР «О восстановлении прав всех жертв политических репрессий 20—50-х годов» от 13 августа вы считаетесь полностью реабилитированным...»

Уголовник реабилитирован как жертва политических репрессий...

Реабилитирован без учета мнения ГРУ.

Двойной агент стал невинным героем.

Иуда — вернулся.

Гуманизм нашего времени не знает никаких границ.

В течение прошедшего десятилетия в российской прессе и на телевидении появилось несколько публикаций и сюжетов, где бывший «узник гестапо и НКВД» был объявлен разведчиком-героем, имя которого должно стоять в одном ряду с Рихардом Зорге и Николаем Кузнецовым. Фактический автор этих мифов и легенд А.М. Гуревич не нашел ни одного доброго слова в адрес своих товарищей по разведке: одни, как считает он, предали его, другие — приписали себе его подвиги. Пользуясь тем, что их давно нет в живых, он возводил напраслину и клеветал на них. Геройскими такие поступки не назовешь, но что это непорядочно и подло — несомненный факт для каждого честного человека.

А.М. Гуревич никогда не был героем, как бы ни хотелось ему выглядеть таким. Большая игра, в которой он сыграл роль двойного агента, принесла ему лишь один результат: он выиграл свою жизнь, в этом его подвиг и состоялся.

Легенды и мифы не могут жить вечно.

У лжи короткие ноги. Правда всегда будет сильнее лжи.

ОТЧЕТ ГЕРМАНА

«3 марта 1945 г.

Начальнику управления

СМЕРШ НКО СССР Комиссару

госбезопасности 2-го ранга

тов. Абакумову

Направляю для вашего ознакомления нижепоименованные материалы на бывшего агента Венцеля И. (псевдоним Герман), арестованного 6 июня 1942 г.{13}  органами гестапо и бежавшего из тюрьмы 18 ноября 1942 г.

1) Справка-характеристика — на 3 листах;

2) Доклад Германа — на 58 стр.;

3) Список всех участвовавших при допросах гестаповцев — на 5 листах. Приложение: упомянутое только адресату.

Начальник Главного разведывательного управления Красной Армии генерал-лейтенант Ильичев».

Этот документ был обнаружен мною в архивном деле немецкого антифашиста Иоганна Венцеля, хранящемся в архиве Главного разведывательного управления Генштаба. На стандартной картонной папке было написано: «Хранить вечно. Архивный № 12619. Дело 5. Начато 8.03.1938 г. Окончено 12.10.1946 г.».

Я познакомился с делом Германа в феврале 1990 г., когда готовил книгу Леопольда Треппера «Большая игра» к изданию на русском языке. В течение нескольких дней, что я работал в архиве, мне удалось почти полностью переписать все документы, хранящиеся в архивной папке, и, конечно, весь отчет Венцеля руководству Разведупра о своей деятельности, который он начал в Париже, а закончил в Москве в начале 1945 г.

В анкете, заполненной им собственноручно 8 марта 1938 г., Венцель говорит о себе очень лаконично:

«Родился в г. Нидау — Данциг 9 марта 1902 г. Отец умер в 1920 г. Мать — Регина Венцель (80 лет) — в Данциге. Братья — Мартин, Альберт, Герман — рабочие. Двое в Германии, один в Данциге. Сестры Анна, Елена, домработница и повариха». Более подробно рассказывается о нем в справке-характеристике, написанной сотрудниками Разведупра в марте 1945 г.:

«Родился в семье сельскохозяйственного рабочего в марте 1902 г. В маленьком городке Нидау, в районе Данцига. По национальности — немец, гражданства не имеет.

С 1909 г. по 1917 г. посещал сельскую школу, затем был до 1920 г. учеником слесаря и кузнеца и по окончании ученичества переехал в город Эссен — Рурская область, где поступил сначала на работу в угольные шахты, а затем на заводы Круппа. Проработал в Эссене на разных предприятиях до 1923 г. С 1923 г. по 1925 г. работал в ремонтных мастерских Рурской области и в 1925 г. переехал на работу в Берлин, где работает по 1930 г. в различных фирмах по монтажу...

С мая 1921 г. был членом комсомола Германии, в феврале 1923 г. вступил в члены КП Германии... На работу по линии Военной разведки был взят в 1934 г. в Рейнской области...

В конце марта 1938 г. Венцель выехал в Бельгию и Голландию с задачей установления радиосвязи этих стран, появления источников в Германии (включались две короткие поездки в Германию) и подготовки радистов для Центра.

В период с марта 1938 г. по июнь 1941 г. Венцель вербует и готовит радиста в Голландии, организует там квартиру-явку и налаживает связь через границу между Голландией и Бельгией. В Бельгии Венцель организует рацию и связывается с Москвой, сам обучает и связывает с Москвой радистов для Отто (Треппер) и Кента (Гуревич). Посланному в Бельгию в 1939 г. советскому нелегалу Паскалю (Ефремов) Венцель оказывает помощь в легализации и работе...

Подлинник подписали: полковник Леонтьев, майор Полякова».

Вспомним события тех лет. Вторая мировая война в разгаре. Германский вермахт оккупировал почти всю Европу и готовится для молниеносного прыжка на Восток. Гитлеровские армии вторгаются на территорию СССР. Проигнорированы все предупреждения советской разведки, и все же бойцы «тайного фронта» не складывают руки, продолжают свою работу.

Иоганн Венцель сообщает в московский Центр сведения, собранные его товарищами. Собранные по крупицам, они дадут аналитикам Разведупра общую картину в бельгийском тылу германских войск.

Здесь приведу лишь некоторые из них.

«Расшифрованная телеграмма вх. № 12174 — из Брюсселя.

4 часа 22 мин. 10 июля 1941 г. По радио. В одиннадцати старых фортах Антверпена помещается сейчас центральный склад боеприпасов на 50 ООО

тонн амуниции. Часто проводятся новые асфальтовые дороги к этим фортам. Бельгийцы работают там днями от 6 до 19 часов. Зенитная оборона там слабее, чем в антверпенском порту.

№ 7. Герман.

Брюссель, 21 июля 1941 г. Отвечаю на задание.

Тыл и промышленные центры Бельгии и Голландии почти не бомбардировались. Побережье и порты подвергаются частым и сильным бомбардировкам, некоторые почти целиком выведены из строя. Информация о бомбардировках англичан в Германии следует.

№ 10. Герман.

Брюссель, 18 августа 1941 г.

Заводы автомобильных частей в Бельгии в июне ос-. тановились из-за отсутствия хромникеля, теперь они делают части из заменителей, которые дают очень много брака.

Двухтонные грузовики типа Ситроен, которые готовились для Восточного фронта, из-за этого остались на месте.

№ 14. Герман.

Разгром радиоквартиры Кента на ул. Атребат, 101, в декабре 1941 г., захват радиста Хемница (он же Карлос Аламо — М.В. Макаров), дешифровка захваченных документов привели гитлеровских контрразведчиков в Берлин, в организацию Харро Шульце-Бойзена и Арвида Харнака.

Зондеркоманда «Ди Роте Капелле» настойчиво шла по следам советских разведчиков.

«В начале января, — пишет Венцель в своем отчете, — я передал в Москву короткую телеграмму с описанием случившегося, после чего произошел перерыв в радиосвязи до конца февраля... Между тем Симон{14} через известный ей в Париже адрес установила письменную связь (со мной), и после обмена первым письмом, в начале апреля, в Брюссель явился сам Гран шеф (Треппер). Он во время этого и последующих визитов сообщил подробности о провале группы Кента».

По распоряжению московского Центра Венцель переходит в брюссельскую группу Бордо, которую возглавляет Константин Ефремов (он же Паскаль), где выполняет обязанности радиста. В Москву уходит информация, собранная не только в Бельгии, но и во Франции и Германии. Вплоть до своего ареста — 30 июня 1942 г. — Герман, выказывая недюжинное мужество и настойчивость, продолжал, работая на трех разных радиостанциях, передавать в Центр шифрованные тексты сообщений, добытые разведчиками.

«Во время сеанса, — вспоминал он, — который проходил при очень благоприятных условиях, я передал 250 групп почти без помех, и только в конце было несколько повторений. Передавая их, автоматически я прислушивался к тому/что делалось на улице, и констатировал подозрительно большое количество громких шагов. Я немедленно поднял маскировку и начал всматриваться в происходившее на улице. Там было что-то не в порядке. Виктор, хозяин квартиры, крикнул мне что-то снизу. Я начал быстро прятать передатчик. В этот момент раздались громкие удары в дверь, которая была, по-видимому, сразу вскрыта или разбита, тогда я бросил прятать передатчик, а занялся сжиганием бумаги, но не смог этого выполнить, потому что целый отряд немцев ворвался в дом, люди бросились в мою мансарду по лестнице и начали ломать мою дверь. С остатками бумаг (как позднее выяснилось, к сожалению, не полностью уничтоженными) я в последний момент вылез на крышу, где, порвав бумаги на мелкие кусочки, бросил их в одну из труб. Меня заметили на крыше, раздались пистолетные выстрелы вверх, я бросился навзничь. Когда я скрылся из виду, выстрелы прекратились. Я вскочил и побежал по крыше, перебрался на соседнюю, движимый намерением как можно дальше отбежать от своего дома и оторваться от преследователей. Через 120—130 метров мне это удалось. Я нашел подходящую трубу и намеревался спуститься по ней вниз. В это время женщина из окна, находящегося против дома, заметила меня и своими криками обратила внимание моих преследователей, которые настигли меня в тот момент, когда я пытался перепрыгнуть через деревянный забор. Мои преследователи встретили меня огнем, я возвратился и поднялся снова наверх, спрятался на чердаке в одном очень удобном месте. Трижды этот чердак был обыскан безрезультатно и только в четвертый раз они нашли меня, вытащили, связали и доставили на квартиру зондеркоманды».

Угрозами и побоями гитлеровцам не удалось заставить Венцеля заговорить, не помогли и уговоры. Только после запроса в Берлин было установлено подлинное имя и фамилия арестованного антифашиста. Когда его доставили к руководителю зондеркоманды, то тот приветствовал его следующими словами: «Здравствуйте, профессор Герман, старый знакомый по немецким делам!»

«Этот же Мертенс, — вспоминает Венцель, — начал свой допрос с утверждения, что ему все известно, известна моя связь с Большим шефом, Кентом и моя деятельность по подготовке радистов Кента, Чарльза, Боба и даже Француза{15}. Когда в ответ на все его разговоры я молчал и протокола не получалось, он приказал отправить меня в тюрьму. В тюрьме я был помещен в общую камеру до середины следующего дня, откуда меня перевезли в Бреендонк».

Форт Бреендонк — крепостное сооружение, построенное в начале прошлого века на главной магистрали из Амстердама в Брюссель. Там после гитлеровской оккупации Бельгии в мае 1940 г. разместился штаб короля Леопольда, пытавшийся организовать сопротивление врагу.

Оккупанты создали в казематах старой крепости каторжную тюрьму, где подвергали арестантов ужасающим пыткам и истязаниям.

Четыре тысячи человек прошли через этот нацистский застенок.

Одна из бывших узниц Бреендонка, Бетги Депельснер, чудом оставшаяся в живых, так рассказывала о пережитом:

«Камеру никогда не отапливали; наручники, стягивающие руки за спиной, были зажаты так сильно, что разрывали кожу до мяса, и временами заключенный терял сознание от боли; ежедневная прогулка, но с капюшоном на голове (охранник-эсэсовец развлекался, заставляя узника спотыкаться, затем обрушивал на него град ударов); и медленная пытка, вызывающая бред и потерю разума; голод... Затем допрос под пытками. Он происходит в зале, куда ведет длинный, узкий и темный коридор. Запах паленого мяса и затхлости бьет в нос и вызывает тошноту. Стол, табурет, толстая веревка, протянутая к потолку и прикрепленная к блоку, телефон, напрямую соединенный с полицейскими службами Брюсселя...»

Здесь был растерзан собаками насмерть Герш Сокол, здесь была замучена Мириам Сокол — радисты парижской группы Отто, которые ничего не выдали врагу, несмотря на страшные пытки, которым их подвергли эсэсовские палачи.

Сюда, вскоре после ареста, на несколько дней привозили Винсенте Сьерра и его подругу в воспитательных целях, чтобы убедить «подружиться» с зондеркомандой. Нет, их не пытали. Увиденное здесь оказалось самым сильным аргументом для выбора своего пути...

В казематах Бреендонка пытали и терзали тех, кто не желал стоять на коленях перед гестаповскими палачами, кто предпочел смерть служению в зондеркоманде.

О мучительном, трагичном пути героев Красного оркестра на нацистскую Голгофу рассказывает Жиль Перро:

«Мы также не знаем, каков был точный состав группы, вывезенной из Бреендонка... Особенно привлекали внимание своим видом Назарен Драйи, Бебле, Камилл и Аламо: так же, как Сокола, их пытали и травили собаками, и они едва держались на ногах. Аламо был в таком тяжелом состоянии, что его все же пришлось поместить в лагерную больницу... Сюзанну Куант и мадам Робер Корбен отправляют в тюрьму Моабит. Келлера, Альфреда Корбена, Робера Брейера, Медардо Гриотто и Людвига Кенца сажают в тюрьму на Лертерштрассе. И, конечно, туда же попали Макаров, Данилов, Камилл и Избуцкий, но оставшиеся в живых в этом не уверены. В берлинском поезде их было шестьдесят восемь человек. В живых останутся девять».

Где закончил свои дни безрассудно храбрый разведчик Карлос Аламо — М.В. Макаров, неизвестно.

В Берлине его след теряется, никто больше не видел его.

Без вести пропал, как миллионы других, отдав свою жизнь во имя нашей великой Победы.

До конца своих дней не забудет Иоганн Венцель те страшные дни в пыточных камерах Бреендонка:

«На эти вопросы я сначала не отвечал, не произносил ни слова, тогда гестаповцы перешли к избиению, применяя плетки различных калибров. Руки были связаны, защита с моей стороны была только пассивной. После этого допроса меня вынесли на носилках и поместили в клетку, которая находилась в углу большой умывальной, рядом с камерами... Допрос 4 июля... Руки скованы на спине, сам прикован к клетке. Через несколько часов наступает рвота, идет носом кровь, теряется сознание... На этом допросе мне были впервые показаны различные фотографии, приблизительно 9—10 шт. Среди них были фотографии Чарльза, Боба, Виктора... Позднее, когда мне показали фотографию Большого шефа, я категорически отрицал всякое знакомство с ним и заявил, что я его не знаю, не видел и никогда с ним не встречался...

Допрос 5 июля... Вопросы концентрировались вокруг остальных станций и ставились все настойчивее. Гестаповцы утверждали, что я имею в Бельгии не меньше 4—5 раций... Этот допрос, который впервые прошел без битья, окончился безрезультатно для них.

Допрос 6 или 7 июля... Допрос по поводу других станций, базирующийся на показаниях службы пеленгации, — никаких результатов не дал... Вечерцм меня снова потащили на допрос. Праусс опять допрашивал меня о других станциях и приступил к основной, им изобретенной, форме пытки, называемой «пресс мошонки». Во время этой процедуры я плюнул ему изо всей силы в лицо, он ударил меня, я упал и стукнулся головой о стену и спиной о какоето бревно, лежащее на полу, почувствовал глухую боль в спине и, видимо, потерял сознание, потому что очнулся в клетке...»

Той же ночью Венцель предпринял неудачную попытку самоубийства — гвоздем, вытащенным из нар, вскрыл себе вену на руке. Утром его обнаружили в луже крови, но живым. С него сняли оковы, тюремный врач сделал несколько уколов. В камере была поставлена стража.

Теперь Венцеля допрашивал другой офицер, комиссар Герике, который был прекрасно осведомлен о его антифашистской деятельности в Германии, а также и в Бельгии. Он был опытным контрразведчиком и старался обходиться без угроз. Показывал дешифрованные радиограммы, фотографии и в особенности настойчиво одну, с изображением Большого шефа: «Значит, вы утверждаете, что не знаете этого человека! Вы должны его знать! Ведь это крупный человек, посмотрите только на его голову и глаза, в его черепной коробке находится солидный мозг!»

По-прежнему арестанта держали закованным в кандалы, в клетке. Он почти не спал, находился в бредовом состоянии, слабел с каждым днем, но не желал сдаваться. И, обдумав положение, в котором оказался, решил обмануть своих мучителей. Он надеялся, что сможет, работая радистом, совершить побег и установить контакт с Кентом и Паскалем и продолжить борьбу.

В своих воспоминаниях бывший руководитель зарубежной разведки главного имперского управления безопасности Вальтер Шелленберг рассказывает о том, как нелегко было найти и арестовать советских разведчиков, бойцов Красного оркестра.

«...Охота за Гильбертом (имеется в виду Жильбер — Леопольд Треппер. — Прим. В. Т.) давала очень скудные результаты. Только нашим группам пеленга удавалось с большими трудами запеленговать его радиопередатчики, как он прекращал передачу и продолжал «музицировать» на новом месте, рядом с прежним, как будто считал нас за дураков. Тем самым он пытался распылить силы нашей радиоразведки. Но в конце концов Гильберт потерпел поражение, столкнувшись с настойчивостью наших сотрудников радиоперехвата. Ведя борьбу с коммунистическими группами Сопротивления в Бельгии, мы в ходе допросов арестованных обнаружили человека, который раньше работал в качестве помощника Гильберта и был его правой рукой. Этот агент был специальным агентом-связником, обучавшимся в Москве, который уже долгое время жил в Бельгии. В то время он руководил радиостанцией, которая поддерживала связь между «красными маки» и бельгийским движением Сопротивления. Передатчик этого агента не был связан с работой бельгийской станции, и, так как он занимал важную должность в одном немецком учреждении, он получил разрешение из Центра непосредственно выходить на связь с Москвой. После своего ареста он был перевербован нами. Чтобы не вызывать у русских подозрений, мы снабжали его точными сведениями. Тем самым мы намеревались вновь вывести его на связь с главной радиостанцией Гильберта. Подлинные материалы вызвали интерес у Гильберта, но он по-прежнему проявлял крайнюю осторожность. В тот момент он. обосновал свою штаб-квартиру в Париже. Когда мы в конце концов попытались его схватить, в наши сети попался только его секретарь». (Здесь Вальтер Шелленберг имеет в виду Альфреда Корбена, арестованного зондеркомандой в парижской конторе фирмы «Симэкс» 19 ноября 1942 г. — Прим. авт. В. Т.)

Бывший генерал был прав — в сети гестапо попал крупный улов: Иоганн Венцель, функционер КПГ, был известен гитлеровцам очень хорошо и давно разыскивался полицией. Жена Корбена неосмотрительно назвала на допросе адрес зубного врача, где 24 ноября 1942 г. и был арестован Леопольд Треппер.

Иоганн Венцель заявил комиссару Герике, что принимает его предложение об установлении радиосвязи с Москвой. Тот был удовлетворен этим решением. Ему выдали его личные вещи; чемодан с бельем и 19 июля увезли в Берлин, где поместили во внутренней тюрьме гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Там он находился недолго. Уже 4 августа его привезли в Брюссель, в тюрьму Сен-Жиль, откуда вывозили на квартиры с установленными там радиостанциями.

Одной из них была квартира в доме № 47 на улице Оррор, где под контролем гестаповцев Иоганн Венцель установил радиосвязь с московским Центром и начал свои передачи. Здесь необходимо сказать, что у него, так же как и у других радистов, оказавшихся в руках врага, тогда еще не было специально предусмотренного сигнала о том, что передачи производят под контролем, и известить Центр о том, что ты в плену, было практически невозможно.

Тем не менее Иоганн Венцель в ряде своих радиограмм попытался это сделать... Увы, в Центре его не поняли.

Так началась радиоигра, затеянная зондеркомандой «Ди Роте Капелле» с целью дезинформации советского военного руководства. Позже, как нам известно, в ней приняли участие и другие...

7 августа 1942 г. во время получения фальшивых документов у полицейского провокатора был арестован Паскаль (К.Л. Ефремов), резидент разведгруппы Бордо.

Иоганн Венцель узнал об этом аресте от комиссара Герике и был потрясен этим известием. Спустя два месяца он встретился со своим бывшим товарищем по разведгруппе во время прогулки в тюремном дворе Бреендонка. Им даже удалось поговорить и обменяться записками.

От немецкого шифровальщика Зейберта, готовившего для Германа радиограммы, он узнал о новых арестах, произведенных гестаповцами в Бельгии, о том, что в Марселе арестован Кент. И тогда Иоганн Венцель решается на отчаянный шаг: 18 ноября 1942 г., когда его в очередной раз доставили на улицу Оррор, в дом № 47, он бежал.

«Охрана была, как обычно — четыре человека: Вольф, Штюке, рядовой гестаповец и шофер, — рассказывает в своем отчете Иоганн Венцель. — Последний возвращался с машиной в гараж или просто совершал маленькую поездку. Мы оставались втроем.

Штюке оставил ключ торчать в дверях, как уже однажды это делал Франк. Рядовой гестаповец, который присутствовал здесь впервые и не знал обстановки, сел в одном из углов комнаты, вместо того чтобы стоять у двери. Штюке занялся аппаратом, я торопил Вольфа, говоря, что уже наступило время работы, и продолжал с ним беседовать, отвлекая его, затем, подойдя к двери, я открыл ее, быстро выскочил и запер с той стороны. Вольф громко закричал: «Вот! Вот!» И рванул дверь в тот момент, когда закрылся замок. Затем последовало несколько выстрелов в дверь... Я скатился по лестнице, сверху два раза выстрелили, Вольф кричал диким голосом: «Остановитесь! Немедленно остановитесь!»

Было темно, я открыл засов выходной двери и выскочил на улицу. Затем бросился бежать (во дворе тюрьмы тренировки было достаточно), когда погоня выбежала из двери, я был на расстоянии 50 метров от нее. Выстрелы Вольфа были не в мою сторону и, видимо, в воздух для поднятия тревоги, потому что одновременно он кричал: «Стража! Стража!» За мной выбежали двое, третий, по-видимому, звонил по телефону... Я перебежал на другую сторону маленького сквера. Перебегая улицу, услышал шум мотоциклов и лай собак. Для того чтобы не налететь на патруль, я не бежал, а шел быстрым шагом, наблюдая вокруг себя. Завернул за несколько углов, увидел 16-й номер трамвая, побежал его догонять, вскочил на подножку. Вытащил из кармана запрятанные там 20 франков, закурил приготовленную папиросу; встретив другой трамвай, пересел на него и на этом трамвае поехал в город, попытался из автомата дозвониться до своей жены, но это мне не удалось. Выпил стакан пива и в 20.45 прибыл к своим знакомым, антифашистски настроенным друзьям, которые меня спрятали. Таким образом, на само мое бегство ушло всего 8 минут».

Сто сорок дней, почти 5 месяцев, был Иоганн Венцель пленником гитлеровской контрразведки, не предполагая, что ждет его впереди. Он вышел из нацистской Большой игры, но вскоре стал1 жертвой другой тоталитарной системы.

В Брюсселе Венцель разыскал свою жену. В конце февраля 1943 г. попытался узнать о своей рации, но неудачно. Не удалась ему и попытка связаться с одной из групп Сопротивления, ему не поверили — немец, бежавший из гестапо, вызвал подозрения. В октябре 1944 г., после освобождения Бельгии, он встретился с представителем советского посольства и уехал в Париж. Там начал писать свой отчет, оттуда был в январе 1945 г. отправлен в Москву, где попал в совсем не дружеские объятия чиновников Разведупра. Немного времени понадобилось им, чтобы решить судьбу разведчика.

Советский режим по-сталински рассчитался с человеком, пожелавшим помогать СССР.

Люди, писавшие когда-то хвалебные характеристики на немецкого антифашиста — перед отправкой того на подпольную работу, теперь подло предали его, сочинив трусливую справку-отписку.

В «Деле Германа» я прочитал нижеследующие строки:

«Сотрудничество» Венцеля с гестапо принесло вред советской разведке, так как дезориентировало Центр, так как «побег» Венцеля своей цели не достиг, поскольку он ничего не сообщил Центру о всем происшедшем и «побег», если таковой был, послужил только к спасению собственной жизни».

Подлинник подписали: полковник Леонтьев, майор Полякова.

«Разведчики», всю войну отсидевшиеся в своих кабинетах и прекрасно знавшие об арестах, произведенных гестаповцами в Бельгии, Голландии, Франции, нагло обвиняли нелегала-антифашиста в том, что он ничего не сообщил в Центр. Из застенков гестапо, из железной клетки... Как они себе это представляли, сказано не было.

«Дело Германа» и бывший советский разведчик Иоганн Венцель были доставлены на Лубянку, где хорошо знали, что делать.

Особым совещанием МГБ СССР Иоганн Венцель был приговорен к тюремному заключению сроком на 10 лет. Он вышел на свободу только после смерти Сталина, в 1954 г. Такая же жестокая судьба постигла и некоторых других героев Красной капеллы, уцелевших в гестаповских застенках и попавших в подвалы НКВД.

В конце мая 1955 г. Иоганн Венцель вернулся в Германию, в Берлин. Он скромно жил, трудился, никогда не рассказывая о том, что довелось пережить ему в годы войны. В своей автобиографии, написанной в сентябре 1956 г., он ни слова не сказал о том, что был советским разведчиком в Бельгии, узником гестапо и НКВД.

Скончался Иоганн Венцель 2 февраля 1969 г.

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО СМЕРТНИКА

«1. Паскаль с июля 42 работал на гестапо. Он предал: свою группу, группу Хемница, группу «Симэкс» и Отто и своих людей.

2. Муж Паолы в дек. 42 предал — Анни и Сисси, мою жену и моего сына.

3. Отто арестован в нояб. 42. Также его помощники в дек. 42. Паола и радист Леон арест, в янв. 43. Арестованы радисты в Брюсселе и Париже. Н. из Бр. арестован в Марселе.

4. Выдан адрес в Праге.

5. Парашютист Оглиборн арестован в сент. 42 в Малинэ.

6. Предан мужчиной, единственным имевшим связь и адрес, полученные от вас. Я с другом был арестован в дек. По этому адресу найден материал. Друг приговорен к смерти. Жена: 10 лет. Мой швейцарский друг в П. арестован в апреле. Бланше в мае. Четыре знакомых сотрудника также арестованы. Из аппарата все связи, вкл. с франц. минист. и генштабом, безопасностью, известны только ГА.

7. Здесь Анни со мной, предупредите Сисси. Обезглавлен или расстрелян. Победа наша. Ваш Г.»

Крохотная записочка, размером со спичечный коробок, слова сообщения написаны твердым, аккуратным почерком на немецком языке. Продумана каждая фраза, каждое слово. Их написал человек, приговоренный нацистами к смерти.

Эту записку — письмо Гарри — Анри Робинсона много лет спустя после окончания войны мне показал в Софии болгарин Петро Божков. Он числился студентом Берлинского университета, когда гитлеровцы напали на Советский Союз. За антифашистскую пропаганду и контакты с советскими военнопленными был арестован гестаповцами и оказался в тюрьме на Принц-Альбрехтштрассе в Берлине. Там он во время одной из прогулок в тюремном дворе познакомился со своим товарищем по судьбе, назвавшим себя Гарри. В сентябре 1943 г., узнав, что Божкова высылают на родину, в Болгарию, он передал ему записку и попросил передать ее в Москву. Тот выполнил просьбу французского друга — вернувшись в Софию, побывал в советском посольстве и передал одному из сотрудников письмо Гарри. Война окончилась. Божков жил и работал в Софии, когда его однажды пригласили в посольство СССР. Там болгарскому антифашисту вручили орден Красной Звезды — за особые заслуги, как сказал посол. Так Божков понял, что послание Гарри попало к нужному адресату — в руки Директора — начальника советской военной разведки.

С тех пор прошли десятилетия.

Давно настала пора рассказать об этом выдающемся разведчике и интернационалисте. Анри Робинсон — родился 8 мая 1897 г. в Брюсселе, в Бельгии, в семье эмигрантов-евреев, бежавших от антисемитских погромов в царской России. Совсем юным он определил свою будущую судьбу революционера и антифашиста. В годы Первой мировой войны стал солдатом французской армии, на фронте подвергся немецкой газовой атаке, после чего попал в военный госпиталь. Он быстро нашел свое место в борьбе за лучшую жизнь и принял активное участие в деятельности Коммунистического Интернационала.

Здесь перечислю лишь некоторые вехи его жизненного пути. В 1919 году Анри Робинсон — соучредитель Коммунистического Союза Молодежи (КИМа), созданного в Берлине. Там он познакомился с Кларой Шаббель, которая стала его женой.

В 1922 году Анри Робинсон представляет организацию французской молодежи в Коминтерне. Родился сын — Лео Шаббель. В 1923 году Анри Робинсон руководит военно-политическим рабочим аппаратом в Рейнской области, год спустя — технический руководитель аппарата «М» для Центральной и Восточной Европы. В 1929 году — принимает активное участие в работе советской военной разведки, затем несколько лет спустя работает сотрудником советского военного атташе в Париже.

Его связи простирались в Германию, Швейцарию и Великобританию. Практически он был информирован о всех обстоятельствах и событиях французской общественной жизни и политики, обладая многочисленными связями и знакомствами в правительственных и военных кругах, знал очень много.

Опытный коминтерновец стал хорошим разведчиком. И несмотря на разногласия с Центром, которые возникли у него после сталинских погромов в СССР, Анри Робинсон до конца остался верным и стойким солдатом тайного фронта.

В архиве Разведупра сохранились многие донесения Гарри, которые приводит А.И. Галаган:

5 апреля 1941 г. «По железным дорогам Франции на Восток отправляется большое количество санитарных машин».

17 апреля 1941 г. «70-тонные танки заводов Рено перебрасываются в Катовице (Польша). С 21 по 23 апреля на восток отправлено 800 легких танков». 7 мая 1941 г. «В Польшу отправлено 350 французских 12-тонных танков с завода Гочкис».

10 июня, за считаные дни до нападения на СССР, он сообщает:

«Не позднее, чем через два месяца, немцы займут часть территории СССР (источник — беседа французского полковника с одним из высших чинов немецкой армии)».

Еще в 1940 г. Робинсон и его сеть были ориентированы Центром на работу против фашистской Германии. Созданная им организация добывала ценную информацию по авиационной технике и электронному оборудованию оккупированных стран. По заключению экспертов, эти материалы отвечали потребностям оборонной промышленности и экономили миллионы инвалютных рублей. Перед группой Гарри была поставлена задача выяснить, как Германия использует людской и экономический потенциал Франции в войне, заняться вербовкой надежных лиц среди французских патриотов. Группа была хорошо подготовлена к работе в условиях военного времени, тщательно замаскирована, имела в своем распоряжении две рации.

8 сентября 1941 г. нелегальный резидент Разведупра во Франции Леопольд Треппер получил распоряжение Центра установить связь с Робинсоном. Вскоре они увиделись. Много лет спустя в своей книге «Большая игра» Треппер так вспоминает о той встрече: «После чисток в советской разведке, — объясняет мне Гарри, — я прекратил отношения с ними. В 1938 году я был в Москве и видел, как ликвидировали лучших. Согласиться с этим я не могу. Теперь я поддерживаю отношения с представителями генерала де Голля и знаю, что Центр запрещает такие контакты.

— Послушай, Гарри, — ответил ему, — и я не одобряю то, что происходит в Москве. И меня привела в отчаяние ликвидация Берзина и его друзей, но сейчас не время цепляться за прошлое, идет война. Оставим прошедшее в стороне и давай бороться вместе. Всю свою жизнь ты был коммунистом и не должен перестать быть им лишь потому, что ты не согласен с Центром...

К моей радости, эти доводы подействовали на него. И вот он делает мне следующее предложение:

— Есть у меня радиопередатчик и радист, но я не могу себе позволить ставить его под удар. Давай договоримся о регулярных встречах. Каждый раз я передаю тебе добытые мною сведения, причем сам их зашифровываю. Ты же возьми на себя передачу их в Центр.

Москва приняла это предложение. Информации Робинсона поступали ко мне регулярно. Помогал ему деньгами, ибо он с трудом сводил концы с концами. Однако в состав Красного оркестра он так никогда и не вошел».

Почти в те же самые дни 1943 года, когда послание Леопольда Треппера, написанное им в тюремной камере гитлеровской охранки на улице Соссэ, в Париже, уже шагало тайными тропами войны в Москву, в Центр, другой боец Красного оркестра — Анри Робинсон составлял свой отчет, свое последнее письмо тому же адресату, в берлинской тюрьме Плётцензее.

Поразительно точно совпадают те факты и сведения, о которых они сообщают, хотя, как мы знаем, они сделали это каждый самостоятельно, независимо друг от друга.

Напомню нашим читателям очень кратко лишь несколько строк из письма Леопольда Треппера:

Паскаль, Герман, Тино и их люди арестованы, Контре удалось продолжать с вами работу от их имени...

В мае Хемниц капитулировал, был переведен в Берлин и передан в распоряжение «Контры». Там он полностью выдал характер нашей работы, роль Е.К.З., работу Андре, Кента, Отто, Германа, Фабриканта и Боба, код Кента и музыкальные программы станций Оскол и Германа...

Под влиянием открытия заговора Кент капитулировал, дал различные показания о людях и своих поездках в Берлин, Прагу и Швейцарию, что «Контре» было известно лишь частично до ареста Кента. В настоящее время Кент сотрудничает с «Контрой», редактируя телеграммы, которые посылаются вам от его имени.

Сегодня, 60 лет спустя, располагая многочисленными данными, мы имеем возможность почти полностью расшифровать последнее письмо Гарри, советского разведчика Анри Робинсона.

Признаюсь, мне нелегко было читать эти строки, как будто пришедшие к нам сквозь толщу времени с того света... Завещание павшего живым.

Еще раз перечитаем строки последнего сообщения Гарри. Попытаемся прочитать имена и раскрыть судьбы тех, кого он называет...

«1. Паскаль с июня 42 работал на гестапо. Он предал: свою группу, группу Хемница, группу Симекс и Отто и своих людей».

Хемниц — кодовое имя М.В. Макарова — Карлоса Аламо, радиста в группе Кента, арестованного в Брюсселе на ул. Атребат, 101, на радиоквартире 13 декабря 1941 года. Когда и где он погиб — до сих пор неизвестно.

Вместе с ним в брюссельскую группу Отто, а затем Кента входили антифашисты Огюст Сесе, Герман Избуцкий, Морис Пеппер и другие, позже также арестованные гестапо.

Анри Робинсон считал, что Паскаль (К.Л. Ефремов) рассказал на допросах все, что знал о деятельности брюссельской разведывательной организации и, как нам известно, принял участие в радиоигре с московским Центром.

Вскоре после провала резидентуры Кента в Брюсселе, 1 феврале 1942 года Леопольд Треппер сообщил в Центр о случившемся, назвал имена тех, кто был схвачен гестаповцами на ул. Атребат, и получил из Москвы приказ — передать уцелевших подпольщиков резиденту другой брюссельской группы, который находился в Брюсселе с 1939 года, выдавая себя за финского студента. Это был советский офицер, капитан Ефремов Константин Лукич. В Центре были весьма высокого мнения о нем — ведь он, единственный среди остальных, имел военное академическое образование и хорошо разбирался в военных вопросах.

Но, увы, как оказалось, военного образования оказалось явно недостаточно, чтобы стать настоящим военным разведчиком.

Леопольд Треппер вынужден выполнить приказ Центра, но он снова указывает на ошибочность этого решения. С большим опозданием из Москвы приходит ответ, где ему разрешают расформировать остатки группы Кента и принять меры, которые он сочтет необходимыми. Но было уже поздно.

Паскаль (К.Л. Ефремов) уже познакомился и работает с Бобом, Голландцем и другими, узнал адреса радиоквартир...

Леопольд Треппер приказывает ему скрыться под другим именем. Тот обращается к Райхману, специалисту по добыванию фальшивых документов, который направляет его к полицейскому инспектору Матье, агенту абвера.

Вот что рассказал двадцать лет спустя после войны Жилю Перро уже известный нам капитан абвера Гарри Пипе. Тот самый, что разгромил радиоквартиру Кента на ул. Атребат в декабре 41-го года, захватив там некоторых подпольщиков, важные документы и шифры... Не скрывая гордости за прошлые подвиги, он рассказывал: «Понадобилось удостоверение личности для одного студента. Матье, естественно, попросил фотографию и показал ее мне. На ней был молодой, белокурый парень; очень открытое и невероятно симпатичное лицо с тонкими чертами. Матье обещал сделать удостоверение и условился, что сам передаст его студенту. Райхман назначил встречу на 30 июля, от полудня до часа дня на мосту, протянутом над Ботаническим садом в самом центре Брюсселя. Мы отправляемся туда на двух машинах, набитых полицейскими. Следуем за Матье на расстоянии. После нескольких минут ожидания видим приближающегося к нему худого и очень высокого — по меньшей мере метр восемьдесят — молодого человека. Это он. Молодой человек подходит к Матье, и инспектор протягивает ему удостоверение личности. В этот момент вмешиваемся мы. Он не пытался убежать; да ему бы это и не удалось. Ефремов признался нам, что сменил Кента во главе брюссельской сети. Мы его специально допрашивали по поводу радиосвязи. У него было три передатчика: один находился у Венцеля, другой был спрятан у Матье, а третий, резервный, в Остенде. Ефремов выдал нам «пианиста»; им оказался один специалист, служивший в бельгийском флоте. Мы его арестовали, передатчика не нашли; арестованный утверждал, что не знает, где он находится{16}. Из трех передатчиков, запеленгованных функабвером (не считая, конечно, того, что был спрятан у Матье и который так никогда и не заработал), только этот не попал к нам в руки. Два других — те, что найдены на ул. Атребат и на чердаке у Венцеля. По словам Ефремова, у организации не было лишнего «пианиста» для работы с передатчиком в Остенде. Итак, мы все же покончили с подпольными передатчиками, и, конечно, это было огромным облегчением. Ефремов выдал нам также своего связного, работавшего с голландской сетью. По правде говоря, мы даже не подозревали о существовании этой организации. Уже находясь в Бреендонке, во время тюремной прогулки К.Л. Ефремов встретил Иоганна Венцеля и сумел передать ему записку: В ней говорилось:

«После 30 июня мы были уверены, что это конец. Симона держала себя превосходно. Франц проявил слабость. Один бельгийский полицейский, который был с апреля в нашей организации, — предал меня.

Боб и Голландец тоже арестованы. Провал Тино и Велло — неизбежен. Была установлена связь между мною и тобой. Я прошел через ад Бреендонка и испытал все. У меня есть только одйо желание — увидеть мою мать».

О дальнейшей судьбе К.Л. Ефремова известно немногое. Как сообщает А.И. Галаган: «В 1943 году Ефремов был приговорен военным трибуналом Германии к смертной казни. На вопрос Ефремова, как будет приведен приговор в исполнение, председатель трибунала ответил: «На открытый солдатский вопрос последует открытый солдатский ответ — расстрел». Данных, подтверждающих исполнение приговора, не имеется».

«2. Муж Паолы в дек. 42 предал — Анни и Сисси, мою жену и моего сына».

«Шнайдеры, швейцарцы по национальности, более двадцати лет работали в Коминтерне, — рассказывал Леопольд Треппер в своей книге «Большая игра». — Выполняя функции связных, курьеров и «почтовых ящиков», Франц и Жермена Шнайдер (Паола, Марта, Симон) были знакомы со множеством европейских коммунистов. До войны их дом в Брюсселе служил тайной квартирой и «перевалочном пунктом» для проезжавших через Бельгию крупных партийных руководителей. Здесь останавливались Морис Торез и Жак Дюкло. Оба они были тесно связаны с коминтерновскими «старичками», в частности с Гарри Робинсоном и его бывшей женой Кларой Шаббель, исполнявшей функции курьера между Берлином и Венцелем.

Франц Шнайдер не числился в активе Красного оркестра, но благодаря своим давним контактам, был в курсе множества важных дел. Не выдержав пыток, он выдал Гриотто — радиста Робинсона».

Анни — Анна Максимович, дочь русского генерала, врач, вместе со своим братом Василием принимала активное участие в работе парижской группы Леопольда Треппера.

Сисси — Рашель Дюбендорфер, агент советской военной разведки, проживала в Швейцарии, где была членом разведывательной организации, известной как «Красная тройка». В ней активно работали Шандор Радо (Дора) и Руфь Кучинская (Соня), которые имели самостоятельную связь с московским Центром.

После войны, так же как и Шандор Радо, Леопольд Треппер, Иоганн Венцель, Рашель Дюбендорфер была вывезена в Советский Союз, где провела десять лет в Лефортовской тюрьме. Кабинетные «разведчики» безжалостно сдавали Лубянке людей, за счет которых спасали свою карьеру и жизнь. Никому не хотелось отправляться на фронт или попадать в ГУЛАГ...

Еще до своего ареста, 15 сентября 1942 года, пытаясь спасти своих товарищей от ареста, Анри Робинсон сообщал в Центр, что Паскаль был замечен у дома Жермен Шнайдер в сопровождении агентов гестапо и предлагал сотрудничать с'ними, стать ей двойником.

«Гестапо сосредоточило все усилия на нашей французской группе», — говорилось там.

Но Москва далеко, а враг — рядом и буквально наступает на пятки. Бойцы Красного оркестра, еще остающиеся на свободе, и те, кто находится в тюремных казематах, исполняют свои последние трагические аккорды.

Тридцать лет спустя после войны, вспоминая те трудные и драматичные дни, Леопольд Треппер рассказывал:

«...Ефремов полностью «раскололся». По его милости арестовано более тридцати людей, целые семейства. По численности это вдвое больше бельгийской группы.

В конце августа Ефремов встречает Жермену Шнайдер, работавшую с Венцелем, и раскрывает перед ней всю подноготную своей игры. Рассказывает, что был арестован, что немцы знают абсолютно все, и поэтому он решил спасать свою шкуру. Он предлагает Жермене работать с ним. Он объясняет ей: — Ты пойми — Отто всегда выпутается, а расхлебывать все придется нам. Значит, лучшее для нас — это перейти к немцам и спасти то, что можно спасти...

Жермена просит дать ей подумать до завтра и спешит в Париж — известить меня. Я сразу же командирую ее в Лион. Обнаружив ее исчезновение, немцы арестовывают ее мужа, Франца Шнайдера, и двух сестер Жермены...

Без промедления я извещаю обо всем Центр, но получаю от него прямо-таки ошеломляющий ответу «Отто, вы абсолютно ошибаетесь. Мы знаем, что Ефремов был арестован бельгийской полицией для проверки документов, но все прошло хорошо. Между прочим, Ефремов продолжает посылать нам очень важные материалы, которые, после самой строгой проверки, оказались первоклассными».

Под жестокими ударами гитлеровской контрразведки неумолимо рушится разведывательная сеть, создававшаяся огромным трудом многих антифашистов. К.Л. Ефремов выдал своего связного с голландской группой. Уже известный нам капитан абвера Гарри Пипе привез его в Амстердам, где должна была состояться его встреча с руководителем этой группы — Тино. Эта встреча происходит в многолюдном кафе.

«Очкарик заказывает кофе, я тоже, — вспоминал Гарри Пипе. — Мы неторопливо попиваем его, и вдруг Люнетт (имя связника. — Прим. В. Т.) встает навстречу очень сильному мужчине с расплывчатыми чертами лица — эдакий слабохарактерный великан. Он садится за столик рядом с Люнеттом, и между ними завязывается разговор. Они говорят минут пять... Двое полицейских подходят и пытаются надеть наручники на великана. Он сопротивляется, зовет на помощь, обстановка в кафе накаляется... Еще немного, и вспыхнула бы настоящая потасовка. Клянусь вам, атмосфера действительно была накалена! В конце концов мы сумели вырваться и доставили арестованного в гестапо.

Здесь он отказался отвечать на мои вопросы. Гестаповцы стали его избивать. Остановить их было не в моей власти — они были здесь хозяевами, так что я предпочел удалиться. Позже я узнал, что гестаповцам удалось сломить арестованного. Его звали Антон Винтеринк. Он был ветераном Коминтерна, перешедшим в Красную капеллу. Винтеринк выдал всю свою группу и даже согласился участвовать в функшпиле»{17}

Радиопередатчик Тино — Антона Винтеринка 18 ноября 1942 года впервы выдал в эфир и принял участие в радиоигре с московским Центром, затеянной зондеркомандой. Накануне освобождения Голландии — 6 июля 1944 года Антон Винтеринк был расстрелян гитлеровцами.

Гестапо схватило жену Гарри — Клару Шаббель 18 октября 1942 года, в дверях собственной квартиры на Эйхеналлее, 11, в берлинском районе Хеннигсдорф.

Еще в июне 1942 года эта отважная женщина предоставила свою квартиру двум советским разведчикамантифашистам Вильгельму Феллендорфу и Эрне Айфлер, сброшенным в Восточной Пруссии, и укрывала их более месяца.

В октябре 1942 года парашютисты Вильгельм Феллендорф и Эрна Айфлер были схвачены и убиты гестаповцами.

Судьям имперского военного суда, приговорившего 30 января 1943 года Клару Шаббель к смертной казни, пришлось констатировать: «Она заявляет, что по-прежнему остается коммунисткой».

Клара Шаббель погибла в берлинской каторжной тюрьме Плётцензее в тот самый день 5 августа 1943 года, когда были казнены ее товарищи по антифашистской группе: Хильда Коппи, Эльза Имме, Ода Шотмюллер и другие женщины из организации Шульце-Бойзена — Харнака.

В своем последнем письме, адресованном сыну Лео, Клара Шаббель писала:

«Мой милый мальчик, я говорю тебе навсегда: Прощай, не печалься очень. Подумай, что я освобожусь от всех забот и обрету мир на вечные времена. Будь прежде всего здоров и будь хорошим сыном дяде Гансу и тете Грете. Доставь им радость. Все, что я имею, принадлежит тебе. Думай обо мне, Лео. Ты был для меня всем. Я передаю тебе мое кольцо. Сохрани его в память обо мне».

(Вероятная дата этого письма — 5 августа 1943 года. — Прим. В. Т.)

Ни его отец, ни мать не хотели, чтобы Лео стал солдатом германского вермахта и принимал участие в войне против Советского Союза.

В одном из своих писем, 10 октября 1940 года, Анри Робинсон писал Леопольду Трепперу:

«Я благодарю вас за усилия, которые вы предприняли, чтобы информировать меня о судьбе моего сына. Существует одна-единственная проблема, которая с некоторых пор чрезвычайно важна для меня.

Я не хочу, чтобы он был солдатом Германии. Форма бойца Красной Армии, и никакая другая...

Простите меня за этот пассаж, который очень близок моему сердцу».

«У меня хорошие новости для вас, — писал Леопольд Треппер. — Вашу семью посещают, ей переданы деньги и установлена связь на будущее, чтобы обеспечить ежемесячные платежи. Мы надеемся, что вопросы судьбы вашего сына в предстоящие два месяца будут решены. Для начала мы пересылаем вам небольшое письмо от вашей семьи».

Курьеры Отто передавали письма Анри Робинсона в Берлин, где жили его жена и сын, а письма Клары Шаббель — в Париж. Но освободить Лео от службы в германском вермахте не удалось.

Об этом свидетельствует письмо Анри Робинсона от 10 января 1941 г., адресованное Л. Трепперу, в котором он писал:

«Я благодарю вас за восстановление связи с моей семьей и передачу письма.

Вы узнали, что мой сын признан годным для несения службы, в то время как я, как и прежде, считаю, что он не пригоден к службе Германии ...»

Лео Шаббель был призван в октябре 1941 года в резервную пехотную разведывательную роту № 76 и в феврале 1942 года отправлен в Крым, к сражающемуся там пехотному полку № 122. В одном из боев он был ранен и отправлен в Херсон, а затем в военный лазарет в Люблин, где находился около двух месяцев.

Там в августе 1942 года Клара Шаббель навестила своего сына, когда он находился на лечении, и узнала, что Лео был ранен осколком гранаты в правое предплечье, и, несмотря на тяжелое ранение, его жизни ничто не угрожает.

24 сентября Лео Шаббель был переведен в военный госпиталь вермахта «Гинденбург», находившийся в Берлине-Бух.

Конечно, он знал, что его мать укрывала у себя советских парашютистов, но не захотел никому сообщать об этом.

Лео находился в военном госпитале, когда гестаповцы установили, что он является сыном Клары Шаббель и Анри Робинсона.

11 марта 1943 г. он был арестован.

21 марта 1943 г. бывший солдат Лео Шаббель был приговорен военным судом к пяти годам тюремного заключения — за недонесение властям и подготовку к предательству.

Из тюрьмы весной 1945 года его освободили солдаты, одетые в красноармейскую форму, которую хотел видеть на нем его отец.

3. Отто арестован в нояб. 42. Также его помощники в дек. 42. Паола и радист Леон арест, в янв. 43. Арестованы радисты в Брюсселе и Париже. Н. из Бр. арестован в Марселе.

Отто — Леопольд Треппер, как известно, был арестован 24 ноября 1942 года в Париже в кабинете зубного врача. Его ближайшие помощники: Гилель Кац — в Париже 2 декабря 1942 года, Лео Гроссфогель — в Брюсселе 16 декабря 1942 года.

Радисты — Иоганн Венцель арестован — 30 июня 1942 года в Брюсселе, супруги Сокол Мириам и Герш — арестованы в Париже 9 июня 1942 года.

Паола — Жермена Шнайдер, вторично схваченная гестапо 31 января 1943 года в Париже, выжила в фашистских застенках и умерла вскоре после окончания войны в цюрихской больнице.

Ее муж Франц Шнайдер погиб в концлагере Заксенхаузен.

«Н. из Бр.» — А.М. Гуревич арестован в Марселе 12 ноября 1942 г. О судьбе его резидентуры Робинсон ранее сообщал в Центр неоднократно, так же как Отто, Герман и Паскаль.

4. Выдан адрес в Праге.

Здесь вероятнее всего имеется в виду адрес и арест агента советской военной разведки Янека Г.Я. Как сообщает по этому поводу журнал «Источник» № 4/1994, стр.121 «Агент Янек, перебрасываемый Главразведупром Красной Армии в Чехословакию, должен был по полученному им заданию добраться до села Иорданово, что в 40 км южнее гор. Краково, и, связавшись там с агентом Главразведупра, при его помощи доехать до гор. Цешин, затем пройти чехословацкую границу и пройти в гор. Прагу. Однако последний предал его гестапо, в результате чего Янек был арестован».

Г.Я. Янек был задействован гитлеровцами в работе против Центра, и потому Анри Робинсон хотел предупредить Москву об этом.

5. Парашютист Оглиборн арестован в сент. 42 в Малинэ.

В годы Второй мировой войны тысячи парашютистов-антифашистов были заброшены на территорию, оккупированную врагом, чтобы принять участие в освободительной борьбе. Многие из них, схваченные при выполнении задания, подверглись ужасным пыткам и обрели мученический конец. О судьбе Оглиборна узнать ничего не удалось.

6. Предан мужчиной, единственным имевшим связь и адрес, полученные от вас. Я с другом был арестован в дек. По этому адресу найден материал. Друг приговорен к смерти. Жена: 10 лет. Мой швейцарский друг в П. арестован в апреле. Бланше в мае. Четыре знакомых сотрудника также арестованы. Из аппарата все связи, вкл. с франц. минист. и генштабом, безопасностью, известны только ГА.

Анри Робинсон, сообщая, что он был: «Предан мужчиной, единственным имевшим связь и адрес, полученные от вас...», имел в виду курьера присланного из Москвы для восстановления контакта с военной разведчицей Альтой.

«...В начале сентября (1942 г . — Прим. В. Т.), — как рассказывал Жиль Перро, — немецкая станция прослушивания в Праге записала и расшифровала радиограмму, отправленную Директором чешской группе Сопротивления: «Предупредите Альту, Берлин — Шарлоттенбург, Виландштрассе, 37, о скором прибытии Кестера».

Альта — Ильза Штёбе, совсем юной, ей было тогда двадцать лет, стала агентом советской военной разведки. Еще до установления фашистской диктатуры в Германии она работала корреспондентом немецких и швейцарских газет в Варшаве. Профессиональными знаниями, умом и доброжелательностью она завоевала уважение своих коллег-журналистов и авторитет в дипломатических кругах. Молодая, красивая и жизнерадостная, она больше десяти лет образцово выполняла все поручавшиеся ей задания, проявляя при этом находчивость, изобретательность и творческую инициативу. После нападения гитлеровцев на Польшу Ильза Штёбе переехала в Берлин и поступила на службу в информационный отдел Министерства иностранных дел. Там она добывала чрезвычайно ценную информацию, особенно о дипломатических маневрах гитлеровского правительства, его намерениях порвать договор о ненападении с Советским Союзом и о подготовке нападения на СССР.

12 сентября 1942 г. Ильза Штёбе была арестована и в течение нескольких недель подвергалась зверским пыткам. Она героически переносила истязания и не сказала палачам ни слова. Ее молчание спасло жизнь многим другим немецким патриотам.

В квартире Ильзы Штёбе на Виландштрассе, 37, гестаповцы устроили засаду: там поселилась их сотрудница, а в доме напротив дежурили двое полицейских. Им пришлось долго ждать появления советского агента.

26 октября 1942 года, около пяти часов вечера в доме № 37 появился человек среднего роста, в плаще и с чемоданом в руках. Он вошел в квартиру, где его встретила агентка гестапо, выдававшая себя за Ильзу Штёбе. Ничего не заподозрив, Кестер оставил свой чемодан, в котором оказалась рация, и сказал, что привез денежную расписку агента Арийца, который перестал активно работать.

Советник германского посольства в Польше Рудольф фон Шелиа, большой любитель карточной игры и прожигатель жизни, был вечно в долгах, и, используя эту пагубную страсть, его неоднократно выручал знакомый корреспондент газеты «Берлинер Тагеблатт» Рудольф Гернштадт, а в действительности сотрудник советской военной разведки, ссужавший немалыми деньгами, в том числе и в «долг». Он получил однажды, в 1938 году, у незадачливого дипломата-картежника расписку на 6500 долларов, которая сыграла трагическую роль в его дальнейшей судьбе.

Накануне Второй мировой войны Рудольф фон Шелиа был отозван в Берлин, где продолжал свою работу в германском Министерстве иностранных дел, где, как известно, стала работать Ильза Штёбе.

После нападения гитлеровской Германии на Советский Союз связь с московским Центром была прервана. Чтобы восстановить связь с берлинскими антифашистами, 24 августа 1941 года Кенту (А.М. Гуревичу) была направлена «радиограмма, в которой ему поручалось выехать в Берлин, встретиться с Ильзой Штёбе, передать ей свой шифр и договориться о регулярной связи с Центром». В радиограмме адрес Ильзы Штёбе был указан полностью, и, как мы знаем, позже она была расшифрована и прочитана.

Как уже рассказывалось, А.М. Гуревич выехал в Германию, где находился с 26 октября по 5 ноября 1941 года, встретился с Харро Шульце-Бойзеном и Арвидом Харнаком, а также с радистом Ильзы Штёбе — Куртом Шульце, которому передал свой шифр.

Но берлинские радиопередатчики так и не заработали, починить аппараты не удалось.

К июлю 1942 года гитлеровская контрразведка смогла расшифровать радиограммы, перехваченные ими в эфире, захваченные в Брюсселе в декабре 1941 года. Были установлены имена и адреса людей, указанные в радиограммах.

В августе 1942 года начались аресты членов организации Харро Шульце-Бойзена и Арвида Харнака. И как уже было сказано, 12 сентября была арестована Ильза Штёбе.

8 октября 1942 года от имени Альты в Москву было послано сообщение с просьбой выслать деньги и инструкции для ее агента в Министерстве иностранных дел, чтобы активизировать его деятельность.

В Центре, не подозревая никакого подвоха, всерьез отнеслись к просьбе Альты, не зная, что она арестована еще 12 сентября и подвергается в те дни страшным пыткам гестаповских палачей.

Парашютист Генрих Кенен — агент военной разведки Кестер — был сброшен в районе города Остероде, в Восточной Пруссии, в середине октября. Он должен был под видом направляющегося в отпуск солдатафронтовика прибыть в Берлин, где установить контакт о Ильзой Штёбе и Рудольфом фон Шелиа. В качестве вещественного пароля у него была расписка на полученные в 1938 году 6500 долларов.

26 октября он появился, как мы уже знаем, в берлинской квартире Ильзы Штёбе, где встретился с агенткой гестапо.

«Кенена взяли в кафе «Адлер», — писал Жиль Перро. — Неизвестно, под пытками ли он заговорил или обошлось без физических истязаний, но Кенен был просто раздавлен тем, что гестапо знает о нем все благодаря показаниям первых четырех парашютистов. «Мы бросили ему в лицо его московский адрес, номер трамвая, на котором он ездил в разведшколу, форму дверей в этом здании, имена слушателей и преподавателей, имена его друзей и т.д.; ему стало ясно, что он разоблачен и что его предали»{18}

Генрих Кенен заговорил.

Расписка Рудольфа фон Шелиа также сделала свое черное дело.

Ильза Штёбе, Курт Шульце, Рудольф фон Шелиа были казнены в берлинской каторжной тюрьме Плётцензее 22 декабря 1942 года.

Гитлеровцы давно следили за Анри Робинсоном, зная о его связях с видными деятелями Коминтерна.

«В декабре, убедившись в том, что следы Робинсона не ведут никуда, кроме как к нему самому, гестапо решило арестовать его, — рассказывал Леопольд Треппер. — Мой последней разговор с ним состоялся 21 ноября, через два дня после арестов на фирме «Симэкс». Я растолковал ему положение нашей группы, и по обоюдному согласию было решено прервать все контакты между нами. Во время этой встречи Гарри, не знавший об аресте Франца Шнайдера, все же был очень встревожен и не скрывал этого. Он также не знал, что за его тайным жилищем в Пасси уже тоже ведется наблюдение».

В середине декабря 1942 года на имя Генриха Кенена из Москвы в Берлин пришла радиограмма, в которой ему было приказано навестить немецкого солдата Лео Шаббеля, находящегося на лечении в берлинском военном госпитале «Гинденбург». Генрих Кенен должен был уговорить Лео Шаббеля остаться на службе в вермахте, желательно на штабной работе, которая будет полезна для получения разведывательной информации.

Расшифрованная и прочитанная радиограмма вызвала неописуемый восторг в зондеркоманде, где после тщательного изучения поняли, с кем имеют дело. Мать солдата Клара Шаббель уже находилась в тюрьме за укрывательство парашютистов, отец Анри Робинсон — видный коммунистический лидер, хорошо известный немецкой и французской полиции, находился во Франции, в Париже, что подтвердил Генрих Кенен.

В личном деле, довольно толстой папке, хранящейся в архиве Разведупра, я читал некоторые его радиограммы, которые он, контролируемый гестапо, присылал в Центр. Теперь они стали Историей — под грифом: «Совершенно секретно». Запомнилась фотография, на которой Генрих Кенен сидит на диване рядом со своей женой. До войны он работал в конструкторском бюро одного из московских институтов. На фронт пошел добровольно, был заброшен в Германию, прибыл в Берлин.

Истерзанный пытками и ставший ненужным, Генрих Кенен был отправлен в концлагерь Заксенхаузен и там убит в феврале 1945 года.

21 декабря 1942 года, почти в самом центре Парижа, неподалеку от станции метро «Инвалидес», гестаповцы арестовали, Анри Робинсона. Он был вызван сюда, к этому месту встречи, Абрахамом Райхманом, согласившимся ради спасения своей жизни помогать нацистам. Сюда же в легковой машине в наручниках привезли Леопольда Треппера, чтобы еще раз проверить его согласие сотрудничать с зондеркомандой и продемонстрировать соучастие в аресте важного агента Коминтерна. Провокационный прием, известный полиции во многих странах.

«Бессильный предпринять что-либо, я как бы присутствовал при аресте Гарри», — вспоминал впоследствии Леопольд Треппер.

Согласно гестаповским протоколам, Леопольд Треппер, находившийся в легковой автомашине, якобы указал на человека, которым оказался арестованный — Анри Робинсон.

Хайнрих Райзер и Гарри Пипе доставили арестованного в штаб-квартиру зондеркоманды на улицу Соссе.

В тайном отделении папки, которая была у того с собой, были обнаружены фальшивые бельгийские и швейцарские паспорта, выписанные на имя Альфреда Мериана, Генри Бауманна, Отто Верли и Альфреда Дойяна. Арестованный признался, что он является Анри Робинсоном, сотрудником советской военной разведки.

О своей деятельности он вначале ничего не говорил, но после неоднократных допросов (конечно, с применением излюбленных гестаповских методов) все-таки сообщил адрес своего отеля, где проживал до сих пор.

Отель «Колонель», улица генерала Бертрана, 4.

Когда гестаповцы обыскали комнату, в которой тот жил, то обнаружили там важные улики: копии радиосообщений в Центр, подписанных Отто, сообщения Гарри, из которых следовало, что Анри Робинсон ему подчинен. Письма Леопольда Треппера под псевдонимом «Зоммер» и другие документы.

Попытки некоторых авторов оболгать Леопольда Треппера, обвинить его в том, что он выдал Анри Робинсона и других своих соратников, не выдерживают никакой критики.

Спустя 20 лет после окончания Второй мировой войны бывший начальник парижской зондеркоманды Хайнрих Райзер, рассказывая о своих «подвигах», сказал правду:

«Я боролся против Красной капеллы еще до того, как была создана зондеркоманда. Арест четы Сокол — моя заслуга. Мы не подозревали, что они работали на русских. Думали, что речь идет лишь о группе Сопротивления, подчиняющейся Лондону. Их сразу же затребовали в Берлин. И если пытали, то в Берлине, а не в Париже... Каца арестовал лично я. Мы взяли его с помощью Райхмана, «сапожника» из Брюсселя, ему были известны некоторые адреса людей, связанных с Кацем. Я за всеми установил наблюдение, но безрезультатно. Но после ареста Большого шефа Кац словно обезумел: постоянно менял пристанище. Однажды ночью он скрывался у своей знакомой коммунистки, на которую Райхман нам уже указал.

Наблюдатели предупредили меня, и я отправился арестовать его...

Большой шеф не выдал никого из своих агентов хотя бы по той простой причине, что его об этом никто не просил. Если бы он предал их, мне, наверное, было бы об этом известно: я ведь работал там постоянно».

И, как пишет Жиль Перро:

«Райзер уселся поглубже в кресло, его жесткие глаза сузились, руки он сжал так, что побелела кожа на суставах.

— Слушайте меня внимательно, мсье. Если вы хотите что-то понять в этом деле, вы не должны верить ни единому слову, сказанному о Большом шефе в донесениях гестапо. Вы меня поняли? Ни единому слову!»

«Я присутствовал не на всех его допросах, — вспоминал бывший капитан абвера Гарри Пипе, — далеко не на всех, ведь вскоре после его ареста я вернулся в Брюссель, на службу. Но могу дать гарантию, если Большой шеф и заговорил, то не из страха перед пытками или ради спасения жизни. Он был не из таких, как Райхман или Венцель. Если бы он решил молчать, то и под пытками ничего бы не сказал, я уверен в этом... О, он был очень умен и очень тверд! Обманул нас всех!.. Треппер заговорил, это правда, но сказал только то, что было предусмотрено. Таков был его долг. Как ни странно, своим молчанием он предал бы Москву».

В своем последнем, предсмертном письме, написанном в камере берлинской тюрьмы Плётцензее, Анри Робинсон назвал тех, кто выдал его гестапо.

Леопольд Треппер к его аресту не причастен, иначе он бы так и написал: «Меня выдал Отто».

Там написаны другие слова:

«Предан мужчиной, единственным имевшим связь и адрес, полученные от вас».

Мы не знаем, встретились ли после ареста Анри Робинсон и Генрих Кенен в гестаповских застенках на допросах или на очной ставке, и, наверное, это теперь не так уж важно. Несомненно одно — фактически Гарри был схвачен с помощью «человека из Москвы» и Абрахама Райхмана. В своей записке он так и написал, так как не знал ни имени, ни клички неизвестного ему посланца.

Спасаясь бегством от наступающих войск союзников в июле 1944 г., зондеркоманда, учитывая заслуги Абрахама Райхмана, пощадила его... После войны он был арестован бельгийскими властями и приговорен за сотрудничество с оккупантами к длительному тюремному заключению. Его дальнейшая судьба неизвестна.

Упоминаемый Анри Робинсоном друг — Медардо Гриотто, арестованный в декабре 1942 г., был его ближайшим соратником. Профессиональный гравер, он изготавливал необходимые документы для членов группы, был радистом, выполнял другие поручения. Приговоренный к смерти, Медардо Гриотто 15 апреля 1943 г. из парижской тюрьмы Френ был перевезен в Германию и помещен в берлинскую тюрьму на Лертерштрассе.

28 июля 1943 г. Медардо Гриотто вместе с Альфредом Корбеном и Робером Брейером были обезглавлены на гильотине в каторжной тюрьме Плётцензее. По свидетельству священника, они умирали мужественно.

7. Здесь Анни со мной, предупредите Сисси. Обезглавлен или расстрелян. Победа наша. Ваш Г.

Так заканчивает свое предсмертное послание Гарри — Анри Робинсон. Он не ошибся, предвидя такой исход.

Арест и мучительные допросы в казематах парижской зондеркоманды, затем — в берлинской каторжной тюрьме гестапо на Принц-Альбрехтштрассе, 8. Гестаповцы жестоко пытали Гарри. Пытаясь сломить его волю, угрожали расстрелять сына Лео. Робинсон молчал. С его губ не сорвалось ни слова, он не назвал своих товарищей по борьбе.

Снова Париж — 2 апреля 1944 года, после чего следы Гарри теряются.

Документы гитлеровской зондеркоманды, которые бы могли рассказать о последних днях этого выдающегося коминтерновца и антифашиста, не сохранились и, вероятнее всего, были уничтожены. Согласно предположениям некоторых историков Анри Робинсон был застрелен якобы за попытку к побегу. За несколько дней до освобождения Парижа.

Ни цветов, ни могилы у того, кто мечтал, что мировая Революция всколыхнет всю нашу планету, как гигантскую застоявшуюся зыбь. Его последние, предсмертные слова: «Победа наша!» как завещание — напутствие живым, звучат сегодня прощальным набатом.

ПОСЕЯННОЕ ВЗОЙДЕТ

В историческом центре Парижа, там, где расположены памятники великой французской культуры — Лувр и собор Парижской Богоматери, где в соборе дома Инвалидов хранится прах Наполеона, на улице Варенн под номером 77 стоит старинный особняк Бирона.

В этом доме, где сто лет назад жил выдающийся французский скульптор Огюст Роден, располагается музей, носящий его имя.

Напротив северного фасада, на уровне земли, стоят на постаменте шесть бронзовых фигур — «Граждане Кале» работы Родена. Памятник высочайшей нравственной силе духа людей, добровольно решивших принести себя в жертву ради других.

Их поступок — одно из самых драматических событий в истории Франции.

В 1347 году, после героической защиты Кале от войск английского короля, длившейся почти год, голод вынудил защитников города сдаться. Эдуард III стал угрожать разрушить Кале до основания и уничтожить всех его жителей. И тогда шестеро граждан осажденного города, с веревками на шее и городскими ключами в руках, решили явиться в лагерь короля, пожертвовать собой, чтобы спасти оставшихся в живых. Шагнули навстречу смерти и обрели бессмертие на века.

Покрытые зеленой патиной времени бронзовые фигуры «Граждан Кале» и сегодня потрясают своей духовной силой сердца и чувства тех, кто приходит сюда увидеть работы Огюста Родена.

Пожилые и старые мужчины, с веревкой и ключами в руках... Скульптор выбрал самый напряженный момент в этом неравном поединке грубой силы и неукротимого духа, когда граждане приняли решение пойти в лагерь противника.., Когда каждый из них, предвидя неминуемую гибель, думает о своей смерти. Их фигуры, согнувшиеся от тяжести принятого решения, их позы, их руки, опущенные вдоль тела, вопросительно протянутые к нам, как будто бы говорят нам: «У нас нет другого выбора, и мы не можем поступить иначе...»

В пятнадцати минутах ходьбы от музея Родена находится станция метро «Инвалидес». Там, в декабре 42-го, был схвачен гестаповцами один из героев Красного оркестра, Гарри — Анри Робинсон, отдавший свою жизнь во имя живых.

Весной 45-го, после взятия Берлина — столицы гитлеровского рейха, советские солдаты нашли в тюремной камере № 9 берлинской каторжной тюрьмы Плётцензее небольшой листок бумаги. Он чудом сохранился под слоем обвалившейся штукатурки.

Характерным твердым почерком, по-немецки написаны слова, обращенные к нам, живым. Их автор — Харро Шульце-Бойзен написал это письмо незадолго до казни:

Спроси себя в этот час роковой:

А стоило жизнь так пройти?

Ответ один, он такой простой:

Мы были на верном пути...

Пусть мы погибнем. Но вера жива:

Посев наш скоро взойдет.

В тюрьме не увидишь правды слова,

Услышит их весь наш народ.

Топор и веревка нас не страшат —

Не выиграть ими спор.

Пусть судьи суд свой неправый вершат,

Не вечен их приговор.

Харро Шульце-Бойзен был повешен 22 декабря 1942 года в берлинской тюрьме Плётцензее.

Красный оркестр погиб, растерзанный гитлеровскими палачами.

Граждане разных стран, сыновья и дочери разных народов были солдатами тайного, незримого антифашистского фронта, организации, которую мы называем Красным оркестром. Эти люди закрыли собою брешь, пробитую в рядах советской разведки сталинским террором и стали жертвами гестапо.

Выбирая путь борьбы и сопротивления нацизму, не каждый из них понимал, какие адовы муки их ждут, какой тяжкой и жестокой будет расплата. Сильные и слабые люди, мужчины и женщины, по-разному они вели себя в фашистских застенках, шли в свой последний бой и уходили в небытие... И погибли — во имя Победы.

Я вспоминаю бронзовых героев Огюста Родена, когда думаю о Красном оркестре, о тех, кто не вернулся с поля боя, погиб во имя нас, живых... Вспоминаю своих товарищей, с которыми ходил в атаку и прыгал с танка во вражеские окопы... Вспоминаю тех, кто был солдатом Великой Отечественной войны, кто жертвовал собой ради нашей великой Победы.

Наша память о тех, кто сражался, — их высшая награда.

Подвиг героев бессмертен.

Посеянное — взойдет.

Москва — Берлин — Копенгаген — Москва

1986 — 2004 гг.

БЕСЕДЫ О КРАСНОЙ КАПЕЛЛЕ{19}

ТРЕППЕР ЛЕОПОЛЬД (ЛЕВ ЗАХАРОВИЧ). БЕСЕДА 13.01.1969 г.

Часть первая.

Мой первый контакт с Главразведупром был в первой половине 36-го года. Неверно, что пишет Перро про Фантомаса{33}, он жив. Дело было в том, что все происходившее до 36-го г. связано с тем, что я помогал работникам Разведупра, которые работали во Франции. Помощь заключалась в том, что в 30, 31, 32-м гг., когда нужно было несколько человек или нужно было знать, скажем, адрес. Скажу другое, что вы поймете, как далеко мы шли в связи с этой работой. Был у меня случай с одной девушкой. Нужно было переключить ее на эту работу. Ее называли троцкисткой. Вы представляете, как от нее отодвинулись. Мы привлекли ее, она пошла на работу. У меня были такие контакты, сам непосредственной разведработой не занимался. Но почему же пришлось бежать из Франции? Дело в том, что произошел первый крупный провал. Провалился Штром. Там оказались товарищи, которые разрешали себе то, на что не имели права. Например, для своих работников он среди других дал и мой адрес. Когда начался провал, в руках французской контрразведки оказались какие-то таинственные письма, написанные на мой адрес. Расследование показало, что (Штром и молодая женщина-врач были арестованы) мне грозит тоже арест, а я был известен как партийный деятель, и все это могло скомпрометировать партию. Тогда я получил указание ЦК Французской партии немедля исчезнуть. А Перро дает эту часть книги на основе документов, которые он нашел в префектуре полиции, где для них я был связан со шпионажем.

Я приехал в Берлин. Этот рассказ тоже идет по данным французской контрразведки. Я совершенно спокойно сел в поезд и уехал. В Берлине встретился с Вальтером, который руководил МОП Ром, он меня принял, провел в Берлине 8 дней, оттуда приехал в Москву. Поселился на Воронцовом Поле, в доме для политзаключенных. Через три или четыре месяца приехала жена с ребенком. Родился в Париже в 31-м г. Приехала в 33-м г. Я жил в Москве, с Разведупром не имел ничего общего, связан был с КИ и секцией Компартии Франции.

Во Франции проходил еще один процесс, связанный с нашими разведчиками, и обвинение пало на компартию. Среди арестованных был работник «Юманите» Рикье, который будто был главным провокатором, из-за которого была раскрыта вся сеть. Шума тогда было очень много, в партии работал Жак Дорио, который тоже каким-то образом дал подтверждение, что руководство партии связано с советской разведкой. Дюкло должен был уехать. Меня послали в Комуниверситет Запада им. Мархлевского{34}. С Дюкло был знаком по партийной работе в Париже.

Было заседание в Колонном зале, в президиуме сидел Дюкло, увидел меня, машет рукой, встретились в перерыве. Чем тебе помочь? Ничего не нужно. Как жена? Вот тогда меня и направили в Комуниверситет, кончил в 36-м, стоял вопрос о поездке на работу в Польшу или обратно во Францию. Там уже начиналось движение за единый фронт. Вот тогда и возник вопрос о Рикье. В Разведупре меня встретил легендарный человек — Берзин. Говорили о задаче, которую мне поручали. Сушествовала уверенность, что виноват Рикье, что он главный провокатор, но прямого отношения к организации он не имел. Ситуация складывалась сложная. Противники усматривали руку Москвы, в компартии — агентов Советской России, а французские коммунисты упрекали руководство компартии — как мог проникнуть провокатор.

В начале 36-го г. были освобождены первые осужденные по этому процессу, приговоренные на четыре года. Они приехали и стали опровергать разговоры, что виновен Рикье. Товарищи обратились о предложением — нужно разобраться, надо проверить, что произошло. Тогда назвали мою фамилию — Домб. Это была моя кличка еще с Домброво, где я начинал работу. От Домброво я взял первые четыре буквы.

В то время многие отправлялись в Испанию. Берзин сказал:

— Вы можете встретить много своих знакомых, старайтесь выбирать гостиницу так, чтобы не встречаться.

Тогда начались наши разговоры. Берзин развивал много идей, о которых теперь пишут. Как сейчас в Европе, что с нацизмом. Говорил, что война, наверно, будет. Вам, коммунисту и партийному работнику, знающему Европу, могу сказать, что мы еще не подготовлены, не с точки зрения армии, но с точки зрения знания противника. Мы очень шаблонно еще знаем, что происходит в Германии. Он стал развивать некоторые мысли, которые потом толкнули меня к определенным выводам, в 38-м г. У нас есть товарищи, говорил он, которые считают, что разведработа — это только конкретные факты, конкретная информация. Получить, направить какой-то материал военного или другого характера. Теперь нам нужны, вопервых, хорошие коммунисты, разбирающиеся в политике, дипломатии, экономисты, знающие военное дело. Нам нужна уверенность, что они нас смогут проинформировать о перспективах.

Я уехал, получил адреса двух адвокатов. Андре Филипп, независимый социалист, и Ферручи с Корсики. Когда пришел к Ферручи, у него пластинки — советские песни, поставил пластинку, думал, это наигранное. Сказал, что мне нужно. Ферручи сказал — у вас в Москве думают, что это правда. Учтите, сказал он, тот, кто предал сеть, был главный резидент. Я расскажу всю историю, потом будем искать документы. Оказывается, что человек, который был тогда резидентом, уже после ареста Фантомаса, а работать начала другая группа. Связали обе группы, начали со второй и дошли до первой. Этот человек раньше работал в США, его направили туда из Разведупра. Он знал отлично английский, ему дали американский паспорт. Однажды при проверке документов в Панаме насела на него американская полиция и установила, что паспорт поддельный. Человек был мелкой душонки, за подложный паспорт в то время можно было получить десять лет — больше, чем за разведработу. Для разведки он еще ничего не сделал, но успел провалиться на паспорте. Ему предложили выбор: вы остаетесь американским гражданином, но надо придумать, чтобы вас отозвали из США в другую страну. Вероятно, американцы намеревались сохранить этого человека до нужного им момента. Так же как англичане, которые не трогали германскую сеть до самого начала Первой мировой войны, потом взяли всю сеть в первые дни{35}.

В Париже нужен был наш новый резидент, и этого человека послали туда взамен арестованного Фантомаса. Приехал с женой, которая, как оказалось, была главная стерва. Понятно, что люди бывают умными после. Он жил роскошно — было много денег, менял машины, это потом вспомнили. Работал года два и все время находился в контакте с американским военным атташе. Когда его арестовывала французская полиция, у него дома нашли 23 письма и ответы — всю переписку, которую он вел с американским атташе.

Аресты во второй резидентуре произошли совсем случайно, арестовали двух-трех, но полиция шла по следам первой резидентуры. И еще не зная, кто он и что он, полиция напала на его след. Тогда французская контрразведка сконтактировалась с американцами. Он получил указание из Штатов выдать всю резидентуру, а его начали спасать. В печати начали шуметь, сообщили, что среди арестованных есть американский гражданин. Во всей американской прессе началась кампания — нельзя невинного человека, американского гражданина держать в тюрьме. В это время он уже передал полиции всю резидентуру. Рикье сделали козлом отпущения. Через четыре недели, к большому удовольствию Разведупра, его освободили. Сообщали о поведении арестованного, приводили его слова на допросах, что он считает ниже своего достоинства отвечать на нелепые вопросы, что затронута его честь как американского гражданина. В итоге американцы были довольны, французы тоже, но, к Несчастью, Разведупр тоже был доволен. Здесь считали, что он спасся с женой, Рикье виновник провала, но только одно было не ясно. Резидент заявил, что ему лучше не возвращаться в Москву. Согласились, что так будет лучше, нужно сохранять конспирацию. Он не возвращался два или три года.

Когда удалось раскрыть это дело, его держали в резерве. Может быть, он уехал в Америку, не знаю.

О всех событиях мне рассказывал адвокат. Но это еще ничего не значило. Нужно подтверждение. Ферручи сказал:

— Сегодня ночью я сюда принес все архивное дело — на одну ночь. Стоить это будет столько-то.

Адвокат договорился с чиновником, принес, я прочитал. Там раскрылись американские методы работы. Вели себя осторожно, подсказывали, что и как сообщать в Москву.

Потом я все уточнил у второго адвоката и возвратился в Москву.

Теперь англичане пытаются создать впечатление, что Красная капелла сначала действовала против Англии. Это абсолютно неверно. Наша задача была поехать в Европу, создать базу, собирать первые источники, готовить их на случай войны с Германией. Это было с самого начала. Указание было никакой оперативной, агентурной деятельности не проводить. Ну, конечно, если бы попадались какие-то материалы, для разведчика было бы неестественно не обратить на них внимания.

В 38-м г. летом началась настоящая подготовка. Все шло в направлении на случай войны.

Красная капелла имеет пять этапов своей деятельности. Конечно, приблизительно. От 38-го примерно до нападения на Бельгию (май 40-го г.) — подготовительный этап работы. От мая 40 г. до начала нашей войны с Германией второй этап. (Позже скажу, что было здесь характерного.) Третий этап — от начала нашей войны с Германией до 24 ноября 42-го г. — это крупнейший этап деятельности разведывательной и подготовительной работы в период после моего ареста. Четвертый этап, который менее всего известен, это не те четыре месяца моего ареста, которые, я считаю, являются главным, самым сложным периодом деятельности моей личной и всей группы. Это этап разоблачения заговора немецкой разведки по всем направлениям — гестапо, абвер и т. д. — против советской разведки. И не только против разведки. Большая игра имела политический, дипломатический характер. Этот период продолжался до того момента, когда нам удалось переправить в руки Жака Дюкло окончательный документ, который раскрывает суть всего, что происходит. В Москве он был передан Димитрову, затем передан непосредственно или через ЦК начальнику Главразведки. Потом был этап до моего побега из гестапо и последний этап, который имел больше контрразведывательный характер, — этап от побега моего до освобождения Парижа. Так имеется пять этапов деятельности.

Понятно, что по характеру и направлению деятельность Красной капеллы шла в одном направлении. Следует сказать, что в своей работе я начал реализовывать идеи и мысли, высказанные когда-то мне Берзиным. Я не был военным специалистом, все, что об этом расписывают повсюду, — проходил школы разведки, был генералом и т. д., — это ложь. Никаких школ разведки не проходил. Единственная моя жизненная школа — это компартия, подпольная работа. Все. Но откуда взялся генерал? Когда я был арестован немцами, они говорят так:

— У нас есть данные, что вы были полковником. Но мы этому не верим. По тем задачам, по проведенной работе, характеру работы вы были генералом Советской армии.

Я ответил:

— Если вам так нравится...

Немцам нужен был генерал. Как им, по их немецкой логике, можно было понять, что такая организация, как Роте Капелле, могла обходиться без генерала.

Очень важная деталь, когда мы начали работу, начали встречаться с немцами, нам удалось увидеть и понять немецкую психологию. Это было очень важно. До того я знал только немцев-коммунистов, но с первых встреч с другими, когда они пришли в Бельгию, я начал изучать их. Как они думают. Жиль Перро, независимо от неточностей в его книге, он увидел, что во Франции, Бельгии, Голландии, Берлине действовали группы, руководимые коммунистами, антифашистами, у которых главное было борьба не на жизнь, а на смерть с нацизмом. Нашим плюсом было то, что мы знали до конца, чего мы хотели. Организационно — техника, подполье создавалось то, что ни немцам, ни французам, ни американцам, ни англичанам невозможно было понять. По документам в Берлине, с которыми знакомился Перро, дело выглядело так, что после моего ареста столкнулись с новой школой разведработы. Что эта школа далеко превосходила старые понятия. Была ли это новая школа? Была. Это была партийная, коммунистическая школа подпольной работы в военное время, с задачами военного характера при использовании всех тех преимуществ, которые мы, как коммунисты подполья, имели. В сравнении, предположим, с работой групп французской разведки, которые таких преимуществ не имели. Был такой французский полковник, забыл его фамилию, который был одним из руководителей французского Сопротивления — Реми{36}. Он жив и сейчас. Прочитав книгу, он прислал мне письмо. «Хотя мы теперь политически-идеологически думаем различно, но во время войны мы совместно вели борьбу с нацизмом. Я нашел первого человека, которому могу подать руку». Это высшая похвала. Потом наодной встрече он говорил: «Сколько людей мы погубили тем, что не умели приспособить нашу работу к тем принципам подпольной работы, которые требовались, к условиям борьбы с нацизмом». «Я не мог проявлять недоверия к людям своим и скрывать от них, где я живу. А Гран шеф имел двадцать квартир, и каждый, с кем он встречался, был уверен, что он ему очень близок, потому, что приходил в его квартиру, именно в ту, где он жил».

Уезжая, я говорил, войны еще не было, дайте мне хороших двух радистов, не давайте мне агентов, не давайте людей. Если будет хороший специалист военный, пожалуйста, такого мне пришлите. Я его буду держать в большой конспирации, чтобы он никогда не провалился, но который оказывал бы мне помощь, разбирался бы в тех вопросах, которых я не понимаю. Есть и другие вопросы — политические, экономические, всякие, знающих эти вопросы я найду на месте. Пусть приедет самый умный человек, это будет один на сотню, чтобы он стал крупным источником. Он останется только агентом, который будет получать и передавать. Нам нужно искать источники в каждой стране. Для этого надо искать других людей. Прибывший человек потеряет два года, чтобы акклиматизироваться, чтобы выглядел так, как все другие, окружающие его. Чтобы он не оглядывался, когда совсем не нужно оглядываться. Чтобы он не жил в состоянии, будто ему всегда что-то угрожает. Я имел в этом уже некоторый опыт. Был такой случай. Я контактировался с одним из работников посольства. Дал ему телефон, чтобы он мог звонить мне в случае особой важности. Сказал ему:

— Задолби этот номер. Запомнил? - Да.

— Все в порядке.

Два месяца спустя задержали его на улице, взяли на два часа. Переписали всю записную книжку, в том числе и мой телефон. Это был номер первой резервной точки, созданной на всякий случай. То была база по скупке старых автомашин. Туда потом направил одного работника отсюда. Начали работать, и вот номер из телефонной книжки все разрушил. (В первую поездку.)

Уезжая, я сказал, что люди, работающие в организации, должны быть уверены, что они не провалятся из-за такой вот телефонной книжечки.

Через несколько дней пришел из префектуры. Прибывший человек был неопытный, и он раньше времени выскочил через окно, хотя опасности никакой не грозило. Из префектуры только попросили документы.

В Париж я приехал после партийной работы, которую вел в Палестине. Там были забастовки, были тюрьмы. Партия отправила меня во Францию. Приехал один, потом приехала жена. Жил в маленькой комнатушке. У меня были документы, у жены нет. Через месяц мне говорят — могут быть неприятности. Приходит инспектор из префектуры:

— Вы уже месяц живете здесь с вашей женой, надо это оформить.

Пригласил его в другую комнатку, достал бутылку. Сказал ему:

— Пусть это будет между нами. Это же не моя жена. Ты хочешь, чтобы я оформлял ее документы?

А если бы я сделал, как тот товарищ, что выпрыгнул в окно. Его не трогали до начала войны, а началась война — Шрайбера посадили как подозрительного в лагерь, потом из французского лагеря его переправили в неоккупированную зону. Удалось освободить, он вернулся в Лион. Запретил ему поддерживать с нами связь. Дал деньги, устроился на работу. И все же он вошел в контакт с группой в Лионе, попался, погиб в лагере. Жена его в 40—41-м гг. очень много мне помогала, живет теперь в Москве.

Первый этап — 38-й г. — подготовительный. Наше первое прикрытие называлось не «Симэкс». Базу мы создали в Бельгии. То было... (Фирма по изготовлению, торговле плащами.) «Руа дю Каучук». Возглавил Гроссфогель, изумительный товарищ. Только о нем, о его жизни можно написать книгу. Я его знал с семнадцатилетнего возраста. Он из старой французской семьи в Страсбурге, потом переехал в Бельгию. Когда-то приезжал в Польшу.

Было 32 магазина «Руа дю Каучук» и фабрика. Он был директором-ревизором.

У меня был принцип — я не покупаю агентов. Сегодня я его куплю, завтра его купит другой. В отношении наших работников у меня тоже расходились принципы с Разведупром. Я жил в Союзе, когда существовал партмаксимум. Наш человек уходит на работу, он остается в тех же условиях материальных. Другое дело, когда нужно делать какие-то расходы на квартиру и т. д., но делать так, чтобы что-то наживать, это было чуждо.

Я привлек Каца. Мне сообщают — надо платить 220 долларов. Я отвечаю: нет. Почему?

— Это мой близкий друг и не хочу его деморализовать.

Если бы я ему предложил такие деньги, он бы обиделся.

Во время войны у меня был такой принцип — все получают одинаковое жалованье. Я говорил раньше — если во время войны мы не создадим свою финансовую базу, можем оказаться в затруднительном положении. Я не мог ждать, когда привезут из Москвы деньги. Надо мной подсмеивались в 38—39-м гг. Не было еще случая, чтобы хоть одному разведчику удалось создать собственную финансовую базу. Это — хозрасчет? Я сказал — дайте мне 20 тысяч долларов. Взял эти деньги, вложил в «Руа дю Каучук». В Бельгии существовала такая фабрика плащей. Мы пришли туда и говорим — вы работаете только на Бельгию. Давайте мы создадим контору для экспорта. Вы будете получать процент от прибыли независимо от наших убытков, если они возникнут. Потери на вас не будут падать. Так возникли заграничные отделения «Руа дю Каучук». Расчет был такой, если немцы и оккупируют Бельгию, наше общество с филиалами сохранится. Филиалы создавали в Копенгагене, Стокгольме, Осло и других местах, филиалы, в которых могли сидеть наши люди, частично для самостоятельной работы, для пересылки документов, которые шли из Бельгии, Франции.

В самом начале я чуть было не попался. У меня 20 тысяч, я должен положить их в банк, открыть счет, положил пять тысяч, сказал, что являюсь директором фирмы. Все было в порядке. Обычно все оформляют в течение недели — чековая книжка и т. д. Прошу Гроссфогеля — пойди узнай, почему задержка. Я выступаю под фамилией Миклера из Канады. Возвращается, говорит — страшное дело: две недели назад международная полиция раскрыла какую-то организацию — во многих банках появились фальшивые чеки. Оказалось, что некоторые владельцы чековых книжек — дельцы-авантюристы. Теперь для порядка посылают на место жительства клиента запрос — какова его финансовая база, обеспечивающая его деятельность. Такой запрос направили и в Канаду. Когда узнал об этом, у меня потемнело в глазах. Оттуда придет ответ — никакого Миклера нет, есть какой-то бедняк Миклер, лавочник, живет в Оттаве... Начнется веселое дело. Что делать? Выяснил — кто директор банка. Пришел, хочу поговорить с вами наедине... Я открыл у вас счет, ответа пока нет. Вы ждете ответ на запрос из Канады. Вы его не получите, и я хотел бы вас просить немедля отозвать ваш запрос назад. Я расскажу, в чем дело. Я приехал сюда с другой миссией. Я должен добиться освобождения нескольких десятков евреев, которые находятся в концлагерях, у которых большие счета, эти деньги перевести сюда. В Канаде открывать дело нельзя, там большой налог на капитал, уходящий за границу. Учитывая обстановку в Германии, моя миссия очень деликатна — надо спасать не только деньги, но и людей. Было это в начале 39-го г., когда в Германии был уже страшный антисемитский разгул. Ответ из Канады приведет к тому, что все планы будут сорваны, к этому делу будет привлечено внимание. Десятки людей останутся под угрозой смерти.

Разговор был очень точный, конкретный, возымел нужное действие. Директор воскликнул — почему вы не пришли раньше, я бы это сразу понял. Ваши друзья — это мои клиенты по 25 лет. Я верю вам... Он при мне дает распоряжение немедленно отозвать запрос. Потом дружба закрепилась хорошим ужином с ним, с его женой, с руководителями нашей фирмы.

Потом я сам организовал изготовление документов, отправлял их в Центр. Делали раньше так: брали старый паспорт, смывали фамилию, брали телефонную книжку, находили фамилию, того же Адама Миклера — происходит из Польши, живет в Канаде. Считалось достаточным. У меня выработался принцип: паспорт должен выдержать. Человек может не выдержать, но паспорт должен.

Началась война. До того как немцы вошли в Бельгию, англичане вступили туда на четыре дня раньше, а их контрразведка — на десять дней раньше. Искали пятую колонну, смотрели документы. В один прекрасный момент, за три дня до прихода немцев, является бельгийская полиция, инспектор: «Вы должны явиться тудато, вам угрожает интернирование». — «Мы канадцы». Полицейский возразил, но вы родом из Памборга, который принадлежит немцам. Жена достает энциклопедию, показывает полицейскому. Этот город польский. Полицейский согласился, понял, но я понял, что нам передышка на несколько часов. Я боялся, что придет не бельгийский чиновник, а англичанин, а я английского не знаю, но происхожу из Канады...

Тогда мы еще контактировались с советским посольством. Переправил туда жену с ребенком, которому было три года. (Жена ехала из Союза как французская учительница, ехали через Хельсинки, там были таксисты-белогвардейцы, сын слышал русскую речь и называл их по-русски — дядя. Пришлось объяснять — за месяцы пребывания в России сын научился произносить несколько русских слов.)

Сам тоже покинул квартиру. Могла бы возникнуть сложная перспектива, попал бы к англичанам, отозвали бы в Москву, пришлось бы объяснять — не английский ли я агент.

Через день пришли немцы, к этому времени у нас были подготовлены документы, Не иностранцы, а бельгийцы, или фламандцы. Я стал Жаном Жильбером. Я знал, что настоящий Жильбер уехал из Антверпена, что его там нет и он не возвращается туда. Случилось другое, он вернулся через год и его арестовали вместо меня. Он просидел полгода в концлагере, пока меня не арестовали.

Англичане вступали в Бельгию с победными песнями, отступая через несколько дней, взрывали за собой все, чтобы задержать немцев. В Брюсселе много канав, которые свободно перешагнет человек, пройдет танк, но мосты с окружающими домами повзрывали. Жил в Лякен. Нужно было переправиться на другую сторону. Утром вышел на улицу. Стоял паром, на котором переправляли только немцев. Встречаю немецкого лейтенанта:

— Наконец вы пришли. Хайль Гитлер! Я фламандец, скрывался на этой стороне, прошу помочь вернуться обратно.

Лейтенант был доволен, нашел приятеля. Переправил на пароме на другую сторону, где жил Кент. Было часа четыре утра, мы у Кента на квартире отправляли первые шифровки о том, что Брюссель занят немцами. Передатчики еще не нужны были, связь шла через курьеров.

Настоящая разведывательная работа началась с первых дней захвата Бельгии немцами. Первое время Бельгия была главным объектом. Нам в какой-то степени сопутствовало счастье. Было задание с первыми группами германской армии продвигаться в Париж, видеть германскую армию в действии. В то время как в Европе, так и у нас ходили всевозможные легенды по поводу того, что представляет немецкая армия. Хотя по военным делам я был профаном, но соображал, что имеет значение.

Часть вторая.

В книге Перро{20} история провала в Брюсселе описана неточно. Провал произошел не потому, что гестаповцы сумели запеленговать наш передатчик. Они его искали и не находили. Помог им нелепый случай.

Район ул. Атребат населен фламандцами, придерживающимися старых консервативных взглядов на мораль, религию, связанными с церковью, ханжествующими. Этого недоучли. На ул. Атребат была конспиративная квартира, где жили Познаньска и Рита. Но к ним часто приходили члены организации. Соседей это насторожило, показалось, что девушки легкого поведения. Заявили в полицию, полиция совершила налет и наткнулась на конспиративную квартиру, которую гестапо так долго разыскивало.

В тот день я назначил встречу Ромео (Шпрингеру){21}, который должен был принести сведения о базах германских подводных лодок вблизи Антверпена. Я пришел несколько раньше, постучал, как обычно было условлено. Вместо девушек мне открыл человек в штатском. Я сразу понял, что произошел провал. Аламо{22} стоял в глубине комнаты за стеклянной перегородкой. В момент опасности мысль работает острее. Когда я увидел незнакомца, сказал ему:

— Извините я не сюда, кажется, попал.

— Заходите, заходите.

— Когда открывается гараж, вы не можете сказать? (Напротив стоял большой гараж.)

— Нет, не знаю.

— Где может быть сторож?

Попытался уйти, гестаповец в штатском сказал:

— Вам придется задержаться.

— Надолго?

— Начальник придет через час.

— Я не могу. Поезд уходит через сорок пять минут.

Начал возмущаться. Это не действовало. Сказал, что ему за это придется отвечать: идет война, и он не может срывать снабжение вермахта. Показал убедительное удостоверение Тодта. Это поколебало, но не убедило. Я стал настаивать, потребовал, чтобы позвонил своему начальнику. Наконец согласился. Прочитал по телефону содержание удостоверения. Написано оно было в самых решительных тонах: такой-то выполняет работу для вермахта, всем оказывать всяческое содействие, помощь. Бумага большая с печатями, высокими подписями. Короче, какой-то начальник обругал гестаповца и приказал освободить.

Я вышел, но с минуты на минуту должен был появиться Ромео. Он нес важнейшие сообщения и никак не должен был попасть в ловушку. Я знал, с какой стороны должен был появиться Ромео. Стал его ждать на углу квартала. Вскоре я увидел его. Шел неторопливо, развязно. Остановил его.

— Донесения с собой?

— Ну конечно.

Он полез в карман и вытащил пачку бумаг. Я накинулся на него — как так можно.

— А чего особенного, — ответил он.

Сказал ему, что произошло. Мы постарались побыстрее исчезнуть.

Из магнитофонной записи:

Как Гиринг{23} попал на след Красной капеллы? Работника разведупра арестовали в Праге. Он должен был куда-то только ехать через Прагу, потом через Бельгию, Францию куда-то в Америку. Ему было сказано — если попадешь в тяжелое положение, то мы тебя свяжем с нашим товарищем Отто{24}. Он больше ничего не знал, но Гиринг узнал от него задолго до всех событий, что есть в Бельгии Отто.

Когда позже в одной из расшифровок он обнаружил Отто, он уже понял. С 39-го до 40-го г. бог знает сколько людей к нам приезжало транзитом, и мы должны были доставать документы, давать советы. Я предложил — создадим специальную группу, которая будет заниматься всеми этими делами. Зачем путать различные дела.

Для Рихарда Зорге я в течение года отправлял деньги в Амстердам. Получил указание, что он очень нуждается, чтобы из Амстердама получать деньги. У него должен быть счет в Голландии. Он работал для голландских газет, естественно, что он мог иметь банковский счет. В этих сферах мы имели хорошие связи. Один из людей, которой в то время был крупным финансистом, являлся когда-то самым близким другом Карла Либкнехта. Коммунист стал крупным финансистом Ван Ферденель, и, когда нам нужно было что-то сделать, мы обращались к нему. Кроме того, он был крупнейшим специалистом по алмазам, бриллиантам. Мой связной из торгпредства занимался покупкой и продажей бриллиантов. Раз сказал мне, что получил из Москвы указание по этому поводу. Спросил, не могу ли я ему в этом отношении помочь. Я пошел к этому Клейнхазу, кажется. Он страшный чудак, человек, который имел миллионы, жил по-спартански. А партия имела деньги, сколько нужно. У него был талант на финансовые дела. Когда я к нему пришел, он говорит:

— Ну хорошо, это же несчастье — Советский Союз привез много алмазов, продает за гроши и теряет миллионы. Тот, кто здесь сидит, не понимает в алмазах.

Тогда я ему говорю: «Я тебя сконтактирую с торгпредством, посоветуй им». Я свел его с этим товарищем, и он без всякой материальной заинтересованности направлял его — когда продавать, когда покупать. Наш товарищ из торгпредства за несколько месяцев получил такой авторитет, стал перевыполнять план. Если ему говорили до этого — продавай по такой-то цене, он продавал, зачем ломать голову и продавать дороже. Лишь бы план был выполнен. А когда он через него узнавал — подождите два дня, тогда дело пошло... Так и для Зорге, когда мне нужно было отправлять ему деньги, я отправлял. И если бы возник вопрос, пожалуйста — Рихард Зорге имеет счет в банке. Только они стали нас серьезно эксплуатировать. Один должен ехать в США, второй на Кубу, третий туда, четвертый туда.

Помню, в середине мая 40-го г., когда началась война, приезжали четверо. Известно было, что тем, кто из Южной Америки, не надо было получать визы в США. Эти люди приезжают уже в Антверпен и узнают, что все, кто из Южной Америки, должны прийти в консульство США за визами. Кончилось тем, что трех пришлось отправить в Москву обратно. Сомневались — как идти, плохо знали язык. Кроме того, надо было пойти в консульство собственной страны. Был только один парень, ему говорю, дело такое и такое. Он был как аргентинец. Надо идти к аргентинскому консулу, потом американскому. Как делать. Он сказал — пойду. Пробыл десять дней и за это время не только получил визу, но и рекомендательные письма — от аргентинского посла и от консульства Соединенных Штатов. Но это был один из четырех, который знал страну, прекрасно владел языком.

Но язык не самое главное, дело в том, что были люди, родившиеся где-то в Европе, и не знали хорошо языка своей страны. Предположим, если родился в Польше, жил в Канаде. Один такой был в Париже, другой случай с Кентом{25}. Кент ищет квартиру. Звонит по телефону. Это было уже в Париже. Хозяйка говорит, пожалуйста, приходите. А тот говорит «мисью» — мерси, мисью. Хозяйка спрашивает — а вы русский? А русские, проживавшие во Франции, как бы хорошо они ни знали язык, кроме очень незначительной части, отличались своеобразным акцентом. Резало ухо — не месье, а мсью. Тогда я ему говорю, ну, можешь туда не ходить.

Я понимал, что с языком будет трудно, особенно после войны. Трудность ассимиляции в данной стране. Человек, приезжая из другой страны, если он должен играть свою роль, то должно быть как в театре. Но в театре роль играется два-три часа, а здесь годы.

В 40-м г. было много сложных проблем, но работать было значительно легче, чем потом. Надо было отправить код, отправляли код, пусть там регулируют на месте. По поводу четырех приехавших я написал:

— Что вы думаете, что у меня здесь детский сад для разведчиков? Что я буду здесь их готовить?

Как произошла встреча с Кентом, с Аламо. Теперь кому не лень — собираются заработать на «л'Оркестер руж». Товар только подавай. Читал я Александрова{26}, авантюрист, вроде антинацист и просоветских будто взглядов.

Все, что он пишет, далеко все было от действительности. По поводу Кента он придумал целую легенду, что он был крупным работником разведупра в 35-м г. во Франции. Он только забыл одно: в разведке имеют большое значение хронологические данные. И хронология, и фактология. Если бы он посмотрел сколько лет было Кенту в 35-м г., и к тому же он тогда не знал французского языка, стало бы ясно, что Кент не мог быть человеком для очень важных поручений в 35-м г. Получилось, что у него была связь с ЦК Французской компартии. После 34-го г. принято решение запретить использовать в разведке коммунистов данной страны{27}. Это решение было отменено только во время войны. Тогда была уже другая ситуация — была война.

Как приехал Кент. Он приехал раньше. До начала войны в 40-м г. один другого не знал. У меня была тактика, несколько отличная. Если не было надобности, люди друг друга не знали. Я исходил из принципа — если связистом является кто-то, то не играет роли, с кем он связан. Если связист проваливается, он сможет говорить только о своей работе. Опаснее всего, когда человек начинает говорить о работе других. Но когда ему нечего сказать, начнет фантазировать, а всякая фантазия отведет врага на другой след.

Кент приехал весной 39-го г. Указание Центра было, что он назначен на Копенгаген представителем фирмы (плащи) «Руа дю Каучук». Дочерняя фирма, филиал нашей фирмы, которой руководил Жаспар{28}, брат бельгийского премьера, бывший консул. Очень приятный старик, находился на пенсии, но почему ему не заработать. Бельгия заинтересована в экспорте в скандинавские страны. Жаспару сказали, нужно это осуществить, заработок будет неплохой. Жаспар пошел на это, стал директором нашей фирмы. Ездил в Копенгаген, Осло, Стокгольм. Перед Жаспаром открывались все двери. Он умер только три года назад. О всех делах он узнал только после ареста. Но он знал, что идет работа против немцев, но был уверен, что это для англичан. Кент должен был возглавлять филиал в Копенгагене.

Кент учился в разведшколе одновременно с Ефремовым{29}, Макаровым. Они где-то друг друга видели, но фактически не знали. Он должен был оставаться у меня с год, чтобы поработать над языком, ассимилироваться, познакомиться с задачами, которые он должен выполнять на фирме. В Копенгаген он должен был приехать не из Брюсселя. Это все готовилось очень хорошо. Было много предложений, и мы взяли уругвайца, который имеет деньги, молодой и т. д. Жена моя была со мной, была его связистом. С ним я никого не хотел связывать. Встретил я Кента в Генте. Первое впечатление от встречи с ним было хорошее. Испанский он не знал, хотя был в Испании. Туда направили его с подводной лодкой. Действительно ли это было или он выставлял себя так, но утверждал, что плыл на подлодке вместе с Кузнецовым. Что он там делал в Испании, я не знаю. Ошибкой было то, что думали, — если человек перешел этот этап, войну в Испании, он уже подготовлен к разведработе. С Макаровым было другое дело, он себя хорошо проявил в Испании. Он сел в самолет, в котором ни черта не понимал, требовалось бросить бомбы на франкистов. Он поднялся, сбросил и счастливо сел, только ногу сломал. В Бельгию Макаров приехал тоже в 39-м г., несколько позже.

Кент приехал, возник вопрос, как его устроить. Он был очень молод — лет 27, не больше, возможно, и 25 даже. В 39-м г. мне было 35, а он самое меньшее был лет на десять моложе меня. Я ему посоветовал поступить в университет. Устроил его вольнослушателем — детей богатых родителей, которым нечего делать, а денег много, им не нужно приобретать знания. Поселился в маленькой квартирке. Ходил в университет, записывал лекции. Моя жена тоже поступила в университет. Если мне что-то нужно было, чтобы не встречать Кента, связисткой была Любовь Евсеевна. Он должен был готовиться к отъезду. Ему отправили шифр, которым он должен был пользоваться в Копенгагене, но у нас были затруднения с шифровальщиками, тогда было договорено, чтобы пока он занялся шифром. Но у меня были свои правила, то, что я давал Кенту шифровать, были сведения общего характера. Абсолютно знающий все тайны был только Гроссфогель{30}. Его поведение после ареста было героическим, трудно представить себе, как он держался. Он знал, как держаться на случай ареста. Вопрос не в том, останешься жив или нет, но главная задача узнать, что произошло, что угрожает. У нас была договоренность такая — Гроссфогель все сваливает на меня. Сам он шифра никакого не имел, он мог говорить так потому, что в 42-м г. мы уже имели резервную линию связи, которая шла через Французскую компартию. Все шло шифром через Гроссфогеля на партсвязь. Эта линия никогда не была раскрыта. Связь шла через кондитерскую, оттуда материалы поступали (через Жюльетт к одному из главных героев всей Красной капеллы, настоящая фамилия которого была Фернан Пориоль. Радиоспециалист партии, до этого был крупным партийным работником, молодой. Это изумительная личность). Год назад я получил от его жены то, что удалось разыскать в тюрьме, — его стихи, написанные за несколько часов перед смертью. Адресованы они ребенку, которому было тогда три года. Человек этот провел девять месяцев в одиночке, приговоренный к смерти. Перед ним стоял вопрос: или раскроешь, что Отто переправлял в Центр, а он был в курсе, в этом случае жизнь, жизнь твоей жены и ребенка, или смерть. Первые недели, когда он был арестован, он сыграл свою роль. Второй этап — после моего ареста, когда важнейшую роль сыграли двое — Фернан Пориоль и бельгийка Сюзан Спаак. Подумайте, кто это: жена брата бельгийского премьера Спаака, из аристократической семьи. Но это какая была женщина! Большой интеллект, мать двоих детей (девочка 14, мальчик 10 лет). После моего побега она знала: все ж я спас их семью, когда каждую минуту гестапо могло схватить их. Она типичная бельгийка. До того как стала работать у меня, она создала сеть во Франции, с помощью которой спасла около двух тысяч еврейских детей. Не будучи еврейкой, только по зову души. Переправляла детей к крестьянам, в монастыри, имела широчайшие связи.

Кент в начале 40-го г. начал шифровать, но было известно, что он уезжает, поэтому я совсем не посвящал его в местные дела. Он не знал никого — ни Гроссфогеля, ни других. Если ты уезжаешь, зачем тебе кого-то здесь знать. Кроме того, его пришлось учить разведке другим способом. Например, он знал, что должен встретиться с моей женой, она была тоже молода, тоже любитель в разведке. Как-то дала ему номер телефона к нам. Он звонит, потом узнал, что я дома сорвал телефон. Я его встретил, отругал. Кто тебе разрешил, зачем ты взял номер телефона, почему ты разрешил себе звонить.

Перед началом войны он помогал мне только в шифровке и больше ничего, но должен был ехать. И вот нагрянула война — май 40-го г. В первый момент Кент и Аламо — возник вопрос, на какие документы они должны жить. Из Центра для них должны были прислать документы, соответствующие для проживания в Копенгагене. Должны сохраниться указания их отправить домой. Я позволил употребить в разговоре с Гроссфогелем французские выражения, такие же крепкие, как в русском языке. Я буду отправлять людей, когда началась война?! Из-за того, что плохие сапоги (паспорта), это абсурд. Нашлись герои — пожили в Бельгии и домой. Конкретного ничего не сделали. Я дал шифровку — никто не уедет, найдем возможность на месте устроить людей, найти сапоги. Тогда было решено — Кент в Копенгаген не уезжает, и фактически с мая 40-го г. начинается настоящая разведработа Кента. Немцы оккупировали Бельгию.

Макаров приехал несколькими месяцами позже Кента. Он мне понравился, есть люди, к которым питаешь какие-то слабости. Хороший, красивый парень, молодой. Ко мне приехал как техник. Хорошо, войны еще нет, давай попробую. Пришли два аппарата. И что оказалось — он ничего не понимал в радиоделе. Но идет месяц, другой. Он кипит — мне прислали не то, не ту схему. Возможно, это было в какой-то степени верно. Первые аппараты были дрянные. Потом только, когда мне разрешили контактироваться с партией, когда началась война, во время войны, было другое дело. Возникала колоссальная ответственность, чтобы не провалить партийные связи. С началом войны объединялись все силы для борьбы против немцев. Было указано, что контакты с Французской партией имею только я, с Бельгийской компартией только я и Гроссфогель. Там был доктор Добле, член ЦК, он потом погиб.

У Макарова не идет дело, где устроить его? Придумали, что он купит магазин в Остенде, заведовала магазином нашей фирмы там жена Гроссфогеля. Особо крупного значения эта точка для нас не имела. Он купил этот магазин. Но он себя вел так, что не занимался торговыми делами. К тому же он влюбился в заведующую этого магазина.

У меня было мнение Макарова в работу не вводить до начала войны. Он должен был работать радистом. До мая 40-го г. он был совсем чист. Выглядел молодым человеком богатых родителей, приехавшим из Южной Америки. Вдруг говорит — куплю машину. Хорошо, ты купишь себе машину и будут какие-то лишние неприятности с полицией, не говоря о том, что кого-нибудь убьешь. У меня была к нему какая-то слабость, купили машину. Но первым, кого он мог убить, это был я сам. Собрались в дорогу, за рулем он, как сумасшедший. Если машина дает 150, он выжимает из нее двести. Ехали в Остенде, оттуда в Кнок, где у нас был передатчик, предназначенный для Аламо. Прошел дождь, машина перевернулась. Прошло благополучно, но машину разбили совершенно, рн стоит, смотрит и говорит:

— Как вы можете так спокойно относиться?

Схватился за голову:

— Что бы случилось, если бы я вас убил, меня бы десять раз за это повесили.

— Все же я был прав, — сказал я, — машину не надо было покупать. Теперь иди побыстрее найди такси, ноги у тебя молодые.

Был он хорошим парнем. Что касается после 40-го г., в 41-м г. у него начались серьезные ошибки. Когда они познакомились с Кентом, началось то, чего у меня в работе не было. Я всегда вращался в кругу старых коммунистов. Среди этих парней началось нездоровое соперничество. Макаров допустил две-три грубые ошибки, Кент сам написал об этом в Центр. Оттуда получаю распоряжение — Макарова убрать. Макаров ко мне, первый раз увидел у него слезы, говорит — вы же меня погубите. Вы душевный человек, коммунист, но не все знаете, что происходит у нас. Для такого офицера, как я, отозванного с работы, будет все кончено, для меня это конец всему. Я сообщил, что нечего преувеличивать его ошибки, но главное отношение Макарова к существу дела. Центр согласился — пусть остается.

Когда началась война, я знал уже одно: Кент мог бы быть прекраснейшим разведчиком для невоенного времени, а Макаров вообще не мог быть разведчиком, но в нем можно было быть уверенным — когда смерть глянет ему в глаза, он эту смерть примет.

Кент увлекался красивой жизнью. Раз зашли к нему, у него не было 27 комнат, как написал Перро, но было 7. Он распахнул шкаф, в шкафу 15 костюмов, стал хвалиться. Для актера, предположим, это было понятно. Я сказал: «Знаете что, сфотографируйте все это, будете вспоминать, что пришлось вам бросить в один прекрасный момент». Потом мне следователь на Лубянке сказал об этом, когда Кент с Паннвицем приехали в Москву, они имели девять больших чемоданов. Этот штрих человека, его склонностей. Потом был еще один штрих, которого я очень боялся, — он страшно влюбился в Барчу. Это было в какой-то степени до потери сознания. Я начал этого бояться. Чепуха, будто я хотел сблизиться с ней, чтобы узнать, изменяет ли она Аламо. Но я чувствовал, что их отношения будут мешать этому человеку. Эта женщина, ходили такие слухи, что первого мужа она отправила на тот свет, чтобы избавиться от него. Когда я отправил Кента в Марсель с возникшей угрозой и когда я сказал, ты уезжаешь один, Барчу я тебе переправлю, то позже я узнал, что он договорился с очень ненадежной женщиной Мальвиной, стервой страшной, что она переправит Барчу до Марселя. Я переправил его в Марсель, город, еще не оккупированный. Все было бы в порядке, но потом оказалось, узнал за несколько дней до своего ареста, что неоккупированная зона будет занята немцами, я подготовил документы для него и его жены. Приказал — немедленно переправляться в Швейцарию или в Алжир. Была договоренность, что уезжают. Под влиянием жены он не уехал, был арестован в первую ночь, когда немцы пришли в Марсель. Арестовали их французские полицейские, работавшие с немцами, Барча была причиной несчастий.

О Кенте я не могу сказать, что он все время вел себя плохо, когда был у немцев. Я делю время на этапы. Я уверен, что первые две недели он готов был пойти на измену, чтобы спасти жену. Я успокоился, только уведомив Центр обо всем, что и как произошло. Я уже знал, что больше он не сможет уже принести вреда. Потом после моего побега я через людей узнавал шаг за шагом, как немцы меня ищут, когда единственным человеком, знавшим, где меня возможно найти, вновь действует Кент. В то время Кац прекрасно знал, где я могу быть, отдал жизнь, чтобы скрыть все, Кент все же им помог. Что было дальше, предположим, в 44-м г., принес ли он объективно пользу, когда шла игра и немцы были уверены, что они на лошади, а в самом деле давно были под лошадью, надо рассказать. В феврале 43-го г. мне с товарищем удалось раскрыть все перед Центром, тогда стало спокойнее.

После войны, после реабилитации меня пригласили на Лубянку. По одному очень важному делу. Сидел полковник, уже из молодых, и говорит:

— Лев Захарович, мы пригласили по очень деликатному делу. Сейчас придет Кент, мы хотим, чтобы вы сказали ваше мнение — заслуживает ли он, чтобы его реабилитировать или нет.

Он тогда был освобожден, но не по реабилитации, уже отбыл свой срок. Я рассказал. Ваше дело решать, но все то, что я знаю, — я бы его не реабилитировал. За первые дни поведения после ареста в Марселе, когда он выдал Корбена{31}. Он был единственный, который знал, что Корбен связан с нашей работой. Корбен был связным между мной и Кентом, когда тот жил в Марселе. Он ездил с Корбеном в Лейпциг. И когда я все делал, чтобы Корбен ушел, потому что с часа на час ему угрожает арест, Корбен отказался скрываться, уверенный, что Кент его не выдаст.

Разные могут быть принципы в разведработе, когда идет дело о жизни людей. Были моменты, после того как я был арестован, когда встал вопрос о том, чтобы раскрыть заговор немцев, узнать, чем это угрожает, это стоит жизни всех и тогда с полной уверенностью, так же это бы делал командир на фронте, как Матросов, я бы шел на все. Но у меня был и другой принцип, что спасать человека, это обязанность до конца. Есть возможность, никого не выдавать. И наши люди знали, что все делается для спасения человека.

Потом еще один принцип, это партийный принцип. Возможно, Кент делал в первые дни такие вещи. Есть другие вещи, которые страшнее всего у него, за которые, если бы он попал в руки французов, они и теперь бы приговорили к самой строгой каре. Что произошло? Нам удалось раскрыть все, пересечь все, все связи с партией, с движением Сопротивления. Уже через год немцы раскрывают какую-то депешу, плохо понятную, из которой было понятно, что есть какой-то человек в абвере, который работает на французов. Кент тоже знал. Он идет на связь с этим человеком, находясь у немцев. Иди на связь, чтобы его спасти, спасти людей, пожалуйста, но он через этого человека, это было в 44-м весной, поддерживает с ним связь три месяца. А тот имел связь с целым отрядом партизан, и весь отряд из-за работы Кента погиб. Там был генерал из Латвии, работал на французов. Не исключаю, когда мы все раскрыли перед Центром, когда оттуда была связь с Кентом, он неплохо маневрировал и действовал. Я думаю так, пусть человек что-то сделал, но если на нем есть кровь близких людей, которых можно спасти и во всяком случае не содействовать их гибели, такой человек мне чужд. Пусть объективно было так, что он что-то сделал.

До начала войны у меня не было связи с Ефремовым, с Профессором — Венцелем{32}. Венцель жив, он в ГДР. Об этом человеке ходят разные слухи. Я считаю, что по отношению Венцеля Перро не прав. Он человек честный.

Мы входим здесь в некоторые лабиринты документов и прочего. Понятно, для человека, который читает такую книгу, а теперь передают по телевидению, по радио, делали инсценировки, об этом знают миллионы, и для них там неважно, как написано. Автору много пишут, он пытается многое поправить. Но надо говорить, кто изменил — изменил, но кто не изменил, зачем чернить его память.

Все, что мы говорили, это только вступительный этап, события до мая 40-го г., когда начинается основная работа группы.

И вот, если бы кто-то предложил мне писать статью, я приурочил бы ее к 23 февраля. (Кроме того, это мой день рождения, мне 65 лет.) Я не для этого говорю. Нашел бы соответствующий заголовок, который говорил бы о тех, которые шли бороться вместе с Советской армией. Я дал бы характеристику, что чем дальше отходим мы от событий, мы больше видим прекрасных людей, которых можно назвать почетными солдатами Советской армии. Сказать, как эти группы создались на фоне антинацистской борьбы, какие стояли перед ними главные задачи, сказать, что здесь были и русские, и французы, бельгийцы, немцы.

В конце февраля эта книга выйдет на немецком языке в Гамбурге, война нацистов и неонацистов пойдет! Их тактика какова — кончать историю Красной капеллы на нашем аресте. Все кончилось, один продал другого. Но то, что мы главного добились, было после ареста, что эта борьба была до конца войны, что Главразведупр был на лошади, а они под лошадью. Что этот тип, доставленный в Москву, только здесь узнал, что остались в дураках и нам было все известно еще с февраля 43-го г. Паннвиц сюда приехал, будучи уверен, что неизвестно ничего, считал, что немцы все время держали в своих руках эту игру. Но ведь до конца войны эту игру держала в руках Москва, это тоже победа, это заслуга Красной капеллы.

Вот почему такие люди, как Сюзан Спаак, как Пориоль, Кац, погибали легко, потому что они знали, в чем суть, что это победа, что Москва знает, мы добились своего.

Мы встретились с французом, который знал тюрьму, в которой мы сидели, когда уже шла игра. Тот нам рассказывал, что после моего побега, когда они увидели, что Кац ничего им не раскроет (Кац имел возможность несколько минут говорить с французом), он ему сказал, потом передал нам, в каком состоянии его привезли в тюрьму. Немцы, нацисты будут побеждены, придет время свободы. Сюда придут мои товарищи, передай: меня ждет смерть. Но я с радостью ухожу из жизни. Пусть режут меня на куски, но каждый кусок моего тела будет петь песню радости (торжества), что нам столько удалось в этой борьбе. Прошу только одно: скажи этому товарищу, пусть не забудут о моей семье.

Дети, семья его живы. Когда вышла книга, я получил письма. Дочь в Бельгии, сын и мать во Франции. Мать узнала, что я жив, раньше, она в 58-м году под соответствующим прикрытием приехала с детьми в Варшаву, чтобы показать детям — вот смотрите, самый близкий друг вашего отца. Дело в том, что после моего побега главное было спасти его детей. Они находились в Шато Билерон у Максимовичей под надзором гестапо. Я знал: пройдет неделя или две, и им смерть. Нам удалось немедля их оттуда снять, детей отправить в деревню, а мать до конца войны помогала мне в Париже, работая домашней работницей в Париже.

Теперь, когда встречаешь детей погибших товарищей, уже взрослых, при всей трагедии ощущаешь столько какого-то счастья. Когда я писал в Разведупр, все, что касалось меня, было наплевать. Для нас было важно одно — что сделано, то сделано. Решает одно: пусть не зарастет травой тропа к могилам известных или неизвестных, которые отдали жизнь за нашу свободу. Поэтому то, о чем мы говорим, это не только воспоминания, но это для молодого поколения. Пусть знает, что были такие люди.

ЛЕВ ЗАХАРОВИЧ ДОМБ ТРЕППЕР. Магнитофонная запись. 16.01.1969 г.

Казалось бы, написать книгу о Роте Капелле дело совсем легкое. Характер Роте Капелле известен, масштабы действия известны, результаты, которые получились, тоже известны. Но, если кто-то возьмется за исследовательскую работу Роте Капелле, его ждет колоссальная работа. Почему? Я хочу высказать свое мнение. Я почти уверен, что начиная со второй половины 1941 г. до 1945 г. очень многие считают, что можно основывать свои выводы только на документах. Я вам раньше сказал, что в отношении к некоторым очень важным действиям советской разведки нужны дополнительные исследования. Это касается групп Красной капеллы во Франции, Бельгии, Голландии, всей берлинской группы, а также швейцарской, которая прямого отношения, прямой связи с нашей организацией не имела. Там, у Радо{37} еще очень много путаницы, неясностей. Его заместитель Фут{38} перешел к англичанам, который не так давно написал свою книгу. Есть еще одна книга — Пюнтера{39}, которая вышла в прошлом году в Швейцарии.

Если у нас кто-то захотел бы писать только на основании архивных документов, он полной правды о том, что произошло, не найдет. Это относится и к тем тысячам страниц следственных материалов, находящихся в органах.

(Дальше разговор о следствии после возвращения.)

Когда после многонедельных разговоров следователь, очень хороший и честный человек, принес протокол, там было написано совершенно противоположное тому, что я говорил. Я прочитал и спросил:

— Вы, думаете, что я все это подпишу?

Мы проговорили всю ночь, потом он снова спросил:

— Ну подпишете?

Я рассмеялся.

— Ну и не надо...

Вскоре сказал, что мое дело будут вести другие.

У него получалось так. До момента ареста вел такую и такую работу, был арестован, перешел к немцам, потом спохватился, что-то удалось сделать. Никто ему разрешений не давал. (Действовал сам.) На самом деле все было совершенно иначе.

(Разговор переходит на последний этап работы в Париже.)

Моему побегу из гестапо предшествовали другие очень важные события. Об этом нужно говорить со времени, предшествовавшего моему аресту.

У нас в нашей работе, как мы говорили, были такие этапы: первый этап 1940 г. до декабря 41-го г., закончившийся провалом 13 декабря 1941 г. в Брюсселе. Вероятно, по чисто профессиональным обстоятельствам, тогда возникло какое-то недоверие — как это он мог выкрутиться?

Второй этап — декабрь 41-го г. и весь 1942 г. Это была работа исключительно крупного характера. Я исходил из такой точки зрения — идет война, без войны было бы иное — немцы насели, есть угроза, надо ликвидировать. Мы считали, что идет война, угроза есть ежедневная, надо продолжать работу. 1942 год. Работа во Франции значительно расширилась. Источники прибавлялись, получили исключительно важные материалы из Франции, Бельгии и самой Германии. В это время нашими источниками были люди, которые находились в немецких аппаратах. Мы имели материалы, которые непосредственно шли из штаба немецкой армии в самой Франции, потом через Кете Фёлькнер, работавшую в военных резервах германской армии. Она имела обобщенный материал о положении в Германии, Максимович и его сестра имели важнейшие связи. Барон Василий Максимович был сыном русского генерала, который первым во главе своей армии вступил в Пруссию в начале Первой мировой войны. Он с семьей приехал в Париж. Василий давно был близок к компартии. Вместе с сестрой Анной играли большую роль в испанских событиях. Сестра создала больницу для раненых испанских бойцов, а Василий одно время был связан с советским консульством, не с разведкой еще. Потом был арестован французами, немцы его освободили. С этого времени они обратили на него внимание — барон, сын генерала-белогвардейца. Началась его дружба с немцами, занимавшими важные посты. Потом по нашему заданию он обручился с секретаршей{40} посла Абеца, германского посла во Франции. Кроме того, она была близкой родственницей генерала Пфефера. Это тот генерал, который подписывал перемирие с Францией после ее поражения. Василий Максимович оказался в самой гуще всех этих дел. То, что шло от него и его сестры, имело очень важное значение для нас, нужны были бы Десятки агентов, чтобы получать такие сведения.

В это время мы уже вели очень серьезную работу совместно с Французской компартией. Партия начала тогда создавать партизанское движение, в то же самое время для разведывательной работы создавались особые группы. Итоговые сведения поступали и ко мне. Скажу конкретно. По линии профсоюза железнодорожников собирали материалы от всех машинистов, которые вели поезда в сторону Польши, к советским границам. В конце недели мы имели сведения: прошло столько-то поездов и т. д. Эти материалы через связных ЦК партии получал я. Таким образом, в моих руках концентрировалось столько материалов, что в Центр я мог направлять только каких-то 20 процентов. Передавать все не было возможности — надо было шифровать, направлять через сеть, которая была не очень хороша, через передатчики. Ну, например, наша связь, которая поддерживалась с правительством Виши. Вся оккупационная германская армия во Франции содержалась за счет французов. Директор финансового департамента Виши каждый месяц совещался о немцами, получал сведения о количестве солдат, которых он кормил. Таким образом, получая от него материалы, мы всегда знали — сколько дивизий и где находятся. Из рук одного человека мы получали такие сведения, которые в ином случае должны бы собирать сотни агентов.

41-й год, несмотря на провал в Бельгии, был исключительно важным для нашей разведки. Когда сложились связи, источники, тогда работала группа людей, которая знала, для кого она работает, потом было очень много источников, из которых одни знали, что работают для Красной Армии, другие не подозревали.

Через Анну Максимович приобрели в Шато Билерон в прекрасной местности поместье с замком и устроили что-то вроде дома отдыха для людей из вермахта. Она лечила заболевших нервами, лечила всех секретарш, работавших в немецких военных и других учреждениях. Причины заболеваний были разные — то влюбилась в генерала, то еще что. Все знали, что Анна Максимович прекрасный психиатр, что она связана с немцами, тем более что ее брат обручен с немкой. Туда охотно приезжали, проводили неделю или две, метод лечения был таков, что узнавали абсолютно все. Я создал тогда принцип, что нет надобности добиваться генерала, когда можно связаться с секретаршей. Добившись полного доверия секретаря, можно было все знать — что делается, что хорошо, что нехорошо. Что в ставке, кто уходит, какие части приходят. Идя по этому пути с самого начала, мы могли за два месяца до начала нашей войны иметь самые точные сведения о подготовке. Это были не случайные сведения. Данные шли, например, через организацию «Тодт». Главным инженером организации «Тодт» работал Хайнц Кайнц, которого, между прочим, мне удалось спасти от смерти, сейчас он жив и где-то живет на Западе. Этот Кайнц перед началом войны уезжал куда-то. Работал он на укреплениях Атлантического вала. Их вызвали и шел разговор о всевозможных изменениях в работе, связанных с подготовкой войны на востоке. Так как он был одним из инженеров «Тодта», дружил с Гроссфогелем, вернулся из поездки и рассказал — будет война. Мы вели перепроверку. Я не отправлял ни одних сведений, если не имелось трех, четырех, до пяти доказательств, что сведения верны.

Так получилось — в одно и то же время мы узнали из Виши сведения, сколько дивизий уходит на восток от железнодорожников, что подтверждало другую информацию. В политических кругах получали дополнительные сведения. В 41-м г. я считаю, что самым главным результатом нашей работы было то, что если бы тогда более основательно занялись теми материалами, которые я переправлял, Зорге переправлял, из Праги получали, было над чем призадуматься и делать из этого выводы, давать политическую и военную оценку. Так продолжалось и в 42-м г. Наша коммерческая организация «Симэкс» покупала и продавала материалы для постройки Атлантического вала, наши сотрудники имели право ездить повсюду, абсолютно повсюду. Немцам мы продавали такую дрянь, мировую! Они не особенно смотрели, что им давали. Сейчас в Париже живет человек, тогда молодой парень, который разыскивал эти материалы (Келлер?). Француз, он вместе с женой остался жив. Через организацию «Тодт» поддерживали знакомство в кругах офицерства. Там раскрывается картина, которой раньше никто не знал. Мы старались добывать деньги, скупать всевозможные вещи и перепродавать их. Это были невероятные барахольщики. Когда, например, в 42-м г. летом в Париже появился замминистра Тодта Кунам, к нам обратились с просьбой, нельзя ли ему помочь купить ковры. Мы его отправили в Марсель, это Жаспар покупал ему ковры, которые должны были отправить в Швейцарию. Купили ковры все порченые, но внешне они выглядели хорошо, и передали.

На советском фронте против нас выступала французская дивизия, которую, кстати говоря, фактически организовал Жак Дорио. Священником в дивизии был де Люке, сестра этого графа, с которой мы познакомились, была уверена, что работа идет на Англию. Она всегда была окружена немецкими офицерами, она была в фаворе — родственница графа, сражающегося с большевиками. Она была красивая дама. Это только пример. Когда придется все описывать, надо вспомнить десятки всевозможных эпизодов. Это было что-то колоссальное.

Но главные трудности у нас были другие. После 13 декабря нам все время надо было быть начеку. В Центре думали, что волна эта уже прошла. В феврале ко мне были большие претензии — почему я отозвал, убрал Кента. Я ответил — я лучше знаю. А в это время они уже разыскивали нас. Одна из тех, что была арестована, она знала Кента, но не знала, что это действует советская разведка. Но потом после раскрытия Макарова противнику стало многое ясно.

Макарова раскрыли где-то в марте 42-го г., когда руководитель команды «Роте капелле» взял его к себе в Берлин. Из Брюсселя он уехал Аламо, а обратно вернулся Макаровым. Арестовали его 13 декабря 41-го г. Первые два месяца был как Аламо, потом, когда абвер уже собирался прекратить дело, потому что не находилось никаких доказательств, все это и случилось. Арестованные продолжали сидеть, или их хотели ликвидировать.

Зондеркоммандо гестапо Гиринг перенял от абвера все это дело, он приехал в Брюссель и начал работать. Увез Аламо. Вы найдете шифровку, в которой я спрашиваю:

— Скажите, является ли Макаров Аламо?

Получаю ответ — да. Стало ясно, возникла смертельная угроза для наших людей. Надо предпринять все, что возможно, и не допустить провала. Я не хочу сейчас высказывать своего мнения, что не сделано было, это другой вопрос. Я знал, что делается в берлинский группе. Начали сбрасывать парашютистов, одного, второго, третьего, но они все попадались, сразу или несколькими днями позже. Ошибка была та, что направлять парашютистов надо было не в Берлин, а сначала к нам. А мы переправили бы их в Германию на другой адрес. В Центре была уверенность, что в Берлине все в порядке. С одной стороны, я сообщаю, что среди арестованных 13 декабря есть люди, которые знают шифровки, полученные из Центра, где были названы адреса трех руководителей — Бойзена, Харнака... что это может стать известным противнику{41}.

Вопрос: 13 декабря пеленгация сыграла свою роль? Я думаю, что нет, это была случайность. Это абсолютная случайность. Потом они стали делать вид, что заранее знали, на самом же деле они еще три месяца спустя не знали, что арестованные имеют отношение к советской разведке. Думали, что это партийная какая-то группа, связанная с Северной Францией. В 42-м г. в Брюсселе у меня работали многие. Профессор — Венцель — познакомился с Ефремовым. Я не вхожу сейчас в его оценку, когда он приехал, это были выброшенные деньги. Я его спрашиваю, что вы конкретно делаете. По указаниям мои люди ходят по ресторанам, узнают по петлицам номера частей... Конечно, это тоже нужно, но это так мало. Нам же нужны были обобщенные, собранные сведения для аналитических выводов. Зачем мне посылать какихто пятьдесят человек искать номера, если можно где-то наверху, где знают, кто приезжает, кто уезжает, сделать это быстрее и лучше. С одной стороны, можно было знать через движение Сопротивления. Немцы часто приезжали на короткий отдых в Париж. Это было вроде интуризма. Там был наш человек. Приезжали солдаты, которые были долго на фронте, или приезжали в Париж те, кто отправлялся на фронт, и перед отъездом их привозили в Париж на день-два. Наш сотрудник раз в неделю давал сводку — солдаты таких-то, таких-то дивизий уезжают, такие-то вернулись с фронта.

В 42-м г. начинается период, когда в нашей работе большую помощь оказывала компартия. С передатчиками дело у нас не ладилось, я получил разрешение связаться с товарищами из партии. Получил согласие. Меня там знали, встречались с Дюкло, который в это время руководил подпольной работой. Связывались с Периолем, главным героем. Это был человек, коммунист. В чем была его первая работа. В Париже находились двое молодых людей, которые еще раньше обращались к советскому консулу с просьбой о возвращении в Советский Союз. Тогда существовало такое положение, что лица, родившиеся на территории в пределах страны, имели право репатриироваться. С Суслопаровым{42} я говорил, что у меня нет радистов, а к нему как раз и явились Мира Сокол и ее муж Герш Сокол. Он врач, она окончила университет в Бельгии. Оба коммунисты, прекрасные люди. Решили привлечь их, сделать радистами. Фернан Пориоль взял их к себе и обучил работе. Так создалась у меня новая точка в Париже. Создалось две точки. Всего было таким образом четыре точки передач.

То, что проходило по партийной линии связи, сохранилось до конца, здесь никаких провалов не было. Некоторый материал они переправляли в Лондон по радио, часть с курьерами, оттуда это шло в Москву.

Первый, очень тяжелый удар нам нанесли весной сорок второго года. В Бельгии в то время Ефремов руководил фактически частью моей группы. Получаю сведения, что он попался. Поехал туда сам, через наших людей начал уточнять, в чем дело, и уточнил. Ефремов значился финляндским гражданином. Когда я уточнил, что он работает уже с немцами, в Центре считали, что у него все в порядке, что действительно дня три его задерживали, уточняли паспорт, оказалось, все в порядке, и его выпустили. Вы найдете в архиве шифрограмму, в которой указывалось, что все в порядке, и мне предлагалось с ним встретиться. Он через Райхмана{43}, который сначала не был провокатором, потом сел, был связан с полицейским, называвшим себя участником Сопротивления. Ефремов искал себе новый паспорт, тот должен был дать его. Там Ефремова накрыли. Через Мальвину{44} они уже знали, кто он такой, и в течение трех дней завербовали его. Договорились с ним быстро. Через некоторое время он вызвал к себе связную Шнайдман или Шнайдер, потом играла не очень хорошую роль.

В то время, когда из Москвы сообщают, что все в порядке, я узнаю, что в разговоре со связной Ефремов утверждает: черт их побери, Отто и все другие сухими вылезут из воды. Ты должна знать — я попался, сижу. О нас гестапо все знает, нужно работать с ними. Она сказала, подумает, и сообщила о разговоре мне. Через два дня я ее снял, уехала в Париж, оттуда в Лион, потом должна была ехать в Швейцарию обратно. Из Лиона не уехала.

Я знал — немцы почувствовали, у них не все в порядке, я не выхожу на встречи. Я к этому времени создал свою спецгруппу, свою контрразведку. В этом большую роль играл Пориоль, который мог уточнять: попалась ли какая станция, что и как произошло. Играл большую роль также Гроссфогель. Группа эта с нашей работой не имела ничего общего и занималась только нашей контрразведкой. Это давало возможность следить шаг за шагом, что происходит. Мы узнали подробно, как все было с Ефремовым.

Потом был взят Венцель, он пытался бежать через крышу, отстреливапся, но его захватили. И в это время мне сообщают из Центра, что все идет хорошо, передатчик работает и передают важные сведения. Позже узнаю насчет голландцев, что там тоже провал.

Венцель какое-то время работал с немцами, потом дал им по голове. Войдя к ним в доверие, бежал, до конца войны где-то скрывался. Знаю, в то время, когда я был на Лубянке, он тоже там был. Кажется, ему удалось доказать, что он никогда не изменял и фактически немцы не могли в дальнейшем пользоваться его точкой. Это факт. Мне кто-то говорил, что он жив и находится в ГДР. Человек этот был очень сильный. Прошел через тюрьмы нацистов, будучи в КПГ. Сидел в концлагере, прекрасно вел себя.

Как удар среди ясного неба, в июле 42-го г. произошел налет на нашу станцию в Париже, где работали Соколы. Как все произошло, потом узнаем. Это было причиной других несчастий. Они работали, их засекли, взяли. То была наша последняя точка. Держались они изумительно стойко. Они могли бы многое рассказать. Она была близкой подругой Спаак, которую фактически привлекла к нашей работе. Она знала хорошо, кто я, и могла вывести гестапо на меня. Связным ее был Максимович. Гестапо страшно издевалось над ними.

Но главное что: начиная примерно с августа перед нами встал вопрос, что происходит. Здесь что-то неладное, неладное в чем? Во-первых, масштабы провалов, спокойствие в Центре. Значит, захватывают точки, перевербовывают, хорошо изучили как и что и передают сами в Центр. Начинается игра. Нормально радиоигра длится неделю-две, потом проваливается. Тебя надуют, ты надуешь, на том и кончится. А здесь это длилось уже месяцами. Значит, есть какие-то специальные намерения.

Вокруг нас начало сжиматься кольцо, чувствую, ищут пути добраться до меня. Причем делается это очень скрытно, чтобы никто ничего не знал. Стало кое-что совпадать с теми материалами, которые мы получали. Летом 42-го г. по материалам Максимовича из среды, в которой он вращался, мы узнали нечто важное. На квартире своей невесты, с которой он был обручен, была узкая встреча с генералом Пфеффером. Мы чувствовали, немцы предпринимают какие-то очень важные шаги, для заключения сепаратного мира с англичанами и американцами и создания единого фронта против Советского Союза. В разговоре с Пфеффером Максимович сказал ему: «Вы в этом идете с Гитлером?» Тот ответил: «С Гитлером или без Гитлера мы сделаем это».

Теперь наша вся работа направлена была на то, чтобы подтвердить существование, действие такого плана. За месяц до моего ареста я начал подозревать. Я говорил себе, ну хорошо, там в Центре не имеют ко мне доверия. Это, может быть, логично — как я выбрался из западни в Брюсселе. Если я им пишу: одна точка провалилась, вторая провалилась, они отвечают, неверно, это неверно, материалы получаем, материалы хорошие.

У меня стала рождаться мысль — немцы передают очень хорошие, нужные материалы, по которым в Центре кажется, что точки работают. Это значит, идет большая игра, но закон таков — ты не без конца даешь правдивые материалы, вводишь в заблуждение, вызываешь доверие, потом дезинформируешь его. К тому времени через мою контргруппу узнали, что создана специально зондеркоммандо, она в Париже и начала работать. Нам стало это известно, когда группа выехала из Берлина. Знали, что коммандо руководит Карл Гиринг. Я мог бы дать указания своим людям — разойдитесь на какое-то время, прекратите работу. Но здесь происходит что-то такое, что нужно любой ценой раскрыть. Что они направляют в Москву. Почему Москва спокойна, какая игра здесь происходит. Как далеко шла игра, можно судить вот по чему. Приехали они под видом организации «Тодт» из Берлина и хотят купить крупную партию промышленных алмазов.

Хотят встретиться со мной. Я тогда был уже начеку. Тогда они обратились к Лихониной{45}, она была женой русского военного атташе в Первую мировую войну в Париже. Женщина под 50 лет, держалась хорошо, была работником фирмы «Симэкс». Но была она, понятно, за немцев, немного против немцев, за англичан, но это неважно. Когда вокруг меня круг образовался, в один прекрасный день пришла и в слезах сказала, что немцы ее вызвали и сказали, что я являюсь крупнейшим английским агентом и она должна им помочь организовать со мной встречу. Уверяют, что арестован не буду, и т. д. Она сказала, что ни при чем, что ей делать. Дал ей указание: как вести. Кончилось тем, что раз они приезжали, второй. Борьба шла полуоткрыто. После того как они меня ждали и я не пришел, я позвонил в организацию «Тодт» и новому начальнику, который этим занимался, позвонил и сказал: вам звонит директор Жан Жильбер.

Хочу вам одно сказать. Почему я не пришел на встречу по вопросу об алмазах. Я как коммерсант торгую со всеми, но еще никогда не торговал с гестапо. Поэтому до свидания. Мы не встретимся. Сказал им, чтобы они знали, в чем дело.

Мне важно было сделать так, чтобы они знали об их игре. Позвонил я Николаи. Он обращался к нам о проведении этой сделки, я знал, что он связан с коммандо. Я видел, что кругом все таинственно было.

За неделю до моего ареста я встретился о товарищем, который и сейчас живет в Париже. Он был в курсе дел, я ему сказал, если бы я теперь имел возможность связаться с Москвой, я предложил бы одно — разрешить мне уехать в Берлин на эту алмазную сделку и добиваться одного, рискуя жизнью своей и других, — раскрыть, что происходит. Так как вы не верите всем этим вещам, думаете, что все хорошо, а мы знаем, что все плохо, знаем, что это охватывает теперь Бельгию, Францию, Голландию. Мы уже знали, что страшные события произошли в Берлине. Это произошло в ряде стран, а Москва спокойна. Теперь только изнутри можно узнать, что произошло. Я ему тогда говорю: «Если имелась такая возможность...» (Вопрос: Кому это?) Это тому товарищу, который по линии партии был связан. Мишель.

Но когда мы уже получили сведения, что в Марселе уже арестован «Симэско», немцы уже заняли свободную зону Франции, в Париже арестовали Корбена. В последнюю встречу, которая была за неделю до моего ареста, когда стало известно, что раскрыт Максимович, мы договорились о возможных вариантах на случай провала.

Они обратились к Анне Максимович и сказали: мы знаем, что вы работаете на русских, есть доказательства. Выяснилось это только после войны — на какой базе это произошло. В это время у них была расшифрована часть депеш, и в одной из депеш указывалось, что приехавшая из Германии со слов профессора рассказала о положении там. Уточнили, что в этом городе была невеста Максимовича из этого города. Рассказ шел об английской бомбежке города, англичане сообщали об этом, а фактически этого не было. Она рассказала много интересного после возвращения из Германии. Это было раскрыто. Таким образом они вышли на след Анны. Ей они говорили — сделай только одно: подведи нас к шефу. Она боялась, не знала, что делать. Мы не собираемся его арестовывать. Рассказала брату, Василий пришел, я говорю:

— Анну надо отправить на юг Франции и порвать все связи.

А мне он сказал, это была последняя встреча, что делать, если будут аресты. Я не могу уходить. Я вижу его и сейчас. Он спросил:

— Какое ваше мнение.

— Игра продолжается, — сказал я.

Надо втянуть возможно больше людей, всех полковников и генералов, начинать разоблачать всю эту сволочь, утверждать, что они подготовляют бунт против Гитлера. И втягивать, втягивать. Если нам суждено погибнуть, потянуть за собой сколько только возможно врагов. Ссылайтесь при этом на меня. Потом он прекрасно вел себя. У нас была договоренность такая. Он нарубил дров после ареста!

В те дни жена Гроссфогеля родила ребенка. Родила в Брюсселе в родильном доме. Гестапо уже разыскивало Гроссфогеля, мы это знали. Одна женщина, которая была частично с нами связана, работала в коммерческой палате в Брюсселе, ее привезли в Париж, и Райхман или кто-то другой раскрыл, что она встречается с Гроссфогелем. Встреча должна была произойти в большом кафе на Шанвелене. Она пришла раньше, почувствовала, увидела ловушку. В последний момент, когда увидела приближавшегося к кафе Гроссфогеля, она разыграла такой истерический припадок, такой шум поднялся там, Гроссфогель увидел это, и ему удалось спастись.

У нас было решение такое: Гроссфогель не должен встречаться с женой. Ничего, что не видел ребенка. С женой все урегулируем. У Гроссфогеля все было подготовлено переправляться в Швейцарию. Андре, значит, Кац был в Марселе. Я в тот день тоже должен был исчезнуть. Но мне надо было посетить моего дантиста, лечить зубы. Полгода у него лечился, никогда не кончал, и он должен был поставить коронку. Думаю, пойду к нему, поставлю коронку. В тот же день я должен был уехать в Клермон Ферран. За день до этого послал письмо Жаку Дюкло, написал — положение трагическое. Положение с Центром я понять не могу, не знаю, что происходит, каждую минуту могу быть арестован. Прошу одно: еще раз уточнить и по партийной линии. Я думал всякое, может, там проникли враги.

Мы договорились о Гроссфогелем, Максимовичем, связным партии Мишелем, о своем поведении в случае ареста, о сигналах по этому поводу, а главное, как пресечь наши связи с партией.

Немцы знали, что у нас есть связь через партию. Было два или три раза, что Райхман появлялся в шоколадном магазине, где назначались встречи. Он подозревал, что Жюльетт, которая там работала, связана с нами. На случай, если мы попадаемся, было условлено, что Гроссфогель утверждает — занимался только коммерческой деятельностью.

В этих материалах еще было сказано, что в случае необходимости побег нужно сделать. Первая вылазка. Я пошел без всего. Встретил Жюльетт. Сказал коротко, чтобы она поняла — гестапо. Приду через неделю. Материал получишь два, один гестаповский, второй мой. Через пять минут, как получишь, тебя не должно быть здесь. Все хорошо, она пошла, подарила конфеты. Вернулся, говорю, она сказала, что не уверена. Попробует установить связь. Все озабочена, где я, как я.

Пошел второй раз. Что с ними было! Гиринг чего боялся. Он говорил:

— Вы можете нас продать, но мы здесь сильнее. Раскроете что-нибудь перед ней. То, что я могу передать материал, им в голову не могло прийти. Человек в наручниках, все время с ним сидят... у них могло быть только одно, что я сделаю скандал какой-то странный, привлечь внимание, что я арестован. Он сказал:

— Ну что, вы хотите погибнуть, такие, как вы, могут захотеть погибнуть героем. Но чтобы вы знали одно: он сдает всю нашу сеть, которая была арестована. Если окажется, что вы на это пойдете, все будут расстреляны.

Он видит, что я очень спокойно слушаю.

Если бы, что я полностью уверен, что идет ли борьба за мир, что вокруг Гиммлера есть силы, которые хотят пойти на сепаратный мир. Хорошо, я говорю, за это можно бороться. Это ваш путь. Потом мы, возможно, говорят, чего-то добьемся, может, кто-то тайно приедет для переговоров.

Пошли второй раз. Сунул ей в руку коробочку, где были шифровки. Рулончик в два пальца. Вышел, довольны все. А все это шло без шифровки к Пориолю. Знал, что это для Жака Дюкло. Когда все было получено, теперь надо ждать, говорю. Но получилось что. В пятницу они послали кого-то в кондитерскую, посмотреть, есть ли там связная. Ее нет. Обратились к директору. Отвечает, она получила телеграмму, где-то недалеко от Марселя или Лиона больна ее родственница, она умирает. Жюльетт получила на две недели отпуск.

Проходят две недели, они страшно волнуются, проходит три недели, четыре недели, и начинается. Приходит первая телеграмма с приветом, как условились к празднику Красной Армии. Это означало, что получили и все в порядке. Следующие телеграммы сообщали, что игра продолжается. Значит, все получено. Пишут — мне повысили жалованье, представили меня, Кента к орденам, все, что нужно было, сделали. Это было адресовано на точку Кента. Надо было исключить партийную связь. Однажды они были очень близки к Жаку Дюкло. Привели женщину и мужчину, которые когда-то работали у вас, учились в Ленинской школе, уехали в Германию. Там немцы накрыли их, начали работать против нас. Тогда удалось опасность устранить.

Гиринг начал раздумывать — как так, поздравление во время войны. Было ли это раньше. Но это не вызывало особых тревог. Им было только одно неясно: почему не вернулась обратно на работу Жюльет. Я им говорю:

— Знаете что, отправьте через Кента телеграмму, что на ближайшие два месяца через партийную связь не переправлять никаких материалов.

Меня привезли, со всех сторон глядят на меня. Один сказал Люр де лир. Игра слов: медведь Советского Союза.

Отправили в военную тюрьму под Парижем. До первой встречи в 11 ночи у меня было много времени, чтобы все передумать. Скажу откровенно, были всякие мысли. Возможности побега не было, но покончить с собой было можно. Ну, к примеру, толкнуть резко дверцу в машине и вывалиться на ходу.

В 11 часов меня вызвали, приехало все начальство. Там все были. Большой стол, все сидят за ним. Гиринг представляет меня: Гран шеф. С меня сняли наручники. Этот разговор в ту ночь продолжался, вероятно, до трех часов, не меньше. С первой минуты я увидел, как это важно, что идет какая-то игра. Гиринг сказал:

— Вы думали, что будете сильнее нас, а оказалось, что и здесь, и в Москве проиграли.

Я ничего ему не отвечаю.

— Вот доказательства — могу показать копии шифровок, которые вы отправляли в Москву. Что арестован Кент, другие, не работает связь. Правильно?

Я говорю:

— Правильно.

— Но предлагали вам восстановить контакты?

— Предлагали.

— Но вы не пришли. Я получил одно указание, чтобы встретиться с Мишелем.

Дело-то в том, что если, предположим, были указания встретиться в пять часов вечера, но была договоренность встречаться на два дня и два часа раньше или позже. Это была наша договоренность. Когда он получил указание встретиться, он пошел на два дня позже, меня не было. Он знал, что-то происходит. Мы решили не встречаться по указаниям Центра.

Гиринг сказал, ну это неважно. Ваша игра кончилась. Задумайтесь, вы умрете дважды — здесь и в Москве, где вас будут считать предателем.

Тогда, улыбаясь, я ответил. Если вы хотите вести джентльменский разговор, попрошу не употреблять таких выражений. Я погибаю не два раза, но погибну за то, что считаю своим делом. Нельзя перечеркнуть то, что мы сделали. Это уже не игра.

Потом начался разговор о практике работы советской разведки. Что я этим дуракам говорил! У них глаза открылись. Жаль, что у нас никогда этого не было, о чем я им говорил. Вы же не знаете многих вещей, я вам дам несколько доказательств. Мы все знали о вас, когда вы приехали. Ваша фамилия — Карл Гиринг. Я знал еще вторую фамилию, но не знал, который из сидящих. А мой телефонный звонок к Николаи, зачем я звонил. Чтобы дать вам знать, чтобы вы перестали думать, что мы ничего не знаем.

После того дня было еще несколько встреч.

Начинается игра, которую раскрывает БШ (большой шеф). Главное, нужно сообщить в Центр обстановку.

Так как они были заинтересованы, они это направили, а игра уже шла вовсю. Нарастало доверие, Рейзер был второй, который не верил. Другой был Гейдрих, не тот, который работал в Праге, из зондеркоманды. Жюль Перро рассказывает о встрече с ним. Гейдрих был страшно насторожен, теперь он говорит:

— Я был единственный, который был уверен, что этот обкручивает нас вокруг пальца, но когда я попробовал сказать в Берлине, что там, — никто не хотел верить...

Но самое главное, доверие росло. В конце апреля меня с Кацем, моим лейтенантом, перевели в салонную такую тюрьму, где находился бывший президент Франции, бывший премьер Ларго Кабальеро{46}. Туда только приходили, консультировались. Дело как-то двигалось и не двигалось. Наконец в начале лёта заменили Гиринга, потому что он был очень болен, и пришел Паннвиц{47}. Он сейчас в живых. Он сказал, что говорил в Берлине, что вас надо освободить, что надо начать в Париже полную игру. У него были планы пригласить кого-то из Главразведупра. Главразведупр предъявил такие требования, все время повышая их. А у них внутри конфликт рос. Если они давали телеграмму, то надо было давать материалы точные. Они были вынуждены давать, давать и давать. Из Москвы шли интересные материалы. Под видом сводки для меня. Например, давали сведения — сколько погибло на советском фронте. В генштабе возникал вопрос — как это? Как можно. Сведения были занижены. Меня спрашивают. Я отвечаю:

— Слушайте, я здесь являюсь резидентом. Я же должен быть в курсе дела.

Очень важное значение имели материалы насчет Паулюса, когда они начали переправлять. Что делать? Какие надежды, то другое... С одной стороны, сидел Гиммлер, сидел Мюллер, сидел Борман, сидел абвер, каждый смотрел по-своему, и каждый хотел выиграть у другого. Один другому черт знает какую ложь рассказывал. Поэтому, когда находятся материалы, они не сходятся. Потом пришел новый кризис. Почему я бежал? Когда дела шли, я уже имел право бежать. Игра идет долго. В конце июля приходят довольные, — знаете, станцию Центрального комитета около Лиона мы захватили, там нашли такую кучу депеш, в которых, вероятно, будет все, что они писали о вашей работе. Будем знать все точно. Кроме того, в то же самое время у меня одно из главных решений было — немедленно исчезнуть. Должен исчезнуть Пориоль, его разыскивали. Он исчез, но так бывает. Он исчез на полгода, потом вернулся. Он совсем случайно попался по линии партийной, привезли его в Париж, четыре недели никто не знал, что и как. Потом наконец раскрыли, что это он, который был Мансфельд? Теперь я узнаю от Берга, что он арестован. Я знал его. Я чувствую, что моя жизнь в его руках. Каждая минута может кончиться трагически, и я ждал — откроются двери и — пожалуйста. До моего побега он был четыре недели в заключении. Он прекрасно держался. Он говорил только одно. Содержания того, что переправлял Отто, я вообще не знал. В закрытом виде переправлял дальше. Больше ничего. Технически помогал. Только и всего. К этому человеку применили все, чтобы сломить его. Самым страшным образом — и террором, и хорошим. Так и не добились. А после четырех недель нашли станцию. Я подумал, а возможно, там какие-то материалы остались. Берг сказал, приехали наши специалисты из Берлина, приехали три человека, которые занимались расшифровкой. Проходит неделя. В это самое время подготовляюсь к побегу. Бдительность упала. Раньше я говорил, что мне надо выходить в город два раза в неделю. Чтобы видели меня из контрразведки. Возили меня черт-те знает где. Мне, главное, нужно было что — чтобы они привыкли. Сначала за мной два автомобиля ездило, потом один, а потом ездил с одним Бергом и шофером. Этот Берг всегда был болен, и я обещал ему прекрасное лекарство. Каждое утро они были пьяные, как свиньи. Он болел желудком. У меня был расчет, когда понадобится, — смогу это использовать. Крупнейшая аптека недалеко от Сен Лазар. Уйма выходов. Он приходит в один вечер и говорит:

— Отто, завтра в двенадцать часов мы едем к командованию, у них закончится раскрытие шифровок, и наконец узнаем, что они передают. Ну, теперь надо, хватит.

Вечером говорю с Кацем. Тебе надо бежать. Можно убежать оттуда, охраняли словаки. Риск был бы большой, могли подстрелить, но можно было. Тогда он мне говорит:

— Беги сам. Побег, может, удастся или нет, но поплатится жизнью моя жена и мои дети. Будь уверен во мне, я останусь, а ты спаси семью.

После этого я изменил план. На другой день мы должны были ехать. Надо ехать на ул. Соссэ, я говорю Бергу:

— Знаете что, — а он опять болен, — давайте пойдем, тут недалеко, еще двенадцати нет, зайдем в аптеку.

Я их уже так приучил.

Как-то говорю:

— Послушайте, я уезжаю и приезжаю, но французская полиция может нас задержать. Там многие работают на вас, но, может быть, есть немало, которые против вас. А у меня никаких документов, ни денег.

Я добился, что дали мне обратно документы, дали 500 франков на тот случай, если будет какая проверка.

Он говорит:

— Ну хорошо, давайте подъедем.

— Без нескольких минут двенадцать.

Я был уверен, что он пойдет со мной. Я знал, что наверху страшно много людей. Я возьму у него деньги, буду пробиваться к кассе. Если начну от кассы отходить — стрелять нельзя. Понятно, риск был риском. Но немцы не ходили в эту аптеку, было много французов. А он внизу говорит:

— Идите один.

Я отвечаю:

— Нет, идемте со мной, это же неприятная вещь.

Он еще смеется:

— Здесь, наверно, несколько выходов.

— Ну вот, вы мне не верите, пойдемте со мной.

Интересный психологический момент: две недели

до того мы были в квартире Каца. Считалось, что если меня кто будет искать из Разведупра, я нахожусь там. Он говорит:

— Смотрите, какое я имею к вам доверие. Нельзя до конца знать, кто вы. Вы могли теперь бежать.

— У такого порядочного человека! Что вы! Я же знаю!

Он отвечает:

— Вы знаете, я с первого момента имею к вам такую симпатию, что первое время соображал — если вы поведете себя по-другому и вас поставят к стенке, то я, немец, подойду к вам, подам вам руку, как приятель.

— Я очень это ценю, взволнован, но я, если бы с вами было так, как со мной, я сделал бы то же...

Короче. Я поднялся наверх, он остался внизу. У меня было все до минуты рассчитано. Как оттуда до метро, сколько займет.

Неверно, что я возвратился на вокзал Лазар. От вокзала автобусом, в Сен-Жермен. Там рядом был ребенок Джорджи. Там я должен был первый раз задержаться. Деньги были. Это шло как по расписанию. Вечером нашел Джорджи, через день со Спааком, а еще через два дня уже знаю, что не за чем было бежать. Станция, попавшая в руки немцев, использовалась только для пропаганды. Материалы, посланные Дюкло, он отправил их специальным курьером на подводной лодке в Лондон, оттуда в Москву к Димитрову. Все в порядке. Надо делать так, чтобы не порвать игру. Что я делаю. Сразу пишу первое письмо, беру одну из этих женщин, посылаю к швейцарской границе. В этом письме пишу так. Прошу меня не винить строго. Попал в аптеку. Ко мне подошел один из контрразведгруппы. Предупредил: «Отто, вы в опасности. В страшнейшей опасности. Я немедля должен с вами уехать». По всем данным, едем по направлению к Швейцарии.

Женщина едет к швейцарской границе и отправляет письмо на адрес зондеркоммандо Паннвицу.

Что ж там было около аптеки, я узнал позже. Что там делалось. Окружили, искали.

Суть была в чем. Во-первых, начали аресты. Потом идет второе письмо. Они потом спохватились, что я на швейцарской границе не был. Целая переписка началась. Вернулся в Париж, ухожу в подполье. Заявляю вам: я не буду портить игры. Ставлю одно условие: всех арестованных, которые не виновны, вы должны освободить. Должны освободить ребенка Джорджи{48}. За ребенком они отправили целую экспедицию. Ребенок находился в свободной Франции. Там послали что-то пять танков? Они думали, что это мой ребенок. Они не могли представить, что человек мог столько делать для женщины, которая была на шестом месяце, когда я с ней познакомился. Что это не его ребенок, в голову не могло прийти. Ребенка нашли и арестовали вместе с женщиной. Показывают ему мою карточку. Кто это?

— Папа Нану.

Я написал: если не освободите, ничего не будет. Тогда я уведомлю Москву, что произошло, и тогда вы снова под лошадью.

В это самое время установил контакт с партией, написал, что я бежал. По всем данным, возникла невероятная путаница. Они не могли понять — изменил ли я им или нет.

Если уж не верили людям из ЦК партии. Надо послать человека, знающего Париж, Францию, меня. Дайте ему поручение уточнить. Я говорю, самое лучшее для уточнения направьте жену. Потом я только сообразил, там поймут по-другому — я хочу вызвать жену... Ну я получил телеграмму такого содержания: «Поздравляем с побегом. Устранитесь от всего». По линия партии я договорился только насчет денег. У меня уже создавалась вновь собственная группа. Когда я вышел, у меня было много людей, которым угрожала опасность. Первый это был Алекс Лесовой. Прекрасный работник. Он ребенком приехал после Октября. Был в компартии, в Испании делал крупнейшую работу. Он руководил отделом, так сказать, миниатюрных диверсий. Готовил зажигательные бутылки и т. д. Здесь ему угрожало страшное. Его искали. Это были последние минуты. После моего побега удалось наладить контакт: говорю, тебе угрожает то и то, уходи в партизаны. Он ответил, ты меня спас, я остаюсь с тобой.

Мы с ним работали год до освобождения Парижа. Это был прекрасный человек. Тогда он принял группу контрразведки, чтобы немцам не дать шагу. Он координировал работу, чтобы всех уведомить. Тогда мы узнали уйму вещей. Тогда я узнал и в отношении Кента. Он был единственным человеком, который все знал. Кент был первый, кто повел их в Сен-Жермен. Сам пошел туда. Я как-то рассказывал ему, что эта женщина имеет ребенка, он пошел туда и ничего не добился. Потом послали Каца. Его страшно пытали, знали, что он был в курсе побега. Хотели узнать — с какими намерениями побег. Его расстреляли через два-три месяца после побега. Месть.

На всякий случай немцы начали освобождать людей. Эти люди были ни при чем.

Борьба эта шла до освобождения Парижа, теперь они и американцы распространяют, что Разведупр послал Кенту шифрограмму, чтобы все знали, что Отто изменник, если встретите, не давайте ему куска хлеба и т. д.

Но если так было сделано, то это хорошо. После побега они успокоились, что игра продолжается. Особенно когда я написал последнее письмо. Что наплевать мне на все. Но знайте одно — если узнаю, что снова арестовали кого невинного, тогда отвечайте сами. Вот так. Этими делами я больше не занимаюсь.

От Джорджи стали писать в газетах: Эдди, приезжай обратно, мы тебе простим все и т. д. У меня по телефону было два разговора в Паннвицем. Первым разговором он был очень доволен. Слушайте. У нас идут аресты. Я буду звонить еще через неделю. Если это продлится, пеняйте на себя. Второй разговор: заявляю, что я, возможно, возвращусь. Все будет зависеть от вашего поведения.

После побега я устроился у одного француза, он в живых, как человек, которого разбомбили в Северной Франции. Отпустил польские, шляхетские усы. Я ветретился в двух шагах с Бергом на Гар Монпарнас, и он не узнал меня. Я не сидел без конца в комнате. Мы делали налеты. Перед тем как должны прийти немцы, забирали материалы. Была одна прекрасная женщина. Она иногда нам помогала, и мы хотели узнать, были ли у нее немцы. Я пошел с Алексом в воскресенье, потому что, если Германия будет погибать, они в воскресенье будут пить. Пошли в три часа. Француженка увидела нас.

— Мосье, что с вами! Они здесь были, показывали письмо Петена, что действует большой враг Франции. Должны помочь его найти. С недели на неделю повышали цену за его голову.

Через месяц после моего побега одна женщина, жена писателя, попалась — она не должна была идти в свой дом, но только пройти мимо костела, чтобы увидеть одного из наших людей, чтобы получить деньги или информацию, она вошла в дом, и там ее арестовали.

С одной старой женщиной у меня была договоренность, что, если не вернешься, если арестуют, выдержи три часа. Она пошла в это воскресенье. Я жил тогда в доме для престарелых, со мной находилась она (Мэй). Смотрю два, три часа, ее нет. Тогда сказал директорше. Здесь будет гестапо. Если будут меня искать, скажите, что я сказал сиделке — пусть она ждет меня с ужином на восемь часов. Мне нужно было немедленно уведомить Спааков. Перебрался в город, предупредил Спааков — немедленно скрывайтесь. Потом узнал — гестапо пришло сюда.

На следующую ночь я знаю, что они должны быть уже у Спааков. В 12 часов дня звоню к Спаакам. Надо все время им подставлять ножку.

— Есть месье Спаак?

— Нет, — говорит его секретарша.

У Спаака никогда не было секретарши. Тогда говорю:

— Скажите, что я буду в 6 вечера, пусть меня ждет.

В шесть часов они были уверены, что меня там найдут. Звонил один промышленник, ему сказали, приходите в семь часов, он уже будет в наших руках. Что там делалось!

На следующий день звоню еще раз туда:

— Скажите Паннвицу, чтобы он бросил свои штучки. Он снова начинает арестовывать людей невинных.

Когда коммандо была на Курсель, Алекс разработал такой план. Партизанская, диверсионная группа, которую мы могли получить, должна была захватить всю зондеркоманду. Мы захватили бы их всех, с документами. Но в партии мне сказали, что сначала уведомим Центр. По всем данным, никакого ответа не получили.

Коммандо бежала. Через пять минут мы уже были на Курсель. Самое страшное, что мы узнали, в прошлую ночь расстреляли в тюрьме Сюзан Спаак и Фернана Пориоля.

Еще несколько месяцев мы разыскивали следы наших людей.

Бежал я из гестапо 13 сентября 43-го г. Потом подпольная работа до августа 44-го г. С августа до января разыскивал оставшихся от Роте Капелле. Тут другое дело: я установил, что они оставили банду убийц. Задача — найти меня и ликвидировать. Почему ликвидировать, это понятно. Они были уверены, что игра не была раскрыта. Единственно, кто мог бы раскрыть после победы, это был я. Потом я узнал от Жюля Перро, в Бонне в продолжении многих лет существовала группа, которая разыскивала меня. Они распространяли слухи, что меня убили на Лубянке. Сами были уверены, что я продолжаю вести какую-то работу. Спецгруппа меня по всему свету разыскивала. Перро утверждает, что группа еще существовала в 63—64-х гг. У них было одно: они заканчивают историю Красной капеллы арестами. Нигде и ничем они не хотят раскрыть, что самое главное, если бы мне пришлось оценивать мою жизнь, только взять три месяца после моего ареста, было бы достаточно, этого хватит на всю жизнь. Тогда было решающее то, что этот заговор был раскрыт. Мне не было дела, как Центр будет реагировать, пусть только знает. Игра в их руках, они ответственны. Главное, пусть знают, кто попался. Что здесь дезориентированы были, я узнал, когда приехал полковник Новиков1. Он приехал в конце 44-го г. Консульства еще не было. Он меня нашел, контакт у меня с партией все время был.

Приезжает Новиков{49}. Очень хороший парень и т. д. Он мне говорит:

— Знаете что, Лев Захарович. В Москве очень опасаются за вашу жизнь, французы могут вас убить.

— За что?

— Ну знаете, все так скомплицировано.

После побега, конечно, у меня не было контакта с Центром. Одно сообщение я получаю через партию после освобождения Парижа. «Поздравляем с победой. Просим подготовиться. Сделаем все для возврата на родину».

Что было закрытого? Что я руководил разведкой во время войны? Ну и что. Что французы содействовали? Что партия содействовала, движение Сопротивления содействовало? Что, несмотря на сложнейшие условия, мы добились победы.

Прилетел самолет, привез Тореза. Должны были немедля улететь, но там трое грузин-летчиков немного погуляли, задержались. На обратном пути я летел с... забыл, который руководил разведкой в Швейцарии, сейчас в Венгрии... Радо... он бежал в Каир. Он так боялся. Чего боялся? У него не было доказательств, как все это произошло. Главный с ним не ехал.

Ехал с приподнятым настроением. Между Каиром и Ираком поднялись очень высоко. Вот разобьемся, черт побери, думал, после всего, что было. Прилетели, приняли хорошо на аэродроме, повезли в конспиративную квартиру. Я спрашиваю — а жена? Ну, то, другое, через месяц... Могу сказать вам одно: первое самое страшное, что я видел, на каком уровне были мои друзья, которые руководили моей работой. Со мной поселили в эту квартиру очень молодого адъютанта, что ли, молодого какого-то лейтенанта. Посадили, чтобы информировать, что я думаю, что говорю. Парнишка был молодой, зачем-то ушел в другую комнату, на столе оставил свою запись. Что он пишет: мне стало страшно неприятно. У меня были такие настроения. Если хотите все знать, все-таки конец войны, есть техника, можно установить. Кое-что я писал на этой квартире. Но после первой же недели я почувствовал к себе недоверие. Руки отпали от писания. После четырех недель жизни, шикарной — стол подготовлен, встретился с товарищем, который в то время был заместителем начальника, он сел, коньяк выпили. Потом он мне говорит:

— Так что, что вы думаете о будущем.

— Раньше всего поговорим о прошлом: это все случилось.

Он мне говорит:

— Ну хорошо. Какие задания дали вам немцы?

— Мне больше нечего вам сказать.

— Хорошо, тогда этим займутся другие.

На следующий день пришел капитан, очень хороший, он, наверно, еще взял чемодан, у него слезы текут, текут, я его успокаиваю.

Судьба Паннвица, чтобы не забыть. Когда мы раньше стали говорить, я сказал — сюда нужно Паннвица. Это когда еще на конспиративной квартире в январе еще были. Как? — Пожалуйста, даю вам варианты. Контакт с ним есть. Паннвиц еще не знает, что они под лошадью. Это уже с 43-го года. Тогда был жив Гроссфогель, Максимович и другие. Их убили в самые последние месяцы. Людей такой важности держат. Я говорю — если есть возможность, дайте мне еще товарища, переправьте нас в Австрию, мы в четыре глаза встретимся с Паннвицем — или, или. Чтобы ты знал: ты меня убьешь, это тебе не поможет. Гиммлер и другие узнают, что ты под лошадью с 43-го г. Или помоги спасти наших людей. А потом в Москву. Люди, как бывало у немцев, могли быть приговорены к смертной казни, но если они зондеркоманде нужны были для службы, то они находились в ее распоряжении до конца. Например, Сюзан Спаак и Пориоль девять месяцев были приговорены к смерти и до того момента, как он дал указание убить, они оставались в живых. Он дал указание убить в последнюю ночь, потому что боялся, что, если будет везти их в Германию, а по дороге их удастся освободить, он, кроме меня, будет иметь еще двух свидетелей всей своей деятельности, как она происходила. И поэтому получилось: он ее убил, а через своих людей переправил письмо Спааку, который тогда был премьером в Лондоне, в нем пишет: жену вашего брата я увез в Германию, она войну переживет, вернется здоровой и т. д. А в это время, после освобождения Парижа чешский священник приносит в бельгийское посольство письмо Сюзан Спаак, написанное в последнюю ночь перед смертью за несколько часов. Недалеко от военной тюрьмы мы н&шли небольшое кладбище. Их как ночью привезли, написали вместо фамилий — француз, бельгиец. Больше ничего. Всех предупредили — если только кто скажет, что их привезли, мы придем и убьем вас. Выбрали место для могил самое глухое, облили спецсоставом, чтобы быстрее разложились тела, и когда нам со Спааком удалось найти, то их нельзя было узнать. Сюзан Спаак узнали по зубам, которые протезировал один из крупнейших дантистов. У него сохранились слепки.

В «Юманите» было извещение о гибели Пориоля. Погиб один из героев войны, который ставил борьбу выше всей жизни.

Когда книга вышла, у меня на квартире была жена Пориоля. Оказалось, что первой, кто принял материалы, принесенные мной из тюрьмы, была она — жена Пориоля, которая живет теперь в Париже. Когда ее избавили от дозора немцев, к ней пришла Жюльетт, передала ей материалы, они пошли дальше, эти документы. Жена Пориоля живет во Франции, имеет дочь, внуков. У меня хранится материал ее мужа из тюрьмы, последних дней его жизни, фотокарточки.

Представьте себе: погиб муж, она остается вдовой, воспитала ребенка, этот ребенок — теперь женщина в 30 лет, которая имеет своего ребенка. Она прочитала эту книгу. Теперь переписываемся, шлет поздравления к каждому празднику...

Вернусь к Паннвицу. Я говорю в Москве — давайте спасать людей. Есть одна возможность. Вы напишите, отправьте телеграмму, что Старик (это Жильбер) изменил. По данным, которыми мы располагаем, находится уже в Южной Америке. Оборвать все, какие бы то ни было, связи с ним. Самое главное сделать так, чтобы Кент и Паннвиц приехали в Москву. Не знаю, передали задание или нет, но они приехали. Он приехал с Кентом, привез с собой некоторые протоколы, потому что многое он сам уничтожил.

Привез девять чемоданов. Приехал он, как победитель, зная, что Отто изменник, его больше здесь нет.

Следователь, который ушел потом, мне говорит: что делалось с Паннвицем, когда он узнал, что вы здесь! Очень поздно он узнал, что игра их была проиграна, что Разведупр давно был на лошади.

Могу вам сказать, что до момента моего ареста у нас было восемнадцать аппаратов. В результате удалось спасти людей, пресечь возможность дезинформации, не допустить никого к партии, с которой мы контактировались, а все шло через Дюкло. У нас были большие контакты с движением Сопротивления.

Организация, созданная нами, действовала во время всей войны. Разведгруппа базировалась на совсем необычной основе — на базе антинацистской борьбы, в которую включились крупнейшие представители всех прослоек. Их связывало одно — борьба не на жизнь, а на смерть с нацизмом. Невзирая на самые тяжелые трудности во время войны, правильно ли или неправильно было в аппарате, советские разведчики доказали, что нет таких трудностей, которые... Ну, вы знаете, как говорил Ленин. Ну это самое главное. А если сейчас писать, то потому, что этим типом борьбы не может похвастаться ни одна страна. Это вопрос актуальный, это влияет на молодежь. Времени прошло достаточно, и можно писать об этом. По моему мнению, сейчас 80% всех материалов известны в разных странах. Есть много живых противников, они могут лгать, дезинформировать. Пример: 11 человек, занимавшихся расшифровкой, — Вильгельм Фликке, он бывший соцдемократ, был в группе расшифровки, делал себе копии. Напечатал: «Шифровки Красной капеллы».

БЕСЕДА С Л.З. ДОМБОМ, Варшава, 09—12.09.1969 г.

Название «Красная капелла» было гестаповское. Оно возникло в первой половине 42-го г. Почему тогда? Когда они увидели, что имеют дело с разными группами, отдельными агентами, что эти группы — в Чехословакии, Бельгии, Голландии, Швейцарии имеют отношение к Советскому Союзу, тогда было у них решено дать одно общее название. Они и дали одно общее шифрованное название «Роте Капелле». Суть в том, что теперь, через 25 лет после войны, само название «Роте Капелле» является новым понятием. Оно уже стало нашим понятием, является понятием разведгрупп, действовавших в разных странах, находящихся под угрозой нацизма и в первую очередь в самой Германии. Они создавались на очень обширной базе, на базе борьбы с нацизмом, как группы совместного действия с Красной Армией, которые впоследствии действовали в контакте с Главразведупром, и были направлены на борьбу за уничтожение фашизма. Поэтому все эти понятия, вложенные противниками, как шпионские группы и т. д., они являются смешными. Теперь мы имеем такое положение, что серьезные противники называют эти группы группами идеологического плана, создававшимися для борьбы с нацизмом. Обычно понятие о шпионаже здесь отсутствует. Здесь никого не покупают и не продают, здесь не занимаются ни шантажом, ни убийством, но здесь имеют дело с идейными людьми, где фактически руководят этим делом коммунисты, но совместно в этой борьбе специального характера — разведывательного — эти группы действуют.

Где начало этого? Я не хочу сейчас обширно развивать эту мысль, но когда-то придется этим заняться. Я считаю, что одним из творцов этой идеи был генерал Берзин. То, что нам известно о разговорах Берзина с Зорге, когда тот уезжал в Японию, как он представлял ему, какие стоят задачи, чем должна заниматься его группа, — все это по существу несет в себе характерные черты этих групп идейного порядка. Такая группа была в Японии, где Зорге удалось добиться таких успехов, которых не удавалось получить ни одной разведке, потому что это была борьба группы за мир, направленная на то, чтобы не дать возможности втянуть Японию в войну против Советского Союза, чреватую уничтожением самой Японии.

Для меня лично громадное значение имели разговоры с Берзиным еще в 1936 году, хотя тогда я уезжал по делу, которое длилось всего несколько месяцев. Шли разговоры политического характера, о том, что происходит в Европе, какая нависает угроза. Но главное, я тогда, возвращаясь через Германию (поездка была короткая — два с половиной — три месяца), снова был в Москве и говорил с Берзиным, который на короткое время вернулся в Разведупр из Испании. Я ему докладывал о результатах своей работы. Тогда вел разговор о перспективе работы, о том, что нужно делать. Вопросы эти ставились в более широком аспекте. Он считал, несмотря на настороженность компартий и Советского Союза в отношении нацизма, эту страшнейшую угрозу недостаточно учитывают. По его мнению, с укреплением нацизма наверняка последуют военные действия, возникнет война, тогда у него и возник этот вопрос — что нам нужно делать. В общих чертах мы многое знаем, но конкретно нам нужны в каждой из этих стран группы идейных людей, которые должны иметь не только подготовку военного характера, военных разведчиков (он говорил — специалистов всегда легче найти и отправить), но людей, закаленных идейно, понимающих, что угрожает, и которые бы сумели добиваться день за днем новых данных, быть в курсе дела того, что угрожает и готовится. В экономическом, политическом, военном отношении. Военно-политическая разведка для подготовки на случай, когда начнется война.

Когда дело касается меня, то фактически можно точно сказать одно: в 1937 г. я производил такую зондировку в Бельгии и Франции. Для создания такой группы. Дело было в том, чтобы Бельгию сделать базой, учитывая возможности установления контактов через Скандинавские страны. Предполагалось, мы могли и ошибаться, но рассчитывалось, что на случай войны контакты с Москвой легче будет налаживать через Скандинавию, чем через другие страны. Совсем неверным является утверждение, что в самом начале создания таких групп предвиделось, что будет создано кольцо вокруг Англии. В этом ошибаются и Перро, и другие. Никогда мы в подготовительной своей работе не делали ставку на работу против Англии. Поэтому, если вы проследите за приездом наших людей, то они никогда не приезжали через Англию. Они ехали через Скандинавию, Париж, приезжали с разными паспортами, потом в Париже меняли паспорта на американские, уругвайские и т. п.

Главной установкой в работе наших групп была борьба с нацизмом, подготовка к возможности войны.

Мой зондаж был в 37-м г. Потом, когда я возвратился в Москву и доложил, что базой может быть Бельгия, тогда первым человеком, который содействовал проведению этого зондирования на месте, фактически был Лео Гроссфогель. С первых дней он играл ответственную роль в подготовке, и в дальнейшем он был вторым человеком в организации, которому после меня было все известно. Это делалось на тот случай, что, если со мной что-то случится, а я всегда предпринимал меры на такой случай, он становился тем человеком, который держал бы в своих руках все нити. И самое главное, о чем надо здесь сказать и что до сих пор очень мало кому известно, это то, что ряд наших действий, очень важных, были известны только нам двоим. Эта работа шла либо по прямой линии, когда рядом находились военные атташе или связи, проходившие по линии партии, никогда нигде и никому не были раскрыты. Когда началась война, когда передачи шли в больших масштабах, я получил спецшифр, который знал только Гроссфогель, и он занимался этой шифровкой.

Очень важно, что с половины сорок первого и весь сорок второй год все материалы, которые направлялись через наш пункт, где были радистами Соколы, а потом через партию, все это шифровалось им, и никогда эта часть материалов не была раскрыта. Это очень важно в том отношении, что немцы знали о второй линии связи. Потом я объяснял это тем, что если я и переправлял какие-то сведения, то по этой линии шли они открытым текстом, а потом уже шифровались. С Гроссфогелем у нас была договоренность, что в случае провала мы утверждаем — Гроссфогель шифром не занимался, я тем более, не имея для того времени. Поэтому гестапо добивалось ареста Пориоля, который был связным нашим с партией по линии ЦК для отправки этих шифров.

Таким образом, часть шифровок никогда не была передана или раскрыта немцами. Получалось так: если была раскрыта большая часть шифровок немцами, там всегда была подпись Кент. Что же касается других материалов, уходивших По партийной линии связи, то часть из них уходила на Лондон, и хотя они и были запеленгованы, перехвачены, но никогда не были раскрыты. Я уж не говорю о тех материалах, которые переправлялись курьерами.

Что касается ареста Соколов, то нужно сказать следующее. Когда Соколы были арестованы, ни он, ни она шифровальщиками не были, получали только то, что заранее шифровал Гроссфогель. Чтобы не вводить других людей и учитывая, что жена Сокола была связана с Максимовичем, не по вопросам шифра, а по связи, то длительное время донесения шли к Соколам через Максимовича. Здесь надо сказать об исключительном героизме Соколов. На их след напали 6 июня 1942 г., и после их ареста до конца жизни они ничего не сказали. Некоторые из наших противников утверждают, будто жена Сокола сказала, что она знает какого-то Жильбера, потом, что она знает Кента. Это не так. Во-первых, Кента она никогда не знала и не видела. В отношении Жильбера она тоже ничего не сказала. Они держали себя изумительно стойко. Жена Сокола работала на связи и еще была связана со Спаак.

Именно от их поведения после ареста зависело, что немцы не раскрыли линии, которая шла к Спаакам. Отсюда связь шла к различным группам Сопротивления, в первую очередь к Компартии Франции.

После зондировки 37-го г., когда я исходил из того, что надо не только создать прикрытие формального характера, но главное было — создать возможность действий, разъездов и т. д. В 38-м г., когда я приехал, первым нашим прикрытием была фирма по изготовлению и продаже резиновых плащей фабрики «Руа дю Каучук». Отдел экспорта, импорта. Король каучука. Это была большая фабрика, которая делала плащи для скандинавского рынка. Было 35 разных филиалов-магазинов. Мы должны были финансировать торговлю — экспорт и импорт. И так в 38-м г. в Бельгии было создана фирма по экспорту-им порту «Руа дю Каучук», где с самого начала официальным директором был Жюль Жаспар, а коммерческим директором Гроссфогель. Я же в это время там фигурировал как канадец, Адам Миклер, человек, который вложил большую сумму денег, держатель акций этой фирмы. Отсюда устанавливались связи, направленные на Скандинавские страны, также для Бельгии.

Роль Жаспара. Он был персоной известной. Брат премьера, кроме того, сам он бывший дипломат, консул в разных странах. В Индонезии, в теперешнем Вьетнаме и др. странах. Был очень известен во всех Скандинавских странах и теперь занимался такой важной для Бельгии коммерческой деятельностью — экспортом. Фактически у нас вопрос стоял так: мы не добивались в 38-м г. создания крупной сети. Мы знали — будет ли у нас пять или десять человек, это, по существу, ничего не говорило. Главным было — создавать такие связи, которые шли к политическим, экономическим, военным, дипломатическим кругам, где можно было быть в курсе вопросов малоизвестных, но важных и достоверных. Уже тогда были у нас такие вещи — война только подготовлялась, а мы узнавали через бельгийские деловые круги о подготовке к войне. Узнавали, например, о подготовке химической войны, узнавали все, что касалось линии Зигфрида и линии Мажино. Узнавали через связи с людьми, которые знали эти вещи. Это было в 38-м г. Год 39-й был у нас настолько подготовленным, что Центр мог присылать первых людей. Здесь вопрос такой — у нас была здесь база. Из Центра нам нужны были люди по количеству не многие. Нужны, во-первых, один-два военных специалиста и потом радисты с учетом перспективы войны. Кроме того, должны быть люди, которые могли стать резидентами в Скандинавских странах. В 39-м г. приехали Аламо и Кент. Кент приехал в конце июля 39-го года. По документам он был уругвайцем из Монтевидео — Винсенте Сьерра. Паспорт получен в Нью-Йорке. Некоторые фантазеры, среди которых Александров (автор книги, изданной на

Западе), рисуют это иначе, что Кент был в Нью-Йорке и в Уругвае. Но по документам я тоже был из Канады, где никогда не бывал.

Зачем приехал Кент? Он не должен был иметь никакого отношения к деятельности нашей группы. Предполагалось, что в Бельгии он должен будет получить первую подготовку, как подготовку в акклиматизации на европейском театре, и поработать над языком. Предвиделось, что через полгода-год он уедет в Копенгаген. Поэтому деятельность Кента можно подразделить на три-четыре этапа.

Первый этап — от половины 39-го г. до второй половины сорокового года. В это время формально он числился студентом университета в Брюсселе, человеком, который по возрасту еще подходил к этому.

В мае 40-го г. началась война на западе. Еще до этого я обратился в Центр с предложением оставить Кента у нас. Было много шифровальной работы. Такое разрешение было получено. Значит, в 40-м году Кент начал заниматься шифровкой депеш, которые я ему давал. Это была его конкретная работа. Связи с людьми у него не было, он никого из них не знал. В этот период в продолжении нескольких месяцев была Любовь Евсеевна. Она встречалась с Кентом, передавала ему материалы, т. к. тоже была в университете. Кент не знал, что Аламо тогда находился в Бельгии. Потом оказалось, что они почти в одно и то же время, но в разных группах, учились в разведшколе. О «Руа дю Каучук» он ничего не знал, не знал и Гроссфогеля.

Когда все переменилось в отношении его? Когда началась война, Бельгия была оккупирована, был поставлен вопрос — что делать. Тогда первое решение Центра было: Кенту не ехать в Копенгаген, где он не сможет аклиматизироваться со своими документами, и поэтому ему следует возвращаться в Центр. Такое же мнение было и по отношению Аламо. Я воспротивился этому, сколько труда было вложено в их подготовку, и нет смысла их отпускать только из-за того, что нет хорошего паспорта. Со мной согласились, и они остались в Брюсселе.

Весь 41-й г. Кент работал в Брюсселе. До начала германо-советской войны он занимался шифром, других связей с нашими людьми не имел, других заданий не получал. Только после того, когда мы спохватились, что «Руа де Каучук» не может больше существовать, прежде всего потому, что немцы разгромили эту фабрику, т. к. часть капитала находилась в руках еврейских предпринимателей. Тогда пришлось подумать о том, чтобы наш центр перевести во Францию. Тогда и создали в Бельгии фирму «Симэкско», а во Франции «Симэкс». Тогда же решено было кончать с университетом. «Симэкско» когда-то существовала как экспортно-импортная фирма, но потом владельцы прекратили эту деятельность, и мы купили у них это дело. Директором стал Назарен Драйи, человек очень предан, коммунистом он не был, но был предан и Советскому Союзу, и компартии. Он был официальным директором «Симэкс», и тогда нужно было создать крышу для Кента. Кент стал генеральным администратором этой фирмы.

Первый этап в работе Кента, это было в сорок первом году, его работа была хорошей. До 13 декабря 1941 г. Будучи связанным с «Симэкско», он получал конкретные задания агентурного, разведывательного характера, что дало ему возможность войти в гущу различных немецких кругов. В сорок первом году он совершил две поездки в Германию и одну в Швейцарию. В Германию одна поездка была в начале лета на Лейпцигскую ярмарку, куда он ездил вместе с Корбеном, вторая по указанию Центра состоялась 13 октября. Поездка эта была предпринята с целью встречи с товарищами, которые руководили немецкой группой Бойзена.

До этого — весной 41-го г. или осенью 40-го г. пришло указание поискать возможности поехать в Швейцарию для встречи с Радо. Тогда у Радо не было шифра. Кент встретил в Швейцарии Радо. Все эти три поездки проходили в период с осени сорокового года до октября сорок первого. Все считают, что все эти три поездки принесли очень много несчастий. Если подойти критически — почему, можно сказать, что в Центре исходили из того, что, мол, Отто там устроил хорошую базу, может там легально выступать, разъезжать всюду и т. д. Но там забыли одно, что эти группы были созданы так, чтобы не пользоваться ими для связи с другими группами в других странах. Они были созданы, чтобы действовать именно в данных странах, пользуясь тем преимуществом, что вошли в гущу руководящих нацистских кругов.Главным моим принципом в работе было то, что группа не должна иметь связи одна с другой. Исключались какие бы то ни было контакты. И надо сказать, что до того, как начались трагические происшествия во время войны, в ее первые месяцы, этот принцип соблюдался. Вот доказательство этому: я приехал в 37-м г. в Бельгию, в 38-м начал уже создавать эти группы, имел разные миссии во Франции, и в это время существовал Венцель со своей группой. Самостоятельной, о ее существовании я не знал. Существовал с группой Ефремов, о нем я тоже не знал. Теперь мы имеем доказательства, что в годах 37-м, 38-м, 39-м, а то и сороковом в Бельгии существовали три группы, не имеющие абсолютно никакого отношения одна к другой. В этом была наша сила — если произойдет несчастье в одной группе, то не отразится на других. То, что в Центре из разных обстоятельств, а они были тяжелые, приходилось обдумывать, как быть. Скажем, изоляция берлинской группы или группы Радо, понятно, давала возможность раздумывать о мерах, чтобы наладить между ними связь. Было принято самое легкое — наладить связь через Кента или кого-то из других людей моей группы. Если доверяют человеку передать шифр для Радо и обучить его этому шифру, если доверяется шифр, все координаты связи, адреса нескольких человек, руководящих в Берлине, если все это переправляется шифровкой, то товарищи исходили здесь из того, что шифр — это вечное, понятие, который никогда не может быть раскрыт. Здесь две главные ошибки. В то время не было уже шифровок, которые не пеленговались. Как уже теперь известно, начиная с 24 июня 41-го г. на границе с Советским Союзом на станции Кранц перехватывали шифровки, уходящие в эфир. Там впервые стали перед фактом, что идут шифровки в Советский Союз, идут из Берлина, из Бельгии и Голландии.

Но пеленговка еще не доказательство. Мы знаем, что у Зорге контрразведка на протяжении многих лет собирали множество нерасшифрованных шифровок. У нас тоже. Но суть иная. Уже шла война, дать в одной и той же шифровке несколько заданий, намеченных к исполнению на 13 октября. У Кента только по группе Шульце-Бойзена указывались фамилии и адреса главных руководителей Бойзена, Харнака и Кукхофа. Через них указывались связи к двум главным радистам — к Шульце и Коппи. Это было одно задание. Но на эту поездку Кент получил еще другие задания, которые шли на Чехословакию, и в первую поездку задание на связь о Альтой{50} в Лейпциге.

Мы исходим из положения, что если и абсолютно доверять человеку, то это не означает, что надо посвящать его в такой степени. Это абсурдно. У меня был случай такой. Приехал Аламо. Я никогда не добивался узнавать его настоящее имя. Здесь же мы имеем случай, когда в одной шифровке фигурировали настоящие фамилии и адреса людей, которые на первой линии огня, людей, занимающих крупные посты в вермахте и министерствах. Конечно, это была страшнейшая ошибка. Две доездки в Берлин, казалось бы, принесли в Центре облегчение, что вот дело налажено, связь восстановлена. Но не предвидели, что это создаст очень трагическую ситуацию в ближайшее же время.

Что дала поездка Кента в Швейцарию к Радо, учитывая, что она была тоже неудачной. Почему? В такую страну, как Швейцария, были все возможности добраться без шифровок, но не давать в руки шифр, предназначенный для Радо, в руки другого человека. Здесь уже второй человек становится сообщником этого шифра. Тут весь шифр уже теряет свой смысл. Здесь нарушились основные принципы конспирации. Если я получил шифр для Гроссфогеля, кличка у него была Андре, то знал шифр только он, и больше никто. Так оказалось, что при верной практике шифр находится в одних руках, то ему легче выдержать в случае своего ареста. Будем говорить как разведчики по этому вопросу. Если он знает, что никто его не может подвести, он будет вести себя спокойнее, увереннее.

Материал, который привез Кент из Берлина, а его было очень много, дополненный новыми материалами, поступившими в ноябре, был исключительной важности, и тогда с моего согласия часть телеграмм шифровал Аламо. Так что два человека точно знали тексты посылаемых материалов в Центр. Касались они военных вопросов. Подчеркиваю это потому, что Аламо был уже арестован 13 декабря 41-го г. Вернемся к Кенту.

Провал на ул. Атребат в Брюсселе был сигналом того, что к нему доберутся гестаповцы через какое-то время — через несколько дней или недель. Надо было отвести от него угрозу. Здесь имелось два этапа. Кент уезжает в Марсель, где было спокойнее всего. Остальные, которые оставались в Брюсселе, свернули всю работу до апреля 42-го г. Весной 42-го г. было решение Центра этих людей из группы Кента передать Ефремову. Он получил таких людей, как Райхман, Избуцкий{51} (Боб), Люнет{52} (Очки) и еще двух-трех людей, которые там были. Это снова было ошибкой. Мой план был не давать людей из группы, которая проходила, так сказать, свой карантин, не передавать другой действующей группе. Мое предложение было другое — дайте шифр для Избуцкого, и пусть он сам действует, самостоятельно. Если бы что-то произошло, он и его радист (Сезе{53} — моряк из коммерческого флота, находившийся в Остенде), они были бы изолированы от других. То же самое и с Райхманом. Мое мнение было не давать его. Райхман долгое время был человеком, который приносил большую пользу. Но он был хитрецом, человеком, падким на деньги, и, кроме того, он должен был постоянно чувствовать над собой авторитет своего руководителя. Если он чувствовал над собой контроль, он выполнял то, что ему предлагали. Я дал указание, чтобы его передали Ефремову, Райхман с ним встретился, а потом он мне говорит:

— И этот человек будет моим начальником? Он же ничего не понимает и делает глупости.

Тогда я уже понял, что дело пойдет плохо. Если у людей нет полного доверия, если для них руководитель не авторитетен, толку из этого не будет.

Райхман был связан с нами еще в 37-м и 38-м гг. по таким вопросам: был период, когда в Центре ужасно нуждались в «сапогах». Райхман был человеком, имевшим в этом отношении большие связи. Он занимался скупкой таких паспортов, с которыми можно было проживать. Скажем, бельгиец уезжает куда-то в Латинскую Америку. След обрывается, куда он уехал. Его документы были наиболее удобными — в Бельгии человека не было. До начала войны Райхман играл большую роль. В Центр я отправлял десятки документов. Каждый «сапог» имел свою легенду, которая давала возможность человеку опытному быть уверенным, что он не провалится. Потом это изменилось. Как только началась война, и у меня были все связи с движением Сопротивления, я получал настоящие паспорта — бельгийские, французские через муниципалитеты, в которых работали члены Сопротивления. С тех пор «сапог» было сколько угодно. Но нам, особенно в 42-м г., нам очень нужны были немецкие документы, которые давали возможность разъездов по разным странам, или документ, утверждавший, что владелец его не обязан ехать в Германию на работу. Либо документ, по которому было видно, что владелец работает в Германии и в данный момент находится в отпуске. Крупнейшим поставщиком таких документов была Кете Фёлкнер{54}. Она была главным секретарем организации Заукеля. Можно сказать, что мы были приобщены к тому, что делалось в ведомстве Заукеля.

Итак, сорок второй год, Кент находится в Марселе, имеет указания создавать там сеть, но его состояние таково, что он деморализован. Это все ложь, когда говорят, что создавались точки в Лиможе, Ницце. Там он ничего не создал.

Когда мы начали осознавать, что несчастья приближаются, когда ему стало известно, что след его открыт, сложилась сложная ситуация. А след был открыт в результате недостаточной дисциплины. Было решено, что Кент уезжает первым. Жену оставляет пока в Бельгии. Он должен был приехать в Париж, но по разным соображениям жена приехала в Париж, а с ней приехала Мальвина Грубер — курва! Она была страшнейшая стерва. В 38—39-х годах Мальвина была помощницей Райхмана. Это утверждают разные фантазеры, что она являлась связной на Швейцарию, это ложь. Никогда она туда не ездила, никакой связи не поддерживала. Когда немцы оккупировали Бельгию, когда начались тяжелые времена, из близких нам людей первым человеком, с которым гестапо связалось, была Мальвина Грубер. Что она знала о нашей работе? Меня она видела один раз, не больше. Она знала, чем занимается Райхман, и помогала ему в переездах с одного места на другое. Но я знал одно: в тех случаях, когда дело касается Райхмана, она не изменит, потому что была любовницей Райхмана. Муж ее был где-то в Лондоне, она имела 4 или 5 детей. Я был уверен в одном: пока все в порядке. Потом, когда я узнал, что она начинает путаться с немцами, сначала по вопросу обмена денег или других вещей, я запретил всякие контакты с ней.

Учитывая, что Мальвина знала все, что связано с переездом из Бельгии во Францию или в неоккупированную зону, Кент договорился с ней, чтобы она проводила его приятельницу до Марселя. Она была первым человеком, когда немцы искали след к Кенту, через

Мальвину узнали, что Кент с женой находятся в Марселе. Когда я уже знал, что вокруг него стягивается петля, когда мы уже знали, что подготавливается десант в Алжире, что меняло политическую ситуацию, можно было предположить, что в Марселе Кенту вскоре нечего будет делать. Наше решение было переправить Кента в Алжир, как и Жаспара. Жаспар прекрасно все подготовил. Представитель Виши в Алжире был его хороший приятель, который и помог ему подготовить переезд группы. Я уже направил «сапоги» для Кента и Барчи в Марсель (Жаспар в этом не нуждался), и было решено, что они уезжают. В самую последнюю минуту Кент и Барча решили не ехать. Без моего ведома. Потом я узнал, что у него родились какие-то планы перебраться в Швейцарию. Он уже знал, что ехать в Алжир — значит там работать. Таким образом 42-й г. в Марселе прошел впустую. Ему было указание наладить в Марселе станцию, чтобы была связь с Центром. Говорил, что не может наладить, я ему дал радиста. По указанию партии эти товарищи наладили ему связь, но он не хотел ничего делать. Здесь начинаются другие события. 12 ноября 42 г. в первый день после занятия немцами неоккупированной части Франции, Кент был арестован, как и Жаспар и Барча. Произошло это за 12 дней до моего ареста, за 7 дней до провала в фирме «Симэкс».

Об аресте Кента и о том, что произошло в Марселе, это произошло двенадцатого, я уже знал четырнадцатого. Тогда я еще предполагал, что Кента там уже больше нет, но полагал, что попались радист и кто-то еще. Но спустя день я уже знал точно, что Кент был арестован. Узнал в результате глупости, которую иногда делал противник. Они эту операцию провели вместе с французской полицией. Сначала префект полиции не дал своего согласия. Он сказал, что если вы привезете распоряжение от правительства Виши, тогда пожалуйста.

Гестапо вынуждено было ждать. Но тут произошла высадка в Северной Африке. Немецкие войска немедленно заняли Марсель и в первый же день туда приехала из Парижа целая группа гестаповцев и арестовала Кента и других. Неверно, утверждал Александров, что туда приехал Паннвиц. Он пишет о зондеркоммандо только летом 43-го г. До этого зондеркомандой руководил Гиринг. О том, что произошло в Марселе, я узнал из газеты, выходящей в Марселе. Это была газета колаборационистов. Там появилось сообщение, что в Марселе 12-го произошел арест советских шпионов, и указывалось имя, которое Кент носил по своему паспорту. Так 16-го я уже точно знал, что там произошло.

Здесь начинается третий этап деятельности Кента — после его ареста. Этот этап я делю на две части. От 22 ноября 42-го г. до февраля 43-го г. Кент ставил себе одну цель — спасти себя и Барчу. То, что он говорил, что ведет какую-то игру, это была ерунда. Игра имеет значение, когда о ней можно донести в Центр. Между прочим, он раньше обращался в Центр с просьбой, чтобы ему предоставили возможность установить контакты с Бельгийской компартией. В этом ему отказали. Решение Центра было такое: к руководству компартии во Франции я имею отношение, к руководству КП Бельгии — Гроссфогель. Поэтому Кент получил распоряжение — никаких сношений с бельгийской КП.

Первое, что сделали с Кентом, когда его привезли в Париж, это сразу отправили в Берлин. В Берлине тогда уже находились все арестованные немецкие товарищи. Не думаю, что было решающим то, что говорил Кент, но все же это было новым подтверждением обвинения групп немецких товарищей из Красной капеллы. Он рассказал о своих встречах, расширил и уточнил те данные, которые были в шифровках. У него были очные ставки (конфронтации) с арестованными товарищами

Бойзеном, Кукхофом и Харнаком. Была ли встреча с Альтой, не знаю. Потом его привезли обратно во Францию, и я, говорю это с полной ответственностью, я обезвредил его дальнейшую деятельность тем, что в Центре узнали точно, что Кент арестован и ведет игру на стороне гестапо. С Кентом я имел очную ставку позже, и он мне говорил так:

— Когда я узнал, что вы согласились сотрудничать, я же не знал, что идет игра. Я был уже спокоен, что вами все было сделано.

Меня спросили — считаю ли я, что Кент должен быть реабилитирован, я ответил:

— То, что я знаю, не позволяет этого говорить.

После моего побега и до конца войны он, возможно,

что-то делал полезное. Но ряд его действий, из-за которых многие поплатились жизнями, не позволяет говорить о реабилитации. Я уж не говорю относительно меня, когда после моего побега он фактически руководил поиском меня и руководил очень точно, довел до ареста людей, которые мне помогали. Кроме того, он через игру с Озолом{55} связался с Сопротивлением, и десятки людей в результате были уничтожены немцами, за это он несет полную ответственность. Зная эту часть его деятельности, не может быть разговора о его реабилитации.

Вот что представлял собой Кент. 39-й г. — он ученик. От половины сорокового года он в Копенгаген не едет, он шифровальщик. 41-й год. Он принимает группу в Брюсселе, действует очень хорошо. Его положительные действия кончаются 13 декабря, когда надо бы его снять. 42-й г.: сохрани бог советскую разведку, чтобы она еще имела своих людей в таком состоянии, как Кент. Если бы я мог тогда отправить его в Уругвай хотя бы, не говоря уж о Москве, это было бы великое благо.

Коротко о событиях 13 декабря 41-го г. Суть дела в том, что гестаповцы лгут, когда говорят об этом событии. Почему у них здесь ложь? У них все получилось так безобразно, что они стыдятся по сей день. Кому стыдно? Тому, который руководил. Тот, который у Перро называется Фортнер, его настоящая фамилия Гарри Пипе. Он был капитаном резерва в Первой мировой войне — офицер кавалерии, а во время занятия Бельгии был командиром танковой роты. Его мирная профессия — судебный работник в Гамбурге, занимал высокий пост. После завершения войны на Западе его перевели в абвер. Во второй половине 41-го г. поиски наших передатчиков вел он совместно с другим гауптманом доктором Губертусом Фрейером, который был специально направлен в Брюссель. Он руководил ротой 6021, которая занималась пеленгацией вражеских радиостанций. Пипе и Фрейер начали розыски наших передатчиков в Бельгии. В ноябре, октябре и декабре в это время работали наши передатчики: на ул. Атребат передатчик фактически не работал, оттуда не могли никак наладить связь. Удалось за последние месяцы связаться два-три раза. Регулярней связи с Центром не было. 13 декабря—с 12-го на 13-е в 12 часов ночи попытались еще раз связаться с Москвой, и тоже им не повезло. Немцы говорят, что раскрыли станцию в результате длительной слежки. Было совсем другое — им посчастливилось. Они сотрудничали с фельджандармерией. Квартира очень неудачно была нами подобрана. Самое неудачное было в том, что находилась она в районе с очень верующим населением. Обратили внимание, что в квартире живут две женщины (Познаньска и Арну), что к ним приходят мужчины. Было подозрение, что это дом встреч. Написали донос в фельджандармерию. У команды было подозрение, что в этой части города где-то находится передатчик. Где конкретно — не знали. В эту ночь там были: Рита Арну, Познаньска, Камиль. Несколько слов о Камиле{56}.

Кстати, если все говорят одно, это еще не доказывает, что это правда. Через всю прессу противников, как и наших, идет разговор о легендарном лейтенанте совармии Данилове. Кто это? Никакого Данилова никогда не было. Дело в том, что на ул. Атребат был арестован Камиль. Прекрасный товарищ. Уроженец Палестины. Во времена английской оккупации уже был коммунистом, был в Испании. Родители его по происхождению выходцы из России. Сам он знал хорошо русский язык. В Испании был в интербригаде. Приехал во Францию, играл важную роль в партаппарате, он делал «сапоги» для партработников в подполье. Был прекрасный специалист. Он знал десятки людей из партийного подполья. Мне до зареза нужен был преданный человек, радист, поэтому по согласованию с партией мне его дали. Я отправил его в Брюссель на учебу. Учился радиоделу у Венцеля.

Я приехал в Брюссель 12 декабря и должен был через несколько дней увезти оттуда Познаньску и Камиля. Настоящая его фамилия Каминский. Он на ул. Атребат был ночью, когда немцы произвели налет. Неправда, что он отстреливался, потому что у нас было запрещено иметь оружие. Но что он там покалечил не одного гестаповца, это верно. Это был крупный, сильный парень. Пытался вырваться, не удалось.

Почему я считаю ложью утверждение, что гестапо в результате пеленгации нашло аппараты. Потому что аппарат даже не находился в комнате, когда они пришли. Аппарат был позже найден в подполье, под грудой угля. В ту ночь на аппарате не работали. Но все же там нашли зашифрованные телеграммы. Шифровала их Познаньска. Прекрасный товарищ. Когда я приехал, я говорил с Кентом — как же так? Разве нельзя было сделать, чтобы она жила отдельно от радиста? Это нарушение конспирации.

Самое тяжелое у меня было то, что 12-го после обеда у меня была с ней встреча. Я ее знал очень давно. Она излила мне, что ей не нравится, как все это идет, что не соблюдается самая элементарная конспирация. Как же так — на рабочую конспиративную квартиру приходит, когда и не нужно, Аламо. Были случаи, когда приходил со своим другом. Недовольна была и тем, что Кент своими делами не занимался. Я ей ответил, — но теперь ты уезжаешь через два-три дня...

Это было 12 декабря.

Во время налета увидели шифровки, начали искать. Там же делали «сапоги». Я не знал, что это там находится. К Камилю я имел исключительное доверие. Мне нужны были резервные «сапоги». Я дал ему свою фотокарточку. Фактически к этому времени у немцев была моя фотография, и они в течение года не знали, что это я.

Налет был ночью, и они там остались. На другой день в 12 дня здесь должна была произойти моя встреча с Аламо. В этот час там никто уже не должен был находиться. Нужно было договориться о Познаньске и Камиле, которых я хотел взять в Париж. Была договоренность, что Аламо придет полдвенадцатого, я в 12. Аламо вошел в половине двенадцатого и был арестован. Я явился точно в 12. Осмотрел предварительно все кругом. Около дома находился крупнейший автогараж. Гараж и склад старых машин, которые продавались. В 12 часов даю снизу условный звонок. Через минуту появляется человек в штатском. Смотрю на него, немедля вижу, что здесь не то. Говорю — извиняюсь, я, видимо, ошибся. Тот:

— Нет, нет, нет, пожалуйста, пройдите. Обязательно прошу зайти.

В такие моменты у меня рефлекс очень быстрый. Была возможность тогда у раскрытых дверей бежать. Но это было бессмысленно. Иду с ним. Поднялся наверх и вижу, что произошло. Там была большая комната, перегороженная стеклянной перегородкой. В первой половине виден был беспорядок, произведенный во время обыска, во второй половине увидел Аламо. Я снова говорю гестаповцу:

— Извините, незачем меня было таскать наверх, я вижу, что не туда попал.

— А зачем вы звонили?

— А вот зачем. Мне нужно в тот гараж, что возле дома. Он закрыт. Решил позвонить, чтобы узнать, когда он будет открыт.

Одет я был прилично, с портфелем. Он спрашивает—кем вы будете.

— Пожалуйста, но кто вы?

— Я представитель жандармерии.

Я стал говорить с ним по-немецки, а сначала говорил по-французски. Достал документы. Даю два документа — паспорт и большое удостоверение коменданта «Тодт» в Париже. В нем говорилось, что господин Жан Жильбер, директор крупного предприятия «Симэкс», является представителем германского вермахта на оккупированных территориях и занимается скупкой стратегического сырья, необходимого для армии. Просьба — все соответствующие части вермахта и других оказывать ему полное содействие. Подпись. Документ не фальшивка, а настоящий.

Когда гестаповец прочитал, увидел еще паспорт, где было видно, что я приехал из Франции, он изменил тон и говорит:

— Мейн герр, я извиняюсь, но вы должны будете подождать здесь час-два, т. к. нет моего шефа (Гиринга в это время в Брюсселе еще не было. Он включился в работу только весной 42-го г.). Шефом был Харри Пипе из абвера.

— Когда он должен прийти?

— Ну, через час, другой.

— Нет, — я говорю. — Сейчас 12 часов 20 мин. В час с минутами уходит мой поезд, экспресс Париж. Еще сегодня я должен быть в Париже. Вы знайте, что будете отвечать за все результаты моей задержки. Прошу связать меня с Парижем, с главным директором организации «Тодт». И свяжите меня с вашим начальством.

Тот начинает извиняться, говорит, что получил такие указания. А все это слышит Аламо. Я увидел, как его лицо начало сиять. Тот берет трубку и звонит Харри Пипе. Говорит:

— Господин капитан...

Докладывает:

— У него документы от организации «Тодт».

Тот говорит:

— Прочитайте.

Начинает читать. Пипе кричит в трубку:

— Дурак, что же вы его держите! Отпустить немедленно.

Когда мы пошли вместе к выходу, я спросил:

— Что здесь делается? Наверное, что-то с евреями...

Он отвечает:

— Еще хуже.

— Что может быть еще хуже?

— Шпионаж...

Потом я ему говорю:

— Жаль, что мы так встретились. Пожалуйста, если будете в Париже, заезжайте... Выпьем коньяку...

Он проводил меня до самого низа. Попрощался, и вот я на улице.

Год спустя, когда я был арестован, над Харри Пипе всячески издевались гестаповцы, что он держал меня в своих руках и выпустил. Ему стыдно говорить, что это так было. Поэтому, когда он рассказывал Жюлю Перро и другим, то он рассказывал, что я там явился как обросший продавец кроликов. Что было на самом деле. Когда пришел Аламо и его спросили — кто он, тот действительно принес двух кроликов для девушек и говорит, что я уругваец, но теперь война, в Остенде магазин разбомбили, его больше нет, и я занимаюсь тем, что приношу мясо или что-то другое. Его все же задержали, сказали, что уточним в уругвайском консульстве его личность. Он действительно был заросший. Обо мне вообще не говорят, как и о документе «Тодт», потому что им было стыдно. В прошлом году в Мюнхене появилось сообщение, где впервые приводится рассказ о том, что я был задержан с документом организации «Тодт».

Когда я сошел вниз, подумал: что делать? В 12.30 в пятидесяти шагах от этого дома я должен бы встретить Шпрингера. Его звали Ромео, один из прекраснейших наших работников. Бывший офицер бельгийской армии, бывший участник боев в Испании. Работал с нами с самого начала создания этой группы. Я его знал давно, когда еще не занимался разведкой. И когда возник вопрос о подборе людей, то, понятно, что привлек его, на которого мог положиться. Это был человек исключительно ценный. Он имел большие связи, и в первую очередь в дирекции порта в Антверпене.

Встретить его я должен был в 20 метрах от этого дома. Но я знал, что, если он меня не встретит, придет в дом. Рита Арну была его приятельницей, и он устроил ее работать в этой квартире. Вместо того чтобы бежать, мне нужно было немедленно принять меры, перехватить его. И вот, выйдя из дома, прошел метров 200 в направлении, откуда он должен был прийти, я его встретил. Это было счастье. Это был исключительно храбрый парень. Он позже героически погиб, покончив самоубийством, чтобы не попасть к врагу. Я его встретил и говорю:

— Там провал, у тебя что-нибудь есть.

Он отвечает:

— Полные карманы.

У него обычно было наплевательское отношение к опасности. Он говорил, вы напрасно все прячете. Я уверенно себя чувствую, когда держу все в кармане. Материалы были у него такие, что, если бы он с ними попал в засаду, гестаповцам нечего бы было искать эту группу, узнавать, что она собой представляет. Информация была явно военного характера, касалась порта в Антверпене. Тогда перед нами стояла задача через связи Ромео найти возможность для отправки наших подлодок. В тот день, когда я его встретил, он имел все данные, которые могли бы указать конкретно, где должны базироваться наши подлодки, я его перехватил и соображаю, что делать дальше. Значит, арестованы Аламо, Познаньска, Рита и Камиль— четыре человека. Возник вопрос о мерах, которые надо принимать. Я еще не знал, каковы причины ареста. Еще не был уверен, что параллельно не произошел арест Кента. Все четверо арестованных знали Кента. Нужно было немедленно предупредить Кента и других. С Кентом удалось сконтактироваться немедленно. Очень осторожно подъехал к его дому. Возможно теперь предположить, что тогда нам мерещилось, что там проезжала военная машина. Все вопросы о работе фирмы «Симэкско» передал Драйи, чтобы прикрыть Кента. Все это произошло через два дня после вступления Америки в войну. Учитывая, что Кент значился уругвайцем, значит, хотя и южным, но все же американцем — было естественным, что он как урогваец решил уехать. С Драйи условились, как он должен вести себя, что касается других — Избуцкого, Райхмана и т. д. решил: Шпрингера, Избуцкого перебросить в Лион, где они мОгли бы переждать события. В Париж я пробирался другими путями. Я не знал масштабов провала. Вечером вернулся в Париж, немедля встретил Гроссфогеля и Каца. Разработали дальнейшие меры, на другой день отправил Гроссфогеля в Бельгию, чтобы он принял дальнейшие меры к пресечению наших связей. Конечно, немедленно я уведомил обо всем Центр. Пошло через Гроссфогеля по партийной линии. Думаю, что когда получили эти сведения, у некоторых возникла мысль: как это удачно удалось Отго избежать ареста. На всякий случай пришло подтверждение, что все хорошо было сделано. Тогда я уже предполагал, что здесь начало чего-то важного. Самое главное было теперь в том, чтобы знать, что происходит. Через Сопротивление и бельгийскую партию немедленно установили связь с тюрьмой, где находились арестованные. Через движение Сопротивления нам удавалось узнавать, что происходит в фельджандармерии. Наступали тяжелые времена, никогда несчастье не приходит одно. У меня возникла мысль создать собственную контрразведку, особую группу, которая наблюдала бы за противником. К этой работе привлекли несколько человек, среди которых был и Фернан Пориоль. Его задача была — установить, в результате чего произошел провал. Результат ли это пеленгации или другие причины. Для этого он несколько раз выезжал в Бельгию. Спустя четыре недели я узнал, что гестапо не знает, кого арестовали. У них создавалось впечатление, что накрыли подпольную группу, которая имела радиоустановку для связи с Францией, что связи эти шли в Лилль. Гестаповцам взбрело в голову, что связь шла к одной из бывших секретарш Андре Марти. Она была арестована, ее потом освободили, но мы видели одно, что гестапо идет по ложному следу.

Мы знали также, что Рита Арну стала говорить все, что знает. Но она почти ничего не знала. Она знала, что существует какой-то пти шеф{57} (Кент), потому что она видела Кента дважды. Меня она совсем никогда не видела. Где работает Шпрингер, она понятия не имела. В доме на ул. Атребат она больше играла роль хозяйки. О том, что дело связано с советской разведкой, в гестапо долго не знали. Арестованные сначала вообще ответов не давали. Они держались прекрасно до апреля месяца. Об Аламо мы знали, что держится он хорошо, выдает себя за уругвайца, подтверждает версию с кроликами. Дело зашло так далеко, что в абвере считали это дело конченым. Об этом я узнал уже позже. Что арестованных надо отправить в концлагерь и на том все закончить. В конце марта в Берлин отправили такой рапорт по линии абвера. Только потом я узнал, что в самую последнюю минуту, у них же были контакты между абвером и СД. По Красной капелле СД начинало больше знать. Знали, что есть группа в Чехословакии — там в начале 42-го г. были арестованы два человека{58}. Кто они, я не знаю. Немцы утверждали, что это были люди, направленные из Москвы. Позже Гиринг мне говорил, что впервые об Отто он услышал от человека, арестованного в Чехословакии. Они знали о существовании Венцеля. В Чехословакии допросы вел Гиринг. Он приехал в Берлин и здесь прочитал дело арестованных 13 декабря 41-го г. Он читает, читает и видит, что Рита заявляет — какой-то человек, которого называли Профессор, учил других радиоделу. Кличка Венцеля Профессор была известна ему по Чехословакии. Вторая кличка была Герман. У Гиринга тогда возникла первая ассоциация. Эта группа имеет какое-то отношение к советской разведке. Тогда он приезжает в Брюссель и, как он потом хвастал, расспрашивал, как идет дело, слушал и сказал: а почему вы не думаете, что здесь причастна советская разведка. (Раньше думали всякое — что это Сопротивление, террористическая группа и т. д.)

Все это доказывает, что хвастовство, будто гестапо наложило с первого дня руку на Красную капеллу в результате пеленгации, это все ерунда. До апреля, до того как зихерхайтдинст{59} не прояснил некоторые обстоятельства, дело с расследованием не подвинулось.

В конце марта или в начале апреля я получил из Центра страшно недовольную шифровку — что же вы на полгода прекратили работу. У нас возникает вопрос: нужно ли вообще усылать Кента и всю группу. Время показывает, что ничего особенного не было. Тогда я не думал, что Отто могут подозревать, что он не удрал, а вводит

Центр в заблуждение. Но вообразим, что на месте Отто был человек, который начал работать с немцами. Если бы это было так, он не поставил бы себе задачу разбить эту группу, но использовать ее. Если бы такой человек действовал по заданию гестапо, то с декабря до апреля он бы наложил как-то руку на всю организацию. Если такие мысли были, конечно.

В то время я получаю срочное извещение, что Аламо увезли в Берлин. Пробыл он там две-три недели. Обратно вернулся не Хемницем (его кличка). Были сведения, что вернулся в ту же самую камеру, тот же человек, но фамилия другая. Перро утверждает, что нам удалось узнать за деньги о всем, что происходит в тюрьме от полицейских. Это не верно. Там все были люди из Сопротивления.

Гиринг понял, что из Чехословакии эти вещи перешли сюда. Если в Чехословакии были арестованы два сотрудника Разведупра, не исключено, что Аламо тоже находился с ними где-то на учебе. Им показали фото Аламо. Он был раскрыт. Аламо предупредил нас об этом, сообщив из тюрьмы, что он Макаров. В Центр пошла моя депеша, если теперь Атамо раскрыт, нам неизвестно, как он будет себя вести. Наряду с Кентом он знал все в отношении берлинской группы как шифровальщик этих материалов. Возникала большая угроза, с этим надо было считаться. Следовало принять все меры предосторожности.

В это самое время, когда в гестапо узнали, что они держат в руках совофицера, появляется впервые фамилия другого офицера Данилова (Камиля). Держался он хорошо, и у гестапо могло было только подозрение, что он коммунист и больше ничего. Но главная задача его была не раскрыть того, что шло на Францию в партийный центр. Когда Камиля раскрыли и сообщили ему, он сказал:

— Хорошо, сообщаю, что являюсь лейтенантом совармии по фамилии Данилов.

Его спросили, а что он знает. Камиль ответил:

— Сказать ничего не могу.

«После окончания моей службы был направлен в Париж, прибыл в начале сорокового года, и меня держали нелегально в совконсульстве в ожидании, когда начнется война с немцами. Я все время просидел там, никого не знал, встретил раз или два какого-то капитана Карпова{60}. Когда в 41-м г. началась война между Советским Союзом и Германией, мне сказали, что надо ехать в Бельгию, пойдешь туда-то и там тебя будут готовить как радиста». Русский язык он знал прекрасно. Знал испанский. Паспорт был испанский.

После моего ареста немцы мне говорили — офицер Данилов прекрасно держал себя после ареста. Когда он признался, что он офицер, мы подвергли его соответствующему допросу, и он держался стойко, показал себя фанатиком, советским человеком. Камиль своей легендой добился того, что перестали разыскивать его связи с партийным подпольем, а он знал десятки партработников, из которых никто не пострадал. Он долго был «сапожником», готовил всем этим людйм паспорта. В тюрьме о нем ходили легенды — так он себя держал. Находился он недалеко от Брюсселя, где держали заключенных в ч. страшнейших условиях. А он пел советские песни, поддерживал других.

О документах гестапо, которые я прочитал в Берлине (Александров утверждает, что он впервые их приводит). На самом деле опубликовал их Вайзенборн{61} еще в 53-м г. Документ называется Шлюсс-Протокол гестапо против Красной капеллы от 21 декабря 1942 г. Здесь сообщалось все, что гестапо знало о Красной капелле. Здесь рассказывается об аресте на ул. Атребат и отмечается, что в декабре 41-го г. удалось раскрыть эту радиоточку в Брюсселе, что там были арестованы два офицера советской разведки — ст. лейтенант Макаров и сержант Данилов. Я ищу, а где Камиль, его нет. Так он стал Даниловым. Когда его вызвали на допрос, он говорил: вы знаете, что значит советский солдат?! Знаете, какая это честь! Вы думаете, что я могу своим поведением как-то его скомпрометировать? Будьте уверены, этого не случится! До самого последнего момента перед моим расстрелом вы увидите во мне представителя Красной Армии, таких вы можете увидеть всюду в рядах Красной Армии. Сколько в нем было внутренней силы. Он никого и ничего не раскрыл.

По поводу шифровок в гестапо знали, что была шифровалыцица Познаньска. Напирали на нее все время. В начале мая они узнали, что группа имеет отношение к советской разведке, но ничего не добились. В то же время группа специалистов принялась за расшифровку перехваченных депеш. Лучшим доказательством служит то, что никто шифра не раскрывал. Если кто-то раскрывает шифр, сообщает ключ, текст становится известен, его нечего раскрывать. К концу 42-го г. в гестапо было больше 500 перехваченных шифровок. К налету — на ул. Атребат у них было 70—80 шифровок. Если бы кто-то — Аламо или Познаньска раскрыли шифр, можно было бы за три дня все прочитать. Но здесь, по тем данным, которые они понемногу раскрывают, как это шло, специалисты долго над этим работали. За день им удавалось раскрывать одну-две шифровки. 29 или 30 августа 42-го г. была раскрыта шифровка от 13.10.41 г. с указанием Кенту выехать в Берлин. Тогда они спохватились, что это идет через ул. Атребат, значит, шифровальщицей была Познаньска. Ее снова начали допрашивать, она увидела, что все кончено, и она покончила с собой. В этом протоколе гестаповцы открыто говорят, что смерть, которую избрала Познаньска, страшно затруднила для них дальнейшую расшифровку.

Значит, мы имеем доказательство, что среди арестованных наших товарищей 13.10.41 г., двое из них, знавшие шифр, не раскрыли его. Только в сентябре 42-го г., функабверу удалось раскрыть собственными силами часть шифровок. Рита Арну впоследствии была отправлена в концлагерь и там погибла. Трое остальных — Аламо, Познаньска и Камиль — держались стойко.

Следующий вопрос — как они раскрыли... Год тому назад в «Шпигеле» появилась серия статей о книге Перро. Там сделали, как можно было это ожидать, самое свинское дело. Они опубликовали только куски, касавшиеся парижской или бельгийской групп. Отбирали так, как им было удобно. О берлинский группе сообщали, что это не интересно, т. к. они располагают более точными сведениями. Редактор Хайнц Хёне впервые раскрывает настоящие фамилии гестаповцев. Здесь есть очень интересные данные. Пользуюсь его материалами и другими, которые мне удалось получить в Берлине.

26 июня 41-го г. в 3 ч 58 мин. станция радиоперехвата вермахта в Кранце близ Кенигсберга впервые запеленговала станцию и перехватила шифровку, исходившую от Красной капеллы. Позывные КПК, ДЭ, ПТХ, 2606 03: 32 В ДС № 14 КБВ. Это была первая шифровка. Во всех шифровках стало появляться ПТХ. Теперь во всей Европе утверждают, что Красная капелла имела позывные ПТХ. Сообщают, что в первой шифровке из 32 групп по пять цифр за подписью АР 50 385 КЛК ДА ТХ.

Сейчас есть новые данные, которые уточняют истинное положение вещей. В отношении берлинской группы 21 октября 41-го г. до ареста в Берлине им удалось установить место, нахождение радиоустановок берлинской группы. На Байеришенплац есть одна точка, вторая — в северной части Берлина недалеко от Инвалиденпарка, третья — на Морицплац на юге города. К этому моменту предполагали,.что через день-два они захватят станции. 22 октября замолчали все три точки. В Берлине я узнал, что произошло: 21 октября Ганс Коппи{62}, идя на одну их этих точек, обнаружил группу пеленгаторов, которые делали вид, что ремонтируют телефонную сеть. Он немедленно сообщил об этом Бойзену. Тогда станции замолкли. В Центре думали, что это произошло по техническим причинам.

До сентября 41-го г. станции перехвата собрали у себя 250 шифровок ПТХ. Передавали из Берлина и Бельгии. К этому моменту было решено создать спецгруппу для розыска раций. Командир Губертус Фрайер был направлен в Брюссель, и там с Пипе они проводили работу. (После ул. Атребат в руках гестапо находилось 97 шифровок. Шлюсс-протокол.)

Доктор Вильгельм Ваук, старший лейтенант резерва, в мирное время штудиенрат в Лейпциге. Большой специалист по математике. Направлен в функабвер и являлся одним из крупных специалистов в вермахте по группе ОК АШ ИН 7 6-12. Так называлась группа.

Он получил задание расшифровать перехваченные депеши. В этой группе с первого дня находится один из сотрудников Бойзена молодой студент Хайльман{63}. Он был в курсе расшифровки, но не знал, что это касается Красной капеллы. В июне 42-го г. дешифровальщикам удавалось расшифровывать одну-две депеши. Все это подтверждает, что никто из арестованных не выдал шифра. Так продолжалось до конца августа. 30.8 попала им шифровка Кенту от 18 октября 41-го г.

В группе функабвера, кроме Хайльмана, был еще второй человек — его друг, кое-что знавший об организации Красной капеллы. Это был Альфред Траксль, сержант четвертого отделения абвера. Траксль сказал Хайльману о расшифрованной радиограмме, прочитал ему текст.

18.10.41 г: О шифровке 18 октября гестапо сообщает: Задача выезда в Германию — встретиться в Берлине с Кукхофом, с его женой. Должен явиться от имени Александра Эрдберга{64}. (Был последним представителем Центра перед началом войны, который контактировался с Кукхофом и др.) Было указано, что они проживают Берлин-Фриденау на Вильхельмсхеештрассе, 18. Через Кукхофа Кент должен связаться с Арвидом и Коро. Было указано, где они проживают и как нужно пройти к ним. Дальше говорилось, что необходимо узнать, что происходит с группой Арвида, с разведчиками по кличке Итальянец, Штральман, Лео и Карл. По уточнению было известно, что Итальянец — лейтенант флота Вольфганг Хаван, Штральман — Ганс Коппи, Лео-фабрикант — Лео Штебринский, который играл значительную роль в связи, финансах и т. д. В этой депеше указывалось, что они должны были отправить кого-то из своих людей в Стокгольм для установления стабильного контакта в Швеции. Дальнейшее указание для Кента сводилось к тому, чтобы в Берлине подготовились к приему группы парашютистов через несколько месяцев. Дальше указывалось, чтобы он принял меры к уточнению, почему не работает радио, и, если нужно, дал бы новые прерогативы для работы радиосвязи.

В дальнейшем Кент сообщает, что ему удалось сделать.

Все это сообщается в шлюсс-протоколе. Подписано Миллером из гестапо, адресовано в военный суд, который судил первую группу Красной капеллы. Протокол был направлен в суд 22 декабря 42-го г.

В этом протоколе раскрывается, что с очень большим трудом гестаповцам через доктора Ваука удавалось раскрыть шифрограммы. Этих людей из функабвера я видел уже после своего ареста. Летом за неделю до моего побега они приехали в Париж, когда была раскрыта лионская рация и там были найдены шифровки. Они были уверены, что эта рация руководства партии и эти шифровки относятся к тому, что я передавал в ЦК.

Это этап с 13 декабря 41 г. до конца августа, начала сентября 42-го г. — до начала провала.

Хайльман, узнав об угрозе Бойзену, пытался предупредить его по телефону. На следующий день он пошел к Либертас и рассказал ей все. Предупредил, что надо спасать людей, раскрыто больше десяти человек из группы.

Кукхоф в это время находился в Праге. Арвид в это время был в Берлине. Взять их сразу, чтобы не вызвать шума, было нельзя. Аресты проходили в быстром темпе, день и ночь. Аресты подчас шли вслепую. Брали, к примеру, Шульце{65} и самых близких к нему людей, которых можно было в чем-то подозревать. Потом около двадцати человек освободили, которые никакого отношения к этому делу не имели.

Перейдем к другому вопросу, в котором распространяется очень много лжи. Это вопрос о Бельгии. Арест Венцеля и арест Ефремова. Когда я узнал об арестах, я сообщил об этом в Центр. С Ефремовым я впервые встретился только после того, как получил указание передать ему людей из брюссельской группы. До этого не знал. Когда с ним встретился, у меня потемнело в глазах. Почему? Он начал рассказывать, что он делает. Действительно, он добился блестящих результатов в конспирации своей особы. Прекрасно был законспирирован как финн. Как говорил, что он законспирирован до последней пуговицы своей рубашки.

Когда я начал говорить, что передаю тебе людей из группы Кента, я увидел, что вся его работа заключалась в том, что это была работа маленького агентурного характера. Ходить по кабачкам, слушать солдатские разговоры, но фактически это давало очень мало. Тогда произошло другое несчастье. Венцеля я знал раньше. У меня не было радистов, и во второй половине 41-го г. он получил задание готовить радистов для меня и помочь переправлять шифровки по своей линии. Он тогда не был под руководством Ефремова. Работал самостоятельно. В самое тяжелое время были сделаны две ошибки. Первая. Отдали Ефремову тех, кто остался после Кента, второе, что Венцеля подчинили тогда Ефремову. Венцель был недоволен, потому что не находил с ним общего языка. В мирное время он мог быть хорошим разведчиком, но не в военное.

В 42-м г. у меня были такие линии связи: первая — радиоточка Сокола в Париже, частично переправлял шифровки через Венцеля и главное, что имело особое значение, посылал через партийную линию связи, через Андре-Лео Гроссфогеля, который передавал Дювалю, кличка Фернана Пориоля. Дюваль долгое время был редактором коммунистической газеты в Марселе. До войны служил в коммерческом флоте и в войну некоторое время был военным моряком как радист. Был крупным специалистом по радиоделу. В партии он считался основным специалистом по организации радиосвязи. Когда я находился в очень тяжелом положении, дело дошло до Жака Дюкло. Я обратился за помощью, я остался без радистов, без аппаратов. Тогда было решено, что Гроссфогель будет иметь связь с Пориолем. С его помошью начали готовить пять радистов для пяти точек в Париже. В Брюсселе у меня готовились три испанца. На точках обычно были муж и жена. Был Жиро и его жена. Были Соколы. Если бы не произошло того несчастья, которое произошло в результате того, что Венцеля передали в группу Ефремова, у меня осталась полная уверенность, что это несчастье можно бы было локализовать. Я отправил бы Кента из Франции и имел бы чистую атмосферу в Париже. У меня было бы пять радиоточек.

Летом, 6 июня, произошел провал Соколов. Автор Александров дает вымышленные сведения, где произошел провал Соколов. Сокол работал вместе с женой. Она окончила университет в Брюсселе, прекрасный товарищ, член партии. Происходит из Вильно. Сокол — врач, тоже из Вильно. После присоединения Литвы к Советскому Союзу они обратились в совмиссию с просьбой о возвращении на родину. Их зарегистрировали. Мне тогда нужны были люди. Суслопаров сказал, что у меня есть два прекрасных человека. Они хотят уехать на родину, но уедут позже. Откровенно говоря, у меня было какое-то тяжелое чувство. Люди, которые в жизни очень много настрадались. Пришло время уезжать на родину, а я им даю такую перспективу. Он сам до совгерманской войны был интернирован. С помощью Спаака его удалось спасти. Они были с ним друзьями. Миру Сокол готовил радисткой Пориоль. Потом сказала — если столько работы, пусть муж тоже работает. Работали они прекрасно. Я их использовал еще для связи с Максимовичем. Через нее я получил связь со Спааком. Она привлекла к работе жену Спаака. Началось сначала с вещей нейтральных — переправляли деньги из Бельгии во Францию. У Спааков хранились деньги, он был нашим финансистом. Она была близка к партии, после я узнал об этом — она получила задание спасать еврейских детей. Создала специальный комитет. В это время евреев собирали в здании цирка Ди Верк. Туда свезли двадцать тысяч человек. Это произошло в начале лета 42-го г. Спаак была назначена руководительницей для спасения еврейских детей. Детей спасали и отправляли в деревню к крестьянам. Она спасла несколько сот детей.

Когда провалились Соколы, я подумал, что след гестапо может привести к Спаакам. У меня был такой принцип, если я очень хорошо знаю человека, то был уверен, что он погибнет, ни слова не скажет. Уверен был в Гроссфогеле, в Каце. Потом был уверен в Максимовиче. Был уверен почти на сто процентов в отношении Аламо, хотя видел, что не всякий человек, будучи Героем Советского Союза может быть хорошим разведчиком. Он часто говорил — что ты мне поручаешь, ты мне давай работу по мне. Вот подняться бы на самолете опять, сбросить на них бомбы и самому погибнуть, не то что здесь. Я боялся, когда арестовали Соколов, что возникнет угроза Спаакам. Пошел к ним, представился Анри, предупредил, что Соколы арестованы. Приняли это спокойно. Связана с нами была Сюзанна. Первое время муж резко протестовал, говорил, что ты погубишь всю нашу семью. Кончилось тем, что чем больше нарастала угроза, тем больше он втягивался в работу. Что Соколы могли раскрыть, и чего я боялся. Шифра они не зналиС ними фактически произошла страшная вещь. Я уже ставил в Центре вопрос, чтобы наших музыкантов не задерживали в эфире по 4—5 часов. Было указание максимально работать час-полтора и уходить. В одном из донесений я написал: «Вероятно, некоторые думают, что у нас почтамт, где работают по восемь часов через день».

Арест произошел так: когда 7 июня они работали, страшно задержались, когда они давали последнюю точку, после четырех часов, тогда нагрянули на них из команды пеленгаторщиков. Произошло это в местности Мезон ла Фит. Под Парижем. Квартира была очень хорошая. Потом немцы признали, что это было чисто случайно. Они искали станцию по всему Парижу и случайно проезжали за городом через это местечко. Сказали — пусть пеленгатор работает. Вдруг обнаружили — передача идет где-то в одном из этих домов. Нагрянули и захватили.

Соколов посадили в тюрьму Сантэ. Нам удалось в этой тюрьме тоже иметь с ними связь. Через 24 часа мы уже знали, что они арестованы. Это было очень важно. Немедленно я пошел к Спаакам, попросил, чтоб они пошли на квартиру к Соколам, и забрали все компрометирующие материалы. Можно было ожидать, что гестапо узнает, где живут Соколы, и нагрянут туда с обыском. Когда через два-три дня немцы пришли на квартиру, там они ничего не нашли.

На допросе Сокола спрашивали:

— Как же ты стал радистом?

— Атак: сидел в одном кафе, ждал, выстукивал пальцами по столу. Кто-то на меня смотрит. Потом подошел, завел разговор, спросил — вы никогда не были радистом? Нет, я играю на пианино. Тот сказал — у вас талантливые руки. Так я и сделался радистом. Не знаю, кто это, для кого работал.

За это страшно избили. Увидели, что Сокол просто издевается над ними. От них ничего не добились.

Неверно, что Мира назвала имя Жильбера. Она не знала этой клички. Имея связь через Максимовича, они меня звали либо Онкель{66}, или Старик. У меня для каждого человека была другая кличка. Клички не повторялись. Максимович был менее опытен, и от него она знала, что он профессор химии, что он долгое время работал в химической лаборатории у Жолио Кюри. Однажды он приходит ко мне и говорит:

— Знаете что, с помощью Жолио Кюри я должен подготовить нужные материалы, чтобы действовать не только через разведку, но сделать и еще кое-что другое, с немецким штабом, например. Сказал — спасибо, но мы это оставим для других.

Жолио Кюри работал в Сопротивлении, имел там большие связи. Не знаю, известно ли вам, что косвенные связи к нашей группе Красной капеллы имел отец атомной бомбы в Китае{67}. Тот, который из Америки потом приехал в Китай. Я не помню его фамилии. Во время войны он работал в лаборатории Жолио Кюри. У Максимовича здесь были хорошие связи.

То, что шло по линии Максимовича, было для нас очень важно.

После ареста Соколов прошло несколько недель, и ничего не произошло, значит, они ничего не сказали на допросах. С этого момента Сюзанна Спаак стала исключительно активной в работе. Она пришла ко мне и сказала — я только помогала вам, теперь надо заменить Соколов. Она была человеком большой культуры, красоты человеческого сердца.

После ареста Соколов в июне мы вскоре знали все, что произошло с ними, как они были арестованы. Вскоре приходят снова нехорошие вести. Вижу, вокруг Райхмана делается что-то нечистое. Когда я держал его в руках, все было в порядке. Приехал к Ефремову, он говорит: «Знаете, мне нужны новые «сапоги». Об этом разговаривал с Райхманом, у него есть знакомый инспектор полиции Матье, через которого можно получить документы.

Это стало сразу мне подозрительным. Вызвал Райхмана и говорю:

— Кто это Матье?

— Разве вы не знаете? Это тот комиссар, с которым я уже имел дело.

Райхман уже дважды попадался — в 38-м и 39-м г. Как-то выкрутился. Был шум, что он фабрикант фальшивых паспортов. Но точно никто ничего не знал. Только пошел слух, что он фабрикант «сапог» для немцев. Что немцы готовят паспорта на случай десанта.

Матье был полицейским комиссаром, который накрыл тогда Райхмана. Райхман сказал мне:

— Я встретил Матье, и он сказал, что теперь работает для движения Сопротивления. Готов нам помочь.

Я спросил:

— Какого Сопротивления? Я запрещаю поддерживать с ним какие бы то ни было контакты.

Но тогда я уже не сидел в Бельгии, только наезжал.

Приезжаю через месяц и узнаю, что наш Паскаль дал фотографии (Паскаль-Ефремов). Он был, кажется, капитаном совармии, когда в 38-м г. приехал в Бельгию. Кличек у него было очень много. Называлась эта группа Бордо. Внутренняя кличка его — Бордо. Настоящее имя Константин Ефремов. В Бельгии называли его Бордо или Поль. По линии ГРУ была кличка Паскаль.

О Ефремове в шлюсс-протоколе рассказывается тоже. Там где это надо, указывается точный день ареста людей. У Ефремова это не указано. Дело в том, что Мюллер отправляет этот документ в суд. Он не уверен, что протокол попадет в руки других. А с Ефремовым произошло дело так: он был арестован в конце июля или в первых днях августа 42-го г. Вопреки моему запрету, Райхман подготовил встречу Матье с Ефремовым для изготовления паспорта. Так его накрыли и арестовали, Кент тогда еще не был арестован. Я считаю, что Ефремов была первая самая крупная сволочь, который после первых двух дней ареста сообщил все в гестапо. Его арестовали как финского гражданина. Проходит четыре дня, он появляется на квартире у себя в Брюсселе. Сказал хозяйке, что я не буду здесь несколько дней, у меня неприятности с паспортом, но все остальное в порядке. Вызывает к себе Шнайдер{68}, ту, которая работала вместе с Венцелем. Сказал ей:

— У меня были неприятности, но неприятности кончились, мне удалось доказать, что все в порядке, но с неделю я все же не буду здесь находиться.

Об этом меня уведомили немедленно. Я отправляю в Брюссель Гроссфогеля и еще одного товарища, чтобы выяснить, что там происходит.

Ефремов неделю не появляется. Через неделю заявляется к Шнайдер с кем-то из гестапо и говорит ей:

— Скажу тебе откровенно, я арестован. Нам нужно спасать свою жизнь. Знай одно: немцам все известно, продолжать работу бессмысленно. Надо нам как-то договориться. Тебе советую вовлечь в это Венцеля, убедить его. Черт с ним, с Отто, он выкрутится, а мы останемся, и все свалится на нас. Ты немедля должна дать ответ. Имей в виду — если ты попытаешься уведомить Отто, тебе будет конец.

В тот же вечер Шнайдер пришла домой и рассказала все мужу. Ночью ее все же арестовали, а через сутки выпустили. Она должна была явиться обратно после разговора с Венцелем. Тогда она бежала в Париж. Там она знала Харри. Через Харри дошла до меня. Я решил, что ей надо немедленно исчезнуть и не возвращаться в Брюссель. Поселили под Парижем. Немедленно сообщил об этом в Центр. Получил ответ:

— Отто, вы ошибаетесь. Верно, что у Паскаля были неприятности, но он уже свободен и предлагаем вам встретиться с ним в Брюсселе в назначенный день. От него уже поступили соответствующие шифровки.

Этот ответ поступил по линии Гроссфогеля. Мы посмотрели друг на друга:

— Что здесь происходит? Нам не доверяют?

Мы взяли человека, послали в Брюссель на место встречи, и тот все уточнил. Как пришел Ефремов, как с трех сторон стояли машины. Не хватало только того дурака, который по указанию Центра должен был сюда явиться. Это всплыло после моего ареста, когда Гиринг мне говорил, что когда вы еще не были арестованы, мы были уже сильнее вас. Я говорю, почему вы были так уверены, что и тогда с вами Центр не играл. Дайте доказательства. Он ответил:

— Вы получили указание из Центра, что у него все в порядке и была намечена встреча.

— Да, — возразил я, — но почему встреча не состоялась?

Тут они переглядываются.

— Слушайте, — говорю я, — мы все уже тогда знали и продолжали игру с вами.

Для меня было уже ясным, что Ефремов завербован гестапо.

Позже я узнал другое. По национальности он украинец. Гестаповцы обратились к его украинским националистическим чувствам.

— Кому вы служите, — говорили ему, — жидам и коммунистам.

Его взяли на восемь дней в Германию, начали показывать ему чудеса, что происходят в Германии. Привезли обратно в Брюссель в большом почете, и тогда началась главная акция — ликвидировать Венцеля. Он еще работал, и у нас с ним были контакты. Шнайдер мы отправили в Лион. От Шнайдер Венцель через ее мужа уже знал, что происходит. Для нее были подготовлены документы для отъезда в Швейцарию. Но она была дура, думала, что все закончилось благополучно. Через три-четыре месяца приехала в Париж к знакомым и была арестована.

Гестапо утверждает одно: первым был арестован Венцель, а потом Ефремов. На самом деле наоборот, и арестован Венцель был самое меньшее через месяц после Ефремова. Гестапо утверждает, что Венцель был тем человеком, который раскрыл шифр берлинской группы. Абсолютная ложь! Венцель никакого шифра берлинской группы не знал. Нашего шифра не знал, имел собственный шифр. Венцель был арестован не в августе, а в первых числах сентября. Что говорится об этом в гестаповском шлюсс-протоколе? Теперь известно, что

Ефремов в первые дни своего ареста дал гестапо свой шифр. К 22 декабря Венцель уже бежал от гестаповцев. Об аресте Венцеля шумел весь Брюссель, как произошел его арест. Он выбрался на чердак, бежал по крышам, отстреливаясь. Когда-то он мне говорил — если меня схватят, смерти я не боюсь, но они меня изрежут на куски за то, что я работал в Коминтерне. Он работал в отделе МА — милитераппарат партии{69}. Был известен в Гамбурге, там его уже разыскивали. С ним они имели особые счеты. Для меня было ясно, что Венцель сделает все, чтобы как-то сигнализировать в Центр о происходящем, о том, что немцы затевают радиоигру. Я надеюсь, что в один прекрасный день мы Венцеля найдем и тогда все это уточнится. Вероятно, когда они начали с ним разговор, он согласился — могу вам содействовать. Он был искуснейшим радистом. После побега немцы боялись — они знали, что радиста можно узнать по почерку, знали, что он один из самых крупных специалистов. Собственной сети он не имел. Имел одну или две связи в Германии. В руках гестапо Венцель был очень недолго. После моего ареста я выспрашивал о Венцеле. Гиринг ответил:

— Венцель? Никогда в жизни мы с ним не будем работать. Он изменник, предатель, сволочь.

Я увидел, что они как-то нервозно говорят о нем. Позже я узнал, что этот разговор происходил после его побега.

Немцы готовили документ по тому принципу, о котором говорил Гиринг, — всякий советский разведчик, если это нам нужно, погибает дважды, первый раз как наш враг, которого мы расстреливаем, и второй раз у себя в Москве в результате наших доказательств о его предательстве. Когда он мне это сказал, я, усмехнувшись, спросил:

— Вы много раз уже повторяете эти слова?

Он сам рассмеялся, у него было чувство юмора.

По отношению к Венцелю у них было настроение такое. Думали — пусть знают в Берлине, что их предал коммунист, который изменил немецким коммунистам. Пусть в Центре знают, что он был предателем. В шлюсс-протоколе самая крупная фальшивка заключается в том, что показывают, будто Венцель арестован раньше Ефремова.

Кент был арестован 12 ноября, но поиски его шли еще в октябре.

Из того, что я вам рассказываю, получается совсем другая картина. Если принять во внимание, что Кент вел себя зигзагообразно, о нем кто-то может спорить, был он предателем или нет. Для меня это ясно, как ясен и его моральный облик. Перро рассказывает, сколько барахла обнаружили у него при аресте. Он помог немцам разобраться, кто такой Радо, что это за группа. В отношении Корбена он был первый, который раскрыл его. После ареста Кента я сказал Корбену — вы должны исчезнуть. Он ответил: «Единственный человек, кто может что-то сказать, это Кент». С ним они ездили в Лейпциг, и Корбен несколько раз ездил от меня на связь с Кентом.

— Кент же ничего не скажет. Мне не грозит опасность.

И он отказался скрыться. Кент способствовал ликвидации французской группы Сопротивления через Озола. После побега моего он делал все, чтобы найти меня через гестапо. Сам ездил по городу.

Озол был офицером латышской армии. Есть доказательства, что с немцами был связан еще с 39-го г. В Центре к нему доверия не было. Тем более что ему нельзя давать указаний связаться с Кентом. Однажды я повстречался с ним в продолжении нескольких минут и говорил с ним.

Перед войной я разговаривал о нем с Суслопаровым, высказал ему свое мнение и прервал с ним всякие контакты. Когда шла игра, из Центра пришла телеграмма с запросом — сможем ли мы наладить связь с Озолом. Центр хотел знать, как я реагирую на это. Ответил, что не знаю, где он находится, и связей не поддерживаю. В 43-м г. за месяц до моего побега пришло указание по линии Кента. Немцы пошли на это. По моей оценке, была уничтожена крупная группа Сопротивления во Франции. Это в результате совместной работы Озола с Кентом. Кент по указанию немцев встречался с Озолом. Знал ли он, что Озол работает на немцев, теперь это значения не имеет. Но факт, что через Озола он для немцев поддерживал связь с этой группой Сопротивления.

Чтобы понять, как это все нарастало, нужно остановиться на событиях, происходивших в сентябре, октябре и ноябре, до 24-го числа — дня ареста. В сентябре мы уже знали об аресте Ефремова, Венцеля, знали об арестах в Голландии. Между прочим, из материалов, о которых я узнал много позже, гестапо, особенно абвер раскрыли голландскую группу в начале 42-го г. В этой группе находилось больше всего людей, которым удалось спастись от ареста. Если не ошибаюсь, там было арестовано 4 человека с Винтеринком{70}, который начал игру и потом бежал, а пятеро спаслись.

О существовании голландской группы я знал, но контактов не имел. Одно время с ней контактировал только Венцель. В 38-м г. он налаживал у них подготовку радистов. Потом с ними в самое последнее время имел контакт Ефремов. Противник бросил обвинение, что Избуцкий (кличка Боб) был тем человеком, которого отправили в Голландию, и там он якобы способствовал арестам. Это, безусловно, ложь. В аресте голландской группы Боб совсем не участвовал, вел себя прекрасно. Из всех людей, которые оставались в Бельгии во второй половине 42-го г., Боб оставался единственным, кто мог в любое время наладить связь со мной или Гроссфогелем. Когда он был арестован, гестапо знало, что он мог установить такую связь. Его страшно избивали, но он держался хорошо.

В сентябре мы знали, что происходят события, объяснить которые было невозможно. Сравнивали то, что происходило в Бельгии, Голландии, Франции, доходили первые слухи о берлинской группе (тогда всякая связь Берлина на Бельгию прервалась). В одном из своих Донесений я сообщал, что в Бельгию прибыла зондеркоммандо по борьбе с нашей сетью. Командой руководил Гиринг. Мы знали, что они прибыли из Берлина, знал две фамилии. Не помню уж, по каким каналам мы получили эти сведения. Для нас было ясно, что Центр находится в страшнейшем заблуждении, что ни одно из наших предупреждений не убедило товарищей. Считали, что все в порядке, что Ефремов работает, Голландия работает, арестов не было, связи не нарушены. Дальше ситуация все усложнялась.

Известно, что радиоигра обычно длится неделю-две и обрывается. Здесь наоборот, чем дальше шел разгром нашей сети, тем более спокойные шифровки шли к нам. Иные ставили нас под удар. К примеру, указание, чтобы я встретился с Ефремовым. Мы уточнили, что он явился на встречу вместе с немцами. Сообщал и о том, что произошло со Шнайдер. Результата не было.

В Париже, кроме ареста Соколов, других арестов не происходило. Значит, мы видели, что Соколы держались. Но в сентябре один из инженеров организации «Тодт», имевший первоначально с нами отношения коммерческого характера... он пережил страшную психическую травму. Поехал на оккупированную часть Советского Союза и лично видел Бабий Яр. Когда вернулся, он встретился с Гроссфогелем, с которым он поддерживал хорошие дружеские связи. Это был инженер Кайнц{71}. Через него мы узнали о подготовке войны против Советского Союза. Он как инженер раньше работал на фортификациях на советско-польской границе. В марте он был направлен на восток, и, когда вернулся, были первые его разговоры о том, что там видел, говорил, что приближается война.

Информация к нам шла, с одной стороны, по линии штаба армии. С другой стороны, по линии Абеца в германском посольстве, где работала секретарша невеста Максимовича. Информация поступала от группы высокопоставленных эсэсовцев, готовившихся к отъезду. Поступали из правительственных кругов Виши. К примеру, правительство Виши было обязано поставлять и оплачивать продовольствие для армии, расположенной во Франции. Раз в две недели или в месяц они получали сведения, чего и сколько нужно. Человек, который был главным инспектором в правительстве по контролю над этими поставками, был связан с Сопротивлением, и через его друзей мы узнавали все, что нам было нужно. Знали — возрастает или уменьшается число дивизий во Франции. Большое значение имели сборные данные через партийную связь, в которых участвовали сотни людей, к примеру, железнодорожники-машинисты. Они фиксировали все перевозки из Франции на восток.

Первое сообщение информировало Центр о том, что война начнется в мае. Потом сообщили о переносе на следующий месяц, уточнили о 22.06.

В сентябре 42-го г. мы видели, что в Париже вокруг нас что-то происходит. Началось с того, что Кайнц пришел к Гроссфогелю и сказал, что хочет иметь с ним разговор с глазу на глаз. Он сказал:

— Вы знаете, что я ваш друг. Хочу предупредить. Раскрыто, что вы еврей, есть подозрения и по другим делам. На всякий случай примите во внимание, что нарастает угроза, вам, директору и вообще фирме.

В шифровках сообщали, что ситуация ухудшается. Организация «Тодт» начала проявлять исключительную заинтересованность в отношениях с «Симэксом». Настаивали, чтобы Жильбер приехал к ним для деловых переговоров. Через Лихонину они искали возможность закупить якобы промышленные алмазы. (Жена военатташе царской России.) Она не знала, чем мы занимаемся, но она что-то предполагала. Она пришла и рассказала, какие задания получила от немцев. Настаивала оформить сделку на покупку промышленных алмазов только с моим участием. Для этого предложили Жильберу приехать в Берлин. Настораживало уже то, что я лично никогда не участвовал в оформлении коммерческих сделок. Директором был Корбен, в сентябре Гроссфогель уже в фирме не появлялся, а я был акционер, который бывал в фирме «Симэкс» раз в одну, две недели.

Мы стали выяснять, кто это приехал. Оказалось, что это новый представитель. Мы узнали, что это подставное лицо и является работником гестапо. Это был не Гиринг. Был конец октября. Потом с Лихониной заговорили открыто. Ей сказали:

— Жильбер агент Интеллидженс сервис. Должны нам помочь, от этого зависит судьба вашего сына и вас.

Она была в истерике. Тогда она и пришла ко мне. Я начал, понятно, шутить, успокаивать ее. Ей говорили, что Жильберу арест не угрожает. Он должен поехать в Берлин и оттуда вернется. Есть серьезные вопросы, по которым мы хотим с ним говорить.

Обычно раз в 6 месяцев в фирму «Симэкс» присылали пропуска для свободного проезда в неоккупированную Францию. На этот раз сказали — пусть господин Жильбер явится сам. Он не явился. Я сделал одно, чтобы они знали, что мы начеку. Я позвонил в «Тодт». Там сказали, что они хотели бы встретиться лично для оформления сделки на продажу алмазов. Тогда я ответил:

— Послушайте, господа, мы коммерческие сделки можем заключать с кем угодно, хоть с чертом-коммерсантом, но с гестапо мы не делаем их.

Повесил трубку.

Для них это был удар, поняли, что мы уже в курсе их планов. Я это сделал, чтобы они не были слишком самоуверенны. Сначала они притихли, но потом, вероятно, решили захватить всю группу, оставляя меня. В октябре мы знали, что готовится что-то в отношении Марселя. В фирме «Симэкс» появились подозрительные типы. Мы уже были уверены что Райхман и Мальвина Грубер работают на немцев. Была раскрыта связь полицейского инспектора с Ефремовым в Брюсселе. Для нас было ясно, что мы имеем дело с назревавшими событиями исключительной важности. Мы не могли понять, хотят ли нас ликвидировать вместе или нет. Я мог бы провести ликвидацию «Симэкса» и прекратить ее деятельность, людям скрыться. В первых днях ноября сказал Гроссфогелю:

— Мы можем сейчас исчезнуть, но что произойдет.

Надо обязательно раскрыть планы противника. Мы уйдем и спасем себя, но не раскроем их планов.

Пришел Максимович и сказал, что сестра, не имея мужества говорить со мной, просила передать через брата, что произошла встреча с представителями гестапо. Они сказали ей — мы должны вас арестовать. Но вы должны помочь нам встретиться с Жильбером. Уверяем, что арест Жильбера не будет проведен. Нужно решить дело большой важности — дипломатической, политической, для этого нужна с ним встреча. Я сказал — немедленно берите сестру и отправляйте ее в Билерон или Лимож и пусть она нигде не показывается. Пусть не раскрывает, что оповестила нас. В Лиможе Анна и Василий находились под покровительством архиерея Шаптеля, который воспитывал их. Это был крупнейший церковный чиновник. Но все это подтверждало, что дело становится все более загадочным. Тогда мы решили, тем, кому непосредственно угрожает опасность, надо исчезать. Указания получили Жиро и его жена{72}. Приостановили деятельность испанцев{73}. Агентурные связи прервали. Возник и вопрос о Корбене. Он много не знал, но все же ездил с Кентом в Лейпциг. Решили уйти в глубокое подполье. В том числе Гроссфогель, Кац, я, еще несколько человек... ждать дальнейшего развития событий. Вскоре произошел арест Кента. Надвигалась угроза разгрома «Симэкса». Корбен отказался уехать. Провокация с Корбеном — просьба дать денег сотруднику «Тодт». Дело хотели представить, что арест имеет характер коммерческий, но никакой другой.

В этой сложной обстановке, не видя возможности ни переубедить Центр, ни установить связь, решил, что обо всем должно знать руководство партии. Наши отношения сложились как отношения совместной борьбы с фашизмом. В эти дни прошли три встречи. Одна с Мишелем — где-то числа 18 ноября, сказал ему, что мое предположение — происходящие события имеют крупное значение. Если бы вдруг мне представилась возможность полететь в Москву, я сделал бы только одно предложение — принять любую угрозу и поехать в Берлин с целью раскрыть, что происходит. Конечно, сделать это было невозможно. Произошли уже аресты, ждем завершающего удара. Есть решение уйти в подполье и прервать работу. Об этом просим сообщать в Центр.

21-го или 22-го была последняя встреча с Кацем и Гроссфогелем. Решили, что дальнейшую работу обрываем, я уезжаю в район Виши в Роя. Кац уезжает в Марсель, выяснить до конца, что там произошло. Если произойдут аресты, договорились, как себя вести. Главное задание — добиваться всеми силами выяснения, что происходит, что произошло, взорвать все, что затевается против советской разведки, против нас со стороны гестапо, абвера. Мы предполагали, что по вопросу сепаратных переговоров о мире идет дезинформация Москвы. Мы знали о затевавшихся переговорах генерала Пфеффера через Пегена, нити шли к папе римскому, к Франко. Разговоры о договоренности с США и Англией по поводу создания единого фронта против Советского Союза. Связи, идущие от Канариса, и т. д. Договорились с Максимовичем пойти на все жертвы, чтобы раскрыть игру. То же с Кацем, с Андре-Гроссфогелем. В случае ареста должны все сваливать на меня. Для Каца — на свободе или в тюрьме Жильбер для него начальник. Без него ничего не должен говорить.

Так провели в эти дни все предварительные встречи, чтобы не дать возможности гестапо добраться до партии, как бельгийской, так и французской. Ввели дополнительное условие при явках — красная пуговица. Связь через Жюльетт в кондитерской. Все было подготовлено. 23 ноября отправили последний 805 в Центр, через Дюкло. Уходим в подполье. Арест «Симэкса» уже произошел 19 ноября. Арестованы Сюзан Куант, Корбен, Келлер.

24-го перед отъездом я решил в час дня побывать у дантиста. 3 месяца у него не был. Все было готово, должен был только насадить коронки, Андре и Рене оставались на квартире под Парижем, я должен был вернуться туда в 4—5 часов. Условлено — если не вернусь до 7 часов, значит, произошел провал. Ночью должен был уехать из Парижа.

Психологически к аресту я был подготовлен. Уже чувствовал, что начинается решающий момент борьбы. Гестаповцы удивлялись моему спокойствию. Думали, буду отстреливаться, выброшусь из окна, но этого не было. После ареста с того же момента у меня началась игра. Когда мы сидели в автомобиле, я сказал Гирингу:

— Ну, могу вас поздравить, если бы не успели немного, много лет пришлось бы вам меня искать.

Тот ответил:

— А мы можем вас поздравить, потому что о вашем существовании мы знали и искали вас два года. Сегодня мы завершили двухлетнюю работу.

Он добавил:

— Хотя мы находимся на разных сторонах и враги, но в судьбе разведчиков бывает разное.

Привезли меня на ул. Сосэ, где находилось раньше Сюрте{74}. Отвели на третий этаж. Начался переполох.

Первым пришел начгестапо Парижа. Пьяница страшенный, был руководителем пятой колонны, много лет работал как инженер на заводе Рено. С приходом германских войск надел форму. Он бросил:

— Наконец нам удалось захватить медведя Советского Союза (люрс де люс).

Вскоре увезли в тюрьму под Парижем во Френ. Сопровождали двое. Было темно, что-то испортилось, вышли из машины. Если бы у меня не было в голове плана действий, это был момент, когда возможно было сбежать. Был такой порыв. Отказался. Привезли во Френ. Вечером повезли снова на ул. Соссэ. Там задержали внизу в каморке кассы. В 11—11,5 повели наверх. Там уже сидит весь синедрион{75} 8—9 человек. Был там Гиринг, как узнал потом, Мюллер — прилетел из Берлина. Гиринг сказал:

— Это коллеги, которые интересуются вами. Невзирая на труд, прилетели для этого из Берлина.

Начался первый разговор. Самое интересное было в следующем. Длилось около 4 часов. Началось вступительной речью Гиринга, который сказал, что, хотя вы очень искусно работали, дело ваше кончено. Из разных соображений, о которых вы узнаете позже, мы не собирались вас арестовывать, в Берлин приехать вы не хотели, тогда и пришлось осуществить арест, который для нас по некоторым соображениям нежелателен.

Потом начал говорить, что дело не нуждается ни в каком следствии. На столе лежит четыре папки. Показывает их.

— Здесь ваши шифровки. Через несколько дней вы сможете их посмотреть.

— Вижу, что три шифровки назывались «Роте Капелле», а одна «Захе Гран шеф»{76}.

— Касается только меня.

Он говорит:

— Здесь шифровки последних двух лет. Все, что касается вашей деятельности, вашей группы — Париж, Бельгия, Голландия, другие страны, — мы всюду там хозяева. Хозяева и у вас в Центре. Ваш Директор слушается и имеет доверие к нам. Вы это доверие утратили еще в начале 42-го г. Мы не делаем никаких предложений, но знайте: судьба советского разведчика такова, что он погибает дважды. Один раз у нас, второй раз в Москве. Здесь как наш враг, а там как предатель. Для этого мы доказательства представим.

Я ответил:

— А если погибает три и четыре раза, разве меняется суть его борьбы? Я не знаю, господа, кто каждый из вас, но полагаю, что вы люди большого масштаба, понимающие все эти вещи. Не понимаю только одного: откуда же у вас такая абсолютная уверенность, что вы хозяева положения у Директора в Москве? Через некоторое время вам придется понять, что дело обстоит совсем не так, как вы думаете. Что Москва знает больше, чем вам кажется.

— Как так? — спросил Гиринг. — Указание, которое вы получили после ваших рапортов,, после ареста Ефремова, успокоительные депеши, которые вы получили, указание, что бы вы с ним встретились. Что это доказывает?

— Абсолютно ничего, — сказал я. — Суть не в том, что я получил успокоительные депеши, что Ефремов работает, что я должен с ним встретиться. Но пришел ли я на встречу.

Гиринг не ответил.

— Господа, теперь я скажу вам одно. Если вы знаете все шифровки, найдите ту, где указано время приезда зондеркоманды. Я могу назвать три фамилии людей, в том числе Гиринга. Что это доказывает? — Они переглядываются. — Была еще фамилия Хигеля, а его звали Бергом.

— Что касается Берлина, я не собирался туда ехать. Что же это доказывает, если вы направили для крупной коммерческой сделки представителя гестапо.

Тогда я впервые сказал им — ничего вам не раскрою.

Вероятно, это и у вас так, что повсюду, где действует стратегическая разведка, она охраняется оперативной группой контрразведки.

Это был первый удар, снова переглянулись, не поняв что я говорю.

— Знали вы такую фамилию, как Рихард Зорге? — спросил Гиринг.

— Нет, не знаю.

— Ну как же так!

— Нет, не слыхал.

— Ну еще узнаете, что существует такой крупный разведчик.

Тогда я еще не знал, что арестован он или нет, не знал.

— Знаете вы такую фамилию, как Шульце-Бойзен?

— Нет, не знаю. Немецкую группу не знаю.

— Не думаем, что вы не знаете. Но узнаете тоже.

Шли вопросы такого общего характера. Один из

приехавших спросил.

— Что значит защищать стратегическую разведку?

— Это означает, что надо знать в любой момент, где происходит провал, где противник захватил какую-то позицию, и знать через другие линии, что происходит, уведомлять об этом Центр.

— Вы думаете о линии, которую вы имеете с ЦК партии?

— Нет, я этого не сказал.

Так шел разговор академического характера. Закончился он глубокой ночью. На следующий день в 11 часов началась вторая встреча. Сначала общего характера. (Здесь был еще один гестаповец, над которым смеялись):

— Вот это наш коллега, с разрешения которого вам удалось сбежать 13 декабря. Он дал указание вас освободить, полагая, что документ настоящий.

Я возразил:

— Но ведь он был настоящий. И сделки коммерческие тоже были настоящие.

— Мы две враждующие стороны. Но война никому не нужна. Вы, вероятно, коммунист и воображаете, что мы хотим уничтожить всю Россию. Вы можете нам не поверить, но у нас есть силы, которые стремятся к миру.

Я ответил:

— Все эти вещи меня больше не касаются.

— А я вам скажу одно, — вероятно, это говорил Миллер, — что эти вещи могут вас касаться. Если бы вы приехали в Берлин, вы бы принесли большую пользу, в первую очередь Советскому Союзу.

На это я ответил:

— Ничего не принесет пользы делу, что не помогает кончить войну. В этом отношении у меня справок нет?..

— Тогда мы это сделаем без вас!

— Все, что вы будете делать, это ваше дело. Могу только сказать одно, что вопрос какой бы то ни было игры не возникал, каждой день, каждая минута моего ареста разбивает все ваши планы. Знайте, что в ближайшие часы будет известно о моем аресте.

Кто-то сказал соседу:

— Знаете, два часа после ареста звонили к дантисту и спрашивали — был ли здесь господин Жильбер. Ответили, что приходил.

Это подкрепляло мои слова.

Все это были общие встречи, потом начались разговоры с Гирингом. Он начал говорить, что они проводят очень большую игру, в Центре довольны. Начал показывать некоторые шифровки с благодарностями за работу.

Первая неделя моего ареста окончательно выяснила, что наши группы в Бельгии — Венцеля, оставшиеся от группы Кента, группа в Голландии, группа Кента в Марселе, фирма «Симэкс» в Париже, фирма «Симэкско» в Бельгии. Берлин и Чехословакия находятся в руках гестапо. Не с целью уничтожения и ликвидации их, но для использования их для игры. В разговорах третьего — пятого дня, где говорилось, что могут быть моменты, когда могут быть действия не неприятельского характера, но то, что может помочь в окончании войны. Отбросив всю шелуху, мне стало ясно, что затевается игра, о которой мы только предполагали до ареста. Идет подготовка с нашими союзниками для заключения сепаратного мира, чтоб обернуть совместный фронт против Советского Союза. Задача перехваченных наших точек в этой игре со стороны немцев — играть роль крупнейшей дезинформации. Подтвердить, что разведчики, находящиеся в этих странах, подтверждают, что. все идет к сепаратному миру с союзниками.

Вторым моментом игры должно было быть то, что есть элементы, вокруг Гиммлера, Мюллера, Бормана и др., которые не хотят сепаратного мира с империалистическими странами, предпочитают мир с Советским

Союзом. Это происходило после Сталинграда. Задача — в новой военной, дипломатической и политической ситуации добиться, чтобы Красная Армия остановилась на границах 39-го г.

Мне необходимо было расшатать эту абсолютную уверенность, что они являются абсолютными хозяевами положения в Центре. Мне показывали благодарности за хорошие, нужные донесения. Тогда я понял всю сложность положения. Ряд месяцев шли мои донесения о захваченных, ликвидированных группах, а здесь поступают в Центр материалы, которые дают правильную информацию. Нет никаких провокационных или дезинформирующих информации. Главное в игре немцев было добиться полного доверия Центра для решающей игры. Им было очень трудно получать согласие генштаба на передачу достоверных материалов в Москву. Это касалось условий борьбы во Франции, против Англии. Расчет, что русские не передадут многое своим союзникам.

Моя задача шла в трех направлениях.

1. Отвести удар от тех товарищей, которые еще не были арестованы.

2. Отвести гестапо от моих связей с партией и Гросс фогелем. Единственным человеком, знавшим о наших контактах с партией, был Кент. Немцы считали, что самая серьезная угроза разоблачения их игры идет через партию. Моя задача — не допустить проникновения гестапо к партийному центру.

Я был просто уверен, что здесь происходит заговор крупного масштаба против нашей разведсети во многих странах Европы, с целью перехвата ее изнутри и уничтожения тех, которые не пошли с ними. Намеревались после нескольких месяцев подготовительной работы по закреплению доверия начать главную игру. В этом принимал участие Борман — по партийной канцелярии, по гестапо — Мюллер, по абверу — Канарис, кроме того, Риббентроп по своей линии и маршал Геринг. Служба пеленгации находилась в его ведении. Не надо еще забывать, что зондеркоманда объединяла абвер, СД, главную роль здесь играл Гиммлер.

Зачем им это нужно было говорить? С одной стороны, они не знали, как пойдет игра, и не хотели раньше времени об этом говорить, а с другой — набить цену для подготовки решения тех сил, которые были заинтересованы в игре. Документ готовился для суда против первой группы Красной капеллы в Берлине.

После некоторого перерыва, о котором я говорил, начались их провалы. Первый провал с Райхманом — наладить контакт с Жюльетт не удалось. Он должен был сказать Жюльетт, что в связи с тяжелым положением связь с партией обрываем на месяц. Но. она отказалась говорить с ним, заявив, что больше никаких контактов не имею — вас не помню. Здесь у них ничего не получилось.

Недели через две попытались, что нужно довести до встречи с Мишелем, чтобы передать ему предупреждение. Такой встречи организовать не удалось, хотя были указаны день, время этой встречи. У нас с Мишелем была договоренность, что для большей осторожности мы должны были встречаться на сутки раньше или позже. Таким образом, у них возникала угроза срыва всей затеянной игры. Она нарастала, если им не удастся успокоить Центр. Тогда и предложили мне использовать для связи Каца (Рене). Я сказал — попробуйте действовать через него. Об этом я уже рассказывал. Его возвращение с пустыми руками было доказательством недоверия, Жюльетт к тому же будто бы сказала, что все очень встревожены вероятным арестом Старика (Гран шефа). Думаю, что во всем этом мне повезло. Все то, что я начал им рассказывать, — как выглядит у нас борьба против внедрения врага в нашу организацию, деятельность нашей контргруппы, здесь не было голой фантазии. Что здесь было? За время тяжелых месяцев нашей тяжелой работы у меня сложилось мнение — какая бы мощная защита была у нас при существовании подобных защитных групп. Но фактически у нас было всего четыре человека, которые что-то в этом отношении делали. Я это развернул им теоретически. Например, говорю, в Центре известно, что есть около сорока пунктов, где я бываю довольно часто. Известны три-четыре ресторана, в которых я кушаю, кафе, в которые я захожу, магазины, в которых я покупаю, парикмахерские, в которых я бреюсь, где ремонтирую, чищу обувь и т. д. Для примера указал примерно 15—20 мест, где меня должны были как-то помнить, зная, что гестапо под каким-то предлогом станет проверять мои слова. Сказал, что контрразведка не делает здесь ничего другого, как только через своих людей узнает, бываю ли я в этих местах или нет.Они делали такую проверку, где показывали мою фотографию. К примеру, где я шил свои костюмы.

В это же время через Кента они уже знали о нас, о связях через Спааков. Им было непонятно, какие отношения у нас могли быть со Спааками, потому что это другая какая-то линия. Спаак был братом премьера, который в то время находился в Лондоне. За первые три месяца после моего ареста произошло семнадцать таких операций, которые дали возможность многих спасти. Здесь было много таких людей, о которых Центр в 42-м г. не знал, что они играют крупную роль. Почему? После провала в декабре 41-го г. я больше не сообщал никаких персональных данных о новых людях, которые привлекались к работе. Опасался, что сообщения могут быть расшифрованы. Эта часть работы удалась, так сказать. В отношении партии была надежда, что нам удастся предохранить, прервать наши связи. Но положение было критическое. Они через одну свою агентку, которая когда-то училась в Леншколе{77} в Москве, затем направленная на подпольную работу в Германию, была захвачена гестапо и была завербована. Она знала связи до секретарши Жака Дюкло. Ее привезли в Париж. Опасность заключалась в том, что ей удастся добраться очень близко до Дюкло. Здесь моя тактика заключалась в том, чтобы затягивать все до тех пор, пока удастся раскрыть в документах, переправленных в Центр. Это все же удалось сделать, как я уже рассказывал. Абсолютно не имея уверенности гестаповцы были вынуждены пойти на риск, чтобы я заявился к Жюльетт. Этот вопрос был у них согласован только частично в Берлине. Там было сопротивление этому. Одна часть СД была уверена, что я в самую последнюю минуту могу сорвать игру. Кончилось это тем, что материалы ушли. Какие это были материалы? Три группы. Указывалось конкретно, что надо немедленно принять меры в отношении людей, которые находятся под угрозой дальнейших арестов. Они немедля должны исчезнуть. В первую очередь это был Дюваль (Пориоль), о существовании которого они знали. Сообщалось не только о наших людях, работавших во Франции. Сообщалось об угрозе некоторым работникам из Швейцарии, известным деятелям, связанным с компартией, в первую очередь Николю{78}. Они готовились каким-то образом захватить его или перетянуть на свою сторону.

Дело касалось до сорока людей, оказавшихся под угрозой. От них шли дальнейшие связи. Это все должны были сделать в партподполье.

Вторая часть документа предназначалась для Центра. Сообщалось, когда я арестован, где нахожусь, что в другой комнате рядом находится арестованный Кент. Арестован 12 ноября.

Говорилось, что идет крупнейшая игра в широких масштабах, в которой жертвуют правдивыми материалами для подготовки к игре, для создания уверенности со стороны Центра, что все в порядке. Все это подготовка к крупной игре военно-дипломатического характера по вопросам связи с западными союзниками с целью заключения сепаратного мира. Идет дело к полной дезинформации Москвы в этом отношении.

Гиринг объяснял: вы, наверно, знаете, что внешне все у нас одного мнения о перспективах войны. Но дело далеко не так. Есть у нас люди, которые предпочитают сепаратный мир с вашими союзниками. Но есть и другие, пусть это вас не удивляет, то есть силы, группирующиеся вокруг Гиммлера и Мюллера, которые считают, что если нет выхода для Германии, то лучше заключить сепаратный мир с коммунизмом, чем с империализмом.

Для меня было понятно, что все это ерунда. Хотят ослабить бдительность Советского Союза по вопросам объединенной борьбы с немцами. Но самое главное для меня было то, что Центр в Москве должен знать о целях игры. В донесении, переданном через Жюльетт, говорилось: если вы считаете, что игра должна продолжаться, то соответствующим образом начинайте направлять донесения немцам, которые должны их успокаивать. Например, надо прислать поздравление к 23 февраля, какие-то другие материалы, относящиеся к моей персоне или к другим сотрудникам. Если вы считаете, что нужно все сорвать, лучше оставить по меньшей мере месяц, чтобы дать возможность спасти людей наших, т. к. иначе они все без исключения будут уничтожены.

Когда материалы ушли, они стали выжидать ответ результатов. Через неделю послали сотрудника гестапо поглядеть, находится ли на месте Жюльетт. Обнаружили, что ее нет. Там заранее было все подготовлено для ее исчезновения. Но когда спросили директоршу магазина, что произошло, она сказала, что пришла депеша из какого-то города с юга, что там умерла или заболела ее родственница, и Жюльетт уехала к ней на 3—4 недели. Их это насторожило, но я им сказал:

— Я думаю, что может быть и хуже. Вероятнее всего, что, не будучи уверены в моем благополучии, решили на всякий случай ликвидировать точку в кондитерской.

Прошло несколько недель, и вот стали приходить из Москвы первые депеши, для них очень обнадеживающие. 23 февраля пришло поздравление с праздником в День Красной Армии. Несколько позже пришел новый материал, который сильно их удивил. Лично для меня передали будто сводку о том, что происходит. Там было сообщение о маршале Паулюсе, попавшем в плен. Спросили у Кента — поступали ли такие материалы прежде. Ответил — не помнит. Я спросил:

— А почему Кент должен знать? Вы думаете, что нет вещей, о которых, кроме меня, никто не знает? Депеша предназначена Отту, а вы отдали Кенту. Дело в том, что время от времени для ориентации главных резидентов направляют им некоторые сведения.

Через неделю пришли новые сведения — сколько дивизий погибло на фронте после Сталинграда и во время Сталинграда. Уточнили сведения, и Гиринг сказал, что цифры примерно верные. Конечно, в прессе это не публиковалось.

Здесь начинается второй этап игры, который убедил меня в том, что Центр снова находится в седле на лошади. Судьба игры теперь уже не в моих руках. Пусть решает Центр, как все пойдет. Здесь мне надо только досматривать, чтобы не сорвать игры. Улучшение положения произошло в апреле, когда меня перевели в Нейи в салон-тюрьму. Мне дали как адъютанта Кана. Там же находился и радист, который должен был контролировать Каца. Это был один из работников Шумахера, который раньше был в Лионе. Он имел связь в Париже через девушку-связистку с Гарри{79}. Он должен был выяснять через Каца мои истинные настроения.

От апреля до 15 августа все шло своим порядком. Мне никогда не предлагали контроля шифровок, но постоянно консультировались со мной. Происходили такие вещи, которые требовали всегда быть начеку.

Из Центра приходили задания, что нам нужно узнать, твердые требования. Запрашивали, какие дивизии ушли на фронт, куда переброшены. Я говорю — чего удивительного, в Центре же знали наши возможности. Дадите правильный ответ, ваше дело, не дадите, тоже ваше дело. Решался вопрос, когда надо приступить ко второму этапу, к информации о переговорах немцев с союзниками и т. д. В это время, в июне, сильно заболел Гиринг, прислали Паннвица, и первое, с чем он пришел, — с утверждением, что Гиринг сильно затянул полицейскую часть операции. Что теперь надо переходить к решающим действиям в игре. Пришел с большими планами. Строил планы подготовить встречу с кем-то из представителей Центра, который должен был явиться для встречи со мной, где бы говорилось о созданной обстановке. В то же время Паннвиц считал — нельзя вести игру в крупных масштабах, если я буду находиться под арестом. Проектировалось мое освобождение, я должен был жить в Париже, чтобы быть на виду. На всякий случай к этому времени у меня уже были подготовлены и документы, и деньги. Я уже выезжал без большой охраны. Был со мной Берг, шофер, еще один и я. В кармане у меня всегда было 500 франков на тот случай, если мы попадем в какое-то затруднительное положение.

Самое трудное началось в августе 1943 г. В августе был арестован Дюваль (Пориоль). Был арестован по делу, которое не имело никакого отношения к нашим делам. Дюваль, получив указания, в феврале исчез. Уехал в Марсель. Прошло несколько месяцев, и он вернулся, уверенный, что теперь все в порядке. Но в Париже гестапо удалось накрыть какую-то радиоточку, и там стали выспрашивать, кто приходил чинить радиоаппаратуру. В результате Дюваль совсем случайно был арестован по линии французской полиции совместно с немцами. Он три недели находился в тюрьме, и немцы об этом не знали, что арестовали Пориоля.

Потом как-то удалось это установить. Дюваль был первым человеком через которого проходила связь. За два-три дня до моего ареста у нас была с ним встреча, я передал ему материалы, которые он переправил дальше. Весь тот важнейший материал, переданный через Жюльетт не в шифрованном виде, а так, чтобы в случае провала только затруднить прочтение хотя бы на полдня. Разобраться в польском, французском и еврейском языке, когда все смешано, сразу трудно.

Как-то врывается Берг и говорит:

— Знаете что произошло?! Дюваль арестован. Теперь наконец будем знать все.

С того момента я жил с месяц в ожидании — выдержит Дюваль или не выдержит допросов. Каждый день, когда раскрывалась дверь, я был готов к вести, что я раскрыт, что это мой конец. Стоял вопрос так — решиться бежать не так просто. А если Дюваль выдержит, я сорву игру. В течение месяца Дюваль ничего не сказал. Об этом я узнавал от Берга, который доверял мне все больше. Утверждал, что содержания материалов, которые он получал, не знает. На этом стоял. Спрашивали о материалах, переданных через Жюльетт. Подтвердил, что получил и переправил. Спросили — сколько было материалов? Ответил — один. Ему всячески грозили. Арестовали жену с ребенком. Потом освободили и установили наблюдение. Дюваль выдержал месяц, я был уверен, что он выдержит теперь до конца. И вот вторая бомба — Лион. 10 сентября гестапо обнаружило в Лионе очень много шифровок. В команде были уверены, что они будут расшифрованы и удастся через них узнать многое. Берг сказал, что приехали уже специалисты. Раз я видел их. Теперь у меня была почти уверенность, что дело плохо. Назрел момент попытки к бегству, раз пришел Берг и сказал — началась расшифровка депеш. Я говорил с Кацем (Рене) о побеге. Первый вариант был бежать с ним из Нейи. Риск был большой, но можно было надеяться на успех — охранники были словаки. Кац отказался, боялся за семью.

На другой день неожиданно приехал Берг и говорит:

— Поедем сейчас на ул. Сосэ, встретимся со специалистами и, вероятно, все узнаем.

В материалах, которые я передал Жюльетт, указывалось, что может создаться ситуация, при которой будет необходим мой побег. Давал несколько вариантов побега — место, где надо наблюдать, сообщал адрес кафе, где есть два выхода, и т. д. Была создана группа для организации моего побега. Некоторые еще и сейчас живы, я их встречаю. Руководителем группы для организации моего побега был Черный. Но дело обернулось так, что выполнить побег не удалось. Но главным вариантом был побег из аптеки. Там было много выходов. Наши противники говорят, что подозрительно, как все удачно здесь все произошло. У меня, конечно, в расчетах не было, что так хорошо получится с побегом. Мой расчет был другой. Я очень часто обещал Бергу достать лекарство от головной боли. Они каждую ночь пили до двух-трех часов. Днем болели. Я ему говорю, в аптеке есть прекрасное средство. Надо туда подъехать и взять. В тот день я его спросил — как самочувствие.

— Очень плохо, — говорит.

Я говорю:

— Давайте подъедем в аптеку.

Она находилась в трех минутах езды от ул. Сосэ, где находилась зондеркоманда. Он согласился — хорошо, подъедем. Я рассчитывал, что двое их будут со мной, войдут в аптеку. Народа там всегда страшно много. В тот момент, когда я отдалюсь от них на два шага, брошусь пробиваться сквозь толпу. Немцев в аптеке никогда не бывало. Стрелять в массу преследователи не осмелятся, и только крик: «Помогите освободиться от гестапо» — найдет отклик, и мне окажут помощь.

Когда подъехали, я сказал:

— Ну, господин Берг, пошли.

Тот спросил:

— Сколько здесь выходов?

Несколько, говорю. Он отвечает:

— Знаете что, я здесь подожду в машине. Вы идите и возвращайтесь быстрее обратно.

Говорю — как хотите, давайте лучше пойдем вместе. Нет, идите!

У меня все было рассчитано, сколько до ближайшего метро. Я бежал.

Спустя два дня я знал, что дело в порядке. Через жену Спаака удалось связаться с товарищами. Сообщение пошло курьером в Лондон, оттуда в Москву, где были получены сообщения о моем побеге. Здесь возникла новая задача — не сорвать игру. В первом письме Паннвицу, как я рассказывал, я написал, что подошел человек из нашей контрразведки и предупредил о необходимости отъезда из Парижа. Они арестовали много случайных людей, среди которых не было никого их наших. Арестовали тех, у кого я бывал во время хождения по городу. Паннвицу писал, что еду в Швейцарию. Игра продолжалась, у меня наступил третий этап моей деятельности — до освобождения Парижа. В этот период самую крупную роль играл Лесовой. Он приехал ребенком с родителями-белоэмигрантами. Был потом прекрасным деятелем компартии, в Испании руководил диверсионной группой, отправлял взрывчатку. Гестапо удалось напасть на его след и удалось сделать так, что его не арестовали. Через два дня после побега удалось его найти. Уходить в партизаны он отказался, сказал, что останется со мной для выполнения моих задач... Теперь было главным то, что шаг за шагом мы знали, что предпринимается со стороны врага. Первое, что мы узнали, — я еще достаточно силен, они выполнили мое условие прежде всего освободить невинных людей, которых арестовали.

К моменту освобождения Парижа я предложил захватить всю зондеркоманду. Подготавливалась уже действующая группа партизанского характера. Я потом спохватился, что, возможно, сделал глупость. Если есть недоверие в Центре, возможно, могло возникнуть мнение, что я был заинтересован в уничтожении гестаповцев, чтобы ликвидировать все следы. Во всяком случае, в партии было получено согласие при условии, если будет получено согласие Центра. Из Центра ничего не пришло. Через полчаса после бегства коммандо с ул. Курсель, где располагалась коммандо, мы были уже там.

Как происходила дальше игра, что происходило. В особняке на Курсель был старичок дворник, с которым мы имели постоянные контакты. Знали, кого привозят, кого отвозят. Тогда я узнал и о том, что там был и Озол. В верхней комнате жил Ефремов. Он все занимался математикой. Мы нашли в его комнате разные записи. В архивах можно найти все, что мы обнаружили на ул. Курсель. Там в особняке находилась и катовня — «комната пыток», куда доставляли арестованных. Ванна, в которой проводили всевозможные пытки.

В январе 45-го г. я был уже в Москве. До конца войны оставалось еще несколько месяцев. Хочу подчеркнуть еще один момент. Он лежит на совести всех нас. К тому моменту в живых оставались все главные товарищи из нашей группы. Был жив и Гроссфогель, и Аламо, и Максимович. В последнюю ночь перед освобождение Парижа погибли Спаак и Пориоль. Остальных они куда-то увезли с собой. Первые мои предложения еще в марте принимать меры. Возможно, я наивно высказал просьбу дать мне еще двоих людей, мы переберемся в Австрию и продолжим свою работу. Паннвиц и другие все еще думают, что они сидят на лошади, что не раскрыты. Они уже получили депеши о моем побеге (Кенту из Разведупра), где было сказано обо мне — изменник, не давать ему ни хлеба, ни воды. Подготовка была хорошая, ее надо было использовать. Узнал об этом я позже. После своего побега я получил из Разведупра сообщение, в котором говорилось, что нужно мне помочь, связей не поддерживать, продержаться до конца войны.

Через месяц после моего побега снова грозил арест. Кент почти подвел ко мне гестапо.

Мои планы были такие: добраться до Паннвица и сказать ему — ты проиграл. У нас есть время перед всем вашим командованием раскрыть, что игру мы вели, все знали о содержании игры немецкой разведки.

Во всей литературе и по документам часто говорят об одном документе, касающемся Красной капеллы. Он называется, даю немецкое название: шлюсс-протокол дер гехайменштаттполицай бециглих ирер ергебунген ди Роте Капелле. Ан дас райхекригсгерихт шеф дер зихерсхайтполицай СД У1а-П № 330 22 децемберсте 1942.

Это итоговый протокол гестапо по раскрытию Красной капеллы за подписью Мюллера из гестапо. Отправлен в германский суд, который судил первую группу Красной капеллы. В этом документе раскрываются некоторые германские фальшивки. В начале документа говорится, что из себя представляла советская разведка от начала Первой мировой войны. Утверждается, что в течение 42-го г. было запеленговано в Германии и оккупированных странах около 500 шифровок, которые шли от Красной капеллы. Первая ложь, которая здесь преподносится, заключается в том, что Иоганн Венцель был арестован 30 июля 42-го г. Это делается для того, чтобы возложить на Венцеля ответственность за арест Ефремова и раскрытие шифра берлинской группы. Эта ложь теперь уже раскрывается некоторыми писателями, далеко не нашими приятелями, которые устанавливают точно, что в конце июля был арестован Ефремов. Венцель был арестован в конце сентября, то есть уже в то время, когда главные аресты в Берлине произошли. Для нас очень важно одно утверждение Гиринга, что начало раскрытия Красной капеллы относится к маю сорок второго года в Словакии. В этом документе говорится: «В Словакии были арестованы и перевезены в Германию два коммунистических деятеля. Их арест произошел в мае 42-го г.». Они указывали на деятельность Венцеля в Бельгии, утверждая, что они были в той же самой разведшколе и оттуда знают его под кличкой Герман, как его называли в Москве. Это доказывает, что в мае 42-го г. все, что касалось ареста нашей группы 13 декабря 41-го года, еще ничего не раскрывалось для гестапо о нашей деятельности. В мае 42-го г. гестапо еще ничего не знало о действиях советской разведки — о Красной капелле. Это говорит очень многое о поведении наших товарищей и доказывает, что единственная из арестованных — Рита Арну, которая давала показания в гестапо, но ничего не знала о нашей работе.

Очень важен следующий момент. Указывая группу арестованных, в Бельгии в протоколе говорится, что Софья Познаньска, скрывавшаяся под именем Верлинден и кличкой Жозефа, была шифровальщицей Красной капеллы. В конце сентября 1942 г. в военной тюрьме в Брюсселе она покончила с собой. Что это доказывает? Анализируя другие документы, доказывает, что не раньше сентября 42-го г., т. е. уже после раскрытия берлинской группы «КК», гестапо уточнило, что шифры шли из Брюсселя, от людей, арестованных еще в декабре 41го г. Шифровка, запеленгированная в октябре 41-го г., была расшифрована только 28 августа 42-го г. После этого и начались аресты Шульце-Бойзена и других. Тогда, понятно, насели на Софью Познаньску, чтобы ускорить раскрытие шифра, проводимого группой специалистов под руководством доктора Ваук. Тогда Познаньска и пожертвовала собой, чтобы пресечь возможность раскрытия шифра.

В итоговом протоколе от 21 декабря 42-го г. указывается о Венцеле и вновь делается ложное указание, что именно он выдал и содействовал аресту Ефремова. В отношении Ефремова в этом документе не указывается дата его ареста. Здесь говорится следующее: «Большинство шифровок, отправляемых Венцелем в Москву, мы смогли расшифровать благодаря Ефремову, который раскрыл нам шифр, которым он пользовался. Таким образом гестапо имело возможность расшифровать содержание депеш».

Важно также то, что гестапо признает, что большинство этой группы им не удалось арестовать. Важно, что уже в начале 42-го г. эта группа Красной капеллы находилась под наблюдением гестапо, которое не знало еще, что из себя представляет Красная капелла. Аресты дальнейшие не производились, чтобы иметь возможность добраться до нас.

Очень важно также утверждение о том, что нашими товарищами не был раскрыт шифр, который дал возможность гестапо провести аресты в берлинской группе. Читаем: «К моменту ареста Шульце-Бойзена в их руках находилась расшифрованная депеша, отправленная в октябре. Это было основой арестов, чтобы при дальнейшей расшифровке провести дальнейшие аресты».

Перечисляя несколько десятков шифровок, которые шли в Москву, указывается, что 12.9.42 г. в Москву была направлена шифровка с сообщением, что в Бельгию явилась айнзацгруппа гестапо по борьбе с Красной капеллой. Направлено 12 сентября. И вот пояснение: это являлось одной из последних шифровок, которую я переправлял через Венцеля. Значит, до этого времени Венцель арестован не был. То есть он не арестовывался до приезда команды Гиринга в Брюссель в сентябре 42-го г.

В гестаповском документе передается полный текст шифровки к Кенту от 28.8.41 г. из Москвы, где указывается:

«Специальное важное задание — сконтактироваться с Ильзой под кличкой Альта. (Касается Ильзе Штёбе, рожденной 17.05.1911 г. в Берлине, в дальнейшем проживавшей в Берлине на Салерштрассе, 36.) Кент имел задание установить связь с ней и передать ей ключ к шифру».

Эта телеграмма от августа 41-го г., то есть отправлена еще за два месяца до октябрьской депеши. Мне неизвестно, встретил он ее или нет. Это другое уже дело. Здесь указываются данные, характеризующие 45 участников группы Шульце-Бойзена (в шлюсс-протоколе). Среди них указывают о вреде, который причинил Хайльман. Отмечается, что Хайльман — сотрудник группы дешифровки функабвера. Наиболее важные сведения при расшифровке он передавал Шульце-Бойзену. В день, когда была расшифрована депеша от октября 41-го г., Хайльман передал ее содержание жене Бойзена — Либертас. Через несколько часов после ареста Шульце-Бойзена он передал ей текст этой шифровки со всеми указанными там фамилиями. «Действовал он на основе своих коммунистических убеждений, — сказано в шлюсс-протоколе. — Таким образом он пытался предупредить других агентов, находившихся под угрозой ареста. Дальше идет точный рассказ, как были арестованы советские парашютисты.

Список членов Красной капеллы по шлюсс-протоколу:

1. Харнак Арвид, 2. Харнак Милдред, 3. Харро Шульце-Бойзен, 4. Либертас Шульце-Бойзен, 5. Адам Кукхоф, 6. Грета Кукхоф, 7. Грауденц, 8. К. Шумахер, 9. Э. Шумахер. 10. Г. Коппи, 11. X. Коппи, 12. Э. Брокдорф, 13. О. Шотмюллер, 14. Хайльман, 15. Альфред Траксль, 16. Хавеман, 17. Гольнов, 18. Хайнрих Шелль (жив — в Берлине в Академии наук), метеоролог, готовил сводку на 22 июня 41 г.), 19. Эрвин Герц полковник из штаба Геринга, 20. Анна Краус, 21. Марсель Мелянд,

22. Курт Шульце (радист, с 29 года связь с Центром),

23. Лео Штебринский, 24. Филипп Шеффер (филолог), 25. Мария Тервиль. 26. Вальтер Хуземанн, 27. Карл Беренс (конструктор), 28. Вальтер Кюхенмайстер (его сын сейчас режиссер), 29. Эльфрида Пауль (жива сейчас доктор медицины), 30. Джон Ритмайстер (доктор медицины), 31. Гюнтер Вайзенборн, 32. Хельмут Ремер (музыкант, жив), 33. Адольф Гримме, 34. Вильгельм Гуддорф. 35. Ева Бух, 36. Иоганес Зиг, 37. Ильза Штёбе (писательница. До нацирежима работала в отделе пропаганды, секретарша Теодора Вольфа. В 36 г. — корреспондентка в Варшаве. Последнее время в МИДе в отделе информации). 38. Рудольф фон Шелиа, 39. Вильгельм Феллендорф (парашютист), 40. Эрна Айфлер, 41. Альберт Хёсслер (парашютист), 42. Роберт Барт (парашютист), 43. Генрих Кенен.

Члены группы по Бельгии: Треппер, Кент, Макаров, Ефремов, Познаньска, Исидор Шпрингер (Ромео), Симона Пельтье (сотрудница торговой палаты), Райхман, Мальвина Грубер, Огюст Сезе (резервный радист в Остэнде), Гроссфогель, Кац (Андре) Дюбуа (Рене), Корбен, Мира, Гирш Сокол, Максимович Василий, Анна Максимович, Кети Фёлькнер, С. Спаак, Сюзан Куант, («Глаз Жильбера в «Симэкс»), Пориоль, Пьери и Люция (жива), Жильро (побег испанцев), Валентине Эскудеро, Мишель, Жюльетт (жива), Ковальский-Черный (жив), адвокат? (жив).

По Марселю: Маргарета, Мария Вет, Лакуар Керман, Шрейбер (муж Регины. Жива, в Москве), Бройде.

Франция: Франц и Герман Шнайдер (Ефремов!), Озол, Генри, Робинсон.

Гестапо: Карл Гиринг, Вилли Берг, Хайнц Паннвиц, Отто Шваб, Рихард Восс, Вольф Рихтер, Эрих Юнк, Элла Кемпке (секретарша Паннвица), Гарри Пипе (у Перро Фортнер), Вильгельм Ваук (математик, руководитель группы дешифровки).

* * *

Вайзенборн написал в 53-м г. книгу о Красной капелле — «Молчаливое восстание». Он приводит интересный документ. В приговоре, относящемся к Харнаку и Бойзену, проходили по первому процессу. Здесь нацизм имел дело с противниками идейно-политического характера, это не обычный шпионаж. В их обвинении говорится следующее: «Их принципиальное отношение к нацистскому государству было строго негативное. Некоторые из них были фанатическими сторонниками коммунизма. В своем кругу вели разные дискуссии по вопросам марксизма-ленинизма, литературы... Следует особо подчеркнуть, что здесь мы имеем дело с молодыми людьми разных групп общества, которых удалось вовлечь в свою деятельность.

После 22 июня 41-го г. они еще больше расширили свою деятельность, проводя ее главным образом среди интеллигенции, армии, полиции. Здесь также начинается их разведывательная деятельность в большом масштабе, прямая связь с Главным штабом Красной Армии, с так называемым Главразведупром».

Прокурор Редер уже после войны, когда начались против него массовые протесты, выпустил маленькую книжку «Красная капелла» — европейский шпионаж». Издана она была в 52-м г. Там он говорит, что главная угроза была в том, что здесь идет дело не об обыкновенных шпионах и агентах, а о разведке, основанной на идейно-политической базе, где были сосредоточены противники самые ярые и непримиримые в борьбе против нацизма, люди разных взглядов.

Три главных пункта платформы этой группы. «Независимо от того, где находились люди «КК» — в Бельгии, Германии, Франции, Чехословакии или в других странах, их идейно-политическая основа проявлялась в трех основных принципах:

1. Самое резкое отрицание идеологии национал-социализма, считая ее продолжением самого ярого империалистического выражения капитализма. Это нашло свое выражение в теоретической работе Харнака «Монопольный капитализм».

2. Только самое близкое органическое единение с Советским Союзом сможет в будущем спасти Германию как государство и спасти ее от происков западных держав, угрожающих Германии.

3. Будущую Германию «представляли себе по структуре близко к структуре Советского Союза. Как это все воздействовало на умы, можно показать на примере Хайльмана. Человек, который находился в святая святых группы доктора Ваука, он раскрывал тайны Шульце-Бойзену, а главное, сообщил об угрозе немедленного ареста в конце августа 42-го г. (из шлюсс-протокола).

Здесь сообщается, из представителей каких социальных прослоек состояла эта группа. 20% — люди из вермахта, больше 40% — интеллигенты, занимающие крупные посты в государстве. Большую роль здесь играли женщины, они составляли 21%. Никто из них в материальной поддержке не нуждался. Они не продавали себя никому и не боролись с нацизмом по причине материального порядка. Борьба велась только по идейным соображениям.

Тот факт, что шла война освободительная, война за существование биологическое многих народов, создавал совершенно особые, новые возможности разведывательной работы. Я считаю, когда буду писать, расскажу подробнее, что те, кто были идейными отцами существования Красной капеллы, это генерал Ян Берзин, который особо близок моему сердцу. Те разговоры, которые я имел с ним, когда первый раз ехал в Париж, когда встречался с ним после возвращения, когда делился своими впечатлениями о поездке через Германию, о настроении умов, подготовке к войне, он передо мной развивал свои идеи, что нам нужно делать. Он набросал схему — нам теперь нужно в каждой стране создавать группы идейно преданных, прекрасных, проверенных коммунистов, хороших знатоков политического, дипломатического, экономического положения, военных специалистов, которые могли бы давать самую правдивую информации, невзирая на какие-то конъюнктурные соображения. Он исходил из того, что война с нацизмом неминуема. Фактически Берзин является отцом создания идеологической разведки, в которой были бы люди независимо от того, приезжают ли они из Советского Союза или находятся на месте, и не обязательно, чтобы это были коммунисты. Вокруг них должны группироваться другие.

Моя подготовка к работе в 37-м г. и 38-м г. и фактическая работа с 39-го г., в основу которой легли именно эти идеи подтверждает это. Одной из первых групп такого нового типа я считаю группу Рихарда Зорге. Первой идейной группой, которая была группой борцов за мир, ставящих целью не допустить войны, действуя на этой идейной базе. Второй считаю берлинскую группу. Она имеет два этапа своей деятельности. Создавалась она еще с 33-го года. Первыми ее создателями были Харнак и Кукхоф. Она позже объединилась с группой Шульце-Бойзена — стала группой борьбы до конца за уничтожение нацизма. Как высшая форма борьбы с нацизмом. С началом войны одной из главных ее задач была военная разведка, совместные действия с Совгенштабом, с Разведупром{80}.

В том же направлении шла подготовка моей группы. Так создавалась группа в Бельгии, во Франции, в Голландии, Швейцарии. Теперь можно сказать, что к началу войны наши группы, которые немцы назвали Красной капеллой, — это очень обширная организация, действующая в разных странах. Откуда, между прочим, у них взялось понятие Гран шеф. Они мне сказали — если есть капелла, многое зависит от дирижера. Если дирижер ничтожный, ничего не могут сделать даже хорошие музыканты. Такие люди вырастали — прежде всего Зорге и его японский друг Одзаки, выросла тройка в Берлине — Бойзен, Харнак, Кукхоф, так было у меня и моих товарищей — Гроссфогель или люди такого масштаба, как Пориоль, Спаак, Кац, Максимович. Или такие люди, присланные из Центра, как настоящий герой Аламо. Это люди, которые вырастали в борьбе. Я считаю, что у нас не надо людей делить, как иногда делалось, записан ли он в кадры агентов.

Формально, если считать, то агентов наберется несколько десятков. Фактически действующих в Роте Капелле я насчитываю в Европе около 300 человек. Но если говорить об источниках, у них была вся сила в том, что они получали сведения от тысяч людей, начиная от крупнейших воинских, политических, хозяйственных, партийных нацистских инстанциях и переходя к организациям Сопротивления, для которых разведка была частью их борьбы. Можем сказать мы, что 40, 41, 42-й годы — это первый этап Красной капеллы, который дает изумительные результаты. Они проявились в том, что эти группы были способны своевременно раскрывать планы подготовки войны против Советского Союза. Группы эти дали максимум того, что они могли дать.

Ни в чем не преувеличивая, считаю, что в решающих боях с нацизмом, в таких боях, как под Сталинградом или в самой Европе, надо отдать почесть тем, кто являлся частицей сначала обороняющейся, потом наступающей Красной Армии. Я не раз говорил — мы были все солдатами Красной Армии, которая боролась с оружием в руках против врага на фронтах. Мы были солдатами единой армии борьбы с нацизмом. Главное в характеристике КК — борьба до конца, глубокое убеждение каждого члена ее, что не может быть частичной победы, только борьба до конца. Мы имели дело с коричневой чумой, которую надо до конца уничтожить. Наша сила была в том, что, если основной костяк руководителей были проверенные коммунистические деятели, вокруг нас группировалось все лучшее, прогрессивное. За нами шли люди и католических и демократических убеждений, для которых борьба с фашизмом была борьбой человечества против феодализма, чумы. Нацизм должен исчезнуть совсем.

Это был первый этап. Если бы было только это, было бы уже достаточно. Второй этап борьбы. Самое ложное представление было в том, что Красная капелла будто бы перестала действовать с момента физического уничтожения руководящей группы. Наоборот, считаю, что к моменту разгрома берлинской группы и захвата многих наших работников в разных странах начинается самый сосредоточенный и самый сложный второй этап борьбы.

Этот этап связан с моментом заговора по ликвидации нашей сети, точнее, захвата для использования ее в интересах нацистов. С момента моего ареста дальнейшая работа по разоблачению нацистской игры была решающей в этот период. Центр в то время находился в исключительно трудном положении с точки зрения распознания сложившейся ситуации. Фактом остается то, что в ноябре — декабре гестапо, абвер, СД считают себя на коне в борьбе против советской разведки. Через три месяца это раскрыто, и инициатива переходит в руки Центра, в результате не только деятельности наших людей — Максимовича, Гроссфогеля и др., но в результате содействия извне со стороны партии — Дюваля, Мишеля, Спаак, Жюльетт и т. д. Именно поэтому удалось успешно провести и получить успех в большой игре, начатой нацистами. К осени 43-го г. руководство игрой переходит к Центру. И что самое главное, до самого конца войны враг не знал об этом, принимал все за чистую монету. Враг был уверен, что он инициатор и организатор игры. Поэтому велико было изумление Паннвица, когда он уже был в Москве, что он давным-давно не на коне, а под лошадью.

Второй этап нашей деятельности показал, чего, возможно, не поняли до конца наши товарищи, это то, что здесь был решающий момент. Преданность и стойкость наших товарищей, которые знали, что он представляет в своем лице и партию, и руководство, и соввласть, принимая на себя ответственность, которой в обычных условиях никто бы от него не потребовал. Поэтому наивные расспросы во время следствия — как это вы могли так действовать без решения Центра, я отвечал только одно: если я все-таки все пережил, не принимая на себя решения ряда вопросов, и явился бы сейчас сюда, меня нужно было бы приговорить к расстрелу, если я не использовал хотя бы пяти процентов возможности раскрыть вражеские планы. Я принял все на себя, не имея возможности получить решение Центра. Это то же самое, если во время пожара ты не имеешь возможности вызвать пожарных и начинаешь ждать, считая, что тушить пожар не твое дело.

Я считаю, что смерть товарищей, таких, как Максимович, Пориоль, Кац, Сюзан Спаак, которые знали, в чем дело, была целой эпопеей. Они находились в камере смертников, месяцами выдерживали пытки и отдали свою жизнь. В первый же час после побега зондеркоманды, когда мы с Лесовым встретились с дворником-французом в гестаповском особняке, он рассказал, что после моего побега все внимание было обращено на Каца. От него требовали, чтобы он раскрыл все, что знал. Он этого не сделал и просил этого француза: если после войны придет сюда человек, который сидел здесь — Отто или кто из его друзей, скажи ему: я знаю, что в ближайшие дни погибну. Дворник говорил, что Кац находился в сложнейшем положении. Гестаповцы истерзали его совершенно. В команде были уверены, что он знал, куда я бежал. Он просил передать. Скажите товарищам, что я погибаю, но каждая частица моего истерзанного тела, моей души кричит: «Победа!» Я доволен. Просил он только одно: скажите Старику, пусть не забудут моих жену и детей.

БЕСЕДА С Л.З. ДОМБОМ, Варшава, 05—08.02.1970 г.

12 октября 41-го г. поступило распоряжение Центра Кенту явиться в Берлин. Фактически берлинская группа еще и до того пользовалась разными источниками для переправки материалов и людей на Голландию, частично на Швейцарию и другие страны. Использовалась курьерская связь. Но к этому моменту положение сложилось так, что главное переправлялось с помощью собственных раций, которые в какой-то период прекратили работу.

Причина перерыва радиосвязи с Москвой заключалась в том, что немецкой контрразведке, точнее тем, кто занимался пеленгацией, удалось уточнить все четыре радиоточки, находившиеся в Берлине. Известно, что Ганс Коппи, идя на одну из этих точек для работы, увидел гестаповцев, маскировавшихся под ремонтных работников почтовой связи. Он увидел их и с ними разговаривал. Он определил, что это не почтовые работники, а пеленгаторы из армейской части. Положение в это время сложилось в Берлине такое, что надо было оборвать дальнейшую связь с Москвой. Центр встал перед фактом, когда была оборвана всякая связь как раз в такое время, когда берлинская группа могла давать ежедневно информацию важнейшего значения. Вот тогда и была к нам направлена депеша в октябре 41-го г., чтобы Кента направить в Берлин. В этой шифровке точно указывалось, что сделать, давались адреса.

Кент уехал в Берлин, и все было им выполнено. Сам он не вполне соображал, куда его направляют. Только после того как увидел Шульце-Бойзена в униформе офицера ВВС, он вернулся, не понимая, зачем дали все эти фамилии вместе. Сначала все шло хорошо. Все это было вынуждено. Другого пути у Центра не было. Конечно, если бы эти указания давал бы человек, обладавший большим опытом, можно было бы добиться тех же результатов без указания в шифровке всех перечисленных там адресов. Например, что бы я сделал в таком случае. Я направил бы на адрес одного из товарищей в Берлине, связанных с Шульце-Бойзеном, того же Кента с заданием, чтобы тот товарищ связал его с Шульце-Бойзеном. Других адресов давать не следовало.

Когда в 42-м г. мы узнали, что пошел провал, что это может быть расшифровано, было бы достаточно снять с работы только одно лицо, к которому должен бы явиться Кент. В шифровке не было бы никаких других адресов. Не фигурировал бы Шульце-Бойзен, оставалась бы только его кличка Коро.

Фактически же мы имеем такое положение: когда вы возьмете работу группы, занимавшейся расшифровкой запеленгованных телеграмм, то увидите, что группа функабвера начала работать в мае 42-го г. И то, что мы знаем, что имеет крупнейшее значение, — все товарищи, арестованные в конце 42-го, все они сохранили тайну и не раскрыли ее. Это имеет важнейшее значение.

На основе немецких документов мы знаем, что противнику удавалось в результате очень сложных манипуляций раскрывать ежедневно не больше одной-двух депеш. Им удалось это сделать. Им удалось найти книгу, служившую ключом. Но это было еще не все. Документы были хорошо зашифрованы, противник раскрывал содержание с большим трудом, и для этого требовалось много времени. С мая до конца августа они уже знали, что есть какой-то Коро и какой-то Арвид, что они в Берлине. Они не знали, кто такой Коро и Арвид. Так это и осталось бы для них неизвестным, если бы только в конце августа они не напали бы на шифровку, в которой были указаны те самые четыре адреса. Это было фактически началом провала.

Теперь я должен сделать одно замечание. Я не считаю, что расшифровка депеши была единственной причиной, на основе которой была раскрыта вся берлинская группа. Дело обстоит не так. Радиограмма была раскрыта в конце августа. Еще до этого гестапо уже имело много кличек берлинских подпольщиков, псевдонимов, которыми были подписаны другие радиограммы или упоминались в тексте. Их было от сорока до шестидесяти человек. Раскрытие их настоящих фамилий давало бы гестапо большие возможности. Но это еще далеко не все. Все это, к примеру, не имело никакого отношения к раскрытию Альты. Это не имело никакого отношения к раскрытию гамбургской группы. Не берусь утверждать на сто процентов, но здесь провал был результатом поведения одного из арестованных — Гуддорфа. Он был партийным деятелем, не очень большим и опытным конспиратором. Его связь с Шульце-Бойзеном совсем не нужна была, по моему мнению. Он работал в Гамбурге. Не знаю, в какой степени верно, что он будто бы раскрыл 65 человек в Гамбурге. Вероятно, не всех 65, но на всякий случай через него пошли провалы в Гамбурге. Это одно. Потом не следует забывать другое — летом 42-го г. шла отправка парашютистов. Некоторые из них были арестованы. Там был и Хесслер и Кенен, одна женщина{81}. Там произошли два крупных провала. Они привели к раскрытию части групп Шульце-Бойзена, которые до того времени не были раскрыты и гестапо не удавалось их раскрыть. Арестованные молчали.

Когда мы анализируем теперь минувшие события, мы должны понимать, что есть субъективное поведение человека — держал ли он себя хорошо или плохо после ареста, а есть и то, что доводило до провалов. Здесь возникает вопрос о Либертас. Она, скажем, вела себя плохо. Но не она была тем лицом, которое довело до провала группы. 90% того, что она рассказала в гестапо, было уже известно. Возьмем историю трагического провала женщины, которая была хорошо отправлена из Центра как парашютистка, приземлилась где-то около Риги, а там ее кто-то перехватил из гестапо. Человек, который должен был с ней встретиться, был схвачен гестапо. Она держала себя очень хорошо, но у нее нашли зашитый лоскут с некоторыми кличками, фамилиями. Здесь была фамилия очень известного человека, ныне награжденного — Куммерова. Я все это привожу в доказательство, что причиной провала была не только телеграмма, о которой мы говорим. Нельзя признать правильным и утверждать, что эта телеграмма все раскрыла.

Если этой телеграммы вообще бы не было, если все же начались бы те или иные провалы, потому что гестапо к этому времени очень близко вышло на подпольную группу, произошло бы то же, что произошло, скажем, в Париже. Когда им удалось кого-то арестовать, то для других это являлось сигналом, что начался провал. Товарищи наши и некоторые противники, которые оправдывают поведение Центра, исходят из того, что положение было исключительно тяжелое, решающим было во что бы то ни стало, идя на самые крайние меры, на большой риск, восстановить связь любыми путями. В частности, послать Кента, чтобы он немедля все урегулировал и получил необходимые материалы. Морально все это можно понять. Но с точки зрения техники это было не самое лучшее решение вопроса, потому что если бы вместо данной депеши направить либо парашютиста, который спустился бы не в Германии, где была очень трудная обстановка. Можно было бы такого парашютиста отправить в Бельгию, где имелось больше шансов, что он не попадется. Он должен бы был иметь функции курьера. Можно было, наконец, установить связь с помощью подлодки из Лондона. Такая связь существовала с выходом на Францию. Не надо забывать и другое — в конце 41-го г. у меня была уже налажена надежная связь через ЦК партии Франции, через Дюкло. Через эту связь ни одна депеша не была раскрыта гестапо. Об этой связи знали только Гроссфогель и я. Гроссфогель их шифровал, а немцы были уверены, что мы отдавали их незашифрованными. Так мы утверждали после ареста. Так что можно было найти и другие пути. Суть дела заключается в том, что слишком много в один раз указано адресов — адреса трех товарищей, руководящих подпольем в Берлине. То, что является элементарным в разведке, — связь была нарушена с точки зрения конспирации. Мы знаем, чтобы пробраться в подполье к работнику, который руководит работой, к нему проходишь через два-три звена связи. Если к резиденту — проходишь через связных. Я никогда бы не доверил одному работнику четыре адреса, четырех работников, которые в своих руках держали всю сеть.

Либертас. С ней обстоит дело так. Во-первых, не следует забывать, что уже через несколько часов после ареста Харро Хайльман проинформировал ее о происшедшем. Она делала все, чтобы оповестить товарищей о провале. Она сделала все, чтобы убрать следы к другим. То, что товарищи к ней не прислушались, не ее вина. Это тоже служит доказательством того, что зная, чем является гестапо, она продолжала работать, она знала, что ее работа может привести к провалу.

Либертас была арестована в то время, когда, по моим подсчетам, было уже арестовано не меньше шестидесяти человек. Нам теперь известно, Шульце-Бойзен, Харнак и Кукхоф делали все, чтобы перенести всю ответственность на себя. Делали то, что делал Зорге, то же делал и я., Например, у меня было указание для Гроссфогеля — он должен был говорить, что все делал Жильбер, я знаю только частицу всего, больше ничего. Руководители Красной капеллы делали все, чтобы уменьшить роль в организации арестованных товарищей. Правильно делали.

Правильно, что Либертас была морально подавлена. Страх смерти ее деморализовал, она начала искать пути к спасению. Поэтому говорила о том, другом или о третьем, но решающим, что бы она ни говорила и как бы себя ни вела, заключалось в том, что ее показания не могли дополнить существенно материалы следствия, не могли обвинить людей, которые и без ее показаний были арестованы и против них у гестапо были уже материалы. Скажем конкретно. Нет доказательств тому, что ее обвинения были решающими в судьбе других арестованных. Я уже говорил, это вопрос субъективный. Это не уменьшает значения того, что были люди, которые себя вели иначе, героически. Либертас этого не делала. Но, с другой стороны, нельзя говорить, что из-за Либертас провалилась группа или часть людей. Между прочим, могу сказать из того, что я знаю, она не раз говорила Шульце-Бойзену, боялась, что может наступить такая минута ареста и она не выдержит. Харро не предавал этому большого значения. Таким образом, резидента нельзя обвинить за поведение других. Такие случаи мы имели. В Бельгии ко мне пришел Драйи и сказал:

— Слушай, когда я буду арестован, я могу не выдержать.

Я его поблагодарил за то, что он пришел и сказал мне это. Я хотел, чтобы он уехал в Швейцарию. Он мог бы уехать и себя спасти, семью спасти. На всякий случай я устранил его от каких-то дел. Прошло еще несколько месяцев, и он уже не знал ничего нового об организации и ее работе. Семья его осталась в живых, все это они знают, они питают ко мне исключительное чувство благодарности. Они только позже поняли, что я был прав. А он думал, что гестапо семью не арестует, что до этого не дойдет, что будут искать только его. Когда же это произошло, он сам явился в гестапо, чтобы спасти семью. Но гестапо — это гестапо. Задерживая семью, задержало и его. А что потом оказалось? Он себя прекрасно держал. Он не был приговорен к смертной казни. Было признано, что он был только коммерсантом, как утверждали мы с Гроссфогелем. И по сей день гестаповцы так говорят. Его отправили в лагерь. Там он погиб от голода. А на самой деле он знал многое, руководил точкой, кроме того, вел все денежные дела, знал, куда уходили деньги. Знал все связи. Поэтому он тогда мне и сказал, что боится не выдержать допросов. Бывают и такие вещи. Он думал, что не выдержит, а потом оказалось, что держал он себя очень стойко. Я думаю, что ему придало силы то, что, будучи уже арестованным, он знал — если бы выполнил то, что я ему указывал, то дело не дошло бы до его ареста.

Что касается Либертас, то она была очень активной в делах капеллы. Если бы Шульце-Бойзен имел то, что мы имели — побольше опыта, конспирации, — он бы понял, что он со своей женой поступил бы так, как, предположим, Кент со своей Маргарет. К Кенту можно иметь разные претензии, но Барча ничего не знала о его работе. Харро не додумывал до конца — что произойдет, если произойдет провал. Поэтому не думаю, что надо особенно ее клеймить. По моему мнению, надо клеймить людей, которые были сознательными предателями. Из всего Красного оркестра сознательным предателем я, например, считаю только одного Ефремова. А Райхман? Райхман не предатель. Это дерьмо. Человек, который в последнюю минуту хотел себя спасать. Его поведение в известной мере было результатом того, что делалось в то время в брюссельской группе. Если бы с его шефом ничего не произошло, то и Райхман держался бы по-другому. Кроме того, здесь есть еще одно обстоятельство. Не надо забывать, что Райхмана я никогда не считал нашим разведчиком. Считал его человеком, которым мы пользовались. Поэтому я держал его постоянно на определенной дистанции, не допускал его к крупным делам. Здесь я говорю о разведчиках. Предателем, сознательным предателем был Ефремов, который с начала ареста до конца вел себя подло. В нем не было и проблеска попытки, чтобы кого-то спасти, потому так и получилось, что в результате его показаний была уничтожена вся брюссельская группа Ефремова. И не только она, он же получил еще людей от Кента. Я позже могу перечислить тех, кто в результате предательства Ефремова был арестован. У меня есть эти сведения.

Что касается Кента, могу сказать одно: Кент не бросался показаниями, чтобы людей проваливать. Он не защищал людей. Это уже плохо. Это уже страшно. Не защищал или раскрывал некоторых не сознательно. У Ефремова было дело по-другому. А в берлинской группе, насколько я знаю ее историю, сознательного предателя такого не было.

Надо глубже проанализировать это. Есть люди, которые сразу ломаются после применения пыток. Тогда от этого человека добывают насильно слово за словом.

Книга «Без пяти минут двенадцать». Авторы Франтишек Бернаш и Микульска. Вышла в Варшаве и появилась в продаже в конце декабря прошлого года. Одна из их книг, посвященных подготовке и ходу Второй мировой войны. Данная книга посвящена высадке союзных войск в Нормандии. Здесь на нескольких страницах рассказывается о том, что происходило в Германии, есть несколько страничек о движении Сопротивления. На первом месте указывается группа Шубо{82}. Рассказывается, кто такие были Коро, Харнак и Кукхоф. В связи с этим говорится:

Оба приятеля (Харнак и Шульце-Бойзен), имея задачей вести борьбу против войны и фашизма, установили контакты с широко распространенной сетью, работающей для Советского Союза, имеющей название Красная капелла. Эта организация руководилась Домбом (Треппер). Полем деятельности этой группы было большинство оккупированных стран в Европе. В руководстве этой сетью работали многие лица, происходящие из Польши. Так, например, Кац, Сокол, Познаньска, Станислаус и Фрида Везолек{83} и другие».

Дальше рассказывается о Красном оркестре, работе и связях, которые шли на Бельгию, и т. д.

В журнале «Современная история», издание Польского научного издательства, № 2 за 69-й г., орган Академии наук Польши, статья проф. Шеля{84}, в которой он полемизирует с Перро по поводу источников, которые автор получил от бывших гестаповцев и вообще наших противников.

«Берлинская группа против войны и фашизма контактировалась с антигитлеровской организацией, действовавшей в Бельгии, Франции, Германии, которая вошла в историю под названием «Роте Капелле».

Дальше идет речь о контактах и многих действиях. Здесь прямо не говорится, но упоминается о существовании франко-бельгийской группы.

Это было издано в Партиздате в июне 69-го г. Авторы те же — Микульска и Бернаш. Она называется «Покушение на Гитлера».

Александров. Автор-советолог на Западе. Он на с. 201 дает точный отчет о встрече, на которой участвовало пятнадцать крупных разведчиков. Среди них этот автор называет Николая Никитушева{85} — военатташе из Стокгольма, имевшего якобы задачей курировать всю сеть советской военной разведки. Здесь создается впечатление, будто автор просто сидел под диваном. Читаешь эту книгу, и кажется, что автор издевается над читателями. Оказывается, что собрались все советские разведчики, находившиеся в разных странах Европы. Такое совещание будто бы произошло в первой половине сорок первого года, уже шла война. И вот собрали советских разведчиков со всех стран. В книге говорится точно, что говорил тот, другой. Автор привел этих разведчиков в Бельгию, будто на квартире у Кента, в восьми комнатах, которые он занимал. Ну как там фантазирует автор! Встретились люди, которые фактически не знали один другого. Туда этот Александров притащил в своей книге и Макарова, и из Берлина, были разведчики из Швейцарии, какой-то представитель из Берлина. Ужас какая глупость! Потом идет отчет этого самого атташе о состоянии советской разведки на тот день в Европе. Сногсшибательные рассказы! И все это читатель должен проглотить и поверить этому.

Как выглядела фирма «Симэкс» в Париже: Как будто это рассказывал Фликке — один из гестаповцев. Там идет рассказ, будто в моем кабинете были такие аппараты, что всегда достаточно было нажать кнопку и можно было знать, что на всех точках разведки делается в разных странах. Этакий диспетчерский пункт разведчика! Так это все выглядит у Александрова. Есть у него и такие, например, вещи. Сногсшибательные! Раскрывается, как Сталин готовил договор с немцами. Готовил Деканозов{86}. Происходит это будто бы не в кабинете, но на частной квартире у Сталина. Сообщается, кто здесь присутствовал, и создается впечатление, будто автор был под кроватью и все слышал. Идет точно, что сказал Деканозов, что сказал Сталин, что сказал еще кто-то. Дальше автор хочет доказать, что все послы советские, конечно, были работниками Главразведупра. Самой главной была Коллонтай{87}! Не то чтобы указал, что данными ГРУ пользовались дипломатические представители, но наоборот — в их руках сосредоточивалась вся разведка. Они должны были у Майского{88} в Лондоне отчитываться о своей разведработе. Рассказывается, как все это происходило, как приезжали туда из Москвы. Потом идут доказательства, что все эти советские разведчики работали и на Интеллиженс сервис. Поразительные вещи! Тот, кто хоть немного в этом понимает, чувствует, что это сказки. Но если это читатель, который ни черта не знает, у него создается в голове такая каша. У него должно создаться впечатление, будто все, что советское, — это шпионаж. Дипломат, офицер, разведчик, не разведчик — все и повсюду это такая мрачная сила, которая давит на все страны, советские агенты пролезают повсюду. Он, например, на основе «точнейших» данных заявляет, что Арвид и Коро из берлинской группы работали на Вашингтон и на Лондон. Понимающий человек видит, что все это ложь, что это все высосано из пальца. Но тот, который не знает, начинает задумываться, как все это было. Взять, например, Куммерова{89}. Александров утверждает, что, до того как он стал работать в Красной капелле, он был крупным английским агентом. Абсурд! Известно, что Центр давал строжайшую установку, заключавшуюся в том, что советский разведчик не должен был иметь никаких непосредственных контактов с разведчиками других стран, были ли это союзники или враги. Это было дело Центра. Если это требовалось, очевидно, сам Центр должен давать конкретное указание тому или иному своему работнику. Есть и второй принцип. Например, когда получил из Центра сообщение о том, что имеется подозрение по поводу связи Гарри с французской разведкой, я немедленно пресекал контакты с такими людьми. Такие меры я принимал потому, что, во-первых, такие действия не разрешались Центром, а второе, что самое главнее, пусть это и будут союзники, но я могу контролировать действия своих людей и никак не могу быть уверенным, что связи, предположим, той же французской разведки не приведут к провалу нашей сети. Александров же утверждает, что Раух{90} был связным между советской разведкой и Интеллиженс сервис, работая с нашего согласия на тех и на других. Что касается меня, то с Раухом были немедленно оборваны все связи, как только стали известны его связи с другой разведкой.

Все эти книги, такие, как Александрова, делают много вреда. Вероятно, когда-то придется написать о всех этих сказках, которые выпускали и англичане, и американцы, и т. д. Мы не заинтересованы в том, чтобы миллионам людей создавали в их головах какую-то неразбериху. Пусть знают, что во время войны были советские разведчики.

...Жена Камиля (Каменецкого). Получила во Франции пенсию за мужа. Дети Драйи тоже получают пенсии. Получают все родственники всех участников группы Красной капеллы, погибшие во время войны.

За всеми ими признано право на получение пенсий как борцы против фашизма. Они получили полное признание во Франции.

Несколько слов о возвращении в Москву. Когда прилетели в Каир, нам сказали, что надо некоторое время переждать с дальнейшим полетом. Пригласили посетить совпосольство. Радо говорит: «Я не пойду». — «Почему?» — «Я лучше по городу погуляю, посмотрю...»

Позже он спрашивает: «Ну как там было?» — «Все в порядке», — говорю. «Кто вас там встретил?» — «Вероятно, военный атташе». Потом стал расспрашивать — был ли я раньше в этих краях. «Бывал», — говорю. Он спросил: «Ну, а иностранец мог бы здесь задержаться?» — «Ну, если иностранец разведчик, то мог бы задержаться, если хороший паспорт, если есть деньги». А Радо говорит будто не о себе. Только вижу, что ведет он себя странно и после обеда куда-то исчез. Денег у нас на руках почти не было. Вечером появился. Он жил в гостинице в комнате с кем-то из нашей группы, возвращавшейся в Москву. Под вечер он говорит: «Я пойду пройдусь немного». А утром в пять часов мы должны были улетать. Руководитель еще сказал ему: «В десять вечера все должны быть на месте». Утром встали, все в сборе, Радо нет. Начали разыскивать — нет. Но опасались, что с ним что-то приключилось. В то время пойти одному в старый город было опасно.

В тот день самолет не улетел в пять часов. Поднялись позже, часов в восемь. Пришлось лететь без него. Прилетели в Тегеран. Пошли в посольство, я связался с военным атташе. Сказал, кто я, сообщил, что произошло. Он ответил — слыхал. Он спрашивает — а вы знаете, кто это такой.

— Нет, но думаю, что это кто-то из Швейцарии.

Он отвечает:

— Да. Что произошло?

— Вероятно, боялся возвращаться, — ответил я.

В Тегеране начал психовать Фут. Он сказал мне:

— Что теперь будет, как могу я доказать, в Москве, что я невиновен. Без Радо мне не поверят.

Он страшно психовал.

В Тегеране провели два дня. Была нелетная погода.

Радо не нашелся. Из Каира сообщили, что его нет. Прилетели в Баку. Там уже был кто-то из Разведупра. Начал у меня и других узнавать, как и что случилось. Я рассказал о том, что товарищи из ГРУ еще не знали — был 45-й г. Сказал, что гестапо предпринимало попытки выйти на него, но что в руках гестапо он не был. В провале, который там произошел, меньше всего можно винить Радо. Гестаповцам не повезло в том отношении, что для ликвидации группы Радо они привлекли швейцарскую полицию. А по их мнению, швейцарская полиция не была заинтересована в том, чтобы довести дело до разгрома группы. Об этом мне еще говорил Паннвиц.

Нам удалось предотвратить отправку в Швейцарию гестаповского агента под видом нашего радиста. Об этом товарищи из Центра еще не знали. Они хотели послать этого радиста под видом Лянуар. Дело в том, что у меня была шифровальщица из Бельгии, которую я переправил в Париж. Она шифровала для Соколов, потом, когда возникла угроза арестов, отправил ее в Марсель, где она должна была работать с Кентом. Но т. к. Кент не работал, то и она ничего не делала. Когда возникла угроза арестов в Марселе, отправил ее в деревушку недалеко от Клермон Феран. Там и прожила она до конца войны. Ее звали Вера Аккерман. Кличка — Лянуар (черная). Она была красавица, ее рисовали известные художники. Была женой члена интербригады. Была приятельницей Шпрингера.

Гестапо решило под видом нашего работника отправить в швейцарскую группу своего агента, решили сделать это под видом отправки Веры Аккерман. Намеревались получить шифры. Подбирали подставное лицо. Кент сказал в гестапо, что Вера должна находиться гдето во Франции. Об этом должен знать я. Гиринг тогда пришел ко мне и говорит:

— Вы забрали перед арестами в Марселе Веру Аккерман. Скажу откровенно — мы хотим под ее именем послать в Швейцарию своего человека. Нам надо либо арестовать настоящую Аккерман, или быть уверенными, что она ничего не скажет.

Я говорю:

— Если бы я вел с вами двойную игру, то сказал бы — отправляйте. Но сейчас я должен вам сказать другое — если отправите вашего человека, он провалится.

— Почему?

— Могу сказать, в чем дело. Когда была угроза арестов в марсельской группе, я убрал оттуда Аккерман, и теперь она находится в Швейцарии.

Гиринг просто сел:

— Как так, вы были заинтересованы отправить ее туда?

Я сказал:

— Давайте говорить как разведчики и как мужчины. Я не хотел, чтобы она попалась в ваши руки, а во-вторых, она была моей любовницей, и я хотел ее спасти.

Гиринг вернулся обратно к Кенту и рассказывает ему о нашем разговоре. Кент ничего не мог возразить. А на самом деле Вера была в это время во Франции. Она спаслась, прожила еще много лет и года три назад умерла от рака.

Таким образом удалось сорвать тогда планы гестапо забросить в Швейцарию своего агента. Потом им удалось послать туда своего человека, но они получили от меня такие советы, как это сделать, что их вскоре разоблачили.

Работа с Лесовым. При встрече я обрисовал ему сложность ситуации и посоветовал немедля исчезнуть. Он наотрез отказался это сделать. Сначала спросил — как со мной. Я рассказал. Это было после побега.

Связались с ним по партийной линии связи. В то время он работал в Сопротивлении. Решили, что он останется вместе со мной. Договорились относительно квартир, что надо менять и т. д. До освобождения Парижа Лесовой был фактически моим самым ближайшим сотрудником. Работа была очень опасной. Нужно было найти ряд лиц, чтобы их предупредить об опасности. Например, семья Капа. Его жена все еще находилась в Шато Бильерон в имении Максимовичей. К тому времени узнали о многом, немцы захватили имение и посадили туда Райхмана, который должен был наблюдать. Там была мать Максимовича и жена Каца Цесиль с детьми. После моего побега первые две-три недели ей опасность не угрожали. Если бы ее взяли, раскрылось бы, что со мной что-то произошло. Но терять времени было нельзя — через неделю-другую могли арестовать и ее, и детей. С Кацем я договорился, что семью его мы укроем в безопасном месте. С помощью Лесового мы связались с женой Каца, она приехала в Париж. Она знала об аресте мужа и моем аресте. Знала и о роли Райхмана, должна была вести себя очень осторожно. Встретились с ней в Париже и условились, что перевезем ее в Париж с детьми, детей устроим в окрестностях Парижа, а сама она пойдет работать прислугой в одну французскую семью. Она тоже включилась в нашу работу.

Надо было предупредить и других товарищей, например, жену Жиро. Он был арестован, а его жена Люси находилась во Франции. Сам Жиро был нашим связистом, должен был быть радистом, старый член Компартии Франции, был в Испании. В Испании был ранен, прихрамывал. С его помощью мне удалось спасти группу испанцев. Перед моим арестом Люси угрожала опасность ареста, и ее тоже нужно было предупредить и спасти. Вообще речь шла примерно о двадцати людях, которых нужно было спасти от гестапо. Занимался этим главным образом Лесовой. Он подготавливал через кого можно связаться с этими людьми и проводил предварительную работу.

В дальнейшем была и другая работа. Для нас было важнее всего знать, что происходит в зондеркоммандо. Встречались мы с ним раз в неделю, намечали, что делать в ближайшее время. К работе удалось привлечь еще несколько человек.

Зондеркоммандо переправилась с улицы Сосэ на ул. Курсель. Здание принадлежало одному из миллионеров — Вайлю. Прекрасное здание. Нам удалось связаться с садовником этого особняка. От него получали подробные материалы, узнавали расписание работы команды. Дом был закрыт, въезд через гараж, откуда был проход в дом. Но гестаповцы допустили ошибку — не меняли номеров своих машин. Их было около восьми.

Работа проходила с сентября 43-го по август 44-го г.

У одной знакомой Корбена — старой французской учительницы, которая жила с четырнадцатилетней внучкой, у меня была резервная квартира. Когда после моего побега мы однажды зашли к этой учительнице, она была ошеломлена, увидев меня. Зная распорядок жизни коммандо, мы пришли к ней в воскресный день. В это время в зондеркоммандо оставался только один дежурный. В случае, если бы в гестапо узнали о моем появлении там, гестаповцы не сразу смогли бы собраться и приехать туда, чтобы захватить нас. Она рассказала, что неделю назад у нее были Кент и Паннвиц. Показали письмо якобы Петена, в котором говорилось, что Жильбер является крупным преступником, которого надо задержать. С Паннвицем был еще сотрудник зондеркоммандо Шнайдер, хорошо знавший французский язык. Ее предупредили: скорее всего Жильбер появится у нее на квартире. От нее требуется только одно: задержать его на полчаса-час, а в это время известить их по телефону, который ей оставили. С нее взяли подписку, что она выполнит распоряжение. Предупредили, что если Жильбер придет к ней, и она не известит об этом, для нее это смерть.

Старушка была удивлена моим появлением. Я сказал, что заберу чемодан, который мне был очень нужен, — после побега у меня не было никаких вещей.

— Вы вместе с нами выйдете из дома и немедленно станете звонить по телефону, который мы оставили.

Она спросила, но как же это будет, это опасно. Мы успокоили ее: раньше как через три-четыре часа гестаповцы не появятся. Так и получилось. Она позвонила, сказала, что нужно, но гестаповцы появились значительно позже.

Недалеко от парка Монсо была моя легальная квартира. Дом принадлежал одному фабриканту, но управляла им его приятельница, мадам Фридерик. Позже она погибла в Освенциме. Гестаповцы побывали и здесь. Фабрикант просто был поражен, когда увидел меня. Сказал тоже, что приходили из гестапо и взяли подписку немедленно известить их, как только я приду. Он рассказал тогда и много других интересных вещей. После моего побега, когда была арестована мадам Май и они думали, что доберутся до меня, гестаповец Райзе перезвонил этому фабриканту, что через час мы вас пригласим к себе, чтобы вы могли посмотреть на вашего бывшего квартиранта. Он будет в наших руках. Мы сказали ему прямо — считаем вас французским патриотом и хотим знать, когда и по какому поводу к вам будут обращаться из гестапо. Позже он передавал нам весьма важные сведения.

В гестапо существовал порядок, по которому осужденные на смерть оставались в распоряжении гестапо до тех пор, пока они были им нужны. До 44-го г. были еще живы Пориоль, Максимовичи, Спаак. Неизвестно только, был ли тогда жив Кац. Вероятно, он погиб в конце 43-го г.

Мы были первыми, которые пришли в особняк на рю Курсель после побега гестаповцев. Здесь же жил и Ефремов, которого держали в большом почете! В его комнате лежали какие-то его записки, математические и химические формулы, которые он писал. Все эти материалы я то ли привез в Москву или до отъезда еще передал Новикову в Париже.

Барчу с ребенком отправили за неделю до отъезда Паннвица. Она должна была жить на квартире у немки в Штутгарте или где-то еще.

В тюрьме-гостинице Нэйи находился и бывший французский посол в Германии Понсэ. Он пишет об этом в своих воспоминаниях. Там находился Ларго Кабальеро. Там находился один из крупнейших английских разведчиков, который тоже вел там свою игру. Об этом мы только позже узнали.

О Каце мы узнали от дворника все, что с ним произошло. Первую неделю после побега его еще не трогали, надеясь, что меня скоро поймают.

После того как Перро выпустил свою книгу, к нему пришла бывшая жена Венцеля. Теперь она была женщина в годах. Не знаю, когда они разошлись, но она пришла и сказала, что уверена — Венцель жив. Просила найти след мужа.

Я считаю, что по сей день и у нас, и у наших противников меньше всего знают о том, что мы называем большая игра. У противников знают о важности этого, но принципиально молчат об этом. Почему? В этой игре мы оказались более сильными. Независимо от каких-то ошибок того или другого работника, мы же остались победителями в этой крупной игре. В истории этой или какой другой войны эта игра, затеянная функшпиль, была наиболее крупной.

Когда родилась мысль начать эту игру. Из того, что мне удалось узнать и у них, когда я был арестован, из того, что рассказывал Гиринг, они во второй половине сорок первого года видели уже, что сеть советской разведки очень сильно развита. Понятно, что те цифры, которые они называют в документах, это для пропаганды. Если бы это было так, было бы для нас хорошо. Они называют огромные цифры — будто бы у нас на связи с Москвой было сто тридцать пять радиоточек. Но этого, конечно, у нас не было. Понятно, что суть не только в количестве точек, а в расположении их в различных странах. Это было решающим. Уже во второй половине 41-го г. им было известно, что точки находятся в самой Германии, в Берлине. Хотя в рапортах, которые подавали Гиммлер и Гейдрих Гитлеру, указывалось, что к началу войны вся территория Германии очищена. Но они столкнулись с тем, что точки существовали в Германии, в Чехословакии, во Франции, Голландии, Швейцарии — почти во всех оккупированных странах, что было страшнейшей для них угрозой.

До начала войны передач не было, только некоторые пробы. К тому же во второй половине сорокового года, когда нужно было кое-что начать, выяснилось, что Аламо совсем не подготовлен. Фактически связи по радио не было. Была преимущественно курьерская связь. Во второй половине 40-го г. я уже не шел на риск открытых рапортов. Потому я и обратился в Центр с просьбой — Кент сидит без дела, пусть пока работает над шифром. Был очень интересный и умный работник Большаков{91}, с которым поддерживались контакты в Брюсселе.

До второй половины сорок первого года совпосольство еще находилось во Франции.

В итоге: до половины 41-го г. 90% материалов шло по официальным связям, понятно, зашифрованным текстом. Все материалы, в которых говорилось о подготовке немцев против СССР, все переправлялось через Суслопарова.

До этого времени немцы ничего не знали — где, какие наши точки. Все свалилось на них с первых дней войны. Июль, август, сентябрь — у них появилась уверенность — работает капелла и поэтому можно согласиться с Шелленбергом, который говорит, что осенью 41-го г. были уже совещания на очень высоком уровне по поводу координации действий для борьбы с организациями, которые они тогда назвали Красной капеллой. Так шифровались группы для борьбы с советской разведкой. Ответственным за эту работу стал Гейдрих, а по общему плану борьбы с советской разведкой в Германии и оккупированных странах должны были руководить Канарис, Мюллер, Гиммлер, по партийной линии Борман, и все это должно было сосредоточиваться у Гейдриха, а от него через Гиммлера шло к Гитлеру. Большую роль играл также и маршал Геринг, потому что все вопросы пеленгации и т. д. проходили через его министерство.

В те же самые месяцы по самым разным каналам шли уже разные планы, касающиеся военного, дипломатического, политического характера развития войны. Принимались меры к контактированию с английской, американской разведками. Французская уже не играла тогда никакой роли.

Когда стало известно, что нацисты имеют крупного врага в лице советской разведки, встал вопрос о том, как противодействовать, как влиять на Советский Союз, Гиринг мне говорил: нет ничего легче для нас, чтобы встретиться с кем угодно в Швейцарии, Турции, Швеции — с американцами, англичанами и другими. Только не можем найти возможности для официальных или частных контактов с кем-то по линии Советского Союза — с дипломатами или разведчиками. Не знаю, кто был отцом этой идеи. Если удастся перехватить сети в разных странах, можно по этим линиям начать игру. Кого нельзя использовать, надо уничтожить, убрать, кого можно привлечь, надо использовать для игры. Под видом нормальных действий советских разведчиков передавать свою дезинформацию в Москву. Конкретно эта идея начала осуществляться после провала в Берлине. В этом и заключалась причина сохранения в глубокой тайне процессов Красной капеллы. Любопытно, что когда гитлеровцам удавалось раскрывать радиоточки, предположим, английской разведки, французской, об этом очень широко сообщалось. Это имело пропагандистский характер. Мы, нацисты, так сильны, что можем уничтожить легко всю вражескую сеть. В отношении советской разведки после ликвидации точек в Праге, потом в Голландии, в Бельгии, Франции задачей гестапо было сохранить все в абсолютнейшей тайне. В это время уже сложился план большой игры. Это дает возможность понять те трудности, которые в то время возникли в Центре.

Когда Ефремов был арестован, он дал понять немцам, что в Париже сидит Отто, который должен быть либо захвачен, либо использован для игры. В одном месте Шелленберг говорит, что в то время через Ефремова (ошибочно он называет его Кентом) давали информацию исключительной важности и правдивости. Поэтому, когда я получал ответ на мои сообщения, что Ефремов арестован, мне возражали — если работает его точка и он дает важную информацию, значит, это ошибка, Ефремов остается на месте и продолжает работать. К этому времени Ефремов уже знал Венцеля, но тот имел самостоятельный шифр. В Центре очень было трудно понять сложность всей ситуации. Могло бы вызвать подозрение — почему от Ефремова, который до того давал очень второстепенную информацию, вдруг стала поступать такие важные донесения. Почему вдруг пошла важная информация стратегического значения.

С Ефремовым велась работа в том направлении, чтобы наложить руку на меня, а с другой стороны, создать себе базу доверия в Центре для предстоящей игры, которая подготовлялась. Можем считать, что практическая работа по обеспечению игры проводилась уже в апреле 42-го г., когда активно действовала зондеркоманда во главе с Гирингом. Гиринг потом в некоторых разговорах со мной утверждал, что им многое не удалось потому, что они провели слишком много арестов и тем самым раскрыли себя. То, что им удалось осуществить в 44-м г. с Кентом, когда Кент работал с Озолом, когда Кент под видом советского разведчика вошел в контакты с целой группой французского Сопротивления, насчитывавшей несколько сот человек, это было то, что нацисты хотели добиться в 42-м г. Это раскрывает, в частности, и то, почему они во что бы то ни стало должны были добиться моего тайного ареста. Я насчитал одиннадцать подготовленных операций, ловушек, чтобы завлечь меня в одну из них. Из них десять попыток установить контакты планировалось осуществить без моего ареста. Проба с Лихониной, попытка воздействовать через сестру Максимовича, вытащить в Берлин в связи с покупкой алмазов, приглашение для получения пропусков в неоккупированную зону в организацию «Тодт», во всех этих попытках было намерение не проводить моего ареста. Я должен был попасть в их руки, но чтобы никто не знал об этом. Но они хорошо знали от Ефремова, что у нас существуют контакты по линии ЦК французской компартии, но ни Кент, ни Ефремов не могли сказать, как, через кого осуществляются эти контакты. Они знали только одно: знает об этом Отто и, возможно, Гроссфогель. Для противника это было самое основное затруднение.

В проведении большой игры я усматриваю три этапа. Первое: вывод, сделанный противником, что советская разведка имеет крупную сеть передатчиков во всех оккупированных странах и в самой Германии. Второе: предположение, что можно разбить эту сеть, но это в конце концов ничего не даст, потому что они убеждались в том, что как только где-то замолкает одна точка, появляется другая. Тогда формируется идея покушения на сеть Главразведупра, чтобы ее перехватить и использовать для игры. Действовать намечалось по двум линиям. Кого возможно привлечь на свою сторону, когото изолировать или устранить и от имени этих разведчиков вести большую игру. Так они пошли на рискованную вербовку Венцеля, потому что знали, что почерк радиста должен быть сохранен.

С лета 42-го г. идет уйма материалов, которые при проверке в Москве давали подтверждение правильности поступавшей информации. Шелленберг об этом говорит так: когда в Москве возникли подозрения, что идут аресты, то все материалы шли к какой-то централизованной организации в Москве, занимавшейся проверкой достоверности поступавшей информации. В перспективе той игры, которую мы затеяли, говорит Шелленберг, мы были вынуждены идти на большие жертвы в том отношении, что снабжали советский Центр настоящими материалами, чтобы войти в доверие русским. Это длилось до конца сорок второго года, потом мой арест поставил вопрос о том, что не взирая на риск, следовало добиться моего участия в большой игре. Опасность для них заключалась в том, что я в любую минуту могу сорвать эту игру.

Следующий этап начался с того, что мне удалось все так прикрыть, что у противника создалось впечатление будто у них все в порядке. В 43-м г. начинается фактически сама игра, когда передаются материалы не только военного, но и дипломатического, политического характера по вопросам перспективы окончания войны. Мы должны помнить, что игра продолжалась до конца войны, до ее последнего дня. Вероятно, сохранились депеши, которые шли уже и после войны. Контакт, который имел Кент, существовал еще в мае 45-го г. Он поддерживал связь уже находясь в Австрии, среди французских войск. Там он находился с Паннвицем. Когда пришли французы, Кент заявил, что он является советским разведчиком и что вместе с ним находится его сотрудник — немец, участник немецкого Сопротивления. Он к этому времени имел очень хорошую аппаратуру и радиста, который осуществлял связь с Москвой. Понятно, что и Паннвиц, и другие считали себя на лошади в этой игре.

Большая игра идет в 43-м, 44-м, 45-м гг. Немцы думают, что они хозяева этой игры, а на самом деле, начиная с февраля 43-го г., вся игра раскрыта и это была победа советской разведки. До самого конца, до того момента, когда Паннвица привезли в Москву, он ничего не подозревал. Это было самым крупным его огорчением.

Большую игру можно понять только на очень широком фоне того, что делалось в руководящих кругах фашистской Германии, где, начиная от поражения под Сталинградом, наростали силы, стремящиеся заключить сепаратный мир с Западом. Мое мнение таково, что едва ли там были силы, стремящиеся заключить сепаратный мир с Советским Союзом. Главное было разбивать силы союзников, разжигать противоречия в их лагере. И что особенно интересно: в разных высказываниях по отношению книги Жюля Перро. Даются классические формулировки, которые говорят, что история Красной капеллы богата героическими событиями, но самым решающим было то, что происходило в этой большой игре, которая проходила в таких тяжелых и трагических условиях для советских разведчиков и закончилась для них таким успехом. Это высказывания не журналистов, а военных специалистов, высказывающих свою точку зрения.

В книге воспоминаний под названием «Говорит шеф нацистского шпионажа», переведенной во Франции с немецкого в издательстве Жилярда в 1957 г. говорится о Красной капелле. Автор Шелленберг. Я хочу отметить одно: при очень точном анализе здесь есть вещи верные, путаные и абсолютно ложные, как вообще у Шелленберга.

Какие положения у него верные. Прежде всего то, что происходило в Красной капелле до половины 42го г. Почему? Тогда Шелленберг имел доступ ко всем материалам. С весны 42-го г., когда действовала зондеркоммандо, непосредственным руководителем которой был Мюллер, Шелленберг уже не получал с этого времени многих материалов. Прежде всего следует определить — когда возникло понятие, название Роте Капелле. При каких обстоятельствах получилось, что самые высокие нацистские инстанции по линии разведки и контрразведки занялись этим вопросом. Шелленберг рассказывает: когда Деканозов находился в Берлине, он руководил всеми секретными службами советской сети. Уже тогда Гитлер высказывал мнение, что советская разведка очень сильна. Позже он сказал — если в чем-то советы и превзошли нас, это в разведке. В этом нацистов убедили первые месяцы войны. Шелленберг заявляет: «К концу 1941 г. был дан приказ разработать в обширном масштабе план борьбы с русским шпионажем, который исключительно быстро распространился как в самой Германии, так и в оккупированных странах Европы. Было поручено координировать работу в этой области, объединив усилия различных разведывательных и контрразведывательных нацистских служб».

Сюда относились сеть Мюллера — руководителя гестапо, контр-шпионаж во главе с Канарисом. Их усилия и должны были быть скоординированы против действий советской разведки. Эта операция получила кодовое название Красная капелла. Общее руководство возлагалось на Гейдриха. «В результате объединенных наших усилий мы в короткое время смогли убедиться, что существует крупнейшая сеть совшпионаже в Германии и оккупированных странах. И все-таки в дальнейшем частично нам удалось разбить эту сеть».

На с. 354 Шелленберг пишет: «После убийства Гейдриха в мае 42-го г. Гиммлер взял в свои руки координацию и контроль над работой Красной капеллы, созданной для борьбы с советской разведкой. В очень короткое время между Мюллером и Гиммлером сложились напряженные отношения. Дело дошло до того, что когда я и Мюллер были вызваны к Гиммлеру, по вопросам Красной капеллы. Мюллер, был на много старше меня, тем не менее Гиммлер попросил его удалиться из комнаты, когда он начал говорить со мной. В июле 42-го г. мы получили приказ от Гитлера явиться в ставку Гитлера для рапорта по делу Красной капеллы».

Каково значение этих двух дат. Первая, это декабрь 41-го г., когда создается абсолютно неизвестное в истории гестапо, абвера, сети Шелленберга, пеленгаторов маршала Геринга, объединение всех этих сил в единый кулак. Это произошло в то время, когда они фактически не раскрыли еще Красную капеллу, но только уточнили в результате пеленгации, что в Германии и в оккупированных странах имеется широкая советская разведывательная сеть. Возникло общее понятие Красной капеллы, которое означало сеть советразведки в Германии и во всех оккупированных странах.

Июль 1942 г. состоялся вызов в ставку для рапорта Гитлеру. Это произошло потому, что результаты работы по борьбе с советской разведкой были очень неудовлетворительны.

Зондеркоманда «Красная капелла» была создана в марте 42 г. но все организации уже вели борьбу еще с конца 41-го г. Какие результаты они имели к июлю 42го г. Во-первых, провал на ул. Атребат в декабре 41 г. никаких результатов им не дал. Наоборот, в абвере до апреля 42-го г. существовало мнение, что в данном случае речь, вероятно, идет о какой-то коммунистической подпольной группе, связанной с коммунистическим подпольем других стран — Бельгии, Северной Франции и др. Там уже Хотели сдать все это дело в архив и только в последнюю минуту Гиринг взял это дело и продолжил поиск. К этому времени наши люди находились в нацистских тюрьмах уже больше полугода, тем не менее не добились никаких показаний от арестованных, знавших шифр и другие сведения.

В своей книге Шелленберг рассказывает об очень острой внутренней борьбе в нацистском лагере, среди руководящих деятелей разведки и контрразведки. Мюллер заявлял, что в неудачах виновен абвер, т. к. именно абвер занимался пеленгацией и должен был заниматься расшифровкой, что тоже не дало результатов. Драка происходила между Мюллером и Гиммлером, который поэтому защищал абвер.

«Когда я явился в ставку, я был очень удивлен, что Гиммлер пригласил туда и Канариса. Он нам объяснил, что т. к. должен еще сегодня докладывать Гитлеру, он хотел бы иметь ясную картину, касающуюся Красной капеллы. Гиммлер начал читать подготовленный рапорт для Гитлера и с первых же минут проявил страшнее недовольство. Заявил, что весь этот рапорт написан тенденциозно, что работа, которую провел абвер, контршпионаж Канариса и функабвер показано Мюллером необъективно и не лояльно».

Хочу отметить, что с точки зрения профессиональной прав был Мюллер. Суть была в том, что с декабря 41-го г. по июль 42-го г. все эти организации не добились никакого результата. «Гиммлер заявил: это типичная работа Мюллера, который всегда недооценивает работу других и старается показать только свою».

Шелленберг говорит: «Был приглашен Канарис и попросил от него дать более подробный рапорт о действиях абвера. Гитлер, прочитав рапорт, был страшно возбужден. До такой степени, что не захотел никого принимать — не принял Канариса. У него было мнение, что в борьбе с Красной капеллой не добились абсолютно никаких результатов».

***

Из выступления посла Абрасимова{92} при вручении наград немецким антифашистам, участникам группы Красная капелла{93}:

«Мы собрались сегодня, чтобы выразить чувства глубокого уважения группе благородных мужественных борцов германского антифашистского Сопротивления, имена которых навечно останутся в памяти не только немецкого народа, но и народов Советского Союза и всего свободолюбивого человечества. К глубокому сожалению, большинство награжденных геройски пали от рук нацистских палачей и ордена в этой связи будут вручены их ближайшим родственникам, многие из которых сами были активными борцами Сопротивления.

Организация Харро Шульце-Бойзена, Арвида Харнака занимает особое место в германском антифашистском движении Сопротивления не только потому, что она была многочисленной, но и потому, что в ней для решительной борьбы с германским фашизмом объединились представители самых различных классов и слоев населения Германии. Коммунисты и беспартийные, верующие и атеисты, рабочие и инженеры, писатели и чиновники, солдаты, офицеры, домашние хозяйки. Эта организация была ярким воплощением идей единого антифашистского фронта, за которые боролась компартия Германии под руководством Эрнста Тельмана».

Для справки: упоминается фамилия инженера Карла Беренса{94}.

«Значение организации Шульце-Бойзена — Харнака состоит и в том, что всех ее борцов объединяла еще одна общая идея, которая была главной целью их борьбы: Германия должна жить в постоянном мире и дружбе с Советским Союзом и тесно сотрудничать с ним во всех областях. О первых же замыслах Гитлера относительно нападения на СССР руководители организации немедленно информировали представителей Советского Союза. В последующем все, что становилось известным о подготовлении нацистской Германии к нападению на СССР руководители организации сообщали в Москву. Все это было большим вкладом в великое дело последующего разгрома нацизма. Я напомню слова т. Брежнева, сказанные им в Берлине 6 октября этого года в связи с двадцатилетием ГДР, которые полностью относятся к участникам группы Шульце-Бойзена — Харнака».

«Лучшие сыны немецкого народа коммунисты-антифашисты пронесли через всю мировую войну, через террор и преследования, через пытки фашистских тюрем и концлагерей веру в пролетарский интернационализм, любовь к Советскому Союзу, родине социализма. В этом они видели высший патриотический долг, высшее проявление любви к собственному народу».

«По некоторым соображениям не все имена награжденных советскими орденами участников организации Сопротивления Шульце-Бойзена — Харнака преданы гласности. Разрешите огласить Указ президиума Верховного совета о награждении орденами СССР участников антифашистского подполья в Германии. Ордена я имею честь вручить приглашенным сюда их близким».

БЕСЕДА С ГРЕТОЙ КУКХОФ, Берлин, 12.02.1970 г.

Либертас росла и воспитывалась в аристократической семье. Детство провела в родовом поместье в Либенберге. Ее родители разошлись. Мать — урожденная Ойленбург. Отец Хайе. Пацифист.

Либертас состояла в союзе девушек — в нацистской молодежной организации, добровольно проходила трудовую повинность. Она была впечатлительная девушка, тонкая, элегантная. Она могла проникать в такие места, куда никто из нас пройти не мог. К примеру, в Люфтминистериум{95}.

Харнака Кукхоф знал давно — еще с Америки.

Либертас поддерживала контакты между Харро и Харнаком. Либертас работала в отделе кино министерства. Кукхоф что-то писал для кино, и потому установились определенные контакты. Кинофирма «Тобис», в которой работала Либертас. Вероятно, это было в 38-39-м гг.

Однажды Либертас пришла к Кукхофу и просила — нельзя ли ее меньше загружать подпольной работой. Она высказала опасение, что если в какой-то момент произойдет арест, она не сможет быть на высоте положения, и вдруг не выдержит гестаповских допросов. И все же все трое — Харро, Арвид и Кукхоф решили пойти на этот риск. Она продолжала работать с большим напряжением.

Когда из Бельгии прибыл связной (Кент), Либертас связала его с Харнаком. Но Грета{96} не помнит, что Кент был у ее мужа, и Либертас как будто не познакомила Кента с Кукхофом. Точно она это не помнит.

После ареста Либертас сказала ряд вещей, которые ей говорить не следовало бы. В частности, она дала показания против Греты Кукхоф. Это вообще можно было не говорить. Грета потребовала провести очную ставку, вообще отрицала, что это было. Сказала, что Либертас просто рисуется. Грете поверили.

Больше навредила история с подсадкой провокаторши в тюремную камеру к Либертас. Либертас искала, с кем бы поделиться своими мыслями. Это была рыжая немка.

До 45-го г. она еще сердилась на Либертас, но потом Грета поняла — она принесла куда больше пользы организации, чем причинила вреда после ареста. Она была чувствительной и не особенно сильной личностью. Мы заведомо знали возможный финал и шли на это ради того, что она приносила большую пользу нашему делу. Ее достоинства, несомненно, перевешивали ее слабости.

Она много сделала после ареста Харро, стремясь дать сигнал опасности друзьям по подполью. Ей нужно было срочно исчезнуть, скрыться подальше, но этого не получилось.

В нашем процессе Адам Кукхоф был основным обвиняемым. Там был Гримме{97}, его жена, студентка Ева Мария Бух, два рабочих Ганс Ферляй и Шрейдер{98}.

Либертас надеялась остаться в живых, но она тоже была приговорена к смерти. Под конец она держалась спокойно, писала хорошие стихи.

* * *

Дополнительный абзац из выступления Абрасимова при вручении наград:

«В результате разгрома нацистского режима в части Германии возникла Германская Демократическая Республика, первое в мире государство трудящихся немцев. Однако в Западной Германии нашли прибежище бывшие нацистские военные преступники, которые оказывают свое влияние на развитие федеративной республики Германии. Новый национализм в Западной Германии вновь может привести человечество к еще большей трагедии. Именно поэтому руководители братских социалистических стран, входящих в Варшавский договор, на встрече, состоявшейся в начале этого месяца, в Москве, выразили единодушное мнение о том, что «нельзя упускать из виду не прекращающиеся в ФРГ опасные проявления реваншизма и активизацию неонацистских сил, по отношению к которым нельзя не сохранять постоянной трезвой бдительности».

БЕСЕДА С ИНОЙ АНДЕР 12.02.1970 г., Ленитцштрассе, 1.

Мне было лет семнадцать, когда я вступила в нелегальный Союз коммунистической молодежи Германии. Через некоторое время я включилась в нелегальную работу. Это было в 35-м г. В политическом отношении я была уж не таким новичком. Отец был участником революции 18-го г. и был членом «Спартака»{99}. Позже родители разошлись, и я жила с матерью. Она была портнихой. Я училась у нее. Участвовала в спортивной организации. Друг моего детства до сих пор работает журналистом в «Вельт бюне». Это Лео Ментер. Первый мой муж был Лаутеншлегер Ханс. Через него установила связь с нелегальными работниками. Их называли шарфенбергцами. Это был Ганс Коппи, Шель, Грета Егер, многие другие. Я работала курьером нелегальной организации. Принимала участие в объединении молодежи, полиграфической молодежи.

Ганс Коппи был моим связным. С ним я познакомилась в конце 35-го г., уже после его ареста. Мы составляли тексты нелегальных листовок, распространяли их. Я получала материалы и передавала их по назначению.

Первые полгода работала под кличкой Петер. Потом меня сделали Лотой. Летом мы занимались водным спортом, а зимой занимались в буржуазной спортивной организации, чтобы установить нужные контакты.

С 38-го г. стала работать манекенщицей сначала в еврейской фирме, затем удалось попасть в один из высших модных салонов, где бывала Ева Браун. Там собирались сливки высшего общества.

Мы часто катались на лодках в Ленитце. Там и встречались.

Работа заключалась в составлении и распространении печатных подпольных листовок. Получали от Коппи или составляли сами.

Салон назывался «Анна Мария Кайзер». На Брюкен-аллее близ Тиргартена.

Муж был призван в армию. Еще в 35-м г. мы писали в своих листовках о необходимости установления дружеских контактов с Советским Союзом. Мы слушали, конечно, московские передачи.

С Шульце-Бойзеном установилась связь позже. Коппи познакомился с ним через Лоту Шлейфер в 39-м г. Это было летом. Потом и меня с ним познакомили. Это было уже в 41-м г. Явку устраивали в наших местах под Ораниенбургом под видом лодочной прогулки. Встреча была очень короткая, проходила она накануне моей поездки в Брюссель. Встречу организовал Коппи в кафе на Лейпцигерштрассе напротив Люфтминистериум. Это было уже во время войны с Советским Союзом, примерно в августе 41-го г.

В салоне у нас сложились хорошие отношения с сотрудниками и владелицей салона. Я помогала клиенткам выбирать фасоны, обслуживала их, принимала заказы. Поддерживала с ними всякие разговоры, среди которых бывали и очень ценные сообщения. Женщины разбалтывали многое. Помню, например, разговоры перед походом на Францию. Дамы заранее обсуждали эти проблемы. Сведения передавала через Коппи.

В Бельгии встретилась с человеком по имени Пьер. Кто он, я так и не узнала. Мне передали какой-то сверток. Ради этого и связали с Шульце-Бойзеном. У нас предстояла поездка в Брюссель, чтобы провести там выставку мод нашей фирмы. Этим и воспользовались для курьерской связи с Бельгией. Был адрес, который я должна была запомнить, и условный пароль. Документы передал мне Коппи накануне поездки. По-видимому, встреча с Харро сводилась к тому, чтобы он мог со мной познакомиться и убедиться, кому доверяют курьерскую связь.

Я пришла по указанному адресу. Нужно было произнести пароль и получить ответ. Видимо, женщина меня ждала. Адрес уже не помню, это в центре. Спокойная, малолюдная улица. Позвонила в дверь особняка с несколькими квартирами. Открылась дверь, произнесла пароль и отдала пакет. Вот и все.

Потом, через день или два, ко мне обратился Пьер. Я говорила с ним осторожно. Он говорил по-французски, мы еле-еле с ним договорились. Он еще звонил в Берлин в ателье. Возможно, это было связано с выполнением моего задания.

В Брюсселе провели две недели. Позже была в Голландии. Все это происходило в конце 41-го г. Контакты поддерживались до апреля—мая 42-го г.

Радиопередачи иногда проводили из Ленитца — из лодки, с поляны. Проводил Коппи. У меня дома хранилась запасная коротковолновая станция. Существовал порядок — аппаратуру оставлять в другом месте, не там, откуда шла передача. Рацию хранили в моей берлинской квартире.

Подозрение, что за нами следят, возникло в конце августа 42-го г.

В Берлине на Шоссештрассе была явочная квартира. Оттуда Ганс Коппи проводил передачу. У него вызвала подозрение работа почтовых работников по ремонту телефонной линии. Стояла палатка над колодцем. Я сняла эту квартиру. Мы уже знали, что наша работа имеет определенный смысл. Меня арестовали 15 сентября 42 г.

Коппи к этому времени должны были призвать в армию. Это мы знали. Последний раз мы с ним встретились в середине августа. В то время появился парашютист Хёсслер (Фриц). Он жил у Вайсенштайнера{100}. Мне передали его военную форму. Муж у меня был в армии, и можно было сослаться, что это его форма. То же сделали с запасной рацией. Упаковали под видом чемодана с книгами. Хранила с июня 42-го г.

С Хёсслером договорились, как работать дальше после ухода в армию Ганса Коппи. Когда произошел арест Коппи, мы не знали — призван ли он в армию или арестован. Телефон его не отвечал. Когда почувствовала, что за мной наблюдают, решили, что он арестован. Вместе со мной была арестована Эрика фон Брокдорф. Шель — на следующий день был арестован после меня.

В салоне, где я работала, часто бывали великосветские особы. Бывала Ева Браун, жена руководителя трудовых резервов Хирля, жена Кессельринга, Геббельса,

Риббентропа. Выполняли заказы для немецких кинозвезд.

Однажды в Париж послали самолет за какими-то кружевами для платья Евы Браун. Ей нужно было четверть метра кружев.

Для дочери Риббентропа строили бассейн. Выяснилось, что поставленный кафель бледнит ее в бассейне. Решили проверить. Стоял ноябрь, было уже холодно. Вызвали десяток эсэсовцев. Он полезли в холодную веду. Опасение подтвердилось. Эсэсовцы вылезли посиневшие от холода. Кафель заменили.

Иногда владелица уезжала в Берхтесгаден на примерки костюмов Евы Браун. Сопровождали два эсэсовца, таскавшие чемоданы с нарядами для Евы Браун.

Ева была избалованная женщина. Она говорила:

— Как это только люди могут есть пирожные на маргарине.

Положение было тяжелое, продовольствие выдавали по карточкам, в нем ощущался недостаток.

Хозяйка Мирке была женой или вдовой немецкого офицера.

БЕСЕДА С Л. 3. ДОМБОМ, Варшава, 4.11.1972 г.

Процесс против начальника французской контрразведки Роше{101}.

Вам уже известно, что этот процесс против Роше начался двадцать шестого октября. Первое заседание продолжалось 11 часов. Окончание заседаний происходило вчера в пять часов. Сведения об этом заседании буду иметь сегодня вечером.

В эти дни во всей французской прессе очень много шумят. Передают по телевидению, радио и французские и английские и др. станции. Если судить по прессе, Роше сел в лужу. Кто там выступал против него? Было две категории свидетелей. Выступало около пятнадцати человек, из которых семь имели непосредственное отношение к Красному оркестру. Это Клод Спаак — муж Сюзанны Спаак и брат бельгийского премьера. Сюзанна Спаак участвовала в работе капеллы и погибла. Выступление Спаака имело большой успех. Исключительный успех имело выступление известного деятеля компартии, руководителя юридического отдела «Юманите» Ледермана. Он участвовал в работе после моего побега. Выступала Элен Пориоль — жена коммуниста, одного из главных героев Красного оркестра Пориоля. Выступала жена Каца и ряд других свидетелей. Все они сами принимали участие в работе Красной капеллы. Они хорошо разделались с Роше.

Из крупных деятелей были такие, которые сами выступали или направили письменные заявления в трибунал. Письменное заявление в суд направил полковник Реми. Он руководил военной разведкой де Голля. У него было такое заявление. По своим обязанностям он должен был вести дело, говорить с англичанами. Но если бы он не был с ними связан, он считал бы за счастье работать в Красном оркестре, под руководством Гран шефа.

Было заявление главного редактора «Монда», в котором он сказал, что он думает о Красном оркестре в этой борьбе. Было заявление известного писателя, одного из руководителей движения французского Сопротивления Веркора{102}, а также заявление сенатора парламента при президенте де Голле — де Груберделя, который был министром комбатантов во Франции и т. д.

На процессе выступал Жиль Перро, выступал мой адвокат, который, судя по прессе, имел очень удачное полуторачасовое выступление — Сулиз ла Ривьер.

Вчера должен был выступать адвокат Матерасо, крупный французский адвокат, известный как один из главных деятелей по расследованию американских преступлений во Вьетнаме. Эта комиссия недавно имела свое заседание в Копенгагене. Он является вторым адвокатом по моему делу.

На заседании Роше всячески выкручивался. Он выставил двух своих свидетелей. Один — полицейский, получавший сведения от гестаповцев в сорок восьмом году. Свидетель так напутал, договорившись до того, что Кент, мол, по словам гестаповцев, попался из-за меня. Тогда председатель трибунала сказал свидетелю:

— Как же так, Кент же был арестован за две недели до Жильбера...

Свидетель ответил:

— Извините меня, я же тоже думаю, что гестаповцам не следует верить, верить тому, что они говорят.

Выступал еще один полицейский, которого раньше специально посылали, чтобы он встретил Райзера — гестаповца. Райзер, который выступал в трибунале, тоже наговорил много глупостей. Это тот Райзер, который работал в группе гестапо против Красной капеллы. Он жив еще. Председатель сказал ему:

— Но ведь эти неточности абсурдные.

Тогда тот отвечает:

— Мы же люди очень занятые, и от нас нельзя требовать, чтобы мы точно разбирались в этом деле.

Роше защищался только тем, что утверждал так:

— Этого Треппера мы хорошо знаем. Знаем потому, что он руководил советской разведкой еще до войны, во франции. Что же касается дел во время войны, то я был вынужден делать потому, что по нашей иерархии... (Он хотел сказать, что министр дал ему на это согласие.) Все это было в первый день.

Шум вокруг процесса был очень большой, было много представителей скандинавских, английских и других газет. Можно сказать одно — на этом процессе мы добились крупного успеха. Удалось ударить по рукам всех тех, кто поднимает руку на советскую разведку, на советских разведчиков, на все, что делалось ими во время Второй мировой войны.

Наряду с тем, и это имеет большое значение, фильм о Красной капелле, подготовленный в Западной Германии, который уже показывался в ФРГ по телевидению, должен был демонстрироваться с тридцатого сентября во Франции, то есть семь недель, раз в неделю по 60—70 минут серия.

В связи с этим я послал моим адвокатам протест, заявляя, что это историческая ложь, создает ложные представления о действиях советской разведки, и по сути фильм является антисоветским, антигэдээровским, я сам показан в фильме в ложном, сенсационном плане.

Мои адвокаты Матерасо и Сулиз ла Ривьер с подписями под протестом всех, кто еще остался в живых из Красного оркестра, направили протест дирекции Французского телевидения и заявили, что если французское телевидение начнет демонстрировать фильм в том виде, как он заснят, то будет начат юридический процесс против французского телевидения. Французское телевидение — организация государственная, дирекция решила задержать фильм, не демонстрировать его и в дальнейшем решить вопрос о коррективах, купюрах, переснимках, которые необходимо сделать. Это имеет большое значение, потому что по их планам уже должна была начаться эта демонстрация во Франции, в Англии, в США. Значит, ложное представление о Красном оркестре должно бы было быть представлено десяткам миллионов телезрителей. Это удалось задержать, и есть перспектива, что им не удастся осуществить свою затею, тем более после процесса.

Вот так выглядят эти два вопроса. По моему мнению, это безусловная победа, которая подтверждает одно: врагов надо бить, не давать себя в обиду. Не допускать, чтобы шла клевета и на разведчиков, и на Советский Союз.

Роше перед процессом обратился к моим адвокатам с предложением не доводить до процесса. Ему ответили, если вы сами заявите письменно, что ваши утверждения являются ложными, тогда подумаем. Что касается залога в двадцать тысяч франков, которые потребовал Роше, то ему ответили адвокаты:

— Хорошо, будем говорить о ста тысячах франков. Мы проведем субскрипцию (сбор) среди населения и внесем требуемую сумму.

Роше отказался от своей идеи.

Между прочим, Роше когда-то заявил, что он не может дать из-за меня моей жене разрешение для прирзда в Париж. Теперь, перед процессом она была в Копенгагене, и к нам пришло письмо, в котором сообщалось, что она может получить визу во Францию. Сейчас она там. Присутствовала на процессе.

Я должен сказать, что Роше — это еще не вся полиция, полиция — не правительств, а правительство — не французский народ. Тем не менее выступить против Роше дело непростое. Как же так — советский разведчик берет на себя смелость, нахальство, вызывает в суд директора контрразведки... Я очень доволен результатами процесса и считаю, что в этом отношении следует сказать, что до сих пор мы еще очень мало рассказываем о Красном оркестре. Через суд или не через суд, любыми путями мы должны рассказывать о Красном оркестре. И если наши слушатели, зрители не оголтелые враги наши, то они увидят, поймут героическую картину антинацистской борьбы в годы Второй мировой войны. Я не только за самого себя испытываю большое удовлетворение нашей победой на процессе, но удовлетворен как бывший советский разведчик, который умеет и может через тридцать лет доказывать правоту нашего дела, нашей борьбы во время войны. Нельзя было молчать, что собой представляет этот фильм, что представляет книга Хёне{103}, по которой написан сценарий.

Совсем забыл сказать, что на процессе выступал сын Миша. Он был там и хорошо выступал. Президент спросил его — что вы испытывали, когда читали статью Роше. Сын ответил:

— Я чувствовал то, что, думаю, и сейчас воспринял это не только как сын, но то же, что чувствовал каждый порядочный человек — отвращение. Прочитав статью Роше в «Монде» о моем отце, почувствовал отвращение.

Считаю, что теперь не надо останавливаться на достигнутом. Пришло время писать больше, ясно. Европа живет этим. Надо принять во внимание, что когда западная телефирма будет вынуждена сделать исправления в фильме, но с точки зрения книг, литературы о Красной капелле, следует обратить внимание на эту сторону дела. Если бы ваша книга появилась в ближайшее время, было бы очень важно и очень нужно во имя общего дела, но не только потому, что это касается меня или кого-то еще. Считаю, что это нужно в ближайшее время сделать.

Что касается процесса, хочу еще сказать о том, что стенограмма первого дня заседаний занимает 270 страниц. Следующий день даст, вероятно, еще 150—200 страниц. Крупнейшее издательство намеревается издать эту стенограмму и немедленно перевести на другие языки. Это важно потому, что там были выступления крупнейших деятелей, адвокатов, участников Сопротивления — от коммунистов до деголистов. К примеру, в выступлении Веркора он говорит так:

— Все время подчеркивают противники, что люди Красной капеллы были советскими разведчиками. Но это же хорошо — они были нашими братьями по оружию по совместной нашей борьбе с фашизмом. В наших глазах, касается ли это Гран шефа или других, они остаются в глазах французского народа героями Сопротивления.

На процессе особенно ярко проявилась именно эта сторона деятельности Красной капеллы — что советские разведчики были неотъемлемой частью движения Сопротивления, боровшегося с нацизмом. С этой точки зрения для советской разведки, для оценки, что было сделано ею в годы Второй мировой войны, это все имело большое значение.

Известно, что сейчас во Франции и в Италии готовят новый большой фильм о Красном оркестре. Для этого хотят взять самых крупнейших актеров, привлечь русских, немцев, поляков. Это для нас имеет большие перспективы. Тема эта продолжает волновать массы, влияет на молодежь. И независимо от того, содействуем, поддерживаем ли мы данный процесс, он развивается вне зависимости от чьего бы то ни было желания.

Мне сообщили, что на трех пленках записаны поздравления мне от всех членов Красной капеллы, которые остались живы, которые собрались в Париже в связи с процессом. Французы, бельгийцы, итальянцы, немцы, испанцы. Для тех, кто выжил, эти вопросы имеют особое значение.

А что касается бывшего эстонского или какого-то другого прибалтийского генерала — поднимался ли о нем вопрос на процессе?

Кажется, нет. Они добились там одного — не ставить вопросов, выходящих за рамки, касающиеся меня и Красного оркестра. Было ли это до войны и после войны, хотя и в этом была ложь. До войны я не участвовал фактически в разведывательной организации, ничем не руководил. Эти шлейфы мне совсем не нужны. Удалось держать процесс в этих рамках, но не знаю, как было вчера. Вчера Роше уже не пришел на процесс. Для него это позор, урон страшный. Такое событие происходит впервые в истории. Для советского разведчика, для советской разведки это большая победа — можно, значит, настаивать на правде и бороться за эту правду. Говорят, что один в поле не воин. В том-то и дело, что оказался я не один в этой борьбе с Роше. Есть столько друзей из Советского Союза, участников нашей борьбы и во Франции, и в Бельгии, в Англии. Надо было только начать, и откликнулись и самые крупные защитники, деятели компартии и другие. В «Юманите» 27 октября появилась сразу большая статья о процессе. Все это имеет во Франции свое значение. Понятно, реакция смогла бы иначе попытаться использовать это на выборах против коммунистов, против Советского Союза.

БЕСЕДА С Л. 3. ДОМБОМ, Варшава, 15.12.1971 г.

Сначала несколько слов о встрече.

За несколько дней до приезда в Варшаву в «Империал» позвонила (пропуск в записи). Было очень плохо слышно, удалось только сказать, что приедем в среду утренним поездом. Спросил о ЛЗ{104}. Ответила неопределенно — находится где-то во Вроцлаве, но, возможно, приедет, и мы сможем встретиться, как в прошлый раз. Смысл поездки значительно терялся — ехал, чтобы записать какие-то недостающие главы жизни. Надеялся, что встретит Эдик{105}.

Приехали утром, выгрузили чемоданы, и вдруг далеко в начале перрона увидел Домба. Шел он медленно в своей меховой шапочке и теплом, достаточно поношенном пальто с меховой шалью. Было приятно видеть, что он на ногах, жив, хотя и не совсем здоров.

Взял носильщика и пошли следом. Еще ничего не подозревая, спросил об Эдике — почему не пришел на вокзал. Домб помрачнел и негромко ответил.

— Эдик тоже уехал, уже месяца два. Сейчас в Копенгагене.

Подошли к вокзалу, и он остановился. Извинился — надо минутку постоять, ноги не слушаются...

В такси, в присутствии шофера говорили об отвлеченных вещах. Он только сказал:

— У нас будет несколько часов для разговора. Мой поезд во Вроцлав уходит в пятом часу. Отложил поездку к своему врачу на день, чтобы встретиться с вами...

Дома на Иерусалимских аллеях первое, что бросилось в глаза, — книги, завязанные шпагатом в небольшие пачки, уложенные на книжных полках. Когда сели обедать, оказалось, на четверых не хватает ложек. Все уже собрано, убрано, готовятся к отъезду, ждут решения, выездные документы. Решение сложилось твердое — уезжать. ЛЕ{106} сказала — он не находит себе места, только и говорит о своем одиночестве, о детях.

По поводу Эдика рассказал — полтора года, после возвращения из Москвы и окончания аспирантуры не мог найти постоянной работы. Договор, на основании которого уехал учиться, с правом поступления обратно в Университет, оказался затеряным. Отказывали во всех университетах. Наконец пришло приглашение преподавать литературу в... католическом университете. На постоянную работу тоже не брали, потому что атеист и такого прецедента еще не было в практике католического университета. Допускали только читать лекции. Домб вспылил: все что угодно, чтобы мой сын — коммунист работал в католическом университете, сын Домба — этого никогда не должно быть. Лучше уезжай куда угодно, но только не связывайся с католицизмом...

Первый раз в выезде отказали. Написал второе, более резкое письмо, в котором заявил — после того, что произошло, не могу быть таким же патриотом, как прежде. Отпустили, и он уехал. Работает в Копенгагене, где, конечно, собственную благотворительность используют против соцлагеря.

Несколько месяцев назад Герек{107} посетил академию, математический центр, занимавший передовое место в математических науках мира. Герек спросил руководителя, удерживается ли это первое место в математических науках. Руководитель ответил:

— Теперь уже нет.

— Почему?

Многие вынуждены были покинуть Польшу. Среди них находились ученые с мировыми именами. Сейчас они работают в разных странах.

Герек сказал:

— Передайте им, пусть возвращаются обратно. Обеспечим их всем необходимым — жилищем, содержанием, возможностями работать.

Эти слова Герека расценивают как признание допущенных ошибок и стремление исправить их, распространив на разные профессии, как стремление исправить то, что произошло при Гомулке и Мочаре{108}.

Конец беседы записал на диктофон. Вот содержание этого разговора.

Не так давно, может быть, два месяца назад ко мне явился корреспондент газеты «Правда Украины», просил дать интервью. Я отказался, корреспондент настаивал, ссылаясь, что год назад в журнале «Отчизна» уже открыто сообщалось о деятельности Домба, опубликовали его портрет. Мучил меня долго. Интересовался — кто был для меня примером в жизни, в моей работе. Я ему ответил — Берзин.

Что касается Красного оркестра, нужно сказать, эта история — его история, его герои взяты на вооружение коммунистическими партиями Европы, как пример интернациональной борьбы с фашизмом во Второй мировой войне.

В Европе прошлую деятельность Роте Капелле освещают очень широко и оперативно. Уже в последние месяцы книга Перро выпущена новым массовым тиражом как ташенбух (карманный формат) в дешевом издании. Издало все то же издание «Фейяр».

Ко мне обратились с просьбой написать для последнего издания мое послесловие, в котором рассказать, что я думаю о Красном оркестре. Книжка напечатана. В предисловии я рассказал, что значила организация в борьбе с фашизмом, как получилось, что люди четырнадцати национальностей действовали в разведке и связаны были с Генеральным штабом Красной Армии. Рассказал о военно-политической борьбе их на стороне советского народа и его армии. Они боролись в первых рядах против нацизма — все эти люди, независимо от того, каких политических взглядов они придерживались. Их объединяло одно: борьба с фашизмом, освобождение своих стран от фашистского ига. А в этой освободительной борьбе главную роль играл Советский Союз. Они понимали одно: победа решающая зависит от Красной Армии, только с востока может прийти победа над нацизмом.

Вот об этом я и рассказал в своем послесловии. Оно небольшое — четырнадцать страниц.

Книга первоначально была выпущена в прекрасном издании, стоила семь долларов. Такое подарочное издание на хорошей бумаге. А в мае этого года издан этот покет-бук. Отпечатаны сотни тысяч экземпляров.

В том же издательстве «Фейяр» Дюкло напечатал свои воспоминания. Издательство серьезное и прогрессивное. Это издательство опубликовало в последнее время мемуары маршала Жукова.

Покет-бук вышел на французском, английском (для Англии и Америки).

Книгу эту всюду читают, ищут ее, собираются для коллективного чтения. Вне зависимости от того, точно или не вполне точно изложены события, направленность книги, несомненно, просоветская. Это мое убеждение. И это играет колоссальнейшую роль. Прежде всего это имеет значение для молодежи.

Теперь готовится издание для Латинской Америки — на испанском языке, издают книгу японцы. В Европе книга выходит в Румынии.

В центральном комитете я сказал товарищам:

— Как вы не понимаете, что теперь вопрос не в том, что деятельность Красного оркестра можно как-то забыть, умолчать о нем. Красная капелла стала понятием, явлением, событием в истории борьбы с нацизмом. Что касается лично меня, могу сказать, что кем был, тем и остался. Я был коммунистом, являюсь коммунистом и останусь коммунистом, независимо от своих трагедий с семьей и так далее.

Конечно, все, что произошло со мной в последнее время, — это трагедия. Ясно, где бы я ни был, в Польше или в другой стране, всегда найдутся люди, которые будут видеть во мне только шпиона. Это мои противники. Это понятно. Что же касается друзей, то где бы я ни был, я останусь для них человеком, который принимал участие в борьбе.

Как-никак, через два месяца мне будет уже шестьдесят восемь лет. Это не такой уж малый возраст. Из них пятьдесят лет я работал в коммунистическом движении, достаточно был проверен всей нелегкой жизнью, подпольем. Начиная с Польши, потом Палестина, находившаяся под мандатом. Потом Франция, борьба с гестапо, времена культа Сталина и теперь трагедия с детьми. Это все разные этапы жизни. Но на всех этих этапах я был и остаюсь тем же человеком, каким был всегда.

Где бы я ни был, для меня самым дорогим было и есть то, что имею честь руководить частью Красного оркестра в Бельгии и Франции. У меня этого никто не отнимет. И не собираются этого отнимать. Здесь говорят — могу ли я раскрыть еще какую-то тайну, связанную с работой Красной капеллы. Ищут сенсаций. Но это же идиотизм. Против чего я борюсь, это против сенсаций. Я же не говорю, что плохо написано в «Огоньке», но нам это не нужно. У нас правда, казалось бы, прозаическая, но она настолько поэтична, что не нуждается в каких-то выдумках. Нам нужно обо всем рассказать. Есть например, такая вещь. В Боннской Германии имеются реакционные слои, которые резко выступают и сейчас против Красного оркестра. Они выступают против немцев, участников организации. Они собираются или уже подготовили телевизионный фильм, чтобы продать в другие европейские страны. В связи с этим был заявлен резкий протест из Парижа по поводу того, что никто не имеет права без разрешения использовать материалы книги без ведома и разрешения автора, то есть Перро.

В Бельгии и во Франции собираются сделать свой фильм, чтобы противопоставить его клеветническому телефильму из Западной Германии. В Бельгии, например, хотят сделать документальный фильм. Что это значит? Хотят на широком фоне показать, как мир был ввергнут в войну, как нацисты напали на Советский Союз, как произошло уничтожение Польши. В то же самое время в организации, названной впоследствии Красным оркестром, собираются люди разных убеждений, которые решили вести борьбу до конца с фашизмом. Бороться на первой линии огня, будучи связанными с советской разведкой, с советским командованием. Они помогали Советскому Союзу и тем же самым помогали своим странам освободиться от фашизма.

Считаю, что такой документальный фильм для всех нас очень важен. Здесь, в Варшаве, я смотрел фильм, сделанный в ГДР, в Берлине. Фильм о Красной капелле. Сюда приезжали актеры, я с ними встретился, все было хорошо, много цветов, расцеловались. Но я считаю, что хотя фильм сыгран очень хорошо, в нем заняты хорошие актеры, но в нем нет того, что должно бы быть. Так слишком много говорят и мало видно, что делают. Не показана роль и значение Советского Союза в этой борьбе. В фильме слишком мало видно, что к тому моменту, когда аресты уже шли, проходила дальнейшая борьба с нацизмом, борьба, в которой гестапо было побеждено, потому что Москва в большой игре оказалась в седле, на лошади, а не под лошадью, как наши противники — фашистская сторона.

Гэдээровский фильм кончается арестом. Арест выглядит как страшнейший провал. И люди уходят из зрительного зала неудовлетворенные. Почему? Деятельность Красного оркестра нельзя показывать только в рамках одной страны. Если бы авторы фильма показали, как идет тайная борьба и во Франции, и в Бельгии, и в Голландии, и в Чехословакии, Германии, что все это взаимосвязано, что если в одном месте был провал, то общие задачи, которые стояли, продолжали решаться. Советское командование, советское правительство продолжало борьбу, так же как продолжали борьбу группы движения Сопротивления.

Правда, кое-что в фильме говорится о взаимных связях — показывают, как приезжают от Гран шефа из Парижа, говорится о работе на ул. Атребат в Бельгии.

Не могу согласиться и с тем, что слишком уж в белых перчатках показана работа гестапо. Но ведь молодежь должна знать, что собой представляли гестаповцы. Ведь нельзя забывать, какие ужасы переживали наши люди, когда шла эта тяжелая борьба. Этого противника надо показать. Почему же авторы фильма этого не показали.

Говоря об истории борьбы Красного оркестра, хочу сказать, что дело не в Домбе. Я уверен, глубоко уверен, что будут в Советском Союзе писать о Красной капелле, и будут писать правду, ведь правда здесь настолько сильна, что не нужно придумывать никаких фантастических вещей, сенсаций и никаких детективных историй.

Я просто был ошеломлен, встретив во время съезда здесь знакомых делегатов из коммунистических партий. Мне пришлось с ними встречаться. Касалось это не столько меня, но они говорили, что для них значит правдивое описание истории Красного оркестра, что значит издание того, что касается работы этой организации. Спрашивали меня — как в Москве. Я отвечал — не знаю, знаю только, что писатель Корольков, которого знают по книге о Зорге, он уже написал о германской группе Красной капеллы{109}. Написал о том, что больше касается германской группы. Ожидаю и надеюсь, что придет день, когда он будет продолжать свою работу, будет писать о других группах этой организации. Говорю это прямо, с надеждой, что это будет.

Вам могу откровенно сказать, учитывая, что мы вот уже три года знаем друг друга. Все-таки товарищи в Москве должны были бы найти нужные контакты. Этот контакт у меня мог бы быть, как контакт с друзьями.

Надо же знать, что Советский Союз, являющийся такой колоссальной силой, не всюду имеет слишком много друзей. Есть еще много и противников у него. Друзей надо беречь. А из меня, говорю вам откровенно, как бы ко мне ни отнеслись, из меня никто не сделает недруга Советского Союза. Будет ли хорошее или плохое отношение ко мне, из меня недруга Советской страны не сделают. Разве я могу отказаться от Советского Союза. Ведь это значит плевать самому себе в лицо. Делать этого я не собираюсь. С этим я жил и буду жить дальше.

А вообще, конечно, все это я переживаю, потому что хотелось бы, чтобы о Красной капелле как минимум было бы напечатано не только в Киеве. Скажу вам еще и другое. То, что появляется в Советском Союзе, подхватывают всюду, читал в коммунистической прессе в английской, где упоминается, что писали в Киеве о Красной капелле. Я мог ожидать и ожидал, пусть это будет не книга, но что-то другое — статья, заметка в газете, приуроченная к дате или без даты что-то о Красной капелле.

Ведь сейчас у нас перевели с английского книгу о Гиммлере, так в ней вспоминается о Красном оркестре. Сейчас нет книги, касающейся истории борьбы с нацизмом, чтобы не упоминалась Красная капелла.

Поэтому я мог ожидать, что и в Советском Союзе могло быть что-то написано. Нежелательно упоминание фамилии Домба, так можно его назвать Жильбером или как-то по-другому. Поймите, здесь вопрос не во мне, совсем другой вопрос. Страшно обидно за тех героев, которые там погибли, о которых в Советском Союзе не вспомнил никто. Спаак, Пориоль, Соколы, Гроссфогель, Максимовичи и все другие. Ведь это же герои, которые погибли в борьбе с нацизмом, которые шли в первых солдатских рядах. А там, на Западе, эти люди, павшие в борьбе, пользуются колоссальнейшим уважением, во Франции, Бельгии, повсюду.

Ко мне обратились с просьбой. Готовится открытие музея Сопротивления во Франции. Специальный раздел будет подготовлен о деятельности Красного оркестра, там будут показаны только документы, рассказаны конкретные факты борьбы, суровая правда, без выдумки и фантазии.

Вернемся снова к журналу «Огонек»{110}. В некоторых письмах мне говорят — зачем же нужна такая фантазия. На стольких страницах, в десяти или двенадцати номерах это написано. А если бы вместо этого на трех-четырех страничках написать то, что делалось, это имело бы громадное значение, было бы намного сильнее. Жаль, они говорят, и пера, и денег, и бумаги, затраченных на все эти дела.

Как моя судьба сложится в дальнейшем, я не знаю. Конечно, все это тяжело. Было время, когда семья была почти совсем разбита. Потом дожил до того времени, когда собрались, жили вместе. Потом по инициативе такого Мочара, который наделал дел в 1968 году, семья снова разбита. Трагедия теперь нескольких тысяч людей. А ведь значительнейшее большинство людей, которые уехали, были не враги, а друзья Польши.

Случилось несчастье. Ну и что ж, тем не менее люди есть люди. Был настоящим коммунистом, им и остался. Возьмем мое положение. Тяжело жить одному, остались вдвоем с женой. Детей — никого, родственников никого. Дальние и близкие, все они погибли в Аушвице, Треблинке и других лагерях смерти. Никого же осталось, абсолютно никого нет. Осталось год, или два, или три жизни. Будет ли она здесь или где бы она ни была, могу сказать одно: она будет и дальше той, что была всю прожитую жизнь.

Что касается моего отношения и дружбы к Советскому Союзу, может быть только такой, какая была. Хочу верить, что и другие поймут это. Товарищи в Москве должны это понять.

Я имел разговор с одним из членов нашего Центрального Комитета, который курирует такие учреждения, как Министерство внутренних дел. Знаем друг друга вот уже десять лет, работали вместе. Фамилия его Очепко. Говорили мы два с половиной часа. Он сказал — вы коммунист, были и останетесь им. То, что произошло в шестьдесят восьмом году, мы не в силах теперь исправить полностью.

Реабилитация в отношении живых — это одно. Но если семьи разбиты, их больше нет. Т. Герек и другие товарищи правильно смотрят на эти вещи. Герек был единственным человеком, который тогда дал интервью в Катовицах одному из редакторов «Юманите» и сказал категорически — у меня нет никаких сионистов. У меня евреи или не евреи, они вместе с нами борются за социализм. Это было в шестьдесят восьмом году.

Герека я знаю очень хорошо, с Бельгии, где он работал. Связь у меня была не с ним, но с тем, кто руководил его группой, я был связан. Он был на нашем съезде тоже. Все эти товарищи, тот же Жак Дюкло и другие знают о работе Красного оркестра.

Где бы я ни был, куда бы я ни приехал, если же останусь здесь, будут знать, что приехал коммунист, что его сердце осталось там, откуда он приехал. Мне важно, чтобы вспоминали то хорошее, что было сделано. Ни против Польши, ни против польского народа, ни против руководства у меня нет и не может быть. То же самое и в отношении Советского Союза.

Может быть, приходится пожалеть, что все сложилось именно так, как произошло. В Союзе ведь осталось тогда много поляков. Приехал, был уверен, что здесь семья.

Красная капелла стала явлением, которое занимает свое место в коммунистическом движении. Если об этом сейчас нет книги, надо об этом сказать в каком-то журнале. Такой человек, как Корольков, это мое мнение, может написать о дальнейшем развитии событий — о Красном оркестре и некоторых сторонах его деятельности. Хотя бы коротко — о Бельгии, Франции, Чехословакии — можно поднять столько материала, дать фотографии участников, которые погибли. Сейчас собрано очень много фотографий. Возьмите Пориоля, это же герой, работник коммунистического подполья, его нужно показать именно сейчас, когда с Францией устанавливаются такие тесные, дружеские отношения.

Во Франции и Бельгии заявлено, что правительства считают всех комбатантов из Красного оркестра участниками движения Сопротивления и приравнивают их всех при получении пенсий, орденов и прочего. И они все получают пенсии, они или их родственники. Я не стану ожидать этого для себя, но скажу, что если бы приехал туда, то в продолжении двух недель мне предоставят пенсию как комбатанту данной страны.

Об этом сейчас говорят в прессе. Говорят, что борьба была связана органически с действиями Красной Армии. Такие, как Домб и Другие, боролись не только за Польшу. Их борьба была связана за освобождение и Франции, Бельгии, т. к. Советская Россия была главной силой, которая вела борьбу с нацизмом.

Вероятно, есть в Москве товарищи, которые считают, что это хорошо, когда на Западе много пишут о минувшей войне, о героизме, о главенствующей роли Советского Союза. Это хорошо, правильно, однако нужно знать одно — на каком-то этапе, в какой-то момент и Москве надо подтвердить, как все было, но не без конца ждать, что это было только там, на Западе.

Я, например, уверен в одном, вы же знаете, я человек, для которого не имеют значения ни награды, ордена, деньги, если бы я был на десяток лет моложе, то мог считать, что придет время и, где бы я ни был, найдет его советское правительство, пригласит его в советское посольство и вручат ему со словами — это вам Советский Союз вручает, он не забыл вас и не забудет... Здесь я как-то сказал товарищам, если бы я умер, вы сделали бы мне прекраснейшие похороны, и тогда бы вы все вспомнили. Но я никогда не проявлял торопливости, чтобы спешить на собственные похороны.

...Нет, нужно сказать правду еще при жизни.

А в отношении Советского Союза, это хотя несколько персонально, больно, субъективно и не решающее, но скажу так: семь лет назад, когда я здесь обратился к военному атташе, контакт наладился, но ведь следовало бы спросить — что вы думаете делать, надо ли писать, как, в каком духе. Этого не сделали. Если нашлись такие люди, как вы, как Корольков, люди, у которых чувство партийного долга, которые этим занимаются, это очень хорошо. Я знаю, что так думают многие советские люди, знаю хотя бы по тем письмам, которые я получаю, те люди, которые читали «Политику» в переводе с польского, — из Харькова, или те, которые читали перевод с румынского. Это естественное чувство советского патриота. Знаю, в душе советских патриотов есть и для меня место. Это для меня большое удовлетворение, где бы я ни был, надеюсь, что это будет иметь место всегда. Представим себе, думаю, до этого не дойдет, что такой Домб в Израиле. Домб в Израиле — это явление не простое. Это тот человек, который сорок лет тому назад стоял в руководстве по заданию коммунистической подпольной партии, в организации «И Тахат» (Единство) в борьбе за единство арабов и израильтян, в борьбе против англичан и сионистов. Но и сейчас я могу только продолжать ту давно начатую борьбу, быть только в этой борьбе. Для меня ведь есть только одно дело — в Варшаве или на Ближнем Востоке. Моя роль, если бы я имел более молодые годы, по существу, в революционном, партийном отношении и просоветских позициях не могла бы измениться. Кто знает, если бы я был моложе, можно было бы на это пойти.

В отношение Советов. Я всегда повторяю, что Советский Союз заинтересован в хороших друзьях повсюду. Мне кажется, что моя семья уже доказала, что где бы она ни была, она глубоко срослась с Советским Союзом. Возьмите, к примеру, Любовь Евсеевну. Она работает здесь по воспитанию детей, и все считают ее советским человеком здесь. Такими мы останемся и будем где бы то ни было.

После победы в Париже, когда изгнали немцев, мне с тов. Лесовым удалось на три часа пробраться на рю Курсель, где помещалась зондеркоманда. Удалось нам захватить там часть документов, которые еще не успели сжечь полностью. Там были разные, очень интересные материалы. Теперь они не составляют никакого секрета, служат только доказательством прошлых событий.

В гамбургском издании книги Перро есть старая фотография Любови Евсеевны, хранившаяся у гестаповцев. На целую страницу. Там есть такие вещи, о которых никто не знал. Знали, что она была в группе Ботвина, который убил провокатора во Львове. Сейчас во Львове есть улица Ботвина.

Книгу «Красный оркестр» я имел на восьми языках. Французском, голландском, датском, немецком, английском (для Англии и для Америки), на румынском и уже первую часть на испанском, то, что идет на Латинскую Америку. Это сотни тысяч экземпляров. Только первое, улучшенное издание, стоящее по семь долларов, издано тиражом в 250 тысяч экземпляров. Только на французском. Есть сведения, что, по сведениям бюро вырезок на эту тему, были помещены статьи в тысяче пятистах газетах и журналах. Только в Европе. И что самое интересное — те, которые делают сенсацию с Гомулкой на Западе, говорят так: подумайте только, Домб, который столько пережил, остался все тем же Домбом. В одной из французских газет, в которой писали о Гомулке, они там написали так: коммунисты Гомулки приходят и уходят, но коммунисты Домбы остаются.

В Англии в газете «Морген фрейхайт», выходящей на еврейском языке, говорилось в связи с выходом фильма, что в ГДР к Домбу очень хорошо относятся. Сообщили, что в СовСоюзе Юрий Корольков написал книгу, в которой говорит о немецкой части Красной капеллы, частично говорит уже об ул. Атребат. Кончается эта газетная заметка так: там еще, в ул. Атребат, Домба нет, хотя он там был, но мы надеемся, что в Москве будет продолжение книги Королькова, который расскажет и о Бельгии, Франции, о всем том, чем фактически был Красный оркестр в Европе, чем он был для советской разведки. Было это месяца два назад.

Хочу сказать несколько слов насчет «Огонька». Ну зачем эта фантазия? Ходят разные разговоры. Может быть, хотят скрыть, что Домб — еврей, предполагают иные. Кому это нужно? В конце-то концов дело не только в Домбе. Не должен ли Советский Союз гордиться тем, что жена Спаака из известной бельгийской семьи погибла, как героиня Красного оркестра, как сотрудница советской разведки. Почему же не вспомнить о тех героях, о которых знает вся Европа. Знает их фамилии, знает, как они выглядели. Чего же придумывать. Зачем надо было выдумывать тех же радистов? Надо было сказать об Аламо, который до конца выдержал все пытки и ничего не раскрыл. Почему не сказано ничего о Соколах, которых терзали гестаповцы, но они ничего не раскрыли. Теперь их могила находится на самом почетном месте в Брюсселе.

Я недавно получил приглашение из Бельгии от участников Красного оркестра, оставшихся в живых, чтобы приехать к ним в Бельгию с женой. Получил я приглашение от организации, которая ежегодно в апреле отмечает годовщину восстания в Варшавском гетто. Приглашают для того, чтобы выступить, как они пишут, человеку, столько сделавшему в борьбе с нацизмом, помогавшему Красной Армии в годы войны.

Для меня это не имеет особого значения. Говорю для того только, чтобы подтвердить, какие масштабы приобретает история деятельности Красного оркестра теперь. Об этом говорят и будут говорить. И враги наши теперь говорят уже по-иному о Красном оркестре.

В одной из передач радиостанции «Свободная Европа» тоже говорилось о Красном оркестре. Говорилось так. Посмотрите, как же этому человеку Домбу, которому все время портили жизнь, где же он теперь. В Польше и в Советском Союзе, пусть другие коммунисты тоже подумают, как можно так относиться к такому человеку... Теперь он, как слепец, остается коммунистом.

Это была передача на польском языке.

В ГДР интересуется данным вопросом т. Мильке . Когда приезжал в Берлин, он потом сказал товарищам: как же так, приезжал к вам Домб, а вы законспирировали его, скрыли его от меня.

С точки зрения Советского Союза, учитывая место, которое в истории войны заняла Красная капелла, все это должно иметь большое значение. В ряде стран это взято на вооружение коммунистических партий. Эта организация пользуется самой широкой симпатией людей. Сколько раз я просил, чтобы не занимались моей личной судьбой. Известные люди в Бельгии, Голландии, Франции проявляют заинтересованность.

Если говорить о Роте Капелле, то говорить надо сейчас, позже это уже не будет иметь смысла. Это сейчас имеет значение только для советских читателей. Позже все скажут так — что же они говорят об этом самыми последними, когда все давно уже сказано. Один из французских коммунистов сказал так: с Домбом не хотят войти через парадную дверь, норовят провести через черный ход. Потому и разрешили напечатать в Киеве, но не в Москве. Я возразил ему. Этот факт подтверждает, что дело не в цензуре — если нельзя печатать, значит, нельзя нигде — ни в Киеве, ни в Москве.

БЕСЕДА С Л. 3. ДОМБОМ, Варшава, 14.06.1972 г.

Больше полугода назад мы встречались с вами, дорогой друг, и хотя мы все дальше отходим от тех лет борьбы с нацизмом, но все же то дело, которым и вы занимаетесь и которому я отдал часть своей жизни, дело Красного оркестра еше не умолкает. Наоборот, возникают все новые и новые во всем мире, не только в Европе, но и в других частях света. Дело это живо повсюду из-за важности, живучести Красного оркестра, являвшегося разведывательной сетью штаба Красной Армии во время Второй мировой войны. Кроме того, нужно учесть, что силы реакции стараются противодействовать ему. Хочу обратить ваше внимание на книгу, которая сыграла определенную роль. В 1970 г. один из редакторов «Шпигеля» Хайнц Хёне издал книгу «Пароль: Директор. История Красной капеллы». Кто этот господин Хёне? Это еще молодой человек, который во времена нацизма делал свои первые шаги. Служил в вермахте, после войны сделался журналистом и симпатизировал приближенным к Гирингу и всей его банде. Он исполнял разные задания. С одной стороны, он выпускал книги, которые как будто разоблачали СС, гестапо, но с другой стороны, он был явным националистом и шовинистом, ярым антисоветчиком, пытался всегда дискредитировать все то, что касалось борцов-немцев и ненемцев, проводивших совместно с Советским Союзом борьбу против нацизма. В первую очередь против советских разведчиков.

Книгу эту Хёне выпустил после того, когда советское правительство к двадцатилетию ГДР торжественно наградило группу крупных комбатантов из Красного оркестра высокими орденами, наградило их посмертно. В то время в ГДР готовили и вскоре выпустили фильм о Красном оркестре. Все это имело положительное влияние и на Боннскую республику, нужно было противодействовать этому, и за это дело взялся господин Хёне. Он выпустил книгу, которая является грязнейшим пасквилем на советскую разведку и пасквилем, в частности, на Красный оркестр. Как он это сделал? Книгу свою он называет «История Красной капеллы». В первом разделе, который он называет «Действия советской разведки в Германии с 1918 года». Здесь же он говорит о «джунглях аппарата». У него в рассказе о том периоде нет революции 18-го года, нет миллионов немцев, боровшихся за революцию, но у него советская разведка начинает свою деятельность с того, что приезжает в Германию первый советский посол, рассыпается его чемодан, из которого падают тайные агентурные материалы. Автор видит всю Германию тех дней наводненной советскими шпионами, которые занимаются диверсиями, организациями революций, то есть путчей, которые убивают, проникают в индустрию и т. д. Написано это с большой фантазией, но он всегда обращается к каким-то источникам, которые об этом рассказывают. Это его вступление. Потом, когда он доходит до 37—38-го годов, то здесь он переходит ко второй главе, которая называется «Сеть Гран шефа».

Здесь как будто начинается история Красной капеллы. Как он сделал это? Надо признать, что очень хитро. Эта книга является своеобразным альфабетическим произведением, азбукой, где приведены многие и многие источники — документы гестапо, показания эсэсовцев, всех убийц, палачей, прокуроров, начиная с главного прокурора Редера, выступившего против Красной капеллы, с сотрудников абвера. Приводит все, что они говорили о Красном оркестре. Получается, как будто он говорит не от своего имени. Как будто бы он только собрал все показания и работал только с помощью ножниц и клея. На каждой страничке у него есть подтверждение с указанием номера, а в конце книжки имеется несколько десятков страниц, где сказано, на кого он ссылается.

К примеру, он ссылается на Даллина{111}, который в 55-м г. написал книгу о советском шпионаже, там тоже говорится о Красном оркестре. С другой стороны, утверждал, что он объективен, в то же время вырезает, убирает некоторые высказывания людей из Красной капеллы, оставшихся в живых, — из берлинской группы. Приводя в таком усеченном виде свои цитаты, он подтверждает ими свои утверждения, свою ложь.

Понятно, что так никто не может писать историю Красного оркестра — как может автор, не видавший в глаза документов, находящихся в Москве, но только пользуясь материалами, оставшимися здесь, у людей, имевших порой очень отдаленное отношение к Красному оркестру. Расспрашивая в 68—69-м гг. оставшихся в живых людей из зондеркоманды, он в то же время не имел никаких встреч с людьми, стоявшими на другой стороне борьбы, фронта. Он не разговаривал не только со мной, но и с другими людьми, живущими по сей день в Германии, Бельгии, Голландии, Франции, в других странах, принимавших когда-то участие в борьбе с фашизмом в рядах так называемого Красного оркестра. По моим подсчетам, не менее семидесяти человек находятся в живых из тех, кто был связан с Красной капеллой. Свидетельских показаний этих людей у Хёне в книге нет.

Но интересно одно. Почему здесь возможна история лжи. Он сам признает вначале, что в апреле 1945 г. по указанию Гиммлера были уничтожены все документы архива, относящегося к Красному оркестру. Все гестаповцы об этом знали. Это распоряжение было подтверждено также и Борманом. Большинство гестаповцев из зондеркоманды, занимавшихся Красным оркестром, были арестованы после войны французами, бельгийцами, американцами. К американцам, в частности, попал и Редер, главный прокурор. Как утверждает автор, в Советском Союзе были арестованы один из руководителей зондеркоманды Паннвиц и еще один руководитель зондеркоманды в Берлине, находившийся под арестом в СССР до 55-го или 54-го г., когда был амнистирован.

Во время следствия никому из арестованных нельзя было формально предъявить обвинений в отношении их преступной работы — они действовали только как разведчики и выполняли свои служебные дела. Привлекать к ответственности их можно было только за пытки, применявшиеся ими к арестованным лицам. По моим подсчетам, а я все время разыскиваю и устанавливаю эти факты, не меньше 70% арестованных по делу Красной капеллы подвергались самым жестоким и изощренным пыткам. Это касалось арестованных во Франции, Бельгии, Голландии, по всей вероятности, в Чехословакии. Они подвергались ужасающим пыткам. Таким пыткам подвергся Сокол и его жена Мира Сокол. Происходило это почти на глазах других узников в тюрьме гестапо под Брюсселем, где требовали, чтобы они раскрыли шифры. Пытки длились непрерывно, пытки кончились тем, что следователи натравили на Сокола собак, которые набросились на него и разорвали. Это знает весь мир. Тело его было найдено, и он похоронен на одном из самых почетных мест в Брюсселе, как один из борцов движения Сопротивления.

Всем известно, что Сокол и Мира Сокол были шифровальщиками и имели свой передатчик, с помощью которого переправляли свои радиограммы. Раскрыты они были в июне 1942 года под Парижем. Они держались до конца и не раскрыли этого шифра, погибнув только через год после ареста. Гестаповцы не смогли расшифровать ни одной шифрограммы, захваченной при аресте. Кроме Соколов, шифр знали еще три человека. Была еще одна шифровалыцица Вера Аккерман, которую после ареста Соколов мне удалось переправить в район Клермон Ферран, где она и прожила до конца войны. Несколько лет назад она умерла в Бельгии от рака. Шифр, кроме того, знали Гроссфогель и я. Эти герои — Сокол и его жена — были подвергнуты жестоким пыткам.

Страшнейшим пыткам был подвергнут Корбен. Таким же пыткам был подвергнут Венцель. Я подсчитал по спискам, что 70% арестованных по делу Красной капеллы подвергались пыткам. Арестованные находились в руках зондеркоманды. Но члены зондеркоманды, многие из них были перевербованы нашими бывшими союзниками в свои разведки. Чтобы не вызвать подозрений, что они применяли пытки, зная, что документы все уничтожены, сваливали вину на самих арестованных. Они утверждали, что арестованный немедленно раскрывал других, и таким образом якобы в руки гестапо попались многие. Хёне в своей книге доходит до страшнейших обвинений. Например, таких всемирно известных борцов с фашизмом, как Шульце-Бойзен, доктор Арвид Харнак, доктор Кукхоф, Хёне считает теми людьми, которые предали других. Здесь приводятся страшнейшие обвинения. Основываются они на утверждениях бывших членов зондеркоманды. Обо всем этом автор сообщает в главе, которая называется «Предательство на ПринцАльбрехтштрассе». Хёне начинает с того, что первыми были арестованы руководители организации — Шульце-Бойзен, Харнак и Кукхоф. Получается, что именно они предали всех других членов организации. Мы, которые лучше знаем всю историю, знаем, как все происходило, можем утверждать, что это абсолютная, страшнейшая клевета. Так примерно написана вся книга. У него есть одна линия, которая была ему нужна для поддержки националистов-немцев и противников Советского Союза. Она сводится к тому, что решающим во время войны лозунгом было ни «геген вейн», но «фюр вейн» — не борьба против кого, а борьба с кем. Дальнейшие рассуждения таковы — так как эти разведчики хотели сбросить Гитлера, но хотели оставить Сталина, то все они являются изменниками своей родины, шпионами, а к тому же предателями своих друзей, своих соратников, которые боролись рядом с ними.

Мое мнение, что Хёне за свою провокационную работу должен получить первую премию от нас, такую премию, чтобы не мог подняться.

Как он переходит к обстановке во Франции, Бельгии и других странах во время войны? Здесь он все же делает разницу. Он говорит — да, там, в Берлине, были изменники, здесь работал Гран шеф. Он восхваляет, какая была сеть, организация, затем заявляет, что Гран шеф и коммунисты этих стран имеют право на шпионаж. Они не немцы и боролись с Германией. Но что он делает дальше! Где-то он говорит положительно о нашей работе и заявляет, что там были сознательные шпионы, им удалось вовлечь в свою работу очень порядочных крупных деятелей, писателей и т. д. Они хотели бороться против нацизма, но не знали, что это связано с шпионской деятельностью: Автор считает, что в Красной капелле было все же несколько порядочных людей, таких, как Гримме, писатель Вайзенберн и др. Но в то же время о таких людях, как Кумеров, он пишет, что это будто бы продажная собака, работал на кого хочешь, потом, надеясь на помилование, стал выдавать всех. По Хёне, получается, что эти люди под конец жизни все хотели получить милость Гитлера. В отношении живых у него такие, например, утверждения — по поводу Греты Кукхоф один гестаповец говорил, что, пытаясь спасти свою жизнь, она начала в тюрьме писать оды в честь Гитлера. Страшнейшие провокации!

Само собой, понятно, что все это рассчитано на людей несведущих.

А вот что говорит он обо мне. Рассказывает, как создавалась организация в 36—39-м гг. Многое правильно, а потом начинается ложь. Он признает, что Гран шеф после ареста хотел вести какую-то игру, но и здесь, как утверждает, делал так, как вообще делается в разведках — пожертвовал другими. Называет таких людей, как Гроссфогель, Кац, Максимович, Робинсон (Гарри).

Именно Гран шеф и передал их в руки немцев. При том приводит подтверждения — так сказал Даллин или ктото другой. Он приводит показания и гестаповцев, которые остались в живых. Сейчас в Федеральной республике из руководителей зондеркоманды из трех умер только один — Гиринг. Остались Хейнрих Райзер, выполнявший там ежедневные задания с ноября 1942 года по май 1943 г., и в живых остался Паннвиц, который был арестован в Советском Союзе и возвратился обратно. Однако то, что не подходит из высказываний для Хёне, то он не дает этих свидетельств. Например, свидетельства Хайнриха Райзера. Это был гестаповец, как другие, только, с одной стороны, он был тупым, а с другой — это был единственный человек в зондеркоманде, у которого наши отношения были «равные» — он не верил ни одному моему слову, и я ему не верил. Он бился над тем, чтобы доказать в Берлине, что я — Отто — делаю свое дело, имею свое задание, и хотел убедить, что надо это прекратить. Но в Берлине были другие, заинтересованные в продолжении большой игры, и не принимали его утверждений. В мае 1943 г. его сняли. Но за то время, когда он был там, он вел себя настороженно. В разговоре с ним Жиль Перро сказал — есть какие-то оставшиеся бумажки, где говорится, что Гран шеф предал Каца. Услышав это, Райзер подскочил. Ответил: послушайте, если вы станете верить тому, что написано в гестаповских бумажках, вы никогда ничего не разберете. Об этом рассказывает Жиль Перро в своей книге.

— Вы должны знать, что каждый из нас по своей линии, все, кто был из СС или из абвера, каждый доносил в Берлин то, что он хотел, и то, что считал нужным.

Райзер сказал:

— Треппера обвиняют в арестах его людей?! Но эти аресты я проводил. Я арестовал Каца.

Он рассказал, при каких условиях это было сделано.

Он же арестовал Гроссфогеля, Максимовича. Треппер никого не выдал. По очень простой причине. У нас было критическое положение, мы должны были вести большую игру, мы знали, что Треппер имеет единственную возможность поддерживать радиосвязь через Компартию Франции. Мы знали, что если не привлечем его к большой игре, то она у нас провалится. Поэтому было бы абсурдом предъявлять ему какие бы то ни было требования в отношении людей. С самого начала он сказал — я полицейским, шпиком не являюсь. И нам это не нужно было. Ну а то, что я был прав, говорит Рейзер, что Отто вел свою игру, теперь все мы об этом знаем. Он вспоминает, как выезжал когда-то с охраной в тот раз, когда я будто бы передавал документы Жюльетт. Понятно, говорит он, я тогда не доверял Жильберу, но я не знал, как он мог в одно и то же время написать настоящее донесение для своего Центра, для Директора, который разоблачал наши планы, нашу игру.

Есть еще одна линия. Автор книги Хёне рассказывает о Гарри. Это важно в том отношении, что в крупнейшей провокации, которую сейчас ведет шеф французской контрразведки Роше, эта линия имеет свое значение. Говорится в книге, что Треппер принимал участие в аресте Гарри Робинсона. А как было дело на самом деле. Гарри в то время, когда у нас еще никто не был арестован, был уже известен гестапо. Этому были свои причины. Его жена была арестована в августе 42-го г. или в сентябре. В августе в Брюсселе был арестован Франц Шнайдер, который был связным между Берлином и Брюсселем, а также между Брюсселем и Гарри в Париже. Кроме того, он был самым близким товарищем Гарри.

Я особо подчеркиваю это потому, что данный факт в ближайшее время займет свое место на широкой арене, связанной с процессом, который предстоит в Париже по моему иску к шефу французской контрразведки.

Гарри был известен гестапо по документам с 1930 г. Но его не арестовывали. К Красному оркестру он никогда не принадлежал, мне никогда не подчинялся. Еще весной 41-го г. я сообщил Директору, что есть такой-то Гарри, с которым вот уже несколько лет мы не находимся ни в какой связи. Подозреваем его, что он является французским агентом, возможно, и агентом других стран. Ответили, что, если считаете нужным, можете встретиться, если сможете получать информацию без угрозы для организации, получайте... Я его встретил, и он открыто сказал мне, что вот уже несколько лет как порвал с Разведупром, что он не согласен с ними, что его подозревали в связях с французами. Что касается французов, сказал он, то я не являюсь французским агентом, но работаю с ними. Этого он не скрывал. Когда я ему сказал, что у нас это запрещено, что это не вопрос, что во время войны мы считали их за врагов, но из-за сохранения нашей сети не разрешено связываться с агентами, пусть даже союзных стран. Мы работаем самостоятельно, но если Директор считает, что можно какие-то материалы получать, это его дело.

С Гарри отношения сложились так: я никогда не знал его людей, он сам сказал, что может давать материалы, но он не станет рисковать своими связями и передатчиком, который имел в своем распоряжении. В своем распоряжении он имел и информаторов. Кроме того, у него было много информаторов среди французов. По моему мнению, он еще до войны был связан с англичанами, так как жил там. Подобрал связиста, который раз в месяц встречался с ним, получал материал, который мы и отправляли в Центр. Потом, когда Гарри остался без средств, я поддерживал его материально из средств своей фирмы «Симэкс». Но связей, прямых контактов у нас с ним не было. Когда у нас начинались провалы, я его уведомил, что «Симэкс» провалился, дальнейших связей не было. Знаю также, что о моем аресте он узнал через несколько дней.

Зондеркоманда его все не арестовывала потому, что искали других его сотрудников. Но вот во второй половине декабря решили его взять. Тогда произошло следующее: однажды утром пришел ко мне Берг, который занимался мной, и сказал:

— Слушайте, Отто, Райзер хочет провести одно дело, которое может плохо кончиться для вас. Из Берлина он не получил разрешения, но сегодня произойдет арест Гарри. Участие в аресте принимают 50 французских полицейских. Все они имеют фотографии Гарри. Кроме того, те, которые следят за ним, знают, где он живет. Нам удалось выманить его на одну встречу, и Райзер хочет вам сказать, что вы должны поехать вместе с ними на место ареста. Знайте, что он до нужного места вас не довезет, но хочет проверить, как вы будете себя вести.

Я ответил:

— Если Райзер хочет привезти меня к тому месту, где должен произойти арест, значит, из большой игры ничего не выйдет. Там, на этом месте, с Гарри могут быть другие люди из его охраны, увидят меня, и все провалится.

Берг согласился. Он сказал:

— Имейте в виду, что Райзер хочет сообщить в Берлин о вашем отказе, и это будет доказательством того, что вы не искренни с нами и осуществляете свои планы.

Так я был подготовлен к предстоящему разговору.

Когда Райзер вызвал меня, он сказал:

— Ну, господин Отто, сегодня вы поедете с нами, будем арестовывать Гарри.

Я спокойно ответил:

— Пожалуйста, могу ехать.

Меня посадили в машину вместе с Бергом. Машина метров на двести не доехала до места ареста, а Гарри вообще не был арестован на том месте, где предполагалось. Так как его знали, за ним от самого дома следили и арестовали в другом месте.

Потом Райзер сказал, что он сообщил в Берлин, что Отто участвовал в аресте Гарри Робинсона. Дело с арестом имело дальше смешные последствия. Приехал Гиринг, поднял страшнейший скандал Райзеру, потому что в этой депеше, которая пришла в Берлин, было сказано, что я участвовал в аресте. Гиринг возмущался — что вы, с ума сошли! Хотите сорвать нашу игру. Возить человека, чтобы другие его видели. Райзер ответил.

— Я не такой дурак. Мне нужно было проверить Отто. Мы его до места не довезли.

Откровенно говоря, если бы я знал, что меня довезут до места, я бы поехал сам. С каким намерением? Для меня тогда было бы ясно, что из большой игры ничего не будет. Тогда я бы мог сорвать этот арест, т. к. у Гарри, несомненно, должны были находиться здесь свои люди. Значит, игра бы лопнула. А во второй половине декабря у меня не было еще твердой уверенности, что в Москве знают о задуманной игре. В декабре еще решалось, будет ли игра или нет, все это зависело от того, как я отнесусь. Был и второй план — если не удастся начать большую игру, тогда сделать большой процесс, открытый, в котором будет показано, что шпионами являются коммунистические деятели. Это только они шпионят, среди них очень мало французов, там какие-то эмигранты из разных стран, среди них много жидов и так далее. Я знал, что арест Гарри мог бы сильно подкрепить эти позиции. Гарри был когда-то известен как коммунистический деятель, когда-то имел большие связи с Мюнценбергом{112}, с Фюрбертом Дроздом{113}, с одним из тех, который был секретарем Коминтерна. Этого нельзя было допустить.

Хёне говорит в своей книге: ну, что ж, для Домба, чтобы вести игру, снять несколько пешек не имеет никакого значения. В разведке это не имеет значения, если идет большая игра. По поводы игры он говорит так: эта игра велась до половины 43-го г., до того времени, когда военные специалисты отказались давать секретнейшие важные материалы, которые требовал Центр. Надо учесть, когда перед Директором я раскрыл наличие игры, от него шли такие требования, что они вызывали панику среди военных специалистов. Было ясно, если дать другие данные, Центр мог бы проверить подлог, и это сорвало бы игру, а такие лица, как Гиммлер и др., стоявшие за большую игру, требовали, чтобы командование не отказывало и давало эти материалы, утверждали, что если Директор предъявляет такие требования, значит, игра уже провалилась, и он просто оставляет Германию в дураках.

Хёне об этом пишет. Лучшее доказательство, считает он, это побег Домба. Так'как Домб спохватился, что эта игра ничего не стоит, то ему незачем было рисковать своей жизнью, и он сбежал. Но это была ложь. Мой побег был вызван тем, что в это время был арестован Пориоль, тот, который нас связывал с ЦК Французской компартии и через которого шли все наши материалы, и если бы в зондеркоманде его удалось бы сломить, то я был бы конченым человеком. Пориоль был арестован 15 августа 43-го г., и я ждал, что вот-вот дверь откроется, и меня сразу потянут на виселицу. Но Пориоль держался как герой, в январе 44-го г. он был приговорен к смерти. Его каждый день вызывали и требовали — сообщи, что отправлял Отто через вашу линию связи в Москву, и тогда сохранишь жизнь. Он отказался выдать тайну и предпочел смерть. Виновным оказался тот же Паннвиц, который приказал его и Сюзану Спаак, тоже находившуюся в курсе проводимой игры, расстрелять за несколько дней до освобождения Парижа.

В своей же книге автор пишет, что Домб как умница и разведчик бежал, что наступил конец игры. Здесь он врет без стеснения. Дело в том, что сам Паннвиц участвовал в игре не только до окончания войны, но и отправлял в Москву шифровки еще через две недели после войны по требованию и запросам Директора. Тогда Паннвиц и Кент находились в Верхней Австрии. А ведь еще с февраля 43-го г. зондеркоманда, руководство в Берлине, германская разведка были уже под лошадью, а не на лошади, как всем им казалось. Это произошло потому, что мы с товарищами провели.

Хёне в своей книге утверждает, что для них в половине 43-го г. игра была закончена. Врет без конца! Врет и еще в одном. Он хочет доказать, что все отправляемое из Берлина в связи с игрой будто не имело значения. Это просто глупо. Об этом же знает лучше Генштаб Красной Армии. Мне один осведомленный человек говорил, что если Жуков рассказывает, чего добивалась советская разведка в разных странах, это уже само говорит об успехах нашей разведки. Кроме того, когда вручали ордена в Берлине и в официальных документах подчеркивали соучастие в антифашистской борьбе, естественно, что автор старается уменьшить впечатление, которое оставляют данные факты на читающих людей.

Последний раздел книги Хёне называется «Легенды и действительность». Он говорит здесь: да, Гран шеф сделал кое-что серьезное, важное, но создали легенду — многие из тех, кого считают героями, на самом деле предатели.

Я так подробно говорю об этой книге потому, что на этом все еще не заканчивается. Книга Хёне в прошлом году была переведена на английский язык. Она сделалась, я бы сказал, библией для всех антисоветчиков, для той грязной возни, которую они намеревались сделать. Эту книгу прежде всего взяла на вооружение французская контрразведка.

К характеристике Хёне следует добавить следующее. В 66-м г. это было в то время, когда Жиль Перро собирался издавать свою книгу в Гамбурге в прогрессивном издательстве, тогда Хайнц Хёне предложил Перро, что он напишет серию статей об этой книге. Перро на это согласился. Летом 68-го или 69-го г. в «Шпигеле» шла серия статей о Красном оркестре. Что этот ловкач сделал. Он снова стал работать ножницами, повырезал из книги Перро какие-то материалы о Франции, Бельгии, обо мне, а потом, когда должен был перейти к действиям берлинской группы, заявил, что он даст материалы более новые. Тогда и появились первые цветочки, которые перешли потом в книгу. Использовал очень грязный способ — подозрение комбатантов берлинской группы Красного оркестра.

Как это влияет на других. Здесь мы подходим к другому событию, местом которого является Франция. Началось это в апреле этого года. Моя жена получила разрешение навестить сыновей. Чтобы не ездить в Канаду или в Израиль, было решено, что сыновья приедут во Францию. Она подала заявление в посольство Франции с просьбой о предоставлении визы. Надо сказать, что в посольстве всегда было очень хорошее отношение к Красному оркестру. Доказательством этому может служить хотя бы то, что когда в 68-м г. в Варшаве был де Голль, совершенно неожиданно я получил приглашение на прием к де Голлю. Я постарался узнать, в чем дело. Тогда мне сказали — дело в том, что де Голль читал книгу Перро о Красном оркестре. Раньше читал его книгу о десанте при вторжении англо-американских войск во Францию. Книга очень критическая, рассказывала об английской разведке, которая жертвовала сотнями людей. Книги понравились де Голлю, и Перро получил от него личное письмо, в котором он поздравлял Перро с такой хорошей книгой. Когда Перро написал книгу о Красном оркестре, он отправил ее де Голлю. Через месяц-полтора получил от де Голля письмо, который был в восторге. Он написал, что хотя он далек от этих героев, но от всей души поздравляет их.

Когда де Голль приехал в Варшаву, а французы знали, что Жильбер может быть здесь и потому меня с женой пригласили на прием. Де Голль, знакомясь с гостями, проходил мимо меня. Культатташе поздоровался со мной и представил де Голлю.

Таким образом у французов до сего времени отношение ко мне было хорошее. Когда теперь жена должна была ехать во Францию, пошел я в посольство, принял меня французский консул, все была прекрасно. Жена в последние годы несколько раз бывала во Франции, и ей всегда разрешали поездки. Не возникало никаких трудностей. Теперь, когда я пришел, консул хорошо меня принял. Но у меня еще не было с собой паспорта жены — я получал визы в других консульствах. Польскую визу получил за 24 часа. Консул попросил меня через несколько дней прийти.

Когда я пришел через несколько дней, консул очень вежливо, но взволнованно сказал, что сожалеет, но должен ждать ответа из Парижа. Я понял, что здесь идет какая-то игра. Через четыре дня он мне сообщил, что очень сожалеет, но ответ пришел негативный. Из того, что он узнал, ответ был дан под влиянием французской контрразведки, которая заявила, что не хотят, чтобы жена бывшего Гран шефа приезжала в Париж.

Мои отношения с французской контрразведкой имеют длинную и давнюю история. Прошло уже сорок лет, это далекая история. Во Франции во времена Тардье{114} велась страшнейшая кампания против руководства компартии. Тогда провалилась группа Разведупра во Франции. Реакционные силы, инспирированные французской контрразведкой, утверждали, что всю эту, как они говорили, шпионскую работу в пользу Советского Союза вело руководство Французской компартии. Второе утверждение заключалось в том, что один из главных редакторов «Юманите» — Рикье, который был арестован, все выдал в контрразведке, всех работников советской разведки. Это было, как взрыв бомбы, наделало много шума. Надо сказать, что тогда я в разведке не работал, знал только некоторых товарищей оттуда, но руководил коммунистической работой среди эмигрантов во Франции. Поляков, евреев и других. Мы опасались, что начнутся репрессии в отношении ряда руководителей ЦК, кроме того, и против меня. Тогда на некоторое время уехал из Франции Жак Дюкло. Повсюду кричали — шпион Дюкло! Ожидалось, что в отношении меня тоже будут репрессии.

Нужно признать, что один из товарищей, который и сейчас еще живет в Москве, сделал большую глупость. Он был одним из моих близких друзей. Я не знал, что он работает в разведке, думал, что он на какой-то нелегальной работе. Однажды без всякого предупреждения он сказал мне:

— Слушай, здесь один товарищ должен был прислать письмо на твой адрес. Ты не получал его?

Говорю нет. Он так и сел. Говорю — как же ты мог так делать. Через несколько дней снова спрашивает меня — нет ли письма. Его не было. По всей вероятности, переписка попала в руки полиции. Конечно, отругал его — как же так: я нахожусь на легальной работе, а ты шлешь на мой адрес нелегальные письма. Я не знал тогда, находится ли он на нелегальной работе польской компартии или связан с советской разведкой. Но когда начались аресты, я получил указание ЦК — лучше уехать из Франции. Компартия Франции направила меня в комуниверситет в Москву, и так я уехал. Мне все это не особо грозило тогда. Но я говорю об этом потому, что сейчас все это снова поднимается во Франции. То, что для меня не было особой угрозы, подтверждается хотя бы тем, что жена с сыном, который родился у нас в 31-м г., оставались во Франции еще около года. Потом тоже приехала в Москву.

Началась провокация в апреле этого года. Организовал ее Жан Роше (по-французски Рошет — с буквой «т», но читается Роше). Он директор ДСТ — Дирексион Сирвеянс де Теритуар (Дирекция наблюдения за территорией). Это контрразведка.

ПРОДОЛЖЕНИЕ БЕСЕДЫ С Л. 3. ДОМБОМ, Варшава, 15.06.1972 г.

Кто же такой месье Жан Роше? Этому господину теперь приблизительно 52 года. Когда началась война 39—40-го гг., ему было лет двадцать. Он не торопился в армию на войну, ни в партизаны после поражения Франции. Роше спокойно использовал эти годы для подготовки своей карьеры государственного чиновника. Война шла войной, другие боролись за него, а он по протекции вступил на чиновничью должность и с помощью протежирующих ему лиц добился того поста, который теперь занимает — директор французской контрразведки.

Что он представляет собой сейчас? Из того, что мне рассказывали французские товарищи, которые прекрасно его знают, из рассказов писателя Перро, из того, что известно по французским газетам, это очень большой ловкач, который за большие деньги может продаться кому угодно. Здесь надо сказать, что покупать людей из французской контрразведки или разведки никогда не было трудно. Дело только в цене, а цена не зависела от того, кто давал эти деньги. Решало, кто больше давал.

Этот Жан Роше с 49-го г. — после возникновения Боннской республики очень близко сдружился с генералом Геленом, руководителем западногерманской разведки, известного своей деятельностью против Советского Союза и соцстран. С одной стороны, Роше был другом Гелена, но почему ему надо было жить на два жалованья — на французские и немецкие деньги? Прибавилось еще третье жалование — он стал доверенным лицом американской разведки Си-Ай-Эй{115}. Теперь он почувствовал, что может начинать свои самостоятельные действия.

Ради объективности должен сказать, что не хочу относить все сказанное к французской контрразведке в целом. Вероятно, там есть и очень честные французские патриоты. Но известно было всегда, что здесь существовали различные сферы влияния, различные группы, связанные с разными государствами. Конечно, меньше всего там было людей, сочувствующих соцстранам и Советскому Союзу.

На протяжении многих лет этот Роше славился организацией разных провокационных дел, при которых он постоянно проваливался. Вот несколько примеров.

1. По рассказу Жиля Перро. Когда французская контрразведка узнала, что Перро подготавливает книгу о Красной капелле, Роше под давлением американской стороны, а в первую очередь под влиянием Гелена, предпринял много попыток, чтобы задержать эту книгу, чтобы она не вышла в свет. Дошло до того, что обращались к Перро и главному директору издательства «Фейяр». Обращались с предложением и говорили примерно так:

— Мы знаем, что теперь Франция считает своими друзьями Польшу и Советский Союз. (Было это в 67-м г.) Но зачем же писать книги, которые прославляют советскую контрразведку, советских разведчиков. Кому это нужно. Надо сказать, что «Фейяр» — одно из самых крупных издательств Франции и отличается своими демократическими взглядами. Здесь вышел четырехтомник воспоминаний Жака Дюкло, вышли в прекрасном издании мемуары маршала Жукова.

Директор издательства сказал им прямо: для меня в первую очередь имеет значение бизнес. Я издам эту книгу. Я прочитал ее, и она вызывает огромный интерес, книга будет иметь большой успех.

Представители контрразведки обращались непосредственно и к самому автору, хотели разными способами его купить. Добивались одного — чтобы он сократил хотя бы ту часть, где он обвиняет руководителя зондеркоманды — Паннвица. Зачем такую страшную, черную картину показывать. С другой стороны — уменьшать его восторг перед Гран шефом и другими комбатантами Красного оркестра, которые погибли. Перро заявил им, что не намерен ни одним словом менять текст книги. Тем дело и закончилось. Книга появилась в мае 1967 г.

Контрразведка отомстила. Как? За три дня до появления книги в магазинах она провела через минвнутрдел решение о запрещении въезда во Францию Леопольду Трепперу. Когда об этом узнали и поднялся шум, а об этом писала и швейцарская и французская пресса, шум нарастал, и наши друзья хотели обратиться к премьеру по этому вопросу. Узнав об этом, я сказал им, что не стоит этого делать. Я не собираюсь ехать во Францию. А предполагалось, что приезду его сопутствовали бы торжественные митинги, встречи и т. д. Дело, конечно, не в самом Треппере, но все относилось бы к Советскому Союзу. А этого не нужно. Так это и закончилось, но всем было известно, что такой запрет существует.

Когда в 68-м и 69-м гг. был здесь де Голль, на приеме, когда меня обступили французские и бельгийские журналисты, сотрудник французского посольства спросил меня — когда вы, господин Гран шеф, собираетесь посетить Францию. Это был военный атташе из французского посольства в Варшаве. Я ответил:

— Навестить Францию? Но как же я могу это сделать? У вас же, кроме правительства, самостоятельно действует и решает ДСТ, которая запретила мне въезд во Францию.

Кругом раздался смех. К тому же Шанселье, бельгийский представитель, сказал:

— Да, да, вы еще не совсем понимаете, какую силу там в правительственных кругах имеет у них контрразведка. Но, пожалуйста, господин Домб, приезжайте в Бельгию. Вы увидите, как примут вас правительство и весь народ.

На это военный атташе Франции все же сказал:

— Ну, господин Домб, не думайте, что вся власть уже в руках ДСТ. Заверяем вас, если захотите навестить Францию, тогда правительство даст на это разрешение.

Я напоминаю, что все эти разговоры по поводу ДСТ и насчет его шефа еще тогда были известны. Потом все это утихло. Чем он попытался вредить во Франции. Контрразведка, когда эта книга появилась, когда она завоевала успех, в одном реакционном журнальчике появилась статья, что Жиль Перро — агент Советского Союза, книгу написал по заданию советской разведки. Гран шефа давно нет в живых, его убили в Советском Союзе во времена Сталина, но в Польше нашелся человек очень похожий на Домба. А так как в Советском Союзе теперь спохватились, что путем пропаганды в Европе можно много нажить на Красном оркестре, то и началось все это дело.

Понятно, что такая версия вызвала смех, но должен сказать, что сразу после появления статьи в этом журнальчике, здесь, в Варшаве, ко мне поступило предложение крупнейшего иллюстрированного журнала «Пари матч», который выходит тиражом в два с половиной миллиона, с просьбой: не захотел бы я принять их сотрудника, который сделал бы несколько снимков. Согласовав с соответствующими инстанциями, я дал такое согласие, и они приехали.

Зачем? Хотели сделать целую серию снимков, чтобы потом всей этой серией и доказать, что Леопольд Домб — это тот человек, который действовал во Франции, гестаповский снимок которого помещался рядом.

Затея французской контрразведки так ничем тогда и кончилась. Но его делишки были известны. Было время, когда Роше заявил, будто он раскрыл сеть польских разведчиков. Несколько человек было арестовано. Это было лет десять назад. Других выслали из страны. Но особый зуб у Роше был на Жиля Перро. Перро, кроме того, что он писатель, адвокат. Сын крупнейшего адвоката Франции. Человек с большой настойчивостью. Для него бороться с этой бандой было делом собственного престижа. В чем это проявилось?

Если не ошибаюсь, года три назад во Франции был арестован сын одной из наших известных героинь Красного оркестра, немки Кете Фёлькнер, Ганс Фёлькнер, лет сорока, был арестован ДСТ в Париже. Он якобы явился в кафе де ля Пе (одно из крупнейших кафе Парижа) в тот самый день, когда я приехал в Париж. Там он ждал человека, но явились люди из контрразведки, и его арестовали. Но я вообще после войны не бывал в Париже. Как я говорил, существует запрет на мой въезд во Францию. Роше создал крупнейшее дело против Фёлькнера, которое основывалось на показаниях какого-то чиновника — директора департамента НАТО, но он уже умер несколько лет назад и как будто перед смертью сказал своей секретарше, что связан с разведкой ГДР и если кто-то приедет, надо его убрать. Так что все обвинение было на основании слов человека, которого нет в живых, на показаниях секретарей и еще какой-то женщины. А так как в Париже появился Ганс Фёлькнер и они знали, что он сын Кете Фёлькнер. (Ганс Фёлькнер после войны до 18 лет жил в Париже, работал на автозаводе и во время забастовки как активист был выслан из Франции.) Арест произошел перед какими-то выборами во Франции. Распространили версию, что Красный оркестр продолжает жить. В бульварной газете «Франс Суар» появилась целая страница с заголовком «Арестован полковник Фёлькнер, сын известной героини Красного оркестра Кете Фёлькнер». А посередине страницы печатает мое фото с подписью «Шеф Красного оркестра живет в Варшаве». Больше ничего. Но это было понятно. Гран шеф живет в Варшаве и, по-видимому, продолжает дирижировать оркестром.

Одним из адвокатов Фёлькнера был Жиль Перро. Были и другие крупнейшие адвокаты. Перро выступал во французской прессе и доказывал, что никаких обвинений нет, а дело простое — сын Кете Фёлькнер поклялся, что он отомстит за смерть матери, и так как НАТО готовит новую войну, в первую очередь против ГДР, то если и искал какие-то связи, то надо понимать, что его толкало на это.

Мы знаем, что значит фабриковать доказательства. Дело кончилось тем, что на основе таких доказательств Ганса Фёлькнера обвинили в том, что он действовал не только в пользу ГДР, но фактически в пользу Советского Союза. Это была попытка доказать, что разведка Советского Союза действует, Красный оркестр продолжает играть. Ганса Фёлькнера приговорили к десяти годам заключения. Судья хотя и приговорил его, но сказал так:

— Я умышленно даю десять лет, чтобы дать возможность осужденному поскорее быть дома. Если я дам ему четыре или пять, он будет сидеть весь срок. Если я дам ему десять лет, то его обменяют.

Жиль Перро с тех пор продолжает бороться за его освобождение, навещает его. Думаю, что еще в этом году он будет освобожден. Сейчас находится в тюрьме неплохой, этого добился Перро. Два раза в год он имеет возможность встречаться с семьей — с женой и детьми, которые приезжают из Берлина во Францию.

За все это и за другие дела Перро решил отомстить контрразведке. Два года назад возникла новая крупнейшая афера. Арестовали так называемого известного югославского шпиона. Выступает сам месье Роше с какими-то доказательствами. Кроме того, дискредитирует одного из директоров департамента министерства, добивается приговора в 15 лет. Перро встретился с осужденным в тюрьме, где находился Фёлькнер. Тот начал ему рассказывать о своей жизни. Кончилось тем, что Перро, глубоко уверенный в невиновности югослава, взялся за его дело. Арестован он был по каким-то политическим мотивам. Перро с другими адвокатами стремится раскрыть эту загадку. Постепенно устанавливают, что дело было в следующем: Роше через разведку Федеративной Республики Германии был связан с усташами — реакционными эмигрантами из Югославии. Решили, что пришло время повлиять и противодействовать франко-югославскому сближению. Перро начал действовать, требуя пересмотра дела. Дело зашло так далеко, что его вызывали в министерства внутренних дел и иностранных, где в секретном порядке просили его, чтобы он это дело теперь оставил. Хотя бы отложил на год, два ради политических соображений.

Перро возразил — нет, человек не виновен, здесь грязное дело ДСТ, и мы молчать не будем. Он добивается, что дело передают в Верховный трибунал, этого, так называемого шпиона освобождают и восстанавливают честь дискредитированного директора департамента. Президент вручает ему высшую степень ордена «Ле жен ду нер».

После этого Жиль Перро пишет книгу, разоблачающую французскую контрразведку. Вышла она в 69-м г. и называется «Досье сенконтьен». Это резкая сатира, прекрасно написанная против французской контрразведки. Сюжет кратко такой: французская контрразведка полагает, что в одной из стран во французском посольстве действует нераскрытый крупный шпион. Автор иронически показывает, как растет досье, как пухнет эта папочка. Все это очень смешно написано и едко. Роше и другие не могут ему простить этого, но вся Франция потешалась над Роше и его контрразведкой.

Позже Роше имел провалы и другие. Год назад весь мир читал о том, что работники того же ДСТ запутаны в крупнейшей афере по торговле наркотиками, запутаны вместе с американцами. Вся Франция кипела. Блюстители чистоты и порядка занимались торговлей наркотиками!

Я дал только несколько примеров, показывающих, что представляет собой Роше. Он всегда был ярым антисоветчиком, действовал всегда по указке Бонна, Вашингтона и т. д.

Вот теперь следует рассказать о затеянной провокации, которая направлена против меня, а фактически против Советского Союза.

Как известно, на протяжении некоторого времени, после личной трагедии, которую я пережил, связанной с тем, что в результате политики Гомулки мои сыновья уехали из Польши, а я поставил перед властями вопрос о том, чтобы получить возможность соединить свою семью. Независимо от меня в странах, где меня хорошо знают, начались дружеские демарши в отношении того, чтобы мне было предоставлена возможность объединить мою семью. Достаточно сказать, что к Гереку обращались такие люди из Франции, как Арагон{116}, как бывший министр культуры Мальро{117}. Они прямо говорили — мы обращаемся по-дружески. Примите во внимание, что Домб — это не только польский гражданин, он принадлежит нам всем по совместной борьбе, учтите его возраст, его болезнь. Это тот человек, который всю жизнь отдал коммунистическому движению, был, есть и остается коммунистом. Все это, понятно, не понравилось господину Роше. Воспользовался он таким случаем. Когда в марте моя жена после получения паспорта, а это было согласовано с ЦК партии, должна была уехать для встречи с сыновьями, было решено, что она встретится со всеми в Париже, для того чтобы ей не ездить в разные страны. Жена за последние годы получала визы для поездок во Францию, бывала там, хотя всегда говорила по возвращении — постоянно имела почетный караул вокруг себя, состоящий из полицейских агентов. Это было с момента приезда до отъезда. Но это ей не мешало. Во Францию она приезжала официально. Была приглашена в гости Жилем Перро, жила у него на квартире в Париже, жила в его загородном доме в Нормандии, где он работает. Все было открыто. В последний раз, когда она обратилась за визой, обычно она сразу же получала визу, ей не приходилось ждать три недели. Обычно спрашивали — вы жена Гран шефа? Да, Домба. — Для вас не требуются никакие формальности, — и тотчас выдавали визу.

На этот раз в марте этого года сообщили, что, к сожалению, должны ждать ответа из Парижа. Ответ пришел отрицательный. По этому поводу французы подняли шум.

До этого процесса осталось четыре месяца. Назначен он на 10.10.1972 г. Срок достаточно большой и не такой большой. Дело в том, что общественное мнение в Европе при содействии Советского Союза и Польши должно реагировать на эту провокацию, т. к. я еще раз говорю об этом, данная провокация, о чем я писал в ЦК ПОРП, чтобы там знали: данная провокация направлена в первую очередь против Советского Союза, а стало быть, и против Польши. Конкретно же это провокация против Красного оркестра. Роше очень ясно акцентирует свое внимание на книге Хёне. Это значит, что сегодня он поднял вопрос в отношении меня, а завтра найдутся другие провокаторы и поднимут то, что будет касаться других руководителей Красного оркестра, берлинской группы, которых Роше обвиняет в еще более страшных преступлениях. В предательстве. Ведь реакция издевается по этому поводу, заявляя, что предатели получили самые высокие ордена Советского Союза. Об этом говорится и в книжке Хёне. Значит, завтра другая кучка реакционеров-антисоветчиков, живущих, скажем, в Федеральной республике, по примеру Роше, начнут пользоваться теми же аргументами в отношении берлинской группы. Поэтому к данному вопросу нужно иметь подход политический, не считать это дело только делом Домба, знать, что угрожает, что это часть деяний реакционных сил, которые находятся и в Западной Германии, и во Франции. Нужно самыми различными средствами, широким фронтом противодействовать.

Хотел бы здесь обратить ваше внимание на некоторые события.

БЕСЕДА С Л. 3. ДОМБОМ, Варшава, 15.06.1972 г.

Обратились к министру внутренних дел с запросом — почему жене Леопольда Домба, бывшего руководителя Красного оркестра, запрещается приехать в Париж для встречи с сыновьями. Стало известно, что ДСТ — французская контрразведка готовит свою грязную новую провокацию.

И вот начинается в «Монде», в ФРГ — сообщения директора ДСТ Жана Роше и ответы Жиля Перро. Первое заявление он публикует в «Монде», где-то около первого апреля этого года. Он заявил:

1. В отношении мадам Домб не имеем абсолютно ничего. Доказательством этому является то, что несколько раз она в последние годы приезжала в Париж. Если мы сейчас ей отказали, то не хотим, чтобы она использовала встречи с сыновьями для какой-нибудь кампании.

Фактически на этом должно бы все кончиться, но здесь и начинается провокация.

Если мы имеем какие-то претензии, говорит дальше Роше, то это к месье Домбу, который во время войны на протяжении долгих лет состоял в советской разведке, вел борьбу с Францией. Кроме того, в отношении которого, по некоторым нашим источникам, во время войны он в какой-то степени сотрудничал с немцами. По этим источникам, по его вине попались в руки гестапо, например, такой крупнейший деятель Красного оркестра, как Гарри Робинсон. Кроме того, по тем же источникам он виновен в аресте де се коре режионель — людей его вероисповедания (евреев).

На это идет ответ. Начались протесты в прессе. Даже в такой консервативной газете, как «Фигаро», было написано — мы не понимаем одного, что это Роше вздумал солидаризироваться с единоверцами Гран шефа. Часть семьи находится в Израиле. Там, вероятно, должны с ним расправиться, если он когда-то предал, выдал евреев. Да, Роше еще в первом своем заявлении сказал так: нам известно, что он находился в тюрьме в Советском Союзе. Даром не сажают. Роше ни словом не обмолвился — в какое время это было, что после смерти Сталина происходил пересмотр дел, реабилитация.

В прессе французской началось что-то невероятное. Говорят так: месье Роше был бы очень хорошим сотрудником аппарата Берии потому, что он исходит из того положения, что со времен Берии все являлись виновными. Но как это приходит в голову, если руководство Коммунистической партии Советского Союза, советское правительство специально на XX съезде приняли меры о восстановлении совзаконности, а трибунал поеле смерти Сталина приговорил Берия к смерти. Абакумова, Деканозова — всех, кто был виновен в нарушении законности. Как же это получается, спрашивают у Роше, что мы союзники Советской России и наш государственный чиновник берет на себя право никак не вспоминать обо всем, что произошло после смерти Сталина. Он не вспоминает о том, что после смерти Сталина одна из групп по реабилитации, рассматривавшая несколько месяцев дело Домба, при новом руководстве Министерства внутренних дел, с большой объективностью рассматривая вновь дело Треппера и Красного оркестра, сделала свои выводы. 24 мая 1954 г. Верховный военный трибунал Советского Союза вынес решение, в котором говорится, что абсолютно нет никаких данных обвинять его, что он полностью был реабилитирован. Кроме того, имея еще пятьдесят лет, получил пенсию за его деятельность разведчика в пользу Советского Союза. Как же этот французский чиновник в отношениях с другой стороной не принимает во внимание то, что решают высшие инстанции в дружественной стане.

В ответе, подписанном Жилем Перро и другими, было сказано так. Мы знаем месье Роше, его проделки, но он всегда проваливается. На этот раз он еще больше провалится. Мы считаем, что это мерзко, что Роше хочет повлиять на ситуацию по соображениям политического характера, которые впоследствии раскроются через Домба. Цель Роше не только дискредитация Домба, но стремление скомпрометировать советскую разведку, направить свои удары против советской разведки и против Советского Союза. Но мы молчать не будем.

Роше более нагло публикует второе письмо в том же «Ле Монд» — 14 апреля 72-го г. Публикуется под заголовком «Дело Треппера», так же как когда-то печатали «Дело Дрейфуса». Приводится письмо Роше. Остановлюсь только на некоторых моментах. Пишут так: мы получили письмо Директора ДТС, и он пишет:

«В ответ на мое письмо 11 апреля 72-го г. на пятой странице «Ле Монд» пошли нападки в отношении меня. Должен разъяснить, почему мы не дали разрешения на въезд во Францию жене Домба. Здесь хочу сказать, что мы думаем о Домбе.

1. Запрет въезда во Францию Домбу мы приняли 24 мая 67-го г., когда служба контрразведки узнала, что Домб в Польше получил разрешение выехать в Западную Европу. Поэтому мы решили, учитывая, что он может приехать во Францию, запретить ему въезд во Францию.

Из-за его шпионской деятельности во Франции начиная с 1930 г., сначала как агента советской разведсети Фантомаса, а в последующих годах как ответственного за шпионскую деятельность Советского Союза в Западной Европе.

Второе. Из-за очень подозрительного поведения в то время, когда он был абвером арестован в конце ноября 1942 г. Здесь указывается несколько пунктов.

Никак не можем понять, почему в отношении его не предпринимались пытки. Почему Домбу был создан такой либеральный режим в тюрьме. Почему он, будучи арестованным, добился, что получил от немцев паспорт и деньги. Почему ему было дозволено совершить побег из гестапо. Все это очень подозрительно. По некоторым материалам известно, что Домб приложил руку к аресту Гарри Робинсона, одного из наиболее крупных деятелей Красного оркестра. Из документа абвера от 24 марта 43-го г., который мы имеем в своем распоряжении, получается, что после своего ареста Треппер ответствен за арест Робинсона и его сотрудников. Дальше идут еще несколько выпадов против Жильбера.

В своей книге Жиль Перро рассказывает о своем разговоре с Хайнрихом Райзером. С ноября 42-го г. до мая 43-го г. шефом зондеркоманды в Париже. Сейчас он живет в ФРГ. Этот человек среди зондеркоманды фактически был единственным, который имел нюх контрразведчика, и у нас с ним сложились такие отношения, при которых он не доверял ни одному моему слову, и я ему тоже не доверял. Он всегда был настороже. Он был единственный, который постоянно стремился доказать в Берлине, что Отто, Гран шеф, ведет свою игру, что это не тот человек, которого можно купить. Он знает, что делает. Верить ему не надо. Берлин отвергал утверждения Райзера. Берлину нужна была игра. Кончилось так, что Райзер был освобожден от работы в Париже в мае 1943 г. и в июне на эту работу был направлен Паннвиц. Райзер начал кричать, что вы делаете, Отто обкрутил вас вокруг пальца. Он был уверен, что Москва знает о начатой игре.

Пункт третий в выступлении Роше: что еще более подозрительно, это то, что в книге Хёне, которая вышла на английском языке, в издательстве «Секерт и Варбург» в Лондоне, в 1971 г., повторяются все те же самые обвинения. А Треппер, как нам известно, совсем не протестовал против этого, не реагировал.

В заключение он говорит: мы не думаем, что правы те, которые считают, что французский народ виновен в отношении Треппера, что ничего не будет плохого, если он не будет знать о помощи Треппера в борьбе за победу над нацизмом. Поэтому мы считали целесообразным, чтобы Треппер сюда, во Францию, не приезжал».

Это было все то, что написано в письме Роше, опубликованном 14 апреля этого года.

19 апреля Жиль Перро отвечает Роше на это письмо. Ответ большой, почти на полстраницы, и очень сильный, саркастический, который его разбивает. Во-первых, говорит Перро, интересно, что в мае 57-го г. вы, господин Роше, узнали, что польское правительство разрешило Трепперу уехать в Европу. Плохо как-то работает ваша служба, т. к. он уехал в большую поездку за год до этого — не в 57-м, а в 56-м году. Он посетил Австрию, Италию, Израиль, ездил больше двух месяцев, вернулся в Польшу. А вы об этом узнали тодом позже, что он получил разрешение ехать в Европу.

Затем Перро говорит так: вы спрашиваете, кому по душе это дело? Здесь он называет фамилии крупнейших адвокатов, деятелей, которые писали в отношении Роше. Вы по-жульнически поступаете, продолжал Перро, выхватываете несколько слов, которые я сказал, и передергиваете, утверждая совершенно обратное тому, что я говорил.

Жалко, что человек, как вы, руководящий таким учреждением, не знает, что во время войны с нацизмом шла большая игра. Одной из них руководил Треппер. Если бы вы знали суть этой игры, чего он со своими друзьями добился, вы говорили бы иными словами. Вы не удивились бы, почему он был так свободен, имел такие права после своего ареста гестапо. Дело было совершенно иное, каждый день, каждая минута борьбы, независимо от того, как это выглядело, фактически каждая минута таила в себе опасность смерти.

В конце Перро говорит: вы приводите источники, но это давно известно, все это утверждает гестаповская банда. Это все разоблачено уже. Вы называете книгу Хёне, и там вы нашли какие-то доказательства! Весь мир из-за этого над вами смеется!

Что собой представлял Красный оркестр, давно известно и доказано. Скажите лучше, какие антисоветские цели вы преследуете, начиная эту кампанию. Уверяю вас, в этом вам не повезет.

Все это было сказано в статье Перро в той же газете 19 апреля 72-го г.

Могу вас известить с большим удовольствием, что вчера звонил мне из Варшавы Леопольд Треппер, который прочитал ваши обвинения и известил меня о том, что дело по поводу попытки обесчестить его он передает в руки французских адвокатов для предъявления французскому трибуналу.

После этого появился еще один ответ Роше. Напечатан в «Монде» 27 апреля. Здесь начинается шантаж. В предисловии редакция указывает, что она уже напечатала 12, 14 и 19 апреля материалы о «Деле Треппера» и сегодня печатают еще одно короткое письмо Роше. На этом заканчивается начавшийся диалог, хотя в дальнейшем он продлится в иной форме.

Роше пишет: что касается Треппера, мы имеем документы, о которых мы говорили, в которые мы верим. — Дальше идет угроза. — Но скажу одно, если Треппер поставит меня перед французским трибуналом, пусть это делает. Я воспользуюсь. Не будем говорить только о Треппере. Но тогда перед всей общественностью заговорим полностью о всем том, что делала советская разведка во Франции, какую работу она проводила до войны, во время войны и после войны.

Что произошло дальше. Я, со своей стороны, обо всем этом сообщил товарищам в ЦК ПОРП и получил, понятно, разрешение выступить перед французским трибуналом по делу о киевете и попытке обесчестить мое имя со стороны директора французской контрразведки Роше. Теперь уже могу сказать, что дело продвинулось так далеко, что 10 июня 72-го г. в «Ле Монде» появились сообщение, что господин Домб Леопольд обратился к французскому трибуналу с обвинением Роше, директора ДСТ, в клевете. От его имени выступают адвокаты (фамилии дополнительно), и трибунал уже назначил первый день рассмотрения дела на 11 октября этого года.

Называется, в каком трибунале будет рассматриваться дело, кто судьи и т. д.

Самому мне не понадобилось писать в трибунал. Во Франции дело обстоит так: я по телефону передал доверенность, и там у телефона были трое — Жиль Перро и еще два адвоката, которые приняли от меня эту доверенность, чтобы они могли от моего имени выступать. В «Ле Монде» указывается: «По сообщению, которое имеется, господин Леопольд Треппер сделает все, чтобы лично предстать перед французским трибуналом и опровергнуть измышления директора ДСТ».

Так обстоит дело на сей день. Дело это начинает приобретать большое значение, привлекает широкое внимание в ряде стран. Во-первых, потому, что дело касается Красного оркестра, советской разведки, имеет такие глубокие корни давних симпатий в Бельгии, Франции, Голландии, Скандинавии, во всех странах. После появления материалов Роше в разных формах началось движение против Роше. Руководители Сопротивления, еще оставшиеся в живых, разных убеждений, начиная от полковника Реми во Франции (Реми — доверенное лицо де Голля, который руководил военной разведкой французского Сопротивления), все участники Красного оркестра, историки и т. д. Уже предлагают адвокатам свои услуги, заявляют о своем согласии выступить в качестве свидетелей по этому делу. Предвидится, что это будет крупнейшее дело, в котором примут участие свидетели из многих стран. В прессе все это уже находит свое отражение.

Понятно, что у нас, я говорю о соцстранах, об этом пока еще ничего не известно. Знают лишь в редакциях, где читают зарубежную прессу. Но есть реагирование со стороны польской прессы. К примеру, Интерпресс, направляющий материалы за границу, два дня назад опубликовал в датском «Социал-демократе» хорошую, большую статью, сатиричную, в которой говорится о провокации Роше, называя это попыткой возобновления дела Дрейфуса. Указывается, в интересах кого, каких кругов затеяна такая провокация.

Каково мое мнение по поводу того, чья это затея. Дело это затеяли в то время, когда в ФРГ начали демонстрировать большой телефильм о Красном оркестре. Фильм полон клеветы на Советский Союз, на коммунизм, ГДР, на меня. Доказывается, что делала все кучка шпионов советских. А самое главное, утверждается, что руководители, которых считают героями, фактически доносчики, которые выдали, продали своих единомышленников. Заявление Роше было приурочено к тому моменту, когда в Германии шла борьба за ратификацию договоров с Советским Союзом и Польшей. Разными путями реакционеры в разных странах попытались запугать общественное мнение. Указывалось, какая это, мол, была страшная опасность, Красный оркестр продолжает существовать. Уверен, что Роше делал заявление по абсолютному согласию с самыми реакционными кругами ФРГ — Штраусом, группой Гелена. Не исключаю, что также при одобрении кругов Си-Ай-Эй — американской разведки. Роше представляет реакционные французские круги, не заинтересованные в том, чтобы укреплялись и развивались добрососедские отношения Франции и соцстран. Все это напоминает те провокации, которые год назад проводились в Англии против работников совпосольства. Там тоже говорили — совшпионаж повсюду угрожает миру.

Есть и другая сторона дела. У Роше так построено — против Польши у него нет ни слова. Идет игра на инстинктах части французов. Не секрет, что во Франции имеются элементы, которые заинтересованы в укреплении содружества с Польшей, но настроенные против укрепления связей с Советским Союзом, предпочитающие сваливать на Советы все ошибки. Если бы Роше выступил только с личными нападками на меня, это одно дело. Если бы дело кончилось отказом в визе моей жене и они сказали бы — не хотим, чтобы жена Домба приезжала бы к нам во Францию. Было бы иное дело. Но Роше высасывает из пальца. В первом его заявлении было сказано, что мы знаем, как делается все под разными предлогами добиться того, чтобы бывший Гран шеф вернулся во Францию и продолжал там свою шпионскую работу. Откуда это берется? Никогда я не собирался возвращаться во Францию. Зачем ему понадобилась впутывать сюда невесть что. Ведь все основано на лжи. Роше делает меня не только разведчиком, но и руководителем советской разведки с тридцатого года до конца мировой войны.

Фактически моя деятельность по разведке во Франции началась с падения Парижа, с момента оккупации Франции фашистскими войсками. Тогда я начал создавать группу Красного оркестра во Франции. С лета 38-го г. я начал создавать группу разведки в Бельгии, руководил я этой группой до лета 41-го г., потом имел функции контроля над группой до марта 42-го г., а во Франции создал вместе с Гроссфогелем группу летом сорок первого года. Руководил ею до моего ареста и после ареста до освобождения Франции.

Хочу указать на некоторые моменты того, как я буду разбивать доводы Роше на процессе. Скажу откровенно, хотя у меня и здоровье плохое, и переживаний много тяжелых, огорчение от того, что там, где ждал поддержку, ее не встретил. Не получил я поддержки и от советских друзей за последние годы. Нельзя было, никто не имел права ни на минуту иметь какие бы то ни было подозрения в том, что Лев Захарович сегодня не тот, каким он был тридцать лет тому назад. Он уже пятьдесят лет находится в революционном международном движении.

После трагедии, которую я пережил в моей семье, которая фактически была результатом политики Гомулки, моя дружная, очень хорошая семья, воспитанная в Советском Союзе, воспитанная моей женой в самое тяжелое время, — распалась. Мы прожили десять хороших лет с 57-го до 68-го г., когда переехали в Польшу. Скажу, что трагедия была и раньше, — оба моих сына не хотели уезжать из Советского Союза. Михаил и Эдгар были уже взрослые, когда возвратились сюда в 57-м г. Теперь старшему сыну уже 41 год. Тогда он окончил университет, был аспирантом, второй — Эдгар тоже был взрослым, был учителем, работал на социалистической стройке в Братске. Под очень сильным нашим напором они из любви к родителям, семья наша столько лет была разбита, согласились и поехали в Польшу. Эдгар вернулся обратно в Советский Союз, окончил университет, аспирантуру, вел докторскую работу литературоведа — русская литература XIX века — и снова вернулся в Польшу только в семидесятом году.

Самый старший, который работал здесь в ПАПе (Польское агентство печати), тоже готовил в Москве свою докторскую диссертацию. Самый младший вернулся из Советского Союза ребенком. В Варшаве окончил политехникум. Скажу, что десятилетие с 57-го до 68-го гг. было для нас временем очень хорошей семейной жизни, жизни коммунистов. С женой мы поженились еще в 25-м г., а пришлось жить вместе очень немного. Здесь всегда были какие-то причины. То нелегальная работа и моя, и жены. Дети жили отдельно. Потом Гитлер виновен. Я был там, жена с детьми во время войны — в Советском Союзе, потом Сталин был виновен, когда десять лет меня не было в семье, а жена воспитывала и содержала детей. Потом наконец произошла моя реабилитация. Через три года вернулся в Польшу. Все-таки тянуло сюда, в страну, где я родился, жил. Мои друзья убеждали, доказывали мне, что нужно оставаться в Советском Союзе. Не согласился. И вот мы вернулись. Здесь был в почете. Все было хорошо и с руководством партии. Понятно, что к вопросам Красного оркестра не возвращался. Только в 64 г. впервые связался с советским военным атташе в Варшаве, когда только начали писать о Зорге. Попросил его передать мое письмо в Разведупр. Изложил в нем свои соображения о том, что уже время начать писать о Красном оркестре. Получил ответ через военного атташе. Сообщили, что время такое подходит, но имеются еще некоторые соображения, по которым сейчас говорить о Красном оркестре еще преждевременно. Нужно год-другой подождать.

Потом пришло семейное несчастье — в 68-м г. неумная, дурная политика Гомулки как в других областях, так и в отношении евреев, политика, которую подхватили националисты, шовинисты, антисоветчики — аковцы{118}. Началась антисемитская кампания. Ведь намного легче выступать под лозунгами антисемитизма, чем выступать под лозунгами антисоветскими или антисоциалистическими. Началась эта трагедия, когда несколько тысяч семейств (всего было в Польше тысяч 30 евреев) вынуждены были покидать страну. Детей выкидывали из университетов, людей снимали с работы, исключали из партии. Люди чувствовали несчастье в том, что руководство партии не в силах противопоставить себя этой националистической волне. Так это началось.

Я, как коммунист, считал моей обязанностью высказать свое мнение. В 68-м г. между мной и Министерством внутренних дел пробежала черная кошка. По какому поводу? МВД у нас ответственно за деятельность среди нацменьшинств. Я в это время в продолжении десятка лет руководил организацией, объединяющей польских евреев. Занимался этим я в общественном порядке по поручению ЦК ПОРП. Работа проходила под руководством ЦК. Я начал работу, направленную на установление прочных связей с Советским Союзом. К примеру. Был я директором на языке идиш. По моей инициативе мы связались с советскими издательствами, и в первую очередь с АПН. Мы впервые совместно с АПН, с надписью Москва — Варшава, начали издавать ряд очень важных книг о периоде Второй мировой войны, о героизме, антинацистскую литературу. Эта литература поступала в 24 страны мира. Работа хорошо шла до 68-го г. А когда начались события, я в Минвнутрдел сказал откровенно о своем мнении. Им не понравилось, что я обратился с меморандумом к Гомулке, где написал ему, что в традициях Польской коммунистической партии десятилетиями поддерживалась ленинская национальная политика. Теперь же создается обстановка, когда различные элементы пользуются сложившейся обстановкой, чтобы прервать тысячелетнюю историю еврейского населения на польской земле. Я изложил в письме пятнадцать пунктов и указал, что есть еще время поправить, изменить обстановку. Я подчеркивал, чтобы не преувеличивать влияния сионистов в польском обществе. Дело в том, что сионисты и несионисты в Польше всегда имели возможность эмигрировать из страны. Эмиграция была открыта еще с 44-го г. А те тридцать тысяч, которые остались, были проверены годами. В организации, которую я представлял, было 9 тыс. членов, и около 4 тыс. молодежи. Мы имели издательство, газету, театр, который хорошо работал, и т. д. А здесь все стояло под угрозой ликвидации.

Гомулка получил мое письмо. Утром я это ему передал, а в три часа дня письмо было у него. Он прочитал и отдал одному из секретарей ЦК, чтобы он этим вопросом занялся. К несчастью, это был один из тех секретарей, который был отстранен от работы в декабре 70-го г. — Шелецкий. Крупная сволочь, который положил письмо под сукно. Больше того — отправил Мочару. Понятно, что в МВД были этим недовольны — как так, Домб разрешает себе действовать через их голову. У меня было несколько совершенно откровенных разговоров. Я сказал: я коммунист, к кому же я должен прийти и сказать о том, что меня волнует. Сказал, что в 41-м г. отправлял Директору донесения, которые попадали Сталину и ему не нравились. Его политика была такова, что он считал — войны не будет. Я как коммунист, как разведчик, считал своей обязанностью правдивую информацию. Если тогда я решался на это, то как мог я поступить иначе теперь, разве я не скажу вам всю правду? Дела у нас не ладились, и я сказал до свидания. Подал заявление в ЦК, и дело было кончено. Отошел от работы в еврейской организации.

В ЦК были и товарищи, которые меня поддерживали. К примеру, нашу организацию курировал товарищ, который теперь является министром внутренних дел, — т. Отепко. Раньше он был заместителем руководителя адмотдела ЦК. Помогали и другие. Скажу еще то, что я говорил и журналистам зарубежным, отвечая на их вопросы: позиция, которую занимал т. Герек в 68-м г. по нац. вопросу, была диаметрально противоположной позиции Гомулки. Приведу пример. В апреле 68-го г. в Польшу приехал один из редакторов «Юманите». Хотел выяснить, что здесь происходит. Встретился со мной, сказал, что имеет поручение зайти ко мне и от меня узнать всю правду. Ответил:

— Я с тобой разговаривать не буду. Пойди в ЦК. Все, что я хотел по этому поводу сказать, я сказал в ЦК.

Пошел туда, наткнулся на одного из секретарей, который ему наговорил всякую всячину, надул его. Редактор вскоре поехал к Гереку, с которым встретился. Интервью с ним было опубликовано в «Юманите» 19 апреля 68-го г. Герек сказал:

— Слушайте, дорогой товарищ, у меня в Силезии нет никаких сионистов. У меня евреи — рабочие или не рабочие, все они вместе с нами, с польскими рабочими, с рабочим классом и партией совместно строят социализм. У меня нет к ним никаких претензий.

Это был очень тяжелый момент. В разных городах закрывали отделения еврейской организации, исключали из партии. Единственное место, где этого не было, — была Верхняя Силезия, где секретарем партии работал Герек. Где-то в середине апреля я приехал тогда в Катовицы. Там было последнее совещание моей организации с представителями из Силезии. Неожиданно на совещание пришли два товарища. Один сказал, что явился по поручению т. Герека, второй от горсовета. Сказали: заявляем от имени руководства, что мы всегда считали, считаем и будем считать вашу организацию исключительно полезной в нашей борьбе за социализм в Польше. Если здесь возникнут какие-то затруднения в вашей работе, просим немедленно к нам обращаться. Примем все меры, чтобы не допустить антиеврейских акций под видом борьбы с сионизмом. Это было единственное воеводство, где не было ни в прессе такой кампании, ни против членов партии. Возьмите другого товарища, который сейчас министр культуры — Вроньский. Он руководил самым крупным партийным издательством. Он был одним из немногих, который не позволил изгонять евреев из своего учреждения. Есть такой товарищ, который сейчас является председателем Верховного Совета, с которым я тогда имел встречи, — Яблоньский. Он противостоял проводимым националистическим тенденциям. Несчастье было в том, что делать это не всегда ему удавалось. Возьмите того же т. Отепко. Когда я к нему приходил по очень деликатным делам, в 67-м г. он еще имел силу, возможности не допускать через ЦК произвола, который происходил, к примеру, во Вроцлаве и Лодзи. В 68-м при всем его желании он уже ничего не мог сделать. Хочу подчеркнуть, что руководство партии подхватило тогда линию Мочара, лозунги Гомулки. К несчастью, сил у них было тогда недостаточно, чтобы противостоять давлению. Между прочим, в прошлом году, когда я встретился с т. Отепко, это было до его назначения министров внутренних дел, он уже руководил этим отделом по ЦК. Он сказал:

— Знаете т. Домб, жаль, что вы тогда ушли.

Я говорю:

— Как я мог не уйти. Вы помните, как вы старались помочь, и все не удавалось. Я эту политику, которую представляли Гомулка, Мочар, я ее не мог проводить. А в партии старались, но ничем не могли помочь. Кроме того, годы мои были уже не те, и я ушел тогда.

Я хочу еще и еще раз заявить — является ложью то, что мой уход от работы имеет какое-то отношение к агрессии Израиля. В 67-м г. во время израильской агрессии я уехал на отдых в Болгарию. Когда вернулся, узнал, что еврейское общество должно подготовить декларацию об отношении к событиям на Ближнем Востоке. Я знал, что большинство было за то, чтобы подготовить такую декларацию, но в Минвнутрделе подготовили такие дикие формулировки декларации, что с текстом не могли согласиться. В чем была дикость? Здесь весь народ Израиля сваливали в одну кучу. Там не было ни классового расчленения, не говорилось о правительстве и профашистских элементах. Но там говорилось об объективной фашистской роли израильского государства. Всех валили в одну кучу — и правителей, и рабочих, и компартию. Такую декларацию не захотели подписывать. Когда я приехал, связался с ЦК, и достаточно было одного дня, чтобы подготовить политически грамотную декларацию, которая была принята и опубликована. Имела большое влияние в стране. В декларации, утвержденной ЦК, говорилось об израильской агрессии, о классовом подходе к проблеме, требование о необходимости немедленно отвести израильские войска с оккупированной египетской территории. Только мир и братские отношения с арабскими народами, признание прав палестинского народа поможет установить мир на Ближнем Востоке. Говорилось, что будет несчастьем для Израиля, если он пойдет курсом Бен Гуриона, Голды Меир, Даянов и т. д. Опубликовали это в начале июня.

Кто был в то время минвнудел? — Мочар.

Но у реакции в Польше были свои планы. Для нее агрессия Израиля была только трамплином, чтобы перевести все на другие дела. Прямо говоря, чтобы взять власть. Еврейский вопрос не имел для них самостоятельного значения, рассчитывалось сначала использовать Гомулку, а потом отставить его. Возможно, здесь дело было не в самом Мочаре, но в его окружении — в аковцах, националистах.

Так что отношения у нас с МВД были натянутыми. Я занимался тогда тем, что ездил в ГДР, в Советский Союз. Считал, что лучше заниматься полезным делом — Красным оркестром. Обстановка была чудесная, в ГДР напоминало времена Коминтерна, интернационализма. Чувствовал себя среди своих.

Потом, в 69-м г. началась трагедия моей семьи. Началась травля моих сыновей одного за другим. Самого старшего — Михаила, который был редактором в ПАПе, досаждали разговорами. Ему говорили — твой отец был крупным советским разведчиком, вероятно, он и сейчас имеет оттуда задания. А если тебе дали возможность готовить диссертацию в Москве, значит, ты тоже является совагентом. Для одних он. был совагентом, для других он был жидом. Жена у него полька. Сколько она страдала. Она со слезами говорила — почему она, польская женщина, должна так страдать — ее дочь называют жиденком. У нее спрашивают — зачем ты вышла замуж за жида. Она была инициатором их отъезда из Польши.

Когда он пришел ко мне и сказал, что уедет, я ответил ему:

— Зачем тебе уезжать. Тебе всюду будет тяжело. Ты сын того, которого враги называют агентом Советского Союза. Тебя и твоих детей будут считать, что вы советские агенты.

Сын ответил:

— Это хорошо, пусть считают. Это даже почетно для меня, но если всякая дрянь то же самое говорит мне здесь, тем более пытаются выбросить отовсюду как еврея, оставаться здесь не хочу.

Он уехал первым. Потом уехал самый младший — Петр. Сейчас он большой специалист — электронщик в Канаде. Окончил в Варшаве политехнический институт. Послали на такую работу, что сидел на бобах, никуда не пускали. Но директор очень хорошо к нему относился. Сказал ему:

— Коллега, мы отправляем в Советский Союз в Москву лучших специалистов для стажировки и обучения (Это было в 69 г.). А вас мы поставили на первое место в списке отъезжающих.

Работал он в учреждении, связанном с электроникой. Профессора до сих пор вспоминают его как одного из способных студентов. Когда он готовил диплом, профессор спросил:

— А почему, коллега, я не вижу вас в политехникуме.

Тот ничего не ответил.

— Может быть, кому-то не нравится ваши волосы, глаза или нос?

Уезжать в Советский Союз должны были сорок молодых специалистов. Первым был Петр. Однажды он пришел и говорит:

— Смотри, отец, что происходит: 39 уезжают. Я был первым в списке, и я один, который вычеркнут из списка.

Стал успокаивать его. Он ответил:

— Если здесь ко мне так относятся, мне нечего здесь делать, нечего оставаться в Польше.

Ну а третий окончил аспирантуру в Москве, защитил докторскую работу. Учился вопреки провокациям, которые исходили отсюда. Что значит провокации? За месяц до защиты им докторской работы приехал в Москву заместитель директора института по русистике Варшавского университета. Приходит в Московский университет и говорит с профессорами, которые руководили работой сына. Сказал им:

— А вы знаете, кто этот Эдгар Бройде (сыновья носят фамилию матери по конспиративным соображениям).

Ответили — знаем. Прекрасный аспирант, очень деятелен в партийном отношении, был партсекретарем польской группы в продолжении нескольких лет.

— Но он же сын руководителя сионистской организации ТСКЖ{119}, которая в 67-м и 68-м гг. вела борьбу против Польши. А потом я вообще удивляюсь, что у вас здесь столько евреев, у нас их уже почистили...

На советских профессоров это не повлияло. Они сыну сказали об этом, он пошел в польское посольство. Там был очень порядочный человек — культатташе. Он позвонил в университет и сказал — прошу не обращать внимания на то, что говорил приехавший заместитель директора.

Сын хорошо защитил докторскую работу. Приехал в Варшаву. У него была договоренность, что будет работать в Московском университете, но он предпочел поехать в Польшу — направили его в Москву из университета по специальному договору. Однако после возвращения сын побывал в 15 университетах и нигде не мог найти работу. Хотя русисты требовались всюду. Но обычно через несколько дней после восторженных разговоров ему говорили — сожалеем, но вакансий у нас нет. Дошло до тягчайшего положения. Я просто боялся за него. Он сказал — как так, после девяти лет учебы в Советском Союзе я не могу найти себе работы в Польше? Должен жить на деньги родителей-пенсионеров.

В самый последний момент ему предложили наконец должность преподавателя русской литературы в Католическом университете в Люблине. Я об этом не знал. Там сказали, что у них существует порядок, по которому кафедру не предоставляют атеистам, но только верующим. Был только подобный случаи пятьдесят лет назад с известным французским профессором. Тем не менее мы дадим вам работу, не оформляя официально.

Когда он ко мне пришел и рассказал об этом, я ответил ему:

— Нет, сын Домба в социалистической стране не будет преподавать в католическом университете. Это была бы в тысячу раз большая демонстрация антисоциалистическая, чем отъезд из Польши.

Разрешение давалось на отъезд только в Израиль. Долго разрешения не давали, наконец получил его, но на границе хотели снова его вернуть. Он уже не был польским гражданином. Он ответил — отсюда я живым не вернусь, делайте что хотите. Пришло разъяснение из Варшавы, подтвердили разрешение на выезд. Но на чешской стороне его досматривали в продолжении нескольких часов, рассчитывая найти какой-то повод, создать криминальный прецедент, чтобы зацепиться, вернуть. В таком состоянии он уехал в Израиль. Там работает преподавателем в университете в Тель-Авиве.

Товарищам в ЦК я сказал откровенно:

— Перед сыном был выбор — Либо стать преподавателем в Католическом университете, либо быть преподавателем в Иерусалиме. Я предпочитаю последнее. Там он как коммунист, просоветский человек может себя проявить. Здесь работа его в Католическом университете на всю жизнь будет позором для меня и для Польши тоже.

Так получилось с третьим моим сыном.

Много пришлось мне пережить и в связи с работой в Красной капелле. Немецкие товарищи несколько лет назад{120} организовали в Варшаве выставку, посвященную капелле. Пригласили меня, все было хорошо. Получилась чудесная выставка. Но когда Збовид (Союз ветеранов) организовал эту выставку в Кракове, то не только мои снимки, но все, что касалось Домба, было снято. В Збовиде председателем работал все тот же Мочар.

В Варшаве мы остались с женой вдвоем. Без семьи. Тогда в июне 70-го г. я подал заявление о выезде из Польши для соединения с семьей. Мне тогда отомстили. Взяли папочку, мое досье, начали ее наполнять, то было еще время Гомулки. За 7 месяцев накопили бумажонка к бумажонке. Собрали там все — сионист и т. д. Мое мнение, что вот тогда в нашем Министерстве внутренних дел воздействовали на советских коллег, чтобы не выпустить в Москве книгу с упоминанием моей фамилии. Хотя думается, они сделали это еще за год до того, когда я и не собирался подавать заявление о выезде. Потом здесь был декабрь 70-го г., произошли перемены, пришли новые руководители. Товарищи имеют абсолютное доверие ко мне, но ответы на мою просьбу были негативные. Начали этак деликатно тыкать в меня пальцем. Разговоры такие — мы здесь ни при чем, сосед наш не хочет, чтобы вы уехали (сосед — это Советский Союз). Так получал откдз за отказом. В прессе стали появляться выступления, где говорилось о том, что Домба не выпускают из Польши. Так дошло до того, что я дважды обратился к т. Гереку. По всем данным, письма дошли до него. В половине февраля мне позвонили и сказали, что я должен зайти в секретариат ЦК к т. Каня. У нас был очень хороший, дружеский разговор. Он мне сказал так: т. Домб, мы имеем к вам абсолютное идеологическое доверие, так же как и всегда имели его. Надеюсь, вы не подозреваете нас в том, что в вашем деле для нас могут играть национальные вопросы. Ваше дело мы начинаем рассматривать, разбираться. Видим трагедию вашей семьи. Вопрос о вашем отъезде мы понимаем, но он связан с разными вещами. — Здесь я почувствовал намек, что дело зависит не только от наших товарищей, но и от Советского Союза. Он сказал, что мы найдем решение этому вопросу, гуманное в отношении вас, чтобы все было хорошо.

Мы долго говорили о Красном оркестре. Я ему сказал прямо, выложил все, что имел на душе. Рассказал о книге, которая подготовлялась, и о том, что кто-то отсюда, из Варшавы, сказал, что не время и не нужно выпускать ее. Как это повлияло. Сказал о других вещах. Он об этом не знал, и понятно, был удивлен и не удивлен. Встреча кончилась тем, что он мне сказал:

— Теперь дело находится в секретариате. Дам вам мои личные телефоны. По каждому вопросу, связанному с этим, можете обращаться ко мне лично. Все это я буду докладывать на секретариате и т. Гереку. Будьте уверены, что все будет улажено.

Между прочим, он сказал, что, просматривая мои документы, обратил внимание на то, что я получаю маленькую пенсию. Спросил — почему это. Я ему говорю — этот вопрос никогда меня не занимал так уж сильно. В 64-м г., когда я встретил военного атташе Советского Союза, он меня спросил — получаю ли я пенсию из Советского Союза. Сказал, что нет. Мог бы получать там, а когда вернулся в Польшу, естественно, отказался от нее.

— Ну, а как ваше положение? — спросил он.

Поблагодарил и ответил, что партия делает для меня

все, что требуется. Спросил о состоянии моего здоровья. Сказал, что свинство сделали, когда сняли меня и жену со специального лечебного учреждения, где я был прикреплен 13 лет.

Неожиданно, несколько дней спустя, раздаются звонки ко мне. Звонят корреспонденты Рейтера, Ажанс франс пресс, АПН и т. д.:

— Господин Домб, что вы можете сказать по поводу заявления министра информации Польши Янюрека.

— Какого заявления? Я ничего не знаю.

Было это 29 февраля этого года.

Тогда корреспондент говорит, я могу вам прочитать, и читает. Потом я его видел в западных газетах. Там говорилось примерно так:

На запросы загранпрессы по поводу польского гражданина Домба от имени правительства могу сообщить, что мы к нашему гражданину Домбу не имеем абсолютно никаких претензий идеологического, политического или национального характера. Если ему не разрешается уехать с женой из Польши, то это происходит из-за очень важной, государственного значения, причины. Он назвал это «резон де та» (причина государственного порядка). Резон де та.

Но как доказательство, что у нас хорошее отношение к этой семье, его жена в любое время может навещать своих сыновей, а сыновья, которые покинули Польшу, могут в любое время навещать отца в Польше.

Корреспондентам я ответил так:

— Спасибо, что вы мне сообщили, но я этого не знаю и ничего не могу сказать.

На другое утро я обратился к помощнику секретаря ЦК и сказал, что очень удивлен. После наших разговоров в секретариате такое заявление выглядит весьма странно. Я считал т. Янюрека хорошим дипломатом и журналистом. (Он вице-министр по вопросам информации.) Я повторил, что сказал Янюрек.

В Польше и повсюду, когда говорят «резон де та», это означает причину государственного характера и употребляется, когда хотят сказать, как в данном случае, что мы здесь ни в чем не виновны, виновен Советский Союз.

Кстати говоря, т. Каня в беседе со мной сказал, что мы не даем вам разрешения потому, что, как нам сообщили, есть еще какие-то очень важные секретные сведения по Красному оркестру. Все это связано со временем вашей работы советским разведчиком. Этот разговор был в секретариате ЦК в разговоре с т. Каня. На это я ему ответил. Прошло уже почти тридцать лет.

Товарищу Кане в ЦК я ответил на его слова по поводу того, что, возможно, еще рано писать о разведывательной работе в Красном оркестре. Я сказал:

— Прошло почти 30 лет, никаких секретов теперь уже нет. Считаю, что мы сами очень мало говорим о Красном оркестре и таким образом освобождаем место для противников, врагов и провокаторов, которые используют наше молчание. Действия группы, именуемой теперь Красным оркестром, приносит славу Советскому Союзу и всей антигитлеровской коалиции. Но если кто-то когда-то и сказал так в Советском Союзе, то это, наверно, сделано было в порядке контактов с польскими органами безопасности — одной инстанции с другой. Из Польши кто-то из работников внутренних дел в документе или шепнул на ухо — Домб сионист, не надо его выпускать. А оттуда ответили, быть может — он же был руководителем Красного оркестра, пусть лучше сидит у вас дома.

Я сказал еще следующее:

— Секретари ЦК ПОРП имеют же возможности сами встретиться с ответственными руководителями Советского Союза и расскажете, как обстоит дело. Наверное, никто не скажет, что вы, новое руководство, должны отвечать за старые дела, которые совершил Гомулка. А положение у Домба такое, что он с женой, люди уже пожилые, должны переживать большую трагедию. Этот человек не только родился и вырос в Польше, в отношении Советского Союза в глазах врагов он на всю жизнь останется агентом Советского Союза. Но мне на это наплевать, потому что если в жизни я сделал что-то настоящее, ради чего стоило жить, это те годы, когда был я советским разведчиком.

Каня сказал мне на это:

— Не принимайте все близко к сердцу. Янюрек сейчас сказал так, а через несколько месяцев скажет то, что поручат ему сказать в руководстве партии.

— Да, но какой вред от этого будет за границей, — возразил я.

Получилось так, как я и предвидел. Во Франции, Бельгии, Голландии — повсюду начали говорить: ну, наконец, теперь известно, польское правительство ни при чем, а все идет от Советского Союза. Домба держат под давлением советского правительства. Получилось так — Варшава оправдана, а все зло идет из Москвы. Дошло до того, что в Париже, где все очень близко принимали к сердцу вообще мое положение, знают нас, там не могли понять, почему коммунист, которому уже 69 лет, проживший такую жизнь, почему ему не соединиться с семьей, которую Гомулка разбил. Выходит теперь, что здесь виновен Советский Союз? Такие разговоры шли среди французских коммунистов, рабочих, среди комбатантов Сопротивления. От Общества франко-советской дружбы направили делегацию в совпосольство. Возглавил делегацию Блюмель. Они пошли к Абрасимову. Задали ему тот же вопрос — как это получается? Домба у нас знают все, что-то он сделал для советской разведки, а теперь кто-то у вас сопротивляется такому гуманному делу, как воссоединение семьи Домба.

Разговоры о посещении совпосольства распространились по всему Парижу. Абрасимов ответил:

— Господа, сообщаю вам официально, что советское правительство или другие ответственные учреждения не обращались никогда к польскому правительству или руководству партийному по поводу того, чтобы не допустить отъезда Домба из Польши. Мы дело Домба знаем, знаем его прошлое. Если кто-то в Польше делает какие-то глупости, то пусть сам за них отвечает. Пусть не перекладывают это на Советский Союз.

После всего этого дело обстояло так, я, считая, что если такая сволочь, как Роше, разрешил себе подобную провокацию, то заявление вице-министра информации Польши придало ему уверенность. Зная, что Домба не хотят отпустить, полагая, что на человека из соцстраны можно как угодно клеветать, будучи уверенным, что он не сможет ответить. Я так и объяснил в ЦК. Объективно форма заявления Янюрека придала больше нахальства, позволившего ему выступить с таким заявлением.

Однако, как я это знаю, во всех странах это обвинение Советского Союза рассасывается, потому что увидели, что здесь идет какая-то игра. Сразу возникает вопрос — а нет ли в Польше заинтересованных лиц, чтобы создать затруднения Гереку? Чтобы в то же время наклеветать на Советский Союз. Вот один только пример. В феврале я получил письмо от директора французского телевидения. Он сообщил, что, после того как они договорились с польским послом "в Париже, они хотели бы сделать телефильм о Польше и кое-что рассказать о Красном оркестре. Ответил, что если это согласовано с польскими властями, согласен. Приехали 21.2 этого года. Рассказали, что все согласовано. Работали операторы несколько часов в моей квартире. Говорили обо всем. Спрашивали — являлся ли Красный оркестр шпионской организацией. Я им доказывал — что значит шпионская. Франция и другие страны были под фашистской оккупацией. Все мы были союзниками и вели борьбу с нацизмом. Это было наше право, и это не была никакая шпионская организация. Красный оркестр был органически связан с движением Сопротивления, это была разведгруппа, которая имела честь действовать для советской разведки и Генштаба Красной Армии. Ее сила была в том, что люди разных национальностей, разных политических убеждений, но боровшиеся против нацизма, шли в бой как солдаты без униформы и действовали на переднем крае совместной борьбы.

Короче, все было хорошо, телевизионная группа работала напряженно. А кончилось это тем, что три дня спустя, когда съемочная группа должна была уже улететь, на аэродроме забрали у них весь заснятый материал. В Варшаве. Прилетели в Париж, начался шум — как же это так. Что вы станете делать, если мы ответим тем же и поступим так же с вашими телеоператорами. Вечером рассказывали по телевидению, как все произошло. Один из главных комментаторов Эли Кабан, который был у меня в Варшаве и который считается большим другом в Польше. С декабря 70-го г. он бывал в Польше уже четыре раза. Он сказал в своем выступлении по телевидению:

— Вы знаете, у меня такое предположение, почему у нас забрали пленку. Каким-то образом они узнали, что Домб сказал в своем интервью о роли Герека в политической жизни Польши. Я делал уже четыре интервью об отношении к Гереку и новому руководству. Но более интересное интервью было с Домбом. О событиях декабря 70-го г. Лучшего интервью мне еще никто не давал. Может быть, есть люди в Польше, которые не хотели бы, чтобы подобные интервью повторялись, публиковались во Франции.

Чем же все это кончилось? Шумели-шумели, прошло несколько месяцев, и вот сообщили французскому телевидению, что весь заснятый материал отправляется в Париж и дирекция телевидения может его использовать. А сколько вреда наделали инициаторы такой истории. Выскочило дело с Янюреком.

Не так давно была у меня голландская телегруппа, которая брала интервью по поводу провокации французского контрразведчика Роше. Голландцы, как хорошие купцы, свою пленку запродали на всю Европу. Там я говорил, что провокация Роше, несомненно, носит антисоветский характер.

Что я хочу сказать. Новое руководство партии у нас справедливое, хорошее, пользующееся всеобщим уважением. Это мое мнение, но это не значит, что все сто процентов тех, которые голосуют за, среди них нет людей, которые втихомолку действуют против. Ну а то, что происходит с Роше, с моим выездом, для некоторых все это хороший кусок, чтобы погреть руки. Кусок, с одной стороны, и антисоветского характера, он создает трудности для нового руководства. Поэтому для таких господ задача мутить воду, чтобы ловить рыбу в мутной воде.

Сейчас я нахожусь в постоянных контактах с секретариатом ЦК. Меня заверили, что мои поездки своевременные, найдут свои наиболее приемлемые формы. Я сам никак не хочу распрощаться с польским гражданством — я имею его 68 лет, так долго, как живу на свете. От него я не отказывался и в самые тяжелые времена.

С предстоящей поездкой я связываю ряд необходимых для меня дел. Мне нужна операция ног в связи с тяжелой болезнью Бергера. Операцию надо делать в Лондоне или в Брюсселе. Большая работа предстоит в связи с подготовкой выступлений на предстоящем процессе в Париже по моему иску к Роше. Само собой, для меня важны встречи с детьми. И скажу откровенно, есть у меня одно великое желание — увидеть живых, уцелевших друзей из Красного оркестра, с которыми пришлось когда-то вместе работать.

Что же касается Красного оркестра, скажу, что у меня совесть не чиста, хотя и не от меня это зависит. Не совсем чистая совесть у некоторых товарищей в Советском Союзе, которые по сей день не сочли нужным ясно, правдиво сказать о той борьбе, которая велась в Бельгии, Франции, Голландии, где десятки поплатились жизнями, но десятки остались в живых. Создалось такое положение, когда с одной стороны сотни тысяч, миллионы людей в Европе, Америке чествует Красный оркестр, но самым анонимным пока что остается Советский Союз. Писали, правда, там довольно много. Читал я в «Огоньке», читал в литературной киевской газете. Но я глубоко уверен в том, что никто не имеет права, зная фамилии тех, которые погибли, а нам известно, где находятся их могилы, — Сюзан Спаак, Соколы, Пориоль и др., и вот вместо них придумывать какие-то фамилии, создавать какие-то легенды. Это просто аморально! Не знаю, зачем так делают. Зачем вводить в заблуждение миллионы, сотни тысяч советских читателей. Если ктото полагает, что не нужно печатать материалы о Красном оркестре, пожалуйста. Но если печатать, печатать правдиво. Ведь все это столько чести приносит Советскому Союзу и советской разведке. Пора кончать с таким положением. Для нас важны те месяцы, которые отделяют нас от процесса.

Хочу верить, что товарищи в самые ближайшие недели подумают над целой гаммой различных действий, которые нужно предпринять, подготовить против провокации Роше. Касается это прежде всего Польши и Советского Союза. ГДР меня не беспокоит, там дело обстоит лучше.

Нужно предпринимать меры против того семисерийного фильма, который был выпущен в Западной Германии на базе книги Хёне, и против возможных дальнейших провокаций.

ПРОДОЛЖЕНИЕ БЕСЕДЫ С Л. 3. ДОМБОМ, Варшава, 16.06.1972 г.

Я хотел бы теперь коротко обратить внимание на очень важные вопросы, касающиеся обвинений со стороны врагов, наших противников в отношении Красного оркестра.

И в Германии, в Боннской республике, говорят, что до конца войны о Красном оркестре ничего не было известно, все было покрыто тайной. Когда появляются первые книги о Красном оркестре. Первые две, положившие начало, принадлежали перу Вильгельма Фликке, который напечатал книгу о Красном оркестре и его шифровках. Теперь уточнено, и немцы, наши противники, признают это, — Фликке никогда не состоял в зондеркоманде, но только был работником германской контрразведки во время Первой мировой войны, ему удалось узнать от некоторых сотрудников зондеркоманды об их работе. Кроме того, получил он материалы от генерала Фельгибеля, который был казнен по процессу 20 июля 44-го г. Он как будто передал Фликке часть копий с шифровок Красного оркестра. Взяв это все и добавив много фантастических измышлений, Фликке, не будучи очень грамотным человеком, нанял швейцарского писателя, который добавил еще новую, свежую дозу фантазии, и получилась так называемая документальная книга о Красном оркестре. В дальнейшем на них базировались другие авторы, занимавшиеся данной темой.

К нашему стыду, очень часто наши товарищи, я могу говорить об этом, читая в «Огоньке», в последней книге «Забудь свое имя» Азарова и Кудрявцева, где приводятся фантазии Фликке как реальность.

После Фликке вторым «классиком» и основоположником западной литературы о Красном оркестре был Давид Даллин. Он издал книгу в 1955 г. Писал он ее в годы холодной войны. Книга полна ненависти к Советскому Союзу и советской разведке. То, что он там пишет о Красном оркестре, признавая, что это была крупнейшая организация, он основывает на высказываниях тех гестаповцев, которые были арестованы после войны. Но в своем подавляющем большинстве показания эти были лживы. Хочу объяснить почему.

Райзер Хайнрих, который был вторым начальником после Гиринга в зондеркоманде, заявил, что весной 45го г. он и Паннвиц получили задание уничтожить гестаповский архив по Красной капелле, в котором хранились важные документы. Райзер заявил об этом Жилю Перро, который и сообщает об этом в своей книге. Архив этот находился на Шлоссгамбурин Тауберталь. Поэтому все гестаповцы, знавшие об уничтожении архива, были уверены, что, что бы они ни сказали, проверить этого нельзя и никто не может сказать, что это ложь. Интересно, что Хайнц Хёне написал эту книгу, обвиняя в измене руководителей берлинской группы, затем меня и других, он сам, приводя источники, первоначально очень критически относится к ним. Он прямо говорит не надо забывать, что свидетели находились в руках французов, американцев, бельгийцев и англичан. Расследование происходило в начале «холодной» войны, и гестаповцы знали, что могут себя спасти, если перейдут на службу разведорганизаций этих стран. А спасать себя надо было от главного обвинения — от применения пыток. Известно, по моим подсчетам, что 70% арестованных членов нашей группы подверглись страшнейшим пыткам, а пытки эти проводили члены зондеркоманды, они и должны бы были за это отвечать. Арестованные гестаповцы и создавали легенду о том, что арестованные патриоты, начиная от руководителей, выдавали всех, чтобы только себя спасти.

Даллин, Фликке, базируясь на таких показаниях, создавали, так сказать, историю Красного оркестра. Если добавить, что прошло уже очень много лет, но по известным соображениям у нас до некоторого времени не сообщали о деятельности Красного оркестра. Только где-то после 1965 г. наши товарищи из ГДР{121} постепенно начали раскрывать настоящую картину деятельности подпольщиков, потом дошло до признания их деятельности, до получения орденов и т. д. Но все же полную истории борьбы со своей стороны мы еще не представили. Противникам в таких условиях не составляло большого труда поддерживать и в дальнейшем свои инсинуации.

Можно привести интересное утверждение одного из боннских публицистов Винфрида Мартини, реакционера, который пишет в «Ди Вельт» и который, понятно, по Красному оркестру занимает позиции германской реакции. Он сам в 66—67-м гг. написал резко враждебную серию статей о Красном оркестре, главным образом против берлинской группы, ну и в отношении нашей группы, признавая все же, что Красный оркестр вел большую работу. Мартини всюду подчеркивает, что руководители организации постоянно жертвовали своими людьми, в том числе я и др. Он до сих пор выступает с главным тезисом: если дело касается немецких наших товарищей комбатантов, то они, по его утверждению, были, конечно, шпионами. Основной лозунг у него такой — не против кого ты борешься, но за что борешься. Утверждая, что они боролись совместно со Сталиным, против Гитлера, то дело не в том, что они хотели уничтожить нацизм, а в том, что хотели создать коммунистический режим, который, по его мнения, является тоталитарным, террористическим и т. д.

Исходя из этого он утверждает, что все изменники, все предатели. Этот Мартини некоторые вещи сам признает. В «Ди Вельт» 8 апреля 72-го г. в статье «Москва создавала свою шпионскую сеть еще до 33-го г.» он спрашивает — но какие источники этому у всех? Главные источники — Фликке с его двумя книжками «Роте Капелле» и «Агенты радируют в Москву». Потом Даллин, затем Пипе{122} — представитель группы абвера в зондеркоманде в Брюсселе. Как Мартини сам оценивает обстановку? Нужно признать, что никто из авторов не способен и не имеет объективных возможностей дать настоящую историю Красного оркестра.

Надо учесть роль, которую играл Райзер в зондеркоманде. Он сам ярый нацист, долгие годы работал в контрразведке по линии СД. Специальность его была — борьба с коммунизмом. В Париже начиная с 40 г. по октябрь 41 г. он руководил отделом борьбы с коммунизмом во Франции. Потом уехал в Карлсруэ, но, когда начала действовать зондеркоманда в Париже, его вновь назначили в Париж. Фактически с конца ноября 42-го г. до июня—июля 43-го г. Райзер являлся начальником зондеркоманды Роте Капелле в Париже. Над ним был Гиринг. Гиринг наезжал в Париж, и фактически в его руках было руководство Большой игрой (Гран же). А Райзер сам занимался оперативной деятельностью — проводил аресты и т. д. Райзер относился к тем лицам, в этом он был почти единственным в зондеркоммандо, который с первого дня моего ареста он мне, а я ему не верили ни одному слову. Он был всегда начеку, абсолютно уверенный, что я веду собственную игру.

Не один раз он представлял свои рапорты в Берлин, утверждая, что Отто, значит, я, все время ведет игру по заданию своего Центра. Что он не продался, не продается, и нечего думать, что его удастся перетянуть на свою сторону. Это он постоянно доказывал. В Берлине его отвергали — Гиринг был очень заинтересован, зная, что в игре заинтересованы Гиммлер и Борман, и потому отстаивал другую точку зрения. Смысл большой игры заключался в том, чтобы через советскую разведку повлиять на советское правительство и нарушить антинацистскую коалицию. Внушить мысль, что западные державы намерены заключить сепаратный мир.

Теперь Райзер сообщает, что Берлин был ложно информирован и Гиринг и все другие направляли такие материалы, которые должны были доказать, что Отто перешел на их сторону. Делали они это под таким видом, что если где-то кого-то арестовывали, Гиринг отправлял донесение в Берлин, что сделано это при активном содействии Отто.

В 1965—1966 годах, когда Райзер встретился о Жилем Перро и когда возник вопрос о работе зондеркоманды, Райзер сказал ему о том, что главные документы зондеркоманды были уничтожены, но кое-где оставались отдельные документы, которые шли в Берлин через гестапо или абвер. Райзер сказал:

— Вы, господин Перро, если будете верить тому, что написано в этих бумажках, никогда не разберетесь в том, что было.

Перро ответил:

— Есть же такая бумажка, которая утверждает, что Отто выдал Каца.

На что Райзер страшно возмутился и говорит:

— Что вы за глупости говорите. Каца это же я арестовывал, я лично. Мы через Райхмана — Фабриканта из Брюсселя имели несколько адресов, где мог бывать Кац. Я все эти квартиры держал под наблюдением, но результатов не было. После ареста Гран шефа Кац, видимо, сильно это переживал и каждую ночь проводил в другом месте. Последнюю ночь на свободе он провел у своей знакомой коммунистки — у Одетг Эрлих — жены одного комбатанта в Испании. Адрес ее сообщил нам Райхман. Те, которые наблюдали за этой квартирой, меня известили, и я в эту же ночь прибыл туда и провел арест. (Цитируется по книге Перро.)

Читаю дальше. Жиль Перро ему говорит:

— Но господин Райзер, в какой-то из бумаг сказано, что Каца выдал Треппер.

Тот возмутился и воскликнул — это ложь! По той причине, что Гран шеф не выдал никого из своих людей хотя бы потому, что мы от него этого не требовали. О людях мы с ним не говорили. Если бы это имело место, то я бы раньше других знал это, т. к. именно я производил аресты. А для нас было важно найти с Отто общий язык по вопросу Большой игры.

Что говорит тот же Винфрид Мартини, которого я упоминал. Он сообщал, что у Даллина есть много ошибок, хотя бы потому, что в 55-м г. он еще ничего не знал о том, что выяснилось только позже. Знал же он только то, что говорили арестованные гестаповцы. Мартини говорит о Фликке. Книги его надо читать с тщательной перепроверкой. Во-первых, потому что книги писались не им, а каким-то писателем по его заказу. Фликке чтото знал, но только через других людей. К тому же сам добавлял исключительно фантастические домыслы.

Это пишет Мартини в своей статье в «Ди Вельт» в апреле 72-го г.

Что касается Пипе, представителя абвера в зондеркоманде, то он во многих случаях правдиво рассказывает о событиях. Но Пипе был в абвере и проводил аресты, например, Максимовича и др., которые имели какое-то отношение к армии. Распределение функций у них было таково — Гиринг проводил аресты среди гражданских лиц, а Пипе, как представитель абвера, среди военных лиц или связанных с военными. Сам Пипе тоже заявляет, что абвер тоже мог заблуждаться. Начиная с декабря 42-го г., когда начиналась игра, по указаниям Гиммлера, Бормана и других абвер был отстранен от Большой игры. Вот тут Гиринг, который обычно говорил так: такой человек, как я, который руководит зондеркомандой, понимает, что не всякому начальству нужно говорить всю правду. Поэтому полицейским надо сказать одну часть правды, абверу другую, военным еще меньше.

Когда я спрашивал его, а кто должен знать все, он отвечал: только я.

Роше утверждает, что есть документ 43-го г., где сказано, что Домб, Отто, виновен в аресте Харри Робинсона и его людей. Эту бумагу отправил Райзер, который тем самым хотел доказать, что он добивается получить от Отто доказательство того, что он перешел на сторону зондеркоманды. Следует здесь сказать, что повсюду, где появляются высказывания зондеркоманды, прокуратуры и т. д., все это имеет в основе своей не реальные факты, а стремление с помощью лжи спасать после войны собственную шкуру.

Хочу подчеркнуть, все, что я сказал, является базой всевозможных фальсификаций. Отсюда и идут обвинения наших людей в измене и тому подобном. Говорю это особенно потому, что в последних книжках, вышедших в Советском Союзе, много всякой путаницы. Уточняю следующее: во Франции и Бельгии в руководстве зондеркоммандо, говоря хронологически, дело обстояло так. Руководителем и главным шефом был Гиринг, назначенный из Берлина. По линии абвера работал капитан Пипе. Гиринг приехал из Берлина летом 41-го г. в Брюссель, в начале октября переехал и создал свою базу на рю Сое в Париже. До войны в этом доме находилась Сюрте женераль{123}. Поместился Гиринг со своей командой на четвертом этаже.

Гиринг руководил зондеркомандой до мая 1943 г., когда он должен был уйти из-за прогрессирующей болезни — рака горла. Умер он в конце 43-го или в начале 44-го г.

Хайнрих Райзер был назначен заместителем Гиринга, с ноября по июнь или июль. Практически он выполнял и руководил всей оперативной работой зондеркоманды. (Ноябрь 42-го по июнь—июль 43-го г.)

Райзера освободили по той причине, что он не подходил для Большой игры, в нее не верил, упорно утверждал, что Отто ведет свою игру. Только после того — в июле 43-го г. в Париж был направлен Паннвиц, который стал начальником зондеркоманды Роте Капелле. Он руководил командой до конца войны, и после окончания войны его удалось завлечь в Москву и арестовать. В этой завершающей фазе игры я принимал участие уже в Москве, предложил свой план, который и увенчался успехом. В конце июня 41-го г. Паннвиц с Кентом появился в Москве, где и был арестован.

В Берлине были следующие руководители зондеркоманды: Фридрих Панцингер, Хорст Копков, Иоганн Штрюбинг. Из них Панцингер был одним из главных руководителей зондеркоманды и вел повседневную работу. После войны находился в Советском Союзе и оставался в заключении до самой амнистии, связанной с установлением дипломатических отношений с Западной Германией и приездом Аденауэра в Москву. До 1954 г.

Затем был Копков и третьим — Иоганн Штрюбинг. Копков попал в руки англичан после войны, был замешан в какой-то грязной истории, связанной с действиями английской разведки, и покончил с собой.

В Боннской республике до сих пор из берлинской зондеркоманды находятся Фридрих Панцингер и Иоганн Штрюбинг. Из франко-бельгийской команды живы Хайнрих Райзер, Хайнц Паннвиц, Пипе, если еще не умер — теперь ему должно быть лет 76.

Почему я сейчас это подчеркиваю? В книге Хёне он приводит высказывание этих главарей команды, но приводит то, что ему выгодно. Беседы с ними происходили в 68—69-м гг. В отношении Райзера он говорит, например, что Райзер не доверял Отто и был уверен в его неискренности. Считал, что уже в мае 43-го г. игра провалилась, потому что Москва уже все знала.

Хочу рассказать о тех обвинениях, которые выдвигает против меня шеф французской контрразведки Роше. Первое обвинение. Домб—Треппер с 1930 г. был причастен к разведке в борьбе против Франции. Сначала как участник сети Вира («Фантомас»), а потом как руководитель советской разведки в Центральной Европе. Все это ложь. Факт остается фактом — ни я, ни такие руководители ФКП, как Жак Дюкло и другие, в те годы к работе разведки причастны не были. Когда провалилась сеть в июне 1932 г., это было время реакционного правительства Тардье, Сюрте женераль старался перенести всю ответственность на коммунистов, они, мол, занимаются разведкой, что один из редакторов «Юманите» Рикье продал все и подтвердил соучастие коммунистов в разведке Советов во Франции.

Из-за поднятой кампании, которая угрожала партии, в частности и некоторым руководителям, а мне угрожала потому, что в то время я руководил коммунистической работой среди эмигрантов, а работа эта была полулегальной. Официально я вообще не мог заниматься политической деятельностью. В связи с этим я уехал в Советский Союз. Отделом кадров Коминтерна и руководством ФКП был направлен в Москву в Комуниверситет национальных меньшинств Запада им. Мархлевского.

Лучшим доказательством, что мы не считали, что подвергались особой опасности, может быть то, что моя жена Любовь Евсеевна приехала в Москву только через год. Все это время она жила в Париже. Но важно здесь одно: вся эта кампания, поднятая в те годы, была основана на большой лжи.

Уехав из Франции в 32-м г., я впервые появился в

Париже только в 1937 г. в январе месяце. Приехал по заданию, которое не имело отношения к разведке. Это было задание отдела кадров и руководства компартии, согласованное с Директором Главразведупра Яном Берзиным. Моя задача сводилась к тому, чтобы на месте разузнать о причинах произошедшего провала в 32-м г. Пробыв во Франции несколько месяцев, вернулся в Москву, в начале 38 г. снова на два-три месяца ездил в Париж по тому же делу. Удалось раскрыть, что версия о разведработе французских коммунистов в пользу Советского Союза основана на лжи и провокациях.

Подчеркиваю, что ни в 37-м, ни в 38-м гг. я никакой разведывательной работы не проводил. Это понятно каждому умному человеку — если я ехал легально и там находился в официальных сношениях с адвокатами, больше того, это мало кому известно, я был на аудиенции у президента Франции Венсана Ориоля{124}. То было время Национального фронта, и я просил его амнистировать тех, которые еще находились под арестом. Так вот — резидент Разведупра никак уж не пойдет, на аудиенцию к французскому президенту, не станет нанимать адвокатов, выступать и т. д. Так что утверждение, что уже в те годы я был разведчиком, — абсолютная ложь.

Фактическая моя разведывательная работа началась во Франции только после падения Парижа. Это важно знать тем, кто публикует всякий домысел о нашей работе. Когда пишут отвлеченно, это дело авторов. Но когда называют настоящие фамилии, настоящие места действий, даты, здесь уже нечего лгать. Например, в последней книжонке «Забудь свое имя»{125} сказано, будто я приехал в Бельгию в 39-м г. Это ложь. В Бельгию приехал в начале лета 38-го г. Через несколько месяцев уже приехала Любовь Евсеевна с ребенком. Вместе с Гроссфогелем я начал создавать первую группу Красного оркестра. В 39-м г. ко мне приехал Аламо, который должен был у меня оставаться как техник-радист. Позже приехал Кент, который вообще не должен был оставаться в Бельгии. Его нужно было только подготовить к переезду в Скандинавию — ощутить атмосферу жизни на Западе, освоить язык. Он учился в университете Брюсселя и через год должен был уехать в Копенгаген. В Бельгии он остался только потому, что в мае 40-го г. началась война в Европе, Бельгия, Голландия, Франция были оккупированы германской армией. Так что фактически из Центра ко мне приехал только Аламо.

Что касается путаницы, которую делают авторы названной книжонки, тоже неверно, потому что, касаясь, к примеру, Венцеля, он работал в Бельгии еще до меня. По всем данным, он был там уже с 36-го года. Имел свою собственную группу. Правильно, что еще в то время он на случай войны с Германией создавал радиосеть по линии Коминтерна. Его задачей было подготовить сеть и работников для Голландии. Лично Венцеля я не знал и познакомился с ним только в результате трудностей, сложившихся в результате нарушения связей с Москвой. Хотя Аламо приехал как специалист, но оказался дилетантом в своих делах. И только после нападения Германии на Советский Союз, летом 41-го г., с согласия Директора я связался с Венцелем.

Что касается Ефремова, по финскому паспорту Ернстрема, то за всю свою работу его не знал. Он вообще не принадлежал к моей группе. Имел самостоятельные задания, и встретил я его не раньше начала весны 42-го г. До этого времени он имел двух-трех людей. Наша встреча с ним произошла по указанию Директора, когда из-за провала 13 декабря 41-го г. я вынужден был отправить Кента в Марсель из Брюсселя. Те, кто остался из той группы, находились несколько месяцев в подполье и находились в контакте только непосредственно со мной. В 43-м г. было два варианта. Центру я представил такой вариант — таких товарищей, как «Боб» Избуцкий. (Он был в 38-м г., уже после того как я работал с Гроссфогелем, нашим сотрудником, первым комбатантом Красного оркестра.) Ходят грязные разговоры, будто Избуцкий проложил гестаповцам след в Голландию. Это неверно, то был чудеснейший человек, и сделал то, что ему приписывают, совершенно другой человек. Кличка которого была Голландец. (Другой, не путать с Голландцем 32-го г.) Боб был одним из старейших, настойчивых деятелей Коммунистической партии. О нем рассказывают, что в самых тяжелых условиях под Брюсселем он всегда был такой бодрый, поддерживал и укреплял уверенность десятков людей. Держался так до последнего дня своей жизни. Родился он в Бельгии, жил там и хорошо знал обстановку. Настоящее имя Герман Избуцкий. Привлек его к нашей работе Лео Гроссфогель.

Мое предложение Центру заключалось в следующем: с помощью Избуцкого и Райхмана-фабриканта, так же как Шпрингера в Лионе, создать новую группу. Все децентрализировать в связи со сложившимся тяжелым положением. Предлагал дать им возможность непосредственно связываться с Центром. Это дало бы нам большие перспективы не допустить до провала.

Каждый из них имел прекрасные связи. Шпрингер пришел к нам после нападения на Бельгию. Был офицером бельгийской армии, коммунист. Он не был в Германской компартии — это напутали. Принадлежал к Бельгийской компартии, воевал в Испании. Человек исключительного мужества. Его я отправил в Лион. Но Центр отклонил мой план. Решили передать всех их под руководство Ефремова. Что еще хуже, это дело с Венцелем. До того года он работал самостоятельно. Венцеля тоже передали под руководство Ефремова.

Это была роковая ошибка — назначение Ефремова старшим группы. Было это в марте 42-го г. В августе он попался, и я считаю, что на всю нашу сеть в Бельгии, Голландии, Франции единственным, сознательным, в полном значении этого слова, предателем был Ефремов. Пришел ли он к этой мысли стать предателем до своего ареста или позже, это не мое дело. Но знаю, что с первой минуты он наделал страшно много вреда. Он раскрыл до конца все, что было в Бельгии, раскрыл путь к «Симэкско» в Бельгии, раскрыл дорогу к Винтеринк в Голландии, раскрыл путь во Францию, рассказав все, что знал. И кроме того, перейдя на работу к немцам, его передатчик немедленно начал работать и ввел Директора в самые тяжелые заблуждения.

Если бы тогда товарищи в Москве сравнили материалы, которые Ефремов отправлял до своего ареста и после, это вызвало бы большое удивление — откуда он стал их получать, такие ценные, военного характера материалы. Но эти материалы настолько ввели в заблуждение сотрудников Центра, что, когда я отправил донесение, что Ефремов перешел на сторону немцев, что нужно предпринять такие-то и такие-то меры, я получил ответ — вы ошибаетесь. Действительно, он был задержан из-за своего финского паспорта, но ему удалось все урегулировать. Я снова радировал, но это не дало результатов.

Затем я получаю указание Директора поехать в Брюссель и встретиться с Ефремовым. Указывалось место, время встречи. Понятно, что я туда не поехал, но направил туда наших людей. Увидели, как пришел Ефремов, окруженный «ангелами» гестапо. Между прочим, это было очень хорошим козырем после моего ареста, когда я разрушил несколько их самоуверенность, что они так ввели в заблуждение Директора. Они сказали мне — мы же сильнее вас у Директора. Ефремову верят. А я спрашиваю — почему же вы так уверены? В передачах, которые идут от его имени. Ну, в таком случае напомню вам другое — Директор прислал вам сообщение, что я должен встретиться с Ефремовым в Бельгии. Так? — Да, верно. — А почему я не приехал? Может быть, Директор специально отправил вам эту шифровку, чтобы ввести в заблуждение. — Мне очень нужно было поколебать их уверенность.

Вернемся к Роше. Его утверждения — гнусная ложь. За Францию я несу ответственность только с июля 40-го года. В ноябре 42-го г. произошел мой арест. Я несу ответственность за все, что было до моего побега 13 сентября 43 г. Несу ответственность за все, что произошло после моего побега, за действия, которые я предпринимал. Это были уже скорее действия контрразведки, чтобы не допустить дальнейших арестов и выяснять, что они делают. Это было до освобождения Парижа. Ни в чем здесь не было с моей стороны деятельности, направленной против Франции. Надо еще принять во внимание, что Франция была страной оккупированной, и наша борьба была органичной частью совместных действий с движением Сопротивления. Мы действовали как разведывательная группа, связанная с Генштабом Красной Армии, действовали для Советского Союза и тем самым во имя интересов победы антинацистской коалиции.

Теперь о том, что Хёне говорит в своей книге.

Здесь автор повторяет самые страшные обвинения в измене и предательстве руководителей берлинской группы. Конкретно — Шульце-Бойзена, Кумерова, Адама Кукхофа, Арвида Харнака. Версия такова: так как первыми были арестованы Бойзен, Харнак и Кукхоф, то все дальнейшие аресты произошли из-за них. Якобы они изменили и раскрыли остальных. Все это ложь. По-моему, очень точные анализы, разработки всех материалов к тому моменту, когда начались первые аресты руководителей, нити от зондеркоманды уже вели к шестидесяти примерно членам Красного оркестра. Кроме того, хочу привести вам очень интересный разговор, который я имел с Гирингом. Было это в то время, когда он был уверен, что я сотрудничаю с немцами в Большой игре. Мы что-то говорили о Берлине. Я делал вид, что вообще ничего не знаю, и спросил — сколько человек вы арестовали?

Тот ответил:

118.

Я начал смеяться и говорю:

— Вы, господин Гиринг, такой крупный специалист и верите, что поймали 118 шпионов?

— Что вы, что вы, не считайте меня дураком. Если там есть 10—15, этого много.

— Зачем же вы арестовали 118?

— Разве вы не знаете, как это делается? Часть раскрыли и подозревали, остальных взяли из круга знакомых, т. к. мы уже следили за ними. Взяли всех. Для дураков это приятно, что так много. Но мы же прекрасно знаем, что дело не в количестве. Были там какие-то люди — антинацисты, которые занимались пропагандой, но разведчиков среди них было немного.

Так что все это подтвердил Гиринг.

Хочу только подчеркнуть, что те обвинения, которые вновь поднялись, имеют свою подоплеку. Как так, говорят, вот вы, Советский Союз, в двадцатилетие ГДР награждаете самыми почетными орденами людей, поднимаете их как героев, а мы утверждаем, что они предатели. Эти дураки забывают одно. На протяжении более десяти лет в руках органов в Советском Союзе находился один из главных руководителей зондеркоманды, не только парижской, но берлинской. Это Фридрих Панцингер.

Там же находился и Паннвиц. Так что все было давно уже известно.

Хочу остановиться на дальнейших обвинениях, которые имеются у Роше. Это был их старый прием. Фальшивые документы — дело обычное. В официальном документе — шлюсс-протоколе за провалы в Берлине делают ответственным Венцеля. Это абсолютная ложь. Когда в Берлине главные провалы уже произошли, Венцель еще не был арестован. Тогда был арестован Ефремов. Но с Ефремовым и Венцелем была связана Одетт Шнайдер, которую звали Папьон{126}. Ее муж Франц Шнайдер. Они имели связь на Берлин, на Брюссель по доставке материалов, и связи эти шли через бывшую жену Гарри Робинсона. Фамилия ее Шаббель. Кроме того, из Брюсселя они имели связь с давних времен с Гарри в Париже, так как они много лет дружили.

Франц Шнайдер фактически сам дал себя арестовать. Гестаповцы задержали Одетт Шнайдер (Папьон) как любовницу Венцеля. Потом ее отпустили, чтобы следить за ней и установить ее связи. Хотели выйти на мой след. Знали, что она имеет контакт с Гарри, а дальше могли пробраться ко мне. Папьон отправили в Париж, но там всю гестаповскую затею я свел на нет. Она пришла к Гарри, Гарри через связных уведомил, что приехала Папьон. Я эту Папьон немедля отправил на одну виллу за городом и там стал с ней разговаривать. Она сказала, что имела встречу с Ефремовым и что Ефремов прямо ей сказал, что я арестован. Сказал еще, что надо работать вместе с немцами, этим спасет себя и мужа. Отто, сказал он про меня, все равно выкрутится, а его все равно арестуют, дело это гиблое — давай вместе с нами работать. Одетт сказала, что она подумает. Кроме того, ей сказали, пусть попробует установить связи с подпольщиками. Она получила первое задание связаться с Гарри, которого в зондеркоманде знали по разным путям. В гестапо знали о его деятельности с 30-го года, имея самые подробные данные. Как я уже сказал, в августе в то время его первая жена была арестована в Берлине. Все это было очень трагично. Ее квартира находилась под наблюдением гестапо, и туда, не зная, что Шаббель арестована, попался Эйслер — в марте следующего года. В дальнейшем был арестован сын Гарри, который служил в вермахте. Первым человеком в Париже, на след которого вышли гестаповцы, был Гарри. Шло это от Шнайдеров.

Папьон приехала в Париж, и я на вилле сказал ей — ты с места не двинешься, я отправлю тебя с одним товарищем в Лион. Оттуда через два дня отправляйся поездом в Швейцарию. Она сама была гражданкой Швейца-, рии. Она раздумывала, хотела, не хотела ехать, думала, что будет с мужем. Но тем не менее я отправил ее в Лион. Так что действия зондеркоманды здесь удалось пресечь.

Что касается ее мужа, то он был немножечко дураком. Работал чиновником в банке. К нашей организации не принадлежал, но как муж Папьон, которая работала с Венцелем и Ефремовым, Шнайдер захотел убедиться — так ли это. Согласился встретиться с Ефремовым, потому что не верил, что Ефремов арестован. Гестаповцы организовали ему эту встречу, арестовали его, и он был тем человеком, который помог гестапо выйти на Шаббель в Берлине, к Гарри в Париже и раскрыл некоторые связи в Швейцарии. Все осложнилось тем, что жена его, находясь в Лионе, решила не уезжать в Швейцарию. Об аресте мужа она не знала. Через два месяца решила ехать обратно в Бельгию. Доехала до Парижа и в Париже была арестована.

Не надо забывать, что квартира Шнайдеров еще с довоенных времен служила явкой для многих подпольщиков, для руководящих деятелей компартий разных стран. К ним, например, шла связь от Жака Дюкло. Потребовалось много усилий, чтобы не допустить выхода зондеркоманды через Шнайдеров к Жаку Дюкло. Это удалось сделать. Кроме Папьон, к делу привлекли бывшую студентку Комуниверситета национальных меньшинств Запада, которую доставили из Берлина. После ареста руководителя отдела кадров Коминтерна Пятницкого (Гиринг, между прочим, рассказывал мне, что это он организовал данную провокацию, которая привела к аресту Пятницкого). Арестовали его как немецкого шпиона. Слушательница Комуниверситета была арестована и перешла на сторону гестапо. Она знала Шнайдер, и вместе с ней знали одну секретаршу Жака Дюкло. Возникала очень серьезная угроза для Дюкло, находившегося в подполье.

По шлюсс-протоколу получилось так, что во всем виновен не Ефремов, а Венцель. Ясно, зачем это делалось — Венцель был одним из крупных деятелей Коминтерна, сначала легальным, затем перешедшим в подполье. Нужно было дискредитировать немецкого подпольщика-коммуниста.

Линия дискредитации работников, прикрытая как будто документальными материалами, как видим, не нова. В книге Хёне приводится сознательная ложь по поводу Венцеля. Ефремов был арестован 30 июля 42-го г. С первого дня стал сотрудничать с немцами. Дата 30 июля 42-го г., по свидетельству шлюсс-протокола, была изменена. Сообщали ложно, что в этот день был арестован не Ефремов, а Венцель. В книжке «Забудь свое имя», не знаю, на чем базируются авторы, указывается, что арест Венцеля произошел 13 октября. Не знаю, но в августе и до половины сентября я лично встречал Венцеля. После ареста Ефремова он еще продолжал работать. Это был очень мужественный человек.

Даллин утверждает, что Ефремов был арестован 30 июля, базируясь на этой фальшивке гестапо, пытавшейся скрыть деятельность Ефремова.

Не исключено, что после ареста была очная ставка Ефремова с Венцелем, вопрос только — тогда Ефремов мог изобличать Венцеля, но не наоборот. Хочу еще раз напомнить, потому что это касается дела чести человека — в то же самое время был арестован Морис Пеппер. Морис Пеппер, который имел кличку Вассерман. У Перро есть место, где утверждается, будто Люнет — это кличка Избуцкого — ездил в Голландию к Винтеринку{127} и передал Винтеринка в руки гестапо. Так утверждает Пеппер. Я уже сказал Перро, что это никак невозможно. Дело в том, что Избуцкий связи с Голландией не имел, связным никогда не был. В Голландию не ездил. Связи поддерживал Морис Пеппер. Теперь, даже по немецким источникам подчеркивается, что в Голландию ездил Вассерман для встречи с Винтеринком и что он помог гестапо в аресте Винтеринка. Боб к этому никакого отношения не имел.

Голландией я специально не занимался, но хочу привести один факт. В Голландии были арестованы всего три наших работника. Был арестован Винтеринк, были арестованы муж и жена Хиллболлинг{128}. Супруги эти были связными у Винтеринка. К ним попал Морис Пеппер, и они его связывали с Винтеринком. Восемь человек этой группы, в том числе те, у кого было два аппарата, арестованы не были. Группой руководил Винтеринк. И то, что эти восемь не были арестованы, подтверждает, что Винтеринк не стал предателем. Винтеринк был первым арестован, на том все и кончилось. Его арестовали 17 сентября 42-го г. Официально утверждается, что Винтеринк сотрудничал с немцами, но, вероятно, не так, как некоторые другие. Позже он бежал. Никто из его группы — Иоганнес Лютеран, Вильгельм Фогелер, Даниэль Гаулозе, Эндрика Смит арестованы не были и исчезли, сохранив две свои рации. Это о чем-то говорит — немцы распространяют слухи, что все до последнего были арестованы.

Что касается дальнейших обвинений со стороны Роше, следует сказать об одном факте, который мало известен по сей день. Жиль Перро тоже об этом мало что знал. Я арестован был 24 ноября 42-го г. Перед тем зондеркоманда прилагала колоссальные усилия, чтобы захватить меня. За два месяца перед тем ими было организовано 14 ловушек, все они провалились. Сначала они просто хотели накрыть меня, затем делали так, чтобы не арестовать, а сконтактироваться. Могу привести примеры — история с Лихониной, которая поддерживала связь «Тодт» с нашей фирмой «Симэкс», жена последнего русского военного атташе в Первую мировую войну в Париже. Через нее они хотели добраться до меня. Но эта русская женщина сказала мне всю правду. В зондеркоманде полагали, что она, жена белогвардейца, будет им помогать. Но она раскрыла мне все то, что готовили гестаповцы. В душе ее сохранились чувства патриотические, русские. Понятно, что она очень боялась, но помогла мне. А вот другой факт: В ноябре они подобрались к сестре Максимовича. Он из всей моей французской группы был первым, на след которого вышла зондеркоманда. Шло это разными путями. В частности, с помощью одной из расшифрованных депеш. В августе или в июле прочитал, что она идет от кого-то из немецкого посольства в Париже. Там рассказывалось о разрушениях в каком-то немецком городке. Так попали на след Максимовича. Затем уточнили — кто он и что.

Хайнрих Райзер взял к себе досье всех подозрительных лиц, до того эти досье хранились во французской полиции. Там была папка и Максимовича. Стало известно, что он сражался в Испании на стороне республиканцев. Явившись к сестре Максимовича, люди из команды сказали — мы из Берлина, мы не гестапо, хотим через вас встретиться с Гран шефом. Арестовывать его не хотим. Дело касается вопроса исключительной политической, государственной важности. Сказали, если хотите, пусть он примет все меры для своей безопасности. Встречу можно провести в неоккупированной зоне. Тогда юг Франции еще не был оккупирован. Анна немедля сообщила брату. Это еще больше меня насторожило — здесь идет какая-то непонятная большая игра. Если они не думают меня арестовывать, а ищут только встречи, значит, что-то хотят делать важное для них. Появилось подозрение, что захваченные наши рации используются для каких-то провокаций. Немцы действительно тогда передавали важнейшие свои военные материалы, чтобы только завоевать доверие Директора, а затем начать Большую игру. Во всем этом мешал им я. Потому что от Кента и Ефремова они знали, что во Франции я имею связь с руководством компартии. А в Бельгии такую связь поддерживает Гроссфогель. Знали, что через меня сведения большой важности, специального и персонального характера направляются в Центр через руководство ФКП. Они знали, пусть будут иметь десяток раций в десятке различных стран, но если я не буду арестован, если буду иметь возможность общаться с Центром через партийную связь, я могу испортить, нарушить всю их игру.

Анне Максимович я дал указание немедленно исчезнуть. Она укрылась в неоккупированной зоне. Когда они провалились и с Лихониной по поводу покупки технических алмазов, они сказали прямо: мы хотим, чтобы Жан Жильбер приехал в Берлин. Даем любые гарантии, что с ним ничего не произойдет. С ним должен состояться очень важный разговор. На это я не пошел. Как произошел мой провал, вам это известно. Если бы люди из команды немного опоздали к зубному врачу, меня бы никогда не нашли. Все было подготовлено к тому, чтобы мне скрыться.

Несколько слов об аресте Кента. В книжке «Забудь свое имя» написана ерунда. Арест его производился по-другому. Арестовали его в тот самый день, когда немцы оккупировали свободную зону и вошли в Марсель. Арест проводила французская полиция по заданию команды. Немедленно арестованные были переданы Бемельбергу, который ждал. Кента в Париже не задерживали, немедленно увезли в Брюссель. Там Гиринг два дня вел с ним разговоры. Единственно правильно здесь указывается, как он и Кент сели. Кент был в курсе дела всего, что происходило, всех провалов, но он понимал одно: он не тот человек, который попадется, сумеет разоблачать. Сделать это мог бы только такой человек, который по линии радиосвязи смог бы добиться, хотя и в тюрьме, вести свою линию. Кент этого не мог делать.

Кент причинил много вреда. Он продал Корбена, который так был у нас законспирирован, как Драйи в Брюсселе. Занимался он только коммерческими делами. Кента сразу увезли из Брюсселя в Берлин. Там он предстал на процессе Шульце-Бойзена и др. 21—22 декабря 42-го г. в качестве главного свидетеля обвинения. Предположим, что он ничего уже не мог раскрыть. Но как повлияло его появление в зале суда на товарищей! Человек из Москвы, человек, который к ним приезжал, и вот этот человек их обвиняет, это было ужасно. Я бы еще допустил с точки зрения разведки, если бы все это было ценой, чтобы раскрыть игру перед Москвой, но и этого не было. Фактически он был обезврежен только в феврале, когда прошли операции с Жюльетг, когда мне удалось известить Центр о всех событиях. С этого времени в Москве уже знали, как оценивать информацию Кента.

После моего побега Кент очень активно добивался, чтобы найти меня. Дело шло о его собственной шкуре, о его любовнице и ребенке, который тогда у них родился.

Одно из тяжких преступлений Кента связано с латышским генералом Озолом. Знаю, я подчеркиваю это, он знал, что Директор считает этого генерала связанным с фашистской разведкой, связанным с немцами. В Центре не могло родиться и мысли, что Кент внушит этому генералу проникнуть в группы Сопротивления под видом того, что он работает на Москву. Он обрек участников Сопротивления на смерть, а другой части членов Сопротивления внушил уже после открытия второго фронта, что они в тылу союзников выполняют задания Москвы.

Если Роше говорит, что я еще расскажу, что представляла собой советская разведка во время войны, то эта сволочь думает об этой части деятельности Кента. Говорю это для внутреннего употребления. Скажу откровенно, если я буду на процессе, не собираюсь щадить Кента по этому вопросу. Я заявлю, что здесь Директор был ни при чем. Кент был тем радистом, который зашифровывал мою ответную депешу, на предупреждение Директора — быть крайне осторожным с Озолом, что Центр к нему доверия не имеет. Кент знал, что я связь с Озолом не наладил. И если уже весной 43-го г. пришло указание через немцев для меня, чтобы я установил контакт, то Кент же знал, что я все делал, чтобы не устанавливать контактов. Кент летом 43-го г. на это пошел. В то время французские летчики сражались на советском фронте с фашистами, когда французы вместе с нашими людьми погибали за одно дело, такой подлог в отношении французской партии, ввести их в заблуждение, что они работают для советской разведки, только за это я бы четыре раза вздернул его на виселицу.

Я говорю об этом потому, что уверен — Роше захочет поднять это на процессе. Здесь можно доказать, что Главразведупр ни при чем. А Кент действовал по указаниям немцев как предатель.

Я докажу ложь за ложью, использование сознательно ложных данных со стороны Роше по поводу моего поведения после ареста.

Ложь № 1. Роше, основываясь на книге Хёне, где автор говорит, что Гран шеф, каковы бы ни были его мысли, все же помог гестапо в аресте других членов Красного оркестра, он пожертвовал ими. Все это омерзительная инсинуация и автора и того, кто это повторяет. Автор книги хорошо должен знать от Райзера, от Пипе, от других членов зондеркоманды, что после моего ареста совершенно не предпринимались попытки получить от меня сведения о не арестованных еще наших людях. Они знали, что таких сведений они у меня не получат. И они знали, что если бы они попытались добывать от меня такие сведения, это разрушило бы их планы получить мое согласие на участие в Большой игре на их стороне.

Уточняю: мое поведение с первого момента ареста определялось главной целью, сформировавшейся еще до ареста, — под видом участия в Большой игре раскрыть и разоблачить перед Центром проводимую ими уже в продолжении нескольких месяцев крупнейшую диверсию в Берлине, Бельгии, Франции, Чехословакии против Главразведупра.

Ложь № 2. Что Треппер выдал своего секретаря Гилеля Каца и сделал его своей первой жертвой. Ложь эта основывается на том, что еще Даллин говорит, будто я по телефону сказал Кацу, чтобы он ждал меня на плац Мадлен, и там был якобы арестован. Здесь абсолютная ложь. Хочу это пояснить.

В октябре — ноябре, когда зондеркоманда находилась уже в Париже, мы знали хотя не в лицо, но знали противника. Меня многие спрашивают — ну слушайте, т. Домб, если вы знали создавшееся положение, нельзя ли было распустить всех, исчезнуть самому, Гроссфогелю. Нет, в том-то и дело. Если бы дело касалось только нашей безопасности, нашей жизни, то я, конечно, дал бы такое указание. Но мы знали, что затевается какая-то страшная вещь. Зондеркоманде удалось в Берлине, в Чехословакии, в Голландии, частично во Франции, в Брюсселе насесть на наши рации. Мы можем уйти, но противник станет продолжать свою работу, создаст гестаповский фальшивый Красный оркестр, который неизвестно сколько будет продолжать диверсию против Главразведупра. Вопрос был поставлен именно так. Об этом хорошо знали Гроссфогель, Кац, Максимович. Знал Пориоль, и знал Луи, тот, который связывал нас с ЦК ФКП. Знали, что нам сейчас невозможно уходить с линии борьбы. Вопрос сейчас стоит так: если нужно, надо пожертвовать своей жизнью, но раскрыть этот заговор против Разведупра. Если же мы исчезнем, то тем самым освобождаем дорогу противнику, предоставляя ему возможность неограниченных действий. Подчеркиваю, все то, что я делал с момента моего ареста, это никак не было импровизировано. Продумывались заранее все возможные варианты. Мы знали, что можем быть арестованы, либо я, либо Гроссфогель или Кац, Максимович, и было точно разработано все. Было такое. Обычно для разведчика, когда он попадает в руки врага, не раскрывать других и погибать полным достоинства как разведчик, как коммунист, как антинацист. У нас было иное — попадешься в руки врага, продолжай работу всеми методами, всеми приемами. Уже после ареста раскрыть и разбить заговор врага. Мы еще точно не знали, в чем заключается заговор. Знали, что они жертвуют очень многим, чтобы добиться своих каких-то целей. Они не шли на новые аресты, потом оказалось, что в Берлине были недовольны, что произвели слишком много арестов наших людей. Особенно Шелленберг считал, что были большой ошибкой аресты Венцеля, Ефремова и т. д. Нужно было бы к ним добраться без арестов. Каждый арест мог быть узнан, и это разобьет всю игру.

Если когда-то придется уточнять это, расскажу — какие меры нами принимались. Все, что было возможно. Прежде всего пресечь проникновение врага ко всем нашим людям, к Сопротивлению, к ФКП. Оттуда приходили указания, о которых, бывало, знал только я. Например. На точке связи с ЦК партии, в кондитерской, где работала Жюльегг, было указание — откуда бы ни шло указание — от имени моего, от имени бога, из Москвы, откуда угодно, от Пориоля, этих указаний не принимать, если человек не принесет маленькую красную пуговицу. Второй пример с Луи.

С партией была договоренность, знал об этом только Луи, что хоть десять указаний придет из Москвы через ЦК, чтобы Луи встретился со мной. То мы устанавливаем, что встреча произойдет не на указанном месте, не в указанный в предписании день и час. Встреча произойдет на два часа раньше, на два дня раньше и на месте, которое мы уточним. Это же имело большое значение в дальнейшем. После того как немцы направили Райхмана к Жюльетт, а до этого он с ней встречался, он провалился.

Когда из Москвы, через несколько дней после моего ареста пришло указание встретиться с Луи, когда гестаповцы сказали, что мы не хотим его арестовывать, я согласился на такую встречу. Конечно, на месте его не оказалось. А люди, пришедшие туда, видели, что я появился в окружении гестаповцев.

В своей работе мы никогда не пользовались телефоном. Телефон был только для сигналов. Это было у меня в крови. Скажу такой случай. В начале 40-го г. связисткой с Кентом была моя жена Любовь Евсеевна. Кент знал мой телефон, но он был только для сигнала. Должен был сказать, что не туда попал, что перепутал номер. А я уже знал, что надо. Раз захожу в комнату, вижу, они ведут себе разговор. У меня была такая ярость, что я схватил телефон и отругал Кента.

У нас перед арестом была такая договоренность: если произойдет арест и кто-то начнет игру там, звонить по телефону в маленькое кафе на пл. Мадлен. И все, что будет сказано, принимать как обратные указания. Так и получилось. После моего ареста главное было, чтобы не насторожить Центр. Я сказал, хорошо, могу оповестить Каца. В назначенное время позвонил и сказал:

— Приду через несколько дней.

Это означало, что не приду совсем.

— Оставайся здесь.

Это значило — немедленно уезжай.

— Подожди извещать Директора.

Значило — немедленно известить.

Даллин утверждает, что Кац так был арестован. Ложь. Кац заранее знал о моем аресте. Перед тем как я пошел к дантисту, у нас было договорено — если я до трех часов не вернусь, они будут звонить к Мальплату. Потом я узнал — они звонили туда. Дантист по указанию гестаповцев сказал, что я совсем не приходил. Как я совсем не приходил, если Кац проводил меня издали до самого дома зубного врача. Через три часа они знали уже о моем аресте.

Роше говорит, что я довел до ареста своих товарищей.

Арестован Кац Райзером на квартире Одетт Эрлих. Об этом Райзер заявил писателю Перро. Эта квартира была раскрыта для гестапо Райхманом. Находилась под их наблюдением.

Ложь № 3. Эта ложь касается Максимовича. В книге сказано, будто я выдал Максимовича. Это смешно. Максимович был арестован 12 декабря 42-го г. на квартире у Анны Маргарет Гофман Шульц — своей невесты. Арестовал его Пипе из зондеркоманды. Утверждение Роше было взято у Даллина, основывалось на словах гестаповцев, которые сказали — ну конечно, Максимовича арестовали по указанию моему. Как обстояло дело на самом деле? Максимович в нашей группе во Франции был первым, который был разоблачен зондеркомандой. В равной степени из-за раскрытых шифровок были разоблачены Кете Фёлькнер и Кайнц. Максимович в последнее время вел себя так неосторожно, что за месяц до ареста у него отобрали пропуск в штаб германской армии в Париже. За ним шла уже слежка, знал, что произошло с сестрой, догадывался, что его документы из префектуры попали в гестапо. Его досье, где сказано было, за что он сидел во французском концлагере.

Почему стали искать это досье. Так как Максимович должен был жениться, а для работников учреждений требовалось представить доказательства арийского происхождения, то немцы пошли в префектуру искать его досье. Там было сказано — связан с коммунистами, с Советским Союзом, воевал в Испании и т. д.

С Максимовичем я встретился за несколько дней до своего ареста. Я его спросил — нельзя ли вам исчезнуть из Парижа. Он ответил — случилось несчастье. Матьстарушка с другой сестрой Максимовича жила в неоккупированной зоне в Шато Блерон, в поместье, которое нам принадлежало. Но в эти дни оно находилось уже в руках немцев, оккупировавших южную Францию.

— Я теперь не двинусь с места, — воскликнул он. — Я не могу перевести их сразу за границу. Если я исчезну, их немедленно арестуют.

Максимович остался в Париже и был арестован 12 декабря. Вел он себя героически, действовал точно по нашей предварительной договоренности. Он должен был защищать тех из немцев, которые давали малейшее доказательство их антигитлеровских настроений, и в то же время разоблачать всех фашистов, создавать в их рядах переполох. Так он и действовал. У нас была очная ставка, я подтвердил о том же генерале Пфеффере и т. д.

Ложь № 4. Лев Гроссфогель, он не мог указать гестапо, т. к. не знал, где он находится. Но сказал, что есть такая женщина Петер, которая работает в коммерческой палате в Брюсселе, которая с ним может связаться. С Гроссфогелем у нас была точнейшая договоренность.

Первый, кто будет арестован, должен идти на игру с немцами, чтобы узнать планы противника. Я и Лео имели возможность в перспективе...

Договоренность с Гроссфогелем была такая — если он попадается первым, он принимает на себя всю эту игру, никого не раскрывая, добиться, чтобы переправить материалы после того, как получить нужные сведения, и попытаться раскрыть содержание игры перед Москвой.

Если меня арестует первым, когда он остается пассивным и всю вину сваливает на меня, утверждая, что он был коммерческим работником и никакими разведделами не занимался.

Если бы возник вопрос о том, что Лео связан с Пориолем, то ответ должен был быть такой — да, что-то передавал, но что, был не в курсе. Шифра не знал. Позже мне задавали вопрос о шифре. Я ответил — у нас не было его. Как так — для ЦК компартии не было шифра? Нет, передавали открытым текстом. (На самом деле шифр у нас был и знали его только Гроссфогель и я.)

Кроме того, у нас была договоренность — он остается в пригороде Парижа в нашем домике два дня и уезжает. Недалеко от Виши для него было подготовлено место, где он и должен был скрываться. Если я буду арестован, он должен был уехать в Швейцарию. Но у него произошла трагическая семейная история. После 20 лет супружеской жизни у них впервые родился ребенок. Жена находилась в клинике в эти дни. Он добивался, чтобы жена возможно быстрее покинула роддом. Для нее подготовили другое место. С Лео я договорился, чтобы он ни в коем случае там не появлялся, опасались, что гестапо организует там западню.

Что касается Симоны Фелтер, то она была разоблачена. Была связной между Брюсселем и Парижем. Для писем, которые посылала вместе с деловой перепиской. К несчастью, ее работа была раскрыта еще во время провала в 41-м г. Хозяйка квартиры, где произошел провал 13 декабря, знала Симону Фелтер. Она обратила на нее внимание. На всякий случай немцы держали ее под контролем. Была приятельница Шпрингера. Знал ее Райхман, который через нее добивался выйти на Гроссфогеля. Гестаповцы захватили Фелтер, привезли в одно кафе, где предстояла ее встреча с Гроссфогелем. Встреча не состоялась, и Лео там не был арестован. Ложь, что Гроссфогель был арестован, выходя из этого кафе, как сейчас утверждают противники.

Жену Лео страшно шантажировали, грозили. Представьте себе женщину, у которой только что родился ребенок, гестаповцы пришли к ней и сказали: мы отнимем у тебя ребенка, тебя расстреляем, или ты дашь нам возможность встретиться с твоим мужем, который должен приехать сюда. Терроризированная угрозами, она под диктовку написала письмо и отправила. Лео, ничего не зная, поехал туда, но жены в роддоме уже не было, ее отправили с ребенком в тюрьму. Гроссфогеля арестовали.

Держался он исключительно стойко. Гроссфогеля подвергли страшнейшим пыткам. Сделали очную ставку с ним и его женой. Ему сказали — либо ты раскроешь, что Отто переправлял через ЦК, или на твоих глазах расстреляем жену и ребенком, потом тебя. С потрясающим спокойствием, которого гестаповцы не могли понять, он ответил:

— Начинайте, я ничего не знаю.

Гроссфогеля мне удавалось долго спасать. Я говорил:

— Если вы его расстреляете, все выйдет наружу. Придет время, когда Директор начнет спрашивать о Лео. Вам он нужен будет.

Его держали в тюрьме, арестован он был в декабре 42-го г., а приговорен к смерти только в мае 44-го г., когда немцы уже собирались бежать из Франции. Эта сволочь Паннвиц утверждает в книге Хёне, что он не причастен ни к одной смерти арестованных членов Красной капеллы. Врет! Из 17 человек, приговоренных к смертной казни во Франции и Бельгии, 8 были приговорены и казнены за время, когда зондеркоманду возглавлял Паннвиц. Что касается Гроссфогеля, Максимовича, Робинсона, Сюзан Спаак, Пориоля, он разделался с ними. В гестапо положение было такое: человек мог быть десять раз приговорен к смертной казни, но если начальник зондеркоманды считает, что осужденный ему нужен, никто не может без его согласия производить расстрела. Паннвиц всех передал в руки палачей. Сделал это в самые последние дни войны, чтобы скрыть свои преступления. Он знал, что Сюзан Спаак знает всю правду. Это касается и Максимовича, и Пориоля, и др. Паннвиц фактически явился их убийцей.

Последняя, шестая ложь, которая касается Робинсона.

Робинсон был французским агентом. Сейчас Роше говорит — при участии Домба был арестован Робинсон, один из крупных членов Красного оркестра. Но дело в том, что с Москвой он порвал, с ним прервалась связь за много лет до того. По тем данным, которые я имел, он был связан и с французами, и с англичанами. Директор мне сообщил — если возможно от него получать документы, материалы, стоит восстановить связь. Я связался с ним, но из нашей резидентуры никто не должен был знать его. О новых встречах договаривались лично на очередной встрече. Он никого не знал из наших людей, я не знал его людей. Знали его только Шнайдеры, знали его квартиру, были его друзьями. Я получал от него материалы, он сам вел себя паразитически, не желая рисковать человеком, который был шифровальщиком. Морально вел себя он плохо. Пришел как-то и сказал, что у него нет денег. Пришлось давать ему деньги. Но когда его арестовали, у него нашли столько денег, что на них можно было жить пять лет. Значит, другие тоже платили ему, не только мы.

Я очень был заинтересован, чтобы он не был арестован. Чего я боялся? Это была вторая половина декабря. Я еше не знал, пойдет ли эта гран же — Большая игра. Узнал, что если игра не состоится, организуют большой процесс во Франции, где докажут, что шпионаж — дело коммунистической партии. Для этого гестапо нужен был Робинсон. Его они знали месяцами и не арестовывали. Пути к нему вели через его бывшую жену Шаббель, через сына, через Шнайдеров.

21 декабря решили его арестовать. Шеф зондеркоманды Райзер решил выкинуть такой номер — принудить меня выехать на место, где хотят арестовать Робинсона. К счастью, получилось так — утром ко мне пришел Берг, который занимался мной, и откровенно сказал так:

— Знайте, что Райзер вас вызовет и предложит ехать туда, где будут арестовывать Робинсона. На то разрешение из Берлина он не имеет, т. к. недопустимо, чтобы вас кто-то видел. Он не собирается туда везти вас, но намерен проверить — как вы будете себя вести. Сообщит в Берлин, что лучшим доказательством неискренней игры Отго является то, что вы отказываетесь участвовать в аресте. Таким образом я уже подготовлен был к встрече о Райзером. У меня план был такой — если пойдет игра, они меня на место не привезут. Если игры не будет, меня доставят туда. Значит, я должен ехать. Должен раскрыть там себя, чтобы знали, что я арестован. Был уверен, что Робинсон явится не один. Арест должен был произойти на большой площади, где всегда бывает много народа.

Так и получилось. Когда пришел Райзер, сказал мне о предстоящем аресте, я согласился ехать. С Бергом сели в машину. До места мы не доехали метров на 200—300. Робинсон на условленном месте не был арестован. До 50 агентов немецких и французских, кроме группы зондеркоманды, имели фотокарточки Гарри, и он был арестован совсем в другом месте. Что важно, Роше утверждает, будто в документе абвера есть ссылка, что Робинсон арестован был при моем содействии. Может быть, и есть такая бумажка, которую Гиринг преподнес. Но в то же самое время Хёне в своей книге дает документ, направленный рейхсфюреру (Гиммлеру) — шефу Зихерхайт СД, где говорится о том, как был арестован Гарри. Подойти к нему смогли, использовав разные пути. Арест провели за сто пятьдесят метров от того места, куда он должен был прийти.

После ареста у меня была очная ставка с Робинсоном. Гарри начал защищаться, утверждая, что он не разведчик, а партийный деятель. Дома у него нашли шифровки, которые он отправлял в продолжении нескольких лет. Копии шифровок, которые отправлял и получал. Нашли у него три паспорта на фамилию Робинсона. В тридцатых годах он провалился, но пользовался своим паспортом, когда ездил в Швейцарию. Нашли столы, забитые денегами, возник вопрос — откуда он их брал.

Когда его опросили — получал ли деньги от Отто, ответил. -Да.

Сказал, что деньги принадлежали КПФ.

Очную ставку сделали по моему требованию. Сказал ему — что вы лжете, какие деньги вы от меня получали, от Центрального Комитета. Это были деньги из «Симэкса». Что с ним было дальше, трудно сказать. Его шантажировали сыном, которого арестовали в вермахте. Неизвестно — был ли он расстрелян или нет. Важно то, что независимо от того, что он не был нашим человеком, в наших интересах нужно было сделать то, чтобы не допустить его ареста{129}.

Все, что написано в книге, об этом, шито белыми нитками.

Роше еще утверждает:

— Как-то все подозрительно — почему Домб так хорошо жил, к нему не применялись пытки. Да, это правда, что сообщается в книге. Было специальное указание из Берлина — руководящих работников Красного оркестра не подвергать пыткам. Подходить к ним иными путями.

Подвергать пыткам, если речь идет о получении шифра. Дураками они тоже не были, и поэтому мы имеем такие доказательства. Соколы — Мира и ее муж — подверглись страшнейшим пыткам. Когда взяли Венцеля, он подвергался тягчайшим пыткам. Аламо подвергался тоже страшным пыткам, Софья Познаньска подвергалась таким же пыткам. Вывод — шифровальщиков и радистов, если они не переходили на их сторону, подвергали страшнейшим пыткам.

То, что умозрительно утверждает Роше, — подозрительно, почему так относились к Домбу в гестапо, должен сказать, что я считаю для себя самым почетным и самым важным во всей моей деятельности. Роше утверждает, что я пошел на все это, чтобы спасать себя, это идиотизм и абсурд. Каждый день моих действий был последним днем моей жизни перед смертью. Хёне пытается доказать в' своей книге, что Домб хорошо знал, когда надо бежать, когда понял, что из игры больше ничего не выйдет. Это тоже ложь. Дело в том, что 15 августа был арестован гестапо Пориоль, от которого пытками пытались добиться и узнать, что я передал ему для ЦК. Спустя несколько дней была арестована Сюзан Спаак. В то же самое время зондеркоманда раскрыла рацию около Лиона, где, я думал, могли обнаружить копии моих шифровок, которые переправлял после моего ареста. Для меня было ясно — раскроется моя роль и кончится игра. От них тогда нечего ждать пощады. Если нет, побегом еще можно что-то сделать!

После побега я узнал, что ничего раскрыто не было, те, кто знал суть игры — Сюзан Спаак и Пориоль, Гроссфогель, Кац, — держались героически, погибли, ничего не раскрыв.

Получаем в итоге тот финал, что начальник зондеркоманды Паннвиц узнал обо всем только в 1945 г. на Лубянке. А некоторые стараются об этом не вспоминать. Немцы в Западной Германии стараются дело Красного оркестра кончать арестами ноября 42-го г. Это им не удастся, и поэтому эта часть, то, что удалось узнать Директору Центра по поводу Большой игры, об этом надо очень много говорить. Это одно из доказательств победы советской разведки в этой Большой игре.

Конец записи, Варшава, 16.06.1972 г.

Юрий Корольков.

БЕСЕДА С Л. 3. ДОМБОМ, Варшава, 14—17.06.1973 г.

Магнитофонная запись

После того как я получил от наших административных органов извещение о том, что я не получаю разрешение на выезд и соединение с моей семьей, во Франции начались выступления в мою защиту. Выступали люди, принадлежавшие к движению Сопротивления. Были здесь коммунисты, социалисты и в первую очередь оставшиеся в живых члены организации Красной капеллы. Они начали обращаться к польскому правительству дружелюбно, спокойно. Они знали о моем заявлении, в котором я требовал, чтобы в моем деле не было никакого вмешательства со стороны других людей. Но выступавшие с обращением к польским властям утверждали, что они не могут не обращаться, потому что человек, который руководил Красным оркестром во Франции и Бельгии, не является только гражданином Польши. Он руководил сетью советской разведки, которая боролась не только за победу Советского Союза, но и за победу Франции, Бельгии, Англии, всех стран антинацистской коалиции, поэтому для них не может оставаться безразличным то, что со мной происходит. Поэтому очень дружелюбно, сдержанно начались обращения к польскому правительству.

Те, кто этим занимался, кто выступал с обращениями к польскому правительству, всячески противодействовали каким-то использованиям сложившейся обстановки в антипольском или антисоветском духе. Надо сказать, что этим делом меньше всего занимаются евреи. Делают это французы, голландцы, бельгийцы, англичане, швейцарцы, теперь в США — все, которым было близко все, что происходило во время войны, движение Сопротивления и те, которые знают о деятельности Красного оркестра. Красный оркестр знает весь мир настолько, что нужно быть слепым, чтобы не видеть этого. Это уже не вопрос Треппера, а вопрос крупнейшего политического значения, проявление уважения и почета Советскому Союзу и советской разведке.

Но были и такие случаи, когда некоторые еврейские группировки хотели провести разные острые демонстрации около польского посольства. В то время должен был приехать известный польский ансамбль «Мазовше» — целый ансамбль, который должен был выступать в Сан Плиель, эти люди хотели сорвать их выступления. Но и этого ничего не вышло. Этому противодействовали представители левого крыла, стремившиеся не допускать антисоветских или антипольских выступлений. Тогда начался второй этап, который надо подчеркнуть здесь. Скажу вам откровенно, здесь и там ответственные, но малоответственные чиновники начали все сваливать на Советский Союз. Каким образом? В прошлом году началось с очень неумного заявления представителя польского Министерства информации Янюрека. В марте прошлого года Янюрек созвал пресс-конференцию для иностранных корреспондентов и заявил, что так как к ним обращаются с вопросом, почему польское правительство не разрешает Домбу выехать за границу для соединения с его семьей, то он должен сообщить, что польское правительство в отношении Треппера не имеет никаких возражений идеологического характера, политического или национального. Но дело в том, что ему нельзя разрешить выезд потому, что здесь возникает причина государственной важности. Он дал понять, что здесь вопрос другой — Треппер-Домб знает какие-то тайны, и поэтому его выезд за границу нежелателен.

Тогда во всей прессе начали по этому поводу смеяться. Как же это так? До 1968 г. он побывал в Австрии, в Италии, Югославии, в Израиле, во всех социалистических странах, почему-то тогда не возникало никакого вопроса о каких-то секретах, тайнах. По характеру его работы в Польше он никаких тайн не знал, потому что руководил по заданию ЦК партии работой среди еврейского населения. Было известно, что в Советском Союзе, когда там было покончено с культом личности, Домб был реабилитирован военным трибуналом, был в почете, ездил в Советский Союз. Значит, думают, что существуют какие-то тайны тридцатилетней давности по Красной капелле. И над этим выводом стали смеяться — прошло с тех пор тридцать лет, Красный оркестр теперь прекрасно известен. Больше того: если раньше наши противники хотели из Красной капеллы сделать некую шпионскую, продажную организацию русского характера, то теперь за исключением маленьких группочек реакционеров, всюду признают, что это была разведывательная сеть Красной Армии и отдают дань уважения, почета деятельности Красного оркестра, который на передовой линии фронта вел борьбу не только для Советского Союза, но и для общей победы. Какие здесь могут быть секреты? Но некоторые польские чиновники тут начали говорить — все это зависит не от нас, но от Москвы. Вот что произошло очень демонстративно несколько месяцев назад. Когда министр иностранных дел Ольшевский был в Копенгагене, имел там пресс-конференцию, его очень хорошо приняли, но он почувствовал себя как-то неловко, когда со всех сторон ему стали бросать вопросы — почему не разрешают Трепперу соединиться с семьей. Человеку уже почти семьдесят лет, тяжело болен, остался один. В чем же здесь дело? Тогда он (министр) сказал,'что этим вопросом занимаются, потом заявил, что пресс-атташе польского посольства в Копенгагене расскажет обо всем подробнее. Но атташе, как видно, дурак, начал с того, что мы имеем к Домбу хорошее отношение, у него хорошая пенсия, ему обеспечено лечение... Тогда ему возразили: все это хорошо, но ведь он остался один. Почему не разрешают ему соединиться с родными. Тогда атташе, потеряв, очевидно, терпение, вдруг сказал: вы знаете, что от нас, от Польши, это не зависит. Поднялся смех, гул. Начали иронически говорить — а мы думали, что Польша — страна самостоятельная. Кроме того, сказали там, если это так, будем обращаться в Москву. Там найдутся люди поумнее, которые знают, что это все глупость. Нельзя держать семидесятилетнего человека, и никакой старой тайны здесь нет. Ну, а что касается Домба, то он всюду говорит — был, есть и остается коммунистом. И то, что он руководил во время войны разведывательной организацией во Франции, в Бельгии, то это считает вершиной своей жизни, чем гордится и будет этим гордиться, где бы он ни был.

Как видите, все это стало переходить на другую линию. А вот какое обращение было сделано 18 апреля этого года группой депутатов английского парламента. Здесь пишут так: в июле 1972 года представители всех трех партий подписали письмо-обращение английского парламента и отправили Эдварду Гереку, первому секретарю ГТОРП. Копия письма была направлена его превосходительству польскому послу в Лондоне. Среди подписавших это послание находится восемь бывших высокопоставленных лиц, занимавших ранее посты в государственных органах, в том числе два бывших министра иностранных дел, бывший генеральный прокурор Англии. Тогда они все обращались, указывая, что польский гражданин Леопольд Треппер, коммунист, руководил прекрасной сетью советской разведки, называемой «Красной капеллой», которая наносила серьезные удары нацистам. Это обязывает их обратиться в отношении этого человека с просьбой к польскому правительству, к Гереку о соединении Треппера с его семьей. На обращение никакого ответа не получили. В связи с исключительно тяжелым состоянием его здоровья крупнейшие хирурги Англии направили приглашение, в частности хирурга Кинмонта, который уведомил Треппера, что он готов провести его лечение и операцию по поводу очень тяжелой болезни Бергера. Эта болезнь угрожает Трепперу ампутацией ног. Лечение и операция будут произведены бесплатно, в знак признания его заслуг в борьбе с нацизмом. Прошли месяцы, и на это предложение никакого ответа не получили.

Здесь они пишут Гереку: «Мы все подписавшиеся не являемся коммунистами, а Треппер является коммунистом. Если мы обращаемся во этому вопросу, то делаем по гуманным мотивам и по чувству долга, который имеем перед человеком, боровшимся вместе с нами против нацизма. Поэтому, ваше превосходительство Первый секретарь ПОРП, мы обращаемся, подчеркивая, что это будет только на пользу Польши, польскому государству. И вы, господин Герек, являясь представителем той политики мира в Польше, добавите еще больше уважения к Польше, если займетесь лично тяжелым и трагическим делом этого человека».

Обращение подписали снова от имени депутатов Силькин, Мишель Ставерд, бывший министр иностранных дел, руководитель лейбористской оппозиции и др.

Все это было напечатано 18 апреля 1973 г. в «Таймсе».

Подобные обращения идут без конца. Вот еще два обращения. Одно обращение в мае 1973 г. из Голландии, подписано восемьюдесятью крупнейшими представителями политического, интеллектуального и прогрессивного мира. Начиная от представителей парламента всех групп, профессоров университетов, известных интеллектуалов, представителей организаций молодежи и т. д. Кроме того, было отправлено тоже к Гереку специальное письмо, которое было подписано премьером голландского правительства министром обороны Фредлингом, руководителем лейбористской партии Голландии Ван де Либом. Во всех этих обращениях говорится, что дело касается коммуниста, но Голландия, как одна из стран антинацистской коалиции, обращается по гуманным соображениям по этому вопросу.

В датской газете было опубликовано интервью с польским министром иностранных дел Ольшевским, который не мог ответить на поставленные вопросы, передал это пресс-атташе, который наговорил столько глупостей.

В каких странах это происходит? Захвачена Голландия, Англия, Франция, Бельгия, Швейцария. Сейчас это перекинулось в США.

Вот одно сообщение из американской прессы. Короткое и интересно составленное. В апреле этого года собрались в Лондоне из разных стран несколько участников организации Красная капелла — Клод Спаак, жена Филиппа Пориоля (она жива, и выяснилось, что пакет, который я после своего ареста передал, пакет с разоблачением гестаповской дезинформации Жюльетт для разведцентра, жена Пориоля Элен находилась в кондитерской и получила это из рук Жюльетт после моего ухода).

Собрались в Лондоне какие люди? Или коммунисты, или социалисты, участники движения Сопротивления, представители левых профсоюзов, много известных послов. Там они решили одно: этой акции не придавать никакого антипольского или антисоветского характера, но внутренними путями обращаться в Польшу и, кроме того, обращаться за содействием к Советскому Союзу. Они так ставят вопрос: формально Домб — польский гражданин, но лучшие годы своей жизни был советским разведчиком, и не может быть, чтобы Советскому Союзу было безразлично, что делается с этим человеком, когда ему семьдесят лет. В Советском Союзе не могут согласиться, чтобы такому человеку отняли ноги, чтобы он погиб, чтобы он жил в отрыве от семьи. Поэтому теперь есть мнение — искать пути у т. Брежнева, чтобы Советский Союз содействовал, чтобы дело не ограничивалось чисто формальными рамками. А пока решение данного вопроса находится на очень низком уровне административных органов.

Сейчас дело обстоит так, что сам факт, что вопрос не решается, уже наносит объективно вред и Польше и Советскому Союзу. Возникает разный подтекст. О Польше говорят так: вы не хотите его выпустить потому, что вы антисемиты. О Советском Союзе говорят иначе — группа общественных деятелей Франции обращалась к послу СССР Абрасимову. К нему обращался один из руководителей Общества дружбы Франция — СССР Блюмель. Большой друг Советского Союза. Абрасимов сказал ему — происходит большая шумиха вокруг Треппера, он все-таки бывший советский разведчик, коммунист. Люди, которые его знают, смеются, будто он может перестать быть коммунистом, и объяснение в Польше, что все происходит из-за каких-то государственных соображений, что здесь Москва не соглашается с положительным решением вопроса. Абрасимов на это дал короткий ответ:

— Заявляю вам категорически, что ни советское правительство, ни какие ответственные советские инстанции не обращались к полякам, чтобы не разрешать Трепперу соединиться со своей семьей. — Он еще резче сказал: — А если кто-то это делает, то пусть расплачивается за свою глупость.

Знаю другое — был разговор с советским послом в Вашингтоне Добрыниным. Получается так — политический климат в мире улучшился, но когда дело касается судьбы человека, действия которого все признали, он руководил борьбой на таком участке, имевшем значение не только для Советского Союза. Как же это так? Добрынин на это ответил: формально-юридически это дело наших польских друзей, но не нас. Собеседник его был большой умница, не знаю, кто это был, он сказал. Но мы же это понимаем, но к вам обращаемся потому, что вы приятели, друзья с поляками и как друзья скажите им, что это надо кончать...

Дело все в том, что погасить подобные выступления невозможно. Главное, не допустить выступлений антисоветского и антипольского характера. В борьбе с фашизмом участвовали десятки и сотни тысяч людей, остались в живых после Второй мировой войны. Я оставляю в стороне, что это меня касается, но считаю, что вопрос о Красном оркестре так популярен всюду и это почетно, что о нем и о работе советской разведки так говорят. Этот процесс популяризации не остановится нипочем, будет продолжаться после моей смерти. Только будут говорить — его угробили. Скажу вам откровенно, кроме того — я сделал свое завещание, если умру, выдать мое тело моей жене и детям. Пусть похоронят там, где они будут жить. Мой труп будет служить доказательством того, что нельзя так бездушно относиться к человеку, который пятьдесят лет отдал совместной коммунистической борьбе, а чиновники стоят на пути, и я не могу пробиться через них.

Возьмите, например, историю с этим фильмом, выпущенным в ФРГ. Сделали его в то время, когда реакция была заинтересована в том, чтобы у зрителей сложилось антисоветское отношение к Красному оркестру, антисоветское. Так было задумано. В Голландии и Бельгии этот телевизионный фильм был показан. Показывали семь недель — по одной ленте в неделю. Телевизионная компания Голландии обратилась ко мне. Приехали. Но они только просили, чтобы я дал оценку выпущенного фильма. Тогда я написал несколько статей, опубликованных в тележурнале. Печатали в четырех номерах, в каждом по четыре страницы. Это был полный критический разбор. Расправился я с немцами, авторами фильма, как полагается. Дал решительный ответ на антисоветские вылазки. Вся голландская печать перепечатала мои статьи. Фильм делался с ведома Штрауса{130}, Гелена{131}. Была организована встреча у круглого стола по телевидению. Я там не был и жалею об этом. Затем была конференция, в которой участвовали Жиль Перро, Спаак, многие другие. Там фильм разобрали по косточкам. Голландия сейчас живет тем, чем был Красный оркестр. В день моего рождения, совпавшего с днем Советской армии, я получил множество писем с поздравлениями. Писали взрослые, дети, коммунисты, социалисты. Писали пасторы. Во всех письмах звучали теплые оценки Красного оркестра. Теперь уже мало где вы найдете, что это советская шпионская сеть.

То же самое в Бельгии. Было неофициальное выступление руководства компартии. Неофициально выступает и Компартия Франции, считая, что этот вопрос надо решать. Лучшее подтверждение этому было то, что во время процесса французского контрразведчика Роше представители компартии Ледерман и др. выступали, и выступали прекрасно. «Юманите» уделило много места процессу на своих страницах.

И вся эта история с запретом моего выезда должна кончиться. Не потому только, что касается меня лично, но из-за того, что это наносит нам вред. Скажу вам откровенно — для меня это за пять минут до двенадцати. Я держусь только на нервах. Болезнь наступает на меня. Если появится первый признак паралича, первый признак гангрены, я уйду из жизни, не буду лежать, не буду искать способов продлить бессмысленную жизнь. Назову только людей, которые будут виновны в моей смерти. Пусть во всем коммунистическом мире знают, что нельзя пренебрегать жизнью человека, что если такие большие люди, как Герек, или другие заняты крупнейшими делами, то нельзя забывать и того, что надо иметь несколько минут, чтобы заняться судьбой живого человека и не передавать, не перекладывать это на чиновников, которые еще раз заглянут в папку, бумажку составят, которая и дальше будет действовать.

Положение фактически становится критическим.

В то время, когда на Западе шел мюнхенский фильм о Красной капелле и нужно было противодействовать, то, после того как я посмотрел в нашем Берлине этот фильм, сделал анализ его, картину за картиной. За два месяца, пока фильм шел в Голландии и Бельгии, статьи в «Хаксе пост» сделали все же свое дело. Печатали там статьи мои начиная с 10 февраля этого года. Статьи шли под заголовком: «Леопольд Треппер о фильме «Красная капелла». «Крохи правды и уйма вымысла».

Следующая статья была 17 февраля, затем 26 февраля. Много места я уделил в статьях антисоветским вылазкам в фильме. Ведь контрразведчик Роше заявлял, что Красный оркестр по указаниям Москвы передавал в руки нацистов французских партизан. Приводит дело Озола{132}, что, мол, Кент завербовал Озола, а тот завербовал многих участников Сопротивления под видом того, что они будто бы действуют в пользу Москвы, но фактически направлялись немцам. Я раскрыл эту провокацию. Дело в том, что в сороковом году я по заданию Центра выяснил все, что касается Золи, и тогда было решено, что с ним не следует связываться. Были подозрения, что он был связан и с Виши, и с немцами. Человеком, который шифровал мои донесения, был Кент. Он прекрасно знал все это дело. Поэтому, если в 1943 г. немцы расшифровали старую шифрограмму, где стоял вопрос о Золи, и дали это задание Кенту, то значит, что только предательство Кента привело к тому, что были жертвы среди французских партизан. Центр здесь абсолютно ни при чем. Я дал и другие доказательства. Наша линия была такая: когда я и другие попались в руки гестапо, мы сделали абсолютно все, чтобы никто из движения Сопротивления не попался в руки гестапо. Также никто не попался из тех, с которыми мы находились в связи по линии руководства коммунистического руководства Франции. Об этом прекрасно знает вся Франция. Никто не пострадал из десятков этих людей. Так что я в статьях раскрываю разные антисоветские домыслы. У Роше была и другая фальсификация. Он утверждал, что для привлечения людей в организацию Красной капеллы мы пользовались шантажом. Что они были вынуждены работать на нас. Но это ложь! И я раскрываю это. Плетут ложь и в отношении ГДР, пытались дискредитировать тех людей, которые возглавляли германскую группу Красной капеллы. Будто они после ареста предали всех, кто попался в руки гестапо. Раскрываю также абсолютную ложь, когда они указывают, что Москва, Разведцентр были обмануты противником во время радиоигры. Дело-то в том, что вся инициатива находилась не у немцев, а в руках Москвы. Она закончилась победой Центра, руководимой из Москвы. И вот теперь положение такое: в этой борьбе с провокаторами, фальсификаторами мне никто и ни в чем не помог. И по линии борьбы с реакционным мюнхенским фильмом я добился того, что его запретили во Франции. Там было уже объявлено, что фильм должен пойти по телевидению. Где-то в августе или сентябре прошлого года в «Юманите» было сообщение, что фильм намерены демонстрировать и газета намерена в своих выступлениях рассказать, что фильм этот лживый.

В то время я передал дело о привлечении к ответу

Роше своим адвокатам, которые действовали безвозмездно. К примеру, адвокат Матерасо. Человек очень интересный, он возглавлял комитет по расследованию американских преступлений во Вьетнаме. В этом комитете Матарасо является главной фигурой. Один из крупнейших адвокатов Франции. А я сижу здесь, в Варшаве, и веду эту борьбу. Когда началось дело с этим подлецом Роше, который через меня хотел бить советскую разведку, а дело было перед выборами, он хотел по заданию своего министра внутренних дел Марселена создать антисоветский бум известного реакционера. Марселей работал еще с Петеном. Сначала разговор шел об отказе визы моей жене, потом Роше заявил, что дело не в жене, а касается самого Треппера. Треппер собирается приехать во Францию, чтобы выполнять здесь новые задания советской разведки. Кроме того, он заявил так — по поводу отношений Треппера с гестапо многое еще не ясно, слишком уж легко он бежал оттуда. Кроме того, когда будет процесс, сказал он, мы займемся еще и другим делом — разъяснением, что делала советская разведка до Второй мировой войны во Франции, что делала во время войны и что делает теперь во Франции. Было видно, что здесь дело не в Треппере, я только фигура, через которую хотели добраться до советской разведки. Готовилась антисоветская кампания, но реакции не повезло. Можно сказать, что вся Франция выступила против, миллионы людей этим занимались. Красный оркестр стал еще более известным. Контрразведчик Роше провалился форменным образом. После процесса, по которому он был обвинен в клевете и приговорен к штрафу в десять тысяч франков, он рассчитывал на апелляцию. И вот вчера мне звонил Жиль Перро, что из этого у него не получается. В апелляционном суде ему ответили, что этот вопрос не находится в компетенции апелляционного суда. Дело должен рассматривать верховный трибунал. Перро сказал, что все адвокаты готовы вести дело и в верховном трибунале. Хочу надеяться, что когда через несколько месяцев дело будет разбираться в верховном трибунале, я смогу выступить там сам и сказать господину Роше о всей его лжи. По его расчетам получается так, что я руководил уже советской разведкой, когда мне было пятнадцать лет. Он теперь говорит, что когда я приехал во Францию и там было это дело «Фантомаса», будто бы я уже руководил в 32-м году «Фантомасом». Руководил с 32-го по 39-й, потом с 39-го, когда был заключен пакт Риббентропа с Молотовым, то тогда я в пользу нацистов проводил работу во Франции. В то время я не был вообще во Франции, а жил в Бельгии. Моя деятельность во Франции началась после оккупации. Лжет, лжет самым ужасным способом, сам себя делает смешным. Но опять скажу, что сижу здесь, в этих четырех стенах, и отсюда веду борьбу. Потому что считаю это не только своим личным делом. Человек, который столько прожил и знает, чего он добился, действуя по заданиям советской разведки, должен быть удовлетворен этим, и мне неважно, что говорят враги. Но я считал, что это мой долг бывшего советского разведчика осуществлять защиту Советского Союза. А кто мне помог? Мне никто не помог. Получилось еще наоборот. Были такие чиновники, тот Же самый пресс-атташе в Дании, который все обвинения Роше перепечатал на датский язык и отправил в датские газеты. Но он получил ответ — в датских газетах появились статьи, в которых авторы задаются вопросом: «Не готовится ли новый процесс Дрейфуса?» Там пишут, что нам польский пресс-атташе отправил такой-то и такой материал. Вопервых, мы ему не советуем тратить деньги на перевод, т. к. мы читаем по-французски. Дело только в том, что мы гестаповским источником, которым пользуется Роше, не хотим пользоваться. Что такое Красный оркестр и кто такой Треппер, мы лучше знаем. Нас интересует только одно: действовал ли Роше по усердию как чиновник или, хотим верить, что не получал таких указаний из Варшавы. Но если кому-то снится, что возможен дрейфусский процесс, то он ошибся. Я остаюсь все тем же: кто поднимет руку на советскую разведку, кто поднимет руку на Красный оркестр, тому готов порвать глотку. Буду действовать в рамках максимальных возможностей, которые мне представляются.

Теперь все это перекидывается на Соединенные Штаты. К этому я не имею никакого отношения, но знаю, что и в Америке через разных конгрессменов, имеющих хорошее отношение к Советскому Союзу, обращаются с запросами по моему вопросу. Но спрашивается — кому это нужно? В чем дело? Кто-то добился того, чтобы наносить вред Советскому Союзу. Считаю, что такой человек, как я, который лучшие свои годы отдал советской разведке, отдал по идейным соображениям, как коммунистический деятель, имеет право на свою защиту. Имеет право на то, что, когда ему 70 лет, получить помощь, поддержку. Имеет право рассчитывать на то, чтобы ему помогли переехать к его семье, в тот же Копенгаген, где квартира есть, где его ждут. Помочь там встретить тех, кто еще остался в живых из участников Красного оркестра. Вместе с Советским Союзом, Польшей, ГДР, Бельгией подготовить хороший фильм, собрать всю документацию. Я вправе ожидать, чтобы в Советском Союзе наконец появилась книга настоящая, а не, извините меня за выражение, то дерьмо, которое недавно вышло. Называется она «Забудь свое имя». Не надо забывать, что за границей читают все, что выходит в Советском Союзе. Люди заинтересованные найдут и прочитают все глупости, изложенные там. Ведь нам есть что сказать и рассказать. Я хочу сказать, что никогда еще в таком хорошем свете не была показана советская разведка, как в связи с Красным оркестром.

Когда возникла история с моим сыном, сюда приехал датский корреспондент. Он встретился со мной, оказался хорошим парнем. Убедил его, чтобы он вернулся в Копенгаген и от моего имени потребовал от сына прекратить эту не нужную, вредную голодовку, возникшую по инициативе студентов. Он это сделал. Миша прекратил голодовку и послал очень сердечное письмо к Гереку. Когда он принес это письмо к послу для передачи Гереку, письмо это возвратили ему обратно. Зачем это? Вместо того чтобы поговорить с парнем, переживания которого понятны — он сын, встревоженный судьбой отца. Он уже приготовил все для моего приезда — квартиру, врачей для моего лечения, подготовил все для поездки в Лондон на операцию. Корреспондент, побывавший у меня, написал статьи и в журнале «Викин да висин» о Красном оркестре. Рассказал, что такое Красный оркестр. Мы были там не шпионами, но комбатантами, борцами с фашизмом.

Такие материалы продолжают печататься и сейчас.

Вот один из крупных журналов голландского телевидения. Напечатали статью специального корреспондента, который приезжал в Варшаву. Вот заголовок одной из статей, тоже в Голландии: «Директор выступает против антипольской кампании» («Де вентер блат». Напечатана в этом году).

Мюнхенский фильм шел тоже и в Швеции. Против него выступила шведская печать. Вот названия статей: «Шеф Красного оркестра о фильме». Печатали в начале января, в марте... Скажу без преувеличения — не проходит недели, чтобы в крупнейших газетах Европы — в «Тайме», «Обсервер», «Ле Монд», «Франс суар», «Юманите», «Ле Суар» — не появлялись статьи о Красной капелле. Люди живут Красным оркестром. Вот письмо детей из Дании. В день победы в школе говорилось о героях Второй мировой войны. Сын написал, что внучка Катя пришла в тот день довольная из школы, потому что увидела там мой портрет. Сказано, что он руководил Красным оркестром, советский разведчик. Она с гордостью говорила, что это ее дедушка.

Не надо забывать, что сейчас этот фильм намерены демонстрировать в Америке. Возможно, кое-что они там изменят, но независимо от этого там начнется такое движение... Не забывайте, что за последние годы книга Жиля Перро была издана в сотнях тысяч экземпляров в разных странах, в том числе и в США.

Сейчас начинают готовить фильм о Красном оркестре во Франции. Если хочет кто, скажу грубо, чтобы я подох, это ему тоже не поможет. Тогда будут пользоваться этим и утверждать — как поляки и Советы угробили своего разведчика. Кто и почему в этом может быть заинтересован?

Произошла трагедия. Я думал, что я здесь в этой квартире буду жить до конца своей жизни со всей своей семьей. С женой, тремя сыновьями, их женами, с внуками. Семья разбилась, остался один, как этот палец. Остался в этой комнате, на этой кровати с телефоном около моей кровати. Потому что не знаю, когда меня схватит. Если что произойдет, не успею попасть к врачу. Поэтому дело следует решать срочно. Со мной может произойти несчастье. Кто знает, возможно, это наша последняя встреча. Если в ближайшие месяцы все это не утрясется, не урегулируется, не сделается, может быть слишком поздно. Я делаю сейчас одну ставку и говорю откровенно. К двум товарищам я должен обратиться, добиться того, чтобы они об этом узнали, — это товарищи Брежнев и Герек. Я не считаю, что имею какие-то большие претензии. Если я сейчас выбрасываю сигнал 808, спасите мою душу, к кому я с этим должен обратиться, к чиновникам? Их дело в папочке, лежит там бумага, и они больше ничего не хотят знать. А если я надеюсь, что если тт. Брежнев или Герек займут для этого минут пятнадцать времени, этого будет достаточно. Пусть скажут — назначьте двух-трех людей для проверки, разбора, я готов. Ведь никто не знает существа дела. Если бы мне сказали, что сегодня после обеда надо ехать в Москву, я готов это сделать немедля. Хотел бы встретиться с товарищами, которые знают, что никаких секретов нет и вообще ничего абсолютно нет. Ведь если я соединюсь с семьей, я останусь все тем же, кем был всегда — коммунистом. Это в крови и всегда со мной останется. И для Красного оркестра хочу еще что-то сделать. Это нам нужно. Разговор о нем еще будет, не противопоставляя меня Советскому Союзу, как кто-то сейчас хочет это сделать.

Все это должно закончиться в ближайшие месяцы. Делаю все, чтобы еще остаться в живых. Вы не поверите, за последние два с половиной месяца я получил 135 уколов, которые поддерживают меня, они замедляют болезнь, чтобы не довести до паралича. Не забывайте, что на болезнь действует и нервная система, которая до предела напряжена. Я сохраняю одно качество советского разведчика — нервы у меня очень сильные, все это я переживаю в себе. Переживания такие, что нельзя передать. Сколько раз меня хотели отправить в больницу. Сказал, что никуда не пойду. Или все это благополучно закончится, с помощью, по инициативе т. Брежнева, т. Герек, наверно, тоже проявит инициативу. Когда спасут доброе имя человека, который руководил советской разведкой, это уже хорошо. Не знаю, сколько мне осталось жить, — месяц или год или два-три, жить вместе с семьей, ну а если нет, объективно говоря, все, кто об этом знает и не противодействует, приложат руку к несчастью, которое может произойти.

ПРОДОЛЖЕНИЕ БЕСЕДЫ С Л. 3. ДОМБОМ., 16 июня 1973 г.

Хочу вам кое-что рассказать о моих замечаниях по поводу фильма «Ди Роте Капелле», заснятого в ФРГ.

Возникает вопрос — почему дошло до того, что решили создать этот фильм. История Красного оркестра очень популярна. Она стала еще более популярной после того, как в двадцатилетие ГДР советское правительство отметило правительственными наградами посмертно тех, которые руководили организацией.

Как это вопрос выглядит в Боннской республике? Интересно, как это развивалось там. Сразу после войны, до создания федеральной республики, Красный оркестр был очень известной организацией. Было не так много фальсификаций. Фальсификации появились, когда была создана федеративная республика. Тогда хотели представить там, что вопрос Красного оркестра — это вопрос русских шпионов, которые работали за деньги, которые были изменниками, платными агентами и т. д. Фактически, начиная от «Зольдатен цайтунг» до самых либеральных органов печати, таких, как «Шпигель», вся история фальсифицировалась. Но в дальнейшем, в связи с изменением политики, пришлось хоть немножечко менять историю Красного оркестра. Этот фильм, хотя он и имеет большую антисоветскую направленность, все же не поставлен так, как мог бы быть поставлен несколько лет назад, когда члены Красного оркестра объявлялись только предателями и шпионами.

В этом фильме хотели показать, что в германской организации Красного оркестра было три группы: настоящие шпионы, затем люди, которые субъективно принадлежали к движению Сопротивления, затем те, кто был использован втемную. Я отмечаю, что Бавария, которая хотела с этим фильмом выйти на экраны мира, должна была учесть, что говорят о Красном оркестре в других странах. Поэтому нельзя было прийти только с голой ложью. В фильме семь полнометражных частей, и только две из них касаются Германии, а пять касаются франции, Бельгии и Голландии.

Замечания я делал по каждой части. Но я опровергаю одно: авторы утверждают, что этот фильм является документальным, а я говорю обратное. В этом фильме есть крохи правды и масса фальсификаций и лжи.

Если говорить о германской группе «Роте Капелле», то самое подлое заключается в том, что авторы стараются хотя бы частично оклеветать Шульце-Бойзена, Аренда Харнака, Адама Кукхофа, обвиняя их не только в том, что они были изменниками страны, но и выдали еще всех других членов Красного оркестра. О чем фильм умалчивает. Прежде всего это о том, что через два месяца после моего ареста мне удалось передать через нашу связную Жюльетт самые точные материалы для Центра в Москве, в которых разоблачалась абверкоманда и затеянная Большая радиоигра против советской разведки. Они умалчивают, что начиная с февраля 1943 г. и до конца войны вся инициатива в происходившей игре находилась в руках Москвы. Я пишу, что авторы хотят показать, что в это время Центр был выбит из седла, а фактически после нескольких месяцев критического положения именно германская разведка «упала с лошади», а Центр был на коне.

Затем я указываю на различные антисоветские элементы, которые есть в фильме. Ну, к примеру, показывают, как я уезжал на задание, чтобы подготовиться к началу войны, чтобы создавать в западных странах разведсеть. Но не указывают — против кого. Угроза-то была со стороны нацистской Германии. Могло сложиться впечатление, что разведка была направлена против других стран — Англии, Франции, на которых нападет Советекая Россия. Показываю также, что авторы фильма в ложном свете представляют тех, которых называют они агентами Красного оркестра. Говорю, что они ничего не поняли, здесь не было никаких платных агентов, шпионов, а находились искренние антинацисты, которые по идейным соображениям боролись с фашизмом, зная, что содействуют советской разведке и приносят большую пользу не только Советской армии, но и собственным странам.

Отмечаю также большую ложь по поводу так называемого шантажа во время вербовки сотрудников Красного оркестра. Затем очень подробно рассказываю об этой страшнейшей лжи, что, мол, Центр в Москве приложил руку к арестам борцов французского Сопротивления, будто Центр дал такое задание Кенту. На самом деле Москва к этому не имела никакого отношения. То была просто провокация Кента. Об этом скажу позже.

Утверждается, будто Шпрингера, немца, путем шантажа вовлекли в организацию. Я говорю, что это просто смешная ложь. Шпрингер был бельгийцем, молодой офицер бельгийской армии, который боролся с фашизмом еще в Испании. (Его псевдоним был Ромео.) Шпрингер был один из наилучших наших борцов подполья. Боролся он против нацистской Германии в рядах бельгийской армии, а когда Бельгия была оккупирована, решил продолжать борьбу. Он сконтактировался со мной и продолжал работу. Давал исключительно ценные сведения. Достаточно сказать, что он был в непосредственном контакте с главным инженером порта в Антверпене. Когда Москва затребовала установить расположение порта в Антверпене, установить дислокацию германских судов, находящихся здесь. Следовало установить возможности проникновения подлодок внутрь порта. Через Шпрингера я отправил точнейшие данные об этом. Это было как раз во время провала на ул. Атребат.

Позже, когда он спасался в Лионе, у него тоже были исключительно важные связи. Одним из его источников был американский консул в Лионе, другим источником — бывший министр Виолетт, француз.

И вот такого человека, сознательного борца, будто бы надо было шантажировать, привлекая для борьбы с нацизмом. После того как его выследили, он отстреливался и, увидев, что все кончено, последнюю пулю пустил в себя. И этого самоотверженного антифашиста авторы фильма представляют, будто его шантажировали.

Все мои статьи были напечатаны в голландском журнале «Хаксе пост». Первая — 3 февраля, затем 15, 17 февраля 1973 г. Затем статьи из этого журнала были перепечатаны во всей голландской печати. Кроме того, в других журналах, например, в хорошо издающемся телевизионном журнале, был напечатан материал одного из телевизионных редакторов, который приезжал в Варшаву, встречался со мной, взял интервью. Вот заголовок «Леопольд Треппер о фильме «Красный оркестр»». Это появилось в то время, когда в голландском телевидении у круглого стола должны были встретиться бывшие участники Красного оркестра, чтобы поговорить о фильме. Участвовать в этой встрече я не мог, но в голландской прессе напечатали мое интервью.

В Швеции, а это было по инициативе корреспондента, аккредитованного в Польше, тоже много писали об этом. Корреспондент пришел ко мне, получил подробное интервью с оценкой фильма и указанием на его антисоветский характер.

В Дании, Голландии, Швеции — где этот фильм шел, он обратился против тех, кто его затевал. Этот фильм шел еще в Вене. Мне рассказывали, что со времени окончания войны здесь не было такого фильма, как этот фильм о Красном оркестре. Мы смотрим на этот фильм изнутри и видим его ложь, антисоветчину и т. д. Но рядовые зрители смотрят иначе. В фильме есть столько динамичного с точки зрения советской разведки, что зрители не обращают внимания на антисоветские вылазки. Сохраняется престиж советской разведки как исключительно крупной организации, действовавшей в оккупированных странах Европы. Уже это вызывает интерес к литературе о Красном оркестре. Например, в Голландии, в связи с демонстрацией фильма выпустили дополнительно 130 тысяч экземпляров книги Перро «Красный оркестр» и было указано, что на время демонстрации фильма предоставляется скидка в 20%.

Внимание Красному оркестру — это не мой персональный вопрос, дело престижа советской разведки, который был поднят в результате появления фильма. То, что хотели сделать против, обернулось против них. Еще раз подчеркиваю, что этот фильм, возможно, с изменениями, в ближайшее время пойдет во Франции, США, Италии, Японии. Смотреть его будут миллионы людей. И миллионы людей снова будут интересоваться Красной капеллой. Мое пожелание одно — чтобы они не занимались трагическим положением шефа Красного оркестра в Бельгии и во Франции, в котором он оказался сейчас. Чтобы знали, что он живет с семьей, остался таким же, как был, преданным коммунистом. И когда мне когда-то придется выступать, чтобы я мог говорить о роли советского разведчика, который имел счастье в своей жизни руководить этой работой. Так что этот фильм имеет значение крупнейшей пропаганды, вопрос не снят, и это в дальнейшем будет развиваться.

Когда готовилась демонстрация фильма во Франции, «Юманите» выступила с сообщением, что будут печататься на ее страницах материалы, изобличающие антисоветские провокации, провокации против антифашистов. В последний момент адвокаты, явившиеся к директору французского телевидения, сказали ему, что в фильме много лжи, политически это антисоветский фильм. И если показ фильма состоится, они по просьбе шефа Красного оркестра передадут дело во французский суд. Было представлено письмо, подписанное пятнадцатью бывшими комбатантами из Красного оркестра, где они заявили, если фильм пойдет, они выступят в суде с требованием запретить фильм и взыскать с телефильма крупную сумму за диффамацию{133}.

Еще надо сказать, что реакционные круги Франции намеревались выпустить фильм за неделю-две до приезда Герека в Париж. Это должен был быть нанесен удар по Гереку — вот, мол, посмотрите, как там советский шпион действует. Весь мир их боится, а вы так принимаете Герека...

10 октября 1972 г. я получил из Лондона следующее письмо от профессора Иотбе Кинмонта из правительственного госпиталя Академии наук св. Томаса в Лондоне. Профессор пишет:

«Дорогой Леопольд Треппер! Я знаю, вы очень нуждаетесь в срочном лечении и, по всем данным, в хирургической операции по поводу тромба ангитис амблитеранс — болезни Бергера. Я очень хорошо понимаю, что такое лечение и операция должна проходить там, где вы будете окружены вашей семьей. Считаю себя в долгу в отношении такого человека, как вы. За все, что вы совершили в борьбе с нацизмом. И единственно, чем я могу отплатить вам, это моей помощью в том, на что я способен, то есть лечением и операцией. Естественно, что это будет проведено без каких-либо материальных затрат с вашей стороны.

Искренно вам преданный профессор Иотбе Кинмонт».

Кинмонт является крупнейшим английским хирургом в области таких операций, в которой я нуждаюсь. Если бы не было того обстоятельства, что он знает, в чем тут дело, то попасть к нему невозможно. Во-первых, он делает очень немного операций, а во-вторых, каждая такая операция стоит несколько тысяч фунтов, в Варшаве были случаи, когда за последние годы в Лондон отправляли наших крупных государственных деятелей для проведения таких операций. Но к самому Кинмонту попал один или два. Здесь хирурги, с которыми я говорил, сказали прямо: не из-за того, что Польша не имеет хороших хирургов, Польша имеет хороших хирургов, но дело не только в хирургах. Бывают разные области хирургии. Англичане являются специалистами лечения болезни Бергера. У них имеется отличная техническая база. Операция у меня предстоит серьезная: надо заменить кусок аорты искусственной аортой и направить приток крови к ногам. Это предупредит закупорку вен, которая обычно кончается параличом или гангреной. Этот процесс неотвратим.

Кинмонту была отправлена история моей болезни, которую составили наши товарищи в ГДР. В Берлине я лечился три года тому назад. Они сделали самые точные анализы и уточнили, что теперь положение значительно хуже, чем было три года назад. Если раньше я мог еще пять минут ходить, потом надо было постоять несколько минут, теперь бывают дни, когда я не в состоянии пройти и сотни метров.

От товарищей из среды участников Сопротивления я получаю всевозможные лекарства, которые только существуют во Франции, Италии, Голландии, Германии, Англии. Необходимо как-то задержать развивающийся процесс. Из Франции получил 150 ампул для инъекции, это стоит полтораста долларов. Сто тридцать инъекций мне сделали за последние три месяца.

По поводу моего лечения и операции я обратился к административным органам, а так как у них есть вообще запрет на мой выезд, одним росчерком руки было отказано. Но так получилось, что повсюду интересуются состоянием моего здоровья, в газетах было указано, что крупнейший хирург Кинмонт и другие врачи заявили, что они немедленно приступят к лечению, как только больной приедет в Лондон. В последнем обращении депутатов английского парламента к Гереку они об этом тоже писали. Каждому нормально мыслящему человеку трудно понять — зачем, кому надо затягивать этот вопрос. Они ожидают приезда и хотят верить, что такое разрешение на поездку будет дано. Главное — когда. Это разрешение может быть дано, когда уже будет слишком поздно делать операцию. А каждый день, каждая неделя, которые проходят, усложняют эту ситуацию. V Один молодой товарищ в ЦК сказал — а вы знаете, что некоторые товарищи говорят, что ехать в Лондон на операцию — это дискредитировать польскую медицину, польских хирургов. Если бы мой собеседник был несколько опытнее, он бы не сказал такого. На это я ему ответил: если это вам сказали серьезно, то ответ ему может быть только такой — ноги у меня очень больные, но голова здоровая, и ее не надо мне морочить. Незачем приписывать дискриминацию польских хирургов. Самые известные польские хирурги, когда только услышали фамилию профессора Кинмонта, немедля сказали — поезжайте, если есть такая возможность. А молодому своему собеседнику я прямо сказал, что я здесь на операцию не пойду. Во-первых, потому что врачи у нас не спешат. Я знаю, когда операции проводились неудачно. И не потому, что были слабые хирурги. Искусственная аорта была поставлена, но через несколько месяцев там снова образовались тромбы. Я сказал так, пусть об этом скажут секретарю ЦК т. Кане — я как паралитик жить не буду. С гангреной я тоже не буду ждать конца. Я сумею уйти из жизни. Начнется процесс, тогда перестану жить. На операцию здесь не пойду. Когда он спросил — почему, то я сказал:

— Я никогда не занимался и не собираюсь заниматься пропагандой против социалистической Польши.

Товарищ не мог понять, о чем я говорю. Тогда пояснил ему:

— Когда человеку 70 лет и он ложится на операционный стол, то пусть будут самые лучшие хирурги мира, он не знает — сойдет ли он живым с этого стола. Если случится такое несчастье в Польше, тогда враги Польши скажут — вот советского разведчика, Гран шефа зарезали. Чтобы с ним покончить, сделали ему операцию, и конец. Тогда все скажут — зачем же брались за операцию. Вот если у Кинмонта она не удастся, то скажут — даже крупнейшие хирурги с мировыми именами не могли ничего сделать.

Скажу откровенно, что с того времени — с октября прошлого года — все было подготовлено. В английском посольстве лежит для меня виза. Кинмонт и другие обратились в Министерство иностранных дел Англии с просьбой, если поступит разрешение польского правительства на выезд Треппера, пусть уведомят английское посольство, чтобы не создавать никаких препятствий. Так было сделано.

У меня есть ответ этим хирургам замминистра МИДа, где указывается, что уже направлено письмо в английское консульство в Варшаве и господин Домб, как только явится с польским паспортом, может незамедлительно получить визу в Англию, поскольку он нуждается в срочной операции. Об этом писали в газетах.

В Лондоне было все подготовлено для лечения и операции — квартира даже для жены, которая могла бы меня навещать.

По-русски говорят — не имей сто рублей, имей сто друзей. Я нахожусь здесь в одиночестве, но сколько симпатий проявляют ко мне, и в первую очередь из Красного оркестра, которые остались в живых.

Когда они узнали о моем состоянии, то собрались вместе и решили подготовить место в лучшем санатории Бельгии, чтобы определить меня туда после операции. За свой счет люди из Красного оркестра заказали для меня и жены квартиру, где я мог бы жить и лечиться. Там все было сделано, а здесь ничего. Ответ был отрицательный от административных организаций. Может быть, это моя ошибка, но я бросил заниматься этим. Когда был у одного работника ЦК, он мне сказал так:

— Вы же достаточно умны, зачем же подавали просьбу в паспортное бюро, если вопрос не был решен в ЦК. После такого решения паспорт получают за один день.

Так действительно бывает. Когда возник вопрос об отъезде моей жены, дети в то время начали нервничать, появились угрозы забастовок, мне сказали, пусть жена поедет к ним. чМое мнение было таково, что ей не нужно ехать. Я сказал — если бы был на вашем месте, я не дал бы разрешения на выезд. Посмотрели на меня как на дурака, а я им говорю:

— Этот вопрос надо решать в своей основе, но не выдвигать паллиативы{134}. Вот уедет жена туда, он, насколько знаю своих сыновей, они не мальчишки, сделать ничего не сможет. Будет только нервничать, а противники скажут другое — ага, жену отправляют, чтобы успокаивала детей, а он сам, как в тюрьме, ему не разрешают выехать.

Таково было мое мнение.

Мнение товарищей было иное — она должна ехать. Не успела она подготовиться к поездке, как через три дня раздается звонок, директор паспортного бюро — почему вы не приходите за паспортом. Жена пошла туда, сказала, что у меня еще не проведены все формальности. Ей ответили, это неважно.

Вот тогда я и прекратил это дело, забросил его. Теперь, в этом месяце, собираюсь вернуться к данному вопросу, потому что все приближается к концу, который от меня не зависит. Ноги меня не спрашивают, как долго им ходить. Болезнь прогрессирует, и поэтому еще в этом месяце снова обращусь в Центральный Комитет партии с письмом, может быть, смогу встретиться с секретарем ЦК т. Каней. В прошлом году он заявил мне, что по указанию ЦК занимается этим вопросом. Это после того, как я обратился с письмом к тов. Гереку. Каня сказал, что данным вопросом он будет заниматься и будет докладывать т. Гереку и в секретариат. Теперь я снова обращусь к нему. Я и тогда говорил т. Кане — иные говорят, будто Домб добивается любой ценой уехать в Израиль. Это все ложь. Дело здесь другое, будем говорить языком хотя бы бывших разведчиков, правдиво до конца. Это здесь называют еврейским паспортом. Если в 1968 г. еврей обращался с просьбой о длительном пребывании за границей, ему говорили — можете подавать только на отъезд в Израиль. Тогда, если он собирается, предположим, ехать в Австралию, его отпускают в Израиль. Но из Вены он уезжает куда хочет. Так и получилось, здесь уже нет тайн — на 18—20 тысяч отъездов из среды еврейского населения, может быть, только две тысячи уехали в Израиль, а остальные в другие страны — в Канаду, Францию США, Бельгию, Скандинавию и т. д.

Чтобы соединиться с семьей, я был обязан обращаться с просьбой о выезде в Израиль. Когда в прошлом году я разговаривал с т. Каней, сказал ему так:

— Я Израиля не боюсь, я ни одной страны не боюсь. Как коммунист я повсюду останусь тем, кем был. Но если бы я уехал в Израиль, это было бы нормально — там живет моя сестра, думаю, что реакция там не была бы мной довольна, т. к. приехал бы человек, который больше сорока лет назад по заданию Центрального комитета подпольной Палестинской коммунистической партии создал первую арабско-еврейскую организацию для борьбы с сионизмом и английским империализмом.

Тогда иронически сказал в разговоре с т. Каней, что наступит время, когда где-то отметят мемориальной доской место, где когда-то жил человек, который первым создал арабско-еврейскую коммунистическую организацию в Палестине... А говоря серьезно, напомню, что в 1928 г. после запрещения этой организации, вместе с моими товарищами арабами и евреями, нас было 23 человека, находился в тюрьме Вако, где проводил тринадцатидневную голодовку, т. к. англичане собирались нас выслать на Кипр.

Я как коммунист, представьте себе, приехал бы в Израиль. Там сионисты не были бы довольны моим появлением. Другое дело, я не сбрасываю Израиль в один мешок. Есть там правительство, которое шовинистическое, националистическое, и есть коммунисты, есть рабочие, есть интеллигенты прогрессивного толка. Тут еще другое дело — я бы не мог жить в Израиле из-за своих ног. Там я могу быть только тогда, когда дождь падает, а это бывает две недели в год. Т. Каня я сказал, давайте конкретизировать этот вопрос. Адморганы говорят мне — не можем дать разрешение на отъезд в Израиль, я должен подавать такие бумаги, но в ЦК хочу говорить об этом. Я прожил 69 лет как гражданин Польши, я оставался гражданином Польши, когда был советским разведчиком. Ясно, что тогда я жил на иных документах, но всю жизнь был польским гражданином. Сотни тысяч польских граждан живут сейчас за рубежом страны. Давайте договоримся, я уезжаю на какое-то время как польский гражданин. Сейчас — на лечение в Лондон, затем должен проходить лечение в санатории после операции, это затянется примерно с полгода, а потом я провел бы полгода у моего старшего сына, который с женой, ребенком живет в Копенгагене, является преподавателем копенгагенского университета. Потом вернусь в страну. А работы у меня будет много. Перед отъездом хотел бы встретиться с товарищами в Польше, ГДР, в Москве, наметим такой план, пусть бы только, как говорят, бог бы дал здоровья, чтобы осуществить его. Если мне дано прожить год, два или три, осталось много задач политического и общего характера в отношении Красного оркестра — сбора материалов, которые нужны. К примеру, во Франции открывают музей движения Сопротивления и хотят целый зал выделить для показа истории Красного оркестра. По этому поводу уже обращались ко мне. Другое — нужен сценарий настоящего фильма без фальсификаций. Сейчас во Франции и Италии собираются делать такой фильм. Будет он ставиться либо при нашем участии, либо без нашего. И даже при добрых намерениях постановщики не смогут дать хороший и нужный фильм без нашего содействия.

Наконец, сейчас приближается тридцатилетие окончания Второй мировой войны. За оставшиеся полтора года, которые остаются, где бы я ни был, надо собрать все что можно. Говорил об этом с товарищами из ГДР.

Есть разные проекты. Во всяком случае, работы на это время хватит.

Теперь я хочу возобновить разговор в Центральном Комитете. Первая поездка в Лондон. Не уеду на операцию, отправлюсь в другое место — на кладбище. Скажу вам — уйду с шумом. То, что я сказал вам вчера или позавчера сказал, пусть люди научатся нести ответственность за жизнь такого человека, не отмахиваться бумажками.

Кане я сказал — тысячи людей получают деньги, валюту, девизы, чтобы представлять Польшу. Я не требую ни денег, ничего, но хранить честь социалистической Польши, защищать Советский Союз, уверен, что сделаю это лучше многих других, которым платят за это деньги.

ПРОДОЛЖЕНИЕ БЕСЕДЫ

О Дзержинском. Рассказываю со слов преподавателя, который был секретарем Вышинского и рассказывал нам на занятиях в Комуниверситете, как было в Советском Союзе во время Гражданской войны. Законы только создавались. Вопросы приходилось решать поразному. Бывали такие приговоры — осудить на изоляцию до победы мировой революции. А победа ожидалась через год, два...

Феликс Эдмундович был необыкновенно чуткий человек. Умел решать и принимать на себя ответственность. Был такой случай. Однажды во время своих поездок он прибыл в Симферополь. Там узнает, что под арестом находится генерал царской армии, работавший на советскую власть, которого Дзержинский знает. Спрашивает — почему он арестован. Потому что он контрреволюционер. Он на заседании армейского штаба при разборе последней операции, которая не была проведена по его указаниям и провалилась, страшно ругался, матерно ругался, ругал революцию. Тут его обвинили, что он враг революции, и посадили. Предстоял суд, и генералу грозил расстрел. Когда Дзержинскому рассказали, что этот генерал ругался на заседании штаба, он потребовал следственное дело. Читает, видит, что там было. Человек просто не сдержался и матерился, сказав — ну, если это вы называете революцией, то пошла она к такой-то матери... Сказал, что нельзя прикрывать революцией военные промахи.

Было это зимой, было холодно. Сидели у печки-буржуйки. Вызвал генерала из-под ареста, тот пришел. Страшно выглядел, видно, переживает, что произошло. Дзержинский его спрашивает:

— Что ты здесь напутал.

Тот рассказал чуть не со слезами. Дзержинский говорит: «А все же ты дурак. В таких выражениях надо было реагировать? — Взял дело и бросил в печку. — На том и покончим, возвращайся на работу». Так Дзержинский спас этого человека. Это рассказывал заместитель Вышинского тех лет Борисов. Был он преподавателем Комуниверситета нацменьшинств Запада. Он обращал наше внимание на то, что параграфы остаются параграфами, но когда нет сознательности, когда нет революционной совести, коммунистической убежденности, то самые лучшие параграфы ничего не дадут.

ПОСЛЕСЛОВИЕ Л. 3. ДОМБА К КНИГЕ ПЕРРО «КРАСНЫЙ ОРКЕСТР»

В начале 1971 г. ко мне обратился директор издательства «Фейяр» во Франции с просьбой дать послесловие к очередному, пятому изданию книги Перро, высказать обобщающее мое мнение о Красном оркестре. Он сказал, что «Фейяр» является издательством, которое издает много советских книг. Напечатали книгу о Зорге, издали шесть томов мемуаров Жака Дюкло. Я согласился, зная какую борьбу выдержал Жиль Перро с помощью главного директора. Когда книга была готова, к директору издательства обратились неофициально представители американской разведки с требованием задержать и не выпускать книгу Перро. Говорили, что Франция хотя и находится в дружбе с Советским Союзом, но это не значит, что надо поддерживать советскую пропаганду, популяризировать работу советской разведки. Директор ответил — я занимаюсь бизнесом. Книга будет издана. После этого американские разведчики, связавшись с французской контрразведкой, обратились к Жилю Перро, чтобы он хотя бы выбросил некоторые места, где говорилось о героизме немецкой группы, некоторых моих действиях, других советских разведчиков. Перро ответил — не снимет ни одного слова в книге. За это отомстили, не Перро, а мне. Зная, что книга будет бестселлером во Франции, в а в контрразведке еще не было Роше, а сидела какая-то другая дрянь, и за несколько дней до выхода книги мне не разрешили приехать во Францию. Об этом я прочитал в швейцарских газетах. Жильбер предлагал обратиться по этому поводу к премьеру Помпиду и сделать из этого кампанию. Я не посоветовал, чтобы не получилось, будто я добиваюсь приезда во Францию. Поэтому решил высказать свое мнение в форме послесловия. В марте 71-го г. такое послесловие отправил в Париж. Предупредил, что согласен дать послесловие, но при условии, что оно не подвергнется никакой правке, сокращениям или изменениям текста. Со мной согласились и напечатали так, как я написал.

Я хотел рассказать, чем являлась организация Красного оркестра. По всему миру еще ходили самые сенсационные рассказы времен холодной войны.

На первых двух страничках даю обобщающие сведения о том, что было после войны.

С самого начала холодной войны было сделано все, чтобы опорочить историю Красного оркестра, создать новый антисоветский оркестр... Использовали целый арсенал различных методов клеветы, фальсификаций, лжи, чтобы испакостить, очернить Красный оркестр, который сделали мишенью, в которую бросали грязь. Известные «специалисты» от шпионажа начали свою работу. Появились фантастическйе, абсурдные книжки и такие, которые пытались утверждать, что они историчны, точны, документальны. Вот например, были такие утверждения —' Красный оркестр — самая крупная шпионская сеть Советского Союза мировой войны продолжает действовать. Или другое: Красный оркестр был полностью уничтожен гестапо... Гран шеф и все его сотрудники продались немцам... Гран шеф продолжает свою работу...

В продолжении многих лет контрразведки западных государств не только занимались ложью и клеветой на Красный оркестр, но и преследовали уцелевших сотрудников организации в Бельгии, Франции, Голландии.

Не так уж радостным было положение и тех, кто вернулся тогда в Москву. Это было время Сталина, и они не могли рассчитывать на полное признание своей работы». «Прошли долгие годы, Сталин умер. Деканозов, Аббакумов и другие, допускавшие нарушение революционной законности, понесли заслуженную кару. Многие из тех, кто незаконно были арестованы, были оправданы, реабилитированы. Среди них находился и я».

«В еще более широком масштабе восторжествовала справедливость после XX съезда партии. Полностью были реабилитированы маршал Тухачевский, генерал Берзин, руководивший советской разведкой в продолжении почти двадцати лет, и многие другие, которые долгие годы были преданы Красной Армии душой и сердцем».

С этого времени начинается период раскрытия правды о Красном оркестре.

Сначала появились сообщения о Зорге и его группе «Рамзай». Это была не группочка каких-то шпионов, а борцов за мир, действовавших во имя интересов не только Советского Союза, но и Японии, всех тех, кто был против нацистской войны.

В Европе как-то не раскрывалось до конца — чем же были эти группы, получившие название Красного оркестра, я рассказываю об этом. Применить к комбатантам тот же самый подход, как к шпионам, — невозможно. Среди них не было ни таких, которых покупали, ни таких, которых продавали, ни таких, кого шантажировали или принуждали. Комбатанты Красного оркестра — не только коммунисты. Мужчины и женщины, разных идейных направлений, атеисты и верующие, интеллигенты и рабочие, а всего было в странах Европы несколько сот человек. Это были люди тринадцати национальностей. А что их связывало вместе? Глубочайшее убеждение необходимости совместной борьбы с нацизмом, убеждение в том, что они будут действовать на первой линии огня, будучи связанными с разведкой Генштаба Советской армии.

Дальше я рассказываю, как я пришел в разведку, и коротко сообщаю мои встречи с Берзиным. Когда я еще не был разведчиком, а некоторое время находился в Париже и Германии по другим делам, по поводу выяснения истинных провалов в 1932 г. Тогда еще т. Берзин раскрыл передо мной широкий фон того, что происходит в мире. Война с нацизмом может начаться совсем неожиданно.

— Мы имеем хороших разведчиков в разных странах, — говорил он, — но это недостаточно, если учтем те задачи, которые возникнут в случае войны с нацизмом.

Тогда он бросил свою идею, что теперь самое главное — создавать идейные группы, руководимые коммунистами, проверенными, широкого кругозора, преданными, которые могут там, за рубежом, как в самой Германии, так и в странах, расположенных вокруг нее, привлечь к себе нужных людей. И всегда своевременно сообщать в Москву правду, всю правду, какая бы она ни была.

Первый раз я встретился в октябре или ноябре 1936 г., когда уезжал в Париж, а потом летом 37-го г., когда Берзин вернулся из Испании, а я вернулся из моей поездки во Францию. Докладывал ему о французских вопросах. Шел разговор о том, что я видел. Я тогда делился своими впечатлениями, говорил, как в Европе нарастает волна подготовки к войне. Тогда он меня убедил, говоря, что такой человек, как вы, в такой ситуации не может оставаться в стороне, обязан принять на себя конкретные обязанности, должен поехать в Европу. Тогда он сказал, как он представляет себе подготовку таких групп. Фактически, он, а при наших разговорах присутствовал тогда Алекс или Стигга{135}, которые прекрасно знали Германию, Европу. Об этом очень много говорили, и тогда было решено, что начну работать. Летом 37-го г. я уехал вторично в Европу — во францию с первым заданием начать подготовку.

Если создавались такие группы, идейного характера, по подготовке борьбы с нацизмом, то это было благодаря Берзину.

Дальше перехожу к истории этих групп. Тогда не было такого названия — Красный оркестр. Назвали его так сами немцы. Назвали летом 1941 г., когда Гейдрих и Гиммлер узнали, что уйма шифровок идет на Москву, когда уточнили, что эти шифровки могут исходить только от советской разведсети в разных странах Европы. Гейдрих тогда сказал:

— Это же целый оркестр, не то, что играет одна станция, назовем их Красным оркестром.

Наши противники утверждают, что сотни шифрованных радиограмм попали в руки немцев и были расшифрованы. Это ложь. Правда заключается в следующем: Г. Расшифрованной была только часть, к тому же небольшая, из тех шифровок, которые отправлялись с июля 1941 г. по 13 декабря 1941 г. — то, что шло через Бельгию. Когда произошел провал 13 декабря, то в это время в Кранце, близ Кенигсберга, была запеленгована часть этих депеш. И тогда, утверждаю, что здесь никакой измены не было. Код знали: Макаров, Познаньска, которые вели себя самоотверженно — Софья Познаньска покончила с собой, чтобы не раскрыть код. Макаров до последнего момента ничего не раскрыл. Аресты происходили в 41-м, и пеленгация тоже была в 41-м, но только летом 42-го г. противнику удалось частично раскрыть код. Наши коды были очень хорошие, были самые лучшие в сравнении с теми, которыми пользовались англичане или французы. Теперь уже известно, что тактика германской контрразведки заключалась в том, чтобы не захватывать французские или английские станции. Потому что гестапо очень легко раскрывало коды. Но если бы были аресты, это заставило бы менять коды и создавать другие группы.

Раскрыть советские коды было очень трудно, но тем не менее летом 42-го г. группе профессора доктора Ваука и его помощникам удалось расшифровать несколько десятков радиограмм.

Чего не удалось сделать противнику? Все то, что я по линии Франции и Бельгии направлял с сентября 39-го по первый день войны против Советского Союза, никто не мог раскрыть уже просто потому, что в этот период я не отправлял свои донесения по радио. А были сотни депеш, которые отправляли с курьерами. Второе, что я указываю, на линии, на которой работали Мира и Герш Соколы, хотя они были арестованы в июне 42го г., ни одна депеша не была раскрыта.

Фернанд Пориоль сконструировал собственноручно радиоаппараты, которые действовали на Англию. В Англии их принимали наши и отправляли в Москву. Эти телеграммы немцами не были запеленгованы.

Кто знал этот шифр? Четыре человека: я, Гроссфогель, Сокол и Вера Аккерман. Я не шифровал, шифровал Лео Гроссфогель. Потом, когда материалов было очень много, то передавали часть Соколу, который потом с женой их отправлял. Вторая была Вера Аккерман. После ареста Соколов, первое, что я сделал, — спас Аккерман, отправил ее, и она не попала в руки гестапо. А Соколы держались так, что его разорвали собаки на допросе, и он ничего не раскрыл. Жена его тоже вела себя так.

Значит, из того, что шло с половины 41-го г. по июнь 42-го г., ни одна не была раскрыта. Весь сорок второй год по вопросам исключительной важности я с разрешения Москвы переправлял через подпольный центр подпольного руководства Французской компартии. После 41-го года я обратился в Москву и сообщил, что имеются материалы исключительной важности, которые задерживаются за отсутствием связи. Тогда было разрешено мне войти в контакты с руководством партийного подполья, для связи выделили Пориоля, и он каждую неделю получал от нас только депеши исключительной важности. Шифр этот знали только Гроссфогель и я. Шифровал все фактически Гроссфогель. Все, что шло начиная от лета 41-го г. до моего ареста в ноябре 42-го г., шло через компартию, ни одна депеша расшифрована не была. Гестапо страшно мучило Гроссфогеля, потому что Кент утверждал, что Гроссфогель знал шифр. А тот твердил одно, что он не имел никакого дела с шифром. Я же говорил так — вы думаете, что задачей Гран шефа была шифровка телеграмм? Я передавал материалы открытым текстом, и они сами шифровали. Для этого был выделен человек, не знаю кто.

О Голландии. Там была внутренняя группа в девять человек. Из них только три попались. Попались два связиста — муж и жена, которые имели рацию. Попался Винтеринк, руководивший этой группой. Лучшим доказательством, что он не изменил, было то, что все другие, связанные с ним, не были арестованы. Там было другое — исключительная фигура пастора Крюйт, человек героический. Он и сын спустились с парашютами{136}. Это расскажу отдельно.

В заключении послесловия даю свою оценку: «Врагу все то, что шло с французской территории, что имело большое значение, и в малой степени не попало в руки противника». «Жиль Перро очень тепло писал о наших товарищах, которые боролись с нацизмом. Но читатели еще мало знают фамилии десятков наших комбатантов, которые погибли, которые выжили. Среди них самое почетное место занимают 25 женщин, которые погибли. 18 из них были антифашистками. Имена таких героинь, как Милдрид Харнак, Эрика Брокдорф, Ева Мария Бух, Ода Шотмюллер... Верю, что найдется когда-то новый Перро, который опишет борьбу, стойкость и смерть наших товарищей, фамилии таких героинь, как Сюзан Спаак, Мира Сокол, Софья Познаньска, Сюзан Куэн, Кете Фёлькнер, и другие комбатанты-разведчики Красного оркестра теперь уже признаются как синонимы героизма, исключительной преданности в борьбе с нацизмом.

История Красного оркестра еще далеко не закончена. Те, которые погибли, они умирали в 43-м и 44-м гг. Из многих писем, которые остались, такие, как письмо Сюзан Спаак, написанное за час-два до смерти, или Фернанда Пориоля, ощущается, что, идя на смерть, они шли с очень легким сердцем. А почему? Это были уже 43—44-й гг., когда и до них дошли уже вести о колоссальной победе Красной Армии, и они знали, что в этих победах были их крупицы борьбы. Знали, что отдают жизнь за то, что надо было бороться.

Возникает вопрос — почему Красный оркестр так популярен сейчас в Европе. А потому, что начинают понимать, что во Второй мировой войне группы борцов, которые носят наименование Красного оркестра, были группами специфического характера. Это не те, кого на языке разведок принято называть только профессиональными группами разведчиков. Несколько сот человек были разведчиками, но это были борцы против нацизма, которые опирались на широкую базу в сотни и тысячи других борцов с нацизмом. И каждый, кто читает об их жизни, борьбе, понимает, что двигало ими высокое чувство идейности, что в такой борьбе почетно не только участвовать, но и отдать жизнь. Уверен, что придут и другие писатели, и те, которые дополнят написанное, и перед нами предстанет во всем величии вся история этих прекраснейших групп советской разведки, которые называли Красным оркестром.

ПРОДОЛЖЕНИЕ БЕСЕДЫ, 17 июля 1971 г.

Хочу сказать о потерях групп Красного оркестра, чтобы раскрыть ложь наших противников которые утверждают, что потери были огромны. Их принцип такой: во Франции, Бельгии и Голландии действовали шестьсемь советских разведчиков. Авторы считают, что разведчики — это только те, которые были направлены Москвой. Это Отто — т. е. я, Венцель, Макаров, Кент, Ефремов, Данилов. С другой стороны — откуда взялась ложь немцев о том, что на Западе были тысячи советских разведчиков. Не понимают, тут главного, что в группах Красного оркестра разведчиками были не только те, кого отправили из Москвы.

Профессиональные разведчики были только ядром, вокруг которого собирались десятки других, затем сотни информаторов и сотни, тысячи антинацистов, собиравших материалы, представлявшие большую ценность.

Если меня спросят, сколько же было разведчиков в Германии, Франции, Бельгии, Голландии, Швейцарии, то я могу ответить — их насчитывалось около трехсот человек. Они обросли сотней людей на фабриках, в учреждениях, были информаторами. Особенно много было таких помощников во Франции. Тысячи людей из профсоюзов подполья — машинисты, железнодорожники, металлурги, участники Сопротивления. Все они в борьбе с немцами видели своей задачей узнавать, где находится враг, что он делает. Почти каждую неделю составлялись сводки информации. Так, машинисты, водившие поезда на линиях Франция —Польша, отмечали передвижение поездов, грузы, войска. Об этом они сообщали тем, с кем были связаны, а ко мне приходили уже итоговые сведения, через движение Сопротивления, компартию и близкие к ней организации. Из этого я отбирал тот материал, который отправляли в Москву. Если нас было триста человек, относившихся к Красному оркестру, то были еще сотни и сотни информаторов. В Польше и Германии информация поступала по меньшей мере от нескольких тысяч человек. Уверен, что ни одна иная разведка не могла располагать такой широкой сетью информаторов, пользоваться такой массой источников. Это была антинацистская борьба. Иные не знали, не интересовались — куда идет их информация, главное для них было то, что их действия направлены против нацизма. Прокоммунистические организации знали, что это идет для Красной армии. Таким образом, это не было делом пяти или восьми человек.

Повторю, что уже говорил вчера: когда Берзин меня спросил, сколько людей вам нужно, я ответил — на каждую страну по три человека. Один руководитель, второй — специалист по радиотехнике и третий — советник по военным вопросам. Руководитель должен иметь полное доверие Центра и возглавлять работу, радиоспециалист должен быть высокой квалификации, способный в случае войны наладить связь, сам делать рации. Такие люди, как Харнак в Германии, Радо в Швейцарии или я — во Франции, по военным вопросам мы специалистами не были. Для отбора материалов нужен был хороший военный советник. Когда я Берзину высказал свое мнение, он понял, в чем дело — главное, создать сеть информаторов для сбора сведений из среды убежденных антифашистов, т. к. Красная Армия является решающей силой разгрома нацизма, и ей будут содействовать борцы с фашизмом. Действие антифашистских групп продолжалось лет десять. В Германии начали создаваться антинацистские группы уже в 33-м году, позже они стали заниматься разведработой. Это были две группы: одна объединялась вокруг Арвида Харнака, Кукхофа, вторая вокруг Шульце-Бойзена. Первые годы эти группы имели задачу создания идеологического центра в борьбе с фашизмом. Во Франции этого не нужно было — те, кто со мной начинал работать, уже были идейно подготовленные антифашисты. В Германии борьба начиналась с того, чтобы завоевать души людей, ум людей, чтобы они поняли, что они не являются изменниками своей страны, но борцами за новую Германию. В 38—39-м гг. немецкие группы перешли к разведывательной работе. В отдельных случаях это было и раньше. Когда еще шла война в Испании, Шульце-Бойзен уже направлял очень ценную информацию о войне в Испании.

О числе людей-подпольщиков в Германии имеются самые точные данные.

Гитлеровцы вели точную бухгалтерию числа людей, которых уничтожили. До минуты — когда казнили. Относилось это только к немцам — сообщали о «смерти от разрыва сердца», присылали одежду казненных. Не так было в оккупированных странах. Там при убийстве людей не всегда нужно было заниматься бухгалтерией.

В Германии точно известны наши потери по Красному оркестру. Во Франции, Бельгии, Голландии пока все еще неточные. Еще сегодня мы не знаем о судьбе некоторых наших людей из Красного оркестра. В Германии с конца августа 41-го г. до начала 42-го г. было арестовано сто тридцать человек по обвинению в принадлежности к Красному оркестру. 40 из них не имели никакого отношения к делу. Некоторые были освобождены. Военные трибуналы Германии осудили 49 наших товарищей к смерти. Были повешены или гильотинированы. Первые казни произошли 22 декабря 41-го г.

Казни происходили в Берлине, Галле, Бранденбурге. Семь наших разведчиков в Берлине погибли во время следствия. Значит — в результате применяемых пыток. Один покончил с собой. 30 были приговорены к тюремному тяжелому заключению. Покончил тот, что был фактическим представителем партии. Фамилию потом вспомню. Восемь военных отправлены в дисциплинарные батальоны. Семь в концлагеря. Сорок человек выжили и в 45-м г. были освобождены. Это проф. Шель, Грета Кукхоф и др.

Конечно, после войны многие из них умерли своей смертью.

Все это доказывает, что, кроме 130 человек, были десятки людей еще, имевших отношение к Красной капелле, но не были раскрыты и действовали до конца войны. Утверждение, что в Берлине вся группа Красного оркестра была уничтожена, это неверно. Многие остались в живых, а многие арестованы не были.

Около ядра в Германии насчитывалось человек двести, а затем их влияние распространялось на более широкие слои — сотни людей, служивших источниками информации.

Как это дело обстояло в Бельгии, Голландии, Франции? Я считаю, что каждый человек, если он боролся, страдал, погиб, мы не можем о нем забывать. Что мне удалось уточнить по сей день. В Бельгии, Франции и Голландии было арестовано 65 человек. От 13 дек. 41го г. до арестов в конце 43-го г. Об одном человеке мне не удалось еще узнать. Из этих 65 не причастными к Красному оркестру было 13 человек во Франции и 11 в Бельгии — 24 человека из 65—66 арестованных. Эти 24 были или близкие родственники, или те, которые были только участниками коммерческих наших крыш, которые не знали о нашей работе. О них не надо забывать, т. к. они тоже пострадали в борьбе с нацизмом.

Что же произошло с этими людьми. Вот список в 65 человек.

Мне удалось уточнить судьбу двадцати двух, которые подвергались страшнейшим пыткам. Назову только фамилии, но в отношении каждого человека у меня полные сведения, как это произошло.

Хочу сказать перед тем о тактике абвера, гестапо в отношении заключенных. Были даны очень точные указания из Берлина, шли они в двух направлениях. Если дело касалось шифровальщиков, радистов, связистов — предлагалось применять любые, самые ужасные пытки, чтобы раскрыть коды, шифры, фамилии, явки. Второе — если дело касалось руководящих работников, резидентов, Гейдрих и Гиммлер, Гейдрих тогда еще был жив, был абсолютный запрет применять острые пытки. Исходили из того, что от связистов под пыткой можно получить фамилию, она может быть ложной, но что-то й скажет правильно. От радиста получишь код, что получить можно от руководителя? План немцев был вести дальнейшую игру и перетянуть некоторых резидентов на свою сторону. Резидент под пыткой что-то может сказать — может, это неправда, может, истина, но состояние сети, свои намерения, действия он не расскажет. У меня есть доказательства, что такие пытки применялись, чтобы проверить силу сопротивления человека.

Очень тяжелым пыткам, но на последнем этапе был подвергнут Макаров, как и Софья Познаньска, покончившая в сентябре 42-го г. Значит, находясь в тюрьме с декабря 41-го г., она выдержала самые страшные пытки. Они знали, что Софья шифровальщица, имели запеленгованные шифровки, пытались расшифровать их. К сентябрю гестапо удалось раскрыть первые шифровки, и тогда убедились, что если Познаньска даст свой шифр, то вся эта работа даст результаты. А в это время они раскрывали одну-две шифровки в день. Значит, это грозило потерей месяцев времени. Познаньска, зная, что другого выхода нет, в сентябре 42-го г. покончила самоубийством.

Третьим, кто подвергся пыткам, был Каменецкий — это его настоящая фамилия. Он был арестован в декабре 41-го г. Псевдоним его Ками, Камиль{137}. Он называл еще себя Даниловым. Там был еще один Данилов. Ками выдавал себя за советского офицера, чтобы сохранить тайну своих связей с партийным подпольем коммунистов во Франции. Занимался паспортами, документами и т. д.

Четвертый — Герш Сокол. Если говорить о самых страшных пытках, то именно он был подвергнут им. Он был арестован в июне 42-го г. под Парижем. Я получил их — его и его жену при содействии военатташе Суслопарова. Они были коммунисты, обратились с просьбой вернуться на родину, т. к. происходили из Вильны и Белостока. Тогда он сказал им: могли бы вы здесь нам помочь? Стали радистами. Сокол был врачом, хирургом, быстро овладел техникой радиосвязи. Мира Сокол была другом Сюзан Спаак. Они же были и шифровальщиками. Это была та линия связи, которая шла на Англию. Стало известно, что происходило с Соколом. Вес у него был в конце жизни 43 килограмма. На допросе на него натравили двух собак, которые разорвали его на части. Он ничего не раскрыл из того, что знал. Похоронен в Брюсселе, погиб под Брюсселем в гестаповской тюрьме. Могила его находится на почетном месте брюссельского кладбища. Это один из крупных героев Красного оркестра.

Жена — Мира Сокол вела себя так же героически. Казнена позже, даты смерти мы не имеем.

Дважды подвергался страшнейшим пыткам Гилель Кац. Пытали его в начале ареста, чтобы раскрыть связи с подпольщиками, оставшимися на воле. На допросе его ударили в очки, стекла врезались в глаза. Вырвали ногти. Он отвечал только одно: ничего не знаю, мой начальник Отто, он был им, есть и будет. После моего побега Кац снова был подвергнут страшнейшим пыткам. Это уже во время Паннвица. И по сей день только Паннвиц знает, где и когда он его убил.

В декабре 41-го г. трем сеансам страшных пыток был подвергнут Альфред Корбен, директор «Симэкса» в Париже. Сначала он подвергался пыткам до моего ареста, когда хотели узнать от него, где я нахожусь. Его шантажировали — в соседней комнате находилась его жена и дочь. Ему грозили, что они будут арестованы. Подвергали его пыткам, он молчал. Были пытки в декабре 42-го г. Проводились через так называемую спецгруппу усиленного следствия. Группа состояла из 3—4 извергов, которые со своей аппаратурой приезжали из Берлина и проводили эти пытки, рассчитанные на научной основе. Вел себя Корбен героически, был приговорен к смерти.

Восьмой, подвергнутый тяжелым пыткам, был Венцель Герман.

Затем Драйи Шарль и Назарен, Шарль был директором «Симэкско». За несколько недель до ареста он пришел ко мне и сказал, что он не выдержит пыток, если его арестуют. Я предложил подготовить его отъезд в Швейцарию. Он ответил, что из-за семьи не уедет. Надеялся, что семья его не будет арестована, ему удалось где-то скрыться, но семья была арестована — жена, дети. Затем напали на его след и тоже арестовали. Оказалось, что человек, который думал, что не выдержит пыток, держался героически. Считают, что на него повлияло то, что он видел. Ни я, ни Гроссфогель, которые знали о его деятельности, о нем ничего не говорили. Он не был приговорен к смерти, направлен в концлагерь и умер там от эпидемии тифа.

Куэн Сюзан. Одна из прекрасных наших разведчиц, которая была секретаршей в «Симэксе», дочь французского генерала. Когда один из гестаповцев ударил ее по лицу, она плюнула в лицо и сказала: не забывайте, что перед вами находится дочь французского генерала.

Подвергался пыткам один из старых наших разведчиков, привлеченных к работе еще в 1938 г. Избуцкий Герман, Боб. От него требовали, чтобы он указал путь к Гроссфогелю, т. к. знали, что он осведомлен, где находится Гроссфогель. Он все отрицал. Находясь в гестаповской тюрьме под Брюсселем, он поддерживал дух других арестованных.

Еще был под пытками руководящий работник Компартии Бельгии, защитник Бебд Бёбле{138}. Он был защитником по нашим делам, был связан в нами.

Подвергался тяжелым пыткам Пориоль Фернан, арестованный уже позже, летом 42-го г. Один из наиболее ярких людей Сопротивления. Связан был с руководством Компартии Франции, руководил техникой, с нами был связан с лета 41-го г.

Четырнадцатый был Василий Максимович, подвергался пыткам в Берлине.

Подвергался пыткам его помощник Гриотто{139}, он был из группы Робинсона.

Подвергалась пыткам Кете Фёлькнер, немка.

Пытали Шрайбера, мужа Регины, которая теперь находится в Москве. Фактически он был привлечен мною к работе еще в 38-м г. Потом попал во французский концлагерь, должен был уехать в Советский Союз, но было уже поздно, и он не успел этого сделать. Попал в руки немцев в январе 45-го г. в Лионе..

О всех, названных людях имею уточненные данные — о пытках, их поведении, переживаниях, страданиях и героической борьбе. Почему все это так нужно? Во всей пронацистской, сфальсифицированной литературе, начиная от Паннвица, идут утверждения, будто там был салон. Никого не избивали, пыткам не подвергали.

Мы имеем троих — Шпрингера, который сам покончил с собой, Софья Познаньска, которая тоже покончила самоубийством, пыткам подвергалась старушка мадам Мэй — лет 75. Это было после моего ареста. Ее шантажировали тем, что убьют ее сына, находившегося в нацистской неволе.

Пока я собрал точные данные, касающиеся 22 человек из Красного оркестра. Из них ни один не изменил. Сколько было у меня радости, когда я получил письмо от нескольких десятков людей, участников Красного оркестра.

Когда происходил процесс руководителя французской контрразведки Роше, я отправил своим защитникам сто страниц с материалами, как происходили аресты в Бельгии и Франции. Там были материалы о Паннвице, кровавой собаке, который виновен в гибели других. У немцев было такое положение — оперативная действующая группа — зондеркоманда, имела право не приводить в исполнение смертную казнь осужденным, находившимся в их распоряжении. Они нужны были для следствия и оперативных целей.

Гиринг в 45-м г. был вынужден во время радиоигры подтвердить перед Москвой, что имели место аресты в «Симэксе» и «Симэкско», взяты Корбен, Куант, Робер Брейер. Сделал он это таким образом: в марте 1943 г. военный трибунал в Париже судил Корбена, Куант и еще 4—5 человек. Была еще Кете Фёлькнер. Четыре были приговорены к смерти, остальные 2—3 к пожизненному заключению. Другие под суд не попадали — Кац, Максимович и др. Венцель, Кент, Ефремов, Робинсон, Они все находились в распоряжении Паннвица. Он мог бы сохранить жизнь всех этих людей. Имеются доказательства, что до мая 44-го г., перед англо-американским десантом во Франции, никого не судили. Только после того как у Паннвица появились планы собственного спасения, когда ему надо было убрать свидетелей, он начал передавать арестованных в военный трибунал. Так Гроссфогель приговорен к смерти в мае 45-го г., Кац не известно точно когда. То же и Максимович, и его сестра. Но они еще были живы в начале 45-го г. В смерти этих людей, как и Сюзан Спаак, Фернана Пориоля, Робинсона, виновен Паннвиц, который подписал решение их уничтожить.

Теперь Паннвиц сотрудничает с французской контрразведкой.

Группа английских телевизионных кинооператоров готовила хронику суда над Роше. Потом они мне рассказывали, что были у Паннвица, спросили у него — как так на суде прочитали его ложные показания, что Гран шеф был давним шпионом против Франции и Германии, что никогда в Советском Союзе не был арестован, что он, Паннвиц, встретил меня где-то в Германии в 47-м г. Паннвиц ответил: я ничего говорить не буду, т. к. дал подписку французской контрразведке, что не буду давать никаких интервью.

Мои адвокаты — Матерасо и Ривьер — получили от меня 100 страниц материалов, где указывалось, кто, когда, при каких обстоятельствах был арестован. Главную роль здесь играл Паннвиц, ближайший сотрудник Гейдриха, а после его смерти руководил уничтожением чехословацких патриотов.

Следовало бы организовать общественный суд, в том же Брюсселе, где действовал Красный оркестр. Вызвать крупнейших участников движения Сопротивления — из Франции, Бельгии, Германии. Вызвать из зондеркоманды и авторов всех сфальсифицированных книг и там, перед всем миром раскрыть картину всего, что было.

Вот список комбатантов Красного оркестра, которые были казнены.

Куант Сюзан, дата и место смерти неизвестны. Корбен Альфред — казнен 28 июля 43-го г. в Берлине в Плетцензе. Роберт Дрейер — погиб в 1944 г., 28.07, — самая невиновная жертва, был только коммерческим директором «Симэкса». Грета Медардо — 28 июля 43-го г., помощник Робинсона. Гроссфогель — приговорен к смерти в мае 44-го.г. Оставался в живых в начале 45-го г. Казнен по личному указанию Паннвица, место и дата неизвестны.

Герман Избуцкий. Казнен в 44-м г. Место неизвестно.

Максимович Василий, дата и место неизвестны. Находился в распоряжении Паннвица. Казнен по его указанию.

Мира Сокол, не известно, когда и где казнена. Летом 43-го г. была направлена в Берлин, приговорена к смерти. Муж погиб во время следствия.

Гилель Кац. Известно, что после моего побега, полагая, что он должен знать, куда я бежал, подвергся пыткам. Известны его последние слова: подвергается жестоким пыткам, знает, что погибнет, но погибает с легким сердцем, т. к. задача была выполнена. Просил передать мне, чтобы я позаботился о его жене и детях. Когда и как погиб — знает Паннвиц.

Сюзан Спаак. Арестована в октябре 43-го г. В январе 44-го г. приговорена к смерти. Содержалась в камере смертников. Ей заявили — раскррет путь к Жильберу, казнена не будет. По указанию Паннвица казнена 15 августа 44-го г. — за несколько дней до освобождения Парижа.

Фернан Пориоль. Был арестован в конце августа 43-го г. Приговорен к смерти в январе 44 г. Содержали в камере смертников — если раскроет связи с ЦК Компартии Франции, ему сохранят жизнь. Есть запись его письма, написанного им за два часа до смерти. Передал через евангелического пастора в тюрьме. Казнен был в камере в августе 44-го г. в 10.30 мин. Так же, как Спаак, — в тайне. Похоронили на кладбище без указания имен. Только — бельгийка, француз. После освобождения Парижа, мне, Лесовому и мужу Спаак удалось расследовать обстоятельства их смерти. Это было самое коварное дело Паннвица. Приказал ее убить, а с другой стороны, через своих людей отправил сообщение министру Спааку в Лондон, что жена его брата находится в хорошем состоянии, что он направил ее в Германию, где она переживет войну.

Паннвиц знал, что эти двое знают всю тайну Большой игры, не хотел, чтобы оставались свидетели.

Кете Фёлькнер казнена в 45-м г. Последние слова — жалеет только, что так мало сделала в борьбе против нацизма.

Не известна судьба Робинсона Анри. Не известно — был ли приговорен к смертной казни и когда. Вероятнее всего, Паннвиц держал его до последних дней войны, шантажировал и приказал его убить.

Каменецкий (Ками) — время казни неизвестно, также не известна судьба молодого советского офицера Данилова, который был арестован после провала Ефремова. Как его настоящая фамилия, неизвестно. Работал короткое время вместе с Ефремовым, вел себя прекрасно, героически. Как он погиб, нам точно не известно.

Всего было казнено из Красного оркестра 18 подпольщиков, двое покончили самоубийством. Вот это список жертв Красной капеллы. Часть арестованных была отправлена в концлагеря, некоторые вернулись оттуда. В лагерях погибло 13 человек: Драйи — директор «Симэкско», погиб в Дахау. Жанна Гроссфогель — жена подпольщика, умерла с голоду в лагере. Дочь жива, учительница. Мадам Жаспар. Ее отправили в Аушвиц, где ее уничтожили, Тевене Луи — один из тех, который отвечал за «Симэкско» в Брюсселе. Умер в тюрьме в Брюсселе. Подсядло Иохан, к деятельности Красного оркестра не был причастен. Кете Фёлькнер погибла в концлагере, Энри де Рик погиб в Маутхаузене. Был одним из совладельцев «Симэкско». Раух — был секретарем «Симэкско», погиб в Маутхаузене. Там же погиб брат Назарена — Шарль. Неизвестно, где погибли: Кац Жозеф, был арестован в Лионе, принимал некоторое участие в нашей работе. Неизвестно, где погиб член ЦК Бельгийской компартии Бёбле, защитник наших дел. Занимался юридическими вопросами «Симэкско». Погибла в одном из лагерей сестра Максимовича — Анна. Погибла одна из двух сестер Сен-Жермен, там, где я имел первый приют после моего побега. Одна вернулась в Париж.

Всего — 13 человек.

Итак: казнено 18, двое — покончили с собой, один убит во время следствия. 15 погибли в концлагерях.

Выжили из участников Красного оркестра — 30 чел.

Келлер Владимир, один из сотрудников фирмы «Симэкско» в Париже, швейцарец. Брат Корбена — Роберт, его жена, его дочь. Людвиг Кейнц — немец, который работал в «Тодт». Нам с Гроссфогелем удалось его спасти, мы скрыли его деятельность разведывательного характера. Выжили те, кто помогал мне после побега, — мадам и месье Кери. У них я скрывался, у них находился ребенок Джорджи де Винтер — Патрик. После моего побега попали в тюрьму, но выжили. Выжила Джорджи де Винтер, она была арестована после моего побега, прошла через концлагеря. Хоорикс Билл — один из сотрудников бельгийской группы. Жермен Драйи — жена Драйи. Маргарет Барча — приятельница Кента, с ребенком. Кристан Роберт — один из совладельцев фирмы «Симэкско», а также Жан и Анри Сегер. Выжила мадам Понсен, которая много помогала <нам в Бельгии. Жива была владелица дома престарелых, где я скрывался. Она была приговорена к заключению в лагере, вернулась, умерла несколько лет назад. Живы англичанка Леон Смит Антония, которая помогала мне после побега, так же как и другим. Герман Венцель. Он бежал в январе 43-го г., он, по моему мнению, играл очень положительную героическую роль. Гестапо пыталось провокаторски свалить на него предательство, для этого фальсифицировало срок его ареста. Он был арестован в октябре 43-го г., перенесли эту дату на конец июня, чтобы сделать его ответственным за аресты, которые произошли в Бельгии, что он будто раскрыл путь к берлинской группе. Это ложь, т. к. аресты берлинской группы происходили в августе, контактов с этой группой он не имел. Гестапо хотело показать, что бывший коммунист, деятель и соратник Тельмана предал других немцев. Фальсификаций здесь много, надо разоблачить их до конца.

Остались живы швейцарцы Шнайдер Жермена и Франц. Остался в живых и Макаров. Это точно. Его долго держали без приговора, во второй половине 43го г. переправили в Германию в концлагерь, где он хорошо держался. Есть все доказательства, что немцы считали его близким родственником Молотова. Он был жив в конце войны. Остался Жиро Роберт, один из наших связных, разведчиков, он боролся в Испании, был арестован и пережил концлагери. Осталась мадам Мэй, старушка, которая сначала быЛа приговорена к смерти, после войны вернулась в Париж, через несколько лет умерла естественной смертью. Остался Жаспар. Жюль, вел себя прекрасно, умер несколько лет назад. Остались живы Кент и Ефремов.

Неизвестна нам судьба троих — Мариве Маргарет, секретарши группы в Марселе у Кента. Коммунистка, очень преданная, Эрлих Денис, связная. В ее квартире был арестован Кац. Ее отправили в концлагерь. Неизвестна судьба Петере Симон — секретарши торговой камеры в Париже, играла важную роль. На какое-то время ей удалось спасти Гроссфогеля.

Общий итог. Из арестованных во Франции и Бельгии осталось в живых тридцать человек.

Голландская группа. Из 9 человек было арестовано три, Антон Винтеринк и еще два разведчика, которые имели рацию, а шесть человек, где было две рации, имелась связь с Центром, арестованы не были.

Нам удалось спасти до тридцати человек, которые были связаны с повседневной работой.

После провала в июне 42-го г. мне удалось, когда были арестованы Соколы, спасти нашу шифровалыцицу

Веру Аккерман. Несколько лет назад она умерла от рака. Удалось не допустить ареста Клода Спаака.

Мишель (фамилии его не даю) живет в центре Парижа.

Не была арестована Люси Жиро, жена Пьера Жиро, связная и шифровалыцица, не удалось арестовать Жюльет, находившуюся в большой опасности. Года два назад она умерла в Дижоне. Удалось нам отсечь все связи от жены Пориоля — Елены. Она была той подпольщицей, которая приняла важнейшее мое сообщение из гестапо и передала дальше — с точки Жюльетт — в январе 45-го г. Живет в Париже. Коммунистка, отлично выступала на процессе Роше.

Группа пяти испанцев. Имела три рации. Эскудера, его жена и трое других. Это были наши резервные радиогруппы, для Москвы. О них знали только я и Гроссфогель. Не позволили арестовать жену Каца — Сесиль Фихтенцвайг, которая живет и сейчас в Париже, выступала на процессе. Спасли ее и детей в Шато Билерон. Она устроилась как домработница в Париже, детей устроили в деревне. Помогала мне после побега до конца войны.

Удалось предотвратить арест Ковальского, он был руководителем всех групп партизанского Сопротивления, итальянских, испанских, еврейских и т. д., спасли Шарля Лидермана, доктора Дзеннера Енкера Ширтока, мадам Лихонину.

Вместе с товарищами мне удалось установить, что больше 30 человек не были арестованы, удалось оборвать связи.

Среди сотни разведчиков, работавших в Бельгии и Франции, связанных с Центром, из них 65 было арестовано, 35 человек не были арестованы. Около 30 членов Красной капеллы пережили войну, а в общем из ста пережили войну человек 60. Такой положительный итог по Франции я объясняю тем, что у нас не было изменников. По группе во Франции, с того дня когда я создавал эту группу, — в 1938 г. вместе с Гроссфогелем, а первыми моими разведчиками были Кац, Куант, Альфред Корбен, потом контакты с Фернаном Пориолем, с Мишелем, Сюзан Спаак, Кете Фёлькнер, здесь не было ни одного изменника. Кроме того, базируясь на опыте того, что было в Бельгии, вся оргсистема Красного оркестра была такова, что люди знали только то, что им нужно было знать. Поэтому для них была облегчена борьба, когда они попались в руки гестапо. С одной стороны, те, которые очень много знали. Кроме меня, знал все Гроссфогель. Был моим заместителем. В тюрьме строго придерживался нашей тактики. Утверждал, что занимался только коммерческими делами. По другим вопросам обращайтесь к Отто. Его шантажировали, грозили убить жену и ребенка, все это он выдержал.

В Бельгии было арестовано 32 человека. Почти все, которые там работали. Почему так получилось? Измена. Изменил Ефремов. Когда был арестован в июне 42го г., он абсолютно все передал в руки немцев. Передал людей, связи, рации. Это подтверждает то, что было ошибкой назначать его заместителем Кента. Центр потом признал это, я добивался, чтобы не слишком централизовать работу.

Во Франции было все лучше подготовлено и потери оказались меньшими. Арестовано во Франции 30 человек, это составляет около 45%. То, что говорят противники о полном разгроме Красного оркестра, это все ложь.

ПРОДОЛЖЕНИЕ БЕСЕДЫ

Кто были наши самые первые люди, когда я приехал в Европу. В 36-м г., когда я ехал по делу провала, первым человеком, который мне помог, а потом был связан с нами по разведке, был муж Регины, которая теперь живет в Москве. Он — Шрайбер, она Регина Штром. Оба были первыми людьми, которые начали помогать мне, начиная с декабря 36-го г. Погиб Шрайбер очень глупо — не попал на советский пароход, в Марселе. Когда немцы пришли в Париж, их квартира была на подозрении французской полиции. Регина с ребенком были спасены. С помощью Суслопарова их отправили в Советский Союз. Посольство советское оставалось до нападения Гитлера на Советский Союз. Шрайбер находился во французском концлагере. Нам удалось его освободить. Поехал в Лион и в начале 43-го г. был арестован. С нами он был связан с декабря 36-го г.

После своего освобождения в Москве узнал о плохом положении Регины с ребенком, что они без квартиры, то я написал маршалу Жукову. Каким-то чудесным образом письмо попало в его руки. Написал, что дело касается жены и ребенка нашего советского разведчика, который погиб тогда-то, что она содействовала нам и мне ее удалось спасти, отправить в Москву, где она находится несколько лет, и они все остаются без квартиры. Через три дня меня вызвали в Главразведупр. Спрашивают — где эта Регина? Она немедленно должна поехать осматривать квартиру. Выяснилось, что Жуков, прочитав письмо, снял трубку и позвонил директору Разведупра. Это было в 1954 г.

Лео Гроссфогель был тем человеком, с которым я разрабатывал все планы. Когда в 38-м г. я приехал в Бельгию, чтобы организовать группы, мы с ним начали искать подходящих нам людей. Первым был товарищ, которому мы дали кличку Боб, а настоящая фамилия 1 была Избуцкий. Герман. Бельгиец, рабочий, очень большой инициативы. В 38-м, 39-м гг. он помогал нам создавать сеть. Квартиры, связи был его делом. Нам нужен был человек, который мог бы свободно разъезжать по

Бельгии. Мы сняли его с работы, сделали из него коммивояжера. Сделали мотоциклет с товаром и он ездил по Бельгии, продавал разные домашние вещи. Под таким прикрытием он и работал. Кроме того, он прекрасно знал людей в Бельгии. Когда встал вопрос о подготовке людей, прибывавших из Центра, — Кент, Аламо и все поиски квартир, легализация и пр., так называемую «черную работу» брал на себя Боб. В то время активной разведывательной работы в Бельгии мы не вели, но если что-то попадало под руки, то это собиралось. У Боба были жена и больной ребенок. Из сформированного нами — мной и Гроссфогелем Красного оркестра Избуцкий был первым нашим разведчиком. Действовал с лета 38-го г. до дня ареста. В марте 42-го г. я передал его Ефремову, а тот его угробил, передал в руки гестапо. Он держался изумительно. Гестапо знало, что Боб был связан с Гроссфогелем, и его шантажировали, заставляя дать пути к нему. Боб не поддавался. Кроме того, Боб знал очень многих подпольщиков. Как деятель компартии он знал наши связи с нелегальной Компартией Бельгии. Он был в оргплане таким же, как во Франции Кац. Одно время Боб работал с шифром. Когда его арестовали и если бы сломили этого человека, был бы страшный провал. В тюрьме — лагере гестапо под Брюсселем проводили страшнейшие пытки. Там были коридоры и клетки-камеры. Видеть друг друга они, заключенные, не могли, но могли переговариваться. Боб всегда поддерживал остальных.

Боб свел меня с Шпрингером. Этот человек вызывал полное доверие. Когда он погиб, мы не знаем точно. Знаем, что приговорен к смерти был в 43-м г. Не знаю, что произошло с женой его. Ее удалось спасти. Ребенок был болен туберкулезом. Семья Боба одно время находилась под надзором гестапо. Были у него родители, которых удалось тоже спасти от преследования.

В летописи Красного оркестра Избуцкий должен занять свое место. После Гроссфогеля он был главным моим сосоздателем Красного оркестра, первым разведчиком нашей группы.

Теперь о Лесовом. Это изумительная фигура. Он русский. После Октябрьской революции он вместе с семьей ребенком был вывезен за границу, во Францию. Ему бы теперь было 65 лет. Жизнь его во Франции очень интересна. Сам пробивался в жизни. Несколько лет прослужил в лежьон этранжер — иностранном легионе. Иностранцы, желавшие получить французское подданство, могли это сделать, пройдя через легион. Их отправляли в колонии. Он несколько лет был солдатом легиона. По своей выправке, уверенности это был настоящий солдат, офицер во всем. В дисциплине, поведении и т. д. По профессии он был квалифицированным зубным техником. Он всегда искал и применял новинки в своей работе. В очень юном возрасте стал коммунистом. По характеру напоминал Аламо. Заниматься там пропагандой — для него вещи не стоящие. Надо было заниматься делами более важными. Когда начались испанские события, он вместе с женой уехал туда. Стал специалистом по диверсиям. Руководил диверсионной работой против Франко и его армии. Занимался он отправкой писем, маленьких свертков, посылок, начиненных взрывчаткой. Это все стреляло, все разрывалось. На его счету был не один офицер-франкист. Жена его жива. Зовут ее Мира. Родилась в Палестине. Дочь балагулы{140} с Украины. Я знал ее там, когда она училась в гимназии. С тех времен была активной комсомолкой в Палестине. На каждой демонстрации, когда надо было драться с полицейскими, Мира была первой. Сидела в тюрьмах, когда ей было 15—16 лет. Потом приехала в Париж. Там познакомились и поженились. Оба были коммунистами, вместе были на исключительно опасной работе. После Испании он вернулся в Париж. Мне кажется, что во время Испании он был связан с КГБ. Вероятно, ему дали указание: после Испании ждать. Он вернулся, ему удалось избежать лагеря, устроился как техник, имел свой кабинет в центре около крупного магазина «Прентан», но он рвался к активной работе. В 40-м г., когда была оккупирована Франция, он пришел ко мне и сказал, что ждать больше не может. Просил принять его в нашу группу. Летом 41-м г. отправил я депешу в Центр о том, что ко мне обратился Алекс (Александр Лесовой), дал ему характеристику и намекнул, что он работал у соседей. Запросил — могу ли я взять его на нашу работу. Ответа не было. Перед моим арестом пришел — соседи ничего не имеют против, чтобы он приступил к нашей работе. Но в это время он уже действовал в диверсионных группах в Париже. Я не хотел его отвлекать от этого дела. Когда меня арестовали, когда расшифровали первые депеши лета 41-го г., обнаружили и депешу в Центр по поводу Лесового. Тут Гиринг и другие гестаповцы набросились на меня — кто это такой. Всеми путями я затягивал ответ, путал, но в 42-м г. от испанцев они получили из Мадрида сообщение о работе Лесового в Испании. Сообщили, что арест его имеет большое значение и он любой ценой должен быть арестован. Известно, что он руководил диверсионной сетью, а часть людей из этой сети остались в Испании. Мне пока удавалось путать их, отодвигать, давать неверные адреса. За месяц до моего побега в августе 42-го г. мне уже показали его фотокарточку, знали его бывший адрес, но не знали, как к нему подобраться ближе. Но вопрос был месяца, другого. Он был очень активен в группах Сопротивления.

После своего побега в сентябре, первое, что сделал, как только нашел какое-то пристанище, немедленно через партийные связи связался с ним, чтобы его предупредить. Состоялась моя встреча с ним. Я ему сказал, какая страшнейшая нависает угроза, а он отвечает: а что делать? Сказал ему: надо немедленно уехать к партизанам куда-то на юг Франции. Он спросил: а ты что делаешь? Я ухожу в глубокое подполье в Париже. Мне иначе нельзя. Тогда он говорит:

— Но за тобой гоняются, так же как за мной. Но ты все же остаешься... Нет, я не уеду. Остаюсь здесь и перехожу в полное твое распоряжение. Смерть так смерть, я не имею права теперь от тебя уйти.

Этот человек с сентября 43-го г. до дня освобождения Парижа в августе 44-го г. был моим ближайшим сотрудником.

Через него мне удалось создать группу, которая была фактически нашей контрразведывательной группой, наблюдавший за зондеркоммандо Паннвица. Он провел очень большую работу, остался в живых, вместе встретили день освобождения. Когда вместе пробирались на Курсель, где помещалась зондеркоммандо, наткнулись на уличный бой. Восставшие дрались против танков. Там было много гранат-лимонок, а партизаны не знали, как с ними обращаться, Лесовой подошел, показал, как бросать их, и через полчаса стали бросать лимонки в немецкие танки. Нам нельзя было долго задерживаться, т. к. мы хотели пробраться на рю Курсель к тому моменту, когда дом покинут гестаповцы. Мы были там через полчаса после того, как Паннвиц со своими людьми бежал из Парижа. Мы нашли много следов, сфотографировали, отобрали некоторые документы. Все это находится в Центре.

После моего освобождения и реабилитации в 55-м г. Лесовой был первым человеком, который приехал ко мне в Москву. Он узнал, что после смерти Сталина меня реабилитировали, и весной 55-го г. открывается дверь, входит Алекс. Была большая радость. Он прожил еще долго и умер несколько лет назад. Эта был замечательный человек, герой без страха. Жена его жива, в Париже. Я отсюда не пишу, но постараюсь получить его фотокарточку. Он был очень красив, рослый. У него в Москве были родственники, к которым он и приехал. Но главное было встретиться со мной. Нас соединяла с ним очень большая дружба.

Можно бы было написать отдельную книгу, которая называлась бы «Побег». Описать бы эти два месяца с 16 сентября по 15 октября, по 22 октября, самые тяжелые дни. Задача была вновь не попасть в их руки. Когда я узнал, что старые депеши под Лионом попали к немцам — это ложь. Возник вопрос о том, чтобы Москва могла продолжать Большую игру.

Как я вел себя в это время в отношении зондеркоммандо. Прежде всего четыре письма, которые я отправил Паннвицу. Не надо забывать, что по меньшей мере 20 человек с момента моего побега до освобождения Парижа помогали мне в этом, рискуя своей жизнью, чтобы наше Сопротивление, борьба имела дальнейшие результаты.

После побега есть два этапа в моей работе. Бежал я 15 сентября, наиболее тяжелым было время до 22 сентября, когда мне пришлось сменить пять квартир, когда уже гестапо гонялось за мной. 23 сентября я наконец осел в местности в Бург ля Рен в доме для престарелых. Затем была передышка в три недели, 15 октября была арестована мадам Мэй. Здесь снова наступает трагическая неделя. Не только я остался на улице, но под непосредственной угрозой оказалась вся семья Спааков. В воскресенье, 15 октября, когда в пять часов я узнал, что Мэй не вернулась, значит, арестована, я делаю маневр, который отвлекает немцев.

Знал, что она дала им свой адрес, как с ней условились на случай ее ареста. Сюзан Спаак была связной. В тот же день в 8 вечера я возвращаюсь из Бург ля Рен в Париж, захожу на квартиру Спаака, даю сигнал немедленно уходить из дома. Дома был только муж Сюзан Спаак, она была с детьми вне Парижа. Спаак сначала сказал, что это невозможно, что гестапо могло угрожать арестом. Все же он пошел на вокзал, всю семью удалось спасти. А для меня началась трагическая неделя, когда я как фольксдойч четыре дня и ночи слонялся по всему Парижу и не мог пойти по адресам, боясь навести гестапо на их след. Это были самые ужасные дни. Провел бессонные ночи, была ночь, как рассказывал, в публичном доме и проститутка поняла, что скрываюсь от немцев и не выдала меня. Я сидел у нее, и у меня не было сил, чтобы не заснуть.

19 октября я попал к мадам Люси — к медсестре, которую знал. Она жила рядом с рю де Курсель, где располагалась зондеркоммандо. Здесь от усталости я потерял сознание.

Дело осложнялось тем, что на 22 октября была назначена встреча с представителем центра компартии в Бург ля Рен. Он меня известил через Спаака. Это был Ковальский, представитель боевых организаций Сопротивления. Я боялся, что он может пойти в Бург ля Рен и попадет там в засаду. Тогда я предпринял второй маневр — именно 22 октября звоню в квартиру Спаака. Явка назначена на 12 или 2 часа. Звоню в 8 утра, мне ответила женщина, назвавшаяся секретаршей Спаака. Я понял, что квартира уже занята гестапо. Секретарши никакой не было у Спаака. Я сказал, что очень прошу уведомить господина Клода Спаака, что его старый друг Анри придет к нему в 12 часов. Пусть меня ожидает от 12 до 2 часов. Таким образом я отвлек внимание гестапо от Бург ля Рен. Зондеркоммандо бросила все силы на

Ринг Бужалле, где жил Спаак. А туда, на Бург ля Рен, никто не пошел. Кроме того, приняли некоторые меры и другие товарищи — это живущий и сейчас защитник Ледерман и известный врач-психиатр, тоже живущий сейчас, известный на весь мир специалист доктор Шарто. Им удалось перехватить Ковальского до того, как он дошел до дома престарелых. Ему крикнули — беги, опасность!

Потом один фабрикант, которого удалось перевербовать нам, рассказывал, что в воскресенье, когда гестапо получило сигнал в 8 часов, Паннвиц позвонил этому фабриканту и сказал — приходите сегодня к нам после обеда, будете иметь удовольствие видеть своего бывшего жильца...

Это была вторая самая тяжелая неделя. Потом я проживал какое-то время у медсестры, она нашла подходящую квартиру, где я поселился и жил там до освобождения Парижа.

—Улица де Мен, улица, по которой проезжали все машины, направлявшиеся в тюрьму Фрэн. И так же как в те десять дней, когда я жил у медсестры, мадам Люси (зондеркоммандо была в 200 метрах от того места, где я находился). В доме на улице де Мен девять месяцев я видел ежедневно гестаповские машины, знал их номера. Там я оставался до конца и оттуда руководил созданием новой группы, в которой исключительную роль играл Алекс Лесовой, активную роль играли жена Каца и еще пять человек. Но об этом должен быть отдельный рассказ.

Конец беседы.

Примечание издателя электронной версии

Об авторах и источниках данной книги

Валентин Романович Томин – советский писатель и журналист. Его произведения направлены на военно-патриотическое воспитание молодежи. Автор книг и сборников:

·    По следам героев берлинского подполья / В. Р. Томин, С. Б. Грабовский. – М. Политиздат, 1964.

·    Возвращение нежелательно: Докум. повесть / В. Р. Томин, А. Г. Синельников; М. Мол. гвардия, 1964.

·    Комсомольцы идут в атаку [Сборник]. – М. Изд-во ДОСААФ, 1969.

·    Дом на Красной Талке: Докум. повествование. [О воспитанниках Иван. интерн. школы-интерната им. Е. Д. Стасовой] / Валентин Томин, М. Мол. Гвардия, 1980.

·    Дорога к дому: [Худож.-докум. очерки] / Валентин Томин, М. Знание, 1980.

·    И мы вместе будем бороться / Валентин Томин. - М. Изд-во агентства печати "Новости", 1983.

Отдельные фрагменты данного произведения В. Томина практически полностью скопированы из книги Валерия Яковлевича Кочика «Разведчики и резиденты ГРУ». Поскольку в тексте неоднократно встречаются оговорки «выделено нами», а В. Кочик указан в выходных данных как редактор, его смело можно считать и соавтором книги. Ему принадлежат также:

·    ГРУ: дела и люди / Вячеслав Лурье, Валерий Кочик, Нева, Олма-Пресс [Серия: Россия в лицах], 2002.

·    Разведчики и резиденты ГРУ / Валерий Кочик, Яуза, Эксмо [Серия: Тайная война]; 2004 г.

·    "Звезда" вызывает "Центр". Радисты ВОВ / Составитель: Валерий Кочик, Яуза, Эксмо [Серия: День Победы], 2005.

·    Энциклопедия военной разведки. 1918-1945 гг. / М. Алексеев, Александр Колпакиди, Валерий Кочик, Кучково поле, Военная Книга, 2012.

Юрий (Георгий) Михайлович Корольков (1906-1981) — русский советский писатель, журналист. Ю.М. Корольков неоднократно встречался с Большим шефом и вел подробнейшие записи многочасовых бесед с ним. Героям «Красной Капеллы» посвящены книги:

·    В годы большой войны... : Роман-хроника / Юрий Корольков, М. Сов. Писатель, 1981

·    Где-то в Германии… Документальная повесть / Юрий Корольков, М.: Политиздат, 1971.

В основу первой части "Большого шефа Красной Капеллы", кроме уже упомянутой книги В. Кочика, легли мемуары Л. Теппера и роман Ж. Перро.

Жиль Перро (Gilles Perrault), настоящее имя Jacques Peyroles, род. в 1931 году. Юрист по образованию. Автор многочисленных произведений, большинство которых посвящено деятельности секретных служб и полиции, в том числе «Парашютисты» («Les Parachutistes», 1961), «Красная капелла» («L'orchestre rouge», 1967), «Досье 51» («Le dossier 51», 1969), «Ошибка; от секретной службы к невидимому правительству (ЦРУ)» («L'erreur; du service secret au gouvernement invisible; la С. I. A.», 1971), «Долгая погоня» («La longue traque», 1975).

Был дважды осужден Французским судом за клевету и неоднократно приговаривался к крупным денежным штрафам в пользу каждого из оболганных в его книгах и выступлениях лиц. На русском языке вышла его книга:

·    Красная капелла : [Пер. с фр.] / Жиль Перро, М. ДЭМ, 1990,

по которой во Франции и в России были сняты одноименные художественные фильмы. Сюжеты фильмов ещё более далёки от реальности, чем сама книга.

Леопольд Треппер - («Лео», «Отто»). 23.02.1904 — г. Нови Тарг, Австро-Венгрия, ныне Польша — 19.01. 1982 — г. Иерусалим, Израиль.

Еврей. Из служащих. Член левосионистской молодежной организации «Хашомир хацаир» с 1918-го, компартии Палестины с 1929-го. Окончил Коммунистический университет национальных меньшинств Запада в Москве (1932—1935).

Участник революционного молодежного и рабочего движения в Польше. Поскольку неоднократно принимал участие в стычках с полицией, был внесен в «черные списки».

С апреля 1924 г. проживал в Палестине. Профсоюзный деятель, ответственный работник компартии Палестины. Был секретарем секции коммунистической партии в Хайфе. Подвергался арестам (1927— 1928). В конце 1929 прибыл во Францию. Продолжал свою коммунистическую деятельность в контакте с КПФ. Организовал издание еврейской коммунистической газеты «Дер Морген» («Утро»). Приехал в Москву (июнь 1932), где учился в КУНМЗ, работал в редакции газеты «Дер Эмес» («Правда»).

Выполнял задание советской военной разведки во Франции, которое касалось обстоятельств провала разведывательной группы И. Вира и А. Штрема в 1932 (декабрь 1936 — май 1937).

Прибыл в Брюссель (июль 1938) в качестве резидента советской военной разведки с паспортом канадского бизнесмена Адама Миклера для организации агентурной сети в странах Западной Европы. Для прикрытия им была создана фирма по производству плащей, отделения которой появились и в других странах. Когда нацисты оккупировали Бельгию (1940), переехал во Францию и уже оттуда руководил деятельностью своей разведывательной организации. Имел также тесные деловые отношения с немецкими властями во Франции, что позволяло ему лично получать ценную военную и политическую информацию. В то время германская контрразведка называла все организации, работавшие на Москву, вне зависимости от их ведомственной принадлежности (РУ Генштаба Красной Армии, ИНО ГУГБ НКВД, Коминтерн), «Красный оркестр» (или «Красная капелла»). И организация «Отто» была одним из звеньев этой обширной европейской сети. В числе многих других разведчиков он сообщал о подготовке Германии к нападению на СССР. В 1942 г. было арестовано немало членов различных групп «Красной капеллы». И 24.11 в Париже гестаповцы захватили самого Л.Треппера. С его помощью нацисты попытались начать радиоигру с Центром, но 13.9.1943 «Отто» бежал и по каналам компартии Франции предупредил Москву о провале. Находился на нелегальном положении до освобождения Парижа в августе 1944 г.

В январе 1945 г. прилетел в Москву, был арестован и подвергнут интенсивным допросам. 19.7.1947 г. приговорен к 15 годам тюремного заключения. Освобожден после смерти Сталина в мае 1954 г. и спустя три года переехал на жительство в Польшу. Под именем Леопольд Домб возглавлял культурно-просветительскую организацию польских евреев. Эмигрировал во Францию (сентябрь 1973), а затем в Израиль.

На русском языке издана его книга:

·    Большая игра : Воспоминания сов. разведчика : [Пер. с фр.] / Леопольд Треппер ; [Авт. послесл. А. И. Галаган, с. 357-380], М.: Политиздат, 1990.

***

В 2005-2010 гг. в связи с окончанием срока давности было проведено массовое рассекречивание документов, хранящихся в Национальных архивах США, Великобритании, Германии, Франции и Бельгии, посвященных событиям Второй мировой войны. В руках исследователей оказались материалы, которые позволили совершенно по-новому взглянуть на деятельность разведчиков.

Предлагаю вашему вниманию выдержку из книги Хельмута Рёвера «Красный Оркестр и другие мифы секретных служб. Немецкий и советский шпионаж во Второй мировой войне, 1941-1945» (Roewer, Helmut / Die Rote Kapelle und andere Geheimdienstmythen : Spionage zwischen Deutschland und Russland im Zweiten Weltkrieg 1941-1945, Graz : Ares Verlag, 2010).

С лета 1941 года часть советского шпионажа против Германии велась с территории Бельгии, Франции и Нидерландов. Центральной фигурой этих разведывательных усилий был, по его собственным словам, человек ГРУ Леопольд Треппер. Его мемуары вышли в 1975 году сначала во Франции, потом в том же году последовал немецкий перевод в издательстве его бывшего коллеги по ГРУ Хельмута Киндлера. Уже само название немецкого издания вызывает гомерический смех – «Правда». Куда лучше подходит название французского оригинала – «Большая игра».

Как и для многих других мемуаров, для воспоминаний Треппера вполне подходит правило: подходить с осторожностью. Представленные им сцены делятся на три категории: 1) грубая ложь, 2) скорее, маловероятно и 3) возможно, правдиво.

Независимо от этого вывода, который мы рассмотрим ниже, Трепперу удалось одно: своей конструкцией из лжи он настолько сильно повлиял на послевоенную литературу о войне, что даже сегодня очень трудно проделать просеки в зарослях вымышленных фактов. Еще больше осложняет ситуацию, что Трепперу удалось после своего ареста также так задурить и Абвер с Гестапо, что его вранье в немецких документах приобрело чуть ли не официальный характер. Этому способствовало не только то, что немецкие сыщики поверили Трепперу, но и то, что им самим было выгодно в это поверить: куда лучше представить своему руководству отчет о разгроме гигантской советской шпионской сети, чем рассказать правду о нескольких пойманных советских агентах, замешанных в сомнительных коммерческих операциях.

Если попробовать пробраться через нагромождение вранья и правды, прежде всего бросается в глаза, что в советский шпионский бизнес было включено удивительно много людей. Из как минимум 6 разных сетей, действовавших в Западной Европе в 1940-1943 поименно известно почти две сотни лиц. Вторая трудность состоит в том, что в нарушение правил разведывательного ремесла, эти сети соприкасались и частично перекрывали друг друга. Кроме того, они поддерживали отношения с коммунистическим подпольем из местных партийцев. Это многократное нарушение конспиративных заповедей объясняется лишь тем, что в ходе войны коммуникации сетей с Москвой постепенно прерывались, и приходилось срочно искать «аварийный выход» на связь.

Воспоминания Треппера и документы Гестапо как туман скрывают реальные отношения и процессы. Но кое-что можно понять, используя воспоминания других участников и прежде всего, источники из бывшего соцлагеря. Прежде всего, нужно отбросить картину единой и центрально управляемой шпионской сети, построенной по иерархическому принципу, как прусская пехотная рота. Тем более, нужно забыть о «генерале Треппере» во главе ее.

Треппер писал: «Я стал коммунистом, потому что я еврей». Он родился в Ноймарке в Галиции в 1904 году, тогда она входила в состав Австро-Венгрии, после войны отошла к Польше. В 1922 году Треппер участвовал в беспорядках в Верхней Силезии, ему было 18 лет. В середине 20-х мы видим его в Палестине, тогда под британским мандатом, оттуда он убегает во Францию. Что он там точно делал, до сих пор неизвестно, во всяком случае, он был связан с коммунистическими организациями, вероятно, с нелегальным аппаратом Коминтерна, а может быть, уже тогда была связь и с Разведупром. В 1932 году, когда в результате предательства была разоблачена большая советская шпионская сеть, Трепперу пришлось бежать. Через Германию и Польшу он добрался до «рая для трудящихся».

По данным самого Треппера его вербовка в ГРУ случилась лишь через несколько лет его пребывания в СССР и довольно случайно – как штатный сотрудник ГРУ с 1 декабря 1936 года. В Москве он прошел длительное спецобучение.

Первая иностранная командировка Треппера случилась 1 мая 1937 года, его целью была Франция, Треппер приехал туда через Германию. Тогда как раз шла Большая чистка – и зарубежных разведчиков и центральный аппарат массово репрессировали. Не затронула чистка лишь 100-процентных сталинистов, Треппер был одним из них. То, что его якобы назначили главным резидентом в Западной Европе, где он должен был создать сеть законсервированных агентов против злых нацистов, это лишь выдача желаемого за действительное человеком, старавшимся подчеркнуть свою важность. Все указывает на то, что в 1938 он прошел дополнительную подготовку как нелегал и в такой функции был отправлен в Бельгию.

Здесь полезно объяснить как на практике была построена советская внешняя разведка, как у ГРУ, так и в ИНО. В принципе, резидентуры делились на легальные и нелегальные. Легальная резидентура – это шпионская база под крышей официального советского заведения в иностранном государстве, например, в посольстве Советского Союза. Нелегальные резиденты, или короче – нелегалы, это сотрудники советских спецслужб, заброшенные для агентурной деятельности в иностранные государства и живущие там под какой-то подходящей легендой. Вживание в страну, используемое для привыкания к местным условиям и получения дополнительных документов, подкрепляющих легенду, называют легализацией.

Эти нелегалы после легализации не получали регулярно задания шпионить самим, т.е. непосредственно получать секретную информацию, зато они вербовали и управляли со своей стороны агентами из числа местных граждан. Важно знать, что, как правило, этими нелегальными резидентами управляли («курировали») легальные резидентуры в данной стране. Эти особенности советского шпионажа сегодня трудно правильно оценить, потому что в русских публикациях пишут, что тот или иной офицер разведки в посольстве в какой-то стране вел столько-то источников, но этими источниками могли быть и нелегалы, т.е. кадровые разведчики, и собственно настоящие агенты – иностранцы. Вот в этой то среде нам и следует представлять Треппера.

В 1938-1939 Треппер проходил фазу легализации. Курировал его сначала резидент ГРУ в советском посольстве в Брюсселе, потом, после его переезда в Париж – советский военный атташе в Париже, затем в Виши.

Тезис про запланированное создание сети «спящих» агентов не выдерживает критики. После Германии Западная Европа была на втором месте по важности для советских разведывательных усилий. Сам Треппер упоминает, что его шефом в Москве был полковник Оскар Стигга. Этот латыш был начальником 3-го управления ГРУ, занимавшегося военно-техническим шпионажем. Можно предположить, что нелегал Треппер работал как раз в этой сфере, а именно против развитой военной промышленности Бельгии. Его легенда зажиточного канадского торговца Артура (так у автора – на самом деле, Адама) Миклера как раз подходила для этого.

То, что эта операция направлялась против Германии, высосано из пальца. Бельгия производила хорошее оружие, но она никогда не продавала его Третьему Рейху. Просто случайность, что начало войны совпало с фазой легализации Треппера. Прекрасно снабженный валютой из Центра Треппер основал фирму по импорту плащей, которая вскоре стала процветать и приносить хороший доход. Но как раз тут цель агента изменилась. Его оперативная страна Бельгия перестала быть его целью, целью становилась Великобритания. В Москве тогда как раз очень боялись угрозы со стороны англичан. Это не было совсем уж вымыслом – в ходе финской войны Англия угрожала, что придет финнам на помощь. В это угрожающее для СССР время Треппер получил приказ закинуть свои нити в Скандинавию, чтобы посмотреть, что там замышляют англичане. Так это произошло.

После вступления немцев в Бельгию в мае 1940, для Треппера снова все неожиданно изменилось. Ему нужно было сменить легенду, канадец – подданный враждебной страны, не мог действовать спокойно в оккупированной Бельгии. Смена легенды требовала и переезда, потому что в Брюсселе нельзя было с вечера на утро из Миклера превратиться в Жильбера.

В суматохе после немецкого наступления Треппер сломя голову сбежал из Брюсселя в Париж. Там он выступал в роли бельгийца Жана Жильбера. Побег и смена легенды удались не в последнюю очередь благодаря тому, что немецкая агрессия против Бельгии подтолкнули к сотрудничеству с Треппером тех людей, которым раньше и во сне не могло присниться сотрудничество с советской разведкой. Благодаря этому расширению круга личных помощников Трепперу в будущем удалось стилизовать из себя героя антинацистского сопротивления.

Инициированная Треппером бельгийская сеть против Великобритании вкл. размещенного в Остенде радиста была передана в руки нелегалу ГРУ Анатолию Марковичу Гуревичу. Гуревич был военным советником в Испании, затем был отозван в Москву, прошел шестимесячное ускоренное обучение на резидента ГРУ. В этом качестве он и прибыл в Брюссель 15 апреля 1939 года. Его поручение: военный шпионаж в Западной Европе. Псевдоним: Кент, ложное имя по легенде Винсент Сьерра, а после ареста немцами он назвался Виктором Сукуловым. Это многообразие имен привело в будущем к некоторым недоразумениям. У Гуревича тоже была в распоряжении изрядная сумма валюты, которой он мог распоряжаться, не опасаясь строгого контроля, ибо военный атташе СССР уехал из Брюсселя вместе с советским посольством. Гуревич был человеком с сильно оттопыренными ушами. Здесь читатель, вероятно, возразит, что и люди с различными заметными внешними приметами имеют право быть разведчиками. Это так, но вряд ли следует это рекомендовать. Вот и Гуревича, когда он в конце 1941 из Брюсселя перебрался в Марсель, немцы поймали в течение пары дней после оккупации зоны Виши: гестаповцам следовало лишь внимательно следить за людьми, чтобы найти человека с оттопыренными ушами.

Но мы тут немного забежали вперед. В Брюсселе Гуревичу пришла в голову оригинальная мысль. Он стал встречаться с симпатичной блондинкой, на голову выше его, так что в изысканном обществе Брюсселя появление этой пары вызывало фурор. Дамой его сердца была чешская эмигрантка Маргарет Барча. Ее умерший муж заработал большое состояние на торговле хмелем. И теперь веселая вдова с ее проворным агентом жили в роскошной вилле на Авеню Сьеже. Если правда, что писал об этом Треппер, то утомительная жизнь брюссельского бездельника была для Кента тяжелым куском работы, из-за чего он все время забывал, кто на самом деле был его работодателем. Мы с очень большой осторожностью и даже с брезгливостью подошли бы к этому утверждению, потому что вполне можно предположить, что как раз Треппер, состоявший в законном браке, тем самым хотел отвлечь внимание от собственных любовных похождений.

Треппер утверждал, что ему, «Большому шефу», подчинялся Гуревич, «Маленький шеф». Это очень маловероятно. Скорее всего, оба разведчика должны были действовать совершенно самостоятельно. Но с побегом Треппера в Париж ситуация изменилась. Трепперу пришлось передать свою сеть, после этого он был подчинен военному атташе в Париже, который после капитуляции Франции находился даже уже не в Париже, а в Виши. Здесь он получил ошеломляющий приказ возвращаться в Москву. Он попытался увернуться, но военный атташе дал понять, что у ГРУ в Париже уже есть хорошо подготовленный нелегальный резидент с хорошей легендой. Это наверняка было ошибкой, потому что Треппер не уехал сразу же, а был застигнут врасплох во Франции известием о нападении немцев на СССР.

После немецкой агрессии русские отозвали свое посольство из Виши, и Треппер повис в воздухе. Он получил инструкции установить связь через Гуревича в Брюсселе, потому что у того была рация. Только с этого момента западноевропейские сети ГРУ посвятили себя шпионажу против Германии.

Уже весной 1941 года Гуревич основал в Брюсселе фирму прикрытия, «Симекско», в парижский филиал которой и вошел Треппер. Агенты следовали отработанному Треппером еще в Брюсселе образцу: искали партнеров для своих торговых связей, которые, прежде всего, были коммерсантами и не должны были быть ни коммунистами, ни коммунистическими шпионами. Это функционировало настолько хорошо, что Треппер и Гуревич полностью прикрывались своими меркантильными интересами. Под руководством Треппера в Париже работала куча людей, большинство из которых понятия не имело, кем был месье Жан Жильбер на самом деле. Под немецкой оккупацией во Франции и Северной Африке можно было проводить прекрасные коммерческие сделки. Главными партнерами советских шпионов были с одной стороны немецкие оккупационные власти и строительная Организация Тодта (ОТ), с другой – местные фирмы и поставщики, с удовольствием торговавшие с немцами. Прибыль была велика, особенно когда разведчики поставляли немцам то, что им было мило и дорого.

Но Треппер не мог забыть, что в далекой Москве был еще один директор. Об этом позаботилась маленькая группа подготовленных офицеров ГРУ и их помощников, которые с июля 1941 могли слушать по радио, какую информацию добыл Треппер и его коллеги. Экспертиза сообщений, просочившихся через игольное ушко брюссельской радиоточки, дает представление об эффективности западноевропейских сетей. Результат весьма отрезвляющий. Информаторы из местного населения давали более или менее точные данные о местах дислокации немецких гарнизонов на Западе – это было достаточно важно для ведущей тяжелые бои Красной Армии, чтобы знать, какие у немцев резервы остались на Западе. Потом были сведения, получаемые в ходе коммерческих сделок с организациями Вермахта и Организацией Тодта.

При ясном свете видно, что кроме этого было лишь два источника, информация от которых заслуживает упоминания. И эти источники входили не в сеть Треппера, а в прежнюю нелегальную сеть резидента ГРУ в Париже Анри Робинсона. Одним источником была женщина, у которой информацию выведывали в ходе «невинных» бесед. Звали ее Анна-Маргарет Хоффманн-Шольц, по прозвищу Хошо. Она была секретаршей сначала в штабе немецкого военного главнокомандующего во Франции, а потом посла Отто Абеца. Хошо положила глаз на русского эмигранта и якобы монархиста Василия Максимовича, который с терпением ухаживал за уже немолодой девицей 1896 года рождения. Русский на самом деле был советским агентом и разыгрывал типичную историю «Ромео». Когда дошло до серьезного, он смог воспротивиться желанию возлюбленной о скорой свадьбе, но согласился в определенной мере легализовать связь, обручившись с дамой, которая на 6 лет была старше его. На празднике присутствовало много немецких офицеров, когда они набрались достаточно, их разговоры с успехом прослушивали. Отрезвление после ареста Максимовича было достаточно болезненным.

Кроме того, в советском разведывательном саду расцвел еще один необычный цветок – артистка Кэте Фёлькнер, работавшая вместе со своим бывшим менеджером и нынешним любовником Йоханом Подсядло в парижском ведомстве Заукеля, т.е. в структуре, занимавшейся набором иностранных рабочих на заводы в Германской Империи. У Фёлькнер был еще и подагент, французский служащий в квартирмейстерском управлении Вермахта.

Вот такова суровая правда. Если мы теперь снова пролистаем мемуары Треппера, то увидим, что собственно о разведке там рассказано всего на трех страницах. Не маловато ли? Он утверждал, что столь трудной для СССР осенью 1941 года получал актуальные оперативные планы прямо из штаб-квартиры фюрера в Растенбурге. Треппер болтал с Гитлером за чашкой чая? Нет, в этом случае он выдал свой источник: стенограф на совещаниях о положении на фронтах передавал ему горячий товар. Имени стенографа Треппер не назвал. Причина такого умолчания понятна: стенографов на совещаниях осенью 1941 года вообще не было, они появились лишь спустя год.

Вот еще история из трепперовских шпионских баек. Ему удалось подключиться к телефонному кабелю между парижской штаб-квартирой Абвера в отеле «Мажестик» и центральным бюро в Берлине. Так можно было узнать обо всем, что планировал и обсуждал Абвер. Черт побери! Пусть на самом деле штаб Абвера в Париже находился не в отеле «Мажестик», а в отеле «Лютеция», но мы не будем к этому цепляться. Ведь во время написания Треппером своей книги мемуары Оскара Райле «Место встречи «Лютеция» Париж», посвященные работе Абвера во Франции, только сравнительно недавно появились на рынке. Но очень удивляет кое-что еще. Что же такое удалось узнать в результате такого первоклассного шпионского успеха? Неужели офицеры Абвера по телефону болтали только о французских красных винах и о длине юбок парижских модниц? Мы не знаем, ибо Треппер об этом умолчал. Очень жаль, но возникает мысль, что либо сей источник ничего не приносил, либо вся эта история выдумана. Второй вариант явно кажется более вероятным.

Зато Треппер не соврал, а умолчал о другой детали. Он считал слишком опасным сначала отвозить свои сообщения в Брюссель для дальнейшей передачи по радио, потому через брюссельскую радиоточку попросил у Центра предоставить ему собственную рацию с радистом или еще лучше – дать ему возможность передавать сведения через другого парижского резидента ГРУ. Увы, Центр согласился с таким предложением, Треппер получил связь с главным резидентом Анри Робинсоном, и тот предоставил ему двух радистов и одну радиостанцию. И это еще не всё: Центр потребовал от Робинсона, так как конспирация между ним и Треппером уже все равно была нарушена, проводить с ним постоянные конспиративные встречи. Возможно, товарищи в Москве хотели тем самым обеспечить взаимный контроль, но, во всяком случае, можно с уверенностью сказать: последствия этого решения были плачевны.

Теперь о конце великолепной организации Треппера. Она пала жертвой немецкой радиоконтрразведки. В Рейхе и в оккупированных странах размещались станции радиоперехвата, слушавшие, что происходило в эфире и откуда исходили сигналы. Это вовсе не означает, что услышанные радиограммы были и прочтены, так как они были зашифрованы. Поэтому свой «улов» радиоконтрразведка передавала службе радиодешифровки.

Таким вот отделом радиодешифровки располагали, к примеру, войска связи сухопутных войск. Дислоцировался отдел в здании на площади Маттэикирхплатц в Берлине. Расшифровкой агентурных радиопередач передатчика с позывным РТХ, который вскоре был идентифицирован как осуществляющий связь между Брюсселем и Москвой, занимался отдел радиодешифровки Восток. Руководил отделом призванный в Вермахт учитель математики, старший лейтенант резерва Вильгельм Фаук. Но людям Фаука не удавалось в течение года расшифровать радиограммы. Помогло им предательство.

Прежде чем дошло до него, сначала был ликвидирован передатчик в Брюсселе. Но и тут скоро сказка сказывалась, да не скоро дело делалось. Сначала отделения Абвера в оккупированной Франции и странах Бенилюкса получили строгое указание Центра разыскать вражеские передатчики. Но военным было легче отдать приказ, чем команде III F в отделении Абвера в Брюсселе удалось его выполнить. Этот филиал немецкой контрразведки возглавлял капитан резерва Гарри Пипе. По профессии он был прокурором при участковом суде, потому планировщики военной операции решили, что раз уж Пипе смог в гражданской жизни управляться с преступниками, то сможет разобраться и со шпионами. Но то, что поиск агентов увенчался успехом, заслуга не только «сыщицкого нюха» Пипе, но и технического нововведения в полиции, конкретней, в охранной (общей) полиции (Шутцполицай). У нее появились для поиска «черных» передатчиков мобильные пеленгаторы, установленные на грузовиках, с которых можно было определить место расположения передатчиков. Предпосылкой обнаружения было, однако, то, что радиостанция должна была работать длительное время и с определенным постоянством. Эта предпосылка имела место в Брюсселе. Передатчики брюссельской сети работали по ночам всегда в одно время и довольно долго.

Первый передатчик, который был раскрыт, размещался в Брюсселе на улице Рю дез Атребат, номер 101. Налет Пипе и его людей произошел в ночь на 13 декабря 1941 года. В сеть попали три человека: радист ГРУ Антон Данилов, шифровальщица Софи Познанска и квартирная хозяйка Рита Арну. На следующее утро в организованную в квартире мышеловку попал еще один офицер ГРУ Михаил Макаров. Лишь окольный путь через Берлин заставил его назвать свою настоящую фамилию. 18 февраля 1943 он был приговорен к смерти. Был ли он действительно казнен или пережил войну – вопрос спорный. Шифровальщица Софи Познанска тоже не захотела помочь сыщикам. Она продержалась 9 месяцев, затем покончила с собой в брюссельской военной тюрьме Сен-Жиль.

Остался лишь человек, который знал меньше всего – квартирная хозяйка и курьер Рита Арну. Она вскоре раскололась. Но это мало чем ей помогла. В апреле 1943 ее приговорили к смерти, а в августе 1943 казнили в тюрьме Плётцензее в Берлине. Но до этого она дала Гестапо и Абверу решающие наводки: агентурная сеть приобрела лица, и самое главное: Рита Арну знала названия книг, которые стояли на столе у шифровальщицы Познански. Одной из них была книга «Чудо профессора Вольмара» Ги де Террамона. В букинистическом магазине Парижа абверовец Карл фон Ведель смог купить эту книгу. И верно: «Чудо профессора Вольмара» было тайной радиосвязи. Ведель держал в руках шифровальную книгу радиопередатчика Макарова.

Избежавшие ареста во время этого провала на какой-то период затаились. Дальше всего ушел руководитель бельгийской резидентуры Анатолий Гуревич, он же Кент. После остановки в Париже он со своей возлюбленной Маргарет Барча добрался до Брюсселя. Что он там делал до своего ареста, не совсем ясно, вряд ли он там мог много времени уделять шпионажу.

После провала на Рю дез Атребат и побега Гуревича дела нужно было отрегулировать заново. Преемником Гуревича стал действовавший в Бельгии нелегал ГРУ Константин Лукич Ефремов, который до сего момента никак не был связан с Треппером и компанией. Ефремов был офицером-инженером Красной армии. В 1939 под легендой финского студента Эрика Йернстрёма он стал учиться в брюссельском университете. Его второй работой был промышленный шпионаж против Бельгии. После немецкой оккупации Бельгии и отъезда советского посольства Ефремовым руководил по почте резидент ГРУ в США, т.к. у Ефремова с самого начала по легенде был богатый дядя в Америке, регулярно помогавший деньгами своему финскому племяннику. То, что это щедрый дядюшка был одновременно резидентом ГРУ в США, знали только посвященные.

После того как США вступили в войну с Германией, почтовое сообщение между Брюсселем и Америкой было прервано. Агент оказался без связи со своим оперативником. Потому Центру пришла в голову мысль приказать радисту ГРУ немцу Йоханну Венцелю, который еще оставался на свободе, выйти на контакт с Ефремовым.

Так Ефремов стал начальником брюссельской сети, а Венцель ее радистом. Долго их работа не продлилась, их обоих арестовали. Арест этих двух разведчиков был очередным взломом снова заработавшей брюссельской сети. Тут, как и в других оккупированных странах, Гестапо и Абвер использовали свой очень своеобразный рецепт успеха: комбинацию из необузданной жестокости и коллаборационизм.

Абвер в Брюсселе работал с человеком, которому присвоил псевдоним Карлос, его также звали Ле Кузен, «кузен». Этим родственничком был ни кто иной, как главный инспектор бельгийской государственной полиции Шарль Матьё. Куратором Матьё был старший лейтенант отделения Абвера в Брюсселе Бёдикер. По каким причинам бельгиец сотрудничал с немцами, неизвестно. Возможно, ему как полицейскому просто докучала нелегальная деятельность с черным рынком и прочими прелестями, которые пышно расцветали под ширмой Сопротивления. Возможно, он был антикоммунистом, может быть, еще и антисемитом.

Инспектор Матьё подловил на крючок подходящего человека. Звали его Абрам Райхман. Он изучил достойное ремесло: ремесло фальсификатора, мастера по подделке документов. Свой курс подмастерья он прошел в подпольном аппарате КПГ, где делал поддельные паспорта. Потом он стал самостоятельным ремесленником. Из этого источника черпали некоторые брюссельские клиенты, которым срочно требовалось «сменить личность». Райхман поддерживал контакты с полицией, для его профессии это было неизбежным. Но он не знал, что главный полицейский Брюсселя месье Матьё выдал его существование и его деятельность немцам.

2 сентября 1942 года Райхман был арестован. И перевербован. Люди вроде Треппера позднее пытались представить Райхана героем, который пошел на сотрудничество с немцами лишь после жестоких пыток. Гестаповцы после войны утверждали обратное – у каждого были для этих утверждений свои причины. Во всяком случае, встречи Райхмана для передачи паспортов превратились в тайные аресты. Среди арестованных оказались также радист Венцель и его новый шеф Ефремов.

Ефремов тоже вскоре согласился сотрудничать с немцами. О причинах этого ходят самые разные гипотезы. Наверное, ближе всего к правде та версия, что гестаповцы запугали Ефремова тем, что собирались сообщить его начальникам в Москву, что он перешел на сторону немцев и выдал им Венцеля. Ефремов знал, что это обвинение ложно, но понимал, что будет с его семьей, которую он очень любил, если Гестапо запустит эту «утку» в сторону Москвы.

Помимо Ефремова в следующие месяцы сотрудничать с немцами стал и Венцель, что их очень обрадовало. Как его принудили к сотрудничеству, было уже описано в главе о Шульце-Бойзене и его коллегах. С помощью Венцеля удалось решающим образом взломать коды советских радиопередач. Он также был включен в радиоигру с Москвой. Венцель впоследствии заявлял, что водил Абвер и Гестапо за нос. Его радиограммы были составлены так, что любой знающий человек заметил бы, что в них что-то не так. В пользу Венцеля, во всяком случае, говорит то, что после 5 месяцев ареста и радиоигры 18 ноября 1942 года удалось сбежать. Он смог продержаться в подполье до отступления немецкого Вермахта.

Ефремову этой лазейки не оставили. Лишь в самом конце войны он исчез в никуда. До того времени он дал Гестапо несколько полезных наводок. Например, он рассказал о фирме «Симекско» в Брюсселе. Оттуда уже сыщикам легко было выйти на парижский «Симекс». Но обыск на «Симексе» показал лишь, что эта фирма занималась спекуляцией и контрабандой, но ее серьезные служащие, если в этой фирме было что-то серьезное, понятия не имели о конспиративной деятельности господина Жильбера, он же Леопольд Треппер. У этого были и преимущества, и недостатки.

Недостатком было то, что все, кого напугали обвинением в шпионаже, тут же выложили все то немногое, что они знали, чтобы помочь схватить тех, кто манипулировал ими без их ведома. Например, супруга управляющего «Симекс» мадам Мари-Луиз Корбен сказала немцам, что рекомендовала месье Жильбера своего стоматолога. Она сообщила имя и адрес доктора. Календарь приема врача был просмотрен во время внешне невинного посещения и в нем действительно значился месье Жильбер. Он был арестован прямо в зубоврачебном кресле 5 декабря 1942 года. Так Треппер попал в немецкие руки.

Он сразу же согласился сотрудничать с Гестапо. У Треппера это описывается так: ему с самого начала было понятно, что зондеркоманде он будет нужен, потому что свои честолюбивые планы она могла выполнить только с его активной помощью. И поэтому дальше мы видим, как Треппер дает покровительственные уроки начальнику парижской зондеркоманды Карлу Гирингу, как водит его за нос, подбрасывает ложные следы и так реально управляет работой Гестапо.

Это истории из «Тысячи и одной ночи», не более того. И еще большее сходство с восточной сказкой состоит в том, что умный Треппер точно знал, что в тот момент, когда он расскажет все, его жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Но не следует представлять себе, как Гестапо угрожает Трепперу ужасными пытками. Еще до того, как немцы вообще смогли бы чем-то ему угрожать, он уже предложил им свое сотрудничество. Гестапо требовались бы доказательства его лояльности. Это знал и Треппер. Потому сначала он выдал им на смерть своих самых близких соратников и прежних коллег по сионистскому движению Лео Гроссфогеля и Хилеля Каца. На смерть – в самом прямом смысле, потому что оба после допросов были казнены.

Затем Треппер сдал Анри Робинсона, другого действовавшего в Париже нелегального резидента ГРУ. До этого момента немцы о нем ничего не знали. Затем последовали Максимовичи: Василий и его сестра Анна, доктор-психиатр. «На прицепе» за Василием Максимовичем попала в руки Гестапо и его любовница Хоффманн-Шольц. Они все тоже были из сети Робинсона. Треппер знал их лишь потому, что их сообщения через него доставлялись в Брюссель. Если посмотреть на других членов сети Робинсона, то сразу заметно, что они пережили парижскую катастрофу. Причина состоит в том, что Треппер не мог их выдать немцам, так как он их не знал, а Робинсон их не выдал, потому что сообщал немцам лишь то, что они уже и так знали. В отличие от Треппера, Робинсон за такое свое поведение заплатил собственной жизнью.

Благодаря своим знаниям, основанным на смене его места деятельности и на прежней коминтерновской деятельности во Франции, Треппер смог выдать себя немцам за большого, всезнающего босса советской разведки – «Большого шефа». Таким путем он собирался спасти свою жизнь. Некоторые, в том числе и немецкие современники, считали, что Треппер поступал так в согласии с Центром, т.е., что он вел не двойную, а тройную игру. До сентября 1943 года все шло сравнительно хорошо для обеих сторон. Потом Гирингу пришлось отойти от дел из-за болезни: через год он умер от рака. На его место пришел гестаповец Фрилрих Паннвиц. Тому не долго пришлось радоваться общению с Треппером, ибо 13 сентября 1943 года Треппер прямо в центре Парижа сбежал от своего охранника Вилли Бергера. Для него это было самое подходящее время, потому что его предательский бюджет был исчерпан.

И вот баланс. Фантом Красного Оркестра во время войны и особенно после нее окрылял фантазию современников. Название дела, открытого радиоконтрразведкой, превратилось в большую и чуть ли не выигравшую войну шпионскую организацию. Удалось это во многом потому, что участники, пережившие войну, сами приняли участие в создании этого мифа. Но реальность выглядит куда скромней. В Бельгии, Франции и Нидерландах уже задолго до войны действовали несколько разведчиков-нелегалов ГРУ и НКВД. Их, как обычно, «курировали» легальные резидентуры. Страна, где они действовали, была и их целью: Западная Европа. После немецкого вторжения во Францию и страны Бенилюкса ситуация изменилась. Теперь их целью стал немецкий Вермахт. После нападения Германии на Советский Союз пришлось на месте перестраиваться на радиосвязь, чтобы руководить агентами. Но для этого все было очень скверно подготовлено, и потому потребовалось много усилий, чтобы наладить работу. Сообщения агентов во Франции не содержали ничего действительно важного. Большим и руководившим всеми шефом Треппер никогда не был. В основном, это была его легенда, чтобы выжить. Гестапо ему поверило охотно – это было в их интересах, а затем, в конце концов, Треппер и сам в нее поверил.

Нет лучшего доказательства этому, чем то, что разведчики Треппер и Робинсон сами записали на бумаге или продиктовали другим. Речь идет об «отчете Треппера» за июнь 1943 года, который Треппер написал еще под немецким арестом и смог передать французской компартии. В нем Треппер пытается оправдать свои действия. Столь же жалко выглядит он и в ходе допросов, которые вела военная контрразведка СМЕРШ после войны.

Подобно Трепперу, Робинсон тоже пытался передать сообщение из немецкой тюрьмы. Ему это тоже удалось с помощью соратников-коммунистов. Но его записка разительно отличается от записки Треппера. Максимально кратко Робинсон описывает вторжения Гестапо в разные агентурные сети и добавляет обнаруженные им случаи предательства. В заключение он патетически восклицает: «Обезглавлен или расстрелян, победа будет за нами. Ваш Гарри».

Игорь Анатольевич Дамаскин в книге «100 великих разведчиков» [Серия: 100 великих], М.: Вече, 2001, пишет:

Большинство участников бельгийской «Красной капеллы» после пыток было казнено. Но самое страшное, что на многих легло незаслуженное пятно предательства как например, на К. Ефремова и М. Макарова. Велика в этом «заслуга» и Л. Треппера, оговорившего в своих послевоенных показаниях и книге «Большая игра» Гуревича, Ефремова, Макарова и некоторых других.

Альтернативный взгляд на события, описанные в произведениях В.Томина - Л.Треппера - Ж.Перро, представлен также в книгах:

·    Разведчик "Кент" / Сергей Полторак. - СПб.: Нева, 2003 (ПФ Красный пролетарий). (Серия "Рассекречено").

·    Гуревич А. М. Разведка - это не игра : мемуары советского резидента Кента /А.М. Гуревич. - СПб.:  Нестор, 2007.

·    "Красная капелла". Советская разведка против Абвера и Гестапо / Владимир Пещерский, М.: Центрполиграф, 2000.

·    Аквариум-2 / Виталий Никольский, М.: ТОО "Гея", 1997.

Исследователь истории спецслужб Владимир Лота в книге "Без права на ошибку. Книга о военной разведке: 1943 год" (М.: Молодая гвардия, 2005) указывает:

Радиоигра, которую гестапо вело против Главного разведывательного управления, завершилась в 1945 году. Однако проблемы, которые возникли накануне и в ходе этой радиоигры, до сих пор представляют значительный интерес для сотрудников специальных служб, для политиков, следователей, психологов, представителей правосудия и для всех, кто интересуется историей Великой Отечественной войны. Мнения, высказываемые по отдельным проблемам, связанным с судьбами Л.Треппера, А. Гуревича и других разведчиков, оказавшихся в очень сложной ситуации в 1941 — 1945 годах, до сих пор прямо противоположны друг другу. И можно с большой долей уверенности предположить, что и в будущем они вряд ли будут приведены к общему знаменателю.

Комментарии

1

Военно-исторический журнал. 1990. №5. С. 55.

2

Гуревич Анатолий Маркович (Кент, Антонио Гонсалес, майор Соколов). Родился 25.10 (07.11). 1913 в Харькове. Капитан. Учился в Ленинградской институте туризма. Владел испанским, французским и немецким языками.

После окончания семилетки работал на заводе, в штабе ПВЛ Нарвского района. В 1937 уехал в Испанию, где служил в звании лейтенанта республиканского военно-морского флота.

С 1939 на службе в военной разведке. За границей (в Бельгии, потом во Франции) действовал под именем богатого уругвайца Винсента Сьерры. Создал крупный концерн «Симэкско» для прикрытия деятельности «Красной капеллы» и, что немаловажно, финансирования резидентуры.

10 ноября 1942 арестован и до конца войны удерживался в гестапо.

21 июня 1945 года на военном самолете Гуревич с завербованными им германскими контрразведчиками, включая руководителя зондеркоманды «Красная капелла», криминального советника X. Паннвица, возвратился в Москву.

Сразу по приезде был арестован органами контрразведки. В 1945— 1947 годы находился в тюрьме НКВД по обвинению в измене Родине. В январе 1947 года особым совещанием при МГБ СССР был приговорен к 20 годам заключения по статье 58-1 «а» УК РСФСР («измена Родине»); по октябрь 1955 года находился в лагерях Воркуты. В 1955 году был освобожден ошибочно (амнистия не распространялась на осужденных по 58-й статье) по амнистии, но не реабилитирован. Также были освобождены и покинули СССР приехавшие с ним Хайнц Паннвиц, Эмме Кемпа, Густав Слука. В 1958 году был вновь арестован; в 1960 году освобожден из мордовского лагеря условно-досрочно.

После освобождения трудился на комбинате «Росторгмонтаж», активно работал в Советском комитете ветеранов войны, составитель сборников «Ленинградцы в Испании». 22 июля 1991 года был полностью реабилитирован. Заключение о реабилитации было подписано заместителем генерального прокурора СССР — Главным военным прокурором генерал-лейтенантом юстиции А.Ф. Катусевым.

Скончался после продолжительной болезни в Санкт-Петербурге в ночь на 2 января 2009 года. Похоронен на Богословском кладбище.

3

Директором Центра — начальником Разведуправления РККА с ноября 1941 г. по август 1942 г. являлся А.П. Панфилов.

4

Шелленберг Вальтер. Мемуары. Пер. с нем. М. 1991. С. 221 — 126.

5

В декабре 1942 г. Гиммлер отослал Мюллеру письмо следующего содержания: «Фюрер дал свое согласие передавать в Москву, используя радиоигру, необходимую, согласованную с Министерством иностранных дел и ОКВ, информацию, если даже она объективно соответствует действительности.»

6

Это письмо Л. Треппер передал Жюльетте Муссье в последнюю субботу января 1943 г., перед закрытием магазина. Воскресенье и понедельник магазин не работал, и у связной ФКП было время, чтобы скрыться.

7

Коро — кодовое имя Харро Шульце-Бойзена, руководителя берлинской разведывательной группы НКГБ СССР.

8

Ильичев И.И. — Директор, начальник Центра, с 8.1942 по 7. 1945 г. руководитель Главного разведывательного управления Генерального штаба.

9

Решение об издании книги Л. Треппера «Большая игра» в Москве было принято секретарями ЦК КПСС А.И. Лукьяновым и А.Н. Яковлевым при участии руководства ГРУ по письмам автора этих строк. Появление этой книги на русском языке было еще одной, на этот раз публичной реабилитацией Леопольда Треппера, данью уважения подвигу героев Красного оркестра.

10

Софья Познаньска покончила с собой 28 сентября 1942 г. в брюссельской тюрме Сен-Жиль, чтобы не выдать под пытками своих товарищей.

11

Как свидетельствуют сравнительно недавно опубликованные документы, А.И. Гуревич «завербовал» Паннвица и его секретаршу Кемпу только в апреле 1945 года, когда советские танки уже ворвались в Берлин. Заслуга в этой вербовке, конечно же, принадлежала прежде всего нашим солдатам, уже штурмовавшим рейхстаг.

12

Новая и новейшая история, 1993 г., № 5, с. 111.

13

Ошибка в документе. Иоганн Венцель был арестован в Брюсселе 30 июня 1942 г. (Прим. авт. В. Т.)

14

Симон — Жермен Шнайдер, швейцарка. Вместе со своим мужем Францем Шнайдером — Виктором — много лет помогала европейским коммунистам. Симон, входившая в те дни в группу Паскаля, сумела ускользнуть от ареста в Брюсселе и была схвачена гестаповцами год спустя в Париже 1 января 1943 г.

15

Боб — бельгиец Герман Избуцкий, член разведгруппы Бордо, был арестован в Брюсселе 13 августа 1942 г.

16

Вероятно, Гарри Пипе имел в виду Огюста Сесе, «пианиста», который в результате жестоких пыток тоже был «повернут» гитлеровцами против Центра. Он был арестован 28 августа 1942 г., заточен в форт Бреендонк, где находился до апреля 1943 г., приговорен к смерти и казнен в Берлине в январе 1944 г.

17

«Его арестовали по доносу Ефремова, — рассказывал Леопольд Треппер, — 16 сентября 1942 года, и с тех пор его следы пропали... Сначала его заключили в брюссельскую тюрьму Сен-Жиль, а 18 ноября 1942 года передали в Бреендонк. Одновременно его рация вновь заработала... По мнению истинных специалистов из Красного оркестра, свои донесения Винтеринк мог составлять только в промежутках между двумя сеансами пыток. Вот какой в действительности оказалась судьба, уготованная на долгие два года этому предателю...»

18

Здесь Жиль Перро ссылается на свидетельство агента гестапо, которое приведено в книге Д.Ж. Даллена «Советский шпионаж». Йел юниверсити пресс, 1955, стр. 254.

19

3апись бесед с Леопольдом Треппером произведена писателем Юрием Корольковым, который работал над книгой о Красной капелле.

20

Perrault G.L; Orchestre rouge. Paris: Fayard, 1967. Российское издание: Перро Жиль. Красная капелла. М.: ДЭМ, 1990.

21

Шпрингер Исидор — Ромео

22

Макаров Михаил Варфоломеевич — Хемниц. Работал с паспортом на имя Карлоса Аламо в Бельгии в 1939—1941 гг.

23

Гиринг Карл — начальник зондеркомманды «Роте Капелле».

24

Оперативный псевдоним Л. Треппера.

25

Гуревич Анатолий Маркович — разведчик в Бельгии и Франции (1939—1942) под именем Винсенте Сьерра, псевдоним Кент.

26

Alexandrov Victor. OS. 1 — services secrets de Staline contre Hitler. Verners: Gerard, 1968.

27

Такое решение Политбюро ЦК ВКП(б) приняло еще 8 декабря 1926 г., но на практике оно не выполнялось.

28

Жаспар Жюль — с 1938 г. один из директоров «Руа дю Каучук».

29

Ефремов Константин Лукич — разведчик в Бельгии в 1939—1942 гг. Работал с паспортом на имя финского студента Эрика Эрнстрёма, псевдоним Бордо, Паскаль.

30

Гроссфогель Лео — заместитель резидента Л. Треппера.

31

Корбен Альфред — управляющий фирмы «Симэкс» в Париже с 1941 г. Фирма служила прикрытием для организации Л. Треппера и помогала проникнуть в немецкие официальные круги, в том числе в военно-строительную фирму «Тодт».

32

Венцель Иоганн — советский военный разведчик (1934—1942), работал в Бельгии и других странах, специалист по радиоделу.

33

Бир Исайя — один из руководителей сети «рабкоров» Разведупра РККА во Франции (1929—1932). Его помощником был Альтер Штром.

34

Коммунистический университет национальных меньшинств Запада им. Ю. Мархлевского, существовал в Москве в 20—30-е годы. Треппер учился в КУНМЗ в 1932—1935 годах. Окончил его европейский сектор.

35

По-видимому, имеется в виду Роберт Гордон Свитц, сотрудник нью-йоркской, а затем парижской резидентуры Разведупра. Главным резидентом, т. е. руководителем нескольких резидентур, он не был, да и резидентом тоже.

36

Полковник Реми — псевдоним Жильбера Рено.

37

Радо Шандор(Александр Гаврилович) — руководитель разведгруппы в Швейцарии (1936—1943). Псевдоним Дора.

38

Фут Александр Аллан — помощник и радист Доры (1939—1943). Одно из изданий его книги: Foote A. Handbook for spies. London: Museum press, 1964.

39

Пюнтер Ommo — один из основных информаторов Доры (1936—1943). Псевдоним Пакбо. Его книга: Punter О. Guerre secrete en paus neutre. Lausanne, 1967.

40

Анна — Маргарет Хоффман-Шольц.

41

Речь идет о руководителях так называемой берлинской группы Красной капеллы, сотрудниках ИНУ НКГБ Арвиде Харнаке (Корсиканец), Харро Шульце-Бойзене (Старшина), Адаме Кукхофе (Старик). Советская внешняя разведка потеряла с ним связь и обратилась за помощью к Разведупру ГШ КА.

42

Суслопаров Иван Алексеевич — советский военный атташе и резидент РУ ГШ КА во Франции (1939-1941).

43

Райхман Абрам — сотрудник организации Л. Треппера в Бельгии и во Франции.

44

Грубер Мальвина — подруга Райхмана.

45

Ее звали Марией. Она занималась в фирме «Симэкс» сделками с организацией «Тодт».

46

Ларго Кабальеро Франсиско — премьер-министр и военный министр правительства народного фронта в Испании (1936—1937). Председатель Испанской социалистической рабочей партии (1932-1935).

47

Паннвиц Хайнц — руководитель зондеркоммандо «Роте Капелле» с лета 1943 г.

48

Имеется в виду Джорджи де Винтер и ее сын Патрик.

49

Начальник советской военной миссии во Франции.

50

Штёбе Ильзе — советская военная разведчица (1931—1942). Работала в основном в Польше и Германии.

51

Избуцкий Герман — разведчик, шифровальщик, курьер в 1939-1942 гг.

52

Юлиус Мадер писал, что Люнет — один из псевдонимов Лео Гроссфогеля.

53

Сеж Огюст (Жюль) — радист разведгруппы в Брюсселе и Остенде (1940-1942).

54

Фёлкнер Кете была секретарем начальника французского филиала ведомства Заукеля, которое занималось отправкой иностранных рабочих в Третий рейх.

55

Озол (Озолс) Вольдемар — штабс-капитан русской армии, полковник латвийской армии, бригадный генерал испанской республиканской армии, резидент советской военной разведки во Франции (1940-1944).

56

Камиль Давид, работал в бельгийской группе с 1939 по 1941 г. Псевдонимы: Альбер Десме, Антон Данилов.

57

Маленький шеф.

58

Видимо, речь идет о Генрихе Фомферре и Гансе Шварце, руководителях группы «Солте», арестованных в Словакии 14 февраля 1942 г. Вместе с ними были арестованы и некоторые другие члены организации.

59

Служба безопасности — СД.

60

Карпов Геннадий Николаевич — сотрудник советского посольства во Франции.

61

Вайзенборн Гюнтер — член группы Шульце-Бойзена — Харнака. Писатель, автор ряда документальных и художественных произведений о Красной капелле.

62

Коппи Ганс — радист организации Шульце-Бойзена (Коро).

63

Хайльман Хорст, сотрудничал с Коро с 1940 г. В 1941 — 1942 гг. служил в вермахте дешифровальщиком.

64

Коротков Александр Михайлович — сотрудник берлинской легальной резидентуры в 1940—1941 гг.

65

Шульце Курт — советский военный разведчик, радист (1929-1942). Работал с Ильзой Штёбе.

66

Дядя (на идиш).

67

Ден Цзыасян.

68

Шнайдер Жермена — сотрудница Коминтерна, с 1939 г. курьер и хозяйка явочной квартиры в группе И. Венцеля. Гражданка Швейцарии.

69

Военный отдел ЦК КПГ, которым руководил Ганс Киппенбергер.

70

Винтеринк Антон (Тино), возглавлял разведгруппу Хильда в Нидерландах (1939-1942).

71

Кайнц Людвиг.

72

Жиро Пьер и Люсьена — радисты и шифровальщики в организации Л. Треппера (1941 — 1942). Подготовлены Ф. Пориолем.

73

Пятеро испанских коммунистов, которые участвовали в гражданской войне в Испании.

74

Сюрте женераль — органы госбезопасности Франции.

75

В Иерусалиме в III—I вв. до н. э. — совет старейшин; при римском господстве — верховный суд Иудеи.

76

Дело «Большой шеф»

77

Международная ленинская школа Коминтерна.

78

Николъ Леон — один из руководителей швейцарской компартии.

79

Резидент советской военной разведки Анри Робинсон (Арнольд Шнее) — Гарри.

80

X. Шульце-Бойзен и А. Харнак сотрудничали с советской внешней, а не военной разведкой.

81

Айфлер Эрна.

82

Шульце-Бойзена.

83

Сотрудники организации Шульце-Бойзена — Харнака.

84

Шель Генрих — историк ГДР, профессор. В годы Второй мировой войны входил в берлинскую группу Красной капеллы.

85

Никитушев Николай Иванович — военный атташе СССР в Швеции (1939—1945).

86

Деканозов Владимир Георгиевич — заместитель наркома иностранных дел (1939—1946) и одновременно полпред СССР в Германии (1940-1941).

87

Коллонтай Александра Михайловна — посол СССР в Швеции (1930-1945).

88

Шайский Иван Михайлович — посол СССР в Великобритании (1932-1943).

89

Куммеров Ганс-Генрих — химик, конструктор, в 1933—1942 гг. сотрудник советской внешней разведки.

90

Раух Генри — одно время информатор сети Треппера во Франции. Погиб в концлагере.

91

Большаков Иван Алексеевич — начальник отделения управления Разведупра ГШ — ГРУ ГШ. В мае 1940 г. встречался с Л. Треппером в Брюсселе.

92

Абрасимов Петр Алексеевич — посол в ГДР в 1962—1971 гг., 1975-1983 гг.

93

Президиум Верховного Совета СССР Указом от 6 октября 1969 года наградил группу немецких граждан. Орденом Красного Знамени были награждены Адам Кукхоф, Курт Фишер, Ильзе Штёбе, Харро Шульце-Бойзен, Арвид Харнак, Ганс-Генрих Кумеров. Среди награжденных орденом Отечественной войны I степени Карл Беренс, Гюнтер Вайзенборн, Альберт Хёсслер и другие. Орденом Отечественной войны II степени награждено 8 человек и орденом Красной Звезды 5 человек.

94

Беренс Карл — соратник и информатор Арвида Харнака в 1935-1942 гг.

95

Министерство военно-воздушных сил.

96

Грета Кукхоф — жена Адама.

97

Адольф Гримме и его жена Маша.

98

По этому процессу к смертной казни приговорены 3.02.1943 г.: Адам Кукхоф, Грета Кукхоф (ей смертную казнь заменили 10 годами каторжной тюрьмы), Вильгельм Гуддорф, Ева Мария Бух.

99

Союз «Спартак» — предшественник Компартии Германии.

100

Вайсенштайнер Рихард — рабочий-автогенщик на оборонных предприятиях, коммунист.

101

Жан Роше — начальник французской контрразведки в 1967—1972 гг. Автор воспоминаний, которые вышли в Париже в 1985 г.

102

Веркор (Блюллер Жан) — французский писатель.

103

Höhne Heinz. Kennwort: Direktor. Frankfurt a. M. Российское издание: Хёне X. Пароль: Директор. М.: Терра, 2003.

104

Лев Захарович Треппер.

105

Младший сын Л.З. Треппера Эдгар Бройде-Треппер.

106

Жена Л.З. Треппера Любовь Евсеевна Бройде.

107

Герек Эдвард — первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии.

108

Гомулка Владислав — предшественник Герека на посту первого секретаря ЦК ПОРП; Мочар Мечислав — член политбюро ЦК ПОРП, министр внутренних дел.

109

Корольков Ю.М. Человек, для которого не было тайн (Рихард Зорге). М.: Политиздат, 1965; Где-то в Германии: Документальная повесть. М.: Политиздат, 1971.

110

В «Огоньке» печатался роман «Дом без ключа» (1971). Азаров А. и Кудрявцев В:, отдельное издание: Дом без ключа. М.: Молодая гвардия, 1972.

111

Dallin D. Soviet espionage. New Haven, 1956; Российское издание: Даллин Д. Шпионаж по-советски. М.: Центрполиграф, 2001.

112

Мюнценберг Вильгельм — организатор и секретарь Международной рабочей помощи (Межрабпом).

113

Видимо, имеется в виду Жюль Эмбер-Дро (Humbert-Droz), политический секретарь Коминтерна (1926—1928), член Политбюро ЦК Компартии Швеции (1932-1940).

114

Тардье Андре — премьер-министр Франции (1929—1930, 1932).

115

CIA - ЦРУ, создано в 1947 г.

116

Арагон Луи — французский писатель, коммунист.

117

Мальро Андре — французский писатель, министр культуры в 1959-1969 гг.

118

Бывшие военнослужащие Армии Крайовой, которая действовала в Польше в период Второй мировой войны и после нее. Связана была с эмигрантским правительством в Лондоне.

119

Культурно-просветительская организация евреев Польши.

120

В 1969 г.

121

Были тогда публикации и в других социалистических странах, например, в Чехословакии и Венгрии.

122

Piepe H. Harburger jagte Agenten // Harburger Anzeiger und Nachrichten. Hamburg, 1967. 30.09-30.10.

123

Органы госбезопасности Франции.

124

'Венсан Ориоль в 1937—1938 гг. был сначала министром юстиции, а затем координатором деятельности президиума Совета Министров. Президентом Франции он стал после войны в 1947 г. и находился на этом посту до 1954 г.

125

Азаров А. Кудрявцев В. Забудь свое имя. М.: Политиздат, 1972.

126

Бабочка, ее звали Жермена.

127

Винтеринк Антон — руководитель разведгруппы Хильда (1939-1942).

128

Хиллболлинг Хендрика и Якоб — разведчики и курьеры группы Хильда.

129

Об Анри Робинсоне — Арнольде Шнее см.: Поросков Н. Неизвестный солист Красной капеллы // Красная звезда. М., 1998. 17 июня.

130

Штраус Франц Йозеф — председатель Христианско-социального союза, министр в ряде федеративных правительств.

131

Гелен Рейнхард — начальник западногерманской внешней разведки — БНД.

132

О Вольдемаре Озолсе (Озоле) см.: Кочик В. Латышский стрелок Вольдемар Озолс // Кочик В. Разведчики и резиденты ГРУ за пределами отчизны. М., 2004. С. 144-159.

133

Публичное распространение сведений, порочащих кого-либо.

134

Полумеры.

135

Алекс — Лев Борович был в это время в Китае, а Оскар Стигга,— резидент РУ в Германии (1930—1935), в 1936 г. возглавлял отдел военно-технической разведки в РУ.

136

Джон Уильям Крюйт и его сын Нико — радисты и разведчики ГРУ, были доставлены из Архангельска на подводной лодке в Англию. Оттуда они были с самолетов высажены в оккупированной Европе: отец — 24 июня 1942 г. в Бельгии, а сын — 21 июня в Нидерландах. Джон Уильям вскоре был арестован гестапо и погиб, а Нико пережил Вторую мировую войну.

137

Ками Давид — французский коммунист, участник гражданской войны в Испании, советский разведчик (1949—1941).

138

Бёбле Морис — юрисконсульт фирмы «Симэкско».

139

Гриотто Медардо — радист.

140

Извозчик.

Content

Валентин Томин.
Большой шеф Красной капеллы: Впервые в мире беседы с Леопольдом Треппером.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

РЕКВИЕМ ГРАН ШЕФУ

ВЫБОР

МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ

ВОЙНА

ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИУДЫ

ОТЧЕТ ГЕРМАНА

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО СМЕРТНИКА

ПОСЕЯННОЕ ВЗОЙДЕТ

БЕСЕДЫ О КРАСНОЙ КАПЕЛЛЕ

ТРЕППЕР ЛЕОПОЛЬД (ЛЕВ ЗАХАРОВИЧ). БЕСЕДА 13.01.1969 г.

Часть первая.

Часть вторая.

ЛЕВ ЗАХАРОВИЧ ДОМБ ТРЕППЕР. Магнитофонная запись. 16.01.1969 г.

БЕСЕДА С Л.З. ДОМБОМ, Варшава, 09—12.09.1969 г.

БЕСЕДА С Л.З. ДОМБОМ, Варшава, 05—08.02.1970 г.

БЕСЕДА С ГРЕТОЙ КУКХОФ, Берлин, 12.02.1970 г.

БЕСЕДА С ИНОЙ АНДЕР 12.02.1970 г., Ленитцштрассе, 1.

БЕСЕДА С Л. 3. ДОМБОМ, Варшава, 4.11.1972 г.

БЕСЕДА С Л. 3. ДОМБОМ, Варшава, 15.12.1971 г.

БЕСЕДА С Л. 3. ДОМБОМ, Варшава, 14.06.1972 г.

ПРОДОЛЖЕНИЕ БЕСЕДЫ С Л. 3. ДОМБОМ, Варшава, 15.06.1972 г.

БЕСЕДА С Л. 3. ДОМБОМ, Варшава, 15.06.1972 г.

ПРОДОЛЖЕНИЕ БЕСЕДЫ С Л. 3. ДОМБОМ, Варшава, 16.06.1972 г.

БЕСЕДА С Л. 3. ДОМБОМ, Варшава, 14—17.06.1973 г.

ПРОДОЛЖЕНИЕ БЕСЕДЫ С Л. 3. ДОМБОМ., 16 июня 1973 г.

ПРОДОЛЖЕНИЕ БЕСЕДЫ

ПОСЛЕСЛОВИЕ Л. 3. ДОМБА К КНИГЕ ПЕРРО «КРАСНЫЙ ОРКЕСТР»

ПРОДОЛЖЕНИЕ БЕСЕДЫ, 17 июля 1971 г.

ПРОДОЛЖЕНИЕ БЕСЕДЫ

Примечание издателя электронной версии

Об авторах и источниках данной книги

Комментарии