Евгений Александрович Глущенко

Россия в Средней Азии. Завоевания и преобразования

Памяти друга, талантливого ученого Евгения Фролова посвящается

Введение

Россия разделила судьбу Англии, Франции и других европейских государств, имевших колониальные владения. После распада колониальных империй на карте мира, главным образом в Азии и Африке, появились десятки независимых стран, обитатели которых на первых порах находились в состоянии эйфории, радуясь избавлению от заморских господ и наставников. Но проходили годы, а большие ожидания нового счастья и экономического процветания не сбылись, более того, положение в народном хозяйстве становилось заметно хуже в сравнении с колониальными временами.

Случилось то, чего никто не ожидал: боготворимые вожди национально-освободительных движений с великим усердием занялись самообогащением и самовозвеличиванием, воздвигая себе памятники при жизни на пьедесталах, на которых еще вчера стояли кумиры колонизаторов. От героев освобождения старались не отставать чиновники всех рангов – казнокрадство стало нормой; вспыхнули подспудно тлевшие межэтнические конфликты; незаконная смена власти стала повседневной обыденностью.

Независимость оказалась тяжким испытанием, которое не способны были выдержать самонадеянные борцы за нее. У них для этого не было ни знаний, ни умения, ни опыта. А недовольство «низов» росло. Оставалось искать виновных собственной непригодности на стороне. На долгие годы вперед виновными в «наших трудностях» были назначены колонизаторы. Это они что-то не доделали, что-то не построили, чего-то недодали. Направо-налево раздавались филиппики в адрес бывших колониальных хозяев, а параллельно (ради укрепления силы духа и патриотического подъема масс) сочинялись новые, достойные свободных народов национальные истории. Во-первых, всячески восхвалялись деяния предков (порою вымышленные), во-вторых, со всей страстностью обличались колонизаторы, принесшие неисчислимые страдания, имевшие долго действующий эффект.

Практически то же случилось на постсоветском пространстве после распада Советского Союза, который, кстати, колониальной державой не был, уже хотя бы потому, что национальные республики («колонии») жили лучше, чем Россия («метрополия»). И тем не менее вот уже второе десятилетие в адрес России сыплются упреки со всех сторон самого разного свойства.

«В 1990 г., когда отношения центра и республик начали стремительно ухудшаться, – сказано в сборнике «Национальные истории в советском и постсоветских государствах», – исторический образ России столь же стремительно обретал абсолютно отрицательные черты. Страной-агрессором, душителем национальной независимости она предстает уже не только со времен Сталина, но и с досоветских времен»[1].

В постсоветских государствах к настоящему времени созданы новые национальные истории, основанные на «новом историческом мышлении»[2], составным элементом которого является откровенная русофобия. Национальные историки вновь вооружились ветхими идеями первого советского историка-марксиста М.Н. Покровского, утверждавшего, что присоединение их земель к Российской империи было абсолютным злом», тем более что Ленин давно объявил Россию «тюрьмой народов». Покровский и его ученики, развивая ленинскую мысль, не скупились на крепчайшие выражения. Они много и настойчиво писали о «зверствах царизма», о «дикой эксплуатации местных народов», о «кровавых псах царской охранки» и т. п. Их идеи теперь развивают в Ашхабаде, Киеве, Тбилиси, Ташкенте и в других столицах СНГ.

Как в Африке, так и на просторах СНГ элиты новых независимых государств озабочены самоутверждением и легитимацией «своих» гимнов, гербов, «своей» истории и власти, к тому же они испытывают дефицит героики. Помогают ученые: удревняют родную историю, присваивают достижения народов, сошедших с исторической сцены, находят новых героев (порою с весьма сомнительной репутацией), расцвечивают их деяния, демонстрируя таким образом все грани «нового исторического мышления».

«Сервильность историков, – пишут авторы сборника «Национальные истории…», – не требует особых комментариев. Историописание воспринимается большинством из них, сформировавшихся в советское время, в качестве идеологического инструмента, камертоном которого служат установки «сверху»[3].

Автора, изучающего историю Русского Туркестана, в первую очередь интересовала историческая литература, изданная в Средней Азии в последние два десятилетия. Познакомиться с ней оказалось делом нелегким, поскольку в библиотеки Москвы и Петербурга книги оттуда практически не поступают, тем не менее автору удалось собрать небольшую коллекцию книг, авторефератов диссертаций, брошюр, журналов и газет, изданных в 90-х гг. XX в. – начале века нового. Все эти материалы напечатаны в Ташкенте, где в советское время существовала солидная историческая школа. Изучив свою коллекцию, автор получил возможность составить представление о содержании современного научного поиска в центре бывшего Туркестана, о его превалирующих тенденциях, о «движущей и направляющей силе».

Удалось, прежде всего, обнаружить сигнал «сверху». В июне 1998 г. на встрече с историками Узбекистана президент страны Каримов обозначил ориентиры: «самосознание начинается со знания истории», «без исторической памяти нет будущего», «история – основа духовности народа»[4]. Все корректно и даже безупречно. Далее, в развитие целеуказаний главы государства последовало в том же году постановление кабинета министров Республики Узбекистан «О совершенствовании деятельности Института истории Академии наук Республики Узбекистан», в котором подвергается критике научное учреждение за невнимание к насущным нуждам народа и ставятся задачи в свете. В лучших советских традициях, в стиле постановлений ЦК КПСС.

Директивный орган указывает ученым, что их задачей «является изучение подлинной истории узбекского народа», от ученых требуют отказаться от «однобокого подхода, фальсификации прошлого, пропаганды колониальной идеологии при исследовании истории узбекского народа и его государственности»[5].

Как говорится: «уже теплее», ближе к теме, уже понятнее, и научные кадры (ученые кадры) все понимают. Так, к примеру, получена установка считать, что период колониализма длился не 50 лет, а все 130. «Вначале это была эпоха колониального правления Российской империи, затем – десятилетия империи советской»[6]. Что это значит? Значит, что советский период узбекской истории был таким же ужасным, разрушительным и непродуктивным, как и период подчинения Российской империи.

В сущности, узбекским историкам не пришлось резко перестраиваться – они и до «судьбоносного» постановления работали в русле «нового исторического мышления», просто теперь можно было ничего и никого не опасаться, ни на кого не оглядываться: за спиной была поддержка официальной власти. Выход исторических работ заметно увеличился как на русском, так и на узбекском языке. Стало больше работ на узбекском языке, расширился круг авторов – к авторам, работавшим в советское время, добавились молодые силы.

Итак, сегодня можно говорить о довольно внушительном списке обвинений, выдвинутых современными узбекскими историками в адрес дореволюционной России («которую мы потеряли»). Перечислю наиболее серьезные.

Историки современного Узбекистана обвиняют русских в том, что они «заблокировали естественную эволюцию среднеазиатской государственности»[7]. Негативным фактором русского управления называют «разрушение царским самодержавием национальной государственности, пренебрежение кровными интересами коренного населения, лишение его политических прав и свобод»[8].

Что касается «естественной эволюции среднеазиатской государственности», то и сейчас, и 150 лет назад было известно, что никакой эволюции не было, а был политический и экономический застой, характерный для всех трех среднеазиатских ханств. Кстати, русские сохранили в первозданной чистоте Бухарское и Хивинское ханства, которые в течение 50 лет (1867–1917) имели все возможности «естественно эволюционировать», только эти «государства» такой возможностью не воспользовались.

Смешно звучит обвинение, касающееся «лишения политических прав коренного населения», которое таковых не имело. Подданные ханов и эмиров не имели ни имущественных, ни каких-либо других гражданских прав, кроме права лишиться головы без суда и следствия.

Россия обвиняется в стремлении христианизировать население Средней Азии[9], хотя все было как раз наоборот. Русские власти не допускали в регион православных миссионеров, чтобы не создавать конкуренцию исламу и не вызывать враждебных настроений в мусульманской среде. Первый генерал-губернатор Туркестана К.П. фон Кауфман долгие годы сопротивлялся учреждению в крае православной епархии. Более того, русская администрация отпускала деньги на восстановление мусульманских святынь и строительство новых мечетей.

Русские переселенцы якобы наводнили Туркестан и захватили земли коренных жителей, то есть представляли для местного населения серьезную угрозу[10]. Но Туркестан в начале XX в. был заселен слабо (около 5 миллионов человек), а русские селились в основном в городах и железнодорожных поселках. К 1917 г. русских поселенцев в сельской местности на огромных земельных просторах края проживало всего около 500 тысяч человек. Сегодня, кстати, только в Узбекистане (в свое время – часть Туркестана) насчитывается более 25 миллионов жителей и, кажется, там не жалуются на перенаселенность.

Одно из самых необоснованных и грубых обвинений – это обвинение России, пришедшей в Среднюю Азию якобы с целью грабежа. «Царизм в экономическом плане преследовал цель – как можно быстрее и без затрат со своей стороны извлекать материальную выгоду от приобретенных территорий»[11], – пишет Ф. Исхаков, историк, сформировавшийся в позднесоветское время, когда беспардонное вранье считалось уже делом неприличным. Впрочем, в нашем случае обращение к нравственным категориям наивно и неуместно.

Колонизаторы XIX в., будь то англичане, французы или русские, не могли позволить себе грабить колонии, так как это было нерационально и нерентабельно. В XIX в. колонии должны были приносить стабильный доход, а для этого в них приходилось вкладывать капиталы. Так, в Средней Азии русских привлекал хлопок, но он был низкого качества, а потому пришлось затратить большие средства на селекционную работу и в течение нескольких лет вывести новый сорт хлопчатника, волокно которого было пригодно для российской текстильной промышленности. И еще: дефицит краевого бюджета Туркестана с 1869 по 1911 г. составил 149 710 605 рублей. С 1869 по 1906 г. ежегодный дефицит равнялся в среднем 3 млн рублей, и только с 1906 г. бюджет стал профицитным[12]. Более того, российские исследователи высказывают обоснованное мнение, что «Россия всегда была донором колонизуемых народов (поддержание уровня жизни периферий через централизованную редистрибуцию доходов, механизм дотаций)»[13]. Какой уж тут грабеж!

Проникнутые идеями постановления правительства «О совершенствовании деятельности.», отказавшиеся от «фальсификации прошлого, пропаганды колониальной идеологии», историки независимой Республики Узбекистан в короткий срок создали… новую мифологизированную историю. Так, современные этносы страны стали прямыми наследниками блестящих цивилизаций древности – Бактрии, Парфии, Кушанского царства, Хорезма.

Другая и, пожалуй, любимая мифологема последователей «нового исторического мышления» – «независимость Узбекистана явилась результатом упорной национально-освободительной борьбы народов нашей страны»[14]. Этому сюжету посвящены десятки работ, созданных в последние два десятилетия[15].

Казалось бы, все эти изыскания суть внутреннее дело недавно возникшего государства, да и издают их небольшими тиражами. Вред от них в другом: ученые штудии носителей ученых степеней и академических титулов попадают на страницы школьных пособий, которые выделывают некие народные умельцы. Предназначенные для любознательного юношества учебники печатаются многотысячными тиражами.

Перед нами «История Узбекистана (вторая половина XIX века – начало XX века). 9-й класс. Утверждено Министерством народного образования Республики Узбекистан в качестве учебника для учеников 9-го класса общеобразовательной школы» (Ташкент, 2001. 336 с. Тираж 30 тыс. экз.), автор Жумабой Рахимов.

Кроме учебника для девятого класса Рахимов написал учебник для шестого класса и несколько статей. «Они, – сказано в справке на обложке «Истории Узбекистана», – объединены одной общей темой – воспитание национальной гордости, уважения к духовным ценностям и патриотизма у учащихся на уроках истории»[16]. На первой странице книги от себя автор сообщает, что при изучении истории «во главу угла должны быть поставлены правдивость и объективность»[17].

Список использованной литературы насчитывает 30 наименований, из них работа русского автора и на русском языке только одна, остальные написаны на узбекском, главным образом в 90-х гг. прошлого века. Рахимов писал историю Русского Туркестана, а потому ради «объективности» следовало бы использовать в основном русскоязычные источники и литературу – так принято в научном сообществе.

Свой учебник Рахимов написал на узбекском языке, а русский либо знает плохо, либо совсем не знает. Узбекский текст переводили на русский неквалифицированные переводчики, плохо знающие русскую историю и ее реалии, а Рахимов не сумел исправить плохой перевод. Встречаются совсем смешные огрехи. Так, в тексте договора, заключенного генерал-губернатором Туркестана К.П. фон Кауфманом с бухарским эмиром Сеидом Музаффаром в 1868 г., дважды упомянут Император, которого почему-то титулуют «Его Превосходительство господин Император России». Под документом стоит название источника: «Правительственный вестник», 1872, № 238[18].

Такого, конечно, быть не могло – ни одно должностное лицо в России не посмело бы титуловать Государя Императора Всероссийского «Превосходительством». Можно предположить, что перевод делался с узбекоязычного текста договора и никто его не сверил с русским оригиналом.

В учебнике помещены некие документы» (вроде того, что цитировался выше), но большинство из них не имеют ни названия, ни источника, из которого «документ» извлечен.

Автор и переводчики плохо знают русские реалии, а потому текст наполнен странными, якобы русскими терминами и словосочетаниями типа: «высшая академия штаба» (надо: Академия Генерального штаба), «батарея конных солдат» (надо: батарея конной артиллерии), походные колонны названы фронтами, на вооружении русской армии в 1873 г. оказались пулеметы[19] и т. п. Перевраны даты и русские фамилии.

Это свидетельство непрофессионализма, но – мелочи в сравнении с назойливой тенденциозностью содержания, с пафосом книги: русские – жестокие враги, угнетатели и грабители. «22 сентября ценой зверского уничтожения людей враги вошли в Чимкент. После взятия города начались невиданные грабежи»[20]. Россия – «вор имущества в мировом масштабе», «беспощадная империя»[21].

Такие словосочетания, как «русские колонизаторы», «русские шпионы», «русские захватчики», на 336 страницах книги встречаются 292 раза. Какой-то учебник ненависти! Книга перенасыщена злобной русофобией. Подобных учебных пособий в Узбекистане вышло несколько.

Проходят годы, но «невежественное охаивание Руси» (выражение Д.С. Лихачева) на постсоветском пространстве продолжается, набирая силу. Проблема стала настолько раздражающей, что игнорировать ее стало невозможно. Указом президента Российской Федерации Д.А. Медведева «в России создана комиссия при президенте по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб России. Дмитрий Медведев утвердил положение о ней и состав в числе 28 представителей государства и общества во главе с руководителем Администрации президента Сергеем Нарышкиным. Борьба с теми, кто сознательно искажает прошлое, начинается на самом высоком уровне. Комиссия займется обобщением информации о намеренном и «умаляющем престиж России» искажении исторических фактов»[22].

Бороться с «клеветниками России» (А.С. Пушкин) уговорами, тем более силовыми мерами невозможно – остаются статьи, книги, публичные выступления. В какой-то степени этой цели может послужить предлагаемая книга. Доныне такой работы у нас не было. В советское время издавались труды, касавшиеся тех или иных политико-экономических проблем указанного периода, но обобщавшей весь комплекс вопросов работы не было.

Книга «Россия в Средней Азии» не претендует на исчерпывающий анализ и описание событий названного времени – речь пойдет только о наиболее значимых.

К вопросу о термине «Средняя Азия»: географический термин получил определенное значение со времени А. Гумбольта и употреблялся для обозначения внутренних частей Азиатского материка. Территорию Средней Азии ныне занимают Узбекистан, Туркмения, Таджикистан и Киргизия. До 1917 г. в обиходе был термин «Туркестан», который охватывал указанные выше страны, а также южную часть Казахстана.

Мы предпочли бы вернуть термин «Туркестан» и назвать книгу «Россия в Туркестане», но «Туркестан» – сегодня почти забытый термин.

Автор выражает искреннюю благодарность Валентине Павловне Хохловой, Валентине Алексеевне Благово и Сергею Алексеевичу Сапожникову, без чьей доброжелательной поддержки эта книга не смогла бы увидеть свет.

Часть первая

Завоевание края

Предыстория

Исторически и географически Средняя Азия (Туркестан) является составной частью Центральной Азии, которая занимает огромную территорию земной суши, протянувшись почти на 7 тысяч километров – от Каспийского до Японского моря и на 1,5 тысячи километров – с севера на юг. Ее площадь около 6 миллионов квадратных километров. Копетдаг, Гиндукуш, Памир, Тибет с горной грядой Куньлунь создают южный барьер, прочно запирающий этот огромный массив от воздействия южных морей, а с севера – Алтай, Саяны, Становой и Яблоневый хребты, Хинган надежно прикрывают от воздействия Северного Ледовитого океана, а Тянь-Шань рассекает Центральную Азию на две части – западную и восточную. В западной части основное пространство занимает Туранская низменность, в восточной – Великая Китайская равнина, а также три обширные пустыни – Такла-Макан, Алашань и Гоби.

Такое сочетание горных массивов и пустынь создало физико-географический эффект, не имеющий аналогов в мире. Климат Центральной Азии пустынный, резко континентальный, здесь постоянно дуют сильные ветры, выветривая огромные массы песка и пыли с гор и разнося их по всему региону в виде пыльных бурь и ураганов, которые в состоянии превратить день в ночь и снизить видимость до 10–15 метров. Во время песчаных бурь исчезали караваны вместе с сопровождающими их людьми, разрушались жилые строения, камнем и песком забивались колодцы. Ветры огромной силы «формировали» скалы, придавая им невероятные, причудливые очертания, что стимулировало фантазию человека, которому в этих сотворенных ветром скалах чудились мифические существа. Именами этих существ люди называли близлежащие долины Алашань и Гоби.

Путешественники позднего времени встречали здесь русла неизвестных рек, не обозначенные на картах, развалины древних городов. Там, где некогда бурлила жизнь, оставались лишь контуры построек и улиц – ветер стирал память о людях, об их жизни. Все исчезало здесь бесследно, и никто из местных жителей не мог сказать ничего о мертвом городе. Не сохранилось даже преданий.

Средняя Азия, благодаря расположению Тянь-Шаня по меридиану, оказалась более подверженной воздействию Центральной Азии, ветер нес сюда пыль, песок вдоль горных хребтов, которые часто играли роль аэродинамических труб, усиливая ветер, превращая его в бураны.

Но у Средней Азии оказалось достаточно природных сил, противостоящих нашествию этих ветров. Две великих реки – Амударья и Сырдарья – охраняли живую жизнь, а четыре громадных резервуара – озеро Балхаш, Иссык-Куль, Арал и Каспийское море – удерживали в атмосфере необходимый минимум влажности, заставляли песок оседать, образуя теплые весенние дожди, обильные осенние ливни и надежный, временами до метра толщиной снежный покров, позволявший почве насытиться влагой.

Средняя Азия протянулась с запада на восток от Каспийского моря до ледникового массива Хантенгри на Тянь-Шане на 2400 километров, а с севера на юг от казахских степей до Кушки – на 1280 километров. Отчетливо выделяются низменности – Туранская равнина, Ферганская, Зеравшанская и Сурхан-Шерабадская долины, которые длинными языками вдаются в горные зоны. Особенности циркуляции атмосферы, в которой участвуют арктические, умеренные и воздушные тропические массы, создают, с одной стороны, устойчивость высоких летних температур и, с другой – резкие понижения температуры зимой, обильные дожди и снегопады зимой, осенью, весной.

В Средней Азии с гор сбегают около 6 тысяч рек длиной более 10 километров каждая, из них 3700 – в бассейнах Амударьи и Сырдарьи. Амударья – наиболее водоносная из рек Средней Азии – превосходит Днепр по среднему расходу воды в 1,2 раза, а Дон – в 3 раза.

В силу благоприятных климатических условий Средняя Азия стала одним из семи основных центров происхождения культурных растений – юго-западно-азиатских. Это был мировой очаг происхождения большинства хлебных злаков – пшеницы, ячменя, ржи.

Около 15 процентов всей мировой культурной флоры ведет происхождение из этого региона.

Главной заботой населения Средней Азии на протяжении всей истории существования здесь было создание ирригационных сооружений, расширение культурных площадей и лесонасаждений, разведение садов. Это было надежной защитой против наступления песков. Вот почему основной заботой всех среднеазиатских правителей всегда было развитие ирригационных сооружений, что требовало сохранения владельческих прав на землю в одних руках, то есть в руках правителя, – частной собственности на землю в Средней Азии практически не было.

Это привело, с одной стороны, к распространению и расширению посевных площадей, садов, пастбищ, ирригационной сети, а с другой – к технологическому застою. Почти два тысячелетия омач (деревянная соха) сохранялся в качестве главного орудия обработки земли и почти в неизменном виде оставались налоговая система и родо-племенные отношения; вплоть до Новейшего времени сохранялось кочевничество.

Кочевники вели специфический образ жизни – кочевали в поисках наиболее удобных пастбищ. В ходе своих передвижений по степи они сталкивались с другими племенами в борьбе за земли, годные для выпаса скота, или же с централизованными государствами, которые стремились обложить их данью. Это обстоятельство способствовало сплочению кочевых кланов, объединению их в крупные кочевые военно-племенные союзы со своим верховным правителем и своей политической структурой наподобие «кочевых империй» Огузхана или Чингисхана. Появление таких государственных объединений означало распад первобытно-общинного строя, закрепление частной собственности на скот, превращавшийся в средство обмена, и возникновение имущественного и социального неравенства.

Лошадь была для кочевников всем – залогом их существования. Она была транспортным средством, основным элементом пищевого рациона, давала материал для одежды и постройки жилища. Достаточно сказать о молоке кобылиц, которое употреблялось в свежем и скисшем виде. Из этого молока делали творог, сыр, масло. Почти в каждой юрте мешками стоял курут – маленькие шарики из высушенного творога, который заменял кочевнику хлеб. Вся жизнь кочевников была регламентирована сменой времен года – зиму они проводили в отапливаемых помещениях, называемых кишлаками (то есть зимнее стойбище), а летом отправлялись на яйлак (летнее стойбище).

* * *

В течение многих столетий на просторах Центральной Азии возникали и распадались могучие протогосударства, в том числе кочевые. Первой известной «кочевой империей» был возникший в III в. до н. э. военно-племенной союз хуннов, который объединял 24 племени. Своего расцвета эта империя достигла при Огузхане (209–174 до н. э.). Он покорил Китайскую империю, Тангутское царство, завоевал все владения, расположенные от Монголии до Индии, подчинил себе все земли до Каспийского моря.

В I в. до н. э. держава хуннов распалась, южная часть была поглощена Китаем, северные племена, кочевавшие по территории Южной Сибири и Монголии, откочевали к западу и основали новое царство на Алтае и в степях Восточного Казахстана. Быстро растущая численность этноса и увеличение числа племен толкали хуннов двигаться дальше на запад. В начале II в. н. э. они проникают за Волгу и донские степи, включают в свой состав разнообразные местные племена.

В 445 г. правителем хуннов становится Аттила, при котором хуннская держава заняла огромную территорию на востоке Римской империи и районы расселения многих племен Западной Европы. Поражение Аттилы в 451 г. в Галлии в столкновении с римскими легионерами (Каталунская битва) приостановило движение хуннов, и после смерти Аттилы в 453 г. его империя распалась.

В середине VI в. поднялась новая волна продвижения кочевников. Результатом было создание Тюркского каганата, объединившего обитателей Великой степи от Алтая до Дона. Каганат просуществовал 200 лет, ему удалось подчинить своему культурному влиянию местные этносы — кипчаков (половцев), карлуков, кыргызов, туркмен и киданей:, которых считают предшественниками тюркских племен. Китайцы считали тюрок потомками хуннов, того же мнения придерживается и современная наука. Считают также, что прародителями тюрок был народ сяньби, обитавший в древности восточнее ареала расселения монголов.

Язык и письменность тюрок зафиксированы в древнейшем памятнике тюркского языка – орхонских надписях (по названию реки Орхон в Монголии, где они были обнаружены), относящихся к VIII в. н. э. Этноним «тюрк» означает «сила, мощь». В XI в. н. э. Махмуд Кашгарский, филолог и историк, писал о 20 тюркских народах, которых он разделяет по районам их расселения на северных и южных.

Важную роль в судьбах народов Средней Азии сыграл Великий шелковый путь. Это была сеть дорог, связывавших торговые и культурные центры Китая, Индии, Среднего и Ближнего Востока. Начала эта сеть действовать со второй половины II в. до н. э. Торговые связи Средней Азии с Ираном привели к удлинению этой дороги до Средиземного моря, и она приобрела межконтинентальный характер.

Через Среднюю Азию проходили две шелковые дороги – южная и северная. Южная брала начало в китайском городе Юймыне, шла вдоль Южных гор до Яркенда и далее в Вахан, где путь раздваивался – один маршрут вел караваны на Дамаск и заканчивался в Антиохии, другой проходил через Гилгит и Кашмир в Надхару и заканчивался в устье реки Инд.

Северная дорога из Китая проходила по северному подножию Тянь-Шаня через перевал Терек-Даван в Ферганскую долину, отсюда через Шаш (Ташкент), Самарканд, Бухару, Хорезм шла на север, проходила через Приуралье и нижнюю Волгу, оканчиваясь в греческих колониях Причерноморья.

Вся дорога от Китая до средиземноморских портов Тир и Сидон, куда доставлялись китайские товары, имела протяженность свыше 9 тысяч километров. Купцы, гонцы, проводники караванов двигались непрерывно в обоих направлениях. Особенно большая роль в торговле на Шелковом пути принадлежала согдийцам (то есть самаркандцам). Согдийскими купцами были основаны поселения в крупных торговых центрах Средней Азии, Восточного Туркестана и Северного Китая. На одном из перекрестков торговых путей в Китае, в Дунхане согдийское поселение насчитывало не менее тысячи жителей. По южному пути согдийские караваны шли через Памир и Северную Индию.

Главным товаром по всему пути был шелк. Кроме того, из Китая на Запад шли ткани типа тафты, репса, тонкие камчатые и газовые ткани. Верблюды несли на себе тюки, в которых находились бронзовые китайские зеркала, зонты, лекарства, парфюмерия.

С Запада вывозили стекло и стеклянные изделия, а также одежду из шерсти. Эти товары составляли 3/4 всего оборота.

Шелковый путь был не только торговой артерией, стимулирующей экономическую активность многих регионов Востока и Запада, – по нему шел обмен информацией, производственными навыками, культурными ценностями. Средняя Азия оказалась в центре огромной транспортной системы самого большого материка. Через среднеазиатскую территорию шел интенсивный обмен материальными и духовными ценностями, чем не могли не воспользоваться ее обитатели. Перекрестком Азии стал Самарканд, куда перебрались и оставались жить на долгие годы ученые, музыканты, художники, архитекторы.

Благодаря Шелковому пути тюркский язык получил широкое распространение в качестве разговорного, общепонятного средства общения на всем протяжении маршрута. Тюркские племена ягма и карлуки, жившие в юго-западной части Таримского бассейна, стали как бы стражами великой дороги и превратили оазисы Кашгар, Яркенд и Хотан в крупные торговые центры.

* * *

Цветущие оазисы Средней Азии издавна привлекали завоевателей. Сначала это были персы – Средняя Азия 200 лет в VI–IV вв. до н. э. была частью гигантской персидской империи. Персидский царь Дарий I (521–485 до н. э.), создавший державу Ахеменидов, состоявшую из 24 провинций (сатрапий), завоевал часть Хорезма, Бактрию, территории по берегам Амударьи, а также междуречье Амударьи и Сырдарьи. Эти регионы составили 15-ю и 16-ю сатрапии. Их обитатели должны были платить весьма значительную дань. Кроме регулярных податей, персидские цари царей (официальный титул персидских владык) принуждали уплачивать еще дополнительные, угрожая закрыть воду, идущую на поля.

Официальным языком Персидской империи стал язык древних арамейских племен, населявших Месопотамию. Арамейский алфавит был более доступным для усвоения по сравнению с древнеперсидской клинописью, благодаря чему этот язык получил широкое распространение, в том числе и в Средней Азии.

Культура державы Ахеменидов аккумулировала лучшие традиции ассиро-вавилонской культуры. У вавилонян была заимствована технология изготовления многокрасочной поливной глазури, с помощью которой украшались фасады и интерьеры зданий. Из Малой Азии пришла техника кирпичной кладки.

Сатрапы царя царей предпринимали энергичные меры, чтобы внедрить в умы покоренных народов основы государственной религии, внушить им благоговение перед царской властью, врученной Ахеменидам высшим существом, и беспрекословное подчинение завоевателям. Создатели государственной религии умело использовали культ природы и стихий, религиозные празднества и обряды разных этносов, в том числе населявших Среднюю Азию. Раскопки поселений в Хорезме обнаружили остатки древнейших «домов огня», то есть капища огнепоклонников. В Средней Азии найдены предметы культа древнейших богов природы – Митры, который считался богом солнца, и богини земли, воды и плодородия Ардвисуры – Анахиты. Культы этих богов вошли в систему религиозных верований и сохранились в Средней Азии до позднего времени. Существуют свидетельства о том, что древний религиозный сборник Авеста (некоторые варианты) был создан на среднеазиатской земле. По преданиям, «священный огонь» зороастрийской веры впервые был зажжен в Хорезме.

За два века правления персов Средняя Азия достигла заметного прогресса в социально-экономической сфере. Археологи раскопали десятки древних поселений, которые были небольшими городами эпохи Ахеменидов. Не следует преувеличивать значение этих городов – они были укрепленными пунктами, усадьбами правителей и новой знати. Конечно, это не были города в современном значении термина: внутри городских стен пасли скот, сеяли пшеницу, шили одежду, плавили металл, производили гончарную посуду. И тем не менее с этих ахеменидских городов начинался медленный и долговременный процесс урбанизации Средней Азии. В ряде мест найдены ахеменидские монеты, а также афинские тетрадрахмы, и существует предположение, что в V–IV вв. до н. э. некоторые местные персидские наместники начали чеканку среднеазиатских монет.

В VI–IV вв. до н. э. началось строительство головных сооружений и магистральных ирригационных систем, которые давали возможность земледельческого освоения обширных дельтовых равнин крупных среднеазиатских рек. Такие сооружения обнаружены в Хорезме, Маргилане, Фергане, Согде и Ташкентском оазисе. Местное население выращивало пшеницу, просо, рис, занималось садоводством и овощеводством. Здесь хорошо прижились персики, вишни, дыни, арбузы, виноград. Особо важное значение для роста благосостояния населения имело скотоводство. Видимо, в годы персидского владычества в Средней Азии началось разведение крупного рогатого скота и лошадей, что установлено в ходе археологических работ.

Развитие животноводства произвело революционные перемены в семейных отношениях: если ранее наследование собственности шло по материнской линии, то теперь, когда основным богатством семьи стал скот, которым владел мужчина, наследование пошло по мужской линии. Мужчина стремился оставить наследство своим детям, а не сестрам и братьям жены. Можно, таким образом, говорить о заметном развитии региона за два века ахеменидского господства.

Александр Македонский прошел Среднюю Азию огнем и мечом. Восточный поход Александра длился почти 10 лет (334–324 до н. э.), в течение которых македонская армия прошагала около 20 тысяч километров. В Средней Азии, куда Александр вторгся, преследуя войско персидского царя Дария III, он и его воины находились три года. Каковы же были последствия пребывания македонцев в регионе?

Внимание привлекают города – александрии, основанные великим полководцем. Хотя сколько-нибудь значительного влияния на социально-экономическое развитие территории они не оказали, тем не менее это были центры эллинизма, который хорошо заметен в тех произведениях искусства (главным образом скульптуры), которые откопали археологи. Также историки считают, что походы Александра Македонского стимулировали возникновение в Средней Азии централизованных государств, таких как Бактрия, Парфия, Кушанское государство, Хорезм.

Несколько слов о Хорезме. Это древнее государство находилось между Средней Азией и Великой степью, то есть на стыке двух миров – кочевого и оседло-земледельческого, что определило напряженную, полную тревог жизнь его оседлых обитателей.

Обилие воды, плодородная земля и умеренный климат привлекали сюда издревле массы людей, которые, оседая и осваивая этот благодатный край, превратили его в прекрасный оазис, ставший центром древнейшей культуры, которую академик С.П. Толстов назвал «хорезмской цивилизацией». Среди памятников этой цивилизации особое место принадлежит дворцу Топрак-Кала, который создавался в III–IV вв. н. э. в низовьях Амударьи.

Здание было воздвигнуто на мощном цоколе, поднятом на двенадцатиметровую высоту. На нем в два этажа были расположены жилые и хозяйственные помещения, которые освещались через световые люки. Всего было около ста помещений, занимавших 6 тысяч квадратных метров. Общая площадь архитектурного шедевра, построенного, кстати, из глины, составляла 11 тысяч квадратных метров. Среди помещений были обнаружены громадные залы с порталами, опиравшимися на колонны, придававшие им парадный вид; «зал царей» (20 х 20 метров), в нишах которого были найдены глиняные фигуры людей в натуральную величину; «зал побед» с изображением сидящих царей и богини победы Ники; «зал оленей», «зал танцующих масок» и т. д. Но самым главным сокровищем Топрак-Калы оказались монументальные росписи и монументальная глиняная скульптура.

Жизнь в Хорезме концентрировалась вдоль рукотворных каналов. Каналы строились непрерывно, так что в годы расцвета цивилизации общая площадь орошения в низовьях Амударьи составляла 1,3 миллиона гектаров, что в четыре раза превышает орошаемую площадь современной Хорезмской области.

Новая волна завоевателей нахлынула на Среднюю Азию в VII в. н. э. В 651 г. арабы впервые появляются на среднеазиатских границах – под стенами Мерва, Герата и Балха. На этот раз они ограничились наложением контрибуции, но арабская агрессия этим не ограничилась: началась священная война – джихад против «неверных многобожников», которая на поверку вылилась в грабительские набеги с уничтожением человеческих жизней, пожарами, разграблением имущества. Планомерное и энергичное завоевание Средней Азии арабами началось в 708 г. под руководством Хорасана Кутейбы ибн Муслимы.

Новые завоеватели выгоняли жителей из домов и занимали их сами. Чтобы не было помех в исламизации и арабизации, арабы стали уничтожать культурное наследие народов Средней Азии: литературные памятники, письменные источники, произведения искусства. Бируни пишет: «И уничтожил Кутейба людей, которые хорошо знали хорезмийскую письменность, ведали их предания и обучали наукам, существовавшим у хорезмийцев, и подверг их всяким терзаниям, и стали эти предания столь скрытными, что нельзя уже было узнать в точности, что было с хорезмийцами даже после появления ислама»[23].

В Хорезмском оазисе после арабского нашествия не осталось ни одного города. Арабская тирания вызвала возмущение местного населения. С тяжелыми боями приходилось арабам брать каждый город, каждое селение. Интересно отметить, что, говоря о борьбе против арабов, средневековый автор Ат-Табари постоянно пишет о «тюрках», которые участвовали почти во всех битвах с арабами.

Самым мощным антиарабским выступлением было восстание «людей в белых одеждах», или, как его обычно называют, «восстание Муканны», по имени руководителя. Оно началось в 776 г. Восстание охватило огромную территорию от Шахрисябза до Бухары. По своему размаху и цели восстание можно считать крестьянской войной. В долине Зеравшана на сторону Муканны перешло практически все население, то же самое случилось в Бухаре, молва о нем распространилась по всему региону. Арабы практически сохранили свою власть лишь в городах, где стояли гарнизоны.

Семь лет продолжалась борьба «людей в белых одеждах» с арабами. Для подавления восстания халиф послал десятитысячное войско. В конечном итоге арабы победили.

Арабы принесли с собой в Среднюю Азию ислам и феодальный способ производства в его восточной форме.

Прежде всего, речь идет о сильной централизованной власти в виде восточных деспотий, то есть власти практически неограниченной. Для поддержания такой власти был необходим многочисленный административно-карательный аппарат, включивший чиновников и военачальников всех рангов. Верховный правитель расплачивался с ними путем пожалования в пользование земель из государственного фонда, но эти земли не становились частной собственностью. В более позднее время все привилегии, а также обязанности перед верховной властью стали передаваться по наследству, собственником земли оставался верховный правитель.

На всем пространстве Средней Азии, занятом арабами, была введена единая система налогов – с населения собирали подушную подать (джизню) и поземельный налог (херадж). Землевладельцы (дехкане) сохранили за собой свою землю и недвижимость, но теперь они становились совладельцами земли, так как земля считалась собственностью Бога, именем Которого распоряжался наместник пророка на земле – халиф.

Арабы победили потому, что были более организованными и объединены единой верой, которую упорно и насильственно внедряли в умы побежденных, однако исламизация Средней Азии не была кратковременным процессом, но растянулась на века.

По мере деградации Арабского халифата на завоеванных им землях в Средней Азии стали возникать полунезависимые государства, во главе которых оказывались либо военачальники, представлявшие халифат, либо местные правители, либо вожди кочевых племен. Так на протяжении VIII–XIII вв. появлялись и исчезали государства Сасанидов, Караханидов, Газневидов, Сель-джукидов, Хорезмшахов, Ануштегенидов. С появлением этих государств происходило слияние интересов арабских халифов и местной знати. Арабы практически добровольно (после того, как убедились в невозможности силой подавить антиарабские выступления) предоставили им самостоятельность, добившись от них обязательств обеспечивать регулярное поступление в Багдад налогов, которые раз в год отвозило специальное посольство. Новые государства должны были заниматься распространением ислама, то есть делать то, в чем не преуспели арабы в течение почти ста лет, ведя изнурительные войны ради покорения среднеазиатских этносов.

Эпоха полузависимых среднеазиатских государств была временем расцвета ремесел, науки и культуры. Активно развивалась ирригационная система. В междуречье Амударьи и Сырдарьи производилось мыло, которое распространялось по всей Азии, выделывались дорогие ткани, в том числе шелковые и парча, кожа, меха, создавались искусно сделанные военные доспехи, мечи, медные котлы и медная посуда, ковры, иголки, ножницы, разнообразные головные уборы и предметы верхней одежды, наконец, знаменитая самаркандская бумага в мусульманских странах совершенно вытеснила папирус и пергамен. В текстильном деле широко применялось хлопковое волокно.

В это время в регионе резко изменилась языковая ситуация. Арабский язык становился языком науки и религии, а персидский – государственным и литературным. Древний язык местных этносов (согдийский) постепенно утрачивал свое значение, а затем и совсем исчез.

Мерв, Бухара, Самарканд, Ургенч приобрели славу мировых центров науки и культуры. Арабский язык дал возможность жителям Средней Азии познакомиться с достижениями греческой философии, а персидский – с поэзией и общественно-политическими трактатами. Особую известность как центр науки и культуры приобрела Бухара – в ее книжных лавках встречались и общались писатели и ученые, здесь в одной из таких лавок Ибн Сина нашел сочинение Фарами, в котором излагалось учение Аристотеля. Во дворце эмира находилась одна из лучших библиотек того времени. Здесь провел молодые годы Ибн Сина, слагали стихи Рудаки и Дакаки, трудился историк Наршахи.

Ученые Средней Азии осваивали и развивали наследие греческой философии, арабской географии, персидской исторической науки, создавали собственные медицинскую и математическую школы. С именем Аль-Хорезми связано зарождение алгебры, его труды «Астрономические таблицы» и «Трактат о солнечных часах», переведенные на латинский язык, стали вехой в развитии математики и астрономии. «Медицинский канон» Ибн Сины был переведен на латинский язык в XII в., напечатан в Милане в 1473 г. и выдержал затем 30 изданий. В истории медицины имя Ибн Сины стоит рядом с именами Гиппократа и Галена, а его работы в течение 400 лет служили учебниками по медицине во всем цивилизованном мире. Аль-Бируни из Газни был выдающимся ученым-физиком, астрономом, математиком и историком. Омар Хайям, который обучался и преподавал в Мевре, внес немалый вклад в развитие алгебры. Правда, многим поколениям он известен как талантливый поэт-эпикуреец, воспевавший любовь к жизни и женщинам, вину и друзьям, но научные занятия занимали его не меньше, чем поэзия. В это же время, то есть на заре второго тысячелетия от Рождества Христова, там же, в междуречье Аму-и Сырдарьи, создавал свою великую поэму «Шах-наме» поэт Фирдоуси.

Бухара стала чуть ли не столицей исламского мира.

Хорезм – отдельная тема. Это был цветущий оазис среди песков. Главным занятием жителей и правителей (хорезмшахов) Хорезма была торговля. Сохранился указ одного из хорезмшахов XII в. Текеша, которым предписывалось одинаково справедливо относиться ко всем купцам – дальним и близким, тюркам и иноземцам, не препятствовать торговым сделкам, обеспечивать безопасность на дорогах, защищать товары и жизнь купцов[24]. Хорошо организованная охрана дорог и караванных путей стимулировала развитие внутренней и внешней торговли. Есть сведения, что хорезмийские купцы со своими товарами доходили до Испании и Китая. Немалые выгоды приносила хорезмским купцам торговля с южнорусскими княжествами, откуда поступали меха, а также различные ремесленные изделия. В XII в. резко вырос объем торговли с Китаем. Практически лет на пятьдесят Хорезм стал важным пунктом в торговле всего мира с Китаем.

Развитие международной торговли стимулировало и развитие ремесленничества. В Хорезме оседали изделия ремесленников различных стран, и в то же время здесь появилось большое число собственных умельцев, чьи шедевры расходились по свету. В Хорезме можно было найти специалистов практически всех ремесленных профессий, известных средневековому миру.

Процветание Хорезма, как, впрочем, и всего Междуречья, было прервано нашествием монголов во главе с Чингисханом. Нашествие началось в 1219 г. Чингисхан брал один среднеазиатский город за другим. Монголы уничтожали жилые строения, замечательные памятники архитектуры, жителей беспощадно умерщвляли.

7 февраля 1220 г. монголы осадили «купол ислама», «город мира», «мать всех городов мусульман» – Бухару. Город сопротивлялся полмесяца, но, конечно, не мог устоять перед напором победителей Китая. Все имущество горожан было разграблено, женщин поделили между монгольскими воинами, а мужчин погнали в качестве вспомогательной силы на штурм Самарканда. После этого Бухару сожгли дотла, все здесь было уничтожено, и еще долгие годы путник, забредший сюда, находил на месте «купола ислама» груду развалин.

Очень скоро, в том же году наступила очередь Хорезма. Так столица хорезмшахов Гургандж после долгой осады был разгромлен и сожжен. Для того чтобы уничтожить всякие следы города, монголы разрушили плотину на реке и затопили город. Погиб цветущий город, его богатые библиотеки, памятники архитектуры. На долгие годы жизнь ушла из Гурганджа. С падением Гурганджа прекратило существование государство хорезмшахов. Средняя Азия стала частью огромной империи Чингисхана.

Социально-экономическая жизнь в регионе восстановилась быстро. На месте развалин, в которые были превращены некогда цветущие города, появились заново отстроенные. Самарканд, Бухара, Ургенч, Шаш, Отрар вновь стали центрами ремесленного производства и торговли. Землевладельцы, купцы и мусульманские священнослужители нашли общий язык с завоевателями и установили с ними вполне деловые отношения. Они стали получать от монгольских правителей особые грамоты (ярлыки и пайцзы), дающие право принуждать крестьян и ремесленников к исполнению различных повинностей: предоставление ночлега проезжим монгольским должностным лицам, а также воинам и многочисленной челяди новых правителей. Кстати, монголы сохранили прежних правителей и их привилегии, заставив служить им в качестве наместников.

Взаимопониманию между завоевателями и завоеванными послужило обращение в мусульманство монгольских ханов. Первым из монгольских властителей принял ислам хан Мубарекшах (1264). В начале XIV в. практически все монгольские правители принимают ислам, что способствует укоренению среди населения мусульманских обрядов и традиций. В Хорезме местная тюрко-монгольская династия Кунграт начинает чеканить монету с надписью «Власть принадлежит Богу» без имени правителя, что свидетельствует о возобладании исламской теократической нормы. По распоряжению Чингисхана на территорию Средней Азии переселилось несколько монгольских племен, что должно было укрепить власть завоевателей. Монголы стали смешиваться с местным населением.

Почти через полтораста лет после появления на просторах Средней Азии полчищ Чингисхана жители региона узнали нового грозного завоевателя, который, кстати, родился близ Шахрисябза, то есть был местным уроженцем. Тимур родился 9 апреля 1336 г., принадлежал к племени барласов, которое задолго до его рождения было поселено в этих местах Чингисханом и за столетие успело ассимилироваться, то есть тюркизировалось. Тимура, очевидно, можно считать монголом лишь условно, тем более что он говорил на тюркском языке и знал персидский, хотя писать не умел.

В молодом возрасте Тимур включился в междоусобные войны, которые вели главы племен и правители некоторых областей. Тимур добился верховной власти над всем регионом. Свои войны Тимур вел с исключительной жестокостью, перед которой бледнеют злодеяния Чингисхана. Правление Тимура отрицательно сказалось на судьбе народов Средней Азии. Ни блестящие постройки в Шахрисябзе и Самарканде, которые он любил, ни расцвет ремесел и торговли в этих городах, ни крупные оросительные работы, которые производились при нем, не могут оправдать уничтожения сотен тысяч людей, разорения богатых и культурных стран, разграбления городов, что надолго подорвало жизненную силу завоеванных Тимуром областей.

Тимур так и не смог привыкнуть к оседлой жизни. Обычно он останавливался на несколько дней или недель во дворце, своем или захваченном, а затем опять переезжал в походный лагерь. Вместе со своим двором он передвигался с кочевой ордой, меняя летние пастбища на зимние и наоборот. В удобных местах к нему присоединялись жены и дети. В походных шатрах он принимал послов, которые были вынуждены поспешать за ним и догонять его там, где он останавливался лагерем.

Все захватнические и грабительские походы Тимура имели идеологическое обеспечение – это были «священные» войны ради торжества ислама и сокрушения неверных. Тому, кто сражался и умирал за «правое» дело, было гарантировано беспрепятственное попадание в рай. Великий хан умело использовал мусульманскую веру для упрочения своей деспотической власти. На дворце, воздвигнутом в Шахрисябзе, было начертано: «Султан – тень Аллаха на земле». Походная мечеть сопровождала его повсюду, молитвенные ритуалы соблюдались неукоснительно. Свято соблюдался пост — ураза, который заканчивался пышным празднеством.

При всем том на самом деле «священные» войны велись идолопоклонниками и шаманистами против мусульман. Тимур использовал в своих интересах противоречия между мусульманами различных толков – шиитами и суннитами. С благословения шейхов он вел свои орды против христиан, потому что они не были мусульманами, а мусульман резали за то, что они не были истинными мусульманами. Так, в Мазендаране мусульман перебили за то, что они были шиитами, а Дамаск был предан разграблению и разрушению за то, что его население выступало против шиитов.

Выше говорилось, что завоевательные войны Тимура отличались особой, пожалуй невиданной ранее, изощренной жестокостью. Расчет делался на то, что молва о чудовищной по своей трагичности участи очередного захваченного города или целой области быстро разнесется по округе и устрашит соседей, парализует их волю к сопротивлению.

В Исфизаре, недалеко от Герата жители подняли восстание против гарнизона Тимура и перебили его. Подавив восстание, Тимур приказал отобрать две тысячи пленников, сложить их живыми друг на друга и зацементировать слоем глины и кирпича, чтобы воздвигнуть башню как напоминание о необходимости безропотно подчиняться воле властителя. «Башня» простояла сто лет.

После подавления восстания в Исфагане Тимур приказал уничтожить всех его жителей до единого. Все участники побоища получили задание принести определенное число голов местных жителей. Специальные чиновники вели учет. Те воины, которые не смогли отрубить необходимое число голов, покупали головы у более расторопных. Вначале головы исфаганцев шли по 20 динаров за штуку, но позже цена упала до полудинара. В городе из обезглавленных трупов соорудили горы, а за городом из 70 тысяч голов сложили высокие минареты. Это изощренное злодеяние произошло в середине 1387 г. Тимуру в том году исполнился 51 год.

Один из очевидцев зверств воинов Тимура арабский автор Арабшах рассказывает о пытках, которым подвергались вовсе не пленные враги, а недавние соратники великого воителя, провинившиеся чем-либо перед своим господином: «Им брили головы, резали шеи, выкручивали руки, срезали лопатки, сжигали печень, опаляли лица, выдавливали глаза, вспарывали животы, отрезали языки, делали глухими, раздирали носы и рты до ушей, рвали сухожилия, выпускали из тела кровь, наносили другие увечья»[25].

Тимур был, несомненно, человеком талантливым, и не только по части изобретения изощренных зверств, он был талантливым полководцем. Используя монгольскую военную традицию, берущую начало со времен Чингисхана, он создал сильнейшую по тем временам армию, которая завоевала для него обширные пространства. В этой армии на первом месте стояли порядок и беспрекословная дисциплина подчинения низших высшим. Высшее командование он доверял только членам своего рода барласов.

Всякий свой поход он тщательно готовил, изучал противника и его боевой потенциал. Для этого у него была организована прекрасная разведка.

Так, когда Тимур готовился к походу в Индию, он хорошо изучил не только пути движения войска, но и специфику индийской армии, ее тактику. 15 декабря 1398 г. Тимур торжественно въехал в Дели.

Армия Тимура была фактически кочевой ордой. Кочевые племена шли в поход с семьями и домашним скарбом. В поход шли и бедные пастухи со своими юртами и верблюдами, и их предводители с богато отделанными шатрами, женами и прислугой, торговцы и ремесленники, шорники, кузнецы, медники, оружейники. Лагери этого войска бывали столь же шумными, как и города в базарный день: скрипели колеса, кричали погонщики верблюдов и торговцы, гремел металл в мастерских, выли трубы. Кочевники были великолепными всадниками и стрелками из луков. Оседлое население поставляло пехотинцев и рабочих, которые использовались на осадных работах. Прекрасная организация войска и тщательная подготовка сражения были залогом его побед, а он почти всегда был победоносен.

Нельзя говорить о Тимуре только как о разрушителе – он был и созидателем, однако практически все его созидательные усилия были направлены на строительство и украшение его любимого города, его столицы – Самарканда.

Все караванные пути сходились в Самарканде. Город стал перекрестком Азии, центром континента; средневековые географы и историки делили Азию в зависимости от расположения к нему. По замыслу Тимура Самарканд должен был достойно представлять его, могущественного властителя могущественной империи.

Самарканд должен был стать самым красивым городом мира. Здесь воплощались все самые честолюбивые мечты беспощадного завоевателя. В сравнении с его столицей все другие мировые столицы должны были выглядеть жалкими деревушками. Дабы выразить эту идею, вокруг Самарканда были построены небольшие скромные поселения, которые получили названия. Багдад, Каир, Дамаск, Шираз, Султания и даже Париж (Фариш в местном произношении).

В поверженных государствах Тимур забирал ученых, художников и ремесленников. Тысячи ремесленников с семьями были вывезены в Самарканд. Иран поставлял «художников», каллиграфов, грамотеев для преподавания в медресе, музыкантов, зодчих и строителей. Из Сирии Тимур вывез шелкомотальщиков, оружейников, стеклодувов. Из Малой Азии пригнали оружейников, умельцев, работавших с драгоценными металлами, каменщиков, изготовителей канатов. Из Индии доставили ювелиров, мастеров по металлу, каменщиков.

Соответственно, в ограбленных странах или городах наступало оскудение в различных областях знания, прерывались культурные и технологические традиции. Так было в Древней Руси, из которой эмиссары Золотой Орды на протяжении двух столетий вывозили способных умельцев, что стало причиной упадка, например, строительного мастерства. Построенный русскими строителями в середине XV в. в Кремле Успенский собор в скором времени развалился, так как при строительстве были нарушены технологические нормы, и тогда великому князю Ивану III пришлось звать для строительства нового собора и крепостных стен мастеров из Италии.

Итак, Тимур ограбил (в самом широком смысле слова) все завоеванные им страны и народы, однако их дальнейшая судьба его нисколько не заботила (пусть побежденный плачет), зато Самарканд и еще несколько городов междуречья Аму-и Сырдарьи расцвели на глазах. Одно за другим воздвигались культовые сооружения – мечети, медресе, мавзолеи. Здания и другие строения сооружались из жженого кирпича и были отделаны декоративной плиткой.

Была восстановлена древняя цитадель Самарканда – Гек-Сарай (Голубой дворец), который использовался для хранения казны, а также как тюрьма. В цитадели размещались архивы, монетный двор, собрание редких и дорогих предметов, арсенал, а также личное имущество Тимура. Весь Самарканд был полностью реконструирован.

К концу жизни Тимура его империя, основанная на развалинах, костях и страхе, простиралась от Кашмира до Средиземного моря и от Аральского моря до Персидского залива. Он еще намеревался завоевать Китай, но не успел – «император века», «завоеватель мира», «хозяин Корана», «властитель благоприятных созвездий» (все эти титулы Тимуру присвоило льстивое и верноподданническое окружение) 18 февраля 1405 г. скончался в заснеженной и морозной степи в начале похода в Китай.

«Войны и завоевания Тимура, – писал в 1990 г. известный узбекский историк Г.А. Хидоятов, – нанесли огромный ущерб развитию завоеванных стран и надолго оставили недобрую память. Его правление отрицательно сказалось и на развитии производительных сил Средней Азии, так как все материальные и трудовые ресурсы были сосредоточены на войнах да на строительстве дворцов и гробниц. Он укрепил также позиции феодализма и его духовного покровителя – ислама, уничтожив возможность какого-либо альтернативного пути развития. Со времен Тимура в Средней Азии на долгие века установилось владычество объединенной тирании восточного деспотизма и мусульманского мракобесия, которое обрекло народы этой цветущей страны на длительный застой, реакцию и упадок производительных сил»[26].

Справедливость этого заключения до недавней поры казалась бесспорной. История долго переваривает события минувшего, изучает факты, обнаруживает новые, сопоставляет суждения, взвешивает все за и против, находит и меняет углы зрения, учитывает конъюнктуру. Чем больше проходит времени, тем больше шансов на объективность окончательного исторического вывода.

С момента кончины Ужасного хромца (Тимур-ленк, то есть хромой Тимур, его раннее прозвище) минуло шесть столетий – достаточный срок, чтобы составить суждение об исторической личности.

Существует, кстати, веское свидетельство справедливости приведенного выше мнения: ни один из прославленных поэтов Востока за все прошедшие 600 лет никогда не вспомнил Тимура Завоевателя добрым словом и не посвятил ему ни строчки своих стихов, ни один из ученых или поэтов Средней Азии никогда не пытался связать его имя с процветанием своей родины. И тем не менее.

В середине 90-х гг. прошлого века в независимом Узбекистане, в центре столичного города Ташкента появился большой конный памятник Тимуру. Всадник вздыбил коня, призывно вскинув руку. Куда-то зовет? Неужели грабить и убивать?

В сущности, дело понятное: молодые государства, возникшие нежданно-негаданно на просторах распавшегося Союза Советских Социалистических Республик, давно или никогда не имели собственной государственности и испытывают дефицит национальной героики. Поэтому героем становится гетман Мазепа, клятвопреступник, предавший сначала польского короля, а затем русского царя. Но все же лучше Тимура.

После смерти Тимура началась обыкновенная история: его многочисленные потомки Тимуриды, могущественные правители областей, фактически удельные князья, а также богатые феодалы затеяли большую междоусобную войну, в которой призом была верховная власть в империи. Великая смута длилась почти сто лет. В течение этого времени, опять же как всегда, были перебиты наследники Тимура, знатные персоны, пострадали их семьи и сотни тысяч ни в чем не повинных людей, главным образом земледельцы.

В огне и дыму междоусобных сражений, когда всякая жизнь висела на волоске, когда не осталось даже видимости какого-либо закона или обычая, тем не менее поразительным образом гуманистические традиции развития науки и культуры, заложенные в прошлые века, сохранились в XV – начале XVI в. Наиболее яркими последователями этих традиций были Улугбек и Алишер Навои. Естественно, они были не одни – у них были соратники и ученики.

Внук Тимура Улугбек родился 22 марта 1394 г. в городе Султания (Ирак) во время второго похода его деда на Иран. Обычно грозный повелитель оставлял свой обоз в этом городе. В Султании оставались его жены, дети и другие близкие родственники.

В 15 лет Улугбек стал правителем Самарканда, а затем и всего Междуречья. 40 лет Улугбек правил этой частью тимуровской империи, которую рвали на куски. Время правления Улугбека называют благословенной эпохой. Внутренняя политика Улугбека резко отличалась от политики его предшественников. Он стремился облегчить положение прежде всего земледельческого населения: земельные подати были сокращены до минимума. Сокращение поступлений от крестьянства Улугбек стремился компенсировать увеличением тамги, то есть сборов с ремесленников и торговцев, нажив таким образом в их лице недоброжелателей.

В историю Улугбек вошел прежде всего как строитель астрономической обсерватории в Самарканде, которая не имела себе равных как по оснащению, так и по научным достижениям. В обсерватории был создан каталог, который включал 1018 звезд.

Двор Улугбека в Самарканде стал блестящим собранием лучших умов Средней Азии. Самым ярким представителем этой плеяды был, несомненно, ученик и друг Улугбека Али Кушчи Самарканди (1403–1474), которого в окружении правителя сравнивали с Птолемеем.

Самарканди был автором геометрического трактата, в котором излагались основы этой науки, давалось определение таких понятий, как точка, линия, плоскость, окружность. Автор трактата был философом, считавшим, что мир состоит из материальных частиц, находящихся в состоянии непрерывного движения.

При дворе Улугбека сложилась своеобразная историческая школа.

Как истинный человек Ренессанса, Улугбек имел разносторонние интересы и имел глубокие знания в различных областях. Не мог он не быть и поэтом и не покровительствовать поэтам и поэзии. Он прекрасно знал персидскую поэзию, особенно ценил творчество Низами. Естественно, что поэты тоже входили в его ближайший круг.

В то же время Улугбек был Тимуридом, прямым потомком создателя империи, а потому не мог стоять в стороне, если бы даже захотел (а он явно хотел), от участия в борьбе за наследство своего деда. Он водил воинов в походы (большей частью неудачные), разорял и жег города, не щадил побежденных. И погиб он в 1449 г., подобно другим своим родичам, от рук наемного убийцы, «услуги» которого оплатил его родной сын Абдулатиф. Кстати, та же участь постигла и самого Абдулатифа всего через пять месяцев после гибели отца – ему отрубили голову.

Другой вершиной культурной жизни на пространстве, объединенном завоеваниями Тимура, был Алишер Навои (1440–1501) – философ, поэт и политик. Навои жил в Герате и состоял визирем при султане Хусейне Байкаре, который властвовал над обширным владением, простиравшимся от Герата до Хорезма. Байкара был просвещенным правителем и покровительствовал своему талантливому и необычному для смутного времени премьер-министру. Покровительство своего патрона и друга Навои использовал с максимальной пользой, притом что и сам он был весьма состоятельным человеком. Свое положение и возможности Навои использовал ради украшения и благоустройства Герата, а также других городов султаната. С его именем связано строительство не только дворцов, мечетей, медресе, мавзолеев, но и многих общественных сооружений: бань, больниц, бассейнов, мостов. По его инициативе и частично на его средства было возведено свыше 300 зданий различного назначения.

Навои был покровителем и вдохновителем творчества многих музыкантов, художников, каллиграфов, зодчих, поэтов.

Алишер Навои в Узбекистане считается основоположником узбекской поэзии. Свои стихи (газели) он слагал на тюркском языке и на фарси. Его перу принадлежат знаменитые «Чор диван» (четыре сборника, включающие тысячи газелей) и «Хамса» («Пятерица»). Навои был поэтом-философом.

Как действующий политик и государственный муж, Навои осуждал войну, как тяжкое преступление, заслуживающее не только порицания, но и наказания.

Грешно стоять в ту пору в стороне,

Когда ты можешь помешать войне.

Но коль зачинщик, поднимая рать,

Не хочет слову разума внимать,

Коль будет он стремиться все равно

К тому, что совестью запрещено,

Тогда сам Бог велит – бери свой меч,

Чтоб разом когти хищнику отсечь.

А. Навои. Стена Искандера

Пацифистом Алишера не назовешь – это активная антимилитаристская позиция.

Стихи и поэмы Навои в списках через сказителей и народных поэтов распространялись по всей Средней Азии и хоть чуточку делали людей лучше, хотя бы единицам западали в душу в то время, когда нравственность достигала нулевой отметки.

Позволю предположить, что послетимуровский период, то есть в XV – начале XVI в. в Средней Азии, как и на Руси того же времени, пробивались первые ростки Ренессанса. Уже утвердившийся в Италии Ренессанс начал завоевывать позиции в континентальной Европе, приближаясь к берегам островной Англии. Но там стал триумфатором, а в Московском государстве и Средней Азии захирел. Улугбек и Навои практически не имели последователей.

В начале XVI в. империя Тимура потерпела крах. Она не имела прочных внутренних скреп; ее правящий класс, состоявший из эмиров, беков, военачальников, аристократов различных рангов и крупных землевладельцев, не был готов выполнить роль цементирующей державу субстанции. Ни одна держава, очевидно, не смогла бы пережить столетнюю смуту, междоусобицы и не развалиться. Были и другие причины.

В Средней Азии не сформировался класс буржуазии, который был локомотивом успешной модернизации Европы, покончил с междоусобицами и с самим феодализмом, преодолел феодальный застой.

Кроме того, были и внешние причины деградации региона. В 1453 г. турки-османы захватили Константинополь, уничтожили Византийскую империю, подчинили себе весь Ближний Восток, оккупировали средиземноморские порты, через которые шла перевалка грузов, поступавших на Великий шелковый путь, а равно и с него. Турция стала главным врагом Европы, а значит, порты Средиземного моря для европейцев стали недоступны. Торговля, как вода, всегда находит обходные пути. В 1499 г. португальский мореплаватель Васко да Гама, обогнув мыс Доброй Надежды, открыл путь в Индию и Китай. Морской путь в Персию, Индию и Китай оказался более дешевым, более скоростным, хотя и не менее опасным (штормы), но в конечном счете все равно более выгодным. Караванные пути через Среднюю Азию постепенно утратили свое значение, а вскоре перестали функционировать: похоронил песок. Средняя Азия лишилась своего главного источника доходов, тем более что внутренняя торговля хирела и почти заглохла из-за феодальных междоусобиц. Ремесленное производство в отсутствие конкуренции застыло в своем развитии, так и не достигнув мануфактурной стадии. Хирело и купечество.

Для кого война, а для кого мать родная. Так было во все времена. Так случилось и в Средней Азии в годы столетней смуты. Эта смута позволила упрочить свое положение и влияние феодальному сословию.

Извлекли выгоду из перманентной войны и неразберихи люди духовного звания.

При Тимуре и особенно после него, в эпоху борьбы тимуридов за власть, возвысилось и экономически окрепло духовное сословие – мусульманские священнослужители, но более всего так называемые дервиши, бродячие проповедники. Самое большое влияние в Средней Азии в XIV–XV вв. приобрел монашествующий орден накшбендиев.

Основателем дервишского ордена накшбендиев был уроженец Бухары Бехаддин Накшбенди, современник Тимура (1317–1389). Идейной основой ордена стал суфизм (дервишизм). Суфизм получил широкое развитие в исламе с IX в. Суфизм от арабского слова «суф», то есть шерсть; суфий – человек, носящий власяницу, сермягу. Дервиш – открывающий дверь, переступающий порог на пути к Богу, мистик; в переносном смысле – нищий, бродяга, бедняк. Для внутренней организации суфийских орденов, для ордена накшбендиев в том числе, характерна строгая духовная иерархия. Существует несколько стадий, или ступеней, приближения суфиев к Богу. Большую роль в суфизме играют требования исполнения ритуальных обрядов, различных магических действий вроде произнесения заклинаний и поминаний.

Орден накшбендиев добился огромного влияния в Самарканде, Балхе, Герате, Мерве, Хиве, восточной части Ирана, Турции. Все удельные властители щедро помогали дервишам ордена, надеясь с их помощью завоевать популярность и поддержку в борьбе против соперников. Широким потоком лились пожертвования.

Официальные священнослужители умело использовали религиозный экстаз, в который приводили общество дервиши. И те и другие были активными противниками не только каких-либо политических и социальных перемен, но и всякой модернизации в любой сфере. В то время, когда в Европе брали верх возрожденческие тенденции, на Востоке, в Средней Азии в частности, торжествовала религиозная реакция. В междуречье Аму-и Сырдарьи, некогда самой экономически развитой и богатой традициями просвещения и культуры области Древнего Востока, воцаряются невежество и бедность.

«Библиотеки Самарканда, Ташкента, Ферганы, Хивы и Бухары, – пишет историк, – были разорены, пришли в запустение, а отчасти безвозвратно погибли в результате господства исламского деспотизма, феодального невежества и монархической тирании. С этих времен сохранились мечети, медресе, гробницы святых и башни, с которых сбрасывали преступников, вольнодумцев и еретиков. Среднеазиатские правители перестали писать стихи и исторические мемуары. Не составляли астрономических таблиц, как это делали их просвещенные предки, но ежедневно в строго определенные часы спешили к намазу, а по возвращении предавались низменным забавам, особое место среди которых отводилось казням»[27].

Как бы ради довершения деградации региона в конце XV в. в оазисы Междуречья вторглись племена кочевых узбеков, которые разрушили то, что еще можно было разрушить.

В XVI–XVII вв. в той части бывшей империи Тимура, которая находилась в Средней Азии, в том числе в междуречье двух великих рек, царили беззаконие, упадок культуры и бедность в обрамлении феодальных распрей, религиозной нетерпимости и ханжества. В нашем расположении имеются свидетельства очевидца состояния региона, английского купца Энтони Дженкин-сона, человека не только отчаянно смелого (склонного к экстриму – по-нынешнему), но умного и наблюдательного.

Итак, несколько отрывков из отчета Э. Дженкинсона о его путешествии в Среднюю Азию в 1558–1560 гг., написанного для купцов Московской компании в Лондоне.

«Апреля 1558 г., получив от русского царя грамоты к различным царям и государям, через владения которых придется проезжать, я выехал из Москвы водой, имея с собой двух ваших служащих, а именно Ричарда Джонсона и Роберта Джонсона, и татарина толмача, с тюками различных товаров»[28].

К началу сентября англичане добрались до восточного берега Каспийского моря, до полуострова Мангышлак. Они высадились на берег, погрузили товары на купленных у местных жителей верблюдов и двинулись в путь. В самом начале наземного путешествия Дженкинсон и оба Джонсона познакомились с местными нравами: «Мы выехали 14 сентября из этого места караваном из 1000 верблюдов (груз, видимо, был объемный и тяжелый. – Е. Г.). Проехав пять дней, мы вступили во владения другого государя, и навстречу нам по пути подъехали несколько хорошо вооруженных татар (конечно, это были не этнические татары, просто так в Западной Европе было принято называть все этносы, проживающие восточнее восточной границы Московского царства. – Е. Г.), находившихся на службе этого государя по имени Тимур Султан, правителя названной страны Мангышлак. Эти татары остановили наш караван именем своего государя, вскрыли наши товары и забрали безденежно для своего государя все вещи, какие они сочли наилучшими»[29]. Проще сказать – ограбили. Но англичане были люди богатые, то есть кое-что на верблюдах осталось, и они двинулись дальше.

14 октября караван дошагал до города Ургенча, бывшего когда-то жемчужиной Хорезма. «Город Ургенч, – продолжает Дженкинсон, – стоит на равнине и обнесен земляными стенами окружностью около четырех миль. Здания также земляные, но разваливающиеся и в беспорядочном состоянии; одна длинная улица крыта сверху: она служит им рынком. Четыре раза за семь лет город переходил из рук в руки вследствие междоусобных войн, поэтому в нем очень мало купцов и те очень бедны; во всем городе я смог продать только четыре куска каразеи. Главнейшие товары, которые здесь продают, – это те, которые привозят из Бухары или из Персии, но их так мало, что не стоит и писать»[30].

Путешественники покинули Ургенч и двинулись дальше в глубь страны, расположенной между двумя великими среднеазиатскими реками. 15 декабря на караван напали разбойники. «Когда воры приблизились к нам, мы увидели, что их всего 37 человек, хорошо вооруженных луками, стрелами и саблями, а начальник их – князь, изгнанный из своей страны. Они предложили нам сдаться, объявив, что иначе мы будем убиты; это вызвало в нас только презрение. Тогда они стали стрелять в нас залпами, на что мы отвечали очень горячей стрельбой. Так мы продолжали сражение с утра до двух часов после заката солнца, причем обе стороны потеряли убитыми и ранеными людей, лошадей и верблюдов; не будь у меня и моих товарищей ружей, которые мы пустили в дело, они нас одолели бы и уничтожили»[31].

Таким образом, технический прогресс (огнестрельное оружие) сделал свое дело. К этому времени Запад не намного опережал Восток в технике, но уже опережал.

Тем не менее противостояние на этом не закончилось. Предводитель разбойников потребовал от караван-баши (начальника каравана) выдать неверных, то есть христиан, иначе он готов был привести подкрепление и всех уничтожить. Спутники англичан, мусульмане, не захотели больше сражаться, и Дженкинсону пришлось откупиться – снова отдать часть своего имущества.

23 декабря путешественники прибыли в Бухару.

«Бухарская страна была когда-то под властью персов, и теперь еще в ней говорят на персидском языке; однако теперь Бухара – независимое королевство, которое ведет жесточайшие религиозные войны с персами, хотя все они магометане.

Бухарский король не имеет ни большого могущества, ни богатства; его доходы очень невелики; содержится он главным образом на счет города: он взимает десятую деньгу со всех предметов, продаваемых как ремесленниками, так и купцами, что ведет к обеднению всего народа, который он держит в большом подчинении, а когда у него не хватает денег, он посылает своих чиновников по купеческим лавкам забирать товары для уплаты своих долгов и насильно требует, чтобы ему оказывали кредит.

Деньги у него серебряные и медные, золота вовсе нет в обращении. Цену же серебра король поднимает и снижает для своей прибыли каждый месяц, а иногда даже два раза в месяц; он не печалится об угнетении народа, так как не рассчитывает царствовать более двух или трех лет, когда его или убьют, или изгонят. И все это сильно разоряет страну и купцов.

В городе Бухаре бывает ежегодный съезд купцов, приезжающих караванами из прилегающих стран – Индии, Персии, Балха, России и разных других, а в прежние времена и из Китая, когда оттуда можно было свободно проехать; но эти купцы нищенски бедны, привозят так мало товаров, которые вдобавок еще лежат здесь по два или три года, что нет никакой надежды на то, чтобы завести здесь выгодную торговлю, стоящую дальнейших усилий»[32].

Таков был неутешительный вывод храброго и предприимчивого британского негоцианта.

Отчет Дженкинсона содержит особо интересные для нас сведения о торговле и взаимоотношениях России с государствами Средней Азии в XVI в. Он пишет: «Русские привозят в Бухару сырые кожи, овчины, шерстяные материалы, деревянную посуду, уздечки, седла и т. п., а увозят отсюда разные изделия из хлопка, различные сорта шелка, материи и другие вещи, но размеры торговли очень малы»[33].

Еще одно очень интересное сообщение автора доклада: «Бухарский митрополит (очевидно, какое-то важное лицо из среды мусульманских священнослужителей. – Е. Г.) взял у меня грамоты русского царя, без которых меня обратили бы в рабство»[34].

Из этих слов можно заключить об авторитете, которым пользовался в тех краях Иван Васильевич Грозный после своих недавних побед на берегах Волги: силу уважали.

8 марта 1559 г. англичане с большим караваном (600 верблюдов) покинули Бухару, и вовремя это сделали. «Если бы мы не выехали из Бухары в этот срок, – продолжает автор, – я и мои товарищи подверглись бы опасности потерять и жизнь, и товары, ибо через 10 дней после нашего отъезда самаркандский король пришел с войском и осадил названный город Бухару, в то время как бухарский король был на войне против другого государя, своего родича, как это бывает в этих странах каждые два или три года»[35].

Дженкинсон достойно выполнил свою миссию, оказав услугу не только своей компании, но также русскому царю и некоторым местным владетелям. Он освободил 25 русских, которые уже долгие годы находились в рабстве в Бухаре, и взял с собой, пообещав покровительство шестерым посланникам к Московскому двору от среднеазиатских ханов и эмиров. «Я обещал им, – пишет Дженкинсон, – что в России с ними будут хорошо обращаться и позволят им безопасно выехать оттуда, соответственно тому, что царь написал в своих грамотах; у них было некоторое сомнение, потому что долгие годы перед тем никто не ездил из Татарии в Россию»[36].

Очевидно, с легкой руки англичанина дипломатические отношения между Москвой и среднеазиатскими землями возобновились.

* * *

На протяжении трех столетий (с XVI по XVIII в.) в хаосе междоусобных войн формировались более или менее устойчивые государственные образования – Хивинское и Кокандское ханства, Бухарский эмират. Основателями этих государств были узбекские племена, которых насчитывалось 92. Каждое из этих племен, населявших эти государства, занимало свою определенную территорию со своими пастбищами и полями, а также укрепленными пунктами, являвшимися одновременно и резиденцией главы племени. У этих племен сохранились пережитки первобытно-общинного строя, свойственные кочевым и полукочевым этносам. Почти в неизменном виде сохранялись не только этнические черты (племенные диалекты, традиции, родовые связи), но и их социальная структура. Племена постоянно конфликтовали между собой, что вызывало частые миграции племен или отдельных родов. Несмотря на разные государственные объединения, в которых оказались узбекские племена, можно говорить о формировании этнической общности, ставшей впоследствии узбекским народом.

Хивинское ханство возникло в XVI в. с приходом сюда полукочевых узбекских племен. К концу XVI в. оседлое узбекское население составляло 65 процентов, 26 процентов составляли туркмены, остальные 9 процентов приходились на долю казахов и каракалпаков. Узбеки сплошным массивом заселили северную половину хорезмского оазиса, расположившись в основном в дельте Амударьи. Всего в пределах ханства насчитывалось до 20 узбекских племен.

Большой ущерб экономическому и культурному развитию Хорезма нанесли междоусобицы царевичей Тимуридов. Немалый ущерб причинило также изменение русла Амударьи в начале XVII в., в результате чего пришлось переносить главный город страны Ургенч на новое место. Вследствие того же явления (изменение русла реки) столицу ханства пришлось перенести в Хиву.

Хива была одним из древнейших городов Хорезма, являлась богатым торговым центром Средней Азии, жемчужиной среднеазиатского строительства. И даже сейчас, спустя сотни лет после своего основания, ее медресе, дворцы и мечети поражают монументальностью, изяществом линий, яркостью колорита. Стройные башни, цветные глазурованные кирпичи минаретов, величественные мавзолеи с майоликой порталов и монументальными бирюзовыми куполами, неповторимая красота орнамента с белыми узорами на синем фоне создали впечатление сказочного восточного города.

Основной рабочей силой при строительстве этих блестящих сооружений были рабы – рабство до 1873 г. было вполне официальным институтом. В этом отвратительном деле специализировались туркменские племена, для них оно стало источником существования. Туркмены совершали длительные рейды на территорию Ирана, Афганистана и уводили в рабство целые селения. Так они практически уничтожили либо угнали в рабство население Бадахшана – исторической области, оставив ее безлюдной. По некоторым сведениям, только в течение XIX в. число угнанных в рабство составляло миллион человек[37].

Кокандскому ханству достались владения узбекского племени минг, которые располагались в центральной части Ферганской долины. Предводитель племени Шахрухбий, род которого проживал в окрестностях нынешнего Коканда, был провозглашен племенной знатью правителем Ферганы в 1709 г. и стал основателем династии кокандских ханов, которая просуществовала до 1875 г.

В этническом отношении состав ханства был пестрым – ведущее положение занимали минги, за ними, по своему влиянию на внутреннюю политику, следовали таджики составлявшие основу ханской гвардии, затем шли кипчаки и киргизы.

Тюркоязычный этнос кипчаки в Средние века был известен в Древней Руси под именем половцев, которые кочевали в южнорусских степях и постоянно враждовали с русичами. В Европе их называли куманами. В XX в. кипчаки были включены в состав узбекской и киргизской наций.

Как и в других среднеазиатских ханствах, заметную роль в политической жизни Коканда играло духовенство, но еще более значительным весом обладал дервишский орден накшбендиев. С 1844 по 1869 г. Хозрати-Сахиб, халиф ордена, фактически был главной политической фигурой ханства. Судьями в Кокандском ханстве были только священнослужители.

Борьба за власть была характерна для всех трех государств Средней Азии, возникших на развалинах империи Тимура, но в Кокандском ханстве она приобрела долговременную и ожесточенную форму. Безжалостно истреблялись малолетние царевичи, ханы, беки, их жены, придворные. Достаточно сказать, что приблизительно за два столетия из 15 правивших ханов шесть были убиты в результате дворцовых переворотов, десятки царевичей, сотни сановников и военачальников были уничтожены, причем самыми зверскими способами.

Другой особенностью Кокандского ханства было наличие сильной военной знати. Государство было разделено на 15 бекств, подобных военным округам, которые одновременно были и административными единицами. Управляющие бекствами (беки и хакимы) одновременно являлись воинскими начальниками, командовавшими войсками, расквартированными в округе. Как правило, беками и хакимами назначались сыновья или близкие родственники хана. В наиболее благополучные со всех сторон годы хан был в состоянии собрать до 60 тысяч воинов, и ханы Коканда тяготились присутствием в государстве воинственного племени кипчаков, а потому, чтобы избавиться от их влияния, они пытались набирать в элитные части представителей не местных этносов. Так, большая часть гвардейцев состояла из горных таджиков и выходцев со Среднего Востока. В 1805 г., например, из этих чужеземцев было сформировано несколько кавалерийских частей, общей численностью до 10 тысяч сабель, ставших главной опорой хана. Они содержались за счет ханской казны и не подчинялись ни одному из хакимов.

Хакимы обладали всей полнотой власти: назначали чиновников и сборщиков податей, устанавливали размеры налогов, распоряжались финансами, командовали войсками. Самым крупным из округов был Коканд с окрестностями, а самым важным – Ташкент, куда хан назначал управителями самых доверенных лиц.

Выгодное географическое положение сделало Коканд крупным пунктом обмена товарами, которые доставлялись из Индии, Тибета, Бухары, Афганистана, России и Кашгара. Это привело к интенсивному развитию рыночных отношений и ремесел, способствовало росту городов – Ташкента, Коканда, Туркестана, Чимкента, Маргилана, Оша, Ходжента и др.

Правители всех трех среднеазиатских ханств большую часть времени проводили в военных походах против своих соседей, но кокандские ханы отличались, пожалуй, особой воинственностью. Ради защиты караванных путей, ведущих в Кашгар, кокандские ханы в XIX в. начали планомерное завоевание территорий, занятых киргизскими кочевыми племенами. В 20—30-х гг. XIX в. кокандские ханы подчинили себе всех киргизов, захватив всю территорию до озера Балхаш и реки Или. На захваченных землях возводились укрепления, закладывались поселения кокандцев, преимущественно узбеков. Киргизы должны были платить половцы с юрты и дополнительный налог за пользование земельными угодьями. Кроме того, киргизы обязаны были нести воинскую службу в армии кокандского хана.

Бухарский эмират сформировался в начале XVIII в. В это время власть в Бухаре захватил представитель многочисленного (более 100 тысяч человек) узбекского племени мангыт Мухаммед-Рахим. Династия мангытов правила в Бухаре вплоть до 1920 г.

В эмирате к началу XIX в. проживали 2 миллиона человек. В состав эмирата входили Зеравшанская и Кашкадарьинская долины, Сурхандарьинская область, некоторые территории нынешнего Таджикистана, часть Туркмении до Мургаба включительно, а на севере – вся территория до города Туркестана. Большинство населения составляли узбеки, киргизы, а также небольшое число персов, арабов, евреев, цыган, индийцев. Население в основном было оседлым, только небольшая часть вела кочевой и полукочевой образ жизни. В сельской местности говорили главным образом на узбекском языке. В то же время в городах с большой историей за плечами жители пользовались как узбекским, так и таджикским.

Бухарский эмират в Средней Азии занимал особое место – считался главным защитником веры. Эмиры провозгласили себя «повелителями правоверных», а священный город Бухару стражем и столпом мусульманства в Средней Азии, «куполом ислама». Эмир был не только светским, но и духовным главой государства, халифом, наместником пророка Мухаммеда.

Ислам в переводе с арабского означает «покорность». В Бухаре, как, пожалуй, нигде, ислам оправдывал свое первоначальное значение. Все сферы жизни эмирата – культура, мораль, политика, экономика, социальные отношения – были подчинены исламским установкам и требованиям; все было проникнуто устремлением превратить людей в покорных исполнителей воли власти. Духовная жизнь направлялась Кораном, а бытовые и юридические отношения определялись шариатом.

Согласно шариату эмир имел право распоряжаться жизнью и смертью своих подданных, их имуществом. Он был воплощением высшей власти, которую даже нельзя было упоминать вслух из опасения подвергнуться наказанию. Желая придать себе и своей власти мистическую таинственность, эмиры редко появлялись на людях, постоянно жили в Кермине, в 80 километрах от Бухары, и передвигались по столичному городу только в темное время.

Эмиры демонстрировали сверхнормальную набожность, ревностно исполняя все предписания Корана и шариата, проводя практически весь день в молитвах и разговорах на религиозные темы. Здесь все было под запретом.

Как всегда бывает, строгие запреты достигают непредусмотренных результатов. Жители не пили вина, но употребляли наркотики; лишенные женского общества, становились гомосексуалистами. Да и сами эмиры и их сановники зачастую бывали развратниками и растлителями малолетних. При дворе, где держали гаремы, состоявшие из нескольких сотен жен и наложниц, были еще и бачи – мальчики в возрасте 8—15 лет, предназначенные для сексуальных утех.

Образование было только религиозным. Учебные заведения были двух типов: начальная школа (мактаб) и более продвинутая (медресе). В Бухаре было 60 медресе. Учение здесь длилось около 30 лет, и вся программа сводилась к изучению арабского языка, толкованию Корана и религиозных преданий, кратких курсов юриспруденции и истории. В бухарских медресе в середине XIX в. обучалось 9—10 тысяч человек.

Мусульманское духовенство было влиятельным и весьма небедным сословием. Мечети и медресе владели огромным завещанным имуществом (вакуф), доходы от которого распределялись между преподавателями и студентами.

Вокруг мазаров (могил праведников), мечетей, «святых» мест кормилась армия шейхов (смотрителей «святых» мест), сеидов (якобы потомков пророка Мухаммеда), ходжей (потомков «святых»), юродивых, колдунов всех мастей, прорицателей, знахарей. Все это воинство эксплуатировало невежество людей и тем самым процветало.

Бухара считалась центром просвещения всей Средней Азии, сюда приезжали за знаниями (кораническими) студенты из Хивы, Коканда, Хисара и даже из Самарканда, который к XIX в. растерял свои традиции просветительства и вольнолюбия и стал заброшенным провинциальным городком. Обретя статус регионального лидера, Бухара стала рассадником религиозной догматики и нетерпимости.

Бухарский эмират был оплотом самых реакционных, темных сил. В государственной власти соединились произвол восточного феодализма, консерватизм склонного к фанатизму духовенства и грабительство родовой знати. Выразителем интересов этих сил был эмир, который правил страной, не зная над собой никакого закона. Людские судьбы зависели от настроения властителя, который, кстати, в придворном штате держал специальное должностное лицо — танцкадара, ответственного за хорошее настроение эмира.

Раболепие из покоев верховного правителя распространялось повсеместно, угрожая стать чертой национального характера. Низшие угодничали перед вышестоящими на социальной лестнице, и так было на всех ее ступенях.

«Страна бесправия – так называли Бухару. Население было лишено каких-либо прав. Безграмотное и невежественное, забитое и загнанное по своим кишлакам, оно и не представляло, что у него могли быть какие-то права по шариату, так как казии (коранические судьи. – Е. Г.) решали все вопросы так, чтобы было выгодно только богатым людям. При дворе эмира были развиты подкуп и взяточничество. В конечном счете все это узаконенное взяточничество оплачивалось народом»[38].

Все три среднеазиатских ханства были во многом похожи одно на другое. Это были восточные деспотии, в которых общественная жизнь строго регламентировалась нормами религии, в данном случае мусульманской.

Низкий уровень экономического развития государственных объединений не разрушал родовых и племенных связей, скорее наоборот – консервировал их. Торговые отношения имели обменный характер и не способствовали формированию внутреннего рынка.

Как и тысячи лет назад в Средней Азии, верховный правитель был единственным собственником земли, которую он раздавал в пользование и владение местным феодалам и мечетям. Отсутствие частной собственности на землю тормозило прогресс в землепользовании: земледелец не был заинтересован в улучшении ее плодородия.

Отсутствие четко сформулированных норм землевладения, произвол властей и почти полное отсутствие договорных документов на землю привели к запутанности в земельно-водных отношениях. Такое положение сохранялось во всех ханствах до конца их существования.

В Средней Азии в середине XIX в. было всего 2 миллиона гектаров орошаемой земли. То есть примерно полгектара на человека. Если же учесть, что на этом клочке земли находились, кроме продовольственных культур, строения, технические культуры (шелковица, хлопчатник), кормовые травы, то получалось, что площадь орошенных земель была явно недостаточна для обеспечения населения питанием. В результате (при высоких темпах демографического роста) Средняя Азия была обречена на полуголодное существование и отсталость. Измученный налогами и трудовыми повинностями, принудительным рытьем арыков, дехканин был самым бесправным существом. Он прозябал в нищете, вел натуральное хозяйство. Крестьянская семья сама производила и перерабатывала сельскохозяйственное сырье, сама же потребляла конечный продукт. Притом следует признать, что неграмотный, забитый дехканин был прекрасным наследственным ирригатором. Его трудами во всех трех ханствах было создано сложное водное хозяйство, включавшее не только каналы порой стокилометровой длины и арыки (отводные протоки), но и разнообразные водорегулирующие и водосберегающие сооружения. Русский географ князь В.И. Масальский[39] писал: «При виде этих мощных потоков, несущих на многие десятки верст живительную влагу, невольно проникаешься уважением к народу, который при крайне скудных технических познаниях под палящими лучами туркестанского солнца, ценою неимоверного труда, избороздил всю страну сетью оросительных артерий»[40].

Господствующая религия оказывала тормозящее воздействие практически во всех сегментах общественной жизни, не исключая экономического. Ислам запрещает получать проценты на предоставленные в долг деньги. Поэтому в Азии не сложилась кредитно-денежная система, которая формирует банковский капитал. В Англии, например, как и в других странах Европы, кредитные учреждения стали развиваться в начале XVIII в. и дали толчок промышленной революции. В капиталистическом хозяйстве появилось новое явление – торговля деньгами, господство финансов над производством. Отсутствие ссудного капитала, то есть кредитов и кредитующих банков, приводит к застою в торговле и экономике. «Аллах разрешил торговлю и запретил риба» (ростовщичество). Исходя из этой нормы, мусульманские купцы вынуждены были прибегать к различным ухищрениям, чтобы обойти этот запрет и получить прибыль на вложенный капитал, что было чревато наказаниями: можно было потерять не только имущество, но и жизнь. Коранический запрет, однако, не предотвратил расслоение мусульманского общества на богатых и бедных, в том числе очень бедных, но нанес ущерб его экономическому росту.

Значительным фактором, обусловившим всесторонний застой Средней Азии, была ее оторванность от мирового рынка. Участие в мировом товарообмене является непременным условием развития экономики и индустриального производства. Три ханства Средней Азии остались в стороне от магистрального пути развития Запада. Начиная с XV в., то есть с возникновения Оттоманской империи, закрывшей средиземноморские порты, в связи с упразднением Великого шелкового пути и последовавших за этим Великих географических открытий, Средняя Азия оказалась еще более удаленной от внешних рынков и замкнутой в изолированном мире восточнофеодальных уделов и кочевых племен. Сотнями лет сохранялась одна и та же технология, одни и те же примитивные орудия производства. Властители и духовенство среднеазиатских ханств были фанатичными защитниками архаики во всех сферах жизни и производства.

* * *

Заканчивая краткий экскурс в историю Средней Азии, считаю полезным обратиться к свидетельствам очевидца, который проделал огромный путь через пустыни, побывал в Хивинском и Бухарском ханствах буквально накануне (1863) завоевания края русскими войсками. Венгерский востоковед Арминий Вамбери через 300 лет повторил подвиг (без преувеличения) Энтони Дженкинсона.

Весьма забавно, что автор уже упомянутого учебника «История Узбекистана» Ж. Рахимов называет Вамбери (как и других европейских путешественников) туристом: «Иностранные туристы, приезжавшие в эти государства (Хива, Бухара, Коканд. – Е. Г.) затем делились своими впечатлениями, поражаясь тому, как богата эта земля талантами»[41].

Надо было быть профессиональным разведчиком или ученым, к тому же иметь сильную склонность к экстриму, чтобы решиться путешествовать по Средней Азии в середине XIX в. Туризм в Европе уже входил в моду, но ни одному европейскому обывателю не могло прийти в голову отправиться в туристическую прогулку в те края. «Необходимо отметить, – пишет В.А. Ромодин, автор предисловия к новейшему изданию книги А. Вамбери «Путешествие по Средней Азии», – что в Западной Европе и России накануне путешествия А. Вамбери ходили страшные, отпугивающие слухи о Средней Азии. В мировой прессе еще не улеглись страсти вокруг казни в Бухаре двух англичан, Стоддарта и Конолли. Насильственная смерть окружала имена этих британских эмиссаров ореолом «христианских мучеников»[42].

Кроме названных выше британских «туристов» в Бухаре приблизительно в то же время обезглавили еще одного английского «туриста» – Муркрофта, так что безопасности ради «турист» Вамбери путешествовал под видом оборванного турецкого «дервиша» Решида, благо прекрасно знал турецкий, персидский и арабский языки. Кстати, его предшественником, тоже решившимся на опасный маскарад, был барон П.И. Демезон[43], тюрколог и преподаватель тюркских языков. Турист Демезон совершил в 1834 г. путешествие в Бухару под именем татарского муллы Джафара. Если бы русского и венгерского ученых разоблачили, их ждала бы жестокая казнь.

Арминий Вамбери стартовал из Тегерана, в то время достаточно цивилизованного (по восточным меркам) города. Он попросил принять его в компанию дервишей-паломников, побывавших до того в Мекке, которые с караваном отправились в Хиву и Бухару. Новые компаньоны новоиспеченного пилигрима честно предупредили: «…дороги в Туркестане не так удобны и безопасны, как в Персии и Турции, на наших дорогах часто неделями не бывает ни крова, ни хлеба, ни питьевой воды, к тому же приходится опасаться, что ты будешь заживо погребен песчаными бурями»[44]. И Вамбери примкнул к очень большому и вооруженному каравану, потому что только большой караван (много верблюдов, много людей) имел шанс дойти до цели.

В пути Вамбери узнал, как туркмены, главным образом, да и не только они, захватывают людей и делают их невольниками: «Представьте себе чувства перса, пусть даже последнего бедняка, когда его во время ночного налета вырывают из родного семейства и доставляют сюда (Гёмюш-Тепе. – Е. Г.), зачастую еще и израненного. Взамен его одежды ему дают старые лохмотья, прикрывающие только определенные части тела, и, обремененный тяжелыми цепями, растирающими лодыжки, причиняющими чудовищную боль при каждом шаге, должен провести первые дни, а бывает, и недели своей жизни в плену, получая самую скудную пищу. Во избежание попытки к побегу на ночь ему надевают на шею караборга, железное кольцо, прикрепленное цепью к большому столбу, так что бряцание цепью выдает его малейшее движение. Его муки кончаются лишь тогда, когда его выкупают родные или если его отправляют на продажу в Хиву или Бухару»[45].

Туркмены захватывали в плен, продавали в рабство, грабили не только неверных (христиан), еретиков (персов-шиитов), но и любого, у кого было хоть какое-то достояние: «.он (кокандский мулла. – Е. Г.) доверился показному религиозному рвению, и, когда он однажды отошел на несколько шагов от каравана, на него напали два туркмена и похитили все его деньги, все его добро., так он и вернулся к каравану: полуголый и ошеломленный случившимся»[46]. Вамбери пытался урезонить одного из грабителей, объяснить постыдность его поступка, тот ничего не мог понять: «Если у вас (в Турции. – Е. Г.) не разрешен грабеж, то чем же тогда живут люди?»[47] Эти люди не знали другого способа существования.

Вамбери ехал на своем верблюде в составе очень большого каравана, но о полной безопасности не могло быть и речи: «До сих пор было неизвестно, по которой из трех дорог пойдет наш караван. Утаивание плана здесь, где в любую минуту можно ожидать нападения, было крайне необходимо… Керванбаши сказал мне. чтобы мы по возможности избегали громко говорить и кричать днем и ночью, что отныне каждый должен печь хлеб до захода солнца, так как здесь нельзя ночью разжигать огонь, чтобы не выдать врагу местонахождение»[48]. Очень похоже на передвижение туристов по гостеприимной стране.

Наконец наш «турист» добирается до Хивы и попадает в общество местных мудрецов: «Не меньше мучили меня ученые мужи, а именно улемы города Хивы. Эти господа, всему на свете предпочитавшие Турцию и Константинополь, хотели от меня, как главного представителя турецко-исламской учености, услышать разъяснения многих меселе (религиозных вопросов). Упрямые узбеки в своих огромных тюрбанах вгоняли меня в пот, когда начинали беседу о предписаниях, как надо мыть руки, ноги, лоб и затылок, как по заповедям религии надо сидеть, ходить, лежать, спать и т. д. Султан (Турции. – Е. Г.) (как признанный преемник Мухаммеда) и его приближенные считаются в Хиве образцом в исполнении всех этих важных законов»[49]. Типичный научный симпозиум.

Удалось автору повидать государя: «Хан носит такую же тяжелую баранью шапку, такие же неуклюжие сапоги с холщовыми портянками в несколько локтей длины, такие же ситцевые или шелковые халаты на вате, как и его подданные; он так же страшно потеет в этом сибирском наряде при гнетущей июльской жаре, как и они. В целом участь правителя Хорезма столь же малозавидна, сколь и остальных восточных правителей. В стране, где в порядке вещей грабеж и убийства, анархия и беззаконие, личность правителя из-за панического страха внушает что угодно, только не любовь»[50].

Вамбери оказался свидетелем обыденных сцен, и сегодня поражающих небывалой жестокостью. Воины хана Хивы захватили туркменских разбойников, уничтоживших хивинский караван. Хан вынес свой приговор: «Их уже разделили на две группы: на тех, кто не достиг 40 лет и кого еще можно было продать в рабство или подарить, и тех, кто по положению или по возрасту считался аксакалом (седобородым) или предводителем рода и кто должен был понести наказание, объявленное ханом. В то время как нескольких пленных уводили на виселицу или на плаху, я увидел совсем рядом, что восемь стариков по знаку палача легли на землю лицом кверху. Им связали руки и ноги, и палач выкалывал всем подряд оба глаза, становясь каждому коленом на грудь и после каждой операции вытирая окровавленный нож о белую бороду ослепленного старца. Какая это жестокая сцена, когда после ужасного акта жертвы, освобожденные от веревок, хотели встать, ощупью помогая себе руками! Некоторые стукались головой, многие бессильно падали на землю, испуская глухие стоны: воспоминание об этом, пока я жив, будет приводить меня в дрожь. В Хиве, как и по всей Средней Азии, не знают, в чем состоит жестокость; такое действие считается совершенно естественным, потому что не противоречит обычаям, законам, религии»[51]. И это не выдумка, а свидетельство очевидца.

Наконец «турист» добирается до Бухары: «Нищета улиц и домов намного превосходит бедность, скрывающуюся за самыми жалкими жилищами персидских городов, а пыль по колено в «благородной» Бухаре произвела на меня совсем неблагородное впечатление»[52].

Вамбери разглядел суть знаменитой набожности Бухары и ее жителей:

«В Бухаре важна прежде всего внешняя форма. В каждом городе есть свой раис (блюститель веры), который, проходя по улицам и площадям со своим дере (плеть-четыреххвостка), проверяет знание религии и отправляет невежд, будь то даже 60-летние старцы, на 1 – 14 дней в школу, а в час молитвы гонит всех в мечеть. Учится ли старик в школе или спит там, молятся ли люди в мечетях или думают о делах, это никого не касается..

Малейшее проявление радости и веселья изгоняется отовсюду… Шпионы эмира проникают даже в святилище семьи, и горе тому, кто обвиняется в проступках против религии или авторитета эмира.

Ввоз предметов роскоши и прочих дорогих товаров запрещен, так же как пышность домов и одежд»[53].

Как и в Хиве, наш «турист» нашел в Бухаре невольничий рынок: «Согласно предписаниям религии, только неверных можно продавать в рабство. Однако лицемерная Бухара не считается с этим, и кроме персов-шиитов, объявленных неверными, в рабство обращают многих суннитских единоверцев, избиениями и пытками вынуждая их выдавать себя за шиитов»[54].

Если официальная Хива и Бухара у Вамбери оставили самое неблагоприятное впечатление, то «дети степей» (нетуркмены) пришлись ему по душе: «Здесь, в Чичакту, я в последний раз видел узбекских кочевников и откровенно признаюсь, что с большим сожалением простился с этими честными, простодушными людьми»[55].

Первое издание книги А. Вамбери на английском языке увидело свет в 1864 г., а уже на следующий год этот замечательный труд был издан на русском – так внимательно в то время в России следили за тем, что происходит в регионе. Тем более что автор уделил место (небольшое) рассказу о русском присутствии в Средней Азии! Он рассказывает, как русские пресекли морское пиратство на Каспийском море, о том, что товары из России вытесняют английские на рынках Хивы и Бухары, и, наконец, о реальном русском влиянии: «В то время, когда Вамбери находился в Бухаре, там, в подземной тюрьме томились три европейца: «Это те три итальянца, которые были арестованы в то время, когда я был в Бухаре, и которые позже, лишившись всего, что у них было, спасли жизнь лишь благодаря содействию русского правительства»[56].

Приходится признать, что за 300 лет в том краю мало что изменилось: кажется, что Дженкинсон и Вамбери были современниками. И уж о каких туристах можно было говорить!

Подготовка присоединения Средней Азии

Торговые связи Руси со Средней Азией возникли, очевидно, тысячу лет назад (судя по найденным археологами монетам и другим артефактам), однако в течение долгого времени эти связи были не только нерегулярными, но и непрочными.

По-настоящему регионом (включая бассейн Каспия) заинтересовались в России при Петре I. Его интересовали, во-первых, слухи о месторождениях золота где-то в устье Амударьи, а во-вторых, возможность установить речной торговый путь в Индию, считавшуюся «страной чудес». Ради этих целей в 1717 г. отправился в Хиву отряд князя А. Бековича-Черкасского, который дальше Хивы не продвинулся и ничего не разведал, так как был уничтожен хивинцами. После этого трагического события в Петербурге забыли о Средней Азии.

А дальше произошли события, имевшие непредвиденные последствия. Востоковед Гиршфельд пишет:

«Принятие в 1732 г. по просьбе Абул-Хаир-хана в подданство малой киргизской орды (младшего казахского жуза. – Е. Г.) снова вовлекает Россию в дела Средней Азии.

Вслед за малой ордой приняла подданство России и средняя киргизская орда (средний казахский жуз. – Е. Г.) с ее ханом Шемякой, кочевавшим в восточной половине тургайской части нынешней Акмолинской области.

С этого времени Россия опять начинает двигаться в Среднюю Азию, но уже не через туркменские степи, как предполагал Петр, а через Зауралье.

Принимая в подданство малую орду, Императрица Анна Иоанновна предполагала, что этим она достигнет некоторого успокоения на восточных границах государства, подвергавшихся набегам киргизов. Русскому правительству совершенно не было известно, что Абул-Хаир-хана побуждали просить нашего подданства только его личные расчеты, а не желания киргизов, почему и оказалось впоследствии, что желаемого спокойствия на наших восточных границах мы принятием в подданство киргизов не достигли. Без надлежащей подготовки, не зная ни обычаев, ни взаимных отношений наших новых подданных, мы не могли и не умели упрочить наше влияние в степи.

Вместо охранения границ наши киргизы делали на них набеги и настолько разоряли пограничное население, что для охраны восточных границ от своих же новых подданных приходилось возводить целый ряд укреплений и устраивать так называемые линии (линии укреплений. – Е. Г.).

Кроме того, принятие в подданство киргизских орд дало возможность вмешиваться в наши дела в киргизской степи Хивинскому ханству, так как происходящие из киргизских родов ханы принимали живое участие во всех родовых распрях.

Начало XIX столетия не внесло никаких существенных перемен в отношения наши к Хиве. Хива сделалась скоро рынком, где продавались русские невольники, ценившиеся особо дорого, как рабочая сила.

В 1822 г. была сделана попытка мирного разрешения вопроса о положении наших пленных. Но попытка эта не привела ни к чему. Ни Бухара, ни Хива не отозвались на нее и не прислали своих уполномоченных для совместного разрешения поднятых вопросов»[57].

Похоже вели себя правитель Кокандского ханства и его приближенные: всячески восстанавливали кочевников против России и русских, создавали из обитателей степей разбойничьи шайки, грабившие русские и бухарские караваны, казахов – российских подданных облагали налогами в пользу Кокандского ханства, уводили в рабство торговцев и их помощников. Поэтому приходилось усиливать охрану караванов, продлевать укрепленные линии, строить новые крепости.

По мере развития российской промышленности и торговли значение товарообмена с кочевниками и среднеазиатскими ханствами постоянно росло. Кочевники владели большими табунами лошадей и стадами овец и коз, а потому могли поставлять в Россию кожи, овечьи шкуры, козий пух, сало. Ханства вывозили бумагу, хлопчатобумажные ткани, сухофрукты, шелк, пряности и т. п. А Россия везла в казахскую степь и Среднюю Азию продукцию своих заводов и фабрик, которых с каждым годом становилось все больше.

В начале 30-х гг. XIX в. в Средней Азии, которая еще недавно Петербургу казалась надежным и обеспеченным рынком сбыта русских промышленных товаров, появился чрезвычайно опасный и опытный конкурент – Британия. Англичане заканчивали захват и освоение Индии и начинали искать новые рынки в соседних азиатских государствах – Афганистане, Иране, Бухаре, Коканде, Хиве.

«Можно смело сказать, – писал Ф. Энгельс, – что до афганской войны и до завоевания Синда и Пенджаба английская торговля с внутренней Азией почти равнялась нулю. Теперь дело обстоит иначе. Острая необходимость беспрерывного расширения торговли – этот fatum, который, словно привидение, преследует современную Англию. эта неумолимая необходимость принуждает английскую торговлю наступать на Внутреннюю Азию одновременно с двух сторон: с Инда и Черного моря»[58].

Первым английским разведчиком в Средней Азии был Мир Иззет Улла, проехавший по Ферганской долине и Бухарскому эмирату в 1812–1813 гг. Позже – Муркфорт (1823 г. – Бухара; 1826 г. – Афганистан); Бёрнс, трижды посетивший Бухару (с 1831 г.); Гиникбергер (1832 г. – Афганистан, Бухара); Вейберг (1838 г. – Хива); Конолли и Стоддарт (1838 г. – Бухара); Аббот и Шекспир (1839–1840 гг. – Хива, Бухара, Коканд); Конолли (1840 г. – Коканд, Бухара); Вольф (1844 г. – Бухара). С 1844 г. в Среднюю Азию вместо разведчиков-англичан стали засылать разведчиков-индийцев, появлявшихся под видом купцов. По-видимому, это было вызвано казнями английских разведчиков Вейберга, Стоддарта, Шекспира и Конолли в Бухаре[59].

К 1816 г. Великобритании удалось вытеснить Россию с афганского рынка, к 1829 г. она добилась резкого ослабления российского влияния в Персии, Индия была потеряна для России окончательно, наступил черед ханств Средней Азии.

Английские эмиссары стремились воздействовать прежде всего на умы правителей ханств, используя большой арсенал средств и доводов. Делались попытки создать на восточном побережье Каспийского моря британские опорные пункты. Такие же пункты предполагалось основать в верховьях Амударьи и Сырдарьи. Ханов упорно настраивали против России, требовали от них пропустить через их территории англо-афганские отряды, которые могли бы атаковать русские укрепления. Ханов подкупали, навязывали им своих или турецких военных инструкторов, поставляли оружие.

Вот, например, что делал и как вел себя в Хиве в 1840 г. капитан Джеймс Аббот. Во время встречи с хивинским ханом Аллакули капитан стремился втянуть Хиву в орбиту британской политики и обострить ее и без того плохие отношения с соседями. Аббот пытался организовать совместное хивино-кокандское выступление против Бухары для освобождения задержанного там полковника Стоддарта, угрожая в противном случае «ввести британскую армию» в Среднюю Азию.

Заморский гость занимался и разведкой. По его настоянию Аллакули распорядился предоставить капитану «всю важную информацию относительно пограничных войск». Британский разведчик завербовал несколько хивинцев, которые собирали для него нужную ему информацию, и по многим вопросам он был осведомлен лучше ханского правительства. Особый интерес вызывали у него действия России в Средней Азии. Он стремился подготовить договор о союзе между ханством и Великобританией, запугивая хивинцев «русской угрозой».

Англичане не брезговали враньем и жульническими приемами в торговле, что в российских газетах в XIX в. называли «пронырством». Тот же Аббот в своих беседах с мусульманскими авторитетами Хивы доказывал, что «русские – неверные, кяфиры», тогда как англичане – чуть ли не потомки пророка Мухаммеда и, уж во всяком случае, не знают о существовании таких запретных для мусульман животных, как свинья. Он был уверен, что никто не уличит его во лжи: его собеседники, не имевшие представления о внешнем мире, не могли знать, что бекон с яичницей – традиционное блюдо англичан, которое подают на завтрак. В результате хан предоставил британцу, «не ведавшему о существовании запретного животного», отряд и несколько орудий для укрепления берегов Мангышлака[60].

Используя жульнический демпинг, британцы вытесняли с рынков Средней Азии русские товары. Сначала они продавали свои товары по очень низким ценам. Местные покупатели быстро раскупали их и уже не обращали внимания на более дорогие предметы русской торговли. Вытеснив таким образом русских конкурентов, англичане резко повышали цены на изделия своей промышленности. Этот прием они повторяли не один раз и повсеместно. Все эти «пронырства» дали основание русскому публицисту Г. Каменскому издать большую статью под характерным заголовком: «Англия – страшный соперник России в торговле и промышленности»[61].

Конкретные действия англичан, направленные против русских в Средней Азии, сопровождались мощной пропагандистской кампанией в британской печати.

Притом что британская политика в Средней Азии была активно наступательной, добиться крупных успехов англичанам не удалось. Причин было несколько. В ханствах сложилось стойкое мнение: «Англичане никогда не приходят в какую-либо часть Азии без особых целей и, в конце концов, становятся ее хозяевами»[62]. В среднеазиатских ханствах хорошо знали, как шаг за шагом Англия продвигалась в глубь Индии, захватывая одно княжество за другим.

Против Англии работала ее собственная двойственная политика. Британские эмиссары, с одной стороны, стремились расположить к себе, например, эмира Бухары, а с другой – поддерживали наступление афганцев на бекства Южного Туркестана, населенные узбеками и таджиками и входившие ранее в состав Бухарского эмирата. Для Бухары к тому же отношения с Россией были предпочтительнее. Бухарские купцы с большой прибылью сбывали на российских рынках сельскохозяйственную продукцию. Немало извлекал из этих торговых операций и главный купец Бухары – сам эмир. Бухарское ханство постоянно нуждалось в металлических и текстильных изделиях, которые доставлялись из Российской империи.

Представляя себе масштаб угрозы, какую несла Российскому государству военная, политическая и торговая экспансия Великобритании в Средней Азии, русские политики и предприниматели не сидели сложа руки. В Оренбурге и Омске формировались торговые караваны, направлявшиеся в ханства. Вместе с караванами правительство посылало образованных офицеров и горных инженеров, в задачи которых входил сбор всесторонней информации о путях передвижения, судоходных реках, полезных ископаемых, особенно драгоценных металлах и камнях, об экономике и внутриполитическом состоянии того или иного ханства и т. п. Строго говоря, русские специалисты собирали те же сведения, которыми интересовались британские эмиссары. Несомненно, русские вели и военную разведку. Как и англичане, посланцы Российского Императора в пути по среднеазиатским степям и пустыням рисковали головой.

Характерна в этом отношении ситуация, в которой в 1839 г. оказался известный русский путешественник, геолог, писатель и дипломат Егор Петрович Ковалевский.

В составе бухарского каравана геологи Е.П. Ковалевский, А.Р. Гернгросс и переводчик В.В. Григорьев (впоследствии крупный отечественный ориенталист) поздней осенью 1839 г. тронулись в путь из «азиатской столицы» России Оренбурга. В середине ноября они попали в район межплеменных столкновений кочевников-казахов. Им грозила незавидная участь быть проданными в рабство в Хиву. Бросив свои вещи, русские геологи вырвались из окружения враждебных кочевников и, проскакав 300 верст почти без остановки, на третьи сутки достигли российского укрепления Сырдарьинской линии.

Такие русские путешественники, как Е.П. Ковалевский и Я.В. Ханыков, оставили квалифицированные описания виденных, а порой изученных местностей Средней Азии, дорог, рек, горных хребтов, не потерявшие научной ценности по сей день. Я.В. Ханыков, большой знаток Средней Азии, написал подробную «Пояснительную записку к карте Аральского моря», а затем направил на имя Императора Николая I рапорт злободневного содержания: «Настоящее политическое значение Средней Азии (с точки зрения англо-русского соперничества)». Рапорт изобиловал цифрами, характеризовавшими состояние русской торговли в ханствах в сравнении с торговлей британской.

Российские предприниматели требовали от правительства содействия в организации акционерных обществ, создании опорных пунктов на восточном берегу Каспия, открытия судоходства на Амударье, обеспечения безопасности русской торговли в ханствах и равных для русских купцов прав с местными торговцами на рынках Бухары, Коканда и Хивы.

Ради поддержки российской промышленности и торговли правительство империи пыталось установить с ханствами дипломатические отношения и обменяться полномочными представителями. Как пример можно привести перечень пожеланий российской стороны к хивинскому хану: 1) не вести против России враждебных действий и не потворствовать им с чьей-либо стороны; 2) отказаться от претензий на суверенитет над русско-подданными казахами и туркменами; 3) не допускать укрывательства мятежников и выдавать их; 4) не препятствовать транзитной караванной торговле; 5) прекратить сбор пошлин на Сырдарье и уничтожить местные укрепления; 6) не мешать русским купцам приезжать в ханства и уравнять их в правах с хивинцами; 7) предоставить России право свободного судоходства на Амударье; 8) допустить постоянного агента Российской империи в ханство; 9) уважительно относиться к требованиям этого агента; 10) признавать его непременным посредником в раздорах с соседями; 11) без его совета не заключать условий с какими-либо народами; 12) при смерти в Хиве кого-либо из русских подданных передавать агенту его имущество; 13) обеспечить безопасность агента и всех российских и бухарских торговцев[63].

Это были, так сказать, типовые требования, предъявляемые на переговорах со всеми среднеазиатскими владетелями. Надо признать, что пункты 10 и 11 имели в виду отказ ханства от суверенитета и признание вассальной зависимости от России, но таковы были реалии времени: британские соперники добивались того же.

Крымская война стала пунктом решительных перемен в отношениях России с государствами Средней Азии.

Поражение России в европейской войне понизило ее статус на международной сцене – высокомерные победители перестали считать ее первоклассной державой. Анализируя результаты Крымской войны, К. Маркс в своем «Конспекте книги Бакунина «Государственность и анархия» писал: «Итак, для Российской империи путь в Европу закрыт. Но если закрыт путь северозападный, то остаются южный и юго-восточный: Бухара, Персия, Афганистан, Ост-Индия, наконец, Константинополь»[64]. Однако «основоположник» излишне оптимистично оценивал российские перспективы на азиатском направлении: Афганистан, Константинополь, тем более Ост-Индия были заблокированы «страшным врагом». Оставалась Средняя Азия.

Экспансия в Среднюю Азию, развитие экономических связей с другими странами Востока, с точки зрения правящих кругов России, давали возможность восстановить пошатнувшийся военно-политический престиж и создать предпосылки для активного противодействия основному сопернику – Великобритании. Тема продвижения в Средней Азии стала почти постоянной на страницах русской периодической печати, отмечались успехи и неудачи в экономических связях России с ханствами. Востоковед В.В. Григорьев в 1856 г. писал: «Не Россия торгует с Внутренней Азией, а Внутренняя Азия торгует с Россией, ибо покупают и продают товары и в Азии и в Российской империи, как правило, азиатские торговцы, почему и почти без раздела достаются и купеческие барыши этой торговли. Причины этого в препятствиях, противопоставляемых торговле русских (и вообще христианских) купцов общеизвестным неустройством и еще более правительствами среднеазиатских владений, тогда как наше (правительство. – Е. Г.) покровительствует торговле азиатцев в России. Пока над Внутренней Азией будут тяготеть теперешние беспорядки и варварская дикость, естественно порождающие бедность и апатию, значительное развитие торговли с ней положительно невозможно.»

Единственный выход для Внутренней Азии Григорьев видел в переходе ее «под владычество какой-либо христианской державы, которая бы, водворив там порядок и безопасность, внушала обитателям Аму и Сыра желание воспользоваться их естественными средствами к улучшению собственного и соседей их благосостояния. Тогда может пойти речь и о торговле России со странами к юго-востоку от Внутренней Азии; до тех пор, пока эта последняя будет оставаться тем же, чем она есть, – всякое рассуждение об этом будет праздной, совершенно бесплодной болтовней»[65].

Григорьев был умным человеком, и взгляд его на предмет публичной дискуссии был трезвым. Свои заметки он писал сразу по окончании неудачной для России войны, а потому, будучи человеком государственным (все еще существовала николаевская цензура к тому же), он осторожно писал о «владычестве какой-либо христианской державы», имея в виду, конечно, Россию. Альтернативой могло быть «владычество» Англии, но тогда России в тех краях делать было бы нечего.

Русских фабрикантов интересовали среднеазиатские ханства как рынки сырья. Крупный текстильный фабрикант А. Шипов указывал на важное значение хлопчатобумажной промышленности в экономической жизни России, а также на роль Средней Азии как потенциального источника сырья. Шипов приводил в пример Великобританию, начавшую выращивать хлопчатник в Индии и Австралии, чтобы ослабить зависимость от ввоза американского хлопка.

С откровенным призывом решительно действовать в Средней Азии выступил в печати наместник Кавказа, пленивший, кстати, Шамиля, князь А.И. Барятинский. Будущий фельдмаршал, человек близко стоявший к царской фамилии, предложил проложить железную дорогу между двумя морями – Каспием и Аралом. В связи с захватом британскими войсками иранского порта Бушир наместник Кавказа предлагал усилить военную флотилию на Каспийском море, укрепить Бакинский и Петровский порты, занять какой-либо пункт на восточном берегу Каспия, чтобы открыть путь к Аральскому морю и таким образом создать предпосылки для организации судоходства по Сырдарье. В военных кругах России понимали, что Средняя Азия может быть прекрасным плацдармом, с которого удобно было угрожать вторжением в Индию. Идея по своей сути была химерической, практически невыполнимой, но для впечатлительных островитян могла бы стать ночным кошмаром.

Конец 50-х – начало 60-х гг. XIX в. прошли в России под знаком обсуждения не только актуальнейшего крестьянского вопроса, но и, может быть, менее значительного для русского общества, но очень существенного для правительства вопроса среднеазиатского. «Англичанка гадит» – такова была крылатая фраза, перелетавшая из газеты в газету. Полемическую активность российских газет и журналов не могли не заметить на Британских островах и не могли не понять, что Россия собирается взять реванш за поражение в Восточной (так в Англии называли Крымскую войну) войне. С этого времени начинается англо-русская гонка за господство в Средней Азии.

Британия улучшила свои отношения с Афганистаном, готовя его как плацдарм для наступления на Бухару. Оснащенный английским оружием афганский эмир Дост-Мухаммед начал завоевание бухарских земель на левом берегу Амударьи. В среднеазиатские ханства систематически засылались английские агенты, прошедшие школу разведчиков в Индии. Британские агенты пытались поднять против России казахские племена, но успеха не добились. Планы захвата среднеазиатских рынков обсуждались в британском парламенте. Так при обсуждении проблемы весной 1858 г. один из депутатов заявил: «Ничего не может быть более важного для нашего политического господства, чем развитие нашей торговли со Средней Азией, и ничего нет легче, чем расширить ее безгранично. Осуществляя это, мы обогатимся сами и цивилизуем Среднюю Азию.» Вскоре в палате общин был создан специальный комитет для продвижения английской торговли в среднеазиатских ханствах»[66].

В Петербурге понимали, что необходимо торопиться и идти в Средней Азии на решительные меры, но мешали разнообразные отвлекающие факторы, хотя бы незавершенная война на Кавказе. К тому же после поражения в Крыму российское дипломатическое ведомство проявляло сугубую осторожность, опасаясь враждебной реакции Европы. Власти на местах, то есть в Оренбурге и Омске, лучше знавшие обстановку на их южных границах, подталкивали центр к принятию радикальных мер.

В 1858 г. командир Оренбургского корпуса и оренбургский генерал-губернатор А.А. Катенин настаивал на проведении «твердой политики». Совершив инспекционную поездку по Оренбургской (Сырдарьинской) линии укреплений, он направил в Петербург множество документов, из которых в Главном штабе составили «Извлечение». Катенин подчеркивал слабость политического влияния Российской империи в среднеазиатских ханствах, наглядно проявлявшуюся при переговорах в Хиве. «Не только путешественники, но даже торговцы наши не могут показаться в эти владения, не опасаясь насилия и даже смерти; самые справедливые требования наши принимаются с грубостью и высокомерием», – писал он[67].

Катенин настаивал на соединении Сырдарьинской и Сибирской линий, создании Каспийско-Аральской флотилии (точнее, двух флотилий), захвате кокандских крепостей Джулека, Яны-Кургана, Туркестана и Ташкента – «средоточие всей торговли Средней Азии» (с Кокандским ханством отношения были почти постоянно враждебные). Затем он рассчитывал подчинить и Бухарское ханство. Для этого он намечал два пути: военный (наступление русских войск из Ташкента на Бухару) и экономический (полное прекращение русской торговли с ханством). Все расходы окупятся полученными преимуществами. Предложения Катенина основывались на исследованиях и выводах специальной комиссии, созданной им в Оренбурге.

В Петербурге были одобрены лишь некоторые из предложений Катенина, такие как усиление Аральской флотилии и постройки лишь одного нового укрепления. Наступательные действия в отношении Кокандского ханства были отвергнуты. Россия была не готова к военным походам за тысячи верст от европейской части, в степях и пустынях, тем более что назревал конфликт между Францией и Австрией, могущий обернуться новой европейской войной. Однако власти Оренбурга продолжали вести исследовательские и разведывательные мероприятия. Точно такие же мероприятия и практически в тех же местах проводили англичане.

В течение 1861–1863 гг. в околоправительственных кругах при постоянном понуждении со стороны менявшихся Оренбургского и Сибирского генерал-губернаторов обсуждался вопрос о наступлении в глубь Среднеазиатского региона. В 1861 г. военным министром был назначен Д.А. Милютин. В отличие от своего предшественника Сухозанета Милютин был энергичным человеком, к тому же хорошо знавшим нужды развивающейся промышленности России. При Милютине Военное министерство более настойчиво проводило собственную линию в решении государственных дел. Военные круги все более склонялись к завоеванию среднеазиатских ханств, тогда как Министерство иностранных дел предпочитало добиваться предоставления Российской империи политических и экономических привилегий в регионе при помощи дипломатических переговоров. А военные уже нацелились на Туркестан и Ташкент.

Готовясь к наступательным действиям, российское правительство учитывало внутреннюю обстановку в Кокандском ханстве, где обострялась межфеодальная и межплеменная борьба. Возмущенные новым налогообложением кочевники-казахи осадили Ташкент, в Ферганской долине восстало племя кипчаков. Хан Худояр был вынужден бежать в Маргилан.

В конце 1862 г. обстановка в Средней Азии серьезно беспокоила российское правительство. Стало известно, что англичане произвели необходимые приготовления к открытию судоходства по Амударье. Милютин по этому поводу писал: «Мы должны во что бы то ни стало противодействовать этому покушению». Правительственная машина прибавляла обороты.

Помогли все те же англичане. В связи с восстанием 1863 г. в Польше во французской и британской печати началась долговременная, настойчивая кампания против России. Как всегда это бывало, инициаторы русофобской кампании добились результатов, противоположных ожидаемым: нерешительный и невоинственный Император Александр II принял сторону своих решительных советников из военного ведомства. Д.А. Милютин подготовил доклад о наступательных действиях в Средней Азии, 20 декабря 1863 г. этот доклад был утвержден царем и стал программой действий в Средней Азии.

Императорский указ от 20 декабря 1863 г. знаменовал начало нового этапа во внешней политике России в Средней Азии. К концу 1863 г. фактически был завершен период разведывательных экспедиций, дипломатических переговоров, случайных военных походов против того или иного города, той или иной среднеазиатской крепости. В 1864 г. началось планомерное проникновение российских войск в сердце Средней Азии. К 1864 г. ближайшей целью военных было занятие линии Сузак – Аулие-Ата, а конечной и важнейшей целью – включение в состав Российской империи Ташкента и Туркестана, заключение выгодных договоров с правителями среднеазиатских ханств и укрепление в них российского влияния.

Взятие Ташкента

Колониальные империи создавались отнюдь не по каким-либо заранее продуманным и хорошо просчитанным планам – таких планов не имели не только умом непостижимая Россия, но и рассудочный Запад. Так было в древнеримские времена, и точно так же в XIX в., весьма просвещенном и рациональном. Имперские границы в Новое время раздвигали те конкистадоры, что находились вблизи этих границ, причем чаще всего без соизволения центральных властей; более того, власти, хорошо знавшие и свое международное положение, и свое финансовое состояние, категорически не желали расширения имперской территории, однако бывали вынужденными принимать территориальные приращения.

Самым своевольным, самым неподконтрольным российским конкистадором был Михаил Григорьевич Черняев. Среди главных строителей поздней Российской империи он был самой неоднозначной, самой противоречивой и, пожалуй, самой одиозной фигурой. Известный военный публицист А.Е. Снесарев писал так: «Разницы между Ермаком и Черняевым нет никакой. Как и в более ранние времена, правительство принимало или очень слабое, или очень запоздалое участие в событиях. Немалую роль в качестве повода (колониальной экспансии. – Е. Г.) играло честолюбие Черняевых, Скобелевых и т. п.»[68]. Во второй половине XIX в. на просторах Средней Азии Михаил Григорьевич Черняев возродил традиции лихих новгородских ушкуйников и казацкой вольницы XVI–XVII вв. В одном из писем своему единомышленнику (на этот раз то был фельдмаршал А.И. Барятинский) М.Г. Черняев писал: «Замечательный факт в истории распространения нашего владычества. что все наше движение от Урала и Иртыша до подножия Гималаев и Тянь-Шаня сделано по инициативе местных ведомств при хроническом противодействии центрального правительства»[69]. То было правдой, но лишь отчасти.

На долю М.Г. Черняева выпало начать и завершить героический период (около двух десятилетий) завоевания и освоения Русского Туркестана. Самым же главным делом его жизни было взятие штурмом с очень небольшими силами самого большого города Средней Азии Ташкента, ставшего столицей Русского Туркестана. Это случилось в 1865 г., когда Михаилу Григорьевичу было 37 лет. То была его самая большая и последняя победа, хотя он еще долго вел активную и очень разнообразную жизнь. Но по порядку.

Хотя торговля Руси – России с ханствами Средней Азии велась с незапамятных времен, этот регион до середины XIX в. привлекал лишь очень незначительное внимание российского правительства – русская внешняя политика, военная экспансия в том числе, была ориентирована главным образом на запад, юг, восток, но не на юго-восток. Все границы Российской империи, кроме среднеазиатских, всегда бывали делимитированы, только на огромных просторах казахских степей государственная граница была весьма условной и определялась «не иначе как умственной линией, которой направление будет описано самым неопределенным образом», как сообщал А. Левшин в своем сочинении «Описание киргиз-казачьих или киргиз-кайсацких орд и степей»[70].

Отсутствие четко обозначенной границы везде и всегда бывало причиной территориальных споров и вооруженных столкновений, не могла быть исключением пограничная неопределенность между Российской империей и среднеазиатскими ханствами, задержавшимися в своем развитии по крайней мере на полтысячи лет.

«Пользуясь отсутствием определенной охраняемой границы, – свидетельствует самый авторитетный советский исследователь вопроса Н.А. Халфин, – кокандские отряды вторгались в кочевья этих племен, собирали с них дань, отбирали скот, подстрекали к выступлениям против Российской империи. Царские войска в свою очередь предпринимали эпизодические походы против кокандских укреплений, разрушали их и возвращались снова на свои базы – укрепление Верное и форт Перовский»[71].

Судя по всему, кокандское «руководство» уверовало, что Россия в своем технико-экономическом развитии недалеко ушла от Коканда, тем более что до Коканда не могла не дойти информация о поражении России в Крымской войне, прежде всего от Турции – одной из участниц антироссийской коалиции. Такое убеждение наверняка владело умами тех, кто принимал в Коканде ответственные решения, о чем говорит авторитетное заключение знатока проблемы: «Регулярной армии в Коканде не существует. Артиллерия у кокандцев есть; но она так дурна, что едва ли можно назвать ее этим именем»[72].

Кокандских правителей и военачальников искушала также, видимо, малочисленность русских войск, размещенных в фортах укрепленных линий, и вместе с тем вдохновляла многочисленность своего воинства. Существовал еще один фактор, ослаблявший среднеазиатские ханства в их противостоянии России: непрекращавшиеся междоусобицы. Причем мусульманские владетели, считавшиеся хранителями истинной веры, уничтожали и разоряли правоверных мусульман в завоеванных городах и кишлаках, как если бы те были неверными. Неоправданная жестокость по отношению к врагам-единоверцам была характерной чертой вооруженных столкновений между ханствами.

Крымское поражение имело многочисленные и разнообразные последствия для российского общества; одно из них – горькое разочарование в просвещенной Европе, еще недавно бывшей такой близкой сердцу всякого цивилизованного россиянина. Объединившись с извечным врагом России Османской империей, великие европейские державы не только предали русских европейцев, но и указали России ее место в мире, которое они же ей отвели. Русское общество находилось в шоке и пыталось переосмыслить свое отношение к Западу. «Не в Европе будущее России: к Азии должна она обратить свои взоры, – утверждал генерал-майор Генерального штаба И.Ф. Бларамберг в январе 1856 г. – Блистательное развитие (особенно в последние 30 лет) и постоянное с году на год увеличение числа отечественных фабрик и мануфактур, потребляющих наши же сырые произведения, требуют новых путей сбыту; а так как европейские рынки заперты для мануфактурных произведений России соперничеством всех государств этой части света, то она поневоле должна обратиться для продажи своих произведений к обширным странам Азии»[73]. Эту идею разделяли в то время многие крупные правительственные чиновники, ученые, промышленники и публицисты. Можно назвать имена Ю.А. Гагемейстера, Ф.Г. Тернера, А. Шипова, И.Н. Березина, П.И. Небольсина и др. Все авторы исходили (чаще молчаливо) из положения: «В Европе нас не ждут».

Русофобия, генерируемая дипломатами Великобритании, во второй половине XIX в. стала чуть ли не европейской идеологией, что позволило Ф.М. Достоевскому сделать заключение: «Европа нас готова хвалить, по головке гладить, но своими нас не признает, презирает нас втайне и явно, считает низшими себя как людей, как породу, а иногда так мерзим мы им, мерзим вовсе, особенно когда им на шею бросаемся с братскими поцелуями. С стремлением в Азию у нас возродится подъем духа и сил…»[74]

В России, однако, отдавали себе отчет, что, во-первых, в Азии тоже никто не стоит в ожидании русских, широко распахнув объятия, а во-вторых, в условиях бесконечного ханского произвола и насилия, в которых привыкли существовать местные жители, не может быть речи о выгодной и безопасной торговле в Бухарском, Хивинском и Кокандском ханствах. Поэтому делался вывод (его сформулировал востоковед В.В. Григорьев) о необходимости перехода Средней Азии «под владычество какой-либо христианской державы, которая бы, водворив там порядок и безопасность, внушила обитателям Аму и Сыра желание воспользоваться их естественными средствами к улучшению собственного и соседей их благосостояния. Тогда может пойти речь и о торговле России со странами к юго-востоку от Внутренней Азии, – до тех пор, т. е. пока эта последняя будет оставаться тем же, что она есть, – всякое рассуждение об этом будет праздной, совершенно бесплодной болтовней»[75].

В российской печати обсуждались также возможности выращивать в Средней Азии в промышленных масштабах хлопчатник, чтобы ослабить зависимость российской текстильной промышленности от ввоза американского хлопка. Это было заманчиво. Итак, к концу 50-х гг. XIX в. в российском обществе устоялось единое мнение: Средняя Азия – выгодный и перспективный рынок сбыта для русских товаров и источник сырья, важный для наиболее развитой отрасли промышленности – текстильной. Оставалось найти наиболее эффективные способы подчинения и освоения обширного края.

Первым еще в 1856 г. предложил свой проект проникновения в регион наместник Кавказа, завершивший полувековую кавказскую войну, князь А.И. Барятинский. Князь предлагал построить железную дорогу от восточного берега Каспия через Устюрт к Аральскому морю. То был чрезвычайно смелый проект, если учесть, что в России первая протяженная «чугунка» между Москвой и Петербургом появилась в 1851 г. и в связи с Крымской войной дальнейшее железнодорожное строительство застопорилось. Большого опыта российские строители пока еще не имели, а тут предстояло класть рельсы через пески.

Барятинский приводил различные доводы в пользу своего проекта, в числе которых был и такой: «Россия, пользуясь одними преимуществами, дарованными ей природой, беспрепятственно упрочила бы свое влияние на местах, недоступных другим европейским державам, но предлагающих ей новые источники богатства и силы»[76].

Император Александр II признал предложения Барятинского «весьма важными и полезными» и распорядился рассмотреть их в Особом комитете. Рассмотрение состоялось 27 января 1857 г. Самым активным оппонентом оказался министр иностранных дел князь А.М. Горчаков, который категорически возражал против каких-либо активных действий на восточном побережье Каспия из опасения возбудить неудовольствие Англии и спровоцировать ее на ответную силовую акцию.

В то же время с похожими предложениями обращался к Царю герой Севастопольской обороны генерал С.А. Хрулев. Он предлагал создать торговые фактории в городе Туркестане, на восточном берегу Каспия и на границах Хивинского ханства, создать постоянное пароходство на Каспийском море и даже начать прокладку железнодорожного пути в направлении Хивы. Этот проект постигла та же участь – отложили до лучших времен.

Барятинский продолжал настаивать на своем и в конце концов добился снаряжения нескольких экспедиций. В 1858 г. в Иран, ханства Средней Азии и Кашгар отправились миссии Н.В. Ханыкова, Н.П. Игнатьева и Г.Г. Валиханова. Оформлены эти миссии были по-разному: Н.В. Ханыков возглавил научную экспедицию; полковник Игнатьев – официальное дипломатическое посольство, а поручик Валиханов (казах) отправился под видом мусульманского купца.

Самой важной была миссия в Хиву и Бухару; о важности говорил факт назначения ее главой Николая Павловича Игнатьева, сына петербургского генерал-губернатора, графа[77], флигель-адъютанта, недавнего военного агента в Лондоне, то есть человека не только близкого ко двору, но и хорошо известного Императору. Несмотря на молодость – 26 лет, Игнатьев прекрасно ориентировался в международной обстановке, а находясь в Лондоне, «внимательно, – по его словам, – наблюдал за событиями в Азии и деятельностью там английских агентов»[78]. Тем и объяснялся выбор этого молодого дипломата в качестве главы миссии. В записке на имя министра иностранных дел Игнатьев-младший излагал свое понимание ситуации: «В случае разрыва с Англией только в Азии сможем мы вступить в борьбу с нею с некоторой вероятностью успеха и повредить существованию Турции. В мирное время затруднения, порожденные Англией в Азии, и увеличение значения нашего в странах, отделяющих Россию от британских владений, послужат самым лучшим ручательством сохранения мира с Англией.», «Азия – единственное поприще, оставленное для нашей торговой деятельности и развития нашей промышленности, слишком слабых, чтобы войти в успешное состязание с Англией, Францией, Бельгией, Америкой и другими государствами»[79]. И то было не единичное, но весьма распространенное мнение.

В инструкции, полученной Игнатьевым от Министерства иностранных дел, ставились три главные задачи: 1) изучить ситуацию в Средней Азии; 2) упрочить влияние России в ханствах Хивинском и Бухарском, дабы улучшить условия в них русской торговли; 3) уничтожить влияние англичан. «Открытие судоходства по этой реке (Амударье. – Е. Г.), – говорилось в инструкции, – составляет важнейшее из всех поручаемых вам дел. О достижении его вы будете стараться всеми возможными средствами». Одним из таких средств был весьма громоздкий, но впечатляющий подарок – большой орган. Крупногабаритному подарку отводилась особая и очень важная роль – ему полагалось стать оправданием направления в верховья Амударьи судов (парохода в том числе) Аральской флотилии, на одном из которых только и можно было перевести орган. Флотилия и ее командир капитан 1-го ранга А.И. Бутаков поступали в распоряжение руководителя миссии. Получив разрешение от хана, русские суда должны были подняться как можно выше по течению Амударьи для детального исследования судоходности реки. Если бы вопрос о русском судоходстве удалось решить положительно, Игнатьеву разрешалось не настаивать на уменьшении пошлины с русских товаров вдвое (с 10 до 5 процентов).

В Хиве миссия Игнатьева успеха не добилась, и прежде всего в главном пункте – хивинцы наотрез отказались пропустить суда флотилии выше по реке. Бутакову и командиру конвоя Черняеву удалось дойти до города Кунграда, детально изучив дельту Аму-дарьи; была составлена превосходная карта. «Пароход пытался пройти в различные устья, – писал Игнатьев в Петербург, – и наделал тревогу выстрелами и изысканиями, и с 22 по 29 июня не мог войти, так что я вынужден согласиться на настойчивые просьбы хана хивинского перегрузить подарок на хивинские барки…»[80]

Переговоры тянулись долго, и чем больше проходило дней, тем меньше оставалось надежды на их благополучное завершение. «Наша жизнь в Хиве незавидна, – писал в письме домой один из членов посольства, – подозревают во всем, хватают наших почтарей и трактата не подписывают. Мы каждый день получаем сведения, что на ханских советах трактуют, как бы от нас отделаться: одни предлагают отравить, другие – поджечь, а третьи, чтобы снять ответственность с хана, советуют нанять шайку туркмен, которая передушила бы нас где-нибудь по дороге из Хивы[81].

Последняя угроза – «нанять шайку туркмен» – была более чем реальна. Нравы туркмен описывает в своем походном дневнике участник второй (1859) экспедиции Бутакова подполковник Черняев: «Во время поездки нашей в Кунград туркмены, подъезжавшие рано утром к пароходу и отправившись на добычу за хивинцами, возвратились, отбив восемь человек пленных своих, и поднесли капитану Бутакову голову, говоря, что Магомет-Фаны (правитель Кунграда. – Е. Г.) платит им за голову 40 рублей серебром, а они слышали, что русские платят вдвое дороже. Голову эту они сняли со старухи и, чтобы сделать ее похожей на мужскую бритую, повыдергали волосы. Им отвечали, что русские за головы ничего не дают. Они с неудовольствием отправились к Магомету-Фаны»[82].

Судя по записям в его дневнике, недавно прибывший в край М.Г. Черняев был поражен безоговорочной ориентацией своих собеседников на криминальный образ существования: «Когда капитан Бутаков сказал, что русское правительство настаивает на этом (не грабить хивинские караваны, направляющиеся в Россию. – Е. Г.), потому что в этом деле замешаны выгоды русских, тогда они отвечали следующее: хорошо, мы будем пропускать караваны в Россию и грабить их на возвратном пути в Хиву»[83].

Полковник Игнатьев ни с чем покинул Хиву и уже через месяц, в конце сентября, добрался до Бухары. Здесь он встретил такое же настороженное отношение к России, нежелание эмира идти на уступки и брать на себя какие-либо определенные обязательства; к тому же выяснилось, что, как и в Хиве, эмир не в состоянии контролировать своих вассалов. Практически все члены посольства пришли к единому мнению, что иметь нормальные дипломатические отношения со среднеазиатскими ханствами невозможно: правящая элита не имеет никакого представления о международном праве и не привыкла соблюдать договоренности.

В декабре 1858 г. после семимесячного отсутствия миссия Игнатьева вернулась в Оренбург. Оценивая итоги своего посольства, Игнатьев писал: «Главнейший и существеннейший результат посылки нашего агента в Среднюю Азию в 1858 г. заключается в том, что рассеялся туман, заслонявший ханства от глаз русского правительства, которое наконец прозрело и узнало настоящую цену «дипломатических сношений» с хивинскими ханствами и Бухарой»[84]. «Вывод был однозначный: «На трактаты полагаться нечего», необходимо «физическое воздействие» на хивинское правительство, «рано или поздно нам придется занять устье Амударьи, построить там укрепление для обеспечения плавания наших судов»[85]. Как бы продолжая эту мысль, Черняев в своем отчете писал: «Средства для этого у нас есть. Затем разве мы пришли сюда, чтобы здесь комфортабельно устраиваться и заводить хозяйство, – для этого у нас много земли в России и более к тому удобной. Нам нужен этот край для распространения нашего влияния на Среднюю Азию…»[86]

В этом пассаже виден автор: человек и деятельный, и нетерпеливый, и имперски мыслящий. Как и Игнатьева, его вдохновлял пример Великобритании, которая, не стесняясь и не оглядываясь на соседей по «европейскому дому», энергично расширяла свою экспансию на Востоке.

С Игнатьевым и Черняевым соглашались многие влиятельные люди. Испытавшие на себе «путевые стеснения», то есть разбойные нападения на караваны, и «прижимки в городах», русские купцы очень низко оценивали фиксированные на бумаге соглашения с среднеазиатскими ханами[87]. На проведении «твердой политики» настаивал оренбургский генерал-губернатор А.А. Катенин. Проведя в 1858 г. инспекционную поездку по вверенному краю, начальник края направил в Петербург несколько обширных донесений, в которых отмечал: «Не только путешественники, но даже торговцы наши не могут показаться в эти владения, не опасаясь насилия и даже смерти; самые справедливые требования наши принимаются с грубостью и высокомерием»[88].

Катенин, как подобало большому, облеченному доверием Государя начальнику, собрал специальную комиссию для выработки внешнеполитической программы. Дело в том, что губернаторы (они были генерал-губернаторами, то есть имеющими особые полномочия) приграничных губерний обладали расширенными правами, в том числе правом сношения с сопредельными государствами. В состав комиссии были включены начальник штаба войск Оренбургского военного округа генерал А.Л. Данзас, председатель Оренбургской пограничной комиссии В.В. Григорьев, начальник Аральской флотилии А.И. Бутаков, участники посольства Н.П. Игнатьев, Н.Г. Залесов и М.Н. Галкин, а также подполковник М.Г. Черняев, бывший в то время начальником штаба Сырдарьинской линии.

Комиссия, учитывая ее состав, высказалась однозначно за наступательную политику в отношении среднеазиатских ханств. Практически все участники оренбургского совещания сошлись в необходимости овладеть Ташкентом, что позволило бы контролировать не только важнейший перекресток азиатских торговых путей, но и обширный плодородный оазис среди степей и пустынь. Надо признать, что необходимость захвата Ташкента и прилегающих сельскохозяйственных районов была осознана намного ранее российскими политиками и промышленниками.

Предложения Катенина и результаты миссии Н.П. Игнатьева обсуждались в Петербурге в начале января 1859 г. на «совещательном заседании», в котором участвовали министр иностранных дел князь А.М. Горчаков, военный министр Н.О. Сухозанет, министр финансов А.Ф. Княжевич, оренбургский и западносибирский губернаторы А.А. Катенин и Г.Ф. Гасфорд, а также другие видные государственные деятели империи. Наступательные предложения оренбургских «ястребов» были отвергнуты на том основании, что «правительство в настоящее время не имеет в виду завоевательных действий для этой части Азии». Отказ от наступательных действий был мотивирован назревшей европейской войной Франции и Сардинии против Австро-Венгрии, в которую могла быть втянута Россия. Кроме того, военные силы страны все еще отвлекал Кавказ.

В конце 1859 г. стало ясно, что серьезные походы против кокандцев, хивинцев и бухарцев откладываются на неопределенное время, а потому (не только поэтому) М.Г. Черняев принял решение покинуть Среднюю Азию.

На подступах к славе

М.Г. Черняев был воистину рожден для службы ратной, он был, что называется, военной косточкой – потомственным военным. Род Черняевых не был ни знатен, ни знаменит – только в 1783 г. Императрица Екатерина II пожаловала потомственное дворянство деду Михаила Григорьевича Никите Исаевичу Черняеву, так что отец покорителя Ташкента Григорий Никитич родился в 1788 г. уже потомственным дворянином. Ему довелось вместе с армией пройти всю кампанию 1812–1814 гг., участвовать в крупных сражениях, в Бородинском в том числе, быть раненым и награжденным. В 1818 г. русский комендант маленького городка Le Quesnoy (Ле-Кеснуа) на севере Франции майор Новоингерманландского полка Г.Н. Черняев взял в жены дочь мэра города девицу Эсфирь-Шарлоту Лекюие рождения 1798 г. Молодые женились по любви, прожили в браке 50 лет и имели 18 детей, из которых девять умерли в младенчестве. Одним из девяти выживших был хрупкий и болезненный сын Михаил, появившийся на свет 22 октября 1828 г.

Он был способным учеником, с хорошей памятью, прекрасно выучил латынь и греческий и даже в пожилом возрасте на память цитировал Цицерона большими отрывками. Почитателям классического образования он остался на всю жизнь. При этом, естественно, он прекрасно говорил по-французски; это был его второй родной язык.

Сын и внук русских офицеров, он тоже хотел стать офицером, хотя и не отличался физической крепостью. Того же хотел отец. Григорий Никитич брал сыновей на встречи ветеранов Бородинской битвы, где они не только знакомились с легендарными героями, но и проникались гордостью за свое отечество. На этих встречах закладывались основы их патриотических убеждений.

Когда Мише исполнилось 12 лет, Григорий Никитич Черняев определил его в Дворянский полк, то есть в кадетский корпус, находившийся в Петербурге, основанный в 1807 г. Во времена Императора Николая I в этом сословном учебном заведении поддерживалась исключительно суровая дисциплина.

Пришло время выпускных экзаменов, которые кадет Черняев сдал отлично и получил право выбирать часть для прохождения службы. Он выбрал лейб-гвардии Павловский полк.

Уже в 1849 г., будучи 20 лет от роду, М.Г. Черняев был принят в Академию Генерального штаба, которая тогда не пользовалась популярностью в офицерской среде – прием в тот год составил всего 13 человек. С 1845 г. в академии преподавал военную географию и статистику профессор Д.А. Милютин. Черняеву предметы и манера преподавания будущего военного министра казались скучными; за годы учебы в академии (курс был рассчитан на два года) у М.Г. Черняева сложилось отрицательное мнение об этом самом ярком и эффективном государственном деятеле эпохи Великих реформ. Сам же Милютин считал поручика Черняева одним из самых способных своих слушателей.

В аудиториях академии Михаил Григорьевич познакомился и сдружился с людьми, которые много помогали ему впоследствии, – Н.П. Игнатьевым и В.А. Полторацким.

В Крымской войне штабс-капитан Генерального штаба Михаил Черняев участвует в должности порученца героев Крымской кампании генерала Хрулева и адмирала Истомина в течение долгой, изнурительной обороны Севастополя. Ему приходится писать донесения на Высочайшее имя, на одном из которых Император Николай I начертал: «Заметить этого молодого офицера». Его дочь и биограф А.М. Черняева в начале XX в. писала: «М.Г. Черняев с удовольствием любил вспоминать об этом факте и до конца дней своих сохранил искреннее поклонение величавому образу Государя Николая Павловича»[89].

Если отец его Григорий Никитич гордился всю жизнь тем, что был участником Бородинского сражения, то сын имел не меньше оснований для гордости, поскольку восемь месяцев находился в самом центре Севастопольской эпопеи. «Бойня на Малаховом кургане, – вспоминал М.Г. Черняев, – была страшная. Однажды во время обеда шальная бомба упала посреди нас и разнесла все деревянные переборки в башне. Однако я был очень счастлив, так как за все время осады отделался легкой контузией камнем от разрыва бомбы (отчего впоследствии жестоко страдал. – Е. Г.). Пробыв на Малаховом кургане восемь месяцев, я получил Владимира 4-й степени и золотую саблю.

<…>

Малахов курган был взят в 11 часов утра, когда войска обедали.

<…>

На мою долю пришлось ночью отводить войска с бастионов и траншей. Шепелев, присланный к нам вместо Хрулева, полковник Генерального штаба Козлянинов, присланный также кн. Горчаковым, и я переправились из Севастополя последними, когда войск там не оставалось ни одного человека. Мосты были разобраны, и мы переправлялись на лодках»[90].

Такой богатейший боевой опыт, как участие в обороне Севастополя, сопряженное с каждодневным смертельным риском, почти для любого, даже военного человека был бы более чем достаточным на всю оставшуюся жизнь. Повторять снова и снова встречи со смертью охотников немного – Михаил Черняев был из этого меньшинства. Поскучав около двух лет на посту начальника штаба пехотной дивизии, дислоцированной в Польше, подполковник Черняев исхлопотал перевод в Оренбург, то есть в казахские степи, где предвиделись военные действия. Весной 1858 г. он стал начальником штаба Сырдарьинской пограничной линии.

Оказавшись в Средней Азии первый раз, успел по-настоящему он только в двух предприятиях: исследовал дельту Амударьи и по принципиальному вопросу поссорился с начальником Сыр-дарьинской линии укреплений генерал-майором А.Л. Данзасом. Конфликт возник из-за степного разбойника Досчана.

Одним из его «подвигов» был захват известного русского ученого Северцова, который охотился в степи вместе с несколькими спутниками. Северцова изранили, двумя ударами саблей ему пытались отрубить голову, но потом расчетливый разбойник решил взять за него выкуп[91]. В конце концов Северцов попал к своим, а Досчану и его «подельникам» от имени генерал-губернатора Оренбургского края А.А. Катенина была объявлена амнистия. Досчан доверился российским властям, сдался вместе с семьей-бандой, но был арестован по приказанию А.Л. Данзаса и предан военно-полевому суду. Суд приговорил Досчана к расстрелу.

Черняев вступился за доверчивого разбойника – написал Данзасу несколько писем с просьбой отменить приговор суда, но Дан-заса эти письма раздражали, тем более что между двумя офицерами отношения уже были испорчены, о чем говорит хотя бы такая записка командира Сырдарьинской линии к своему начальнику штаба: «Милостивый государь, Михаил Григорьевич, покорнейше прошу доставить Ваше мнение о порте в Сыры-Чаганаке. Если Вы опасаетесь, что исследования Ваши я присвою себе, то не угодно ли будет составить отдельную записку, которую я отправлю в дополнение к моему рапорту об этом предмете»[92].

Отношения между начальником и подчиненным испортились давно, поэтому заступничество Черняева за степного разбойника было встречено Данзасом с раздражением, хотя аргументы Черняева звучали и веско, и убедительно: «Не одно сострадание, – писал Михаил Григорьевич, – заставляет меня говорить в пользу преступника, со всей семьей своей добровольно отдавшегося на великодушие русских властей, но и убеждение, что казнь его несовместима с достоинством нашего правительства и поведет к утрате доверия к нашим воззваниям, подобно тому как утратилась всякая вера к нашим угрозам»[93].

Данзас ответил Черняеву резко и приказал ему уехать в Оренбург, то есть отставил от должности, а приговор военно-полевого суда был приведен в исполнение. Генерал-губернатор Катенин поддержал начальника Сырдарьинской линии, к тому же ему был несимпатичен неуживчивый и несговорчивый офицер. С помощью петербургских друзей Н.П. Игнатьева и В.А. Полторацкого Черняеву удалось получить перевод на Кавказ, куда он отбыл в декабре 1859 г.

На Кавказе М.Г. Черняев прослужил около двух лет. Здесь он (вопреки своему обыкновению) сблизился со своим начальником князем Барятинским. У этих двоих людей обнаружилась общность взглядов на многие проблемы развития России. В общении с Барятинским и служившим там же военным историком и публицистом Р.А. Фадеевым формировалось мировоззрение Михаила Григорьевича. Под их влиянием он сделался убежденным славянофилом; в общении с этими незаурядными людьми сложились его взгляды на военное искусство, армию, военную службу и военную реформу.

В 1861 г. военное ведомство возглавил новый министр Д.А. Милютин, призванный на эту должность именно для того, чтобы реформировать армию, потерпевшую поражение в Крыму. С этого времени различные варианты реформы обсуждались в армейских кругах. «С отличием пройдя всю умственную муштру высшего военно-учебного заведения, – писала его дочь, изучив теорию военного искусства в Академии Генерального штаба, – Михаил Григорьевич, столкнувшись с боевой действительностью на полях Молдавии и Валахии во время кампании 1853 г., убедился, насколько теория расходится с практикой. Не колеблясь, он вскоре отбросил весь этот, по его выражению, ненужный хлам и впоследствии слову «академический» придавал значение нарицательное, обозначая этим термином теорию, противоречащую и расходящуюся с практикой»[94].

Пока Михаил Григорьевич совершенствовал свою антиреформаторскую систему взглядов на Кавказе, в Петербурге, Оренбурге и Омске, вызревала идея решительных действий в Средней Азии. Инициатива исходила из Оренбурга и Омска. Западносибирский генерал-губернатор Г.Х. Гасфорд сообщал правительству о намеченном им походе в верховья реки Чу и подготовке к захвату Пишпека. В письме военному министру оренбургский генерал-губернатор Катенин снова предлагал соединить Оренбургскую и Сибирскую линии южнее Ташкента, завоевать этот город и включить его в состав Российской империи, занять дельту Амударьи и юго-восточное побережье Каспийского моря, чтобы создать укрепление в Красноводском заливе. (В течение последующих десяти лет все это будет сделано.) Петербург пока еще не был готов к таким действиям.

После смерти А.А. Катенина в должность оренбургского генерал-губернатора и командира корпуса вступил А.П. Безак – человек маленького роста, носивший тщательно расчесанный парик, то есть явно с комплексами. Разобравшись в обстановке, Безак в 1861 г. направил в Петербург большую записку с предложением как можно скорее захватить Ташкент, поскольку на него и другие города и области Средней Азии покушаются англичане.

Оренбургский генерал-губернатор упорно бил в одну точку: «.к городу, находящемуся в 150 верстах от Коканда, сходятся все торговые пути из Бухары, Китая и России. Владея Ташкентом, мы получим не только решительное преобладание над ханством Кокандским, но усилим наше влияние и на Бухару, что разовьет нашу торговлю с этими странами»[95].

Доводы были убедительными, угроза английского преобладания в регионе вполне реальной, однако правительство, занятое проведением крестьянской реформы, не могло отвлекаться на азиатские дела. В марте 1862 г. Милютин отдал распоряжение оренбургскому и западносибирскому генерал-губернаторам «в нынешнем году никаких приготовлений по экспедиции не принимать»[96].

В конце 1862 г. в Петербург поступили тревожные сообщения о выходе к берегам Амударьи отрядов афганского эмира Дост-Мухаммеда, заключившего военный союз с Англией, о действиях английской агентуры в среднеазиатских ханствах и очень опасном для России намерении англичан завести на Амударье регулярное пароходное движение. На этот раз даже обычно безразличный к азиатским делам министр иностранных дел князь А.М. Горчаков всполошился, считая необходимым противодействовать «замыслам англичан». И вот тут нужный человек оказался в нужном месте и в нужное время. Подполковник Черняев вторично вернулся в Среднюю Азию летом 1862 г. в качестве начальника штаба Оренбургского корпуса, которым теперь командовал А.П. Безак.

В начале марта 1863 г. генерал-губернатор Безак приказал начальнику своего штаба провести рекогносцировку района от Джулека до города Туркестана. Осторожный Безак требовал от своего инициативного начальника штаба не присущей ему осторожности. Операция, проводившаяся исключительно с разведывательными целями, обернулась неожиданным результатом. Казачий отряд Черняева шел по заснеженной пустыне под густыми снегопадами, потом под палящим степным солнцем и к концу мая дошел до крепости Сузак. В это время там вспыхнуло восстание против кокандской власти – повсеместно жестокой и разорительной. Своей артиллерией Михаил Григорьевич поддержал восставших; Кокандский гарнизон сложил оружие, а население Сузака попросилось в российское подданство.

Безак, когда до него дошло донесение начальника его штаба, испугался и очень разозлился – он еще толком не знал, с кем имеет дело. Насколько были перепуганы в то время должностные лица в Оренбурге, можно судить по письму Черняеву от начальника Сырдарьинской линии полковника Н.А. Веревкина: «Разрушение Сузака. было бы дело прекрасное, но опасаюсь я, чтобы оно не повело к каким-либо неприятным запросам из Петербурга и не подняло бы шума в политическом мире; теперь же, при натянутости наших отношений с Англией, у нас особенно боятся давать повод англичанам к опасениям и неудовольствиям»[97].

И Безак, и Веревкин ошибались. Как им было не ошибиться, если они жили в глуши, радио и телевидения тогда не было, центральные газеты приходили с большим опозданием, да и гласность находилась на минимальной отметке. «Правительственные виды» им были недоступны. Именно ухудшение отношений с Англией из-за Польши вызвало в Петербурге весьма положительную оценку действий М.Г. Черняева. Хорошо информированный Полторацкий сообщал своему другу, что и Милютин и Игнатьев довольны «сузакским делом». Игнатьев, например, считал, что если бы России пришлось снова воевать с Англией в Европе, то можно было бы двинуть отряд Черняева по Амударье к Кабулу, а другие войска послать туда же с Кавказа ради создания угрозы Британской Индии. Полторацкий резюмировал: «Вообще Ваши акции здесь заметно повысились. Мы ждем, что Вас и других представят к наградам»[98].

«Сузакское дело» М.Г. Черняева стало образцом для проведения операций в Средней Азии: малыми силами и средствами, энергично и решительно, без долгого согласования с верхами, не дожидаясь одобрения и подхода резервов. Всю жизнь Михаил Григорьевич гордился своим пионерством.

После Сузака осмелели даже обычно робкие творцы российской внешней политики – в Министерстве иностранных дел приступили к разработке плана «соединения линий».

Пока российские государственные мужи спорили, строили планы, изменяли их, снова и снова спорили, из Средней Азии приходили сообщения о новых попытках Великобритании утвердить свое присутствие в Коканде и Бухаре, о прибытии туда английских агентов. В Петербург поступали сведения, что британцы продолжают стремиться к освоению водных путей в Средней Азии и захвату рынков сбыта для своих товаров в сопредельных с Россией странах Востока. Известия эти были вполне достоверны. Так, российский военный агент в Лондоне полковник Новицкий переслал в свое министерство отпечатанный типографским способом (то есть для достаточно широкого ознакомления) доклад губернатора Пенджаба Р. Монтгомери «Торговля и ресурсы стран на северо-западной границе Британской Индии». В докладе излагались пути и методы освоения среднеазиатских просторов.

Милютин понимал, что медлить больше нельзя: в недрах военного ведомства был срочно подготовлен доклад о действиях в Средней Азии, в котором было предусмотрено, что с весны 1864 г. войска Оренбургского корпуса окончательно займут Сузак, а части Сибирского корпуса овладеют городом Аулие-Ата, и так будет создана сплошная пограничная линия по хребту Каратау. Впоследствии границу предусматривалось перенести на реку Арысь с включением не только Туркестана, но и Чимкента в состав Российской империи. Как уже говорилось, 20 декабря 1863 г. доклад получил Высочайшее одобрение; с этого момента начинается новый наступательный этап российской политики в Средней Азии.

Заветная цель

В то время, когда в Петербурге решалась судьба всего Среднеазиатского региона, и Ташкента в частности, Михаил Григорьевич, поссорившись со своим непосредственным начальником А.П. Безаком из-за «сузакского дела», без чьего-либо разрешения отправился в столицу. Серьезных последствий его самовольство не имело. Милютин ему симпатизировал и поддерживал, как мог, а уж в момент, когда готовился императорский указ о соединении линий, неуживчивый офицер оказался очень кстати – он мог стать лучшим исполнителем монаршей воли. На черняевскую «самоволку» начальство закрыло глаза и порекомендовало Государю назначить его начальником одного из двух отрядов, которым предстояло пройти по степи и горам многие версты – возможно, с боями, – дабы сомкнуть две укрепленные линии. Назначить его командовать оренбургским отрядом было невозможно – Безак на это не согласился, да и сам Черняев отказался бы от подчинения Безаку. Оставалась другая вакансия: Омск, Сибирский военный корпус, генерал-губернатор А.О. Дюгамель, тот самый, которого в своих воспоминаниях Милютин назовет «воплощением инерции» (то есть инертности). Такому нужен был инициативный помощник.

План наступательных действий был утвержден Царем в самом конце 1863 г.; прошли рождественские праздники, и уже 7 февраля Михаил Григорьевич получил от военного министра уведомление: «Государь Император изволит принять полковника Черняева в понедельник около полудня[99]. Аудиенция в Зимнем дворце состоялась, что было большой честью для молодого полковника и означало важность предстоящей ему миссии. После приема у Государя в Омск пошла депеша от Д.А. Милютина: «..я счел необходимым предложить Вашему высокопревосходительству для начальствования экспедицией Генерального штаба полковника Черняева как способного и опытного штаб-офицера, хорошо знакомого со степью и успешно выполнившего минувшим летом рекогносцировку кокандских владений со стороны Оренбургского края»[100]. На нужды экспедиции Черняев получил 149 812 рублей 16 копеек, суточные для себя из расчета 4 рубля в сутки и уже 13 февраля отбыл в Омск.

Соединение линий предполагалось осуществить силами войск двух корпусов – Оренбургского и Сибирского, которым предстояло двигаться навстречу друг другу, покоряя кокандские крепости и возводя свои пограничные укрепления. Во исполнение этого плана почти одновременно выступили два отряда: Оренбургский под командованием полковника Н.А. Веревкина (около 1,5 тысячи человек) из форта Перовский и Зачуйский полковника М.Г. Черняева (2,5 тысячи человек, 22 орудия) из укрепления Верное. Черняев со своим войском выступил в поход 1 мая 1864 г. Ему, как и Веревкину, вменялось в обязанность закладывать укрепления и подбирать места для строительства казачьих станиц.

Полковники не симпатизировали друг другу. Теперь они должны были взаимодействовать; будучи соперниками, каждый стремился опередить конкурента в быстроте передвижения и занятии большего числа кокандских укреплений. Вполне возможно, что, зная об их взаимной неприязни и соперничестве, начальство назначило их в пару для быстрейшего достижения цели. И они двинулись навстречу друг другу. После двухчасовой стычки 4 июня командиру Зачуйского отряда сдалась крепость Аулие-Ата; комендант крепости «с 400 конными, – доносил Черняев, – бежал из цитадели. Пешие сарбазы, бросив оружие, смешались с жителями»[101]. Почти одновременно, а точнее, пять дней спустя отряд Веревкина подошел к одному из священных городов ислама Туркестану, но встретил сильное сопротивление Кокандского гарнизона и был вынужден начать осаду. Потеряв пять человек убитыми, 12 июня 1864 г. Веревкин занял город. То были плановые победы, и за них оба полковника уже через месяц стали генерал-майорами.

Госпожа «Удача» повернулась к Михаилу Григорьевичу анфас. После занятия двух ключевых пунктов – Туркестана и Аулие-Аты – в Петербурге приняли решение создать третью пограничную линию – Новококандскую и назначить ее начальником М.Г. Черняева. Однако Черняев еще не знал о своем назначении, когда, решив развить успех, пошел воевать Чимкент. Захват Чимкента не предусматривался планом военных действий на 1864 г., однако Черняев справедливо полагал, что без этого дорожного узла новая российская граница была бы неполноценной. Он попросил поддержки у Веревкина, который стоял в нескольких переходах от Чимкента, но «получил от Веревкина грубое письмо от 2 июля, в котором тот уведомлял, что отряда не вышлет, потому что нужно строить помещения на зиму и косить сено»[102].

Формально Веревкин был прав – поход на Чимкент был явной импровизацией новоиспеченного генерала, к тому же до Веревкина еще не дошло приказание военного министра: «Высочайше повелено для единства распоряжения на новой Кокандской линии подчинить генерал-майору Черняеву всю эту линию до долины Чу до Яны-Кургана со включением и войск, составляющих отряд генерала Веревкина»[103]. То был удар по самолюбию не только Веревкина, но и Безака. В самом деле, большая часть территории, завоеванной Веревкиным, включая Туркестан, отходила под командование несносного Черняева, да еще и отряд Веревкина в придачу. Естественно, что Безак поспешил послать донос в Петербург, раскрыв планы Черняева захватить Чимкент. Между Петербургом, Оренбургом и Омском летели курьеры и телеграммы: военный министр попросил Дюгамеля вразумить Черняева, «чтобы отнюдь не увлекался далее того, что было предположено»[104].

Министр и генерал-губернаторы, однако, не понимали, что имеют дело с Ермаком Тимофеевичем. Ермак же возмущался: «Из последних бумаг, полученных из штаба Сибирского корпуса, – писал Михаил Григорьевич своему другу Полторацкому 20 августа, – я заключаю, что ветер подул мне в самое рыло. Если это будет продолжаться, то я стану отплевываться, а затем и вовсе плюну. Я сделал все то, что предполагал сделать еще в Петербурге, и могу продолжать дело, если будут иметь ко мне доверие и не станут слушать наговоров Безака. Не представляйте себе кокандцев такими, какими они были в Пишпеке и т. п.; у них руководители не хуже наших, артиллерия гораздо лучше, доказательством чего служат нарезные орудия, пехота вооружена штыками, а средств гораздо больше, чем у нас. Если мы их теперь же не доканаем, то через несколько лет будет второй Кавказ. Завтра идем в Ташкент…»[105]

Из текста ясно, что Черняев претендует на роль самостоятельной фигуры, которой следует доверять; он делает то, что наметил еще в Петербурге, то есть это отнюдь не исполнитель чужой воли. Черняев, однако же, уверен в поддержке Государя и, несмотря на противодействие непосредственного начальства, готов двигаться на Ташкент, взятие которого инструкциями не предусматривалось.

На пути к Ташкенту стоял Чимкент. Черняев овладевает им со второй попытки 22 сентября. Свой штурм он ни с кем не согласовывал. Захваченные трофеи, нарезные орудия в том числе, подтверждают его правоту: кокандская армия модернизируется. Не ошибся он и в поддержке Государя, чему свидетельство – престижнейшая награда – знак ордена Святого Георгия 3-й степени. Безак посрамлен, Дюгамель обескуражен, – зачем же Петербург велел ему сдерживать этого напористого генерала? Англичане возмущены, но эта их реакция ожидалась, и, пока продолжается подавление Польского восстания, она на руку российскому правительству. Горчаков, как обычно, взволнован.

Путь на Ташкент открыт, и черняевский отряд, практически без отдыха, снова шагает по пыльной дороге под все еще жарким солнцем к заветной цели. Как и прежде, этот поход Михаил Григорьевич ни с кем из вышестоящих лиц не согласовывал. Месяц назад, когда Черняев обстреливал крепость Чимкент, его друг и единомышленник Полторацкий убеждал Милютина в необходимости включить Чимкент в цепь укреплений пограничной линии. Дмитрий Алексеевич тогда возразил: «Хорошо, но кто поручится, что за Чимкентом Черняев не признает необходимым взять Ташкент, а там Коканд, и конца этому не будет»[106]. Имея дело с Черняевым, такую гарантию не мог дать никто. Полторацкий тем не менее постарался урезонить друга: «Не идите далее, ограничьтесь линией Арыси!» Черняев не послушал его, он не собирался слушать никого; возможно, остановился бы, если бы получил приказ лично от Государя, но Государь не высказывался. А военный министр как в воду глядел: за Чимкентом последовал Ташкент, потом другие города Средней Азии, в том числе Коканд, и конца этому не было долго, хотя Черняева уже не было в Средней Азии.

Но пока генерал Черняев едет верхом впереди своего полуторатысячного отряда при 12 орудиях. Старшие офицеры отряда недовольны, считают затею авантюрой – уж слишком незначительны русские силы. На что же рассчитывал Черняев? Вот ход его мыслей: «Население (Ташкента. – Е. Г.) мирное, промышленное, живущее преимущественно торговлей с Россией, и сильно тяготится настоящими военными действиями, во всем обвиняет господствующих в Коканде кипчаков (кочевое племя. – Е. Г.), желает мира, а большинство жителей – и русского подданства, – так он докладывал военному министру, – если жители выскажутся в нашу пользу, то отправить от них депутацию в Петербург и пока предоставить им собственное городское управление, наблюдая за устранением всякого постороннего влияния, вплоть до дальнейших распоряжений правительства»[107]. Короче, расчет делался на «пятую колонну», которая ударит Кокандскому гарнизону в спину и откроет ворота русским войскам.

Все оказалось не совсем так, скорее даже совсем не так. Находясь на расстоянии одного перехода от города, Черняев послал туда четверых своих людей, связанных ранее с городским базаром торговыми делами, для разведки и установления связи с сочувствующими русскими жителям, но посланцев в город не пустили, и они вернулись ни с чем. 1 октября Черняев был у стен Ташкента. Обстановку в городе он не знал, тщательная разведка крепостных стен произведена не была, тем не менее он решился на штурм. Орудия стали бить по глинобитной стене, и вскоре начальник артиллерии отряда подполковник Обух доложил генералу о пробитой в стене бреши; Черняев разрешил начать приступ. «Тогда подполковники Обух и Лерхе с криком «ура!» повели своих солдат к стене и тут только увидели свою ошибку: стена неколебимо стояла во всю свою внушительную высоту, сбита же была только верхняя ее часть с зубцами…»[108] Наступило естественное замешательство атакующих, а противник тем временем хладнокровно расстреливал сгрудившиеся во рву роты. Черняев, правда, не растерялся и приказал всем своим 12 орудиям сосредоточить огонь по участку стены над головой попавших в ловушку солдат и офицеров. Под прикрытием огня своей артиллерии русские воины сумели выбраться из рва, но понесли значительные потери: 16 человек погибли, 62 были ранены. Среди погибших оказался храбрый офицер подполковник Обух. Оценив обстановку, Черняев отказался от повторного штурма. И правильно сделал, так как в крепости (24 версты по периметру) стоял большой гарнизон. Как и прежде, Черняева поразила боевая работа кокандской артиллерии, сравнявшейся с русской по быстроте и меткости стрельбы и превосходившей по дальности огня. Не было сомнений, что кокандцев обучали хорошие иноземные (европейские) учителя.

7 октября отряд в подавленном настроении вернулся в Чимкент. Генерал опасался преследования – большой Кокандский гарнизон, во много раз превосходивший по численности отряд Новококандской линии, с хорошей артиллерией мог бы окружить и уничтожить восемь черняевских рот. Кокандцы, однако, не воспользовались своим преимуществом и не развили успех.

Это было серьезное поражение, подорвавшее престиж не только еще недавно победоносного генерала, но и России. Михаил Григорьевич поспешил по установившейся среди военных традиции объявить неудачный штурм разведкой боем, но этот незамысловатый прием не мог обмануть профессионалов. На его несчастную голову посыпались упреки. Дюгамель писал ему, что даже рекогносцировка Ташкента была излишней и ненужной: «Успехи наши в настоящей кампании были так велики, что незачем было гнаться за новыми лаврами, и благоразумие требовало только прочно укрепиться в занятых нами позициях». Еще более неприятным был для чрезвычайно самолюбивого офицера отзыв Государя, дошедший до него через несколько недель после неудачного дела: «Сожалею весьма, что он решился на ненужный штурм, стоивший нам стольких людей»[109].

За упорное неповиновение приказам начальства, усугубленное неумелыми военными действиями, приведшими к многочисленным потерям, любого другого военачальника, наверное, отстранили бы от должности, а может быть, отправили в отставку; во всяком случае, наказали. У Михаила Григорьевича, однако, пока еще в Петербурге были покровители, включая самого военного министра, да и Государь к нему явно благоволил. Докладывая Императору соответствующий рапорт Черняева, Милютин акцентировал внимание на малочисленности войск Новококандской линии и на мерах по ее укреплению. Полторацкий слал своему другу успокоительные письма, сообщая, что «ташкентское дело» не произвело «особенно дурного впечатления».

Спустя много лет, когда Дмитрий Алексеевич Милютин писал свои мемуары, он назвал причину, по какой он потакал своеволию местных военных деятелей:

«Мне случалось слышать упреки: почему подобные самовольные действия местных второстепенных начальников проходят безнаказанно? Признавая в этих упреках некоторую долю основательности, я был, однако, убежден в необходимости большой осторожности в подобных случаях. Требуя от местных начальников соблюдения по возможности даваемых им инструкций и указаний, я вместе с тем находил вредным лишать их вовсе собственной инициативы.

Бывают случаи, когда начальник должен брать под свою ответственность предприятие, которое в заранее составленной программе не могло быть предусмотрено. Дело в том, конечно, чтобы подобные отступления от программы в частностях не противоречили общей цели и действительно оправдывались необходимостью»[110].

Создается впечатление, будто существовал своего рода молчаливый сговор Императора и военного министра против министра иностранных дел. Судя по всему, взгляды Александра II и Д.А. Милютина на колониальную экспансию совпадали, но противоречили взглядам А.М. Горчакова на тот же предмет. Император, несомненно, тяжело переживал поражение России в Крымской войне и искал возможности повысить авторитет своей страны, доказать миру, что Россия остается в числе великих держав.

Подход Милютина был менее эмоциональным и значительно более прагматичным. Он понимал, что слабые во всех отношениях среднеазиатские ханства не имеют шанса сохранить независимость – рано или поздно они должны были попасть в сферу влияния или стать колониями либо Англии, либо России. Так зачем же отдавать их Англии? Милютин был человеком военным и понимал стратегическую ценность Средней Азии как плацдарма, приближенного к самой главной колонии Великобритании – Индии. Это означало необходимость перенести границу Российской империи как можно ближе к Индии. Такую угрозу англичане сознавали и оттого очень нервничали. Милютин был еще и человеком современным, то есть понимал экономическую ценность среднеазиатских оазисов, месторождений полезных ископаемых и т. д. Он понимал, насколько неразумно проводить новую российскую границу по местам пустынным, неплодородным, оставляя англичанам цветущие оазисы.

Именно поэтому и Государь, и Милютин не только сочувствовали, но и покровительствовали чрезмерно инициативному и неуправляемому генералу Черняеву, поскольку он реализовывал их невысказанный замысел.

Князь А.М. Горчаков был министром иностранных дел, а не военных, то есть ответственным политиком, который самой главной задачей считает создание и сохранение мирных условий развития своей страны, устранения военных угроз. Ко всему прочему, в середине 60-х гг. он уже был весьма пожилым человеком, родившимся еще в XVIII в. На 20 лет он был старше Императора и на 18 – Милютина. В таком возрасте накапливается усталость, суета несносна, душа жаждет покоя. Пройдет еще десяток лет, и Государь будет решать внешнеполитические проблемы без него.

Самодеятельность Черняева нарушала план устройства юго-восточной границы России: ни Туркестан, ни Чимкент присоединять к империи первоначально не предполагалось. Поэтому старый план подлежал пересмотру, появилась также необходимость разработать концепцию российской политики в Азии. Соответствующие документы родились в недрах Министерства иностранных дел и, оформленные в виде доклада, были представлены Царю 31 октября 1864 г. Государь доклад утвердил. Ранее намеченная граница от Сырдарьи через Сузак, Чолак-Курган по Каратаускому хребту к Аулие-Ате и Верному была отвергнута, так как проходила по пустыне, что повлекло бы увеличенные расходы на содержание войск; при такой границе пришлось бы оставить уже занятые Туркестан и Чимкент, что произвело бы «невыгодное впечатление». У старой границы обнаружились и другие недостатки: она «не дозволяла бы прочной колонизации, необходимой для устройства благоденствия края» (слишком мало оказалось земли, годной для переселенцев); «торговые пути для прямых сношений с Кокандом и Кашгаром не имели бы достаточного основания», эвакуация Туркестана и Чимкента не «смогла бы успокоить Европу». Занятые в 1864 г. среднеазиатские города, как и район озера Иссык-Куль, было решено закрепить за Россией, однако категорически отвергалась целесообразность овладения Ташкентом, ибо это вовлекло бы империю во все среднеазиатские «смуты» и «не положило бы предела нашему движению в глубь Средней Азии»[111]. Овладение Ташкентом, по мнению авторов доклада, повлекло бы цепь нежелательных и даже опасных последствий. В основном страхи были придуманными с целью запугать впечатлительного Государя и отвратить от дальнейшей экспансии.

На основании доклада, предназначенного для «внутреннего употребления», была сформулирована концепция восточной политики России; Министерство иностранных дел обнародовало ее как циркулярную ноту, разосланную по российским посольствам за рубежом. По решительной тональности чувствовалось, что в сочинении этого циркуляра участвовал военный министр. «Положение России в Средней Азии, – говорилось в ноте, – одинаково с положением всех образованных государств, которые приходят в соприкосновение с народами полудикими, бродячими, без твердой общественной организации. В подобном случае интересы безопасности границ и торговых сношений всегда требуют, чтобы более образованное государство имело известную власть над соседями, которых дикие и буйные нравы делают весьма неудобными. Оно начинает прежде всего с обуздания набегов и грабительств. Дабы положить им предел, оно бывает вынуждено привести соседние народцы к более или менее близкому подчинению. По достижении этого результата эти последние приобретают более спокойные привычки, но, в свою очередь, они подвергаются нападениям более отдаленных племен. Государство обязано защищать их от этих грабительств и наказывать тех, кто их совершает.» Циркуляр убеждал читателя, что русский Царь расширяет свои владения не ради самого расширения, а для того, чтобы «утвердить в них власть свою на прочных основаниях, обеспечить их безопасность и развить в них общественное устройство, торговлю, благосостояние и цивилизацию». В заключение Горчаков (циркуляр был подписан им) уверял, что Россия дальше Чимкента не пойдет[112].

Вывод мог быть только один: не может быть двойного стандарта – один для Европы, другой для России; Россия – ровня всем цивилизованным государствам, и оснований для территориальной экспансии у нее не меньше (если не больше), чем у других держав. Циркуляр Горчакова сигнализировал, что Россия оправляется от шока крымского поражения.

Итак, в Петербурге как будто окончательно определились: за Чимкент ни ногой, пришла пора осваивать огромные новоприобретенные пространства. Михаилу Григорьевичу на его предложение немедленно повторить наступление на Ташкент из Военного министерства пришел отказ, однако из того же ведомства поступило весьма для него приятное известие: он назначался военным губернатором образованной в начале 1865 г. в составе Оренбургского края Туркестанской области с центром в Чимкенте. В его подчинение передавалась (не сразу) небольшая армия численностью 15 тысяч человек. То был несомненный знак Монаршего благоволения, однако удовлетворение новым назначением Черняев не мог ощущать в полной мере из-за того, что его вновь подчинили оренбургскому генерал-губернатору – на этот раз им был сменивший Безака генерал-адъютант Н.А. Крыжановский. Как бы там ни было, новое назначение все же умиротворило нервную натуру Черняева. Он тяжело переживал неудачный штурм Ташкента, тем более что ему о нем постоянно напоминали, а то и резко критиковали. В письме Полторацкому от 22 января 1865 г. он писал:

«Когда Вы приедете сюда, то убедитесь на месте, что атака Ташкента вовсе не так бессмысленна, как старались мои друзья представить ее в Петербурге. Если бы не инструкция (запрещение повторного похода. – Е. Г.), то я бы теперь выгнал кокандцев из этого маленького города с 200 тыс. населения, в ответ на набег Алимкула на окрестности Туркестана..

С нетерпением буду ожидать Вашего приезда; нельзя себе представить, что я перенес в продолжение этого года, и когда Вы меня увидите, то, вероятно, найдете, что я состарился десятью годами»[113].

Был даже момент, когда Черняев хотел просить о переводе его из Средней Азии, но новое почетное назначение удержало его в жарких песках. В управление он получил огромный край – от Аральского моря до озера Иссык-Куль.

Всю зиму 1864/65 г. Черняев мечтает о реванше. На этот раз он продумывает свой поход на Ташкент. Кокандские власти Ташкента со своей стороны провоцируют туркестанского губернатора. В конце ноября 1864 г. десятитысячное кокандское войско во главе с наместником малолетнего хана Коканда Алимкулом выступает из Ташкента в поход, имея целью отбить Чимкент. Однако подойти к Чимкенту скрытно Алимкулу не удалось: в селении Икан кокандцы встретили казачий отряд есаула Серова. 109 казаков при одном орудии вели трехдневный бой против большого и неплохо вооруженного войска. 57 казаков погибли, 42 были ранены, то есть практически ранены были все оставшиеся в живых. Измученные, израненные уральские казаки сумели пробиться сквозь тысячные ряды противника. Отчаянное сопротивление русских людей ошеломило кокандцев. «В самом деле, – заключает военный историк М.А. Терентьев, – они не посмели приблизиться к казакам и только провожали их сильным огнем на протяжении всех восьми верст; остатки сотни шли, бросая одежду, в одних рубашках, с ружьями и патронами. Взбешенные азиаты излили всю свою месть на тяжелораненых, оставленных на дороге: на глазах отряда их рубили шашками и отсекали им головы»[114]. Героев спас отряд, высланный из Туркестана.

Черняев был потрясен героизмом уральцев и одновременно негодовал по поводу нерасторопности коменданта города Туркестана, который не выслал вовремя подмогу. Алимкул бросал новому губернатору вызов, который он – человек чести – не мог не принять.

После иканского боя самому Черняеву, Крыжановскому и Милютину становится ясно, что Алимкул серьезный противник и что он не смирится с потерей городов, еще недавно принадлежащих Коканду. Милютин начинает понимать, что рано или поздно новый штурм Ташкента неминуем, хотя необходимость эта ему не приносит радости – он государственный человек высокого ранга и знает цену международным обязательствам. Пока же он просит оренбургского генерал-губернатора сдерживать порывы Черняева: «Пока не получит достаточных подкреплений, ничего не предпринимать, но поддерживать отношения с жителями Ташкента и не лишать их надежды на помощь в свое время»[115].

О чем же идет речь? Среди городов Средней Азии Ташкент выделялся не только размерами занимаемой площади и численностью жителей – самый большой и населенный, но и своей исторической судьбой, своим духом и характером, которые есть у каждого города и городка: «что ни город – свой норов». Издревле это был форпост оседлости на краю мира кочевников, что определило его судьбу – в течение многих веков город был яблоком раздора для захватчиков; он неоднократно подпадал под власть кочевников, переходил из рук в руки, оказывался на краю гибели, но продолжал жить.

Впервые ташкентцы познакомились с Московским государством в XVI в. после завоевания Иваном IV Казани и Астрахани, но только после подчинения Москве Западной Сибири ташкентское купечество установило с русскими землями устойчивые торговые связи, используя свои традиционные пути по степям Казахстана. Впервые официальный посол России Д. Телятников побывал в Ташкенте в 1796–1797 гг. В это время Ташкент и окрестности определял городской посад, то есть торговцы и ремесленники. Посадские люди стремились сделать экономические связи с Россией по возможности прочными и постоянными, для чего пытались открыть русским перспективы промышленного освоения края, в частности разработки близ города золотоносных земель.

Посольство Телятникова провело в Ташкенте год и собрало самые разнообразные сведения. Телятников вернулся в Россию вместе с ташкентским посольством, которое везло российскому Императору послание хана Ташкента Юнуса-Хаджи и богатые подарки. С соответствующими почестями ташкентское посольство было принято в Петербурге. В документах ташкентских посланцев находим вполне недвусмысленную просьбу о российском протекторате: «.если когда-нибудь со стороны Китайского государства по отношению к нам случится война и взаимное убийство, то чтобы славный и грозный его светлость великий Царь приказал нас принять под сень его покровительства, и просим, чтобы он повелел для полной нашей уверенности дать грамоту относительно помощи и милости…»[116]

Призыв к военной защите давал России законное основание для ввода русских войск в пределы Ташкентского государства, а значит, и для утверждения там российского влияния. Этот акт позволил бы России создать военную и торгово-промышленную базу в центре Средней Азии, откуда она могла бы распространить свою власть на весь огромный регион. Захват Ташкента не входил в планы российских властей, а вот разведкой полезных ископаемых, и на золото прежде всего, Петербург очень заинтересовался, для чего и были вскоре направлены туда горные инженеры М. Поспелов и Т. Бурнашев.

В Ташкенте их встречали с пиететом и лаской: «Мы сделались в глазах их [ташкентцев], – пишет Бурнашев, – важными ильги, или послами»[117]. Однако российским «ильги» не удалось отплатить ташкентцам той же монетой: за три месяца пребывания в Ташкенте российские специалисты ознакомились с рудными богатствами горы Наудаг и разочаровали своих гостеприимных хозяев, да и себя в придачу – там было не золото, а медь.

Наметившийся научно-технический и дипломатический контакт Ташкента с Россией в начале нового века не получил развития. Не могло быть и речи о помощи далекому Ташкенту, который в 1808 г. не выдержал осады кокандцев и стал частью Кокандского ханства. Ташкентский посад подвергся поголовному разграблению и избиению; 300 наиболее зажиточных ташкентских семей были насильственно переселены в Коканд в качестве заложников. В первые десятилетия XIX в. кокандские ханы значительно расширили свои владения, распространив свою власть до Аральского моря.

Только за 25 лет с 1840 по 1865 г. Ташкент семь раз переходил от одного владетеля к другому. Каждая смена власти сопровождалась казнями, конфискацией имущества, поборами. И тем не менее ташкентский посад умел пережить очередное лихолетье, прятал свои богатства в тайниках, выжидал и снова принимался производить привычные продукты, снаряжать и отправлять караваны в далекие страны. Торговлей с Россией ташкентцы занимались из поколения в поколение, подолгу живали в русских городах, некоторые хорошо говорили по-русски. Судя по авторитетному свидетельству Пушкина, жители Средней Азии, которых обобщенно называли «бухарцами» и среди которых ташкентцев было больше всего, уже в начале XIX в. стали неотъемлемым элементом московского пейзажа:

…Возок несется чрез ухабы.

Мелькают мимо будки, бабы,

Мальчишки, лавки, фонари,

Дворцы, сады, монастыри,

Бухарцы, башни, казаки…

Естественно, что тесные связи с Россией обусловили появление в торгово-ремесленной среде пророссийских симпатий, так называемой русской партии. Эту партию отличало известное свободомыслие, религиозная терпимость, тяга к умеренным нововведениям.

В российском Министерстве иностранных дел на проблему смотрели тождественно. В инструкции МИДа от 23 февраля 1865 г. давались следующие указания: «.Если бы жители Ташкента, тяготясь беспрерывными беспорядками, господствующими в Кокандском ханстве, вздумали отложиться, то необходимо содействовать этому тайными сношениями с влиятельными ташкентцами и, в случае действительного восстания, облегчить ему успех нанесением быстрого удара враждебному ему кокандскому владетелю. Само собой разумеется, что после подобного удара отряд должен возвратиться на линию, не вдаваясь в дальнейшее участие в этой междоусобной борьбе и не занимая Ташкента». В случае попытки бухарского эмира захватить город русским войскам также рекомендовалось «предупредить эту случайность»[118].

Короче, Крыжановскому и Черняеву предлагалось действовать сообразно формуле «казнить нельзя помиловать». Расстановка знаков препинания возлагалась, таким образом, целиком на их усмотрение, что Михаила Григорьевича вполне устраивало: не колеблясь, он готов был поставить запятую после слова «казнить».

Несколько факторов заставляли Черняева спешить с повторным штурмом, не дожидаясь значительного усиления вверенных ему войск. Из Ташкента от представителей русской партии (их в городе оставалось немало даже после бегства до трех тысяч сторонников пророссийской ориентации вслед за первым неудачным штурмом осенью 1864 г.) постоянно поступали сведения об активной подготовке Ташкентского гарнизона к осаде и штурму. Во-вторых, бухарский эмир, не отказавшийся от притязаний на Ташкент, готовился к походу сначала в Ферганскую долину, а потом и на Ташкент; в-третьих, новый генерал-губернатор Оренбургского края собирался в августе прибыть в Туркестанскую область, а до того ничего не предпринимать против Ташкента. «Ясно, что генералу Черняеву, – замечает М.А. Терентьев, – расчетливее было бы отложить военные действия до приезда главного начальника и его приближенных, мечтавших об увеселительной поездке в степь осенью «по холодку», без особых неприятностей и с верным расчетом на Георгия (орден Святого Георгия. – Е. Г.). но Черняев не хотел делиться славой, а его ближайшие помощники и сами очень уважали святого великомученика и победоносца. На товарищеских советах решено было Крыжановского не ждать»[119]. Такое суждение историка основывается на письмах Черняева и людей из его окружения. Один из офицеров черняевского отряда полковник Качалов писал своему адресату, что, появившись в Средней Азии, Крыжановский «вздумает повести сам войска к Ташкенту, овладеет им, получит графа, а мы, трудящиеся, тут останемся в дураках»[120].

Итак, весной 1865 г. Михаил Григорьевич начал подготовку к новому походу на Ташкент. Не терял времени, как уже говорилось, и правитель Кокандского ханства при малолетнем хане мулла Алимкул. Он организовал преследование тех, кто сочувствовал русским, таких людей искали его шпионы; обвиненных в симпатиях к России казнили, их дома разрушались. О том, что творилось весной того далекого года в Ташкенте, свидетельствует очевидец Мухаммед Селих Кори Ташкенди, оставивший нам свои воспоминания. Другие подобные источники исследователям неизвестны; эта рукопись ценна и тем, что ее автор не принадлежал к «русской партии», то есть может считаться достаточно объективным свидетелем.

Мухаммед Селих рассказывает о жестокой казни человека, заподозренного в симпатиях к русским. «Тотчас же связали Ниязу Алибию руки и ноги и расстреляли его из пушки так, что тело кусками упало на землю. Каждую часть тела убитого расстреливали с криками, что он [бий] опозорил всю Дешт-и-Кипчак[121], что он продался русским. Сыновья же Нияза-Алибия, все 11, стояли тут же, и они после этой казни сразу бежали к русским»[122]. Жестокости Алимкула имели результат противоположный ожидаемому – «убежали к русским»; так что Черняев еще не успел выступить из Чимкента, а число его сторонников в Ташкенте продолжало расти.

26 апреля 1865 г. начался второй ташкентский поход М.Г. Черняева. В его распоряжении находился отряд русских войск общей численностью 1951 человек (9,5 роты) при 12 орудиях. С этой вооруженной силой он двинулся покорять самый большой город Средней Азии.

Строго говоря, он действовал по собственному почину – никакого, ни письменного, ни устного приказа от вышестоящего начальства он не имел. Как же мог генерал армии, известной в Европе своей дисциплинированностью (еще недавно ее муштровал Николай I, да и его преемник был тех же правил), затеять самодеятельную военную экспедицию? На этот счет имеется загадочное объяснение генерал-майора Генерального штаба Д.И. Романовского, того, кто скоро сменит Черняева на посту военного губернатора Туркестанской области: «Не одобряя предположений генерала Черняева относительно занятия Ташкента, правительство, однако, не считало удобным слишком стеснять этого главного распорядителя на месте, на личной ответственности которого была оборона края, в то время совершенно неведомого»[123].

Это объяснение подтверждает догадку о сговоре Царя и его военного министра за спиной А.М. Горчакова. Из Петербурга поступали некие слабые сигналы, похожие на подмигивание, которые Черняев уловил и правильно понял. Сам он объяснил свой внезапный выход с войском из Чимкента происками бухарского правителя:

«Войска бухарского эмира, собранные в Самарканде уже несколько месяцев тому назад, стали стягиваться с Ура-Тюбе, а передовые из них двинулись далее в пределы Кокандского ханства.

Имея в виду, что в самом Ташкенте общее настроение далеко не в пользу кокандского правительства и что жители давно уже тяготятся деспотическим правлением регента ханства Алим-кула, я не мог оставаться хладнокровным к попыткам эмира и принужден был, не дожидаясь подкрепления на линию, выступить теперь по дороге к Ташкенту»[124].

29 апреля отряд Черняева подошел к крепости Ниязбек, находящейся в 25 верстах от Ташкента. Комендант крепости не захотел сдать ее без боя, надеясь на подкрепление из Ташкента, куда он успел дать знать о подходе русских. После артиллерийского обстрела Черняев взял Ниязбек приступом. Кокандский отряд числом около трех тысяч, шедший на помощь Ниязбеку, был разбит также на подступах к крепости и разбежался в разные стороны. Гарнизон крепости был обезоружен и отпущен на волю. По совету опытных людей, то есть фактически своих друзей из числа ташкентцев, покинувших город, Черняев закрыл доступ воде реки Чирчик к Ташкенту, то есть тем самым начав враждебные действия против населения и гарнизона города, но отнюдь не против бухарских войск.

Подачу воды солдаты перекрыли и остановились лагерем близ Ташкента, в низине, поросшей камышом, в то время почти незаселенной. Пока русские укрепляли свой лагерь, Алимкул объявил по всем кокандским владениям газават, и ферганские газии (борцы за веру) уже выступили в поход. В самом обширном ташкентском саду Минг-Урюк Алимкул собрал большой военный совет, который завершился обильной трапезой. Перед соратниками и лучшими людьми Ташкента Алимкул выступил с зажигательной речью; ее воспроизвел в своем сочинении Мухаммед Селих. В частности, было сказано: «Бухарский эмир Музаффар позвал русских, чтобы держать меня за горло, сделал так, что русские тянут меня за полы. Эмир Музаффар отошел от царского пути Тимура, он склонился к русским, и теперь нам нужно рассчитывать только на свои силы»[125].

Очень интересное суждение; оно характерно для среднеазиатских государственных деятелей того времени, с их провинциальной (региональной) ограниченностью. Военно-политическую обстановку 60-х гг. XIX в. вокруг Ташкента Алимкул воспринимает и трактует в категориях междоусобного соперничества нескольких государств Средней Азии с неустойчивыми границами. Он совершенно незнаком с международным положением в Европе и мире, а потому русские в его трактовке оказываются орудием в руках бухарского эмира. Ему кажется, что внешнюю политику России «заказывают» в Бухаре; он не знает, что Россия – глобальная держава, интересы которой обнаруживаются даже у берегов Северной Америки. Невежество, незнание противника никогда не способствовало успеху в военном противостоянии. Как бы то ни было, знатные ташкентцы с энтузиазмом поддержали Алимкула, благо в международных делах они смыслили еще меньше. Лозунг был прост и понятен: «Все на газават!» В городе молились и собирали повозки и ослов для транспортировки имущества кокандской армии. Вечером, по словам Селиха, произошло странное явление: «Из Шор-Тепе что-то вылетело с большим шумом и поднялось, как звезда. Тогда Алимкул встал и сказал: «Русские узнали, что мы тут находимся, и этот знак дан оттуда, чтобы испугать нас». Что-то упало на землю, а потом, как звезды, рассыпалось, сверкая»[126].

То был выстрел ракетами с «ракетного станка» – орудия тогда весьма несовершенного и малоэффективного, больше похожего на пиротехническое устройство, чем на боевое оружие.

Целые сутки кокандские сарбазы (солдаты) и газии готовились к выступлению; выступили рано утром 8 мая, когда стал рассеиваться утренний туман: разведка донесла, что два отряда русских войск вышли из лагеря и двинулись к Ташкенту. Со слов того же очевидца можно заключить, что объединенная колонна (сарбазы и газии) выглядела вполне внушительно. В голове войска вслед за Алимкулом, скакавшим верхом, шла артиллерия – 36 пушек под началом индийского офицера (видимо, служившего в англо-индийской армии); за нею гвардия гулямов (легковооруженные воины), а затем полки: два полка «ахан-пушей» (в кольчугах), два – «зрих-пушей» (в латах); четыре полка «йна-пушей» (в зеркальных латах), два полка «кулак-пушей» (в высоких меховых шапках), наконец, два полка конных стрелков, вооруженных дальнобойными ружьями. В интервалах между полками двигались по две лошади с навьюченными малокалиберными орудиями для стрельбы «с ходу»[127]. Это была правильно построенная походная колонна, на снаряжение которой средств не жалели. Русские войска были представлены ротой пехоты и сотней казаков, высланных на рекогносцировку.

Боевой контакт ограничился перестрелкой – в штыки не ходили; с обеих сторон стреляли настолько интенсивно, что обе воюющих стороны скрылись в густой пелене дыма и пыли, поднятой скакунами газиев. Алимкул бегал по полю боя, одобряя воинов, призывая их к стойкости. И русские стали отступать. Борцы за веру преследовали противника почти до самого русского лагеря. Алимкул разрешил бить в барабан победы.

«Кокандская партия» в Ташкенте ликовала; Алимкул раздавал награды направо и налево, старался максимально преувеличить значение «славной победы», хотя сам, будучи человеком умным, понимал, что генеральное сражение впереди и разбить основные силы русских он сможет только в случае, если создаст многократный численный перевес своих сил. Потому Алимкул послал агентов к кочевым племенам с призывом присоединиться к газавату. Особые надежды он возлагал на многолюдный Ташкент, который, по его подсчетам, мог выставить более 20 тысяч газиев. Однако в ташкентцах он сильно ошибся – в их настроениях не разобрался. На призыв кокандского правителя в Ташкенте откликнулись очень немногие, главным образом муллы и ученики городских медресе, то есть профессиональные ревнители мусульманского вероучения.

Намереваясь овладеть инициативой в предстоящем сражении, Алимкул двинул свое войско скрытно ночью, поскольку прекрасно знал местность. Полки шли отдельными маршрутами, соблюдая тишину и меры предосторожности. К рассвету кокандские части уже заняли исходные позиции вблизи русского лагеря. Алимкул переоценил, однако, свои силы – их не хватало для полного окружения отряда Черняева. Пришлось разместить войска длинной дугой по фронту, расставив орудия на высотах, но фланги оставались незащищенными. Опорными пунктами позиции кокандцев были три 12-пушечные батареи. По азиатским меркам все было сделано более чем грамотно, однако в европейских военных академиях Алимкул не обучался и в европейских кампаниях не участвовал. Зная психологию и военную практику азиатского противника, Черняев предусмотрел возможные действия Алимкула. В его донесении читаем:

«На другой день 9-го числа было дано знать с наших пикетов о движении больших неприятельских колонн по направлению к лагерю. В шесть часов утра массы неприятеля до семи тысяч были уже видны из лагеря на довольно близком расстоянии.

Я дал ему (Алимкулу. – Е. Г.) время стянуть войска свои на близлежащих высотах, а сам между тем приготовился к наступлению»[128].

В семь часов кокандцы начали артиллерийский обстрел позиций русских, пребывая в уверенности неожиданности своей атаки. Черняев признает, что «стрельба его, несмотря на большое расстояние (800 саженей), замечательно удачна: все снаряды ложились в лагерь, но, по счастью, никакого вреда не принесли»[129].

Черняев сделал то, что диктовала обстановка, он двинул четыре роты пехоты при четырех орудиях для захвата неприятельских батарей и обхода кокандских позиций с фланга. Плохо подготовленные кокандские сарбазы устрашились неудержимого натиска русских, поднимавшихся на высоты, несмотря на вражеский огонь, и побежали, так как не выдержали русской штыковой атаки. «Начался бой, – сообщает очевидец Мухаммед Селих, – от дыма стало темно. Вскоре бой перешел в рукопашный. Бились винтовками и топорами. Когда дым рассеялся, увидели: некоторые газии пошли по приглашению Бога в рай, а многие без приглашения пошли в ад, так как бежали с поля боя. Началась конная атака русских»[130].

Алимкул получил пулевое ранение в живот, но мужественно остался в строю, пытаясь удержать на позициях поддавшееся панике кокандское воинство. Удержать паникеров было невозможно, тем более что первыми побежали командиры, совсем еще недавно награжденные многими знаками отличия, такими как золотой топорик, золотой пояс, серебряная сабля.

Черняев преследовал разбитого неприятеля около 7 верст до самого города. Но занять Ташкент не решился. Доблестный кокандский военачальник Алимкул скончался очень скоро от полученной в бою раны. Кокандцы потеряли убитыми более 300 человек, у Черняева погибших не было.

9 мая 1865 г. жители Ташкента освободились из-под власти кокандского хана, но они тогда еще этого не знали. Остатки деморализованного кокандского войска ушли обратно в Ферганскую долину, не забыв при этом ограбить городскую казну. Как всегда, будто из-под земли, появились мародеры, интуитивно почувствовавшие растерянность и незащищенность ташкентского обывателя. «..Проходили мимо городских ворот, видим, какой-то человек собирает разные вещи. Увидев нас, – пишет Мухаммед Селих, – посмотрел на нас и сказал: «Эй, светильники веры! За воротами стоят четыре арбы с ценными вещами и еще две с лепешками. Теперь время ворота закрывать – нельзя добро оставлять на ночь снаружи». Мы сейчас же с помощью жителей и сарбазов затащили арбы внутрь, а лепешки раздали тем же сарбазам»[131]. Такая вот зарисовка с натуры.

Власти в городе не было; городская знать пребывала в растерянности; мародерствующие «граждане», борцы за веру в том числе, дрались на улицах из-за добычи. Самого Мухаммеда Селиха, который пытался урезонить дезертиров и мародеров, собирались избить, но он, видимо, вовремя ретировался.

А что же победитель Алимкула? Михаил Григорьевич отвел свои войска в лагерь Шор-Тепе, как если бы был самым дисциплинированным командиром российских войск. Кроме того, Черняев перегородил небольшими силами Ходжентскую дорогу, чтобы не допустить к Ташкенту бухарцев.

На этот раз Михаил Григорьевич вел себя очень, даже чересчур осмотрительно и выжидательно.

Строго говоря, на этот раз Черняев вел себя в соответствии с требованиями Петербурга, который не давал прямой санкции на занятие города. В рапорте от 11 мая он, однако, указывает другую причину отвода своих войск от Ташкента: «Хотя в этот момент, может быть, и возможно было занятие города, но я не мог рисковать последним своим резервом, и, имея в виду, что, во всяком случае занятие это не могло бы стоить нам дешево, я, окончив преследование, возвратился в лагерь и решил остаться до времени на той же позиции с тем, чтобы вблизи Ташкента наблюдать за событиями в самом городе и, если возможно, воспользоваться первым же случаем его занять»[132].

Темп наступления был потерян, неприятель получил долгую передышку. Ташкентская знать опомнилась, убедилась, что русские ведут себя более чем сдержанно, и потому приступила к реставрации своего влияния в городе. «Лучшие люди» начали с того, что избрали ханом Ташкента молодого человека Султана Сеида. «С общего согласия, – пишет Мухаммед Селих, – они посадили молодого шах-заде на середину квадратной кошмы лицом к кибле и, подняв его на кошме, прочли молитву, а потом, пересадив на ханское место и водрузив на голову шах-заде тадж (символ ханского достоинства. – Е. Г.), объявили его ханом Ташкента»[133]. Завершив церемонию, вершители судеб ташкентцев долго совещались и в конце концов решили обратиться за помощью к Бухаре и Коканду одновременно. Кокандские власти в помощи отказали, то есть отреклись от прав на владение Ташкентом. Однако при этом потребовали выдачи молодого хана Султана Сеида. Эмир «благородной Бухары» помощь обещал, но также при условии выдачи незадачливого Сеида, то есть эмир требовал признать свою власть над Ташкентом. Мнения знатных людей разделились – немало было таких, кто готов был пожертвовать только что избранным ханом. Молодой хан пребывал в слезах и просил не выдавать его эмиру, так как хорошо знал цену «гостеприимства» бухарского владения – в Бухаре его ждала мучительная смерть. Совет ташкентских вельмож и военачальников долго колебался, но в конечном итоге признал необходимым выдать своего избранника бухарскому эмиру. Несчастного юношу, который стал ханом отнюдь не по своей воле, тайно, как пленника, вывезли ночью из города и повезли в Самарканд, где в то время находилась ставка эмира. Таким образом, в городе победила «бухарская партия», которая могла теперь рассчитывать на скорую подмогу от эмира.

Черняев медлил целый месяц, дожидаясь удобного случая, и дождался необходимости срочно реагировать на новую военно-политическую ситуацию. Эмир был противник сильный.

Дочь Черняева Антонина, написавшая под псевдонимом А. Михайлов, краткую биографию отца, отмечает одну из наиболее ценных, как ей кажется, черт его натуры: «Михаил Григорьевич никогда не собирал военных советов, решая все единолично сам, и брал всегда на себя всю ответственность. Те из своих планов, которые, по его мнению, должны были быть сохранены в тайне, он сообщал второму лицу только тогда, когда считал, что обстоятельства требовали довести их до всеобщего сведения, придерживаясь того мнения, что известное двум лицам вскоре станет общим достоянием»[134].

Из этого пассажа следует, что Черняев не доверял своим соратникам. И, самонадеянно полагаясь только на свой опыт, знание, интуицию, пренебрегал чужим мнением, отчего нередко принимал неверные решения. Воюя за Ташкент, он уже дважды ошибся в своих действиях, теперь в июне 1865 г. Ташкент снова бросал ему вызов, на этот раз самый серьезный. Сил в его распоряжении было в самом деле немного, и он не мог эффективно блокировать большой населенный пункт – значительный бухарский отряд все же проник за городские стены; командир этого отряда Искандер-бек объявил себя начальником города. Теперь же медлить Черняеву было никак нельзя.

7 июня ночью генерал предпринял вторую попытку взять Ташкент штурмом. Операция началась артиллерийским обстрелом, тем дело и закончилось, поскольку, как объяснял сам Черняев, «главный отряд. не мог подойти к крепостной стене в полном составе, потому что встретил в пяти верстах от нее огромный овраг, воспрепятствовавший совершенно переправе артиллерии…»[135]

Снова помешал овраг.

Несмотря на плохое знание окружающей город местности и обстановки внутри городских стен, Черняев, как всегда единолично, принимает решение предпринять третью попытку штурма, так как «главные силы эмира, давно уже собранные в Самарканде, стали показываться в пограничных кокандских крепостях по левой стороне Дарьи»[136]. «Отойти от города, – сообщает Черняев в своем донесении, – значило бы дать эмиру громадное значение в Средней Азии и усилить его всеми военными средствами, сосредоточенными в Ташкенте»[137]. Остается штурм.

Нерешительность Черняева, наблюдавшего за городом и передвижением эмирских войск в течение месяца, можно понять. По любым меркам город велик: 24 версты – протяженность городской стены; застройка плотная – сплошной лабиринт узких улиц, тысячи однообразных глинобитных домов. Вдоль стены – ров с водой; на стенах расположено более 60 орудий, прислуга которых неплохо обучена. В городской стене 14 ворот и проходов, через которые в любой момент обороняющие город могут выйти наружу и ударить в тыл штурмующим силам.

Пока Черняев мешкал, число защитников города снова стало увеличиваться и составило более 30 тысяч сарбазов и вооруженных ополченцев; его же войско не увеличилось.

Приняв решение о штурме, Черняев начинает необходимую подготовку. Самые ценные разведсведения доставляет инженер-поручик Макаров, который по ночам обследовал подходы к городу. Выясняется, что всего целесообразнее атаковать город с юго-западной стороны, где группировались кокандские и бухарские воинские силы, а также ташкентцы, им сочувствовавшие. Мирные обыватели при этом опасности не подвергались. Макаров установил также, что силы защитников города равномерно расположены по всему периметру городской стены, то есть нигде не сконцентрированы для отражения главного удара. Такое расположение войск противника Черняев приписывал своей хитрости: он загодя провел свой отряд вдоль всей городской стены, чтобы продемонстрировать его многочисленность. В результате неприятель якобы растянул все наличные силы, не сосредоточив нигде подвижный резерв для отражения нападения извне. Логичнее предположить, однако, что не искушенные в военном искусстве руководители обороны города расставили свои войска вдоль всей стены, чтобы прикрыть (теоретически) разом все угрожаемые места.

В отличие от попытки 1864 г. на этот раз черняевский отряд имел штурмовые лестницы. К полуночи 14 июня 1865 г. русский отряд был готов к штурму. Черняев напутствовал войска народными присловьями, потребовав либо лечь костьми, либо победить. В два часа ночи штурмовая колонна, неся лестницы на руках, скрытно подошла к городской стене и к Комланским воротам. Перед стеной сидели кокандско-бухарские караулы, но толку от них было немного. караульные спали. Сарбазов разбудили штыками. Они проснулись и кинулись к небольшим лазам в стене, замаскированным кошмами. Русские охотники прошли через проходы, «любезно» указанные оплошными караульными, поднялись на стены и стали разбирать заваленные изнутри ворота. Другая часть команды охотников в это же время взбиралась на стены по штурмовым лестницам. Усилиями охотников очень быстро и без потерь были захвачены ворота с двумя башнями и несколько орудий. Штурмовая колонна численностью 250 человек под командой штабс-капитана А.К. Абрамова (очень скоро станет генералом, прославится во многих среднеазиатских экспедициях) ворвалась в раскрытые ворота и, сметая огнем и штыками растерявшихся защитников крепости, на одном дыхании продвинулась на 14 верст вдоль городской стены; кокандские орудия захватывались, заклепывались и сбрасывались с позиций. Кокандцы все же успели оправиться от неожиданного ночного приступа, русские отряды почувствовали это, когда углубились в лабиринт улиц и переулков – там их ждали сарбазы на баррикадах и стрелки, засевшие в саклях. Бои за город были упорные. Огромную помощь штурмовым отрядам оказала русская артиллерия, которая расстреливала защитников баррикад картечью почти в упор. Этого кокандские сарбазы выдержать не могли и бежали. Малопригодной в уличных боях оказалась кокандская конница, которую казаки без труда выгнали за пределы города.

К утру 15-го Черняеву и его офицерам представлялось, что город покорен окончательно. К победителю явились представители торгово-ремесленного посада с изъявлением покорности. День прошел спокойно, но с заходом солнца неразбитый до конца неприятель начал стрельбу из-за глухих дувалов, баррикады появились почти на всех улицах и перекрестках; нарушилась связь между отдельными русскими отрядами, оказавшимися в ходе ночного сражения в разных частях большого города, что могло иметь катастрофические последствия. Казалось, кокандцы и газии обрели второе дыхание, собираясь победить любой ценой. «Сопротивление сделалось еще отчаяннее, – сообщал Черняев в своем донесении. – Были случаи, когда один, два человека с айбалтами (топоры на длинной рукоятке) кидались на целую роту и умирали, не прося пощады». Противника, казалось, подменили, и такой противник не мог не внушать уважения и повышенного опасения. «Каждую саклю, – продолжал Черняев, – приходилось брать штыками, и только тогда она очищалась, когда засевшие в ней были переколоты[138].

Бои затихли к ночи, но продолжались на рассвете. Сопротивление было окончательно сломлено только к вечеру 16-го числа. У защитников города, которых к началу штурма 14 июня насчитывалось до 30 тысяч, были превосходные возможности отстоять Ташкент и перебить небольшие отряды русских, на которые в ходе штурма разделилось войско Черняева. Предательство и бегство с поля боя в среде «защитников» города были повальными. «Мы закричали: «Эй, вы, бегущие, остановитесь! Ведь вы – снаряд ислама!» Но тщетно, часть их все же удрала[139]. Такими свидетельствами изобилует рукопись Селиха. Силы оборонявшихся и атаковавших были, видимо, равны, как равны были стороны в решимости победить, но последние имели все преимущества обученной регулярной армии.

17-го к Черняеву явились аксакалы и почетные жители, заявившие о полной готовности подчиниться российскому Императору. 17-го Черняев подводил итоги штурма. Трофеи были значительными, достаточно сказать, что пушек удалось взять 63, среди которых 48 были медными «замечательно хорошего литья», однако никакие богатые трофеи не могли компенсировать людские потери. Убитых в отряде Черняева значилось 25 человек, раненых и контуженых – 117. Победа досталась недешево, возможно, месяц назад город можно было взять с пролитием меньшей крови.

Дочь-биограф Антонина Черняева убеждает читателя, будто ее отец тщательно готовил заключительный штурм Ташкента. Это явное преувеличение. Он был осведомлен о симпатиях ташкентского посада к России, но не мог быть уверенным, что эти симпатяги примут форму активной поддержки его войск. Так и случилось: «русская партия» сидела по домам, не оказывая помощи ни тем ни другим, хотя этот нейтралитет можно считать дружественным русским и враждебным кокандцам. Разведка сил, средств и настроений противника была довольно поверхностной, то есть элемент авантюры в предприятии 14–16 июня 1865 г. определенно присутствовал. Нет сомнений, что очень важное значение для исхода дела имели личное мужество, инициативность и решительность самого руководителя операции. Взятие Ташкента стало самой большой победой и великой удачей Михаила Григорьевича, то был пик его военной карьеры, с которым не могло сравняться ни одно из деяний всей его 70-летней жизни.

Сторонники ориентации на Россию получили возможность открыто выразить свою радость, в их среде Черняева стали называть «ширнаиб», то есть непобедимый полководец, что чрезвычайно льстило самолюбию Михаила Григорьевича. Ташкентский посад полюбил русского генерала еще больше, когда на базарных площадях было оглашено его обращение к жителям. Ширнаиб провозглашал неприкосновенность их веры и обычаев, обещал не размещать своих солдат на постой в их домах и не мобилизовывать самих обывателей в русскую армию. Был сохранен шариатский суд; запрещались произвольные поборы; на годичный срок ташкентцы освобождались от каких-либо податей и налогов. Щедрость покорителя Ташкента нанесла ущерб российской казне: отменив подати, он был вынужден одалживать деньги на нужды своей администрации у частных лиц; черняевский долг составил 300 тысяч рублей, казна погасила его только в 1871 г.

Взятие самого большого города Средней Азии получило международный резонанс. Предвидя британскую реакцию, Горчаков негодовал, требовал наказать новоявленного Ермака Тимофеевича – вице-канцлер запамятовал, что победителей не судят. А Михаил Григорьевич это правило помнил хорошо. Он не ошибся. На донесении Крыжановского о его победе Император начертал: «Славное дело!» Вскоре в Оренбурге была получена телеграмма от Д.А. Милютина (шла 6 часов 45 минут): «Государь Император, прочитав донесение № 2306 о взятии Ташкента, пожаловал генералу Черняеву золотую саблю с бриллиантами, начальникам повелел объявить благоволение, а нижним чинам выдать по два рубля, а не по одному, как сказано в телеграмме № 4; о награждении всех отличившихся ожидается представление»[140].

Михаил Григорьевич не ошибся, он знал, что действует в соответствии с видами российского правительства. Его победа заметно повысила авторитет России на мировой арене (такое это было время), дала возможность включить в границы империи плодородный оазис, обеспечить туркестанские войска продовольствием. Взятие Ташкента обсуждалось в российских газетах; в статьях говорилось о роли города как торгового центра, «который может принять значение главнейшего рынка для всей Средней Азии», отмечалось богатство Туркестанской области полезными ископаемыми. «ожидающими рациональной разработки»[141].

Его имя было у всех на слуху, оно склонялось и писалось за российскими пределами в самой разной транскрипции. Объективные публицисты называли его свершение самым важным событием за все время продвижения России в Средней Азии. В Англии, естественно, политики и журналисты снова стали возмущаться, обличать российскую агрессивность. Уже 19 июня британский посол А. Бьюкенен появился в служебном кабинете Горчакова с требованием объяснить случившееся. Российский министр заявил, что Ташкент не будет включен в состав империи, и вообще Черняев якобы занял этот город, чтобы предотвратить его оккупацию бухарскими войсками и обеспечить таким образом его независимость. Посол в ультимативной форме потребовал, чтобы российское правительство ни в коем случае не награждало генерала, который поступил столь самовольно. Можно представить реакцию Императора, когда Горчаков передал ему требование Бьюкенена. Михаил Григорьевич не только получил царскую награду, но и очень теплое приветственное письмо от Наследника престола, будущего Александра III.

Ташкент был взят, теперь предстояло решить, что с ним делать. Один из вариантов решения этой проблемы предложил бухарский эмир. Он потребовал от Черняева уйти из Ташкента на том основании, что город входит в число бухарских владений. Российские власти не заинтересовались этим вариантом. Судя по всему, у посла Бьюкенена и эмира Музаффара головы были устроены одинаково.

В российском МИДе был придуман хитроумный план: город-государство Ташкент объявляется независимым владением. Но на самом деле оно должно находиться в вассальной зависимости от России, однако последнее обстоятельство следует тщательно скрывать. Военные люди, Черняев в их числе, полагали, что такую независимость можно будет обеспечить только в том случае, если в городе или вблизи него будут находиться части русской армии. В понимании Черняева ташкентская независимость должна была выглядеть следующим образом: «Опыт убедил меня, что если предоставить жителям самоуправление, то для охранения спокойствия и полного повиновения достаточно иметь здесь, в особой от города цитадели, один батальон и две сотни. Полиция может быть предоставлена самим жителям. Я полагал бы необходимым предоставить жителям самоуправление и вмешательство наше ограничить только одним наблюдением за должностными лицами, оставив за собой право менять их, если они не будут соответствовать своему назначению»[142].

С таким решением Горчаков не хотел согласиться. «По моему понятию, – писал он военному министру, – при желаемых отношениях к нам Ташкентской независимой области поддержка ей с нашей стороны должна заключаться не в содержании военных сил внутри нее, не в материальной, так сказать, поддержке, а в нравственной, заключающейся в убеждении, что в случае какой-либо попытки на Ташкент права этого города будут защищены и что нарушение их не останется без наказания»[143].

Но в Азии не ведали о такой экзотике (ханства к тому же не были субъектами международного права), а потому любое словесное заявление, не подкрепленное силой, ценности иметь не могло. Рассуждение о нравственной поддержке вызвало возражение Д.А. Милютина, человека реалистического: «Пока не будет установлено в том крае какое-либо прочное положение, которое давало бы вес нашему нравственному влиянию, до тех пор мы должны, по необходимости, опираться только на силу материальную. Решившись иметь в нашей власти плавание по всему протяжению Сырдарьи, нельзя ограничивать генерал-майора Черняева устройством только складочных пунктов. Следует разрешить ему строить укрепленные посты, так как без серьезных мер защиты немыслимо и обеспеченное судоходство по Сыру…»[144]

Странно, конечно, что приходилось объяснять столь очевидные вещи министру иностранных дел.

Со взятием Ташкента завязалось сразу же три интриги, Черняев был участником каждой. Первая – «О статусе Ташкента», вторая – «Эмир Бухарский против Черняева», третья – «Черняев против Крыжановского». Михаил Григорьевич не был бы самим собой, если бы не вступил в конфликт с непосредственным начальством. Более полугода оживленная переписка шла между Бухарой, Ташкентом, Оренбургом и Петербургом, фельд-курьеры носились птицами.

Продолжая тему «о статусе Ташкента», следует сказать не только о мнениях российских государственных мужей, но и коренных ташкентцев. Русская власть в лице Черняева предложила им два варианта: избрание муниципалитета или избрание хана. Они отвергли и тот и другой. О муниципалитете они слыхом не слыхивали (в России в те годы тоже мало что знали об этом предмете), а вот хана, тем более из своих, бухарских или кокандских, они не желали ни за какие коврижки (очень настрадались). Ташкентцы, не без влияния Черняева, высказывались за прямое российское правление. Мухаммед Саатбай, ташкентский купец, бывший неформальным главой «русской партии», собрал подписи под обращением к российским властям, в котором излагалась схема управления городом. Все шариатские вопросы предлагалось оставить в ведении мусульманских судей, духовных лиц и богословов, а «главное управление здешним населением поручить генералу Черняеву, так как он находился в продолжение двух лет в этих краях и по завладении Ташкентом был так снисходителен к его жителям, что за зло творил им добро, и никто из ташкентцев не был обижен; при этом же генерал Черняев очень хорошо знает здесь всех от мала до велика, и хороших и дурных»[145]. Этот адрес позволил известному русскому публицисту Венюкову пошутить: «Ташкентцы выбрали Черняева своим ханом».

Несмотря на волеизъявление «лучших людей» города, в российском Министерстве иностранных дел продолжали противиться включению Ташкента в пределы империи. Аргумент был один: негативная реакция Англии. «..А сколько подобное передвижение (российской границы. – Е. Г.) поднимет крику, и как оно подорвет к нам последнее доверие в Европе», – писал Крыжановскому директор Азиатского департамента МИДа П.С. Стремоухов. – Право, игра не стоит свечей…»[146] Последнее суждение об игре и свечах и тогда выглядело весьма спорным.

Вторая интрига развивалась порою весьма драматично. Как говорилось, сразу же после победоносного штурма 14–16 июня бухарский эмир потребовал отдать город ему и даже пытался собирать с ташкентцев подати в свою пользу. Черняев вступил в переписку с бухарским правителем. Он объяснял, почему занял Ташкент (для того якобы, чтобы отомстить Алимкулу за уничтожение казачьей сотни под Иканом), всячески подчеркивал свою независимость, пытался направить наступательную энергию бухарцев против Коканда. Своей властью, без разрешения Крыжановского, Михаил Григорьевич пропустил через Ташкент в Петербург бухарское посольство, которое должно было подарить российскому Императору слона и договориться о передаче Ташкента под юрисдикцию эмира. По требованию Горчакова Крыжановский задержал посольство на подступах к Оренбургу. «Ради бога, – писал Стремоухов оренбургскому генерал-губернатору, – избавьте нас от бухарского посольства. Князь (А.М. Горчаков — Е. Г.) слышать равнодушно не может об этом посольстве, да еще со слоном!»[147] Слон до Санкт-Петербурга не дошагал.

Эмир справедливо оскорбился и придумал ответный ход. Осенью того победного 1865 г. в Ташкенте, в штабе Черняева появился посланец эмира с сообщением, что в Бухару из Кабула якобы прибыли три британских офицера с некими предложениями, которые противоречат российским интересам. Считая себя другом Императора Александра, эмир будто бы не мог не предупредить об этом верного слугу царя, губернатора Туркестанской области. Черняев получил предложение прислать в Бухару свое посольство. «Не надо быть глубоким политиком, чтобы сразу же заметить всю махинацию, подведенную бухарцами, – пишет М.А. Терентьев. – До тех пор никогда ни один азиатский владетель не просил еще прислать к себе соглядатаев, если не нуждался в докторе. или в разведчике минералов. Бухара же, грозившая до сих пор смертью каждому европейцу, пытавшемуся в нее проникнуть, тем не менее заслуживала доверия. Хитрый бухарец, чтобы вернее поймать нас на удочку, выдумал каких-то европейцев, прибывших к нему через Афганистан, зная, как мы ревнивы в этом направлении! Бухарцы не ошиблись: приманка была чересчур соблазнительна, да к тому же в просьбе прислать посольство как бы проглядывало косвенное согласие на ведение переговоров в Ташкенте, а не в Петербурге. Как бы то ни было, но азиатское коварство восторжествовало…»[148]

Черняев с гордостью сообщал в своих донесениях, как он с помощью различных хитростей, имея в распоряжении лишь малочисленный отряд, сумел завоевать большой азиатский город: он давно воевал в этих краях и знал местные нравы, однако воистину: на всякого мудреца довольно простоты! Было написано письмо, которое должен был передать астроном К.В. Струве. Михаил Григорьевич считал, что посольство в Бухару может дать прекрасную возможность, чтобы разведать подступы к этому ханству и его экономический и военный потенциал, для чего вместе со Струве ко двору эмира были отправлены офицер Генерального штаба, топограф и горный инженер. Черняев был, видимо, доволен собой до тех пор, пока не получил известие, что все его разведчики арестованы в Бухаре, то есть взяты в заложники. Он потребовал от эмира объяснений и получил дерзкий ответ, адресованный просто: «Михаилу Черняеву», без титулов и обычных льстивых пожеланий и преувеличений. Эмир обещал освободить заложников, если его посланцы доберутся до Петербурга. На начальном этапе верх в этой интриге одержал эмир.

Третья интрига, против Крыжановского, завершилась губительно для карьеры Михаила Григорьевича. Вначале их отношения были безоблачными; начальник Оренбургского края относился к Черняеву очень доброжелательно, хотя, видимо, небескорыстно: хорошо была известна исключительная инициативность этого офицера, и он надеялся с его помощью приобрести боевые награды, которые в 60-х гг. можно было получить только в Азии. Крыжановский был, видимо, тщеславен. Он нацелился на Ташкент, но генерал Черняев не захотел поделиться с ним Ташкентом. Это обстоятельство внесло охлаждение в отношения двух губернаторов, но само по себе не сделало бы Крыжановского врагом Черняева. В этой интриге инициативой владел Михаил Григорьевич, он сделал многое, чтобы превратить оренбургского генерал-губернатора в своего врага, совершенно не желая учитывать личные качества и амбиции последнего. Известный ученый, внимательный и непредвзятый наблюдатель Николай Александрович Северцов так характеризовал Крыжановского: «Начальник умный (хотя бестактен), деятельный и с препорядочным самолюбием. Как он откажется от участия в единственном деле своего края, имеющем не местное, а общегосударственное значение!»[149] Северцов верно разгадал главную заинтересованность Крыжановского в делах Туркестанской области: она граничила пусть с третьесортными, но все же самостоятельными государствами – среднеазиатскими ханствами, а поэтому оренбургский генерал-губернатор по положению становится участником международных отношений, чем не мог похвастаться даже начальник губернии Московской.

Те же амбиции были у Черняева; человек он был амбициозный не менее Крыжановского. Он отлично понимал, что взятием Ташкента обеспечил себе место в истории и памяти народной, но, как всякому смертному, ему хотелось при жизни насладиться плодами своих предприимчивости, храбрости, удачливости. Он хотел того же, чего хотел Крыжановский, – выступать на международной арене (пусть это только «дремотная Азия») полномочным представителем своего Императора, для чего ему нужна была независимость от Оренбурга. Когда, кстати, он извещал эмира и других ханов о создании Туркестанской области, он умалчивал, что она учреждена в границах Оренбургского края.

Настроение, чувства и состояние души покорителя Ташкента, человека сравнительно молодого (37 лет), заметны в его письмах к другу В.А. Полторацкому. Его самолюбию льстит доверие к нему ташкентцев: «Я утверждаю избранных народом лиц не только в общественные должности, но и на духовные места. Так, недавно улемы привели ко мне избранного ими на должность ахуна (вроде нашего архиерея) и просили дать ему свидетельство, что он утверждается мною.» Еще более ему лестно внимание к его особе со стороны владетелей соседних ханств: «Относительно среднеазиатских владельцев мы приобрели значение немногим меньшее, чем пользуемся в Ташкенте. Бухарский эмир, так гордо начавший свое движение из Самарканда, теперь немного присмирел и уже прислал ко мне лично посольство с подарком, что поставило в тупик даже все здешнее население (бухарский эмир считался главой всех правоверных региона. – Е. Г.). Хивинское посольство, вероятно, прибудет ко мне по возвращении эмира из Коканда.»

Таким образом, молодой генерал в короткий срок приобрел «международное» признание, и в это самое время (сентябрь 1865 г.) в Ташкенте ожидается появление оренбургского генерал-губернатора, что грозит нанести урон престижу Михаила Григорьевича. «Теперь мне необходим кредит более, чем когда-либо, – продолжает автор письма, – для того чтобы упрочить наше значение в Средней Азии, а у меня обрывают его в глазах населения, верящего до сих пор, что, кроме Государя, надо мною нет начальника. Мне постоянно адресуют: «Посланному Белым царем вместо своего глаза». Далее следуют сетования по поводу происков неких недругов, стремящихся украсть его славу. Эта навязчивая идея не оставляла Черняева всю его жизнь и стала причиной многих конфликтов и неудач, которые сложились в его трудную судьбу. «Не могу также умолчать при этом, – жалуется он Полторацкому, – о неблагочестивом намерении приписать все мною сделанное новому генерал-губернатору, предоставив ему все средства для овладения Ташкентом». Здесь уже начинается война с ветряными мельницами: «Теперь приедет Крыжановский в Ташкент грозным судьей и докажет всему Петербургу, как дважды два – четыре, что я покорил край, и то потому, что не имел против себя серьезного неприятеля, но не умел его успокоить, а он, великий маэстро, исполнил это. Он уверил всех вас, что если бы не его приезд, то меня бы отсюда выгнали. Скажите, положа руку на сердце, честно ли со мной поступили? Вы знаете очень хорошо, что мне даже не было дано разрешение действовать; я все взял на свою голову. И за все меня сначала побаловали, а потом наплевали в глаза…»[150]

Такие вот ламентации по поводу события еще не случившегося, что говорит о болезненном состоянии духа, и проявлении несправедливости в отношении верховной власти («сначала побаловали, а потом наплевали в глаза»), которая щедро награждала своего среднеазиатского Ермака. Последнее из цитированных писем писано 31 августа 1865 г., за несколько дней до прибытия в город Крыжановского, который привезет известие о Высочайшем благоволении и награждении Черняева золотой саблей с бриллиантами, но даже без учета этой награды можно уверенно говорить о высокой оценке ратных подвигов Михаила Григорьевича. С мая 1864 г. по май 1865 г. он успел стать генерал-майором, а также кавалером следующих орденов: Святого Владимира 3-й ст., Святого Станислава 1-й ст., Святой Анны 1-й ст. и, что самое ценное, Святого Георгия 3-й ст. Черняев был определенно неблагодарен: «Наплевали в глаза!»

До приезда в Ташкент Крыжановского Черняев постоянно размышлял об устройстве управления Ташкентом и Туркестанской областью, и у него возникло новое представление о предмете. Ташкент следовало включить в состав империи, ибо фиктивная независимость не принесла бы пользы ни России, ни самим ташкентцам «Если здесь этой комбинацией мы не можем никого обмануть, – писал Черняев все тому же Полторацкому, – то кого же мы надуем в Европе?» Он также пришел к убеждению, что слишком большая удаленность Туркестанской области от Оренбурга затрудняет управление областью из центра края: «Насколько вредна будет мнимая независимость Ташкента для края, настолько же вредна и зависимость Туркестанской области от Оренбурга»[151]. Эти свои доводы губернатор Туркестанской области довел до сведения Крыжановского еще до его приезда в Ташкент, но сочувствия у него они не вызвали. «Черняев не прочь, конечно, быть начальником Туркестанской области без посредствующей инстанции, – писал наблюдательный Северцов, – но ошибется тот, кто припишет это только личному честолюбию»[152].

Крыжановский ехал в Ташкент настроенный против Михаила Григорьевича, что видно из его писем Милютину и Стремоухову.

Милютину: «Доводы, приводимые Черняевым в доказательство необходимости оставить нам Ташкент да еще и Наманган или Киртку, нисколько меня не убеждают»[153]. Стремоухову: «В Азии гораздо и гораздо легче делать громкие завоевания, чем трудиться над администрацией, тем более что последняя приносит много горя и неудовольствия, а громкие, но вместе с тем весьма нетрудные завоевания приносят чины и кресты. А потому не следует удивляться, что в Туркестане люди увлекаются: надо только подтянуть им поводья и направить воинственный удар на что-нибудь более разумное, чем расширение и без того широчайшей России»[154]. В Ташкент он ехал «подтягивать поводья» своенравному генералу.

Необходимость этой меры подтвердил сам Черняев, не по уставу, без почетного караула, встретивший генерал-адъютанта Н.А. Крыжановского. Начальник Оренбургского края был уязвлен такой явной демонстрацией, но виду не подал. Визит оренбургского начальника, по мнению Черняева, пользы делу не принес. Достичь взаимопонимания двум генералам не удалось. Черняев успел только в одном: он уговорил своего начальника не объявлять немедленно о независимости города и предстоящем избрании хана. Крыжановский уехал, но оставил прокламацию о предоставлении Ташкенту независимости, с поручением Черняеву обнародовать это решение. Еще он оставил письмо к бухарскому эмиру с тем же сообщением.

Верный себе, Черняев поступил по-своему: прокламацию не обнародовал, а эмиру отправил письмо от себя без сообщения о независимости для Ташкента, а только изложил свои предложения об устройстве границы между Туркестанской областью и бухарскими владениями. Ко всему прочему, он отправил в Бухару свое посольство, не согласовав этот шаг с Оренбургом, а бухарского посла, также без согласия, пропустил в Оренбург.

Терпение Крыжановского иссякло! «По всему видно, – доносил он военному министру, – что Черняев настойчиво придерживается одних лишь своих идей; увлекается минутными впечатлениями и берет на себя гораздо более того, что правительство может дозволить самому широко аккредитованному агенту. Продолжать вести дела области так, как они ведутся в настоящее время, признаю я невозможным и ответственность за будущее не могу принять на себя, если Черняев останется военным губернатором области после всего им совершенного. Вижу, что продолжать терпеть еще далее явное неповиновение и превышение власти я не имею права»[155].

Это был ультиматум: либо я, либо Черняев. Государь принял сторону Крыжановского. На Царя, видимо, произвело впечатление не столько непослушание Михаила Григорьевича, сколько сообщение Крыжановского о плохом состоянии войск, расквартированных в Ташкенте: как и его отец, Александр II больше всего ценил в своих солдатах безупречный внешний вид и вымуштрованность.

Из Петербурга в Оренбург 26 ноября 1865 г. ушла шифротелеграмма военного министра: «Его Величество изволил признать невозможным дальнейшее оставление генерала Черняева в настоящей должности: вытребуйте его немедленно в Оренбург»[156].

Черняев понимает, зачем его вызывают в Петербург, он пытается переломить судьбу, сохранить за собой пост туркестанского губернатора. Он пишет непосредственному начальнику обстоятельную оправдательную записку. В ней, в частности, сказано: «Обнародование этой прокламации. было бы, по моему твердому убеждению, нарушением моего долга охранять внутри Туркестанской области порядок и спокойствие. Это обнародование может быть безопасным только тогда, когда можно будет без ущерба для наших интересов вывести отсюда войска. Тотчас по взятии города я предложил старшинам независимость Ташкента; они объявили, что вслед за уходом наших войск, даже с занятием нами Ниязбека и Чиназа (укрепления близ Ташкента. – Е. Г.), начнутся беспорядки»[157]. В этой записке даются объяснения по всем пунктам обвинения.

Как опытный интриган, Михаил Григорьевич организует поддержку снизу. По его инициативе накануне нового, 1866 г. почтенные люди города подносят ему адрес: «Мы ныне вполне благоденствуем и чистосердечно сознаем, что этим обязаны Вам, как лицу, доставившему нам такое блаженство. и не лишены надежды, что Вы всегда останетесь во главе управления нами…»[158]Те же выразители желаний и настроений ташкентского посада обращаются к Крыжановскому с просьбой оставить им их обожаемого Черняева.

Крыжановский колеблется. Советуется с Милютиным. И генерал-губернатор, и военный министр, в конце концов, люди интеллигентные, деликатные – они не хотят наносить удар по самолюбию Михаила Григорьевича. Дмитрий Алексеевич Милютин к тому же еще и тонкий политик. «Внезапное увольнение человека, – пишет он Крыжановскому, – выказавшего такие блестящие способности и получившего такую популярность в войсках и во всей Средней Азии, вслед за совершением им целого ряда громких подвигов, не может не произвести неблагоприятного впечатления во всех общественных сферах и не возбудить самых разноречивых толков; тем более что необходимость такой меры осталась бы совершенно неизвестной публике»[159]. Милютин видит выход в том, чтобы Черняев сам отказался от службы в Туркестане, и для этого у него будет причина – предстоящая женитьба и, соответственно, отказ молодой жены ехать в жаркий, неблагоустроенный край.

Михаил Григорьевич мог бы, наверное, сохранить за собой свой пост, если бы не затеял откровенную авантюру. Желая принудить бухарского эмира освободить Струве и других членов посольства, он снаряжает поход на бухарскую крепость Джизак, а затем дальше – на Самарканд и Бухару. В феврале 1866 г., в разгар зимы, по вьюжной пустыне выступает в поход маленький русский отряд – всего две роты пехоты и четыре казачьи сотни при двух орудиях. Как и следовало ожидать, столь незначительное войско не может занять достаточно хорошо укрепленную крепость и отступает с потерями из-под стен Джизака. Крыжановский, до которого доходит слух о зимнем походе, сообщает военному министру: «За всем тем генерал Черняев предпринимает теперь, без всякого сомнения, военные действия, которые могут завлечь нас далеко и стоить дорого». В Петербурге принимают окончательное решение: отозвать! Черняева вызывают в Петербург для доклада военному министру, а вместо него назначают бывшего главного редактора газеты «Русский инвалид» генерал-майора Д.И. Романовского. Появление нового губернатора без предупреждения приводит Михаила Григорьевича в смятение, ярость, слезы. Сначала он даже не хотел передавать дела своему преемнику.

В начале 1866 г. Эсфирь Черняева написала своей сестре письмо во Францию с описанием семейных дел: «Мой второй сын, Михаил, которого ты видела малым и хилым ребенком, ныне генерал, состоит военным и гражданским губернатором Туркестанского края, который он покорил. О нем часто говорят русские и иностранные газеты. До сих пор карьера его очень удачна. Вскоре он должен приехать в Петербург, чтобы жениться на дочери покойного генерала Вулферта, которую хвалят во всех отношениях»[160]. Это письмо ушло во Францию почти одновременно с депешей военного министра в Оренбург об отрешении от должности генерал-майора М.Г. Черняева.

Напутствуя своего преемника, Черняев не старался быть любезным: «Когда Вы уезжали из Петербурга, – сказал он, – они (правительство. – Е. Г.) не знали положения в области, иначе бы Вас не послали. Но дело сделано, а потерявши голову, по волосам не плачут»[161]. С тем он и уехал из своего Ташкента 31 марта 1866 г.

Спустя много лет, вспоминая прошлое, Д.А. Милютин назовет причины служебных неудач Черняева: «Капризность и преувеличенное самолюбие заводили его далеко за пределы здравого смысла»[162]. Устранение с губернаторского поста покровителя Ташкента было хорошим подарком британским политикам; об этом событии с удовлетворением сообщал в Лондон посол Бьюкенен.

Странным образом, однако Михаил Григорьевич не потерял расположения Императора, который принял его приветливо, обнял, расцеловал, пожурил за конфликт с Крыжановским. А потом сказал: «Посиди здесь года два, а потом получишь такое назначение, что забудешь свой Ташкент». Император ему симпатизировал, а кроме того, ему долгие годы будет покровительствовать Наследник Цесаревич. Из Зимнего он ушел уверенный в благополучном продолжении своей карьеры. В мае состоялась его свадьба с Антониной Александровной Вулферт; молодые сняли квартиру в Гатчине.

В чем причина удивительной снисходительности Императора к офицеру, столь демонстративно нарушающему основы воинской дисциплины и служебной субординации? Во-первых, как говорилось, тот действовал в диапазоне «правительственных видов», во-вторых, аудиенция ему была дана после 4 апреля 1866 г. – то есть после выстрела Каракозова. Император Александр Николаевич и ранее не был абсолютно убежден в правильности либеральных реформ, теперь же, после злодейского покушения, он, ранее колебавшийся, стал больше склоняться к мнению антиреформаторской партии, к которой – это было известно – принадлежал Черняев. Люди антиреформаторской направленности в то время, после покушения, были ему ближе, чем либералы. Михаилу Григорьевичу Император вполне мог сказать, как сказал в те же дни после покушения издателю «Московских ведомостей» М.Н. Каткову: «Я тебя знаю, верю, считаю своим». Все-таки он был свой.

Обнадеженный Императором, устроивший свое личное счастье, Черняев мог быть удовлетворен и тем как решилась судьба Ташкента; в конечном итоге возобладало его мнение на этот предмет. Министерства военное и иностранных дел согласовали свои позиции, и летом в Оренбурге была получена телеграмма: «Если бы жители Ташкента и других местностей, занятых нашими войсками в том крае, вновь выразили просьбу о принятии их в наше подданство, в видах спасения их от замыслов эмира, то Государю Императору благоугодно всемилостивейше соизволить на такое подданство»[163]. За повторным обращением ташкентцев дело не стало, и 27 августа 1866 г. жители крупнейшего города Средней Азии приняли русское подданство[164].

Черняев завоевал Ташкент, и при его активном участии (он подробно излагал свою точку зрения в беседах в МИДе и Военном министерстве) этот город был сохранен для России. Его правота обнаружилась и в другой спорной проблеме – о статусе Туркестанской области. По принятой схеме зимой 1866/67 г. был составлен комитет в числе 13 членов, среди которых значилось имя М.Г. Черняева. Комитет заседал на квартире своего председателя Д.А. Милютина и после продолжительных дебатов пришел практически к единогласному решению о создании независимого от Оренбурга Туркестанского генерал-губернаторства и самостоятельного военного округа. Против этого, что было естественно, голосовал только Н.А. Крыжановский.

Двумя правительственными решениями о Ташкенте и Туркестане Черняев, казалось, был полностью оправдан. Но при этом получалось, что старался он не столько для себя, сколько для Д.И. Романовского, который теперь был самым вероятным кандидатом на пост начальника Туркестанского края, тем более что, в отличие от Михаила Григорьевича, он занял бухарский Джизак, в придачу Ходжент, Хау, Ура-Тюбе, Яны-Курган, а также добился освобождения посольства Струве, то есть приобрел все права на высокий пост. Возвращение Черняева в Ташкент выглядело маловероятным, и он – который раз – совершает ложный шаг: снова затевает интригу, но на этот раз против Романовского. Новый приятель Черняева И.И. Воронцов-Дашков ходатайствовал за него перед Наследником, но заговорщикам этого показалось недостаточно, и они организовали прибытие в Петербург ташкентской делегации с петицией, в которой осуждались методы управления Романовского; с осуждением победителя бухарцев выступила пресса. Романовский ответил в газете, которую еще недавно редактировал, – «Русском инвалиде», подал в отставку и потребовал официального расследования. Все признаки склоки были налицо. Кончилось все тем, что на пост генерал-губернатора Туркестанского края был назначен генерал-адъютант Константин Петрович фон Кауфман.

Самаркандская история

Генерал-губернатор Северо-Западного края (Виленская, Ковенская и Гродненская губернии) Константин Петрович фон Кауфман 1-й осенью 1866 г. по Высочайшему повелению был вызван в Санкт-Петербург. Представившись военному министру Дмитрию Алексеевичу Милютину, Кауфман узнал, что Государь желает беседовать с ним лично. Причины вызова в столицу сообщены ему не были.

По своему обыкновению, Александр II принял Константина Петровича радушно, расспрашивал про Вильно, про настроения в крае, но при этом задавал вопросы не глядя на него и не переставая гладить собаку. Кауфман докладывал, Государь не перебивал. Наконец наступила пауза. Не поднимая глаз, государь спросил:

– Ну а еще что нового?

Александр Николаевич слушал вполуха, нетерпеливо поглаживая пса, наконец поднял глаза на собеседника и, как бы собравшись с духом, заявил:

– А знаешь, Кауфман, я решил отозвать тебя.

Потрясенный неожиданным заявлением, Кауфман быстро овладел собою и, поклонившись Государю, произнес:

– Ваше Императорское Величество, как верноподданный своего Государя, осмелюсь спросить, что это означает: перемену ли системы управления краем или смену только лица?

Император поднялся во весь рост и, погрозив пальцем, сказал:

– Кауфман, ты знаешь: у меня перемены в системе управления не бывает.

Аудиенция была окончена. Охваченный разнообразными чувствами, никого и ничего не замечая, бывший генерал-губернатор направился к выходу.

Так в течение нескольких минут решилась судьба одного из сановников империи.

К.П. Кауфман был снят с генерал-губернаторской должности, в которой пробыл полтора года, но с «оставлением в звании генерал-адъютанта», что означало сохранение к нему Царского благоволения.

Нетрудно представить чувства дисциплинированного военного, привыкшего добросовестно исполнять служебный долг, то есть волю своего Государя. Однако, как бы ни был обескуражен опальный генерал-губернатор, он вполне мог догадаться, что послужило причиной его отставки. Кауфмана постигла участь его предшественника на посту начальника Северо-Западного края, М.Н. Муравьева, получившего в среде радикальной интеллигенции прозвище «вешателя».

В самом деле, в 1863–1864 гг. М.Н. Муравьев не церемонился с польскими повстанцами, но одновременно он инициировал и проводил в жизнь правовые акты, позволявшие оторвать крестьянскую массу от мятежных польских помещиков.

Чем энергичнее «вешатель» радел на пользу крестьянскому сословию, тем большее возмущение его действия вызывали в среде сословия благородного. Жалобы шли не только от малочисленной прослойки русских и остзейских помещиков, к российскому престолу апеллировали вчерашние мятежники – польские дворяне. Центральные ведомства, с которыми генерал-губернатор не советовался, зная их любовь к волоките и в то же время понимая, что промедление смерти подобно, тоже не жалели усилий, чтобы развенчать его в глазах Государя. «Принятые генерал-губернатором меры для обеспечения и устройства быта безземельных крестьян в северо-западных губерниях, – доносил Валуев, – не только находятся в прямом противоречии с коренными началами законоположений об устройстве быта. крестьян в означенных губерниях, но и не достигают своей цели в политическом отношении»[165].

Уступив давлению дворянства, Царь в 1865 г. отозвал Муравьева из Северо-Западного края, возведя его, однако, в графское достоинство. В апреле того же года преемником Муравьева стал Константин Петрович фон Кауфман.

Выбор Государя не был случайным. Константин Петрович входил в окружение очень влиятельного в то время военного министра Дмитрия Алексеевича Милютина, человека широких познаний и глубокого ума. Он и его брат Николай Алексеевич были фактическими лидерами реформаторского движения первой половины 60-х гг. XIX в.

Отстранив Муравьева, Царь уступил консервативному дворянству, но назначением Кауфмана как бы подтвердил, что курс преобразований в крае сохраняется. Будучи сам человеком реформаторских убеждений, но и государственником, Кауфман так понимал свою задачу: максимально замирить край, наказать виновных в мятеже, сохранить целостность империи.

Незадолго до своей смерти в 1866 г. М.Н. Муравьев опубликовал записки, в которых упоминал К.П. Кауфмана: «Хотя с немецкою фамилией, но истинно православный и русский, решившись принять на себя тяжкую обузу управления Северо-Западным краем, дал себе твердый обет не отступать от введенной мною системы действий и во что бы то ни стало водворить в крае русскую народность и православие»[166].

Но все повторилось. Те же жалобы и доносы, только круг жалобщиков и доносителей расширился. «В силу административных распоряжений генерал-адъютанта Кауфмана составленные и утвержденные выкупные акты пересматривались, причем понижались выкупные платежи, и крестьяне получали ряд прав, в коих при прежней поверке им было отказано»[167], – доносил по инстанциям новый генерал-губернатор Северо-Западного края А.Л. Потапов. В этом был криминал: «Крестьяне получали ряд прав, в коих. им было отказано».

Александр II находился в тяжелейшем положении. В течение первых десяти лет своего царствования он балансировал между двумя партиями, тянувшими его в противоположные стороны. Александру Николаевичу было невыносимо трудно выбирать между этими двумя партиями.

Изначально умом Государь был на стороне либеральной бюрократии, то есть на стороне партии государственного интереса, но результаты реформ, крестьянской прежде всего, разочаровывали. К тому же у партии сословного интереса появился мощный союзник – революционеры-разночинцы. 4 апреля 1866 г. Каракозов стрелял в Александра II. По огромной стране разнеслось: «Разве такое было бы возможно при Николае Павловиче? Вот и допрыгались со своими либеральными опытами!»

В петербургских гостиных говорили, что причиной отставки Кауфмана стало дело Иосафата Огрызко, одного из лидеров польского мятежа, который прятался от правосудия в Петербурге, а Кауфман требовал его высылки в Вильно для предания суду. Так бы и случилось, если бы у Огрызко не было могущественного покровителя в лице. шефа жандармов П.А. Шувалова.

Диктатор вел широкий розыск крамолы в центральных губерниях, но поразительным образом благоволил вчерашним мятежникам. «Замечательно, что и к полякам, находясь у власти, он относился снисходительно, отстаивая <…> интересы польских помещиков»[168], – пишет автор биографий российских государственных деятелей К.А. Скальковский. Феномен П.А. Шувалова современники объясняли тем, что шеф жандармов, будучи сам наполовину поляк, был женат на польке и через нее тесно связан с дворянским обществом Польши. Можно добавить, что он был восторженным англоманом, так что при такой загруженности посторонними симпатиями для отечественного патриотизма в его душе не оставалось места.

Как бы там ни было, дело Огрызко стало, видимо, последним аргументом, убедившим Императора отозвать Кауфмана из Вильно. Александр II уступил консервативному лагерю, продолжая балансировать между двумя партиями. К 1866 г. для него это стало обычаем. Поэтому у Кауфмана, поселившегося скромным отставником на Васильевском острове, тоже был шанс. А пока после бурных месяцев губернаторства в неспокойном крае время для него затормозило свой бег, и у 48-летнего инженер-генерал-лейтенанта появилась возможность оглядеться, подвести итоги своей карьеры (возможно, она уже была закончена), разобрать архив.

На протяжении всей истории рода, известного с XV в., фон Кауфманы служили многим сюзеренам. Родоначальником рода считается Освальд Кауфман, живший в Тироле в 1444 г. Его сына Эбергарда император Священной Римской империи Фридрих III возвел в 1469 г. в рыцарское достоинство. На протяжении трех веков фон Кауфманы были на виду, занимая важные посты в Австрии, Бранденбурге, при дворе польского короля Станислава-Августа. Один из Кауфманов, Ульрих, был епископом и ректором Венского университета (1533).

В России представители рода – Август и Теодор – появились в царствование Екатерины II. Они служили в русской армии под началом Потемкина, Румянцева и Суворова. Отец Константина Петровича, Петр Федорович, в 9 лет остался сиротой, и Императрица Екатерина назначила ему трех опекунов, в том числе своего секретаря Храповицкого. Закончив шляхетский корпус, он начал ратную службу у А.В. Суворова, участвовал в Отечественной войне 1812 г., в кампаниях турецкой 1828 г. и венгерской 1848 г. За отличную службу ему был пожалован в царстве Польском в Брест-Куявском уезде майорат с годовым доходом 5 тысяч злотых.

19 февраля 1818 г. у Петра Федоровича фон Кауфмана родился сын Константин; произошло это событие в усадьбе Майданы близ Иван-города. По семейной традиции, мальчику была уготована военная карьера. Он начал ее в 14 лет юнкером Главного инженерного училища. Младший Кауфман прекрасно учился и вместе с будущим героем Севастопольской обороны Тотлебеном в 1839 г. был выпущен в армию в чине инженер-поручика. 13 лет молодой военный инженер провел в рядах сражающейся Кавказской армии. Здесь он приобрел опыт ведения боевых операций в специфических условиях колониальной войны, то есть войны регулярной армии с отрядами непрофессионального, но объединенного идеями религиозной и национальной исключительности противника. Офицер инженерной службы участвовал во многих громких делах, в штурмах укрепленных аулов, два раза был ранен, получил многочисленные награды, в том числе знак ордена Святого Георгия 4-й степени, который, как известно, давался за личное мужество в бою.

Крымскую войну полковник Кауфман встретил в должности командира Кавказского саперного батальона. В 1855 г. он назначается командиром гвардейского саперного батальона и в этом качестве участвует во взятии хорошо укрепленной английскими инженерами турецкой крепости Карс. В деле под Карсом Константин Петрович проявил себя не только как способный военный инженер, сумевший эффективно обеспечить осаждавшие крепость русские войска в инженерном отношении, но и как дальновидный аналитик. Он организовал тщательный опрос местных жителей, которые снабжали турецкий гарнизон провиантом и фуражом, и составил четкое представление о запасах того и другого в осажденной крепости. Сделав расчеты, он доложил главнокомандующему Кавказским корпусом Н.Н. Муравьеву, что Карс падет в ноябре. Муравьев поверил командиру гвардейских саперов и усилил плотность осады. 16 ноября 1855 г. 20-тысячный гарнизон капитулировал[169], что резко повысило авторитет 37-летнего полковника в глазах начальства. С восшествием на престол нового Императора (тот короновался, кстати, 19 февраля, то есть в день рождения К.П. Кауфмана), инженер-полковник назначается членом совета Императорской военной академии, а в 1858 г. был включен в состав Свиты Его Императорского Величества, что свидетельствовало о благорасположении к нему Государя.

Став в 1860 г. директором канцелярии Военного министерства, Кауфман активно поддержал товарища министра, а с 1861 г. главу военного ведомства Д.А. Милютина в его реформаторских начинаниях. Совместные усилия в организации военных округов, новых военных учебных заведений и других нововведений сблизили двух молодых генералов (Кауфман был произведен в генерал-майоры в 1862 г.). С тех пор они стали соратниками-единомышленниками до конца дней Константина Петровича. Именно из недр Военного министерства в 1865 г. генерал-лейтенант и генерал-адъютант К.П. фон Кауфман был «рекрутирован» в генерал-губернаторы Привисленского (Северо-Западного) края.

Теперь же, полузабытый, он скромно жил на Васильевском острове, в то время как «высшие сферы» напряженно обсуждали проблему новых территориальных приобретений на дальних юго-восточных рубежах империи.

11 июля 1867 г. был принят специальный закон: было создано Туркестанское генерал-губернаторство в составе двух областей – Сырдарьинской и Семиреченской. По рекомендации Д.А. Милютина генерал-губернатором нового края был назначен К.П. фон Кауфман. Царским манифестом от 17 июля 1867 г. ему были предоставлены неограниченные полномочия «к решению всяких политических, пограничных и торговых дел, к отправлению в сопредельные владения доверенных лиц для ведения переговоров и к подписанию трактатов, условий или постановлений, касающихся взаимоотношений России с этими странами»[170]. Как писал долголетний его сподвижник Н.П. Остроумов, «Константин Петрович своими распоряжениями иногда даже предупреждал высшую правительственную власть, которой оставалось только соглашаться с его распоряжениями и утверждать их в законодательном порядке»[171].

Все лето и начало осени Кауфман тщательно готовился к новой миссии: изучал документы, беседовал с десятками людей, бывавших в его генерал-губернаторстве, с руководителями различных ведомств, подбирал сотрудников. За те месяцы, что он оставался в Петербурге, готовясь к отъезду в неведомый край, искусные придворные мастера великолепно оформили Царский манифест, дававший туркестанскому наместнику огромную власть, – это было произведение искусства само по себе. «Сама грамота в золотом глазетовом переплете, – свидетельствовал историк Туркестана М.А. Терентьев, – прошнурованная толстыми золотыми шнурами, пропущенными сквозь массивный серебряный вызолоченный ковчежец и залитыми красным воском с вытисненною на нем большой государственной печатью; большие золотые кисти, прикрепленные к концам шнуров; текст, писанный золотом и крупными буквами в рамке из гербов всех губерний и областей России, красивая подпись Императора Александра II – все это вселяло в именитых туземцев, которым Кауфман не упускал случая показать «золотую книгу», особое к ней почтение и благоговение. Быстро разнеслась молва о «золотой книге» и страшной власти, данной ею Кауфману»[172]. Как видим, психология обитателей тех мест учитывалась при подготовке первого генерал-губернатора Туркестана к исполнению его должности. Именно благодаря волшебной «золотой книге» Кауфман получил от покоренного азиатского населения титул «ярым-падшо», то есть «полуцарь». Так называли только его, и никого из его преемников.

Кауфман готовился отправиться к месту новой службы в момент серьезного обострения российско-бухарских отношений. Его предшественники – военные губернаторы бывшей Туркестанской области М.Г. Черняев и Д.И. Романовский – в течение 1865–1866 гг. нанесли ряд чувствительных поражений бухарскому эмиру, отторгнув часть его владений. В битве близ урочища Ирджар (8 мая 1866 г.) бухарская армия, возглавлявшаяся самим эмиром Музаффаром, была разбита и после неудачных попыток перейти в контрнаступление, понеся значительные потери, бежала в свои пределы. Вслед за этой победой русские войска захватили город Ходжент и крепость Нау, прикрывавшие доступ в Ферганскую долину. Заняв эти стратегически важные пункты, российская сторона предложила эмиру прислать в Ташкент к оренбургскому генерал-губернатору уполномоченного для ведения мирных переговоров. Эмир согласился с этим предложением, но его посланец не имел полномочий принимать безоговорочно все условия Крыжановского; так он не согласился с требованием последнего выплатить в десятидневный срок контрибуцию в размере 100 тысяч бухарских тилл (крупная сумма). Для Крыжановского это был повод продолжать военные действия – русские отряды вошли в пределы Бухарского ханства и штурмом взяли крепости Ура-Тюбе, Джизак и Яны-Курган, выйдя таким образом на подступы к Самарканду.

После этих побед российского оружия мирные переговоры были продолжены, и к тому времени, когда К.П. Кауфман получил свое новое назначение, уже был готов предварительный вариант российско-бухарского соглашения. Теперь уже Кауфману, а не Крыжановскому следовало подписать трактат, определявший отношения России с самым сильным из среднеазиатских ханств. Ему же предстояло институализировать русско-хивинские и русско-кокандские отношения. И хотя ему была известна осторожная позиция Министерства иностранных дел касательно территориальных захватов, он не был их противником, хотя и не считал вооруженную экспансию главной целью своей будущей деятельности.

Кратчайший путь к месту нового назначения генерал-адъютанта фон Кауфмана был весьма долгим – 4081 верста; путь этот был проложен и кое-как обустроен по приказу бывшего военного губернатора Туркестанской области М.Г. Черняева. В 1870 г. капитаном Маевым был даже составлен и опубликован путеводитель «От Санкт-Петербурга до Ташкента».

О том, как в конце 60-х гг. прошлого века добирались до Ташкента, оставлено немало ярких свидетельств. От столицы до Нижнего Новгорода через Москву добраться можно было весьма удобно – по железной дороге. До Москвы отправлялись три поезда ежедневно: в 8 часов 30 минут, 14 часов 30 минут и 16 часов 30 минут. Самым удобным был почтовый в 14 часов 30 минут; за место первого класса в этом поезде нужно было заплатить 19 рублей, в пассажирском второго класса – 13 рублей, а за третий класс пассажирского совсем немного – 4 рубля 50 копеек. (Через сто лет цены на билеты по этому маршруту оставались теми же.) Пассажиры завтракали, обедали и ужинали в ресторанах и буфетах на станциях во время остановок, которые продолжались от 10 до 45 минут. Можно было также купить целый «семейный вагон», заплатив от 100 до 150 рублей. В этом случае путешествие из Петербурга в Москву становилось чрезвычайно комфортным.

Почтовый прибывал в Первопрестольную за два часа до отбытия нижегородского экспресса, что позволяло без спешки перевезти вещи на другой вокзал и разместиться в вагоне. Ночь в пути, и в 8 часов 16 минут утра путешественники появлялись в Нижнем. Опять же не торопясь, можно было доехать на лошадях до волжской пристани, где уже под парами стоял один из пассажирских пароходов, отбывающих в Самару. Пароходы принадлежали разным компаниям: «Самолет», «Лебедь», «Кавказ и Меркурий» и др.; можно было выбрать любой. Путешествие по Волге длилось двое суток и тоже было комфортным, увлекательным и недорогим – в первом классе за 10 рублей 40 копеек, во втором – за 7 рублей 50 копеек, а в третьем – всего за 3 рубля. Работали рестораны, играла музыка.

Добравшись до Самары, путнику следовало перестать благодушествовать: несмотря на то что почтовый тракт до Оренбурга был хорошо наезжен, многочисленные почтовые станции были удобны и просторны, лошади сыты и хорошо выезжены, ямщики отлично знали свое дело, однако уже в Самаре нужно было озаботиться, дабы «пройти» основную дистанцию от Оренбурга до Ташкента – 1879 верст – с наименьшими потерями. «Почти все проезжающие в Ташкент летом, весною или раннею осенью, – сообщает Маев в своем путеводителе, – запасаются в Самаре тарантасами, и только весьма немногие, при крайней скудости своих денежных средств, решаются ехать степью на перекладных»[173].

Купив тарантас, его следовало оборудовать для переезда по Дикому полю. «Если тарантас открытый, без верха, то приделывают холщовый навес для предохранения от летнего зноя, а зимою – верх из плотных кошем; в Оренбурге же покупают или заказывают несколько чек и больших гвоздей, гаек, берут запасные оглобли, хомут, а если можно, то и два запасных колеса, веревок толстых (для постромок) и тонких для перевязки в случае надобности сломавшихся частей экипажа. Запасаются также салом для смазки колес»[174].

В Оренбурге начинались настоящие трудности, и путешественники готовились во всеоружии встретить любую дорожную неприятность. Ехавший в Ташкент в 1866 г. по казенной надобности чиновник и одновременно публицист П.Н. Пашино поступил весьма предусмотрительно: «Бывалые люди в Оренбурге объясняют, что в степи на станциях ничего не найдешь. Это последнее обстоятельство я принял к сведению и поторопился завести себе гвозди, веревки, пилу, топор, молоток, долото, бурав, терпуг и пр. Словом, я выезжал из Оренбурга в возке, нагруженном всякою всячиною, как мелочная лавочка: тут были и аптека, и книги, и писчие принадлежности, чай, сахар, всякое копченое, печеное и вареное. Был и погребец, и чайник медный и таган железный. Не забыты дрова и угли. Было все, чего недоставало Робинсону на необитаемом острове»[175].

А вот В.А. Полторацкий, служивший по военному ведомству, взял с собою в тарантас «два ящика с посудой, десять пар различных сапог Лаубе и 15 тысяч папирос Лаферма. а еще белье, платье…»[176]. Как при такой загрузке в экипаже помещались сами путешествовавшие (в одиночку не ездили), остается загадкой.

Дорога была отчаянно плохой, хотя называлась дорогою, – приходилось ехать по сплошному разливу рек и ручьев, причем вода достигала высоты колес. Плохие, измученные лошади едва волокли тяжелые тарантасы.

Почтовые станции содержали киргизы (так называли тогда казахов), не имевшие представления о ямщицком деле. Сами станции были тесными, низкими мазанками, порой без мебели. Случалось, что истомленные путники не находили на месте, указанном в путеводителе, долгожданной станции: выяснялось, что станционный смотритель вместе со станцией откочевал верст за двадцать от установленного контрактом пункта: «Лоша все кушал здесь, – гайда другое место»[177]. Для кочевников это было так естественно.

Опасаться приходилось и зверей, в частности тигров, и лихих людей. «Нужно знать положение человека, – писал Пашино, – проезжающего в Ташкент во время военных действий, когда две станции между Чимкентом и Ташкентом сняты, когда киргизы шалят: можно попасть в плен, а там, пожалуй, пятки срежут да конских рубленых волос положат; мало ли какого свинства ожидать можно от азиатцев»[178]. Впрочем, этим самым «азиатцам» с их свинством Пашино сочувствовал и даже ради них впоследствии совершил должностное преступление.

Путешествовавшие таким образом, как Пашино и Полторацкий, добирались до Ташкента обычно за два месяца, однако курьеры пролетали этот путь в два, а то и в три раза быстрее: свежие лошади, «запчасти» к тарантасам для них находились – это была первейшая забота станционных смотрителей.

Кауфман выбрал самый долгий, кружной путь в свой «престольный град» Ташкент. В начале сентября он отправился с большой свитой в Оренбург, затем в Омск, оттуда в укрепление Верное (нынешняя Алма-Ата) и далее в Ташкент. На то были веские причины – нужно было обсудить будущее взаимодействие с оренбургским и западносибирским генерал-губернаторами и познакомиться по возможности с большей частью вверенного его управлению края, занимавшего в то время площадь 14 947 квадратных миль, или 38 712 квадратных километров.

Исключительно важной была его встреча с Крыжановским, который к приезду Кауфмана подготовил договор об отношениях с Бухарой. Документ определял русско-бухарскую границу по хребту Кашгар-Даван, по Нуртынским горам до песков Кызыл-Кум, оттуда к Букан-Тау и к устью Сырдарьи. Россия и Бухара обязывались вести непримиримую борьбу с разбойничьими шайками, открывали свободный доступ купцам в города России и Бухарского эмирата, гарантировали равенство русским и бухарцам в платеже различных сборов; русские получали право строить свои караван-сараи в любом населенном пункте эмирата, иметь на его территории любую недвижимость: суд и расправа в отношении российских подданных оставались в руках русских властей; эмир обязывался защищать русские караваны и русское имущество.

Кауфман счел необходимым добавить к трактату пункт о сношениях эмира с российским правительством только через туркестанского генерал-губернатора, что подчеркивало, с одной стороны, неравноправность правителей России и Бухары, а с другой – исключительные полномочия наместника Туркестана. Крепость Яны-Курган Кауфман решил вернуть бухарцам, тем более что она оказывалась за линией, занятой русскими, и только провоцировала эмира на продолжение борьбы.

14 сентября 1867 г. трактат, подписанный Кауфманом, был вручен бухарскому послу, который к тому времени добрался до Оренбурга. Из Бухары он ехал не торопясь, ведя попутно антирусскую агитацию, подстрекая к дезертирству солдат из татар, а казахов – к разорению русских почтовых станций и укреплений.

Еще не доехав до столицы своего обширного владения, Кауфман получил возможность убедиться в правоте тех старых туркестанцев, которые на многочисленных примерах доказывали ненадежность и коварство должностных лиц среднеазиатских ханств. Впрочем, для русского генерала, сделавшего свою карьеру на Кавказе, это было не внове. В то самое время, когда два генерал-губернатора вели мирные переговоры с бухарским посольством в Оренбурге, бухарцы захватили в плен на проезжей дороге русского офицера и трех солдат.

Вместе с трактатом о мире и сотрудничестве между Российской империей и Бухарой Кауфман отправил эмиру копию Царского манифеста о его назначении туркестанским генерал-губернатором и данных ему полномочиях. Так он поступал и в дальнейшем, известив о том же ханов Хивы и Коканда.

Весь октябрь Кауфман инспектировал новое генерал-губернаторство, по нескольку дней останавливаясь в укреплениях на территории нынешнего Казахстана. В укреплении Верное, ставшем через два десятилетия городом Верным, а затем Алма-Атой, он провел неделю. Тогда Верное было административным центром Семиреченской области. По свидетельству очевидцев, Кауфман занимался делами области, крепости и гарнизона с утра до позднего вечера, «принимал всех и выслушивал каждого и тотчас делал свои распоряжения, посылал курьеров в Ташкент с приказаниями для исполнения его распоряжений. К его приезду доклады, делаемые служащими, казались нескончаемыми. И только под вечер он со своею свитой и с обычным конвоем, сотнею казаков, выезжал из крепости обозревать окрестную местность»[179].

Никогда еще ни одному генерал-губернатору не устраивались столь торжественные встречи, как Кауфману: фактически его принимали и воспринимали как члена Царствующего дома. Гарнизон Верного был выстроен для смотра в полной парадной форме с развернутыми знаменами, что полагалось при встрече только Августейших особ. Около занимаемого им дома были выставлены почетный караул при офицере, а также хор музыкантов и ординарцы от всех войсковых частей и подразделений. «И сам Кауфман – не то что все начальники, до него прибывавшие в край: он не отвергал делаемых ему высоких встреч и помп, – писал непосредственный участник этих помпезных встреч генерал Колокольцев[180], – генерал-адъютант Кауфман, напротив, перед азиатским народом старался сохранить свое достоинство, как посланный от Великого Государя»[181].

Торжественный смотр войск, громкая музыка, тренировочная артиллерийская пальба, подношение хлеба-соли – все это было неким театральным действом, имевшим целью внушить населению уважение и почтение к новой власти. В той же крепости Верное Кауфман помиловал несколько разбойников, на казнь которых уже собрались многочисленные зрители из местных жителей. Сделано это было специально, дабы продемонстрировать могущество и милосердие России, ее отличие от грубого деспотизма традиционных мусульманских правителей.

7 ноября 1867 г. генерал-губернатор доехал наконец до своего стольного града Ташкента.

Русский Ташкент был совсем невелик, но это был правильно спланированный городок с площадями и улицами, застроенными побеленными домами из кирпича-сырца с глиняными крышами и без деревянных полов – пиломатериалы были редкостью и ценились дорого. Вдоль улиц, мощенных щебнем, были прорыты арыки, обсаженные еще совсем невысокими пирамидальными тополями, не дающими, к сожалению, столь необходимой в том жарком краю тени. Однако тень можно было найти в публичном парке Минч-Урюк, и не только тень, но и приличный буфет, неотъемлемую принадлежность всякого русского губернского или уездного города. Парк этот достался в наследство от побежденного Черняевым кокандского хана, как, впрочем, и вся территория цитадели, где разместились казармы, а также домики офицеров и чиновников.

В этой ханской урде (цитадели) русские люди жили привычной жизнью. Вот какой ее увидел Пашино в 1866 г.:

«На перекрестке попались мне два пьяных солдата, державшиеся за забор и рассуждавшие между собой вслух.

– Митрич, айда трахнем еще, – говорил один, упираясь спиною в забор.

– Пошел ты к… Подносил я тебе, ты отказался, сказал – не хочу, – рассуждал другой, упираясь в стену затылком, приправляя речь многими непечатными словами.

Потом мы встретили солдата, шедшего обнявшись с сартом и рассуждавшего что-то по-татарски. Солдаты были все в белых рубахах, красноватых штанах и кепи»[182].

Когда Кауфман появился в Ташкенте, русская часть города походила скорее на военный лагерь. Для генерал-губернатора и его канцелярии подобающего помещения не нашлось – пришлось остановиться в домике без окон, который отапливался переносной печкой (надвигалась хоть и недолгая, но подчас суровая зима). Весной крыша стала протекать, и, пока ее не починили, Кауфман писал свои донесения Царю под большим зонтом. Однако уже через два года был отстроен просторный и благоу строенный генерал-губернаторский дом, который ташкентцы не без основания называли дворцом. Выпустивший свой путеводитель в 1870 г. Маев мог уже уверенно написать: «Общественная жизнь в Ташкенте устанавливается понемногу. В городе имеется уже клуб, с довольно порядочною библиотекой, устраиваются спектакли, концерты, публичные чтения, вечера, пикники. В кафе-ресторане Розенфельда можно получить обед, весьма недурной и относительно недорогой. Порция каждого кушанья стоит 35 коп. <.> Самый город мало-помалу теряет уже свой прежний бивуачный вид»[183]. Умели обживаться на новом месте наши предки.

В домике без окон первый туркестанский генерал-губернатор продиктовал два письма, которые положили начало окончательному выяснению отношений России с Хивинским и Кокандским ханствами. Кауфман извещал хивинского хана Мухаммеда-Рахима и кокандского Худояра о своем назначении и своих обширных полномочиях, увещевал отказаться от набегов на поселения и кочевья, расположенные на землях, присоединенных к Российской империи, предлагал установить, как теперь бы сказали, взаимовыгодные торговые связи, открыв свободный доступ для русских купцов во все населенные пункты обоих ханств.

Ответных посланий пришлось ждать долго. Только в феврале 1868 г. пришло письмо из Хивы, да и то не от хана, а от его кушбеги – премьер-министра и министра финансов одновременно, в котором тот поучал Кауфмана, как ему следовало вести себя в отношении Хивы. Хивинцы давали Кауфману понять разницу между ним, всего лишь подданным русского Царя, и ханом – самодержавным владетелем: генерал-губернаторский уровень приравнивался к уровню кушбеги. По той же причине, видимо, не отвечали другие ханы. Что же касается хивинского хана, то стоит добавить, что от роду ему было всего 20 лет и что он отчаянно увлекался соколиной охотой, а отнюдь не государственными делами.

Проведя в Ташкенте неделю, Кауфман выехал в Ходжент, на передовую линию для обозрения пограничной с Бухарой полосы. Там было официально провозглашено о создании Туркестанских генерал-губернаторства и военного округа. Слух об учреждении Туркестанского военного округа, то есть военно-административной единицы, сформированной для организации боевых операций, быстро разнесся окрест и вызвал переполох, прежде всего в ближайшем к Ташкенту Кокандском ханстве: знать бросала свои дома и усадьбы и переселялась в китайские владения. Вовсе не на такой эффект рассчитывал Кауфман, отправляя к Худояру Кокандскому свое послание.

Новый, 1868 год принес первые очень ощутимые военно-политические успехи наместнику обширного Туркестанского края. В январе удалось мирными средствами убедить Худояра заключить российско-кокандский торговый договор на условиях, продиктованных Кауфманом. Русские купцы получили наконец все требуемые привилегии и льготы: как и для мусульман, для русских устанавливались фиксированные пошлины на ввозимые товары в размере 2,5 процента их стоимости; им гарантировалось свободное и безопасное пребывание в ханстве повсеместно, организация в любом населенном пункте своих складов (караван-сараев); Коканд допускал на свою территорию российских торговых агентов. То был первый шаг к установлению торговой монополии российских товаров на кокандских рынках.

Подписав вместе с туркестанским генерал-губернатором торговый договор, кокандский хан этим не удовлетворился и послал в Петербург посольство, чтобы получить от Императора грамоту и тем самым укрепить в глазах подданных свой пошатнувшийся авторитет. Вперед посольства с объяснениями и рекомендациями от Кауфмана полетел на лихих лошадях курьер генерал-губернатора. В результате посланец хана купец Умидов (говоривший неплохо по-русски) получил для хана искомую грамоту, роскошные подарки и бриллиантовую звезду ордена Святого Станислава 1-й степени; сам же посол был пожалован в чин действительного статского советника и награжден орденами Святой Анны и Святого Станислава 2-й степени. Русские власти не нарушали древнюю, заложенную Римом, традицию щедро поощрять сговорчивых туземных властителей.

* * *

Бухарский эмир не спешил, однако, стать кавалером русских орденов – он готовил отпор новому наместнику русского Царя. Эмир Музаффар не был столь легкомыслен, как хивинский собрат, сверх меры увлеченный соколиной охотой. Музаффар понимал, что в одиночку, даже обладая численным перевесом, русские батальоны ему не одолеть, а потому он упорно в течение семи месяцев сколачивал антироссийскую коалицию, склоняя к участию в ней Хиву, Афганистан, Коканд, Турцию и даже администрацию Британской Индии. Турция и британская колониальная администрация, ответственные участники международных отношений, сразу отказались, остальные потенциальные члены коалиции отвечали уклончиво, но вели переговоры. Именно поэтому эмир Бухары не торопился и ответил, да и то весьма туманно, только после вторичного письма генерал-губернатора, отправленного в начале марта 1868 г.

Потерпев от русских не одно поражение, эмир Музаффар, надо думать, охотно согласился бы на предложения Кауфмана, но он к этому времени оказался заложником традиционной религиозной нетерпимости и бухарского изоляционизма. Фанатичные муллы, улемы и беки требовали от эмира решительных действий против Российской империи, угрожая заменить его на бухарском троне его собственным старшим сыном, Абдулмаликом. Воспользовавшись отсутствием эмира, находившегося на богомолье, мусульманские вероучители приняли решение объявить русским священную войну газават, а эмира назвали неспособным управлять своим правоверным народом, поскольку в битве под Ирджаром в мае 1866 г. он спровоцировал бегство своего войска после первых же выстрелов русских солдат. Вернувшись в Бухару, эмир был встречен враждебной толпой, осыпавшей его упреками и угрозами. Музаффару ничего не оставалось, как одному, без союзников (Хива, Афганистан и Коканд в последнюю минуту отказались от противоборства с империей), объявить газават.

Дело, впрочем, было не в одном слепом фанатизме, толкавшем бухарцев на авантюру: была и достаточно трезвая оценка соотношения сил. К весне 1868 г. туркестанский генерал-губернатор имел в своем распоряжении в Сырдарьинской области чуть больше 8 тысяч солдат и офицеров – недостача в войсках по штатам составляла более 3 тысяч человек; еще большая недостача была в казачьих сотнях – около 4,5 тысячи офицеров и нижних чинов. Таким образом, недоставало почти трех батальонов пехоты, одного артиллерийского дивизиона и семи казачьих сотен, или трети боевых сил области. Солдаты и офицеры постоянно болели разнообразными местными болезнями. В течение восьми месяцев, с августа 1867 г. по апрель 1868 г., в лазареты поступили 12 тысяч больных, из них скончались 820 человек, то есть почти целый батальон. Вблизи бухарской границы в Яны-Кургане и Джизаке из двух батальонов, там стоявших, едва можно было собрать к весне 1868 г. роту здоровых бойцов. На передовой пограничной линии лечить больных было некому и нечем: доктора заболели, и их отправили в Ташкент. Не было хины – лекарства против самого распространенного заболевания, малярии. Единственный оставшийся на ногах фельдшер лечил всех подряд полынью.

Бухарские лазутчики, без труда собиравшие данные о состоянии здоровья Царского войска, доносили в Бухару, что «русские вымирают, их осталось очень и очень мало, отчего ярым-падшо решил бежать в Петербург»[184]. Действительно, на 9 апреля 1868 г. был назначен отъезд Кауфмана в Петербург. Многое знали бухарские агенты, однако, будь профессионалами, они могли бы сообщить своему владыке еще более важные сведения о боеготовности русских войск. Так, около тысячи солдат строевой службы были отвлечены на обслуживание лечебных и хозяйственных учреждений, а также для поддержания в надлежащем состоянии почтовых станций. Кроме того, более 400 нижних чинов временно были назначены денщиками к тем многочисленным офицерам и чиновникам, которые прибыли в Туркестанский край вместе с новым генерал-губернатором, не имея собственной прислуги (такое это было время, когда любое «благородие» – военное или статское – имело право получить слугу). Исключительно важными разведывательными наблюдениями могли бы стать и такие: войска сами строили для себя казармы, а потому на строевые и стрелковые занятия у них не оставалось времени[185]. Однако и без этих тонкостей эмиру хватало обнадеживавших данных, из которых можно было сделать вывод, что русские едва ли были готовы к серьезным боевым операциям.

Не горя желанием вступать с русскими в боевое соприкосновение, эмир тем не менее серьезно готовился к нему. К весне 1868 г. он располагал внушительной силой: 12 батальонов пехоты, 150 орудий полевой артиллерии (в том числе нарезные), от 20 до 30 сотен кавалерии; это значило, что в регулярных войсках Бухары состояло около 12 тысяч пехотинцев и 1,5 тысячи артиллеристов. Пешие сарбазы (солдаты регулярной пехоты) вооружены были неважно: огнестрельного оружия хватало только на первую шеренгу, при этом ружья были разных образцов и калибров: кремневые, ударные, охотничьи двустволки (тульские). Ополчение имело на вооружении фитильные мушкеты XVIII в. Вторая шеренга сарбазов была вооружена холодным оружием местного производства, очень немногие имели пистолеты и сабли. На вооружении регулярной кавалерии состояли сабли и пики.

Сарбазов набирали как по вольному найму, так и принудительно. Набранные принудительно были главным образом рабы-персы либо дети рабов. Сарбаз получал 4 рубля в месяц и пару платья (штаны и кафтан) на год. Кормились сарбазы за свой счет. Ополченцев эмир собирал в случае войны, вооружал совсем плохо и никак не одевал, зато кормил.

Бухарские сарбазы обучались сразу по двум уставам: русскому времен Николая I и английскому, заимствованному у афганцев. По русскому уставу их муштровали русские дезертиры, в том числе казаки. Нетрудно представить, какие это были специалисты.

Кстати сказать, превосходство русских войск над бухарским в вооружении было несущественным: нарезных орудий артиллерийский парк имел немного, оружием пехоты были ружья разных калибров и систем, знаменитой винтовки американца Х. Бердана, усовершенствованной русскими офицерами А. Горловым и К. Гуниусом, в Туркестанском военном округе еще не знали – она только-только была одобрена Военным министерством, и первая партия берданок («русских винтовок», как их называли в США) еще не поступила из-за океана. Пулемет, ставший «сверхоружием» британских колониальных войск в конце XX в., еще не был пущен в серию.

Бухарскому воинству противостояла совсем небольшая группировка русских, расположенная (разбросанная) по линии непосредственного соприкосновения, всего 6300 человек. Таким образом, газават бухарцев отнюдь не казался русским военачальникам авантюрным предприятием.

Свой отъезд в Петербург для доклада Государю и военному министру о состоянии вверенного ему края Кауфман отменил сразу же по получении известия о движении многочисленного бухарского войска в сторону пока еще не признанной бухарцами российско-бухарской границы. Эта новость вызвала в Ташкенте большую тревогу. По приказу генерал-губернатора в городок Джизак был направлен отряд пехоты, усиленный артиллерией, задержаны все, кроме семейных, временно – и бессрочно отпускные военнослужащие числом более 2 тысяч, из которых было составлено несколько новых рот.

Первое столкновение с бухарцами произошло в ночь на 15 апреля под Джизаком – инициатива принадлежала бухарской стороне; это и стало началом священной войны. Нападение на русский лагерь удалось довольно легко отбить. Нападавшие потеряли 20 человек, 4 человека были взяты в плен, двое из них оказались жителями Джизака и, как уже российские подданные, изменившие своему Императору, вскоре были повешены.

К театру боевых действий к реке Зеравшан был направлен отряд численностью 3,5 тысячи человек, состоявший из 21 роты пехоты, 5 сотен казаков при 16 орудиях. Туда же для руководства операцией выехал сам начальник края – так открылась Самаркандская кампания.

Выступали в спешке. В срочном порядке пришлось заменять обозный транспорт. На землях, перерытых в разных направлениях оросительными арыками, обычные русские телеги не годились: форсировать эти «водные преграды» можно было только на специально приспособленных местных арбах с огромными колесами. Арбы годились и для перехода через обычно мелководные реки. В результате ташкентские интенданты наняли у жителей города 200 арб по 15–25 рублей серебром в месяц. Обстановка была военной, но реквизиций Кауфман не допускал.

Нехватка времени не позволила подготовиться должным образом: лазарета в отряде не было, начальником походного штаба был назначен полковник Петрушевский, менее всего годившийся на эту роль: он все забывал или переиначивал приказания. Адъютантом начальника отряда генерал-майора Головачева оказался штатский человек, чиновник Щербинский, который бегал от роты к роте в кургузом пиджачке, вызывая смех солдат и приводя в бешенство офицеров[186]. С такой на скорую руку собранной ратью начинал свое первое серьезное дело в Средней Азии испытанный Кавказом генерал фон Кауфман.

Стоял апрель, но жара уже вошла в полную силу; запасы воды иссякли после нескольких переходов, и солдаты стали страдать от жажды. Они не слушали грозных окриков офицеров, кидались к любой попавшейся на пути луже с тухлой дождевой водой, пили и маялись животом, резко понижая боеспособность своих подразделений.

По мере продвижения русского отряда к Зеравшану число посланцев от самаркандского и других беков, а также от начальствующего над бухарским войском прибывало. Они убеждали Кауфмана не начинать военные действия, так как от эмира вот-вот должны были поступить одобренные им «условия», то есть текст мирного договора. С каждым новым письмом число печатей (традиционно заменявших в тех местах подписи) росло, указывая русским, что силы противника прибывают, то есть к основному войску присоединяются новые отряды вассалов эмира, а уговоры подождать бухарских «условий» – не что иное, как тактическая уловка, дабы выиграть время для полного сбора антироссийских сил. И хотя прием был детски наивным, Кауфман соглашался ждать, останавливал продвижение своего отряда и возобновлял поход только по истечении условленного срока: так он обучал противника цивилизованным методам ведения войны.

В конце концов эмир прислал-таки «условия», которые, во-первых, были написаны на персидском с обильным вкраплением арабских слов, что затруднило перевод; во-вторых, из того, что поняли доморощенные переводчики, следовало, что эмир прислал первоначальный текст договора, давно отвергнутый Кауфманом. Налицо было продолжение той же незамысловатой тактики. Как выяснилось очень скоро, противник спешно строил плотину на реке Зеравшан, чтобы затопить местность на подступах к Самарканду. Военный совет русского отряда обсудил обстановку и рекомендовал командующему военным округом воспользоваться переговорами, чтобы выиграть время для свободного выхода русского отряда из садов, где люди укрывались от зноя, и занять исходные позиции. Кауфман приказал отряду двигаться вперед до самого Зеравшана.

Когда минута в минуту истек последний срок, данный Кауфманом эмиру для подписания того мирного договора, который нужен был русским, он произнес: «С Богом!» – солдаты и казаки 1 мая вступили в воды Зеравшана.

Толком не разведав брод, шли по грудь в воде, держа ружья над головой. Течение сбивало с ног, но Кауфман нашел выход: казаки встали двумя цепями поперек реки, взявшись за руки, одна цепь сдерживала напор воды, а другая ловила слабых, которых сносило течением. К трудностям перехода добавился обстрел из 40 неприятельских орудий, поставленных на господствующих над рекой высотах. К счастью для тех, кто переходил быстрый Зеравшан, пушкари бухарского эмира оказались негодными стрелками и не причинили переправляющимся никакого вреда, зато поразили своих.

Русская артиллерия и конница не смогли преодолеть реку в выбранном месте, а потому пехоте пришлось действовать без поддержки. Солдаты выходили на противоположный берег, ложились на спину и болтали поднятыми ногами, чтобы вылить из сапог воду, после чего поднимались и строились в боевые порядки. Бухарцы, которые наблюдали эти странные, на их взгляд, телодвижения, решили, что гяуры совершают некий магический обряд, доставляющий им победоносную силу. В дальнейшем перед стычками с русскими они повторяли это «таинственное» движение ногами на сухом месте, но без видимого успеха.

Вытряхнув воду из сапог, отчего они стали в несколько раз легче, русская пехота с криком «Ура!» пошла в штыковую атаку. Эффект был обычным – враг бежал, бросая оружие, халаты и обувь. Казаки, сумевшие провести своих коней через стремнину, безжалостно рубили бегущих. Сарбазы падали, притворившись мертвыми, но озверевшие казаки рубили всех подряд. Из-за большой усталости русские беглецов не преследовали, стали лагерем и, все еще мокрые, заснули, укрывшись мокрыми шинелями.

Таджикский книжник Ахмади Дониш, современник событий, так описал этот бой над Зеравшаном близ Самарканда в своем труде «Жизнеописание эмиров благородной Бухары»:

«Сражавшиеся нашли необходимым. бежать: каждый бежал так, как мог бежать, бежали куда глаза глядят, бросали все имущество, снаряжение. Некоторые бежали в сторону русских, и последние, узнав их положение, накормив и напоив, отпускали их.

Эмир, загрязнив штаны. тоже убежал. Никто не хотел воевать»[187].

Уже 2 мая Кауфман принимал депутацию от духовенства и «лучших людей» священного города Самарканда, которая поднесла ему дары и просила принять их город в подданство Великого белого царя. Генерал-губернатор милостиво дал согласие. Самаркандские депутаты объяснили свою просьбу нежеланием жить под деспотической властью эмира и его алчных беков. Просьба была высказана как преобладающее в городе мнение; так, по крайней мере, она воспринималась Кауфманом и его соратниками, тем более что при входе русских подразделений в Самарканд жители встречали их очень дружелюбно. Из ближайших кишлаков шли дехкане с дарами: кто вел корову, кто нес корзину яиц, кусок каменной соли, а то и просто несколько лепешек. Константин Петрович был искренне тронут теплым приемом и на следующий день, 3 мая, устроил большой прием, во время которого одаривал своих гостей-самаркандцев различными сувенирами.

Те, кто просил русских принять город под покровительство российского Императора, а это были главным образом торговцы и ремесленники, не сообщили ему, какие страсти бушевали за глинобитными стенами Самарканда каких-нибудь два дня назад. После бегства армии эмира с позиций близ города незадачливые бухарские военачальники, крупные землевладельцы и религиозные авторитеты попытались организовать оборону города, но купцы и ремесленники не только отказались от этой затеи, но вступили в вооруженные столкновения с сарбазами эмира – прорусская партия восторжествовала, так появилась депутация с петицией к царю.

Заняв без боя Самарканд, Кауфман направил эмиру новые условия мира, включавшие требование признать за Россией все территориальные приобретения, сделанные за счет Бухарского ханства после 1865 г., включая Самарканд с прилегающим районом (так называемое Самаркандское бекство), а также уплатить военные издержки – сумма указывалась изрядная.

Ответа не последовало, зато позже стало известно, как эмир поступил с посланцами генерал-губернатора: одному из двух персов (рабов, освобожденных русскими) он приказал отрубить голову, другого бросили в тюрьму-яму[188]. Поразительно, что, зная не понаслышке нравы и обычаи азиатских деспотов, гонцы все-таки донесли послание до адресата. Либо они не ведали о его содержании, либо шли, движимые мусульманским фатализмом, но первое вероятнее.

Кауфману, прошедшему школу Кавказа, предстояло усваивать уроки Средней Азии. То, что он настойчиво предлагал мир, хотя и ужесточал свои условия, как и отказ от преследования разбитого под Самаркандом бухарского войска и остановка в городе, было истолковано в эмирском дворце как признак слабости. Строго говоря, силы начальника края таяли день ото дня: ежедневно заболевало, в основном малярией, около пятидесяти человек, и об этом в Бухаре были осведомлены. Надо учитывать также, что эмир Музаффар воевал на два фронта: против неверных и против мятежников в собственном стане – вассальных беков Шахрисабзского оазиса, объединившихся вокруг восставшего против эмира его старшего сына Абдулмалика.

После тяжелых переходов по безводной пустыне, после нескольких боев русские воины получили передышку. Солдаты отдыхали, лечились, приводили в порядок амуницию, а их командующий, вместе с прикомандированным к отряду молодым художником Василием Васильевичем Верещагиным, осматривал древнюю столицу Тимура, которая теперь стала его трофеем. «Я часто хаживал по галерее дворца с генералом Кауфманом, – писал Верещагин в книге «На войне в Азии и Европе», – толкуя о местах, нами теперь занимаемых, о путешественниках, их посетивших, о книгах, о них написанных и т. п. Мы дивились невероятностям, встречающимся у известного Вамбери, утверждающего, например, что трон Кокташ зеленый, что за троном надпись на железной доске, тогда как трон белый или, вернее, сероватый, надпись на камне, а не на железе и т. д. Генерал Кауфман ввиду таких вопиющих несообразностей выражал предположение, что Вамбери просто не был в Самарканде»[189]. Как видно, оба основательно готовились к встрече с неизвестным миром Средней Азии. Константин Петрович Кауфман был человеком образованным и любознательным. Так, он одним из очень немногих опустился под воду Балтийского моря на первой русской подводной лодке, существовавшей в 1875 г. в единственном экземпляре. «Я с удовольствием поднялся бы также в воздух, да, к сожалению, нет еще такого инструмента», – говорил он А.В. Эвальду, которому помогал в Петербурге получить деньги для строительства управляемого аэростата[190].

Однако задерживался Кауфман в Самарканде не по причине своей любознательности, а потому, что ждал ответа от эмира и давал возможность восстановить силы измученному войску. 13 мая командующий собрал военный совет. Ответа от эмира нет, что делать? Было ясно, что без генерального сражения эмир не подпишет мирный договор. Решено было двигаться в сторону Бухары. Через четыре дня отряд под командованием генерала Головачева занял крупный кишлак Катта-Курган на пути в Бухару, а 29 мая от него поступило известие о скоплении большой массы бухарских войск в 10 верстах от Катта-Кургана на высотах у городка Зерабулак. Головачев сообщал также, что бухарцы два раза в день совершают нападение на русский лагерь, – ему требовалась подмога. Взяв с собою 792 штыка и 170 шашек – как говорили в войсках в XIX, да и в XX в., – Кауфман выступил рано утром 30 мая и за 25 часов прошел 65 верст, то есть уже утром следующего дня был в Катта-Кургане.

Как показали дальнейшие события, он еще плохо знал местное общество и его нравы, оказался излишне легковерным. Кауфман ушел, оставив в Самарканде совсем небольшой гарнизон: 95 саперов, 4 роты пехоты, в которых вместе с музыкантами было 520 человек, 25 казаков да артиллерийскую прислугу при 8 орудиях, из которых четыре были бухарские, весьма устаревшие. Командующий поверил в добрую волю самаркандцев, якобы искренне, с чистым сердцем перешедших под руку русского Царя, и пренебрег сообщениями самаркандских евреев и персов – людей униженных, городских маргиналов, не испытывавших добрых чувств к местным сартам, а потому бывших для русских, пожалуй, самым надежным источником информации.

Добровольные информаторы пробирались в цитадель, где расположился русский отряд, и, дрожа от страха, сообщали, что самаркандцы замышляют вооруженный мятеж против русских, грозят при этом вырезать еврейские и персидские семейства. Для проверки этих сообщений Кауфман высылал в город своих офицеров, но те, не зная языка, не могли отличить скопление заговорщиков от обычной базарной толпы. Да и сам начальник края много ездил по Самарканду и его окрестностям, останавливался возле оживленно беседующих сартов и через переводчика разъяснял цели прихода русских, которые принесли им мир и порядок, убеждал, что мирным жителям нечего теперь бояться. Мирные жители почтительно кланялись, гладили бороду, прижимали руки к груди и отвечали, что весьма благодарны за такую милость и что очень рады успеху русских войск, которым желают всякого счастья и благополучия.

Как позже выяснилось, одновременно с генерал-губернатором среди местных жителей «разъяснительную работу» вели от имени мятежного эмирского сына и шахрисабзских беков фанатичные мусульманские проповедники. Вражеская агитация оказалась весьма действенной.

Выступая рано утром в поход, русские генералы и офицеры не обратили внимания на прорубленные в глинобитных заборах-дувалах бойницы и на другие военные приготовления. Не особенно их встревожили находившиеся в виду города в непрерывном движении конные группы шахрисабзцев, набеги которых русские кавалеристы и пехотинцы до этого неоднократно и с неизменным успехом отражали.

Кауфман покинул Самарканд, и уже на следующий день в его окрестностях собрались внушительные силы шахрисабзских беков. Если верить биографу К.П. Кауфмана востоковеду А.А. Семенову, то под Самаркандом в начале лета того далекого 1868 г. появилось войско численностью 65 тысяч человек[191]. Это было разномастное ополчение, состоявшее из отрядов различных кочевых и полукочевых узбекских племен. Вооружены ополченцы были, как и прежде, чем попало – от случайно раздобытой винтовки до первобытной дубины.

Полуразрушенную цитадель русские стали восстанавливать вскоре после захвата Самарканда, но работы велись очень неспешно, в частности, потому, что всех, командующего в том числе, подкупила, оказав расслабляющее действие, радушная встреча у городских ворот месяц назад. В конце мая укреплению цитадели стали уделять больше внимания, но до завершения работ было далеко.

1 июня 1868 г. шахрисабзские и самаркандские борцы за веру (они обвиняли эмира в слишком нерешительном сопротивлении иноверцам) пошли на штурм полуразрушенной (или полуукрепленной) цитадели. Первый приступ отбили легко, но в тот же день стало ясно, насколько ненадежны полуразвалившиеся крепостные стены, к которым с внешней стороны прилепились домишки горожан.

Верещагин, оставшись в штатском платье, взял винтовку и встал в ряды защитников Тамерлановой цитадели; солдаты его сразу же признали за своего и называли не «барин» или «ваше благородие», как обычно, а Василь Василич; будучи художнически зорким наблюдателем, он оставил яркие воспоминания, выдержки из которых дадут представление о трагическом положении и героическом поведении маленького гарнизона.

«Атакующие часто беспокоили нас и в перерывах между штурмами; подкрадутся к гребню стены в числе нескольких человек, быстро свесят ружья и, прежде чем захваченные врасплох солдатики наши успеют выстрелить, опять спрячутся…»[192] Такова была тактика осаждавших, рассчитанная на то, чтобы постоянно держать усталый гарнизон в напряжении.

За восемь осадных дней, под палящим солнцем, с малым количеством воды и еды, без полноценного отдыха, солдаты и казаки выдохлись до предела. Особенно тяжело было больным, которых комендант крепости майор Штемпель был вынужден поднять с лазаретных коек.

В отражении штурма участвовали и застигнутые событиями русские купцы, прибывшие в Самарканд со своими товарами. Некоторые из них пытались отстреливаться, но это получалось не очень ладно без элементарной подготовки, так что их вклад в оборонные усилия составили их продовольственные запасы, предназначенные для продажи. Благодаря торговым людям осажденные курили сигары, пили хороший чай, а то и водку из тех же припасов.

Осаждавшие днем и ночью стремились разрушить стену и ворота либо устроить подкоп. Проломы и проходы в стенах и под стенами заделывали, отбрасывая не очень храбрых и настойчивых нападавших. В конце концов шахрисабзцам и их самаркандским союзникам удалось-таки сжечь одни из ворот крепости.

«Нет худа без добра, – пишет Верещагин, – как только ворота прогорели, Черкасов (командир саперов. – Е. Г.) устроил отличный, совершенно правильный бруствер из мешков (с песком. – Е. Г.), к которому поставили орудие, заряженное картечью. Тут разговор пошел у нас иной»[193].

Единственной в крепости артиллерийской батареей командовал совсем молодой офицер Служенко. Свою службу в Туркестанском округе подпоручик начинал неудачно: находясь в начале сентября вместе с тремя рядовыми в дороге, он попал в плен к бухарцам. Пленных истязали, насильственно обратили в мусульманство, офицера заставили обучать сарбазов. Русские власти настойчиво требовали выдачи своих военнослужащих, для устрашения бухарцев даже разрушили до основания кишлак Ушма, в котором офицер и солдаты были захвачены. Наконец, спустя три месяца Служенко и его товарищи были освобождены.

Теперь же молодой офицер получил возможность искупить свою вину – результат малодушия (плен – позор для офицера), а равно отомстить своим врагам: с сентября 1867 г. бухарцы стали его личными врагами.

Всего три или четыре дня этот мальчик командовал орудиями осажденной крепости. Он выставлял их на самых угрожаемых направлениях, сам был за наводчиков, когда те выбывали из строя ранеными или убитыми, звонко, азартно командовал: «Первая, пли!» В один из дней штурма он руководил своей поредевшей батарейной командой, сидя на вороном коне, что превращало его в великолепную мишень. Ему хотелось доказать себе и другим, что он не трус, хотя в такой браваде не было никакой необходимости. Конечно же его ранили, и смертельно – на следующий день подпоручик скончался. В азарте боя никто из старших офицеров не приказал ему спешиться.

Постепенно русские улучшили свое положение. Во время дерзких вылазок, во-первых, подожгли городскую мечеть, где находился наблюдательный пункт противника, а во-вторых, выжгли целую улицу вдоль стен цитадели. То была «элементарная предосторожность, которую должен был исполнить еще много ранее сам командующий войсками, очевидно по доброте душевной не решивший наносить жителям изъяна, – результат был тот, что перебили у нас много народа да вдобавок чуть не отобрали крепость, падение которой было бы, бесспорно, сигналом для общего восстания Средней Азии»[194]. Так считал Верещагин.

Вылазки умеряли пыл нападавших, делали их осмотрительнее. «Хотя тут были все сплошь лавки, солдаты вели себя очень прилично, ничего и не подумали грабить; убивать, разумеется, убивали всех, кто ни попадался под руку, но никаких бесполезных жестокостей себе не позволяли»[195]. Сарты же, верные обычаям Азии, были жестоки: «Ужасны были тела тех нескольких солдат, которые зазевались (во время вылазки. – Е. Г.) и головы которых. были глубоко вырезаны до плеч…»[196] Такая же участь, кстати, могла постичь самого художника, участвовавшего почти во всех вылазках, когда он, увлекшись, оторвался от группы солдат и с незаряженной винтовкой оказался в окружении трех здоровенных недругов. Он растерялся и забыл про револьвер, но вовремя позвал своих верных друзей на подмогу. Вместе они перекололи штыками высоких, сильных, но весьма неумелых людей и вызволили из беды своего любезного Василь Василича.

Восьмидневное самаркандское сидение продемонстрировало огромное преимущество горстки хорошо профессионально и психологически подготовленных людей над огромной, но необученной толпой. Осажденные фактически диктовали свои условия. Во время вылазок они не только жгли восставший город, но добывали провизию для себя и фураж для лошадей и другой скотины. Они выходили тайным проходом под стеной, который обыкновенно бывал завален, ложились в цепь и огнем прикрывали своих косарей, косивших клевер. Организованный прицельный огонь держал противника на большом удалении.

В такой фуражировке Василь Василич тоже участвовал, а потом уже в крепости записывал то, что случилось, что увидел днем. Так появлялись сюжеты будущих картин, которые теперь висят в Третьяковке и во многих галереях русских городов.

Вот одна из записей:

«Другого пуля ударила в ребра, он выпустил из рук ружье, схватился за грудь и побежал по площадке над воротами вкруговую, крича:

– Ой, братцы, убили, убили! Ой, смерть моя пришла!

– Что ты кричишь-то, сердечный, ты ляг, – говорил ему ближний товарищ, но бедняк ничего уже не слышал, он описал еще круг, пошатнулся, упал навзничь и умер – его патроны тоже в мой запас»[197].

Этот трагический эпизод стал сюжетом картины «Смертельно раненный»: солдат в белой рубахе с синими погонами, на голове военное кепи с назатыльником, бежит в никуда, держась рукой за сердце. Сюжет небольшой картины, на которой изображен некий азиатец, собирающий в мешок отрезанные головы русских солдат, также возник в дни самаркандской осады.

В тот самый день, 1 июня 1868 г., когда шахрисабзские и самаркандские участники газавата пошли на штурм самаркандской цитадели, на Зерабулакских высотах произошло решающее сражение между русским отрядом Кауфмана и бухарской армией. При десятикратном по меньшей мере превосходстве бухарцев они, как и ранее, не выдержали первого же натиска русских и побежали. Бежали беспорядочно, в разные стороны; до эмира в Бухару добежало чуть более тысячи сарбазов. В этом сражении особенно активна была русская артиллерия, чей меткий огонь расстроил бухарские ряды.

И снова возникла проблема: что делать дальше? На военном совете 2 июня мнения разделились – было предложение гнать противника до Бухары, до которой оставались считаные версты, и окончательно решить судьбу эмирата в его столице, но Константин Петрович взял сторону тех, кто предлагал вернуться в Самарканд. За возвращение высказался и командир отряда генерал-майор Головачев. Кауфман не был авантюристом и не хотел с малыми силами оказаться перед укрепленным городом, который он не смог бы взять штурмом, а уж об осаде не могло быть и речи. Русские солдаты были изнурены сверх меры: довольно сказать, что у 75 процентов была дизентерия, за самое непродолжительное время людям пришлось сделать до 400 километров усиленными переходами. Беспокоило командующего и отсутствие вестей из Самарканда. До него доходили лишь смутные слухи о нападении на город шахрисабзских беков.

Три дня победители стояли на месте – не только отдыхали, но и выдерживали тактическую паузу, чтобы разбитый противник не подумал, что русские поспешно отступают, боясь возвращения еще большего бухарского войска. Наконец русский отряд свернул лагерь и тронулся в сторону Самарканда, сопровождаемый толпой мародеров, грабивших соотечественников.

В течение всех восьми дней осады комендант Самаркандского гарнизона майор Штемпель посылал командующему сообщения о восстании и штурме, но шесть курьеров (это были персы) попали в руки шахрисабзцев, и только седьмой сумел добраться до Кауфмана и передать ему послание на немецком языке. Это случилось, когда победитель эмира находился в 18 верстах от Самарканда.

Узнав о приближении к Самарканду отряда Кауфмана – Головачева, осаждавшие разбежались. Командование подсчитывало потери, которые оказались необычайно большими, поощряло отличившихся при отражении штурма и судило коварный город. Генерал-губернатор принял решение город сжечь.

«Добрейший Кауфман, – писал В.В. Верещагин, – понимавший, что надобно будет дать пример строгости, очевидно нарочно провел предыдущую ночь, не доходя несколько верст, чтобы дать возможность уйти большему числу народа, особенно женщинам и детям, зато теперь он отдал приказ примерно наказать город, не щадить никого и ничего»[198]. Солдаты деловито, без излишней жестокости, выполнили приказ. Тех, кого поймали с оружием или о ком установили, что они участвовали в штурме цитадели, приводили на суд генерал-губернатора. «Добрейший Константин Петрович, окруженный офицерами, сидел на походном стуле и, куря папиросу, совершенно бесстрастно произносил: расстрелять, расстрелять, расстрелять…»[199] Расстреливали невдалеке. Таковы были будни колониальной войны.

Верещагин был прав, когда считал, что сдача Самаркандской крепости могла бы повлечь за собой восстание по всей занятой русскими среднеазиатской территории. До Ташкента дошел слух о поражении русских в Самарканде, и там началось волнение, ожидалось вооруженное выступление, отчего, наказав примерно Самарканд, начальник края поспешил с войсками в Ташкент. До замирения края было далеко.

12 июня от эмира пришло письмо, на которое Кауфман в глубине души не очень рассчитывал. Письмо было паническое, исполненное неподдельного отчаяния. Музаффар объявлял о капитуляции своей армии и о своем отречении, просил допустить его в Петербург, где он хотел просить у Императора разрешения отправиться в Мекку на богомолье.

Ответ Кауфмана был успокаивающим: он писал, что в планы России вовсе не входит лишение эмира его власти и уж тем более русский Царь не собирается ликвидировать Бухарский эмират. России было намного выгоднее иметь эмира в качестве своего послушного вассала, нежели аннексировать бухарские владения, что повлекло бы значительные траты на создание в них системы управления и инфраструктуры, на содержание воинских гарнизонов, а кроме того, такой шаг вызвал бы новые протесты со стороны Англии. Музаффар, побежденный и деморализованный, ненавидимый своими подданными, мог стать послушным вассалом, получившим власть из рук недавнего противника. Еще через десять дней был заключен русско-бухарский мирный договор на условиях Кауфмана. Договор включал пункт о контрибуции – 500 тысяч рублей. До полной выплаты контрибуции Самарканд и Катта-Курган с окрестностями включались в состав русских владений как новый Зеравшанский округ.

На этом, однако, самаркандская история не закончилась. В Петербурге, главным образом в Министерстве иностранных дел, возник переполох. Англичане, беспокоить которых министр Горчаков весьма опасался, сделали русскому правительству представление. Горчаков, в свою очередь, восстановил Царя против «самовольного» генерал-губернатора. В результате в августе 1868 г., когда Кауфман выехал из Ташкента в Петербург для личного доклада, его встретил в степи на одной из почтовых станций фельдкурьер с категорическим Высочайшим предписанием немедленно вернуть Самарканд и Катта-Курган бухарскому Музаффару. Константин Петрович прочитал предписание и, не сделав никакого распоряжения, продолжил свой путь. Он сознательно пошел на грозу.

Высочайший гнев был велик, но Кауфман стоял на своем: отдать Самарканд и другие завоеванные города и кишлаки – значит резко уронить престиж России в глазах местных правителей и населения; всерьез после этого ни к каким российским требованиям относиться не будут и всегда будут сравнивать Россию с Англией, которая никогда так себя не ведет. Император внял и смягчился; приказал: «Пойди и скажи все это Горчакову». Канцлеру ничего не оставалось, как принять к сведению Монаршую волю и скрыть свою досаду. Константин Петрович на этот раз победил и в Петербурге.

Вернувшись осенью в Ташкент, он говорил в кругу соратников:

«Наша дипломатия, да и все правительство поддались угрозам и беснованию Англии; выяснилось же главное – полное непонимание положения России в Средней Азии… Да, это бюрократическое невежество наше поразительно. Само беснование Англии должно было не пугать наше правительство, а радовать его.

Если наше движение в Азии приводит англичан в такое неистовство, то, значит, оно верно попало в цель, для кого-то опасную, следовательно, непременно полезную нам. Ведь несомненно, что Англия – враг России и нигде не уязвима, кроме как в Азии. Это узда, которой мы всегда можем сдерживать Англию, готовую нам всюду вредить, что уже и показала она в Крымскую кампанию»[200].

Самарканд в конечном счете остался за Россией – хан смирился с утратой священного города, контролирующего к тому же подачу воды в пределы эмирата. Кауфман был награжден орденом Святого Георгия 3-й степени, и в Николаевском инженерном училище, выпускником которого он был, по повелению Императора установили мраморную доску с золотом выполненной надписью «Самарканд, 1868» и его именем.

Взятие Самарканда отразилось в солдатском фольклоре; К.П. Кауфман стал его героем. Туркестанские роты и сотни теперь на марше и на привале распевали совсем новые песни:

Не пыль со степи закрутилась,

Глаза путнику застилаючи, —

То войска наши суетилися,

В поход себя собираючи.

От Кауфмана им приказ пришел:

Чтоб в день они поуправились…

И наутро отряд по дороге уж шел:

К Самарканду войска понаправлялись.

То была своего рода песенная история самаркандского похода, которая излагалась эпизод за эпизодом. Были и оценочные куплеты:

Мы всегда бухарцев бьем,

Им мы ходу не даем.

Из себя на вид он ловок,

Да душой – трусишка – робок,

Коль идешь к нему на штык,

От тебя сейчас он прыг.

Его храбрость мы видали —

В Самарканде испытали.

Обычного для фольклора преувеличения в этой оценке не было: готовность к паническому бегству с поля боя была неоднократно продемонстрирована бухарским воинством, что, надо полагать, глубоко оскорбило патриотические чувства мирных бухарцев, которые еще несколько лет назад весьма оптимистично оценивали боеспособность своей армии. «Я слышал, – пишет А. Вамбери в своей книге «Путешествие по Средней Азии..», – как погонщики и поселяне, стоя перед чайными лавками, толковали о политике. Бедные люди приходили в восторг, говоря о геройских подвигах своего эмира. Они рассказывали, что он проник из Коканда в Китай и, покорив все под свой скипетр на востоке, хочет также завоевать Иран, Афганистан, Индию и Френгистан (то есть Францию. – Е. Г.), все страны до самого Рима; таким образом, мир поделился между султаном (турецким. – Е. Г.) и эмиром»[201].

Таковы были амбиции – и не только у бедных поселян в 1863 г., когда в тех краях под чужой личиной скитался венгерский востоковед. Поражение Бухары в войне с русскими разрушило наивную веру подданных эмира в его могущество и усилило сепаратистские поползновения вероломных вассалов, взявших сторону мятежного эмирского сына Абдулмалика. В какой-то момент положение владетеля «благородной Бухары», потрясаемой бунтами, стало катастрофическим; и тогда на помощь пришли вчерашние враги. По приказу Кауфмана в дело вмешался начальник Зеравшанского округа генерал Абрамов, который очень быстро «разобрался» с Абдулмаликом и его союзниками – шахрисабзскими беками: разбил их при городе Карши и вернул Каршинский оазис под власть эмира.

С этого времени эмир стал реально зависеть от российских властей, но свою зависимость он осознал не сразу – пытался, как прежде самостоятельно, без ведома туркестанского генерал-губернатора, сноситься с Петербургом, иностранными государствами, интриговал, заключал международные соглашения. Представители генерал-губернатора постоянно растолковывали ему его новый статус. В августе 1870 г. тот же Абрамов по просьбе эмира совершил экспедицию против шахрисабзских беков, штурмом взял их укрепления Шаар и Китаб и предложил эмиру прислать своих чиновников для передачи им управления Шахрисабзским оазисом. После такого подарка от ярым-падшо эмир наконец примирился со своим новым вассальным положением. Как и предполагал Кауфман, богатый подарок сгладил в душе Музаффара горечь утраты Самарканда, который он до того продолжал в течение двух лет требовать назад, и окончательно приучил к мысли, что сохранить свои трон и владения он может только при поддержке России.

Присоединение к Российской империи новых земель и установление договорных отношений с Бухарским и Кокандским ханствами были встречены с энтузиазмом в российском обществе. Откликаясь на события в Средней Азии в 1864–1868 гг., «Русский вестник» писал, что они «возбуждают все больший и больший интерес», что перспективы развития отечественной промышленности и торговли определяются тем, «в какой мере мы сумеем приурочить к себе обширные и многолюдные рынки, непосредственно прилегающие ко вновь завоеванным землям»[202].

Также одобрительно о земельных приобретениях в Азии отозвался влиятельный либеральный журнал «Вестник Европы»: «Нам предоставляется новое обширное поле для деятельности. громадный рынок для сбыта изделий Восточной России, несмотря на английскую конкуренцию»[203]. Журнал сетовал на недостаточную поддержку правительством русской торговли, которая «должна прокладывать себе путь сама», тогда как торговля британская пользуется широким содействием своего правительства. «Вестник» призывал активно заниматься разработкой местных минеральных ресурсов, развитием промышленности и путей сообщения, не увлекаться одними административными мероприятиями, но придать русской политике в этом регионе «характер экономический, промышленный, торговый»[204].

В сущности, это и были главные цели туркестанского генерал-губернатора. Через три года после, как тогда говорили, замирения Бухары Константин Петрович мог констатировать: «В настоящее время русские товары на бухарских рынках преобладают и смело могут конкурировать с немногими английскими произведениями, встречающимися на рынках Бухары»[205]. Свое заключение он сделал на основании доклада специального агента Министерства финансов Н.Ф. Петровского, посланного в Бухару весной 1872 г. для изучения местного рынка. Уже в июле Петровский сообщал генерал-губернатору весьма любопытные сведения: «В настоящее время можно с уверенностью сказать, что торговля русским товаром имеет здесь первостепенное место и тяготение Бухары к Макарию (то есть к Нижегородской ярмарке. – Е. Г.) чувствуется на каждом шагу. Русскими хлопчатобумажными произведениями (кроме кисеи, но с прибавлением тика, которого из Афганистана не привозят) Бухара завалена буквально сверху донизу. На мой взгляд, русского бумажного товара по крайней мере раз в шесть более английского. Я видел на базаре этикетки фабрик Соколова,

Богомазова, Сучкова, Истомина, Муравьева, Корнилова, Шереметьева, Мануилова, Сидорова, Морозова, Урусова, Баранова, Зубкова, Борисова, Миндовского, Фокина и Зизина. Затем идут сукно фабрик Осипова, Ремезова и Туляева, плис, парча и бархат, кожи кунгурская и уфимская, юфть, пряжа (ярославская и Лодера), прутовое, полосатое и листовое железо, чугунные котлы, медь, латунь, олово, свинец, меха, медные и железные изделия, фаянсовая посуда, сахар, леденец (преимущественно Кокина), сахарный песок, квасцы (идут больше Ушковские), купорос (синий), нашатырь, сандал (идет тертый), фуксин (первый сорт; второй и третий не идут), стеариновые свечи, писчая бумага, ртуть, мишура, бисер, краски, сундуки и всякая мелочь»[206].

Впечатляющий перечень! Такой обширный ассортимент могла предложить Бухаре начавшая бурно развиваться после 1861 г. молодая русская промышленность. А каково было везти товары по бездорожью за тысячи верст? Можно представить, каких трудов стоила доставка в Бухару чугунных котлов, металлов, фаянсовой посуды… Но везли и довозили! Был интерес, большой частный интерес.

К.П. Кауфман мог гордиться достигнутым – высокомерная Бухара все осознала и смирилась. В 1873 г. российско-бухарский договор был пересмотрен: детализирован и расширен. Были включены пункты о свободном доступе российских купцов и их караванов в любую часть Бухарского ханства; об ответственности местных властей за их безопасность и за соблюдение условий торговых сделок; о беспошлинности транзита русских товаров; о взаимном праве владения недвижимостью (бухарцам – в России, российским подданным – в Бухаре); об обмене между Российской империей и Бухарским ханством торговыми и политическими представителями. Особым пунктом в Бухарском ханстве запрещалась работорговля, что, однако, не привело мгновенно к уничтожению этого экзотического промысла, но давало право российской стороне настаивать на его ликвидации.

С полным основанием Кауфман мог заявить: дальнейшее развитие торга зависит от «самих купцов, правительство свое дело сделало»[207].

Хивинский поход

На очереди была Хива. Небольшое ханство с населением, насчитывавшим 300–400 тысяч душ, удобно расположилось в плодороднейшем Хорезмийском оазисе. Это государственное образование занимало важное стратегическое положение, контролируя низовья судоходной Амударьи. Через Хиву путь лежал в Афганистан и Индию; ее нельзя было обойти, так как это был оазис в центре безводных пустынь. Природой изолированное маленькое государство, правители и жители которого имели самые смутные, причудливые представления об окружающем мире и своем месте в нем, с давних пор занимало заметное место в политико-экономических комбинациях российских властей.

Всерьез Хивой занялись при Петре Великом. В 1714 г. царь прознал о золотоносных песках в верховьях Амударьи и о возможности разрушить плотину, которой хивинцы перегородили старое русло Амударьи, направленное в Каспийское море, и повернули реку в Арал. Сделано это было ради повышения безопасности ханства.

Царь понимал, что перед Россией открываются блестящие перспективы: во-первых, богатые золотоносные пески на реке, а во-вторых, организация сквозного пути из Западной Европы в Индию по территории России и контролируемым русскими землям в Средней Азии. Трансъевропейский и трансазиатский водный путь в Индию, которую тогда англичане еще не успели прибрать к рукам – только-только еще заглатывали по кусочку. Хива же была на этом пути азиатским Шлиссельбургом – ключевым городом.

Петр, как обычно, реагировал мгновенно: уже 29 мая 1714 г. пользовавшийся особым доверием Государя кабардинский князь, гвардии капитан-поручик Александр Бекович-Черкасский получил именной Царский указ о снаряжении экспедиции в Хивинское ханство, имея предлогом поздравить новоиспеченного хивинского владетеля Ходжи-Мухаммеда с его вступлением на трон. В инструкции Бековичу было записано: «Надлежит над гаваном (то есть гаванью. – Е. Г.), где бывало устье Амударьи реки, построить крепость человек на 1000, ехать к хану хивинскому послом, а путь иметь подле той реки и осмотреть прилежно течение оной реки, тако же и плотины. Ежели возможно, оную воду паки обратить в старый ток, к тому же протчая устья запереть, которые идут в Аральское море и сколько в той работе потребно людей…»[208]

С экспедицией князя Бековича-Черкасского должны были отправиться офицеры-разведчики, одному из которых, поручику Кожину, поручалось идти с торговым караваном под видом купца с грамотой к Великому Моголу, следуя насколько было возможно вверх по Амударье и нанося свой путь на карту.

Отряд Бековича выступил в поход (после долгой подготовки и рекогносцировки) в конце апреля 1717 г., имея численность 3650 человек, из них 2 тысячи – солдаты и казаки. Была артиллерия – семь пушек. Сила немалая.

Случилось то, что и должно было случиться. Русских людей частью перебили, частью обратили в рабов. Хивинцы уничтожили конвой князя Черкасского, а его самого обезглавили перед ханским дворцом. Трагедия произошла 29 августа 1717 г. Очень немногие спаслись бегством и добрались до родных краев. Вернулся живым и поручик Кожин, который сообщил, что не обнаружил следов старого русла Амударьи.

Торговые и дипломатические сношения России с Хивинским ханством в XVIII в. имели эпизодический характер. Торговый путь через Хиву по-прежнему был небезопасен, и не многие отчаянные головы из купцов решались рисковать животом и товаром на берегах Амударьи. Хива же продолжала бросать Российской империи вызов за вызовом.

Особенно болезненной была проблема похищения людей из пограничных российских районов в результате разбойничьих набегов казахов и туркмен с последующей продажей пленных на невольничьих рынках Хивы и Бухары.

В новых условиях Хива стала ощущаться как заноза: нормальной торговле мешает, свои рынки не раскрывает, уводит людей в плен, облагает налогами российскоподданных кочевников, подстрекает их к неповиновению русским властям, ведет тайные переговоры с английскими эмиссарами. Пышный букет претензий. Пришла пора принять хивинский вызов.

В 1839 г. в Петербурге созрело решение Хиву наказать. Операция была поручена оренбургскому генерал-губернатору В.А. Перовскому. К середине октября 1839 г. почти все приготовления были закончены: в Оренбурге собрали экспедиционный отряд в составе около 4250 военнослужащих при 18 орудиях и 2060 возчиков и погонщиков верблюдов из казахов и киргизов. Испугавшись летней жары, выступили под зиму, но сильно просчитались. Предполагалось, что снег в безводной пустыне станет заменой воды, но оказалось, что глубокий снег при сильных морозах даже для хорошо экипированных и привычных русских людей – непреодолимая преграда к продвижению вперед. Оказалось, что верблюд – существо нежное и падает, да и саней не взяли – груз катили на колесах. Снега, бескормица, а потому падеж верблюдов, повальная цинга и другие болезни остановили экспедицию, прошедшую до цели чуть более трети пути. Перовский повернул вспять. Во время почти восьмимесячного пребывания в степи экспедиционный отряд лишился умершими 1054 человек, потерял 10 тысяч верблюдов и 8 тысяч лошадей; на обратном переходе вынужден был бросить и истребить значительные запасы продовольствия.

Неудача большой и весьма неплохо экипированной экспедиции Перовского имела следствием окрепшее представление, как в России, так и в Хиве, о недоступности Хивинского оазиса. Особенно большое значение этот неуспех русских имел для хивинцев, уверовавших в свою недосягаемость, а потому и безнаказанность.

Как уже говорилось, вступив в должность в ноябре 1867 г., К.П. Кауфман направил письмо хану Хивы, но получил дерзкий ответ от его первого министра, а тем временем хивинцы и состоявшие в вассальной (номинальной) зависимости от хана несколько туркменских племен, в том числе иомуды, продолжали разбойничать в русских степях. Поводом к антироссийской агитации стало новое Положение об управлении кочевниками в степях Оренбургского генерал-губернаторства. Агитаторы из Хивы объясняли кочевникам, что сначала их перепишут (перепись была предусмотрена новым Положением), затем заставят строить постоянные села, отказавшись от перекочевок, насильственно обратят в другую веру, а там уж будут брать в солдаты. Такие перспективы пугали и возмущали степняков.

Беспорядки в оренбургских степях отразились на туркестанцах: Ташкент и другие русские гарнизонные города оказались отрезанными от империи, так как было нарушено движение по почтовому тракту Оренбург – Ташкент вдоль несудоходной Сыр-дарьи. В эти годы (1868–1869) стало очевидным, насколько новый военный округ зависим от этого почтового пути и как легко он может быть изолирован.

Ко всем хивинским прегрешениям добавились и ставшие известными туркестанскому генерал-губернатору сношения Хивы с Бухарой, Кашгаром, Кокандом и Афганистаном на предмет создания союза мусульманских владетелей против России. (Справедливости ради: инициатором переписки был не хан Хивы.) Не бездействовали и британские конкуренты.

С образованием Туркестанского генерал-губернаторства и захватом Самарканда, приведением в зависимое положение Бухары Хорезмский оазис оказался в окружении российских владений. Это само его положение в сочетании с дерзким поведением хана было новым вызовом империи и лично туркестанскому генерал-губернатору.

Осенью 1869 г. Кауфман направил хану Мухаммеду-Рахиму новое послание. Оно было составлено в более резких выражениях, чем предшествующее, и содержало напоминание о судьбе Бухары и Коканда, которые так же испытывали терпение русских властей, но были принуждены «жить в мире», поддерживать «добрососедские отношения» и, как специально подчеркивалось, предоставить российским купцам право свободной торговли на своей территории. В заключение генерал-губернатор откровенно грозил военным вторжением в пределы ханства. В том же 1869 г. началась негласная подготовка к военной экспедиции в хивинские пределы. Небольшие рекогносцировочные партии двигались по предполагаемым маршрутам походных колонн, собирая необходимые сведения о местности, главным образом о воде, корме для животных и топливе. Кауфман пришел к мысли о неизбежности военного решения хивинского вопроса, тем более что неразумный хан не только не ответил на новое послание, но и заточил в темницу передавшего его курьера. Будто намеренно, провинциальный князек, не имевший ни малейшего представления о событиях и отношениях в обширном и сложном цивилизованном мире, стремился вывести из терпения всесильного начальника Туркестанского края.

Хива мешала жить и другому Царскому наместнику, генерал-губернатору огромного Оренбургского края Н.А. Крыжановскому. В конце 1869 г. он направил в Петербург подлинники посланий хивинского хана, распространявшихся среди казахов Уральской области, в которых хан подстрекал их к вооруженным выступлениям против русских и в случае отказа от нападений на российские города и укрепления грозил уничтожить казахские стойбища. Крыжановский полагал, что без карательной экспедиции не обойтись.

«Расправа с Хивой, – пишет Терентьев, – назначена была в 1871 г. средствами Туркестанского округа»[209]. Так предполагали в Ташкенте, но различные обстоятельства и события отложили расправу на более поздний срок.

Смелая идея Петра Великого повернуть Амударью в Каспийское море и проложить водный путь через всю Среднюю Азию, ради воплощения которой отдали жизнь Бекович и его сподвижники, вновь спустя полтора века овладела умами русских купцов и политиков. В апреле 1869 г. эта идея обсуждалась на специальном заседании Общества для содействия русской промышленности и торговле. После длительного и оживленного обсуждения участники заседания сошлись во мнении, «сколь важно упрочить наше положение в Средней Азии и закрепить за нашей промышленностью тамошние рынки». 14 мая того же года общее собрание общества постановило ходатайствовать перед правительством об открытии торгового пути от восточного берега Каспийского моря к Амударье и далее в Среднюю Азию. Представителям российского предпринимательства не было особой надобности искать лишние доказательства, чтобы убедить правительство в целесообразности овладения восточным берегом Каспия, поскольку такого рода предприятие обсуждалось в «сферах» еще в 1864–1865 гг. Тогда не дошли руки, теперь же мнение сторонников создания российского форпоста на восточном берегу в среде государственных мужей совпало с желаниями предпринимателей.

Зная настроения в правительственных и торгово-промышленных кругах империи, Кауфман отправил Д.А. Милютину в июне 1869 г. два письма с предложением высадить в Красноводском заливе десантный отряд и основать там русское укрепление. По мнению Кауфмана, высадка русских войск поможет оказать давление на Хиву. Туркестанский генерал-губернатор намекал, что в случае войны с Хивой расходы на овладение восточным берегом Каспийского моря смогут быть покрыты из контрибуции, которую следовало бы взять с Хивы. Военные соображения для Кауфмана, человека прежде всего военного, а уж потом администратора, были на первом месте.

Военный министр был солидарен с Кауфманом, но вопрос такой важности следовало обсудить, согласовать, «утрясти» и «увязать» с другими заинтересованными ведомствами, в первую очередь с МИДом. Письма Кауфмана попали к директору Азиатского департамента П.С. Стремоухову, от которого в скором времени в Ташкент пришел ответ. Реакция директора департамента была традиционной и очень характерной для российского дипломатического ведомства в годы, последовавшие за поражением в Крымской войне: казалось, что руководство МИДа пугается собственной тени. «Из Вашего письма я вижу, – писал Стремоухов, – что Вы смотрите на Красноводск как на средство, облегчающее военную экспедицию в Хиву. Наше министерство и вообще правительство смотрит на него иначе, а именно как на новые ворота для нашей торговли и, в крайнем случае, как на благотворную угрозу или внушение Хиве. Нам было бы желательно, чтобы посредством этого пункта широко развилась торговля, которая своею выгодностью докажет Хиве пользу добрых к нам отношений, а в то же время глупый хан поймет, что и до него добраться теперь уже сравнительно легко. Не дай бог, чтобы нам пришлось идти войною и занимать Хиву; занять легко, а каково будет ее очистить, и неужели же и эту страну присоединить к империи?.. Я полагал бы вооружиться терпением и дать обстоятельствам более обрисоваться. Но ни в коем случае не думать о походе в Хиву и покуда не начинать с нею дипломатических отношений. Я убежден, что неминуемо, рано или поздно, хан пришлет к Вам посольство для объяснений»[210].

Начальник азиатских дел предлагал ждать до тех пор, пока «глупый хан» не поумнеет. Как долго ждать? «Рано или поздно» хан возьмется за ум. Но не мог же тайный советник Стремоухов не знать историю русско-хивинских отношений? Ему наверняка было известно, что русские торговые люди требуют гарантий безопасности, которую российский МИД не в состоянии им обеспечить. Единственное, что он мог им предложить, – это «вооружиться терпением и дать обстоятельствам более обрисоваться». Каково было получить этот совет могущественному Кауфману? Хан не отвечает, хан дерзит, хан безобразничает, а вы терпите. А как же авторитет державы, его, Кауфмана, собственный авторитет, наконец? Плохо, видимо, знал Азию главный специалист по азиатским делам.

Вскоре Министерство иностранных дел заробело еще больше и убедило Императора отсрочить высадку десанта из состава войск Кавказского наместничества на восточном побережье Каспия, которая первоначально была намечена на август 1869 г. Стремоухов и Горчаков испугались не только Англии, которую боялись всегда, еще им представилось, что к протестам британского кабинета добавится гнев Персии, с которой в то время велись торговые переговоры.

Наместник Кавказа Великий князь Михаил Николаевич и К.П. фон Кауфман были возмущены: оба направили свои возражения на Высочайшее имя, правда в разных выражениях. Резкое письмо брата Царя возымело действие – Император разрешил десантировать войска в ноябре 1869 г. 5 ноября отряд под командованием полковника Н.Г. Столетова высадился на побережье Муравьевской бухты Красноводского залива, где и было основано укрепление Красноводск. Протесты были, но их легко удалось отвести. Мидовские страхи оказались преувеличенными.

Узнав об успешном завершении Красноводской операции, Кауфман отправил в Хиву послание с требованием полного содействия русско-хивинской торговле и допуска в ханство российских купцов. Генерал-губернатор обвинял хана в подстрекательстве казахских племен к неповиновению российским властям, требовал отказаться от вмешательства во внутренние дела казахских жузов. Хан не удостоил начальника Туркестанского края ответом. В это время у него были основания вести себя вызывающе – волнения среди казахов усиливались, казахи просили у него помощи и даже прислали ему богатые подарки: 50 соколов, 100 иноходцев, 100 верблюдов, 50 белых войлоков.

В качестве ответных мер на высадку отряда Столетова и постройку Красноводска в самой Хиве соорудили башню с 20 пушками; перегородили плотиной и развели по арыкам главный фарватер Амударьи Талдык, чтобы русские пароходы не могли войти в него из Аральского моря; близ мыса Урге на Аральском море выросла новая крепость Джан-Кала; еще одно укрепление начали строить в урочище Кара-Тамак. Для поддержания боевого духа своего ополчения хан воспользовался появлением в степях Хивы некоего турка, которого объявил официальным послом султана Османской империи, прибывшего с предложением союза и помощи от Блистательной Порты.

Кауфман был опытным государственным деятелем и хорошо знал нравы и обычаи правительственных сфер. Он последовал совету Стремоухова «вооружиться терпением и дать обстоятельствам более обрисоваться». Более того, генерал-губернатор Туркестанского края, генерал-адъютант, облеченный особым доверием Его Императорского Величества, среди среднеазиатских народов известный как «полуцарь», согласился унизиться. Он вступил в переписку с хивинским диван-беги (нечто вроде министра иностранных дел), отправив ему 25 марта 1870 г. письмо с выражением удивления по поводу уклонения хана от непосредственных сношений. Требования предъявлялись все те же. Ответ последовал дерзкий.

«Видя из тона письма, что обаяние Красноводского отряда уже ослабело, – пишет Терентьев, – и что наша настойчивость и угрозы без поддержки их вооруженною рукою ничего не стоят в глазах хивинцев, генерал Кауфман представил военному министру свои соображения относительно совместных действий против Хивы со стороны Туркестана и Кавказа, чтобы решительным ударом низвести Хиву с того пьедестала, на котором она стоит, кичась своей недоступностью и нашими прежними неудачными попытками вразумить ее»[211].

В случае с Хивой снова и особенно наглядно проявились две противоположные тенденции российской колониальной политики. Центральные ведомства, МИД прежде всего, чьи чиновники полагали, что на берегах Амударьи к международной торговле и международным трактатам относятся так же, как на берегах Невы, Темзы и Сены, стремились обеспечить русские торговые интересы в Азии с помощью привычных договорных формулировок. Составили договор, определили ответственность сторон, – и можно жить спокойно. МИД, Министерство финансов и другие ведомства в Петербурге не желали территориальных приращений, зная, как дорого и хлопотно содержать колонии. Торговля, экономическое проникновение на новые рынки – да! Завоевание новых земель, их обустройство – нет! Так хотели бы вести дела в Петербурге. Практики колониализма на местах знали, что без вооруженного насилия азиатские рынки не удержать и безопасность отечественной торговли не обеспечить. К тому же надо иметь в виду, что директивы, как жить и что делать, сочиняли на брегах Невы люди сугубо штатские для людей сугубо военных, каковыми были наместники и генерал-губернаторы. Взаимопонимания не было.

«Расправа с Хивой» в 1871 г., как это намечали в Ташкенте и Тифлисе, не состоялась не только потому, что ждали реакции хана на строительство Красноводска, но и в связи с отвлекшей силы и средства от основного похода экспедицией в Китайский Туркестан. Восстание тюркских племен против китайских властей, начавшееся еще в 1864 г., грозило перекинуться на вновь присоединенные к России области, что заставило туркестанского генерал-губернатора выслать весной 1871 г. карательную экспедицию во главе с военным губернатором Семиреченской области генерал-лейтенантом Г.А. Колпаковским в район Кульджи. Вмешательством во внутренние дела Китая это вторжение можно считать лишь условным, поскольку китайские власти эвакуировали из района восстания этнических китайцев и не принимали никаких мер, чтобы сохранить за собой мятежный регион. С взятием Кульджи покорилась Российской империи и вся Куль-джинская область, возвращенная Китаю только через 10 лет. Такое продолжительное присутствие в Кульдже дало русским возможность ближе познакомиться с этой страной и с соседними с ней китайскими владениями к северу от Тянь-Шаня.

В течение трех лет (1870–1872) не прекращался активный обмен письмами между наместником Кавказа, двумя генерал-губернаторами – туркестанским и оренбургским – и петербургскими министерствами. Кауфман писал Д.А. Милютину о необходимости поставить хана «в положение от нас вполне зависимое и тем положить прочное основание нашему полному господству в Средней Азии». Военный министр склонялся в пользу «энергического» поступка, полагая, что необходимо нанести «решительный удар, который мы так давно стремимся отсрочить даже в ущерб достоинству государства»[212]. В то же время Стремоухов не только увещевал Великого князя и генерал-губернаторов ждать, когда хан все поймет и осознает, но и разъяснял Милютину, что хан не так уж плох, а сообщения о враждебных действиях хивинцев во многом преувеличены и ложны. Под воздействием тех или иных влияний менялись и мнения Царя.

В конце концов пять лет спустя после вступления К.П. Кауфмана в его новую должность ему удалось получить Высочайшее разрешение на снаряжение антихивинской военной экспедиции, которая с самого начала стояла в плане его действий как начальника вновь завоеванного края.

Произошло это не случайно, а после тщательной дипломатической подготовки, в чем, надо отдать должное, была заслуга российского МИДа. Поняв, что Императору более импонируют силовые решения азиатских проблем, нежели долгие переговоры, Горчаков начал торг со своими постоянными партнерами и оппонентами из МИДа Ее Британского Величества. Главы дипломатических ведомств двух великих империй сторговались за счет «глупого хана» (выражение Стремоухова). Петербург признал за покровительствуемым британцами афганским эмиром Шир-Али право владеть провинцией Бадахшан, а Лондон, в свою очередь, согласился с российскими притязаниями в Средней Азии, и в низовьях Амударьи в том числе. Хан Хивы искал защиты у британской администрации в Индии, но там ему посоветовали удовлетворить требования русских и не раздражать их. Понял ли хан, что его участь решена?

И тогда в начале декабря 1872 г. в Петербурге собралось Особое совещание руководителей центральных ведомств с участием начальников Туркестанского и Оренбургского краев, наместника Кавказа и самого Государя. Пришли к выводу: Хиву наказать. Исполнителем приговора вызвался быть Великий князь Михаил Николаевич. Он резонно заявил, что снаряжение экспедиции с восточного берега Каспия обойдется дешевле, чем из Оренбурга и Ташкента. Сначала совещание с этим доводом согласилось, но опытные генерал-губернаторы обратили внимание Царя на большой риск такого предприятия: кавказские войска не имели опыта степных (скорее, пустынных) переходов и могли не дойти до Хивы. Ради полной гарантии успеха решено было наступать с трех сторон силами трех военных округов.

Каждому из трех наместников хотелось возглавить экспедицию, так как необходимо было общее командование над тремя отрядами. Пользуясь своим великокняжеским статусом, наместник Кавказа заявил о намерении быть главнокомандующим экспедицией. На том и порешили.

Кауфмана обидели. Хива была азиатским, а не кавказским государством; все эти годы бросала вызов ему, а не Михаилу Николаевичу, сидевшему за морем; примыкала непосредственно к его владениям. То был его законный трофей, и он не хотел его упускать. Когда Главный штаб составил план операции, Константин Петрович сделал несколько замечаний. В числе прочих было два, недвусмысленно подводивших Царя к мысли назначить Туркестанский отряд главным (два других вспомогательными), а командующего Туркестанским округом – главнокомандующим всей экспедицией.

Во-первых, по мнению Кауфмана, «начальник того округа, на который возложится первая роль, должен лично присутствовать на театре действий». Это был верный ход: Великий князь, брат Императора, не захотел бы несколько месяцев бродить по безводным пустыням. Во-вторых, главный отряд должен быть самым многочисленным и лучше других вооруженным артиллерией. Такими силами и средствами располагали только туркестанцы. 12 декабря Александр II утвердил план Хивинской экспедиции, возложив главное командование на Кауфмана. Напутствуя, Император сказал: «Возьми мне Хиву, Константин Петрович».

Отряды трех округов предполагалось двинуть на Хиву с трех направлений: Кавказский – с запада, Оренбургский – с севера, Туркестанский – с востока. Сказать точнее, по плану Главного штаба в экспедиции должны были участвовать не три, а пять отрядов: Кавказский и Туркестанский составлялись из двух колонн каждый. Войска, дислоцированные за Каспием и на обширных просторах Туркестана, были разбросаны по гарнизонам, их предстояло собрать сначала в колонны, а затем в определенных пунктах свести в отряды.

Подготовка к походу началась в округах в разное время, позже других в самом удаленном – Туркестанском. Телеграф до Ташкента еще только тянули. По плану, однако, приготовления во всех округах должны были быть окончены к концу февраля 1873 г. Двигаться до Хивы всем отрядам предстояло главным образом по пустыне. При этом Оренбургскому отряду нужно было преодолеть 1400 пустынных верст, кавказцам – более 800, туркестанцам – более 1000. Контрольным сроком сбора всех отрядов назначалось 1 мая 1873 г.

Относительно участи Хивы в утвержденном Царем документе было записано: «По наказании Хивы владения ее должны быть немедленно очищены нашими войсками». Учитывалось, что план похода неминуемо станет известным британскому кабинету, для того и было включено успокаивающее англичан категорическое заявление.

На все предприятие казна ассигновала около миллиона рублей – сумму по тем временам немалую. Ожидалось, что частично ее удастся компенсировать за счет контрибуции.

Прошло более двух месяцев, и отряды были сформированы в следующем составе: Туркестанский – 5300 человек, Оренбургский – 3500, Кавказский – 4300 человек. Всего – 13 100 человек. При них: 20 тысяч верблюдов, 4600 лошадей, 56 орудий и 26 ракетных станков. Это была внушительная сила даже в масштабах Европейского театра военных действий. Кроме того, соединенному войску Кауфмана придавались для переброски войск по воде Аральская флотилия, включавшая два небольших парохода. В качестве представителей Царствующего дома (и контролеров) в поход отправлялись Великий князь Николай Константинович, князь Е.М. Романовский, герцог Лейхтенбергский[213].

Поход предстоял высшей категории трудности. К тому времени в России были известны и проанализированы труднейшие экспедиции французских войск в Египет и Алжир, а также английских в Индию и Афганистан, но и они не шли ни в какое сравнение с планируемой экспедицией в Хиву. Строго говоря, нужно было победить не хивинцев – противника заведомо слабого, а их могучего союзника – Великую степь, где лютые морозы и бураны зимой уничтожали ее коренных обитателей казахов вместе с их стадами. Летом степь превращалась в земное подобие ада: над головой раскаленное солнце, под ногами либо твердая растрескавшаяся почва, без воды и растительности, либо сыпучие, передвигающиеся пески. И вечная, всепроникающая пыль.

Памятуя о неудаче Перовского зимой 1839/40 г., к походу готовились основательно. Лучше других подготовились оренбуржцы. На этот раз выступать решено было в санях, а не на колесном транспорте; по всему маршруту были заготовлены казахские юрты – юламейки, провиант, сено и топливо; войска имели комплекты как зимнего, так и летнего обмундирования. Именно благодаря прекрасной экипировке и хорошему питанию, несмотря на бураны и 30-градусные морозы, солдаты стрелкового батальона прошли по степи менее чем за месяц 1005 верст, оставив на промежуточных пунктах маршрута всего трех больных. Другие подразделения были подготовлены к походу не хуже – получали ежедневно в достатке мясо, чай, сахар, сушеную капусту.

Пехота Оренбургского отряда имела на вооружении игольчатые, заряжавшиеся с казенной части винтовки системы Карле образца 1867 г. Скорострельность и дальность стрельбы были удовлетворительными, но до совершенства им было далеко: длинные и тонкие иглы нередко ломались; при ударе прикладом о землю или при падении оружия происходил непроизвольный выстрел; в стволе скапливались несгоревшие клочья бумажной гильзы; пороховые газы иногда прорывались через затвор и били в лицо стрелка.

Верблюжий обоз был огромный и тяжелогруженый. Офицеры везли не только разнообразное обмундирование, но и посуду, походную мебель, тащили по степи рессорные экипажи – собирались, видимо, с ветерком пронестись по привольным хивинским проспектам, имевшим в длину не более 50 и в ширину не более 3 метров.

Известие об экспедиции в столице Туркестанского края получили только 20 января 1873 г., то есть тогда, когда авангард Оренбургского отряда уже вторую неделю находился в пути. Официально подготовка началась с этой даты, но, как всегда бывало на Руси, по-взаправдашнему готовить поход ответственные лица округа стали после появления в Ташкенте 20 февраля начальника края.

Туркестанцы выступали в поход вооруженные лучше оренбуржцев – у них в руках уже были самые современные в то время скорострельные винтовки системы Бердана. Эти очень надежные и дальнобойные, хотя и однозарядные винтовки заряжались патроном, имевшим металлическую гильзу. Орудия были как гладкоствольные, так и нарезные, как медные, так и стальные. Нарезных было в два раза больше гладкоствольных. Восемь ракетных станков образовывали отдельную конно-казачью ракетную батарею.

Туркестанские офицеры также пожелали взять с собой разнообразный и объемный скарб, и распоряжением самого главнокомандующего экспедицией их потребности в комфортном походном быте были регламентированы выделением им определенного числа вьючных животных. Генералам определено было по три верблюда, штаб-офицерам – начальникам частей – по два, штаб-офицерам – по одному и обер-офицерам – один на двоих. На трех верблюдах можно было унести около 2 тонн груза. Истинно генеральский размах.

Верблюды должны были нести боеприпасы, орудия, медицинские грузы – отряд имел хорошо снабженный лекарствами и укомплектованный врачами и фельдшерами (14 врачей, 29 фельдшеров) лазарет. Предусмотрены были для перевозки больных специально сконструированные носилки. Состояние здоровья людей в походе было особой заботой Кауфмана. По его инициативе разработали подробнейшие правила походного быта – всего 30 пунктов на 14 страницах. Это была инструкция для офицеров: «1) В начале похода, покуда еще не наступят жары, не поднимать людей ранее четырех часов утра, а с ночлегов не выступать ранее шести. С наступлением жаров поднимать до рассвета, чтобы успеть сделать переход до жара. 2) Наблюдать, чтобы люди пили чай по крайней мере два раза в сутки – утром и вечером, а если возможно, то и на привалах. Люди меньше будут пить сырой воды и тем избавятся от расстройств желудка и лихорадок. 3) Водку отпускать только в крайних случаях: в сырую погоду, после больших переходов, трудных работ. Не давать при подъеме с ночлегов и перед встречей с неприятелем (никаких «наркомовских ста грамм» времен Второй мировой. – Е. Г.). 4) Эшелонным начальникам заботиться о том, чтобы к безводным переходам или где, на ночлеге, предстоит пользоваться дурной водой, – все турсуки, баклаги и бочонки были наполнены водой… 5) В видах предохранения людей от вредных последствий быстрого перехода от дневного жара к ночному холоду наблюдать, чтобы люди вовремя надевали шинели. 6) Озаботиться, чтобы у каждого солдата была кошма для подстилки и покрышки. 7) На ночлегах у колодцев с дурной водой ставить часовых и не давать людям брать из них воду. 8) Пищу варить два раза в сутки: после прихода на ночлег и перед выступлением»[214].

Еще более подробно расписывалось, как сохранять вьючных животных и их грузы, как организовать движение эшелонов (отряд был разбит на эшелоны), как устраивать походные лагеря.

В разделе, касавшемся боевых действий, было категорически приказано максимально беречь патроны и снаряды.

При подготовке экспедиции Кауфман проявил себя и как военный инженер. По его собственноручным чертежам еще с 1871 г. на Волге и верфи Аральской флотилии изготовлялись железные понтоны; один понтон составлялся из четырех ящиков, свинчивающихся винтами. Каждый ящик весил от 80 до 100 килограммов; таким образом, восемь человек были в состоянии легко поднять весь свинченный понтон и спустить его на воду. Сборка понтона занимала два часа. Паром, собранный из понтонов, нес 2 орудия и 16 человек. Понтоны, предназначенные для переправы через широкую Амударью, прозвали кауфманками. А в походе кауфманские ящики служили емкостями для водопоя верблюдов, лошадей и взятого на мясо, так называемого порционного скота. Напившись из кауфманок, верблюды несли их на себе дальше.

28 февраля в Ташкенте командующий экспедицией принимал парад войск Ташкентского гарнизона, выступающих в поход. Вместе с войсками, выстроенными в несколько линий, на площади в русской части города собрались почти все его жители, в том числе из так называемой туземной части. Погода была теплая, небо по-весеннему ясное, люди были радостно возбуждены. Коренные ташкентцы, то есть сарты, ничуть не возмущались, что русские идут громить их единоверцев.

Кауфман, придававший немалое значение представительской стороне своего губернаторства, как бы оправдывая прозвание «полуцарь», принимал парад максимально торжественно, в сопровождении большой, сверкающей орденами и золотым шитьем свиты. Во время парада был отслужен молебен с водосвятием. В завершение войска прошли церемониальным маршем.

Устроители парада имели целью не только поднять дух российского солдата, но и оказать моральное давление на далекого противника, до которого, несмотря на значительное расстояние и отсутствие какой-либо регулярной системы оповещения и связи, должен был очень скоро дойти слух о превосходном состоянии и мощном вооружении выступающих в поход частей.

1 марта ташкентские войска покинули город; шел дождь, что было хорошим предзнаменованием; правда, глинистые дороги очень скоро раскисли, и для туркестанских солдат началась тяжкие походные будни.

Маршрут Туркестанского отряда был проложен так, чтобы как можно меньше двигаться по территории Бухарского ханства: не хотели лишний раз раздражать пусть и полусамостоятельного, но все же властелина. В результате пришлось идти по необжитым местам. Кауфман и его ближайшее окружение были приятно удивлены, когда через несколько дней по выходе из Ташкента походную колонну встретила депутация от бухарского эмира, имевшая поручение от имени своего владыки выразить Кауфману дружеское расположение, полную готовность к услугам и пожелание успеха предпринятой экспедиции. Эмир просил передать генерал-губернатору свое удивление тем, что он избрал столь далекий путь в Хиву, когда бы мог пройти по заселенным районам его ханства. Послы эмира также сообщили, что бекам тех бухарских районов, через которые лежал путь экспедиции, эмир строжайшим образом приказал подготовить фураж, топливо и воду для отряда.

Переход за переходом отряд одолевал среднеазиатские просторы. Весенняя погода сменилась холодами и буранами, дожди переходили в снегопады. Промокшая одежда замерзала и затрудняла движение усталых людей. Начался падеж верблюдов. Люди добредали до конца перехода и, к великому для себя облегчению, находили заранее заготовленные припасы – топливо и фураж. В тех случаях, когда солдаты останавливались на ночлег близ кишлака, местные жители устраивали возле лагеря импровизированный базар.

Наиболее легкая часть похода закончилась через две недели после выступления из Ташкента, когда часть отряда, с которой двигался Кауфман и члены Царствующего дома, достигла населенного пункта Темир-Кобук. С этого момента начался настоящий степной поход – здесь отряду предстояло свернуть в Кызылкумскую степь, с каждым шагом удаляясь от гор, от оседлого населения, самое главное – от живой воды рек и ручьев. Предстояло двигаться по пескам без проложенных постоянных путей. Бывали дни, когда ветер дул сутками, тогда поднимались пески: с большим трудом удавалось установить палатки, но и в них нельзя было укрыться от песка. Приготовленная в палатке постель быстро покрывалась толстым песчаным слоем. К тому же палатки, поставленные на песке, плохо держались, их срывало сильными порывами ветра.

Здесь закончился обследованный рекогносцировками прошлых лет отрезок маршрута – остальной путь до Амударьи был известен только по расспросам. К этому времени отряд вступил в беспредельное царство песчаных барханов. Те, кто прошел этот путь, потом признавались, как у них сжималось сердце при малейшем дуновении ветра. Легкий ветерок мог превратиться в сильный многочасовой ветер, способный поднять песчаные холмы в воздух и замести еле обозначенную караванную тропу. Такая возможность постоянно тревожила Кауфмана. Он самолично и по многу раз расспрашивал проводников и встречных кочевников о путях через пустыню, сопоставлял полученные сведения, то и дело собирал свой штаб. До него доходили также слухи о том, будто известный степной разбойник Садык, состоявший на службе хивинского хана (в советское время его называли вождем национально-освободительного движения), движется навстречу отряду, чтобы завалить или испоганить колодцы по маршруту до реки. Если бы это случилось, поход завершился бы результатом 1840 г. Срочно сформированный летучий казачий отряд был послан навстречу Садыку, который ушел, не решившись встретиться с казаками в открытом бою.

Чем дальше отряд углублялся в пустыню, тем хуже становилась вода в колодцах; желудочные расстройства стали повальными. В плохую колодезную воду добавляли клюквенную и другие эссенции, однако запас этих снадобий быстро иссяк – пришлось привыкать к дурной воде, и, поразительным образом, привыкли. Месяц спустя по выходе из Ташкента в походном лазарете находилось всего трое больных: офицеры точно выполняли инструкцию своего главнокомандующего, за здоровьем солдат постоянно наблюдали врачи.

Праздник Святой Пасхи приходился в тот год на 7 апреля (ст. ст.). К этому дню отряд все еще был в пути. Лагерь разбили в овраге, что хоть как-то защищало людей от пронизывавшего холодного ветра. Священник А. Малов устроил походный алтарь в большой палатке, которая, однако, способна была вместить только часть старших чинов отряда. Солдаты плотной толпой стояли под открытым небом, усеянным чужими звездами, слушали заутреню и литургию. В первый, да, вероятно, и в последний раз, в том овраге, среди безмолвной пустыни совершалось самое торжественное православное богослужение. Когда раздалось пение солдатского хора: «Воскресение Твое, Христе Спасе», три ракеты, одна за другой, вычертили на непроницаемо черном небе три огненных дуги. Ночью, когда не видна унылая пустыня, при звуках с детства знакомых песнопений у солдат возникало ощущение далекого дома. Традиция была соблюдена максимально возможно – были даже крашеные яйца, которые своим людям раздавали командиры частей. Подрядчик купец Громов сумел доставить в отряд 8 тысяч яиц. Русские жители Ташкента прислали солдатам 16 пудов чаю и 24 пуда сахара.

Шатер командующего ярко светился. На совсем не по-походному сервированных столах стояли куличи, изысканные закуски, вина. Прием был дружеским и светским одновременно.

Утром делали визиты. От палатки к палатке, от кибитки к кибитке по нагромождению камней переходили офицеры, одетые по полной форме, в белых перчатках. Играла музыка. Изнурительный поход, враждебная, жестокая природа не дали забыть традицию, опуститься. Тон задавал командующий.

В овраге, среди пустыни, где встретили Пасху, было получено известие из Казалинска (бывш. форт № 1) о появлении в этом городе-крепости на Сырдарье хивинского посольства. Хан наконец выполнил требования туркестанского генерал-губернатора и прислал с посольством 21 русского пленного, а точнее, раба, так как до начала похода военные действия между Россией и Хивой не велись. Услышав об экспедиции, хан решил остановить ее самым недорогим и примитивным способом.

В Казалинске посла не приняли и отправили в пустыню искать Кауфмана. Ханский посол, очень важная персона, в дорогом золотом халате, в сопровождении большой свиты двинулся догонять Туркестанский отряд. Посол не очень торопился, подолгу стоял на месте, дабы не потерять лицо, чтобы, не дай Аллах, кяфир не подумал, будто посол слишком суетится, оттого что боится его. Медленно поспешая, посольство догнало русские войска на четвертый день после того, как те взяли Хиву.

24 апреля объединенный Туркестанский отряд (в тот день колонна, вышедшая из Казалинска, соединилась с колонной, двигавшейся от Ташкента) достиг изобилующего водой урочища Хал-Ата, где заканчивался первый более или менее благополучный этап похода. Считая от Ташкента, позади осталось 660 верст, от Казалинска – 73. Между Хал-Атой и Амударьей лежал самый трудный, практически безводный отрезок маршрута. Если до Хал-Аты участники экспедиции терпели лишения, то теперь им предстояло выносить мучения.

В урочище Хал-Аты, когда-то обитаемом, было построено укрепление имени Святого Георгия. Все сделали по правилам инженерного искусства. Соорудили брустверы, склады, отрыли траншеи для стрелков, оборудовали орудийные позиции и даже возвели на самой вершине холма сторожевую башню, на которой развевался российский флаг. В укреплении оставили роту солдат и многие грузы, которые не было никакой возможности дотащить до вожделенной реки. Взяли воды столько, сколько могли вместить все водоподъемные средства, и в страшную жару тронулись в путь неизвестной протяженности.

Медленно, ровным шагом идут белые фигуры, крупные капли пота скатываются с обожженных лиц, ноги тонут в песке, голову напекло; каждый обвешан мешками, бутылками и манерками с водой; винтовки невыносимо тяжелы, натирают плечи; штыки сверкают на солнце; мысли путаются. В сущности, вся эта людская масса одержима одной думой: дойти до привала, напиться вдосталь. Так же медленно ползут орудия; лошади в мыле – тащить пушки им помогают солдаты. Верблюды идут в хвосте колонны, навьючены самым необходимым. Здесь и бочонки с водой и части кауфманских понтонов, саперный инструмент, штурмовые лестницы, сундуки, чемоданы, узлы, мешки и мешочки, палатки, жерди, котлы, чайники и еще бог знает что. Верблюды устали. Падают и не могут встать. Скарб перевьючивают на запасных.

Люди тоже падают: «Пить, пить! Горит. внутри». Человека напоить и поднять проще. Обессилевшие животные остаются в пустыне под солнцем.

Никакой жизни кругом, только ее жалкие остатки – кости лошадей, верблюдов, людей. И солнце, солнце без пощады. Но вот наконец оно садится. В сумерках роют колодцы. Привычная горько-соленая вода, но для походного чая годится.

Еще несколько переходов, и вода в колодцах перестала быть водой – это была какая-то густая, грязная, вонючая жижа, от которой отказывались даже верблюды.

1 мая, в назначенный день встречи всех отрядов, к Амударье не вышли. В этот день, вернее, в ночь отряд был поднят по тревоге. Туркмены выскочили из-за бархана совершенно неожиданно, открыли пальбу, но, встреченные залпами из скорострельных берданок, в лагерь не ворвались. Покружили на удалении, покричали и ускакали. Помешали спать до смерти уставшим русским солдатам, хотя и внесли некоторое оживление в однообразие марша.

В штабе считали, что через три-четыре дня мучения отряда закончатся, однако находиться в «стране смерти» пришлось еще 12 дней.

В эти дни Кауфман пребывал в состоянии величайшего напряжения. От других отрядов вестей не было. И хотя по Высочайше утвержденному плану отряды должны были сойтись близ Хивы и поступить в распоряжение командующего экспедицией, то есть ждать от него приказаний, Кауфман отлично понимал, что тот из отрядных начальников – будь то генерал-лейтенант Веревкин или полковник Ломакин[215], – чей отряд выйдет к столице ханства первым, обязательно проявит инициативу и кинется штурмовать Хиву, не дожидаясь его приказа. Тем более что именно такие негласные указания и тот и другой получили от своих непосредственных начальников – оренбургского генерал-губернатора и наместника Кавказа. Когда же дело будет сделано, победителя судить не станут, да и оправдаться победителю не составит труда: «Хан первый начал». В таком случае главнокомандующему останется только подписать Русско-хивинский трактат. Утешительно, но приз достанется другому.

Победа из чужих рук? Кауфман был человеком амбициозным и не мог этого допустить, а потому спешил. Спешить заставляла и с каждым днем усиливавшаяся жара.

По непроверенным сведениям, до Амударьи могло быть верст восемьдесят – сто, но уже стало ясно, что двигаться со всем своим огромным обозом отряд не сможет. Много верблюдов пало, оставшиеся заметно ослабели. На одной из стоянок жгли и закапывали «лишние» вещи – шинели, сапоги, кибитки, котлы, саперный инструмент и т. п. В отчете о судьбе инженерного парка, например, по окончании похода написали: «Поломано на работе». Чиновники в центральных ведомствах другую формулировку не приняли бы. На весь огромный отряд осталось 10 молотков и 150 лопат для земляных работ. Запас обмундирования сохранили минимальный.

Терентьев пишет: «Кауфман чуть не погубил отряд»[216]. Основания для такого заявления были. Ради сокращения пути на 20 верст выбрали совершенно безводный маршрут. И вот они шагают, растянувшись колонной на 5–6 верст, под немилосердным солнцем, которое уничтожает даже взятые с собой запасы воды: бочки рассыхаются, бурдюки лопаются, драгоценнейшая вода поливает мертвый песок.

Верблюды продолжают падать, и приходится уничтожать необходимые вещи. Речь зашла даже о том, чтобы бросить всю артиллерию вместе с боезапасом, но такую крайность военный совет отверг.

Наступил момент, когда припасенной воды осталось всего на полтора дня. В части был направлен приказ: растянуть на три дня, но никто не знал, сколько же впереди этих дневных переходов, а пока «только пыль, пыль от шагающих сапог».

Саперы пробовали рыть колодцы на авось, но безуспешно. Глядя на их отчаянные старания, один из погонщиков верблюдов, некий казах Тюстю-бай, вспомнил, что верстах в десяти в стороне имеются хорошие колодцы. Колодцы были очень глубокие, причем три из шести оказались засыпанными, когда же их стали раскапывать, то обнаружилась военная хитрость противника: туркмены закрыли колодезные стволы сучьями и присыпали землей. Неужели обитатели пустыни стали бы засыпать колодцы, без которых сами не смогли бы просуществовать сколько-нибудь долго?!

К новонайденным источникам воды люди и животные добрались за ночь, изнывая от жажды. Жажда победила дисциплину, которая до сих пор не позволяла боевому отряду превратиться в толпу. Солдаты не слушали команды, давили друг друга, рвались к воде. Лошади срывались с коновязей и мчались к колодцам, а когда их отгоняли, нападали на бочонки и бурдюки с водой, проносимые мимо них, лизали мокрую землю возле колодцев, глотали мокрый песок. Так же вели себя и другие животные.

Саперы с трудом добывали воду с большой глубины, да и вода вскоре стала иссякать. Это известие усилило панику. Караулы, выставленные у колодцев, не могли сдержать напора жаждущих – их сбивали с ног. Многие солдаты уже лежали без сознания под ногами своих товарищей; то и дело вспыхивали драки. Если бы туркмены и хивинцы увидели, во что от безводья превратились непобедимые русские воины, они уверовали бы в свою победу и могли бы воспользоваться благоприятной ситуацией. К счастью для русских, противника поблизости не было, он упустил свой случай.

То был самый критический, кризисный этап Хивинского похода. Впереди лежал неразведанный и почти наверняка совершенно безводный отрезок маршрута. Идти вперед на весьма вероятную погибель или поворачивать назад? Перед такой дилеммой оказались командующий экспедицией К.П. Кауфман, начальник Туркестанского отряда генерал-майор Головачев, начальник полевого штаба экспедиции генерал-майор В.Н. Троцкий и командиры частей, составлявших отряд. Было это 3 мая в местности под названием Алты-Кудук.

Участник похода Ф.И. Лобысевич рассказывает об этом непривлекательном пункте на евразийских просторах: «Трудно, невозможно себе представить что-либо угрюмее, безотраднее, печальнее местности, на которой мы заняли позицию вокруг алты-кудукских колодцев. Это целый лабиринт песчаных холмов с полным отсутствием какой бы то ни было жизни, малейшего признака движения. Глухая страшная мертвенность царит кругом и около этого обездоленного пространства. Над ним воздух густой, удушливый; какая-то постоянная, непроницаемая мгла застилает небо. По ночам страшная духота, а когда с раннего утра выкатится на небо огненный шар великого царя природы, тогда начинается невыносимое, совершеннейшее пекло. Человеческое тело, даже без движения, постоянно все в испарине; организм ослабевает и страшно истомляется. Вечером слегка отдает, по крайней мере не жжет сверху, зато духота еще сильнее ощущается; легким недостает воздуха»[217].

Впереди отряд наверняка ожидало такое же огромное «обездоленное пространство».

Спасительная идея пришла в голову скромному офицеру, подполковнику Тихменеву; быть может, ее подал ему кто-то из его подчиненных. Окончательно сформулировал и сообщил командующему эту замечательную идею, как и положено, начальник штаба генерал Троцкий. Предлагалось всех животных (верблюдов, лошадей, ослов и баранов), навьючив их только емкостями для воды, отправить назад за 25 верст в урочище Адам-Крылган, где в 17 колодцах имелась в изобилии хорошая вода; там их напоить, дать им отдохнуть, наполнить водой все бочонки, бурдюки и баклаги и вернуть караван к отряду, который к тому времени должен быть готов к выступлению.

Когда ушла много пьющая скотина, люди сумели поднять для себя достаточно воды и утолить жажду, а на лагерной стоянке в урочище Адам-Крылган уже к вечеру 5 мая вырыли дополнительно 43 колодца, то есть проблема воды была решена.

На рассвете 6 мая все тот же Садык с полутысячью туркменских наездников напал на лагерь Адам-Крылган, имея целью угнать верблюжье стадо. Все-таки неприятельская разведка сработала, но Садык опоздал: с утолением жажды были восстановлены воинская дисциплина и управляемость войском. Стрелки залегли за барханами и хладнокровно расстреляли нападавших, дело довершили несколько метко пущенных ракет и кавалерийская атака. Неделю спустя выяснилось, что назад в хивинские пределы вернулась лишь половина всадников Садыка. Не столько русские пули и сабли, сколько потеря запасов воды во время бегства и жара погубили детей пустыни.

Несколько дней отряд стоял в лабиринте алты-кудукских холмов, дожидаясь возвращения каравана водоносов, и, как это бывает, даже среди «страшной мертвенности» наладился привычный гарнизонный быт. Солдаты постепенно оправились от шока, произведенного жарой в сочетании с безводьем, запели, по своему обыкновению, и начали плести сети, готовясь к встрече с «вольной водой», а офицеры в ставке командующего организовали «клуб», куда являлись с собственной бутылкой воды каждый; обменивались «новостями», играли в карты и слушали музыку 3-го стрелкового батальона – там собрались лучшие музыканты.

7 мая свершилось самое радостное за два месяца похода событие: казах-лазутчик, посланный разведать хивинские силы, собравшиеся у переправы через Амударью, чтобы загородить путь Туркестанскому отряду, принес не только развединформацию, но и пучок камыша с берега Амударьи. Этот камыш стал причиной радостного возбуждения всего лагеря, и уж никто не сомневался, что теперь удастся дойти до великой реки. Камышинки разобрали в мгновение и спрятали в заплечные мешки.

Когда вернулись с водой лошади и верблюды, выяснилось, что вьючных животных осталось так мало, что не стоило и пробовать забрать в последний пустынный переход все грузы. Немалая часть грузов осталась на месте под охраной двух стрелковых рот и артиллерийской батареи. Для оставленных это было тяжелым ударом: не судьба им была увидеть являвшиеся во сне живую реку и таинственную, неприступную Хиву.

Последний переход целиком состоял из подъемов и спусков. Вдоль берега тянулись гряды песчаных увалов, и чем ближе к реке, тем выше и выше. С натугой люди и вьючные животные преодолевали эти преграды природы под солнцем, разогревшим воздух до 45°. Полуживые поднялись на третий кряж и сквозь раскаленную дымку, повисшую над увалами, увидели главный ориентир, на который был проложен маршрут чинами штаба.

Впереди виднелись три холма Уч-Учак, за холмами текли мутные воды Амударьи. Над пустыней к холмам понеслось «ура!».

До холмов Уч-Учак оставалось 15 верст. В бинокли разглядели также облако пыли и под ним огромную массу конных людей. Хивинское воинство вышло встречать потрепанное суровой природой русское войско. Неприятельская конница расположилась на барханах полукружием, растянувшись версты на две, и, судя по энергичному гарцеванию, была настроена решительно.

Теоретически расчет хивинских стратегов был верен. Русские выходят из пустыни, деморализованные многодневными безводными переходами; известно, как много предметов экипировки они уничтожили или бросили позади; отряд ослаблен и тем, что оставил на прежних биваках значительные команды. Два с половиной месяца солдаты шагали по замороженным, а потом раскаленным степям и пустыням, и теперь они должны были еле волочить ноги. Превосходящие хивинские силы вполне могли остановить, растоптать и порубить эту группу весьма непрезентабельно выглядевших людей.

Было уже около шести часов вечера, солнце близилось к закату, а потому решили остановиться на ночлег. Лагерь организовали по обычной схеме: на самой дороге и по сторонам ее поставили орудия, прикрытые на флангах двумя ротами пехоты. Орудия со стрелками прикрытия образовали передний фас каре. Прочие фасы каре заняли гребни барханов, обоз и остальные войска устроились в котловине, защитившись тем самым от выстрелов неприятеля.

С приближением темноты хивинцы окружили русский лагерь со всех сторон – следовало ожидать массированной атаки, исход которой мог быть непредсказуемым. Организованного нападения, однако, не случилось. Лишь отдельные смельчаки, таясь, приближались к лагерю, но натыкались на секреты, в которые были назначены лучшие стрелки, и те меткими выстрелами выбивали их из седел. Редко кто из нападавших вернулся к своим. То там, то здесь по всему периметру каре сверкали огоньки одиночных выстрелов. Эхо стрельбы далеко разносилось над мертвой пустыней. Несколько раз по скоплениям неприятельской конницы ударили из орудий. Разрывы гранат посеяли в хивинском стане панику и уменьшили число желавших «затоптать» русских.

Наскоки отдельных хивинских всадников показали полное отсутствие какого-либо плана у нападавших. Русские стрелки и артиллерия вряд ли смогли бы остановить организованный штурм конной массы, которая, хотя и понесла бы большие потери, имела шансы смять русский лагерь. В 1873 г. у русских войск не было пулеметов – сверхоружия европейских колонизаторов 80—90-х гг. XIX в., косивших любого численно превосходящего противника в степях, пустынях и саваннах Азии и Африки. Знаменитый пулемет «Максим» появился на свет только в 1883 г.

Отказавшись от массированного нападения, хивинцы решили подавить русских психологически: с наступлением ночи на всем пространстве вокруг Туркестанского отряда зажглись тысячи костров, что должно было создать впечатление несметной силы, собравшейся уничтожать на рассвете самонадеянных пришельцев.

Как только забрезжило, в русском лагере протрубили подъем. Солдаты вьючили верблюдов торопливо, ощущая близкую опасность. Кауфман подъехал к каждому подразделению, поздравил с первой встречей с неприятелем, предупредил не тратить попусту патроны и снаряды, не увлекаться преследованием врага, соблюдать стройность и порядок марша, иметь в виду главную цель – выход из песков к «вольной воде». В том и был просчет хивинского командования (если оно существовало), что оно рассчитывало устрашить русских многочисленностью своего войска и заставить отступать. Но куда? В пески? Для русских солдат пески были страшнее всей хивинской рати, и они, настрадавшиеся от жажды и жары, любой ценой готовы были пробиваться к реке.

Охраняемая с фронта, боков и тыла цепью стрелков, колонна двинулась в путь. Противник снова прибег к методу устрашения – хивинцы трубили в длинные, издающие ужасные ревущие звуки трубы, по-звериному кричали «ур-ур», визжали и гикали, неслись лавой, угрожая смять пешего и конного, но залпы стрелковых взводов остановили даже самых отчаянных, когда те увидели, как падают один за другим с коней лучшие наездники. Постепенно нападавшие приустали и стали действовать без воодушевления; они все еще продолжали кричать «ур-ур» и дуть в свои адские трубы, но без прежнего энтузиазма. Ружья у хивинцев были в основном фитильные, то есть совсем допотопные, и никакого вреда солдатам с более дальнобойным оружием причинить не могли. В конце концов защитники Хивинского ханства забыли про русских, которые почему-то не испугались их воинственных кликов, и в беспорядке поскакали к реке.

К восьми часам утра 11 мая отряд вышел из песков на твердую почву речной низины; запасы воды, взятой из 60 колодцев, остались до конца не израсходованы и были вылиты в прекрасное озеро Сардаба-Куль. Кауфман искренне благодарил своих солдат. Он объезжал части и повторял: «Перед такими войсками шапку надо снимать и кланяться».

На берегу озера стояли недолго: пили вдосталь, купались, с трудом заставляя себя выйти из воды. В тот же день, разогнав небольшие группы неприятельской конницы, русские подошли к Амударье. День 12 мая начался с благодарственного молебна, затем Кауфман награждал отличившихся на последнем переходе к реке. Ликовали одинаково солдаты и офицеры. С нарочным в Ташкент ушла телеграмма Государю: «Войска Вашего Императорского Величества, составляющие головную колонну Туркестанского отряда, в числе десяти рот и шести сотен, при десяти орудиях и восьми ракетных станках, одолев неимоверные трудности, поставляемые природой, в особенности на последней стоверстной жаркой, безводной, с сыпучими песками полосе, разбили хивинское скопище в числе 3500 человек, собравшихся у урочища Уч-Учак для преграждения нам пути к Амударье, и без всяких жертв и потерь благополучно вышли и стали твердою ногою 11 мая на реке Амударье. Неприятель в панике бежал. Состояние здоровья войск блистательное, дух их молодецкий»[218].

Военные реляции, как известно, немыслимы без преувеличений, и Кауфман не стал отступать от традиции. Впрочем, и преувеличил-то он в этот раз немного.

После земного ада безводной пустыни туркестанские войска вышли к райским местам речной долины. Здесь был прекрасный умеренный климат – не очень жарко днем и тепло ночью; воздух был влажный, ветры – освежающие. Берега блуждающей Амударьи – река постоянно меняет свое русло – поросли сочной травой, низким кустарником, осокой, камышом.

Любому в отряде, от командующего до погонщика верблюдов, стало ясно, что фактически дело сделано, цель достигнута, несмотря на то что не только Хива, но и ни один из кишлаков ханства не был покорен; однако это было дело времени, которое, как и пространство, оставшееся до ханской столицы, находилось в их власти.

Теперь первоочередной задачей Кауфмана было установить связь с другими отрядами. Двум отрядам и в Аральскую флотилию с джигитами, то есть доверенными казахами, были посланы предписания; их получили только командир Оренбургского отряда Веревкин и начальник Аральской флотилии Ситников.

Не один раз на подступах к Хиве ханские сарбазы пытались остановить туркестанцев. Так, напротив места, самого удобного для переправы русского войска через Амударью, хивинцы возвели укрепление, оснащенное несколькими орудиями. Первыми из этих орудий были обстреляны командующий экспедицией и два члена Царствующего дома, совершавшие глубокую рекогносцировку. К счастью, в хивинском арсенале не было гранат, и потому по людям били чугунными ядрами, годными только для пробития брешей в крепостных стенах. Такими же ядрами хивинцы обстреливали гребную флотилию, которую солдаты и казаки составили из трех кауфмановских понтонов и захваченных у неприятеля больших лодок-каюков. Эта флотилия, нагруженная отрядным имуществом, плыла вниз по течению, в то время как войска практически налегке двигались параллельно вдоль берега. Обстрелы были совершенно неэффективны, тем более что русская артиллерия сумела довольно быстро вывести из строя несколько хивинских орудий, а главное – не позволила орудийной прислуге неприятеля собираться вокруг пушек.

По мере продвижения отряда к намеченной переправе Кауфман проводил разъяснительную кампанию. В ближайшие к переправе поселения были разосланы прокламации, в которых объявлялось, что главный начальник русских войск идет войной не против мирных жителей края, а лишь ради наказания хана и его окружения, искони действовавших враждебно против России и угнетавших хивинский народ, а потому жителям предлагалось оставаться в городках и кишлаках и не бросать свое имущество. Всем гарантировалась безопасность. Прокламации распространялись через специальных посланцев и отпущенных на волю пленных. Впоследствии бывшие пленные часто возвращались в отряд и охотно оставались при войсках добровольными проводниками, посыльными, помощниками по провиантской части. И оказались вполне надежными людьми.

18 мая туркестанские части начали переправляться на левый берег Амударьи напротив города Хазарасп. Главной помехой оказалось быстрое течение; противник почти не беспокоил, как бы желая лишь обозначить сопротивление. Переправа заняла пять дней. Наконец-то отряд попал на территорию Хивинского оазиса. Самое таинственное из среднеазиатских ханств открылось русскому взору.

Солдат и офицеров поразили прежде всего богатые сады, которые тогда тянулись от реки до самой столицы ханства, а также великолепно возделанные поля и огороды, густые тенистые рощи, виноградники, широкие арыки, пруды со свежей прозрачной водой. Историк Хивинского похода Лобысевич пишет: «Все участвовавшие в рекогносцировке были поражены, войдя в район садов, созданных богатыми результатами трудов человеческих рук, и после продолжительного скитания по степям всем казалось, что они переступили границы рая. Поля были возделаны с такой тщательностью и чистотой, которые не случалось видеть в других частях Средней Азии. Все здесь показывало трудолюбие и порядок. Существует мнение, что все, сделанное в ханстве, составляет исключительно результат тяжелых трудовых дней 40 тысяч персидских рабов, освобожденных от ига рабства с приходом нашим в Хиву. Это мнение не вполне верно. Конечно, 40 тысяч человек рабочей силы было большим подспорьем в экономическом быте хивинского населения; тем не менее хивинцы и сами по себе, а особенно узбеки, оседлое население, чрезвычайно трудолюбивы и с замечательной тщательностью и старанием занимаются обработкой своих земель. Прекрасно возделанные поля и пашни узбеков, напоминающие поля Северной Италии, составляют плод и результат усиленных трудов и работы непосредственно самих узбеков»[219].

Поразили разветвленная оросительная система и обилие воды в ней; одновременно русские офицеры удивлялись, почему хивинцы не разрушили многочисленные мосты через широкие арыки, похожие порою на судоходные каналы. Если бы они это сделали, экспедиция столкнулась бы с огромными трудностями при продвижении к Хиве.

К 20-м числам мая резко ухудшилось продовольственное снабжение отряда – практически кончились сухари, не стало мяса и даже конины, которой питались последнее время. В то же время русские повсеместно заставали пустые дома, брошенные сады и поля. По приказу хана его слуги согнали местных жителей в Хиву, чтобы защищать ханскую крепость, а их жилища и имущество разорили и разграбили. Русские могли повторить ту же практику и забирать в свою пользу все, что найдут для себя полезным, но был строжайший приказ Кауфмана: «Я строго воспрещаю обижать мирное население и брать у него что-либо бесплатно и произвольно. Я вполне уверен и рассчитываю, что собственно войска мне никогда не придется укорить в нарушении принятого мной по отношению к мирному населению права, которое я объявил жителям Хивинского ханства в моей прокламации к ним»[220].

Как свидетельствует корреспондент американской газеты «Нью-Йорк геральд» Артур Макгахан, догнавший Туркестанский отряд 17 мая, приказ этот выполнялся неукоснительно: «Да, говоря правду, я и сам удивлен был сдержанностью русских и строгой законностью, руководившей всеми их действиями»[221].

В 20-х числах мая установилась постоянная связь командующего с начальниками Оренбургского и Кавказского отрядов, а также с ханом Хивы. Выяснилось, что до места встречи оренбуржцев и кавказцев в городе Кунграде, на Амударье, добрались только войска, вышедшие из Оренбурга, и колонна полковника Ломакина из Мангышлака (побережье Каспийского моря). Красноводская колонна Кавказского отряда «сошла с дистанции» на полпути к реке, столкнувшись с теми же препятствиями, которые в начале мая встали на пути туркестанцев. Красноводская колонна полковника Маркозова вынуждена была вернуться назад, так как ей угрожала гибель в раскаленной безводной пустыне. На очень большом неразведанном этапе маршрута длиною 100 верст не было колодцев, и не нашлось ни одной светлой головы, которая подсказала бы иной выход, кроме попятного движения.

Кауфман напрасно волновался, ожидая, что подчиненные ему отряды из других округов значительно опередят его. Они так же страдали из-за отсутствия воды, теряли время на поиски колодцев и на отражение атак хивинской конницы, которая несколько раз попыталась задержать их продвижение, нападая на обозы и обстреливая из орудий. В результате соединенный Оренбургско-Кавказский отряд подошел к Хиве всего на день раньше Туркестанского.

Русские войска приближались к столице ханства, и все чаще к командующему стали приезжать посланцы от хана. Ханские послания выглядели по-детски наивными. Сначала владетель требовал, чтобы Кауфман убирался из пределов его ханства, и грозил ему страшной карой, но затем, когда отряд подошел к Хиве совсем близко, он резко изменил тон. Хан цветисто излагал свои дружеские чувства к туркестанскому генерал-губернатору и его войску: он сообщал, что ждет их у себя, как дорогих гостей, и очень просит повременить три или четыре дня со вступлением в Хиву, чтобы он смог подготовить для них самое роскошное угощение. Содержание этого загадочного письма развеселило солдат и офицеров на целый день, шуткам и остротам не было конца, да и шагали люди быстрее – торопились к «роскошному застолью».

И все же предчувствия Кауфмана не обманули. Подойдя к Хиве первым, генерал Веревкин не мог удержаться, чтобы не проявить инициативу; к тому же можно предположить, какое давление оказывали на него командиры частей, среди которых был подполковник М.Д. Скобелев.

Веревкин сообщил командующему, что 26 мая он станет в 10–12 верстах от Хивы, где и будет ожидать приказаний. Выдержки и верности своему слову ему хватило на один день. Утром 28 мая без предварительной рекогносцировки войска Веревкина двинулись в сторону Шахададских ворот Хивы и были встречены метким и плотным огнем хивинской артиллерии. Несмотря на то что несколько хивинских орудий солдатам Веревкина удалось захватить и многих сарбазов переколоть штыками, им все же пришлось залечь на кладбище за могилами, но это их не спасло от ружейного огня с городских стен и с крыши высокого медресе. Не зная состояния городской стены, в которой были проломы, и не имея штурмовых лестниц, русские отступили, оставив на месте боя своих убитых (впоследствии они были найдены без голов, с вспоротыми животами). Сам Веревкин был ранен в лицо и сдал командование своему начальнику штаба полковнику Саранчеву.

На следующий день, 29 мая, когда между командующим и хивинскими властями были оговорены условия капитуляции, Веревкин получил от Кауфмана записку: «Я полагаю с частью отряда и с войсками от вас войти в город и занять цитадель и ворота. Грабежа не должно быть. Нужна большая осторожность, теперь даже больше, чем прежде. Я беру ваши роты, орудия и кавалерию, чтобы они были представителями Кавказского и Оренбургского округов. Поздравляю Вас с победой и с раной, дай Бог скорее выздороветь»[222].

Константин Петрович любил шутку, слыл острословом, да и, как свидетельствует все тот же Терентьев, каламбуры и шарады были тогда в моде в русском обществе Ташкента.

Веревкину ничего не оставалось, как смириться «с победой и с раной», однако с такой «победой» не мог смириться лихая голова – М.Д. Скобелев. Будущий герой Плевны и Шипки пробил узкую брешь в крепостной стене и с двумя ротами двинулся к ханскому дворцу, имея приказ «стоять на месте и не лезть вперед». Веревкин грозит Скобелеву расстрелом, но тот отвечает: «Идти назад страшно, стоять на месте – опасно, остается взять ханский дворец». Он его берет, и пусть потом историки спорят, кто на самом деле захватил Хиву.

После самовольной выходки Скобелева Веревкин напишет командующему: «В Хиве две партии: мирная и враждебная. Последняя ничьей власти не признает и делает в городе всякие бесчиния. Чтобы разогнать ее и иметь хоть какую-нибудь гарантию против вероломства жителей, я приказал овладеть с боя одними из городских ворот, что и исполнено»[223].

Хива фактически сдалась без боя. Если бы внутри ее стен была некая вооруженная враждебная партия, то она смогла бы, засев за глухими дувалами городских усадеб, нанести немалый урон и ротам Скобелева, и колонне Оренбургско-Кавказского отряда, которая утром 29 мая шла на соединение с отрядом туркестанцев. Враждебная партия находилась вне Хивы – это были туркмены-иомуды, к которым с приближением русских сбежал хан Мухаммед Рахим II. Своим многочисленным женам и рабам хан приказал следовать за ним, но возмущенный побегом своего владыки народ не выпустил женщин из дворца, собираясь подарить их победителям и тем умилостивить последних.

В сдавшийся город передовая колонна российских войск входила торжественно, чеканя шаг, под звуки хорошо известного тогда даргинского марша, исполненного музыкантами Ширванского полка. Оренбуржцы выделялись безукоризненно чистым новым обмундированием, которое привезли за сотни верст в сундуках. Жители следили за этим маршем «белых рубах» настороженно; но постепенно они успокоились, увидев, что солдаты не разбегаются в стороны ради того, чтобы учинить грабеж и насилие. Зато ликовали и безобразничали сами себя освободившие рабы-персы.

Потом был традиционный смотр войск на небольшой площади перед цитаделью. То был звездный час невысокого лысого человека с веселыми голубыми глазами, который, имея 55 лет от роду, расстроенное на Кавказе здоровье, за три месяца прошел страшные безводные пустыни, деля тяготы со своими товарищами-подчиненными. Они не подвели друг друга. «Генерал Кауфман, – рассказывает Макгахан, – говорил о своих солдатах чуть ли не со слезами на глазах. По его словам, никакой другой солдат в целом мире не вынес бы то, чему русский солдат подвергся в этом походе. И я вполне разделяю его мнение на этот счет»[224].

В полной парадной форме Кауфман выехал перед фронтом войск, построенных «покоем», и громким взволнованным голосом поздравил всех с победой, со славным походом, с достижением цели и именем Государя Императора благодарил солдат и офицеров за службу, труды и подвиги. Подтверждением права благодарить от Высочайшего имени были находившиеся рядом с главнокомандующим Великий князь Николай Константинович и герцог Евгений Максимилианович Лейхтенбергский.

Он выполнил просьбу Государя, сделал то, что не удавалось его предшественникам.

И опять командующий объезжал войска, посещал лазареты, в которых содержалось 80 человек, поздравлял и благодарил людей, заслуживших великую благодарность и уважение.

30 мая была отправлена депеша на имя Императора о взятии Хивы. Нарочный повез ее в Ташкент, откуда по телеграфу, который к тому времени дотянули из Верного, ее должны были передать как телеграмму № 1. В тот же день в войсках отслужили панихиду за упокой Петра I – то был день его рождения – и воинов, погибших в походе.

Однако без сдачи беглого хана победа была неполной. К.П. Кауфману нужен был хан здесь, в Хиве, то есть хан униженный, с которым следовало заключать мирный договор. И Кауфман уговорил Мухаммеда Рахима вернуться, пообещав ему полную безопасность. Встреча победителя и побежденного состоялась 2 июня близ Хивы в тенистом Гандемианском саду, служившем хану загородной резиденцией. Эту встречу описал очевидец, единственный профессиональный журналист, находившийся в тот момент в Хиве, американец Макгахан.

В сопровождении свиты, одетой в богато расшитые халаты, хан появился в Гандемианском саду:

«Хан – человек лет тридцати, с довольно приятным выражением лица, когда оно не отуманивается страхом, как в настоящем случае; у него большие глаза, слегка загнутый орлиный нос, редкая бородка, усы и крупный чувственный рот. По виду он мужчина очень крепкий и могучий, ростом в целых шесть футов и три дюйма (около 2 метров. – Е. Г.), плечи его широки пропорционально этой вышине, и, на мой взгляд, весу в нем должно быть никак не меньше даже семи пудов (более 100 килограммов. – Е. Г.). Одет он был в длинный ярко-синий шелковый халат; на голове была высокая хивинская баранья шапка. Смиренно сидел он перед генералом Кауфманом, едва осмеливаясь поднять на него глаза. Едва ли чувства хана были приятного свойства, когда он очутился в конце концов у ног туркестанского генерал-губернатора, славного ярым-падишаха…

– Так вот, хан, – сказал генерал Кауфман, – вы видите, что мы наконец пришли вас навестить, как я вам обещал еще три года назад.

– Да, на то была воля Аллаха.

– Нет, хан, вы сами были причиной тому. Если бы вы послушались моего совета три года назад и исполнили тогда мои справедливые требования, то никогда не видели бы меня здесь. Другими словами, если бы вы делали, что я вам говорил, то никогда не было бы на то воли Аллаха.

– Удовольствие видеть ярым-падишаха так велико, что я не мог бы желать какой-либо перемены.

Кауфман рассмеялся:

– Могу уверить вас, хан, что в этом случае удовольствие взаимно. Но перейдем к делу. Что вы будете делать? Что думаете предпринять?

– Я предоставляю это решить вам, вашей великой мудрости. Мне же остается пожелать одного – быть слугой великого Белого царя.

– Очень хорошо. Если хотите, вы можете быть не слугой, а другом. Это зависит от вас. Великий Белый царь не желает свергать вас с престола. Он только хочет доказать, что он достаточно могуществен, чтобы можно было оказывать ему пренебрежение, и в этом, надеюсь, вы теперь достаточно убедились. Великий Белый царь слишком велик, чтобы мстить вам. Показав вам свое могущество, он готов теперь простить вас и оставить по-прежнему на престоле при известных условиях, о которых мы с вами, хан, поговорим в другой раз.

– Я знаю, что делал очень дурно, не уступая справедливым требованиям русских, но тогда я не понимал дела, и мне давали дурные советы; впредь я буду лучше знать, что делать. Я благодарю великого Белого царя и славного ярым-падишаха за их великую мудрость и снисхождение ко мне и всегда буду их другом»[225].

Хан ничуть не лгал, когда говорил, что «не понимал дела и мне давали дурные советы». Только заняв Хиву, российские офицеры смогли разобраться в делах ханства и убедиться, что Мухаммед Рахим ничего не смыслил в государственных делах. Он ими просто не занимался, перепоручив проведение и внутренней и внешней политики одному из своих приближенных, Мат-Мураду. Сам же властитель проводил большую часть суток в своем гареме, среди четырех официальных жен и сотни наложниц. Еще он охотился. Правитель независимого азиатского государства в конце XIX в. был чудовищно невежествен. Он ничего не знал об окружавшем его мире, не ведал, где какие страны расположены, не знал, как велико ближайшее соседнее государство – Российская империя, никогда не слышал о существовании Америки. Хан носил при себе золотые часы – подарок английского эмиссара, но они показывали неверное время. Для него в диковинку были астрономические инструменты, которые ему демонстрировал астроном экспедиции.

На несколько часов энергичный американец превратился в «янки при дворе короля Артура» – он рассказывал хану о телеграфе, пароходах, современном вооружении. Хан верил и не верил. Ни о чем подобном ему никогда не говорили его ученейшие мудрецы-улемы, которые всю жизнь читали только Коран. Об этих мудрецах писал Вамбери: «Не менее мучили меня улемы города Хивы. Они желали, чтобы я, как представитель турецко-исламской учености, решил многие мезеле (религиозные вопросы). Как досаждали мне эти тупоумные. в своих колоссальных тюрбанах, когда заводили разговор о том, как следует мыть руки, ноги, лицо, затылок, как согласно со святой религией нужно сидеть, ходить, лежать, спать и т. д.»[226].

Можно было посочувствовать молодому хану, которому приходилось общаться с этими унылыми религиозными догматиками.

Кауфман хотел понять, почему Мухаммед Рахим так легкомысленно относился к его предупреждениям о неизбежности русской карательной экспедиции. Ему удалось выяснить, что ханские советники уверяли своего владыку, будто слухи о таком походе возникали чуть ли не каждый год в течение многих лет, но ни разу не подтвердились, а потому не следовало обращать внимания и на письма начальника Туркестанского края. Оттого так поздно, кстати, хивинцы начали готовиться к отпору.

Константину Петровичу открылось еще одно важное обстоятельство: туркмены-иомуды подчинялись хану Хивы лишь номинально; более того, они фактически диктовали хану свою волю. Иомуды вели полукочевой образ жизни, промышляя грабежом. Они грабили оседлое население, в том числе и узбеков, составлявших земледельческое население оазиса. Без ведома хана иомуды захватывали персов-шиитов (их тоже считали неверными) и русских в пограничных районах, а затем продавали на хивинском невольничьем рынке. Время от времени хан собирал войско и шел на иомудов войной. Сарбазы строили укрепления, устанавливали на нем пушки и ждали. Иомуды собирались вокруг такой крепости, носились с визгом и гиканьем, а орудия били по ним ядрами, не нанося всадникам никакого ущерба. Для иомудов то была большая потеха, род традиционных соревнований. Потом люди хана договаривались с туркменами, и все возвращались восвояси. Жизнь текла своим чередом, без каких-либо изменений.

Уяснив суть взаимоотношений хана и 175-тысячного племени иомудов, Кауфман пришел к выводу, что после ухода русских войск туркмены снова будут навязывать хану свою волю, а это значило, что поход не достиг своей цели. Командующий попробовал договориться со старшинами туркменских родов и потребовал от них прекращения набегов, но те не захотели его понять. Несмотря на требование русского командования и распоряжение хана, туркмены Хивинского оазиса не отпустили ни одного раба, отказались прислать продовольствие для русских войск.

Как обычно, с поверженного среднеазиатского ханства предполагалось взять контрибуцию, чтобы покрыть экспедиционные расходы, но не было никакой уверенности, что хану удастся получить с иомудов соответствующую долю контрибуции, а потому было решено сделать это до ухода всех отрядов. После совещания с ханом и его сановниками, которые дали сведения о состоятельности того или иного туркменского рода (эти сведения оказались преувеличенными), определено было взыскать с хивинских туркмен 600 тысяч рублей.

Н.А. Халфин, автор фундаментального труда «Присоединение Средней Азии к России», писал, что на туркмен наложили контрибуцию, «связанную с войной, к которой они не имели никакого отношения»[227]. Однако иомуды и другие туркменские племена были подданными хана Хивы, и именно они оказывали действенное сопротивление продвижению трех русских отрядов, а вовсе не мирные узбеки-земледельцы, которые тоже вынуждены были нести тяготы контрибуции.

Поскольку русские отряды собирались покинуть оазис в начале августа, срок сбора половины штрафных денег был определен всего в 15 дней. Заранее было понятно, что этот срок нереален.

Иомуды возмутились: все требования российского командования вели к разрушению их традиционной экономической деятельности, основанной, в частности, на подневольном труде рабов. Российские генералы рассчитывали, видимо, именно на такую реакцию, чтобы получить предлог для наказания непокорного племени. Практически сразу же, как только туркменским старшинам был объявлен срок сбора денег – 6 июля 1873 г., появилось злосчастное предписание № 1167 генерал-адъютанта фон Кауфмана 1-го генерал-майору Головачеву. Впоследствии из-за этого предписания на Константина Петровича посыпались обвинения и проклятия мировой прессы, что наверняка сократило его жизнь.

В предписании говорилось: «Дабы ближе следить за ходом сборов с иомудов, прошу Ваше Превосходительство отправиться 7-го сего июля с отрядом в Хазават, где и расположить его на удобном месте. Если Ваше Превосходительство усмотрите, что иомуды не занимаются сбором денег, а собираются дать войскам отпор, а может быть, откочевать, то я предлагаю Вам тотчас же двинуться в кочевья иомудов, расположенные по хазаватскому арыку и его разветвлениям, и предать эти кочевья иомудов и семьи их полному и совершенному разорению и истреблению, а имущества их, стада и прочее – конфискованию»[228].

Получив предписание, Головачев назначил в состав карательного отряда 8 рот пехоты, 8 казачьих сотен, 10 орудий и 8 ракетных станков, то есть около 3 тысяч солдат и казаков.

Как и предполагалось, иомуды не могли собрать требуемую сумму за две недели, а потому наиболее состоятельная часть племени собралась откочевать в сторону Аральского моря. Через лазутчиков это намерение стало известно Головачеву, и он отдал приказ преследовать туркмен. В процессе преследования русские входили в туркменские селения, только что оставленные их жителями, постройки и скирды необмолоченного зерна предавали огню. Иомуды отстреливались от догонявших их казаков, вступали с ними в рукопашные схватки, бросали скот и арбы с имуществом, выпрягали лошадей и уходили налегке. «Преследование кавалерии, – сообщает Ф.И. Лобысевич, – продолжалось до большого озера у края песков. Здесь казакам представилась страшная картина: глубокий и быстрый проток был буквально запружен туркменами: молодыми, стариками, женщинами, детьми; все бросались в озеро от преследовавших их казаков, тщетно усиливаясь достигнуть противоположного берега. Туркмен погибло здесь до 2 тысяч человек разного пола и возраста; часть их утонула в самом озере, часть – в окружающих его болотах.

Казаками было пригнано в отряд 780 голов рогатого скота, 1609 баранов, 305 телят, 18 верблюдов, 3 лошади, 12 ишаков. Рогатый скот, бараны и телята розданы войскам в мясную порцию»[229].

Это первое столкновение с иомудами произошло 9 июля. Как видим, выполнялась двуединая задача: устрашить непокорных и добыть провиант для войск.

Кауфман был, видимо, обескуражен рвением Головачева, так как на следующий день после первой экзекуции он направил ему новое предписание: «Если жители не будут уходить с мест своего жительства, а займутся сбором контрибуции, Ваше Превосходительство, приостановитесь их разорять, а будете наблюдать за тем, что делается в их среде…»[230] В том же предписании давался совет не усердствовать по части поджогов, поскольку фуражные запасы могут пригодиться.

Война с туркменами продолжалась десять дней; стычка следовала за стычкой. 15 июля иомуды, соединившиеся с родами гокленов, чаудоров, имралов и др., численностью около 10 тысяч человек, сами напали на отряд Головачева. Они подкрались к русскому лагерю затемно и ринулись в атаку, когда солнце только появилось над горизонтом. Хотя этот налет не был неожиданным, в русских рядах возникло замешательство. Совсем плохо показали себя тогдашние ракеты, которые рвались прямо на станках, нанося увечья самим «ракетчикам». Туркмены дрались с дерзостью отчаяния; подскакивая к самому фронту солдат по двое на одном коне, они спешивались и, надвинув папахи на глаза, кидались на русских с саблями и топорами. Офицеры отбивались шашками, солдаты работали штыками.

В какой-то момент туркменские наездники на своих замечательных конях начали теснить казаков, и те не устояли. По словам Макгахана, находившегося на поле боя, то была страшная минута! Пронзительный звериный визг, звон клинков, храп коней, грохот орудий, ослепительные вспышки выстрелов, на доли секунды освещавшие ожесточенную схватку, – картина адская. Американцу показалось, что русские сейчас побегут, а он неминуемо погибнет.

Дело спасла пехота, вернее, две роты стрелков, которые отвлекли на себя внимание нападавших. Туркмены решили, что пешие солдаты – совсем легкая добыча, и понеслись на быстро строившуюся шеренгу. «Они (стрелки. – Е. Г.), – рассказывал журналист, – подходят беглым шагом, и движение их несколько напоминает движение заброшенного аркана. Офицер выстраивает их в боевую линию. Они выстраиваются, левая нога вперед, ружья наготове, через минуту раздается команда: «Пли!», и воздух с шумом и свистом пронизывает туча летящих пуль»[231].

Стреляли почти в упор, хладнокровно, как на учениях. Прекрасные командиры рот, капитаны Бекман и Ранау, обладали огромной выдержкой, которую сумели передать подчиненным. Раздавалась команда «Клац!», и, если после этого кто-нибудь в нетерпении спускал курок, капитаны командовали: «Оставь». Следовал затем строгий вопрос: «Кто стрелял без команды?» Опять команда «Клац!», а затем «Пли!». Залпы получались безупречные, как на показательных стрельбах. Всадники валились из седел сотнями. Были и очень храбрые, прорывавшиеся сквозь строй стрелявших, но там, в тылу, они все погибли на штыках второй шеренги. После боя за фронтом стрелков обнаружили до 80 трупов туркмен.

К залпам первых двух рот присоединился такой же плотный огонь подоспевших к побоищу других рот стрелков; вскоре подключилась и артиллерия – атака, так энергично начатая, захлебнулась. С рассветом, гикая и завывая, но уже не так воинственно, как вначале, туркмены стали отходить, получая в спину картечь.

Потери туркмен были велики, но, поскольку они очень ловко умели подбирать и увозить своих убитых и раненых, точную цифру погибших в деле у селения Чандыр назвать невозможно; по показаниям местных жителей – где-то около 800 человек. Русские потеряли убитыми четверых, был ранен в руку генерал Головачев.

Ветераны туркестанских походов сошлись во мнении, что никогда еще их среднеазиатский противник не был таким отважным и настойчивым в нападении на регулярные части, как в бою 15 июля. В то же время это сражение стало отличной проверкой боевой выучки русских солдат, показавших образцы воинского мастерства и стойкости. Офицеры получили возможность узнать тактику самых лучших воинов Средней Азии – туркмен, обнаружить в ней органические пороки. Так, выяснилось, что туркмены, будучи прежде всего скотоводами, привыкшими угонять чужие стада, во время конной атаки отвлекаются на отсечение лошадей и вьючных животных, а это сводит на нет эффект внезапности их налета.

Обитатели затерянного в песках оазиса при всей их свирепости продемонстрировали детскую наивность. До выступления в поход карательного отряда Головачева у иомудов сложились вполне дружеские отношения с чинами Оренбургского отряда. Когда же Головачев пошел на них войной, иомуды обратились за помощью к оренбуржцам: «Мы поклялись с вами в дружбе и считаем себя вашими союзниками, но другое племя русских из Туркестана затеяло с нами войну, и мы считаем, что вы должны помогать нам против них, как и мы стали бы помогать вам против ваших врагов».

Им, простым душам, еще предстояло узнать великую силу военного приказа, перед которой любая, самая крепкая клятва не могла устоять.

Преследование иомудов продолжалось еще два дня. Были стычки, перестрелки, снова жгли разный скарб, захватили несколько тысяч голов скота. Туркменское сопротивление пошло на убыль – урок был очень жестокий, но размер контрибуции пришлось сократить: где же было взять средства после такого разорения?

Деньги Кауфману были очень нужны. Поход тянулся пятый месяц, и в походной кассе образовалась пугающая пустота. Как всегда бывало в родном отечестве, первоначальная смета экспедиционных расходов оказалась липовой. После окончания Хивинского похода выяснилось, что разным лицам и частям войск недоплачено 145 411 рублей – сумма очень большая по тем временам.

Головачев и другие исполнители жестокого предписания № 1167 получили благодарность командующего и награды, самому же Кауфману пришлось расплачиваться душевным дискомфортом, собственным здоровьем, наконец. Сколько раз в течение нескольких лет после Хивинского похода Кауфман проклинал тот миг, когда в порыве раздражения написал: «Предать эти кочевья иомудов и семьи их полному и совершенному разорению и истреблению». Ну хотя бы не упоминал «семьи»!

Право же, наивные были времена, наивными были люди! Иомуды верили, что русский народ, как и туркмены, делится на племена и что некое «оренбургское племя» поддержит их в борьбе против некоего «туркестанского племени» русских, а опытнейший военачальник и политик (чего стоил один только опыт его губернаторства в Северо-Западном крае) доверил бумаге жестокое распоряжение и надеялся, что оно пребудет втайне от всех, кроме единственного адресата. Пройдет лет эдак шестьдесят, и взаимопонимание между начальством, отдающим приказы, и исполнителями этих приказов достигнет такой высокой степени совершенства, когда можно будет изъясняться эвфемизмами типа «нейтрализовать» или «обезвредить» либо отдавать приказания в устной форме, даже по телефону, и они будут исполняться неукоснительно.

Кстати, во времена Кауфмана в среде государственных мужей весьма популярными были секретные циркуляры, скрывавшие истинные намерения авторов, но Константин Петрович отличался редким и для своей эпохи прямодушием. В обращениях к местным правителям он выражался предельно откровенно. Например, так: «Я не трону тех, кто дорожит дружбой великой Русской земли, но горе тем, которые не поймут благодетельных видов миролюбивого Белого царя; войска Его Величества всегда готовы, по знаку моему, наказать беспокойного соседа, и никакие крепости, никакие вооружения не спасут тогда виновного»[232]. Такое заявление можно было проигнорировать, но невозможно было не понять.

Скандал разразился очень скоро: американский дипломат Скайлер, находившийся в то время в Туркестанском крае (как и Макгахан, добравшийся до Кауфмана под Хивой на свой страх и риск, он намеревался присутствовать при взятии Хивы, но был задержан русскими властями), сообщил в рапорте американскому посланнику содержание пресловутого приказа, и оно было затем воспроизведено в Красной книге официальных донесений американских дипломатических агентов. Газетчики, как им положено, разразились «неподдельным» гневом по обе стороны океана, в том числе и в России. Английские газеты, получившие нечаянный подарок, клеймили русских «гуннами» и «варварами». Все получилось ужасно неудобно и некстати – именно в это время российская пропаганда обличала турецкие зверства против южных славян.

Константину Петровичу пришлось объясняться и оправдываться, уверяя, будто употребил он жесткую формулировку единственно ради максимальной выразительности, не имея в виду буквального исполнения и надеясь на здравый смысл Головачева.

Были, однако, независимые наблюдатели, которые свидетельствовали не столько в пользу командующего экспедицией, сколько ради восстановления доброго имени русского солдата. Так в книге, которая вышла в свет вскоре после Хивинского похода, бесстрашный Макгахан написал: «Я должен сказать, однако, что случаи насилия против женщин были крайне редки; и хотя русские сражались здесь с варварами, которые совершили всевозможные жестокости над пленными, что в значительной мере могло бы извинить жестокость со стороны солдат, тем не менее поведение их было бесконечно лучше, нежели поведение других европейских войск в европейских войнах»[233].

Схожее мнение высказал в печати другой иностранный очевидец сражений с туркменами, прикомандированный к штабу Кауфмана прусский офицер Штумм.

Несмотря на громкий общественный резонанс, операция против иомудов в русских военно-колониальных кругах была встречена с одобрением и стала в определенном смысле образцовой. Наказание иомудов в 1873 г. было всего лишь прелюдией к войне с другими туркменскими племенами, к которой исподволь готовились в военном ведомстве и Кавказском военном округе. Имея целью сбор разведывательной информации, ранней весной 1879 г. полковник Генерального штаба Н.И. Гродеков, участник Хивинского похода и будущий генерал-губернатор Туркестана, совершил поездку из Ташкента в Афганистан и Персию. Он собирал сведения о туркменах, методически разорявших пограничные районы этих стран. В обширном докладе на имя начальника Главного штаба Ф.Л. Гейдена разведчик сообщал, что победы над туркменами-текинцами можно будет достичь, если «действовать. так, как действовали против иомудов туркестанские войска в 1873 году, то есть беспощадно истребить все попадающееся на пути и наложить на оставшихся от погрома тяжелую контрибуцию лошадьми и отчасти деньгами. Это будет одно из самых человеколюбивых дел нашего Императора. Туркмены – это черное пятно на земном шаре, это стыд человечеству, которое их терпит. Если торговцы неграми поставлены вне законов всех наций, то и туркмены должны быть поставлены в такое же положение. Что бы там ни писали Скайлер и К° о же-стокостях русских в иомудскую экспедицию 1873 года, во всяком случае приказ генерала Кауфмана об истреблении иомудов есть, по моему мнению, самый человеколюбивый акт, который когда-либо был издан, ибо он клонится к спасению и благополучию миллионов людей»[234].

Гейден включил автора доклада в состав новой экспедиции против текинцев, одобрив тем самым его подход к туркменской проблеме.

Спустя много десятилетий Кауфман был снова, и не раз, заклеймен советскими историками. В уже упомянутом труде Н.А. Халфин писал: «Зверское истребление туркменов и разграбление их кочевий, по мнению царских властей, должно было оказать моральное воздействие на хивинское население, подорвав в нем какое-либо стремление к сопротивлению, но фактически это был акт неоправданной жестокости, не находящей никакого объяснения»[235].

Жестокость, однако, была проявлена только по отношению к племени иомудов, которое терроризировало мирных скотоводов и земледельцев, то есть «хивинское население». Как известно, Кауфман строго взыскивал с тех из своих людей, кто обижал мирных жителей. Узбеки-земледельцы, кстати, с одобрением встретили сообщение о разгроме иомудов, оно их обрадовало, то есть действительно оказало «моральное воздействие». положительное.

Кауфман не был злодеем, совсем наоборот, это был человек весьма гуманный, просто он был верноподданным своего Государя в истинном значении слова. У него был приказ: обеспечить безопасность российских границ и торговли. Сделать это путем мирных переговоров ранее не удавалось. Придя в Хиву, Кауфман обнаружил, что наказывать следует не столько хана, сколько туркмен-иомудов, контролировавших хана. Надеяться на мирные переговоры с этим племенем не приходилось, так как иомуды не желали по собственной воле отказаться от веками сложившегося образа жизни, включавшего захват чужого скота и пленных для продажи в рабство. Кауфману выбирать было не из чего – оставалось принуждение военной силой, которое нежестоким быть не может. Если бы он этого не сделал, его поход в Хиву был бы напрасным делом. Таковы были реалии колониальной войны.

И еще одно обстоятельство: русские проявили жестокость по отношению к противнику воинственному и жестокому, имевшему к тому же ряд преимуществ – численное превосходство, великолепный конский состав, знание местности. Как и хан, туркменские старшины знали, что русские угрожают походом против них, а значит, могли подготовиться, хотя бы приобрести современные ружья. Однако они самонадеянно решили, что русские не дойдут до них, а если дойдут, то будут растоптаны их конницей, лучшей в Средней Азии. Отказавшись от подготовки к иноземному вторжению, они понесли большие потери.

Итак, расправа с непокорным племенем завершилась к удовлетворению хана Мухаммеда Рахима и узбекского населения оазиса. Хан и депутаты от торгово-земледельческого люда благодарили командующего. Хан, кстати, очень привязался к Кауфману, посещал его каждый день, найдя в его лице просвещенного наставника, которого был лишен в свои юные годы. Зная, что русские скоро уйдут, хан стремился как можно больше узнать и перенять от них. Он присутствовал на всех войсковых смотрах и учениях, с помощью русских офицеров и чиновников стал разбираться в запутанных и запущенных делах своего ханства. И это ему понравилось. От природы у него были явно хорошие задатки.

По настоянию Кауфмана хан подписал манифест об освобождении 40 тысяч рабов-персов; они давно ждали русских и теперь в большинстве покинули хозяев, сбились в шайки и стали мстить своим поработителям. Русское командование обещало вывести бывших невольников за пределы ханства, что и было сделано, однако многие, так или иначе связанные с Хивой, остались и поплатились жизнью – иомуды не простили им своего поражения и вынужденного отказа от подневольной рабочей силы.

Отмена рабства и работорговли в Хиве была сильным пропагандистским ходом России в ее соперничестве с европейскими державами, в какой-то степени смягчившим негативные последствия иомудской экспедиции. Поощрительными статьями откликнулись даже британские газеты.

С достижением хивинских пределов нельзя было считать, однако, решенной задачу обеспечения российских интересов в этом регионе Средней Азии. Уйдут русские солдаты и казаки – и все вернется на круги своя: возобновятся грабежи, охота за рабами, работорговля. Требовалось постоянное российское присутствие. На запрос Кауфмана об отторжении в пользу России части хивинских земель на правом берегу Амударьи к началу августа в Хиву пришла (с нарочным из Ташкента) телеграмма с Высочайшим согласием. После этого можно было заключать мирный трактат.

12 августа 1873 г. в тенистом Гандемианском саду, близ города Хивы, был подписан договор между Хивой и Российской империей. Первым пунктом хан признавал себя «покорным слугой Императора Всероссийского», то есть правителем, лишенным статуса субъекта международного права. Границей между ханством и Россией становилась Амударья, что означало переход под российскую юрисдикцию всего хивинского правобережья. Сама Амударья, древний Оксус, превращалась в русскую реку: «Исключительное и свободное плавание по Амударье предоставляется только русским судам, а хивинские и бухарские допускаются только с разрешения русской власти»[236].

Своим договором Кауфман закрепил за Россией не только правый берег реки, но и левый, хивинский. На том берегу русская власть получила право строить пристани и склады товаров, охрана которых вменялась в обязанность хану. Целых 7 из 18 пунктов договора касались привилегий русских купцов, получивших свободу торговать на территории ханства беспошлинно, без каких-либо ограничений, через своих представителей, на своих торговых местах, со своими складскими помещениями, подчиняясь исключительно российским властям. Русские торговцы, кстати, проявили значительную оперативность, оказавшись в Хиве со своими товарами чуть ли не на следующий день после вступления в город российских войск. Совсем не напрасно блюл их интересы командующий экспедицией.

Договор требовал от «ханского правительства» выдачи преступников, бежавших от российского правосудия, ликвидации рабства и работорговли. На ханство налагалась контрибуция в размере 2 миллионов 200 тысяч рублей, срок уплаты которой растягивался на 20 лет.

Еще до подписания договора, но сразу же после получения разрешения от Александра II, на правом берегу реки, напротив наиболее удобной переправы, было заложено русское укрепление Петрово-Александровск, гарнизон которого должен был контролировать ситуацию в ханстве, исполнение пунктов договора и при необходимости, как теперь сказали бы, корректировать события. Так надежно закреплялись результаты похода.

В полдень 12 августа трактат был подписан, а через два часа Кауфман выступил со своим отрядом из лагеря близ Хивы. Накануне депутация от хивинских торговых людей просила его не уходить из пределов ханства; того же, судя по всему, желал и хан. Он долго сопровождал отряд и только по настоянию командующего, прослезившись, простился с ним и его свитой и вернулся в свою столицу. Обаяние неведомого мира, иных отношений между людьми растревожило его молодую душу; его потянуло в далекий край, куда под звуки походного марша уходили новые знакомые, но у него на руках оставалось его ханство.

Можно смело сказать, что семимесячный поход в Хиву был беспрецедентным не только в русской военной истории. Ни одной из европейских армий Нового времени не приходилось так долго находиться в условиях безводной песчаной пустыни, преодолевать при этом огромные расстояния. Результатами похода, кроме надежного обеспечения интересов российского купечества, стали и другие выгоды: появился новый водный путь из Оренбурга через Аральское море по Амударье в Туркестан и далее, то есть Туркестан стал надежнее связан с империей; возникла возможность строить Закаспийскую железную дорогу, протянувшуюся на 1500 верст от Красноводска к Ташкенту.

Кауфмана-триумфатора Ташкент встречал 28 сентября 1873 г. (туркестанские войска все еще были в пути). В 4 верстах от города в роскошных шатрах был накрыт банкет, звучали подобающие случаю речи, а когда стемнело, был устроен фейерверк с вензелями генерал-губернатора и названиями его побед. Утром он въезжал в Ташкент через триумфальную арку; по пути стояли войска, держа ружья «на караул», и громким «Ура!» приветствовали покорителя Хивы. Весело играла музыка. Ничего лучше и торжественнее ташкентцы не смогли бы придумать, если бы встречали даже самого Монарха.

По именному повелению на доске побед К.П. фон Кауфмана в Николаевском инженерном училище появилась надпись «Хива. 1873»; победитель хана и туркмен стал кавалером ордена Святого Георгия 2-й степени. Как обычно, после завершения очередной кампании он отправился в Петербург с докладом.

В 1875 г. к России были присоединены земли Кокандского ханства. В течение восьми лет Кауфман решил задачу создания обширного, внутренне замиренного и внешне защищенного колониального владения.

С момента учреждения Туркестанского генерал-губернаторства в 1867 г. каждый год происходило приращение его территории, и к 1876 г. она увеличилась на 30 процентов, составив 5189 квадратных километров. Население края увеличилось почти вдвое – в 1876 г. на его просторах проживало 1 171 514 человек[237]. Фактические размеры края были больше официальных, поскольку его составными частями можно было считать формально независимые, но реально управляемые из Ташкента ханства Бухарское и Хивинское.

Ликвидация Кокандского ханства

Казалось, русская природа

Его из меди отлила

И в руки меч ему дала

Во славу русского народа.

Я.П. Полонский. 25 июня 1882 г.

В один год с Бухарой Кокандское ханство вошло в состав Российской империи на правах протектората. Ханство, частью которого был густонаселенный плодородный Ферганский оазис, превратилось в гарантированный рынок сбыта для российских товаров и источник сырья для российской промышленности; оттого туркестанские власти дорожили добрыми отношениями с ханством и были заинтересованы в его внутренней стабильности. На кокандском престоле в то время сидел Худояр, правитель недалекий и редкостно алчный. Заключив соглашение с Россией о протекторате, Худояр, видимо, решил, что теперь ему сам черт не страшен, и стал выдавливать из своих подданных последние соки. В своей непомерной жажде обогащения Худояр утратил чувство меры. С жителями городов и кишлаков он обращался как с рабами, заставляя их работать на себя без вознаграждения. Люди хана отбирали у населения лес, продовольствие, любые необходимые хану товары. Ослушников жестоко карали. Когда около 30 дехкан, занятых уборкой своего урожая, не явились на рытье ханского арыка, их зарыли по шею в землю и оставили в таком положении умирать. Один за другим вводились новые налоги, рождаемые буйной фантазией ханских приближенных. Подданные были в отчаянии от ханского произвола и время от времени бунтовали.

Ташкентская администрация была обеспокоена обстановкой в ханстве, понимая ее взрывоопасность и не желая потерять лояльного вассала. Кауфман слал хану послания, предупреждал опомниться, пока не поздно: «Лучшие люди идут против Вас, и народ неспокоен. Если Вы не перемените образа вашего управления народом и будете неласково обращаться с русскими, то я Вам предсказываю дурной конец»[238].

Отдельные выступления в 1875 г. слились в мощное антиханское движение, которое возглавили близкие хану люди, его родственники. Даже сын Худояра, наследник престола Насреддин, присоединился к недовольным. Русские власти могли бы не реагировать на смуту в этом «независимом» ханстве, если бы не изменение ее характера. Как это всегда бывает на мусульманском Востоке, социальный протест приобрел религиозную окраску, поскольку во главе движения (тоже как всегда) оказались фанатичные исламские богословы и священнослужители. Во всех трудностях кокандского населения были объявлены виновными русские, которые подчинили своей воле Худояра и ради выгоды которых он якобы и творил свои беззакония. Такого рода версии всегда доходчивы и с легкостью поднимают «ярость масс». Исламские авторитеты звали правоверных на священную войну против гяуров.

Предвидя неизбежность нового вооруженного столкновения в Средней Азии, Михаил Дмитриевич Скобелев начал хлопоты о переводе его в Туркестанский военный округ. При этом он был настолько уверен в успехе, что уверял знакомых, что будет назначен начальником экспедиции, о которой ничего еще не было известно. Кауфман согласился на приезд Скобелева, удалось преодолеть возражения других влиятельных лиц.

Покинув Петербург, чета Скобелевых с комфортом доехала до Нижнего Новгорода, где предстояло пересаживаться на пароход, и тут супруга Мария Николаевна попросила сделать остановку для отдыха. Михаил Дмитриевич требовал отправляться в путь вниз по Волге незамедлительно. Вышла семейная ссора, в которой Скобелев не стал уступать (менее одержимый человек обязательно бы уступил), бросил молодую жену в Нижнем, а сам уплыл на пароходе. Жена же его вернулась в Петербург.

Начался «третий Туркестан» М.Д. Скобелева, о котором он попытался рассказать в неоконченной автобиографии. Вот что он пишет: «В мае 1875 г. я прибыл в Ташкент, в распоряжение генерал-адъютанта Кауфмана, в чине полковника и флигель-адъютанта. Возвращение в Туркестанский край после неприятностей в 70-м году, вынудивших меня два раза драться на дуэли, не могло быть названо ни легким, ни приятным. Боевое братство под стенами Хивы войск трех округов, можно предполагать, должно было ослабить присущую Туркестанскому военному округу зависть и вражду ко всему прибывающему в край, в особенности в таком положении, в каком я был, но на деле все оставалось по-старому…»[239]

К моменту появления Скобелева в Туркестане (в ташкентском обществе шутили: появилась комета, предвещающая войну) антиханские выступления еще не превратились в угрозу для российских владений в Средней Азии, так что о карательной экспедиции пока разговора не было, и Скобелев затосковал. «Лично я, – сообщает он в автобиографии, – томимый жаждой деятельности, отчаиваясь на скорое начало военных действий, решился предложить генерал-губернатору двинуться в Кашгар, через все ханство Кокандское и представить ему военно-стратегическое описание Ферганы и Кашгара. Генерал-губернатор сначала колебался, но, как часто бывает, неожиданный случай помог нам: на Чаткале, в верховьях реки Ангрена, на самой границе русско-кокандских владений, поднял знамя бунта против хана родной его племянник Абдулкерим-бек. Разбитый ханскими войсками, Абдулкерим бежал в русские пределы, где и был схвачен. Генерал-губернатор, стремясь к сохранению мирных отношений, которые настоятельно требовались от Петербурга, решился выдать Абдулкерим-бека Худояр-хану и воспользоваться этим случаем, чтобы вновь посоветовать хану изменить свое отношение к народу, а также доставить нам возможность изучить ханство Кокандское и доступы в Кашгар через Алайский Тянь-Шань. Посланником к Якуб-хану (кашгарскому. – Е. Г.) был назначен я, а посланником к Худояр-хану – покойный статский советник Вейнберг. Генерал-губернатор снабдил нас письмами и богатыми подарками на сумму более 20 000 рублей; посольство до Коканда должно было следовать вместе. Простившись с генерал-губернатором, мы двинулись в путь 10 июля 1875 г., оставив Ташкент во всем блеске его беззаботной, даже роскошной полуазиатской-полуевропейской жизни; войска округа стояли в лагере по садам, состоялось распоряжение о предстоящем отпуске бессрочно отпускных, которых, помнится, в этом году впервые хотели отправить не пешком, а на верблюдах. Словом, ничто не предвещало близость грозы.

В Ходженте присоединился к нашей миссии Абдулкерим-бек и при нем конвой в 22 сибирских казака, и мы торжественно двинулись, везде встречаемые властями и провожаемые с большим почетом.

Абдулкерима везли в арбе, и бедный мальчик грустно смотрел кругом, убежденный, что дядя немедленно прикажет его зарезать. То обстоятельство, что у Вейнберга в кармане было письмо, в котором генерал-губернатор именем Государя требовал помилования Абдулкерима, было ему неизвестно. Въехали в Коканд мы вечером и остановились в доме мирзы Хакима — парваначи (кокандский посол в Ташкенте, сочувствовал русским. – Е. Г.), который встретил нас крайне радушно и гостеприимно. Правда, кормили сальным азиатским пловом и изюмом, но в шампанском недостатка не было.

Город Коканд произвел на меня волшебное впечатление: дворцы, сады, мечети, богатейший базар, – все это ставит Коканд в ряду лучших азиатских городов. Коканд не уступает Самарканду. Разумеется, аудиенция у хана не могла состояться очень скоро, тому препятствовал азиатский этикет. Принимал он нас, кажется, 17-го числа, окруженный двором более чем в 5000 человек. Все окружающее хана представляло вид азиатской пышности, и только сам повелитель встретил нас скромно, сидя в уголку одной из великолепных арабских зал дворца. Хан сидел даже не на ковре, а на старой истрепанной кошме, одет он был в зеленый халат, на голове громадная белая чалма. Когда мы вошли, Худояр играл четками и, не спуская глаз с Корана, шептал молитву. Как было установлено, мы с Вейнбергом сели, не ожидая приглашения хана, что, видимо, было ему неприятно, засим Вейнберг, передав хану письмо генерал-губернатора, объяснил ему, что мы привели на двор Абдулкерима-бека и что отныне его племянник находится в его руках. Хан молча кивнул головой и приказал ввести Абдулкерим-бека; бледный как смерть, вошел юноша и, не доходя до хана саженей пятнадцать, повалился в ноги и громко стал кричать: «Девлет зарет бу сын!» («О великий государь!»). Хан несколько минут равнодушно на него смотрел и совершенно спокойно при нас отдал приказание отвести его к палачам и казнить на дворе. Этого только и дожидался Вейнберг; спокойно попросил он обождать хана с исполнением приказания, пока не прочтет второе письмо генерал-губернатора. Хан молча прочел письмо, изменился в лице, но тут же с редким самообладанием сказал нам, что просьба его друга для него закон, и приказал отпустить Абдулкерима на все четыре стороны. Во время движения от Ходжента к Коканду мы очень полюбили Абдулкерим-бека, а потому, во избежание случайностей, предложили ему оставаться при посольстве.[240] 17 июля в Коканде все казалось спокойным. Правда, наш домохозяин мирза Хаким казался особенно задумчивым, но, по азиатскому обычаю, он ни слова не проронил при нас о событиях дня.

Вечером 19 июля мирза Хаким наконец решился нам сообщить, что вся восточная часть ханства восстала против правительства, насильно завладела наследником престола, бывшим тогда андижанским беком; что сборищем восставших командует ближайший любимец хана Худояра, Абдуррахман-автобачи[241], что бек маргиланский и некоторые другие объявили себя также против хана и что в данную минуту около 30 тысяч инсургентов с артиллерией находятся в двух переходах от столицы. «Хану всей правды сказать никто не смеет, – заметил при этом парваначи, – но события идут так быстро, что развязки надо ожидать очень скоро»..

Все продолжавшиеся более и более тревожные слухи из города и с базара заставили меня. предложить начальнику миссии поехать на базар и посмотреть, что там делается.

Г. Вейнберг согласился.

Какую перемену нашел я в городе! На всех улицах густые массы, очевидно пришлого вооруженного пешего и конного народа; все указывало на близость кровопролития. Толпы дервишей и мулл виднелись на всех перекрестках людных улиц; все они при виде гяуров (я ехал с казаком) отплевывались и, бренча четками, громко напевали, обращаясь к толпе, стихи из Корана. Все кофейни были переполнены, и массы пьяных от курения опиума и хашиша шатались по улицам. Я заехал в оружейный ряд большого базара, но тут пробраться я не мог, так как толпа была сплошная и, как мне показалось, еще более возбужденная; в лавках недоставало рук точить оружие. В эти дни оружейники, как говорили, очень нажились.

Вернувшись домой, я доложил начальнику миссии обо всем, что видел; со своей стороны он узнал, что вертящиеся дервиши в одной из главных мечетей уговаривали народ сделать угодное Богу и избежать бедствия избиением русских, находившихся в Коканде. Возможность подобного исхода подтверждалась еще: а) прибытием к нам, с просьбой о защите, всех русских купцов и поверенных купцов; б) бегством со двора ханского конвоя; в) народными массами, со всех сторон окружившими наш дворец; даже ночью с 20 на 21 июля напролет слышны были дикие голоса, напевающие стихи из Корана об избиении неверных. Колебаться было более нельзя, решено было привести несколько комнат в оборонительное положение И, если придется, возможно дорого продать свою жизнь. Большим утешением служила уверенность, что наши войска, мстя за нас, камня на камне не оставят в Коканде»[242].

Рукопись обрывается на самом интересном месте. (Цитата получилась длинная, но ведь это – рассказ самого Скобелева; не служебная записка или официальный отчет, а свободный рассказ для заинтересованного читателя.) Русское посольство оказалось в том отчаянном положении, в каком много раз оказывались европейские посольства, направленные ко дворам афро-азиатских владетелей. Как правило, европейцы погибали. Посольство Вейн берга – Скобелева не погибло.

Положение в Коканде становилось серьезнее с каждым часом. Вооруженное восстание, охватившее Ош и Маргилан, быстро распространялось в сторону столицы ханства. Ханская армия и ханская гвардия покинули Худояра; в ханской цитадели осталось около 500 человек конвоя. Пятитысячная армия при 72 орудиях находилась в городе, но уже не подчинялась приказам хана и его военачальников, ожидая прихода восставших.

Худояр растерялся, плакал и не выходил из дворца, куда тоже проникла измена. Придворные-изменники пытались выманить хана из его покоев, зазывая в гарем, где якобы без него страдают его жены. Планировалось зарезать Худояра именно там. Хан не поддался на уговоры и тем спасся. Руководители мятежа хотели сделать дело тихо, то есть убить хана и забрать его казну, не делясь с «рядовыми революционерами».

Скобелев в это время оставался верен себе: ездил по городу с несколькими казаками и успел набросать кроки города – он еще собирался сюда вернуться. Русские послы приняли решение уходить из Коканда и взять с собой совсем раскисшего Худояра. По совету хитрого мирзы Хакима хан раздал немало денег солдатам, остававшимся в цитадели. Кроме того, все тот же Хаким распустил слух, что хан собирается взять свою армию и двинуться в Маргилан, чтобы наказать мятежников. Начальникам войск, находившихся в городе, было объявлено повеление хана выходить на Маргиланскую дорогу и там дожидаться своего повелителя. При этом Хаким многозначительно подмигивал: «Вы ведь меня понимаете?!» Ханские «генералы» поняли, что там будет легче ограбить их владыку.

Рано утром 22 июля русское посольство направилось к ханскому дворцу. Ехали сквозь враждебно гудящую толпу. Казаки держали винтовки наперевес; близ дворца кто-то ударил палкой лошадь Скобелева, и та от неожиданной боли скакнула в сторону и чуть не сбросила всадника. Скобелев вспылил, но вовремя сдержался и остановил казаков, готовых стрелять в толпу.

Из цитадели выступила походная колонна. Впереди шли щедро одаренные накануне конвойцы – они били в барабаны и дудели в длинные медные трубы, издававшие утробные звуки. За конвоем двинулись хан на 80 арбах, в которых находились 70 жен и наложниц и казна, а затем посольство.

По узким городским улочкам прошли благополучно, однако в нескольких верстах от города беглецов ожидал сюрприз: вся ханская рать, высланная на Маргиланскую дорогу, дожидалась Худояра на развилке Ходжентской и Маргиланской дорог – обмануть «генералов» не удалось. Представить чувства трусливого правителя не составляет труда, не лучше себя чувствовали и русские. Нестройными рядами кокандское воинство двинулось за своим главнокомандующим по Ходжентской дороге. Очень скоро сарбазы и их начальники все поняли: начался грабеж ханского и посольского имущества. Скобелев хотел ответить залпами, но Хаким уговорил его не горячиться. Он якобы сказал: «Бросим эти арбы, полковник! Пускай грабят; если милость Божья будет, наживем втрое больше этого добра… Свою голову уносить надо..»[243]

Отступали медленно, отстреливаясь. Выручала большая дальнобойность русских винтовок и меткость стрелков. Да и сарбазы, награбившие много ханского добра, не очень наседали, видимо, догадывались, что русских трогать опасно. Мирза Хаким объяснил им ситуацию очень доходчиво: «Что вы делаете, дураки? Разве можно стрелять в русских? Если вы нам сделаете вред, то придут русские войска и вы не узнаете места, где был Коканд…»[244]В те поры это не было преувеличением.

Возле крепости Махрам посольство и хана встретил высланный навстречу русский отряд. Хан потерял несколько своих людей и половину казны, среди русских убитых не было. Хоть и наполовину обедневший, но спасший своих жен, наложниц и себя, а потому счастливый, хан Худояр просил о покровительстве России. В письме к Кауфману хан очень точно оценил случившееся: «Дорогие мои гости г. Вейнберг и полк. Скобелев. выехали вместе со мной и, несмотря на несколько раз повторявшиеся преследования бунтовщиков и перестрелку, не отставали от меня. На подобный поступок способны лишь русские. Когда мои собственные приближенные изменили и бежали, они стойко следовали за мной, и, не будь их, может быть, я не добрался бы до русской границы»[245].

И хотя спасенный хан никому не был нужен, тем не менее действия Скобелева были оценены, как они того заслуживали: по представлению Кауфмана он был награжден «за геройское, достойное русского имени поведение» золотой саблей с надписью «За храбрость».

Уже через несколько дней после возвращения посольства в Ташкент пришло известие о вторжении кокандских повстанцев в пределы Туркестанского края. Руководители восстания ставили целью восстановить Кокандское ханство в его прежних границах, то есть отбить у русских Ташкент и другие бывшие ранее кокандскими города. Это уже была прямая угроза русской власти.

Вторжение участников газавата (главным образом это были кипчаки и киргизы-кочевники) началось 5 августа. «5 и 6 августа, – пишет историк М.А. Терентьев, – несколько сильных партий кокандцев спустились с гор и наводнили ближайшие волости Кураминского уезда. Множество мелких партий, в общем, однако, до 10 000 человек, разбрелись по селениям долины р. Ангрена, чтобы поднять полукочевых киргизов, известных под именем Курамы, и прервать почтовые сообщения Ходжента с Ташкентом и Самаркандом»[246].

Судя по всему, у руководителей газавата имелся продуманный план: расчленить и отрезать Туркестанский край с его ограниченными военными силами от России, нарушив не только почтовое сообщение, но и телеграфную связь. Нападения на почтовые станции были синхронизированы. 6–8 августа произошло несколько налетов на станции. Там были захвачены и зарезаны несколько русских офицеров и военных чиновников, которые, как они уже давно привыкли, путешествовали по почтовым трактам без охраны. К 1875 г. движение по туркестанским дорогам стало настолько безопасным, что родители даже брали с собой детей. 8 августа военный врач Петров ехал со своей шестилетней дочерью в Ходжент; повстанцы убили его на глазах у ребенка[247].

Днем раньше станционный смотритель, бывший солдат стрелкового батальона Степан Яковлев (из крестьян Псковской губернии) около суток защищал в одиночку свою станцию, укрепленную как маленький форт. Прежде чем погибнуть, он сразил из двух гладкоствольных ружей и винтовки несколько десятков нападавших. В 1877 г. на месте его гибели была положена памятная плита: «Бессрочно отпускной 3-го Туркестанского стрелкового батальона стрелок Степан Яковлев. Убит шайкой кокандцев, защищая Мурза-Рабатскую почтовую станцию 6 августа 1875 года. Доблестному туркестанскому воину на память, пожертвованиями проезжающих. 1877».

Так началась Кокандская война, продлившаяся полгода. Из городов Русского Туркестана первым подвергся нападению Ходжент. Гарнизон его был малочислен, а потому оружие выдали всем гражданским лицам мужского пола; но отбиваться долго им не пришлось – подошло подкрепление. Готовился к осаде и Ташкент, вернее, его русская часть. Оружие получили все канцеляристы, все отставники, готовившиеся к отправке по домам, но до Ташкента борцы за веру не дошли.

М.Д. Скобелев не ошибался, когда в Петербурге уверял друзей, что будет командовать кавалерией в походе против кокандцев. Так и случилось: ему были подчинены 8 казачьих сотен, сведенных по две в 4 дивизиона. Отрядом вторжения в составе 16 рот пехоты, 20 орудий, 8 ракетных станков и 8 казачьих сотен командовал сам генерал-губернатор. Сравнительно с 50 или 60 тысячами повстанцев русские силы были весьма малочисленны.

Первую, и самую значительную, в этой войне победу русские войска одержали 22 августа: стремительным штурмом (с фланговыми обходами) была взята кокандская крепость Махрам. Скобелевские казаки на протяжении 10 верст преследовали бежавших из крепости ее недавних защитников и рубили без пощады, как требовала традиция туркестанских походов. В качестве трофеев было взято 39 орудий, 1500 ружей, склады пороха, свинца, большие запасы продовольствия, 224 лошади. В этом деле с русской стороны погибло шесть человек, в том числе подполковник Уральского казачьего войска, автор многочисленных статей о Туркестанском крае Александр Павлович Хорошихин. Он оторвался от своих казаков и был изрублен неприятелем[248]. М.Д. Скобелев получил сабельное ранение ноги. Потери кокандцев точно неизвестны, больше всего – более тысячи человек – погибло от казачьих шашек. «Словом, погром вышел жестокий в возмездие за дерзкое нарушение нашей границы, за вторжение в наши пределы и беспокойство наших подданных»[249]. Так сказано в официальном отчете.

Традиционно по-марксистски объясняет разгром повстанцев в Махраме советский ученый Н.А. Халфин: «Исход сражения был определен нежеланием кокандских народных масс проливать свою кровь за чуждые им цели восстания, выдвинутые клерикально-феодальной верхушкой»[250]. Во-первых, крови эти массы пролили изрядно, а во-вторых, если бы цели были им чужды, они не собрались бы в таком количестве и не двинулись бы в русские пределы. Цели были весьма привлекательные: уничтожение захватчиков-иноверцев, восстановление родного ханства в прежних границах, возможность обогатиться за счет тех же гяуров. Были массовые фанатизм и экзальтированность, стремление к наживе, но не было адекватной организации, выучки, вооружения.

Поражение в Махраме на большую часть кокандцев подействовало отрезвляюще: борцы за веру стали возвращаться в родные кишлаки и города; делегации от торгового сословия с дарами зачастили в ставку командующего экспедиционными силами; срочно вернули захваченных на почтовых станциях русских людей, в том числе несколько женщин с детьми. Среди детей – бывших пленников была и шестилетняя дочь доктора Петрова.

Прибыли гонцы и от кокандского хана Насреддина, сына Худояра, которого возвели на престол Абдуррахман-автобачи и Пулат-хан, истинные лидеры газавата. Молодой хан просил извинения и выражал покорность.

После нескольких дней вынужденной стоянки – ждали обоза – войска двинулись к Коканду. Несмотря на выраженную Насреддином покорность, можно было ожидать сопротивления, и тут оказались бесценными разведывательные сведения, собранные Скобелевым. Командующему войсками теперь были досконально известны все детали оборонительных сооружений столицы ханства.

В то время, когда Кауфман двигался со своим отрядом к Коканду, он уже имел принципиальное согласие Императора на занятие всего ханства. В дневнике Д.А. Милютина имеется запись, датированная 18 августа 1875 г. На пути из Петербурга в Москву во время остановки в Клину в Царский поезд, где находился и военный министр, поступила телеграмма от К.П. Кауфмана об отражении кокандского вторжения и о необходимости оккупации всего ханства, для чего он просил прислать воинские подкрепления. Милютин был озадачен:

«Дело довольно серьезное, – новое усложнение в нашей азиатской политике, новые против нас крики в Англии!

Государь принял это известие совершенно равнодушно как последствие, которого он ожидал, и не колеблясь разрешил готовить войска для отправления в Туркестанский край. Таким образом, в пять минут, без всяких рассуждений решился вопрос о присоединении к империи новой области – ханства Кокандского»[251].

Между тем от Милютина поступило сообщение, что дополнительные части смогут прибыть только в новом, 1876 г. Предстояло обойтись своими силами. К счастью, сам город Коканд не оказал сопротивления. Выяснилось, что власть хана не распространяется дальше городских стен, за которыми повстанцы, хоть и в меньшем числе, не собирались складывать оружие.

И снова ключевой фигурой экспедиции становится полковник Скобелев. Он гоняется за вдохновителем газавата Абдуррахманом, занимает без боя город Ош, налагает на его жителей контрибуцию: 6600 снопов клевера, 4700 лепешек, 60 батманов ячменя, 3 быка, 114 лошадей. Все это он получает. Но зачинщик мятежа уходит от погони. Восстание как будто затухает, и Кауфман считает возможным заключить с ханом Насреддином мирный договор: северная часть ханства по правому берегу реки Нарын с центром в Намангане отходит к России под названием Наманганского отдела; кокандский правитель ставится в зависимое положение от генерал-губернатора подобно владетелям Бухары и Хивы. Начальником Наманганского отдела назначен произведенный в начале октября 1875 г. в звание генерал-майора и включенный в Свиту Его Величества Михаил Дмитриевич Скобелев.

Не успели русские войска уйти за Сырдарью, как мятеж вспыхнул вновь. Основной силой движения были не оседлые узбеки и таджики, а полукочевые кипчаки, племя, родственное давно исчезнувшим половцам. Вожаки остались прежние.

В последние месяцы 1875 г. Скобелеву пришлось метаться из конца в конец Кокандского ханства, где один за другим вспыхивали мятежи; без него не обходилась практически ни одна карательная экспедиция, что позволило историку М.А. Терентьеву назвать его «неизбежный Скобелев». Он участвовал в «наказании» Андижана, Намангана, громил ночью большой лагерь спящих кипчаков. Скобелев и его казаки жалости не ведали, кипчаки, со своей стороны, своим изуверством по отношению к русским пленным возбуждали ответную жестокость казаков. Кауфман был настолько доволен деятельностью своего «выдвиженца», что прислал ему в подарок породистого жеребца. Скобелев отвечал благодарственным письмом: «Пока я буду настолько счастлив, что Вы будете высказывать мне, Вашему ученику, то, что думаете, я буду силен духом и буду надеяться оправдать Ваше высокое ко мне доверие»[252].

После вторичного занятия Андижана и разгрома мятежных кипчаков их вожак Абдуррахман-автобачи сдался Скобелеву, который гарантировал неприкосновенность ему и его семье. Находившийся в начале 1876 г. в Петербурге К.П. Кауфман откликнулся на это событие телеграммой: «По докладу Государю Императору дела Ассаке и сдаче афтобачи Его Величество изволил остаться очень доволен. Передайте большое спасибо генералу Скобелеву и славному отряду… Абдуррахмана-афтобачи с семейством и с движимым имуществом отправить, когда возможно, Ташкента Россию, где по воле Государя будет жить спокойно»[253].

Кокандская война приближалась к завершению. Русской администрации Туркестана было ясно, что не только Насреддин-хан, который прятался за русские штыки, но и любой другой член ханской фамилии не сможет удержать в подчинении своих склонных к мятежу кочевых и полукочевых подданных. Прежде чем приехать в Петербург, Кауфман направил военному министру с курьером «Записку о средствах и действиях против Коканда в 1876 г.», в которой высказывался вполне определенно: «Настоящее ненормальное хаотическое состояние в Кокандском ханстве, несомненно, отражается на всем экономическом быте и строе Русского Туркестана. Непрекращение с нашей стороны такого состояния в Кокандском ханстве, подрывая наш престиж в Средней Азии, дискредитирует веру всего здешнего населения в нашу силу»[254]. Предложение ликвидировать Кокандское ханство как независимое государство было принято Царем очень быстро (он давно на это решился), о чем Кауфман известил замещавшего его в должности генерал-губернатора генерала Г.А. Колпаковского. Занять ханство и установить в нем российскую власть было приказано Колпаковскому и Скобелеву. Телеграмма заканчивается так: «Бывшее Кокандское ханство переименовать в Ферганскую область. Начальником области – Скобелев. Насреддина пока Ташкент. Кауфман»[255].

Далее произошла история, подобная той, что случилась в конце Хивинского похода 1873 г. Колпаковский телеграфирует Скобелеву о Высочайшем решении 4 февраля и приказывает ему подойти со своим отрядом к Коканду не ранее 19 февраля, то есть хочет приурочить взятие столицы ханства ко дню восшествия на престол Александра II. Иными словами, Колпаковский предлагает порывистому человеку, человеку вечного движения неторопливый триумфальный марш по, в сущности, замиренному (железом и кровью) ханству, с тем чтобы подойти к Коканду одновременно и одновременно же войти в город с двух сторон, а потом поделить лавры. Для любого военачальника это был бы беспроигрышный шанс возвыситься в чине и получить орден высокой степени. Но только не для Скобелева. Если бы он поступил, как предписывал Колпаковский, он не был бы Скобелевым. Неизвестно, кстати, получил ли он телеграмму Колпаковского вовремя.

Скобелев знал нравы российских генералов, считавших, что в Туркестане победы достаются легко, а потому не следует осторожничать и можно пренебречь правилом взаимодействия частей и подразделений. У него не было оснований верить, что Колпаковский войдет в Коканд точно 19 февраля, а не раньше (был опыт Хивы). Кроме того, начальником новообразованной области был назначен именно он – значит, ему и карты в руки.

Как всегда, Михаил Дмитриевич был хорошо информирован: верные люди сразу же оповестили его, что Император дал добро (в одной из дружеских телеграмм была даже фраза: «Миша, не зевай!»); наконец, Кауфман направил ему телеграмму одновременно с той, что пошла в Ташкент Колпаковскому. Оттого Скобелев с небольшими силами постарался в самом начале февраля оказаться недалеко от Коканда – в Намангане. Получив телеграмму из Петербурга, он во весь дух помчался к Коканду. Его конный отряд (две казачьи сотни, две с половиной роты конных стрелков, два орудия и два ракетных станка) прошел за сутки 80 верст и в 11 часов утра 7 февраля находился рядом с Кокандом.

9 февраля Колпаковский получил в Ташкенте от Скобелева депешу:

«Имел честь почтительно доносить Вашему Превосходительству пятого февраля образовании двух отрядов, согласно воле генерала Кауфмана, и движении Коканду. Депешу Вашу четвертого февраля получил седьмого, к сожалению шестнадцати верстах Коканда, когда узнал, что хан выезжает ко мне навстречу. Свидание произошло в кишлаке Акмулла. Бывший хан, пораженный нашим неожиданным появлением, повиновался объявленной ему воле Государя. Вчера доставил Коканда 29 орудий, остальные во власти войск в Коканде.

При движении отряда жителям кишлаков объявлялось о принятии в подданство Великого Государя. Принимали объявление с восторгом.

Окончательное умиротворение ханства произойдет лишь тогда, когда Ваше Превосходительство, высший представитель русской власти в Средней Азии, прибудет в Коканд.

Прибытия Вашего жду с нетерпением, дабы получить указания для введения прочного порядка в Ферганской области…»[256]

Слова «окончательное умиротворение.» и «прибытия Вашего жду» свидетельствуют, что Скобелев-дипломат хотел подсластить горькую пилюлю для Колпаковского, потерявшего свою долю триумфа, и приглашал его к шапочному разбору, чтобы хоть как-то вознаградить за потерю. Сделать однозначный вывод, будто Скобелев ослушался своего прямого начальника, скрыв получение от него распоряжения, нет достаточных оснований, хотя это было в его стиле – он все еще был авантюристом.

Существует другая, весьма правдоподобная версия, рассказанная некими участниками событий. Скобелев гнал своего коня что было силы, и мало кто мог за ним поспеть – он был великолепным наездником. В Коканд вместе с ним прискакали всего сотня казаков, полурота конных стрелков и два ракетных станка – силы совсем малые, учитывая, что в городе находились враждебные русским тысячи вооруженных кипчаков и киргизов. Поэтому на вопрос ханских посланцев, чем они обязаны столь неожиданному появлению начальника Наманганского отдела, генерал ответил, что запросто, по-соседски, заехал в гости к хану. Никаких кокандских пушек он не брал и свой отряд из-за его немногочисленности в город ввести не решился. На другой день, 8 февраля, он получил известие, что основные его силы с артиллерией находятся в 22 верстах от Коканда. Тогда он отправился к хану, и тот устроил ему прием с традиционным сладким угощением. Хан вел со Скобелевым светскую беседу в лучших традициях восточного политеса, и во время этого обмена любезностями ординарцы постоянно приносили своему генералу записочки, которые тот читал и прятал в карман. Это были донесения о расстояниях, оставшихся пройти пехоте и артиллерии. Заинтригованный хозяин не выдержал и, нарушив этикет, поинтересовался, какие сведения сообщают «дорогому гостю» его порученцы? Скобелев отвечал, что ждет прибытия обоза с подарками для хана и об этом его уведомляют гонцы.

Когда же «подарки» прибыли, то есть когда пехота и артиллерия подошли к городским воротам, Скобелев встал и громовым голосом объявил о ликвидации Кокандского ханства. Услышав перевод, хан зарыдал. В это время русские стрелки уже рассыпались по всему городу, заняв командные позиции на крепостных стенах. Вот тогда-то были взяты под контроль 62 орудия и большие запасы пороха[257]. А.Н. Маслов тоже пишет, что Скобелев «прибегнул к хитрости»[258].

Колпаковский рвал и метал, но все же не побрезговал собрать крохи со стола триумфатора: 15 февраля, то есть через неделю после занятия Коканда войсками Скобелева, он прибыл в город и официально объявил волю Императора Всероссийского. Торговый люд и земледельцы искренне приветствовали такое завершение многолетней смуты. И Колпаковский получил возможность связать свое имя с историческим событием: в «Военной энциклопедии» 1913 г. имеется фраза: «В 1876 г. Колпаковский содействовал со своей стороны экспедиции в Коканд, который и был присоединен к Империи»[259]. Все-таки причастен!

Хивинская история повторилась. Скобелев «утащил» Коканд из-под носа не у одного Колпаковского; многие ташкентские воители, в том числе титулованные, «светлости», как называл их Скобелев, пылали благородным гневом, даже высказывали мнение, что подобное преступление должно караться смертью. (Никак иначе! Ведь он лишил их наград, которые можно было получить с легкостью необыкновенной.) Кауфман защитил молодого генерала очень решительно: «Скобелев одновременно с Вами, – писал он Колпаковскому, – получил мою телеграмму и, как знакомый с положением дел в крае, тотчас же поторопился исполнить план сосредоточения войск под Кокандом, предполагая, вероятно, что и Вы не станете терять времени. Я был прав, посылая телеграмму в Ташкент и к Скобелеву: этим я обеспечивал успех дела. Если бы Вы, придя десятью днями позже, встретили сопротивление в Коканде, всем пришлось бы вести осаду, терять людей и проч., и бог знает, чем бы это кончилось, а Скобелев понял, в чем дело, занял Коканд без потери одного человека и сделал хорошо. Ясно, что Вы опоздали, а не он упредил Вас»[260].

Непонятливым было дано разъяснение, что игра велась честно, шансы были равны и им следует пенять только на себя. Отныне в лице умудренного огромным военным и административным опытом генерал-губернатора Михаил Дмитриевич приобрел верного сторонника и заступника. За кокандские, андижанские, наманганские и другие дела 1875–1876 гг. М.Д. Скобелев был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость», знаками орденов Святого Георгия 3-й степени и Святого Владимира 3-й степени с мечами. Желая показать свое особое расположение, Константин Петрович Кауфман обменялся с ним Георгиевскими крестами – был такой неофициальный ритуал.

Чуть больше года Свиты Его Величества генерал-майор М.Д. Скобелев занимал пост военного губернатора Ферганской области, расположенной на территории самой плодородной и густонаселенной долины Средней Азии. За это время ему пришлось стать гражданским администратором, одновременно оставаясь военачальником. Предстояло завершить подчинение кочевых киргизских племен в восточной части бывшего ханства, которых кокандские правители считали своими данниками.

Дело было не только в том, чтобы привести к покорности несколько десятков тысяч кочевников, но и установить удобную и выгодную («научную», по выражению Б. Дизраэли) границу с китайскими владениями, то есть с Восточным Туркестаном[261].

Штурм Геок-Тепе

Державный промысел Петра Великого распространялся, как известно, на все четыре стороны света, и в то самое время, когда Северная война близилась к победоносному концу, по закаспийским степям и пустыням двигался отряд князя Бековича-Черкасского – Царь Петр считал необходимым «стать твердой ногой на восточном берегу Каспийского моря», дабы проложить надежный путь в Индию – «страну чудес». Через восемь лет великого преобразователя не стало, однако пружину государственного механизма Петр закрутил настолько туго, что этот механизм продолжал работать.

В 30—40-х гг. ХУШ в. на Каспийское море одна за другой посылались морские экспедиции для обследования акватории восточного побережья; их результаты рассматривались в коллегиях иностранных и внутренних дел, притом обсуждались не только гидрографические данные, но и вопросы политические. Дело в том, что старшины туркменских племен и родов, кочевавших вдоль восточного берега Каспия, неоднократно обращались к российским властям с просьбой об оказании им покровительства и принятии в российское подданство. Петербург им отказывал и при Елизавете, и при Екатерине II, и при Павле. Только в царствование Императора Александра I в 1803 г. прибывшим в столицу империи депутатам от туркменских родов с полуострова Мангышлак была выдана грамота о принятии этих родов в подданство России, а их полномочным представителям назначено было жалованье. Вслед за тем русские военные инженеры получили приказ подыскать на восточном берегу место для строительства укрепления[262]. Такое место было подыскано на берегу залива Кайдак. В 1834 г. там возвели укрепление Новоалександровское, вскоре, однако, заброшенное; вместо него на западной оконечности полуострова Мангышлак был сооружен форт Александровский.

На протяжении 70 лет ХК в. контакты русских с туркменами были постоянными – мирными и немирными: одни туркменские племена и роды снова и снова просили о российском подданстве, другие грабили русские караваны и суда, уводили русских людей в плен и рабство. Ради пресечения туркменских набегов в 40—60-х гг. вдоль южного берега Каспийского моря стали крейсировать военные корабли. Самыми непримиримыми по отношению к русскому присутствию на восточном берегу Каспия были туркмены-теке, обитатели Ахал-Текинского оазиса – текинцы. В 1870–1873 гг. эти бесстрашные воины нападали на русские суда, караваны, военные отряды и укрепления. Их активность инициировал и стимулировал хан Хивинский.

В 1869 г. полковник Столетов закладывает на берегу Красноводского залива укрепление Красноводск, из которого в 1873 г. отправляется один из отрядов Хивинской экспедиции. В том же году К.П. Кауфман проводит карательный рейд против туркмен-иомудов.

Тот год, надо сказать, стал решающим в выработке отношения российских властей к туркменам, в частности к текинцам. В соответствии с заключенным в 1873 г. англо-русским соглашением область расселения и кочевок туркмен вошла в состав сферы интересов и влияния России, что вскоре было оформлено административным решением: вся территория к югу от низовьев реки Атрек и к востоку до пределов покоренного к тому времени Хивинского ханства была объявлена Закаспийским военным отделом во главе с генерал-майором Ломакиным. Так туркмены превратились в подданных Императора Всероссийского. Часть текинцев склонялась к подчинению, другая не желала смириться с потерей независимости и не собиралась прекращать разбойные набеги на торговые караваны и мирное оседлое население.

До поры до времени российское правительство медлило с принятием решительных мер против вольных туркменских разбойников. «Нельзя ускорить по нашему произволу ход дел на азиатских окраинах, – предписывалось Ломакину из Петербурга, – необходимо дать известное время, чтобы установить наше нравственное влияние. Нет крайней необходимости в том, чтобы тотчас же давать административное устройство сопредельным племенам. Неопределенность нашей границы в Закаспийском крае не должна нас слишком озабочивать»[263].

После крымского поражения в МИДе сложилось убеждение, что Россия на своих внешних рубежах имеет право только реагировать на вызов. В Закаспии вызовом стала в 1876 г. попытка текинцев перейти в подданство Персии, сухопутная граница с которой не была четко определена. В Петербурге и Тифлисе, в чью юрисдикцию входил Закаспийский военный округ, на этот раз были вынуждены «озаботиться». Поверенный в делах России в Тегеране получил предписание предупредить шахское правительство о том, что Россия будет противодействовать этому всеми мерами. Генерал Ломакин в 1877 г. предпринял поход против текинцев, нанес им существенный урон, но в селении Кизыл-Арват, как было приказано, закрепиться не смог и отступил из-за нехватки продовольствия. Естественно, туркмены восприняли уход русских войск как свою победу. Столь же неудачной была экспедиция под командованием того же Ломакина в 1878 г.

Ретирады Ломакина не прибавили славы и авторитета России в глазах не только воинственных текинцев, но и персидского правительства, ставшего не только более настойчивым в своих территориальных притязаниях, но и заметно пренебрежительным в общении с российским посланником И.А. Зиновьевым, весьма, кстати, дельным, профессиональным дипломатом. Неудача ломакинских походов была особенно заметной на фоне успешного продвижения британских войск в Афганистане в конце 1877 – начале 1878 г.

Хорошо разбиравшийся в ситуации на Среднем Востоке и обладавший даром предвидения, Зиновьев предлагает отказаться от стратегии постепенного завоевания Ахал-Текинского оазиса силами малых отрядов и нанести сильный удар в центр Ахал-Теке. Эту смелую идею обсуждает 21 января 1879 г. особое совещание в составе командующего Кавказским военным округом Великого князя Михаила Николаевича, военного министра Д.А. Милютина, исполняющего обязанности министра иностранных дел Н.К. Гирса и соглашается с ней. Решение совещания уже 23 января утверждает Император. Центр оазиса район Геок-Тепе признается будущим театром военных действий.

Для похода были собраны внушительные силы – 7310 человек пехоты, 2900 – кавалерии и 400 – артиллерии при 34 орудиях. Начальником экспедиции был назначен участник Русско-турецкой войны генерал-адъютант И.Д. Лазарев, скончавшийся до начала решительных действий. Его заменил (по старшинству) Ломакин. Ломакин торопился, опасаясь, что вместо него командовать войсками назначат другого генерала, а потому пренебрег необходимой подготовкой; так, не собрали необходимого числа верблюдов, не заготовили достаточно провианта и фуража, не провели детальную разведку – даже не установили, что одна из стен крепости Геок-Тепе, которую предстояло штурмовать, сооружена до половины запланированной высоты. Штурм был организован и проведен неудачно: артиллерия оказалась разбросанной по всему периметру укрепления, отчего не удалось провести полноценную артподготовку; крепость брали в лоб – солдаты пытались залезть на высокую стену, не имея штурмовых лестниц; по непонятной причине в штурме против оборонявшихся, имевших десятикратное превосходство в численности, участвовало всего 3 тысячи человек, то есть 2/3 отряда остались в тылу.

Случилось то, что должно было случиться. Защитники крепости оказались неробкого десятка. Они не только не дрогнули на стенах, но и сделали вылазку, рассчитывая окружить малочисленную группу штурмующих. И тогда в русских рядах началась паника. Раздались крики «Назад!», и это сбило наступательный порыв, славившиеся своей дисциплиной русские солдаты превратились в неуправляемую толпу. Очевидец сообщал: «Говоря правду, наши просто бежали и вследствие паники кинулись прямо на свои же орудия. К стыду нашему, до 175 тел убитых офицеров и нижних чинов (может быть, и часть раненых) было нами оставлено под укреплением и не подобрано»[264]. Дело спасла артиллерия, но немало картечных зарядов, предназначенных текинцам, досталось своим, оказавшимся перед самыми жерлами орудий. Текинцев удалось остановить с немалыми в их рядах потерями, но они имели все основания праздновать победу.

Торжествовали текинцы ночью: жгли костры, дикими голосами кричали, рубили пленных. С трупов русских солдат сняли сало, считая, что оно отлично залечивает раны. Потери русских войск были непривычно велики – 188 убитых и 276 раненых. Кроме того, в руки текинцев попало более 600 дальнобойных и скорострельных винтовок Бердана, то есть почти на полтораста больше, чем убитых и раненых, – значит, не только раненые бросали оружие.

Начатый к вечеру 28 августа штурм закончился к темноте и не мог быть возобновлен. Повторить его на следующий день Ломакин благоразумно не решился, а может быть, его отговорили более осторожные соратники. На следующий день началось отступление. Люди и животные уходили от стен крепости голодные, мучимые жаждой. Казалось, что прекрасными кавказскими войсками командовали не боевые офицеры, а капризные дамы.

Штурм туркменской цитадели в своем рапорте главнокомандующему Кавказской армией Великому князю Михаилу Николаевичу Ломакин назвал «усиленной рекогносцировкой», то есть операцией, не имеющей целью занятие крепости. Он писал: «В 5 часов началось общее наступление: войска смело бросились в штыки и заняли наружные фасы укрепления, но, встречая далее на каждом шагу непреоборимые препятствия, стали терять много людей и поэтому с наступлением вечера были отозваны, ночью неприятель большей частью бежал»[265].

Возникает также вопрос: о каких «непреоборимых препятствиях» идет речь? Ответ на него находим в следующем, более подробном донесении: «Колонна князя Долгорукова встретила ров очень глубокий, так что немногим удалось выбраться из него, а за валом второй ров, наполненный водой. Вследствие этого колонна эта даже не в состоянии была проникнуть далеко в аул, потеряла много людей во рву, куда текинцы сосредоточили самый сильный огонь»[266]. Спрашивается: почему командование экспедицией начало штурм без элементарной подготовки, не разведав подступы к крепости? Ломакин невозмутимо сообщает: «Немногим удалось выбраться». В том же донесении он просит представить к награде князя Долгорукова и еще двух начальников штурмовых колонн – князя Витгенштейна и графа Борха. Не за их ли «сиятельными» спинами Ломакин собирался спрятаться?

Завершается ломакинская докладная бодрым выводом: неприятелю «внушен страх», «сильное нравственное потрясение и чувствительный урон, нанесенный текинцам, полагаю, значительно облегчат нашу задачу»[267].

Получив первую реляцию Ломакина, Великий князь легкомысленно слово в слово повторяет его победную версию в своем донесении Царю, и только через месяц, когда до Тифлиса доходят подробности о деле под Геок-Тепе из посторонних источников, Михаил Николаевич испытывает «сильное нравственное потрясение». Его телеграмма Державному брату от 28 сентября 1879 г. выглядит как крик души: «Обратное движение ахалтекинского отряда я представить не в состоянии!»[268] В таком же смятении пребывали государственные мужи в Петербурге. 21 сентября Д.А. Милютин записал в дневнике: «Неудача наша поднимет дух противника, уронит наш престиж в крае и будет радостью для наших европейских врагов»[269]. Через несколько дней, находясь в том же меланхолическом расположении духа, военный министр сделал следующую запись: «Счастливее нас англичане: все невзгоды для них обращаются в выгоду. Есть известия уже о вступлении английских войск в Кабул»[270]. Правда, если бы Дмитрий Алексеевич располагал в тот момент известием, что вслед за вступлением английской миссии в Кабул там вспыхнуло антианглийское восстание, охватившее всю страну, он бы не завидовал извечным конкурентам.

Как бы там ни было, российское правительство поражение русских войск рассматривало главным образом с позиций соперничества с Англией; в Петербурге не сомневались, что гибкие, энергичные и прекрасно информированные британские политики не станут мешкать и воспользуются военной неудачей России к своей выгоде. В связи с этим в течение осени 1879 – зимы 1880 г. ахал-текинский вопрос обсуждался в Петербурге в особых совещаниях различного состава. Мнения совещавшихся разделились: начальник Главного штаба граф Ф.Л. Гейден и министр финансов С.А. Грейг предлагали оставить попытки завоевать оазис Ахал-Теке, «совсем очистить Закаспийский край» и вместо дорогостоящих военных экспедиций заняться постройкой железной дороги Оренбург – Ташкент. Милютин, Гирс и генерал Н.Н. Обручев, талантливый военный, вскоре ставший начальником Главного штаба, настаивали на продолжении наступательных действий в Закаспии. Их коллективное мнение сводилось к тому, что «всякий шаг назад в Азии был бы гибельным». «Без занятия этой позиции, – говорил Милютин, – Кавказ и Туркестан будут всегда разъединены, ибо остающийся между ними промежуток уже и теперь является театром английских происков, в будущем же может дать доступ английскому влиянию непосредственно к берегам Каспийского моря. Занятие англичанами Кветты и Кандагара, быстрая постройка ими к этому пункту железной дороги от Инда и стремление их быстро водвориться в Герате ясно означают тот кратчайший путь, на котором должно состояться русско-английское столкновение или примирение»[271]. Сторонники повторения Ахал-Текинской экспедиции считали необходимым поспешать с ней, пока англичане прочно увязли в Афганистане. Новая экспедиция к стенам Геок-Тепе была санкционирована Александром II ровно за год до его трагической гибели – 1 марта 1880 г.

Экспедиции нужен был абсолютно надежный военачальник, поскольку вторичного поражения от плохо организованного, плохо вооруженного и плохо обученного среднеазиатского противника Россия не могла себе позволить. Брат Царя – наместник Кавказа предлагал своих людей, заслуженных генералов, однако командующего второй экспедицией в туркменские степи Царь выбрал сам. Он выбрал М.Д. Скобелева, к которому долго относился настороженно, даже с подозрением, и в которого поверил только после Плевны, Шипки, Шеинова.

Проходит два месяца, и Скобелева вызывают из Минска в Петербург. Император принимает его в Зимнем дворце, на этот раз более чем ласково, берет его под руку, они ходят по просторному кабинету, обсуждают новую экспедицию. Государь озабочен последствиями ломакинского поражения, оттого на этот раз вникает во все детали похода и предупреждает о пагубности недооценки среднеазиатского противника, просит не набирать лишних людей (намек на «сиятельных»?). Скобелев ставит три условия: полная самостоятельность в принятии решений; полевой контроль, то есть контроль силами скобелевских офицеров и чиновников за деятельностью интендантов; недопущение в отряд корреспондентов, которые, по мнению недоброжелателей, неоправданно прославляют его. Император соглашается.

Варианты планов экспедиции разрабатывались в Главном штабе и в штабе Кавказского военного округа – все желали быть причастными, но Скобелев готовил свой план. Он вчитывался в донесения Ломакина, собирал все доступные сведения об АхалТекинском оазисе и его обитателях, изучал английскую карту района – своей не было, планировал расходы, рассчитывал необходимое количество перевозочных средств, предметов снаряжения.

К 1 марта 1880 г. штабы представили согласованный план второй экспедиции к аулу и крепости Геок-Тепе, рассчитанной на два года – до 1 января 1882 г. – с общими затратами около 10 миллионов рублей. Одобрив план, Император повелел: «Не отступать от раз принятого плана; не делать крайне опасного шага назад, который в глазах Европы и Азии был бы выражением нашей слабости, дал бы еще большую смелость нашим противникам и мог бы обойтись России еще несравненно дороже, чем предполагаемая экспедиция. Идти к цели систематично, ничем не рискуя… Начальником экспедиции назначить командира четвертого армейского корпуса генерал-адъютанта Скобелева». В той же Высочайшей резолюции имелось поручение «приступить к подробным исследованиям для устройства постоянной железной дороги» от Красноводского залива к аулу Кизыл-Арват – предполагалось, что это будет исходная база отряда вторжения.

В самом начале мая Скобелев появился на восточном берегу Каспия, началась энергичная подготовка. Командующий решает не полагаться на железную дорогу, строительство которой будет сопряжено с огромными трудностями, – достаточно сказать, что шпалы, рельсы, телеграфные столбы и уголь, наконец, предстояло доставлять морем, с западного берега, – а потому ставка делается, как и в прежние времена, на верблюдов – жертвенных животных, чья гибель в конце или в середине предприятия всегда неминуема. Необходимо достать 20 тысяч вьючных верблюдов, и он обращается за помощью к русским подрядчикам, известным своей предприимчивостью, – верблюдов будут гнать из Хивы, Бухары, казахских степей.

Предстояло брать приступом глинобитное укрепление, сооруженное, однако, под руководством британских инженеров (одним из них был лейтенант Батлер), и Скобелев обращается за советом к российским авторитетам в области фортификации – к полковнику Цезарю Кюи, генералам Э.И. Тотлебену и М.А. Зиновьеву. Он хочет знать в деталях, как лучшим способом вести траншейные и минные работы, пробивать бреши в глинобитных стенах, каким должен быть инженерный парк. В Красноводск фельдкурьеры доставляют чертежи крепостей и схемы осадных работ – Скобелев не доверяет чужому мнению и сам постигает основы военно-инженерного искусства.

Напутствуя, Император сказал: «Не бери лишних людей», и Скобелев отбирает людей, проверенных в деле. В свою команду он приглашает в качестве полевого обер-контролера лично ему известного по Ташкенту действительного статского советника Череванского, превосходного офицера Генерального штаба полковника Н.И. Гродекова и будущего прославленного адмирала, а тогда капитана 2-го ранга С.О. Макарова. Моряку поручалось исследовать мелководный Михайловский залив на предмет устройства грузового причала. Скобелев учитывал ошибку Ломакина, пустившего все свои войска одной походной колонной одним маршрутом по узкой караванной тропе, презрев правило: «Ходи врозь, дерись вместе». Батальоны мешали в походе друг другу, растянулись по всему маршруту и в результате не сумели сойтись в день Х на сборном пункте, отчего дрались врозь. Поэтому люди Скобелева направятся к месту сбора двумя маршрутами: от Михайловского залива, в котором Макаров отыщет судовой ход, и от Чекишляра в самой южной части Каспия.

Особая забота – снаряжение. Предстояло пользоваться соленой водой, потому были заказаны опреснители. Профессиональная любознательность молодого полководца пригодилась и на этот раз. Читая английские газеты с отчетами о войне в Афганистане 1878–1880 гг., он отметил для себя одну из операций англо-индийской армии, в которой решающую роль сыграл солнечный телеграф – гелиограф. С его помощью два отряда британцев сумели синхронизировать свои действия и одержали блестящую победу над афганцами, которые не умели читать сигналы по азбуке Морзе. Гелиограф отличали простота устройства и применения, портативность и отсутствие проводов, которые так легко перерезать. Несколько гелиографов были выписаны из Петербурга и даже из Лондона. В добавление к гелиографу – приспособлению, предназначенному для дневной службы, – были заказаны сигнальные фонари с распылителями скипидара, дававшими огромное яркое пламя, что обеспечивало круглосуточную связь на сравнительно большом расстоянии в условиях безлесной равнины. В Чекишляр и Красноводск были доставлены 3 паровые машины для искусственного приготовления льда, 30 ручных ледоделов, более 2 тысяч водяных фильтров.

Скобелеву очень нравился афоризм лорда Биконсфилда (Дизраэли): «Азию надо бить по загривку и по воображению», он стал его девизом. Сам он выражался еще лаконичнее: «Удивить – значит победить», то есть поразить воображение азиатского противника достижениями европейской техники, а для этого годилось все: и гелиограф, и электрические фонари Яблочкова, но главным образом артиллерия, к которой обитатели тех мест относились с особым почтением. По опыту зная, какое огромное преимущество дает артиллерия малочисленным русским войскам в Средней Азии, он поставил целью, чтобы на каждую тысячу его солдат приходилось 10–12 орудий. Ему это удалось. Требовал артиллерию он очень настойчиво и не гнушался даже пушками устаревших образцов, давно снятыми с вооружения. Взял даже мортирки ХУШ в. Кроме того, запасся 32 ракетными станками и многоствольными картечницами, предшественницами пулемета. Хорошо разбираясь в современных ему средствах ведения боевых действий, Скобелев требовал предоставить ему морские пироксилиновые пакеты, которые своим треском могли бы вызвать панику и рвать войлочные кибитки, требовал зажигательные гранаты со смесью бензина с керосином, только-только испытанные в Свеаборге и признанные непригодными. В бензиновых гранатах ему отказали.

Снабжение войск провиантом и обмундированием было предусмотрено по высшему разряду. Пароходы везли и везли самые разнообразные грузы. Каждый солдат имел по две пары сапог, три пары холщовых и одну пару суконных портянок, на зиму заготовлено было еще 17 тысяч пар сапог; кроме того, на непредвиденный случай в Красноводске и Чекишляре было припасено 10 процентов необходимого обмундирования и обуви. Поскольку экспедиция была рассчитана на два года, заготовили зимние вещи – 25 тысяч полушубков, 10 тысяч вязаных фуфаек, теплые сапоги, рукавицы из верблюжьей шерсти, теплые кибитки, печи, в том числе печи на нефти. Массу хороших вещей и продуктов, например теплые набрюшники, байковые одеяла, разнообразные консервы, лимоны, сгущенное молоко, портвейн и коньяк, доставили представители Красного Креста. Пожалуй, никогда еще русские войска не снабжались так роскошно. Учитывались, во-первых, негативный опыт недавней Русско-турецкой кампании и, во-вторых, особое положение временнокомандующего Закаспийским отделом генерал-адъютанта М.Д. Скобелева, который имел право докладывать через головы всех промежуточных начальников не только военному министру, но и самому Государю.

Скобелев стремился обеспечить в максимальной степени боеспособность своих войск, зная, что это качество зависит от многих причин, в том числе от настроения солдат в период между боями. В Закаспийском крае, в условиях скучной пустыни, солдатская служба была тяжелой, однообразной. Представление о жизни военных дает офицерское письмо того времени: «Пытка ужасная, жизнь непонятная, тоска, скука, апатия заедают человека своею мертвенной монотонностью и однообразием, словно вся ваша жизнь отрезана навсегда от остального мира, – особенно когда видишь пароходы на открытом рейде проходящими мимо, что бывает осенью и зимой, когда пароходы не могут приставать к берегу. Тогда, кажется, и жизнь, и мысль, и все далекое родное и все заветное уносится с этими пароходами в неведомую даль, в чужие края, чтоб еще больше истиранить ваше нудное и заболевшее терпение. А там между тем ясными точками на горизонте носится на своих аргамаках неприятель, быстро и неожиданно нападает на наши транспорты и караваны и безнаказанно исчезает в своих степях, так как мы не всегда имеем возможность его преследовать с успехом»[272].

Скобелеву, несколько лет прослужившему в Туркестане, все это было хорошо известно, и оттого помимо забот о провианте, фураже, снарядах и минах он озабочен и душевным здоровьем подчиненных. Очень характерны для него замечания на полях доклада санитарного врача:

«По опыту минувшей войны знаю все разрушающее действие на войско продолжительных сидений на одном месте. Война не война, мир не мир. В таком положении одно: неустанная сердечная заботливость непосредственного ближайшего начальства. Солдата нужно бодрить, веселить и не киснуть с ним вместе. Прошу сделать распоряжение теперь же, в счет экстраординарной суммы, выписать скорее игры для солдат по числу укреплений на обеих коммуникационных линиях и в оазисе. Полезными играми я признаю игру в мяч, причем необходимы мячи различных размеров, прочные и красивые. Кегли можно устроить почти везде на месте, и надо выписать лишь несколько деревянных или костяных шаров. У нас солдат молодой. Начальники частей, которые почти вдвое старше массы солдат, не должны этого забывать. Там, где по числу гарнизона это возможно, предписать устроить солдатский театр, для чего можно выписать несколько либретто из балаганных репертуаров.

Вопрос о публичных женщинах является очень важным. Необходимо иметь прачек и вообще практиканток в тыловых укреплениях для солдат. А для этого нужно их достаточное количество. Буду ожидать доклада начальника штаба»[273].

Получив предписание командующего, начальник Атрекской (от пристани Чекишляр по реке Атрек до Кизыл-Арвата) линии укреплений полковник А.Ф. Арцишевский обратился к подрядчикам, которые взялись навербовать «практиканток». По его отчету на это мероприятие им было истрачено 3 тысячи рублей. Сколько «практиканток» приехало в осваиваемый край, неизвестно, но, судя по затраченной сумме, немного.

Авторы, писавшие об Ахал-Текинской экспедиции, единодушно восхваляли скобелевскую заботу о войсках, но стыдливо умалчивали о его распоряжении касательно «практиканток», хотя оно характеризует его как человека трезво мыслящего, свободного от ханжества.

До появления в Закаспийском крае прачек, «практиканток» и солдатского театра с балаганным репертуаром было еще далеко, однако войска заметно взбодрились при известии о назначении Скобелева командующим экспедицией – к тому времени он уже был народным героем – и еще более в связи с его прибытием. В солдатской среде появилась тема для обсуждений, а слухи о его активности разносились по гарнизонам очень быстро. Особенно грели солдатские души рассказы о том, как он взял в оборот «вампирное ведомство» – ненавистное интендантство.

Воспитательная способность полковника Арцишевского была весьма своеобразна. Так, например, одного торговца, фабриковавшего тухлую сельтерскую воду, от которой у потреблявших ее переболели животы, он заставил выпить чуть ли не весь остаток сфабрикованной им эссенции. Рассказывали, что злополучный фабрикант, кое-как оправившись от продолжительной рвоты и рези в желудке после обильного питья своего произведения, долго еще бредил ненавистной ему сельтерской водой. Другой восточный человек, пойманный в какой-то мошеннической проделке, упорно не признавался в ней. Как средство дознания были пущены в ход хинные порошки. При сильной жаре и соленой воде для питья средство это оказалось весьма радикальным, так как провинившийся раскаялся на втором же порошке. «В некоторых особых случаях производство дознания у полковника облекалось в более страшную форму. Так, какой-то армянин, пойманный, кажется, в воровстве муки или чего-то другого из интендантского склада, настойчиво отпирался, не называя сообщников, но когда его вывели за лагерь к свежевыкопанной могиле, у которой красовались несколько казаков с нагайками в руках, то признание последовало незамедлительно»[274].

По мере увеличения поставок с западного берега моря усиливался накал войны с расхитителями казенного добра. Недобросовестные интенданты были отправлены под суд, а затем и дальше – на каторгу, что вселило страх Божий в сердца остальных; мошенников из числа армянских и азербайджанских купцов вразумлял домашними средствами полковник Арцишевский, добиваясь неплохих результатов, но против туркмен-верблюдовожатых ни тот ни другой способы не годились. После поражения Ломакина под Геок-Тепе «обаяние» России, то есть ее авторитет или престиж, резко пошло на убыль, что со стопроцентной уверенностью предсказывал Скобелев. Падение российского престижа стало заметно по поведению туркмен-верблюдовожатых, ставших слишком дерзкими. Они стали беззастенчиво грабить русские грузы, перевозимые их верблюдами, разворовывали до половины содержимого вьюков. Пользуясь малочисленностью и невнимательностью русских караульных, вожаки верблюдов крали из ящиков патроны и артиллерийские заряды, а пустые ящики набивали песком. Добычу зарывали в песок, чтобы потом сбыть. После нескольких поимок ночных грабителей Скобелев обратился к старшинам туркменского племени иомудов с прокламацией, в которой оповещал всех иомудов, что порча телеграфной линии и кража патронов «не будет наказываться иначе как смертью». Скобелев слов на ветер не бросал.

Ряды контролеров по должности командующий экспедицией пополнил большим числом строевых офицеров, которые отлично понимали, что от их усердия будет зависеть успех операции, в которой предстояло участвовать им самим. «Загородив таким образом соблазнительные кули и мешки цепью из офицеров и контролеров от лакомых крыс, – пишет М.А. Терентьев, – Скобелев добился, наконец, некоторой скидки со стороны воров. Крали они уже не так ожесточенно…»[275]

План подготовки экспедиции против текинцев предусматривал подстраховочный вариант – создание продовольственных и фуражных запасов на персидской территории. Российский посланник Зиновьев получил на это разрешение шаха, о чем известил Скобелева. Молодой командующий не доверял подрядчикам и потому поручил это чисто хозяйственное мероприятие своему начальнику штаба полковнику Н.И. Гродекову, хорошо знакомому с Персией. Гродеков подобрал команду в составе 4 офицеров, 3 переводчиков и 14 нижних чинов, о чем и было сообщено Зиновьеву по телеграфу. Посланник согласился принять военных, при этом добавил: «Но нахожу полезным, чтобы они были командированы в качестве коммерческих агентов». Телеграфист переврал эту фразу: вместо «но» поставил «не», получилось «не нахожу полезным», и т. д. Миссия прибыла в Персию в военной форме, что вызвало возмущение местных властей. Шах потребовал от Зиновьева объяснения, а британский посол Томпсон заявил, что немедленно пошлет по городам Персии своих офицеров. Скандал удалось замять, и далее Гродеков и его люди занимались своим делом в штатском платье.

Гродеков оказался превосходным подрядчиком. Он интриговал, подкупал местных начальников, устраивал для них богатые обеды с обильной выпивкой, противодействовал английским агентам, которые пытались вызвать народное возмущение, направленное против русских, наконец, сумел богатыми подарками местным правителям нейтрализовать армянских купцов, решивших скупить весь хлеб в Хорасане и затем продать хлеб ему же по высокой цене. Стараниями Гродекова местные власти изгнали армянских скупщиков из города. В конце концов миссия из переодетых офицеров заготовила за два месяца немалые запасы ячменя, муки, соли, масла, риса и гороха в пяти складах. Труд Гродекова М.Д. Скобелев назвал «нечеловеческим», а саму заготовительную операцию – «блестящей»: русские войска получили огромный продовольственный резерв. Ко всему прочему деятельность Гродекова дала казне экономию в полмиллиона рублей – так умело он научился торговаться с искушенными восточными купцами.

По мере накопления экспедиционных грузов у причалов Чикишляра и Михайловского залива их отправляли на склады в аул Бами, отстоявший от Геок-Тепе на 112 верст, то есть к исходным позициям наступления. К началу ноября 1880 г. в Бами было сосредоточено до 106 тысяч пудов провианта, 20 тысяч пудов овса, 2 миллиона патронов, тройной комплект зарядов и снарядов»[276].

Аул Бами, который его жители покинули до прихода русских войск, за одно лето был превращен в хорошо обустроенный военный городок. Солдаты жали поспевшую пшеницу, молотили снопы и мололи зерно на покинутых туркменами водяных мельницах, пекли хлеб, вырыли бассейны, построили баню – обживались основательно, поскольку экспедиция была рассчитана на два года. Только частые набеги текинцев, покушавшихся на казенный скот и другое имущество, не давали войскам расслабиться и забыть о цели их пребывания в оазисе, да и Скобелев требовал проведения регулярных учебных стрельб и других воинских упражнений.

Занимаясь административно-хозяйственными делами, генерал постоянно следил за противником, который тоже не терял времени даром: с помощью нескольких британских инженеров достраивал свое укрепление. Доходили до Скобелева и тревожные слухи о том, будто текинские роды, собравшиеся в Геок-Тепе, перессорились и в любой момент могут покинуть крепость. Если бы такое случилось, все его труды пошли бы прахом, экспедиция потеряла бы смысл: русским пришлось бы долго гоняться по пескам за неуловимыми всадниками; однако желание еще раз посрамить ненавистную Россию взяло верх над здравым смыслом: текинцы остались в Геок-Тепе.

Время для главной операции против текинцев еще не наступило, хотя бы уже потому, что еще не было собрано необходимое число верблюдов. В самом начале подготовки экспедиции Скобелев сформулировал главную формулу успеха: «Верблюды, верблюды и еще раз верблюды», однако к середине года их все еще недоставало – из Оренбурга ждать верблюдов предстояло месяца два; к тому же задержка произошла и с верблюдами, которых нанял в Бухаре самый надежный из подрядчиков Громов: из-за угрозы со стороны большой массы текинских всадников, приготовившихся их отбить, он не решился отправить свой караван к Скобелеву. Если нельзя было начинать главную операцию, то условия вполне созрели для небольшой вспомогательной.

1 июля в 9 часов вечера после молебна командующий выступил из Бами с небольшим отрядом в составе взвода сапер, трех рот пехоты с музыкантской командой («хором музыки»), конно-горного взвода, трех сотен казаков, ракетной сотни при 10 орудиях и 8 ракетных станках, всего же – 344 штыка, 311 шашек и 128 артиллеристов. За отрядом следовал небольшой обоз. Провианта взяли на шесть дней. Цель операции состояла в том, чтобы ближе познакомиться с противником, которого, как признавался сам Скобелев, он совсем не знал.

Через три дня отряд был в 12 верстах от Геок-Тепе и занял небольшое селение с гордым названием Егян-Батыр-Кала, где стал ожидать нападения текинцев. Так и не дождавшись, он двинулся к Геок-Тепе. На подступах к аулу произошла встреча с конными текинцами. В этой стычке Скобелев продемонстрировал не знавшим его солдатам и офицерам свои качества солдатского кумира.

Русский отряд отражал атаку текинцев очень несовершенными в те годы ракетами. «Первая ракета, – по словам очевидца, – не пошла вовсе, засела в станке и шипит, станок упал. окружающие пригнулись. Скобелев был тут же и, дав шпоры лошади, храпевшей и бившейся от страха, заставил ее сделать прыжок и стать над станком. Грянул взрыв, окутавший Скобелева дымом. Когда дым рассеялся, он предстал перед глазами пораженных свидетелей целым и невредимым, с самым спокойным выражением лица. по бокам и брюху его белого коня струилась кровь из трех или четырех ран. в нескольких шагах по земле катался в предсмертных судорогах казак с пробитой грудью и животом. Загремело «Ура!», полетели вверх фуражки. Первый номер второго станка, не медля ни минуты, приблизил левой рукой фитиль, сотворив правою крестное знамение. С шипением вылетела ракета и угодила как раз в толпу текинцев. Казак на месте же получил Георгиевский крест»[277].

Демонстрация была эффектной, хотя, строго говоря, в той ситуации генерал поступил единственно правильным способом – прикрылся конем. Конь получил поверхностные ранения. Как бы то ни было, Скобелев продемонстрировал не только отменное мужество, но и точный расчет. Ничуть не умаляет его поступка и то, что он повторил Наполеона, который также заставил своего коня стать возле шипевшей гранаты, когда гренадеры попятились. Этот эпизод Скобелев хорошо знал – Наполеон был для него образцом для подражания.

После отражения атаки текинцев ракетным огнем скобелевский отряд продвинулся еще на 500 шагов и встал боевыми порядками перед небольшой глинобитной крепостью с башней. (Такие укрепленные дворы — кала до сих пор можно увидеть в Афганистане, а также в Пакистане в районе Пешавара.) В крепостце засел противник. Завязалась ружейная перестрелка, в которой текинцы с их дальнобойными берданками, захваченными у Ломакина в деле 28 августа 1879 г., имели явное превосходство над русскими стрелками, вооруженными устарелыми винтовками Карле, пули из которых не долетали до врага. Как всегда, выручила артиллерия.

Когда солнце стало печь совсем нестерпимо, Скобелев, выпустив по засевшим в кала 120 снарядов, решил завершить рекогносцировку. Уходили организованно. Генерал построил отряд по отработанной и проверенной в условиях войны в Средней Азии схеме. Двигались так: впереди казаки в две линии с горными орудиями, за ними полурота стрелков с «хором музыки», то есть песельники и музыканты, затем дальнобойные орудия, а позади всех еще две стрелковые роты и взвод сапер с картечницами. Весь отряд окружали две цепи походного охранения – пехота и казаки.

Как только начался отход, текинцы выскочили из садов, обошли русский отряд и стали на него наседать. Играла музыка, пел хор, солдаты шагали, равняясь, словно на церемониальном марше, лишь временами останавливались, чтобы сделать несколько залпов. Приходилось отстреливаться во все стороны: горная артиллерия била вперед, дальнобойная – вправо и влево, картечницы – назад. Верный своему правилу, Скобелев «бил врага по воображению», но текинцы все же продолжали наседать и однажды сумели войти в боевой контакт с казаками, ударили в шашки и зарубили казачьего урядника. До самого ночлега отряд шел под выстрелами текинцев, отвечая залповым огнем. Потери – трое убитых.

Рекогносцировка заняла неделю. Скобелев и его люди узнали противника – храброго и настойчивого, продемонстрировав ему в свою очередь стойкость и дисциплинированность русского войска. Солдаты усвоили тактику отражения нападения со стороны превосходящего числом, но неорганизованного врага. Сам же командующий сделал для себя важные выводы: 1) Геок-Тепе – это целая страна селений и отдельных дворов, которую обложить нельзя; 2) штурма с ходу, какой попытался предпринять Ломакин, ни в коем случае не получится – надо вести полномасштабную, по всем правилам инженерной науки, осаду; 3) необходимо пополнить отрядную артиллерию мортирами – орудиями для навесной стрельбы; 4) наступать следует со стороны большого арыка, питающего крепость водой, с тем чтобы отвести воду в сторону; 5) необходимо предпринять трудоемкие минные работы, в которых в Средней Азии до сих пор не было необходимости; 6) устаревшие винтовки Карле нужно заменить берданками.

Поход к стенам крепости достиг желаемого результата: текинцы не ушли из Геок-Тепе. Они уверовали, что сильнее русских, которые и на этот раз постреляли, попели и убрались восвояси. Даже прославленный Скобелев, о чьих подвигах слух дошел и до туркменских степей, трусливо спасовал перед храбрейшими из храбрых – славными текинцами. Провокация удалась. Сказать правду, на решение туркмен остаться в Геок-Тепе повлияло не только очередное «бегство» русских, но и настойчивые уговоры англичан «держаться до последней крайности в Геок-Тепе и отнюдь не отступать в пески»[278]. Текинцы надеялись на их военную помощь.

В аул Бами отряд возвратился 7 июля. Вернулись домой, ибо к лету основательно обжили это туркменское поселение. Хорошо укрепились со всех сторон, построили загоны для скота, пекарни, офицерский клуб, даже огороды развели. Перед палаткой командующего был его собственный огород с богатым ассортиментом овощей. В тот день праздновали удачу.

Каждый вечер в Бами приходила почта, в том числе телеграммы с последнего построенного в закаспийской степи телеграфного пункта в Кизыл-Арвате. Почту получал начальник штаба экспедиции полковник Генерального штаба Н.И. Гродеков. Вечером 8 июля курьер прискакал как обычно. Николай Иванович принял почту и стал в своем штабном шатре читать депеши. Находившиеся с ним рядом были поражены: полковник вскрыл несколько пакетов, после чего упал лицом на походную койку и зарыдал. Деликатные офицеры вышли из шатра. Гродеков рыдал. В тот же вечер Скобелев послал своего денщика узнать, спит ли Николай Иванович Гродеков, и услышал, что спит. Начальник штаба заснул непривычно рано.

Гродеков не спал всю ночь. Полученная весть ошеломляла: в Болгарии неизвестные убили Ольгу Николаевну – 60-летнюю мать Михаила Дмитриевича Скобелева. Гродеков как мог оттягивал страшный момент, отчего и сказался спящим.

Утром Скобелев все узнал. Гродеков сказал, что его мать убили турки, поскольку не знал всех подробностей. Скобелев метался, угрожая поднять Балканы и сокрушить трижды проклятую Турцию. Из Петербурга пришли телеграммы соболезнования от военного министра и начальника Главного штаба, а также от Александра II. В тот же день, отвечая на телеграмму Государя, Скобелев попросил разрешения приехать в Москву, чтобы похоронить мать. Часто колебавшийся, не уверенный в себе, но, безусловно, милосердный Государь на этот раз был непреклонен: начальнику военной экспедиции против очень опасного противника было отказано в праве участвовать в погребении матери. Михаил Дмитриевич возмутился, но спустя несколько дней признал правоту Государя. Возложенная на него миссия исключала его право на любые проявления чувств и слабостей, которые могли бы помешать исполнению долга перед Россией. В письмах он писал о своем малодушии и единственно верном решении Императора.

В один год Скобелев потерял отца, который неожиданно скончался в начале года, и через несколько месяцев – мать. У него нет жены, нет детей, замужние сестры живут своей жизнью, близкими остались приехавший за ним в пекло Закаспийского края из Парижа его воспитатель и друг верный старый Жирарде да боевые товарищи. Это и есть его семья.

После случившегося командующий не мог оставаться на месте – он отправляется в долгую инспекционную поездку по Михайловской коммуникационной линии. Многие часы он проводит в седле, покрывает сотни верст. Проверяет солдатские кухни, лазареты, требует произвести дезинфекцию, распоряжается о покупке барж для доставки телеграфных столбов и железнодорожных платформ; переезжает на пароходе из Красноводска в Чекишляр и возвращается в Красноводск.

Все лето и осень шел интенсивный завоз военного снаряжения и продовольствия на промежуточные базы. Одновременно приходилось отражать нападения летучих текинских отрядов. В письме к дяде В.Ф. Адлербергу Скобелев писал: «Ты не можешь себе представить, до чего затруднительна эта экспедиция в хозяйственном отношении. Не говоря про стоимость, например, четверти овса в Бами – 24 р., начальник ежеминутно чувствует, что он зависит от случайности, которая все может нарушить сразу и загубить все сделанное. Например, даже страшно вымолвить, пожар передовых складов, удачный набег неприятеля на наш тыл и т. д.»[279].

Напряженное состояние ума и души командующего экспедицией нетрудно понять, если вспомнить, что все грузы перевозились небольшими партиями на верблюдах, которых, ко всему прочему, постоянно не хватало из-за падежа. Верблюды выбывали из строя и по болезни – до крови стирали спины плохо навьюченными грузами, сбивали ноги на каменистых тропах.

В ноябре резко похолодало; в горах уже лежал снег, хотя близ лагеря еще было тепло. Из-за частых дождей дороги превратились в грязное месиво, отчего верблюды выбивались из сил, падали и не поднимались.

13 ноября Скобелев издал один из своих самых вдохновенных приказов: «Объявляю войскам, что если бы даже шел необыкновенный дождь, то транспортов остановить нельзя: они все-таки пойдут: остановить исполнение Высочайшей Государя Императора воли не могут ни невзгоды зимнего похода, ни усиленные болезни, ни кровопролитные столкновения с неприятелем. Еще есть время; пусть по честному убеждению все недостаточно сильные духом и телом оставят ряды наши: без них, слабых энергией, мы станем еще дружнее, еще крепче и вновь прославим отечественные знамена, вверенные Государем Императором нашей стальной выносливости, нашему русскому мужеству»[280].

Предложение слабодушным оставить ряды относилось конечно же к офицерам (о солдатах речи быть не могло), для которых в то время считалось честью участвовать в боевой экспедиции; многие попали в отряд Скобелева по собственному желанию в расчете на ускоренное чинопроизводство и награды, надеясь на легкое и быстрое одоление несерьезного противника. Действительность разрушила эти надежды. Надо думать, что то была последняя в русской военной истории кампания, когда не желавшим нести тяготы боевой службы предлагалось добровольно покинуть экспедиционные силы.

Через три дня, 16 ноября, за подписью Скобелева появился еще один приказ. Историк М.А. Терентьев не без пренебрежения писал: «В приказе 16 ноября № 479 даны наставления, отличавшиеся крайней мелочностью: тут был и осмотр перед походом сапог, одежды, оружия, шанцевого инструмента; полудка котлов и чайников; приказание запастись деревянным маслом; смазывать портянки и чулки салом; осматривать на дневках сапоги и чинить немедля, для чего люди должны иметь шило, дратву, нитки, иголки и прочее»[281].

«Мелочностью» названа забота военачальника о здоровье солдата, отчего напрямую зависит его боеспособность. В этих двух приказах – возвышенно одухотворенном и «мелочном» – проявился цельный характер истинного полководца, знающего цену победы. Российской армии пришлось заплатить морями крови своих солдат за пламенные призывы горе-полководцев, с презрением относившихся к солдатским портянкам, как к незначащим мелочам. Потому и побеждал молодой генерал Скобелев, что заботился о ногах и желудке своего солдата.

Наконец в Бами были собраны необходимые для решительного наступления на Ахал-Текинский оазис силы и средства. С 26 ноября по 1 декабря отряд вторжения выступил из Бами тремя эшелонами и встал лагерем в 20 верстах от Геок-Тепе. Был создан опорный пункт, названный Самурское. К тому времени сведения о неприятеле были таковы: в укрепленном районе Геок-Тепе и его сердцевине – крепости Денгиль-Тепе собралось до 35 тысяч текинцев, включая женщин и детей. Около 10 тысяч воинов были на конях. Защитники Геок-Тепе имели на вооружении медную пушку, 5 тысяч ружей, в том числе более 600 захваченных в деле 28 августа 1879 г. берданок. Шашки и пики – у всех защитников. Удалось также получить сведения о размерах цитадели и ее конструктивных особенностях от бежавшего из туркменского плена русского солдата – он даже вылепил из глины ее макет. Длина стен по периметру четырехугольной крепости составляла около 3 верст.

Скобелев сделал то необходимое, что во все века определяло успех любой военной кампании и чем пренебрег Ломакин, – он организовал разведку, которая и доставила ему необходимые сведения об основном укреплении текинцев. В скобелевском отряде состояло несколько офицеров разведки. В приказе № 216 от 21 августа 1880 г. дается поручение: «Штабс-капитан NN должен широко пользоваться лазутчиками для возможно полного ознакомления с намерениями противника и вообще положения дел в Геок-Тепе и даже далее, насколько это возможно. Для уплаты лазутчикам и на покрытие других необходимых расходов штабс-капитану NN предписываю выдать из состоящей в моем распоряжении экстраординарной суммы пятьсот рублей банковским серебром»[282].

В целях конспирации имя офицера-разведчика не упоминается – оно было известно очень немногим. Надо отдать должное туркменам: завербовать лазутчиков в их среде безымянному штабс-капитану не удалось. Текинцы были неподкупны, а туркмены из других племен смертельно боялись беспощадных теке, так что сведения разведывательного свойства удалось получить от персов и курдов, смертельно ненавидевших текинцев за их хищничество. Весьма способным разведчиком оказался телеграфист Вачнадзе. В разговорах с туркменами он притворялся подневольным инородцем, которого «проклятые русские» заставили служить на себя. Вачнадзе не распространялся о своем вероисповедании, а его собеседники не имели представления об особом положении православных кавказцев в Российской империи, о том, что офицеры-грузины верно служили российской Короне. В войске Скобелева, кстати, находился отряд грузинских добровольцев, приехавших сразиться с прославленными текинскими разбойниками.

Сам начальник экспедиции обладал, кстати, незаурядными качествами разведчика. Тому причиной были и специальная подготовка в Академии Генерального штаба, и богатый военный опыт, опыт службы в Туркестане в том числе, и, наконец, ум и талант прирожденного военачальника. В 1878 г. после заключения перемирия с турками, переодевшись в штатское платье, Скобелев днями бродил по улицам Стамбула – изучал его улицы, записывал наблюдения в книжку, готовясь к штурму турецкой столицы. Так же основательно он будет через три года собирать сведения о германской армии, используя не только свою отличную профессиональную подготовку, но и личное обаяние. Теперь же, накануне решительного наступления на Геок-Тепе, он учил своих офицеров обращать внимание на самые незначительные мелочи. «Если торговцы заволновались и покидают наш лагерь, – наставлял Скобелев, – ждите ночного нападения неприятеля, он близко. Следите за их поведением».

В опорный пункт Самурское продолжали прибывать части отряда вторжения. Вновь прибывшие войска Скобелев несколько раз самолично выводил на рекогносцировки вблизи Геок-Тепе, чтобы познакомить с противником. И каждый раз из крепости Денгиль-Тепе выскакивали туркменские всадники и пешие воины, но их порыв каждый раз гасили оружейные залпы. Отрабатывались боевое и походное построения, последовательность вступления в бой и взаимодействие родов оружия. В конце декабря Скобелев вывел на рекогносцировку командиров частей, что было весьма рискованным предприятием. Казачье прикрытие взяли совсем небольшое (пять сотен), только четыре ракетных станка и ни одного орудия, так что если бы туркмены, привычно выскочившие навстречу, поняли, что перед ними практически все старшие офицеры отряда, включая четырех генералов – в том числе сам командующий и его начальник штаба, если бы эти превосходные наездники были настойчивее в своем порыве, то они одним ударом могли бы обезглавить русскую экспедицию. Свой шанс текинцы упустили: как всегда, не выдержали силы залпового огня.

В результате тщательного изучения подступов к туркменской твердыне, а также многих боевых тренировок Скобелев составил план действий на завершающем этапе и способы его воплощения. Готовился этот план не только в ходе разведок боем, но главным образом по ночам за рабочим столом. Заходившие в кибитку командующего офицеры заставали его за столом, на котором стояли десять и более зажженных свечей, лежали груды книг и чертежей. Порой он не выдерживал напряженной умственной работы и засыпал. Во сне подавал команды, с кем-то спорил.

Как результат его долгих занятий и раздумий 18 декабря появилась «Инструкция г. офицерам действующих частей войск». Вот ее основные положения:

«Бой за местные предметы предстоит ожесточенный. Неприятель храбр и искусен в одиночном бою; стреляет метко и снабжен хорошим холодным оружием, но он действует врассыпную, вразброд или отдельными кучами, малопослушными воле предводителя, а потому не способен, несмотря на свою подавляющую многочисленность, к единству действий и маневрированию массами.

Современный европейский боевой порядок (рассыпной строй. – Е. Г.) при малочисленном составе наших отрядов здесь неуместен.

В открытом поле храбрая неприятельская конница на быстрых конях, ловко владеющая холодным оружием, будет постоянно действительно угрожать длинным и растянутым линиям; пехотные же из воодушевленных, сильных и ловко владеющих оружием людей, доведя дело до рукопашного боя, уравновешивают в свою пользу шансы борьбы.

Как основной принцип в Средней Азии всесилен сомкнутый строй.

Будем брать противника тем, чего у него нет. Воспользуемся дисциплиной и нашим скорострельным оружием. Будем бить противника сомкнутым, послушным, гибким боевым порядком, дружными меткими залпами и штыком, всегда страшным в руках людей, сбитых дисциплиной, чувством долга и круговой порукой в одно могучее тело – колонну.

Атаки неприятельской конницы встречать соответственной переменой фронта, если это окажется нужным, и залпами с близкого расстояния; рекомендую также строить каре.

Артиллерия должна забыть себя и отдаться всецело на поддержку товарищей. Не обращая внимания ни на что, она должна обгонять атакующие части и своим огнем, всегда особенно страшным с близкого расстояния, поколебать сердце противника. Позор потери орудий ложится не на артиллерию, а на войска.

Нашей кавалерии не следует вдаваться в одиночный бой с многочисленной конницей противника, имеющего прекрасных коней и с детства привыкшего владеть холодным оружием. До тех пор, пока неприятельская конница не дрогнула, пока она не будет поставлена в невыгодные условия, приперта к какому-нибудь препятствию, к теснине и проч., наша кавалерия не должна вступать с ней в кавалерийский бой.

Кавалерии при атаках следует держаться сомкнутого строя, недоступного для прорыва. Преследование же бегущей туркменской конницы – бесполезно.

Напоминаю о необходимости принятия строгих мер охранения во время ночлегов у Геок-Тепе..

Каждый начальник части должен изучить район местности, лежащий впереди его участка, обдумать ту помощь, которую он может оказать соседней части в случае нападения»[283].

Так в течение ночных бдений родилась партитура предстоящего генерального сражения. Основные идеи этого плана Скобелев повторял письменно – в приказах и устно – в разговорах с офицерами. Он не переставал убеждать: «Не надо делать того, что желает неприятель. Он желает рукопашной схватки, следовательно, нам доходить до нее не следует»[284].

К концу декабря большинство укрепленных дворов с башенками, окружавших крепость Денгиль-Тепе, были заняты русскими стрелками, они контролировали пространство между своей крепостцей и туркменской цитаделью. Но это вовсе не была блокада: с небольшими силами (около 7 тысяч человек) блокировать крепость было невозможно. В Денгиль-Тепе свободно приходили новые группы ополченцев из других мест Ахал-Текинского и Мервского оазисов, привозили продовольствие, в изобилии спрятанное в песках, то есть никакого неудобства от соседства русских защитники крепости не испытывали. Более того, они перерезали пути сообщения экспедиционных войск с продовольственными базами в Персии и теперь русские сами оказались как бы в блокаде. Текинцы спокойно ждали, когда русские, как и год назад, полезут на их неприступные стены, и тогда они снова перебьют неверных в рукопашной схватке. Но русские вели себя совсем не как прежде – они закапывались в землю.

23 декабря начинаются правильные осадные работы перед южным фасом крепости. Саперы роют траншеи, строят редуты, укрепляют позиции батарей. Первоначально предполагалось все земляные работы завершить за пять ночей, но они заняли три недели.

К 28 декабря ночными трудами были вырыты две параллели, то есть параллельные траншеи, соединенные ходами сообщения – войска неуклонно приближались к крепостной стене, на что защитники Денгиль-Тепе смотрели, казалось, совершенно равнодушно. Люди расслабились в убеждении, что враг «не посмеет», забыли требование командующего об усилении охраны позиций в темное время суток, и тогда текинцы напомнили, что они бойцы и смелые, и жестокие. 28-го под покровом темноты текинцы вышли из крепости и напали на солдат, готовившихся заняться рытьем траншеи. Офицеры обсуждали план работы, а служивые наслаждались последними минутами отдыха. Толпа текинцев застала русских врасплох. Вылазка была проведена организованно и явно по отработанной схеме. Участник АхалТекинской экспедиции А.Н. Маслов рассказал, как это было:

«Текинцы крадутся чрезвычайно быстро и тихо и затем сразу, как один, бросаются в шашки. Большинство из них идут на вылазку босыми, с засученными рукавами и подвернутыми халатами. При этом, несмотря на отсутствие строя, существует известная организация. Впереди идут собственно бойцы, отчаянный народ, которые с диким криком «Аллеман! Али! Магома!» бросаются в атаку. Большинство вооружены тяжелыми хорасанскими шашками; у кого их нет, тот идет с плохо выкованным копьем или штыком от отнятого у нас ружья; подле убитых находили простые овечьи ножницы, навязанные на кривую палку… Затем следуют санитары, которые быстро и с самоотвержением выносят из свалки убитых и раненых, так как у мусульман, а особенно у текинцев считается стыдом оставить товарища на поле брани без погребения. Сзади всех идут аламанщики (грабители), на обязанности которых лежит забирать оружие и что попадается от убитого неприятеля и скорее тащить в крепость; это обыкновенно молодежь – мальчики 14–15 лет, которые, впрочем, иногда увлекаются и лезут вперед, где и гибнут такими же героями, как и старики. Исполняют они свое дело с необыкновенной быстротой и ловкостью и в несколько минут успевают собрать все оружие и патроны, оставленные в траншеях, и раздеть почти догола убитых.

Текинцы сложены атлетами и рубят сильно и ловко. Раненные шашками имеют ужасный вид. У некоторых убитых от удара разлетались черепа, а у иных лица были до того исполосованы и изуродованы, что труп трудно было признать по лицу»[285].

Отбивать нападение текинцев пришлось несколько часов. Толпы туркмен отходили от траншеи и снова бросались в атаку – так повторялось четыре раза. Дело решило умелое командование самого Скобелева и начальника недавно прибывшего отряда туркестанских войск, соратника Скобелева по войне на Балканах, А.Н. Куропаткина. Наконец стрельба затихла, и к траншеям уже помчались лазаретные повозки. Последствия вылазки из крепости видел своими глазами военный врач А.В. Щербак:

«Траншеи полны солдат. Прижавшись к насыпи, судорожно сжимая ружья, все напряженно вглядываются в черную мглу. Другие быстро двигаются на площади, между параллелями. На перевязочном пункте Красного Креста, освещенном несколькими фонарями, лежат, покрытые серыми шинелями, не то убитые, не то раненые. Тут суетня..

Приближаясь к батарее и редуту, спотыкаешься о трупы. Чем ближе, тем больше. Ноги шлепают в лужах крови.

Узкая траншея местами запружена телами. Пахнет пороховым дымом. На банкете две сцепленные фигуры – у одной в груди штык, у другой разрублена голова: шашка и штык в тесном союзе с омертвелыми пальцами.

Слабый свет фонаря едва освещает молчаливую батарею; тут тихо. Изрубленные тела, сдвинутые орудия и несколько санитаров…»[286]

Разбирательство причин случившегося Скобелев оставил до следующего дня, а пока не рассвело, приказал продолжать земляные работы. В два часа ночи Куропаткин получил от командующего предписание завершить намеченные работы до утра. Всю ночь артиллерия, главным образом мортиры, громила крепость. Утром подвели итоги. Убиты 5 офицеров и 91 солдат, ранены – 1 офицер и 30 солдат. Похищены знамя 4-го батальона Апшеронского полка и одно горное орудие с двумя зарядными ящиками. Головы убитых текинцы унесли с собой, воткнули на палки и выставили у своих кибиток.

Скобелев, однако, показал всем, что он остался Скобелевым. Несмотря на моральное потрясение для всего отряда и заметный урон (выбыла из строя значительная часть совсем небольшого войска), он перенес лагерь экспедиционных сил еще на 500 метров ближе к Денгиль-Тепе. Сюда уже долетали пули защитников крепости. В тот же день, 29 декабря, полковник Куропаткин взял еще один укрепленный двор (кала) всего в 150 метрах от стен крепости, как бы сравняв счет с возомнившими о себе текинцами. С башни только что захваченного укрепления отлично было видно все, что творилось внутри крепости. На вершине башни был устроен наблюдательный пункт, где сидел корректировщик артиллерийского огня. Текинцы усиленно обстреливали русских наблюдателей, несколько человек погибли.

Удивительное дело – русская беспечность: напрасно Скобелев предупреждал об особой бдительности ночью, только что текинцы вырезали до ста человек, преподав страшный урок, и все повторилось ночью 30 декабря.

О подготовке вылазки из крепости около 6 тысяч текинских бойцов заранее оповестил наблюдатель, сидевший на башне захваченного накануне укрепленного двора. Текинцы ловко обманули профессиональных военных: они имитировали нападение на правый фланг русских траншей, но основной удар нанесли по левому флангу. Вылазка была не менее дерзкой и почти столь же чувствительной по последствиям: погибли в основном артиллеристы, которые в отряде составляли немногочисленную группу ценных специалистов. Текинцы унесли с собою 53 головы убитых, много берданок, еще одно горное орудие и артиллерийские заряды.

Теперь защитники крепости обладали двумя современными артиллерийскими орудиями, запасом гранат к ним; кроме того, они взяли в плен русского бомбардира-наводчика Агафона Никитина, который, по их мысли, должен был научить их правильно вставлять в гранаты запальные трубки, чтобы гранаты разрывались (без трубки граната падает как монолитное ядро). Принудить Агафона выполнить вражескую волю они не смогли. Он был не только солдат, давший присягу, но и старообрядец, человек сильный духом. Текинцы привычно зверствовали: обрезали пленнику пальцы на ногах и на руках, уши, вырезали ремни со спины, но ничего не добились. Они убили Агафона. Герою-артиллеристу впоследствии был поставлен памятник.

Как и после первой вылазки из крепости, Скобелев приказал продолжить рытье траншей к Денгиль-Тепе, с удвоенной энергией укреплять батареи и активно обстреливать противника навесным огнем. Однако в душе он понимал, что текинцы вырвали у него инициативу. И они это тоже знали. Они увидели, как надо пользоваться своими преимуществами – превосходством в численности и умении драться врукопашную; перед ними появилась реальная возможность обескровить небольшой русский отряд, не допустив его до генерального сражения на стенах крепости. Было им еще хорошо известно, что запасы продовольствия и фуража у русских ограниченны. Текинские вожди уверовали, что нащупали верную тактику: бить русских в вырытых ими самими окопах по ночам, когда те совсем беспомощны. Аллах, казалось, вразумил Своих воинов.

Скобелев обладал характером нелегким и неровным, мог вспылить без дела и не сдержаться, мог оскорбить и даже ударить человека во гневе (потом жалел и мучился); такой черной тучей он стал после двух ночных схваток, на этот раз вполне оправданно. Он как мог воспитывал своих подчиненных, учил их способам войны с иррегулярными частями, требовал отказаться от высокомерного отношения к «халатникам» и «дикарям», но не преуспел. Его малое войско таяло, и, что было особенно опасным, исчезал его победный настрой. «Никто не может заподозрить меня в трусости, – говорил командующий своим соратникам, – mais ces attaques nocturnes me font l'effet comme si j'avais bu de l'eau de Kissingen»[287]. Киссингенские воды были особо ненавистны Скобелеву по связи с именем Бисмарка.[288]

Если ночные атаки угнетали начальника экспедиции, человека, доказавшего неоднократно свою решимость в достижении цели, то на людей более слабых духом они оказывали разрушительное воздействие. «Когда начинается серьезная война, – писал впоследствии участник экспедиции А.Н. Маслов, – сопровождаемая частыми неудачами, то обыкновенно у большинства быстро составляется убеждение в необходимости отступления, которое, впрочем, не всеми высказывается, а только таится. Этим большинством руководят обыкновенно побуждения разные: одни хотят отступать просто от малодушия, другие вовсе не рассчитывали на серьезную войну, думали только стрелять, а не быть расстрелянными, за что и получить орден; у третьих отступление связывается со стратегическими и тактическими соображениями, потому что в этих случаях всякий считает себя стратегом; наконец, четвертые желают отступления просто из недоброжелательства; это так называемые «серые» люди, как называл их Скобелев»[289].

Это глубокий анализ наблюдательного и бывалого человека. Следуя рекомендации Государя, Скобелев старался не брать в поход случайных людей, тем не менее они прилепились к экспедиционному корпусу; немало оказалось «фазанов», то есть представителей знатных фамилий, богатых щеголей, с помощью великосветских связей получивших назначение состоять при том или ином штабе, что означало реальную возможность получить без особого труда и чин, и награду. «Фазаны» появлялись помимо воли командующего и его начальника штаба; когда же возникла угроза их жизни, они стали «отлетать» подальше от опасных мест и верного, как им казалось, неуспеха. Стараниями «серых» людей по Тифлису и Петербургу скоро распространился слух о поражении Скобелева в степях Закаспия: недоброжелатели и завистники упоенно расписывали подробности разгрома скобелевских частей.

У начальника экспедиции, которую он первоначально собирался завершить весной 1881 г., появилось сразу несколько причин ускорить осадные работы и провести штурм в самое ближайшее время. Нельзя было позволить текинцам ослаблять своими атаками боевой дух вверенных ему войск; нельзя было допускать сокращения численности русского отряда; истощались припасы, в том числе снаряды и патроны; из-за неблагоприятных для русского отряда слухов, распространившихся в тылу, можно было ждать нападений осмелевших туркмен-иомудов на промежуточные базы на обеих коммуникационных линиях, имевших очень слабое армейское прикрытие. Было еще одно обстоятельство личного для Скобелева свойства: из Тифлиса поступила телеграмма о предстоящем прибытии в его отряд начальника штаба Кавказского военного округа генерала П.П. Павлова, что можно было расценить как недоверие к нему, а значит, следовало ждать вмешательства в его распоряжения.

Скобелев нервничал, торопил инженеров. К 1 января 1881 г. вырыто было траншей и ходов сообщений до 5 верст, устроены три редута и пять батарей, укреплены шесть занятых вокруг крепости дворов. До стен туркменской цитадели правому флангу оставалось около 100 метров, левому – 150. Вся система траншей, ходов сообщения и земляных укреплений была далеко не доведена до приемлемого состояния, выполнена вчерне, однако Скобелев уже требовал начать рытье минной галереи. Стену крепости в выбранном месте должны были поднять на воздух 150 пудов пороха.

Пошатнувшуюся веру своих «детей», как он обычно называл офицеров и солдат, Скобелев пытается укрепить личным примером. Он постоянно находится в окопах, всегда отлично одетый, величественно-стройный, надушенный, с ласковой веселой улыбкой, хотя и заметно утомленный. Солдаты понимают, что идет их истинный вождь. «Скобелев идет!» – проносится по цепочке. Он зычно здоровается, «и точно электрический ток пробегает по измученным и запыленным рядам офицеров и солдат, и громкое лихое «здравия желаем» несется навстречу настоящему генералу; он идет по рядам, высокий, молодой, в белом романовском полушубке, с генеральскими погонами и белым крестом на шее, не сгибая головы под выстрелами; и по его приказанию русские безответные воины опять готовы не спать, не отдыхать, копать без устали и умирать безропотно…»[290]. Таким его запомнил очевидец.

В своих приказах, распоряжениях и письмах он непреклонен:

«Все мнения, клонящиеся к отсрочке осады, я отвергаю, и все действия, которые могут отклонить приближение штурма, я не допускаю. Вперед, вперед, вперед! С нами Бог. Никакой литературы, в бой!..

Осада ни в коем случае не будет снята; штурмы будут повторяться до последней крайности. Отступления же из-под Геок-Тепе ни в коем случае не будет»[291].

Воодушевленные примером своего вождя, а также обещанием хорошего вознаграждения, солдаты саперных и пехотных частей, выбиваясь из сил, ведут протяженную минную галерею под крепостную стену. Защитники Денгиль-Тепе обескуражены: после двух поражений 28 и 30 декабря русские не только не прекратили осадные работы, но стали заметно энергичнее. «Русский сердар, – говорили в крепости, – пристал к нам, как мокрая рубашка к телу». Тем не менее текинцы еще не сознают, насколько неблагоприятным может быть для них завершение земляных работ; они высовывают головы над стенами, дразнят и оскорбляют осаждающих: «Что роетесь, как свиньи?! Нажретесь земли и убежите». Они еще верят, что так и будет. Им кажется, что русские собираются прорыть подземный ход, чтобы пробраться внутрь крепости, а это совсем не опасно – мужественные текинцы перебьют их по одному. В том месте в крепости, где может выйти наружу подземный коридор, постоянно дежурят лучшие воины, готовые изрубить «гостей». Командиры осажденных знают, что Скобелев готовится взорвать стену, но им это тоже представляется бессмысленным, поскольку численный перевес на их стороне, а это значит, что штурмующие будут уничтожены тут же, на стене. Упорство русских для них непонятно.

Начальника экспедиции между тем заботят две проблемы: как предотвратить последствия возможных новых вылазок противника и каким образом не ошибиться – заложить мину точно под стеной. Скобелев отдает распоряжение: учредить кавалерийские ночные разъезды с трубачами, которые через каждые 15 минут должны подавать сигнал «Слушайте, все»; для освещения местности пускать перед траншеями боевые ракеты (осветительных тогда еще не было), а также употребить в дело сигнальный фонарь Шпаковского. В сущности, это всего лишь полумера: текинцы умеют скрытно, используя складки местности, подбираться к траншеям и как снег на голову обрушиваться на российских солдат.

Каждую ночь после Нового года Скобелев проводит в окопах; здесь солдаты ему подсказывают решение первой проблемы. В черной тьме, изредка разрываемой слабым светом ракеты, он услышал мнение рядовых: зря начальники заставляют их сидеть ночами в траншеях, где текинец легко сверху, с вала, точно с коня, поражает их пикой или саблей; куда лучше было бы залечь цепью за канавой да бить по «чакинцам» залпами, когда те появляются на валу, заметные, как на ладони.

Впервые новая тактика была применена 3 января 1881 г., но в ту ночь «чакинцы» смирно сидели за глинобитными стенами. Весь день 4 января крепость молчала. В сгущавшихся сумерках наблюдатели заметили подготовку к вылазке. На этот раз собралось до 12 тысяч человек. Пользуясь темнотой до восхода луны, часов около семи вечера, текинцы приблизились к траншеям и с ревом бросились на левый и правый фланги русских позиций, чтобы, как и прежде, колоть и рубить ненавистных гяуров. но тех в траншеях не было. Стоя в рост, солдаты стреляли залпами. Очевидец рассказывает: «Все траншеи горят перекатным ружейным огнем; оглушительная пальба орудий, визг картечи и громкая дробь скорострельных пушек. Сквозь тьму и пороховой дым доносятся нервные, громкие возгласы командиров: «Ро-та, пли! Ро-та, пли!»; остервенелый крик текинцев, напоминающий вой зверей, и торжественный марш Ширванского полка, играющий где-то и как-то оригинально звучащий среди всей этой дьявольской кутерьмы»[292].

На этот раз нападавшие понесли огромный урон. Первые ряды туркмен, не выдержав залпового огня, побежали назад, но столкнулись с массой своих же, продолжавших напирать сзади, – те и другие, сбившись в плотную толпу, оказались идеальной мишенью. Практически ни один выстрел не пропал даром. Войска Скобелева в ту ночь потеряли 11 человек убитыми.

Захлебнувшаяся атака в ночь на 4 января оказала деморализующее влияние на защитников Денгиль-Тепе. Начались споры и раздоры. Поняв безнадежность дальнейшего сопротивления, обитатели Мервского оазиса и других мест, прибывшие к ахалтекинцам на подмогу, откочевали в родные края. И предлог нашли благовидный: пора готовиться к севу. Скобелев нервничал: остальные тоже могли сбежать. Но они не сбежали, а даже предприняли еще две ночные вылазки, но уж совсем без надежды на успех – даже не подошли к окопам. Покричали и побежали назад. До самого штурма текинцы больше не пытались застать русских врасплох. Эту проблему удалось решить. Теперь необходимо было не промахнуться с минной галереей.

«Минная галерея, – рассказывал участник кампании, – склоняясь, идет вперед с таким расчетом, чтобы пороховая камера пришлась под стеной на глубине двух сажен. Здесь очень тесно: из галереи постоянно передают мешки с землей; одни их подхватывают, другие относят назад, ссыпают на брустверы и опять идут за мешками.

В галерее темно, и только в конце тускло светятся постоянно горящие свечи. Вдоль галереи сидят, с небольшими промежутками, рабочие, которые передают друг другу мешки с землей. Впереди раздаются глухие удары мотыги и поскребывание лопаты; здесь работают минеры. Жара и духота страшные; на лицо садится пар от дыхания и подземная сырость; свечи оплывают и горят тускло, и совсем бы потухли, если бы не приток свежего воздуха из вентиляционного рукава. С работающих пот льет градом, но отдыхать некогда.

В самом начале минных работ в направлении галереи произошла ошибка – она пошла чересчур влево, столкнулась с левой сапой[293], и стена галереи, обвалившись, образовала окно. Потом направление исправили»[294].

Галерея могла пойти и вправо и влево; могла не дойти до стены либо выйти за стены уже в пределах укрепления. Этого-то и опасался Скобелев. Несколько раз, рискуя жизнью, охотники пробирались к подножию крепостной стены с мерными веревками, на которых завязывали узелки. В распоряжении инженеров были данные топографической съемки, но командующий им не доверял и требовал новых и новых проверок. К собранным наблюдениями и промерами сведениям добавились совершенно неожиданно и очень кстати важные подробности, сообщенные персом, бежавшим из текинского плена. Он, между прочим, сообщил, что внутри крепостных стен никаких дополнительных инженерных сооружений не существует, что и подтвердилось впоследствии. Взяв крепость, Скобелев изумлялся этой непредусмотрительности, тем более что в строительстве Денгиль-Тепе участвовали британские специалисты.

В ночь с 7 на 8 января был произведен массированный артиллерийский обстрел крепости, принесший ее обитателям большие страдания. По мысли командующего то была мера, способная деморализовать противника.

8 января Скобелев был в отличном расположении духа. (Близкие к нему люди, впрочем, предпочитали, чтобы командующий начинал день в дурном настроении, так как очень скоро оно у него улучшалось, и он становился весел и приветлив. Это был человек переменчивого настроения.) По его и его инженеров расчетам, минирование стены могло быть закончено к утру 10 января; на этот день Скобелев намеревался назначить штурм. Однако план пришлось менять. От излишнего усердия солдат, крутивших ручку вентилятора (электровентиляторов еще не было), весьма несовершенный, да и старый аппарат сломался. Генерал стал упрекать саперов в невнимании и непонимании дела и даже заявил, что теперь в их мину не верит, чем сильно уязвил их профессиональное самолюбие. Весть о том, что сам Скобелев разочаровался в мине, разнеслась по войскам и повлияла на людей совсем плохо. Все уже давно ждали окончания осады, а тут…

Заявление о неверии в мину вовсе не было наигрышем, просто резко изменилось настроение Скобелева, а с ним и его представление о способах штурма. Прекрасно знавший военную историю, генерал стал доказывать руководителю всех инженерных и минных работ полковнику Рутковскому, что великому теоретику и практику фортификационного и минного дела маршалу Вобану, осаждавшему в течение своей жизни несколько десятков крепостей, только в нескольких случаях удалось довести минирование до успешного завершения. Отсюда был вывод: дело это ненадежное. Сегодня мы сказали бы, что такое суждение некорректно: Вобан вел свои осады и минные работы в Европе, где уже к XVII в. была разработана технология контрминирования, о чем текинцы не имели ни малейшего представления.

Командующий потребовал от Рутковского представить соображения на случай, если придется штурмовать 10 января без минного взрыва. Скобелев теперь очень спешил со штурмом, не желал слушать разговоров о его отсрочке. Резоны были те же, плюс еще одна причина: переносить штурм следовало дня на два – на три, а это значило, что пришлось бы брать крепость либо в понедельник, 12-го числа, либо во вторник, 13-го. Скобелев был суеверен: понедельник, как известно, день несчастливый, а 13-е число и подавно.

Взамен мины Рутковский мог предложить только одно средство – пробить брешь артиллерией и очень настаивал на переносе срока штурма на два дня.

Пока командиры обсуждали исторические сюжеты и спорили о преимуществах минной войны, русские умельцы с помощью подручных средств починили заморское сооружение; вентилятор находился в простое всего шесть часов. К этому времени офицерам удалось уговорить своего командующего назначить штурм на 12 января. Последним для генерала аргументом стало: 12 января – Татьянин день, в этот день был основан Московский университет – в какой-то степени alma mater М.Д. Скобелева. Такой понедельник не мог быть несчастливым.

«Томительно долго текут последние дни осады. Отбыв свой караул в траншеях, офицеры стараются как-нибудь убить время – играют в шахматы, читают старые газеты, по рукам ходят даже романы, вроде «Старость Лекока», «Дело под № 113», «Нана» и т. п. Все это перечитывалось по многу раз»[295]. Сам Скобелев выписал в походный лагерь более десятка петербургских и московских газет и журналов – приходят с большим опозданием, – но читать их ему недосуг. Если что он и читает, то все того же многоопытного Вобана (построил и перестроил 300 крепостей): ему нужно знать в деталях, как пробиваются бреши в крепостных стенах.

Один раз русские пушки уже пробили брешь в юго-западной стене, но текинцы ее тут же, под огнем, заделали, продемонстрировав мужество и стойкость. 10 января Скобелев устраивает репетицию штурма. Матросы-минеры под командованием гардемарина Майера и солдаты железнодорожного батальона с подпоручиком Остолоповым во главе подкрались в темноте к крепостной стене и, заложив в наскоро вырытые каморы динамитные и пироксилиновые заряды, поочередно их взорвали. После каждого взрыва из русских траншей гремело «ура», а текинцы метались от одной пробоины к другой, решив, что русские пошли на приступ. Еще в одном месте артиллерия пробивала третью брешь. Эту пробоину специальная брешь-батарея поддерживала открытой более суток, вплоть до настоящего штурма.

В полночь на 12-е адъютанты передали командирам колонн диспозицию к штурму. Диспозиция начиналась словами: «Завтра, 12 января, имеет быть взят штурмом главный вал неприятельской крепости у юго-восточного угла ее»[296]. Задача ставилась скромная: захватить пробоины в стене и часть крепости, ограниченную двумя стенами, сходящимися на угол. Скобелев предполагал, что сопротивление туркмен будет ожесточенным, а потому занятие всего укрепления Денгиль-Тепе могло растянуться на несколько дней. Во главе двух штурмовых колонн были поставлены известные в войсках офицеры полковники Куропаткин и Козелков, отвлекающий маневр был поручен колонне подполковника Гайдарова. Большой резерв оставался в распоряжении самого Скобелева.

Команда минеров, руководимая гардемарином Майером, провозилась с закладкой минного заряда до 12 января. К шести часам утра в понедельник все подразделения были на местах, но матросы все еще продолжали работать в минной галерее в полной темноте, поскольку огонь зажигать было нельзя. В семь часов началась артиллерийская подготовка: одни орудия расширяли брешь в стене, другие бомбардировали внутреннее пространство крепости гранатами. Наконец в 10 часов 30 минут полковник Рутковский доложил командующему о завершении минных работ. Взрыв, а с ним и начало штурма были назначены на 11 часов 20 минут.

Части были выведены на исходные позиции совсем близко от крепости. Существовал риск, что куски стены в момент взрыва могли упасть в траншею, где находились штурмующие, но иначе нельзя – необходимо было воспользоваться замешательством противника после взрыва, которое должно продлиться недолго; несколько минут промедления могли оказаться решающими.

Напряжение нарастает. Скобелев сидит в походном кресле перед траншеей. Его просят уйти, не рисковать; он не слышит. Офицеры смотрят на часы. Поручик Черняк, бледный от волнения, держит в руках концы проводов. Раздается негромкая команда: «Поручик Черняк, приготовьтесь. 30 секунд осталось.» На стенах крепости никого нет – текинцы, видимо, взрыва не ждут. И вот: «Взрывайте!»

Земля дрогнула. глухой подземный гул. Черная густая масса камней, земли и пыли высоко поднялась над стеной. и с грохотом рухнула на землю.

Как и предполагалось, многих солдат штурмового отряда засыпало и контузило, но те, что остались невредимы, с нарастающим «Ура!» ринулись в огромный пролом. Одновременно в артиллерийскую брешь бросились солдаты Апшеронского батальона, того самого, который две недели назад лишился знамени. Текинцы довольно быстро оправились от первого потрясения. Слово участнику штурма А.Н. Маслову: «Кучка удальцов, текинцев, теснясь во внутреннем рву, бросились очертя голову отбивать обвал, и между обеими сторонами завязалась перестрелка в упор и рубка шашками… В это время охотники Воропанова уже взобрались за правый парапет и, то перестреливаясь, то схватываясь холодным оружием, наступали по стене. На позиции музыка играла марш и стройно, с барабанным боем подступали резервы… В толпе солдат и офицеров, теснившихся на вершине и по скату обвала, раздалось громкое, бешеное «Ура!», сверкали штыки и сабли, в облаке дыма и пыли развевалось ширванское (Ширванского батальона. – Е. Г.) знамя. Раздавались крики «Туров[297] сюда подавай! Орудие, орудие сюда!» – и саперы с лихорадочной быстротой, бросая в толпу землей, расчищали лопатами въезд и площадку для орудия. Поднесли туры и мешки. Артиллеристы, перетащив на руках горные пушки через высокую плотину, тянули их к обвалу..

Во рву располагался перевязочный пункт. Наконец-то войска увидали внутренность Денгиль-Тепе!»[298]

Поскольку все защитники Денгиль-Тепе бросились к двум брешам, колонна подполковника Гайдарова взобралась в крепость по штурмовым лестницам, не встретив никакого сопротивления. Эти свежие силы напали на текинцев с тыла. «Подавленные наступлением со всех сторон, – продолжает Маслов, – не зная, куда идти на помощь, текинцы наконец дрогнули, и массы их бросились бежать, увлекая за собой храбрых..

Главное направление бегущего неприятеля было на север, но многие бросались и в другие стороны, через все выходы, куда попало… Видно было только, как эти могучие, широкоплечие фигуры повернулись почти разом, и по спинам в разноцветных халатах с самого близкого расстояния была открыта учащенная пальба на выбор, от которой они целыми кучами, как скошенные, падали между кибитками. Это была победная, торжествующая пальба, и что-то сухое, не допускающее пощады слышалось в этих перекатных залпах»[299].

Скобелев внимательно следил за боем, и был момент, когда он собрался сам вести резерв на помощь колонне полковника Козелкова, встретившей сильное сопротивление возле артиллерийской бреши – в этом месте текинцы ожидали штурмующих. Его удержали, чуть ли не силой, адъютант Баранок и командир колонны Козелков.

Победа была полная, хотя солдатам до самой темноты пришлось заниматься так называемой зачисткой крепости. Не все защитники ее убежали, часть спряталась в ямах и кибитках, откуда то и дело раздавались выстрелы. Найденных в тайниках уничтожали. В одной из кибиток было обнаружено и знамя Апшеронского батальона. Вся боевая операция заняла два часа.

Вслед за убежавшими Скобелев послал казаков и драгун, которые преследовали беглецов верст пятнадцать, расстреливали их и рубили шашками. Женщин и детей вернули в Денгиль-Тепе.

Потери текинцев были огромны. Из 30–35 тысяч человек, находившихся в крепости в начале осады, погибло, по данным Скобелева, около 8 тысяч. Среди погибших немало было женщин и детей. Русские потеряли убитыми 4 офицеров и 55 солдат и унтер-офицеров. Среди погибших был и молодой гардемарин Майер, превосходно выполнивший минирование стены и доказавший Скобелеву надежность этого способа взятия крепостей. Всего, включая раненых, выбыло из строя 398 человек.

Желая как можно чувствительнее наказать непокорный народ, Скобелев разрешил своим солдатам три дня брать в кибитках все, что им понравится, за исключением продовольствия и фуража. Веря в несокрушимость своей крепости, за стенами которой они уже однажды отбились от русских, текинцы собрали здесь жен, детей, часть скота, весь свой домашний скарб и большие богатства, награбленные в Персии и Бухаре. Самой большой популярностью у солдат пользовались ковры превосходной ручной работы.

Через три дня Скобелев отправил отряд Куропаткина в сторону Ашхабада и других кишлаков оазиса, чтобы привести их к покорности, использовав в полной мере деморализующий эффект падения такой неприступной крепости, какой казалась туркменам их Денгиль-Тепе. Кроме того, в населенные пункты Ахал-Текинского оазиса было послано воззвание: «Объявляю всему ахалтекинскому населению, что силою войск великого моего Государя крепость ваша Геок-Тепе взята и защитники ее перебиты… Войска могущественного белого Царя пришли сюда не разорять жителей Ахал-Текинского оазиса, а, напротив, умирить и водворить в них полное спокойствие с пожеланием добра и богатства»[300].

Вместо двух лет, предусмотренных планом, экспедиция продлилась девять месяцев; было выпущено 5604 снаряда, 224 ракеты, использовано около 300 тысяч патронов; территория империи увеличилась на 28 тысяч квадратных верст.

На следующий день после штурма на самом высоком месте, на холме в центре крепости, была отслужена панихида по погибшим в двух штурмах и во время осады.

В день штурма начальник штаба Кавказской армии генерал Павлов высадился в Красноводске – не зря Скобелев так торопил своих инженеров и минеров.

16 января из Тифлиса пришла депеша от Великого князя Михаила Николаевича с текстом телеграммы Государя: «Благодарю Бога за дарованную нам полную победу. Ты поймешь мою радость. Спасибо тебе за все твои распоряжения, увенчавшиеся столь важным для нас результатом. Передай мое сердечное спасибо всем нашим молодцам. Генерал-адъютанта Скобелева произвожу в полные генералы и даю Георгия 2-й степени. Прикажи поспешить предоставлением к наградам. Алегссандр»[301].

Не ошибся император в своем Мише. А Миша торопился со взятием туркменской крепости, будто знал, как мало времени оставалось жить его Государю.

Покончив с Геок-Тепе, Скобелев направил свои мысли в сторону Герата и Мерва, но 20 января получил предписание от военного министра Д.А. Милютина: «Необходимо строго держаться двух условий: 1) не допускать ни под каким предлогом движения войск к востоку за пределы Текинского оазиса и 2) отнюдь не нарушать неприкосновенности персидской территории»[302]. Для Скобелева это был неприятный сюрприз. Следующий сюрприз преподнес генерал Павлов, сообщивший 2 февраля о расформировании скобелевского отряда. Тут уже чувствовалась рука Великого князя Михаила, не любившего молодого генерала от инфантерии. Больше в кавказских владениях его терпеть не хотели. А дальше была трагедия 1 марта, и уже 28 марта Скобелев сдал командование войсками новому начальнику Закаспийской области генералу Рербергу.

Часть вторая

Устроение края

Организация завоеванного пространства

После массированного продвижения русских в глубь Средней Азии в 1860-х гг. перед правительством России возникла проблема административного устроения огромной завоеванной территории. Если в начале 1860-х гг. граница Российской империи проходила по северной кромке казахской степи, то теперь она сдвинулась более чем на 3 тысячи километров (верст) к югу.

В 1865 г. по повелению Императора была сформирована Степная комиссия, которая должна была тщательно и всесторонне обследовать вновь завоеванные земли с точки зрения демографии, этнического состава населения, его экономического, а также административно-политического состояния. Предварительные данные работы комиссии, возглавленной статским советником Ф.К. Гирсом, были опубликованы уже через два года. На основе собранной информации предполагалось разработать Положения по управлению Степного края и Туркестана, то есть собственно Средней Азии[303].

В марте 1867 г. Император Александр II повелел создать Особый комитет для рассмотрения предложений Степной комиссии и выработки решения по организации управления новыми российскими землями. Комитет возглавил военный министр Д.А. Милютин, кроме него членами комитета были назначены лица, хорошо знакомые со среднеазиатскими делами, в том числе оренбургский генерал-губернатор Н.А. Крыжановский, начальник Главного штаба Ф.Л. Гейден, директор Азиатского департамента МИДа П.С. Стремоухов, генерал-майоры М.Г. Черняев и Д.И. Романовский. Уже в апреле того же года комитет доложил Государю о своих решениях. Предлагалось: 1) выделить Туркестанскую область из Оренбургского генерал-губернаторства; 2) учредить новую самостоятельную административную единицу – Туркестанское генерал-губернаторство в составе двух областей, Семиреченской и Сырдарьинской; 3) положить в основу управления регионом принципы, разработанные комитетом; 4) в границах нового края создать отдельный военный округ; 5) объединить гражданское и военное управление, подчинив его генерал-губернатору; 6) сохранить местное самоуправление, передав в руки должностных лиц, избираемых на основании местных обычаев. Все новосозданные области подлежали разделу на уезды и волости, как это было принято повсеместно в России. Против создания Туркестанского генерал-губернаторства возражал только Крыжановский, который видел в этом умаление своей власти, но, естественно, ссылался на якобы невыгоды для государственных интересов иметь самостоятельно управляемый край в большом удалении от центра империи. Но аргументы оренбургского генерал-губернатора оставили без внимания. 11 июля 1867 г. был принят специальный закон: было создано Туркестанское генерал-губернаторство в составе двух областей – Сырдарьинской и Семиреченской (военные губернаторы областей генерал-майоры Н.Н. Головачев и Г.А. Колпаковский соответственно). По рекомендации Д.А. Милютина генерал-губернатором нового края был назначен К.П. фон Кауфман. Царским манифестом от 17 июля 1867 г. ему были предоставлены неограниченные полномочия «к решению всяких политических, пограничных и торговых дел, к отправлению в сопредельные владения доверенных лиц для ведения переговоров, касающихся взаимоотношений России с этими странами»[304]. Император и правительство таким образом делегировали туркестанскому генерал-губернатору очень важные свои полномочия, и, как писал его долголетний сподвижник Н.П. Остроумов, Константин Петрович своими распоряжениями иногда даже предупреждал высшую правительственную власть, которой оставалось только соглашаться с его распоряжениями и утверждать их в законодательном порядке[305].

Все лето и начало осени Кауфман тщательно готовился к новой миссии: изучал документы, беседовал с десятками людей, бывавших в его генерал-губернаторстве, с руководителями различных ведомств, подбирал сотрудников. За те месяцы, что он оставался в Петербурге, готовясь к отъезду в неведомый край, искусные придворные мастера великолепно оформили Царский манифест, дававший туркестанскому наместнику огромную власть – это было произведение искусства само по себе. «Сама грамота в золотом глазетовом переплете, – свидетельствовал историк Туркестана М.А Терентьев, – прошнурованная толстыми золотыми шнурами, пропущенными сквозь массивный серебряный вызолоченный ковчежец и залитыми красным воском с вытисненною на нем большой государственной печатью; большие золотые кисти, прикрепленные к концам шнуров; текст, писанный золотом и крупными буквами в рамке гербов всех губерний и областей России, красивая подпись Александра II – все это вселяло в именитых туземцев, которым Кауфман не упускал случая показать «золотую книгу», особое к ней почтение и благоговение. Быстро разнеслась молва о золотой книге и страшной власти, данной ею Кауфману»[306]. Как видим, психология обитателей тех мест хорошо учитывалась.

В Туркестане Кауфман появился в декабре 1867 г. Прежде всего он образовал несколько комиссий, целью которых было: провести перепись местного населения, обозначить границы уездов и волостей; организовать выборы членов местного самоуправления; установить размеры налогов и начать их сбор. Было признано, что зима – самое лучшее время для проведения переписи: кочевники прекращают перекочевки, располагаются в оврагах и других защищенных от ветра местах на зимовку, и хотя их нелегко бывает найти в камышах и кустарниках, но зато в это время они находятся на одном месте и собираются вместе всем родом или кланом. Несмотря на снега и морозы, члены комиссий находили зимовки кочевников и сообщали им требования, предъявляемые к ним новой российской властью.

Члены комиссий объясняли старшинам и судьям, которых избрали люди, их новые права и обязанности, сообщали, что отныне они будут получать фиксированное жалованье, а не подношение натурой, как это было при ханах. Отныне с каждой кибитки в виде подати предполагалось получать 3 рубля в год. Новые условия существования в кочевых районах протеста не вызывали.

Общение с оседлым населением было не столь легким и успешным: сказывалась враждебная агитация, которую вели мусульманские священнослужители и ханские чиновники. В связи с этим Кауфман посчитал необходимым провести в крае «разъяснительную работу» и начал ее сам. 1 января 1868 г. он выступил перед именитыми людьми Ташкента.

Выйдя к собравшимся в парадном мундире при всех регалиях, он произнес программную речь. Прежде всего он напомнил собравшимся их недавнее прошлое: «Богатые люди подвергались, по капризу высших властей, опасности быть повешенным или зарезанным потому только, что были богаты. Всякий человек без исключения мог быть подвергнут телесным наказаниям. Караваны грабились киргизами (то есть казахами. – Е. Г.), и, чтобы охранить свои товары, ташкентцы были принуждены содержать войска в укреплениях, выстроенных на торговых путях, вы знаете, что это дорого стоит. К довершению всего, кровавые перевороты в Коканде или Бухаре отзывались в сартовских городах неистовством кипчаков или другой партии, успевшей захватить власть над ханством в свои руки… Однако с тех пор, как наши войска заняли эту страну, русские законы защитили сартов. Жизнь и имущество жителей завоеванных мест были обеспечены»[307].

Далее следовало изложение основ нового политико-административного устройства края: «Правительство полагает возможным предоставить ташкентцам, как и всем другим сартам, право выбирать правильным образом арык-аксакалов, аксакалов и казиев с подчиненными им лицами»[308].

На встрече было объявлено, что местные жители будут подлежать шариатскому суду казиев, на решение которых русские чиновники будут иметь права оказывать влияние. Вводился новый порядок сбора налогов через выборные хозяйственные управления, при этом упрощалась система налогообложения; число налогов сокращалось до трех. При ханах налогов и сборов было множество, никто толком не знал сколько их, тем более что в любой момент мог быть введен первый налог. Новостью для местных жителей был названный Кауфманом новый сбор на устройство регулярного почтового сообщения.

В заключение своей программной речи, в которой очень подробно разъяснялись нововведения российских властей, генерал-губернатор сделал многозначительное заявление: «Передайте также вашим согражданам, что если благие намерения правительства будут встречены со стороны жителей Ташкента равнодушием, вследствие которого оно не будет в состоянии исполнить всех намерений, или если сарты, вместо того чтобы помогать, станут паче чаяния мешать выполнению целей правительства или обманывать его, то это убедит меня, что вам слишком рано еще давать законы, подобные тем, которые хотят вам дать. Передайте, что тогда правительство будет принуждено, вследствие вашего неблагоразумия, вмешаться во внутренние порядки вашей жизни. Тогда само правительство назначит вам аксакалов, казиев и чиновников, которые будут брать с вас подать уже по усмотрению администрации»[309].

Таким образом, с самого начала Кауфман дал понять населению покоренного края, что русская администрация не собирается ломать сложившийся веками уклад его жизни, дает ему возможность организовать самоуправление, устранив ханскую тиранию. Провозглашалась система так называемого косвенного управления, то есть управления через существующие традиционные институты власти. Строго говоря, новой эта система не была – она применялась на просторах Римской империи; достаточно вспомнить Иудею времен Христа и ее прокуратора Понтия Пилата. В условиях российской действительности основные принципы системы были разработаны и сформулированы впервые на базе тщательных полевых исследований, то есть можно говорить о ее научной обоснованности. В Туркестане эта система получила название военно-народного управления. Слово «военно» появилось по той причине, что край был завоеван силой оружия и остался в управлении Военного министерства, да и все сколько-нибудь ответственные должности в русской колониальной администрации занимали генералы и офицеры.

Система косвенного управления, созданная по схеме, провозглашенной Кауфманом на встрече с именитыми гражданами, очень скоро оказалась малоэффективной. Избранные населением члены хозяйственных управлений оказались нерадивыми и недобросовестными. Сборщики налогов присваивали часть собранных денег, шариатские суды – казии судили несправедливо, что заставило местных жителей обращаться с жалобами к членам русской администрации, которые на первых порах плохо знали местные условия и нередко реагировали неадекватно. Впрочем, малая эффективность косвенного управления в завоеванных Россией регионах Средней Азии не была явлением уникальным, присущим только российской колониальной политике, столь же неэффективна она была и в британских колониях, где практиковалась задолго до Кауфмана. Англичане постоянно совершенствовали эту систему, ее развитию фактически посвятил свою жизнь один из самых видных строителей Британской империи лорд Лугард, бывший не только практиком, но и теоретиком косвенного управления, однако уже в 30-х гг. XX в. чиновники британской колониальной службы убедились в незначительности КПД, казалось бы, детально разработанной системы.

К лету 1868 г. административный контроль был установлен над всей территорией Туркестанского генерал-губернаторства.

В последующие годы, по мере продолжения в Средней Азии русских завоевательных походов, происходили изменения в территориальной структуре края. Так, земли, отторгнутые от Бухарского эмирата, были названы Зеравшанским округом. После взятия Хивы в 1873 г. и заключения с хивинским ханом мирного договора хивинская территория по правому берегу Амударьи была аннексирована и введена в состав Сырдарьинской области, но в связи с ее удаленностью от Ташкента получила самоуправление и необычное наименование – Амударьинский военный отдел. Начальник этого отдела должен был постоянно наблюдать за ханом Хивы и его беспокойными подданными, туркменами-иомудами.

Вплоть до 1875 г. Кокандское ханство сохраняло формальную независимость подобно Хиве и Бухаре, но вопиюще беззаконное правление хана Худояра вызвало возмущение местных жителей, и они восстали. Непрекращающийся хаос в ханстве и нападения восставших на районы, уже включенные в состав Российской империи, вынудили российские власти вмешаться и подавить беспорядки, о чем говорилось выше. Сначала была аннексирована (в качестве компенсации за причиненный ущерб) только часть ханства, однако невозможность установить в ханстве нормальное управление при сохранении власти Худояра заставила Кауфмана отдать распоряжение ликвидировать Кокандское ханство как традиционное государство, сформировать из входивших в него земель Ферганскую область.

После кончины К.П. фон Кауфмана в 1882 г. Император Александр III, благоволивший генералу М.Г. Черняеву, имевшему скандальную репутацию, принял решение наградить его за прежние заслуги и назначил генерал-губернатором Туркестана. При этом возникло некоторое затруднение: во время длительной болезни Кауфмана (инсульт и в результате обширный паралич) его должность исполнял генерал Г.А. Колпаковский, человек весьма исполнительный, к тому же старше Черняева по званию. Увольнять его причин не было, а делать его заместителем Черняева значило бы грубо нарушить правила субординации, что в России того времени было вещью недопустимой. Выход был найден: новая территориальная реорганизация. Была создана новая административно-территориальная единица – Степное генерал-губернаторство, в которое вошли Семиреченская область, изъятая из Туркестанского генерал-губернаторства, а также Акмолинская и Семипалатинская области, бывшие ранее в юрисдикции Западно-Сибирского генерал-губернаторства. Черняеву, таким образом, достались Сырдарьинская и Ферганская области и еще Зеравшанский округ.

Территориальные перемены коснулись и Закаспия. В 1869 г. на морском берегу был основан Красноводск; взятие штурмом Геок-Тепе и присоединение Ашхабада в 1881 г. позволило создать Закаспийскую область, в состав которой в 1884 г. был включен Мерв, в 1885 г. – Кушка. В 1890 г. Закаспийская область была выведена из-под юрисдикции Кавказского наместничества и обрела «независимость», как составная часть империи, непосредственно подчиненная Военному министерству и управляемая в соответствии с «временным положением об управлении Закаспийской областью». Вскоре ее включили в состав Туркестанского края.

В 1895 г. в состав империи вошел Памир, и на этом закончились российские приобретения в Средней Азии. Азиатские границы России с тех пор остались неизменными вплоть до 1917 г.

К 1917 г. Туркестанское генерал-губернаторство имело следующее территориальное разделение: Сырдарьинская область (уезды: Казалинский, Перовский, Чимкентский, Аулие-Атинский,

Ташкентский, Амударьинский); Ферганская область (уезды: Кокандский, Скобелевский, который до 1909 г. назывался Ново-маргиланским, Андижанский, Наманганский, Ошский); Самаркандская область (уезды: Самаркандский, Катта-Курганский, Ходжентский, Джизакский); Семиреченская область (уезды: Вернинский, Копальский, Леспинский, Пржевальский, Пишпекский); Закаспийская область (уезды: Мангышлакский, Красноводский, Ашхабадский, Теджинский, Мервский).

Ташкент исполнял роль одновременно административного центра Сырдарьинской области и всего Туркестанского края.

Бухарский эмират и Хивинское ханство после военных поражений 1868 и 1873 гг. и до 1917 г. сохранили статус формально независимых государств, потеряв некоторую часть своих первоначальных территорий. К.П. Кауфман потребовал от их правителей запретить рабство и работорговлю, отменить наиболее жестокие виды наказания, уравнять в правах с местными торговцами русских купцов, предоставить российским предпринимателям торговые и производственные концессии, отказаться от самостоятельного ведения внешней политики, сохранив суверенитет во внутренних делах. Тому и другому владетелю ничего не оставалось, как принять эти условия, тем более что вмешательство в их дела русских политических агентов (полномочных представителей российского Императора) было эпизодическим и неназойливым.

Попав в вассальную зависимость, оба ханства тем не менее мало изменились – все двигалось по привычной колее. Рабство продолжало существовать, но в скрытой форме; как и прежде, преступников забивали палками до смерти, сбрасывали с «башни смерти», калечили или морили в подземных тюрьмах. Никуда не исчезли антисанитария, тяжелые заболевания, нищета, невежество, деспотизм.

Сохранивший свой трон эмир Бухары Сеид Музаффар Эддин даже укрепил свои позиции. Он радушно принимал российских эмиссаров и щедро награждал их дарами и орденами. Эмир сумел завести хорошие знакомства в высших российских сферах, что помогло ему поднять свой статус. Фон Кауфман, обращаясь к нему письменно, называл его «Ваше степенство». Так обычно обращались к купцам и промышленникам, но уже его сын Сеид Абдул Ахад (правил с 1885 по 1911 г.) после первого визита в Санкт-Петербург удостоился обращения «Ваша Светлость», затем он стал «Превосходительством», «Высокопревосходительством», «Высочеством» и, наконец, «Величеством», что означало повышение его ранга много выше ранга генерал-губернатора. Когда же во время Русско-японской войны эмир подарил Императорскому флоту торпедный катер, Царь произвел его в чин генерал-майора, что во мнении местного населения придало ему дополнительный вес, возвысило его над личностью самого генерал-губернатора.

Бухарское и Хивинское ханства – формально независимые традиционные государства Средней Азии – предмет особого разговора.

В течение ряда лет в русской печати появлялись различные статьи, авторы которых недоумевающе вопрошали: «Почему, на каком основании Бухара и Хива, побежденные на поле боя» продолжают сохранять определенную независимость в своих внутренних делах? В течение длительного времени неоднократно поднимался вопрос о ликвидации «этих анахронизмов», государств в государстве, и о полном включении ханств в состав Российской империи.

Одним из наиболее плодовитых писателей, посвятивших ряд своих работ этому вопросу, являлся долгое время живший в Средней Азии Д.Н. Логофет, автор книг «Бухарское ханство под русским протекторатом», «В забытой стране», «В стране бесправия» и др. Логофет занимал в Туркестанском крае важные административные посты и довольно детально ознакомился с общим положением в Бухарском ханстве.

«…Вследствие каких непонятных причин, – писал он в 1913 г., – Бухара, большая часть территории которой была завоевана силой русского оружия и обильно полита русской кровью, не была в то время присоединена к русским владениям, а, напротив, усмирив непокорных правителей, не признававших эмира, мы создали из маленькой Бухары значительное государство и опять-таки отдали его эмиру в наследственное владение. Русское дело опять оказалось отодвинутым куда-то далеко на задний план»[310].

Проблема полного присоединения Хивинского и Бухарского ханств к Российской империи являлась злободневной и животрепещущей в течение всего колониального периода истории Средней Азии. Десятилетия подряд царские чиновники отмечали в своей переписке, что, например, вопрос об окончательном слиянии Бухары с Российским государством в принципе решен положительно, однако практическое претворение в жизнь этого мероприятия требует наличия соответствующей обстановки. Подобная обстановка, кстати говоря, так и не сложилась вплоть до 1917 г., хотя власти вполне отдавали себе отчет в настоятельной необходимости изменения положения в вассальных государствах.

Характерно в этом отношении высказывание туркестанского генерал-губернатора А.В. Самсонова, относящееся к 1910 г., который был вынужден констатировать необходимость кардинальных преобразований в бухарском государственном устройстве, чтобы предоставить населению ханства «более сносные условия материального существования, личную и имущественную безопасность, устранить произвол и вымогательства чиновников. Откладывать дальше реформы в Бухарском ханстве нельзя, – продолжал он. – Недовольство народа растет и может очень скоро окончиться мятежом, для подавления которого придется прибегнуть к вооруженной силе»[311].

Еще за 30 лет до Д.Н. Логофета, в 1882 г., назначенный туркестанским генерал-губернатором М.Г. Черняев выдвинул предложение о ликвидации Бухарского и Хивинского ханств, которое подверглось обсуждению на Особом совещании по среднеазиатским делам 24 июня 1882 г. Значение этого совещания определялось его составом. Здесь присутствовали министр иностранных дел Н.К. Гирс, министр финансов Н.Х. Бунге, начальник Главного штаба Н.Н. Обручев, товарищ министра иностранных дел А.Г. Влангали, первый советник этого министерства А.Г. Жомини, товарищ министра финансов Николаев, посланник России в Персии И.А. Зиновьев, М.Г. Черняев, вице-директор Департамента торговли и мануфактур Министерства финансов Н.А. Ермаков и другие влиятельные представители правительства.

Одна из проблем, выдвинутая для рассмотрения на Особом совещании, была сформулирована так: «Наши политические отношения к независимым среднеазиатским ханствам».

Генерал-лейтенант Черняев изложил перед участниками совещания свою программу действий[312] – записку, представленную им в Министерство иностранных дел. Туркестанский генерал-губернатор отмечал в ней, что из-за «отсутствия руководящего плана» в действиях России в Туркестане у нее образовалась «крайне неудобная граница». Между главным военно-политическим центром Туркестанского края – Ташкентом и Закаспийской областью находятся независимые владения: Бухара, Хива и Мевр.

По мнению Черняева, для укрепления экономики и развития торговли Туркестана надлежало связать его с Каспийским морем, включив в состав Российской империи Бухарское и Хивинское ханства. Туркестанский генерал-губернатор обосновывал свое предложение, в частности, внутриполитическим положением Бухары: опасением, что в случае смерти эмира Музаффара ханство станет ареной междоусобной войны, в которой примет участие бежавший в 1868 г. из Бухары и поселившийся в Северной Индии сын эмира Абдулмалик, «приверженец Англии».

Утверждение России в Бухарском ханстве, по Черняеву, не представляет особых затруднений, ибо при этом можно рассчитывать «на сочувствие и содействие «русской» партии, которая, состоявшая из землевладельцев и торговцев, видит в русском владычестве надежный залог личной и имущественной безопасности, уже давно желает присоединения ханства к России и, в случае внутренних замешательств, не преминет обратиться к нам с просьбой о водворении в Бухаре русской власти». Для этого не понадобится увеличивать войска в Туркестане, так как они всегда могут быть переброшены с Кавказа.

В то же время к России будет присоединен, таким образом, округ «крайне густонаселенный и превосходящий плодородием и богатством все остальные приобретения наши в Средней Азии».

Для осуществления этих целей генерал-губернатор предлагал назначить в Бухару особого «правительственного резидента» для наблюдения за политической жизнью и принятия мер «на случай беспорядков», а также чтобы подготовить население к переходу под власть России.

Что же касается хивинского хана, то он, по выражению Черняева, «считает себя не более как нашим уездным начальником, сами мы относимся к нему не иначе», поэтому (!) «было бы нелогичным оставлять безраздельно в пользу его все доходы страны, простирающиеся до 300 тыс. руб. в год, тем более что содержание Амударьинского отдела стоит нам немалых расходов. Хивинский хан мог бы гораздо удобнее и спокойнее проживать на приличном иждивении в Казани или Калуге».

Изложенные взгляды туркестанского генерал-губернатора не встретили поддержки. Более того, ее почти единодушно отклонили. Оппоненты Черняева выдвинули следующие доводы[313].

Установившиеся взаимоотношения со среднеазиатскими ханствами представляют существенные выгоды и преимущества. Правительство не должно затрачивать средства «на обеспечение в краях этих спокойствия и на поддержание обаяния нашего в глазах как местного населения, так и его правителей». И в то же время русское правительство полностью контролирует эмиров и ханов, заставляя их действовать по своему усмотрению.

Следует тем паче сохранять существующий порядок вещей в ханствах, что «самая своеобразность этих стран исключает, по большей части, возможность их переустройства и что, поэтому, почти неизбежным последствием всякого изменения условий их существования является далеко не всегда желательное присоединение независимых владений к России, территория которой в Средней Азии и без того уже весьма обширна и требует от нее значительных и по большей части непроизводительных затрат».

Другим нежелательным последствием попыток включения Бухары и Хивы в состав Российской империи может стать беспокойство и даже «сильная тревога» в Англии. Ухудшение же англо-русских отношений грозит опасностью срыва намечающегося соглашения по среднеазиатским делам. Между тем в таком соглашении очень заинтересована и Россия, «ввиду как ощущаемой нами потребности вообще избегать затруднений, так и возможности больших осложнений на европейском Востоке».

Совещание полагало, что только чрезвычайные и особо важные обстоятельства могут оправдать какой-нибудь рискованный шаг, влекущий за собой ухудшение отношений с Англией.

Совещание согласилось лишь с мнением Черняева о первостепенной необходимости устройства пути между низовьями Амударьи и Каспийского края. Однако, ввиду «отсутствия средств на создание усовершенствованных и дорогостоящих путей сообщения», оно предложило искать решение этой проблемы «не в коренном изменении оснований, на которых держится наше теперешнее положение в Средней Азии, а в условиях, направленных к развитию наших мирных торговых сношений с среднеазиатскими населениями и, в особенности, с Мервом».

Окончательное заключение особого совещания гласило:

1. В данное время нет должных оснований к изменению сложившегося положения и это изменение нежелательно.

2. При возникновении в Бухарском ханстве междоусобной борьбы правительству следует воздерживаться от вмешательства в нее для сохранения свободы действий и признать эмиром того из претендентов, который обяжется соблюдать установившиеся взаимоотношения с Россией.

3. Вместе с тем надо быть готовыми к активным действиям в случае каких-либо непредвиденных обстоятельств, и туркестанский генерал-губернатор должен доставлять в Министерства иностранных дел и военное «по возможности частые и регулярные отчеты», на основании которых можно было бы заранее выяснить вопрос о наследнике бухарского престола и оказать ему поддержку для предупреждения внутренних раздоров.

4. Следует стремиться к развитию торговых сношений с населением, обитающим между Амударьей и Каспийским морем, и использовать для этой цели влияние русского правительства в Бухаре и Хиве.

Протокол совещания, подписанный Гирсом, Бунге, Обручевым и Зиновьевым, был представлен Александру III и не встретил с его стороны возражений.

Характерна также «Записка о политическом и экономическом положении Бухарского ханства»[314], составленная в конце XIX в. российским политическим агентом в Бухаре П.М. Лесса-ром. Констатируя, что основное содержание политики России в отношении ханства заключается в «полном невмешательстве» в его внутренние дела, Лессар отмечал: «Мы заботимся исключительно об обеспечении стратегических задач на случай усложнения в Средней Азии; эмир же и его сановники делают с народом что им угодно. Таким образом, не затрачивая никаких средств или трудов, мы получаем от Бухары все, что нам нужно…»

Подобная система, по мнению политического агента, с одной стороны выгодна, но с другой – она оборачивается «тяжелым положением народа и общим неудовольствием, вызываемым невыносимыми поборами сборщиков податей, гаремными излишествами эмира, обременительностью военной службы, подкупностью казиев, одним словом, общим крайне неудовлетворительным управлением ханством».

Все это, писал Лессар, серьезно отражается на престиже русской власти, поддерживающей эмира, возлагая на русское правительство «нравственную ответственность» за все беззакония и безобразия, творящиеся в Бухаре.

С другой стороны, Лессар предупреждал, что «невозможно допустить разорение бухарского народа», поскольку в таком случае «Бухара как рынок потеряет значение в случае обеднения населения. Необходимо помнить, – отмечал Лессар, – что если эмиру легко в несколько лет разорить свой народ, то России впоследствии придется принести серьезные жертвы, чтобы восстановить его благосостояние до такой степени, чтобы платежные силы сделали возможным безубыточное управление страной»[315].

Казалось бы, и с политической и с экономической стороны целесообразно было ликвидировать эти пережившие себя и все же продолжавшие существовать феодальные деспотии – Бухару и Хиву. Но эта мера продолжала вызывать серьезные опасения. Так, тот же Лессар высказал мысль, что присоединение Бухарского ханства к России неизбежно заставит создать «сложный и дорогостоящий административный и судебный механизм и ляжет тяжелым бременем на Государственное казначейство».

Вместе с тем такой шаг порождал опасения и с внешнеполитической стороны, поскольку мог вызвать протесты со стороны Англии и толкнуть ее, по мнению Лессара, в объятия «среднеевропейских держав», то есть Тройственного союза (Германия, Австро-Венгрия, Италия).

Подобное же нежелательное впечатление могла произвести полная аннексия полузависимых Бухарского и Хивинского ханств на зарубежном Востоке – в Индии, Афганистане, Персии, что могло бы умалить в этих странах престиж России.

Резюмируя все эти отрицательные моменты, Лессар приходил к твердому выводу, что присоединение Бухары не только не укрепило бы положение в Средней Азии, но оказало бы «прямо противоположное действие».

Это положение подкреплялось чрезвычайно выразительным доводом: «Для нашего положения в Туркестане весьма выгодно существование независимых ханств, как Бухара и Хива; что бы ни делалось для улучшения их управления, всегда население их будет в худшем положении, нежели в Туркестане: всегда они будут желать подчинения России и туземцы наших владений будут ценить преимущества русского подданства. С прекращением независимости ханств исчезнет единица сравнения, и это неблагоприятно отразится на успешности примирения туземных рас с нашим господством»[316].

Схожие мысли высказывали и другие авторы, пишущие о среднеазиатских делах.

В Петербурге, таким образом, руководствовались тремя мотивами, которые препятствовали включению Бухарской и Хивинской территорий в составе Российской империи. Это – нежелательность внешнеполитических осложнений (в основном с Англией), боязнь увеличения расходов «на управление» и последний по счету, но не по значению – желание сохранить «единицу сравнения», которая помогла бы консолидировать Туркестанское генерал-губернаторство.

* * *

Рескрипт Государя на имя первого генерал-губернатора Туркестана К.П. фон Кауфмана давал ему полномочия «к решению всех политических, пограничных и торговых дел; к отправлению в сопредельные страны доверенных лиц для ведения переговоров и подписания трактатов, условий для постановлений»[317]. Начальник края имел право высылать с подведомственной ему территории политически неблагонадежных лиц на срок до пяти лет, а в некоторых случаях предавать их военному суду. Он устанавливал размеры налогов, предоставлял иностранцам российское подданство, распоряжался кредитованием юридических и физических лиц, утверждал смертные приговоры, в том числе вынесенные местным жителям традиционными мусульманскими судами.

Свои весьма обширные полномочия генерал-губернатор осуществлял через исполнительный орган – Канцелярию туркестанского генерал-губернатора, созданную в 1867 г. Штат канцелярии состоял из офицеров и чиновников различных специальностей, которых возглавлял управляющий канцелярией. Канцелярия была связующим звеном с вышестоящими инстанциями и нижними этажами губернской администрации – областями, отделами, районами, уездами, волостями и т. п.

Канцелярия ведала кадровыми вопросами, землеустройством и налогообложением, дорожным строительством и горным делом, связями с среднеазиатскими протекторатами России (Бухара, Хива), а также с сопредельными независимыми государствами. Сотрудники канцелярии рассылали запросы и указания во все концы края, получая в ответ массу отчетов, в том числе статистических. Вся эта информация подлежала обработке и обобщению, что в условиях XIX в. требовало большого времени, больших усилий и немалого умения. Следует также учесть, что в первые годы существования Туркестанского генерал-губернаторства работники канцелярии просто не имели необходимых для работы помещений.

В состав краевой администрации входили представители некоторых министерств и ведомств, которые должны были не только наблюдать за правильным исполнением законов империи и сметы расходов, но оказывать генерал-губернатору помощь в управлении регионом, при этом, однако, все они подчинялись своему начальству в столице. Начальник края время от времени созывал для совещания по важным вопросам своих старших помощников и представителей министерств, но последнее слово оставалось за ним.

Администрации областей по структуре повторяли администрацию генерал-губернатора, хотя и в уменьшенном размере. Во главе области стоял военный губернатор, у которого был помощник (заместитель), а исполнительный орган области, проводивший в жизнь распоряжения генерал-губернатора и областного военного губернатора, назывался областным правлением. Круг обязанностей областного правления был, соответственно, уже, чем у канцелярии генерал-губернатора, – так, например, в его составе не было дипломатического отделения.

Области делились на уезды, которые управлялись уездными начальниками, имевшими в своем распоряжении небольшой штат чиновников. Уезды, в свою очередь, подразделялись на волости или участки, которыми «командовали» приставы. Практически все начальствующие лица назначались из числа армейских офицеров, что объяснялось подчиненностью Туркестанского генерал-губернаторства Военному министерству, а не Министерству внутренних дел, как это обычно бывало в европейской части России и Сибири.

Очень скоро после присоединения большой части Средней Азии к Российской империи в российской и зарубежной печати стали появляться статьи, разоблачавшие коррупцию и произвол, которые якобы стали вопиющими в среде русских управленцев новоприобретенными землями. Писали не только о недобросовестных чиновниках, берущих взятки без зазрения совести и готовых разорить чуть ли не всех «туземцев», от них зависевших, но и о порочной тенденции посылать в Туркестан самых худших представителей российского служивого сословия.

Ничего необыкновенного в этом не было. Так было во все времена. Во-первых, так сплошь и рядом вели себя колониальные служащие на далеких окраинах всех империй – Российская не была исключением: когда контроль центра ослабевает из-за его удаленности, у его (центра) посланца усиливается чувство безнаказанности. Во-вторых, это были 60– 70-е гг. XIX в., то есть прекрасное время Великих реформ, время, когда была легализована свобода слова. (Вспомним нашу «перестройку» и «гласность» 80– 90-х гг. XX в.) Настало время сказать все и обличить все пороки. В-третьих, надо учитывать элементарную человеческую зависть: предприимчивые люди сколачивали неплохие состояния в ново-завоеванном краю. «На возделывание хлопка, – пишет знаток Туркестана М.П. Федоров, – бросились решительно все, кто имел хотя бы небольшой запас денег»[318]. А еще там было золото, другие минералы, превосходные фрукты и много еще чего.

Обстановку того замечательного, одновременно нервного и неровного времени описал в своем немудреном стихотворении поэт Щербина:

Был в моде трубочист,

А генералы гнули выю,

Когда стремился гимназист

Преобразовать Россию,

Когда, чуть выскочив из школ,

В судах мальчишки восседали,

Когда фразистый произвол

Либерализмом величали[319].

«Фразистый произвол» – спутник нежданно объявленной эпохи гласности. Туркестанскую администрацию, ее главу и ее служащих начали травить чуть ли не с первых дней их существования. Травлю открыл герой Ташкента генерал-майор М.Г. Черняев. С К.П. фон Кауфманом Михаил Григорьевич Черняев никогда не встречался, но испытывал к нему неприязнь за то, что тот, как ему казалось, узурпировал пост, судьбой предназначенный ему, М.Г. Черняеву. Со страниц собственной газеты «Русский мир» Черняев обличал Кауфмана в некомпетентности и растратах казенных средств. Было опубликовано несколько статей. В течение 1873–1874 гг. «Русский мир» вел методичную кампанию против Кауфмана, требуя расследования его злоупотреблений. Травля на страницах безответственного издания нанесла заметный вред здоровью первого генерал-губернатора Туркестана.

Большое влияние на российские умы, как это бывало в переходную эпоху российской истории, оказало свидетельство иностранца – книга секретаря американского посольства в Петербурге Юджина Скайлера «Туркестан», которую он написал, собрав материал в поездках по Средней Азии в 70-х гг. XIX в. На многих страницах своей книги он пишет о коррупции и плохом управлении, характерных для русских властей на завоеванных территориях. В России книга имела значительный резонанс.

Однако больше, чем кто бы то ни было, повлиял на представление русского общества о Туркестане и русских туркестанцах «прокурор российской действительности» (выражение почитателей писателя) М.Е Салтыков-Щедрин. Начиная с 1869 г. в петербургском оппозиционном журнале «Отечественные записки» печатались его очерки сугубо критического направления, утомительно многословные. Название было: «Господа ташкентцы. Картины нравов». В 1872 г., когда в Москве проходила Политехническая выставка, публикация очерков закончилась. Щедрин объяснял, какими он видит Ташкент и его обитателей – ташкентцев.

«Ташкент, как термин географический, – писал сатирик, – есть страна, лежащая на юго-восток от Оренбургской губернии. Это классическая страна баранов, которые замечательны тем, что к стрижке ласковы и после оголения вновь обрастают с изумительной быстротой»[320]. Так можно было писать, будучи стопроцентно уверенным, что сарты и другие коренные обитатели тех мест никогда не читали и не будут читать «Отечественные записки». И далее: «Как термин отвлеченный, Ташкент есть страна, лежащая всюду, где бьют по зубам и где имеет право гражданственности предание о Макаре, телят не гонящем. Если вы находитесь в городе, о котором в статистических таблицах сказано: жителей столько-то, приходских церквей столько-то, училищ нет, библиотек нет, богоугодных заведений нет, острог один и т. д., – вы можете сказать без ошибки, что находитесь в самом сердце Ташкента»[321].

Таков Ташкент, а вот каков ташкентец: «Ташкентец» – это просветитель. Просветитель вообще, просветитель на всяком месте и во что бы то ни стало; и при том просветитель, свободный от наук, но не смущающийся этим, ибо наука, по мнению его, создана не для распространения, а для стеснения просвещения. Человек науки, прежде всего, требует азбуки, потом складов четырех правил арифметики, таблички умножения и т. д. «Ташкентец» во всем этом видит неуместную придирку и прямо говорит, что останавливаться на подобных мелочах – значит спотыкаться и напрасно тратить золотое время. Он создал особенный род просветительной деятельности – просвещения безазбучного, которое не обогащает просвещаемого знаниями, не дает ему более удобных общежительных форм, а только снабжает известным запахом»[322].

Далее сатирик излагает план «всестороннего» изображения ташкентцев:

«Таким образом, я нахожу возможным изобразить:

ташкентца, цивилизующего in partibus[323];

ташкентца, цивилизующего внутренности;

ташкентца, разрабатывающего собственность казенную (в просторечии казнокрад); ташкентца, разрабатывающего собственность частную (в просторечии вор)…

Очень часто эти люди весьма различны по виду; но у всех имеется один соединительный крик: «Жрать!»[324]

Возникает естественный вопрос: бывал ли Щедрин в Ташкенте, жил ли там сколько-нибудь долго, если с такой страстью, прямо-таки религиозной пламенеющей ненавистью взялся обличать «порочный» город и его «погрязших в смертных грехах» обитателей?

В Ташкенте и других среднеазиатских городах обличитель никогда не был. Весьма сомнительно, что он читал что-нибудь о тех местах, а потому знал о них не больше того, что сообщил в начале своего произведения: «Страна, лежащая на юго-восток от Оренбургской губернии», его обличительный пафос возник на «прочном» основании рассказов и слухов.

Так бывало во все времена: открывались (завоевывались) новые земли, и туда устремлялись самые разные люди: и те, кому нужен был простор для приложения созидательных, творческих сил, и просто охотники до легкой наживы. Незаконно захватывали «инородческие» земли, злоупотребляли служебным положением – все это было, однако наказание настигало даже весьма высокопоставленных чинов туркестанской администрации. Очень громким было дело военного губернатора Сырдарьинской области генерала Головачева, начальника города Ташкента Мединского, нескольких чиновников канцелярии генерал-губернатора, которые выдавали и сами получали большие, чем жалованье, наградные суммы, беспроцентные ссуды; на одни и те же нужды по несколько раз собирали деньги с местного населения. Мединский заключал провинившихся в тюрьму и сек розгами не только без суда и следствия, но и без письменного постановления. Увы, эти приметы российской действительности не исчезли и по сей день.

Один из очерков щедринской сатиры имеет название «Ташкентцы – цивилизаторы». Издевка писателя был необоснованна и несправедлива. Вряд ли он стал бы издеваться над русской администрацией Туркестана, если бы знал, что в 60—70-х гг. Кауфман и его сподвижники не только запретили рабство и работорговлю в Средней Азии, но и следили за соблюдением этого запрета. Запрещены были такие виды казни, как перерезание горла виновного ножом и разного рода членовредительства. Впрочем, Салтыков-Щедрин, будучи революционным демократом (советская терминология), к факту относился без почтения. Эту традицию подхватили и развили Ленин и большевики.

Со стороны писателя некорректно было так грубо поносить маленький русский город, который возник всего за четыре года до того, как писатель сел за свою сатиру. Естественно, в этом городе не могло быть ни университета, ни оперы, ни картинной галереи.

Чего же не знал или не хотел знать о Ташкенте и ташкентцах писатель Н. Щедрин? Об этом будет сказано ниже.

С «легкой» руки нескольких именитых авторов в общественном мнении России сложился устойчивый стереотип: в Туркестане служат казнокрады и воры. Эту легенду с удовольствием подхватили за рубежом и стали тиражировать в течение не одного десятка лет. В качестве фактов, подтверждающих этот тезис, приводили имена одних и тех же должностных лиц, осужденных по суду. Того же мнения придерживались советские историки и публицисты. «Само собой разумеется, – было сказано в 1990 г. в журнале «Звезда Востока», – что сюда (в Туркестан. – Е. Г.) сплавлялись все отбросы резервной армии российской дворянской и служилой бюрократии. Здесь они находили широчайшее раздолье для личного произвола, самого беззастенчивого и дикого грабежа, взяток и насилия без конца и предела»[325]. «Само собой разумеется» – так начинается цитата, то есть доказательств не требуется. Ту же легенду, как аксиому, повторяют из одной «научной» книги в другую ученые независимых постсоветских государств.

Эту клеветническую легенду опровергает реальность. Отбросы имеются в любом обществе, но не они строят новые города, железные дороги, ирригационные каналы, фабрики, больницы, библиотеки. К 1917 г. Туркестанский край имел достаточно развитую инфраструктуру, как производственную, так и социальную, что было делом ума и рук российских предпринимателей, инженеров, рабочих, военных, ученых, медиков и чиновников.

Следует помнить, что в 60—70-х гг. XIX в. Туркестан был краем не только далеким, но и совсем необустроенным, неуютным, с непривычным климатом. Уроженцу Европейской России жить здесь было тяжело. Сам К.П. фон Кауфман довольно долго обитал в домике без окон, который отапливался небольшой переносной печкой. Весной крыша стала протекать, и, пока ее не починили, генерал-губернатор писал свои донесения Царю, сидя под большим зонтом. Поэтому, чтобы сделать условия службы в Средней Азии сколько-нибудь сносными, правительство установило для офицеров и чиновников льготы: четырехмесячный отпуск с сохранением содержания, повышенные пенсии при сокращенных сроках выслуги лет, пособия после пяти лет службы и зачет пяти лет за семь[326]. Эти льготы устанавливались для того, чтобы иметь возможность привлекать на туркестанскую службу людей достойных и квалифицированных, а не отбросы. Естественно, не всегда получалось как было задумано.

* * *

Если структура центральной администрации создавалась все же по российскому образцу, то низовые органы управления строились с учетом местной специфики. В результате та система власти, которая сложилась в Туркестане на основе рекомендаций Степной комиссии, получила не очень понятное на первый взгляд название – «военно-народное управление». Слово «военно-» появилось по той причине, что край был завоеван силой оружия и оставался в подчинении Военного министерства, да и сколько-нибудь ответственные должности в русской колониальной администрации всех степеней занимали генералы и офицеры. А вторую часть словосочетания «народное» можно было бы сегодня заменить более современным термином «традиционное».

На своей первой встрече с авторитетными людьми Ташкента в 1867 г. Константин Петрович Кауфман изложил основы нового политико-административного устройства края.

В соответствии с рекомендациями Степной комиссии и Проектом положения об управлении краем 1867 г. всеми делами в городах (кроме Ташкента) заведовали избранные представителями городских кварталов советы старейшин-аксакалов. Аксакалы занимались сбором налогов и распределением различных повинностей. Старейшины подчинялись старшему аксакалу, которого назначал военный губернатор области; тому же старшему аксакалу были подчинены младшие полицейские служащие-миршабы смотрители оросительных систем — мирабы и судьи-казии. Все они состояли на жалованье, то есть на содержании городской казны. В некоторых городах кроме советов аксакалов были созданы общественные управления (нечто вроде российских земств), в круг обязанностей которых входили сбор податей и ведение городского хозяйства. В 1876 г. по приказу К.П. Кауфмана эти управления из-за их неэффективности были упразднены, а хозяйство городов было передано в ведение уездной администрации, то есть российских офицеров и чиновников.

Будучи «столичным городом», Ташкент в 1877 г. по инициативе Кауфмана получил самоуправление в соответствии с Городовым положением от 16 июля 1870 г., то есть те же права, что и другие российские города. Домовладельцы стали избирать городскую думу. Участвовать в выборах гласных думы могли ташкентцы, достигшие 25 лет, подданные Российской империи, владевшие недвижимым имуществом, платившие городские налоги и не состоявшие под судом или следствием. Таким же правом пользовались медресе и мечети, как юридические лица, владевшие недвижимостью. Избиратели распределялись по куриям в соответствии с их имущественным цензом.

В думу первого созыва было избрано 69 гласных: 48 человек от русского Ташкента и 21 – от азиатской части[327]. В русской части проживало в 1877 г. 3921 житель, в азиатской – 80 тысяч. Несправедливость в представительстве отметил в отчете о ревизии 1882 г. тайный советник Ф.К. Гирс: «Более или менее справедливое соотношение представительства двух частей города в думе не только может принести пользу в смысле соединения двух народностей, но вместе с тем и гарантировать правильное и равноправное самоуправление»[328].

Исполнительным органом Ташкентской городской думы была городская управа, а городской голова назначался генерал-губернатором. При К.П. Кауфмане эту должность занимал начальник Ташкента.

Согласно Временному положению 1867 г. кочевое население края делилось на волости, а те, в свою очередь, – на аулы. Административная и полицейская власть осуществлялась волостными управителями и аульными старшинами, которые избирались сроком на три года и утверждались военным губернатором области. Также на три года избирались аксакалы в городах и других поселениях.

Русская администрация с первых лет присоединения края к империи стремилась ослабить власть и влияние традиционных правителей, таких, например, как беки и баи, для чего, в частности, волости и аулы создавались не по родовому, а по территориальному признаку. В сельском (аульном) обществе могло быть не более 200 дворов или кибиток, в волостном – от тысячи до 2 тысяч дворов или кибиток. Такое административное деление вызывало возмущение родо-племенной знати, воспринимавшей это нововведение как нарушение родовых связей казахов и киргизов, которые в основном были кочевниками.

Главной задачей выборной администрации было собирать налоги. «Без военно-народного управления, – пишет Кауфман, – невозможно было надеяться ни на поступление податей, ни на правильную деятельность вновь открытых учреждений»[329].

Кроме сбора налогов и дел хозяйственных на волостного управителя возлагались и полицейские функции: он был обязан обеспечить спокойствие в подведомственной волости, производил дознание о преступлениях, находившихся в юрисдикции народных судов, оповещал население о законах и постановлениях российской администрации. Для решения серьезных дел, касавшихся всего волостного общества, волостной управитель созывал волостной съезд выборных представителей.

Чины низовой администрации нередко злоупотребляли своим положением, что вынуждало русские власти лишать их своих должностей. Тайный советник Ф.К. Гирс в отчете о ревизии Туркестанского края отмечал: «Из 109 волостных управителей Сырдарьинской области уволено в течение трех лет 38 лиц, что составляет 35 %, или около 13 случаев в год»[330]. Далее Гирс пишет: «Стремление попасть в волостные объясняется, с одной стороны, довольно значительным содержанием, а с другой – тем, что у него сосредоточен сбор податей целой волости, причем легко возможные незаконные поборы, несвоевременная сдача в казначейство собранных денег и нередко даже утайки их. Кроме того, волостной управитель в силу представленной ему власти (параграф 112 Положения 1867 г.) может налагать денежные штрафы до трех рублей. Контролирование его в этого рода суммах совершенно невозможно, в особенности при кочевом образе жизни населения»[331].

Положение 1867 г. вводило новый порядок сбора налогов, при этом упрощалась система налогообложения – при ханах налогов и сборов было множество, никто толком не знал сколько их, тем более что в любой момент мог быть введен новый налог. Оседлое население в аграрных районах платило херадж – поземельный налог, равный 1/10 части урожая, закят – налог с торгового оборота (впоследствии был отменен российскими властями), а также налоги на содержание оросительных сооружений, дорог, мостов, базаров и т. п. Новостью для местного населения стал налог на обустройство почтово-телеграфной службы.

Как уже говорилось, в администрации генерал-губернатора состояли представители центральных ведомств. Функции контроля за финансовой деятельностью осуществляла Туркестанская контрольная палата, бывшая частью системы Госконтроля империи. Главной задачей палаты была проверка финансовой отчетности губернских учреждений. Отчетность проверялась очень тщательно, сначала в «кассовом отношении», то есть определялось, насколько правильно были проведены операции, а затем «по существу действий», то есть насколько законны и целесообразны операции, санкционированные распорядителями кредитов. Убытки, причиненные казне незаконными или неправильными действиями должностных лиц, обращались в начет в административном или судебном порядке. Заключения ревизоров можно было обжаловать в Совете Госконтроля в Петербурге[332]. Именно бдительность ревизоров Госконтроля позволила вывести на чистую воду многих лихоимцев, которым показалось, что, находясь за тридевять земель от имперского центра, они могут делать что угодно, не опасаясь наказания. Именно бдительность ревизоров и гласность эпохи Великих реформ сделали многие «художества» достоянием российской общественности и вместе с тем способствовали искажению образа туркестанского первопроходца.

В июне 1869 г. постановлением Государственного совета в Ташкенте была учреждена Туркестанская казенная палата, подведомственная Министерству финансов. Палата заведовала поступлением налогов, кроме того, она выполняла и контрольные функции. Местными органами палаты были областные и уездные казначейства. Они принимали поступающие доходы и производили платежи по расходам местных органов управления. Правильность операций казначейства проверялась контрольным отделом казенной палаты, а затем ревизором Контрольной палаты.

Надо сказать, что негативному восприятию людей, служивших или занятых предпринимательством в Туркестане, за его пределами способствовала непрекращающаяся борьба между службой Госконтроля, МИДом и Министерством финансов с первым генерал-губернатором Туркестана Константином Петровичем фон Кауфманом. Эта борьба продолжалась без перерыва все 15 лет пребывания Кауфмана на своем посту, она не только не была скрытой, но благодаря газетам приобрела широкую огласку.

Появившись в Ташкенте, Кауфман начал преобразовывать край, что никогда не проходит гладко, без сопротивления оппонентов или даже врагов. Он был «устроителем края», как называли его соратники. При этом он хорошо знал, чего хотел добиться, он был одним из немногочисленной группы либералов, которые окружали Александра II и подвигли его на реформаторство. К тому же он был человек с немецким характером.

«Война» началась с того момента, когда Кауфман начал свои преобразования в традиционной системе землепользования (об этом позже).

Возражения петербургских ведомств касались, кстати, не только земельной реформы. Ташкентскую администрацию упрекали в мелочном вмешательстве в повседневную жизнь местного населения. В Петербурге подняли на смех установление проекта Положения об управлении краем 1873 г. о том, что полицейские чиновники уездных управлений должны решать бракоразводные дела мусульман, предварительно побывавшие и не решенные в двух местных судебных инстанциях. Тем не менее такова была практика во всех колониальных обществах, где последнее и решающее слово принадлежало представителям метрополии. Критикам кауфманского проекта казалось вздорным предложение выдать каждому жителю Туркестанского края удостоверение личности. Проект оспаривался пункт за пунктом[333].

Проходили годы, а полемика между Петербургом и Ташкентом по поводу туркестанского землеустройства не иссякала. Среди многочисленных, порой серьезных аргументов петербургской стороны можно обнаружить возражения, имеющие в основе обычное для бюрократических структур ведомственное соперничество. В Министерствах финансов, контроля и иностранных дел были возмущены привилегированным положением Туркестанского генерал-губернаторства, состоящего в ведении военного ведомства, а не Министерства внутренних дел, как другие губернии России. Раздражало также министерских чиновников и то, что начальник обширного азиатского края не только пользовался неизменным покровительством очень влиятельного военного министра Д.А. Милютина, бывшего в 70-х гг. фактическим премьер-министром, но имел также исключительную возможность обращаться к Государю непосредственно, с нарушением правил бюрократической иерархии. Раздражение петербургских чиновников в определенной степени бывало обоснованным, когда от Императора приходило неожиданное, с ними не согласованное распоряжение выделить из, как всегда, скудного бюджета те или иные суммы для нужд опостылевшего им Кауфмана; это могло быть и требование признать действующим то или иное подписанное международное соглашение, против которого чиновники боролись. Как говорится, непростые это были отношения.

Возможно, именно из-за особого положения туркестанского генерал-губернатора петербургская бюрократия относилась к нему с особым пристрастием и не прекращала придираться. В самый последний год своего управления краем, это был роковой для России 1881 г., потерявший терпение Константин Петрович пишет своим оппонентам: «Нет никакого сомнения, что компетентность в суждении, что необходимо краю и что не нужно, должна принадлежать местной власти, которая затем и учреждена там»[334]. В том смысле: не понимаете, не знаете – и не суйтесь!

Доныне дошло слишком мало свидетельств чисто человеческих свойств покорителя и устроителя Туркестанского края. Из того, что есть, ценны немногочисленные его собственноручные письма неофициального характера. Д.А. Милютину он писал совершенно доверительно, не скрывая отчаяния:

«От незнания ли дела или от личного нерасположения ко мне, но я на каждом шагу получаю несочувственные и оскорбительные бумаги, которые, разрушая мое здоровье, лишают меня возможности всякой надежды на ведение управления в крае при такой централизации в министерствах, какая выразилась в последнее время. Мне удалось устроить отношения к некоторым из соседей в Средней Азии, о которых и мечтать было нельзя несколько лет тому назад. Достигнуть этого я мог лишь твердою, неизменною, честною и в то же время, выражусь так, доброю политикой с этими ханами.

Я хлопочу об увеличении доходов с края и достиг уже недурных в этом отношении результатов и достигну еще значительно больших, если мне не будут мешать разные формальности; меня заедает Министерства финансов и контроля разными до смешного требованиями, а Министерство финансов даже грубыми, циничными, неприличными отзывами, на которые мне стыдно отвечать; разве так платят люди, сколько-нибудь имеющие совесть и любовь к родине, человеку, который себя не жалеет на пользу отечеству. – Всякому терпению есть мера. – Я нахожусь иногда в таком положении, что, если бы не любовь к Государю Императору и нежелание огорчить его, я готов был бы бросить все и бежать от этих дел»[335].

Константин Петрович не только гипотетически рассуждал о «бегстве», но и официально просился в отставку, ссылаясь на расстроенное здоровье. Об этом есть запись в дневнике Милютина. Военный министр уговорил своего старого товарища продолжать управление краем.

Самые серьезные претензии петербургских критиков касались дел финансовых. Новообретенный для империи край требовал все возрастающих расходов, притом что поступающие в казну доходы (налоги и другие сборы) их не покрывали. Так, в 1868 г. доходы края составляли 1 824 719 рублей, расходы – 5 022 508 рублей, дефицит – 3 197 789 рублей. В 1873 г. доходы увеличились до 2 616 409 рублей, но и дефицит увеличился тоже до 5 721 688 рублей. В последний год действительного управления К.П. Кауфманом вверенным краем превышение расходов над доходами (5 979 918 рублей) составило 9 160 647 рублей, а за 15 лет с 1867 по 1882 г. – около 100 миллионов рублей[336]. Огромная сумма по тому времени!

Возмущение дороговизной новых территориальных приобретений в Средней Азии вышло за пределы служебной переписки и обрело публичную форму на страницах газет и брошюр.

Кауфман и его громкие дела в Средней Азии привлекли внимание разнообразных публицистов, как серьезных знатоков проблемы, так и считающих себя таковыми.

Немало путешествующий по Туркестану и сопредельным краям М.И. Венюков писал в середине 70-х гг.: «Взяв для сравнения какую-нибудь русскую губернию с тем же числом населения, даже в средней полосе, мы увидим, что Туркестанский край по отношению к налогам есть самая счастливая часть Российской империи. Между тем о новых источниках для обложения ничего не известно, и цифры доходов иногда не только не возрастают, а даже падают к следующему году. Это показывает, что платежные податные средства края не довольно изучены или неточно оценены и что самые сборы взимаются недостаточно правильно, на что, впрочем, есть прямые указания в печатных источниках. Расходная часть туркестанского бюджета едва ли не еще более беспорядочная и поражает особенно огромными суммами на содержание чиновников, из которых многие не занимают никаких должностей, а состоят в распоряжении местной центральной власти, для употребления по ее усмотрению. Кроме того, многие значительные расходы, записанные в смету и правильно утвержденные, иногда оказываются малопроизводительными, как, например, это было с почтовыми станциями по оренбургскому тракту, которые через три года после постройки пришли в разрушение, хотя и стоили дорого. Иные расходы делались и делаются без внесения в смету. Бывали такие случаи, что суммы, получившие уже определенное название, употреблялись на совершенно другие предметы, как, например, вместо основания общественных банков деньги ушли на основание конского завода»[337].

Прочитав этот пассаж, нетрудно догадаться, откуда ветер дует., из Министерства финансов. Можно представить возмущение чинов финансового ведомства, во все времена приверженных неукоснительному соблюдению целевого расходования отпущенных средств: взял деньги для основания банков, так и трать по назначению! Строго говоря, финансовые служащие должны быть педантичными, но это не значит, что педантом должен и мог быть покоритель и устроитель только что завоеванного края. Будь Кауфман педантичным чиновником, не отрывающим взгляда от ведомственных инструкций, он, наверное, сохранил в 1866 г. за собой место генерал-губернатора Северо-Западного края, но навряд ли стал бы могущественным «полуцарем», грозой среднеазиатских эмиров и ханов. Будь он душой и темпераментом предельно осторожным, не сказать трусливым, он до бесконечности терпел бы дерзости от хивинцев, никогда не стал бы вдохновителем и организатором Хивинского похода, а если бы возглавил его, то непременно завершил дело провалом.

По твердому убеждению петербургских чиновников, начальник Туркестанского края своевольничал, что трудно опровергнуть, однако сам Кауфман был убежден, что имеет на то право, так как ему на месте все виднее.

Справедливости ради надо признать, что многие хозяйственные начинания генерал-губернатора не давали желаемого эффекта, хотя хороши были по замыслу. Константин Петрович был человеком увлекающимся: достаточно вспомнить его спуск под воду в первой русской подводной лодке и желание взлететь на воздухоплавательном аппарате, который вскоре назовут самолетом.

Когда-то в ташкентской администрации пришла в голову мысль устроить в Ташкенте ярмарку, для чего в 1870 г. близ города по символической цене (1,25 копейки за квадратную сажень) была куплена пустующая территория площадью 300 десятин. На этой земле возвели павильоны и биржу, затратив изрядные суммы, однако преодолеть косность местных производителей и торговцев не удалось – они не захотели торговать на иноземный лад, проигнорировали ярмарку, оставшись на своих традиционных базарах. Даже освобождение от налога на время ярмарки не стало для них привлекательным.

Такими же неудачными было еще несколько дорогостоящих начинаний. Для орошения Голодной степи решить открыть канал из Сырдарьи, который должен был протянуться на 100 верст, однако уже на двенадцатой версте затею оставили, поскольку стоимость работ превысила сметную в пять раз. Надеялись, что заинтересованные в водоснабжении земледельцы будут рыть канал бесплатно, как это бывало в ханское время, но дехкане уже почувствовали слабину (глотки не режут, в подземелье не бросают) новой власти и потребовали за свой труд денег.

С 1868 г. в Ташкенте велось строительство водопровода, которое постоянно год от года дорожало. После того как затратили 48 тысяч рублей, комиссия не приняла это гидротехническое сооружение – город остался без водопровода. Ничего не вышло из замысла основать в Ташкенте конный завод. Товарищество завода обанкротилось и осталось должно казне 47 тысяч рублей.

Ревизия Ф.К. Гирса, которая появилась в Ташкенте вскоре после смерти Кауфмана, причины этих неудач определила следующим образом: плохая проработка проектов, отсутствие высочайшего разрешения, то есть согласования с министерствами, неправильное составление смет, непрофессиональное исполнение – «подряды отдавались, в большинстве случаев, без всякой конкуренции, так как торгов весьма часто не производилось»[338].

Гирса, как и других высокопоставленных петербургских чиновников, больше всего раздражало уникальное, независимое от них, положение Константина Петровича, неизменное к нему расположение Императора. Другие губернаторы появляются в министерствах просителями, а этот, выбравшись из своей азиатской дыры, прямиком едет в Зимний, игнорируя даже министров! Бесило, и очень. Оттого в отчете ревизора снова и снова звучит один и тот же мотив: «Если бы разрешение этих предприятий шло законным путем, через подлежащие центральные учреждения, то само собой разумеется, что разрешение могло бы последовать не иначе, как после подробного обсуждения и уяснения всех обстоятельств дела, а самые проекты были бы подвергнуты строгому критическому разбору, как в техническом, так и в финансовом отношении»[339].

И снова в ту же точку: «Туркестанский генерал-губернатор в силу данных ему уполномочий утверждал сложные строительные проекты на значительные суммы на свой риск. Результаты подобного хода дел в некоторых случаях были весьма печальны»[340].

В определенной мере ревизующий был прав: тщательная экспертиза любого проекта необходима и полезна, однако, зная негативное к себе отношение царедворцев и крупных чиновников, Кауфман опасался, что любая министерская экспертиза примет непременно затяжной характер и в конечном итоге похоронит его инициативу, а потому действовал на свой риск, излишне доверяясь своему окружению, которое состояло не только из людей компетентных и честных.

Многие мемуаристы сходились во мнении, что Константин Петрович был человеком добросердечным, чем охотно и часто пользовались люди сомнительной честности. Из мемуара в мемуар кочует курьезный случай, невольным «героем» которого стал полновластный начальник края. «На каждое появление у туземцев желания отрешиться от косности иди нелепых обычаев, – пишет много лет служивший в канцелярии генерал-губернатора Г.П. Федоров, – Кауфман отзывался с сердечными симпатиями и не жалел, если было нужно, денег для поощрения… Однажды полковник Колзаков, начальник Ташкентского уезда, сообщил Кауфману:

– Почетные жители уезда, а также волостные управители и народные судьи, глубоко благодарные Вашему Превосходительству за те блага, которые они получили с подчинением страны русскому Монарху, обратились ко мне с просьбой просить Вас почтить их праздник, который они устраивают на Куйлюке. На этом празднике будут их жены и дочери, которые, желая почтить Вас, снимут свои волосяные сетки и будут танцевать свой народный танец. Кауфман пришел в восторг, считая это первым шагом женской эмансипации».

Праздник удался на славу. Константина Петровича и его свиту встретили человек пятьсот самых именитых жителей Ташкента, разодетых в богатые цветные халаты с белыми чалмами на головах. Заиграла национальная музыка, и из шатра вышли несколько красивых молодых женщин с открытыми лицами, в великолепных по местной моде туалетах. Они танцевали около часа, затем внезапно остановились и отвесили генерал-губернатору низкий поклон. Кауфману очень понравились и танец, и его эффектное завершение. Одной из танцовщиц, которую ему представили как дочь казия, то есть судьи, он подарил кубок с надписью: «От Туркестанского генерал-губернатора».

А на следующий день, поутру, в резиденцию начальника края явился офицер, правнук героя Отечественной войны 1812 г., подполковник Н.Н. Раевский. Этот правдолюб привез назад кубок с дарственной надписью и раскрыл Кауфману глаза: Колзаков нагло обманул своего легковерного начальника, выпустив танцевать перед ним группу дам традиционной морали. Что же касается жен и дочерей лучших людей Ташкента, то они оставались сидеть по домам и выходили на улицу только в чадрах[341]. Могли ли они помыслить о танцах с открытыми лицами перед неверными?

Также, видимо, было и с ярмаркой – желание ускорить прогрессивные сдвиги в традиционном сознании. А по поводу обмана с танцовщицами Константин Петрович очень долго огорчался.

Обширный отчет ревизии Гирса содержит многочисленные обвинения в адрес тогда уже покойного начальника края. Снова и снова повторяется тема расточительства, и прежде всего при строительстве казенных зданий – клубов, помещений для начальствующих лиц, в том числе для самого генерал-губернатора. При нем были построены генерал-губернаторский дворец и загородная дача, сооружения помпезные и, естественно, дорогостоящие. Упрек можно было бы считать правомерным с точки зрения блюстителя государственных финансов, если только не принимать во внимание важные принципы колонизационной политики. Просторные, богато украшенные дворцы генерал-губернатора и губернаторов областей должны были помимо прочего символизировать могущество державы-завоевательницы, укреплять авторитет новой власти. Нетрудно представить, как бы отнеслись к наместнику далекого Белого царя покоренные им сарты, если бы его резиденция оказалась беднее дворцов побежденного хана. В конце концов, по внешним признакам судят о богатстве и силе не только на Востоке. Надо учитывать также постоянное соперничество двух колониальных держав – России и Англии, стремление каждой оказывать влияние на азиатские народы, различными способами доказывать собственное превосходство. Сопредельные колониальные владения России и Англии в Центральной Азии не были отгорожены непроницаемой границей: купцы и паломники свободно перемещались из Русского Туркестана в афганские и индийские пределы, могли оценивать могущество той и другой колониальной державы и сообщать свои наблюдения соотечественникам. Мог ли Кауфман допустить, чтобы «его» сарты сделали вывод, что Россия менее могущественная страна, по той причине, что его резиденция в Ташкенте беднее дворца английского вице-короля Индии? Ко всему прочему, он строил казенные дворцы и другие сооружения не только для себя и своих сослуживцев, но и для своих и их преемников, то есть на долгие времена.

Петербургская бюрократия в лице Гирса и его ревизоров сводила счеты со строптивым сановником, возмутительно близким самому Государю. В своем отчете Гирс постоянно подчеркивает, что покойный начальник края своевольничал во всем, посягая на прерогативы высшей, Императорской власти. Например: «Генерал-губернатор присвоил себе право помилования лиц, осужденных по судебным приговорам, что составляет прерогативу единой самодержавной власти в России»[342]. Это обвинение повторено в отчете несколько раз. Отчет ревизии адресовался Александру III, который ревниво и с подозрением относился к деятелям предыдущего царствования, так что такой текст, который сочинил ревизующий Гирс, должен был укрепить нового Царя в его убеждении: покойный Император слишком доверился своим сотрудникам, которые злоупотребляли его доверием и в конечном итоге погубили его. В 1883 г., когда проходила ревизия, Константина Петровича уже не было в живых, но благополучно здравствовал его непосредственный начальник, друг и покровитель, недавно ушедший в отставку военный министр Д.А. Милютин. Косвенным образом обвинения ревизоров касались и его, попустительствовавшего неуправляемому Кауфману. Сторонники «твердой линии», взявшие верх после 1 марта 1881 г., Милютина активно не любили (ненавидели даже) и очень опасались его возвращения в правительство.

Гирс знал свое дело, знал, чего от него ждут в Петербурге, да и вообще: ревизия для того и назначается, чтобы «вскрыть недостатки», а может быть, и чего хуже. Отчет ревизии – документ ценный, но не слишком объективный, хотя бы уже потому, что ревизующие, возможно хорошо знакомые с реалиями Центральной России, не были в состоянии за короткое время освоить специфику Средней Азии. Хозяйственные начинания Кауфмана ревизующие оценили в основном негативно из-за немалых первоначальных затрат; не сумели они увидеть перспективы шелководства, виноделия и даже хлопководства, хотя уже в ходе ревизии явной была тенденция к росту засеваемых хлопчатником площадей и урожаев.

* * *

Согласно проекту Положения 1867 г. в Туркестане создавалась своеобразная, отличная от общероссийской система судоустройства. После проведения судебной реформы в 1864 г. в Европейской России и в Туркестане появились выбираемые суды выборных казиев и баев, которые стали называться народными судами. Кроме того, появились уездные суды, временные военно-судные комиссии, судные отделы областных правлений и судный отдел Канцелярии генерал-губернатора. Должность судей в этих органах исполняли русские чиновники и офицеры. Обязанности прокуроров были возложены на военных губернаторов областей.

Суду казиев были подсудны дела, размер иска по которым не превышал 100 рублей. Иски на более крупные суммы рассматривали съезды народных судей. Кроме того, существовали суды третьей инстанции – чрезвычайные съезды народных судов. Они разрешали спорные дела, возникавшие между жителями разных волостей и уездов. За правосудием к народным судам обращалось почти 90 процентов населения.

Народные суды судили руководствуясь нормами шариата или адата, однако наказания были теперь намного более мягкими – так, было категорически запрещено членовредительство. В уездах были построены современные (для того времени) тюрьмы, которые заменили подземные узилища, столь распространенные в ханские времена.

Система народных судей не была совершенной – казии и баи допускали злоупотребление своим положением, брали взятки и не всегда выносили правосудные приговоры, но теперь у местных жителей появилась возможность обратиться в русские судебные инстанции, которые руководствовались законами пореформенной России. Другое дело, насколько хорошо были осведомлены о своих новых правах неграмотные, традиционно приниженные верховной властью земледельцы и обитатели среднеазиатских глинобитных городов.

Спекуляция по поводу несовершенства народных судов, созданных К.П. Кауфманом вскоре после его вступления в должность туркестанского генерал-губернатора, была общим местом в трудах советских и зарубежных авторов, писавших о русской колонизации Средней Азии[343]. На ту же тему рассуждают научные работники новых независимых государств Средней Азии: «Выборное начало и отсутствие требований относительно образовательного уровня кандидатов на должность «народных» судей, – пишут узбекские авторы Н.А. Абдурахимова и Г. Рустамова, – открыли широкий простор для интриг и распрей вокруг выборов, нередко сопровождавшихся насильственными действиями сторон. Если в ханские времена назначению на должность судьи предшествовал тщательный отбор самого достойного из многих кандидатов, сдача экзамена на знание законов шариата и адата, признание компетентности кандидата среди сограждан, то выборная система ослабила эти требования. Теперь все зависело от лояльности кандидата к колониальной власти, тем более что ею утверждались результаты выборов»[344].

Поразительная сентенция! Во-первых, выборность судей простыми людьми – дело никудышное: избиратели могут подраться. Такое, кстати, случается и ныне в самых демократических странах. Вывод: демократия – вещь сомнительного свойства. Во-вторых, лучше, если судью назначает хан, – ему и карты в руки. Он отберет самого достойного, поскольку. он – хан. Не очень ясно, как при этом устанавливается «признание компетентности кандидата среди сограждан». Опросом, референдумом? Кажется, ханы не практиковали такие формы народного волеизъявления. В-третьих, ханы были праведниками, которые не заботились о пустяках вроде лояльности своих должностных лиц. Пришли подозрительные русские и стали требовать от судей лояльности своему режиму. Вот такими могут быть выводы.

Несовершенство системы управления огромным (1 738 918 квадратных километров) краем с его полиэтничным населением было хорошо знакомо самому «покорителю и устроителю» Константину Петровичу и его ближайшим сотрудникам. Они пытались отойти от Положения 1867 г., которое так и осталось проектом, и разработали в 1871 и 1873 гг. новые Положения об управлении, но эти инициативы туркестанской администрации не получили одобрения в петербургских кабинетах, тем не менее Кауфман, на свой страх и риск, решил руководствоваться Положением 1873 г. Желая улучшить управление регионом, генерал-губернатор в 1875 г. назначил комиссию для расследования случаев коррупции в областях и уездах. Были обнаружены крупные нарушения законов и злоупотребления должностных лиц всех ступеней. Именно сообразуясь с проектом Положения 1873 г., Кауфман рискнул осуществить в азиатском Ташкенте принципы «городского самоуправления» 1870 г.: город получил выборный орган – городскую думу и ее постоянно действующий исполнительный совет – городскую управу, состоящую из 6 членов – 4 христианина и 2 мусульманина. На этом генерал-губернатор не остановился: в Сырдарьинской области появилось Областное по городским делам присутствие, членами которого были: военный губернатор области, его заместитель, начальник канцелярии генерал-губернатора, глава казначейства Ташкента, начальник города (Ташкента) и Ташкентский мировой судья. Представителей местного населения в этом органе «самоуправления» не значилось[345].

Свой пост генерал-губернатора Константин Петрович фон Кауфман занимал 15 лет, больше, чем любой другой из тех 11 начальников края, которые сменили его. Фактически он и несколько самых близких его соратников сделали Туркестан частью Российской империи. Они много трудились (на ратном поле в том числе), делали ошибки, исправляли их, снова ошибались и снова пытались найти правильное решение. В силу своего разумения они искали и находили точки соприкосновения и понимания с местным населением – «покоренными туземцами», они установили первые контакты коренной и пришлой культуры!

В марте 1881 г. (после убийства Александра II) Константин Петрович перенес тяжелейший инсульт, на многие месяцы остался лежать парализованный, без речи. В 1882 г. он скончался. С этого времени в истории административного управления краем начинается новый период.

* * *

Константин Петрович фон Кауфман оставался на своем посту 15 лет. Он многое сделал «так» и многое (по мнению влиятельных «немногих») совсем «не так». Обычная судьба тех, кто бывает первым. Когда он скончался, его сменил другой человек, как бы продолживший героическую эпоху освоения азиатского по-рубежья, на самом деле его самый упорный антагонист и критик генерал-лейтенант Михаил Григорьевич Черняев. Это был человек с незаурядными природными способностями, храбрый, честолюбивый, однако не очень большого ума, на редкость неуживчивый, оттого противоречивый. (Подробности воспитания, образования и службы см. в главе «Взятие Ташкента».)

С 1862 по 1866 г. Черняев служил в Средней Азии на различных командных и штабных должностях. Служба шла неровно – были победы и поражения, многочисленные стычки с неприятелем и непосредственным начальством, но главным событием его бурной жизни, вершиной его карьеры было взятие в 1865 г. самого большого среднеазиатского города – Ташкента. Его победа заметно повысила авторитет России на мировой арене, дала возможность включить в границы империи плодородный оазис, обеспечить туркестанские войска продовольствием. Его имя у всех было на слуху, оно склонялось и писалось за российскими пределами в самой разной транскрипции. Он приобрел славу полководца, был щедро награжден орденами. В том числе орденом Святого Георгия 3-й степени – большая награда. В довершение всего в том же 1865 г. Черняев стал военным губернатором Туркестанской области в составе Оренбургского генерал-губернаторства. но очень скоро потерял эту должность: неуживчивость и вздорность были виной. Затеял интригу против оренбургского генерал-губернатора Крыжановского – хотел вывести область из состава Оренбургского края – и проиграл: его отозвали в Петербург якобы для доклада, а затем последовала отставка[346].

Характером М.Г. Черняев пошел в отца: он снял военный мундир и стал гражданским лицом. Занялся бизнесом и не преуспел, выучился и стал нотариусом – неудачно, стал издавать газету «Русский мир», на страницах которой разоблачал «преступную» деятельность первого генерал-губернатора Туркестана Константина Петровича фон Кауфмана, однако популярности и авторитета это газете не прибавило – тираж упал до мизера. В «Дневнике писателя» за 1875 г. его автор Ф.М. Достоевский написал: «Русский мир» – приют всех бездарностей и оскорбленных самолюбий»[347]. Наконец подвернулось настоящее дело – война на Балканском полуострове. Сербия и Черногория объявили войну Турции, а М.Г. Черняев возглавил сербскую армию. и привел ее к поражению. Сербию спасла Россия. В Русско-турецкой войне Черняев не участвовал и снова на несколько лет остался не у дел, вернее, дела шли плохо – он снова решил попробовать себя в предпримательстве, но это была не его стихия.

Вместе с одним из самых крупных российских деловых людей, С.С. Поляковым, М.Г. Черняев в 1879 г. пытается получить подряд на строительство железной дороги Белград – Ниш. Сначала сербские власти его обнадежили, а потом обманули и в 1880 г. передали подряд французской компании, которая проникла на сербский рынок с благословения Австрии. Сербы отнеслись к Михаилу Григорьевичу холодно и недружелюбно, он же обиделся на сербов и в письмах русским адресатам характеризовал их в сильных выражениях. Он был потрясен неблагодарностью.

Подряд обещал хороший прибыток, в расчете на который Черняев планировал свое будущее. То был тяжелый удар, тем более что к 1881 г. он был обременен большим семейством, однако судьба всегда его баловала. Первомартовский 1881 г. взрыв на Екатерининском канале поставил завершающую точку колебательной неуверенной эпохе Великих реформ и открыл новый самоубийственный этап существования самодержавия. Погиб Александр II, и с ним сошли со сцены его соратники. Пораженный в марте того же года инсультом, без языка, без движения и без надежды на выздоровление, остался лежать в своем дворце некогда могущественный «полуцарь», генерал-губернатор Туркестана Константин Петрович фон Кауфман, что открывало перспективы для соискателей завидного места. Ушел в отставку с некоторых пор недоброжелатель Михаила Григорьевича военный министр Д.А. Милютин. Взрыв, устроенный террористами-фанатиками, разметал небольшую и далеко не «могучую кучку» российских реформаторов, которых во власти, естественно, сменили люди не сочувствовавшие реформам. Власть перешла в руки единомышленников Черняева (среди которых были его хорошие знакомые), что открывало для него новые горизонты.

Речь шла о почти вакантном генерал-губернаторском посте в Туркестане, на который, по распространенному мнению, могли претендовать два национальных героя – Скобелев и Черняев. Шансы Скобелева казались предпочтительнее, учитывая его реальные военные успехи, его огромную популярность в народе, что вызывало ревность нового Царя и желание заслать его подальше от столицы. Тем не менее, когда в Петербург пришла весть о кончине Кауфмана, вопрос о его преемнике решился очень скоро и не в пользу генерала от инфантерии М.Д. Скобелева. С убедительной подачи министра двора И.И. Воронцова-Дашкова, давнего приятеля Михаила Григорьевича, вторым генерал-губернатором Туркестанского края 25 мая 1882 г. был назначен произведенный ради случая в генерал-лейтенанты М.Г. Черняев. Новому Царю такие люди нравились. А М.Д. Скобелев скончался ровно через месяц, скоропостижно и при невыясненных обстоятельствах. Судьба снова любезно давала ему прекрасный шанс прославить имя свое.

Друзья и сторонники ликовали: он снова вдохновлял сердца. За короткий срок на его имя поступило более двух тысяч писем с просьбами взять авторов на службу в Туркестанскую администрацию. Прежде всего он позвал с собой своих старых соратников: так, в качестве адъютантов он пригласил капитана П.В. Алабина, имевшего в обществе сомнительную репутацию, и подполковника В.В. Крестовского, плохого писателя, автора сумбурного произведения «Петербургские трущобы», по мотивам которого в наше время снят сериал «Петербургские тайны».

Провожали в Петербурге и встречали его в пути роскошно, речами и банкетами. Слава летела впереди него, и ташкентцы готовились встретить нового начальника края. Его бывшие соратники задумали помпезную встречу, люди демократических убеждений говорили о нем в ироническом тоне, тем более что до Ташкента даже дошло новое произведение чрезвычайно популярного в ту пору писателя М.Е. Салтыкова-Щедрина «Современная идиллия», в котором сатирик зло высмеял Михаила Григорьевича. Читатели того времени легко узнавали Черняева в одном из героев Щедрина, которого автор назвал Редедя. Это имя носил косожский хан, убитый в поединке в 1022 г. русским князем Мстиславом Владимировичем Тмутараканским. Их единоборство описано в «Слове о полку Игореве». В литературоведческой статье, комментирующей повесть «Современная идиллия», напечатанной в девятом томе собрания сочинений Салтыкова (1951) сказано: «В щедринской компании приспешников реакции и прислужников капитала особое место занимает странствующий наемный полководец Редедя. Этому проходимцу из русских дворян не случайно дал имя врага земли русской, «печенега» или косожского хана…»[348]

Не трудно себе представить, как веселились «господа ташкентцы», узнавая в щедринском герое нового начальника: «Боевая репутация Редеди была в значительной степени преувеличена. Товарищи его по Дворянскому полку, правда, утверждали, что он считал за собой несколько лихих стычек в Ташкенте, но при этом как-то никогда достаточно не разъяснилось, в географическом ли Ташкенте происходили эти стычки или в трактире «Ташкент», что за Нарвской заставой… Несмотря на то что Редедя не выиграл не одного настоящего сражения, слава его как полководца установилась очень прочно. Московские купцы были от него без ума. В особенности пленял Редедя купеческие сердца тем, что задачу России на Востоке отождествлял с теми блестящими перспективами, которые при ее осуществлении должны были открыться для плисов и миткалей первейших российских фирм. Когда он развивал эту идею, рисуя при этом бесконечную цепь караванов, тянущихся от Иверских ворот до Мадраса, все мануфактур-советчики кричали «ура», он же под шумок истреблял такое количество снедий и питий, что этого одного было достаточно, чтоб навсегда закрепить за ним кличку витязя и богатыря»[349].

В этом пассаже с присущими жанру преувеличениями и домыслами воспроизведены основные факты биографии Черняева: он учился в кадетском корпусе, который назывался Дворянский полк, он завоевал Ташкент, он действительно был связан с российским предпринимательством. В другом месте щедринского произведения говорится, что Редедя служил полководцем по найму и даже редактором газеты, и это тоже узнаваемые повороты его жизненного пути. Профессионально и многотиражно осмеянный Редедя ехал в Ташкент.

Между прочим, приведенная цитата интересна не только как образчик щедринской сатиры – резкой и часто несправедливой (Михаил Черняев в самом деле взял Ташкент и присоединил к империи обширные территории), но и как свидетельство брезгливо-презрительного отношения писателя к торговле, к предпринимательству, которое (отношение) было присуще в годы становления капитализма значительной части интеллигенции.

В пути восторженные поклонники устраивали в честь нового хозяина края богатые банкеты, во время которых истреблялось немалое количество «снедий и питий» произносилась уйма напыщенных, пафосных речей и тостов. Все знаки поклонения Черняев принимал как должное. Еще не доехав до своего «престольного града», он начал выполнять данное Императору Александру III обещание сократить расходы на содержание Туркестанского края и сделать его доходным. Добравшись до Казалинска, он упразднил якобы за ненадобностью Аральскую флотилию, пароходы было решено продать на лом. С этого начался провозглашенный им режим экономии.

При въезде в Ташкент его ждала триумфальная арка с датами его отъезда из Ташкента – «8 апреля 1866 г.» и возвращении – «5 октября 1882 г.». 20 тысяч местных жителей, все верхом, встречали его громкими криками и сопроводили до ворот города, где собралась огромная толпа. На пути были разостланы ковры. Редедя пригоршнями бросал в толпу серебряные монеты. Михаил Григорьевич как бы оказался заколдованным писателем, создавшим образ Редеди, как бы загнанным в этот образ, из которого он старался не выходить все то время, что ему пришлось быть вторым генерал-губернатором Туркестана. Казалось, он задался целью доказать окружающим, что он, а не кто-нибудь другой, и есть щедринский Редедя, да еще и градоначальник города Глупова в придачу. Еще только будучи на подступах к Ташкенту, он начал войну с сошедшим в могилу своим предшественником; стал отменять и переделывать сделанное и учрежденное Кауфманом. Он поселился в многокомнатном генерал-губернаторском дворце и не посчитал его дорогим, обременительным для казны излишеством, напротив, с восторгом описывал его жене, перечисляя достоинства и удобства, которыми отныне будет пользоваться вся семья. Семья, кстати, в Ташкент так и не приехала.

Как и положено щедринскому герою, Редедя устроил в кауфманском дворце бесконечное застолье. Он пил и закусывал со своими старыми соратниками, предаваясь воспоминаниям, при этом очень возбуждался, вскакивал с места, размахивал руками. Первое время делами он не занимался, дожидаясь выводов ревизии Ф.К. Гирса, которая работала в крае с ноября того же года. До выводов ревизии он обещал ничего не менять, тем не менее в перерывах между обедами и ужинами он посрамлял предшественника. Содеянное Кауфманом он называл «опереткой» и «оффенбаховщиной».

Вслед за флотилией на Арале упразднению подлежала публичная библиотека – гордость К.П. Кауфмана. «Разобраться» с библиотекой было поручено Крестовскому, как человеку знающему толк в литературе. Уже в декабре автор «Петербургских трущоб» доложил, что «библиотека нимало не соответствует серьезным и полезным целям». Чиновник для особых поручений обнаружил, что читателей мало, что выписываются главным образом юмористические журналы, что читают «Всадника без головы», «Черную собаку», «Черную женщину», новеллы Боккаччо и тому подобные легкомысленные произведения, а также журналы народнического и либерального направления: «Дело», «Отечественные записки», «Вестник Европы». Самое же худшее, что наибольшим спросом у ташкентцев пользовались Салтыков-Щедрин, Добролюбов, Писарев, Некрасов, Шиллер. Судьба библиотеки была решена за ужином: закрыть! На самом же деле из 13 тысяч библиотечных книг к разряду беллетристики имели отношение только 515 названий, остальные были произведениями научной и учебной литературы. По отчету библиотеки за 1880 г., читателям было выдано на дом 6 тысяч томов; в том же году в читальном зале читали книги, журналы и газеты более 6 тысяч читателей. Закрыли библиотеку, которую Миддендорф назвал «образцовой, единственной в своем роде». Книги разбросали по различным учреждениям, появились они и на базаре[350].

За библиотеку вступилась городская дума. Думцы предложили взять книги на свое содержание, но генерал-губернатор был непреклонен: закрыть! Дело понятное: за Редедю автор «Современной идиллии», да и подобные ему авторы должны были понести наказание. Печать в Москве и Петербурге возмутилась.

Почему Редедя свел счеты с библиотекой, можно догадаться, но чем ему помешали школа шелководства, хлопковая ферма, химическая лаборатория, служба технического надзора за ирригацией, питомник растений и другие подобные учреждения? Он их тоже закрыл, назвав это «славное» дело «расчисткой нивы от сорных трав». Еще он хотел в видах той же борьбы за экономию государственных средств закрыть гимназии, но не успел.

Экономия была копеечной, но Редедя продолжал чудить. Ташкентский обыватель пребывал в неизменном изумлении: не успевал он осознать, что отныне будет жить без книг и журналов, как из дворца генерал-губернатора поступало новое поразительное распоряжение. Так, однажды стало известно, что в интересах экономии полицейские функции в русской части Ташкента будут исполнять не русские полицейские чины, а сарты, и начальником полиции тоже будет сарт, что было невиданной новацией в колониальной практике европейских государств. Безумный с точки зрения русской администрации приказ был проигнорирован военным губернатором Сырдарьинской области, в состав которой входил Ташкент, генералом Н.И. Гродековым и начальником города С.Р. Путинцевым. Ослушники губернаторской воли рисковали немногим, поскольку Редедя не имел обыкновения проверять исполнение своих приказов. Он забывал о своих недавних распоряжениях, так как был устремлен в будущее, вынашивая грандиозный план.

В марте 1883 г. по городу разнесся слух, что генерал-губернатор исчез, причем самым таинственным образом. С одной стороны, приказы за его подписью продолжали поступать из канцелярии, с другой – было доподлинно известно, что физическое его тело во дворце и где бы то ни было в Ташкенте отсутствует. Тайно, не оставив заместителя, начальник покинул край и убыл в неизвестном направлении. «Господа ташкентцы» веселились. А Редедя тем временем в сопровождении адъютанта Алабина двигался по почтовому тракту в сторону Хивы, имея замысел государственной важности. Историк Терентьев пишет: «В 1883 году, как известно, совершилось священное коронование Императора Александра III. Черняев вызван на коронацию не был, но благовременно, хотя и негласно, уехал из края. Он считал свое присутствие в Москве совершенно необходимым для безопасности Государя, к которому был очень привязан. Почему-то ему казалось, что анархисты затевают какую-то махинацию, и надеялся на свой авторитет в Москве»[351].

Он ехал спасать Государя от террористов, попутно собирался открыть новый, короткий путь от Кунграда к побережью Каспийского моря, с тем чтобы затем построить железную дорогу и морской порт. Таинственность же отъезда объяснялась тем, что он не стал дожидаться ответа от военного министра Ванновского на свой запрос о возможности ехать в Москву. Ответ, кстати запретительный, пришел в Ташкент, когда Михаил Григорьевич был в пути.

До Москвы он добрался с приключениями. Оказавшись в море в маленькой лодочке – нужно было доплыть до парохода, стоявшего на якоре далеко от берега, – путешественники попали в шторм. Их спасли рыбаки. Однако Черняев был доволен собой: ему казалось, что он открыл новый короткий маршрут, но он не знал, что по этому маршруту купцы Ванюшины водили свои караваны с 1878 г. Не учел он также важное обстоятельство: «новый» путь упирался в залив, который шесть месяцев в году находился подо льдом, так что строить там порт не имело смысла. Тем не менее, доплыв до Астрахани, он срочной телеграммой известил Императора о своем «открытии». Царь прислал ответ с поздравлением, а Ванновский не оценил его деяния и встретил первооткрывателя в Петербурге неласково.

С появлением в Ташкенте его покровителя в качестве генерал-губернатора жизнь обывателей русской части города сделалась насыщенной разнообразными событиями. Исчезла скука, состояние тревожного ожидания, которые были превалирующим настроением ташкентского общества во время долгого безнадежного лежания Константина Петровича Кауфмана без языка и движений. Все изменилось разом. Ташкентцы лишились газет и журналов, зато приобрели чудесным образом ожившего яркого литературного персонажа, готового развлекать их лучше самого популярного юмористического журнала. Начальник края и его эксцентрические поступки сделались предметом обсуждения во всех домах города, однако, после того как стали известны подробности его нелегального путешествия в Москву, ташкентцы сошлись во мнении, что их Редедя превзошел себя. Мало кто сомневался, что он останется в должности сколько-нибудь долго. Отношение ташкентцев к своему начальнику точно выразил неизвестный автор стихотворения, которое ходило по рукам:

Михаил Григорьевич,

Батюшка ты наш,

Скоро ли разумное

Что-либо создашь?

Полное отсутствие

Такта и ума…

Надоумил кто тебя

Пост этот принять?

Плохо ли закусывать,

Плохо ль выпивать

Где-нибудь на хуторе

Да в степной глуши?

Уходи-ка до дому,

Сартов не смеши![352]

Во второй половине 1883 г. Черняев решает заняться международными делами. Через голову своего непосредственного начальника Ванновского он направляет Императору предложения об аннексии Бухарского и Хивинского ханств, а также проект похода для завоевания Индии, что не прибавило ему симпатий в Министерствах военном и иностранных дел. И хотя в интервью английскому журналисту Марвину летом 1882 г. после назначения в Туркестан он уверял, что будет вести себя мирно, в Петербурге понимают, что имеют дело с тем же склонным к военным авантюрам Черняевым. Петербург не одобряет и сдерживает его воинственные порывы, однако карты в руки он получает от англичан. По рекомендации эмиссаров английского правительства Индии в августе 1883 г. афганский эмир занимает не входившие по англо-российскому соглашению 1873 г. в состав владений афганского эмира западнопамирские ханства Шугнан и Рушан. Долгое время служивший в Индии генерал Перси Сайкс много лет спустя после этого события признавал участие в нем Великобритании: «В интересах Индийской империи было желательно не оставлять промежутка между владениями Китая и Афганистана»[353].

Россия откликается дипломатическим представлением правительству Великобритании: «Ханства Шунган и Рушан, граничащие не только с Бухарой, но и с русской областью Ферганой, всегда пользовались независимостью., захват., есть произвольное действие. могущее послужить исходным пунктом недоразумений и осложнений между Бухарой и Афганистаном»[354]. Правительство Ее Величества долго не отвечает, а Бухара начинает готовиться к войне с Афганистаном, поскольку всегда считала эти памирские ханства своими вассалами. Бухарский эмир обращается за помощью к туркестанскому генерал-губернатору. Это то, что так не хватало Черняеву весь год управления краем. В воздухе запахло порохом, раздались боевые выстрелы. Он обращается к Императору (Ванновского он по-прежнему игнорирует) с разрешением передать эмиру Бухары несколько сот ружей устаревших систем и получает согласие. В то же время министр иностранных дел Н.К. Гирс строго предупреждает его не вмешиваться в назревающий на Памире конфликт, но Михаил Григорьевич рвется в бой: он считает необходимым выступить на стороне Бухары. Он шлет телеграммы в Петербург, одна из них датирована 12 декабря 1883 г.: «Только что получил донесение начальника Зеравшанского округа. В Самарканде разнесся слух о занятии Сары-ханом при помощи афганцев Гуляба и Бальжувона, о выступлении из Бухары в Ширабад отряда под начальством принца. Я обращаюсь с заявлением в третий раз, что положению нашему в Средней Азии грозит серьезная опасность. судя по враждебным, противным нам действиям Англии в Средней Азии. В ожидании ответа приказал ген. Иванову, если слухи подтвердятся, двинуть немедленно два батальона с батареей в Катта-Курган для нравственной поддержки эмира, которым население недовольно, и в случае дальнейших успехов афганцев в Бухаре может произойти переворот в пользу английского кандидата Катта-Юре»[355].

Как ни странно, Черняев получил согласие Петербурга на военную демонстрацию в пользу Бухары, но в начале 1884 г. англорусские отношения резко ухудшились после мирного присоединения Мервского оазиса к Российской империи. Лондон был возмущен этим актом, требовал прекратить русское движение в сторону Индии и наказать особенно воинственных российских колониальных деятелей.

В Петербурге у Михаила Григорьевича были влиятельные друзья, но и не менее влиятельные недоброжелатели, в числе последних снова, как и 20 лет назад, оказались министры военный и иностранных дел, которые возмущались его своеволием. Свое отрицательное отношение к туркестанскому генерал-губернатору они не скрывали перед Императором. Н.К. Гирс, сменивший Горчакова на посту руководителя МИДа, считал Черняева человеком опасным, способным спровоцировать международный конфликт. Именно они уговорили Царя отозвать Черняева из Ташкента и тем самым хоть как-то удовлетворить и успокоить англичан. Вопрос о присоединении Мерва решался без его участия, однако ему пришлось расплачиваться за чужое решение. Без объяснения причин в январе 1884 г. его вызвали в Петербург. На большом приеме по случаю его отъезда многие понимали, что Редедя в Ташкент не вернется. Это настроение выразил в прочитанном на банкете стихотворении самодеятельный стихотворец Николай Грязнов:

Прощайте, генерал! С глубокою тоскою

В даль провожая Вас, мы думаем одно,

Что год еще пройдет., с великою рекою

Великое, увы! Не будет свершено!

Лишь ты, герой славян, энергий полный,

Мог с Западом Восток опять соединить

И царственной Дарьи бушующие волны

В объятья Каспия седого возвратить.

Пускай волнуются народные витии,

Пусть выгоды свои теряет Альбион,

Тебе ль, могучему сподвижнику России,

Он может предписать закон?[356]

Во время аудиенции в Зимнем дворце в феврале того же года Царь сказал Черняеву: «Вы поссорились со всеми. Вам нельзя там оставаться». То была сущая правда. Вспыльчивый генерал попросился в отставку, но Александр III не согласился и приказал заседать в Военном совете при военном министре. Обещал вскоре дать ему новое назначение. До совершеннолетия его единственного сына дал ежегодную прибавку к жалованью – 3 тысячи рублей.

Что же касается комиссии Гирса, то она проработала в регионе почти столько же времени, сколько находился на посту генерал-губернатор М.Г. Черняев.

Как уже говорилось, комиссия, которую прозвали «судом потомков» (она фактически сводила счеты с мертвым Кауфманом), прежде всего отметила слишком большие затраты, допущенные администрацией первого генерал-губернатора на нужды управления и освоения нового края. Особо критичными были замечания, касавшиеся системы правосудия: ревизоры посчитали, что военные губернаторы областей сосредоточили в своих руках непомерно большие полномочия по отправлению правосудия.

Два десятка лет Туркестанский край управлялся в соответствии с временными Положениями (уставами), которые назывались проектами, и только в 1886 г. Император Александр III утвердил постоянный туркестанский устав, вступивший в силу с 1 января 1887 г.

Новый нормативный акт сохранил основные принципы «военно-народного» управления. Новым же, однако, было появление в составе краевой администрации нового коллегиального органа Совета туркестанского генерал-губернатора. Его непременными членами были военные губернаторы областей, управитель канцелярии генерал-губернатора, начальник штаба Туркестанского военного округа, управляющие казенной и контрольной палатами.

Председательствовал в совете сначала начальник края, а с 1900 г. – его помощник. Совету было предоставлено право законодательной инициативы в вопросах, связанных с управлением региона, поземельного и податного устройства, а также всевозможных натуральных повинностей[357].

Положение 1886 г. сократило полномочия генерал-губернатора. Значительно большую свободу рук получили представители центральных ведомств, в том числе Министерства иностранных дел: в январе 1886 г. было учреждено Российское политическое агентство в Бухаре, бывшее подразделением МИДа, а возглавлявший агентство чиновник считался официальным представителем Российской империи в Бухарском эмирате.

Политагент контролировал внешнеполитическую деятельность эмира, через него осуществлялись русско-бухарские отношения. Он выполнял также разнообразные консульские обязанности, связанные с охраной личных, имущественных и торговых интересов не только подданных российских Императоров, но всех иностранцев-христиан, находившихся на территории эмирата.

Очень скоро туркестанские генерал-губернаторы стали выражать недовольство ущемлением своих прав. Так, барон А.Б. Вревский, занимавший пост генерал-губернатора с 1889 по 1898 г., жаловался Царю, что изъятие судебных функций из компетенции его администрации подрывает его авторитет как начальника края.

Вревский предупреждал, что в среде жителей Ферганской области, например, зреет недовольство, которое может перерасти в открытые выступления. В этих условиях особенно необходимо усиление престижа генерал-губернаторской власти. (Его предсказание вскоре сбылось.)[358]

Даже после утверждения Положения 1886 г. предпринимались попытки реформировать систему управления Туркестанским краем, что диктовалось не в последнюю очередь включением в его состав Закаспийской и Семиреченской областей, которые ранее имели отличный образ управления. В течение последних 20 лет перед Октябрьским переворотом 1917 г. в Туркестане почти на постоянной основе работали различные комиссии и ревизии, целью которых было усовершенствование форм и методов управления краем. Это были комиссии Т.С. Кобеко (1894), Н.И. Королькова (1896), К.А. Нестеровского (1902–1903), К.К. Палена (1908–1909), П.А. Харитонова (1911) и А.Н. Куропаткина (1916). Нетрудно представить, что ощущали служащие краевой, областных и уездных администраций и каково им было работать в условиях, когда одна проверка их деятельности сменялась другой. Иные ревизии продолжались не один год, а, например, долговременная ревизия графа К.К. Палена для многих служащих имела весьма неприятные последствия.

Уже в первые годы российского присутствия в Туркестанском крае колониальная власть стала сознавать несовершенство низовых (туземных) органов управления, выбираемых местным населением, но Россия переживала эпоху Великих реформ и, худо-бедно, двигалась по пути формирования конституционной монархии и демократизации общественного устройства. Можно ли было в это трудное переходное время делать шаг назад, даже если речь шла о судьбах, в сущности, варварской азиатской окраины? Да и что сказали бы в Европе? Ах уж эта постоянная оглядка на Европу! Начиная же с первых лет нового XX в. в России были слышны глухие раскаты приближающейся революционной грозы. Поэтому одна ревизующая комиссия сменяла другую, и выводы последующей ревизии противоречили выводам предыдущей. Так, комиссия под председательством тайного советника К.А. Нестеровского (1902–1903) подготовила «Проект об управлении Туркестанским краем», в котором проводилась мысль, что главным злом в системе управления краем является «выборное начало» для сельской и волостной администраций. Комиссия считала, что коренное население еще не готово к этой процедуре и поэтому ее следует отменить. Областную и уездную администрацию предлагалось наделить правом назначать своих кандидатов на все должности, вплоть до «народных судей».

Комиссия графа К.К. Палена (состояла из 20 ревизоров) появилась в Туркестане через пять лет после ревизии Нестеровского. За это время в России произошла и была подавлена революция 1905–1906 гг., трансформировался государственный строй – появился парламент.

В своих выводах и рекомендациях Пален учитывал перемены и проводил мысль, что настала пора передать власть от военных чисто гражданским учреждениям. Для оседлого местного населения и русских поселенцев предлагалось создавать земские учреждения по образцу существовавших в России. В то же время рекомендовалось отказаться от «выборного начала» в районах кочевого скотоводства[359].

Через три года, в 1911 г., в регионе работала очередная комиссия под началом государственного контролера П.А. Харитонова и заместителя военного министра А.А. Поливанова. На этот раз рекомендации были противоположного свойства: необходимо восстановить «единую и сильную» власть времен К.П. фон Кауфмана. Было предложено восстановить полномочия генерал-губернатора по надзору за представителями центральных ведомств, вплоть до руководства ими. Ревизионные права генерал-губернатора рекомендовалось расширить до прав ревизующего члена Государственного совета. В данном случае явно сказывалась новая ситуация в стране: откат революции, успокоение в обществе, начавшийся экономический подъем[360].

Того же мнения придерживался в 1912 г. один из наиболее трезво мысливших государственных мужей России А.В. Кривошеин:

«В Туркестане пока еще не закончился переходный период. В такой период речь не идет о том, какую форму управления следует выбрать, но только о том, насколько сильным может оно быть. Только это может создать новый Туркестан.

Введение в крае общегражданских форм правления вместо военных, или же, как предлагает граф Пален, учреждение земства, суть вопросы будущего и не имеющие сегодня существенного значения.

Названные реформы могут быть полезны и благотворны, но при условии, если в крае существует сильная прослойка русского населения.

Тем временем, однако, нынешний Туркестан представляет собой бескрайнее туземное море. Русские поселения и новые русские «города» внутри старых туземных городов – не что иное, как только островки в этом море, хотя они, слава богу, могут стать опорой для дальнейшего расселения русских. Согласно новейшей статистике, русское сельское население насчитывает в Закаспийской области всего лишь 4775 душ, 4804 – в Самаркандской, 8782 – в Ферганской и 40 234 – в Сырдарьинской, то есть от 1 1/3 до 6 процентов от всего населения.

При таком положении дел трудно управлять краем на основе общих для империи принципов. Когда видишь абсолютное преобладание в Туркестане туземного элемента, не можешь не ощущать, что все русские поселения являются русским военным лагерем, форпостом России в ее победоносном продвижении в Средней Азии. Русские военные в состоянии объясняться с массой местного населения на языке более понятном и более выразительном, нежели штатские. Если же возникнет необходимость заменить губернатора в военном мундире губернатором в цивильном сюртуке, то, на мой взгляд, это будет делом отнюдь не близкого будущего.

Военное управление нисколько не помешало экономическому развитию края, не помешает и в дальнейшем. Уездные начальники – главная рабочая сила управления на местах – хорошо подобраны; система управления в целом вполне приспособлена для выполнения своих обязанностей. Земство понадобится после того, как будет создан Русский Туркестан, но не для его создания»[361].

Характерно, что американский историк и политолог Ричард Пирс, приведший это мнение Кривошеина в своей книге «Русская Центральная Азия. 1867–1917», оценивает его следующим образом: «Это был голос старого режима, энергичный, но безнадежно консервативный»[362]. По моему же разумению, это был голос здравого смысла.

Таким образом, в течение полувека русские власти не оставляли усилий, чтобы найти оптимальные формы самоуправления туркестанских этносов и методов управления ими представителями имперского центра. Сама политическая обстановка в России неуклонно изменялась в сторону большей демократизации общественной жизни (с временным откатом к авторитаризму в 80—90-х гг. XIX в.), что не могло не влиять на содержание многочисленных проектов управления краем. Проекты так и остались проектами вплоть до 1917 г., когда не ведавшие сомнений большевики прописали туркестанским мусульманам свое политическое лекарство.

Колонизация края

Города

Присоединив к империи обширный новый край, русские начали его освоение с обустройства расположений своих войск и администрации. Глинобитные среднеазиатские города, мало чем отличные от сельских поселений (больше мечетей, зданий коранических школ и базаров), не были пригодны для этой цели. Приходилось строить свои новые города, чаще всего расположенные рядом с существовавшими азиатскими городами. «Столицей» генерал-губернаторства был определен Ташкент, бывший в то время самым большим городом Средней Азии (около 80 тысяч жителей). Для нужд своего строительства – казарм, казенных и общественных помещений – русские власти вырыли территории ханской цитадели (по праву завоевания), пустыри, холмы и выкупленные у владельцев сады. По приказу К.П. Кауфмана был разработан план строительства европейского города с прямыми широкими улицами, общественными зданиями, садами и парками. Строительство началось незамедлительно и двигалось с впечатляющей скоростью.

В 1873 г. в Ташкенте побывал американский дипломат Юджин Скайлер, очень внимательный наблюдатель: «Это было в день моего приезда. Ярко светила полная луна. Я вышел на веранду. и с трудом поверил, что нахожусь в сердце Азии. Казалось, что я попал в один из таких маленьких городков штата Нью-Йорк. Те же широкие пыльные улицы, обсаженные по обочинам рядами деревьев; журчание воды в кюветах; белые домики, стоящие несколько поодаль от дороги, деревья и палисадники перед ними; большая площадь – вся в цветах, а в центре ее маленькая церковь. Все вместе показалось мне таким знакомым»[363].

При дневном свете Ташкент американскому путешественнику представился также американским городком, но уже не с Востока страны, а с Запада, подобием Денвера, но тоже очень приятным. Быть может, если бы суровый «прокурор русской действительности» добрался до Ташкента в то же время, он был бы снисходительнее к городу и его обитателям?

Так что не знал или не хотел знать о Ташкенте и о его господах ташкентцах писатель Н. Щедрин?

По переписи 1871 г., на территории русской части города проживало 2073 человека (солдаты не учитывались). Половину горожан составляли офицеры и классные чиновники – 1011 человек, врачей и акушерок было 16, домашними делами (это были жены офицеров и чиновников) занимались 567 человек, 80 горожан были заняты торговлей. Город был обеспечен рабочими-специалистами 25 специальностей, среди них было 9 наборщиков и 8 печатников, так как существовала типолитография[364].

Строился Ташкент быстро, и уже в 1868 г. в нем насчитывалось 270 домов. Сначала одноэтажные домики сооружались из кирпича-сырца, но вскоре заработал кирпичный завод, и на стройки стал поступать обожженный кирпич. В 1867 г. компания из пяти человек поставила первую водяную мельницу европейского типа, вторая и третья мельницы появились на следующий год. В 1868 г. известный предприниматель Хлудов построил на реке Салар первый кожевенный завод европейского типа, а другой предприниматель, Первушин, возвел шелкомотальную фабрику. В 1872 г. общая годовая стоимость продукции семи ташкентских предприятий составила 738 612 рублей. В 1873 г. были открыты сразу две ткацкие фабрики[365]. Промышленное развитие в первые годы не было бурным, но устойчиво поступательным.

Щедрин писал: «Если. училищ нет, библиотек нет, богоугодных заведений нет. – вы можете сказать без ошибки, что находитесь в самом сердце Ташкента». Так вот: первая русская школа в Ташкенте открылась в 1866 г., в ней обучалось 15 девочек и 18 мальчиков. Учителями были профессиональная учительница Жуйкова и войсковой священник Ширяев. В 1871 г. школа была преобразована в трехклассное народно-ремесленное училище. В 1869 г. появился частный пансион для подготовки к четвертому классу гимназии. В 1876 г. открылись мужская и женская прогимназии, которые через четыре года стали полноценными гимназиями. Для прогимназий строились специальные двухэтажные здания. По распоряжению Кауфмана в 1873 г. была создана школа шелководства. В женской гимназии – ее директором был видный ученый Василий Федорович Ошанин – в 1877 г. обучалось 108 девочек, то есть это было крупное учебное заведение. 30 августа 1879 г. состоялось открытие Туркестанской учительской семинарии, которая должна была готовить учителей для русско-туземных училищ. В семинарии преподавали казахский, узбекский и персидский языки, скотоводство, огородничество, ремесла. Возглавлял семинарию на протяжении многих лет востоковед Н.П. Остроумов[366].

Училища, семинария и гимназии умели сами зарабатывать деньги. Училища и семинария брали заказы на производство столярных изделий, порой весьма сложных, а гимназисты и гимназистки давали платные спектакли. Заработанные таким образом деньги шли на содержание сирот и учеников, у которых родители не могли за них платить. Помощь оказывалась независимо от национальности и вероисповедания недостаточных учеников.

В 1868 г. в Ташкенте возникло общество любителей драматического искусства. На сцене военного собрания первым спектаклем была сыграна пьеса А.Н. Островского «Не в свои сани не садись». Художник и писатель Николай Николаевич Каразин играл роль Мити. Почти каждый год в 70-х гг. в Ташкенте гастролировали профессиональные коллективы, в том числе французская оперетта Лассаля. Очень популярны были лекции для народа, сопровождаемые настенными изображениями через «волшебный фонарь»[367].

Гордостью К.П. Кауфмана были две ташкентские газеты, библиотека и музей. В марте 1869 г. Н.А. Маев привез в Ташкент четырех наборщиков, а также несколько ящиков газетной бумаги и типографские шрифты; уже через год вышел первый номер «Туркестанских ведомостей». С 1871 г. газета выходила регулярно каждую неделю. Первые пять лет ее фактическим главным редактором был Константин Петрович. Кроме официальных материалов в газете публиковались научные и краеведческие статьи – в ней печатались Н.А. Северцов, А.Н. Федченко, Н.В. Мушкетов, Н.П. Остроумов, В.Ф. Ошанин.

Вскоре после своего назначения на должность туркестанского генерал-губернатора, еще будучи в Петербурге, Кауфман стал собирать ташкентскую библиотеку. Он обратился с просьбой о пожертвовании книг к знакомым, а также в Министерство народного просвещения, Публичную библиотеку, Академию наук и даже Главный штаб. Книг было пожертвовано очень много – вместе с другим багажом генерал-губернатора они отправились к месту его новой службы через степи и пустыни.

В 1870 г. библиотека располагала 2200 томами, пополнившись за счет личных собраний сочинений офицеров и чиновников, покидавших Туркестан навсегда. Передал свои книги в библиотеку, уезжая из края, и путешественник П.И. Пашино. К 1876 г. библиотечный фонд удвоился – пришлось менять помещение. В 1877–1883 гг. книгохранилище и читальный зал занимали девять комнат, за которые канцелярия генерал-губернатора ежегодно платила 900 рублей. Кстати, о «тратах на культуру»: ежегодно на 400 рублей выписывалось газет и журналов, на приобретение книг тратили 4 тысячи рублей, причем основным поставщиком литературы был Главный штаб, от которого в одном только 1877 г. было получено 3242 тома.

За время своей продолжительной службы Н.П. Остроумов исполнял многие обязанности, не имевшие прямого отношения к его основной работе. Он участвовал во многих комиссиях, которые создавались ради совершенствования управления краем, многократно был инспектором училищ, более 12 лет (по 3 года) исполнял обязанности почетного мирового судьи при Ташкентском окружном суде. При решении вопросов, связанных с мусульманским миром, его голос неизменно считался авторитетным.

Остроумов издал около 50 крупных печатных работ, в том числе: «Аравия и Коран», «Коран и прогресс», «Уложение Тимура», «Сарты – этнографические материалы», «Народные сказки сартов», «Пословицы и загадки сартов».

Жемчужиной ташкентской библиотеки был «Туркестанский сборник» – собрание журнальных и газетных статей, имевших касательство к Туркестану и Центральной Азии в целом. В течение 20 лет (1867–1887) эти статьи из русских и зарубежных изданий собирал и пересылал в Ташкент известный петербургский библиограф Межов. За 20 лет в Ташкентской библиотеке появилось 416 томов «Туркестанского сборника», обошедшихся казне в 23 169 рублей. Кауфман настолько дорожил этим существующим в одном экземпляре «издании», что строжайше запретил выдавать его том на дом. Берег, описывал и приумножал библиотечный фонд в 60—70-х гг. скромный чиновник Николай Васильевич Дмитровский. Кауфман еще в 1867 г. предложил ему дополнительную плату, но Дмитровский – человек весьма небогатый – отказался и, более того, первые три года пополнял фонд литературы за свой счет[368], то есть поступал так и в самом 1868 г., когда Щедрин печально и многотиражно пригвоздил ташкентцев: «.у всех имеется один соединительный крик: «Жрать». Слышал бы сатирик о Дмитровском, наверное, все-таки устыдился.

Таким образом, к 1872–1873 гг. Ташкент располагал необходимым набором признаков цивилизованности, который назвал его обличитель. Были училища, была библиотека, были благотворительное общество, возглавлявшееся супругой Константина Петровича Юлией Маврикиевной фон Кауфман[369], и приют для детей, оставшихся без родителей после холерной эпидемии 1872 г. Сверх необходимого комплекта Щедрина имелись газеты и музей, организованный А.П. Федченко, И.И. Краузе, Ю.Д. Южаковым, А.И. Вилькинсом и Н.А. Маевым. И это еще не все: с 1867 г., с появлением в городе нового начальника края, создается первая метеостанция, а к 1873 г. таких станций по Туркестану было уже девять. В 1873 г. в презираемом писателем Ташкенте была заложена обсерватория, построена телеграфная станция, в первый год существования которой было отправлено и получено более 7 тысяч телеграмм, что означало стабильную связь с Россией[370].

«Господа ташкентцы» вышли первым отдельным изданием в 1873 г. К тому времени эти самые ташкентцы жили вполне полноценной жизнью: посылали детей в школы и училища; читали библиотечные книги, ходили на концерты и спектакли, при необходимости лечились (имелся госпиталь на 415 коек и аптека), ели и пили в кафе, ресторанах, трактирах, винных погребках и кабаках, шили одежду у местных портных (три портняжных мастерских и одна золотошвейная); чинили часы и ювелирные изделия (два часовщика и один ювелир); покупали предметы мужского и дамского туалета в модных магазинах; в любой момент могли взять извозчика; могли сфотографироваться у профессиональных фотографов и послать отлично выполненные фотографии родным и знакомым в далекие родные палестины.

Ташкент – удаленный от Петербурга и Москвы русский город – уже через пять – восемь лет со дня своего основания парадоксальным образом стал куда более близким к столицам по уровню цивилизованности и интенсивности сношений с центром, нежели совсем географически близкие, древние исконно русские города.

Среди ташкентцев, сделавших состояния в Средней Азии, известно несколько крупных дельцов. Ветеран туркестанских походов, отставной унтер-офицер А.Е. Громов занимался снабжением войск мясом и вьючными животными; сам много ездил по стойбищам кочевников в поисках хороших лошадей и верблюдов. Другой участник кауфманских походов, войсковой священник А.Е. Малов, занимался виноделием, содержал бани и кирпичный завод. Хорошо известны были в Ташкенте московские купцы Иван Андреевич Первушин и его сын Иван Иванович.

Последний представлял в Туркестане фирму отца. Первушины были прежде всего поставщиками армии; их фирма начала действовать в Ташкенте сразу же после его занятия в 1865 г. отрядом М.Г. Черняева. Это были предприниматели широкого профиля: они владели несколькими магазинами, винокуренным и табачным заводами, шелкомотальной фабрикой, плантациями хлопчатника и виноградниками, как подрядчики строили частные дома, церковь, госпиталь, гостиницы, казармы; вели разведку на уголь, нефть, золото и серебро; разрабатывали золотые, серебряные и свинцовые месторождения. Первушины занимались также перевозками грузов на верблюдах из России и в Россию. Из российских пределов они доставляли в разобранном виде станки, различные механизмы и инструменты, а из Ташкента везли хлопок, каракуль, шелка. Фирма была настолько надежной, что частные лица ей доверяли свои денежные вклады и переводы. В самом начале своей ташкентской карьеры, в 1866 г., Первушины ввезли из России товаров на 545 тысяч рублей и столько же в тот год вложили в строительство фабрик и горноразработки. После смерти в 1871 г. Ивана Ивановича Первушина дела фирмы пошли на спад[371].

Эти Первушины, Громов, Малов, как, впрочем, и Северцов, Мушкетов и Ошанин, были настоящими «господами ташкентцами», то есть поселенцами-пионерами и даже старожилами жарких мест.

С годами русский Ташкент быстро рос: в 1877 г. населенная часть русского города занимала 1 квадратную версту и русских жителей начитывалось менее 4 тысяч человек, в 1911 г. ее площадь – 30 квадратных верст, а число жителей увеличилось в 10 раз. Общая площадь Ташкента к началу Первой мировой войны составила около 60 квадратных верст, то есть была равна территории тогдашней Москвы. Застройка города была чрезвычайно разбросанной – существовало немало пустырей, садов и огородов, так что вся городская территория, подчиненная городскому управлению, составляла 176 квадратных верст, то есть больше территории Москвы и Петербурга, вместе взятых. Протяженность всех улиц к этому времени была 220 верст.

Все полвека жизни города после взятия его российскими войсками самой острой и труднорешаемой была проблема благоустройства и санитарии. Во-первых, Ташкент стоит на легких лёссовых почвах, а это значит, что немощеные улицы быстро разрушаются, в результате летом – густая пыль, зимой – вязкая грязь. Огромные колеса азиатских телег-арб разрушали дорожное покрытие, приносили грязь из пригородов. Во-вторых, русский город возник рядом с так называемым туземным (так выражались в XIX в.) городом, который был практически средневековым поселением, очень грязным, без канализации, без освещения. Забой скота и птицы производился во дворах, требуху, как и нечистоты, местные жители выбрасывали на дорогу, а то и в арыки, из которых брали воду для питья и приготовления пищи, в которых же и мылись. Те же арыки проходили и через новую (русскую) часть.

Пользоваться арычной водой жителям русской части было смертельно опасно, а потому проблемой водоснабжения новые власти озаботились сразу же после взятия города. Стали рыть колодцы (к 1910 г. было 472 колодца) уже в 1868 г., решили строить закрытый водопровод, что оказалось делом чрезвычайно дорогостоящим. На строительство водопровода были затрачены огромные средства, и закончили его только в 1908 г. А до того пользовались водой из колодцев, привозной из-за города ключевой водой и арычной для полива садов и огородов.

Без арыков среднеазиатский город жить не может, но они требуют постоянного внимания, так как их края разрушаются и их необходимо восстанавливать и укреплять. В конце 1860-х гг. ответственным за ирригацию был назначен инженер, поручик Н.Ф. Ушаков. Он начал с того, что восстановил все арыки, разрушенные М.Г. Черняевым перед штурмом Ташкента в 1865 г., а затем стал планомерно укреплять их края, на что ушли годы. Надо сказать также, что Ушаков в течение нескольких лет безвозмездно исполнял обязанности городского архитектора[372].

Очень много для города сделал сначала городской голова, а затем начальник города генерал-майор Степан Романович Путинцев (1884–1892). До 1884 г. улицы русской части, за исключением двух-трех, в осенние и зимние месяцы были непроходимы, а на улицах старого города тонули в грязи и лужах люди и животные. Свою неутомимую деятельность Путинцев начал с мощения дорог. К 1910 г. и в новом и в старом городе было замощено по 25 верст дорожной сети. Одновременно начальник города занялся освещением: были поставлены сотни фонарей (тогда керосиновые); впервые за сотни лет существования Ташкента улицы древнего города получили освещение. К 1911 г. в старой части Ташкента насчитывалось 732 фонаря[373]. В 1886 г. Путинцев занялся базаром в старой части города, который был в отвратительном состоянии: грязь, вонь, тучи мух и грызунов. Недоброжелатели распустили слух, будто на месте базара русские построят казармы. Базар, естественно, возмутился и забурлил, тем более что некоторые лавки стояли на святой (вакуфной) земле, что гарантировало их неприкосновенность. Начальник города собрал самых уважаемых и влиятельных священнослужителей и долго им объяснял свои намерения. Его поняли, и казии дали ему свидетельство, что переустройство базара не противоречит шариату. Вооружившись этой охранной грамотой, Путинцев приступил к перестройке и переоборудованию самого главного места азиатского города. В течение двух лет базар чистили, расширяли проходы, выпрямляли ряды[374].

Большого труда и нервной энергии стоило С.Р. Путинцеву вывести за городскую черту кожевенные, мыловаренные, свечные, клееваренные, красильные и другие подобные производства, буквально отравлявшие городскую атмосферу. На это ушло три года (1885–1888). Удалось ему также убрать из города некоторые кладбища, находившиеся между домами[375].

В 1901 г. в Ташкенте появилась так называемая конка, то есть трамвай на конной тяге, а с постройкой в 1911 г. электростанции по уже проложенным рельсам пошел современный трамвай.

Телефонизация города началась в 1892 г., и уже к 1910 г. платных абонентов было 540, бесплатных – 90. К этому времени телефоны стояли во всех лечебных заведениях, в домах всех врачей, на всех полицейских постах, в домах высших чинов полиции и, естественно, во всех учреждениях краевой администрации. На телефонной станции работало 20 телефонисток.

Учитывая жаркий климат, городские власти с 1860-х гг. большое внимание уделяли озеленению улиц и устройству садов и парков. К 1910 г. расходы на сады и скверы составили 6642 рубля в год. Самыми большими парками города были Константиновский с памятником К.П. фон Кауфману в центре (деньги на памятник собирали по подписке) и Пушкинский с бюстом А.С. Пушкина. Еще в конце XIX в. в садах и парках появились летние театры, а потом и кинотеатры.

Первая русско-туземная школа в старом городе появилась в 1884 г., а ее первым преподавателем был большой знаток местных языков и обычаев Владимир Петрович Наливкин[376]. Постепенно русско-туземные школы, в которых поначалу обучались в основном дети русскоязычных родителей, стали приобретать популярность у коренного населения. Год за годом в Ташкенте открывались все новые и новые учебные заведения, в том числе так называемые народно-ремесленные трехлетние школы – городу необходимы были квалифицированные рабочие. К 1911 г. в городе функционировало 54 низших учебных заведения, в них обучалось 4322 ученика. В конце XIX в. были основаны реальное училище (350 учеников), кадетский корпус (300 кадетов), восьмиклассное коммерческое училище, в котором обучалось около двух десятков представителей местных этносов. В кадетском корпусе с 1906 г. преподавал выдающийся ученый, зоолог Николай Алексеевич Зарудный, автор 150 научных работ, 120 имели касательство к фауне Средней Азии. Наиболее крупные работы Зарудного: Oiseaux de la contre trans-caspienne (1885); «Орнитологическая фауна Закаспийского края»; «Экскурсия по Северо-Восточной Персии и птицы этой страны» (1900); «Экскурсия по Восточной Персии» (1903); «Птицы Псковской губернии» (1910). В начале XX в. в обе гимназии уже были слишком тесными для потенциальных учеников – требовалось строить новые здания. В мужской гимназии обучалось свыше 500 учеников, гимназическая библиотека насчитывала около 10 тысяч единиц хранения, в женской гимназии училось еще больше учениц – более 700, а книг в библиотеке было тоже около 10 тысяч.

К концу 1914 г. возросло число низших и средних коранических школ, в том числе и тех, что строились за счет российской казны. Мужских мактабов было 1437, в них обучалось около 5 тысяч мальчиков, женских – 86, в которых было 1300 учениц. В 22 медресе (среднеобразовательные заведения) обучалось 1139 учащихся. В русской части города функционировало на постоянной основе 16 мечетей[377].

С 1876 г. Наливкин служил в системе гражданского (военно-народного) управления, исполнял должность помощника (заместителя) начальника Наманганского уезда Ферганской области, а в 1878 г. вообще вышел в отставку. К этому моменту он пришел к выводу, что для «введения основ русской гражданственности» в среде местного населения русским людям надо прежде всего познакомиться с этим населением, его языком, бытом и нуждами.

Ради этой идеи В.П. Наливкин и его молодая жена, выпускница женского института Мария Владимировна (в девичестве Сарторий) приняли абсолютно неожиданное для их русского окружения решение. Супруги Наливкины поселились в кишлаке Нагнай, где имели возможность круглосуточно познавать язык, быт, верования и обычаи коренного оседлого и кочевого населения, как бы теперь сказали «в полевых условиях».

Шесть лет жизни в очень трудных для европейца условиях дали выдающиеся результаты. Приобретенные обширные знания языков, быта и нравов ферганских узбеков, киргизов и таджиков позволили Наливкину составить и издать пособия, словари и хрестоматии, способные облегчить изучение тюркских языков в России. Им была написана первая в русской и европейской науке, до сих пор сохраняющая научную ценность «Краткая история Кокандского ханства» (Казань, 1886). Тогда же и там же вышло, пожалуй, наиболее выдающееся совместное научное произведение супругов Наливкиных – книга «Очерк быта женщины оседлого туземного населения Ферганы». Мария Владимировна Наливкина стала первой европейской женщиной-исследовательницей, попавшей на недоступную для посторонних мужчин женскую половину жилища коренных обитателей Средней Азии, где смогла собрать, а затем совместно с мужем осмыслить уникальный этнографический материал. Содержание совместного труда супругов, по сути, гораздо шире формального названия: Наливкины создали фундаментальное исследование, описывающее и анализирующее различные стороны жизни коренного (женского и мужского) населения Туркестана. Эта работа Наливкиных была удостоена, пожалуй, самой почетной награды того времени – Большой золотой медали Русского географического общества.

В 1884 г. Владимир Петрович вернулся на государственную службу. Вплоть до 1890 г. он преподавал «туземные» языки в Туркестанской учительской семинарии и русско-туземной школе в Ташкенте, затем на протяжении 10 лет состоял в должности инспектора мусульманских школ Сырдарьинской, Ферганской и Самаркандской областей. Подъем антироссийского (исламистского) движения, особенно после Андижанского мятежа 1898 г., привел власти Русского Туркестана к пониманию необходимости лучше узнать настроения и помыслы местного населения, в чем неоценимую помощь мог оказать Владимир Петрович Наливкин. Через несколько лет он создаст свою знаменитую служебную записку «Туземцы раньше и теперь».

В 1899–1901 гг. Наливкин состоял старшим чиновником для особых поручений при туркестанском генерал-губернаторе, выполнял служебные задания, некоторое время ведал делами «по дипломатической части» при начальнике края; в 1901–1904 гг. занимал должность помощника военного губернатора Ферганской области, неоднократно замещал его. В 1906 г. Владимир Петрович «по собственному прошению» вышел в отставку с чином действительного статского советника (по Табели о рангах соответствовал воинскому званию генерал-майора)[378].

В начале 1907 г. он был избран депутатом 2-й Государственной думы от «нетуземной части населения» Ташкента. В Думе Наливкин примкнул к фракции социал-демократов и в своих выступлениях резко критиковал правительство империи. После роспуска 2-й Думы он был лишен пенсии. Вернувшись в Ташкент, Наливкин печатал статьи в газетах, чем и существовал.

После Февральской революции 1917 г. Владимир Петрович занимал руководящие должности в новых органах управления краем, в июле – сентябре 1917 г. являлся председателем Туркестанского комитета Временного правительства, но еще до установления в крае власти большевиков отошел от дел. 20 января 1918 г. Владимир Петрович Наливкин совершил самоубийство на русском кладбище в Ташкенте недалеко от могилы скончавшейся ранее жены.

(О В.П. Наливкине см.: Лунин Б.В. Владимир Петрович Наливкин – Историография общественных наук в Узбекистане: Биобиблиографические очерки. Ташкент, 1974; Якубовский Ю.О. (сост.). Владимир Петрович Наливкин, член Государственной думы и его туркестанское прошлое: Краткий биографический очерк. Ташкент, 1907.)

Солидными учреждениями в начале XX в. стали библиотека и музеи краеведческий и горный. Библиотека пережила черняевский погром и возродилась – на рубеже веков ее посещало до 80 читателей. Библиотека получала не только петербургские и московские газеты, но и практически все самые серьезные и популярные журналы: «Вестник Европы», «Исторический вестник», «Вестник иностранной литературы», «Русское богатство», «Русская мысль», «Русская старина», «Современный мир», «Образование», «Театр и искусство», «Нива», «Вокруг света», «Юная Россия» и некоторые другие[379]. Оборот трех книжных магазинов в новом городе составлял 110 тысяч рублей в год, в старой части религиозной литературой торговали более 30 лавок[380].

Созданные К.П. Кауфманом газеты «Туркестанские ведомости» и «Туземная газета» продолжали выходить вплоть до 1917 г., и тираж их неуклонно рос. Кроме того, с конца XIX в. в Ташкенте выходили газеты: «Окраина», «Русский Туркестан», «Среднеазиатская жизнь», «Ташкентский курьер», «Новый путь», «Туркестанская военная газета», еще шесть-семь газет, а также литературно-исторический журнал «Средняя Азия». С 1906 г. стали издаваться газеты на местных языках: «Тарракы» («Прогресс»), «Хуршид» («Солнце»), «Шухрат» («Слово»), «Асия» («Азия»), «Туджар» («Купец»).

Учрежденное в 1885 г. Туркестанское общество сельского хозяйства с 1906 г. начало издавать «толстый» журнал «Туркестанское сельское хозяйство», а возникший в 1897 г. Отдел Императорского русского географического общества предпринял печатание своего ежегодника «Изучение края». У того и другого научного издания недостатка в авторах не наблюдалось.

В течение полувека здравоохранение и санитария совершили впечатляющий прогресс. Несколько лет после взятия Ташкента русскими войсками в городе существовал только армейский лазарет, который, кстати, принимал на лечение и гражданских лиц, в том числе и местных жителей. Учитывая специализацию военных врачей – полевую хирургию, надо полагать, в лазарет брали только профильных больных.

Городская медицина начала развиваться еще при К.П. Кауфмане с середины 70-х гг. Построив свой город рядом со старым Ташкентом, русские были вынуждены (хотя бы по соображениям самосохранения) заняться проблемами здравоохранения местного населения. Как уже говорилось, санитарное состояние старого города не выдерживало никакой критики, в результате эпидемия одной страшной болезни сменялась другой. Местные лекари (табибы) никакими врачами, конечно, не были: в своей «медицинской» практике они исходили из того, что человек заболевает оттого, что в него вселяется злой дух. Поэтому лечебными средствами считались заговоры, заклинания и различные телодвижения, имевшие целью испугать и изгнать злого духа. Исключение составляли костоправы, хоть сколько-нибудь похожие на хирургов. Профилактическими средствами признавались амулеты, которые следовало носить на себе.

Русские врачи начали с прививки оспы. Долгие годы этим важным делом занимался врач из Уфы Мухаммед-Ханфия Алюкович Батыршин. В 1875 г. оспу привили более чем тысяче детей, в 1877 г. – 1467 детям, русских среди них было 76. За городом была построена лечебница для прокаженных, которую содержал город. Появившаяся в начале 70-х гг. аптека в год продавала лекарств на 5 тысяч рублей и на 2,5 тысячи рублей выдавала бесплатно тем, кто платить был не в состоянии[381]. В 1882 г. открылась амбулатория специально для местных женщин. В ней работали три женщины-врача: Н.Н. Гундиус, А.В. Пославская, Е.Н. Мандельштам. Эти три женщины не только принимали больных, которые приходили к ним на прием, но и сами посещали страждущих на дому. По лестнице они забирались в двухколесную арбу и тряслись в ней, проезжая через арыки, по ухабистым улицам старого города. За 10 лет женскую амбулаторию посетило около 50 тысяч пациенток[382].

В середине 80-х гг. возникла амбулатория для местных мужчин; инициаторами ее создания были врачи: К.Л. Бентковский, Г.В. Рождественский, З.К. Юрасов, Д.С. Палиенко, С.Ф. Рышковский, В.В. Покровский, К.А. Дысской. В течение 10 лет работали без вознаграждения, принимая в год по 10–13 тысяч больных[383]. В 1898 г. в городе открылась полноценная, с несколькими отделениями городская больница, которая фактически обслуживала весь Туркестан: число стационарных больных к 1910 г. достигало 2200 человек в год. Лечение в стационаре стоило 50 копеек в сутки.

В конце XIX в. в Ташкенте появились специализированные клиники, в том числе родильный дом и глазная лечебница. Самой лучшей – хорошо оборудованной, идеально чистой – была небольшая больница (10 коек) Общины сестер милосердия Красного Креста имени Великой княжны Анастасии Николаевны (дочь Николая II). В этой больнице бедных пациентов врачи консультировали бесплатно. Перед Первой мировой войной в городе практиковали 75 дипломированных врачей, в том числе пять женщин. Функционировала и ветеринарная лечебница, в которой работали 15 специалистов.

С годами в Ташкенте появились современные промышленные предприятия, на которых наравне с русскими рабочими трудились коренные жители, которые не только осваивали новые для Средней Азии профессии, но и овладевали русским языком, что открывало для них дополнительные возможности.

Туркестанские власти и городская дума стремились превратить Ташкент в центр международной торговли стран Среднего Востока с Россией. Цель была амбициозной, но достижимой, особенно после постройки двух железных дорог. О возникшей в новых обстоятельствах притягательности Среднеазиатского региона в свойственной ему грубой манере писал Ленин: «Капиталисты всей Европы протянули лапы к населенной сотнями миллионов части света, к Азии, в которой до сих пор только Индия да небольшая часть окраины была тесно связана со всемирным рынком. Закаспийская дорога стала «открывать» для капитала Среднюю Азию»[384]. Пущенная в эксплуатацию в 1906 г. дорога Оренбург – Ташкент добавила Туркестану «открытости».

В городе строились новые цивилизованные рынки, магазины, гостиницы; Ташкент притягивал пришлое население – в 1910 г. в нем проживало более 200 тысяч жителей[385], однако такой бурный рост имел и негативные последствия. «По окраинам города (русской части. – Е. Г.), – отмечал высокопоставленный ревизор в 1910 г. граф К.К. Пален, – возникла сеть узких кривых переулков, что крайне нежелательно в санитарном и пожарном отношениях. Значительная часть переулков заканчивается тупиками[386]. Новоприбывшие часто занимались самостроем, то есть без разрешения сооружали лачуги, либо покупали такие же лачуги у жителей старого города, из-за чего возникали конфликты с властью. Тот же Пален писал в отчете: «Земельные отношения отличаются запутанностью. У многих владельцев нет законных документов (купчих крепостей). В особенности много таких имуществ в туземной части города, где переход их от одного владельца к другому удостоверяется документом (васика), совершенным народным судьей (казием)»[387].

Если в 1865–1867 гг. Ташкент был опорным пунктом (центральной базой) российской армии, которая проводила боевые операции на Туркестанском театре военных действий, то в начале XX в. город превратился в административный торговый, промышленный, научный и культурный центр обширного края. Перемены затронули не только маленький русский Ташкент, недавно бывший военным лагерем, но и чрезвычайно упорный в своем консерватизме «туземный» город. Над глухими дувалами поднялись вторые этажи глинобитных домов (балаханы) – жилые помещения с «русскими» окнами, выходящими на улицу, – которые использовались в качестве парадной гостиной (мехманхане) или сдавались в наем постояльцам. Иногда около окон сооружался балкон вдоль всего фасада; балконы, как правило, нависали над улицей. Владельцы домовладений начали сооружать на своей территории небольшие флигеля для сдачи в аренду. Обычно это был небольшой домик в стороне от дома хозяина, возле флигеля росли один-два дерева для тени да виноградный куст, засаживалась цветочная клумба, журчал маленький арык. Такие флигели охотно снимали небогатые русские, которым не по карману было арендовать квартиры в новом городе. В то же время богатые сарты переселялись в новый город, где строили роскошные особняки по европейским проектам.

С годами менялись образ и качество жизни русских и нерусских ташкентцев. В иностранной (главным образом английской) исторической литературе о Средней Азии и о присутствии в регионе России сложился штамп, который, будто бы дав клятву, воспроизводят на своих страницах почти все авторы: русские военные и гражданские администраторы, взявшие на себя обязанность управлять завоеванной территорией, были по своим нравственным качествам худшими представителями рода человеческого. Эта порочная традиция возникла по инициативе британского истеблишмента еще в 30-х гг. XIX в., не может иссякнуть по сей день. Несколько примеров последнего времени, взятые наугад: «Местные русские, зачастую скрывшиеся в Туркестане, чтобы избежать неприятностей дома, т. е. в собственно в России, отличаются дурным поведением и коррумпированностью» – из книги американского автора «Современные узбеки», изданной в 1990 г.[388] Или столь же голословное заявление француженки Д'Анкосс, появившееся в 2007 г.: «Русские администраторы-военные, сами имевшие низкий уровень образования, прославились коррупцией и некомпетентностью»[389]. Еще зарубежные исследователи любили писать о повальном пьянстве, которому предавались русские военные и чиновники вдали от дома[390] (как будто тем же не занимались в своих колониях англичане и французы).

Действительно, были некомпетентность, злоупотребления властью, коррумпированность, особенно в начальный период после присоединения края к России, но был и огромный труд ради изучения нового региона империи и осмысления характера и особенностей его населения. Достаточно вспомнить двухлетнюю работу Степной комиссии, члены которой объезжали и обследовали огромную территорию, днями не слезая со своих коней.

В течение 20 лет (1865–1885) продолжался «героический период», то есть время завоевания и «первоначального освоения» обширного края. Это было время военных походов и мирного «устроения», все вперемежку: сегодня генерал Головачев – начальник боевой колонны, а завтра военный губернатор Сырдарьинской области, и наоборот. В то время русские офицеры жили от одного похода до другого, жизнь каждого висела на волоске, и они гуляли и пили, тем более что их жены были (или не были) вдалеке. Мужчины жили без женщин, а значит, без дома. В первые годы русского присутствия в Туркестане жизнь русских (будь то военные или гражданские лица) походила на бивуак, то есть полевой временный стан, который завтра снимут и перенесут за много верст.

Но походы заканчивались, край был замирен, и походный дух иссяк. Теперь ташкентцы стали жить как все обыватели империи. Дома стали семейными гнездами, в них стали рождаться коренные ташкентцы, которые получали возможность учиться в ташкентских училищах и гимназиях, брать и читать книги в обычных для всей России библиотеках, ходить в театры и концерты. Ташкент перестал выглядеть временным солдатским стойбищем. Таким его увидел в 1914 г. британский ученый, славист Стивен Грэхэм:

«Очень заметно, что военные составляют основу ташкентского общества, а потому все лучшие магазины ориентируются на них и их жен… Военные задают тон во всем, что создает общую обстановку порядка и подтянутости. Это заметно в том, как элегантно и со вкусом одеты женщины в театрах и парках, а сопровождающие их мужчины почти все имеют при себе шашки и сабли. В этих местах редко увидишь людей, стоящих на более низкой ступени социальной лестницы. По аллеям парков, однако, прогуливаются молодые щеголи, как правило армяне-приказчики, парикмахеры, клерки, в дешевых костюмах, но обязательно белых воротничках, тщательно и модно причесанные, с тросточками в руках.

Ныне в Ташкенте открыто много учебных заведений, начиная с кадетского корпуса, в котором обучаются сыновья офицеров, и кончая небольшими русско-туземными школами, где русские учителя пытаются научить сартов говорить и писать по-русски..

В Ташкенте сегодня действуют шесть кинотеатров, два театра и одна концертная площадка в саду, кроме того, существует много других развлечений. Местные жители полюбили кино, и обычно в очередях перед кассами кинотеатров можно видеть немало людей в чалмах и халатах. В театрах их практически не видно – там надо понимать русскую речь. На театральной сцене дают пьесы Шекспира и современных драматургов. В городе выходит несколько газет. В день своего приезда я просчитал на первой полосе «Ташкентского курьера» статью под заголовком: «Положение в Ольстере». Похоже, вся Европа следит за тем, что происходит на наших островах, а сама Европа простирается вплоть до Ташкента, который, хотя и расположенный в Средней Азии, тем не менее, вправе претендовать на звание столичного города»[391].

После всего сказанного и процитированного стоит обратиться к учебнику «История Узбекистана», по которому сегодня обучают молодое поколение в школах Республики Узбекистан: «Жителям старой части города (Ташкента. – Е. Г.), то есть узбекам, категорически запрещалось переходить черту части города, заселенную русскими. Нарушителей наказывали»[392]. Если бы «нарушителей наказывали», они, наверное, не стояли в очереди за билетами в кинотеатры, расположенные только в «русском городе»?

«Нарушители» не только преспокойно смотрели кино, но и строили дома в «русской части», причем совершенно самовольно: «Недавно, года два тому назад, – пишет Ю.Д. Южаков, не один десяток лет проработавший в Туркестане, – полиция хотела согнать сарта с участка земли в русской части города, находящегося между домами русских жителей, который самовольно захватил, благодаря нашей халатности, и обрабатывал под дыни и арбузы. Сарт лег на землю перед полицейскими чиновниками и решительно объявил, что не уйдет с этой земли. Полиция несколько раз приставала к нему с угрозами – ничто не помогло. У полиции не хватило ни энергии, ни сознания власти выдворить его силой, и она оставила его в покое. Теперь он огородил это место, построил грошовую саклю, посадил несколько деревьев и ищет уже покупателей по три рубля за сажень – значит, за пять»[393]. Тот же Южаков приводит еще более убедительные примеры решимости сартов вторгнуться на территорию «русского города» и захватить дорогую землю, чтобы иметь возможность торговать ею. А русская полиция не решалась. «Нарушителей наказывали»?!

* * *

Другие города края развивались точно так же, как и Ташкент: сначала военный лагерь – затем небольшой русский городок, построенный по плану. Такие города возникли рядом с древними среднеазиатскими городами, такими как Туркестан, Чимкент, Аулие-Ата и др. Все они выглядели примерно одинаково. В этом отношении особенно интересно восприятие такого нового европейского города в сердце Азии глазами художника:

«Русский Самарканд выстроился совершенно отдельно от города мусульманского и отделяется от него аллеей, тянущейся до Регистана – это сосредоточие чудных построек, облицованных невыразимой красоты изразцами.

По всем улицам русского города посажены прекрасные деревья в два ряда у домов; у каждого ряда небольшой арык (оросительная канавка) для питания деревьев. Есть несколько прекрасных тенистых бульваров, как, например, Абрамовский (назван в честь генерала А.К. Абрамова. – Е. Г.) и два очень хороших городских сада. В особенности один из них прекрасен. Сады раскинуты по покатой плоскости, с большой мраморной лестницей, спускающейся к пруду, украшенному мраморными вазами. Прекрасные дорожки содержатся с поразительной чистотой и опрятностью… Весь город имеет вид большой благоустроенности с прекрасными извозчьими колясками»[394].

Самарканд был вторым после Ташкента городом по величине русского населения: в 1908 г. в нем проживало 11 654 русских при общем населении 80 706 человек. Более 7 тысяч русских проживало в 1911 г. в Новом Маргилане (Скобелеве) – городе, основанном специально для русских, построенном на большом удалении – 12 верст – от азиатского Маргилана. Однако и там очень скоро появилось несколько тысяч новых жителей из числа коренного населения. Практически русским был главный город Семиреченской области Верный (Алма-Ата) – в нем при общем населении 35 тысяч человек в 1911 г. русских жителей насчитывалось 26 тысяч. В других среднеазиатских городах русских поселенцев было немного. Заметный приток русских в традиционные города Туркестана наблюдается после окончания строительства первой Закаспийской и второй железной дороги[395].

И опять приходится опровергать «Историю Узбекистана», где утверждается, что «сотни местного населения были насильно переселены в другие места»[396]. Делалось это якобы для того, чтобы освободить территории для русской застройки. Однако там, где было возможно, новые города возводили на пустых площадях, но не всегда это удавалось. К.К. Пален в своем отчете пишет (у русских ревизоров не было обычая лгать): «Особенно замечается недостаток свободных земель в городах Ферганской области, где для образования русской части приходилось покупать земли у туземного населения»[397]. А «туземное население» знало толк в торговых делах.

Без преувеличения можно сказать, что в течение полувека облик традиционных среднеазиатских городов резко изменился, особенно с наступлением нового, XX в.: в домах и на улицах зажглись электрические огни, зазвенел электрический трамвай, люди стали общаться голосом, разделенные расстоянием, но объединенные телефоном, и вообще расстояния сократились с появлением железных дорог и поездов.

Сельская местность

Для колонизации огромного завоеванного азиатского пространства создания нескольких русских городов рядом или вблизи древних азиатских городских поселений было недостаточно. Необходимо было освоение обширных площадей, пригодных для жизни человека, иначе говоря, русскому флагу было нужно более прочное основание, нежели небольшие опорные пункты – русские города, иногда русские части традиционных среднеазиатских городов. Таким широким основанием могла быть численно значительная прослойка русского крестьянства.

Российский колониализм имел свою специфику, отличавшую его от, например, колониализма британского. Британцы, будучи островитянами, захватывали территории за морем и создавали там свои коронные колонии, управляемые британскими губернаторами, где создавались сельскохозяйственные плантации и предприятия по обработке местного сырья, на которых трудились рабочие местного происхождения. Только управляющие и инженеры были европейцами. Даже колониальные воинские подразделения формировались из представителей местных этносов, офицеры, естественно, были англичанами. И только в нескольких заморских колониях, где климатические условия были схожими с европейскими (Кения, Южная и Северная Родезия, некоторые другие колонии), появлялись в значительном числе фермерские хозяйства английских переселенцев.

После продажи Аляски в 1867 г. Россия не имела заморских колоний, все ее колонии на западе, юге и востоке территориально примыкали к собственно России, то есть располагались на гигантском Евразийском материке. Для России в большей степени, чем для других европейских держав, была характерна так называемая крестьянская колонизация, похожая на колонизацию Северной Америки. В.О. Ключевсий писал: «История России есть история страны, которая колонизуется»[398]. При поддержке правительства, а чаще и без таковой, всегда на свой страх и риск, русские крестьяне срывались с насиженных мест и на убогих рабочих лошаденках двигались за тысячи верст в поисках лучшей доли. Они доходили даже до Ирана, где устраивали свои поселения.

Переселение русских в Туркестан, русских крестьян в особенности, в последние 70–80 лет стало темой в высокой степени политизированной. Таковой она стала с первых же лет советских лет. Для советских исследователей этой темы обязательной нормой стало писать о русском переселенчестве как о вредоносном для коренного населения явлении. Правда, в послевоенные годы допускался для историков, исследовавших тему русской колонизации, почти объективный подход – «с одной стороны., с другой стороны». В независимых постсоветских государствах Средней Азии русское присутствие до и после большевистской революции описывается почти как катастрофа.

«Царское правительство, – писал в 1983 г. А.П. Фомченко, – не останавливалось перед открытым ограблением местного населения путем экспроприации у него годных для колонизации земель»[399]. А в 1997 г. автор из независимого Узбекистана Ф. Исхаков рисовал картину сплошного разорения местного населения как следствие переселенчества русских крестьян: «Но для коренного населения Туркестана в большей мере, чем, например, Степного края, массовый наплыв в основном неимущих переселенцев означал не только увеличение масштабов изъятия и захвата его земель, поземельного налога, кибиточной подати и других обязательных платежей, но и ухудшение положения во всех сферах жизни: рост цен на продовольствие, увеличение арендной платы за землю, поденщины, а также появление таких новых для региона видов преступлений, как разбой, кража личного имущества. Колониальные власти, конечно, принимали меры, в том числе и по расширению сети тюрем, арестных домов, но заполнялись они преимущественно представителями местных национальностей после очередных восстаний, бунтов коренного населения»[400].

С какой стороны ни глянь – все мрак.

Так писали «люди науки», а автор незамысловатого школьного учебника изложил проблему просто и кратко: «Лозунг «Туркестан для русских» полностью противоречил экономическому, политическому и культурному развитию местного населения. Переселение русского населения в Среднюю Азию отрицательно сказалось на моральной и материальной сторонах жизни местного населения»[401].

Начать с того, что автор учебника Жумабой Рахимов, для которого главный приоритет «воспитание национальной гордости, уважение к духовным ценностям и патриотизма учащихся» на уроках истории[402], – большой выдумщик: лозунг «Туркестан для русских» подразумевал ограничение или недопущение иностранного предпринимательства, но не был направлен против местных этносов, так как русские власти признавали права коренных народов, в том числе и на землю. Во-вторых, можно ли воспитывать юношество, не будучи профессионалом в своей области?

Тема колонизации русскими крестьянами так называемого сельского пространства Средней Азии очень сложная и, вероятно, требует глубокого изучения. Только приближаясь к ее освещению, я пришел к выводу, что следует доверять прежде всего наиболее достоверным свидетелям, а это – российские специалисты, назначенные изучить проблему и дать свою экспертную оценку. Такими экспертами были ревизоры Ф.К. Гирс и К.К. Пален, квалифицированные исследователи А.А. Кауфман, Н. Гаврилов, А.А. Половцев, а также видный государственный деятель, ближайший соратник П.А. Столыпина А.В. Кривошеин. В конце XIX, начале XX в. у русских специалистов, назначенных дать экспертную оценку того или иного явления, было обыкновение делать это максимально добросовестно.

Колонизацию азиатских просторов начали уральские, оренбургские и сибирские казаки еще в XVIII в. Они строили оборонительные линии, состоявшие из казачьих станиц и небольших укреплений. Наиболее активное продвижение казаков на юг началось в 40-х гг. XIX в. Казачьи станицы стали возникать на плодородных землях Семиречья к юго-востоку от озера Балхаш. К 1867 г. в этом краю уже существовало 14 казачьих станиц, в которых проживало от 12 до 15 тысяч человек[403]. Расположенные друг от друга на большом расстоянии, эти поселения людей, умеющих нести воинскую службу, представляли собой немалую стратегическую ценность, будучи российскими опорными пунктами для отражения нападений как со стороны Кокандского ханства, так и со стороны Китая. В казахской степи к западу от Оренбурга в те же годы были построены небольшие укрепления и казачьи поселения возле них, с тем чтобы крепостные гарнизоны обеспечивались продовольствием. В это время Россия в Средней Азии преследовала прежде всего военные и политические цели, экономические цели ограничивались охраной торговых путей. В итоговом отчете Императору, который был закончен в год кончины автора, Константина Петровича фон Кауфмана, отмечается, что в ту пору (40—50-е гг. XIX в.) правительство не имело в виду начать колонизацию степных просторов. Продвижение русских войск, а также строительство укрепленных линий объяснялось необходимостью защитить принявших российское подданство казахских кочевников и торговых караванов от разбойных нападений отрядов хивинского и кокандского ханов[404]. Однако ко времени написания отчета первый генерал-губернатор Туркестана разочаровался в казаках как поселенцах, способных обрабатывать землю и тем обеспечивать войска продовольствием, притом что сами казаки жили вполне зажиточно, но это было не результатом их усердия, а благодаря прекрасным качествам доставшейся им земли. Казаки получали немалые деньги от казны, а также освобождение от налогов на несколько лет, но эти льготы не способствовали превращению их в земледельцев, скорее развращали: они привыкали жить на казенный счет, казенные деньги пропивали и проедали. Конечно, они оказывали некоторую военную поддержку регулярным частям, но как производители провианта для них ценности не представляли: в основном занимались охотой или нанимались на сезонные работы к более трудолюбивым и предприимчивым соседям. Казаки все-таки были плохо управляемой вольницей. Они уничтожали леса, которые с трудом воспроизводились в условиях Средней Азии, самовольно захватывали скотопрогонные пути. В адрес администрации генерал-губернатора шли от кочевников бесконечные жалобы.

Положение усугублялось еще и тем, что до 1867 г. казаки подчинялись командованию своих войск – Сибирского и Оренбургского. После организации Семиреченской области в составе Туркестанского генерал-губернаторства было сформировано Семиреченское казачье войско, в которое были переданы 28 станиц Сибирского войска. К.П. фон Кауфман в силу своей должности стал главой нового казачьего войскового формирования, что позволило лучше контролировать казаков и отстаивать права коренного народа. В большинстве случаев Кауфман и его офицеры бывали на стороне кочевников. И хотя казаки стали более дисциплинированными и более управляемыми, тем не менее Константин Петрович Кауфман и его сотрудники понимали, что казачья колонизация Средней Азии изжила себя, – заселять и обрабатывать новоприобретенные земли должны прирожденные хлебопашцы, русские крестьяне, однако генерал-губернатор не собирался до поры до времени организовывать массовое переселение крестьян из европейской части страны в Туркестан. В те первые годы существования Туркестанского генерал-губернаторства перед русскими поселенцами ставилась задача обеспечить солдат привычными продуктами питания.

* * *

Переселение русских крестьян на новые земли было сопряжено со многими проблемами: их выход из мест выселения, следование на новые места, водворение на новом месте, землеустроительные и землеотводческие работы, образование переселенческих участков, гидротехническое и дорожное строительство в заселяемых местностях и т. п. Как же отнеслась российская власть к переселенческому движению в пореформенный период?

Реформа 1861 г. не отменила запрета на перемещение крестьян, существовавшего при крепостном праве. Продолжала действовать статья 947 Уложения о наказаниях, согласно которой агитация за переселение каралась как уголовное преступление тюремным заключением сроком от двух недель до трех месяцев. По традиции верховная власть действовала в пользу недавних владельцев крепостных душ, борясь с «вредной подвижностью и бродяжничеством в сельском хозяйстве»[405]. Помещикам нужны были рабочие руки.

Для получения разрешения на переселение крестьянину необходимо было прежде всего получить согласие общины о выходе из нее. Для этого крестьянин был обязан сдать находившийся в его пользовании участок земли, уплатить все подати и частные долги, представить «приемный приговор» от того общества, куда он переходит, а тому, кто еще не уплатил выкупные платежи, нужно было «уплатить половину долга, причитающегося по выкупной казенной ссуде за участок, состоящий в его пользовании, в случае если общество примет на себя ручательство за выплату остальной половины»[406]. Только после этого выходящему из общины крестьянину волостной староста выдавал увольнительное свидетельство с просьбой крестьянина переселиться на казенные земли, которые направлялись в Казенную палату.

Большинство подобных прошений отклонялось, можно было переселяться только в Алтайский округ, где находились обширные владения Государя, а также на дальневосточные земли – там заселение приветствовалось по военно-политическим соображениям.

Несмотря на запретительные меры, переселение в пореформенное время приобретало все больший размах. По данным Министерства государственных имуществ с 1861 по 1881 г., только в пределах Европейской России переселилось 262 тысячи человек[407]. Даже требование МВД «принять все меры к предупреждению самовольных переселений крестьян, чтобы крестьяне не были допускаемы до распродажи их имущества, совершаемой ими ранее, чем они получат окончательное право на выход из сельского общества»[408] не могло остановить самовольное переселенчество. Крестьяне распродавали свое имущество и уходили в другие, малонаселенные губернии и на окраины России.

На новых местах переселенцев ждали новые трудности: основываясь на законоположениях, признающих право на отвод казенной земли только за весьма ограниченным числом лиц, власти не разрешали «самовольцам» селиться ни на казенных землях, ни на землях кочевников, ни на громадных просторах Сибири, которые принадлежали Императору («кабинетные земли»). В результате переселенцы находились как бы на нелегальном положении, иногда приписывались к городам, в мещане, или к волостям на положении безземельных, либо прибегали к другим ухищрениям. Иногда самовольцев задерживали в пути и возвращали на прежнее место жительства. Однако существовала необходимость заселения окраины, что толкало правительство к законотворчеству.

Поворот в переселенческой политике наметился на рубеже 70—80-х гг., под влиянием развития в стране рыночных отношений, а также участившихся крестьянских волнений, вызванных земельным голодом и демографическим взрывом (за последние 30 лет XIX в. население России увеличилось более чем в полтора раза). Первыми подняли тревогу земства центральных и малороссийских губерний – они ходатайствовали об облегчении переселения безземельных и малоземельных крестьян на казенные земли. Так, Воронежское земство писало губернатору, что «в сельском населении. живет и питается вера в то, что рано или поздно земля будет крестьянской. Что такая вера живет у бывшего крепостного, есть факт. Никакими письменными актами разрушить эту веру невозможно». Выход виделся в переселении «избытка» населения в другие местности. Похожие мысли высказывали другие земства[409].

В результате 10 июля 1881 г. были утверждены разработанные Министерством государственных имуществ Временные правила о переселении крестьян на свободные казенные земли. Право на переселение получили безземельные и малоземельные крестьяне, владевшие не более 1/3 высшего надела, определенного Положением 19 февраля 1861 г.

Теми же правилам был облегчен выход из общины: переселенцам больше не требовалось предоставить «приемный приговор» от нового общества, их задолженность по недоимкам переводилась на новое место жительства и т. п. Во Временных правилах оговаривалось, что «увольнение из сельского общества не должно превышать половины наличного числа душ», сказывалось опасение, что слишком многие сорвутся с места в поисках лучшей доли. Переселение разрешалось лишь с дозволения министров внутренних дел и государственных имуществ. Права крестьян на устройство на новом месте также были ограничены. Участки должны были отводиться лишь в краткосрочное пользование (от 6 до 13 лет), размером не более восьми десятин на мужскую душу. При этом администрации приписывалось действовать «без особой огласки». Не случайно поэтому Временные правила не были опубликованы. Этот документ, явившийся первой попыткой регулирования крестьянских переселений, представлял собой пример правительственных колебаний в переселенческом вопросе.

Подготовка переселенческого закона затянулась на восемь лет. Только 13 июля 1889 г. был утвержден и действовал до 1904 г. новый переселенческий закон. В него вошли основные положения разработанных ранее Временных правил, имевшие ряд ограничений. Так, крестьянам по-прежнему запрещалось переселяться по своему усмотрению, их ходатайства о переселении могли быть отклонены администрацией под предлогом отсутствия свободных земельных участков, переселение допускалось с предварительного разрешения министров внутренних дел и государственных имуществ. «Лица, предпринявшие переселение без сего разрешения, – отмечалось в Положении, – возвращаются в места прописки распоряжениями административных властей». Министрам поручалось давать разрешение на переселение только лицам, «заслуживающим уважения», и направлять их туда, где «имеются свободные участки казенной земли, предназначенной для заселения». В свою очередь, местные власти должны были предоставлять сведения «об имущественном и хозяйственном положении просителей», а также обстоятельные заключения по этому поводу.

На новом месте земельные наделы отводились на мужскую душу «в размере, определяемом условиями земледелия и производительностью почвы». Поскольку в Законе 1889 г. не оговаривались размеры участков переселенцев, это право предоставлялось местным властям. Казенные земли выделялись переселенцам «прямо в постоянное (бессрочное) пользование», которые «не могут ни отчуждаться, ни обременяться налогами». Законом устанавливался и порядок землепользования, который мог быть общинным либо подворным. Это зависело от «приговора» собрания переселенцев-мужчин.

Следует подчеркнуть, что Законом впервые предусматривалась выдача лицам, получившим разрешение на переселение, путевых пособий на «обзаведение» хозяйством, а также «предоставлялись льготы по отбытию повинностей на новых местах»[410].

В практике переселенческого дела большинство губернских и уездных по крестьянским делам присутствий еще до издания Закона 1889 г. придерживались правила отказывать в выдаче разрешений тем крестьянам, которые не имели достаточно собственных средств на переселение или могли арендовать земли у помещиков, хотя бы и на крайне невыгодных условиях. После 1889 г. этот порядок, подтвержденный рядом циркулярных разъяснений, сохранялся. Крестьяне, имевшие после продажи своего имущества менее 125–300 рублей, то есть именно те, которые больше всего бедствовали, как правило, получали отказ на свои прошения.

Однако отсутствие разрешений не могло остановить крестьян. По данным официальной статистики, на основании правил Закона до 1892 г. Министерство внутренних дел выдало разрешение на переселение в разной местности 17 289 семьям; за это же время за Уралом поселилось 28 911 семей. В 1892 и 1893 гг., когда выдача разрешений была временно приостановлена под предлогом отсутствия приготовленных участков для переселения, за Урал устремилось 145 635 человек[411]. По определению А. Кауфмана, «самовольные» переселения в начале 90-х гг. составляли от 60 до 85 процентов всего переселенческого движения за Урал, не говоря уже о таких районах, как Кубань, где переселение было почти исключительно «самовольным»[412].

Министерство внутренних дел в своих циркулярах неоднократно напоминало губернаторам, что «самовольные переселенцы» должны отдаваться под суд и что местная администрация «не только вправе, но и «обязана» не останавливаться в случае необходимости «перед немедленной задержкой и возвращением самовольно отлучившихся с места выхода»[413].

Однако с 1895 г. отпала необходимость в выселении самовольцев, когда Царь на заседании комитета Сибирской железной дороги высказался за поощрение колонизации Сибири. Это нашло отражение и в утвержденных 15 апреля 1896 г. новых правилах о переселении крестьян в Сибирь. При Министерстве внутренних дел было образовано Переселенческое управление, которое должно было руководить переселенческим делом в России и облегчить подготовительной комиссии, состоящей при Комитете Сибирской железной дороги, «разработку всей совокупности предложений по переселенческому вопросу»[414].

Это были первые значительные шаги по пути к разрешению свободного переселения крестьян в Сибирь и Туркестанский край. Тем не менее правительство окончательно не отказалось от политики ограничения массового движения крестьян на окраины империи. Руководствуясь постановлением от 15 апреля 1896 г., принятым Комитетом Сибирской железной дороги, администрация лишала переселенцев, не имеющих проходного свидетельства, удешевленного проезда по железной дороге, льгот по отбыванию воинской повинности и устраивала их по возможности лишь в неподготовленных участках. Подъем крестьянского движения в первые годы XX в. заставил власти пойти на пересмотр традиционного запретительного курса в переселенческой политике, сделать новый шаг на пути капиталистической эволюции России.

Переселение крестьян в Туркестан регулировалось в основном теми же законодательными актами, что и переселение в Сибирь, но здесь оно имело свои местные особенности. Во-первых, собственно Туркестан (Южный Казахстан, Узбекистан, Киргизия, Туркмения, Таджикистан) был в основном завоеван силой оружия (добровольное присоединение тоже имело место), что не предполагало симпатий со стороны завоеванных к завоевателям. Во-вторых, это был край, где давно укоренился ислам, где мусульманские священнослужители традиционно имели большое влияние на умы и враждебно относились к иноверцам, в том числе к русским, тем более что эти последние пришли в край как завоеватели. В-третьих, пригодные для эксплуатации земли были заняты либо оседлым населением, либо кочевниками, что же касается земель, не освоенных местными жителями, то их использование было возможно лишь при условии широкомасштабных и дорогостоящих оросительных работ. Эти особенности новоприсоединенного края определяли отношение центральной и краевой администрации к его колонизации русскими крестьянами. На первом месте долгое время было опасение вызвать возмущение мусульманского населения. Власти считали, что колонизации (особенно в Фергане) «следует положить решительные преграды. дабы не возбудить против русских туземное население Ферганы, и без того находящееся в состоянии хронического брожения»[415]. Именно поэтому российское правительство не имело какого-либо определенного плана заселения края русскими земледельцами, но действовало рефлекторно, реагируя на вызовы как внутренние, так и внешнеполитические. И тем не менее процесс колонизации Туркестана проходил почти одновременно с присоединением.

Прежде всего, как уже говорилось, русские крестьяне стали переселяться в Семиреченскую область. Первые крестьяне-колонисты появились в Семиреченской области в 1868 г. – 242 крестьянских семьи перебрались в далекий край из Воронежской губернии. Поскольку план переселенчества в недрах губернской администрации еще не созрел и свободные земли не были определены, воронежские колонисты взяли в аренду участки земли у казаков, живших вокруг укрепления Верное (впоследствии город Верный, а затем Алма-Ата). Разработка всеобъемлющего плана русской колонизации затягивалась, так как зависела от завершения земельной реформы, и в 1869 г. на основе подготовленных военным губернатором области генералом Г.А. Колпаковским Временных правил, с одобрения генерал-губернатора, были основаны два первых русских крестьянских поселения – Гавриловское и Луговое[416]. В следующем году были провозглашены землемерные работы, имевшие целью создать 34 русских села и 47 мелких поселков при почтовых станциях.

Крестьянская колонизация в Семиреченской области шла «с опережением графика» до 1872 г. Предполагалось принять 1815 семей, но приехало 2310 семей; по 1880 г. в области осело 3690 семей общей численностью 13 074 души.

В Сырдарьинской области переселенчество шло куда медленнее, так как свободных земель в этом регионе сплошного поливного земледелия и густонаселенном было совсем мало. Кроме того, администрация не была уверена, что оседлое мусульманское население без отрицательных эмоций примет как своих постоянных соседей православных русских земледельцев.

Что же привлекало переселенцев из Средней России в Среднюю Азию, притом что никаких пособий от казны не полагалось? Во-первых, на каждую мужскую душу первоначально давали 30 десятин, то есть чуть больше 30 гектаров, позже надел колониста был сокращен до 17 десятин. Во-вторых, переселенец освобождался от налогов и воинской повинности на целых 15 лет. И собирали самые рисковые свой скарб, и с малыми детьми на телегах месяцами тащились в неведомые края, ночуя под звездами и луной.

В 1873 г. Константин Петрович наконец подписал генеральный план крестьянской колонизации для всего генерал-губернаторства, в котором учитывались интересы и коренного населения, и переселенцев, и самой русской администрации. Крестьянская колонизация должна была способствовать укреплению позиций русской власти. Новосоздаваемые русские поселения предполагалось располагать вдоль крупных рек и почтовых трактов от Оренбурга до Ташкента через Верный до Семипалатинска. На этих направлениях кроме крестьян селили и отставных солдат.

Идея такого размещения русских сел возникла в первые годы крестьянской колонизации. В 1867 г. Н.А. Маев писал: «Из этих солдатских поселений образуются по реке Сырдарье непрерывный ряд слобод наподобие казачьих станиц, которые могут принести большую пользу в случае, если в Туркестанской области возникнут какие-либо беспорядки»[417]. Военный губернатор Сырдарьинской области Н.И. Гродеков любил повторять: «Каждый новый русский поселок в Туркестане равносилен батальону русских войск»[418]. В 1888 г. генерал Гродеков обратился к генерал-губернатору Туркестана с просьбой выделить средства для приобретения оружия для переселенцев. По его идее вооруженные поселки должны были заменять гарнизоны регулярных войск. После долгих бюрократических согласований вооружение русских колонистов началось в 1892 г., но во время мировой войны переселенцев разоружили[419].

Сильную конкуренцию русским переселенцам составили местные уроженцы – узбеки, таджики. Водворение в Средней Азии спокойствия и мира поощряло жителей из переселенных местностей покидать насиженные места и самовольно захватывать пустующие земли, чего они никогда бы не сделали в годы ханского беспредела. Это была еще одна головная боль для Кауфмана. Всего же за 14 лет русская и «инородческая» колонизация составила 600 тысяч душ, причем подавляющее большинство этих душ были «инородческие». К тому же из Китая стали переселяться дунгане и уйгуры[420].

В связи с переселением дунган и уйгуров из Китая (переселилось 60 тысяч человек) норма переселенческого надела была уменьшена в 1876 г. с 30 до 17 десятин, в 1883 г. до 10 десятин, в дальнейшем сокращение надела продолжалось. Срок освобождения от денежных податей и иных повинностей сократился до трех лет, в следующие три года переселенцы облагались налогами в половинном размере. Форма землепользования устанавливалась общинная, без права выкупа участка в собственность.

С 1870 г. началось постепенное отмежевание земельных наделов на местах, отводимых под поселения. С этой целью генерал-губернатор передал в распоряжение областных губернаторов военных топографов. Отвод земель под поселения производился под надзором уездных поземельных комиссий, возглавляемых уездными начальниками. Места для русских поселков выбирались с таким расчетом, чтобы ими связать уже существовавшие в области казачьи и городские поселения. К 1876 г. были заселены 22 крестьянских поселка. Здесь уместно заметить, что К.П. Кауфман занимался не только землеустройством русских крестьян – он со вниманием относился и к земельным нуждам коренного населения. «С 1877 г. распоряжением генерал-губернатора, – пишет ревизовавший Туркестанский край сенатор К.К. Пален, – всякий безземельный или малоземельный может просить об отводе ему свободных земель (партау) участка мерою не свыше 10 танапов (3,8 десятины). Отведенная земля в течение пяти-шести лет освобождается от обложения оброчной податью, а затем вводится в оброк. За время применения этой меры, т. е. с 1877 по 1907 г., отведено из партау 31 710,5 танапа, или 11 891,4 десятины»[421]. Кстати, землей приходилось наделять не только «своих туземцев», но и прибывших из-за границы: Китая, Афганистана, Ирана. Современный узбекский автор, традиционно настроенный антироссийски, пишет: «По-своему сложной оказалась ситуация, когда в Туркестан, в основном в Закаспийскую, Ферганскую области, прибывали беженцы из Восточного Туркестана (Китай. – Е. Г.), Афганистана, Ирана. Например, в Ферганскую область, переселилось в 1904 г. – 14 556, в 1905 г. – 13 337, в 1907 г. – 25 056, в 1909 г. – 12 725, в 1911–1912 гг. – 53 637 человек. Всего таких переселенцев в этой области появилось около 120 тысяч»[422]. Следует вспомнить, что Ферганская область была самой густонаселенной областью Туркестана.

Общим местом, как уже говорилось, для всех работ, написанных в советское и постсоветское время и имеющих касательство к теме переселенчества, является констатация якобы непреложного факта: российские власти беззастенчиво грабили коренное население, экспроприируя принадлежавшие ему земли. Особенно сильно, по мнению авторов этих работ, пострадали кочевники[423].

Прежде всего, российские власти очень, я бы сказал, трепетно относились к землевладельческим правам оседлого мусульманского населения. Другое дело кочевники: на просторах, где перегоняли свои стада кочевники, с XVIII в. селились, никого не спрашивая, казаки. Ни у новых поселенцев, ни у кочевников, естественно, никаких задокументированных владельческих прав на землю не было.

Кочевничество – самый древний и самый экстенсивный вид экономической деятельности. Кочевники – дети природы и целиком зависят от природных условий. Они перегоняют свои стада с летних пастбищ на зимние и наоборот; суровые зимы уничтожают их скот, а благоприятные погодные условия позволяют восстановить поголовье. Для кочевников не существует государственных границ – они кочуют со своими стадами, не запрашивая виз. Кочевникам всегда не хватает земли, а если же кочевники приобретают целеустремленного лидера, каким был Чингисхан, тогда им необходим для жизнедеятельности весь огромный Евразийский континент. Приступив к колонизации Средней Азии, однако, российские власти гарантировали как оседлым, так и кочевым ее насельникам сохранение привычных форм хозяйствования, правда, земли кочевий, на которые, естественно, не существовало каких-либо владельческих документов, были объявлены государственной собственностью. И здесь возникло правовое противоречие: с одной стороны, власти обещали сохранить кочевникам их кочевой образ жизни, с другой – необходимость заселять Туркестан русскими крестьянами, дабы иметь опору внутри края и хоть в какой-то степени утолить земельный голод в Европейской России, заставляла администрацию отбирать у кочевников часть их земель, тем более что это были государственные земли. Доисторическое кочевничество не вписывалось в планы современного освоения богатств края. Специалисты это хорошо понимали. «Всякому тогда (в 60-х гг. XIX в. – Е. Г.) было ясно, – писал в 1914 г. публицист В. Вощинин, – что для наличных кочевьев не нужно столь непомерных пространств, как это числилось за киргизами»[424].

О том же писал в своем отчете первый генерал-губернатор Туркестана К.П. Кауфман: «100-десятинное пастбище на каждую кибитку представляется вполне достаточным»[425]. Другие специалисты предлагали ограничить район кочевья 150 десятинами, то есть мнения колебались в пределах 100–150 десятин[426]. Расчеты делались на основании практики современных скотоводов, которые просили администрацию выделить им всего лишь по 15 десятин для занятия эффективным скотоводством.

В 1912 г. Туркестанский край посетил с инспекцией умный и хорошо знавший дело главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин. Ему удалось разобраться в обстановке и убедиться, что обличения защитников «туземцев» в Государственной думе, которые обвиняли власти в экспроприации земель местного населения, лишены основания. Вот что установил Кривошеин: «За туземцами, с их слов, во многих случаях замежевы-вались земли заведомо ими не освоенные и превышавшие действительную их потребность в земле. Поземельно-податные учреждения отводили, случалось, по 43 десятины на семью. В пределах Самаркандской области оседлым туземцам давались наделы по 120 и даже по 348 десятин на хозяйство. Всего отведено в наделы оседлому населению 5,5 млн десятин лучших земель. Осталось за казной в тех же районах 2 млн десятин худших и едва ли пригодных для непосредственного использования. Щедрость поземельно-податных комиссий доходила до того, что в иных случаях само население, боясь обложения и явно не будучи в силах обработать намеченный к отводу надел, отказывалось от части земли. Таких «отказных» земель в одной Ферганской области насчитывается теперь до 300 тыс. десятин»[427].

Кривошеин отметил также, что кочевничество, как весьма неэффективная форма хозяйствования, сходит на нет. Этот процесс начался давно и получил ускорение после прихода в край русских, пресекавших междоусобицы и разбойные нападения на мирных жителей. За 30 лет до поездки Кривошеина фон Кауфман писал в своем «Отчете»: «Число скотоводческих хозяйств все больше сокращается, и кочевка все более получает характер аристократического промысла, доступного лишь для меньшей сравнительно доли киргизского населения, причем масса, большинство киргиз, по нужде обращается к земледелию»[428].

В правоте наблюдения К.П. Кауфмана Кривошеин убедился на месте и на своем опыте: «В Кокандском уезде 96–98 % мнимых кочевников имеют запашки, причем площадь посевов на каждый двор у них больше, чем у соседей, числящихся оседлыми. В одной Сырдарьинской области за год заявлено 12 тыс. хозяйств об оседлости. Весь Чимкентский уезд обратился ко мне через уполномоченного при моем проезде с просьбой об оседлом устройстве. В горных скотоводческих районах остались и настоящие кочевники. По предварительным подсчетам, будущий земельный запас в районах кочевого населения может быть весьма значительным: в обследованных уже уездах – 7 млн десятин, а по краю, примерно, – до 26 млн десятин»[429].

Здесь есть смысл подробнее разобраться в сообщении А.В. Кривошеина о том, что кочевники массами просились в крестьянское (оседлое) сословие. Кочевье, как и всякое человеческое сообщество, не избежало социального расслоения. Так, например, в среде кочевников-киргизов существовала группа манапов – богатых скотоводов, они же бывали главами кочевых родов. Район кочевья принадлежал всей общине, однако манапы – владельцы больших стад пользовались большими территориями для выгона скота, нежели менее состоятельные общинники. Русские привнесли в край не только умиротворение, но и новые правила землепользования, в том числе возможность индивидуального хозяйствования, что оказалось привлекательным для небогатых скотоводов. «Оседали на землю, – пишет занимавшийся этой проблемой русский специалист, – прежде всего малоимущие роды казахов. Плохие годы, годы холодные, с бескормицей толкали к оседлости. Оседлые захватывали пастбища»[430]. То есть распахивали землю, устраивали сенокосы. Манапам это не нравилось, манапы возмущались, манапы расправлялись с дерзкими родичами. «Будучи в Лепсинском уезде, – свидетельствует русский чиновник, – мне пришлось быть очевидцем дикой расправы богатых киргизов с киргизскими бедняками. Последние просили перечислить их на крестьянское положение в качестве оседлых. За эту просьбу бедняки подверглись беспощадному избиению кочевниками, не сочувствовавшими переходу своих одноплеменников к оседлой жизни»[431]. Переход в категорию оседлого населения давал возможность получить фиксированный земельный надел, а для тех, кто предпочитал кочевничество, это было невыгодно – сокращались их кочевья, российские власти обнаруживали излишки кочевого пространства. «Под прикрытием идеи принадлежности отведенных под кочевание киргизов (да и казахов. – Е. Г.) государственных земель всему киргизскому народу фактическими распорядителями этих земель явились в каждой общине наиболее состоятельные лица, которые, не неся никаких особых государственных повинностей и налогов, раскладываемых по кибиткам (т. е. посемейно), сосредоточили в своих руках все выгоды пользования общинной землей. В иных случаях они развили весьма обширные скотоводческие хозяйства, в других – большие запашки, во многих случаях присвоили себе и в свою пользу право сдачи в аренду общинных земель русским поселенцам и, наконец, на почве чисто экономического влияния подчинили себе прочее население, захватив в свои руки и народный суд, и управление. Не в их интересах обеспечение наделами оседлого трудового населения, которое находится в полной от них зависимости, близкой к крепостному состоянию»[432].

Как уже говорилось, резон бороться за свое кочевое будущее у богатых скотоводов определенно был. Так, например, в Семиреченской области, где кочевники в большом числе переходили в оседлое состояние, при землеустройстве в 1910 г. 475 783 десятин, которые раньше числились как кочевья, было взято в государственный фонд 248 380 десятин, то есть более 30 процентов[433]. Так учитывались излишки и появились земли пригодные для переселенчества.

В условиях разложения кочевого быта и неминуемого сокращения кочевых территорий государство тем не менее пошло на то, чтобы выкупать земельные излишки у скотоводов, многие из которых уже были мнимыми кочевниками. «Для устройства каждого русского поселка заключалось особое соглашение с кочевниками об уступке ими потребной земли, – обыкновенно за денежное вознаграждение… Или, выражаясь другими словами, государственные, т. е. казенные, земли приобретались той же казною у лиц, не имевших права их отчуждать, и поступали в качестве вновь государственных русским поселенцам. Полное отсутствие логики, но действительно выход единственный»[434]. Такое это было «ограбление беззащитных туземцев». Кстати, в распоряжении кочевников оставался огромный земельный массив – 130 455 285 десятин[435].

* * *

В 60—80-х гг. центральная власть не поощряла переселение русских крестьян в Туркестан, хотя краевая администрация относилась к переселенцам вполне лояльно, как могла устраивала их на земле. Надо учитывать, что очень долго шло изучение и межевание земель, годных для сельскохозяйственного освоения. В эти годы переселенческий поток был небольшим. В то же время у К.П. фон Кауфмана был вполне определенный план расселения переселенцев из России: помещать переселенцев предполагалось по двум линиям – от Оренбурга до Ташкента и от Ташкента через город Верный (Алма-Ата) до Семипалатинска. Генерал-губернатор прежде всего был озабочен безопасностью транспортных путей, связывавших Россию с Туркестаном. Позднее было признано, что вторая линия удобнее для заселения, так как земли этой линии были более плодородными. Была и другая долговременная задача, которую можно было решить, в том числе переселением русских крестьян. Военный губернатор Семиреченской области генерал Г.А. Колпаковский писал: «Увеличение русских поселений будет содействовать обрусению края и постепенному слитию его с коренными русскими губерниями. Постоянное соприкосновение с русскими поселениями и выгодами цивилизованной жизни, без сомнения, приведут со временем к переходу и киргизов к оседлой жизни. Заселение Семиреченской области облегчит и колонизацию Сырдарьинской, отдаленной от остальных частей России обширными пустынями и приобретающей по заселении Семиреченской области удобный через эту последнюю путь для переселенцев»[436]. Это был вполне колонизационный план, и русский генерал (не будем лукавить) мечтал вовсе не о создании независимых среднеазиатских государств.

Военные власти края в первую очередь беспокоились о судьбе своих ветеранов, то есть об унтер-офицерах и солдатах, вышедших в запас, – предполагалось прежде всего их обустраивать на Туркестанской земле. Именно для них создавались новые переселенческие поселки. Но вот наступил 1891 г. В Центральной России и Малороссии случился великий голод из-за великого неурожая, и тогда отчаявшиеся люди стали бросать насиженные места и отправились за Урал, спасаясь от голодной гибели.

Администрация края предполагала, что будет принимать и устраивать на казенных землях достаточно состоятельных, трудолюбивых крестьян, которые хотели бы получить больший, нежели они имели дома, надел, и таким образом производить еще больше сельскохозяйственной продукции. Голод, однако, выталкивал на поиски лучшей доли наименее защищенных от недорода, то есть малоземельных и малоимущих. «Поселенцы, имевшие на родине 10 и более десятин, составляют среди общей массы переселенцев всего 18,1 %, главную массу составляют переселенцы, имевшие менее 10 десятин посева. Больше половины приходится на группу имевших 2–5 десятин, т. е. на ту группу, которая приближается к группе бедняцкой. Явные бедняки составляют 23,3 %»[437].

И хотя железных дорог в крае еще не было, несчастные люди со своим скарбом, на рабочих клячах добирались до неизвестной земли, о которой ходили заманчивые слухи. Это были самовольцы, которых правительство требовало не пускать в Туркестан и возвращать назад. Законами 1889 и 1891 гг. Семиреченская область была закрыта для переселения, в 1895 г. крестьянская колонизация была вообще приостановлена «до землеустройства туземцев». Власти края были в состоянии близком к панике: устроить самовольцев они действительно не могли, не могли они и вернуть их назад – не было такой возможности, да и как было гнать голодных, истощенных, обездоленных людей. В 1892 г., несмотря на различные запреты, самовольно переселились в Туркестанский край 1792 семьи[438].

Самовольцы устраивались по-разному. Чаще занимали земли, которые им казались бесхозными, однако затем выяснялось, что это земли кочевников. Либо арендовали по частным распискам земли у тех же кочевников, у биев и манапов, которые, как уже говорилось, также самовольно распоряжались общинными угодьями. В конечном итоге официальным властям приходилось заниматься землеустройством самовольных переселенцев. «За уступку 6300 десятин, – пишет В. Вощинин, – уже (самовольно) занятых переселенцами, киргизам казною было заплачено 136 тыс. рублей, зачисленных за переселенцами в качестве беспроцентного долга – ссуды на домообразование»[439].

Многие самовольные переселенцы не сумели устроиться на земле и оседали в городах, где была постоянная нужда в рабочих руках, были и такие, что нанимались в работники к более успешным соотечественникам, так называемым старожилам, то есть к тем, кто обосновался на Туркестанской земле ранее новых пришельцев.

Вскоре после создания генерал-губернаторства краевая администрация обратила внимание на обширную никем не занятую территорию, на Голодную степь; возник проект ее орошения. В 1869 г. по указанию К.П. фон Кауфмана начались проектные изыскания, а в 1872 г. – сооружение Кауфманского канала. Без применения какой-либо техники, киркой и лопатой, за шесть лет было прорыто 13 верст, после чего работы были приостановлены, так как расчеты проектировщиков были признаны неверными. С 1886 г. возобновившиеся оросительные работы в Голодной степи возглавил Великий князь Николай Константинович. Бухар-арык длиной 27 верст строился также в течение шести лет; 9 мая 1891 г. в торжественной обстановке пустили воду, но канал, построенный технически неграмотно, разрушился через три дня. В ноябре 1891 г. началось строительство (под руководством того же Николая Константиновича) нового канала, имевшего по сечению и большего по длине – 84 версты. Создание канала, названного в честь Императора Николая I Николаевским, было завершено в 1895 г. Были учтены ошибки прежних лет – строительство водоканала в условиях пустыни было делом абсолютно новым для русских инженеров – и канал в результате оросил 76 тысяч десятин земли в северо-восточной части Голодной степи. Все ирригационные сооружения в Голодной степи, построенные под руководством Великого князя, перешли в ведение краевого управления земледелия и государственных имуществ, которое распределило орошение земли следующим образом: 2100 десятин были отданы во владение Великому князю, 3380 – русским переселенцам, 220 десятин были отведены под опытное поле и около 2 тысяч десятин получило в аренду местное население[440].

Как видно, русские власти заботились не только о благополучии русских поселенцев и пошли против намерения Великого князя отдать все орошенные каналом земли переселенцам.

К концу XIX в. в крае насчитывалось 116 русских крестьянских поселков с 70 745 обитателями согласно переписи 1897 г.

Русское население в Туркестане составляло 197 420 человек, большинство русских проживало в городах, многие из которых выросли вокруг военных укреплений.

Русская колонизация в XIX в. не получила значительного развития; переселение шло главным образом в степную часть Средней Азии (современные Казахстан и Киргизия). Что касается коренных областей Туркестана (Сырдарьинской, Ферганской, Самаркандской, Закаспийской), то за весь период после присоединения к России переселение в эти области было незначительным в силу незначительности земельных площадей, годных для заселения. В этой связи по просьбе туркестанского генерал-губернатора С.М. Духовского правительство в 1897 г. специальным распоряжением закрыло Туркестан для крестьянского переселения.

В начале XX в. в мире случился очередной экономический кризис (1900–1903), который серьезно задел российскую деревню. До 800 тысяч крестьянских хозяйств было разорено. В результате неурожая 1901 г. крестьяне недополучили около полумиллиона пудов хлеба. Проблему усугубляло поражение России в войне с Японией. Только за 1900–1904 гг. произошло 670 крестьянских выступлений в 42 губерниях Европейской России, а также на Кавказе. Крестьяне захватывали помещичьи земли, инвентарь, жгли дворянские усадьбы. В ответ Петербург посылал карательные команды, лилась кровь. Опасаясь «черного передела», правительство обратило самое серьезное внимание на переселение. Еще в 1896 г. при Министерстве внутренних дел было образовано Переселенческое управление, которое активизировало свою деятельность в условиях вспыхивающих один за другим крестьянских бунтов. На переселенческое дело казна стала отпускать все больше и больше денег. Так, например, в 1907 г. на переселенчество было ассигновано 19 миллионов рублей[441]. С постройкой Транссибирской железной дороги, а также среднеазиатских дорог перевозить переселенцев по льготным тарифам стало легче. На многих железнодорожных станциях были оборудованы помещения, где переселенцы могли остановиться на какое-то время, получить питание и медицинскую помощь. Конечно, число таких строений было недостаточно. Был установлен размер денежной помощи.

Основной поток переселенцев направлялся в Сибирь, но и Туркестан также стал рассматриваться как регион, подлежащий более основательному заселению русскими людьми. На то были веские причины. Большую тревогу российских властей вызвало так называемое Андижанское восстание 1898 г. В мае того года толпа религиозных фанатиков – около 2 тысяч человек под руководством духовного наставника – ишана напала ночью на спящих в казарме русских солдат. Завязался скоротечный бой – понеся потери, солдаты отбились.

Другим обстоятельством были постоянно напряженные отношения с Англией, в связи с чем Военное министерство России разрабатывало планы обороны среднеазиатских владений. Русских людей в крае было мало, и они не могли быть военным резервом в условиях чрезвычайного положения.

Но прежде чем начать организованное переселение крестьян, необходимо было создать переселенческую службу в крае, определить земельный фонд для устройства переселенцев. Для этого требовалось время, однако русские крестьяне, разоренные неурожаями, ждать не могли, не спрашивая ни у кого разрешения, они устремились в дальние края, в том числе в Туркестан. Как и 10 лет назад, голод гнал самовольцев. В 1902 г. отмечено наибольшее количество переселений. Только в Семиреченскую область прибыло 2228 семей, или 11 687 человек.

Судьбы переселенцев складывались по-разному. Лучше других устраивались те, кто добрался до Туркестана раньше, то есть в 70—80-х гг., когда переселенцы получали наделы более 10 десятин на работника, когда переселившиеся крестьяне получали хорошие подъемные деньги и различные льготы по налогам и отсрочку от воинской повинности. Лучше всего было тем, кто успел войти в категорию старожилов. Многое зависело от личных качеств переселенцев. Те, кто умел работать на земле, те неплохо устраивались и в Средней Азии, именно на таких переселенцев и рассчитывало государство, однако те, кто был хорошо устроен дома, не торопились срываться с места. Кто не умел вести хозяйство дома, тот не мог преуспеть и на новом месте. Условия здесь были очень непривычные, и только самые упорные и трудолюбивые добивались успеха. Нужно было проводить оросительные работы, о которых на родине русские крестьяне ничего не знали. Не склонные к упорному труду в незнакомых условиях, в непривычном климате, на незнакомой почве, в горной долине, либо в степи, либо в полупустыне, собирали нехитрые пожитки и возвращались восвояси, то есть к разбитому корыту. Упорные тайком следили за тем, как ведут себя местные жители, как они роют арыки, как орошают свои наделы, как выращивают овощи, как устраивают бахчи и сады. Учились и добивались лучших результатов.

Хуже всего доставалось самовольцам. От государства они не получали ничего. Устраивались на свой страх и риск. Порой годами жили у знакомых, трудились в качестве батраков и, наконец, через пять-шесть лет получали помощь от казны и небольшой надел. Но так случалось, если упорно просили и ждали.

И переселенческие поселки были очень разными. В своем отчете о состоянии переселенческого дела в Туркестанском крае чиновник особых поручений Н. Гаврилов помещает снимки русских поселков в Туркестане, так что и сегодня мы можем судить, как выглядели эти поселения. Поскольку переселенцы в своем большинстве были уроженцамии Малороссии и южных губерний России, то, естественно, и в Азии они воспроизводили привычный им тип жилища. Это – небольшие саманные хатки, крытые соломой или камышом. В такой хатке размещалась большая крестьянская семья. Из подобных хаток состояло большинство поселков. Старожильческие селения выглядели лучше – там стояли даже деревянные дома с окнами, украшенными резными наличниками, аккуратные церкви, были школы и небольшие фельдшерские пункты. Вокруг старожильческой усадьбы располагались цветники, сады и пасека. Жители поселков фотографировались на фоне своих домов – одни были не подпоясаны, в рубахах навыпуск: за такими на заднем плане виднелись маленькие хаты, другие, в сапогах, жилетах, картузах, снимались перед справными домами с палисадниками и различными усадебными постройками. Хорошо устроившиеся русские крестьяне обзаводились современным инвентарем, покупали даже паровые машины. Зажиточным крестьянам, тем более владельцам сельскохозяйственных машин, своей земли не хватало, и они арендовали землю у малоимущих, которые, в свою очередь, занимались ремесленными промыслами, огородничеством либо работали на железой дороге или фабричных предприятиях.

Русские поселенцы, как правило, занимались хлебопашеством, хлопководством занимались немногие, считая хлопок культурой трудоемкой. Даже трудолюбивые и организованные отказывались от возделывания хлопка. Хлопком занимались коренные жители края. В то же время «местностей, где может расти хлопчатник, – писал А.В. Кривошеин, – у нас так мало (только Туркестан и часть Закавказья), а ценность хлопка так велика, что сеять и здесь все ту же пшеницу – значит идти вразрез с требованием здравого экономического расчета. Поэтому лучше дать краю привозной, хотя бы и дорогой хлеб, но освободить в нем орошенные земли для хлопка. Под хлопком занято в крае всего 16,8 % орошаемых земель»[442].

На протяжении практически всех пятидесяти лет пребывания Туркестана в составе Российской империи переселенческое дело шло исключительно трудно и медленно. Причин тому было несколько. Во-первых, землеустройство в крае шло медленно из-за чрезвычайно запутанных и не выясненных до конца земельных отношений, которые существовали до прихода в регион русских. За семь лет до Октябрьского переворота 1917 г. граф К.К. Пален писал: «Землеустроительное дело в Туркестане не окончено, вследствие чего не определилась и величина площадей, как принадлежащих, так и оставленных за местным туземным населением. Пользование недрами казенных земель регулируется правилами о частной горной промышленности на свободных государственных землях; огромная же территория, занятая оседлым населением, закрыта для частной предприимчивости, ввиду невыясненности принципиального вопроса о том, кому принадлежат недра земель оседлого населения – государству или владельцам поверхности»[443].

Во-вторых, российское правительство с большой осторожностью относилось к правам на землю местного населения, боясь вызвать его недовольство. В-третьих, необходимо было проводить масштабные оросительные работы, на которые у казны не было денег. Были построены Мургабская электростанция и мощные оросительные сооружения, но для огромного края этого явно было мало. «По развитию сети оросительных сооружений Туркестан занимает теперь второе место на земном шаре после Индии: здесь уже три миллиона десятин искусственно орошенной земли. Правда, на всю громадную территорию Туркестана это составляет только 1,5–2 % земель»[444]. Так, по сведениям Кривошеина, дело обстояло в 1912 г., а с началом в 1914 г. войны ирригационные работы приостановились вовсе.

Наконец, еще одно обстоятельство: конкуренция русскому переселенчеству со стороны мусульман, как местных, так и пришлых. В 1910 г. ходжентский уездный начальник докладывал генерал-губернатору:

«Оседлый туземец Туркестанского края, сарт, сам колонизатор экономически сильный и крайне настойчивый. Малоземелье вынуждает оседлого туземца искать места для приложения своего труда к земледелию и промышленности, и он ищет свободных мест главным образом в степи, среди мало еще привыкших к земледелию киргизов, стремясь тем или иным способом отвоевать у кочевников клочок свободной земли, пока сам хозяин еще не оценил всей важности обладания участком, на который ему самому при сокращении скотоводства неминуемо придется осесть, чтобы сделаться земледельцем.

Таким образом, наряду с колонизацией края русским крестьянским элементом незаметно происходит в крае расширение оседлости инородческой, без ведома и поддержки администрации.

Сталкиваются на одном поприще две культуры – мусульманская и русская. Первая распространяется повсеместно и располагает значительным преимуществом, заключающимся в общности языка и веры, вторая распространяется только в некоторых местах и, опираясь на помощь и содействие правительственных властей, на первых же парах встречает затруднение в том, что составляет преимущество мусульман. Русские не знают местных туземных наречий и в глазах туземцев являются неверными.

Русское село здесь может укрепиться только стараниями тех крестьян, которые способны убедить иноверцев-мусульман в преимуществах русской культуры перед мусульманским застоем»[445].

Беда, однако, была в том, что таких «крестьян, которые способны убедить», то есть тех, кто применял в хозяйстве современные жнейки, косилки, молотилки и веялки, среди переселенцев было совсем не так уж много.

Итак, каковы были результаты переселенческих усилий центрального правительства и краевой администрации? Советский автор Е. Зелькина в 1930 г. оценивала их с марксистско-ленинских позиций: «Результаты колониальной политики сорокалетнего грабежа, насилий, ограбления туземного населения, результаты такого внедрения капитализма, который превращал среднеазиатского крестьянина в колониального раба, – все это вскрылось с поражающей ясностью»[446]. Ей (Зелькиной) и похожим на нее советским писателям вторят авторы, делающие историческую науку в постсоветских государствах Средней Азии.

Эмоциональные заявления следует поверять сухой цифрой. Убежденный ленинец и враг самодержавия П.Г. Галузо, писавший в конце 20-х и в 30-х гг. XX в., привел в своей книге «Туркестан – колония» интересную таблицу, основанную на данных «Сельскохозяйственных обзоров Туркестана за 1914 и 1915 гг.»[447]

ИТОГИ КОЛОНИЗАЦИИ КРАЯ К 1 ЯНВАРЯ 1916 г.

Итак, русских переселенцев в сельской местности Туркестанского края за год до рокового 1917 г. насчитывалось 144 019 человек, в том числе в Ферганской области – 14 254. В Ферганской области, по официальным данным, в 1908 г. земли распределялись следующим образом: земли оседлого туземного населения – 2 137 677 десятин; земли русских поселенцев – 9925 десятин, то есть их площадь была в 200 раз меньше[448].

Вот еще цифры: сельское население края в 1897 г. насчитывало 4 миллиона 704 тысячи человек, в 1914 г. – 6 миллионов 322 тысячи человек[449]; таким образом, русское сельское население в 1914 г. составляло чуть более 2 процентов, а в Ферганской области несколько более 1 процента. Вспомним, однако, Ф. Исхакова («Национальная политика царизма в Туркестане (1867–1917)». Ташкент, 1997), который писал, что в Ферганской области пришлых мусульман из Афганистана, Китая, Ирана к 1914 г. насчитывалось около 120 тысяч человек (это были не горожане), а русских крестьян в этой области – только 14 254 человека, почти в 10 раз меньше.

В течение 50 лет в Туркестанский край переселилось около 500 тысяч русских, а в 1917 г. численность населения всех областей края составляла 7 миллионов 668 тысяч человек[450], значит, русских было около 7,5 процента, к тому же большая часть русских туркестанцев проживала в городах. Такова была статистика. Прав был А.В. Кривошеин, когда писал: «Горсть русских поселенцев, устроенных за это время в коренном Туркестане, – ничтожная»[451]. Тем не менее эта горсть очень помешала советской власти.

В 1918–1920 гг. Туркестан сильно пострадал от Гражданской войны – здесь было несколько фронтов. К концу 1920 г. продукция туркестанского сельского хозяйства составила лишь третью часть довоенной, более чем наполовину сократились посевы; посевы яровой пшеницы сократились на 71 процент. Если до войны посевы равнялись 3 миллионам десятин, то в 1920 г. они достигли только 1,6 миллиона десятин. В 1918 г. в руки Советского государства перешло 239 хлопкоочистительных заводов, а к 1920 г. из них могли работать только 47[452].

Как же поступили большевики в обстановке развала местной экономики? Их интересовала не экономика, а политика. Местное население относилось к ним в лучшем случае равнодушно, скорее – враждебно: нужно было завоевать его симпатии, и выход был найден. Козлом отпущения назначили русских переселенцев – их разорили по прямому указанию Ленина. Из Москвы шли призывы «искоренить все следы империализма великорусского». В это время готовилась земельно-водная реформа в крае, и для ее обоснования Ленин написал постановление Политбюро ЦК РКП(б), в котором призывал: «.разбить, выселить и подчинить себе кулаков русских энергичнейшим способом»[453]. Новая власть энергично взялась выполнять приказ вождя и выполнила его в течение 1921–1922 гг.

«План проведения земельно-водной реформы предусматривал изъятие у русских переселенцев всех излишков земли (сверх трудовой нормы), ликвидацию самовольных поселенческих поселков, а также хуторов и заимок, препятствовавших свободному земле-и водопользованию местного населения. Освобождавшиеся земли поступали в фонд землеустройства коренной безземельной и малоземельной бедноты и возвращавшихся беженцев (после восстания 1916 г. – Е. Г.). Излишки инвентаря отчуждались по твердым ценам и предназначались для распределения среди землеустраиваемых хозяйств. Крупные кулацкие хозяйства подлежали учету, конфисковывался живой и мертвый инвентарь, их выселяли из Туркестана»[454]. Кстати сказать, выселяли также русских предпринимателей и служащих.

В результате земельно-водной реформы в Туркестане были ликвидированы 161 село, 175 хуторов, 95 заимок и 35 отдельных захватов. Выселено 8084 крестьянских хозяйства, изъято земли – 232 831 десятина, установлена трудовая норма[455]. Если учесть, что крестьянское хозяйство могло включать 10 и больше душ, то, значит, пущено по миру до 80 тысяч человек, а их всего было 144 тысячи.

Это был погром. Хотя и советская книга, но все же изданная в 1986 г. «История крестьянства СССР» признает: «Ликвидация русских поселков осуществлялась подчас без достаточного содействия хозяйственному устройству переселенцев на новых местах»[456]. Читай: выгоняли на улицу.

Говорили, что выгоняют кулаков, однако большинство «кулаков» владело наделами в 5 десятин, а для прокормления крестьянской семьи (по нормам Европейской России) требовалось 7 десятин. Да и «трудовая норма» была хороша – 0,5–1,2 десятины в зависимости от качества земли[457]. Не трудовая, а голодная норма.

Признаком принадлежности к категории «кулак» считался не только размер земельного надела, но и факт найма работников, что называлось эксплуатацией, а то, что «эксплуатируемый» получал возможность зарабатывать деньги, кормиться и кормить семью, в расчет не принималось.

Итак, разорив тех самых «крепких хозяев», которых русские власти старательно привлекали в Туркестан, большевики в 1921–1922 гг. совершили переворот от товарного к натуральному хозяйству.

На первом этапе земельно-водной реформы разорению подлежали русские крестьяне. «Земельная реформа 1921 г., – говорит Е. Зелькина, – направлялась по линии национальной, а не классовой и обрушивалась преимущественно на отношения национального неравенства в вопросах земледелия. Все местное крестьянство… шло на эту реформу, отбирало землю у русских поселенцев»[458]. Охотно шло – грабить весело. В данном случае, как, впрочем, и во многих других, большевики проявили себя силой антирусской, для них Россия была ненужным хламом. Отношение интернационалистов к России, ее государственности, ее истории ярко и образно выразил в 1929 г. поэт Джек Алтаузен:

Я предлагаю

Минина расплавить,

Пожарского.

Зачем им пьедестал?

Довольно нам

Двух лавочников славить:

Их за прилавками

Октябрь застал.

Случайно им

Мы не свернули шею.

Я знаю, это было бы под стать.

Подумаешь,

Они спасли Расею!

А может, лучше было не спасать?

Интернационалисты любили мировой пролетариат, но не любили Россию, они не жаловали отдельные этносы. Сначала были русофобами, потом стали антисемитами, затем не терпели прибалтов, горцев и т. д. Увлеклись выполнением «интернационального долга» и перебили тысячи афганцев. Особенно они не любили трудолюбивых крестьян. Разделавшись с русскими в Туркестане, интернационалисты принялись за местных и тогда на многие годы получили басмаческое движение, но это, как говорится, другая история.

Так трагически закончилось переселенческое дело в Туркестанском крае, где при населении в 7,6 миллиона человек не нашлось места для сотни тысяч русских крестьян. Сегодня, кстати, на территории бывшего Туркестана проживает 50 миллионов человек.

Преобразования в водо-и землепользовании

В первые годы после образования Туркестанского генерал-губернаторства российское правительство не вмешивалось в земельные отношения местного населения и сохраняло практически в неприкосновенности действовавшую при ханах систему налогов и землепользования и водопользования. Предстояло изучить особенности ведения сельского хозяйства, которое основывалось на искусственном орошении. Произвести же какую-либо коренную ломку этой своеобразной экономики и веками сложившихся на ее основе отношений, которые не были известны в Европейской России, представлялось делом весьма рискованным. К тому же вопросы землепользования не могли на том этапе иметь того значения, поскольку русский капитал и рыночные отношения еще не внедрились в экономическую жизнь Средней Азии. Хозяйство было еще натуральным, пути сообщения почти отсутствовали, внутренний рынок не был развит.

Были причины, связанные с международным положением России, с ее напряженными, почти враждебными отношениями с Англией, которая ревниво следила за продвижением России в сторону Индии. Учитывая эти обстоятельства, российское правительство сделало 11 июля 1867 г. официальное заявление о том, что оно воздерживается от вмешательства в вопросы внутренней жизни края, в том числе в дела хозяйственные, оставляя за собой лишь область государственного управления.

О том, как существовала основная масса местного населения, дехкане, до присоединения края к России можно судить на примере Хивинского и Бухарского ханств. Материалы архива куш-беги (первого министра) эмира Бухарского свидетельствуют о крайне тяжелом положении дехкан. С населения взимались свыше 50 различных налогов и сборов. На их уплату шло обычно до половины урожая. При этом сборщики налогов (амлякдары) произвольно увеличивали установленные размеры сборов, присваивая разницу себе. Также самовольно сборщики вводили новые налоги[459].

В Хивинском ханстве существовало до 25 видов налогов[460]. Они взимались с земли, воды и скота, за право ездить по дорогам и мостам, проживать в своем доме и т. п. Цифра 25 весьма приблизительна – точное число податей и сборов, как и в Бухаре, определено не было, чем повсеместно злоупотребляли ханские чиновники и местная администрация.

Д.Н. Логофет, член Русского географического общества, посетивший Среднюю Азию, подробно описывает, как ханские сборщики собирают налоги в Бухарском ханстве. В ханстве существовали основные подати: с земли — херадж, с торговли — закят, со скота — аминана,, таможенная пошлина — бажгир. По шариату херадж (земельная подать) равнялся 1/20 урожая с поливных земель. Бухарское правительство «изменило» этот закон, увеличив херадж вдвое[461]. Собранный урожай крестьяне складывали в кучи, которые опечатывались ханскими чиновниками. Затем приезжал амлякдар и на глаз определял количество зерна в кучах, «причем амлякдар всегда умышленно увеличивал количество», чтобы взять большой налог. Херадж платили в Бухаре деньгами.

По Корану закят не может взиматься с имущества, которое меньше года находилось у владельца. Но в Бухаре это крепко забыли и взимают при продаже, отмечал Логофет, одну овцу с сорока овец, с пяти верблюдов и один баран и т. д.[462] Закят тоже платили деньгами, причем стоимость барана устанавливал сборщик налогов.

Кроме вышеназванных главных налогов Логофет обнаружил ряд мелких:

«Ассия-пулы – сбор с мельниц и рисовых полей; танап-пулы – с фруктовых садов; закят-чекана – подать с лица, имеющего не менее 40 баранов; кош-пулы – первый весенний сбор с каждой пары рабочих волов; ярсара – второй осенний сбор с каждой пары волов; кафсан – сбор по пуду с каждого батмана (куча зерна в 8—16 пудов) в пользу амлякдара; мирабона – сбор в пользу заведующего ирригацией; кафсан-дорга – в пользу чиновника, отпечатывающего зерно; затем шли пошлины в пользу казия (судьи), в пользу раиса (духовное лицо) и т. д.

Если поблизости стояла русская воинская часть, то беки собирали дополнительные подати, ссылаясь на то, что им нужно содержать русских или что им это приказали русские. Даже проезд русского офицера, топографа и тот ложился на население, так как амлякдар сейчас же, пользуясь случаем, возьмет с населения якобы на пополнение произведенных расходов по приему русского»[463].

Свои наблюдения в области налоговой политики в Бухаре Логофет заканчивает мыслью, что «государственное хозяйство Бухары ведется хищнически и результаты его печальны. Бедного бухарца бухарское правительство высасывает со всех сторон, и если когда-нибудь Бухара будет присоединена к России, то мы получим буквально нищих»[464].

Так выглядела система налогообложения в Хивинском и Бухарском ханствах до и после прихода русских в Среднюю Азию, если вообще этот повсеместный произвол можно назвать системой.

Первая и начало второй половины XIX в. характерны для среднеазиатских ханств – Бухарского, Кокандского и Хивинского – крайней неустойчивостью их политического и экономического положения. Такое положение сложилось из-за произвола и беззакония во всех областях жизни этих государств, а также постоянных междоусобиц, как между группами местных феодалов, так и между соседними ханствами. Член-корреспондент Академии наук Узбекской ССР, профессор А.И. Ишанов, характеризуя органы государственной власти управления и судебной власти старой (до 1920 г.) Бухары, отмечал, что «органы государственного управления и судебной власти Бухарского ханства, не будучи сложными по своей структуре, отличались присущей деспотическому образу управления гнусностью и представляли собой аппарат палачей и погромщиков, грабителей и угнетателей»[465]. Оценка эмоциональная, но не слишком удаленная от реального положения дел и может быть применима к внутриполитической обстановке в Кокандском и Хивинском ханствах.

Так, кокандский хан Худояр в 1852 г. устроил массовое истребление кипчаков (потомки половцев южнорусских степей), потому что заподозрил их в стремлении захватить власть. Земли, ранее принадлежавшие кипчакам на правах собственности, были конфискованы ханом в свою пользу. Затем Худояр распорядился, чтобы эти земли были проданы за половинную цену от их фактической стоимости дехканам ханства. Но «осчастливленные» крестьяне отказались покупать эти земли, справедливо опасаясь мести со стороны прежних владельцев. Тогда Худояр приказал отказников бить палками до тех пор, пока они перестанут упорствовать и согласятся купить землю за полцены.

А потом случилось так: в 1858 г. брат Худояра Маллябек при поддержке уцелевших кипчаков выгнал брата за пределы ханства и приказал купившим кипчакские земли вернуть безвозмездно половину земель прежним владельцам, а другую половину продать тем же бывшим владельцам по ценам, по которым им продавал землю Худояр[466].

В результате кокандские ханы настолько запутали и без того далеко не определенные земельные отношения, что даже по истечении 20 лет после присоединения Кокандского ханства к Российской империи на имя русских властей продолжали поступать жалобы и иски, связанные с ханскими экспериментами в области землеустройства и землепользования 50-х гг. XIX в.[467]

Говоря об источниках земельного права, не следует забывать об их условном и формальном характере. Если претворение в жизнь отдельных норм, тех или иных положений традиционного права шло вразрез с интересами господствующего слоя в целом или его отдельных представителей, последние игнорировали эти нормы. Учитывая эту особенность, можно выделить следующие источники земельного права, действовавшие в тот период на территории среднеазиатских ханств: Коран – основная законодательная книга мусульман (хотя он содержит очень мало статей, призванных непосредственно регулировать гражданскую жизнь мусульман); хадисы (собрание устных преданий, изречений, приписываемых Мухаммеду); «Хидая» – комментарии мусульманского права; другие правовые трактаты, являвшиеся, по существу, дополнением к основным нормам шариата по земельным вопросам[468].

* * *

Одной из важнейших задач первого генерал-губернатора Туркестанского края было разобраться в земельных отношениях, сложившихся в регионе до прихода русских. Необходимо было выяснить, какими правами может пользоваться российское правительство, чтобы отчуждать земли для нужд казенного строительства и для переселенцев. Земельные приращения в Средней Азии производились, в конце концов, не только ради обеспечения потребностей русской промышленности и торговли, но и с целью уменьшить остроту земельного голода в собственно России.

В самом начале 1868 г. К.П. Кауфман создал комиссию (так называемая комиссия М.Н. Николаева), которой было поручено разобраться в традиционно сложившихся земельных отношениях. Комиссия установила, что в районах обитания кочевого населения пахотные земли считались общим достоянием того или иного рода, однако землевладельцы, имевшие свой рабочий скот и инвентарь, вели свои хозяйства самостоятельно, независимо друг от друга. Время от времени в пределах земельной собственности рода происходил передел полей. Продаже подлежали в самых редких случаях лишь застроенные и засаженные плодовыми деревьями участки, считавшиеся личным недвижимым имуществом.

Намного сложнее оказались отношения землевладения и землепользования в районах оседлого земледелия. Там удалось выявить три основных типа владения и пользования земельными участками. Прежде всего, земли мильк-хур, то есть обеленные, свободные от налога, принадлежавшие владельцу на правах полной собственности. Такие земли могли быть пожалованы ханом за верную службу, однако на определенный срок, продолжительность которого зависела от воли правителя ханства. Мильковое землевладение нельзя приравнивать к русскому вотчинному или даже поместному, имевшим наследственный характер.

Второй тип — вакуф, земли, завещанные с разрешения хана мильковладельцами религиозным организациям, чаще всего медресе. Очень часто имения типа мильк-хур переводились в разряд вакуфных с той целью, чтобы закрепить их во владении находящего потомства завещателя, обеспечить потомков вакуфным доходом и избежать как налогообложения, так и возможной конфискации со стороны ханской власти. Облагаемые минимальными налогами вакуфы были лазейкой для милькодержателей, опасавшихся немилости хана.

И наконец, последний тип — амляк, государственные земли, находившиеся в пользовании землевладельцев, плативших все установленные в том или ином ханстве подати.

Основываясь на материалах комиссии Николаева, русская колониальная администрация сделала вывод: «Все владельцы земельных имуществ, по силе такого общего начала, юридически всегда поставлены были в непосредственную зависимость по владению от власти государственной. Над всеми частными правами по владению землей, каково бы ни было их начало, т. е. происходят ли они из оживления и первого занятия почвы или из завладения территории путем покорения страны силою оружия и завоевания, возвышается верховная власть Государя, которому принадлежит исключительное право распоряжения всею земельной собственностью страны. Фактически право это осуществляется взиманием установленных налогов с земельных имуществ и в надзоре за непрерывной и продуктивной обработкой занятой почвы… Согласно с этими основными положениями мусульманской теории земельного права, все земли государственные»[469].

Это был вывод чрезвычайной важности, имевший далекоидущие последствия: он означал, что Российское государство на правах победителя становится правопреемником побежденных ханов Бухары, Хивы и Коканда, то есть верховным собственником завоеванных земель. Это означало, что окончательное право вершить дела по землеустройству принадлежит от имени российского Императора его представителю, генерал-губернатору Туркестана.

По мере обсуждения земельного вопроса в самом Туркестане, а также в ходе полемики с петербургскими ведомствами – Министерствами иностранных дел и финансов Кауфман внес уточнения в свою концепцию землевладения. В проекте Положения об управлении Туркестанским краем, подготовленном канцелярией генерал-губернатора в 1873 г., содержалось признание частной собственности на землю в следующих случаях: а) если земли приобретались по купчим крепостям и другим законным актам; б) если это были участки городской частновладельческой застройки; в) если мильковыми землями пользовались сами владельцы (милысдары) и если они – эти земли – не были заселены посторонними лицами и обществами; г) если вакуфными землями пользовались те самые учреждения и лица, которым были завещаны эти земли, и если они не были заселены посторонними лицами.

Константин Петрович служил делу, а не лицам, а потому, пострадав за свои убеждения и согласные с ними действия в бытность генерал-губернатором Северо-Западного края, он не отказался от них в Туркестане. Он был уверен, что российской власти надо искать свою опору в среде самого многочисленного слоя среднеазиатского населения – дехканства, то есть землепашцев. Поэтому, не успев еще толком вступить в новую должность, он уже в 1867 г. издает распоряжение, по которому за многочисленными пользователями мелких участков (милькдары сдавали в аренду свои мильковые земли небольшими долями) закрепляется право пожизненного, потомственного (наследуемого) владения обрабатываемой землей. Более того, арендаторы мильковых земель, равно как и пользователи земель, отнесенных к категории «амляк», обязаны были теперь вносить в казну генерал-губернаторства весьма умеренный налог херадж, который в ханское время составлял от 1/3 до 1/2 урожая. Кауфман сократил размер хераджа до 1/10 урожая, то есть действовал по рецепту А.С. Пушкина – Е. Онегина:

В своей глуши мудрец пустынный,

Ярём он барщины старинной

Оброком легким заменил;

И раб судьбу благословил.

Ход был сильный и проверенный одновременно, так как с самого начала привлек на сторону генерал-губернатора народные сердца, хотя и озлобил крупных землевладельцев. Кауфман пошел еще дальше – он потребовал, чтобы милькдары и владельцы вакуфных земель представили русской администрации вполне достоверные документы на право владения своими льготными в смысле налогообложения землями. Поскольку экспертиза была весьма строгой, лишь немногим удалось подтвердить свои права на владение обеленных земель. Вот одна из причин, отчего бывали забракованы многие свидетельства о праве землевладения: «Масса ханских печатей прикладывалась просто без его ведома – у хана бывали целые связки печатей, которые хранились на руках у его приближенных и, конечно, без всяких предосторожностей: само прикладывание печати не сопровождалось никакими формальностями, нигде не записывалось, и, таким образом, злоупотребления печатью хана могут считаться более чем вероятными. Если к этому прибавить, что никакая туземная печать (в т. ч. и ханская) не дает возможности судить о времени ее приложения, так как вырезанная на ней дата означает только год, в который она вырезана, и тот факт, что сам процесс вырезания печати для хана не сопровождался никакими формальностями, можно без опасения ошибиться признать, что ханская печать на вакуфных документах никакого значения не имеет»[470].

Насколько строгим был подход к предъявляемым на экспертизу земельным актам, можно судить по результатам работы так называемой организационной комиссии, действовавшей в 1873–1874 гг. в созданном сразу же после Хивинского похода Аму-дарьинском отделе. Из 9203 десятин вакуфных и мильковых земель комиссия признала только 587 десятин вакуфных и 1210 десятин мильковых. И то эти 1210 десятин были пожалованы российским Императором некоему хивинцу Магниязу за услуги, оказанные русскому войску в 1873 г.[471]

Как и в 1865–1866 гг., Кауфман преследовал двуединую цель: не только привлечь на свою сторону трудовое население земледельческих районов, обеспечив их права на обрабатываемые участки, но и вывести этот слой из-под влияния враждебных русской администрации крупных землевладельцев и мусульманского духовенства и тем самым изолировать и ослабить этот «аристократический класс». Более того, земельная политика генерал-губернатора ставила привилегированные сословия в прямую зависимость от русской власти, от которой милькдары, улемы и муллы получали теперь документы на право владения землями, а также подтверждение их льготного налогообложения.

То, что сделала руководимая Кауфманом русская администрация, было не чем иным, как радикальной демократической земельной реформой, проводимой в интересах трудящегося люда. Поразительно, что это было признано в советское время и к тому же в журнале с недвусмысленным названием «Историк-марксист». Даже не открывая его, читатель мог представить, какими будут суждения и выводы всех его авторов: все, что делалось и не делалось царскими властями, бывало плохо для трудового народа. И тем не менее историк И. Ходоров в 1928 г. заявлял именно в этом идеологизированном журнале: «Земли аристократии стали, с одной стороны, облагаться налогами – податное обеление мильков, основанное на ханских пожалованиях, отменялось; с другой стороны, земли узбекских аристократов стали закрепляться в собственность сидевшим на них арендаторов. Здесь права на землю признавались за крестьянами, а обезземеливалась непокорная земельная аристократия»[472].

Позже, когда «социализм победил по всему фронту», когда советские научные кадры хлебнули лихолетья 40-х гг. XX в., они окончательно овладели марксистским методом. Даже в начале 80-х, в тихие застойные годы, когда никому, за исключением упорных диссидентов, тюрьма и лагерь не грозили, автор книги «Из истории Туркестанского края» З.Д. Кастельская трактовала события столетней давности, откровенно искажая факты: «Цель первоначального аграрного законодательства царизма сводилась не только к захвату земель, но и к тому, чтобы обеспечить себе политическую и социальную опору в лице местных господствующих классов»[473]. Уроки 30-х гг. были, видимо, усвоены накрепко.

Именно потому, что «первоначальное аграрное законодательство» генерал-губернатора подрывало позиции «местных господствующих классов», чиновный Петербург проявил беспокойство. Реакция центральных ведомств последовала быстро и была удивительно похожей на реакцию на мероприятия К.П. Кауфмана в аграрной сфере в Северо-Западном крае. Министерства иностранных дел и финансов воспротивились, и надолго завязалась многословная полемика между Петербургом и Ташкентом, продолжавшаяся практически до самой смерти генерал-губернатора. Кауфман подготовил три проекта Положения об управлении Туркестанским краем, но ни один не был утвержден в петербургских кабинетах. Константин Петрович не отменял своих распоряжений, действуя в рамках проекта 1873 г., хотя и не имел на то Высочайшего одобрения.

Каковы же были аргументы петербургских оппонентов? Первым откликнулось ведомство князя Горчакова, которое усмотрело в аграрных преобразованиях Кауфмана угрозу «пагубных общественных переворотов, последствия которых в политическом отношении крайне опасны»[474]. МИД оставался верен себе – там традиционно боялись, «как бы чего не вышло».

Возражения министра финансов были более конкретными. В Минфине придирались к формальностям. В частности, отмечалось, что в течение девяти лет русские власти покупали у местного населения земли для возведения казенных построек, что не соответствовало утверждению Кауфмана, будто государство, в том числе Российское, является верховным собственником земли. Министр финансов находил, что основные начала проекта положения о землеустройстве 1873 г. противоречат характеру поземельной реформы, проводимой в России. Главная цель этой реформы состояла якобы в том, чтобы сделать земледельческое население империи крестьянами-собственниками, а не пользователями земли. В то же время кауфманский проект не предусматривал развития частнособственнического землевладения.

Кауфман отвечал на эти замечания, и тогда из столицы курьер привозил другие, и он снова писал объяснение. «Понятие о праве полной собственности в том виде, как оно теперь существует в европейской науке, – объяснял Кауфман петербургским чиновникам, – есть понятие чисто местное европейское. Права государства на землю, обрабатываемую частными владельцами, могут быть сокращены до той степени, до которой они необходимы в чисто политических видах. Совершенно не то в странах, где писал законы Мухаммед и в Туркестанском крае. Климатические условия Туркестанского края таковы, что государству должны быть предоставлены гораздо большие права по отношению землевладения, чем то необходимо в Европе…»[475]

Кауфман убеждал своих оппонентов, что, несмотря на запутанность, непроясненность сложившихся веками аграрных отношений в Туркестане, Российское государство не имеет права занимать позицию невмешательства в эти отношения, дожидаясь, когда чиновники различных ведомств завершат свои ученые дискуссии и одарят туркестанских землевладельцев и землепользователей новым земельным законом. Такое невмешательство было бы пагубным по политическим мотивам. Массы городского и земледельческого населения находятся под влиянием мусульманского духовенства, враждебного русской власти. Уменьшить это влияние возможно, если подорвать благосостояние духовного сословия, которое обеспечивает во многих случаях необоснованно присвоенные вакуфные земли. Хотя он сидел за тысячи верст от столицы, смотрел он дальше тех, кто мнил себя мужами государственного кругозора.

Проект землеустройства К.П. Кауфмана 1873 г. был в конечном счете отвергнут российским правительством, хотя сам Кауфман действовал согласно его нормам. Правительство опасалось, что проведение его в жизнь вызовет недовольство местной феодальной власти и мусульманского духовенства.

И тем не менее, подчиняясь логике местной реальности, в 1886 г. с введением нового Положения об управлении Туркестанским краем были изданы Правила о введении поземельно-податного устройства в Туркестанском крае, которые уничтожали привилегированное положение крупных землевладельцев и мусульманских священнослужителей. Согласно Правилам мильковые владения приравнивались к прочим государственным землям и облагались налогом.

Правила подрывали мощь владельцев вакуфных имуществ, то есть духовных лиц. Если раньше вакуфные земли почти не контролировались российскими властями и все доходы с них поступали в пользу священнослужителей, то с 1886 г. населенные вакуфные земли передавались во владение сельских обществ и превращались в податные земли.

Владельцам вакуфных земель и имуществ было предложено до 1 июня 1887 г. предоставить в соответствующие областные управления документы, подтверждающие их права на владение вакуфной собственностью. Действительными считались только те документы, на которых стояла печать хана или эмира.

Мусульманское духовенство Туркестана оказалось перед угрозой потерять большую часть своих доходов, поскольку большинство документов вакуфных владений оказались недействительными. Так, согласно протоколам по вакуфным делам при туркестанском генерал-губернаторе из 7509 документов на право владение вакуфом, представленных к сроку, лишь 737 имели ханские печати. Из них специальная комиссия в 1904 г. исследовала всего 395 документов.

При этом она установила, что 285 владельцев этих документов имеют в собственности 13 023 десятины земли[476].

О величине доходов мусульманского духовенства Туркестана с вакуфных владений свидетельствуют такие факты: «.в Самаркандской области 65 медресе в 1895 г. получили доход в сумме 28 555 руб.»[477], «.в Ферганской области 124 медресе в 1891–1892 гг. получили 149 797 руб. годового дохода, а 32 медресе Сырдарьинской области имели годовой доход в 1890–1891 гг. 16 тыс. руб.»[478]

Кроме земельных участков медресе имели городские вакуфы: лавки, караван-сараи, мельницы, бани и т. п. По данным 1894 г., всем медресе Туркестана принадлежало 2208 лавок[479].

Советская исследовательница Л.А. Перепелицына даже в 1966 г. решилась сделать вывод: «Самым важным результатом земельных преобразований 1867 г. была ликвидация военно-феодального землевладения. Преобладающая часть конфискованных у местной феодальной аристократии земель перешла в наследственную собственность обрабатывавшего их населения. Земельной аристократии был нанесен непоправимый удар. Это мероприятие царского правительства в общем имело прогрессивное значение»[480].

Экономика

Изучение края

Среднеазиатские ханства к моменту завоевания региона русскими войсками представляли собой аграрные страны, в экономике которых главное место принадлежало сельскому хозяйству. Специфика сельского хозяйства среднеазиатских ханств состояла в том, что оно было преимущественно орошаемое, требующее приложения немалых усилий и умения, что при соответствующих климатических и почвенных условиях края приносило хорошие результаты. Важнейшим злаковым растением была пшеница, которая высеивалась как на поливных, так и богарных (неполивных) землях, причем урожаи поспевали два раза в год. По свидетельству А. Вамбери, лучшие земли давали на танам (1800 квадратных метров, примерно 1/6 гектара) до 100 пудов хлеба, земли похуже – не менее 60 пудов. Посев начинали в марте, а в июне пшеницу уже снимали и на ту же землю сеяли просо, ячмень или даже опять пшеницу. Кроме пшеницы культивировали ячмень, просо, кукурузу, бобовые культуры (кунжут, зтигар, кукпар, кендырь и др.)

Разведение хлопчатника велось в Средней Азии с древнейших времен. Высеивался низкоурожайный, коротковолокнистый местный сорт гуза,, который шел на удовлетворение нужд местного рынка.

Наряду с земледелием в экономике ханств большое место занимало животноводство, которым занималось главным образом кочевое население, производя по преимуществу мясо и шерсть. В районах расселения туркменских племен большую роль играли коневодство и верблюдоводство. В Бухарском эмирате и некоторых частях Хивинского ханства преобладало каракулеводство, получившее значительное развитие. Каракулевые шкурки в большом количестве вывозились в другие страны, в основном в Россию. Только из Бухары в 1854 г. было вывезено 150 тысяч шкурок. Во всех трех ханствах заметное развитие получило овцеводство с мясосальным направлением, разводили также овец гиссерской породы и мериносов.

Одной из древнейших отраслей сельского хозяйства Средней Азии является шелководство. Значение шелководства выходило за пределы местного промысла: коконы, шелковую пряжу и шелковые ткани везли в Россию и Западную Европу, в частности в Марсель[481].

Одной из важнейших отраслей хозяйства региона издавна было садоводство и виноградарство. Хотя по культуре обработки растений эти виды сельскохозяйственной деятельности находились на более низком уровне по сравнению с европейскими странами (Италией, Францией, Испанией), однако по ассортименту и вкусовым качествам среднеазиатские фрукты и ягоды не уступали европейским. В сушеном виде виноград и фрукты вывозились в Россию и Европу, причем на значительные суммы.

В рассматриваемый период в ханствах отсутствовало производство не только фабричного, но и мануфактурного типа. Господствующей формой было кустарное производство, причем процесс выделения ремесла из сельского хозяйства далеко не закончился. Многие виды ремесленной продукции, как, например, хлопковая пряжа, хлопчатобумажные и шерстяные ткани, кожи, производились в крестьянских хозяйствах, на дому.

Крестьянское домашнее производство, выделка тканей в том числе, было крайне примитивным. Производились лишь самые грубые ткани — мата и буз.

В городах и селах работали ткачи, которые специализировались на выработке одного или двух изделий, достигая в этом виде высокой степени совершенства.

Значительно выделялись из сельского хозяйства металлообработка, горное дело и вообще такие промыслы, которые не были непосредственно связаны с сельским хозяйством. Производство концентрировалось в городах, которые возникли как посады при замках феодалов (шахристанах).

Наиболее важными центрами производства хлопчатобумажных тканей были Бухара и Коканд, а на производстве бумаги специализировались Коканд и Самарканд. Металлообрабатывающее производство было сосредоточено в Намангане, производство чугунных изделий – в Бухаре. В Коканде в конце 50-х гг. XIX в. был построен пушечный завод. По свидетельству русского путешественника К. Бутенева, в Бухаре в 1841 г. имелось шесть чугунолитейных заводиков, каждый имел по два горна. Здесь производились сельскохозяйственные орудия и пушечные ядра. Сырьем являлся привозимый из России чугун[482].

О характере промышленного производства в Хивинском ханстве в середине XIX в. М.И. Иванин писал: «Мануфактурной и фабричной промышленности, в собственном значении этих слов, в Хивинском ханстве нет. Хивинцы обрабатывают хлопчатую бумагу, шелк и прочие свои произведения каждый у себя дома, поодиночке, только для домашнего употребления и для продажи по мелочам»[483].

По данным М.А. Терентьева, в 1870 г. средняя годовая валовая продукция и среднее число рабочих, приходившихся на одно предприятие в Ташкенте, были таковыми:

Таким образом, даже спустя пять лет после завоевания средние размеры промышленного предприятия были очень незначительны[484].

Характерной особенностью промышленного производства в рассматриваемое время было и то, что не был еще закончен процесс выделения торговли из промышленности. Во всех ханствах до присоединения Средней Азии к России единым словом дукан именовались и лавка, и кустарная мастерская. В мастерской производилась и торговля, например бекасам (шелк для верхнего халата), металлоизделиями, медной посудой, гончарными и керамическими изделиями, топорами, подковами, а также украшениями (заргалик).

Из материалов архива хивинских ханов видно, что в налоговых списках ханства торговцы и ремесленники облагались по единому принципу и объединялись зачастую в единую группу владельцев дуканов. А. Кушаневич, собиравший в 1869 г. статистические сведения по Ходжентскому уезду, писал в примечании к одной из таблиц: «Число лавок, промышленных и ремесленных заведений (дуканов) представлено в одной общей цифре, потому что часто нет возможности отделить лавку от промышленного или ремесленного заведения»[485]. То же самое отмечали и другие российские сборщики статистических данных в других районах обширного края[486].

Весьма распространенным промыслом была выделка кож и изготовление обуви (ичиги, кожаные галоши), производство сбруи, упряжи и т. п. Немалое место в ряду ремесел занимала обработка металлов; немалую известность во многих странах приобрела сделанная в Средней Азии медная посуда. В книге «Туркестанский край» В.И. Масальский писал: «Значительно больший интерес представляют изделия из красной и желтой меди, в особенности если они украшены хорошей, оригинального рисунка чеканкой. Изделия эти пользуются большим распространением и бывают весьма разнообразны; таковы, например, блюда (баркаш), чайники (чайдуш), кувшины (кумчан), умывальники (абдаста), кальяны (чилим), чернильницы и т. п.»[487].

Все эти изделия из меди производились главным образом в Бухаре, Коканде, Карши.

Среди ремесленных изделий особо следует упомянуть кошмы (войлоки), паласы и конечно же ковры, как правило прекрасной ручной выделки. В регионе славились пенджинские, а во всем мире были хорошо известны текинские ковры.

Типично среднеазиатскими были музыкальные инструменты — дойра, сурнай, корнай, награ, дутар, танбур и др. Их производили ремесленники, занимавшиеся только этим ремеслом.

Положение ремесленников в ханствах было очень тяжелым. Они трудились от рассвета (3–4 часа утра) до заката почти без перерыва. Ткач, к примеру, за день успевал соткать на своем ручном станке не более 4–8 аршин ткани, и стоил этот труд всего несколько копеек.

Минеральные ресурсы среднеазиатских ханств, громадные и разнообразные, совершенно не были изучены – в ханства завозили сырье, которое можно было добывать на месте. Ханы и эмиры не интересовались изучением своих недр.

Такую экономику застали русские в Средней Азии в 60-х гг. XIX в.

* * *

В числе прочих причин завоевания Среднеазиатского региона Россией экономический мотив занимал не последнее место (некоторые советские исследователи ставили его на первое). Несмотря на тормоз, каковым было крепостное право, в России XVIII – начала XIX в. продолжали укореняться капиталистические отношения, а с ними вместе набирал силу технический прогресс. Расширялось мелкое товарное производство, кустарная крестьянская промышленность постепенно заменялась капиталистической мануфактурой, которая, в свою очередь, уступала место фабрике, крупной машинной индустрии.

С 1804 по 1825 г. число промышленных предприятий увеличилось с 2402 до 5261, а к 1860 г. возросло уже до 15 388. Соответственно росло и число занятых в промышленности рабочих: в 1804 г. – 95,2 тысячи, в 1825 г. – 210,6 тысячи, в 1860 г. – 565,1 тысячи человек[488].

Быстрее всего развивалась хлопчатобумажная промышленность, распространенная главным образом в центральных районах Европейской России; слабее – тяжелая промышленность, особенно металлургия. Таким образом, локомотивом промышленного развития России в начале и первой половине XIX в. было текстильное производство, для которого основным сырьем был хлопок.

В России хлопок не произрастал – хлопковое сырье страна получала по импорту. До Крымской войны 1853–1856 гг. главным поставщиком хлопковолокна были Соединенные Штаты Америки, однако в 1854 г. поставки американского хлопка сократились, и русская промышленность в значительной степени переключилась на среднеазиатский хлопок, который в России был известен давно (он был хуже американского). Параллельно с ростом ввоза американского хлопка, кстати, постоянно увеличивался импорт хлопка среднеазиатского: в 1821–1825 гг. из Средней Азии поступило 70 тысяч пудов хлопка; в 1826–1830 гг. – 130 тысяч; в 1831–1835 гг. – 149 тысяч, в 1836–1840 г. – 320 тысяч пудов[489].

В связи с началом в 1863 г. Гражданской войны в Америке поступление хлопка из-за океана резко сократилось. Возник так называемый хлопковый голод. В 1861 г. через европейскую границу в Россию ввезли 2491 тысячу пудов, а уже в 1863 г. – только 587 тысяч. Причем цены на заморское сырье значительно выросли. Впрочем, выросли они и на среднеазиатское волокно, с 4–5 рублей за пуд на Нижегородской ярмарке в 1861 г. до 20–23 рублей в 1864 г. Рост цен оказал стимулирующее воздействие на развитие хлопководства в ханствах Средней Азии. В 1864 г. Россия уже импортировала 704 тысячи пудов азиатского хлопка[490]. Правда, этот хлопок годился для выработки грубых, низкосортных тканей и никак не мог удовлетворить быстро растущую текстильную промышленность России.

Несколько слов о российском текстильном производстве. Только за 1885–1913 гг. объем продукции этой отрасли вырос в 3,5 раза. В 1900 г. на ее долю приходилось 27,3 процента объема всего промышленного производства страны. В торговом обороте России удельный вес текстильной промышленности составлял 21,4 процента, в то время как металлопродукции – 9,24 процента. Важнейшей составной частью текстильного производства являлось хлопчатобумажное, в него было вложено до 75 процентов всех капиталов текстильных промышленников. Продукция обработки хлопка составляла в 1912 г. 74 процента продукции всей текстильной промышленности. Отсюда понятно, что значил хлопок для России. Собственно ради хлопка, в значительной степени, российские войска шагали по знойным пустыням, гибли от неведомых болезней и пуль инородцев. В середине XIX в. хлопок манил русских предприимчивых людей в Среднюю Азию не меньше, чем золото, из-за которого в начале XVIII века погибла в Хиве экспедиция незадачливого Бековича-Черкасского. После поражения в Крымской войне, особенно с началом Гражданской войны в Северной Америке, российские купцы и фабриканты осознали настоятельную необходимость преодолеть зависимость от североамериканского хлопка, бывшего практически единственным сырьем русской текстильной промышленности. Американский хлопок приходилось покупать у английских посредников, которыми манипулировало враждебное России правительство Великобритании.

Такое положение окончательно убедило владельцев русских хлопчатобумажных мануфактур превратить Среднюю Азию в основного поставщика хлопка-сырца для изготовления российского текстиля. Русские заводчики говорили об этом открытым текстом, даже книги на эту тему писали. Промышленник и публицист А.П. Шипов в своем труде «Хлопчатобумажная промышленность и важность ее значения для России» за несколько лет до начала активного продвижения русских в Средней Азии обосновал необходимость такой экспансии: «Россия может употребить свои усилия через искусные коммерческие или иные сношения к водворению и усовершенствованию, возделывания хлопка в Средней Азии, ибо из того должны произойти весьма важные для развития производительных сил России последствия»[491]. Осознавший уже свою силу промышленный капитал России, таким образом, давал установку правительству, которое с промедлением (на то были веские причины) эту установку восприняло и в конечном счете реализовало.

Ташкент русские войска взяли в 1865 г., а уже в следующем, 1866-м в Ташкентском оазисе была предпринята первая попытка посева семян американского хлопчатника. Местный все же не пользовался популярностью в Москве, Иванове и других центрах текстильного производства. Пионером хлопкосеяния был внук героя Отечественной войны 1812 г. подполковник Н.Н. Раевский. Еще в 1862 г. он пытался разводить хлопчатник в Крыму, но, не добившись успеха, отослал 36 фунтов семян в Ташкент, однако семена не поспели к посевной поре.

Первым в 1868 г. попытался произвести очистку местного хлопка артиллерийский штаб-капитан Какурин, однако технические средства, бывшие в его распоряжении, оказались неэффективными.

К.П. Кауфман занялся хлопковой проблемой практически с первых дней пребывания в вверенном ему крае: в 1868 г. по его распоряжению всем желающим разводить хлопок был роздан бесплатно весь запас семян американского хлопчатника; в Техас для изучения хлопкосеяния и обработки хлопковолокна на два года командировали агрономов Бродовского и Самолевского; были выделены деньги для устройства в Ташкенте хлопковой фермы с опытным полем; из той же Америки выписали самые современные по тому времени машины для очистки и укупорки хлопка. Свою хлопковую ферму основал в 1870 г. в Самарканде перебравшийся в Туркестан Н.Н. Раевский. В последующие два года он роздал желающим 200 пудов семян американского хлопка[492].

И хотя на возделывание хлопка бросились решительно все, кто имел хотя бы небольшой запас денег[493], дело это шло очень плохо. Американские сорта требовали особого ухода: созревшие коробочки раскрывались полностью, и волокно уносили сильные порывы ветра. Местные хлопководы сеяли заокеанский семенной материал по-своему, как привыкли в веках, а именно вразброс; хлопок у них рос густо. Кроме того, местные примитивные машины и технология хлопкоочистки никуда не годились. Понадобились долгие годы, чтобы хлопководство в Туркестане стало делом масштабным и доходным. Константин Петрович не дожил до того дня, когда на основанной им Ташкентской опытной станции был выведен новый, хорошо себя чувствующий в местных условиях сорт хлопка. Русские селекционеры скрестили местный сорт с американским, что произошло летом в 1884 г. В том же году из Средней Азии в Россию были вывезены первые восемь кип хлопка. В 1884 г. под хлопком было занято 300 десятин земли, в 1886 г. – уже 12 тысяч.

Администрация Кауфмана следовала разумному правилу – развивать и совершенствовать прежде всего местные культуры и промыслы, органичные для завоеванного края.

Посевы хлопчатника стабильно росли год от года. Главным хлопкосеющим районом была Ферганская область, самая густонаселенная, оттого что располагала благоприятными почвенными и климатическими условиями, а также имеющая хорошее орошение. Здесь площади, занятые под хлопчатником, росли опережающими другие области темпами: с 1888 по 1915 г. они выросли в 10 раз – с 34,7 тысячи десятин до 336,5 тысячи. Под «американским» хлопчатником в Ферганской области было занято 31 процент всей орошаемой площади, в Самаркандской – только 3,5 процента, Сырдарьинской – 4,3 процента. В 1916 г. посевная площадь под хлопчатником в Туркестане достигла максимальной цифры – 680 811 десятин и занимала 31 процент всех орошаемых земель[494].

В экспорте Туркестана вырос удельный вес сельскохозяйственного сырья, находящегося в стадии первичной обработки, особенно вывоз хлопковолокна и производных от хлопкоочистки продуктов, удельный вес которых в 1857–1867 гг. был ничтожным. Из общей суммы 269 миллионов, составлявших вывоз из Средней Азии в метрополию (1914) на долю хлопка приходилось 80 процентов.

Особенно бурное развитие хлопководства произошло в 1885–1890 гг., когда производство хлопка за пятилетие возросло почти в 10 раз, а удельный вес среднеазиатского хлопка в общероссийском потреблении по сравнению с 1885 г. увеличился более чем втрое, составив 24 процента. Еще более заметный рост туркестанского хлопководства происходил и в 1890–1902 гг., составив в 1902 г. 40 процентов общероссийского потребления. Кульминационного развития туркестанское хлопководство достигло к 1915 г., когда доля среднеазиатского хлопка составила почти 70 процентов, а производство хлопка-волокна – 20 миллионов пудов[495]. Россия уверенно двигалась к хлопковой независимости, то есть к независимости от импорта, главным образом из Соединенных Штатов Америки, что было настоятельно необходимо, – достаточно сказать, что за 10 лет (1904–1914) Россия уплатила за привозной хлопок около 1,5 миллиарда рублей золотом[496].

Хлопок был очень выгодный культурой: при правильном возделывании он мог давать 140 процентов дохода с десятины[497].

Правительство разными способами покровительствовало туркестанскому хлопководству. Так, оно обложило пошлиной привозной иностранный хлопок, причем эта пошлина постоянно возрастала, одновременно отечественное производство хлопка поощрялось льготным налогообложением[498].

Главными производителями хлопкового волокна и семян были малоземельные дехканские хозяйства. Считалось, что выращивать хлопок на небольших участках удается лучше, чем на больших плантациях, какие существовали в то время в США. «На мелких участках, – писал знаток проблемы В.Н. Оглоблин, – обработку почвы, сортировку семян, орошение, окучивание и сбор можно вести лучше, чем на большой плантации»[499]. Имелось в виду, что мелкий хлопкороб более тщательно ухаживает за посевами, однако мелкому хозяину неизмеримо труднее было вести свое небольшое хозяйство: «Без оборотных средств культура хлопка немыслима. Есть волости, где около 80–90 % всей площади искусственно орошаемой земли отведено под культуру хлопчатника и все продовольственные и кормовые продукты покупаются на базаре. При окучке хлопчатника и сборе урожая обходиться без найма посторонних рабочих не может ни один хозяин, хотя бы он засевал одну десятину»[500].

(Позже того, кто пользовался наемным трудом, даже если это был владелец небольшого участка, большевики назовут эксплуататором.)

Небогатому производителю хлопка нужны были оборотные средства, и ему приходилось обращаться к ростовщику, который давал деньги под огромные проценты, достигавшие порой 60 и более. Российские должностные лица и журналисты постоянно отмечали, что ростовщичество местного происхождения – бич дехканства. Ревизующие край предлагали, чтобы банки предоставляли кредит под свой небольшой процент не посредникам, а производителям хлопка, но эти призывы не были услышаны; в 1917 г. порядки в крае резко изменились.

У дехкан, выращивающих хлопок, были тем не менее пути получать необходимые оборотные средства под минимальный процент: ярославские текстильные фирмы заключали устные договоренности с производителями хлопкового волокна о том, что они будут сдавать свой урожай только им, а за это те получали кредиты под низкие проценты от фирм без оформления каких-либо документов. Такие сделки строились на взаимном доверии, и никто не оставался в убытке.

Развитие в крае хлопководства влекло создание хлопкоочистительной и маслобойной промышленности. Уже первая Закаспийская (Среднеазиатская) железная дорога позволила завозить в край тяжелое оборудование, в том числе гидравлические прессы для создания хлопковых кип. Поначалу специальное оборудование было иностранного, в том числе американского происхождения, но вскоре появилось и отечественное. К 1914 г. в Туркестане действовало 220 хлопкоочистительных и 30 хлопко-маслобойных предприятий[501]. Хлопковое мало шло на технические нужды. Так, если до 1884 г. в Туркестане было построено всего два маслобойных завода с тремя механическими прессами, с 1890 по 1900 г. – три завода, ежегодно перерабатывавшие 1,8 миллиона пудов хлопковых семян на сумму 1,7 миллиона рублей, то уже к 1915 г. строительство маслобойных заводов возрастет почти в 12 раз, а механических прессов – в 48 раз.

Маслобойные заводы имели высокую производительность: до 3 миллионов пудов в год. Кроме того, в Туркестане насчитывалось много кустарных маслобоен. Так, только в Ферганской области к 1909 г. насчитывалось до 4334 кустарных маслобоен с годовым оборотом 485,5 тысячи рублей.

Общая сумма выработки маслобойными заводами края в 1914 г. оценивалась в 18 миллионов рублей, причем около 82 процентов приходилось на Ферганскую область.

В маслобойном производстве было занято более 12 тысяч рабочих[502].

Увеличение вывоза хлопкового сырья в Центральную Россию, где была сосредоточена текстильная промышленность, стимулировало быстрый рост этой промышленности. В 1890 г. в центрах текстильного производства было переработано 8472 тысячи пудов волокна с помощью 3457 тысяч веретен, в 1901 г. – 162 123 тысячи при 6646 тысячах веретен, в 1912 г. – 22 миллиона пудов, а число веретен достигло цифры 8800 тысяч[503].

Ко всему сказанному о хлопке следует добавить, что благодаря помощи русских селекционеров и агрономов во много раз возросла урожайность этой культуры. Если в 1875 г. сбор с десятины составлял 12 пудов, то в 1914 г. – 80, в 1915 г. – 85 пудов[504].

Второй по значению сельскохозяйственной культурой, выращиваемой на полях Туркестана, была пшеница. Пшеницу сеяли как местные дехкане, так и русские поселенцы. Около 98 процентов переселенческих хозяйств возделывали зерновые культуры, и 2 процента занимались животноводством, виноградарством, садоводством и севом хлопчатника. Около 38 процентов товарного зерна реализовывалось на рынках Средней Азии русскими переселенцами[505]. Своего хлеба Туркестану все-таки не хватало, и, чтобы не отвлекать дехкан от разведения хлопчатника, туркестанские власти организовали подвоз сравнительно дешевого оренбургского, казахстанского и сибирского хлеба. За девять лет (1908–1916) в Туркестан было ввезено свыше 120 миллионов пудов. Выращивание зерновых было делом менее выгодным, чем разведение хлопчатника. Так, начиная с 1907 по 1912 г. в Туркестане в среднем цена за пуд пшеницы колебалась от 90 копеек до 1 рубля 50 копеек, а за пуд хлопка-сырца – от 3 рублей 50 копеек до 5 рублей 60 копеек.

С присоединением Средней Азии к России в регионе расширяются посевы не только хлопчатника, джута, зерновых культур, но и сахарной свеклы. С проведением железных дорог стало возможным построить современные сахарные заводы, которые, однако, никогда не работали на полную мощность вследствие нерентабельного производства. Туркестан снабжала сахаром Украина. Для Семиреченской области, однако, посевы сахарной свеклы все же имели большое значение, так как позволяли расширить кормовую базу и увеличить поголовье скота.

В начале XX в. среди отраслей животноводства наибольшее распространение получило каракулеводство, развитие которого было связано со значительным спросом на каракуль на мировом рынке. Основными районами поставки шкурок были Бухарское и Хивинское ханства, а также Самаркандская область. Несмотря на разложение кочевого хозяйства, поголовье скота увеличивалось; скотоводство было прибыльным.

Другой важной отраслью, дававшей хорошие доходы дехканским хозяйствам, было шелководство. По данным 1901 г., в шелководческих районах из 253 650 дворов шелководством занималось 91 617, причем не только в кишлаках, но и городах. Доля Ферганской области составляла примерно 80 процентов всех коконов, получаемых в Средней Азии[506]. Производство коконов стабильно росло, однако период 1904–1906 гг. характеризовался упадком в основном из-за недоброкачественной грены, нехватки корма, примитивных условий ведения дела.

В 1900 г. впервые в Самарканде была организована выставка шелководства и пчеловодства. На выставке были представлены лучшие виды шелкопрядов, рекламировались передовые методы выращивания грены. Что же касается пчеловодства, то заниматься получением меда в Средней Азии было намного выгоднее, нежели в России: средняя доходность с ульев на пасеках России составляла 3 рубля, а в Средней Азии – 8 рублей 37 копеек. В 1910 г. в одной только Ферганской области было свыше 63 тысяч ульев.

Значительный сдвиг произошел и в развитии виноградарства. Хорошие климатические условия, навыки местного населения в уходе за лозой давали возможность получать весьма широкий спектр сортов. Наиболее крупным производителем были Самаркандская область, а также Бухарский эмират. Виноград вывозился в сушеном виде и использовался в развивавшейся винодельческой промышленности.

До присоединения Средней Азии к России в регионе не существовало промышленного виноделия. В 1866–1883 гг. стараниями русских предпринимателей И.И. Первушина, Н.И. Иванова, Д.Л. Филатова, П.С. Пороховского, Д. Толочинова (имена хорошо известные в Туркестане того времени) в крае были заложены крупные виноградные плантации промышленного значения. Через 10–15 лет спрос на виноград и виноградное вино заметно увеличился.

К 1914 г. виноградное вино туркестанцы стали производить в домашних условиях; производительность достигла 40 тысяч ведер.

Наряду с виноградарством быстрыми темами развивались садоводство и бахчеводство, что объяснялось ростом городского населения, нуждавшегося в фруктах и овощах. Эти отрасли все более приобретали товарный характер. Стабильно рос вывоз из Туркестана продуктов садоводства, составивший в 1913 г. более 600 тысяч пудов. В 1913 г. стоимость товарной продукции сельского хозяйства края составляла 277 852 тысячи рублей, на долю хлопка-сырца приходилось 127 863 тысячи, на долю зерновых – 78 863 тысячи, животноводства – 50 325 тысяч, садоводства – 8317 тысяч, виноградарства – 9221 тысяча, прочих – 3263 тысячи рублей[507].

Удешевление стоимости перевозки грузов в Туркестан, а также из Туркестана, ускорение и улучшение их транспортировки по железным дорогам позволили увеличить ежегодный улов рыбы в Аральском и Каспийском морях, а также в крупных реках и озерах. Так, в Центральную Россию по Оренбургско-Ташкентской дороге за один 1911 г. было отправлено около миллиона пудов рыбы и икры.

На рыбных промыслах Аральского моря работали свыше 14 тысяч рабочих, на правобережье Каспийского моря – 12,7 тысячи, в Сырдарьинской области – 2,7 тысячи и т. д. Средний заработок за сезон (около 6 месяцев) на рыбных промыслах составлял 50—120 рублей. В 1912 г. общий улов во всех водоемах края превысил 4,3 миллиона пудов на сумму 7,5 миллиона рублей[508].

Местные жители занимались сбором саксаула, которым отапливали помещения, охотились на пушных зверей, что было доходным промыслом – ежегодно охота и звероводство приносило около 400 тысяч рублей дохода.

* * *

В XVII – начале XIX в. в России имели лишь скудные представления о богатстве среднеазиатских недр. Слухи о значительных запасах золота подвигли Петра I отправить экспедицию на Иртыш (1714) и в Хиву (1716–1717). С этого началась отправка русских поисковиков-рудознатцев сначала в казахские степи, а затем и южнее – в Туркестан. О запасах нефти, угля, серы и многих других минералов в Средней Азии было известно от местных жителей, которые добывали их в небольших количествах. С присоединением края к России залежи минеральных богатств, прежде всего нефть и уголь, стали разрабатываться, но также в незначительных размерах и для удовлетворения местных нужд. Все изменилось с постройкой железных дорог.

Железнодорожное сообщение оказало огромное влияние на развитие каменноугольной, нефтяной, металлообрабатывающей и других добывающих отраслей промышленности: они стали рентабельными. По данным за 1916 г., на всех угольных промыслах Туркестанского края насчитывалось до 900 постоянных и около 1800 временных и поденных рабочих, на нефтепромыслах – до 750 постоянных и до 1480 поденных рабочих. Хотя производительность труда в той и другой отраслях была ниже, чем в Донбассе, Баку и на Урале, тем не менее с 1880 по 1916 г. было добыто 70 миллионов пудов угля, 24,5 миллиона пудов нефти.

Если добыча угля в Туркестанском крае возрастала из года в год и в 1916 г. составила 12,4 миллиона пудов, или в 50 раз больше, чем в 1880 г., то добыча нефти большого промышленного развития не получила из-за недостаточной разведанности запасов. Другой причиной небольших размеров нефтедобычи было отсутствие в крае отопительных систем, приспособленных для использования в них нефтепродуктов и угля. Главным потребителем угля и нефтепродуктов были железные дороги, потребности которых в топливе намного превышали потенциал местной угле-и нефтедобычи. Большое количество энергоносителей завозилось в край из других регионов империи, тем более что потребители в самом Туркестане предпочитали лучшие качеством привозные энергопродукты.

Производство меди в Средней Азии было известно с древнейших времен, тем не менее оно не получило промышленного развития и после прихода в край русских, если не считать мелких кустарных предприятий. Более совершенные меднолитейные цехи были построены при Ташкентских главных железнодорожных мастерских с производительностью 16 тысяч пудов в год, Кизыл-Арватских – 15 тысяч пудов, Красноводских – 13,6 тысячи пудов. Цехи при железнодорожных мастерских выполняли исключительно заказы железных дорог, занимаясь только переливкой меди.

В 1910 г. в Туркестане было построено несколько медеообогатительных предприятий. Руду отправляли на медеплавильные заводы Москвы, Риги и других городов России, что было делом весьма недешевым. Эта практика не получила развития.

Туркестанский край располагал запасами серы и селитры. Сера использовалась в основном Ташкентской спичечной фабрикой, а селитра шла на изготовление взрывчатки, в том числе и для армейских нужд.

Железнодорожное сообщение удешевило перевозки поваренной соли, что довело размеры соляного производства до промышленных размеров. Особенно большие запасы находились на острове Челекен в Каспийском море, были и другие значительные соляные месторождения, в том числе и на Аральском море. Добыча соли постоянно росла и в 1915 г. составляла более 5 миллионов пудов. Соль в больших количествах потреблялась внутри края.

В конце XIX – начале XX в. в крае было налажено и быстро развивалось производство асфальта. В 1909 г. было произведено 12 миллионов пудов асфальта – улицы туркестанских городов стали приобретать современный цивилизованный вид.

Пожалуй, самые заметные успехи (после хлопкоочистки и переработки хлопкового семени) наблюдались в мукомольном и пищевкусовом производстве. К 1914 г. в Туркестане было построено 115 мельниц, 22 рисоочистительных, 10 кондитерских и 9 макаронных и консервных фабрик. Мельницы фабрики, производившие пищевую продукцию, были оснащены современными по тому времени машинами и механизмами. В мукомольной и пищевкусовой промышленности были заняты более 3 тысяч рабочих и служащих, которые постоянно увеличивали выпуск своей продукции, но все равно не поспевали за спросом быстро растущих среднеазиатских городов. Муку, например, приходилось дополнительно везти из Оренбурга, Самары, с Урала и других мест. Собственные потребности края удовлетворяли (1914) 20 пивоваренных предприятий, а общая стоимость выработанной продукции превысила 2,1 миллиона рублей.

Средняя Азия – единственное место в мире, где сохранилось дикорастущее растение дермин. Его цветочные головки дают цитварное семя, из которого вырабатывается противоглистный препарат сантонин В степях Чимкентского, Аулие-Атинского, Ташкентского и Джизакского уездов в 1913 г. насчитывалось 400 тысяч десятин свободно растущего дермина. Сбор составлял 15 пудов с десятины, однако это была лишь часть реального урожая. В 1885 г. был построен в Чимкенте фармацевтический завод по переработке цитварного семени. Максимальная мощность завода составляла 100 тысяч пудов в год. Кроме того, завод изготовлял и мыло. Сантонин и мыло были для Средней Азии товарами первой необходимости в условиях повсеместной антисанитарии. Сантонин широко применялся русскими медиками на месте и отправлялся не только в Россию, но и за границу.

С пуском поточной линии Чимкентского завода цены на сантонин на мировом рынке понизились с 15 рублей до 1 рубля 60 копеек за фунт.

Постепенно в Туркестане стали возникать предприятия, создающие готовую продукцию. В 1909 г. появилась швейная фабрика, работающая на военное ведомство. Фабрика изготовляла в сутки 4 тысячи комплектов форменного оборудования, 350–500 пар сапог. Такой значительный выход продукции был возможен, потому что на фабрике было занято около 1,5 тысячи рабочих.

Швейная фабрика работала в основном на привозном сырье, а вот в 1910 г. возле Верного (Семиреченская область) появилась первая в Туркестане сукноделательная фабрика, изготавливающая сукна и бобрик. Туркестанские швейники стали шить мундиры туркестанским военнослужащим из туркестанского сукна. Стоимость оборудования фабрики оценивалась в 200 тысяч рублей золотом. Стоимость выработанной продукции оценивалась в 1914 г. в 300 тысяч рублей. На фабрике было занято 140 рабочих, из них 66 процентов – представители коренного населения края.

В 1914 г. в Ташкенте началось фабричное изготовление обуви, в том числе и местного фасона. Мастерская работала в две смены, число занятых превышало 200 человек.

До присоединения Средней Азии к России в Туркестанском крае не было полиграфической промышленности. Железнодорожное сообщение с метрополией позволило завести в край типографское оборудование в значительном количестве. В 1912 г. насчитывалось уже 95 типолитографических машин разных типов и мощности, 9 электромоторов. Машины обслуживали 30 типографий и литографий, расположенных в областных городах края. В Ташкенте находились 4 типографии и 2 литографии. Во всех типографиях и литографиях края работало около тысячи рабочих различных специальностей, которые в год печатали 81,2 миллиона газет, журналов, брошюр, бланков, приказов, плакатов и тетрадей. Стоимость всей полиграфической продукции оценивалась в 585,3 тысячи рублей.

Еще до строительства железных дорог бельгийские заводчики собирались наладить трамвайное движение в Ташкенте, однако тогда невозможно было доставить в Туркестан трамвайные вагоны и другое тяжелое оборудование. С появлением железных дорог электрический трамвай стал в городе реальностью. К 1914 г. в Ташкенте было построено 38 километров трамвайных путей, вагонный парк насчитывал 197 вагонов, а ежегодный перевоз пассажиров превысил 8,5 миллиона человек. При этом практически все улицы, по которым ходили трамваи, получили электрическое освещение.

Производство электроэнергии в 1914 г. в крае составило 3,3 миллиона кВт ч. Из 702 действовавших основных промышленных предприятий 168 имели электрическое освещение от собственных динамо-машин. К 1914 г. электроэнергии вырабатывалось не так уж много, но даже при такой небольшой по объему электрификации в промышленности края стали происходить качественные изменения. Стало возможным превращение электрической энергии в механическую, то есть появилась возможность применить в производстве современное оборудование – токарные, сверлильные, шлифовальные, строгальные и другие станки, которые, кстати, тоже доставлялись поездами.

В 1914 г. в Туркестане было зарегистрировано 10 механических мастерских (кроме железнодорожных). Это были чугунно-меднолитейные, котельные, слесарно-механические предприятия, мастерские, делающие кровати, жестяные изделия, экипажи и др. Железо, чугун, медь мастерские получали из Донецкого бассейна, Варшавы, Риги, Одессы, Москвы, свинец – из Англии, графит – из Батума и т. д.

Стоимость продукции механических мастерских исчислялась сотнями тысяч рублей. Мастерские выпускали даже фольгу для чаеразвесочных заведений. Рабочие этих механических предприятий, как правило, были русские.

Железные дороги

Самым большим достижением российской власти было строительство в Средней Азии двух протяженных железных дорог – Закаспийской военной дороги, переименованной в 1899 г. в Среднеазиатскую (общая протяженность – 2354 версты), и Оренбургско-Ташкентской (2090 верст). Учитывая, что дороги прокладывались через песчаные безводные и безлюдные пустыни, в тяжелейших климатических условиях, при необходимости завозить издалека не только рабочих, но и путейские материалы, строительство двух дорог следует считать профессиональным и человеческим подвигом. Чрезвычайно легковесно и даже неумно выглядят утверждения авторов, которые легкомысленно утверждают, будто англичане принесли в соседнюю Индию технический прогресс, а русские ничего подобного сделать не смогли.

Связь с Россией осуществлялась по караванным путям, пролегавшим в трех направлениях: через Оренбург, Западную Сибирь и туркменские степи. В 60—70-х гг. XIX в. главным караванным путем был путь Оренбург – Ташкент. В начале 70-х гг. караваны из Оренбурга в Ташкент шли 90—100 дней. Наем верблюда обходился в 9—12 рублей. Если учесть, что на верблюда можно нагрузить не более 16 пудов груза, то перевозка одного пуда груза обходилась в 56–75 копеек. Почти вдвое дороже нужно было заплатить за перевозку того же груза из Ташкента в Оренбург, так как в Ташкенте наем верблюдов стоил 16–25 рублей. Из Оренбурга в Москву товары доставлялись по железной дороге. Провоз одного пуда груза по железной дороге составлял 40–70 копеек. Таким образом, транспортировка одного пуда груза из Ташкента в Москву обходилась от 1 рубля 40 копеек до 2 рублей 25 копеек.

Караваны, идущие из Ташкента в Оренбург, находились в пути минимум три месяца, а для доставки товаров из Средней Азии в Москву надо было потратить пять-шесть месяцев.

Кроме того, караванная транспортировка была чрезвычайно долговременной и дорогой, она была и крайне ненадежной: товары очень часто гибли в пути по разным причинам – гибли вьючные животные, нападали степные грабители, наконец, погонщики могли бросить взятый товар и нагрузить своих верблюдов более дорогими, то есть более выгодными поклажами.

По тем же караванным путям перевозилась почта. Почтовые тракты находились в отвратительном состоянии, хотя на содержание почтовых путей и почтовых лошадей казна ежегодно тратила 740 тысяч рублей.

О необходимости провести в Средней Азию железную дорогу в Петербурге, Москве и других крупных городах России начали говорить и писать еще в 50-х гг. XIX в. Первый проект строительства железнодорожного пути в Туркестан был подан в 1854 г. генерал-майором Мальцевым. Естественно, он был преждевременным – в это время была построена практически первая железная дорога из Петербурга в Москву, и никто не стал всерьез рассматривать столь экзотический проект. Но идея не заглохла. В 60—70-х гг. XIX в. железнодорожное строительство в России получило широчайший размах и в этих условиях, естественно, вновь стала популярной тема проведения железной дороги в Среднюю Азию. Особенно упорно (основываясь на изысканиях научной экспедиции) на создание стального пути в Туркестанский край ратовал первый туркестанский генерал-губернатор К.П. фон Кауфман. Его оппонентами были прежде всего мусульманские священнослужители, распускавшие провокационные слухи, будто русские собираются для своих дорог конфисковать обширные земли, в том числе в Бухарском эмирате. Они, кстати, натравливали дехкан на инженеров, проводивших полевые изыскания.

Были и другие более серьезные оппоненты, среди них: хорошо знавший туркестанские степи и пустыни завоеватель Ташкента М.Г. Черняев, а также военный министр Д.А. Милютин и министр путей сообщения Посвет. Эти высокопоставленные противники Среднеазиатской дороги выдвигали, казалось бы, серьезные аргументы: во-первых, песок занесет рельсы очень скоро и, во-вторых, дорога не окупится.

Кауфман приводил выводы экспедиции 1877–1879 гг., которая установила, что в пустыне есть растительность и вода, и предложила свои способы закрепления насыпей и сыпучих песков.

Только в 1865–1880 гг. было подано 40 проектов строительства дороги. Среди соискателей были и иностранцы, предлагавшие проложить стальной путь из Европы в Индию.

Проекты активно обсуждались в изданиях: «Санкт-Петербургские ведомости», «Правительственный вестник», «Русская мысль», «Вестник Европы», «Новое время», «Журнал Министерства путей сообщений», «Русский инвалид», «Туркестанские ведомости», «Окраина», и др. В обсуждении участвовали английские, французские, итальянские, немецкие, польские и американские периодические издания. Можно говорить, что это была глобальная проблема.

На страницах газет и журналов обсуждалось только одно направление – Оренбург – Ташкент, однако судьбу Среднеазиатской дороги и ее направление в конечном счете решили, англичане. Они определили, в каком направлении пойдет Среднеазиатская дорога.

К 1878 г. Англия захватила Кабул и Кандагар и готовилась подчинить Герат и Афганский Туркестан. Это уже была чрезвычайная ситуация. Британия угрожала российской Средней Азии.

На многочисленных совещаниях в Военном министерстве было решено срочно строить Закаспийскую (то есть через туркменские пески) железную дорогу и осуществить вторую АхалТекинскую экспедицию во главе с генералом М.Д. Скобелевым. Окончательное решение было принято в 1880 г.

Готовясь штурмовать туркменский укрепрайон Геок-Тепе, М.Д. Скобелев предусмотрел строительство железнодорожного пути от побережья Каспийского моря к пункту концентрации эксплуатационных сил. Скобелеву не пришлось воспользоваться железнодорожной веткой, он продвинулся к туркменской крепости на верблюдах и лошадях раньше, чем путейцы успели уложить рельсы. Строительство дороги началось в декабре 1880 г., а туркменская твердыня была взята штурмом 12 января 1881 г. Однако строительство дороги продолжалось, и первые 217 верст до Кизыл-Арвата были пройдены путейцами 20 сентября 1881 г. Первая железная дорога в Средней Азии была проложена за 10 месяцев.

Дорогу строили военные и по-военному. Работами руководил талантливый человек, начальник передвижения войск в отряде М.Д. Скобелева генерал Михаил Николаевич Анненков. Специально для строительства дороги был сформирован 1-й Закаспийский железнодорожный батальон в составе 1080 нижних чинов, 25 офицеров, 30 инженеров и техников, нескольких военных врачей. Порядки на строительстве были армейские, и правонарушения подлежали рассмотрению военного суда. Проектировщиками и организаторами прокладки рельсового пути были только русские инженеры, которые учились за границей, изучали зарубежный опыт, но до той поры строили дороги только в Центральной России, на твердом грунте.

Очень многим весьма авторитетным людям, знакомым с природными условиями Закаспийской области, задача строительства полотна дороги в песках казалась невыполнимой. В печати то и дело появлялись статьи, в которых идея сооружения железнодорожного пути через пески Каракумы объявлялась неосуществимой, химерической. Аргументы противников строительства выглядели убедительно. Однако дорога была нужна – росло напряжение в отношениях с Англией, грозившее перерасти в столкновение в Средней Азии.

Предупреждения скептиков скоро подтвердились, проложенное полотно постоянно заносило песком, ветром песок выдувался из-под шпал, песчаные бури засыпали не только пути и вагоны, но насыпали завалы из песка высотой до телеграфных проводов. Во время бури поезда двигались с черепашьей скоростью и при условии, что впереди шли бригады рабочих и расчищали пути.

Для борьбы с песчаными заносами были использованы различные способы. В Алжир были посланы специалисты-ботаники, которые привезли местное растение альфу, произрастающее на песках; на барханах за несколько сот метров от дороги высаживали верблюжью колючку и саксаул. Потом придумали покрывать насыпь глиной, наконец, самым действенным средством оказалось поднятие пути до высоты барханов. Вдоль дороги ставили дощатые заслоны – это было очень дорого.

Рабочих набирали в центральных губерниях, а также персов из Баку. Несмотря на то что русские рабочие получали 25–30 рублей в месяц, многие не выдерживали и уходили. Работать приходилось под палящим солнцем, под сильным ветром, при нехватке воды, которую привозили издалека. Персы были более привычными к местным условиям и работали лучше, хотя получали меньше. Общая численность рабочих порой доходила до 23 тысяч человек[509].

Кроме ветра и песка врагами дороги были термиты, пожиравшие телеграфные столбы и шпалы.

Обязанности на строительстве распределялись следующим образом: наемные рабочие выполняли неквалифицированные земляные работы, а укладкой рельсов и шпал занимались чины железнодорожного батальона, они же надзирали за земляными работами и долгое время были экплуатационщиками.

Строителям дороги пришлось не только проложить железнодорожное полотно в неимоверно трудных условиях, но и построить станционные здания, складские помещения, ремонтные мастерские. Они навели временный деревянный мост через своенравную Амударью. Предполагалось, что деревянный мост вскоре будет заменен на постоянный металлический, но он простоял 14 лет; паводки и ледоходы разрушали мостовые быки, однако их быстро восстанавливали. Новый мост, построенный в 1901 г., стал образцом мостостроения.

Повествуя о строительстве железных дорог в Средней Азии, советские и постсоветские авторы в обязательном порядке вставляют несколько абзацев о жестокой эксплуатации труда рабочих «Казнокрадство, невыносимый каторжный труд – все это вызывало недовольство рабочих», «Условия найма для рабочих из местных национальностей и персов были наиболее кабальными», «За одинаковый труд местным рабочим выплачивалось в два-три раза меньше, чем русским»[510].

Начать с того, что труд был очень тяжелым, но вольнонаемным. Военное начальство, во-вторых, делало различие между русскими и местными в связи с более высокой квалификацией первых, к тому же производители работ легко общались с ними на родном языке, местные русского не знали. Местные рабочие были жителями близлежащих кишлаков, работали в интервалах между сельскохозяйственными работами и не теряли связь с домом, в то время как русские были оторваны от дома. Начальство было заинтересовано в удержании на строительстве прежде всего русских рабочих, для чего использовались разные меры. Так, например, для них строились дома; выдавались ссуды на обзаведение хозяйством, покупку скотины и птицы; доставлялись бесплатно самовары, книги, письменные принадлежности, корма. В 13 пунктах дороги было открыто 18 школ-интернатов с общим числом учащихся 800 мальчиков и девочек. Были построены воскресные школы для взрослых, в которых днем шли занятия, а вечером устраивались танцы. Дорогу обслуживали свои врачи и священники[511].

Критики российского присутствия в Средней Азии указывают на то, что на строительстве Закаспийской военной дороги в определенный момент к дискриминации в оплате труда рабочих местных национальностей добавлялось форменное гонение на них. «К концу завершения строительства Среднеазиатской железной дороги, – пишет самый сведущий из авторов, В.А. Суворов, – генерал Куропаткин стал проводить политику «обрусения» состава работников железной дороги. Это не было случайностью»[512].

Действительно, «это не было случайностью». Генерал от инфантерии А.Н. Куропаткин стал военным министром в 1898 г. Среднеазиатская дорога к этому времени уже была построена, но еще находилась в ведении Военного министерства. Куропаткин провел значительную часть жизни в Средней Азии, хорошо знал местные условия, местные нравы и обычаи. Во-вторых, он знал, как относятся к поездам местные жители, которые называли их «дьявольскими повозками» (шайтан-арба) и нередко пытались помешать их движению: подкладывали на рельсы камни, куски железа, шпалы. Но дело было не в этом.

В 1898 г. произошло так называемое Андижанское восстание, в результате которого российские власти стали относиться к местному мусульманскому населению с большим недоверием. Военный министр совершенно обоснованно посчитал, что железнодорожный путь, по которому совершаются воинские перевозки, должен быть максимально безопасным, для чего в его обслуживании процент представителей местных этносов должен быть минимальным. Куропаткин требовал удалить из состава работников дороги коренных жителей именно по этой причине, а не ради того, чтобы «разжигать национальную рознь». Таким глупым делом российские власти не стали бы заниматься – это было не в их интересах.

Со всеми своими ответвлениями Среднеазиатская дорога была завершена строительством и доведена до Ташкента к началу 1899 г. В этом году эксплуатационным обслуживанием дороги занимались 5529 человек, из них 4098 были рабочими железнодорожных мастерских и грузчиками, 1285 – офицеры, унтер-офицеры и рядовые двух железнодорожных батальонов. В штате железной дороги состояли 21 классный чиновник, 4 священника, 10 врачей и 36 учителей. К этому году дорога располагала 311 паровозами и 4552 вагонами, пропускная способность дороги составляла 17 пар поездов в сутки. На всем протяжении Закаспийского пути было построено 99 станций, 96 мостов, организовано нефте-и водоснабжение, а также введено большое количество жилых помещений, мастерские, училища и т. д. Возле станций возникали поселки, жители которых – местные и русские – работали на дороге либо занимались хлебопашеством, бахчеводством, садоводством и скотоводством.

К 1911 г. население, проживавшее близ дороги, составило 57 тысяч человек[513].

До 1887 г. дорога приносила убытки; первую прибыль дорога дала в 1888 г. – 31 тысячу рублей, в 1898 г. прибыль составила 2076 тысяч рублей золотом, в 1900 г. – 3 644 299 рублей, а с 1900 по 1912 г. чистая прибыль выросла до 33,3 миллиона рублей[514].

Среднеазиатская дорога резко изменила экономическую жизнь края. Достаточно сказать, что до проведения дороги почти весь туркестанский хлопок потреблялся на месте и лишь незначительная его часть вывозилась. Сразу же после сдачи дороги в эксплуатацию (постепенно, по участкам) вывоз хлопка резко возрос. Если в 1880 г. из Средней Азии было вывезено в Россию 300 тысяч пудов сырца, то в 1900 г. – 5 846 609 пудов (в основном из Ферганской области)[515]. Дорога позволила ввозить в край промышленное оборудование для хлопкоочистительных и маслобойных заводов, современных сельскохозяйственных орудий, громоздких станков, паровых и электрических двигателей.

Прокладка железной дороги имела огромное экономическое значение не только для края, но и послужила толчком для промышленного роста России. Крупные заказы на изготовление рельсов были размещены на заводах Европейской России. Металлические конструкции поставляли заводы: Путиловский, Новороссийский, Брянский, Никополь-Мариупольский, Екатеринославский, Варшавский и др.

Закаспийская дорога способствовала установлению постоянных торговых связей России с Ираном и Афганистаном. Русские товары смогли конкурировать с европейскими в этих странах; расширились связи России с Китаем, Индией, Египтом, из которого, кстати, шел немалый поток хлопка-сырца. Вывоз российских товаров через Закаспийскую область в конце 90-х гг. XIX в. составил более 5 миллионов рублей.

Активизация перевозок по Среднеазиатской дороге способствовала увеличению судоходства по Каспийскому морю и даже по Волге, что, в свою очередь, привело к притоку капитала в Среднюю Азию. Укрепилось торгово-промышленное значение таких городов, как Ашхабад, Мерв, Чарджуй, Новая Бухара (Каган), Скобелев (Фергана), Маргилан, Андижан, Коканд и др.

Изначально дорога строилась как военная, и в конечном итоге она свою роль выполнила: укрепила стратегические позиции России на потенциальном театре военных действий. В отношении переброски войск Россия находилась теперь в весьма выгодном положении. Так, для подвоза с Кавказа в Среднюю Азию одной пехотной дивизии с артиллерией для России потребовалось бы две недели, а для Англии к конечному пункту железных дорог Индии – не менее месяца.

Среднеазиатская железная дорога внесла большие изменения в жизнь Туркестана, однако она оставалась внутренней, не связанной с сетью российских дорог. Для того чтобы попасть из России в Ташкент, нужно было доехать до Астрахани, пересечь Каспийское море, в Красноводске сесть на поезд и двигаться порой с черепашьей скоростью (если ветер нес песок из пустыни) в центральную часть края. Такое путешествие было более удобным, чем в почтовом тарантасе, но все же не очень, учитывая пересадки и морской переход, который не для всех был комфортным. Тем не менее пассажирский поток на новой трассе постоянно увеличивался: в 1889 г. было перевезено 213 020 пассажиров, а в 1900 – 745 336, то есть в 3,5 раза больше. Пассажирское движение особенно быстро росло между городами Ташкент, Самарканд, Коканд[516].

Таким образом, нужна была еще одна дорога, которая явилась бы частью сети российских железных дорог. О такой дороге в Туркестане мечтали еще с 60-х гг. XIX в. После того как Транссибирская магистраль прошла через Оренбург, можно было начинать строить Оренбургско-Ташкентскую дорогу по местам, где проходил древний караванный путь, а затем почтовый тракт.

Строительство началось осенью 1900 г. и велось одновременно от Оренбурга и Ташкента через Илецк, Актюбинск, Казалинск, Перовск и Туркестан. Условия для прокладки пути были нелегкими, но у строителей теперь был опыт. Если Среднеазиатскую дорогу строили почти 20 лет, то Ташкентскую проложили за 5 лет – в январе 1906 г. дорога вступила в эксплуатацию; длина ее составила 1736 верст. С этого времени значение Ташкента как крупного железнодорожного узла и центра обширного региона значительно выросло.

В период строительства Оренбургско-Ташкентской дороги было возведено 34 станции со всеми необходимыми службами и воинскими казармами. Строители построили 66 разъездов (дорога была однопутная на первых порах) с запасными путями. Пропускная способность дороги определялась в 20 пар поездов в сутки.

К 1909 г. в Средней Азии было проложено 4452 версты эксплуатационных железнодорожных линий. По Ташкентской дороге в том же году было перевезено 141,5 миллиона пудов грузов, а также 1,6 миллиона пассажиров. Валовой доход дороги составил 19,5 миллиона рублей.

Теперь Туркестан перестал быть островом, далекой азиатской окраиной. Светские дамы, каких немало было в Ташкенте, могли взять билет и запросто отправиться в Москву или Петербург, чтобы послушать заморскую знаменитость, дающую гастроли в столицах. Ездили на премьеры столичных театров, ездили погостить у друзей – и все это стало в порядке вещей.

Средняя Азия приблизилась к Центральной России, а значит, и к Европе не только на бытовом уровне: резко сократилось время пребывания грузов в пути. Так, грузы малой скоростью от Самарканда до Москвы поступали за 18–20 суток со стоимостью перевозки за пуд около 1,5 рубля.

Среднеазиатская и Оренбургско-Ташкентская дороги завершили на этот раз экономическое присоединение Средней Азии к России, включив регион в общероссийский рынок[517].

Выполнив эту великую миссию, сами дороги стали для края самостоятельной мощной отраслью хозяйства, по выражению Маркса «транспортной промышленностью»[518].

Обе железные дороги располагали прекрасно оснащенными современным оборудованием мастерскими, способными проводить как текущий, так и капитальный ремонт подвижного состава. Самые большие Ташкентские мастерские были в состоянии в 1914 г. капитально отремонтировать 110 паровозов и 893 вагона – это было крупное машинное предприятие.

Мастерские имели более девяти цехов различного назначения; общая площадь мастерских – 17,8 десятины. В оборудование мастерских входила паровая машина мощностью 120 л. с., прокатный стан, электродвигатель на 171 л. с., электроаккумулятор на 18 л. с., разные станки. Мастерские имели подземный нефтепровод протяженностью 38 верст. Общая стоимость оборудования мастерских в 1914 г. превысила 7,8 миллиона рублей, а прибыль в том же году составила 2014 тысяч рублей и была перечислена в бюджет Министерства путей сообщений.

В 1916 г. в Ташкентских мастерских было занято 890 постоянных и 300 временных рабочих, при этом в деревообделочном цехе работали в основном представители коренных этносов – 70 процентов.

Красноводские и Кизыл-Арватские мастерские были меньше Ташкентских, но также были очень хорошо оборудованы машинами и механизмами и были способны основательно ремонтировать в год до 100 паровозов и несколько сотен вагонов. В этих мастерских на постоянной и временной основе работало несколько тысяч рабочих – половина местные. Всего на железнодорожных линиях Средней Азии, включая и железнодорожные мастерские, в 1914 г. было занято 36,8 тысячи человек, из них около 26 процентов составляли лица коренных этносов.

К 1917 г. железные дороги Средней Азии стали как бы самостоятельной, очень авторитетной державой, которая всем была нужна, от которой зависело благосостояние многих. Работать на эту державу было чрезвычайно престижно. Начиная с 1885 по 1912 г. казна только за счет эксплуатации Среднеазиатской железной дороги получила валовой доход на сумму свыше 290 миллионов рублей. С 1906 по 1912 г. валовой доход от эксплуатации Ташкентской дороги составил около 172 миллионов рублей[519].

Ежегодно железные дороги края перевозили сотни миллионов пудов разнообразнейших грузов. В 1881–1916 гг. в Средней Азии по железным дорогам было перевезено около 6137 миллионов пудов грузов. Из этого количества ввоз грузов из России составил 4409 миллионов пудов, а вывоз – 614,7 миллиона пудов, внутренние перевозки – около 1112,7 миллиона пудов. Таким образом, ввоз был почти в пять раз больше вывоза из Средней Азии. Для того чтобы перевезти из России 4,4 миллиарда пудов различных грузов в Среднюю Азию колесно-гужевым или вьючным транспортом (от Оренбурга до Ташкента), потребовалось бы не менее 320 лет.

Вот какое чудо сотворили за короткий срок две железные дороги с их ответвлениями в Средней Азии.

Железные дороги проложили пути притока в край больших капиталов. Значительные капиталы устремились прежде всего в хлопководство и хлопкоочистку, в основной промысел края.

Встреча культур

Российская империя образовалась в ходе постепенного расширения Московского царства на запад и восток. Движение на запад было относительно медленным и ограниченным, поскольку встречало сопротивление сильных соседей, которые до XVIII в. сами осуществляли экспансию на восток. Движение России на восток стало стремительным после падения Казанского и Астраханских ханств и остановилось только на естественных рубежах: Тихий океан и Памир. Создание огромной евразийской империи по-разному отразилось на вошедших в нее этносов, то есть более или менее благоприятно, в некоторых случаях действительно оказалось, что вхождение в ее состав, несмотря на одиозность советского официального термина, было «меньшим злом» для иных народов, которым в противном случае грозило поголовное уничтожение (Грузия, Армения, может быть, пограничные с Китаем народности). При этом некоторые исследователи полагают, что стремительное разрастание империи отрицательно повлияло на судьбу русского народа.

Ход их мысли таков: если представить чисто умозрительно в реальности не существовавшую возможность наличия государств волжских татар и независимого Московского государства с относительно стабильной и мирной границей между ними, то последнее осталось бы более или менее мононациональным и свободным от этнических противоречий. Энергия русского народа была бы употреблена не на экспансивную колонизацию огромных пространств, а на интенсивное освоение собственных земель. В этом случае и экономическое, и, следовательно, социальное и политическое развитие России шло бы более быстрыми темпами, а вероятность избежать революции масштаба 1917 г. была бы большей.

Речь, таким образом, идет о небольшом восточноевропейском государстве, граничившем на западе с достаточно агрессивными соседями, которые вряд ли смогли бы избежать искушения поглотить малогабаритную страну. А ведь огромная территория России (Советского Союза) не в последнюю очередь позволила ей (ему) остановить и сокрушить очень сильного врага – фашистскую Германию. Нам было куда отступать, куда эвакуировать заводы и фабрики. Германия была сильна, но не настолько, чтобы проглотить столь огромный кусок. А обилие природных ресурсов, которое снова и снова позволяет России возрождаться из пепла, как птице феникс?! Маленькая Россия недолго продержалась бы на географической карте.

Включение в состав Российской империи территорий с иноязычным населением каждый раз ставило перед властью проблему включения его в общую правовую и административную систему. Как правило, этот процесс шел постепенно и к февралю 1917 г. был далек от завершения. Финляндии удалось сохранить свою территориальную автономию. В Польше, утратившей после 1864 г. свою автономию, сохранились основанные на кодексе Наполеона принципы уголовного и гражданского права. Некоторые нормы румынского права действовали в Измаильском уезде Бессарабии. Степной край (Казахстан) и Туркестан (Средняя Азия) составляли отдельные генерал-губернаторства, в которых гражданская администрация формировалась чинами военного ведомства, которому и была подотчетна, а в местном управлении и суде сохранялись элементы, оставшиеся от времен, предшествовавших российскому завоеванию.

Формально российское законодательство почти не знало правовых ограничений по национальному или конфессиональному признаку. Законами были ограничены в правах евреи (в некоторых правах – независимо от вероисповедования), а с 1864 г. поляки-католики. С этого года в Польше начала проводиться политика откровенной русификации. При этом «инородец» (в юридическом и в бытовом значении слова) мог, и не переходя в православие, пользоваться всеми правами государственной службы и сословными привилегиями, если проявлял готовность честно служить империи и Императору. Это касалось и мусульман.

С мусульманским миром Русь соприкасалась, взаимодействовала и сталкивалась с первых лет своего существования. В этих отношениях в единой и нераздельной совокупности сочетались экономические и геополитические интересы, потребности и проблемы внутренней и внешней политики.

Веротерпимость, и в том числе терпимость к исламу и его служителям, не всегда была характерна для российской политической практики. После взятия Казани и Астрахани царь Иван Грозный целенаправленно разрушал мусульманские храмы и уничтожал мусульманских священнослужителей.

Развитие России в XVI–XIX вв. имело следствием резкое расширение границ страны на юг и восток, а значит, и включение в ее состав обширных территорий с компактно проживающим мусульманским населением (Поволжье, Крым, Кавказ, Туркестан). К концу XIX в. 14-миллионная мусульманская община сделалась второй после исповедовавших православие. Значение исламского фактора в жизни страны в то время особенно возросло в связи с тем, что подавляющая масса тюркоязычного населения России (более 12 миллионов человек) понятие «национальное» и «религиозное» воспринимала, по словам выдающегося отечественного исламоведа академика В.В. Бартольда, «тождественно», то есть идентично[520]. В большинстве своем российские мусульмане были последователями крупнейшего исламского течения (толка) – суннизма, и лишь в исламской общине Закавказья численно превосходили приверженцы другого значительно толка — шиизма.

Следует особо отметить, что, исследуя процесс соприкосновения России с исламом, речь идет о специфическом самодостаточном целом – мусульманским миром. Его следует воспринимать как особый, стремящийся сохранить свою гомогенность историко-культурный феномен, который со времени рождения в VII в. стал важным фактором в мировой политике. Следует помнить, что ислам, по сути, – это не просто религия, а всеобъемлющая и всепроникающая совокупность правил и ценностей, определяющих весь образ бытия последователей вероучения, основанного пророком Мухаммедом.

Отношение к исламу на Руси в XVI–XVII вв. не было определенным и тем более регламентированным. Не запрещали, но и не одобряли. Официально веротерпимость в отношении мусульман была провозглашена манифестом Екатерины II. Включая Крым в состав Российской империи, Императрица Екатерина II в манифесте 8 апреля 1783 г. обещала мусульманам Тавриды «охранять и защищать их лица, имущество, храмы и природную веру, коей свободное отправление со всеми законными обрядами пребудет неприкосновенной»[521]. Так началась эпоха официальной терпимости по отношению к исламу на просторах Российской империи.

В первые годы присоединения Средней Азии к России российское правительство не имело четкого представления о взаимоотношениях с мусульманским духовенством, которое, в отличие от декхан и торгового сословия, отнеслось к вторжению в Туркестан русских войск и русской администрации крайне негативно. Именно мусульманские священнослужители бывали организаторами вооруженного сопротивления незваным пришельцам. В отличие от земледельцев и торговцев они имели четкую идеологизированную позицию в отношении чужеземного вторжения. С первых лет русского присутствия в Средней Азии многочисленное мусульманское духовенство составило стихийную, но осознанно стойкую оппозицию новой чужеземной власти.

Исходя из этого положения, оренбургский генерал-губернатор Н. Крыжановский, которому подчинялись новозавоеванные среднеазиатские земли, советовал правительству всячески ограничивать исламское духовенство, подрывать его влияние в народе, указывая, что именно оно является основным генератором антирусских настроений в среде коренного населения Туркестана.

Иной точки зрения придерживался губернатор созданной в 1865 г. Туркестанской области М.Г. Черняев, призывавший к сотрудничеству с мусульманским клиром, с тем чтобы сблизить его с российской системой государственного управления. После взятия Ташкента летом 1865 г. Черняев весьма либерально отнесся к мусульманскому духовенству, сохранил его основные привилегии и его влияние, но отменил только самые одиозные обычаи, прежде всего жестокие приговоры шариатского суда (членовредительство, побивание камнями осужденных и т. п.).

После того как Черняев был отстранен от должности за нарушения служебной этики и правил субординации, на должность туркестанского губернатора был назначен генерал-майор Д.И. Романовский, который отнюдь не благоволил к мусульманским священнослужителям и вскоре испортил отношения с ними. Романовский (не без совета из Петербурга) пытался внедрить в регионе выборные судебные органы — мехкеме, ранее учреждавшиеся на Кавказе. Эта новация должна была подорвать авторитет мусульманского духовенства, поскольку мехкеме возглавлялись русскими чиновниками, а из трех его членов только один мог быть исламским духовным лицом. Поэтому мусульманское духовенство сделало все, чтобы дискредитировать эти судебные органы, а заодно и начальника губернии. В Петербург пошли жалобы на весьма толкового и гуманного генерала Романовского.

Первый генерал-губернатор Туркестанского края Константин Петрович фон Кауфман, вступивший в должность в 1867 г., в своей религиозной политике старался учитывать как позитивный, так и негативный опыт своих предшественников. 22 января 1868 г. он встретился с депутацией мусульманского духовенства и произнес речь, содержавшую программу строительства отношений российских властей с исламским клиром. Он обещал последнему не вмешиваться в религиозную жизнь мусульман, но требовал от священнослужителей лояльного отношения к Российскому государству и его порядкам.

Кауфман первым сформулировал принципы отношения государства к исламу в Туркестане. Они легли в основу проводимой им политики невмешательства во внутренние дела мусульманского общества и игнорирования его духовенства как силы чуждой интересам России в Средней Азии. Кауфман надеялся, что в результате такой политики мусульманские священнослужители быстро утратят авторитет и влияние среди «туземного» населения, которое быстро станет приобщаться к русской цивилизации. Надежды эти не оправдались ни при Кауфмане, ни при его преемниках.

Все годы управления краем Кауфман стремился преодолеть скрытную, но от этого не менее эффективную враждебную деятельность мусульманских законоучителей. Делались попытки как ослабить их влияние на умонастроения с помощью административных мер (земельная реформа), так и привлечь на сторону новой власти: реставрировать мечети и медресе, имевшие историческую ценность памятников; однако победить их глухую, глубокую враждебность никогда не удавалось. Методично и неустанно в мечетях и коранических школах они проповедовали идеи религиозной войны против неверных. Русской администрации это было хорошо известно. Но этого мало: к антироссийской пропаганде местных священнослужителей добавилась не менее враждебная проповедь приезжавших из России татарских мусульманских деятелей, которые «работали» главным образом в среде кочевого населения. В отчете генерал-губернатора Туркестана читаем: «..Наиболее важным результатом татарского переселения в степь можно считать заселение городов и станиц Семиреченской области, в особенности городов, где татары вместе с немногочисленными сартами составляют более 25 % населения. Татарские муллы стремятся создать себе как можно более прочную иерархическую роль в кочевьях. их лучшее средство к умножению выгод состоит в увеличении числа степных мечетей, управляющих духовным воспитанием паствы под фанатичным руководством»[522].

То были сильные конкуренты, то была реальная угроза. Что можно было им противопоставить? В окружении Кауфмана было немало сторонников наступательного православного миссионерства (Остроумов, например), однако начальник края категорически не соглашался с ними. У него был свой взгляд: внедрение основ христианской цивилизации, но без миссионерства; никакой конкуренции исламу, чтобы не подогревать мусульманский фанатизм. Православные и другие христианские священники служили только в новых русских городах, и даже на запрос об основании Туркестанской епархии Кауфман ответил отказом. Запрет на миссионерскую деятельность, однако, должен был, по его мнению, распространяться на все концессии, и мусульманство не могло быть исключением. А потому «в первый же год моего управления генерал-губернаторством, – написано в отчете, – я удалил мулл, присланных из Уфы, по распоряжению тамошнего главного муфтия, отменил все начатые до меня официальные сношения наших властей с мусульманскими учреждениями и устранился, даже отступив для того от буквы Временного положения 1867 г., – от признания и утверждения новых вакуфных пожертвований»[523].

Справедливости ради надо сказать, что татары, знавшие местные языки и обычаи, оказывали русской администрации неоценимые услуги как переводчики и посредники, потому что на первых порах русские офицеры и чиновники местных языков не знали.

* * *

Признав ислам как законно существующую в стране конфессию, власти были вынуждены учитывать особенности догматов «магометанской веры» и отправления мусульманского культа. Это заставило их организовывать особый, с использованием Корана, порядок принесения воинской и судебной присяги, предоставлять «магометанам», работающим в промышленности, на стройках и в казенных учреждениях, время для ежедневной пятикратной молитвы, способствовать организации паломничества к святым местам ислама.

Это были необходимые условия для создания мирной обстановки в мусульманских районах, вошедших в состав империи. Однако у создателей империи была и более масштабная цель – максимально интегрировать русскоподданных мусульман в «единое государственное тело». Ничего оригинального в этом стремлении не было – о том же пеклись, видимо, все имперские владыки на Западе и Востоке. Совсем чужеродные элементы дестабилизировали любое многонациональное и многоконфессиональное государство. На практике, однако, налаживая отношения с мусульманством, власти России столкнулись с неразрешимой задачей. Мусульманский мир России в XVIII в., в XIX в. и в начале XX в. (впрочем, и через сто лет) был в основном послушен и лоялен по отношению к государству, но он никогда не желал расставаться с конфессиональной самобытностью своей жизни, которую ислам регламентирует всесторонне. Российские мусульмане могли временами испытывать достаточно сильное наружное давление, иногда в ответ на такое давление мимикрировать, внешне охотно соглашаться с начальством, но они упрямо сохраняли традиционные устои миропонимания и повседневного существования. Какое-то время казалось, что имперская власть нащупала оптимальный путь внедрения «русских начал» в мусульманскую среду – влияние через школу, основанную на базе русских программ обучения и с преподаванием на русском языке. Однако в конце XIX в. мусульманскую интеллигенцию увлекла идея создания «новометодных» школ, в которых обучение велось на национальном «материнском» языке. При этом те же люди, которые ратовали и устраивали «новометодные» школы, были сторонниками обучения и русскому языку и были вполне лояльны по отношению к России, но категорически не желали растворения своего мусульманского мира в «российской имперской общности», ревниво оберегая свою конфессиональную идентичность.

Идея «слияния мусульманства с российской общностью» была скорее мечтой. Ее лелеяли в миссионерских кругах официального православия, о ней писали и говорили влиятельные сановники и известные публицисты, но в действительности мало что менялось – мусульмане не хотели идти ни на какие уступки.

В большинстве своем государственные мужи и крупные чиновники России конца XIX и начала XX в. были прагматиками и мыслили вполне реалистично. Они, как правило, сознавали, что возрастающая масса последователей «магометанского закона» сохранила и будет сохранять впредь свой «закон» и изменить что-либо в деле «ослабления ислама» практически невозможно.

Наиболее толковые русские чиновники и офицеры, чаще всего жандармы, сознавали, что действовать по отношению к исламу надо крайне «осторожно» и «деликатно», а лучше всего – вообще его «не трогать»[524].

И тем не менее отношение к мусульманству, особенно после вхождения во второй половине XIX в. в состав империи очень большого исламского региона – Туркестана, в высших сферах России менялось и колебалось в зависимости от внутри-и внешнеполитической конъюнктуры. У нас есть возможность благодаря трудам современных востоковедов (Д.Ю. Арапова, Е.И. Ларина, Д.В. Васильева и др.) представить здесь мнение столпов российской государственности, таких как С.Ю. Витте, Д.С. Синягин, Д.А. Милютин, П.А. Столыпин, и менее знаменитых деятелей имперской России. Считаю нужным напомнить, что в те последние пятьдесят лет, что Туркестан находился в составе империи, обстановка внутри и вокруг страны быстро менялась.

В конце 60-х гг. К.П. фон Кауфман, как известно, провозгласил политику игнорирования ислама со стороны новых российских властей: власть не вмешивается во внутренние дела мусульманской общины и не допускает на территорию края христианских миссионеров, но по возможности (негласно) стремится ослабить влияние на простой народ со стороны мусульманских авторитетов. С этой целью, например, решением генерал-губернатора в Туркестане была введена выборность судей – казиев, и не только из числа мусульманских законоведов, как это было принято в ханские времена, но и вполне светских людей. Уже цитированный на этих страницах Ю.Д. Южаков писал: «Так как казием мог быть только основательно знающий шариат и его толкователей, то они (казии. – Е. Г.) все были до фанатизма проникнуты духом шариата и имели на народ громадное влияние. Они проводили в народ дух мусульманской замкнутости, нетерпимости и, конечно, покорные шариату, не могли внушать народу духа подчинения русскому владычеству, примирения с нашими порядками и требованиями, – и потому, несомненно, были вредны и опасны нашим интересам»[525]. Вот так, не впрямую предпочитала действовать российская администрация.

Другие настроения бытовали в центре, в среде высшего православного духовенства, там превалировала нетерпимость к «мусульманской экспансии».

В 1876 г. на имя директора Департамента духовных дел иностранных исповедований МВД графа Э.К. Сиверса поступило письмо от архиепископа Антония, основателя миссионерского православного братства Святого Гурия в Казани, которое было названо в честь первого русского митрополита Среднего Поволжья в XVI в. Архиепископ Антоний хотел бы видеть в лице государства столь же верного и жесткого союзника, каким оно было в эпоху церковных реформ патриарха Никона в XVII в. В деле распространения православной веры, по мнению Антония, не могло проявляться никакого либерализма в стиле судебных реформ, но гораздо уместнее были бы меры «административные, силовые». Речь шла прежде всего о мусульманских проповедниках («совратителях»), которые агитировали среди крещеных жителей Поволжья и принуждали их к переходу в мусульманство. Антоний требовал преследовать «совратителей» в административном порядке, вплоть до высылки в Туруханский край.

Весьма характерен ответ крупного государственного администратора графа Сиверса, который отвечает воинственному архиепископу: «…Я позволю себе думать, что административные меры в данном случае малоприменимы; они повредили бы только отношениям миссионерства к населению и еще более ослабили бы действие проповеди на религиозное чувство. Правительство, в виде многочисленности мусульманского населения, обитающего как в восточных окраинах империи, так и в сопредельных с нами странах, и по другим соображениям должно обнаруживать некоторую воздержанность относительно применения карательных мер к делам веры»[526].

Таким был подход государственно мыслящего деятеля, сознававшего, что «карательные меры», за которые ратовал церковник с менталитетом XVII в., могли быть только пагубными и разрушительными.

Или вот мнение крупного русского чиновника, но нерусского по рождению, убежденного мусульманина, в то же время преданного своему Императору. Генерал от кавалерии, кавалер многих российских орденов Султан Хаджи Губайдулла Джангир-оглы Чингис-хан, настоящий потомок «мирозавоевателя» Чингисхана, но теперь на русской службе, что было делом обычным для местной мусульманской аристократии, приравненной к российскому дворянству, был участником разработки Положения об управлении духовными делами киргизов в областях Степного генерал-губернаторства в 1885 г. По этому документу мусульманские духовные лица в Степном крае выбирались только из числа киргизов, доступ в их среду представителей татарской диаспоры всячески пресекался, они лишались каких-либо прав и привилегий, казенного жалованья, обязаны были платить подати наравне со всеми остальными жителями. Потомок Чингисхана не мог не выразить своего отношения к документу.

«Мне кажется, – пишет Султан Чингис-хан, – что искать духовную сторону в степных наших окраинах не политично. Если наши окраины до сих пор верны и спокойны, то единственно потому, что до сих пор наше Правительство не затрагивало свободу туземцев в их религиозной и бытовой жизни.

Если только туземцы почувствуют малейшую реформу, клонящуюся к стеснению их религиозной или бытовой жизни, – дело проиграно, и десятки тысяч штыков не восстановят спокойствие, и Правительство потеряет внутреннее расположение туземцев. Среднеазиатские народы охотно принимают подданство России только потому, что до сих пор политика Правительства нашего прямо держалась того, что Вы указываете в своей записке (увеличение размеров Степного генерал-губернаторства. – Е. Г.) и что хотят нарушить наши реформаторы в своих нескончаемых проектах. Эти наши Бисмарки не понимают того, что из туземцев можно веревку вить – только не трогай его веры, его обычаев, его обычного порядка жизни».

Далее генерал Чингис-хан рассуждает о роли и месте духовенства (мусульманских священнослужителей) в жизни современных ему жителей Средней Азии.

«Мне кажется, что нельзя пренебрегать духовенством и тем более стараться низвести его к нулю. Меры в этом направлении поставят духовенство в положение враждебное русской политике и тем самым усилят их тайную пропаганду и противодействие целям Правительства. Духовенство, как и везде, преследует более эгоистические, личные цели, и потому, сохранив за ним их права, мы будем иметь в лице духовенства надежных приверженцев»[527].

Это было явное заблуждение. Российская власть весьма лояльно относилась к мусульманским священнослужителям – даже восстанавливала древние памятники мусульманского зодчества, строила новые медресе, сохранила в основном за мусульманскими священнослужителями и законоучителями их вакуфы и тем не менее «любви» с их стороны не заслужила. Скрытые за показной покорностью и смирением в среде священнослужителей, не иссякали вражда и ненависть к пришельцам, которые самим своим присутствием и своими действиями в экономике и повседневной жизни разрушали извечные устои жизни мусульманского общества и авторитет его охранителей, то есть всех этих мулл, ишанов, дервишей.

Так, до поры до времени в высоких сферах российского чиновничества шла довольно вялая дискуссия об отношении к исламу и его служителям, но вот 18 мая 1898 г. случилось событие чрезвычайное: на рассвете того дня толпа религиозных фанатиков (около 2 тысяч человек), предводительствуемая неким ишаном, напала на спящих в казарме на окраине Андижана русских солдат и убила 22 человека. Благодаря расторопности и энергии находившегося в казарме унтер-офицера нападение было отбито с потерями среди нападавших. Такого давно не случалось в спокойном Туркестанском крае.

Андижанский мятеж совпал по времени с появлением в крае нового генерал-губернатора генерала от инфантерии Сергея Михайловича Духовского. Духовской был опытным администратором (до назначения в Туркестан служил генерал-губернатором Приамурья), тем не менее андижанская резня, случившаяся через полтора месяца после его назначения на новую должность, произвела на него сильное впечатление, и он, как это бывает с начальниками-новичками, решает действовать без промедления. Он старается осмыслить ситуацию, предпринимает ряд мер и о своих выводах и сделанных шагах докладывает самому Императору. В начале доклада сообщается неутешительный вывод:

«В течение трех с половиной веков русская власть не перестает вливать в покоренные мусульманские народы свои гуманные порядки, между тем и ныне приходится сознаться, что, несмотря на кажущуюся их полную покорность, позывы среди мусульман к восстаниям, подобным андижанским, возможны и в будущем..

Под влиянием поверхностных впечатлений некоторые учреждения к наружному выражению спокойствия в крае ошибочно присоединяют убеждение, будто душа мусульманина уже нами покорена. Азиатская лесть принимается за чистую монету, а страх перед нашей силой – за чистосердечную преданность. Такая ошибка весьма часто отражается на решениях по разным представлениям, исходящим из Туркестана, и влияет на задержание, иногда даже на совершенное отклонение самых благодетельных ходатайств местной власти» (читай: «в центре благодушествуют, а на местах приходится отдуваться!»).

Далее Духовской характеризует обстановку в Туркестанском крае, справедливо отмечая, что наиболее непримиримые противники российской власти – это суфийские ордена, объединения фанатиков, убежденных в своей правоте, что не могло не влиять на умонастроения масс, среди которых они вели антироссийскую пропаганду.

«Вместе с тем, – продолжает автор доклада, – русская администрация имеет в своем распоряжении самые ничтожные средства для культурной борьбы с мусульманством, для ослабления того вредного влияния, которое оказывают на внутренний быт туземного населения и направление его умов мусульманские школы, кази, ишаны и проч.

Достаточно сказать, что на 119 русских учебных заведений разных наименований в Сырдарьинской, Ферганской и Самаркандской областях приходится 5246 мусульманских училищ; а на шесть православных храмов в Ферганской области приходится 6134 мечети.

Вышеизложенное приводит к следующим выводам:

1. Ислам, в настоящем виде и силе, будучи учением крайне инертным и, безусловно, враждебным христианской культуре, исключает всякую возможность полного нравственного ассимилирования с нами наших нынешних подданных мусульман. Чистый мусульманин, крепко верующий в букву Корана и шариата, не может быть искренним, верным другом христианина.

2. Суфизм во многих отношениях представляется для нас наиболее вредным и потому требует за собой наиболее строго надзора.

<.>

4. Дальнейшее игнорирование мусульманства представляется не только нежелательным, но и невозможным.

5. Туркестанские туземцы, в течение многих веков привыкшие к необузданному самовластию их бывших правителей. привыкли уважать грубую силу. Все проявления гуманности, произносимые ими в речах и адресах, с которыми они в разных случаях обращаются к русскому начальству, за глазами последнего трактуются ими как недальновидность и слабость этого начальства, не умеющего пользоваться прерогативами этой власти.»

Духовской уповает на широкое распространение в крае правильно организованного русского образования, что – он это сознает – потребует «долговременных, умелых и настойчивых стараний».

«Ислам для темных и пылких воображением азиатов столь силен, – продолжает автор, – что на быстрый перелом и, особенно, на поколения, выросшие под обаянием нынешней его силы, было бы напрасно рассчитывать. Недавно даже в Ташкенте были фанатики, кои, из принципа не осквернять себя, никогда не посещали смежную, русскую часть города.

<.>

10. Опыт показывает, что ни в чем туземцы не прибегают к нам столь охотно и искренно, как в деле лечения от болезней. Гуманное обхождение с больными, успешное излечение тяжелобольных, искусные операции вроде снятия с глаз катаракты, сращение переломов ног и рук производят на них впечатление магическое. К большому сожалению, наши медицинские средства скудны до крайности. Лучше всего действуют женщины – врачи и фельдшерицы, уровень подготовки которых, как известно, много выше простых фельдшеров. Женщины-врачи и фельдшерицы проникают в укромнейшие уголки семейной жизни туземцев, недоступные мужчине, и особенно ценится их помощь при трудных родах. Эти труженицы и ныне оказываются авангардом воздействия нашего на мусульманскую женщину и семью.

<.>

12. Засим представляется целый ряд мер, вроде: изучение лицами нашей администрации местного языка и внутренней мусульманской жизни, ослабление роли переводчиков (татар. – Е. Г.) и постепенное введение русского языка в официальных сношениях (этого не было в 1899 г. – Е. Г.), постепенное подчинение мусульман общим государственным и судебным учреждениям, а в Туркестане еще развитие и укрепление русской колонизации.»

Далее С.М. Духовской сообщает, что он уже успел сделать или собирается сделать:

«1. Ввиду оказавшегося весьма недостаточного знакомства большинства лиц нашей местной администрации с исламом, по моему распоряжению, предпринято периодическое издание «Сборник материалов по мусульманству» (наконец-то, спустя 30 лет после завоевания края. – Е. Г.), первый том которого при сем прилагается. (Надо сказать, что это был сборник статей об основах ислама как действующей конфессии. – Е. Г.)

2. Предписано, чтобы на непосредственно соприкасающиеся с народом низшие административные должности избирались преимущественно лица, знающие туземный язык. Указано, что через некоторое время и на должность туземной администрации будут допускаться лишь лица, знающие русский язык, и рекомендовано обязанности переводчиков возлагать по возможности на лиц русского происхождения.

3. Ввиду замедления в высших инстанциях представлений моего предместника (А.Б. Вревский (1889–1898). – Е. Г.) и моих об увеличении числа местных участковых приставов (армейский офицер, исполняющий полицейские функции. – Е. Г.), мною временно откомандировано из строевых войск до 25 офицеров в подобные должности. К сожалению, один пристав приходится иногда на сотню тысяч населения.»

Далее автор сообщает о проведенной им полной переписи всех мусульманских учреждений и мусульманских священно-и законоучителей с указанием их местожительства.

«6. Ишанам (главам суфийских орденов. – Е. Г.) воспрещены поездки для вербовки мюридов (последователей. – Е. Г.) и сбор средств в их пользу.»

Генерал-губернатор предлагает передать все мусульманские заведения из ведения Министерства народного просвещения в подчинение местной администрации, а точнее, уездных начальников. Он просит предоставить «генерал-губернатору права упразднять те мусульманские учреждения, которые будут признаны вредными в политическом отношении.».

«Засим, – пишет Духовской, – подготавливаются представления:

1. О вакуфных имуществах и паломничестве в Мекку..

<.>

4. О продлении действия «Положения об усиленной охране» для районов со сплошным мусульманским населением на будущее время, для чего ныне на каждый год требуется новое представление.

Наконец, решаюсь высказать необходимость нижеследующих мер, выходящих из пределов Туркестанского края и требующих новых общегосударственных законоположений.

1. Установление общего государственного плана отношений к мусульманству.

2. Упразднение всех существующих ныне в империи мусульманских управлений с передачей ведаемых ими дел администрации.

3. Установление специальной регламентации для цензуры мусульманских изданий»[528].

Как видно даже из этого краткого изложения довольно-таки объемного текста, генерал-губернатор Туркестанского края хорошо подготовился и продумал свою позицию. Андижанские события случились в 1898 г., а доклад на Высочайшее имя был подан только в 1899 г. Суть перечисленных мер (осуществленных и предлагаемых) сводится к двум вещам: передать местной администрации больше полномочий контроля за мусульманской общиной и за ее деятельностью, ограничив эту деятельность.

Разработанные ташкентскими администраторами и исламоведами «противомусульманские» рекомендации вызвали оживленную дискуссию в среде столичной бюрократии (в ней, кстати, участвовал С.Ю. Витте). После немалых колебаний опять победила характерная (не всегда) для отечественной политической традиции привычка, связанная со столь распространенным и часто справедливым для России опасением: тронешь часть – может посыпаться все.

Именно поэтому каких-либо существенных решений по мусульманскому вопросу в тот момент в Санкт-Петербурге принято не было, и проект Духовского был, что называется, «положен под сукно». Излишне активного генерал-губернатора отозвали с должности в 1900 г., а на следующий год (1 января 1901 г.) он скончался. После К.П. Кауфмана излишне решительные начальники края были нетерпимы. И тем не менее военно-административная машина исправно функционировала, вертелась и производила государственные бумаги, к числу которых относятся секретные или полусекретные записки по мусульманскому вопросу видных государственных мужей, подававших свои мнения на Высочайшее имя. Духовского давно не было в живых, но мусульманский вопрос никуда не делся и временами становился все более заметным. Отклики на доклад Духовского и его быстро созданный «Сборник материалов по мусульманству» продолжали выходить из-под пера сведущих лиц. Отклики эти порой были диаметрально противоположными по своим выводам. Так, в 1899 г., то есть еще при жизни генерал-губернатора Духовского, с критикой его сборника выступил русский офицер-мусульманин, профессиональный востоковед, капитан (ставший генералом) Абд-ал-Азиз Давлетчин. Он писал:

«В тексте («Сборника». – Е. Г.) говорится, что преподаватели в медресе старательно доказывают муллам, что на их священной обязанности лежит истребление неверных. Что преподавание в медресе Средней Азии не удовлетворяет самым элементарным требованиям, рутинно и погружено в схоластику, это, конечно, известно всякому. но утверждать, что в медресе внушается истребление неверных, не имеется никаких оснований.

Мусульмане Средней Азии, благодаря влиянию такого просветительного центра, как Бухара, являются, несомненно, весьма фанатичными, неприязненно относящимися не только к лицам исповедующим другие религии, но одинаково ко всем своим единоверцам, не придерживающимся строго рутинных обрядов, но при более внимательном рассмотрении нельзя не убедиться, что главной причиной тому являются не основные требования религии.

Коран, как известно, полон противоречий. В нем немало изречений полных угроз и воинственного пыла, но, с другой стороны, еще более мест, предписывающих милосердие и веротерпимость. Поэтому было бы ошибочно характеризовать учение ислама исключительно только по выдержкам того или иного характера без надлежащего сопоставления таких разноречивых требований и без справок по толкованиям.

Ознакомление. с мусульманством по таким материалам, какие собраны в настоящем «Сборнике», едва ли отвечает и целям правительства на окраинах; распространение через официальные издания таких крайних идей, что мусульмане самые непримиримые враги христианства и что ислам учит ненавидеть все прочие религии, предписывает истреблять христиан при всяком удобном случае, казалось бы, должно вызывать полное недоверие и вражду по отношению к туземцам Средней Азии и, казалось бы, подрывать в корне то чувство человеческого уважения со стороны правящего класса к аборигенам края, которое служит главной причиной столь громадного обаяния России на всем Востоке»[529].

Среди лиц, откликнувшихся на доклад незадачливого генерала Духовского (вернее, на проблему, поднятую в нем), были выдающиеся деятели России начала XX в., такие как С.Ю. Витте и П.А. Столыпин.

Уроженец Тифлиса, Витте провел на Кавказе молодые годы, общался с местными мусульманами, имел достаточно ясные представления о своеобразии мусульманского мира, но никогда специально не занимался его изучением. Представляется, что его «Записку по мусульманскому вопросу 1900 г.» готовили эксперты, получившие от Сергея Юльевича достаточно полное изложение его взглядов по тематике документа. Исполнители сумели достаточно точно передать суть тогдашних внутри-и внешнеполитических воззрений С.Ю. Витте, умело внесли в текст элементы свойственной Сергею Юльевичу политической риторики.

Вот как понял доклад Сергей Юльевич: «Основная руководящая мысль доклада состоит в том, что мусульманство является враждебною русской государственности политическою силою. Оно характеризуется как «исторически привившаяся к нашему государственному организму болезненная язва» (Всеподданнейший] док[лад]. С. 3). Такое значение оно приобрело главным образом под влиянием ошибок всей предшествующей нашей политики по отношению к покорявшимся нам мусульманам (с. 6 и 7). Эта политика отмечена «отсутствием общего государственного плана для нравственного слияния мусульман с коренным русским народом» и «колебаниями во взглядах и действиях правительства» (с. 3), которое не ограничилось тем, что в большинстве случаев совершенно игнорировало мусульманство, но иногда даже покровительствовало ему, например, искусственно насаждало ислам среди оренбургских киргиз»[530].

Это, на взгляд Витте, пересказ основной мысли антимусульманского манифеста Духовского. Далее следует ответ Сергея Юльевича по существу:

«…В действиях Правительств по временам, быть может, и замечалось некоторое отсутствие единства, некоторые колебания, впрочем, на протяжении столь долгого времени почти и неизбежные, тем не менее несомненно, что в отношении всех мероприятий Правительства всегда неизменно лежало одно начало – терпимость к мусульманской религии и доверие к благонадежности мусульман. Это начало вело к признанию за мусульманами полной равноправности с другими подданными Империи, обеспечивало им свободу в отправлении их духовных потребностей и невмешательство в их внутреннюю жизнь.

Оружием для великих мирных побед, грозным в боях военачальников служили именно терпимость, доверие и доброжелательное отношение к покоренным народам.

Носителями же исконных начал русской политики явились и первые генерал-губернаторы Туркестанского края – фон Кауфман и Черняев. «Приняв в основу своих взглядов и действий (пишет К.П. фон Кауфман в своем отчете о деятельности за 1867–1882 гг. – Е. Г.) идею веротерпимости, отличавшую издревле политику Русского государства, говорит он далее в своем докладе: «Я, не представляя туземному и татарскому духовенству никакой официальной иерархической роли при новом порядке управления, в то же время не позволил себе и ввести в необходимый надзор местной администрации над темной деятельностью этого вредного класса наших подданных ничего такого, что могло бы в народном сознании сочтено за гонение или угнетение нами господствующего в стране вероисповедания, – убежденный, что и гонение, как и покровительство духовной корпорации со стороны Русского правительства лишь послужили бы одинаковым образом к несогласному с интересами нашими возвышению действительного влияния и значения мусульманского духовенства».

Результаты же этой политики выражены им в следующих определенных словах того же ответа: «Грозное пугало всех русских мероприятий», «шариат» настолько утратил в настоящее время свое тормозящее значение, что я решаюсь доложить всеподданнейше Вашему Императорскому Величеству, что никаким правительственным мероприятиям в наших среднеазиатских владениях, если они сообразны с пользами экономического и гражданского устройства страны, в настоящее время уже не в состоянии противостоять серьезной преградой господствующая в крае религия. (Далее очень важный вывод. – Е. Г.) Если и могут быть указаны мелкие вспышки религиозного фанатизма, то эти вспышки едва ли правильно было бы принимать в смысле характеристики отношений всего мусульманства к русской власти: возмущения на почве невежества и заблуждений случались и среди коренного русского населения».

Именно при том, что в России заполыхала новая крестьянская революция, С.Ю. Витте говорит, что Андижанское восстание следует квалифицировать как «вспышку энтузиазма легковерной кучки мечтателей». (Так и было в сравнении с тем, что происходило в Центральной России. – Е. Г.) Далее Витте продолжает:

«В 1868 г. введение нового положения в крае не встретило нигде противодействия в населении, возбуждавшимся против него влиятельными туземцами, представителями прежней системы. Позднее, в 1872 году, шайка, разгромившая одну из станций в Кураминском уезде с расчетом, что к ней примкнут все недовольные русским управлением, в немало дней была переловлена самим населением.

В дополнение к этим отзывам бывшего Туркестанского генерал-губернатора можно отметить, что и при последних андижанских беспорядках их главари были схвачены также не без помощи самого туземного населения.

Все изложенное позволяет, казалось бы, взглянуть на андижанское восстание как на явление случайное, созревшее на почве невежества и суеверия. Нельзя поэтому обобщать подобные явления и делать из него мерку и прилагать ее ко всему населению Туркестана…»[531]

Вместе с тем С.Ю. Витте с одобрением отзывается о здравоохранительных мероприятиях российской администрации, в поддержке лиц из местных национальностей, которые стремятся воспринять русскую культуру, и других подобных мерах, но «успех будет зависеть от того такта тех способов и приемов, с которыми и при помощи которых эти меры будут осуществляться на практике, а последнее в значительной степени будет обусловлено, как замечено выше, общим направлением правительственной политики по отношению к мусульманскому вопросу»[532].

Далее Витте пишет о претензиях Турции на главенствующую роль в исламском мире и активном вмешательстве Германии в деле мусульманской общины: «Потому едва ли было бы осторожно именно теперь применять к русским подданным-мусульманам такие меры, которые могут дать повод в обвинении России в нетерпимости к исламу и породить к ней недоверие во всем исламском мире»[533].

В то время, когда Духовской и Витте писали свои доклады по мусульманскому вопросу, новой «страшилкой» мировой политики стал так называемый панисламизм, всячески культивируемый и раздуваемый, как тлеющий костер, Турцией. В России этот жупел воспринимали всерьез, о нем много писали и весьма опасались. В этом отношении представляет интерес мнение видного востоковеда В.В. Бартольда, охарактеризовавшего панисламизм как своего рода «утопию политического объединения всего мусульманского мира в виде одного государства или союза государств. в виде доктрины не столь религиозной, сколько политической, большей частью только как средство для достижения вполне определенных политических целей»[534].

Как видно, мудрый государственный муж Сергей Юльевич Витте трезво оценивал мусульманство в России и степень угрозы, которая от него исходила.

Мнение С.Ю. Витте и других сторонников максимально терпимого отношения к многомиллионному населению России возобладало в правительственных кругах, оттого генерал-губернатор Туркестана так и не дождался ответа на свой Всеподданнейший доклад. Впрочем, ответом могла быть его скоротечная отставка с поста начальника края.

В уже цитированном учебнике Ж. Рахманова теме Андижанского восстания посвящен большой раздел – 19 страниц. Автор сообщает, что С.М. Духовской «составил. жестокий документ, отправив его в центр, в Россию для утверждения»[535]. Далее конспективно излагается его доклад на Высочайшее имя. А потом следует фраза: «Санкт-Петербург утвердил и этот план, направленный на усиление колониального режима»[536]. Из дальнейшего текста выясняется, что центральная власть лишь частично удовлетворила положения Духовского: незначительно были увеличены штаты колониальной администрации и повышены их должностные оклады.

Сам же автор «жестокого» документа был «награжден» отставкой. Так был усилен «колониальный режим».

В начале XX в. обстановка в России и восточной части мира быстро менялась: проигранная Россией война 1904–1905 гг., революция 1905–1907 гг. в России, революции 1907–1911 гг. в Иране и 1908 г. в Турции. Все эти события стимулировали разработку правительственным аппаратом России мусульманской проблематики. Главным разработчиком идей выступило Министерство внутренних дел. В его структуре «мусульманским делом» в первую очередь занимались департаменты духовных дел иностранных исповеданий и полиции, которые совместно скоординировали деятельность в этом вопросе местных полицейских и административных органов. Главой МВД, а затем и председателем Совета министров в эти тревожные годы был человек умный, энергичный и порой беспощадный – Петр Аркадьевич Столыпин.

В 1909 г. Петр Аркадьевич пришел к убеждению, что ислам представляет «особо сильную угрозу» для безопасности государства, сам же «мусульманский вопрос не может не считаться грозным». По его инициативе в январе 1910 г. в Санкт-Петербурге было созвано Особое совещание «по мусульманскому делу в Поволжье», оценки и рекомендации которого во многом легли в основу столыпинской записки 1911 г.

При том, что Столыпина прежде всего беспокоили взаимоотношения мусульманства и государственной власти в Поволжье, предлагаемые Особым совещанием меры имели касательство ко всему 16-миллионному миру ислама России в целом.

Следует учитывать, что, считая необходимым твердо «сдерживать ислам» в интересах сохранения «единого государственного тела» России, Петр Аркадьевич был все же сторонником осторожной тактики в реализации курса имперской политики в мусульманском вопросе. В его записке подчеркивалась настоятельная необходимость избегать «раздражающих мусульман «приемов» действий и стараться не касаться их «всегда чувствительной стороны религиозных убеждений». Первостепенное значение в этом документе придавалось роли отечественного просвещения, причем русская школа, «как воспитательница народа. неотъемлемое и одно из драгоценнейших достояний государства», должна была особо способствовать процессу духовной интеграции российской молодежи вне зависимости от ее этноконфессиональной принадлежности, на «почве любви к общему Отечеству – России»[537].

В своей записке 1911 г. Столыпин делает упор на просветительные меры, возлагает надежды на способность русских просветителей и православных миссионеров противопоставить силу своего слова проповеди ислама. Одна из основных мыслей Петра Аркадьевича заключалась в том, чтобы улучшить знание русских людей о мусульманском мире и исламе. Ради этого он предложил создать и основал журнал «Мир ислама». «Означенный журнал ставит себе цель, – писал Столыпин, – путем подробного и беспристрастного изучения фактов выяснить все те культурные, политические и экономические причины, которыми помимо религий отвлеченного идеала определяется действительная жизнь мусульманских народов»[538].

Главным редактором этого журнала был назначен профессор факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета В.В. Бартольд, который издал первый номер уже в 1912 г. Но после убийства Столыпина у Бартольда не сложились отношения с преемником Столыпина А.А. Макаровым, последний посчитал, что журнал имеет слишком «академический» характер. Бартольд подал в отставку[539].

В Туркестане всегда и не напрасно опасались мусульманского духовенства. Это был главный противник российского влияния в крае. До прихода в край русских, можно сказать, мусульманские священнослужители (мусульманский клир) были главенствующей силой, которой подчинялась и ханская власть. Они, по только им известным правилам и признакам, устанавливали даты и желательность или нежелательность того или иного события, определяли судьбу правителя. В условиях традиционного общества это были очень важные фигуры.

Русские власти с одобрения Константина Петровича фон Кауфмана решили игнорировать мусульманское духовенство, так они и поступали по мере возможности, но не всегда это удавалось.

Вскоре возник вопрос об утверждении в должности избираемых на служение мусульманских священнослужителей – мулл. До прихода русских в край никакого утверждения не требовалось.

«Принцип свободных выборов лиц мусульманского духовенства, – пишет автор солидного исследования «Государство и ислам в Русском Туркестане (1865–1917)» П.П. Литвинов, – без утверждения в должности властями сохранялся в «коренных» областях Туркестанского края – Сырдарьинской, Ферганской и Самаркандской до 1917 г. «Туркестанское положение» 1886 г. не могло изменить его потому, что вообще не содержало статей, регулировавших жизнедеятельность исламской религии в крае»[540]. Затем на протяжении 80—90-х гг. административный строй Туркестанского края несколько раз менялся: из его состава то изымалась, то в 1898 г. снова возвращалась Семиреченская область, а в 1890 г. «туркестанской» стала и Закаспийская область, входившая ранее в состав Кавказского наместничества. В этих обеих областях существовал порядок утверждения избранных прихожанами мечетей мулл российской администрацией. И вот тогда вовсю заработала бюрократическая мысль и бюрократическая машина. Разные ведомства и разные большие чины начали споры, совещания и оживленную переписку на тему: распространить ли практику утверждения мусульманских священнослужителей на весь Туркестанский край, или отменить ее вообще, либо сохранить, как и было в двух «пришлых» областях? Полемика велась горячо (приводились «неопровержимые доказательства и столь же убедительные контрдоказательства»), однако «гора родила мышь». Стороны ни до чего не договорились, и все осталось как было: в коренных областях мусульманских духовных лиц прихожане избирали сами и ни у кого разрешения не спрашивали, а в Семиреченской и Закаспийской областях сохранялся порядок утверждения, но приобрел совершенно формальный характер.

Как уже говорилось, наступило новое очень тревожное послевоенное, предреволюционное и революционное время. Правительство с трудом справлялось с беспорядками в Центральной России, оттого с подозрением относилось к окраинам, населенным этносами, исповедующими неправославные верования. Особую тревогу вызывали мусульманские духовные лица, относившиеся к российской власти откровенно враждебно. Отсюда следовало стремление властей как можно тщательнее контролировать их.

Среди мер контроля предлагалась годами обсуждаемая проблема утверждения мулл. Затем возникла идея «создать в Туркестанском крае Духовное управление», состоящее из восьми членов, представлявших все области генерал-губернаторства, а также Зеравшанский округ и Амударьинский отдел. Предполагалось, что «все члены мусульманского Духовного управления назначаются по усмотрению Туркестанского генерал-губернатора из числа ученых, достойных в обхождении с народом»[541]. В функции Духовного управления должны были входить: назначение на должности имамов мечетей, надзор за мусульманскими учебными заведениями, контроль за использованием вакуфных имуществ и доходов от них, рассмотрение жалоб на решения суда казиев и т. п. Каждая область Туркестанского края должна была иметь свое Управление духовными делами мусульман во главе с одним из членов краевого управления.

«Знакомство с материалами комиссии (которая готовила документ. – Е. Г.), – пишет П.П. Литвинов, – свидетельствовало, что ею была разработана достаточно продуманная и стройная система управления как мусульманским духовенством, так и религиозной жизнью «туземного» населения Туркестанского края»[542].

Из этого проекта ничего не вышло: как всегда, шла активная переписка между ведомствами, собирались совещания, согласовывались позиции, но, так как столкнулись межведомственные интересы, решить проблему было невозможно; они не были решены вплоть до 1917 г. Власть Советов решила ее по-своему.

В течение первых лет нового XX в. российские власти тем не менее не оставляли мысли хоть как-то, пусть формально, приобщать мусульманское духовенство к повседневной жизни русского общества. Мусульманским священнослужителям власти предписывали читать «молитвы за Царя» по торжественным случаям, молитвы за победу русского оружия, вывешивать царские портреты. Мусульманский клир откровенно игнорировал эти указания либо отговаривался, находя различные отговорки, дерзко порой заявляя, что Император является Государем русских, а не мусульман; царские портреты выставляли на видном месте, когда в мечети появлялось русское начальство, а затем прятали подальше. Настоящие полноценные молитвы за Царя или за дарование победы русскому оружию произносились в мечетях очень редко и теми немногими муллами, которые искренне сочувствовали российской власти, признающими положительные последствия прихода в край русских. Такие были.

Главный инспектор училищ Туркестанского края, бывший директор Симбирской гимназии Ф. Керенский по поручению генерал-губернатора в 1892 г. взялся написать текст стандартной молитвы за Царя. Текст получился незамысловатым: «Боже мой! Помоги, окажи милость Его Величеству Государю нашему. с супругой. Наследнику. Аминь! Боже мой! Сделай Царя ко всем подданным милостивым и дай царствовать над нами постоянно. Аминь!.. Боже мой! Продли жизнь Царя и дай роду его вечно царствовать над нами!.. Боже мой! Сохрани также его знатных министров. Боже мой! Да действуют выборные по его повелению. Аминь. Боже мой! Да просвещаются под его разумным правлением большие и малые народы, мужчины и женщины. Аминь»[543].

Пропуская имена в молитве, Керенский, видимо, не сомневался, что сочиняет на века и мусульмане будут слушать и повторять его сочинение при многих русских Царях. Молитву утвердили даже на собрании народных судей – казиев и биев, перевели на местные языки, отпечатали тиражом в 1500 экземпляров и разослали по мечетям и мусульманским учебным заведениям.

Большого толка из очередной административной затеи не получилось: «вдохновенное» произведение Ф. Керенского лишь изредка и вынужденно (когда присутствовал кто-либо из русского начальства) читалось имамами мечетей. Такое положение сохранилось до падения Царского режима даже в краевом центре – Ташкенте. В декабре 1914 г. начальник Туркестанского районного охранного отделения доносил генерал-губернатору, что в ташкентских мечетях, мектебах и медресе молитва за Царя не произносится и мусульманское духовенство «не усматривает в этом ничего криминального и считает это явление вполне естественным»[544].

Одной из причин того, что туркестанские власти в начале XX в. озаботились хотя бы формальным выражением мусульманским клиром почтения к русской государственности, была усилившаяся и исходящая из Турции и Германии проповедь панисламизма, которую русские власти воспринимали весьма серьезно.

Что же касается мусульманских священнослужителей и их упорного противодействия приказам русской администрации, то это в немалой степени следует объяснить влиянием улемы (мусульманских духовных лиц разного положения и звания) Бухарского эмирата, находящейся в стороне от российской администрации и российского образа жизни и поэтому сохранившей наиболее агрессивное восприятие новых форм жизни. «Посещая Бухарский эмират, – пишет П.П. Литвинов, – встречаясь с его духовенством, мусульманские «священники» русского Туркестана получали дополнительный заряд религиозного догматизма и жизненного консерватизма, а потом с новой силой оказывали сопротивление цивилизаторским мероприятиям российских властей, подвигая к тому же и многомиллионное население региона»[545].

Во время мировой войны мусульманские священнослужители повели себя двояко: они чаще стали произносить молитвы за победу русского оружия, под их воздействием верующие мусульмане собрали на «победу» 43 155 рублей[546]. Они содействовали созданию Мусульманского дамского комитета для сбора денег, одежды и белья для раненых.

По собственному почину, во время торжественного празднования 50-летия взятия Ташкента депутация городского исламского духовенства указывала в адресе, преподнесенном краевым властям по случаю юбилея, что до прихода России в Среднюю Азию здесь царили беспорядки, произвол, грабежи и насилие и что «завоеватели русские не были угнетателями нашего края, а представили нам, населению возможность свободно развиваться, не тронув нашей религии и быта. И за это мы благословляем их». Похожий адрес поднесло военному губернатору области ферганское духовенство, выражавшее «благодарность за те блага, которыми оно, благодаря порядку и законности и улучшению своего экономического благосостояния, пользовалось в течение истекших лет»[547].

Трудно сказать, насколько искренними были эти тексты и насколько велико было давление в пользу их сочинения со стороны официальных властей, однако следует помнить, что в тех случаях, когда мусульманские священнослужители были не согласны с русской властью, они умели оказывать пусть даже пассивное сопротивление в виде несогласия с указаниями властей.

Как бы там ни было, закаспийская областная администрация представила в 1916 г. к правительственным наградам за усердное содействие ее усилиям девять мусульманских духовных лиц. Однако есть все основания полагать, что верноподданнические заявления мусульманских священнослужителей были далеки от искренности, что хорошо понимали русские военные администраторы. Военный губернатор Ферганской области А. Гиппиус сообщал в рапорте туркестанскому генерал-губернатору, что среди «туземного» населения «развернулась вовсю деятельность мулл. Они расхваливали немцев как защитников всех мусульман, утверждая, что Россия проиграет войну». Военный губернатор Самаркандской области Н.С. Лыкошин докладывал в 1916 г. генерал-губернатору А.Н. Куропаткину: «Духовенство и ишаны. ярые панисламисты и враги русских. Они распространяют слухи, что Россия скоро перестанет существовать и в Туркестане вновь будут восстановлены ханства, и все христиане будут обращены в мусульманство. Причем это они обосновывают предсказаниями Корана»[548].

Таких сообщений во время войны поступало из областей в краевую канцелярию во множестве. Выражаясь языком военного времени, мусульманские духовные лица вели враждебную России пораженческую, подрывную пропаганду. Автор книги «Государство и ислам в Русском Туркестане» делает вполне обоснованный вывод: «Такого рода деятельность исламского духовенства в Туркестане в значительной мере подготовила почву для националистического, антиправительственного и антирусского восстания мусульманского населения региона в 1916 г.»[549]. Это было, как известно, самое мощное антироссийское восстание за полвека управления Россией Средней Азии. В некоторых районах, где повстанцы были наиболее активны, муллы и ишаны открыто называли противоправительственные выступления газаватом, то есть священной войной с неверными.

Итак, за полвека российского присутствия в Туркестанском крае отношения между российской властью и мусульманским клиром оставались напряженно-подозрительными с обеих сторон, что и понятно, поскольку русские подорвали престиж и привилегированные позиции мусульманского духовенства. В связи с этим выглядит несостоятельным распространенное в советской историографии положение о «тесном сотрудничестве царизма с реакционными мусульманскими священнослужителями вкупе с байской верхушкой в деле угнетения и порабощения широких мусульманских масс»[550].

Кстати сказать, авторы из постсоветских среднеазиатских государств, создающие русофобские «исторические» произведения, во многом повторяют зады советской идеологизированной науки, в частности тезис о двойном гнете – царском и феодально-байском, которому подвергались народы региона. Но они молчат о «преступном» сотрудничестве мусульманского клира с царскими властями. Феодалов давно извели, а муллы, ишаны, шейхи и другие чины клира сохранились и приросли числом.

* * *

Как же относились российские власти к культурным мусульманским учреждениям? Рушили, громили?

Позволяли строить в соответствии с утвержденными планами инженерных служб, учитывая сейсмичность региона. Только в Ташкенте ко времени его завоевания насчитывалось 380 мечетей. В последующем туркестанская администрация вела учет численности мечетей, и в начале XX в. в пяти областях Туркестанского края функционировало 12 733 мечети, в том числе 1503 соборных[551]. Таким образом, туркестанские мечети составляли половину мусульманских культовых учреждений Российской империи. Основная масса туркестанских мечетей находилась в «коренных» областях края – Сырдарьинской, Ферганской и Самаркандской. На долю «кочевых» областей – Закаспийской и Семиреченской приходилось не более 10 процентов всех мечетей региона. Таким образом, накануне Первой мировой войны в Русском Туркестане на 150–200 мусульман приходилась одна мечеть, тогда как в распоряжении прихожан православной церкви был один храм на 1500 человек. Здесь следует напомнить, что К.П. фон Кауфман (сам был православным) долго противился (вплоть до 1872 г.) учреждению Туркестанской епархии, христианскому миссионерству и слишком активному строительству христианских храмов, дабы не раздражать мусульман.

В соответствии с политикой игнорирования ислама и невмешательства в его внутренние дела туркестанская администрация, казалось бы, должна была проявлять полное равнодушие к строительству и ремонту мечетей, и тем не менее она помогала и строить, и ремонтировать мусульманские культовые строения. Так, в 1883 г. генерал-губернатор М.Г. Черняев приказал выделить лесоматериалы (бесплатно) для перестройки мечети Атабек в городе Аулие-Ата. По его рекомендации Александр III пожертвовал в 1883 г. на ремонт туркестанских мечетей половину суммы, поднесенной ему в дар во время коронации бухарским эмиром, что составило 59 555 рублей 17 копеек. Эти средства были распределены между областями Туркестанского края. Так, на 28 200 рублей, выделенных Сырдарьинской области, были отремонтированы древняя мечеть Султан-хазрет Ясави, в городе Туркестане, мечеть в городе Ура-Тюбе, а также другие культовые строения. Собирались реставрировать и некоторые другие мусульманские святыни, но возразили мусульманские священнослужители[552].

Здесь начинается очень важная тема: отношение русских колонизаторов к мусульманским святыням. Существует стереотип, охотно воспроизводимый в советских антиколониальных штудиях, которые в 30—60-х гг. в СССР пекли во множестве. Колонизаторам, независимо от их государственной принадлежности, «полагалось» глумиться над материальными и нематериальными святынями колонизованных народов. Не оригинален в этом отношении и пресловутый учебник для школ независимого Узбекистана:

«Большая часть богатств (после взятия Хивы. – Е. Г.) была распределена между генералами, офицерами и солдатами. Захватчики по заранее разработанному плану (выделено. – Е. Г.) приступили к грабежам культурных ценностей.

Россия стала предпринимать меры по захвату узбекских ханств не только в политическом и военном отношениях, но и в духовном»[553]. Традиционное и огульное обвинение.

В реальности дело обстояло не совсем так и даже совсем не так.

В большинстве своем исторические памятники в Средней Азии во времена присоединения к России находились в удручающем состоянии. В «Описании архитектурных памятников Туркестана», хранящемся в архиве Санкт-Петербургского отделения Института востоковедения РАН, известный востоковед А.Л. Кун указывал, что «это было следствием не только разрушительного воздействия времени и стихий – чаще землетрясений, но и абсолютного безразличия к ним со стороны властей среднеазиатских ханств»[554].

Российские власти, завоевывая Туркестан, хорошо сознавали, что вступают в регион с очень древней культурой, которую в России давно знали, изучали и порой неоправданно превозносили.

С самого начала присоединения Средней Азии российское правительство рекомендовало относиться внимательно и бережно к памятникам исламской старины, подчеркивая, что они имеют не только религиозное, но и научное значение.

Просто надо помнить, что в середине XIX в. Россия была цивилизованной державой, которая имела вполне развитую науку, в том числе востоковедение. С самого начала завоевания Средней Азии российское правительство рекомендовало командующим войсками, действующими в Туркестане, бережно относиться к исламским древностям. Во время Самаркандской кампании 1868 г. Константин Петрович фон Кауфман издал специальный приказ, требующий от подчиненных не только бережного отношения к обнаруженным исламским древностям, но и инициативного поиска таковых с помощью местного населения, предписывалось собирать образцы для научного исследования, составлять описание памятников старины и обеспечивать им надежную охрану[555]. Этот приказ касался не только архитектурных сооружений, но и других древностей, включая письменные памятники. Следует признать, что приказ о бережном отношении к памятникам старины можно было адресовать людям, которые в состоянии понять, о чем идет речь. Обращаться с подобным приказом к банде грабителей не имело смысла. Константин Петрович знал своих людей.

Так, исполняя приказ Кауфмана, генерал Абрамов (вернее, его офицер) выкупил у причта самаркандской мечети Ходжа Ахрар, так называемый Коран Османа, ставший потом одним из главных раритетов Императорской публичной библиотеки в Петербурге. Специалисты установили, что Коран Османа – поздний список с оригинала, но все равно это было «приобретение весьма драгоценное».

Таким образом, никак о «повальном грабеже» не могло быть и речи. Надо также иметь в виду, что в Хиве не было специализированных книгохранилищ, а потому старую книгу можно было приобрести за деньги у частного лица, что и делали специально назначенные офицеры и чиновники.

Во время посещения Самарканда осенью 1869 г. Кауфман обратил внимание начальника Зеравшанского округа генерала Абрамова на неудовлетворительное состояние архитектурного комплекса Гур-эмир и распорядился отремонтировать его за государственный счет, хотя это должны были делать ответственные лица, распоряжавшиеся вакуфными доходами (.мутевалии), принадлежавшими мусульманской святыне. Абрамов взялся за исполнение приказа начальства.

Для ремонта комплекса были приглашены специалисты из Бухары. Для отделки был выбран мрамор из Нурата, доставка которого стоила недешево. Ритмичное финансирование работ обеспечило результаты: уже в декабре 1870 г. они были полностью завершены и обошлись казне в 3019 рублей. Смета, на которую было отпущено 3000 рублей, была перерасходована на 19 рублей. Эту сумму Абрамов взял из вакуфных доходов храмового комплекса (с разрешения генерал-губернатора). Так что ремонт лучшего мусульманского памятника обошелся мусульманам всего. в 19 рублей[556].

По распоряжению К.П. Кауфмана было составлено описание самаркандских древностей, что весьма профессионально выполнил влюбленный в туркестанские древности востоковед А.Л. Кун. Кун сделал больше: он составил подробное «Описание архитектурных памятников Туркестана», снабженное чертежами, и к тому же собрал коллекцию типичных туркестанских изразцов. Плоды трудов Куна были направлены в Петербург. 14 мая 1870 г. президент Императорской археологической комиссии граф Строганов благодарил туркестанскую администрацию «за заботу об исторических памятниках ислама и просил передать Куну 200 р. для приобретения новой коллекции «Туркестанских древностей»[557].

Постепенно в изучение туркестанской старины включились такие специальные издания, как: «Известия археологической комиссии», «Известия Русского археологического общества», «Записки Московского археологического института», «Труды восточной комиссии Московского археологического института», «Труды восточной комиссии Московского археологического общества» и др. Солидный список! Что уже само говорило об уровне развития археологической и востоковедной науки в России. А в 1896 г. в Ташкенте по инициативе властей был создан Туркестанский кружок любителей археологии, членами которого состояли видные деятели краевой администрации (это был для многих чиновников очень интересный предмет), его заседания посещал и генерал-губернатор Н.И. Гродеков.

С 1898 по 1917 г. кружок издавал «протоколы заседаний и сообщений». Администрация разными способами его поддерживала.

При всем том исламские архитектурные памятники находились в плачевном состоянии. Сами мусульмане относились к ним без всякого уважения – растаскивали на кирпичи. Распорядители вакуфных фондов жадничали и не давали денег на реставрацию.

Русская администрация боролась с самовольными разрушителями, принимая жесткие постановления, угрожающие уголовной ответственностью. Власти боролись и с заезжими из «цивилизованных» стран охотниками за древностями – агентами различных европейских музеев, которые скупали ценные артефакты и в большом числе вывозили их за рубеж. В начале XX в. из мавзолея Гур-эмир была выкрадена и тайно вывезена плита с «надписью о Тамерлане». Позже она была обнаружена в экспозиции Берлинского музея. Распродажей родных древностей занимались сами их хранители.

Российское правительство было встревожено расхищением и разорением памятников исламской старины в Туркестане. Министры внутренних дел издавали циркуляры, запрещавшие любые работы на исламских исторических памятниках. В дела о сохранении исторических памятников вмешались первые лица российского правительства С.Ю. Витте и П.А. Столыпин, а также оба последних Императора Александр III и Николай II. На суд Николая II было предоставлено дело о снятии изразцов с мазара (гробницы святого) Шах-и-Зинд, чтобы поместить их в музее Центрального училища технического рисования. Возник межведомственный спор, в котором участвовали высокопоставленные лица, в том числе туркестанский генерал-губернатор (он был против) и поддержавший его военный министр А.Н. Куропаткин. Дело дошло до Императора Николая II, который на представленном докладе начертал: «Совершенно одобряю мнение туркестанского генерал-губернатора». Изразцы остались на своем месте.

В 90-х гг. XIX в. по инициативе С.Ю. Витте русские художники П.П. Покрышкин, С.М. Дудин и известный востоковед Н.И. Веселовский выполнили очень большую и полезную работу. Работая в 1895 г. в Самарканде, экспедиция изучала и зарисовывала самаркандские архитектурные памятники. Материал был собран богатейший, но на издание этой бесценной коллекции не хватало средств. Ученые активно ходатайствовали, и в 1899 г. правительство выделило 13 тысяч рублей на издание «Описания самаркандских мечетей». В 1905 г. вышел альбом о мавзолее Гур-эмир. Получил поддержку туркестанский энтузиаст В.Л. Вяткин, долго и серьезно, на свой страх и риск, изучавший исламские памятники Средней Азии. Значительную роль в оказании помощи ученым и художникам сыграл Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии в историческом, археологическом, лингвистическом и этнографическом отношениях. Основанный в 1902 г. комитет выделил 1000 рублей Туркестанскому кружку любителей археологии для изучения конкретных исламских древностей в регионе. От комитета художник С.М. Дудин получил 400 рублей для завершения работы над рисунками самаркандских «исторических» мечетей. Комитет принимал деятельное участие в организации различных экспедиций, имевших целью тщательное изучение исламских древностей Туркестанского края.

Российское правительство, подталкиваемое ученой и художественной общественностью, со скрипом выделяло средства на реставрацию и сохранение мусульманских памятников в Средней Азии, испытывая постоянную нехватку средств – слишком велики были свои расходы: строительство протяженных железных дорог, война, революция и т. п. К тому же в Петербурге находились люди, которые не считали нужным заниматься исламскими культовыми зданиями – памятниками с тем, чтобы ослабить влияние ислама в регионе. Умные члены российского правительства категорически отвергли такое мнение. П.А. Столыпин неоднократно указывал (как председатель Совета министров) военному министру, что его ведомство, в ведении которого находился Туркестанский край, а значит и памятники старины, устранилось от забот по сохранению этих объектов. После такого «замечания» Военное министерство выступило с различными проектами. Дело двигалось небыстро, шла переписка между ведомствами, уже был убит П.А. Столыпин. Только в 1912 г. Императорская археологическая комиссия представила доклад о состоянии туркестанских древностей, в котором делался вывод, что некоторые из них, например мечеть Биби-ханым, уже безвозвратно утрачены. Комиссия предполагала спасти то, что еще подлежало восстановлению. В качестве таких памятников предлагались: Гур-эмир, Шах-и-Зинд, некоторые «загородные» мечети Самарканда, медресе Тиля-Кори, медресе Шир-Дор, медресе Улугбек, а также еще несколько других. Комиссия запросила сразу довольно большую сумму, чтобы можно было вести реставрационные работы без спешки, равномерно, осторожно и серьезно. После долгих обсуждений и согласований в многочисленных инстанциях решено было выделять на нужды реставрации по 10 тысяч рублей ежегодно, но началась Первая мировая война, затем случилось в 1916 г. антирусское восстание, а затем наступил 1917 г. Полномасштабная реставрация фактически не начиналась, хотя усилиями русских энтузиастов, действовавших небольшими средствами, немало древних строений было сохранено, хотя и не реставрировано по полной программе.

Губительными для древних памятников Средней Азии были частые землетрясения, и особенно разрушительное 1907 г. Возмутительно безразличным к судьбе своих святынь было отношение вакуфных распорядителей и хранителей памятников исламской культуры.

П.П. Литвинов в своей работе, написанной на основе архивных материалов Узбекистана, Казахстана и Киргизии, делает абсолютно справедливое заключение:

«Заслугой российского правительства следует считать, что оно не допустило полного разрушения исламских исторических памятников, что могло бы случиться, если бы правительство придерживалось и по отношению к ним принципов политики игнорирования и невмешательства, так как само мусульманское население относилось индифферентно к состоянию своих религиозных архитектурных ценностей, а мусульманское духовенство держалось за вакуфные доходы, нимало не заботясь о том, чтобы использовать их для поддержания и сохранения памятников своей конфессиональной культуры.

Российское правительство проявило исключительную терпимость к вероисповедным правам мусульманского населения Туркестана… предоставив мусульманам право открывать то количество мечетей, которое они хотели иметь»[558].

* * *

Американец Ю. Скайлер, автор двухтомного сочинения о Туркестане, после длительного пребывания в крае в 70-х гг. XIX в. констатировал весьма категорично и совершенно справедливо: «Образование в Средней Азии повсеместно только религиозное»[559]. После присоединения Средней Азии к России новые власти обнаружили здесь полное отсутствие каких-либо форм светского образования, что создавало огромную трудность для внедрения через систему образования принципов российской «гражданственности» (как тогда выражались официальные лица) и русского образа жизни. С утверждением в крае российской власти начали появляться новые формы образования мусульман, так называемые русско-туземные, а также новометодные школы. Но последние не были чисто конфессиональными образовательными учреждениями ислама и не признавались таковыми ни мусульманским духовенством, ни мусульманским населением.

Самым важным звеном мусульманского образования Средней Азии были мектебы, которые, пользуясь нынешней терминологией, можно отнести к разряду средних учебных заведений, так как существовали и более низшие ступени (школы) мусульманского обучения — кара-хана и даляиль-хана. Эти учебные заведения были немногочисленны, зато мектебов в предреволюционные годы в Туркестане насчитывалось свыше семи тысяч – это означало, что в этом регионе было сосредоточено около 70 процентов всех училищ такого типа. Основная масса туркестанских мектебов функционировала при мечетях.

Большинство дореволюционных авторов, посещавших Среднюю Азию, сходились во мнении, что мусульманская религиозная школа пребывает в состоянии глубокого сна и не менялась в течение столетий. Выпускники этих школ выходили из их стен фактически неграмотными людьми. Нынешние патриотически настроенные ученые независимых стран Центральной Азии склонны преувеличивать уровень грамотности местного населения. В начале большевистской эры местные революционеры оценивали процент грамотных среди соотечественников как 1,5–2 процента[560]. Новые историки-патриоты увеличивают число грамотных (без серьезных доводов) в десять раз. Вот как это получается у Ф. Исхакова: «По нашим подсчетам, среди коренного населения (казахи, каракалпаки, кыргызы, таджики, туркмены, узбеки) доля грамотных составляла 15–16 процентов. При этом удельный вес грамотных среди сельского населения местных национальностей Туркестана был почти на три пункта выше соответствующего показателя по России»[561].

Тот же рефрен: варварская, неграмотная Россия захватила древние просвещенные государства Средней Азии.

«Политическая подоплека, – пишет П.П. Литвинов, – этих тезисов ясна, однако их авторам не мешало бы познакомиться с отзывами о мектебном образовании таких авторитетных людей в дореволюционной Средней Азии и Казахстане, как И. Алтысарин, Абай Кунанбаев, Ахмед Дониш, Т. Сатылганов, Мукими, М. Бехбуди, М. Бурханов, Сидики и др.

Факты свидетельствуют, что мусульманская средняя школа действительно не претерпела почти никаких изменений в своем внутреннем строе на протяжении веков»[562].

Кстати, новые историки-патриоты равнодушны к свидетельствам предшественников.

Российские власти делали попытки оказывать влияние на процесс обучения в этих «средних» учебных заведениях, однако успеха не достигли. И вот в 1909 г. генерал-губернатор А.В. Самсонов сделал заключение во Всеподданнейшем докладе: «Школы эти предоставлены сами себе, оставлены без всякого за ними правительственного надзора. В них царит мертвящая рутина, питающая юные умы нелепой религиозной схоластикой. Юношество получает в них превратное представление о мире и его явлениях, но зато ревностно изучает Коран и комментарии к нему — шариат – под руководством фанатичных мулл и в результате является послушным орудием в их руках, теми шегидами, которые, не рассуждая, идут за проповедниками ислама на смерть… Фанатики муллы внушают умышленно им ложное представление о наших государственных началах, ненависть к русской власти и русскому народу, вселяя нелепые идеи о будущем великом государстве тюрков»[563].

Мектебы были непроницаемы для русского влияния.

Внимание было обращено на медресе – высшие исламские религиозные училища, готовившие кадры мусульманского духовенства. По свидетельству Н.П. Остроумова, в Туркестане в 1914 г. начитывалось 376 медресе, в которых обучались 10–12 тысяч студентов, но это весьма приблизительные данные – текучесть студенческих кадров была очень высокой. Существовал лишь низший возрастной предел приема студентов, верхнего не существовало – студентами числились весьма пожилые люди. Российские власти пытались установить возрастные рамки для студентов в медресе, но не преуспели в этом, так как это было расценено исламским духовенством как вмешательство во внутренние дела религиозной школы.

Срок обучения в медресе обычно составлял от 8 до 20 лет, и российские власти не пытались его изменить, как не вмешивались они и в установление размеров стипендий, которые выплачивались (от 4 до 35 рублей в год) в зависимости от доходов с вакуфных имуществ медресе и честности их распорядителей. Подобно мектебам, внутренний порядок обучения в медресе не менялся в течение столетий.

Однако если выпускники мектебов в основном оставались неграмотными, хотя и знали наизусть лишь несколько молитв на арабском языке, смысла которого они даже не понимали, то выпускники медресе были, как правило, достаточно грамотными людьми, хотя их знания были предельно старомодными, сформулированными 500—1000 лет назад.

Придя в Среднюю Азию, российские власти попытались изменить и модернизировать программы обучения медресе. Так, К.П. Кауфман решил организовать в туркестанских медресе преподавание курса российской истории. Были выделены средства (300 рублей) и найден местный энтузиаст – ташкентский казий Мухаммед Хаким-ходж, взявшийся за дело искренне и истово, однако в дело вмешались все те же мусульманские священнослужители, которым удалось загубить новое дело на корню. Они объявили инициативу генерал-губернатора попыткой властей обратить слушателей медресе в христианство.

Это не остановило Кауфмана, и он решил внедрить в исламской высшей школе преподавание русского языка, но дело постоянно откладывалось из-за «сопротивления туземцев»[564]. Кауфман предпринимал эти попытки снова и снова, но сопротивление мусульманского духовенства сломить не удалось. Кауфман надеялся, что знание русского языка поможет молодому исламскому духовенству края быстрее понять намерения и действия российской администрации, сблизиться с русской цивилизацией, найти общий язык с властью к обоюдной выгоде. Он справедливо надеялся, что знание русского пробудит у исламски образованных молодых людей желание знакомиться с русской культурой.

Поняв бесплодность своих попыток, окончательно разочаровавшись в своих усилиях, он в своем отчете 1882 г. отмечал, что медресе в Туркестане являются «основными рассадниками мусульманского фанатизма»[565].

И тем не менее (официальные документы – рапорты и отчеты российских чиновников разных уровней – о том свидетельствуют) в среде слушателей медресе интерес к изучению русского языка все же был. Наиболее любознательные из них (возможно, тайно) учили язык «пришельцев» с различными целями: просто из любопытства либо из соображений практической пользы. Уже в конце XIX в. обнаружилось, что среди исламских священнослужителей, включая студентов медресе, есть немало людей, неплохо владеющих русским языком.

Попытки внедрить изучение русского языка в учебные программы медресе в 1892 г. предпринял главный инспектор училищ Туркестанского края Ф.М. Керенский, однако мусульманское духовенство повсеместно саботировало эту инициативу.

Значительно преуспел в этом деле инспектор училищ Ферганской области В.П. Наливкин. В 1901 г., используя свой авторитет в мусульманской среде, как человек, хорошо знающий местные обычаи и языки, он сумел убедить студентов и руководство медресе Кува в Маргиланском уезде в необходимости и полезности изучения русского языка и организовал его преподавание. Скептики из краевой администрации сомневались в успехе этого предприятия, тем не менее оно оказалось долговременным. Наливкину удалось внедрить в повседневную рутину жизни медресе произнесение молитвы за Царя. И в этом случае он посрамил сомневающихся. Наливкин не скрывал, что ему удалось убедить хитроумное исламское духовенство в том, что исполнение этой формальности избавит руководителей медресе от придирок со стороны российских властей. Поддерживая добрые отношения со многими руководителями медресе, Наливкин умел достичь главного – добровольного подчинения туркестанских медресе инспекторскому надзору и контролю.

Наливкин не ограничился лишь надзором и контролем за деятельностью коранических училищ – он начал разрабатывать проект серьезных преобразований в учебном процессе мусульманской «высшей» школы.

Наливкин предлагал усилить контроль за вакуфными доходами медресе, поскольку поступало много жалоб от учащихся на распределителей этих доходов, присваивающих большую их часть. Проект Наливкина предусматривал изъятие из учебного обращения в медресе арабских и персидских учебников, осторожное, с разъяснением необходимости этого, изучение русского языка и основных общеобразовательных дисциплин из программ русских учебных заведений.

В конечном итоге проект был забракован Ф.М. Керенским, который испытывал к Наливкину стойкую неприязнь. Главный инспектор училищ Туркестана убедил генерал-губернатора края, что осуществление проекта Наливкина вызовет возмущение мусульманского клира. Генерал-губернатор А.Б. Вревский, человек недалекий и не имевший собственного мнения, охотно дал себя уговорить отвергнуть начинания Наливкина, тем более что перед этим в 1892 г. случились волнения в Ташкенте. Туркестанская администрация утратила возможность влиять на деятельность медресе и получать информацию о внутренней жизни этих коранических училищ. Была упущена возможность влиять на подбор преподавателей, тем более что сами студенты часто жаловались в инспекцию мусульманских училищ (главой которой был Наливкин) на плохую профессиональную подготовку своих учителей, имеющих «большие связи», позволявшие им занимать преподавательские должности не по праву[566]. Кстати, все тот же Наливкин хорошо знал преподавательский состав многих медресе и знал, кто чего стоил, но русская администрация не сочла нужным воспользоваться его «банком данных». Несмотря на приказы и циркуляры начальника края, требовавшие от уездных начальников контролировать выборы преподавателей медресе, все осталось по-прежнему; русские чиновники не желали вмешиваться в мусульманские дела и портить отношения с влиятельными людьми из среды исламского клира.

Следует сказать об особой (негативной) роли Бухары, соседствовавшей с Туркестанским краем, но не имевшей с ним официальной границы. Российское правительство могло эффективно влиять на политику эмира, но влиянием на бухарский исламский клир оно не располагало. Бухара и в конце XIX, и в начале XX в. сохранила ореол «светоча мусульманской мудрости»; консервативное, закоснелое в своем догматизме бухарское духовенство оказывало сильное влияние на исламских священнослужителей Туркестана, укрепляя в них консерватизм и неприятие всего нового, в том числе и попыток российских властей осовременить весь строй жизни коренного населения.

Учитывая репутацию Бухары как негасимого факела исламской учености, уже с конца 1870 г. многие студенты туркестанских медресе перебрались в бухарские религиозные учебные заведения, чтобы «припасть к источнику истинного ислама». Получив заряд фанатизма и консерватизма, они возвращались в Туркестанский край проповедниками ветхозаветных нравов и антироссийских настроений. Многие из этих «вкусивших истинной мудрости» становились преподавателями в медресе Туркестанского края. Российские власти поздно заметили опасность такой «идеологической интервенции». По рекомендации многоопытного Н.П. Остроумова генерал-губернатор А.В. Самсонов только в 1910 г. издал циркуляр, запрещавший выезжать на учебу в Бухару без специального разрешения российских властей. Однако из-за отсутствия границы между эмиратом и Туркестанским краем эта мера оказалась малодейственной: тысячи людей, в том числе жаждущих получить «истинно исламское образование», свободно перемещались в обоих направлениях.

«Факт российского присутствия в Средней Азии, – пишет П.П. Литвинов, – воздействовал постепенно не только на взрослое исламское духовенство, но и на медресское студенчество – стратегический резерв последнего. Следует отметить, что отношение российского правительства к мусульманской религиозной школе в целом отличалось тем уровнем терпимости, который вряд ли был свойственен многонациональным и поликонфессиональным державам»[567].

* * *

Отдельная тема – взаимовлияние на поведение и образ жизни русских и коренных жителей Туркестана. Появление в качестве твоих соседей чужаков (имеются в виду переселенцы в сельской местности), говорящих на непонятном языке, исповедующих другую веру, да и отличных по внешнему виду и повседневному поведению, как правило, воспринимается негативно. Соприкосновение на просторах Средней Азии русских пришельцев и коренных жителей огромного региона не могло быть исключением. Новоселов встречали настороженно, если не сказать враждебно. На первых порах бывали столкновения из-за границ землевладений, тем более что русские переселенцы оседали на землях кочевников, хотя и перешедших в оседлое состояние, но традиционно не имевших представления о землеустройстве, о межах. Столкновения происходили из-за воды. Беспристрастный и вдумчивый исследователь А.А. Кауфман отмечал: «В виде правила в столкновениях из-за воды нападающей стороной являются русские, вообще очень склонные игнорировать права и интересы своих соседей туземцев. В частности, русские поселенцы весьма мало склонны к производству каких бы то ни было крупных ирригационных работ, так как питают убеждение, что вода должна быть отведена вместе с землей»[568].

На новом месте русские поселенцы должны были прежде всего приспособиться к новым методам ведения сельского хозяйства, особенно к совершенно незнакомому им поливному земледелию. Им казалось невероятным, что землю, засеянную хлебом. необходимо орошать. Русские крестьяне имели слабое представление о том, что такое ирригация вообще. Они учились у местных жителей (крестьяне говорили: «Тайком подглядываем, как работают соседи из числа коренных обитателей края»).

Тяготы первых лет жизни переселенцев в новом краю нашли отражение в многочисленных публикациях, в газетах и журналах, монографиях русских и иностранных авторов. Об этом писал известный ученый, занимавшийся изучением и описанием Ферганы, А. Миддендорф: «Попытки водворить русских крестьян не удались по Сырдарье, где киргизы с успехом и энергией занимались земледелием, хотя эти места и были облюбованы ходоками (разведчиками от крестьянских обществ. – Е. Г.). Они не могли приспособиться к уже готовым ирригациям: то Сырдарьи им не хватало, то она затопляла их посевы, то объявляли они, что земля выпахана, т. е. истощена»[569].

Столкновения, перераставшие в затяжные «войны местного масштаба», возникали, как уже говорилось, из-за нарушения границ (межей) выделенных переселенцам участков соседями-кочевниками. Скот кочевников пасся на полях и лугах русских крестьян, что, естественно, вызывало возмущение последних. Переселенцы устраивали ночные засады, чтобы поймать с поличным обидчиков и «арестовать» их скотину. Кочевники в ответ захватывали скот поселенцев. Русские крестьяне тоже зачастую наносили обиды кочевникам, перегораживая и перепахивая их обычные скотопрогонные дороги, что приводило к ответным недружественным действиям.

Надо заметить, однако, что такие неприязненные отношения возникли не потому, что в тесном соседстве оказывались представители разных этносов, разных культур и конфессий, не имевших общего языка общения; точно так же встречали новоприбывших русских переселенцев из центральных губерний русские старожилы Сибири. «Старожилы ведут партизанскую войну, – писал Н.С. Лыкошин, – против ненавистных пришельцев. В этой борьбе сибирские старожилы не останавливаются ни перед какими средствами. В поселке Знаменском Томской губернии переселенцам понадобилась соха – пришлось обратиться к старожилам. Сибиряки соху дали, но под условие уплаты в течение двух дней 40 руб. (!!!). В тех местах, где переселенцев мало, на них ведется правильная атака – сено воровским манером выкашивается, лес вырубается, подсылаются к новоселам конокрады, а управы искать негде»[570]. Так вели себя русские православные люди в отношении таких же русских православных соотечественников. Чужаков не любят.

Однако время лечит. «Невыносимые во многих случаях отношения, – пишет А.А. Кауфман, – установившиеся между киргизами и переселенцами в первое время по водворении последних, действительно заменяются, мало-помалу, более мирными и дружественными соседскими отношениями»[571].

В конце концов и русские и кочевники (так называемые киргизы) оказывались совсем не злодеями, а когда соседи притерлись, стали помогать друг другу, перенимая лучший опыт хозяйствования, которого не имели сами.

Многовековой опыт оросительных работ коренного населения использовался в прилегающих к Туркестану губерниях уже давно. Известен факт, когда «в Самарской губернии киргизы обратили 2600 десятин степи посредством плотин в роскошные луга и крестьяне начали учиться у них этому делу»[572].

Однако вскоре русские крестьяне-переселенцы освоились настолько, что в начале XX в. уже сами строили сложные ирригационные сооружения. Они на свои средства нанимали мирабов – распределителей воды оросительных систем (арыков), а к местным мирабам назначили из своей среды помощников, которые настолько усваивали приемы полива, что могли выступать на равных с местными мирабами.

Появление русских крестьян в Туркестане имело следствием увеличение посевных площадей под зерновыми культурами (особенно в Семиреченской и Сырдарьинской областях). Коренные жители (киргизы и казахи) заимствовали у русских и украинских переселенцев опыт ведения богарного земледелия. Об этом говорится в официальном документе одного из статистических комитетов, которых в России было немало (статистика у нас была передовой наукой): «На распространение среди туземного населения богарного хлебопашества, как наблюдалось уже и раньше, немалое влияние оказывает пример русских крестьян»[573]. Пример русских переселенцев стимулировал кочевников массами переходить к оседлому образу жизни.

Наряду с расширением пахотных земель под зерновые киргизы и казахи занимались и заготовкой сена, что значительно уменьшало угрозу падежа скота во время больших холодов и гололедицы. Недавние кочевники стали применять для сенокошения не только ранее им неизвестные косы-литовки, но и сенокосилки, что из года в год позволяло расширять площади сенокосных угодий. Со временем наряду с сенокошением в областях интенсивного скотоводства Туркестана стало развиваться и травосеяние. Оседлое население и осевшие на земле кочевники по примеру русских стали высевать люцерну и клевер, постоянно расширяя площадь травосеяния.

Русские крестьяне распространили в Туркестане новые сельскохозяйственные культуры, в частности пшеницу, овес, картофель, и научили местное население выращивать их. Местные земледельцы научились готовить семена к посеву, выбирать наиболее высокоурожайные сорта; постепенно привыкли подготавливать землю к посеву с осени; начали сеять высокие сорта хлебов, например полтавскую пшеницу, тогда как раньше они сеяли только просо. На полях и в огородах местных дехкан появился не только картофель, но и другие ранее неизвестные культуры: овес, помидоры, сахарная свекла, новые сорта хлопка, новые сорта яблок и груш, табак; они стали выращивать лучшие сорта винограда (лафит, сотерн, мускат, мадера, изабелла и др.)[574].

Русские поселенцы завезли в Туркестан улучшенные породы скота – калмыцкий скот (астраханский и царицынский), русскую овцу разных парод, мериносных овец, русских лошадей. Особенно пригодным к местным условиям оказался калмыцкий скот.

Русские крестьяне способствовали распространению в Туркестане, кроме сенокосилок и кос, такие важные орудия земледельческого производства, как железные плуги, бороны и молотилки. А.А. Кауфман, обследовавший в 1903 г. хозяйства сырдарьинских казахов, писал в своем отчете: «Аулиэ-Атинский уездный начальник сообщил мне, что в окрестностях существующих уже 30 лет русских поселков Чалдовара и Карабалты у киргиз появились превосходные земледельческие хозяйства, совершенно напоминающие по виду и по постановке дела хорошие русские хутора»[575].

Вслед за русскими крестьянами-переселенцами в туркестанские оазисы и степи пришли русские специалисты – агрономы, хлопководы, ветеринары, садоводы, виноделы, которые считали своим долгом помогать советом не только русским поселенцам, но и местным земледельцам и скотоводам.

Русские специалисты читали лекции по самым различным вопросам сельского хозяйства; особенно популярными были лекции по хлопководству. Местные их слушали с переводом, но усиленно старались все понять. И русские профессионалы хотели, чтобы их знания стали доступны местному люду. И не случайно начальник Ходжентского уезда Н.С. Лыкошин перевел на узбекский язык напечатанную в журнале «Туркестанское сельское хозяйство за 1909 год» (был и такой журнал!) статью агронома Н.Н. Александрова «Как следует применять удобрения в Туркестане». Перевод был издан отдельной брошюрой тиражом 5 тысяч экземпляров Туркестанским обществом сельского хозяйства для бесплатной раздачи местным земледельцам[576]. Другое дело, что не так уж много местных земледельцев учились читать напечатанное на их родном языке.

Русские власти не были безразличны к тому, как ведется и развивается сельское хозяйство новоприсоединенного края. В 1912 г. в городе Скобелеве (при советской власти – Фергана) проходило совещание, которое обсуждало следующие вопросы:

1. Обзор агрономической помощи населению за 1911 г.;

2. Организация показательных мероприятий агрономической помощи населению в 1912 г.;

3. Организация прокатных пунктов (инвентаря. – Е. Г.) и чтений по вопросам сельского хозяйства.

4. Оборудование сельскохозяйственных складов в Аулие-Ате и Чимкенте.

5. Опытные учреждения Сырдарьинской области.

6. Сельскохозяйственные школы.

7. Исследование животноводства в Сырдарьинской области.

8. Мероприятия в области помощи по садоводству и виноградарству.

9. Агрономические мероприятия переселенческого управления[577].

Один только перечень обсуждаемых вопросов дает представление о размахе и глубине вовлеченности русских властей в проблематику аграрного сектора Туркестанского края.

Самым интересным и практически значимым выглядит пункт 6: сельскохозяйственные школы.

Проникновение рыночных отношений в экономику Средней Азии способствовало развитию в регионе профессионально-технического образования. Правительство придавало этому немалое значение. Так, министр народного просвещения Н.П. Боголепов в циркулярном письме на имя главного инспектора Туркестанского края 31 мая 1900 г. писал о необходимости распространения профессионального образования, в связи с подъемом промышленности «создавая огромную потребность в людях, обладающих специальными знаниями, побуждая к неотложному принятию мер с целью подготовления этих нужных людей»[578].

Неспешно, но задача «принятия неотложных мер», поставленная министром народного просвещения, решалась в границах края. Наибольшее распространение получили школы и курсы, связанные с сельскохозяйственным производством. Так, в Семиреченской области было несколько сельскохозяйственных школ, которые возникли в конце XIX в.; в Пишпеке, Пржевальске и Копале тоже размещались сельскохозяйственные школы, а в Джаркенте и Верном функционировали школы садоводства. Эти школы имели земельные участки от 150 до 500 десятин. Классные занятия проводились с середины января до середины марта и со второй половины октября до второй половины ноября. Остальное время отводилось для практических занятий. В учебный план школы входили общеобразовательные и специальные сельскохозяйственные предметы.

В Ташкенте А.И. Вилькинсом и В.Ф. Ошаниным, воспитанниками Московского университета, была создана школа шелководства, пропагандировавшая современные методы выкормки тутового шелкопряда.

Большую пользу для будущего края несло создание в разных его городах ремесленных и торговых училищ, в которые принимались ученики всех национальностей. Важно было и то, что, кроме специальных предметов, в этих учебных заведениях преподавались, наряду с русским языком, языки местных этносов.

Особо следует сказать об уникальном для Туркестана учебном заведении – Ташкентской учительской семинарии, открытой в 1879 г. Семинария готовила учителей начально-народных училищ края и отличалась от других подобных институтов тем, что в ней обучались слушатели из числа местных жителей. В программу преподавания были включены киргизский, узбекский и персидский языки. «Для приучения же воспитанников к сельскохозяйственной жизни, – говорится в духовном документе, – в число предметов преподавания входят садоводство, огородничество и ремесла. Из ремесел до 1900 г. воспитанники занимались столярным, переплетным и сапожным, а с 1912 г. вместо столярного ремесла ведется правильное преподавание ручного труда. Курс обучения четыре года. За первые 25 лет существования семинарии, т. е. к 1904 году, в ней обучалось 415 человек»[579].

В 1889 г. Ташкентскую учительскую семинарию закончил дед автора этой книги, Василий Валерьянович Зеленый, который затем недолго работал учителем, используя в своем учительстве как узбекский язык, так умение работать руками. Мне посчастливилось жить под одной крышей и тесно общаться с моим дедом 18 лет. И хотя большую часть своей жизни дед прослужил по военному ведомству, он до конца дней оставался педагогом, что проявлялось в его терпении и настойчивости, с которыми он занимался с непоседливыми и непослушными малолетними внуками. Благодаря деду я освоил счет, грамоту и чтение за два года до школы. Еще он был прекрасный рукодел – в свои 70–80 лет с небольшим набором инструментов он мастерил отличную дачную мебель и клетки для птиц, будучи любителем птичьего пения. Таких специалистов готовила Ташкентская учительская семинария, руководимая Н.П. Остроумовым. Кстати, восточные языки деду преподавал В.П. Наливкин.

Пожалуй, больше других русских, работавших и просто обитавших в Туркестане, сделали для сближения коренного населения и пришельцев из России русские медики. Несмотря на явную недостаточность медицинского персонала, а также амбулаторий, больниц и фельдшерских пунктов, русские врачи самоотверженно обслуживали местное население, особенно большое значение имели проводимые ими противохолерные и противочумные мероприятия, а также прививки против черной оспы. Русские врачи заслужили уважение и благодарность населения[580].

Надо учитывать, что проведение профилактических работ было связано не только с опасностью заражения, серьезной опасностью было недоброжелательство мусульманского духовенства, распространявшего клеветнические слухи, порочившие русских медиков.

С течением времени между русскими и «туземцами», особенно в сельской местности, установились нормальные добрососедские отношения, и эти русские, которые жили и трудились рядом, стали для дехкан и недавних кочевников «нашими русскими», которых в 1916 г., во время самого большого возмущения местного населения против русской власти, соседи заранее предупреждали об опасности насилия со стороны восставших. Это означало определенно, что «наших русских» местные искренне считали «своими».

* * *

До сих пор речь шла об отношениях русских и коренных жителей главным образом в сельской местности и, более того, русских крестьян-переселенцев и кочевников (казахов, киргизов) или недавних кочевников, ставших оседлыми земледельцами. Эти отношения, как уже говорилось, эволюционировали от первоначально недоброжелательных и даже враждебных к вполне добрососедским, правда с течением длительного времени. Несколько по-другому складывались отношения русских военных, чиновников, предпринимателей с так называемыми сартами, то есть коренным оседлым населением городов и кишлаков. В отличие от кочевников, которых можно было назвать мусульманами с большим преувеличением их религиозности, сарты в течение многих веков находились под исключительно сильным влиянием мусульманского клира и разнообразных «знатоков» ислама, которые буквально владели душами рядовых селян и горожан и умели манипулировать их действиями, что, несомненно, осложняло взаимопонимание между сартами и русскими, которые селились фактически рядом, возводя свои жилые кварталы вблизи стен старых азиатских поселений. Такое расположение не было правилом: в некоторых случаях русские города вырастали из небольших военных укреплений, и тогда вокруг них постепенно возникали кварталы, заселенные сартами.

О подобном сожительстве существует немало свидетельств, в том числе иностранных наблюдателей. Так, уже цитированный внимательный американский путешественник Ю. Скайлер писал:

«Русские всегда проявляли определенные способности в обращении с полуцивилизованными народами. Они не относились к туземцам с тем презрением, которое характерно в отношениях представителей англосаксонской расы с народами низшей культуры и цивилизации. Это совершенно очевидно из того, что они [русские] без колебаний вступают в социальные отношения с ними. Русские офицеры и чиновники не только принимают туземцев в своих домах, но в действительности встречают их, общаются с ними как с равными по социальному положению. Не исключено, что в некоторых случаях это может принижать авторитет российских официальных властей, так как я иногда видел, что туземцы проявляли меньше уважения в отношении русских офицеров в своих делах с ними, чем было бы дозволено русским равного социального статуса. Можно сказать, что представители коренного населения относятся к русским более отчужденно, нежели русские к ним, что объясняется скорее религиозным, чем расовым национализмом.

В городах русские предприняли активные меры санитарии, построили больницы, а во время эпидемии холеры хорошо организовали меры массового лечения и изоляции больных, которые привели к великолепным результатам в предотвращении дальнейшего распространения заболевания.

Никаких ограничений не было наложено на мусульманскую веру и практику, за исключением того, что дервишам было запрещено появляться на улицах, так как они считались возмутителями общественного спокойствия. Не было предпринято никаких попыток к распространению христианства»[581].

Не менее характерно свидетельство будущего вице-короля Индии, а также будущего министра иностранных дел Великобритании (тогда молодого члена британского парламента) Д. Керзона, который в 1888–1889 гг. по только что проложенной Закаспийской железной дороге приехал в Туркестан. Это было время, когда англо-русское противостояние пошло на убыль, и молодой парламентарий, не рискуя карьерой, мог позволить себе объективный взгляд на извечного соперника. Он написал и издал по возвращении объемистую книгу «Россия в Центральной Азии». «Насколько я мог убедиться, – писал Керзон, – владычество России не только принято как неизбежность и вполне приемлемо для большинства ее азиатских подданных; местный правящий класс хотя и напуган завоеванием, однако не утратил своего положения. Вне сомнения, Россия обладает замечательным даром располагать к себе, вызывать дружеские чувства даже в сердцах покоренных силой оружия, это способность, которую можно отнести как к сильным, так и слабым ее свойствам.

Неподдельная искренность, дружелюбие, простодушие, присущее многим русским людям, помогают им легко заводить друзей и устранять естественное недоверие даже у тех, кто вчера еще был их врагом. Русский человек способен к братанию в истинном смысле этого слова. Ему ни в малейшей степени не свойственны ощущение собственного превосходства и мрачное высокомерие (намек на немцев? англичан? – Е. Г.), которые скорее способны вызывать ответную враждебность, нежели самое жесткое обращение; он не чурается тесного общения с представителями чуждых или неполноценных рас. Присущая русскому характеру беззаботность способствует снисходительному отношению к другим; терпимость, с которой русский относится к религиозным верованиям, обычаям и предрассудкам азиатских народов, является не столько результатом дипломатического расчета, сколько врожденной беспечности.

Завоевание Средней Азии было завоеванием людей Востока другими восточными людьми, имеющими сходные с побежденными характеры… Это завоевание нельзя назвать крестовым походом XIX столетия ради торжества современных нравов и этических норм; просто варварская Азия после недолгого пребывания в цивилизованной Европе возвращается назад по своим следам для того, чтобы исправить привычки своей родни.

Отсталая для Европы система выглядит передовой в Средней Азии; то, что здесь (в Европе. – Е. Г.) называется стагнацией, там кажется головокружительным прогрессом; грубые орудия более пригодны для первичной обработки, чем деликатный инструмент»[582].

Суть отношений завоевателей и завоеванных итонский сноб (Керзон закончил привилегированную школу Итон) уловил достаточно верно, хотя и нафантазировал при этом изрядно – сначала похвалил, а потом (ради объективности?) обхамил, дабы не нарушать стойкую антирусскую традицию высшего света викторианской Англии: «Хорошие люди эти русские, но как были варварами, так ими и остались!»

Приведенные мнения иностранных наблюдателей выглядят как окончательные оценки, сделанные на основании фактов, оставшихся за кадром. Тем интереснее свидетельство жены генерал-губернатора С.М. Духовского В.Ф. Духовской, которое имеет не оценочный, а фактологический характер. Воспоминания В.Ф. Духовской дают представление о том, какими видела аборигенов образованная высокопоставленная русская дама.

«Туземцы-мусульмане очень падки ко всяким почетным отличиям, – пишет В.Ф. Духовская, – периодическая раздача медалей и халатов превращает несговорчивых мусульман в сравнительно полезных и довольно покладистых слуг русского правительства. Туземцы подходят к мужу, получают халат и счастливо улыбаются, уходят прочь, бормоча благодарность. Великие мастера, они напускают на лица вид бесконечного счастья, несмотря на непримиримую ненависть к русскому правительству.[583]

В Андижане (после мятежа 1898 г. – Е. Г.) уже за несколько верст от города, и вплоть до места остановки поезда, тысячная толпа туземцев лежала распростертая ниц вдоль полотна дороги, стуча лбами о землю.

Гораздо лучше было бы им не восставать и не раболепствовать…»[584]

Мусульмане скрывают свои мысли и готовы поддакивать русским должностным лицам, которые напоминают им, каким жестоким был ханский режим. Духовская по этому поводу замечает: «И только случайно, от молодых неосторожных туземцев, которых не допускают до разговоров с начальством, можно было узнать, с каким благоговеньем они (старики. – Е. Г.) вспоминают именно то время, когда их на кол сажали и когда никто не был уверен в завтрашнем дне.[585]

Нравы в Бухарском ханстве, – пишет Духовская с чужих слов, – во многом напоминают доисторические периоды. Здесь зверски происходит смертная казнь: за бороду откидывают голову приговоренного, перерезают ему горло, как барану, и потом вешают туловище на три дня»[586].

Самым, однако, интересным и ценным свидетельством межличностных отношений и взаимной оценки русских и «туземцев» стал уникальный очерк Владимира Петровича Наливкина «Туземцы раньше и теперь», который был написан после общероссийских событий 1905–1906 гг. Очерк стал библиографической редкостью и был переиздан (первое издание 1913 г.) только в 2004 г.[587]

Надо учитывать, Наливкин был одним из лучших (если не единственным) знатоком истории, жизни и быта Средней Азии. Это был этнограф, историк, лингвист, педагог. Он участвовал в военных походах К.П. фон Кауфмана и затем шесть лет вместе с молодой женой прожил в кишлаке Нанай Наманганского уезда, где они могли непрерывно познавать «язык, земельный быт, религию и обычаи» коренного населения. Все, о чем он пишет, он знает из первых рук; в его описаниях нет ничего вторичного. Приобретенные обширные знания языков, быта и нравов ферганских узбеков, киргизов и таджиков позволили Наливкину составить и издать многочисленные пособия, словари и хрестоматии, способствовавшие изучению тюркских языков в России. В конце XIX в. супруги Наливкины издали замечательное (новаторское) совместное произведение «Очерк быта женщины оседлого туземного населения Ферганы». Мария Владимировна Наливкина стала первой европейской женщиной, попавшей на недоступную для посторонних мужчин женскую половину жилища коренных обитателей Средней Азии. Вместе с Владимиром Петровичем Наливкиным она сумела обобщить и осмыслить уникальный полевой материал. Содержание их совместного труда гораздо шире его названия: Наливкины создали фундаментальное исследование, раскрывающее самые различные стороны жизни коренного населения Туркестана. Наградой ученой общественности России была Большая золотая медаль Русского географического общества: очень ценная и почетная награда.

Таким образом, В.П. Наливкин – авторитет, которому можно верить, но есть одно обстоятельство: в последние годы он стал сторонником народнических и даже социал-демократических воззрений на российское общество. Отсюда навязчивая идея обличительства, которая заметна в его работе повсеместно.

Работа Наливкина о «туземцах» Туркестана воспроизводится в максимально сокращенном виде – оставлено главное, но это есть самое ценное наблюдение над тем, как относились и как воспринимали и оценивали друг друга русские пришельцы и местные жители.

Этнографический состав населения

В этнографическом и в бытовом отношениях главнейшими народами, входившими в состав туземного населения трех коренных областей края во время их завоевания, были: оседлые сарты, кочевники киргизы, полукочевники (курама в Ташкентском уезде Сырдарьинской области, так называемые узбеки в Самаркандской и кипчаки и каракалпаки в Ферганской), татары и туземные, так называемые бухарские, евреи.

Под именем сартов в Сырдарьинской, Самаркандской и Ферганской областях разумеется местное мусульманское оседлое население, городское и сельское, которое, не представляя в разных местностях названных областей особенно резких различий в бытовом отношении, в этнографическом подразделяется на собственно сартов, давно уже осевших тюрков (или узбеков), ведших раньше кочевой образ жизни, и таджиков, издревле оседлых аборигенов этой страны, говорящих на более или менее своеобразных наречиях персидского языка, в большей или меньшей мере подвергшихся влиянию языка пришлых завоевателей тюрков (именуемых также и тюрко-монголами).

Одной из характерных черт таджиков является их тяготение к горам. Наибольшая часть таджикских селений находится в горах и предгорьях, причем наибольшая же часть всех вообще таджиков края проживает в Самаркандской области; в Ферганской, в предгорных частях Наманганского, Кокандского и Маргиланского уездов их значительно (вдвое) меньше, а в Сыр-дарьинской области несколько небольших таджикских селений имеются лишь в Ташкентском и Чимкентском уездах.

Кроме тюрков и таджиков, в составе этнографического конгломерата, именуемого ныне общим именем сартов, вошли также: часть арабов-завоевателей, разновременно принимавшие ислам евреи и цыгане и осартившиеся татары и персы, постепенно и очень прочно ассимилировавшиеся с главнейшей, оседлой частью местного населения.

Составляя в указанную эпоху около 1/3 всего местного населения, будучи по преимуществу земледельцами и садоводами, сарты в то же время держали в своих руках наибольшую часть местных промышленности и торговли.

Вместе с тем в их же руках находился и камертон местной мусульманской духовно-нравственной жизни (не исключая и духовной жизни кочевников), ибо преимущественно из их же среды, кроме длинной вереницы лиц, составлявших правящий класс, выходили также и казии, ишаны, руководившие помыслами многих десятков (если не сотен) тысяч своих мюридов, и учителя местных мусульманских школ, и имамы, настоятели мечетей, и, наконец, шумный рой тех мусульманских книжников, улема, которые всегда играли очень крупную роль в духовно-нравственной жизни туземного общества и о которых несколько подробнее будет упомянуто ниже.

Таким образом, в общем сарты являли собой наиболее культурную, а потому во многих отношениях и наиболее сильную часть местного населения.

Эта частью нравственная, а частью материальная сила сартов, которую, быть может, правильнее было бы назвать не столько активной силой, сколько выносливостью, зиждилась главным образом на умении приспособляться к обстоятельствам, на врожденной переимчивости, благодаря которой они чрезвычайно быстро усваивают самые разнообразные практические навыки, на врожденной способности и наклонности к торговле, на крайней ограниченности их потребностей, в чем с ними могут соперничать разве только китайцы, на отсутствии у них резких сословных различий, делавшем туземное общество относительно весьма однородным, и, наконец, на колоссальности той роли, которую мусульманская школа, в особенности высшая, Мадраса, играла в жизни туземной толпы в воспитательном и дисциплинарном отношениях.

Под именем киргизов далее мы будем разуметь всех вообще тех тюрко-монголов, которые вели кочевой образ жизни и занимались преимущественно скотоводством, из непищевых продуктов которого на месте обрабатывалась главным образом шерсть.

Из нее женщины, на которых лежали все хозяйственные работы кочевого быта за исключением пастьбы скота, и поныне изготовляют кошмы, паласы, ковры, грубые шерстяные ткани и арканы.

Объектами торговли, по преимуществу меновой, были: скот, невыделанные кожи и изделия из шерсти.

Главнейшим отхожим промыслом киргизской бедноты издревле был извоз, транспортирование кладей на верблюдах. В этих случаях киргизы попадали в положение наемников, предлагавших свои услуги купцам сартам и татарам.

Вместе с тем и у степных и у горных киргизов издавна имелись также и запашки, причем, однако же, земледелием, к которому сколько-нибудь состоятельный кочевник-скотовод не имел решительно никакой врожденной склонности, лично занимались только так называемые икинчи (пахари), обедневшие киргизы, лишившиеся при разного рода обстоятельствах своего скота, а потому не имевшие ни надобности, ни даже возможности кочевать вместе со своими более счастливыми и благополучными сородичами. Эти икинчи возделывали или свою собственную, или чужую землю, получая в последнем случае условленную часть урожая.

Запашки находились (и находятся) преимущественно при зимних стойбищах и представляли по большей части незначительные участки в несколько десятин. Однако же редкий икинчи того времени был или становился, так сказать, вековечным пахарем. Каждый раз, когда его дела поправлялись, когда он вновь делался обладателем достаточного количества скота, он бросал землю и вновь начинал вести кочевой, исключительно скотоводческий образ жизни.

Посредствующим звеном между оседлыми и кочевниками являлись полукочевники, курама в бывшем Ташкентском вилайете (в долинах Чирчика и Ангрена), так называемые узбеки в теперешней Самаркандской области и кипчаки и каракалпаки в Фергане.

В этнографическом отношении ташкентские кураминцы и самаркандские узбеки являли собой полуосевшее собрание разных киргизских (тюрко-монгольских) родов: Юзы, Кырки, Хытай, Найманы и др.

В бытовом отношении отличительной чертой полукочевника вообще было относительно удачное, по условиям того времени, сочетание скотоводства с земледелием. По-прежнему любя пастбищное скотоводство, отнюдь не отказываясь от него совсем, а лишь несколько ограничив его размеры в зависимости от новых условий своего быта, полукочевник, пользуясь обилием принадлежавших ему земель, усердно принялся и за земледелие, в виде полеводства, важным подспорьем второму служил навоз, получавшийся от скота, значительная часть которого на зиму пригонялась с летних пастбищ на хутора.

В политическом отношении, в особенности в течение последних 30–40 лет существования бывшего Кокандского ханства, безусловно выдающаяся роль принадлежала ферганским полукочевникам – кипчакам. Упрочив на почве вышеуказанного разумного сочетания скотоводства с земледелием свое материальное благосостояние, сплотившись в прочно скрепленную родовым началом политическую партию и не утратив, подобно сартам, присущий их предкам дух воинственности, кипчаки в течение всей первой половины неудачного, дважды прерывавшегося, царствования Худояр-хана держали в своих руках судьбы внутренней жизни ханства, омрачив, к сожалению, этот период кипчакского самовластия длинным рядом насилий над сартами.

Таким образом, в общих чертах, если не принимать во внимание период политической силы кипчаков в Фергане, не будет ошибкой сказать, что в бытовом отношении (а равно и в численном) главнейшими группами местного населения были сарты и киргизы.

Сарт пахал землю, сеял, жал и молотил, сажал деревья, строил здания, ковал, точил, красил и ткал, выделывал кожи и торговал, выделяя на долю своей жены лишь небольшой круг чисто домашних работ.

Киргиз, наоборот, взвалив на жену и детей все бремя своего скотоводческого хозяйства до седлания и расседлывания своей лошади включительно, ел, пил, грелся на солнце, пел или слушал песни, в особенности же песни о народных героях, ездил в гости и время от времени занимался делами своего рода, участвуя в судбищах, производя кровавую месть, делая набеги на сартов и принимая участия в баранте, которая в последнее время была уже не столько профессиональным грабежом, сколько издревле облюбованным средством проявить свою удаль, размыкать накоплявшуюся от безделья потенциальную энергию души и тела.

Во время частых прежде междоусобий, а равно и во время набегов киргизов сарт, если только он не принадлежал к числу военных, по большей части прятался в джугаре или в садах, причем на киргизов смотрел как на безбожников и отчаянных головорезов, с которыми никому не справиться, ибо они не раз разбивали даже и ханские войска, несмотря на имевшиеся у них пушки. Зато каждый раз, когда нужда заставляла киргиза мирным образом приехать на базар в город или в сартовское селение, он считал себя потерянным человеком, ибо ему доставалось решительно от всех: сартовские собаки лаяли на его лохматый тумак (малахай); сартята вприпрыжку бежали за ним по улицам, распевая неприятные для него куплеты, а лавочники-сарты нагло обмеривали, обвешивали и обсчитывали его на базаре, зачастую глумясь притом и над его детским растерянным видом, и над его неотесанностью, и над его совершенным незнанием мусульманских правил общежития, и над его грубым, аляповатым выговором.

За все это киргиз искренно ненавидел и презирал сарта, считая его трусом, мошенником и выжигой, с которым нельзя иметь никакого дела, но от которого никуда не уйдешь, раз только является необходимость в каких-либо вещах, которых не могут смастерить аульные бабы.

Таким образом, туземное население страны не только было вполне однородным в этнографическом и в бытовом отношении, но, наоборот, делилось даже на фракции или группы, из которых две главнейшие, сарты и киргизы, издавна находились в отношениях племенного антагонизма.

Государственный строй

На степень народного развития, а равно и на степень общественной жизни в Средней Азии, как везде и всегда, немалое влияние указывал, конечно, тогдашний государственный строй, тогдашние формы государственной жизни, о чем тоже необходимо упомянуть хотя бы в самых общих чертах.

В этой сфере, как и в большой части остальных, теоретические тезисы ортодоксального ислама очень далеки от практики.

С ортодоксальной мусульманской точки зрения мусульманское теократическое государство есть община верующих, гражданский предводитель которой, султан (властитель, правитель), есть не более как шахвильдор, доверенный, приказчик Божий, который обязан пещись, на почве строгого исполнения требований шариата, о гражданских или религиозных делах доверенной ему Богом общины, получая за это, наравне с амилями, сборщиками ритуального налога, закята, и другими слугами общины, очень скромное денежное вознаграждение, около 40 копеек в день на наши деньги.

На практике, благодаря постепенно установившейся возможности самых разноречивых толкований мусульманского регламента и малой совестливости если не большинства, то, во всяком случае, многих мусульманских законоведов прошлого (и настоящего) времени, охотно дававших (и дающих) толкование и разъяснения, нужные для того или другого лица, правители мусульманских государств, еще во времена Багдадского халифата лишившиеся или, вернее, упустившие из своих рук власть законодательную и судебную, сделавшуюся достоянием книжников, законоведов, признанных обществом компетентными, и судей – казиев, сугубо вознаградили себя в других отношениях: широко игнорируя основные положения ислама о государственном устройстве и о закяте, они превратили мусульманскую общину в райят, стадо послушных и безответных рабов; закят, который должен расходоваться на помощь бедным, сиротам и калекам, на ведение войны с неверными и вообще на удовлетворение общественных и государственных нужд общины, закят, который, по существу, не может быть не чем иным, как главнейшим ресурсом государственной казны мусульманской общины, в руках позднейших мусульманских правителей превратился в их личный доход, которым они распоряжались произвольно, бесконтрольно и безусловно незаконно, недобросовестно; войска и даже народные ополчения, на обязанности которых лежали война с неверными, распространение ислама силой оружия и охрана общины от внешних врагов, в их руках постепенно превратились в опричников, давивших народ и служивших лишь личным или династическим целям этих правителей.

Это последнее являло собой такое противоречие основным положениям ислама, что позднейшие мусульманские законоведы, в особенности среднеазиатские, в своих трактатах стали называть военных «служителями тиранов».

Многовековая практика столь широкого игнорирования основных тезисов мусульманского регламента постепенно привела к совершенному искажению первичных форм мусульманского государственного устройства, к водворению ничем почти не обуздывавшегося произвола правителей и их сообщников, власть имущих лиц.

Небольшими симпатиями со стороны народа пользовались и ближайшие сотрудники среднеазиатских ханов и эмиров, тоже широко практиковавшие все виды самого необузданного произвола, чему немало, конечно, способствовали как личный пример и наклонности правителей, так равно и формы тогдашнего государственного устройства, ставившие деятельность большей части правительственных агентов в положение полной почти бесконтрольности и безответственности.

Ханство подразделялось на вилайеты, или бекства, отдававшиеся, подобно нашим допетровским воеводствам, на кормление правителям, бекам или хакимам.

Будучи почти неограниченным владыкой доверенного ему вилайета, маленьким ханом или эмиром вверенных ему территории и населения, собирая на quasi-законных основаниях законные и незаконные налоги, озабочиваясь о спокойствии в вилайете лишь в смысле беспрекословного подчинения населения всем законным и незаконным, разумным и неразумным требованиям предержащей власти и будучи обязанным по первому требованию хана или эмира явиться на указанный пункт «конно, людно и оружно», бек или хаким был обязан вместе с тем в указанные сроки являться к своему повелителю с тартуком – подарком, состоявшим из денег, лошадей, дрессированных соколов, ковров, халатов, разного рода тканей и тому подобных предметов, а иногда и продуктов сельского хозяйства: зерна, муки, масла и пр.

Главнейшей гарантией благополучного дальнейшего управления вилайетом была степень довольства хана представлявшимися тартуками.

Таким образом, для того, чтобы усидеть на месте, хаким должен был возможно больше давать хану; но чтобы сделать это не только не в убыток себе, но и при условии возможно большего и скорейшего личного обогащения, приходилось изыскивать способы возможно больше взять с народа в уверенности, что, сколь незаконными ни были бы эти поборы, они останутся безнаказанными до тех пор, пока хан будет удовлетворяться вручаемыми ему тартуками.

В совершенно таких же отношениях к беку (или хакиму) находились подведомственные ему амины и аксакалы, заведовавшие относительно небольшими районами и бывшие посредниками между беком и населением всего вообще вилайета, посредниками, конечно, не забывавшими себя и имевшими очень липкие руки, к которым, как и к бековским, пристало очень многое на длинном пути между сельской хижиной и ханской урдой..

Народ был стадом, которое пасли, то есть нещадно били и непрестанно стригли. Сарты, в особенности городские, давно утратив всякие следы воинственности, сознавая свое бессилие, по большей части молча покорялись этой тирании, отводя душу лишь келейными пересудами творившихся безобразий.

Киргизы, более свободолюбивые, более воинственные и энергичные, время от времени давали отпор, иногда наводя страх даже на ханские войска, несмотря на то что последние обыкновенно бывали вооружены лучше киргизов.

Вместе с тем народ редко находил правду и в суде, который у мусульман не коллегиальный, а единоличный, в лице ксазия, назначавшегося ханом (или хакимом), а потому в случае желания удержаться на этой должности, иногда бывавшей очень доходной, находившегося в непосредственной зависимости от того, кем он был назначен.

На суде казия в громадном большинстве случаев правым оказывался тот, кто или имел сильных покровителей, или мог дать достаточную взятку.

Двоедушие, продажность, а иногда и тупоумие казия давно уже сделались мишенью общественного сарказма; нет другой такой общественной деятельности, которая была бы осмеяна и опозорена восточной литературой в такой мере, как деятельность мусульманского судьи.

Были, конечно, и исключения; и среди казиев были люди правды, законности и нелюбостяжания; но, во-первых, их было сравнительно мало; а во-вторых, значительный процент этих праведников в свое время погибли от ножа или яда убийц, подсылавшихся ханами, хакимами или беками, которым мешали, становились на пути эти хранители и поборники ортодоксальной чистоты мусульманского закона.

Естественным последствием такого порядка вещей была, в особенности в отношении оседлого населения, совершенная необеспеченность личности и ее гражданских прав, и прежде всего прав имущественных; а это, в свою очередь, клало на психической физиономии народа отпечаток забитости, приниженности, низко-поклонности, продажности и двоедушия, всего того, что везде и всегда являлось неизбежным результатом растлевающего влияния продолжительной тирании деспотического правительства.

Общая сумма столь неблагоприятных для народной жизни условий в значительной мере усугублялась часто временностью династических и иных междоусобий, а равно и внешних войн, бывших особенно тяжкими для оседлого населения.

Общественная жизнь

Что же касается сартов, то у них ко времени нашего прихода в Среднюю Азию общественная жизнь была уже развита в значительной степени, а главнейшей особенностью их общественного быта являлось отсутствие потомственных каст или сословий, причем общественное положение лица определялось или его служебным положением, или степенью его зажиточности, или степенью учености, или родом его профессионального занятия.

Среди туземцев имелись и имеются сеиды и ходжи, считающие себя потомками пророка или первых четырех халифов, но на арене общественной жизни каждый сеид или ходжа занимал то или другое положение в зависимости не от своего происхождения, а от своего служебного ранга, или от степени богатства, или учености.

С истинно мусульманской точки зрения ничто не возвышает человека так, как его ученость, обилие и солидность его научных познаний, под именем которых разумелось, однако же, главным образом знание мусульманского регламента, шариата, являющего собой обширный свод комментариев к Корану..

То почтение, которое, согласно шариату, должно оказываться знанию, в большинстве случаев минуя последнее, оказывалось и оказывается служебному положению и туго набитому кошельку.

Наружное почтение, оказывавшееся заведомо ученому человеку, всегда усугублялось с того момента, когда он назначался на должность казия.

Выше мы заметили уже, что у сартов резко разграниченных потомственных каст или сословий не было; сын обедневшего купца зачастую делался чернорабочим; сын чернорабочего, окончив курс мадраса, впоследствии попадал иногда на должность казия; внук бывшего хакима (губернатора) служил конюхом; сын кузнеца попадал при счастье в хакимы.

В мусульманстве на всем лежит характерная печать ислама, старающегося все регламентировать, на все установить свой взгляд, исключительно мусульманский. Такой взгляд ислам пытается установить и на разного рода профессиональные занятия, превознося одни, как науку, одобряя другие, как земледелие, мастерства и торговлю, не одобряя третьи, как занятия мясников и акушерок, и, наконец, возбраняя четвертые, как приготовление вина и всех вообще опьяняющих напитков, торговлю предметами, не могущими приносить пользы человеку, и т. п. На почве сочетания этих ортодоксально мусульманских постановлений с практической неумолимой жизнью установились действительные отношения сарта к разного рода известным ему профессиональным занятиям, из которых ни одного он не любил так, как земледелие, и ни за одним он не гнался так, как за торговлей.

К первому тяготела его душа. Ко второму его влекли меркантильные соображения, которыми жило все окружавшее его общество, давно уже признавшее, что для того, чтобы быть хорошим, чтобы иметь возможность беспрепятственно выполнять хотя бы главнейшие требования божественного закона, именуемого шариатом, чтобы иметь возможность угодить Богу и людям и тем самым приобрести неотъемлемое право на вечное блаженство в загробной жизни, необходимо быть богатым или, по крайней мере, состоятельным.

Неподвижность сарта, являвшаяся следствием как его темперамента, так и тогдашней совершенной необеспеченности личности, была так велика, что, не говоря уже о женщинах, масса мужчин родились, жили и умирали в своих городах или селениях, не видев ничего, кроме ближайших окрестностей своего места жительства.

В конце концов эта малая подвижность населения, в особенности в городах и больших селениях Ферганы, доходила до того, что должник, сбегавший из города и заведомо скрывавшийся в ближайшем селении, иногда всего в 5–6 верстах, считался уже неуловимым.

Одним из прямых последствий малой подвижности населения была, между прочим, чрезвычайная скудость географических и этнографических сведений. Кроме сартов, киргизов, татар и евреев, туземец хорошо знал только индусов, которые наезжали сюда частью в качестве торговцев, а главным образом в качестве ростовщиков. Немногим приходилось видеть китайцев, дунган и калмыков, очень немногие имели представление о туркменах, персах, турках и арабах. Все лишь понаслышке знали о существовании урусов (русских) и фарангов, под именем которых смутно представляли себе всех вообще западноевропейцев, не делая еще различия между фарангами и инглисами, причем из всей этой аморфной массы не менее смутно и бесформенно выделялся рум, ассимилировавший в себе представления о Византии, о Греции, о Риме и о современной Турции. Столь же смутные представления имелись о Персии, Малой Азии, Абиссинии и Египте. Большинство под именем хабаш разумело и абиссинцев, и негров; под Мисром разумели и Каир, и весь вообще Египет.

Впоследствии, по мере перемещения центра умственной жизни мусульманства все далее и далее на восток, сначала в Персию, а затем и в Среднюю Азию, в Бухару и Самарканд, доминирующее значение получил исключительно шариат, а гражданская наука постепенно превратилась в жалкое искажение на особый, мусульманский лад обрывков, клочков того, над чем столь усердно трудились когда-то багдадские мусульманские ученые.

Достаточно сказать, что здесь, в Средней Азии, совершенно замерли прежние знания астрономии и даже математики. Ко времени нашего прихода сюда ученейшие из местных ученых уже не знали не только алгебры и геометрии, но даже и теории дробей; они знали только четыре действия с простыми числами.

В сочинениях по географии, трактующих землю как плоскость, окруженную горами и подразделяющуюся на семь климатических полос, говорится об островах, населенных людьми с собачьими головами, о деревьях, на которых вместо плодов вырастают живые скорпионы, и о других подобных же небылицах.

До поступления в мадраса, что происходит обыкновенно не ранее 15-летнего возраста, туземный мальчик в религиозном отношении остается полуребенком, в большинстве случаев очень индифферентно относящимся к исламу, ибо семья и начальная школа дают лишь очень слабую подготовку для будущего постепенного превращения его в истого мусульманина.

Он знает, что с 10—12-летнего возраста он должен наравне со взрослыми ежедневно совершать пятикратные моления, не есть и не пить с утра до вечера во время поста, иметь намерение когда-либо отправиться на поклонение в Мекку; он знает, что есть мусульмане и кафиры, неверные; что есть действия богоугодные и запрещаемые религией. В его голове роится уже большое число таких отрывочных, ничем еще не объединенных понятий; но все они мало интересуют его, скользят по эластичной, упругой поверхности его ума и души.

В значительно большей мере он оказывается подготовленным в этом юном возрасте по части правил уставной мусульманской вежливости, что представляется более важным и полезным и в житейском отношении, и в качестве подготовительной ступени для поступления в мадраса, где почтительное опускание глаз долу и деланая мягкость речи зачастую доводятся до степени значительной приторности.

Таким образом, большинство юношей приходят сюда лишь с очень слабыми следами воздействия на них мусульманского книжничества; они приходят сюда, будучи еще в значительной мере цельными, непосредственными натурами, отзывчивыми, наблюдательными, далеко не лишенными природного веселого юмора, всегда готовыми посмеяться и пошутить, когда весело, пожалеть тех, кого жалко.

Поступая же в мадраса, туземный юноша попадал (и попадает) в среду людей, которые стараются, по крайней мере по наружности, думать, говорить и действовать по уставу, заключающемуся в шариате и в дополняющей его духовно-нравственной литературе, силящихся установить точные правила, согласно коим человек должен мыслить и действовать во всех, даже мельчайших случаях его повседневной жизни.

В этом храме мусульманской учености туземный юноша, воспринимая основы мусульманских веро-и законоучения, воспринимая представление о правоверии и неверии, о разрешенном и запрещенном, усваивает также не только умение, но и привычку к напускной вежливости, к искусственно плавной походке, к речи цветистой, вкрадчивой и льстивой. Вместе с тем, готовясь к роли книжника, он, часто незаметно для самого себя, превращается также и в фарисея, чему в значительной мере способствует изучение шариата, тщательно разбирающего, между прочим, вопросы о том, каким образом, не делая прямого нарушения закона, можно обойти ту или другую его статью, (что в шариатной терминологии именуется словом хиля).

Сделавшись таковыми, книжник обыкновенно на всю жизнь оставался верным принципам, воспринятым им в стенах его alma mater, а выходя на арену общественной и государственной жизни, он выступал во всеоружии насадителя в окружающем его обществе доктрин и принципов ислама, во всеоружии яростного гонителя всего того, на чем не лежит печати все регламентирующего шариата, силящегося накрепко заковать в свои цепи ум, душу и совесть правоверного.

Однако же справедливость требует сказать, что, как ни велики были отрицательные стороны деятельности книжников, за ними были все-таки и большие общественные заслуги: они воспитывали туземную толпу в сознательном представлении о совершенной необходимости общественного порядка, законности и сознательной общественной дисциплины. Благодаря им взаимные отношения людей отличались сдержанностью и вежливостью, а многотысячная народная толпа, собиравшаяся в городах во время праздников, не оставляла желать ничего лучшего в отношении благочиния и благопристойности.

Вместе с тем общественное мнение по необходимости, дабы быть мнением истинно мусульманского общества, должно было держать сторону книжников, беспомощно мечась между суровостью принципов, насаждавшихся и поддерживавшихся представителями ортодоксального направления, и небольшой долей либерализма, проводившегося в жизнь некоторыми из ишанов-суфистов, нередко проявлявшими большую склонность критически относиться к букве закона, что в немалой мере, и невзирая на старания ортодоксов, усугублялось широким знакомством значительной части общества с той частью персидской литературы, которая проникнута идеями свободомыслия и даже атеизма.

Таким образом, отрешившись от наших обыденных, иногда несколько узких и не совсем правильных взглядов на способ оценки чуждых и несвойственных нам форм общественной и иной жизни, мы должны будем признать, что ко времени завоевания нами Туркестанского края туземное, сартовское общество стояло уже на относительно высокой ступени общественности и культурности; что у него были уже общественные и иные идеалы, созданные общественным умом на почве сопоставления фактов жизни с учением ислама и с философскими идеями, проводившимися главным образом персидской литературой, издревле находившейся под сильным влиянием суфизма, некогда бывшего учением весьма либерального направления.

Невзирая на тяжесть гнета ханского правительства, с одной стороны, и припертого к стене книжниками общественного мнения – с другой, туземное общество, в течение веков зачитывавшееся персидскими поэтами, издавна привыкло, во-первых, быть очень наблюдательным, а во-вторых, критически относиться ко всем выдающимся и интересовавшим его явлениям общественной и государственной жизни.

Сфера духовно-нравственной жизни

Вряд ли можно сомневаться в том, что во всех вообще человеческих обществах закон (в смысле как его существа, так равно и степени строгости выполнения его требований) всегда играл роль одного из важнейших факторов в деле нравственного воспитания народной массы.

Если же такая роль кодекса несомненна в отношении тех человеческих обществ, где гражданский закон, непрестанно видоизменяющийся под влиянием столь же непрестанной эволюции форм общественной жизни, совершенно отделен от религии и признается всеми не более как продуктом юридического мышления человеческого ума, то эта воспитательная роль закона, конечно, делается неизмеримо большей в таких теократических государствах, как мусульманское, где веро-и законоучения, канонические правила и юридический кодекс слились в одно почти неразрывное целое, где преступление является грехом, а грех преступлением, ибо каждое постановление, каждая статья такого закона признаются основанными непосредственно на Божественном откровении, каковым в глазах мусульман является Коран.

Мусульманские веро-и законоучения изложены в книгах шариата, являющего собой обширный многотомный комментарий к Корану, причем само название шариата, в переводе с арабского, означает – «путь», то есть прямой, вернейший путь к спасению. Малейшее отступление от этого пути делает уже мусульманина грешником.

Наравне с чисто каноническими правилами, касающимися омовений, молитвы, поста и паломничества в Мекку, шариат включает в себе законы о разного рода правах, о договорах, о торговле, о доверенностях, об орошении земли, о вакуфе, о наследстве, об охоте, о браке и разводе, об опеке, о рабстве, о кровной мести, о прелюбодеянии, об употреблении вина, о краже и разбое, о вероотступничестве, о верховной власти, об отправлении правосудия и т. д.

Вместе с тем, во-первых, шариат силится установить взгляд на себя как на учение абсолютно универсальное, дающее ответы на все те вопросы, которые могут возникнуть в уме мусульманина, и притом как на учение вполне законченное и не подлежащее более никаким изменениям или усовершенствованиям, во-вторых, шариат с невероятной подробностью регламентирует массу различнейших обрядностей, требует немедленного выполнения всех устанавливаемых им мелочных деталей. Так, например, несоблюдение одного из правил, установленных относительно времени и места совершения молитвы, одежды, в которой она может совершаться, порядка произнесения молитвословий, совершения поясных и земных поклонов и т. п., с шариатной точки зрения делает такую молитву недействительной. И так во всем.

Стараясь столь мелочно регламентировать по возможности все явления человеческой жизни, шариат подчиняет себе эту жизнь, проникает в ее самые интимнейшие уголки и этим путем закабаляет не только деяния, но даже мысль в воображении верующего мусульманина, причем, сверх всего этого, являет собой учение, развивающее в своих адептах большую нетерпимость к другим религиям.

Эта беспомощность человека толпы, не имевшего возможности ни знать и помнить, ни выполнять всех мелочных требований шариата, человека, на каждом шагу рисковавшего преступить закон, по незнанию его, и вместе с тем вечно трепетавшего тех тяжких кар, которыми шариат грозит за разного рода закононарушения, – эта беспомощность человека толпы, во-первых, заставила последнего приспособляться к тягостным для него условиям, то есть, делая вид ревностного исполнителя закона, в действительности исполнять очень немногое, наиболее удобоисполняемое; а во-вторых, та же беспомощность явилась в свое время причиной непомерного размножения книжников.

Помимо того, что профессиональные интересы книжников побуждали их сделаться вместе с тем и полуофициальными инспекторами народной нравственности, издавна установился еще и инспекторский надзор общественного мнения, надзор тем более тягостный и грозный, что участие в нем принимали все, от мала до велика, не брезгая притом даже и такими вспомогательными средствами, как дымовые отверстия в крышах и щели в глинобитных стенах.

В этом отношении все были против всех, и это делалось только ради ограждения самого себя, каждого порознь, от возможности быть заподозренным или уличенным в преступном игнорировании требований шариата и уставных общественных приличий или хотя бы лишь в индифферентных отношениях ко всему этому. Каждый многое преступал и игнорировал, но тщательно скрывал это, даже от членов своей собственной семьи, стараясь вместе с тем казаться ярым столпом правоверия, много и громогласно разглагольствуя о несомненной необходимости строго исполнять все мельчайшие требования Божественного закона.

Мало-помалу официальным, громогласно исповедовавшимся правилом туземца-мусульманина стало – жить по старине, не допуская никаких еретических новшеств, ибо шариатом и мудрыми творцами обширной духовно-нравственной литературы предусмотрено и регламентировано все и навсегда, а потому всякое новшество, не одобренное официально книжниками, лучше других знающими закон, не может быть ничем иным, кроме ереси..

Поэтому все то, что шариат заклеймил названиями порока, греха и преступления, – всевозможные нарушения канонических правил, употребление опьяняющих напитков, азартные игры, прелюбодеяние, тайная проституция, лихоимство, воровство, ростовщичество, всякий обман в торговле и т. п., невзирая на ужас таких установленных за все это кар, как плети, отрубание кисти руки (за воровство) и побиение камнями, – все это издавна находило себе многочисленные тайные приюты и в закупоренных, закрытых от посторонних взоров ячейках семейных очагов, и в кельях мадраса, и во внутренних покоях ханских дворцов..

Эти и подобные им закононарушения, издавна находя себе тайные приюты в укромных уголках, время от времени делали попытки прорваться наружу, выйти на улицу. Но мусульманин тоже издавна привык думать, что наиболее опасным представляется порок нескрываемый, ибо он легче заражает собой все окружающее. Поэтому издавна на Востоке возникла должность кази-раиса, который был обязан возможно чаще объезжать город в сопровождении служителей, вооруженных толстыми плетями, наблюдать за исполнением жителями всех требований шариата и уставной этики и на месте же наказывать провинившихся.

Шариат предъявлял массу крупных и мелочных требований, всестороннее и добросовестное исполнение которых во всей их совокупности оказывалось невозможным; кази-раис с плетью в руке настоятельно требовал исполнения всего этого, смиренного несения всех этих нравственных и материальных вериг; и пасомое обоими ими стадо делало покорный вид и, тайно злобствуя, приспосабливалось к душившим его веригам, на каждом шагу кривя душой в силу необходимости. Поэтому общая картина народной духовно-нравственной жизни сарта того времени сводилась к изуверству и фарисейству, с одной стороны, и к приниженности, забитости, криводушию и лживости – с другой, ибо в области религии и этики плети кази-раиса не могли создать ничего, кроме показного благочестия и показной нравственности.

По мере того как наибольшая часть сартов постепенно превратилась, в вышеуказанном отношении, в достаточно однородное и в достаточной мере наружно покорное стадо, пасомое сонмом книжников и кази-раисов, книжники стали все чаще и чаще обращать свое внимание на полудиких, невежественных, даже и с сартовской точки зрения, и вместе с тем весьма индифферентных к религии киргизов, бывших тогда мусульманами только по имени.

Ислам есть предание себя Богу, покорность воле Божией, беспрекословное исполнение его велений. Верующий мусульманин – ортодокс может быть только рабом Божиим, ищущим спасения своей души, для которого даже мечта о достижении святости уже сама по себе греховна, ибо святость есть дар, ниспосылаемый Богом лишь Его избранникам.

В семье, подобно тому как и в общественной жизни, на улице, на базаре, в стенах школы, на разного рода сборищах, на всем лежали оковы устава, старавшегося не пускать живую мысль и живое чувство за очерченный и заколдованный им круг.

Каждый член семьи начиная с 7—8-летнего возраста обязывался жить, то есть действовать, мыслить и чувствовать по уставу, строго воздерживаясь от всего того, что не было освящено или допущено этим кодексом. Большинство в тайниках своей души не удовлетворялось действительностью: те, которым надлежало покоряться, тяготились тяжкой для них нравственной, а частью даже и физической обузой уставных вериг семейной этики; те, кто по уставу имел право властвовать, наоборот, роптали на житейскую действительность, видимо тяготившуюся уставом и всячески старавшуюся вырваться из его оков.

При беглом взгляде на семью она казалась очень патриархальной: дети казались любящими и уважающими своих родителей; родители казались очень заботливыми в отношении детей; супруги казались живущими в добром согласии.

Но все это казалось только, ибо в громадном большинстве случаев в действительности все это было только наружным, показным; все это проделывалось для того только, чтобы внешним соблюдением требований устава, отнявшего у человека право на свободу мысли и чувства, прикрыть фактическое неисполнение многих претивших душе или даже совсем-таки невыполнимых требований.

Все это, подобно тому как и в других сферах туземной жизни, внесло в семью, в сферу интимных соотношений между ее членами, значительную долю неискренности, холодности и даже отчужденности; все это в конце концов привело к крайней слабости тех нравственных уз, которые при несколько иных условиях могут значительно более прочно цементировать семейный конгломерат.

При этом в большинстве случаев у детей, даже взрослых, наиболее сердечные отношения наблюдались (и наблюдаются) в отношении матери, а не отца.

Помимо чисто физиологических причин, это объясняется еще и тем, что отношения к матери всегда были более просты и естественны, всегда менее подрывались той уставной официальностью, которая в большинстве туземных семей является отличительной чертой отношений сына и дочери к их отцу.

Кроме того, мать (жена) и ее дети всегда находились под одним и тем же гнетом главы семьи, мужа и отца, что также служило одной из причин их солидарности.

Эпоха наших завоеваний

Когда наши войска приближались к Чимкенту и Ташкенту, среди здешних туземцев ходили, как им казалось тогда, вполне достоверные слухи о том, что русские не похожи на обыкновенных людей; что у них лишь по одному глазу, помещающемуся посередине лба; что у них такие же хвосты, как у собак; что они необычайно свирепы, кровожадны и употребляют в пищу человеческое мясо.

Когда Чимкент и Ташкент были заняты нашими войсками, здешние сарты имели случай убедиться в ложности распускавшихся среди них досужими людьми слухов о русских и даже более, – вскоре же они увидели, что русские не только не свирепый, а, наоборот, в некоторых отношениях весьма добродушный народ и притом, в лице своих патрициев, настолько тороватый, что бедному человеку около него можно зашибить копейку гораздо легче, чем около своих прижимистых сородичей.

Но эти более достоверные сведения о нас долгое время распространялись в народной массе очень слабо и главным образом лишь среди того немногочисленного люда, который так или иначе приходил в непосредственное соприкосновение с нами. Все остальное долгое еще время дичилось и сторонилось нас, относясь к нам постольку же с недоверием, поскольку и с отвращением, как к неверным, к многобожникам.

Несомненно, однако же, что большая часть по существу весьма невоинственного, миролюбивого и относительно добродушного туземного оседлого населения, быстро научившись различать среди вторгнувшихся в страну завоевателей плебеев и патрициев, на первых же порах вполне сознательно отдавала справедливость относительным добродушию и гуманности представителей высших классов, у которых даже и в течение героической, завоевательной эпохи часто находила защиту от разного рода насилий, производившихся нижними чинами наших войск.

Вместе с тем эти относительные добродушие и гуманность некоторых наших представителей и тогда уже понимались населением лишь условно и только в мирное время, ибо русские солдаты так беспощадно стреляли и кололи штыками, что соперничать с ними, в особенности после того как их вооружили скорострельными винтовками, не представлялось возможным.

Таким образом, после занятия Чимкента, Ташкента, Ходжента, Ура-Тюбе, Джизака и Самарканда слово «русский» вселяло тот «спасительный» страх, который впоследствии долгое время обеспечивал нам относительное спокойствие и внутри края, и на его границах. Этот страх был так велик, что долгое время не только мужчины, но даже русские женщины безбоязненно ездили по вновь завоеванному краю в одиночку на сартовских арбах, останавливаясь на ночлег иногда в очень глухих сартовских кишлаках (селениях), причем почти не было случаев не только каких-либо насилий, но даже и мало-мальских обид или притеснений.

Справедливость требует сказать, что с чувством этого «спасительного» страха туземное население относилось тогда не к одной только нашей военной силе, но и к нашей административной власти, водворявшейся здесь вслед за тем, как смолкали последние выстрелы.

Наш тогдашний уездный начальник (не говоря уже о военном губернаторе), строевой офицер, случайно и то лишь по необходимости превратившийся в администратора, снабженный тогда относительно широкими полномочиями, в глазах народа всецело являл собой прямого заместителя бека или хакима ханских времен, окруженного в народном представлении ореолом больших авторитета и власти.

И этот ореол в течение нескольких лет тоже служил нам верную службу: население, веками привыкшее или ханским правительством приученное, если не уважать одну лишь грубую силу, то, по крайней мере, легко ей подчиняться, боялось уездного начальника. А потому на первое время последний не знал ни неисполнения его приказаний чинами туземной администрации, ни недоимок, несмотря на то что тогдашнее материальное благосостояние народа отнюдь не было выше теперешнего, а количество денежных знаков, обращавшихся среди населения, было, безусловно, меньше, чем теперь.

Таких заблуждений и ошибок, в особенности на первое время, было много, а являлись они прежде всего в результате взаимного непонимания русских и сартов, ибо мы не знали их, а они не знали нас. Мы, вследствие нашей обычной инертности и малой культурности, долгое время не хотели отнестись к туземному миру как к интересному объекту изучения и пытались в своих канцеляриях решить административное уравнение с тысячью неизвестных; сарты, за исключением туземной администрации и той части торговцев, которая непрестанно соприкасалась с нами, сторонились нас и тоже мало интересовались нами, так как долгое время жили надеждой на то, что мы, подобно прежним местным завоевателям, натешившись своими военными успехами, рано или поздно уйдем восвояси.

Мы не знали туземного языка и не хотели ему учиться, довольствуясь услугами никуда не годных, невежественных и вороватых переводчиков, по большей части татар и оренбургских или сибирских киргизов, незнакомых с местными наречиями, в значительной мере разнящимися от языков татарского и киргизского.

Невежественность этих посредников, тоже не находивших нужным знакомиться с местными наречиями, была такова, что волостные управители и казии, получая бумаги, написанные этими переводчиками, весьма часто не были в состоянии понять что-либо из написанного, причем было несколько случаев, когда наш (русский) суд впадал в грубые ошибки, осуждая безусловно невинных людей благодаря только невежеству тех толмачей, услугами которых приходилось пользоваться.

Если у туземца все сведения о нас долгое время не шли дальше уверенности в том, что от всех русских пахнет рыбой, то и мы в свою очередь тоже долгое время не шли далее воспринимавшихся от самозваных знатоков нелепых и зачастую противоречивых восклицаний, вроде того, что «Все сарты – фанатики!», «Сарты весьма добродушны и гостеприимны!», «Сарты невероятно скупы и алчны!», «Сарты прекрасные садовники и конюхи!», «Сарты не имеют никакого понятия об агрономии и животноводстве!», «Сарты чрезвычайно развращенный народ!», «До нашего прихода сюда сарты не знали ни пьянства, ни проституции!».

С нами соприкасались, нас изучали (и, конечно, с одними лишь практическими целями) чины туземной администрации, никогда не являвшие собой сливок туземного общества, относительно мелкие торговцы, торгаши, гнавшиеся за скорой и легкой наживой около русских, у которых, как это казалось туземцам на первое время, денег куры не клюют, мастеровые и чернорабочие, бывшие на первых порах такого же мнения о нашем, чуть не поголовном, якобы богатстве. Очень экономные и даже прижимистые в своей частной жизни, привыкшие считать свои личные расходы на чеки (гроши), туземцы не могли, конечно, на первое время, пока не присмотрелись поближе, не удивляться тому, что, например, русский офицер, даже в маленьких чинах, охотно платил 20 копеек уличному мальчишке, сартенку, за то, что тот держал или водил его верховую лошадь у крыльца дома или на базаре в течение каких-нибудь 15–20 минут.

Впоследствии, когда мнимые богачи начали усиленно делать займы у тех же туземцев, причем не всегда аккуратно уплачивали эти долги, мнение о нашем богатстве, как и вообще мнение о нас, значительно изменилось; но на первое время каждый русский представлялся туземцу с двумя большими карманами: один всегда туго набит деньгами, а в другом всегда заряженный револьвер.

Итак, вокруг нас группировались, нас окружали, изучали нас и интересовались нами главным образом лишь туземная администрация и торгаши, сомнительные элементы туземного общества.

Все остальные – туземная интеллигенция, которую выше мы позволяли называть «книжниками», наиболее солидная часть торгового класса и небольшая часть земледельческого, льстя себя надеждой, что мы скоро уйдем отсюда восвояси, отнюдь не интересовались нами и не только не думали о сближении с завоевателями, но, наоборот, упорно сторонились нас, причем многие представители этого большинства, с нескрываемым презрением относясь к меньшинству, юлившему около русских, гордились тем, что их ноги не ступали на территорию русских городов, а языки не осквернялись произнесением слов языка неверных.

Таким образом, вслед за нашим приходом в край между нами или, вернее, между нашим местным правящим классом и народом образовалась тесно сомкнувшаяся вокруг нас и разобщавшая нас от народа и народной жизни стена, составившаяся из туземной администрации, торгашей и переводчиков. Народ сносился с нами через эту непроницаемую для него стену, а видел глазами, слышал ушами и, к стыду нашему, думал лукавым и хищным умом этой живой стены, постепенно утолщая ее разными способами.

В течение эпохи наших завоеваний генералы, штаб-и обер-офицеры действовавших здесь наших воинских частей превращались в местных администраторов лишь в силу настоятельной необходимости, за неимением другого контингента для замещения административных должностей, причем в их распоряжении не было ни необходимых знаний, ни сотрудников, знакомых с языком, с бытом и с историей туземного населения, жизнь которого во многих отношениях являет собой совсем особый, оригинальный нам мир.

Тем не менее по причинам, о которых будет упомянуто в дальнейшем изложении, симпатии к нам значительной части туземного населения долгое время заметно возрастали, одновременно с чем замечалась также и быстрая перемена в сфере взаимных отношений между местными общественно-политическими фракциями, раньше отличавшимися, как об этом было уже упомянуто выше, хроническим антагонизмом, время от времени обострявшимся под влиянием общего государственного неблагоустройства, случайных смут и усобиц, а иногда даже и натравления одних на других, производившегося с разными целями теми, в чьих руках была власть, что имело место, например, в Фергане в правление Худояр-хана, в отношении сартов и кипчаков.

Вторжение в страну завоевателей заставило временно забыть эти старые племенные, политические экономические счеты, а особенности постепенно устанавливавшегося нового строя местной жизни под ферулой[588] русского закона и русской власти, пред лицом которых сарты, киргизы, кипчаки и др. являлись в большей или меньшей мере равноправными объектами предержания, упразднив ту почву, на которой возрос этот антагонизм былого времени, исключали вместе с тем и причины его возрождения.

Таким образом, завоевание нами Туркестанского края в среде туземного мусульманского населения прежде всего сказалось в ослаблении прежнего антагонизма между местными общественно-политическими фракциями, в примирении их между собою, в крупном шаге к объединению всего местного мусульманского населения под влиянием иноземного владычества.

Но кроме этого основного импульса, кроме, так сказать, общей политической беды, тому же объединению местных мусульман, вслед за завоеванием края и его умиротворением, большую службу сослужили и многие частные последствия этого умиротворения. Так, например, многие из торговцев-сартов, раньше не решавшихся оперировать в киргизской степи, где в ханские времена не только их имущества, но даже и самая жизнь были далеко не гарантированы от всевозможных случайностей, с водворением в крае русской власти и относительного порядка начали безбоязненно и все в большем и большем числе проникать в эту степь, завязывая широкие знакомства среди киргизского населения и постепенно расширяя здесь круг своей торговой деятельности.

Первый период интеллектуальной эволюции

Наименьшее впечатление, по-видимому, произвело на туземцев устройство нашего административно-полицейского (или, как раньше называли, военно-народного) управления, ибо, во-первых, территориальное деление областей на уезды и волости в большинстве случаев совпадало с таким же приблизительно делением ханского времени, а во-вторых, это новое административное устройство, по крайней мере на первое время, и по существу имело много общего с прошлым, так как главнейшие функции уездного начальника были очень близки к функциям ханского хакима (или бека), вследствие чего туземцы преемственно стали называть и до сего времени называют уездных начальников хакимами.

Неизмеримо большее впечатление произвели на туземцев такие учреждения, как почта и телеграф, которыми, вслед за их осуществлением, начали широко и чрезвычайно доверчиво пользоваться главным образом торговцы.

Туземцы в буквальном смысле слова восторгались той абсолютной быстротой, с которой оказывалось возможным послать и получать разного рода сведения по телеграфу, и той относительной быстротой, с которой стало возможным доезжать до Оренбурга или до Троицка на почтовых.

Когда телеграфные конторы открывались в городах Ферганы, занятой после двух других областей[589], местное городское население, в особенности же торговцы, были уже наслышаны об этом учреждении от своих ташкентских и ходжентских родичей и знакомых. Поэтому в первые дни существования здешних телеграфных контор они работали почти без перерыва: туземцы, несмотря на свою большую расчетливость, торопились посылать нужные и ненужные телеграммы, дабы лично, воочию убедиться в правоте доходивших до них слухов о той невероятной быстроте, с которой русские передают возможные сведения по своим проволокам.

С не меньшим удивлением отнеслись туземцы и к тому факту, что деньги и посылки, доверчиво сдаваемые ими совершенно неизвестному лицу, какому-то, очевидно, мелкому и бедному почтовому чиновнику, не только никогда не пропадают, но, наоборот, всегда в целости доходят по назначению в очень короткий срок.

Эти факты, к которым мы давно присмотрелись, на туземцев, выросших среди правонарушений и бесчинств ханского правительства, производили глубокое, неотразимое впечатление, заставляя их волей-неволей признать относительное совершенство нашей машины, нравственную высоту нашего закона и право значительной части русского служивого люда на полное доверие.

Эти маленькие факты из жизни таких маленьких и загнанных учреждений, как уездные почтовые и телеграфные конторы, в свое время сослужили службу русскому делу в крае, приучая туземное общество доверчиво относиться к тем учреждениям, которым народ вверял свои трудовые деньги и свои документы, причем попутно с этим с первых же шагов водворения здесь нашей гражданственности подготавливался нравственный и материальный успех и других, в особенности же финансовых учреждений, каковы казначейства, банки и проч.

Особенно же большое значение имело введение выборной системы для кочевого населения, где до того времени общественный быт держался на устоях родового начала, при котором наиболее родовитые и богатые люди держали в своих не всегда чистых руках и материальную, и юридическую жизнь народа.

Выборное начало нанесло решительный удар этому старому порядку вещей, ибо народ, имевший старые счеты с родовичами, изверившийся в их готовности служить интересам бедного люда и возлагавший надежды на свою собственную среду (что, конечно, далеко не всегда оправдывалось), в этой последней стал искать себе официальных представителей, весьма часто поступаясь при этом интересами и целостностью рода, которая при новых условиях утратила наибольшую часть своего практического значения.

Подобные этим результаты дало и введение податной реформы.

Несмотря на многие шероховатости честностей этого дела, вроде объедания и обирания землемерами сельских старшин и волостных управителей, которые восстановляли такие нарушения их личных бюджетов за счет народного кармана, народ все-таки видел в существе этой операции стремление русской власти упорядочить податное устройство, устранив из него все то, что, будучи нежелательным с точки зрения государственного фиска, во многих отношениях являлось вместе с тем стеснительным и для населения, что имело, например, место при хераджной[590] системе, когда туземец не смел убрать с поля обмолоченный и провеянный уже хлеб, часто гноя его под дождем до тех пор, пока не явится сборщик податей, не обмерит хирмана и не определит той части зерна или ее стоимости, которая должна поступить в казну в качестве подати.

Это благоприятное для нас общее первоначальное впечатление, произведенное на туземное население податной[591] реформой (по крайней мере, в Фергане, где реформа была введена раньше, чем в двух остальных областях), в частности, усугублялось тем обстоятельством, что некоторые из уездных начальников, в качестве председателей уездных поземельно-податных комиссий, стоя на страже интересов казны, вместе с тем проявили несомненную и очевидную для туземцев заботливость и об их интересах.

Наряду с большим числом стяжателей и грабителей, из которых большинство остались безнаказанными, среди представителей русской администрации было все-таки несколько таких, которых народ чтил за недюжинный ум и за еще более недюжинную душу. Народ, привыкший видеть в ханских хакимах притеснителей и грабителей, не мог не ценить тех, в ком встречал противоположные качества.

Так было, например, в Фергане с П.В. Аверьяновым, простота образа жизни и обращения, доступность, человечность, правдивость и безукоризненная честность которого так резко бросалась в глаза населению, что среди последнего одно время ходили даже слухи о том, что он хасыль, то есть достигший одной из первых ступеней святости, когда человек приобретает способность являться во сне другим людям и предупреждать их о грозящей опасности.

Следует упомянуть также и о том, что к нам, в особенности на первых порах, в разных слоях туземного населения тяготели: значительное число молодежи обоих полов и все те, кому претили мелочные и малоосмысленные требования местного мусульманского домостроя.

Здесь необходимо припомнить в общих чертах то, что выше было сказано о строе духовно-нравственной жизни туземного общества накануне нашего прихода в край.

Масса людей тяготилась во многих отношениях действительно тягостными в то время условиями жизни; одних угнетали непрестанные поборы, бесчинства и самоуправство клики правительственных агентов; других возмущала наглая продажность казиев; третьи не могли без содрогания не только видеть то и дело совершавшиеся казни, но даже и слышать о них; четвертые тяготились неизбежной тогда необходимостью лицемерить в сфере показного выполнения по существу невыполнимых требований мусульманского домостроя, оснащенного веками установившимися местными обычаями..

Наш приход в Среднюю Азию внезапно, нежданно-негаданно для всего местного люда, внес крупные перемены в это положение, пробив широкие бреши в толстой стене, отделявшей до того времени этот полусонный, замкнутый мирок от неугомонно-шумного мира европейской цивилизации, причем все это отразилось главным образом на духовной, интеллектуальной жизни оседлого населения, сартов, ибо та же сфера жизни кочевников, не замкнутая в тиски шариата, находилась в относительно лучших условиях.

Таким образом, оказались упраздненными кази-раисы, побиение камнями, отсечение рук, плети – все то, на чем при ханском правительстве держалось здание показной нравственности и показного благочестия, чем сдерживались порывы так называемых общественных темпераментов, что заставляло любителей женщин, вина и азартных игр тщательно скрывать свои похождения в укромных уголках, под покровом темных ночей.

Мужчины толпами шли в открывшиеся нами питейные заведения. Женщины и девушки охотно шли на содержание к русским. В одном из городов Ферганы, через несколько месяцев после его занятия нами, дочь бывшего кази-раиса вступила в сожительство с русским чиновником. Жены уходили от мужей, а дочери от родителей и поступали в дома терпимости, издеваясь над теми, кто еще несколько дней тому назад мог вывести их за город и побить камнями. Мечети стали пустеть. Случаи почти нескрываемых нарушений шариатных постановлений о посте стали встречаться все чаще и чаще. Многие, лишь ради соблюдения приличий за 30–40 копеек брали от наиболее услужливых и покладистых книжников риваяты, выписки из статей шариата, согласно которым недержание поста, ввиду тех или других обстоятельств, оказывалось законным. Значение и авторитет ишанов, а равно значение мадраса, высшей мусульманской школы, рассадника мусульманских знаний и благочестия, начинавшего тоже заметно пустеть, падали, таяли на глазах у всех..

Ишаны, книжники, фарисеи, лицемеры разных возрастов и разных общественных положений, старики и старухи – все те, кто стоял в рядах оппозиции новому порядку вещей, кляли нас за слабость и излишнюю гуманность нашего закона, не допускающего ни побиения камнями, ни отсекания рук, ни плетей; они кляли нас за то, что мы якобы ведем народ по пути неверия и безнравственности; за то, что мы якобы прививаем народу пороки, которых он раньше не знал, причем всегда тщательно умалчивалось о том, что все эти пороки и раньше имели широкое распространение, но лишь старательно прятались по разным щелям и норам от кар, уготованных местным домостроем. Они кляли и народ за то, что он, тяготея к неверным, отступился от старины и от веры отцов; они грозили народу гневом Божьим и скорым пришествием Антихриста (даджаль). Но народ или, по крайней мере, значительная часть его, ради приличия делая сокрушенный вид и столь же сокрушенно вздыхая, внутренне хихикали при упоминании об Антихристе, а все те, кто праздновал свою свободу, не успев еще вдоволь натешиться ею, бежали от этой злобной воркотни и от всего того, что напоминало ненавистные тиски книжнического, показного благочестия.

Попутно с этим и в материальном быту большей части туземного населения происходили крупные перемены, вызванные нашим водворением в крае и вместе с тем прямо или косвенно увеличивавшие среди туземцев число если не русофилов, то, во всяком случае, лиц, коим наше присутствие здесь приносило очевидные выгоды.

Одновременно с нашим водворением в Средней Азии и впоследствии, по мере постоянно продолжавшегося (и поныне продолжающегося) увеличения численности русского населения, все большее и большее число туземцев находили на рынке труда усиленный спрос на личный труд, находили новые и притом усиленно оплачивавшиеся заработки в качестве домашней прислуги, ямщиков, извозчиков, разносчиков разных продуктов, а главным образом чернорабочих и мастеров при устройстве быстро, один за другим возникавших и постепенно ширившихся русских городов, причем чернорабочий, получавший до нашего прихода сюда от 10 до 15 копеек в день, стал получать от 20 до 25 копеек, плотник и штукатур с 30–40 копеек перешли на 60 и даже 80 копеек, а работник (слуга), получавший до того времени у состоятельного сарта 19 рублей (10 тиллей) в год с очень скудными пищей и одеждой, нанимаясь в услужение к русским, стал получать, тоже при готовой, но более обильной пище, от 4 до 7 рублей в месяц.

Появление в крае нескольких десятков тысяч русских войск, чиновников и торговцев, ничего материального не производивших, а вместе с тем привыкших к удовлетворению, сравнительно с умеренными и экономными туземцами, относительно широких потребностей, а потому непрестанно предъявлявших требования на значительные количества разного рода сельскохозяйственных продуктов, живности, топлива, фуража, строительных материалов и т. п., сразу же дало сильный толчок расширению многих отраслей туземного сельского хозяйства, лесоводства, садоводства и виноградарства.

Одновременно с этим, благодаря умиротворению киргизской степи, значительно расширилась носившая почти исключительно меновой характер торговля между оседлым и кочевым населением края.

Сарты в удвоенных и утроенных количествах повезли в степи туземные материи, ватные одеяла, халаты, тюбетейки, обувь, ножи, сушеные фрукты и т. п., обменивая все это на скот, кожи, грубые шерстяные материи и кошмы.

В Фергане, например, в течение нескольких лет после ее завоевания замечалось значительное усиление производства предметов, вывозившихся отсюда в киргизские аулы Аулие-Атинского уезда, Сырдарьинской области и в Семиречье, пока все это не стало постепенно вытесняться такими же предметами русского производства.

Развитие земледелия, торговли и отхожих промыслов с попутным общим повышением цен на труд и на продукты имело своим прямым и немедленным последствием значительное увеличение количества денежных знаков, обращавшихся среди населения, которое благодаря этому имело возможность, почти повсеместно в крае, безнедоимочно оплачивать подати..

Вместе с тем среди туземцев начали постепенно выделяться и такие, которые, не ограничиваясь вышеупомянутыми отношениями спокойного, объективного одобрения части новых порядков, спокойного отдания должного, пошли дальше и постепенно, все более и более увлекаясь всем русским, стали превращаться в более или менее ярых русофилов.

Летом 1884 г. генерал Розенбах, тогда только что назначенный на должность туркестанского генерал-губернатора, собрал в Ташкенте особую секретную комиссию, на которую возложил выяснение вопроса о том, что нужно и можно предпринять в сфере интеллектуальной жизни туземного населения. В состав комиссии вошло несколько лиц, бывших уже в достаточной мере знакомыми с языком туземного населения, с его бытом, религией и мировоззрением.

Эти члены комиссии заявили, что знакомство с народной жизнью и с исламом заставляет очень умеренно и осторожно относиться к надеждам на возможность успешной русификации туземного населения, в особенности сартов, ибо до тех пор, пока они останутся мусульманами, они вряд ли могут обрусеть, причем не может быть даже и разговора об обращении их в христианство, ибо одно только допущение в край миссионеров неизбежно повлекло бы за собой самые нежелательные затруднения, не дав никаких солидных положительных результатов, потому что ислам как религия очень жизнеспособен и устойчив в силу своей большой приспособленности к удовлетворению духовных нужд народов, стоящих на той ступени развития, на которой стоят наши туземцы.

Когда начал постепенно улегаться бурный взрыв атеизма, ворвавшийся в туземную жизнь вслед за последним вздохом упраздненного нами кази-раиса, взрыв, одурманивший главным образом молодежь и лишь относительно небольшую часть людей зрелого возраста, взрыв, вызывавший дикий вопль в недрах противоположного лагеря, не успокоившегося и по настоящее время, нейтральная полоса, осмотревшись и разобравшись в этих новых, небывалых впечатлениях и убедившись в том, что безбожники, преданные анафеме книжниками, оставались и остаются не наказанными ни земной властью, ни громами небесными, мало-помалу пришли к убеждению, что страхи, проповедуемые книжниками, следует понимать лишь очень и очень относительно, а потому, пользуясь свободой действий, гарантируемой русским законом, несомненно, можно и должно произвести некоторые упрощения в сфере религиозно-бытового ритуала.

Опять нашлось несколько смельчаков, за которыми молча пошла большая часть туземной толпы, свободно вздохнувшая после того, как с легкой руки ее вожаков она, навсегда, вероятно, отделалась от многих дорого стоивших обычаев: от обычая устройства пышных, дорого стоивших празднеств по случаю обрезания сыновей и их женитьбы, что стало совершаться неизмеримо скромнее и с производством неизмеримо меньших против прежнего расходов; от дорогих поминок, от так называемых худаи (жертвоприношений) по самым разнообразным случаям; от ежегодных богомолий на наиболее чтимых мазарах (могилы святых), куда ныне богомольцев стекается неизмеримо меньше, чем в прежнее время.

Значительная часть населения утратила прежнюю духовную потребность в религии, к которой стала относиться критически. Религия мало-помалу для многих стала обращаться в пережиток, в формальность, требующуюся лишь кодексом общественных приличий, в то верхнее платье, без которого неудобно выйти на улицу.

В течение тех 10–12 лет, о которых идет речь в настоящем отделе изложения, туземное общество, сначала в лице отдельных представителей разных общественных классов, а затем благодаря значительной компактности общества и отсутствию резкой кастовой розни, и всей почти своей массой, успело воспринять от нас немалое количество разного рода полезных, практических знаний в области ремесел, архитектуры и строительства вообще, в области земледелия, торговли и счетоводства, в области общедоступных, так сказать ходячих, сведений по части законов географии, этнографии и истории.

Одновременно с этим туземцы начали постепенно вводить в свой домашний обиход многие из предметов производства нашей мануфактурной промышленности в виде утвари, разного рода материй, обуви и т. п., и здесь останавливаясь главным образом на том только, что обращало на себя их внимание удобством и практичностью, что, в свою очередь, доказывает не косность их, как это полагают многие из русских, знающих и видящих туземную жизнь лишь из окон своих квартир, а трезвую рассудительность и осторожность, удерживающие их от подобного нашему легкомысленного прыганья навстречу иногда самым нелепым новинкам, в чем туземцы проявляют большее сходство с желтой расой, некогда, в глубокой древности, влиявшей на жизнь и культуру аборигенов Средней Азии.

Немало перемен произошло за упомянутый период времени и в сфере отношений туземцев к нам, русским, вообще и к русскому правящему классу в особенности. Прежде всего, туземцы, в особенности сарты, не только вполне избавились от панического страха, наводившегося на них раньше одним лишь словом «русский», но, наоборот, зачастую имея основания считать себя в том или другом случае совершенно неуязвимы – ми, туземцы начали проявлять к русским очень бесцеремонные отношения, ибо они прекрасно соображали и понимали, что многие стороны местной экономической жизни находятся, безусловно, в их руках, так как русские, стремясь к скорой и крупной наживе, считая многие овчинки не стоящими выделки потому только, что на этих овчинках невозможно наживать по 60 и по 100 процентов, – по складу своей жизни и по грандиозности своих ни с чем не сообразуемых (кроме мещанского желания не отстать от других) аппетитов не в состоянии с ними, с сартами, конкурировать, и что, кроме денежных средств, не истощаемых жизнью не по средствам, жизнью напоказ, являющей собой больное место русских вообще, а русского правящего класса в особенности, они, туземцы, многое могут купить в кабинетах и в канцеляриях многих русских служащих людей.

Избавившись от панического страха перед словом «русский», туземцы мало-помалу перестали столь же панически относиться и к уездному начальнику, который раньше в их глазах был прямым заместителем безгранично властного ханского хакима.

Ознакомившись с подлежащими статьями Положения об управлении края и присматриваясь к соотношениям между нашими органами разных ведомств, туземцы мало-помалу начали приходить к убеждению, что русский уездный начальник далеко не то же, что ханский хаким, ибо закон предоставляет уездному начальнику сравнительно небольшой круг административных прав; что такие органы, как прокурорский надзор, при желании с их стороны, имеют возможность во многих случаях ограничивать произвол администрации, чему бывали примеры; что лютость и юридическая мощь прокурора, в свою очередь, очень часто разбиваются об изумительную изворотливость адвоката; что государственная машина, поражавшая когда-то их воображение казавшейся стройностью и призрачным совершенством своего устройства, при ближайшем ознакомлении оказывается лишь обширным лабиринтом не всегда достаточно светлых залов и коридоров; но, как показывают опыты, производившиеся многими из их компатриотов, всегда можно найти снисходительных и услужливых людей, которые за достаточную мзду охотно проведут по этому лабиринту и столь же любезно и благополучно выведут на свет божий из его мрачных коридоров и отпустят душу на покаяние.

Второй период эволюции

Как ни велико было увлечение свободой, опьянившей часть местного общества одновременно с падением кази-раиса и былой мощи местного домостроя, но с течением времени реакция настала все-таки, и притом настала бесшумно, незаметно, неожиданно.

Прежде других люди, так сказать, среднего, уравновешенного образа мыслей стали задумываться над вопросом: «Куда же мы идем и куда, к чему придем, идя и далее в этом направлении?»

Люд, некогда шумно ликовавший свободу употребления горячих напитков, достаточно накуражившись, находился в состоянии той выбитости из колеи, того нравственного похмелья и недовольства самим собой, при котором достаточно одного умелого окрика, для того чтобы погнать это стадо в любом направлении.

Как ни велико было сравнительно недавнее увлечение свободой, но в конце концов врожденные привычки, влияние семьи вообще и женщины, всегдашней носительницы традиций, в особенности влияние общественного мнения, в значительной мере поддерживаемого авторитетом близкой Бухары, до сего времени сохранившей все наружные признаки и атрибуты показного благочестия, до раисов и побиения камнями включительно, взяли верх, и блудные сыны ислама мало-помалу стали возвращаться к пенатам.

При таких обстоятельствах голос нашей оппозиции, державшей уже в своих руках обновленное знамя ислама, призывавшее мусульман к пробуждению и единению, стал обращать на себя внимание все большей и большей части туземного общества, все больше и больше разочаровавшегося в нас, в нашей силе, в нашей культурности и в нашей правдивости.

Тогда оппозиция, подняв голову и развернув длинный скорбный лист, который неустанно и методично вела она вместе с народной памятью, стала говорить этому народу такие речи.

«Когда неверные завоевали нашу землю, малодушнейшие из нас, забыв слова Корана — «Верующие не должны брать себе в друзья неверных», бросились в объятия русских и, дабы снискать их расположение, стали глумиться над верой своих отцов, начали пьянствовать вместе с неверными или, подражая им, начали подводить им своих жен, сестер и дочерей, начали давать охотно приемлемые ими взятки, осужденные и проклятые Богом и Пророком, да благословит его Господь и да приветствует его».

«В слепоте вашей, которой Бог искушал вас, вы, порицая своих бывших правителей и все то, что было здесь до прихода русских, пленились суетностью тех кажущихся благ, которые неверные крупицами бросали вам, дабы обольстить вас, а вы, подобно псам, лизали за это руки тех, кому Предвечным уготована геенна огненная».

«Опомнитесь, осмотритесь вокруг себя, и вы увидите, что настоящее не лучше прошлого. Неверные вместе с теми из нас, которые лукавят перед лицом Бога и людей, всячески обирают наш народ и всеми способами развращают его, дабы низвести на него гнев Божий и тем его вконец ослабить при помощи их верного союзника, искусителя – Сатаны».

«Опомнитесь и осмотритесь! В тех самых урдах, в которых при ханах именитые беки и хакимы, управлявшие народом, опираясь на уставы ислама, теперь водворились волостные управители, чуть не на половину ничтожества, вытащенные из грязи руками неверных; пьяницы и мошенники, служившие прежде поварами и конюхами у русских, воровавшие у них пятаки и двугривенные, теперь они ограбляют народ на тысячи и десятки тысяч рублей».

«Квартира или собственный дом каждого такого волостного управителя – кабак, заезжий, в котором останавливаются, пьянствуют и играют в карты русские».

«Когда вы справедливо жалуетесь русскому начальству на мошеннические проделки содержателей этих кабаков, вас штрафуют или арестовывают».

Все чаще, все грозней и громче произносились эти и подобные им речи, которых не знала и не слышала наша администрация, ибо не хотела и не могла их слышать.

Она не хотела их слышать, потому что, услышав их и откровенно заговорив по их поводу, она неизбежно должна была бы выдать саму себя; она не могла их слышать, потому что оставалась окруженной живой стеной негодяев, обманывавших и ее и народ; она оставалась в отношении народа слепой, глухой и немой, ибо, сидя за стеной продажных приспешников, по-прежнему не видела народной жизни, не слышала народного голоса и не могла говорить по душам с народом, так как давно утратила доверие и расположение народа, подробно знакомого со всеми ее похождениями и авантюрами, которые методично заносились народной памятью в скорбный лист.

Все чаще, все громче раздавались речи и вопли нашей оппозиции, пока, наконец, вызванное ими на почве наших служебных недугов нервное возбуждение, постепенно охватывавшее все большую и большую часть туземного общества всего вообще края, не разразилось в Фергане восстанием Дукчи-ишана.[592]

Быстро подавив вооруженной силой восстание ишана, мы много писали и говорили по поводу этого инцидента.

Мы много говорили и писали об идущих и не идущих к делу вещах: о косности туземцев; о мусульманском фанатизме; о происках Англии и Турции; о панисламизме; о неблагодарности туземцев, якобы облагодетельствованных Россией; о чрезмерном якобы увеличении народного благосостояния, дающего возможность туземцам заниматься не общеполезными делами, а праздными глупостями; о необходимости держать туземное население в ежовых рукавицах и т. п. Мы договорились и дописались даже до таких нелепостей, как необходимость время от времени, периодически, проходить по краю огнем и мечом, дабы производить на полудиких азиатов должное впечатление и держать их непрестанно в клетке того спасительного панического страха, который они пережили раньше, в дни победоносного вступления наших войск в постепенно занимавшиеся нами туземные города.

Статья, написанная в этом духе каким-то бесстыжим автором, в свое время была помещена в одной из русских газет.

Мы говорили и писали по поводу восстания очень много, но ни одним словом не обмолвились о самой главной, наиболее существенной причине этого восстания, о тех тяжких, хронических недугах нашей официальной жизни (служебной и общественной), которые, будучи нежелательными и вредными вообще, представляются сугубо вредными и опасными на мусульманской окраине, и географически духовно тесно связанной с значительной частью отсталого мусульманского мира, интеллигенция которого не может не интересоваться Средней Азией и не помнить о ней, ибо она в свое время дала мусульманству несколько солиднейших и популярнейших работ по части шариата, выдвинув вместе с тем и нескольких выдающихся поэтов-суфистов, как Мир-Али Шир, Ахмад Ясави и Суфи-Аллаяр.

Восстание не только не заставило нас задуматься над нашими недугами, но даже, наоборот, в особенности в Фергане, послужило к обострению этих недугов и к увеличению числа пораженных ими лиц.

И местная русская власть, и местное (русское) общественное мнение, не давая себе труда поглубже вдуматься и поосновательней разобраться во всей сумме фактов и явлений, послуживших главнейшими причинами восстания, твердили одно: «Надо прибрать туземцев к рукам, взять их в ежовые рукавицы и усилить административно-политический надзор за населением».

Я дал, как мне кажется, довольно верную картину сообща пережитого нами прошлого для того только, чтобы легче было избавить на будущее от повторения темных пятен пережитого, чтобы сделать это будущее возможно более светлым, жизнерадостным.

А теперь я прошу: довольно о прошлом; свалим этот старый хлам, этот навоз жизни в мусорную яму истории, дабы забыть старые счеты, раз навсегда повернуться спиной к злопамятству и дружно, рука об руку идти далее по широкому пути общечеловеческого прогресса и общечеловеческого единения.

* * *

Значительно более сложным выглядит вопрос: как воспринимали русских коренные обитатели завоеванной Россией Средней Азии. Свидетельств осталось немного. Первоначальное (после прихода в край) представление коренных жителей о русских (по свидетельству Наливкина) было сродни сказочному – черти с хвостами. Со временем «аборигены» убедились, что их страхи были преувеличены. Можно, очевидно, говорить о том, что в массе коренные жители относились к новым властителям равнодушно – властители так часто менялись, что в итоге они стали безразличными не только к смене властей, но и к самим властям.

Несомненно, русские начальники отличались от начальников бухарских или кокандских – они были в своем большинстве людьми доброжелательными и гуманными, но привыкшие к жесткому обращению «туземцы» воспринимали такое их свойство, как слабость, тем более что они были неверными и говорили на совсем непонятном языке.

«Желают ли они по-прежнему, – писал о таджиках востоковед и путешественник А.Е. Снесарев, – пребывать во власти Бухары, тянуться ли на сторону русских или, наконец, помышляют об афганском эмире?.. Скорее всего, их политические настроения отличаются каким-то безразличием»[593]. Это безразличное отношение основной массы селян и горожан не менялось на протяжении всех пятидесяти лет существования Туркестана в составе Российской империи до той поры, когда в 1916 г. оказался под угрозой уклад их жизни – тогда они возмутились.

Небезразличным, то есть стабильно враждебным, было отношение к новой власти мусульманских священнослужителей и сонма святош (ишаны, пиры, дервиши и т. п.), эксплуатировавших религиозные чувства и невежество тех же дехкан и жителей старых среднеазиатских городов.

Лояльно к русской администрации относились местные предприниматели (промышленники, купцы, торговцы), которые очень быстро осознали все выгоды, которые принес режим иностранцев и иноверцев: многие из этой категории населения не только были связаны с торговыми связями с Россией, но были компаньонами в русском бизнесе. Для этих людей возврат к ханским временам стал бы катастрофой. Они старались селиться среди русских, воспринимая образ жизни последних.

Существовала еще одна, весьма малочисленная группа, которую с полным правом можно назвать интеллигенцией (советские и нынешние историки-патриоты этим термином обозначали и обозначают книжников, знатоков и толкователей Корана, никакого отношения не имевших к этому слою общества). Представители этой группы мыслили смело и трезво – всего лишь горсть интеллектуалов. Самыми крупными были казах Чокан Валиханов (1835–1865) и таджик Ахмад Дониш (1827–1897).

Валиханов писал: «Мы без России пропадем, без русских мы только Азия и ничем другим без нее не можем быть»[594]. Точно к такому же выводу приходил бухарский сановник, дипломат и поэт А. Дониш. Дониш несколько раз в составе посольств посетил Петербург и другие города России, он был хорошо осведомлен о тех преобразованиях, которые проводят в соседнем с Бухарским эмиратом Туркестанском крае российские власти. Все, что он видел и узнал, привело его к непоколебимому убеждению, что присутствие России в Средней Азии – несомненное благо для ее народов. России он посвятил несколько восторженных стихотворений. О Петербурге, поразившем его воображение, Дониш писал:

С тех пор, как Петербург стал твоей столицей,

О нем говорят как о земном рае,

То не земля, а подобие неба,

Где на каждом шагу – сверкающий луч звезды;

В этом день и ночь одинаково светлы[595].

Естественно, люди типа Валиханова и Дониша не могли оказать сколько-нибудь заметного влияния на своих соотечественников.

Атмосфера мощного экономического, духовного, культурного и политического подъема, характерного для России эпохи перелома веков (XIX и XX), не могла не иметь отзвука во всех концах империи, даже на такой далекой не только в географическом, но и цивилизационном смысле окраине, какой была Средняя Азия.

Отзвуком этого почти тектонического явления стало движение джадидизма в Туркестане. Термин «джадидизм» происходит от арабского словосочетания «усул-и-джадид», что означает «новый метод». Вдохновителем и идейным вождем движения принято считать крымско-татарского общественного деятеля Исмаила бей Гаспарали, чье имя в русифицированной версии звучало как Исмаил Гаспринский (1851–1914).

Этот мусульманский книжник оказался намного умнее и дальновиднее своих коллег и осознал, что мусульманство законсервировалось в архаике и настоятельно нуждается в модернизации. Достаточно хорошо образованный, знающий иностранные языки, Гаспринский пришел к убеждению о необходимости реформировать прежде всего курс обучения в коранических школах на территории всей Российской империи. Он ратовал за то, чтобы в мусульманских учебных заведениях наряду с изучением догм ислама, языков арабского, фарси и русского велось преподавание основ медицины, физики, химии, ботаники, геометрии. В этот новый список дисциплин была включена и астрология. В 1884 г. в Бахчисарае он основал школу, составил программу обучения и написал учебное пособие, с помощью которого вел обучение 12 учеников. Метод обучения Гаспринского стал известен как «новый метод» – «усул-и-джадид». Пропагандой «нового метода» активно занялась газета Гаспринского «Таржимон» («Переводчик»). По мысли Гаспринского, его «новый метод» был призван стать универсальным и должен был внедряться посредством единого для всех тюркских этносов литературного тюркского языка (которого пока в природе не существовало).

Идеи Гаспринского нашли отклик в ограниченном кружке реформистски настроенных исламских книжников Туркестана, на которых положительно повлиял сам И. Гаспринский, появившийся в Ташкенте в 1893 г. Затем неутомимый реформатор отправился в Бухару, где долго уговаривал эмира открыть новометодную школу: эмир сдался и открыл одну джадидскую школу.

В Туркестанском крае джадиды (так стали называться последователи «нового метода») не встречали сопротивления со стороны российских властей. Джадиды были противниками феодально-клерикальных порядков, пропагандировали достижения современной науки и культуры. Они были сторонниками реформ традиционных быта и семейных отношений, улучшения положения женщин.

То, что делали джадиды, согласовывалось не только с видами официальных властей, но и российского бизнеса: и тем и другим нужны были грамотные приказчики и младшие чиновники, умеющие правильно оформить торговые книги, канцелярские дела старшины, волостного начальника и бумаги о налогах. В 1911 г. в крае насчитывалось 63 новометодные школы с 4016 учащихся[596].

Реформа в методике образования должна была, по мнению джадидов, привести к коренным изменениям в традиционном быте и обеспечить развитие местного предпринимательства. Идеолог джадидизма М. Бехбуди (1875–1919) писал: «Мы должны реформировать на основе современной культуры школы, мастерские и все то, где сохраняется старый образ жизни»[597].

Джадиды мечтали превратить Туркестан в «цветущий сад» для местного предпринимательства.

Джадиды призывали местных купцов и промышленников взять богатства края в свои руки и не делиться ими с иноземцами (читай: русскими). «Они [иноземные купцы] получают прибыли, а вы разоряетесь, – писал А. Фитрат (1886–1938), видный деятель джадидского движения, юрист, получивший образование в Турции. – В результате у вас уже отняли торговлю хлопком и шелком»[598].

Бехбуди в пьесе «Отцеубийца» (1913) устами своего героя призывал состоятельных людей коренных этносов отдавать детей в русские гимназии и университеты, чтобы те смогли стать «участниками в управлении Российским государством».

Можно, видимо, говорить о джадидах как о людях с «двойным дном», с раздвоенным сознанием: оттеснить, выгнать иноземцев (русских) и в то же время стать «участниками управления Российским государством». При этом джадиды не были сторонниками русских державников, которые стремились к сближению всех этносов Российской империи на основе «российской гражданственности».

Джадиды смотрели в сторону Турции, откуда в начале XX в. исходили идеи панисламизма и объединения всех тюркских народов – пантюркизм; эти идеи составляли сердцевину их идеологии. Одновременно они проповедовали самые верноподданнические взгляды. Тот же Бехбуди писал: «Поможем русскому правительству, будучи его сторонниками. Наш Царь разрешил нам говорить о наших нуждах. За это мы много и много благодарны ему»[599]. Первая в Туркестане джадидская газета «Тарракы» («Прогресс») писала: «Всем известно, что русское правительство никогда не делает того, что противоречит шариату»[600].

Было известно, что российское правительство в своей деятельности в последнюю очередь руководствовалось шариатом, но дразнить своих мусульман не хотело. Кстати сказать, то самое российское правительство, которое «соблюдает нормы шариата», не мешало издательской деятельности джадидов. В 1905–1907 гг. туркестанские джадиды издавали в Ташкенте несколько газет: «Тарракы» («Прогресс»), «Хуршид» («Солнце»), «Шурхат» («Слава»), «Туджор» («Купец»).

Джадиды публично изображали преданность России и ее Государю, но сердца их были на стороне Турции, которая в конце XIX в. «вспомнила», что является лидером мусульман всего мира, и постаралась возглавить движение панисламизма. Панисламисты проповедовали идею объединения всех мусульман для борьбы против неверных, отрицали какие бы то ни было противоречия внутри так называемого мира ислама, разжигали религиозную нетерпимость и фанатизм. Что же касается панисламизма в Туркестане, то он имел определенную политическую цель – отторжение Средней Азии от России и восстановление среднеазиатских ханств в том виде, какими они были до прихода в край русских.

Именно эта сторона панисламизма – непримиримая вражда к неверным – привлекла к нему внимание турецких султанов. Многие органы мусульманской печати в Турции, Афганистане, Индии и Египте в конце XIX в. активно пропагандировали панисламистские идеи. Корреспонденты (они же – агенты) панисламистских изданий проникали на территорию Туркестана, Кавказа и Крыма, где не только вели панисламистскую пропаганду, но и собирали средства для своих изданий и в пользу турецкого султана, считавшегося преемником Мухаммеда. Средства собирались немалые.

Активными проповедниками панисламистских идей в Туркестане были члены суфийских орденов – шейхи, ишаны и огромная армия их последователей – мюриды. Именно суфии (суфий – человек, носящий власяницу, сермягу) способствовали деятельности посланцев из Турции, через них шло распространение привозных панисламистских изданий, в которых читателю навязывалась мысль о необходимости «имуществом, и телом, и душой, и кровью помогать Турции защищать ислам. За неоказание помощи Турции мы несем ответственность перед Аллахом. Если кто пойдет против турок, тот будет вероотступником и место его в аду»[601].

Российское правительство было хорошо осведомлено о панисламистской пропаганде и, естественно, весьма обеспокоено. Свидетельства поступали с разных сторон. Так, в мае 1910 г. русский консул в Адрианополе докладывал послу России в Стамбуле об антироссийской деятельности руководителей младотурецкого движения: «..Знакомый мой узнал, что младотурки уже несколько месяцев тому назад послали в Россию под видом купцов, возвращавшихся из Мекки богомольцев и т. п. несколько десятков начитанных и преданных новым идеям ходжей для проповеди среди мусульман идеи солидарности мусульманского мира в противовес христианскому»[602]. Русская полиция отлавливала этих «купцов» и «богомольцев» и высылала за пределы империи.

Из Турции в Среднюю Азию поступали не только брошюры соответствующего содержания, но и предметы «наглядной агитации», в частности плакаты в виде географических карт, предназначенные для коранических школ.

Чиновник особых поручений Министерства внутренних дел в докладе в сентябре 1910 г. сообщал: «Мне лично пришлось видеть в Ходженте у местного мингбаши (тысяцкого) на стене приемной комнаты турецкие географические карты, причем особенное внимание мое привлекла карта, изображающая земные полушария, над которыми в виде владыки мира изображен турецкий султан, держащий в своих руках оба полушария. Карта, несомненно, правильно рассчитана на определенный эффект, производимый ею на темные умы среднеазиатских мусульман»[603].

Особенно изобретательной и агрессивной панисламистская да и пантюркская пропаганда стала после 1905 г. В правительственных кругах Петербурга это хорошо понимали. На одном из закрытых совещаний по мусульманскому вопросу в 1910 г. в Петербурге отмечалось: «Первый толчок, выведший русское мусульманство из состояния относительного равновесия и спокойствия, был дан несчастной России японской войной. Внутренние события, разыгравшиеся после этой войны, внесли в мусульманский мир полный переворот»[604].

Джадиды, будучи людьми просвещенными, лучше, чем кто-либо еще, заметили признаки ослабления самодержавного режима и обратили свои взоры в сторону Турции: они открыто контактировали с турецкими эмиссарами, посылали своих учеников завершать образование в турецких учебных заведениях. Тем не менее, когда их преследовали мусульманские фанатики, они обращались за поддержкой к русским властям. Джадиды резко выступали против революционных событий 1905–1907 гг. Джадидская газета «Туджор» в конце 1907 г. писала: «В России ликвидируются забастовки, митинги и политические движения. Надеемся, что правительство примет соответствующие меры против хулиганов и оградит от них интересы народа». На стороне правительства джадиды были и в 1916 г., во время самого крупного среднеазиатского мятежа, а в годы войны собирали деньги в пользу Турции.

Такова была природа этого отряда национальных просветителей. И неудивительно, что один из самых активных деятелей джадидского движения Мунавар-кары Абдурашидханов в своих воспоминаниях (уже в советское время) писал: «Желанием джадидов было уничтожение царского правительства»[605]. Наверное, это было правдой, но того, что искренне желали джадиды, не случилось и после гибели империи.

Протест против российской власти

В XVIII–XIX вв., в эпоху существования трех среднеазиатских ханств – Хивинского, Бухарского и Кокандского, спокойная, мирная жизнь была явлением редким и краткосрочным. Во-первых, ханы перманентно воевали друг с другом, а во-вторых, против них, своих правителей, восставали хотя и забитые, но доведенные до отчаяния их подданные.

Воевали все против всех. «Все дженерально между собою драки имеют», – писал посол Петра I Флорио Беневини. Бухара воевала с Хивой и Кокандом; бухарские эмиры упорно пытались восстановить былое влияние на левобережье Амударьи и силой подавить сепаратистские поползновения феодалов Шахрисабзского оазиса; в Коканде велась кровопролитная борьба различных группировок за власть; Ташкент стремился вернуть былую самостоятельность. Хиву сотрясали кровавые столкновения между узбекскими и туркменскими племенами; воевали узбекские и киргизские родо-племенные вожаки в Коканде.

«Паны дерутся – у холопов чубы трещат»: межгосударственные и межэтнические схватки не могли не сказаться отрицательно на положении простых людей городов и сел. Разорению подвергались поля, сады, огороды и жилые строения, росли налоги – ханы, эмиры и беки компенсировали свои затраты на войны за счет простого люда: налоги порой взыскивались за семь лет вперед. И у этого люда терпение иссякло, тогда он возмущался. Бунты следовали один за другим. Наиболее заметным по времени и напряженности был бунт кипчаков в Бухарском эмирате. Писатель и летописец XVIII в. Мир Мухаммед Амини Бухари писал: «Народ Бухары непокорен и склонен к восстаниям и мятежам»[606]. В 1826 г. произошло восстание самаркандских ремесленников; бунтовали дехкане и городские бедняки в Хивинском ханстве в 1827, 1855–1856 гг.; подобное выступление в Кокандском ханстве произошло еще раньше – в 1814 г. (восстание в Ташкенте)[607].

В апреле 1858 г. кокандскими солдатами был взят в плен известный ученый и путешественник Н.А. Северцов. Когда его привезли в город Туркестан (Южный Казахстан), там бушевало народное восстание. Восставшие казахские племена осадили города Туркестан и Яны-Курган и длительное время успешно противостояли войскам кокандского хана. «Непосредственной причиной восстания, – писал Северцов, – послужили беззаконные поборы и грабительство кокандских чиновников, особенно ташкентского бека»[608].

Таким образом, восстания против своих среднеазиатских правителей были в обычае местных жителей различной этнической принадлежности. Никогда, однако, вплоть до середины XIX в. регион не знал экспансии европейской армии. Наступление русских отрядов, хотя и небольших по численности, разительно отличалось качественно от стиля военных действий, привычного для ханских «армий», больше похожих на разбойничьи ватаги. Теперь на среднеазиатских просторах появилась военная машина, послушная командам, обладающая значительной огневой мощью и наступательным потенциалом. «Туземцы» были напуганы, тем более что русские в течение двадцати лет настойчиво продвигались все дальше и дальше, неизменно громя превосходящие по численности силы спесивых ханов. Вместе с тем селяне и горожане быстро убедись, что приход русских вреда им не причинил: не было бессмысленной, патологической жестокости, характерной для ханских междоусобиц, повальных грабежей и разорения, не было посягательства на привычный образ их жизни. Конечно, край подвергся завоеванию, но эти гяуры принесли мир и порядок, чего давно не знал край, истерзанный своими правоверными властителями.

Наступило спокойное время, регион был «замирен», как принято было писать в XIX в. Одиночные русские путники, даже женщины предпринимали поездки по дорогам генерал-губернаторства без сопровождения охраны. Такое положение изумляло как русских, так и иностранцев, посещавших край с краткосрочными визитами. Туркестанские власти, однако, не обольщались относительно кротости местного населения.

В 1869 г. большой знаток жизни среднеазиатских этносов В.П. Наливкин писал: «Угнетенный народ, надеясь улучшить свое положение, всегда готов был к низвержению существующего порядка вещей, но со свойственным ему терпением, перенося в продолжение многих лет большие лишения, он вдруг иногда, как кажется из-за безделицы, которая, впрочем, обыкновенно составляет последнюю каплю в наполненной чаше, восстает поголовно и вымещает на правительстве все прошлые, но незабытые обиды»[609].

В новых условиях иноземного господства кроме особенности накопления негативных эмоций, о которой писал Наливкин, приходилось учитывать антироссийскую пропаганду, ее постоянно вели среди мусульманского населения исламские священнослужители. Эти обстоятельства стали причиной (не единственной), по которой кочевое и оседлое население Средней Азии было освобождено от обязанности нести воинскую повинность. К.П. фон Кауфман считал недопустимым легкомыслием обучать туземцев европейской манере ведения боя, а также владению современной военной техникой. Серьезным предупреждением в этом отношении было восстание индийских сипаев в 1856–1857 гг.

В первые два десятилетия российского присутствия в Туркестане численность войск империи не превышала 30 тысяч солдат и офицеров, в то же время мусульманское мужское население края насчитывало не менее 1150 тысяч человек. Поэтому было очень рискованно отбирать из этого числа даже небольшую часть мужчин для несения воинской службы – в случае массовых беспорядков они могли стать организаторами, способными цементировать стихийные толпы.

Успокаивающими факторами были превалирующая пассивность населения, его разобщенность, многоэтнический состав и, как результат, неспособность согласовывать свои действия. Для обитателей тех краев к тому же был характерен так называемый местный патриотизм, не выходящий порой за пределы родного кишлака.

Самым потенциально взрывоопасным районом считалась густонаселенная Ферганская долина, где приверженность исламским догмам ее обитателей была наиболее выраженной. Здесь, как, пожалуй, нигде в других частях Туркестана, были сильны позиции и влияние суфийских (дервишских) орденов, настроенных резко против русских. Именно в этом центральном пространстве края время от времени почти с первых лет российского присутствия вспыхивали мелкие бунты, инспирированные дервишами. Все эти выступления имели целью освобождение Ферганы из-под власти неверных. Самым крупным был мятеж, поднятый в 1885 г. бывшим чиновником Кокандского ханства Дервиш-ханом. Беспорядки охватили несколько уездов, в том числе Андижанский. Карательная команда очень быстро подавила мятеж. Это выступление не вызвало особого беспокойства ни у властей Туркестана, ни в Петербурге.

Проходили годы, и обстановка в Туркестане менялась. После четырнадцати лет управления краем, вместивших военные походы, глубокие реформы и важные экономические начинания, сошел со сцены «полуцарь», имевший большую власть, Константин Петрович фон Кауфман. В начале 1881 г. его сразил тяжелейший инсульт, и более года вплоть до своей кончины 3 мая 1882 г. он лежал парализованный в своем дворце. Его преемники на посту генерал-губернатора не могли по масштабу личности равняться с ним, да и многих прерогатив должности их лишил Императорский указ. Кауфман был не только завоевателем, но и первоустроителем края, отчего пользовался особым авторитетом как в Петербурге, так и в Туркестане, более того – он управлял среднеазиатскими народами намного дольше тех, кто приходил ему на смену: иные начальники края исполняли должность всего лишь год. Никого из генерал-губернаторов послекауфманской поры не называли «полуцарем», да и возможностей приобрести славу фон Кауфмана у них уже не было – им оставалось продолжать его дело.

Постепенно у аборигенов прошел страх перед чужеземцами с их пушками и скорострельными винтовками. Неверные не рубили головы, не резали людям горло, как баранам, не занимались членовредительством, не сажали на кол, не громили мечети, не мешали муэдзинам кричать с минаретов, не трогали жен и дочерей правоверных, не мешали торговать, то есть практически не вмешивались в устоявшиеся веками обряды и обычаи. Гяуры были как бы сами по себе, а правоверные тоже сами, и это не прибавляло уважения к завоевателям. Страх прошел, а склонность к бунту сохранилась.

Пожалуй, только в 1892 г., спустя более четверти века после начала интенсивного силового проникновения России в Среднюю Азию, русская администрация столкнулась с серьезным возмущением местного населения, причем в Ташкенте – столице генерал-губернаторства.

В июне того года в Ташкенте началась эпидемия холеры. Эпидемия возникла в перенаселенной и достаточно грязной старой части города. Городская администрация, возглавляемая полковником С.Р. Путинцевым, попыталась установить для всех жителей новые санитарные правила, которые могли бы замедлить, а затем и ликвидировать распространение болезни, но при этом не были учтены психология и обычаи городского населения. Новые правила предусматривали медицинский осмотр тел умерших, однако в связи с большим числом трупов и недостаточной численностью медицинского персонала требуемый осмотр откладывался на три-четыре дня. В условиях летней жары такое запаздывание было недопустимо – тела начинали разлагаться. К тому же среди русских инспекторов оказались молодые офицеры, не имевшие медицинского образования и не знавшие местных обычаев. Так они самовольно заходили на женскую половину в домах мусульман, чем вызывали раздражение хозяев: женская половина открыта только для главы семейства.

По приказу начальника города были закрыты для захоронения 12 старых в черте города кладбищ – осталось доступным только одно за городом, что создавало большие неудобства для родственников умершего: покойного мусульманина несут на кладбище на руках. Омовение усопших, чего требует шариат, также было затруднено из-за быстрого разложения тел. Как результат, по городу поползли слухи, будто русские специально задерживают похороны (по шариату, кстати, покойника следует похоронить как можно скорее), чтобы погубить правоверных с помощью холеры.

Достаточно было искры, чтобы вспыхнул бунт. Власти пригрозили, что накажут виновных, похоронивших покойников тайно без необходимого осмотра, и 24 июня 1892 г. в старом городе собралась толпа, решившаяся расправиться с хакимом (главой местной старогородской администрации Мухаммедом Якубом Карыбердыевым). Узнав, что хаким находится в канцелярии начальника города Путинцева, возмущенные жители Ташкента ринулись в русскую часть города. Путинцев встретил толпу стоя на пороге своего присутствия, попытался увещевать разъяренных людей, но был повален на землю и избит. Бунтовщики уже собирались ворваться в служебное помещение, но тут раздался слух, что скоро подойдут солдаты и прискачут казаки. Толпа обратилась в бегство, при этом в толчее многие попадали в глубокий канал Анкор-арык, разделявший старую и новую части Ташкента. Более 80 человек утонули.

К этому времени военный губернатор Сырдарьинской области генерал Н.И. Гродеков получил донесение о холерном бунте и поспешил к месту событий с сотней солдат. Отряду Гродекова удалось без труда очистить от мятежников русскую часть города, а затем солдаты погнали бунтарей в мусульманский город. Оказавшись у себя дома, жители старой части разбежались по узким улочкам и оказались за спинами русских солдат.

По приказу военного губернатора один из его офицеров, хорошо знавший узбекский язык, предложил толпе разойтись, пригрозив расстрелом. Офицер повторил угрозу несколько раз, но толпа не подчинилась. Некоторые бунтующие стали рвать на себе рубахи и кричать: «Стреляй!» В солдат полетели камни. Кто-то кричал, что солдатские винтовки заряжены холостыми патронами. В конце концов солдаты открыли огонь. После двух залпов толпа разбежалась. Десять человек были убиты, несколько серьезно ранены.

Холерный бунт произвел на жителей нового города шокирующее впечатление – они привыкли к спокойной жизни. Многие почувствовали шаткость власти и собрались покинуть край. Было проведено расследование, и 60 участников мятежа предстали перед военным судом: 25 человек были оправданы, восемь приговорены к повешению, остальным присудили тюрьму и ссылку; позже генерал-губернатор барон А.Б. Вревский помиловал осужденных к смертной казни, заменив виселицу тюремным заключением[610].

Холерный бунт отразился на карьере подавившего его генерала Гродекова и пострадавшего полковника Путинцева. Гродеков был отставлен от должности военного губернатора, получив назначение в Приамурье, а полковника Путинцева на его посту заменили лицом «более решительным и энергичным». Вместо «туземных» полицейских в старом городе появились чины русской полиции, а также выходцы из других городов края. Вскоре жизнь вошла в привычное русло.

* * *

Ташкентский холерный бунт был порождением непродуманных решений российской администрации, которая действовала по шаблону, выработанному в течение XVIII–XIX столетий в Центральной России. В случаях возникновения чумной или холерной эпидемии в России вводились карантинные меры: ограничивался въезд в места, порожденные эпидемией, а также выезд из этих мест. Так же поступили власти в Ташкенте, и это ограничение в передвижении горожан и жителей других населенных пунктов вызвало недовольство мусульман. Для захоронения умерших от эпидемического заболевания в России отводилось специальное кладбище, что и было сделано в 1892 г. в Ташкенте.

Можно, конечно, осуждать туркестанские власти за то, что действовали по шаблону без учета местной специфики, но с эпидемией такого размаха они сталкивались впервые и к тому же были застигнуты врасплох, когда времени для размышлений не оставалось: жители старого города сплошь и рядом хоронили умерших от холеры в своих дворах.

Андижанский мятеж 1898 г. имел другую природу. Это была попытка повернуть время вспять, можно также говорить о его антиколониальном характере.

Вдохновителем и организатором мятежа в Андижане был некто Мухаммед-Али, или Дукчи-ишан, родившийся в 1856 г. в Кокандском ханстве. Дукчи-ишан происходил из бедной семьи и никакого образования не получил – читать, писать не умел. В 1874 г. в возрасте 18 лет он стал последователем ишана Султанхана, видного суфия, жившего в кишлаке близ Андижана. Мухаммед-Али перенимал от своего учителя исламскую премудрость и одновременно работал на него, отрабатывая стол и кров[611].

После смерти своего благодетеля в 1884 г. молодой член суфийского братства совершил паломничество в Мекку, а также в другие почитаемые мусульманами города Ближнего Востока, побывал в Индии и спустя два года возвратился в Туркестан. Он поселился в Самарканде, поступив в услужение еще к одному ишану, Ахмедхану. После смерти последнего в 1887 г. Мухаммед-Али наследует его титул ишана (духовного наставника) и, видимо, некоторые деньги. Теперь он зовется Дукчи-ишаном.

В конце концов Дукчи-ишан оседает в кишлаке Мин-Тюбе Маргиланского уезда, Ферганской области, где занимается богоугодными делами и просветительством. Он высаживает деревья вдоль дороги, что в условиях жаркого климата имело большую ценность: деревья сохраняли воду в арыках, давали тень прохожим. Он занимался благотворительностью, проповедовал. Слух о его добрых делах и праведной жизни разнесся по округе – к нему потянулись ученики, которым он давал приют. На своей земле, на деньги, полученные от доброхотов, он построил нечто вроде гостиницы, амбар и конюшню, а затем медресе и две мечети; и хотя он не умел читать, ему удалось собрать неплохую библиотеку, состоявшую из книг религиозного содержания. Своим ученикам он не только проповедовал, но и показывал чудеса, бывшие фокусами, которым ишан научился в Индии.

Возле медресе Дукчи-ишан возвел глинобитный минарет, не имевший кирпичного фундамента; когда ему говорили, что сооружение из глины может упасть, он успокаивал сомневавшихся заявлением, будто минарет будут удерживать его молитвы. Однако в 1897 г. минарет рухнул и похоронил под обломками пять человек, многие получили различные повреждения. Тем не менее никто из его последователей не захотел давать следствию против него показания, более того, его сторонники построили новый минарет из обожженного кирпича и выше прежнего[612].

К 1898 г. слава и влияние ишана распространились далеко за пределы кишлака, в котором он обитал. Его наиболее преданными сторонниками были «бывшие» – люди из окружения последнего кокандского хана, ханские чиновники, потерявшие власть и источники доходов, а потому особо ненавидевшие завоевателей. Именно эти люди распустили слухи об особом предназначении ишана как освободителя своего народа.

Началась тайная подрывная работа: так, в волости, где находился Мин-Тюбе, были заменены в результате выборов старшины, лояльно относившиеся к русской администрации, на их место выбрали последователей ишана. Ни уездное, ни областное начальство об этом не узнали, поскольку не имели прямых контактов с населением, а информацию получали от посредников – переводчиков и волостных старшин. Неясные слухи о готовившемся восстании доходили до начальственных ушей, но им не верили: и раньше бывали похожие слухи, которые, однако, не подтверждались[613].

Тем временем ишан и его последователи разрабатывали план восстания. Предполагалось ночью напасть на солдатские казармы одновременно в нескольких городах – в Маргилане, Оше и Андижане, затем захватить эти города и восстановить Кокандское ханство. А ханом провозгласить четырнадцатилетнего племянника ишана. Дальше все будет просто: народ поддержит восставших, поднимется, захватит Самарканд и Ташкент и выгонит русских из Туркестана.

Ишан убедил своих последователей в несомненном успехе предприятия. Им всем было приказано облачиться в белые одежды и навязать на головы белые чалмы, что могло обозначать их непобедимость и неуязвимость. Иман обещал каждому, кто последует за ним, чудодейственный талисман, заколдованные маленькие палочки, которые надлежало воткнуть в тюбетейку или чалму. Эти маленькие палочки должны были предохранить тех, у кого они были, от русских пуль. Ишан, кстати, уверил своих сторонников, что в случае, если русские солдаты начнут стрельбу, их ружья станут выплескивать воду. Еще он привел самый убедительный довод: когда он махнет правой рукой, русские солдаты полягут справа, махнет левой – упадут слева. Было сказано также, что ишану помогут турецкий султан, эмир Афганистана и извечные враги России – англичане. Англия якобы давно прислала оружие, которое до поры спрятано в горах, а пока против русских защитят заколдованные палочки и увесистые дубины. Еще ишан показал грамоту с подписью турецкого султана и с его печатью, что было подделкой. Никто «документ» не читал – ишану верили на слово.

17 мая 1898 г. около семи часов вечера, после молитвы в двух мечетях на территории усадьбы ишана собрались «воины газавата», готовые к выступлению. Ишан появился в зеленом одеянии на белом коне. Он прокричал: «Во имя Аллаха – вперед на священную войну!» – и повел за собой своих сторонников. По дороге к ним присоединились 250 конных и 600 пеших борцов за веру; в то же время должны были выступить другие отряды и направиться в сторону Оша и Маргилана. Третьей группе было приказано перебить русских лесничих в горах, уничтожить казаков, стоявших постоем в кишлаке Каракуль, и затем двигаться к Андижану.

Сигнал о нападении на несколько городов был получен русскими должностными лицами в день выступления где-то около двух часов; он исходил от волостного старшины, замененного сторонником Дукчи-ишана. Информация не выглядела достоверной, тем не менее в Оше и Маргилане подготовились к нападению. Посыльный, отправленный в Андижан из Маргилана, был перехвачен людьми ишана и убит. Предупреждение получил и военный губернатор Ферганской области генерал-лейтенант Повало-Швейковский. В момент получения тревожной информации в доме губернатора шла репетиция домашнего спектакля, в котором был занят и сам губернатор. Генерал прочитал послание, поступившее от начальника Маргиланского уезда полковника Брянова, досадливо воскликнул: «Вечно они делают из мухи слона!» – и продолжил репетицию, не отдав каких-либо распоряжений[614].

Ишан и его войско продолжали двигаться в сторону Андижана. По дороге к ним присоединялись все новые сторонники. На пути «борцов за веру» попались два русских торговца, оба верхом. Их стащили с коней, зарезали и разорвали на куски. Вблизи Андижана отряд остановился для молитвы. В это время к нему примкнули 200 жителей Андижана и группа, которой было поручено напасть на Маргилан – выяснилось, что гарнизон города не спит, как ожидалось.

На подходе к Андижану ишан получил сообщение о расположении казарм четвертой и пятой рот 20-го Туркестанского линейного батальона. Два лавочника из Андижана сообщили, что в лагере находится и уже спит четвертая рота, а пятая отправилась за несколько верст от города на стрельбы. Поэтому было решено напасть на роту, оставшуюся в лагере. В лагере в тот день, кстати, находились обе роты.

Четвертая рота в неполном составе (52 человека) уже спала в летней казарме, не имевшей стен; фактически это была крыша и невысокое ограждение внизу. Наступила жара, и спать в закрытом помещении было невозможно.

Воины ишана неслышно подобрались к казарме, убили дремавшего дневального и с криком «Ур! Ур!» («Бей! Бей») стали через ограждение избивать палками лежавших вблизи солдат. Наиболее смелые ворвались внутрь казармы и стали орудовать ножами. Со свойственной этим людям жестокостью они наносили удары ножами снова и снова, не обращая внимания на то, что давно убили свои жертвы. Если бы не эта особенность мятежников, они могли бы зарезать всех, кто спал в этом строении.

Одному из унтер-офицеров удалось выбраться из казармы и добежать до пятой роты, которую он стал будить. В это же время от криков проснулся недавно прибывший в Андижан молодой поручик. Он не успел найти квартиру, а потому спал в ту ночь в лазарете рядом с казармой четвертой роты. Выхватив из-под подушки револьвер, офицер выскочил во двор и открыл огонь по разъяренной толпе.

Наконец подоспела пятая рота и принялась расстреливать мятежников. После первых выстрелов «борцы за веру» поняли, что солдатские винтовки стреляют не водой, а настоящими пулями, от которых их чудодейственные амулеты не спасают, и они побежали. На поле брани остались лежать 18 убитых и несколько раненых воинов ишана, зеленое знамя, дубинки, ножи. В казарме четвертой роты погибли 22 солдата, 19 человек получили серьезные ранения. Резня и расстрел толпы нападавших заняли не более 15 минут. Военный губернатор появился в Андижане на следующий день.

Дукчи-ишана схватили через день, 19 мая 1898 г.; одного за другим арестовали его ближайших соратников, из двух тысяч участников мятежа было арестовано 777 человек. Весть о провале предприятия ишана очень быстро разнеслась по округе и остановила тех, кто еще только готовился совершить нападения на русских. Сторонники мятежного ишана уже после его ареста убили одного лесничего и ограбили казачий лагерь – этим завершилась попытка освободиться от неверных[615].

На допросе Дукчи-ишан назвал причины своего выступления:

«1. После завоевания края русскими началась порча нравов. Новые власти не заботились о поддержании нравственности и семейных начал.

2. Произошло отступление от норм шариата.

3. Русская власть хотя и обращалась с народом мягко, но запрещала паломничество.

4. Власть отменила закят.

5. Власть отменила вакуфные законы (вакуфные земли отдали тем, кто ее обрабатывает. – Е. Г.)»[616].

Надо заметить, что, судя по характеру претензий, российская власть прежде всего обидела самого Дукчи-ишана. Ишан собирался восстановить Кокандское ханство, сделав ханом своего племянника. Нетрудно догадаться, что регентом при отроке ишан видел себя самого, то есть он стал бы полновластным правителем, которому были бы нужны доходы и от торговли (закят), и от вакуфных земель. Русские поколебали традиционные устои мусульманского общества (порча нравов, вольномыслие), а всякому «нормальному» хану нужны покорные подданные. Получается: ишан больше, чем кто-либо, пострадал от новой власти.

Во время следствия выяснилось, что ближайшими помощниками ишана были люди из «номенклатуры» Кокандского ханства – люди весьма немолодые. Это они вели агитацию в пользу ишана и затеянного им предприятия, они вербовали «воинов ислама».

Итак, по делу о мятеже в Андижане было арестовано 777 человек, из этого числа 325 были освобождены из-за недостатка улик, 25 оправданы по суду, 19 приговорены к смертной казни. Вдова туркестанского генерал-губернатора В.Ф. Духовская пишет в книге воспоминаний: «Муж (С.М. Духовской. – Е. Г.) счел долгом человеколюбия ходатайствовать о помиловании приговоренных, и, когда их уже вели к виселице, им объявили о замене смертной казни каторгой»[617].

13 июля 1898 г. Дукчи-ишан и пять его ближайших помощников были повешены в Андижане перед казармой четвертой роты, несколько сот участников мятежа судил военно-полевой суд. В сталинское время военный трибунал выносил почти всегда расстрельные приговоры – Царский трибунал мог оправдать и освободить из-под стражи. Были наказаны и жители кишлака Мин-Тюбе, а также еще несколько близлежащих кишлаков, обитатели которых участвовали в нападении на спящих солдат – их переселили на другое место, а земля опальных селений была отдана русским переселенцам. Семьям погибших солдат выплатили вспомоществование. Военный губернатор Ферганы лишился должности.

Андижанские события обсуждались на различных уровнях в Ташкенте и в Петербурге. Высказывались разные должностные лица, порой весьма резко и в пользу самых крутых мер против «туземцев». Резня в казарме четвертой роты озлобила русских солдат – завидев местного сарта в белом тюрбане и белом одеянии, они набрасывались на него и избивали. События в Андижане увеличили пропасть между русскими и местными жителями. В своем докладе Царю генерал-губернатор Духовской писал о том, что, несмотря на выгоды, полученные местным населением в связи с приходом русских, оно не примирилось с новой властью и не следует надеяться на скорое его приобщение к российским ценностям, в том числе на его лояльность российскому Государю и государству[618].

Это вполне понятно: чужеземная власть, даже если она благожелательна, дает индивиду несомненные преимущества в сравнении с властью ушедшей с исторической сцены, отторгается душой покоренного народа, потому что она чужая. Ханы были варварами, тиранами и деспотами, но они говорили на понятном языке, поклонялись тому же Богу, поступали традиционно, а потому они были своими. Удивительно другое: до какой степени наивны, простодушны и легковерны были люди, поверившие откровенному шарлатану, – неужели им недостаточно было упавшего минарета, обязанного стоять силою молитвы? Нет, они поверили в еще большее вранье.

События в Андижане разные авторы анализировали в печати, выдвигались различные версии. Говорили о провокаторах и подстрекателях из Турции и Афганистана, однако доказательств справедливости этой версии не было. Генерал М.А. Терентьев, авторитетный автор, прослуживший в Туркестане сорок лет, видел причины в ослаблении роли военных в управлении краем; недостаточность контроля за деятельностью мусульманского клира; недостаточное внимание к тому, кого выбирают в старшины и казии местные жители; плохое знание русскими властями местных обычаев и языков[619].

Многие авторы ностальгически вздыхали по ушедшему времени, когда краем управлял К.П. фон Кауфман, но нельзя же было заменить мирное течение жизни бесконечными военными походами.

Духовской в докладе в Петербург выдвинул свои предложения (о них уже говорилось), но правительство последовало далеко не всем его советам.

«Вообще, все страхи преувеличены и сильно раздуты; скоро опять все стало тихо и спокойно…»[620] – писала В.Ф. Духовская.

* * *

В течение тридцати лет завоевания Средней Азии русскими войсками край оставался далекой окраиной, продолжавшей жить своей жизнью, лишь в незначительной степени знакомой с важными, бурными, порой трагическими событиями внутриполитического бытия России. Подъем революционного движения, возникновение и активизация деятельности подпольных партий, их требования и реакция правительства – все это оставалось неизвестным основной массе коренного населения, да и большинству русских, переселившихся в Туркестан. Пожалуй, самым значительным и ставшим широко известным в крае событием стало убийство Государя Императора Александра II. Для русских туркестанцев известие о гибели Монарха было тяжелым ударом, для Константина Петровича фон Кауфмана – ударом вдвойне. Кауфман не только любил покойного Императора, он был членом его «команды», деятельным участником его преобразований, одним из тех государственных мужей, которые пользовались неизменным доверием Государя, и благодаря этому доверию Кауфман мог править краем без оглядки на высокопоставленных петербургских сановников, желавших подогнать «полуцаря» Туркестана под общий ранжир. Страшная весть подкосила всемогущего генерал-губернатора – его поразил тяжелейший инсульт. Парализованный, без речи Константин Петрович пролежал в своем дворце более года и скончался 3 мая 1882 г.

К концу века XIX и в начале нового века в связи с доведением в 1898 г. Закаспийской железной дороги до Ташкента изоляция края заметно уменьшилась. В Ташкенте и еще в нескольких крупных городах Туркестана появилось немало русских рабочих. Многие из них еще вчера были самовольными крестьянами – переселенцами из центральных губерний, не сумевшими, однако, устроиться на земле (по разным причинам). Это были люди бедные, не имевшие квалификации, как правило, плохо устроенные, а потому охотно воспринимавшие революционную агитацию.

Туркестан и Казахстан, как и другие отдаленные регионы империи, служили местами ссылки «неблагонадежных элементов».

Революционно настроенные студенты и заводские рабочие часто направлялись принудительно служить рядовыми в частях Туркестанского военного округа, туда же ссылались «неблагонадежные» солдаты из других округов. Высылка в Среднюю Азию никак не отражалась на умонастроении: они оставались убежденными в своей правоте и старались внедрить свои идеалы в умы окружающих. Правительственные меры борьбы с пропагандой революционных идей, включавшие высылку носителей этих идей в отдаленные местности, имели результатом действительно повсеместное, вплоть до самых отдаленных уголков страны, распространение враждебных государству настроений.

В самом начале XX в. революционные кружки стали возникать в Туркестане. В 1902 г. в Ташкенте появился марксистский кружок, организатором которого был В.Д. Корнюшин, казанский плотник, высланный в Ташкент за участие в социал-демократических организациях. В главном городе Туркестанского края он продолжил агитационную деятельность, устраивая чтение марксистской литературы и обсуждение прочитанного за городом, будто бы занимаясь рыбалкой. Вскоре похожие дискуссионные кружки были организованы, не без участия того же Корнюшина, в железнодорожных мастерских и в коммерческом училище[621]. До поры до времени участников антиправительственных собраний было совсем немного, однако из-за войны с Японией и связанного с ней ухудшения экономического положения в стране антиправительственные и агитационные настроения стали обычным явлением.

В Ташкенте в этот период еще немногочисленные социал-демократы и социалисты-революционеры (эсеры) договариваются о совместных выступлениях. Так, весной 1904 г. они пытаются организовать забастовку рабочих железнодорожных мастерских Ташкента с требованием восьмичасового рабочего дня и повышения заработной платы. Собрание забастовщиков было разогнано полицией. В конце того же года революционеры формируют Объединение социал-демократов и эсеров, совместно организуют кружки и печатают гектографическим способом листовки[622]. В Самарканде ссыльный большевик М.В. Морозов собрал социал-демократическую ячейку и основал большевистскую газету «Самарканд», издававшуюся легально. Преуспел и Евгений Катаев, бывший студент Казанского университета, сосланный в Ашхабад, где ему удается сформировать Ашхабадский комитет Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), подчиненный Бакинскому комитету РСДРП. Другая социал-демократическая ячейка объединила солдат 1-го Закаспийского железнодорожного батальона, где возникли также небольшие социал-демократические группы в ремонтных мастерских Кизыл-Арвата, в Красноводске, Мерве и Кушке[623]. Социал-революционеры принимали участие в собраниях этих ячеек, но лишь время от времени.

Вплоть до 1905 г. ни одна из революционных организаций края не была сколько-нибудь значительной численно. В самых крупных, в Ашхабаде и Кизыл-Арвате, числилось несколько десятков членов, в остальных – единицы. Контакты с центрами революционного движения были нечастными и случайными, информация о событиях в центральных губерниях поступала нерегулярно, чаще с оказией, подпольная литература передавалась из рук в руки или читалась вслух на секретных сходках.

Но событие 9 января 1905 г. в Петербурге (Кровавое воскресенье) всколыхнуло всю страну, не осталась в стороне и Средняя Азия. Началось все с малочисленных забастовок и демонстраций в городах близ железных дорог; бастовали рабочие железнодорожных мастерских. Радикально настроенная интеллигенция произносила на банкетах, посвященных очередной годовщине со дня основания Московского университета, зажигательные противоправительственные речи. Участники рабочих демонстраций и забастовок требовали улучшения условий труда, введения восьмичасового рабочего дня и повышения заработной платы.

Вслед за рабочими демонстрациями начались выступления солдат, недовольных качеством питания и обращением с ними унтер-офицеров и командиров. Протестные манифестации полиция разгоняла, но в некоторых случаях, когда неповиновение демонстрировали военнослужащие, начальство вызывало на подмогу верные присяге подразделения и приказывало арестовать бунтовщиков. Однако арестами дело не ограничилось.

Для социал-демократов и социалистов-революционеров наступил их звездный час: они агитировали в мастерских, на фабриках и в казармах, организовывали массовые выступления, вербовали новых членов своих крошечных ячеек. Недовольные режимом охотно их слушали и следовали за ними.

Царский Манифест 17 октября 1905 г., провозгласивший гражданские свободы и создание законосовещательного органа – Государственной думы, не только не умерил страсти, но подхлестнул их: революционерам этого было мало, они требовали больших уступок. Так было повсеместно, в том числе и в Туркестане. Сообщение об издании Манифеста поступило в Ташкент 18 октября, и тотчас революционеры организовали демонстрацию. Толпа прошла по главным улицам русской части города и вышла к воротам городской тюрьмы, где открыла митинг – требовали освобождения политзаключенных. Казаки разогнали митингующих. А на следующий день еще более многолюдный митинг собрался на окраине города – требования были те же. Прокурор отказался выполнить требования митинга[624]. Тогда толпа направилась к городской думе, собираясь предъявить депутатам те же требования. Вскоре туда прибыл военный губернатор Сырдарьинской области генерал И.И. Федотов с двумя сотнями казаков. Федотов приказал демонстрантам разойтись, пригрозив применением силы. Кто-то из толпы выстрелил в сторону губернатора из револьвера, в казаков полетели камни, что спровоцировало ответный огонь: казаки дали два залпа. Убили троих, 19 человек были ранены. Пострадали не участвовавшие в акции протеста сторонние наблюдатели[625].

Беспорядки в крае продолжались в течение года. Рабочие бастовали, солдаты саперных и железнодорожных батальонов демонстрировали неповиновение командованию. В бунтующих солдат стреляли, были убитые и раненые. Расстрелы не останавливали солдат, и они продолжали выказывать неповиновение командованию. Была даже сделана попытка захватить Ташкентскую крепость, в которой находились воинские казармы, силами 1-го Ташкентского стрелкового батальона.

Значительным был солдатский мятеж в июне 1906 г. в Закаспийской области. 13 июня вышли из повиновения солдаты 2-го Закаспийского стрелкового батальона. Разобрав винтовки, они вышли из казармы и предъявили своему командиру ультиматум, содержавший 35 пунктов. В первую очередь они требовали вернуть троих своих товарищей, отправленных в штрафную роту, далее следовали требования улучшить условия содержания и питания. Поскольку командир отверг их ультиматум, мятежники выбрали офицеров из своей среды. В тот же день, 15 июня, солдаты 10-го Закаспийского железнодорожного батальона бросили работу на станции Ашхабад и собрались на митинг, с тем чтобы сформулировать свои требования.

Против бунтарей в военных мундирах 16 июня были направлены две роты 3-го Закаспийского стрелкового батальона, имевшие приказ разоружить мятежников. Прибыв к месту сосредоточения бунтовщиков, солдаты 3-го батальона присоединились к ним, стали брататься и, распевая революционные песни, всей толпой направились к ашхабадскому вокзалу. Время от времени они скандировали: «Бей офицеров!», «Бей вампиров!». Пришли в движение другие воинские подразделения, расквартированные вокруг Ашхабада. Только 18 июня с помощью верных правительству войск солдатский мятеж в Ашхабаде удалось подавить и разоружить непокорных. Более 500 рядовых были преданы военному суду[626].

Далекая азиатская окраина империи в те революционные годы пребывала в том состоянии неповиновения властям, как и повсеместно в огромной стране. Протестовали не только солдаты и рабочие, но даже ученики гимназий: юноши и девушки требовали изменения гимназических порядков. Резко полевела Ташкентская городская дума. После расстрела казаками возмущенной толпы у дверей думы 19 октября 1905 г. и похорон жертв этого столкновения ташкентские думцы испросили разрешение у исполняющего должность генерал-губернатора В.В. Сахарова провести свое чрезвычайное заседание на арене цирка, в присутствии публики, дабы продемонстрировать «неразрывную связь» с избирателями.

21 октября «цирковое» заседание городской думы состоялось в присутствии более 2,5 тысячи зрителей, которые вели себя как в цирке: шумели, хлопали, смеялись, свистели. Дума приняла ряд постановлений: отрешение от должности начальника города; снятие с поста и предание суду военного губернатора Сырдарьинской области, отдавшего приказ стрелять в толпу; вывод из Ташкента казаков и отмена патрулирования городских улиц военными; замена полиции народной милицией, подконтрольной городской думе; выборы градоначальника, а не назначение его военным губернатором; всеобщие, равные, прямые, тайным голосованием, выборы депутатов (гласных) городской думы; освобождение всех политических заключенных.

Та же метаморфоза произошла с только что (28 ноября 1905 г.) назначенным генерал-губернатором генерал-лейтенантом Д.И. Суботичем (прежний начальник края Н.Н. Тевяшов умер в Ташкенте 24 ноября 1905 г.). Стремясь остудить самые горячие головы, Суботич при вступлении в должность заявил, что он осуждает террористические и экстремистские действия, но при этом признает неотъемлемое право всякого гражданина «выражать, пропагандировать и отстаивать свои взгляды, используя способы и средства, принятые в любом цивилизованном обществе»[627].

Все случилось ровно наоборот. Страсти не улеглись. Революционеры восприняли «цирковое» заседание думы и заявление генерал-губернатора как поощрение активизации антиправительственных действий. В открытой продаже появилась газета большевика М.В. Морозова «Русский Туркестан», помещавшая откровенно подстрекательские статьи и революционные прокламации. Да и подпольная печать стала почти легальной.

В конце концов власть «очнулась» и обрела прежнюю жесткость. Генерал Суботич и его помощник (заместитель) генерал Сахаров были отправлены в отставку.

Назначенный исполнять должность генерал-губернатора Туркестанского края генерал-лейтенант Е.О. Мациевский организовал повальные аресты революционеров и разгром их организаций. «Ненадежных» без суда и следствия выдворяли из края. Начиная с сентября 1906 г. в крае был продлен режим «усиленной охраны». Пойманных уголовников и приравненных к ним врагов режима казнили и отправляли на каторгу с соблюдением минимальных юридических формальностей[628]. В промежутке между сентябрем и декабрем 1906 г. большая часть социал-демократических и эсеровских ячеек была ликвидирована. Эсеры перешли в подполье и вернулись к терроризму, унаследованному от народовольцев. На десять лет наступило замирение.

Как же в эти революционные годы вели себя так называемые туземцы? Они не участвовали в войне гяуров между собой. Однако события 1905–1906 гг. не оставили их равнодушными. Во-первых, на туркестанских мусульман большое впечатление произвело поражение России в войне с Японией. Белый царь, чьи войска разгромили армии всех среднеазиатских ханов, победили самого турецкого султана, теперь потерпел поражение от азиатов, обитающих на каких-то далеких островах. Не такой уж он непобедимый!

Во-вторых, русские стали стрелять в русских, даже в своих солдат, ранее всегда послушных своим начальникам. Значит, у них в доме нет порядка.

17 сентября 1906 г. в Туркестан был направлен генерал-адъютант К.К. Максимович для расследования революционных событий. Проанализировав ситуацию, он сообщил в Санкт-Петербург 10 декабря 1906 г., что революционное движение в крае охватило лишь часть русского населения, в то же время коренные жители сохранили «политическое спокойствие и лояльность»[629].

Несомненно, генерал-адъютант выполнил свою миссию добросовестно, но все же он был человеком приезжим, к тому же большим начальством, с которым не принято откровенничать, которому не важны детали. У местных старожилов из русских, знавших мусульман намного лучше инспектирующего из столицы, было свое мнение. «Вообще должен сказать, – докладывал 15 сентября 1906 г. ташкентский полицеймейстер, – что туземцы за последнее время стали вести себя перед администрацией не так почтительно, как было ранее, и среди них наблюдается распущенность»[630].

«Распущенность» аборигенов в революционный период имела вполне определенные, окрашенные местным колоритом формы. «Это не было классовой борьбой, – писал самый авторитетный исследователь революционных событий 1905–1906 гг. в Туркестане А.В. Пясковский, – ясно, что в Туркестане. орудовали и настоящие разбойники, и грабители уголовного типа»[631]. (Очевидно, бывают грабители неуголовного типа?)

Интересна статистика: в 1904 г. в Ферганской области было зафиксировано 74 разбойных нападений, в 1905 – 163, в 1906 – 125[632]. Разбойный разгул, таким образом, пришелся на пиковый год революции. Местный криминалитет чутко реагировал на конъюнктуру.

Среднеазиатские авторы, исповедующие «новое историческое мышление», как водится, изображают банальных уголовников борцами за народное счастье. Учебник истории Узбекистана убеждает учеников девятых классов, что туркестанским Робин Гудом в годы первой русской революции был сбежавший из тюрьмы некий Намаз: «В облике Намаза Пиримкулова мы видим предводителя дехкан, который был угрозой для колонизаторов и их союзников – местных баев, торговцев. В 1904–1907 гг. он вел борьбу в горах и на полях Самаркандской области. Свой меч мстителя он, прежде всего, направлял против крупных землевладельцев, ростовщиков и торговцев, забирал их имущество и раздавал бедным дехканам»[633].

То, что Намаз грабил богатых, а не нищих, не подлежит сомнению, но то, что он раздавал награбленное беднякам, фактами не подтверждено даже на страницах цитируемого учебника. А.В. Пясковский пишет о Намазе как о разбойнике, не отягощенном комплексом человеколюбия[634]. Кстати, Намаза убили его подельники, видимо не поделив добычу.

Бурные революционные годы, как и ранее, не способствовали сближению русских людей и местных этносов – каждое из этих сообществ выбрало свой путь и образ поведения.

* * *

В преддверии пятидесятилетнего юбилея Туркестанского генерал-губернаторства краевые власти столкнулись с беспрецедентным возмущением коренного населения. Вместо того чтобы готовить юбилейные торжества и застольные спичи, администрации пришлось вести военные действия почти по всей территории края. Точно с такими же проблемами столкнулись власти соседнего Степного генерал-губернаторства. Полгода, с середины 1916 г., в Средней Азии и Казахстане продолжалась локальная гражданская война, ставшая прелюдией большой Гражданской войны 1918–1921 гг.

Затянувшаяся Первая мировая война принесла России мало побед и значительно больше поражений, она истощила ее не очень сильную экономику и ограниченные финансовые ресурсы. К 1916 г. военные тяготы ощущались повсеместно, в том числе и в Средней Азии. Начать с того, что импорт хлопковолокна практически прекратился и страна стала целиком зависеть от собственного производства хлопка. Ради стимулирования хлопководства правительство установило фиксированные закупочные цены на хлопок-сырец на 50 процентов выше по сравнению с ценами 1913 г. При этом цены на зерно росли беспрепятственно и к 1916 г. поднялись на 400 процентов в сравнении с 1913 г. Значительная разница между ценами на хлопок и на продукты питания вынуждала мелких хлеборобов запрашивать со скупщиков хлопковолокна больше привычных расценок, зафиксированных правительством, – возникали конфликты; многие дехкане становились неоплатными должниками местных ростовщиков и в результате теряли свои земельные участки и нехитрое имущество, продаваемое за долги. Такие ходовые товары, производимые в Европейской России, как сахар, одежда, обувь и т. п., подскочили в цене на 200–400 процентов и стали предметами спекуляций.

Росту потребительских цен способствовало и то обстоятельство, что многие товары и предметы повседневного пользования были реквизированы для нужд воюющей армии, в том числе кибитки, юрты, кошмы, повозки, а также лошади и верблюды. За реквизированных животных и неживой инвентарь платили меньше, нежели они стоили на рынках. В связи с тем, что коренные жители Туркестана были освобождены от воинской службы, они облагались дополнительными налогами: так, начиная с 1 января 1915 г. был введен 21-процентный военный налог[635]. Почти все русские крестьяне – переселенцы призывного возраста были мобилизованы в армию, а их земельные наделы было приказано обрабатывать и собирать с них урожаи аборигенам.

К этому следует добавить значительный приток в край совершенно посторонних людей, требующих заботы не только со стороны администрации, но и постоянных жителей. Речь идет о военнопленных и беженцах из западных губерний, оккупированных германскими войсками. Около 200 тысяч военнопленных, состоявших ранее в рядах австро-венгерской армии, были размещены в двадцати пяти лагерях в Туркестане, главным образом в самой населенной Ферганской области, а также в Перовске, Троицке, Катта-Кургане, Самарканде, Ашхабаде и Красноводске.

Режим содержания военнопленных разной национальной принадлежности различался: немцы, австрийцы и венгры содержались за колючей проволокой и тщательно охранялись, славяне (чехи, словаки и др.) имели право свободно передвигаться по городам, куда их привезли. В те же города были доставлены польские и белорусские семьи, эвакуированные из прифронтовой полосы. И военнопленные, и беженцы не имели никаких средств к существованию, бедствовали и становились тяжелой обузой для местного населения. Среди военнопленных вспыхивали эпидемии, которые распространялись за пределы лагерей. Беспомощных беженцев, около 55 тысяч, которые не могли приспособиться к жаркому климату, весной 1916 г. пришлось срочно возвращать в Европейскую Россию.

На фронтах мировой войны Россия несла значительные потери в живой силе; ее сравнительно с другими участниками Антанты большие людские ресурсы были близки к исчерпанию – воевали преимущественно русские, поэтому возникла необходимость призыва на военную службу (не обязательно в строевые части) так называемых инородцев, освобожденных до того от воинской повинности. В 1915 г. и начале 1916 г. эта тема обсуждалась в Петрограде в правительстве и Думе.

Идея призыва в армию мусульман Средней Азии возникла впервые в 1909 г. Затем к ней возвращались в министерствах и Думе снова и снова, почти ежегодно. Всякий раз запрашивали мнение туркестанских генерал-губернаторов, и те неизменно и очень энергично возражали. Начальники края выдвигали несколько доводов: «туземцы» не способны к воинской службе, не знают русского языка, ненадежны. В одном из особых совещаний в Совете министров представитель МВД Белецкий сказал то, о чем другие умалчивали. «Им (сартам, другим местным этносам. – Е. Г.), – говорил чиновник МВД, – чуждо понятие о России как об отечестве, которое их долг защищать. Напротив, к воинской повинности они питают непреодолимое отвращение»[636]. Для сартов, кипчаков и других отечеством были соседняя община, клан, род. Известный советский востоковед Л.Р. Полонская писала: «У среднеазиатских народов даже после включения в Российскую империю (о более ранних периодах и говорить не приходится) было слабо развито чувство национального самосознания, сильно давало о себе знать местничество. Ислам не смог преодолеть племенной и клановой разобщенности»[637].

До поры до времени мнение туркестанских администраторов учитывалось. Но наступило военное лихолетье, пора напряжения последних сил. Фронт испытывал нехватку в боеприпасах, вооружении, провианте, людях. Всего лишь один красноречивый факт. В 1892 г. после холерного мятежа в Ташкенте в Петербурге приняли решение вооружить русских крестьян-переселенцев винтовками Бердана, так называемыми берданками. Военный губернатор Сырдарьинской области генерал Н.И. Гродеков, инициатор этого мероприятия, любил повторять: «Каждый новый русский поселок в Туркестане равносилен батальону русских войск»[638]. Переселенческие поселки с оружием в каждом доме стали походить на казачьи станицы. Но в начале 1916 г. устаревшие, однозарядные берданки было решено отобрать у крестьян и отправить на фронт. Собрали не то 7,5 тысячи, не то 18 тысяч музейных экспонатов. И вооружили ими новобранцев, которым с ружьями образца 1868 г. предстояло противостоять германским пулеметам.

Итак, в 1916 г. в Думе вновь заговорили о привлечении инородцев к службе, если не на фронте, то хотя бы в тылу: нужны были рабочие для рытья окопов. Думцам и государственным мужам казалось вполне справедливым, что жители инородческих окраин хотя бы своим трудом должны помочь русским воинам, которые за них «проливают кровь» на фронте. С туркестанским генерал-губернатором больше не советовались.

Государь согласился с предложением своих министров и 25 июня 1916 г. подписал указ о мобилизации на тыловые работы коренных жителей инородческих окраин. Текст Императорского указа был получен из Петрограда, Туркестану предстояло отправить на запад, в прифронтовую полосу 250 тысяч мужчин в возрасте от 19 до 43 лет.

Требование Царя и Совета министров обсуждалось в закрытом совещании военных губернаторов областей и других ведущих чинов администрации края.

Опытные люди, сотрудники краевой и областных администраций сразу же обозначили трудности выполнения указа. Во-первых, практически невозможно было установить возраст мужчин коренных этносов, так как у них не было метрических свидетельств – мечети не вели записей рождений и смерти. Во-вторых, почти наверняка мобилизация на тыловые работы была бы воспринята как призыв на военную службу. Мобилизованным на рытье траншей предстояло пройти медицинский осмотр, а местные жители знали, что такой просмотр устраивался для русских, которых брали в солдаты. В-третьих, мобилизация совпадала по времени с уборкой урожая хлопка, что грозило серьезными потерями не только для хлопкоробов, но и для экономики края. В-четвертых, поскольку составление списков мобилизованных предстояло возложить на «туземных» старшин, для тех открывались новые возможности злоупотреблять своим должностным положением и вызвать возмущение населения.

Туркестанские власти сознавали, что их вынуждают играть с огнем, но не выполнить требования Царского указа они не имели права. Старшины приступили к составлению списков.

Можно считать, что в Туркестанском крае восстание началось 4 июля 1916 г. в Ходженте, расположенном в Самаркандской области. Перед полицейским участком собралась толпа местных жителей. Люди кричали, требовали отмены указа и уничтожения списков. Затем в часовых, охранявших участок, полетели камни, солдаты ответили выстрелами – на земле остались двое убитых и раненые. Толпа разбежалась, но это не означало, что население успокоилось; то же самое повторилось в старой части Ташкента 11 июля. Снова несколько тысяч обитателей старого города собрались, чтобы уничтожить списки, били стекла в полицейском участке, избили нескольких полицейских, осадили тех, кто забаррикадировался внутри. Прибывшие из новой части Ташкента юнкера школы прапорщиков стреляли в толпу – убитые были с обеих сторон.

Набирая силу, волна народного возмущения покатилась по областям и уездам. «Антиправительственные выступления, – пишет Р.Г. Ланда, – быстро охватили огромную территорию – от Амударьи до Урала с многонациональным, преимущественно мусульманским населением примерно в 10 млн человек. Уже в июле 1916 г. произошло 25 выступлений в Самаркандской области, 20 и 86 в Сырдарьинской и Ферганской областях. Формы их были различны – от массового ухода с предприятий и бегства в степи, горы и за границу до вооруженных нападений на чиновников, войска и полицию»[639].

В некоторых местах выступления раздраженных дехкан и городских обывателей отличались особой остротой, жестокостью и продолжительностью. На поведение людей действовали также провокационные слухи типа: «Берут в солдаты», «Мусульман поставят между немцами и русскими и расстреляют с двух сторон» и т. п. Примером особо упорного и жестокого по последствиям выступления было восстание в Джизакском уезде Самаркандской области.

Это был один из самых отсталых во всех отношениях уездов Туркестана. Жители уезда разводили коз и овец, сеяли зерновые на богарных землях. Изолированное от внешних влияний, население уезда больше, чем в других районах с развитой торговлей и хлопковой промышленностью, доверяло мусульманским духовным лицам, враждебно настроенным к российской власти.

13 июля, когда стали известны подробности ташкентских событий 11 июля, религиозные проповедники стали подстрекать дехкан и городских обывателей к такому же акту неповиновения. Собралась большая толпа и во главе с неким ишаном направилась в русскую часть Джизака, чтобы захватить списки мобилизованных на тыловые работы. Навстречу разъяренной (хорошо постарались ишаны, шейхи, муллы) толпе вышли начальник уезда полковник П.И. Рукин, пристав полиции П.Д. Зотоглов, волостной старшина, переводчик и два полицейских. Полковник Рукин попытался уговорить взбудораженных людей разойтись, обещая, что постарается все уладить справедливым образом (говорил по-узбекски), но был сбит с ног и забит до смерти. Та же участь постигла всех, кто сопровождал начальника уезда. Тела убитых были не просто обезображены, но буквально разорваны на куски. Следователи впоследствии с трудом идентифицировали останки[640].

Джизакский бунт продолжался четыре дня. К жителям Джизака присоединился почти весь уезд. За время безвластия в уезде под руководством тех же духовных лиц были избраны беки и даже хан, который призвал начать газават с тем, чтобы освободить Джизак и округу от власти России. За помощью предполагалось обратиться к эмирам Бухары и Афганистана. Бунтующие разрушили мосты, громили железнодорожное полотно. Железнодорожные и почтовые служащие героически защищали свои станционные и телеграфные помещения, отстреливаясь из револьверов, но не смогли остановить сотни нападавших и все погибли. Русских женщин грубо насиловали, а потом вместе с детьми уводили в горы[641].

Из-за малочисленности оставшихся в крае войск карательную экспедицию собирали в разных частях края. Наконец, 17 июля карательный отряд под командованием полковника П.П. Иванова прибыл в район Джизака. При подавлении восстания применялись артиллерийские орудия и пулеметы; мятежные кишлаки разрушали и сжигали.

В Семиреченской области, где русских поселенцев обосновалось больше, чем где бы то ни было еще, в августе – сентябре 1916 г. развернулась настоящая война между местными жителями – киргизами, казахами и русскими крестьянами. Причины были те же и страхи те же: «Берут в солдаты, чтобы убить как можно больше наших».

Киргизы и казахи громили не только официальные учреждения, чтобы уничтожить списки мобилизованных на тыловые работы, но и хозяйства русских соседей-крестьян: эти тоже были частью враждебной российской власти. Кочевники и полукочевники грабили, сжигали русские поселки, угоняли скот. В ответ русские поселенцы (молодых среди них не осталось) создавали дружины, вооруженные охотничьими ружьями, косами, серпами, пиками, и шли уничтожать имущество своих соседей – казахов и киргизов; жгли аулы, угоняли скот, убивали, не глядя на пол и возраст. Был случай, когда русские крестьяне напали на арестованных казахов (более 500 человек) и всех перебили[642].

В результате солдатам правительственных войск приходилось защищать русских поселенцев от аборигенов, а последних от русских крестьян.

Восставших расстреливали из пушек и пулеметов, но тем не менее к концу 1916 г. их численность достигла 50 тысяч человек[643].

Правительство снизило квоту Туркестана до 220 тысяч потенциальных рабочих, исключило некоторые категории коренных жителей из числа подлежащих мобилизации на тыловые работы, но накал недовольства эта мера не снизила.

В конце июля 1916 г. генерал-губернатором Туркестанского края был назначен последний из плеяды его завоевателей, друг и соратник Михаила Дмитриевича Скобелева, недавний военный министр, генерал-адъютант Алексей Николаевич Куропаткин. Правительство возлагало на него особые надежды, как на ветерана героического времени и большого знатока Азии и ее обитателей.

Куропаткин заменил нескольких должностных лиц из состава российской администрации, а также командиров частей, показавших свою неэффективность. Военным губернаторам, которые просили у него подкреплений, он напоминал события пятидесятилетней давности, когда Черняев, Романовский, Абрамов, Кауфман и Скобелев, без современных орудий и пулеметов, имея под своим командованием незначительные силы, побеждали вооруженные ханские армии и завоевали все центральные области генерал-губернаторства. Он рекомендовал вооружить тех русских людей, которые способны держать оружие в руках, и включить их в воинские команды.

20 августа Куропаткин посетил Джизак, имея целью поддержать русское население. Коренным жителям, собранным по его приказанию, он объявил, что всех их следовало бы повесить, но им сохранят жизнь, как предупреждение другим, что территория в радиусе 5 верст вокруг места, где были убиты полковник Рукин и бывшие с ним люди, будут очищена от проживающих на ней и станет принадлежать государству. Вернувшись в Ташкент, он принял делегацию представителей старого города и напомнил, какие блага они получили в результате присоединения Туркестана к России, и теперь, когда русские несут наибольшие тяготы войны, другие народы империи обязаны помочь им в достижении победы[644].

Будучи опытным администратором и военачальником, А.Н. Куропаткин действовал кнутом и пряником. Он составлял карательные отряды, разрабатывал маршруты следования, инструктировал их командиров. В то же время генерал-губернатор делал все, чтобы успокоить население. Он сформировал специальные комитеты, которые, по его идее, должны были быть связующими звеньями между народом и властью; признал, что с самого начала Царский указ исполнялся неверно; отменил все ограничения для коренных жителей края, введенные его предшественником, в пользовании услугами почты, телеграфа и железной дороги; обещал внимательно отнестись к нуждам мобилизованных на рытье окопов и их семей; отменил всякие льготы для состоятельных людей, приняв сторону бедняков.

В течение сентября Куропаткин ездил по центральным областям Закаспийской области, а в октябре посетил Семиреченскую область. Он отдавал распоряжения, в том числе распорядился снова вооружить русских поселенцев; выслушивал просьбы, жалобы и претензии; грозил, уговаривал, обещал, в частности он пообещал выдать денежную компенсацию русским крестьянам и горожанам, пострадавшим во время беспорядков. Через год, в сентябре 1917 г., Временное правительство выплатило пострадавшим 11 миллионов 150 тысяч рублей.

В течение восьми месяцев своего пребывания в должности генерал-губернатора Куропаткин вел дневник, представляющий сегодня ценный первоисточник. После пребывания в Семиреченской области Алексей Николаевич записал: «Я строго предупредил, что всякого, кому в голову придет мысль заняться грабежом и насилием, – будь то русский или киргиз, – ждет военно-полевой суд и виселица»[645]. Он не бросался словами: узнав, что русские на базаре устроили самосуд над казахом, который принимал участие в восстании, Куропаткин приказал расследовать произошедшее[646].

Уже в сентябре 1916 г. Куропаткину удалось отправить в Европейскую Россию первую тысячу мобилизованных рабочих, причем совершенно мирно: с оркестром и напутственными речами. Второй эшелон ушел через десять дней. В конечном итоге власти сумели собрать на 50 процентов меньше землекопов, чем предписывалось Петроградом[647].

К началу нового 1917 г. восстание было подавлено почти повсеместно, что позволило А.Н. Куропаткину заняться анализом его причин и последствий. Собрав необходимые сведения и цифры, дополнявшие его собственные наблюдения, он отправил два пространных доклада Царю и военному министру.

Сначала печальные итоги. В результате насильственных действий коренных жителей края из среды русских погибло 2325 человек, 1384 – пропали без вести, то есть либо погибли, либо были угнаны в горы и другие труднодоступные местности; было убито «туземных» должностных лиц – 53 человека. Военные понесли следующие потери: погибло 79 солдат и 4 офицера; пропало без вести 77 рядовых; ранено 67 военнослужащих. Было уничтожено более 9 тысяч хозяйств русских поселенцев, разрушен участок железной дороги, сожжены мосты, сельскохозяйственные школы, несколько храмов и больниц[648].

Число погибших из числа местных жителей установить было невозможно, так как кочевники и не только кочевники пересекали границы с Китаем и Персией и там оставались довольно долго, к тому же надо учитывать мусульманский обычай хоронить покойников в день кончины.

В течение всех месяцев восстания не переставали работать правоохранительные и судебные органы. Первоначально по подозрению в участии в беспорядках было задержано более 3 тысяч человек; перед судом предстало 933 человека, было оправдано 346, осуждено 587, приговорено к смертной казни 201 человек, из этого числа повешено только 20 осужденных. Это были не окончательные цифры[649].

В своих докладах Царю и военному министру А.Н. Куропаткин называет карательные экспедиции против повстанцев «военными действиями», что свидетельствует о масштабах войсковой операции. «Для усмирения было потреблено: 14,5 батальона, 33 сотни (казаков. – Е. Г.), 42 орудия и 69 пулеметов. Военные действия против бунтовщиков охватили в разных областях время с 13 июля 1916 г. по 25 января 1917 г.»[650].

Куропаткин очень ответственно подошел к анализу причин восстания 1916 г. – пожалуй, никто из советских и постсоветских историков в своих попытках осмыслить события второй половины 1916 г. не смог сравниться с ним. Причины, по мнению А.Н. Куропаткина, были следующие:

«1. Результат неправильных приемов управления краем при отсутствии твердой, определенной правительственной программы.

2. Частая смена личного состава представителей высшей краевой власти и появление во главе управления лиц мало знакомых с краем, действовавших по собственному почину, без связи со своими предшественниками.

3. Крайне малочисленный и плохо материально обеспеченный состав должностных лиц, призванных управлять туземным населением, при громадности территории и значительной заселенности отдельных участков не мог стать близко к туземному населению и, переобремененный служебной работой, вынужден был передавать управление населением волостным управителям и старшинам из туземцев, не отличающимся преданностью русскому правительству, к тому же невежественным, корыстолюбивым и несправедливым. Как доказано судебными властями, чины туземной администрации в целях наживы распространяли среди населения слухи, что туземцев будут брать не на работы, а в солдаты.

<…>

5. Усиленное с 1904 г. отчуждение киргизских земель под русские селения и под скотоводческие участки без соблюдения во многих случаев интересов населения.

Малая осведомленность русской власти о ходе духовного и умственного развития туземного населения; отсутствие школ с определенной выработанной программой, при невмешательстве в дела мусульманской школы, фанатизирующей своих учеников.

6. Видное участие в Джизакском мятеже ишанов…

7. Недовольство населения местными объездчиками и сторожами, собиравшими различные налоги и допускавшими при этом злоупотребления.

Неудачное направление в край беженцев в большом числе и в ужасном состоянии. Появление их сильно уронило в глазах туземного населения наш престиж, с очевидностью показав, что мы лишились значительной площади своей территории; появление их было принято туземцами чуть ли не за результат победы немцев.

Обращение в сторону Афганистана местного населения, как результат агитации немцев в Афганистане и Персии. Характерным показателем враждебной агитации служит тот факт, что взбунтовавшиеся туземцы Джизакского уезда, избивая русских, кричали, что они не хотят быть больше русскоподданными, а хотят быть подданными «Германа», в чем им поможет Афганистан.

Малочисленность русских войск в крае.

Несомненность политических целей, которые преследовали главари..»[651]

Этот перечень причин восстания – подведение негативных итогов пятидесятилетнего управления краем российской администрацией; в этом видел в то время свою задачу Алексей Николаевич Куропаткин.

Заключение

Присоединение Средней Азии к Российской империи произошло в 60—80-х гг. XIX в. Это было время бурного завершения «колониального строительства», то есть формирования колониальных империй европейских держав. Европейцы наперегонки захватывали «ничейные» куски афро-азиатского мира, энергично конкурировали, балансируя на грани вооруженных столкновений.

Россия действовала в русле общеевропейской традиции, более того, ее геостратегическое положение заметно отличалось от британского или французского. Великобритания и Франция создавали заморские империи, африканцы, скажем, не угрожали национальным границам ни той ни другой страны, а хивинцы и кокандцы постоянно разбойничали на российской границе, к тому же приближение колониальных владений враждебной европейской державы (Великобритании) к российским рубежам представляло реальную угрозу. В случае, если бы Англия подчинила себе среднеазиатские ханства, установила контроль над двумя главными реками региона (Аму и Сыром), завела бы военные флотилии на Каспийском и Аральском морях, она смогла бы угрожать России с трех сторон: на западе с Балтийского моря, на юге – с Черного, на юго-востоке – с Каспия и с суши, то есть взяла бы Россию в клещи и стала бы диктовать свои условия. Россия «утащила» Среднюю Азию из-под носа у Великобритании, русские опередили обычно весьма оперативных и немедлительных англичан и теперь могли угрожать Индии. Для британцев это был удар по самолюбию. Британские джентльмены так разозлились, что не смогли сдержать спрятанных в глубине души неблагородных чувств. Очень родовитые и титулованные сыны Альбиона высказали свое мнение о русских печатно. Русских называли варварами, людьми недостойными уважения, низкими существами, способными на недостойные поступки, существами умственно отсталыми и т. п. Уж очень обиделись джентльмены[652].

По инерции обижались и злились на русских британские (вместе с ними американские) авторы толстых книг лет сто: «Методы, использованные русскими в их отношениях с местным мусульманским населением во время завоевания, в целом не очень отличались от методов, использованных монголами. Русские методы в то же время, несомненно, были более грубыми и жестокими, чем методы, использовавшиеся другими колониальными державами».

Но вот давно упокоились участники и современники тех бурных событий, за ними последовали их потомки и наследники, давно исчезли с мировой карты цвета колониальных империй, «осела пыль», и наступили новый век и новое тысячелетие.

«Царский режим продемонстрировал один из наиболее успешных примеров территориальной экспансии, – сказано в недавно изданной «Кембриджской истории России», – незападного государства, бросившего в XIX в. вызов всей мощи великих европейских держав. Более того, эта страна внесла огромный вклад в мировую сокровищницу культуры. История царской России – составная часть глобальной истории европейской экспансии.

Продвигаясь за пределы своих границ, Россия импортировала в покоренные земли европейские институции, технологии и даже квалифицированные кадры, как военные, так и гражданские. «Жертвой» российской экспансии были такие же номады и оседлые мусульманские народы, как и те, что подвергались завоеванию другими европейскими державами. Да и оправдательный мотив был тот же – цивилизаторская миссия Европы»[653].

Спустя 150 лет признали русских своими – не хуже и не лучше других. Слово «жертвы» поставлено в кавычки.

Продвинувшись в глубь Средней Азии и подчинив своей воле среднеазиатских ханов, Россия решила важную военно-стратегическую задачу – потенциальный противник был остановлен на дальних рубежах, зато свой плацдарм для наступления на Индию Россия придвинула к рубежам противника, чем на долгие годы озаботила британскую правящую элиту. Военный поход в индийские пределы был предприятием трудновыполнимым, что признавал даже М.Д. Скобелев, полководец высшего класса, но тот же Скобелев считал, что смог бы его осуществить. После смерти Скобелева в 1882 г. такая задача была уже не по плечу никому из русских генералов.

Удалось устранить и другие угрозы: иностранную конкуренцию товарам российской промышленности и порабощение подданных российского Государя. Русская торговля получила монопольные права, а промышленность России – регион для производства ценнейшего сырья – хлопковолокна.

Наиболее интенсивное развитие Средней Азии пришлось на 90-е гг. XIX в. и начало XX в., до 1917 г. Почти каждый год в крае появлялись новые предприятия по первичной обработке сельскохозяйственного сырья, возникали новые города, разрабатывались недавно обнаруженные запасы минералов, бурно развивалось железнодорожное строительство, которое стимулировало другие отрасли экономики.

Развитие экономики и инфраструктуры Туркестана было заботой российской администрации и российских предпринимателей, чем они занимались ради своей выгоды. Альтруистические соображения, типа улучшения положения местного населения, находились даже не на втором месте; о цивилизаторской миссии власти особенно не распространялись, больше об этом писали журналисты. Тем не менее коренное население получило от этой деятельности прямую пользу. В некоторых случаях, например при проведении земельной реформы, интересы местных этносов учитывались в первую очередь.

Непререкаемый авторитет советских лет Ленин однажды заявил, что развитие капитализма в национальных районах имело «глубоко прогрессивное значение»[654]. Советские историки не могли игнорировать его мнение, но, имея установку на осуждение всего, что было сделано во времена «проклятого царизма», вынуждены были придумывать противоречившие здравому смыслу формулировки.

«.Присоединение Средней Азии к России, – писал узбекский автор А.М. Аминов, – положительно сказалось на экономической политической и духовной жизни среднеазиатских народов., и имело прогрессивное значение для их будущего»[655].

Далее тот же автор пишет: «Утверждение колониального порядка и военной власти в крае вызвали естественное замирание духовной жизни в крае, затишье в некогда широко известной литературной жизни, упадок книгопечатания, художественной росписи… Царизм всячески душил очаги культуры, проводил политику «русификации»[656].

Перелистаем сотню страниц и читаем: «Присоединение к России оказало большое влияние на духовную жизнь узбекского народа, который приобщился к передовой русской культуре (распространение печати, создание культурных очагов, проникновение революционных идей)»[657].

И чуть ниже: «Колониальная политика царизма тормозила развитие производственных сил. На территории Средней Азии был установлен жесткий колониальный режим»[658].

Такое историописание сродни искусству иллюзиониста. Нынешним историкам, создающим новые национальные истории, работать намного легче: Ленин для них не авторитет, а потому можно пользоваться одной черной краской.

Серьезные зарубежные ученые не занимались словесной эквилибристикой: «Изучение документов, – пишет американский исследователь Р.А. Прайс, – приводит к выводу, что все лучшее, что было сделано в крае в период колониального правления России, так или иначе связано с деятельностью «царских слуг» и созданных ими институтов. Фон Кауфман, Колпаковский, Корольков, Комаров, Гродеков, а также многие другие представители «царизма» были инициаторами наиболее полезных дел, совершенных в годы имперского правления»[659].

Именно в те пять предреволюционных десятилетий было заложено основание новой среднеазиатской экономики и культуры, которое успешно использовали советские «колонизаторы».

Власти Русского Туркестана мечтали о сближении среднеазиатских мусульман с русским народом, однако мало преуспели в этом направлении, потому что действовали излишне осторожно, опасаясь негативной реакции мусульманского клира, позиции которого оставались непоколебленными вплоть до 1917 г.

Туркестан был присоединен к империи в основном силой оружия, во время сражений жестокость была проявлена с обеих сторон, но писать, настойчиво повторяя написанное, будто в Русском Туркестане был установлен «жестокий колониальный режим», неправомерно. Как «жестокие колонизаторы» русские заметно уступали британцам, французам, немцам.

Несколько слов о любимой мифологеме постсоветских историков, будто в Туркестанском крае существовало «упорное национально-освободительное движение». Такое движение существовало и нарастало в Индии в течение долгих лет. Среднеазиатские этносы не знали ничего подобного и не имели вождя, сравнимого с М. Ганди. Один из творцов новой истории Узбекистана Ф. Исхаков в работе, изданной в 1997 г., писал, что у местного населения «не было вооружения, политических партий, лидеров, способных поднять массы на антиколониальную борьбу»[660]. Организованного движения не было, были более или менее крупные мятежи, которые возглавляли религиозные фанатики.

Российские власти, предприниматели, военные, врачи, учителя, инженеры, ученые, хотя и были чужеземцами, открыли перед регионом, задержавшимся в средневековье, новые разнообразные возможности.

Приложения

Приложение 1

СПИСОК ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРОВ ТУРКЕСТАНСКОГО КРАЯ

Приложение 2

МЕРЫ РАССТОЯНИЯ, ВЕСА И ДЕНЕГ

1 верста – 500 саженей – 1,067 км

1 км – 1000 м – 0,938 версты – 0,621 мили

1 кв. верста – 104,17 десятины – 1,138 кв. км

1 десятина – 2400 кв. саженей – 10 925 га

1 пуд – 16 кг

1 рубль (1914 г.) – 2,16 марки – 2 шиллинга – 3 пенса – 0,515 доллара

Библиография

Документы

Архив Санкт-Петербургского Отделения Института Востоковедения Российской академии наук (Архив СПб. О ИВ РАН). Ф. И-33.

Афганское разграничение: Документы, относящиеся до переговоров 1883–1885 годов. Ч. II. СПб., 1886.

Военные действия против кокандцев в 1875–1876 гг. (по официальным документам). СПб., 1876.

Восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане: Сборник документов. М., 1960.

Всеподданнейший доклад Туркестанского генерал-губернатора о положении Туркестанского края в 1909 г. Ташкент, 1910.

Государственный исторический музей (ГИМ) ОПИ. Ф. 208.

Гирс Ф.К. Отчет ревизующего по Высочайшему повелению Туркестанский край т. с. Гирса Ф.К. Б. м., б. г.

Государственный Архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. 102. Департамент полиции МВД. 3-е делопроизводство.

Кауфман К.П. Проект всеподданнейшего отчета генерал-адъютанта К.П. фон Кауфмана 1-го по гражданскому управлению и устройству в областях Туркестанского генерал-губернаторства. 7 ноября 1867 – 25 марта 1881 г. СПб., 1885.

Кокандский биржевой комитет (1908). М., 1909.

Кривошеин А.В. Записка главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Туркестанский край в 1912 г. СПб., 1919.

Кушаневич А.А. Ходжентский уезд: Материалы для статистики по Ташкенту. Ташкент, 1873.

Максимович К.К. Доклад Императору Николаю II о революционных беспорядках в Туркестане // Революция 1905 г. и самодержавие. М.; Л., 1928.

Материалы для статистики Туркестанского края. Вып. 2. СПб., 1872.

Материалы для статистического описания Ферганской области. Ташкент, 1897.

Материалы по киргизскому землепользованию. Ферганская область. Ташкент, 1913.

Материалы Центрального хлопкового комитета. М., 1915.

Мусинова К.З. Документы о крестьянских движениях в Бухарском ханстве в 80-х годах XIX в. // Из истории Средней Азии: Сборник. Ташкент, 1965.

Отдел Рукописей Государственной исторической библиотеки (ОРГБ). Фонд Милютина.

Пален К.К Всеподданнейшая записка, содержащая главнейшие выводы отчета о произведенной в 1908–1909 гг. по Высочайшему повелению ревизии сенатором графом К.К. Паленом. СПб., 1910.

Пален К.К. Материалы к характеристике народного хозяйства в Туркестане. СПб., 1911.

Пантусов Н. Материалы для статистики по Ташкенту. Ташкент, 1873. Полное собрание законов Российской империи. Собрание третье. Т. IX. 1889. СПб., 1891.

Положение об управлении Туркестанским краем. СПб., 1886.

Приказы генерала М.Д. Скобелева (1876–1882). СПб., 1913.

Присоединение Туркмении к России: Сборник документов. Ашхабад, 1960.

Протоколы комиссии по вакуфному делу при Туркестанском генерал-губернаторе. Ташкент, 1904.

Романовский Т.Д.. Сборник документов. Ташкент, 1961.

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА) ВУА. Ф. 38, 400, 483.

Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 426, 595, 1276.

Сборник материалов по мусульманству. СПб., 1899. Туркестанский край: Сборник материалов для истории его завоевания. Собрал полковник А.Г. Серебренников. Т. 1—20. СПб., 1917.

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. 2-е изд., доп. СПб., 1871.

Литература

А.Ч. М.Г. Черняев в Средней Азии // Исторический вестник. 1915. № 15.

Абдурахимова Н.А, Рустамова Г. Колониальная система власти в Туркестане во второй половине XIX – первой четверти XX в. Ташкент, 1999. Азадаев Ф. Ташкент во второй половине XIX в. Ташкент, 1959. Аминов А.М. Экономическое развитие Средней Азии (колониальный период). Ташкент, 1959.

Аминова Р.Х. Аграрная политика советской власти в Узбекистане (1917–1920). Ташкент, 1963.

Английские путешественники в Московском государстве в XVI в. Л., 1937.

Аннокс Э.К. Евразийская империя. М., 2007.

Ансон А.А. Восстание казахов (киргиз) в 1916 г. // Сибирская советская энциклопедия. Т. I. 1929.

Арапов Д..Ю. Императорская Россия и мусульманский мир. М., 2006.

Асфендиаров С.Д.. Национально-освободительное восстание 1916 г. в Казахстане. Алма-Ата, 1936.

Бартольд В.В. История изучения Востока в Европе и России. Л., 1925.

Бартольд В.В. История культурной жизни Туркестана. Л., 1927.

Бартольд В.В. От редакции журнала «Мир Ислама» (1912) // Бартольд В.В. Сочинения. Т. VI. М., 1966.

Бируни А. Избранные произведения. Ташкент, 1957.

Бродский К. К 35-летию Ташкентского городского самоуправления. Ташкент, 1912.

Брусникин Е.М. Переселенческая политика царизма в конце XIX века // Вопросы истории. № 1965.

Бунаков Е.В. К вопросу о сношениях России со среднеазиатскими ханствами // Советское востоковедение. Т. II. M.; Л., 1941.

Буниятов З.М.. Государство хорезмшахов-антитегенидов. М., 1986.

Бутенев К. Заводское дело в Бухарии // Горный журнал. Кн. XI. Т. IV. СПб., 1842.

Вамбери А. Путешествие по Средней Азии. М., 2003.

Венюков М.И Россия и Восток. СПб., 1877.

Верещагин В.В. На войне в Азии и Европе. М., 1898.

Вестник Европы. СПб., 1869. Т. III. Май.

Вестник промышленности. М., 1859. Т. I. № 2.

Военная энциклопедия. Т. 13. СПб., 1913.

Война в песках. Л., 1936.

Вощинин В. Очерк нового Туркестана. СПб., 1914.

Галузо П.Г. Вооружение русских переселенцев в Средней Азии. Ташкент, 1926.

Галузо П.Г. Национально-освободительное движение в Средней Азии в эпоху завоевания русскими // Революция в Средней Азии: Сборник статей. Т. 2. Ташкент, 1929.

Галузо П.Г. Туркестан – колония. Ташкент, 1929.

Гарипов Р.Г. Историография общественно-политических и национально-прогрессивных движений в Туркестане начала XX в.: Автореф. дис. … к. и. н. Ташкент, 2001.

Гинзбург А.И. Русское население в Туркестане. М., 1990.

Гирс Ф.К. Дневник 1865 года: Путешествие по Киргизским степям;

Он же. Дневник 1866 года: Путешествие по Туркмении.

Гиршфельд. Военно-историческое описание Хивинского оазиса. Тифлис, 1902 //История Средней Азии. М., 2003.

Глебов С.И. Белый генерал // Исторический вестник. 1893. № 3.

Глущенко Е.А. Герои империи. Портреты российских колониальных деятелей. М., 2001.

Григорьев В.В. Разбор сочинения «Очерки торговли России с Средней Азией» П. Небольсина // Отчет о XXV присуждении Демидовских наград. СПб., 1856.

Гродеков Н.И. Война в Туркмении. Поход Скобелева в 1880–1881 гг. Т. I–III. 1883.

Гулямлов Я.Г. История орошения Хорезма. Ташкент, 1957.

Даврон X. Завоеватель не может быть героем // Звезда Востока. Ташкент, 1990. № 9.

Демуров Г.З. Бой при Денгиль-Тепе 28 августа 1879 г. // Исторический вестник. 1881. Март.

Джалилов И. Основные черты земельного права дореволюционного Туркестана. Ташкент, 1960.

Джизакское восстание 1916 г. // Красный архив. М., LX (1933).

Дмитриев-Кавказский А.Е. По Средней Азии: Записки художника. 1887–1888 гг. СПб., 1894.

Дмитриев-Мамонов А.И. Путеводитель по Туркестану и Среднеазиатской железной дороге. СПб., 1903.

Добросмыслов А.И. Города Сырдарьинской области. Ташкент, 1912.

Добросмыслов А.И. Ташкент в прошлом и настоящем: Исторический очерк. Ташкент, 1912.

Достоевский Ф.М. ПСС: В 30 т. Л., 1982.

Дукмасов П.А. Со Скобелевым в огне. СПб., 1895.

Духовская В.Ф. Туркестанские воспоминания. СПб., 1913.

Жемчужников Н.Н. Движение на Восток. М., 1927.

Зайончковский П.А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978.

Зайончковский П.А. Проведение в жизнь крестьянской реформы 1861 г. М., 1958.

Зелькина Е. Очерки по аграрному вопросу в Средней Азии. М., 1930.

Ибрагимов Г.А. Ислам. Его происхождение и классовая сущность. М., 1940.

Иванин М.И. Хива и река Амударья. СПб., 1873.

Иванов П.П. Очерки по истории Средней Азии. М., 1958 // Известия. 2008. 20 мая.

Икрамов А. Основные вопросы культурного строительства в Узбекистане // Избранные труды. Ташкент, 1973.

Исмаилова ЖХ. Национально-освободительное движение в Туркестане в начале XX в. Ташкент, 2002.

История крестьянства СССР. М., 1986.

История отечественного востоковедения. М., 1997.

История Таджикской ССР. Т. II. Кн. 2. Ташкент, 1959.

История Узбекской ССР. Т. 2. Ташкент, 1957.

Исхаков С Первая русская революция и мусульмане Российской империи. М., 2007.

Исхаков Ф. Национальная политика царизма в Туркестане (1867–1917). Ташкент, 1997.

Ишанов А.И. Государственный строй Бухарской народной советской республики: Автореф. докт. дис. М., 1950.

Кастельская З.Д.. Из истории Туркестанского края. М., 1980.

Кауфман А.А. К вопросу о русской колонизации Туркестанского края. СПб., 1903.

Кауфман А.А. Переселение и колонизация. СПб., 1905.

Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 1911.

Кнорринг Н.Н. Белый генерал. М., 1992.

Колокольцев. Воспоминания генерал-лейтенанта Колокольцева. М., 1887.

Костенко Л..Ф. Туркестанский край. Опыт военно-стратегического обозрения Туркестанского военного округа. СПб., 1880.

Котюкова Т.В. Проблемы Туркестана в центральных законодательных органах власти Российской империи (1905–1917 гг.) Автореф. дис. … к. и. н. Ташкент, 2001.

Куропаткин А.Н. Восстание 1916 г. в Средней Азии: Дневник. Август– февраль 1917 // Красный архив. XXXIV (1929).

Лаврентьев В. Капитализм в Туркестане. М., 1930.

Ланда Р.Г. Ислам в истории России. М., 1995.

Ленин В.И. ПСС. Т. 5.

Ленский Н. Самовольные поселенцы и переселенческое законодательство // Вопросы колонизации. 1914. № 14.

Литвинов П.П. Государство и Ислам в Русском Туркестане (1865–1917). (По архивным материалам). Елец, 1998.

Лобысевич Ф.И. Описание Хивинского похода 1873 года. СПб., 1898.

Логофет Д.Н. В горах и на равнинах Бухары (очерки Средней Азии). СПб., 1913.

Лунин Б.В. Научные общества Туркестана и их прогрессивная деятельность. Ташкент, 1962.

Лунин Б.В. Средняя Азия в дореволюционном и советском востоковедении. Ташкент, 1965.

Львов И. Завоевание Туркестана // Русский вестник. М., 1868. № 7.

Лыкошин Н.С. Переселение и переселенцы. Самарканд, 1892.

Лященко П.И. История народного хозяйства СССР. Т. 1. М., 1947.

Маев Н. Путеводитель от С. – Петербурга до Ташкента. СПб., 1870.

Макгахан. Военные действия на Оксусе и падение Хивы: Пер. с англ. М., 1875.

Мамедов А. Русские ученые и развитие ирригации в Средней Азии. Ташкент, 1960.

Маслов А.Н. Завоевание Ахал-Теке. СПб., 1887.

Масальский В. Туркестанский край // Россия: Полное географическое описание отечества. СПб., 1913.

Материалы научной сессии, посвященной истории Средней Азии и Казахстана в дооктябрьский период. Ташкент, 1955.

Материалы по истории Узбекистана. Ташкент, 1973.

Миддердорф А. Фергана. СПб., 1898.

[Милютин Д.А.] Дневник Д.А. Милютина. Т. I–IV. М., 1947–1949.

Михайлов А. Михаил Григорьевич Черняев: Биографический очерк. СПб., 1906.

Мусульманская Средняя Азия: Традиционализм и XX век. М., 2004.

Мушкетов И.В. Туркестан. Т. I. СПб., 1913.

Наливкин В.П. Кокандское ханство по новейшим сведениям // История Средней Азии. М., 2003.

Наливкин В.П. Краткая история Кокандского ханства. Казань, 1886.

Наливкин В.П. Положение вакуфного дела в Туркестане до и после его завоевания // Ежегодник Ферганской области. Новый Маргилан, 1904.

Народное слово. 1998. 28 июля.

Национальные истории в советских и постсоветских государствах. М., 1999.

Наши задачи и средства на Востоке // Восточное обозрение. СПб., 1885. № 31.

Немирович-Данченко Вас. И. Скобелев. М., 1993.

Общий очерк киргизской степи // Военный сборник. 1865. № 12.

Оглоблин В.Н. Промышленность и торговля Туркестана. М., 1914.

Олещук Ф. О реакционной роли мусульманского духовенства. Алма-Ата, 1937.

Остроумов Н.П. Константин Петрович фон Кауфман, устроитель Туркестанского края. Ташкент, 1899.

Пашино П.И. Туркестанский край в 1866 году: Путевые записки П.И. Пашино. СПб., 1868.

Перепелицына Л.А. Роль русской культуры в развитии культур народов Средней Азии. М., 1966.

Полторацкий В.А. Воспоминания // Исторический вестник. 1895. № 1.

Полянский М.И. Памяти Михаила Дмитриевича Скобелева: Биографический очерк. СПб., 1908.

Попов А.Л. Борьба за Среднеазиатский плацдарм // Исторические записки. 1940. № 7.

Попов А.Л. Из истории завоевания Средней Азии // Исторические записки. 1940. № 9.

Пясковский А.В. Революция 1905–1906 гг. в Туркестане. М., 1958.

Раджабов З.Ш. Выдающийся просветитель таджикского народа Ахмад Дониш. Сталинабад, 1961.

Раджабов З.Ш. Из истории общественно-политической мысли таджикского народа во второй половине XIX и начале XX в. Душанбе, 1957.

Рахимов Ж. История Узбекистана. Ташкент, 2001.

Романовский Д.И. Заметки по среднеазиатскому вопросу. СПб., 1868.

Россия и ее колонии. М., 2007.

Румянцев. Социальное строение киргизского народа в прошлом и настоящем // Вопросы колонизации. СПб., 1909. № 15.

Русский Туркестан. М., 1872.

Русский Туркестанский сборник. М., 1872. Приложение.

Сальков В.П. Андижанское восстание в 1898 году. Казань, 1901.

Свирский А. История моей жизни. М., 1947.

Северцов Н.А. Месяц плена у кокандцев // Русское слово. 1859. № 10.

Седельников Т. Борьба за землю в киргизской степи. СПб., 1907.

Семенов А. Покоритель и устроитель Туркестанского края генерал-адъютант К.П. фон Кауфман 1-й // Кауфманский сборник. М., 1910.

Скальковский К.А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1891.

Скобелев М.Д. Записки о взятии Хивы // Исторический вестник. 1882. Октябрь.

Смирнов Н.А. Ислам и его классовая сущность и роль. М.; Л., 1932.

Смирнов Н.А. Мусульманское сектантство. Л., 1930.

Смирнов Н.А. Современный ислам. М., 1930.

Снесарев А.И.. Индия как главный фактор в среднеазиатском вопросе. СПб., 1913.

Соколов Ю. Ташкент, ташкентцы и Россия. Ташкент, 1965.

Социально-экономическое и политическое положение Узбекистана накануне Октября. Ташкент, 1973.

Суворов В. Историко-экономический очерк развития Туркестана. Ташкент, 1962.

Тажибаев Т. Просвещение и школы Казахстана во второй половине XIX века. Алма-Ата, 1958.

Татищев С. Император Александр Второй. Кн. 1, 2. М., 1996.

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. Т. I–III. СПб., 1906.

Терентьев М.А. Статистические очерки Среднеазиатской России. СПб., 1876.

Т-ов С. Андижанское восстание и его причины // Исторический вестник. Т. CXII. 1908.

Толбухов Е. Устроитель Туркестанского края // Исторический вестник. 1913, № 6.

Трегубов А.А. Переселенческое дело в Семиреченской области // Вопросы колонизации. 1909, № 16.

Федоров М.П. Моя служба в Туркестанском крае // Исторический вестник. 1913. № 11.

Федоров М.П. Хлопководство в Средней Азии. СПб., 1898.

Филиппов М.М. М.Д. Скобелев. Его жизнь и деятельность, военная, административная и общественная. СПб., 1894.

Фомченко А.П. Русские поселения в Туркестанском крае в конце XIX – нач. XX в. Ташкент, 1983.

Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии. М., 1960.

Халфин Н.А. Присоединение Средней Азии к России. М., 1965.

Халфин Н.А. Россия и ханства Средней Азии. М., 1974.

Хидоятов Г.А.. Моя родная история. Ташкент, 1990.

Ходоров И. К вопросу об исторической эволюции землевладения в Туркестане // Историк-марксист. 1928. № 10.

Черкасов П., Чернышевский Д. История императорской России. М., 1994.

Черняева A.M. Летопись семьи Черняевых // Русский архив. 1909. № 2.

Черняева A.M. Черняев М.Г. во время русско-турецкой войны 1853–1856 гг. // Русский архив. 1906. № 6.

Чижов Б.И. Генерал-адъютант фон Кауфман. Пг., 1915.

Шипов А.П. Хлопчатобумажная промышленность и важность ее значения для России. М., 1858.

Шкапский О.А. Переселенцы-самовольцы и аграрный вопрос в Семиреченской области. СПб., 1906.

Щедрин Н. [М.Е. Салтыков]. Собр. соч. Т. 5. М., 1951.

Щербак А.В. Ахал-текинская экспедиция генерала Скобелева. СПб., 1884.

Эвальд А.В. Воспоминания о К.П. фон Кауфмане // Исторический вестник. 1897. № 10.

Энгельс Ф. Действительно спорный пункт в Турции // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 9. 2-е изд., 1959.

Южаков Ю.Д.. Итоги двадцатилетнего управления нашего Туркестанским краем. СПб., 1891.

Юлдашев А. Аграрные отношения в Туркестане (конец XIX – начало XX в.). Ташкент, 1969.

Юнусходжаева М. Из истории землевладения в дореволюционном Туркестане. Ташкент, 1970.

Литература на иностранных языках

Alworth Ed.A. The Modern Uzbeks. Stanford, 1990.

Boulger D.Ch. England and Russia in Central Asia. L., 1879. The Cambridge History of Russia. Vol. II. Cambridge, 2006.

Curzon G. Russia in Central Asia. L., 1889.

Graham S. Through Russian Central Asia. N. Y., 1916.

Mahfuz Ali M. The Truth about Russia and England: from a native point of view. Lucknow, 1886.

Pierce R..A. Russian Central Asia. 1867–1917. L.; N. Y., 1960.

Schuyler E. Turkistan. Notes of a journey in Russian Turkistan, Khokand, Bukhara and Kuldja. L., 1876.

Sykes P.A.. History of Afghanistan. Vol. II. L., 1940.

Примечания

1

Национальные истории в советском и постсоветских государствах. М., 1999. С. 77.

2

Гарипов Р.Г. Историография общественно-политических и национально-прогрессивных движений в Туркестане начала XX в.: Автореф. дис. к. и. н. Ташкент, 2001. С. 11.

3

Национальные истории… С. 64.

4

Цит. по: Исмаилова Ж.Х. Национально-освободительное движение в Туркестане в начале XX в. Ташкент, 2002. С. 3.

5

Народное слово. 1998. 28 июля. С. 1.

6

Котюкова Т.В. Проблемы Туркестана в центральных законодательных органах власти Российской империи (1905–1917 гг.): Автореф. дис. к. и. н. Ташкент, 2001. С. 3.

7

Абдурахимова Н.А., Рустамова Г. Колониальная система власти в Туркестане во второй половине XIX – первой четверти XX в. Ташкент, 1999. С. 4.

8

Исмаилова Ж.Х. Указ. соч. С. 28.

9

См.: Исхаков Ф. Национальная политика царизма в Туркестане (1867–1917). Ташкент, 1997. С. 36.

10

См.: там же. С. 90.

11

Там же. С. 33.

12

См.: Кривошеин А.В. Записка Главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Туркестанский край в 1912 г. Полтава, 1912. С. 87.

13

Черкасов П, Чернышевский Д.. История императорской России. М., 1994. С. 333.

14

Котюкова Т.В. Указ. соч. С. 3.

15

См., напр.: Гарипов Р.Г. Указ. соч. С. 20–21.

16

Рахимов Ж. История Узбекистана. Ташкент, 2001. Обложка.

17

Там же. С. 3.

18

См.: там же. С. 169.

19

См.: там же. С. 117–118.

20

Там же. С. 83.

21

Там же. С. 133.

22

Известия. 2009. 20 мая. С. 1.

23

Бируни А. Избранные произведения. Ташкент, 1957. С. 48.

24

См.: Буниятов З.М. Государство хорезмшахов-ануштегенидов. М., 1986. С. 127.

25

Там же. С. 153.

26

Хидоятов Г.А.. Моя родная история. Ташкент, 1990. С. 180.

27

Там же. С. 197.

28

Английские путешественники в Московском государстве в XVI в. Л., 1937. С. 167.

29

Там же. С. 144.

30

Там же. С. 177.

31

Там же. С. 180.

32

Там же. С. 182–184.

33

Там же. С. 184.

34

Там же. С. 185.

35

Там же. С. 186.

36

Там же.

37

См.: Масальский В. Россия. Полное географическое описание отечества. СПб., 1913. С. 385.

38

Хидоятов Г.А.. Указ. соч. С. 247.

39

Масальский В.И. – князь Рюрикович из ветви князей Черниговских. (Примеч. ред.)

40

Масальский В. Указ. соч. С. 423.

41

Рахимов Ж. История Узбекистана. Ташкент, 2001. С. 52.

42

Вамбери А. Путешествие по Средней Азии. М., 2003. С. 12.

43

Демезон П. И. – русский специалист французского происхождения. Баронский титул получил в 1857 г. от сардинского короля. Умер в Париже в 1873 г. (Примеч. ред.)

44

Там же. С. 28.

45

Там же. С. 53.

46

Там же. С. 57.

47

Там же.

48

Там же. С. 78, 82.

49

Там же. С. 99.

50

Там же. С. 102.

51

Там же. С. 106.

52

Там же. С. 137.

53

Там же. С. 148–149.

54

Там же. С. 151.

55

Там же. С. 187.

56

Там же. С. 189.

57

Гиршфельд. Военно-статистическое описание Хивинского оазиса. Тифлис, 1902 // История Средней Азии. М., 2003. С. 110.

58

Энгельс Ф. Действительно спорный пункт в Турции // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 9. Изд. 2. С. 12–13.

59

См.: Соколов Ю.А. Ташкент, ташкентцы и Россия. Ташкент, 1965. С. 130.

60

См.: Халфин Н.А. Россия и ханства Средней Азии. М, 1974. С. 280–281.

61

Вестник промышленности. 1859. Т. 1. № 2.

62

Цит. по: Халфин Н.А. Россия и ханства… С. 206.

63

См.: Там же. С. 290.

64

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 18. Изд. 2. С. 600.

65

Григорьев В.В. Разбор сочинения «Очерки торговли России с Средней Азией» П. Небольсина. Отчет о XXV присуждении Демидовских наград. СПб., 1856. С. 178–181.

66

Цит. по: Халфин Н.А. Присоединение Средней Азии к России. М., 1965. С. 80.

67

РГВИА. Ф. 38. Оп. 31/287. Св. 886. Д. 4а. Л. 168–208.

68

Снесарев А.Е. Индия как главный фактор в среднеазиатском вопросе. СПб., 1903. С. 18–21.

69

ГИМ ОПИ. Ф. 208. Д. 31. Л. 8.

70

Аевшин А. Описание киргиз-казачьих или киргиз-кайсацких орд и степей. СПб., 1832. Ч. 1. С. 2.

71

Халфин Н.А. Присоединение Средней Азии к России. М., 1965. С. 61.

72

Вельяминов-Зернов В.В. Сведения о Кокандском ханстве // Вестник Русского географического общества. Ч. 1. СПб., 1856. С. 115.

73

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 18233. Л. 1–2.

74

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений. Т. 27. М., 1984. С. 35–36.

75

Григорьев В.В. Разбор сочинения «Очерки торговли России с Средней Азией» П. Небольсина. Отчет о XXV присуждении Демидовских наград. СПб., 1856. С. 181.

76

Гейнс А. Железные дороги в Среднюю Азию: Сборник статей и проектов по проведению железных дорог в Среднюю Азию. С 23.03.1854 по 27.05.1874 г. Б. м., б. г. С. 7.

77

Графский титул был пожалован П.Н. Игнатьеву и его потомству в 1877 г.

78

Игнатьев Н.П. Миссия в Хиву и Бухару в 1858 г. флигель-адъютанта полковника Н. Игнатьева. СПб., 1897. С. 1.

79

Игнатьев Н.П. Указ. соч. С. 2–3.

80

Цит. по: Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии. М., 1960. С. 96.

81

[Залесов Н.Г.] Посольство в Хиву и Бухару полковника Игнатьева в 1858 году // Русский вестник. 1871. № 2–3. С. 49–50.

82

Черняев М.Г. Дневник М.Г. Черняева/ 1858. Поход в Кунград // Русский архив. 1906/ № 3. С. 473.

83

Там же. С. 475.

84

Игнатьев Н.П. Указ. соч. С. 274.

85

Залесов Н.Г. Указ. соч. С. 47.

86

РГВИА. Ф. 67. Д. 285. Л. 2.

87

См., напр.: Тарасенко-Отрешков Н.И. Обзор внешней торговли России последних двадцати пяти лет. СПб., 1859.

88

РГВИА. Ф. 38. Оп. 31/287. Св. 886. Д. 4а. Л. 193.

89

Черняева A.M. Черняев М.Г. во время Русско-турецкой войны 1853–1856 гг. // Русский архив, 1906. № 3. С. 455–456.

90

Там же. С. 457–458.

91

См.: Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. Т. I. СПб. С. 241.

92

А.Ч. М.Г. Черняев в Средней Азии // Исторический вестник. 1915. № 6. С. 869.

93

Там же. С. 871.

94

Михайлов А. Михаил Григорьевич Черняев: Биографический очерк. СПб., 1906. С. 34–35.

95

Цит. по: Халфин Н.А. Политика России… С. 137, 142.

96

РГВИА. Ф. 483. Д. 62. Л. 42 об.

97

ГИМ ОПИ. Ф. 208. Св. 12.

98

Там же.

99

Туркестанский край: Сборник материалов для истории его завоевания. Собрал полковник А.Г. Серебренников. Т. 17. Ч. 1. Док. 18. С. 42.

100

Там же. Док. 20. С. 46.

101

Там же. Док. 26. С. 50.

102

Терентьев М.А. Указ. соч. С. 283.

103

Туркестанский край… Т. 17. Ч. 2. Док. 144. С. 231.

104

Там же. Док. 247. С. 117.

105

Там же. Док. 246. С. 116.

106

ГИМ ОПИ. Ф. 208. Св. 7.

107

Туркестанский край… Т. 17. Ч. 2. Док. 261. С. 133.

108

Терентьев М.А. Указ. соч. С. 296.

109

Туркестанский край… Т. 17. Ч. 2. Док. 301. С. 221–222.

110

Цит. по: Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии. М., 1960. С. 174.

111

Туркестанский край… Т. 17. Ч. 2. Док. 135. С. 165–172.

112

Цит. по: Татищев С Император Александр Второй. Кн. 2. М., 1996. С. 109–110.

113

Туркестанский край… Т. 19. Док. 25. С. 33–34.

114

Терентьев М.А. Указ. соч. Т. 1. С. 303.

115

Туркестанский край… Т. 19. С. 49–50.

116

Цит. по: Соколов Ю.А. Ташкент, ташкентцы и Россия. Ташкент, 1965. С. 75.

117

Там же. С. 85.

118

Цит. по: Терентьев М.А. Указ. соч. Т. 1. С. 306–307.

119

Там же. С. 85.

120

РГВИА. Ф. 67. Д. 270. Л. 16.

121

Дешт-и-Кипчак – Кипчакская степь, то есть степные пространства к северу от реки Сырдарьи, населенные тюркоязычными кочевниками, чья племенная верхушка контролировала города и другие поселения Кокандского ханства.

122

Цит. по: Соколов Ю.А. Указ. соч. С. 137.

123

Романовский Д..И. Заметки по среднеазиатскому вопросу. СПб., 1868. С. 32.

124

Цит. по: Русский Туркестанский сборник. М, 1872. Приложение. С. 84.

125

Цит. по: Соколов Ю.А. Указ. соч. С. 146.

126

Там же. С. 140–141.

127

Там же. С. 142.

128

Цит. по: Романовский Д.И. Указ. соч. С. 158.

129

Там же.

130

Цит. по: Соколов Ю.А. Указ. соч. С. 146–147.

131

Там же. С. 152.

132

Цит. по: Романовский Д.И. Указ. соч. С. 158.

133

Цит. по: Соколов Ю.А. Указ. соч. С. 154.

134

Михайлов А. Указ. соч. С. 23.

135

Цит. по: Романовский Д.И. Указ. соч. С. 161.

136

Там же. С. 164.

137

Там же.

138

Там же. С. 168.

139

Цит. по: Соколов Ю.А. Указ. соч. С. 162.

140

Туркестанский край… Т. 20. Док. 193. С. 5.

141

Общий очерк киргизской степи // Военный сборник. 1865. № 12. С. 364.

142

Туркестанский край… Т. 20. Док. 193. С. 5.

143

Там же. Док. 215. С. 43.

144

Там же. Док. 221. С. 62.

145

Романовский Д..И. Указ. соч. С. 178.

146

Туркестанский край… Т. 20. Док. 239. С. 104.

147

Там же. С. 104.

148

Терентьев М.А. Указ. соч. Т. 1. С. 329.

149

Туркестанский край… Т. 20. Док. 312. С. 223.

150

Там же. Док. 213. С. 39.

151

Там же. Док. 315. С. 234.

152

Там же. Док. 312. С. 224.

153

Там же. Док. 211. С. 7, 36.

154

Там же. Док. 218. С. 48.

155

Там же. Док. 277. С. 186

156

Там же. Док. 317. С. 243.

157

Там же. Док. 301. С. 214.

158

Там же Т. 21. Док. 10. С. 14.

159

Там же. Док. 41. С. 63.

160

Черняева А.М. Летопись семьи Черняевых // Русский архив. 1909. № 2. С. 205–206.

161

ОРГБ. Ф. Милютина. К. 15. № 3. Л. 124.

162

Там же. С. 125.

163

Романовский Д.И. Указ. соч. С. 100.

164

РГВИА. Ф. 400. Д. 19 за 1866 г. Л. 54–55.

165

Цит. по: Зайончковский П.А.. Проведение в жизнь крестьянской реформы 1861 г. М., 1958. С. 376.

166

Цит. по: Скальковский К.А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1891. С. 154.

167

Цит. по: Зайончковский П.А. Указ. соч. С. 381.

168

Скальковский К.А. Указ. соч. С. 340.

169

Чижов Б.И Генерал-адъютант фон-Кауфман. Пг., 1915. С. 13.

170

Цит. по: Халфин Н.А. Присоединение Средней Азии к России. М., 1965. С. 225.

171

Остроумов Н.П. Константин Петрович фон Кауфман, устроитель Туркестанского края. Ташкент, 1899. С. 102.

172

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. Т. I. СПб., 1906. С. 384.

173

Маев Н. Путеводитель от С. – Петербурга до Ташкента. СПб., 1870. С. 28.

174

Там же. С. 30.

175

Пашино П.И. Туркестанский край в 1866 году: Путевые записки П.И. Пашино. СПб., 1868. С. 3.

176

Полторацкий В.А. Воспоминания // Исторический вестник. 1895. № 1. С. 117.

177

Там же. С. 120.

178

Пашино П.И. Указ. соч. С. 81.

179

Колокольцев. Воспоминания генерал-лейтенанта Колокольцева. М., 1887. С. 18.

180

В некоторых источниках именуется Колокольцов. (Примеч. ред.)

181

Там же. С. 20.

182

Пашино П.И. Указ. соч. С. 92.

183

Маев Н. Указ. соч. С. 50.

184

Терентьев М.А. Указ. соч. Т. I. С. 409.

185

Там же.

186

Там же. С. 416.

187

Цит. по: Раджабов З.Ш. Из истории общественно-политической мысли таджикского народа во второй половине XIX и в начале XX в. Душанбе, 1957. С. 175.

188

Терентьев М.А. Указ соч. Т. I. С. 428.

189

Верещагин В.В. На войне в Азии и Европе. М., 1898. С. 3.

190

Эвальд А..В. Воспоминания о К.П. фон Кауфмане // Исторический вестник. 1897, № 10. С. 194.

191

См.: Семенов А. Покоритель и устроитель Туркестанского края генерал-адъютантт К.П. фон Кауфман 1-й // Кауфманский сборник. М., 1910. С. 26.

192

Верещагин В.В. Указ. соч. С. 17.

193

Там же. С. 24.

194

Там же. С. 41.

195

Там же. С. 43.

196

Там же. С. 36.

197

Там же. С. 12.

198

Там же. С. 57.

199

Там же. С. 58.

200

Толбухов Е. Устроитель Туркестанского края // Исторический вестник. 1913. № 6. С. 906–907.

201

Вамбери А. Путешествие по Средней Азии из Тегерана через Туркменскую пустыню по восточному берегу Каспийского моря в Хиву, Бухару и Самарканд, предпринятое в 1863 году с научной целью по поручению Венгерской академии в Пеште членом ее А. Вамбери. СПб., 1865. С. 127.

202

Львов И. Завоевание Туркестана // Русский вестник. 1868. № 7. С. 152.

203

Вестник Европы. 1869. Т. III. Май. С. 375.

204

Там же. С. 378, 381.

205

Цит. по: Халфин Н.А. Указ. соч. С. 296.

206

Там же. С. 297.

207

Ссылки на источники – см. в конце раздела «Хивинский поход».

208

Цит. по: Лобысевич Ф.И. Описание Хивинского похода 1873 года. СПб., 1898. С. 4.

209

Терентьев М.А. Указ. соч. Т. II. С. 71.

210

См.: Семенов А. Указ. соч. С. 49.

211

Терентьев М.А. Указ. соч. Т. II. С. 68.

212

Цит. по: Попов А.А. Из истории завоевания Средней Азии // Исторические записки. 1940. № 9. С. 231.

213

Евгений Максимилианович, сын Великой княгини Марии Николаевны.

214

Терентьев М.А. Указ. соч. Т. II. С. 156–157.

215

В ряде генеалогических источников значится Ламакиным, из потомственных дворян Тульской и Московской губерний. (Примеч. ред.)

216

Там же. С. 233.

217

Аобысевич Ф.И. Указ. соч. С. 150.

218

Там же. С. 172–173.

219

Там же. С. 205.

220

Там же. С. 202.

221

Макгахан. Военные действия на Оксусе и падение Хивы: Пер. с англ. М., 1875. С. 133.

222

Цит. по: Терентьев М.А. Указ. соч. Т. II. С. 258.

223

Там же. С. 259.

224

Макгахан Указ. соч. С. 128.

225

Там же. С. 202–203.

226

Вамбери А. Указ. соч. С. 111.

227

Халфин Н.А. Указ. соч. С. 307.

228

Цит. по: Терентьев М.А. Указ. соч. Т. II. С. 269.

229

Аобысевич Ф.И. Указ. соч. С. 253.

230

Цит. по: Терентьев М.А. Указ. соч. Т. II. С. 269.

231

Макгахан. Указ. соч. С. 271.

232

Цит. по: Аобысевич Ф.И. Указ. соч. С. 250.

233

Макгахан. Указ. соч. С. 280.

234

Цит. по: Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. Т. II. С. 280.

235

Халфин Н.А. Указ. соч. С. 268–271.

236

Цит. по: Аобысевич Ф.И. Указ. соч. С. 268–271.

237

См.: Костенко А.Ф. Туркестанский край: Опыт военно-стратегического обозрения Туркестанского военного округа. СПб., 1880. С. 292.

238

Цит. по: Халфин Н.А. Присоединение Средней Азии к России. М., 1965. С. 316.

239

Цит. по: Маслов А..Н Завоевание Ахал-Теке. СПб., 1887. С. 249–250.

240

Впоследствии Абдулкерим предал русских.

241

Автобачи – придворный титул, буквально «податель воды для рук».

242

Там же. С. 252–260.

243

Там же. С. 268.

244

Там же. С. 269.

245

Цит. по: Кнорринг Н.Н Белый генерал. М., 1992. С. 46–47.

246

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. Т. II. СПб., 1906. С. 339.

247

См.: Военные действия против кокандцев в 1875–1876 гг. (по официальным донесениям). СПб., 1876. С. 6.

248

См.: Там же. С. 32.

249

Там же. С. 33.

250

Халфин Н.А. Указ. соч. С. 320.

251

[Милютин Д.А.] Дневник Д.А. Милютина. Т. 1. М., 1950. С. 216.

252

Цит. по: Терентьев М.А. Указ. соч. Т. II. С. 387.

253

Там же. С. 393.

254

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 6886. Л. 2–5.

255

Цит. по: Терентьев М.А. Указ. соч. Т. II. С. 406.

256

Там же. С. 408–409.

257

См.: Терентьев М.А. Указ. соч. С. 410–411.

258

Маслов А.Н Указ. соч. С. 280.

259

Военная энциклопедия. Т. 13. СПб., 1913. С. 44.

260

Цит. по: Кнорринг Н.Н Указ. соч. С. 51.

261

Ссылки на источники – см. в конце раздела «Штурм Геок-Тепе».

262

См.: Попов А.А. Борьба за Среднеазиатский плацдарм // Исторические записки. 1940. № 7. С. 188.

263

Цит. по: Гродеков Н.И. Война в Туркмении. Поход Скобелева в 1880–1881 гг. Т. I. СПб., 1883. С. 123.

264

Демуров Г.З. Бой при Денгиль-Тепе 28 августа 1879 г. // Исторический вестник. 1881. Март. С. 620.

265

Цит. по: Присоединение Туркмении к России: Сборник документов. Ашхабад, 1960. С. 439.

266

Там же. С. 452.

267

Там же. С. 439.

268

[Милютин Д.А.] Дневник Д.А. Милютина. Т. 3. С. 156.

269

Там же. С. 168.

270

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 6862. Л. 42–43.

271

Цит. по: Кнорринг Н.Н. Указ. соч. С. 153–154.

272

Там же. С. 162.

273

Цит. по: Гродеков Н.И. Указ. соч. Т. II. С. 120.

274

Щербак А.В. Ахал-Текинская экспедиция генерала Скобелева. СПб., 1884. С. 9—10.

275

Терентьев М.А. Указ. соч. Т. III. С. 68.

276

Там же. С. 87.

277

Гродеков Н.И. Указ. соч. Т. II. С. 177–178.

278

Присоединение Туркмении к России. С. 480.

279

Там же. С. 167.

280

Цит. по: Терентьев М.А. Указ. соч. Т. III. С. 127.

281

Там же. С. 128.

282

Приказы генерала М.Д. Скобелева (1876–1882). СПб., 1913. С. 115.

283

Там же. С. 124–128.

284

Там же. С. 124.

285

Маслов А.Н Указ. соч. С. 59.

286

Щербак А.В. Указ. соч. С. 132–133.

287

…но эти ночные атаки действуют на меня так, будто я напился киссингенской воды (фр.).

288

См.: Филиппов М.М. М.Д. Скобелев. Его жизнь и деятельность, военная, административная и общественная. СПб., 1894. С. 70.

289

Маслов А.Н. Указ. соч. С. 62.

290

Там же. С. 66.

291

Цит. по: Гродеков Н.И. Указ. соч. Т. III. С. 248.

292

Маслов А.Н Указ. соч. С. 91.

293

Сапа (фр. sape) – траншея, применявшаяся в XVI–XIX вв. при осаде крепостей для постепенного приближения под огнем противника к его укреплениям (отсюда – саперы).

294

Там же. С. 99—100.

295

Щербак А.В. Указ. соч. С. 150.

296

Приказы генерала М.Д. Скобелева (1876–1882). С. 131.

297

Туры – бездонные цилиндрические корзины из кольев, оплетенных хворостом; широко применялись при осадных работах для устройства блиндажей и ниш для снарядов.

298

Маслов А.Н. Указ. соч. С. 140–141.

299

Там же. С. 144–145.

300

Там же. С. 178–179.

301

Цит. по: Терентьев М.А. Указ. соч. Т. III. С. 203.

302

Там же. С. 207.

303

Гирс Ф.К. Дневник 1865 года: Путешествие по Киргизским степям; Он же. Дневник 1866 года: Путешествие в Туркестан.

304

Цит. по: Халфин Н.А. Присоединение Средней Азии к России. М., 1965. С. 225.

305

Остроумов Н.П. Константин Петрович фон Кауфман, устроитель Туркестанского края. Ташкент, 1899. С. 102.

306

Терентьев М.Л. История завоевания Средней Азии. Т. I. СПб., 1906. С. 384.

307

Семенов А. Покоритель и устроитель Туркестанского края генерал-адъютант К.П. фон Кауфман 1-й // Кауфманский сборник. М., 1910.

308

Там же.

309

Там же.

310

Аогофет Д.Н. В горах и на равнинах Бухары: Очерки Средней Азии. СПб., 1913. С. 24–25.

311

Всеподданнейший доклад туркестанского генерал-губернатора о положении Туркестанского края в 1909 г. Ташкент, 1910. С. 52–53.

312

См.: РГВИА. Ф. ВУА-c. Оп. 1. Д. 73. О наших политических отношениях к независимым среднеазиатским ханствам… Л. 20–23.

313

См.: Там же. Л. 24–32. Протокол совещания от 24 июня 1882 г.

314

Цит. по: Халфин Н.А.. Указ соч. С. 414–415.

315

Там же. С. 415.

316

Там же.

317

ЦГА РУ. ФИ-1. Канцелярия Туркестанского генерал-губернатора. Оп. 1. Д. 78. Л. 21.

318

Федоров М.П. Хлопководство в Средней Азии. СПб., 1898. С. 100.

319

Михайлов А. М.Г. Черняев: Биографический очерк. СПб., 1906. С. 34–35.

320

Щедрин Н. [М.Е. Салтыков]. Собр. соч. Т. 5. М., 1951. С. 24.

321

Там же.

322

Там же.

323

За границей.

324

Там же. С. 29.

325

Даврон Х. Завоеватель не может быть героем // Звезда Востока. 1990. № 9. С. 146.

326

Материалы по истории Узбекистана. Ташкент, 1973. С. 43.

327

Бродский Л.К К 35-летию Ташкентского городского общественного самоуправления. Ташкент, 1912. С. 37.

328

Гирс Ф.К. Отчет ревизующего по Высочайшему повелению Туркестанский край т. с. Гирса Ф.К. Б. м., б. г. С. 117.

329

Кауфман К.П. Проект всеподданнейшего отчета генерал-адъютанта К.П. фон Кауфмана 1-го по гражданскому управлению и устройству в областях Туркестанского генерал-губернаторства. 7 ноября 1867 – 25 марта 1881 г. СПб., 1885. С. 165.

330

Гирс Ф.К Указ. соч. С. 29.

331

Там же. С. 46.

332

ЦГА РУ. Ф. И-88. Туркестанская контрольная палата. Оп. 1. Д. 1. Л. 1–2.

333

Венюков М.И. Россия и Восток. СПб., 1877. С. 166.

334

Юлдашев А. Аграрные отношения в Туркестане (конец XIX – начало XX вв.). Ташкент, 1969. С. 50.

335

Семенов А. Указ. соч. М., 1910. С. 75.

336

Гирс Ф.К Указ. соч. С. 366.

337

Венюков М.И. Указ. соч. С. 170.

338

Гирс Ф.К. Указ. соч. С. 119.

339

Там же. С. 17.

340

Там же. С. 153.

341

Федоров М.П. Моя служба в Туркестанском крае // Исторический вестник. 1913. № 11. С. 38.

342

Гирс Ф.К Указ. соч. С. 215.

343

См., напр.: Pierce R.A. Russian Central Asia. 1867–1917. L.; N. Y., 1960. P. 77–78; Central Asia. N. Y.; L., 1967. P. 154–155.

344

Абдурахимова Н.А., Рустамова Г. Колониальная система власти в Туркестане во второй половине XIX – первой четверти XX вв. Ташкент, 1999. С. 43.

345

Добросмъслов А.И. Ташкент в прошлом и настоящем: Исторический очерк. Ташкент, 1912. С. 117.

346

Подробнее см.: Глущенко Е.А.. Герои Империи. Портреты российских колониальных деятелей. М., 2001. С. 407–435.

347

Достоевский Ф.М. ПСС: В 30 т. Л., 1982. Т. 24. С. 71.

348

Щедрин Н. [М.Е. Салтыков]. Указ. соч. Т. 10. С. 495.

349

Там же. С. 121–122.

350

Терентьев М.А. Указ. соч. Т. III. С. 331–332.

351

Там же. С. 338.

352

Лунин Б.В. Средняя Азия в дореволюционном и советском востоковедении. Ташкент, 1965. С. 97.

353

Sykes P.A. History of Afganistan. Vol. II. L., 1940. С. 179.

354

Афганское разграничение: Документы, относящиеся до переговоров 1883–1885 годов. Ч. II. СПб., 1886. С. 28–31.

355

Цит. по: Искандеров Б.Н. Из истории Бухарского эмирата. М., 1958. С. 89.

356

Михайлов А. Указ. соч. С. 157–158.

357

См.: Положение об управлении Туркестанским краем. СПб., 1886. С. 4.

358

Терентьев М.А. Указ. соч. Т. III. С. 343–345.

359

Пален К.К. Всеподданнейшая записка, содержащая главнейшие выводы отчета о произведенной в 1908–1909 гг. по Высочайшему повелению ревизии сенатором графом К.К. Паленом. СПб., 1910. С. 215.

360

ЦГА РУ. ФИ-1. Оп. 25. Д. 138. Л. 3–4.

361

Кривошеин А.В. Записка главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Туркестанский край в 1912 г. СПб., 1919. С. 78–79.

362

Pierce R.F. Russian Central Asia. 1867–1917. A Study in Colonial Rule. Berkeley and Los Angeles, 1960. P. 90.

363

Schuyler E. Turkistan. Notes of a journey in Russian Turkistan, Khokand, Bukhara and Kuldja. L., 1876. Vol. I. P. 767.

364

Русский Туркестан. М., 1872. Вып. 1. С. 9.

365

Азадаев Ф. Ташкент во второй половине XIX века. Ташкент, 1959. С. 149–150.

366

Действительный статский советник Николай Петрович Остроумов, сын приходского священника, родился в 1846 г. в селе Сасове Елатимского уезда Тамбовской губернии. Высшее образование получил в Казанской духовной академии, где, кроме специальных предметов, слушал курсы арабского и татарского языков, а также изучал историю мусульманства. Академию закончил в 1870 г., получив ученую степень магистра богословия. В том же году советом академии избран доцентом и преподавал в этом учебном заведении до 1877 г., когда получил назначение в Туркестан инспектором народных училищ края. В 1879 г. Остроумов назначался директором Туркестанской учительской семинарии, в 1883 г. – директором Ташкентской мужской гимназии, а в 1900 г. вновь занимает должность директора учительской семинарии, в которой за первые 25 лет ее существования обучалось 415 учащихся, причем более 20 процентов – представители местного населения.

Вторая газета (о первой – см. на с. 330), созданная Кауфманом в 1870 г., называлась «Туркестанская туземная газета». Она издавалась на казахском и узбекском языках, выходила четыре раза в месяц, тиражом 500 экземпляров. Ее редактором многие годы был Николай Петрович Остроумов. Скончался Николай Петрович в 1930 г.

367

Добромыслов А.М. Ташкент в прошлом и настоящем. Ташкент, 1912. С. 201, 205, 231.

368

Там же. С. 274.

369

Ю.М. фон Кауфман, урожд. фон Берх (1820–1906).

370

Там же. С. 302.

371

Там же. С. 425.

372

Там же. С. 175.

373

Там же. С. 182.

374

Там же. С. 184.

375

Там же. С. 185.

376

В.П. Наливкин родился в 1852 г. в Калуге в старинной дворянской семье, традиционно связанной с военной службой. По воспоминаниям Владимира Петровича, уже в шести-семилетнем возрасте он жадно слушал рассказы отца, ветерана-кавказца, о сражениях с турками и «непокорными горцами». Вполне закономерно, что он пошел по стопам своих предков и, закончив военную гимназию, в 1870 г. поступил в Павловское военное училище. Уже в годы учебы Владимир Петрович проявил замечательные лингвистические способности – в совершенстве овладел французским языком. Закончив училище в 1872 г. «по первому разряду», то есть с отличными оценками, он получил право поступить в гвардейскую часть, однако желание «понюхать пороху» заставило его избрать службу в Туркестане.

В первые годы службы в Туркестане Наливкин принимает активное участие в боевых действиях; за заслуги, проявленные во время Хивинского 1873 г. и Кокандского 1875 г. походов, он был награжден орденами и внеочередным производством в следующий чин. И вместе с тем в мировоззрении Владимира Петровича происходят важные перемены: он разочаровывается в силовых способах решения проблем империи в Средней Азии и решает покинуть действующую армию.

377

Там же. С. 224.

378

Чиновная карьера Наливкина внешне складывалась как будто удачно, но это было не совсем так: у Владимира Петровича неоднократно случались острые конфликты с крупными чиновниками краевой администрации. Весьма заметным было его столкновение в середине 90-х гг. с главным инспектором учебных заведений Туркестана Ф.М. Керенским (отцом А.Ф. Керенского), которого В.П. Наливкин обвинил в плагиате. Керенский издал брошюру, при этом почти целиком переписал, не назвав автора, один из служебных документов, подготовленных Наливкиным. Экспертиза подтвердила факт плагиата, но пострадал Владимир Петрович – был переведен на работу в Самарканд. Достаточно непросто складывались отношения Наливкина с ферганским военным губернатором генералом Г.А. Арендоренко.

Несмотря на служебные неудачи и дрязги, Владимир Петрович продолжал свою научную и публицистическую деятельность. Выдающийся русский востоковед В.В. Бартольд назвал В.П. Наливкина «едва ли не лучшим знатоком языка и быта» коренного населения Туркестана.

Мировоззрение В.П. Наливкина во многом формировалось под влиянием традиций народничества; сильное воздействие на него оказало учение Л.Н. Толстого. По словам Наливкина, чтобы достичь «правды», надо «смешаться с народом, научиться у него жить по простоте, не гнушаться никаким трудом, в поте лица есть трудом добытый хлеб, делясь с народом знаниями, культурностью, которые из поколения в поколение мы приобретаем на трудовые деньги того же народа».

379

Там же. С. 281.

380

Там же. С. 282.

381

Там же. С. 329.

382

Там же. С. 331.

383

Там же. С. 333.

384

Ленин В.И. ПСС. Т. 5. С. 74.

385

Соколов Ю.А.. Ташкент, ташкентцы и Россия. Ташкент, 1965. С. 184.

386

Пален К.К. Отчет о ревизии Туркестанского края, произведенный по Высочайшему повелению сенатором, гофмейстером графом К.К. Паленом. СПб., 1909–1910. Ч. II. С. 44.

387

Там же. С. 47.

388

Alworth Ed. A. The Modern Uzbeks. Stanford, 1990. P. 124.

389

Аннокс Э.К.. Евразийская империя. М., 2007. С. 94.

390

Pierce R.A. Russian Central Asia. 1867–1917. Berkely, 1960. P. 98.

391

Graham S. Through Russian Central Asia. N. Y., 1916. P. 57–58.

392

Рахимов Ж. История Узбекистана. (Вторая половина XIX века – начало XX века). Ташкент, 2007. С. 142–143.

393

Южаков Ю.Д.. Итоги двадцатилетнего управления нашего Туркестанским краем. СПб., 1891. С. 65.

394

Дмитриев-Кавказский А.Е. По Средней Азии: Записки художника 1887–1888 гг. СПб., 1894. С. 107–108.

395

См.: Бартольд В.В. История культурной жизни Туркестана. Л., 1927. С. 161–163, 168–169.

396

Рахимов Ж. Указ. соч. С. 142.

397

Пален К.К. Отчет о ревизии… С. 191.

398

Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 1911. Ч. 1. С. 24–25.

399

Фомченко А.П. Русские поселения в Туркестанском крае в конце XIX – начале XX в. Ташкент, 1983. С. 60.

400

Мсхаков Ф. Национальная политика царизма в Туркестане (1867–1917). Ташкент, 1997. С. 111.

401

Рахимов Ж. Указ. соч. С. 149, 152.

402

Там же. Последняя сторона обложки.

403

Кауфман К.П. фон.. Проект всеподданнейшего отчета генерал-адъютанта К. фон Кауфмана 1-го по гражданскому управлению и устройству в областях Туркестанского генерал-губернаторства. 7 ноября 1867 – 25 марта 1881 г. СПб., 1885. С. 150.

404

Кауфман К.П. Указ. соч. С. 149.

405

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. 2-е изд., доп. СПб., 1871. С. 286.

406

Цит. по: Фомченко Л..П. Указ. соч. С. 29.

407

Там же. С. 29.

408

Там же.

409

Брусникин Е.М. Переселенческая политика царизма в конце XIX века // Вопросы истории. 1965. № 1. С. 29.

410

Полное собрание Законов Российской империи. Собр. 3-е. Т. IX. 1889. СПб., 1891. С. 535–538.

411

Ленский Н. Самовольные переселенцы и переселенческое законодательство // Вопросы колонизации. 1914. № 14. С. 115.

412

Кауфман Л.Л. Переселение и колонизация. СПб., 1905. С. 31.

413

РГИА. Ф. 391. Оп. 1. Д. 49. Л. 174.

414

Ленский Н. Указ. соч. С. 116.

415

История Узбекистана. Т. 2. Ташкент, 1947. С. 341.

416

См.: История Казахской ССР. М., 1943. С. 289.

417

Цит. по: Галузо П.Г. Вооружение русских переселенцев в Средней Азии. Ташкент, 1926. С. 8.

418

Там же. С. 5.

419

См.: Там же. С. 13.

420

См.: Кауфман К.П. фон.. Указ. соч. С. 13.

421

Пален К.К Материалы к характеристике народного хозяйства в Туркестане. СПб., 1911. С. 117.

422

Исхаков Ф. Указ. соч. С. 124.

423

См., напр.: Жемчужников Н.Н. Движение на Восток. М., 1927; Зелькина Е. Очерки по аграрному вопросу в Средней Азии. М., 1930; Лаврентьев В. Капитализм в Туркестане. М., 1930; Фомченко Л.П. Указ. соч.; Гинзбург Л..И. Русское население в Туркестане. М., 1990; Исхаков Ф. Указ. соч.

424

Вощинин В. Очерки нового Туркестана. СПб., 1914. С. 14.

425

Кауфман К.П. фон.. Указ. соч. С. 215.

426

См.: Жемчужников Н.Н. Указ. соч. С. 22.

427

Кривошеин Л.В. Записка Главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Туркестанский край в 1912 г. Полтава, 1912. С. 49–51.

428

Кауфман К.П. фон.. Указ. соч. С. 143.

429

Кривошеин Л.В. Указ. соч. С. 52.

430

Седельников Т. Борьба за землю в киргизской степи. СПб., 1907.

431

Трегубов Л.Л. Переселенческое дело в Семиреченской области // Вопросы колонизации. 1909. № 16. С. 16.

432

Румянцев. Социальное строение киргизского народа в прошлом и настоящем // Вопросы колонизации. 1909. № 15. С. 82–83.

433

Галузо П.Г. Туркестан – колония. Ташкент, 1929. С. 97.

434

Вощинин В. Указ. соч. С. 15.

435

Пален К.К. Материалы к характеристике… С. 138.

436

Фомченко Л.П. Указ. соч. С. 36.

437

Галузо П.Г. Туркестан – колония. Изд. 2-е. С. 160.

438

Шкапский О.Л. Переселенцы – самовольцы и аграрный вопрос в Семиреченской области. СПб., 1906. С. 66.

439

Вощинин В. Указ. соч. С. 42.

440

Мамедов Л. Русские ученые и развитие ирригации в Средней Азии. Ташкент, 1965. С. 30–31.

441

Жемчужников Н.Н. Указ. соч. С. 23.

442

Кривошеин Л..В. Указ. соч. С. 7.

443

Пален К.К. Отчет о ревизии… 1910 г. Т. I. С. 12–13.

444

Кривошеин Л..В. Указ. соч. С. 29.

445

Цит. по: Гинзбург Л.И. Указ. соч. С. 89.

446

Зелькина Е. Очерки по аграрному вопросу в Средней Азии. М., 1930. С. 70.

447

Галузо П.Г. Указ. соч. М., 1935. С. 139.

448

Гинзбург Л.И. Указ. соч. С. 55.

449

Лаврентьев В. Капитализм в Туркестане. М., 1930. С. 19.

450

Социально-экономическое и политическое положение Узбекистана накануне Октября. Ташкент, 1973. С. 10.

451

Кривошеин Л..В. Указ. соч. С. 46.

452

История Узбекской ССР. Т. 2. Ташкент, 1957. С. 123; Лминова Р.Х. Аграрная политика советской власти в Узбекистане (1917–1920 гг.). Ташкент, 1963. С. 69.

453

Ленин В.И. Указ. соч. Т. 30. С. 117; Т. 41. С. 53.

454

История крестьянства СССР. М., 1986. С. 257.

455

Жемчужников Н.Н. Указ. соч. С. 48–49.

456

История крестьянства СССР. С. 260.

457

Аминова Р.Х. Указ. соч. С. 216.

458

Зелькина Е. Указ. соч. С. 72.

459

Мусинова К.З. Документы о крестьянских движениях в Бухарском ханстве в 80-х годах XIX в. // Из истории Средней Азии (дореволюционный период): Сборник. Ташкент, 1965. С. 24.

460

Гулямлов Я.Г. История орошения Хорезма. Ташкент, 1957. С. 235.

461

Логофет Д.Н. В горах и на равнинах Бухары. СПб., 1913. С. 147.

462

Там же. С. 149.

463

Там же. С. 151.

464

Там же.

465

Ишанов А.И. Государственный строй Бухарской народной советской республики: Автореф. докт. дис. М., 1950. С. 8.

466

Наливкин В.П. Краткая история Кокандского ханства. Казань, 1886. С. 189.

467

Там же.

468

Джалилов И. Основные черты земельного права дореволюционного Туркестана. Ташкент, 1960. С. 11.

469

Кауфман К.П. фон.. Проект всеподданнейшего отчета генерал-губернатора фон Кауфмана 1-го по гражданскому управлению и устройству в областях Туркестанского генерал-губернаторства. 7 ноября 1867 – 25 марта 1881 г. СПб., 1885. С. 228–229.

470

Материалы для статистического описания Ферганской области. Ташкент, 1897. С. 21–22.

471

Юлдашев А. Аграрные отношения в Туркестане (конец XIX – начало XX вв.). Ташкент, 1969. С. 28.

472

Ходоров И. К вопросу об исторической эволюции землевладения в Туркестане // Историк-марксист. 1928. № 10. С. 141.

473

Кастельская З.Д. Из истории Туркестанского края. М., 1980. С. 43.

474

Кауфман К.П. фон.. Указ. соч. С. 225.

475

Цит. по: Юлдашев А. Указ. соч. С. 50.

476

Протоколы комиссии по вакуфному делу при Туркестанском генерал-губернаторе. Ташкент, 1904. С. 141–143.

477

Сборник материалов по мусульманству. СПб., 1899. С. 46–47.

478

Отчет по ревизии Туркестанского края К.К. Паленом. СПб., 1910. С. 121.

479

Наливкин В.П. Положение вакуфного дела в Туркестане до и после его завоевания // Ежегодник Ферганской области. Т. III. Новый Маргилан, 1904. С. 21.

480

Перепелицына А.А. Роль русской культуры в развитии культур народов Средней Азии. М., 1966. С. 10.

481

Масальский В.И. Туркестанский край // Россия: Полное географическое описание отечества. СПб., 1913. С. 508.

482

Бутенев К. Заводское дело Бухарии // Горный журнал. Кн. XI. Т. IV. СПб., 1842. С. 25.

483

Иванин М.И. Хива и река Амударья. СПб., 1873. С. 31.

484

Терентьев М.А. Статистические очерки Среднеазиатской России. СПб., 1872. С. 37.

485

Кушаневич А.А. Ходжентский уезд // Материалы для статистики Туркестанского края. Вып. 2. СПб., 1872. С. 89.

486

См., напр.: Пантусов Н. Материал для статистики по Ташкенту. Ташкент, 1873.

487

Масальский В.И. Указ. соч. С. 533.

488

Лященко П.И. История народного хозяйства СССР. Т. I. М., 1947. С. 535.

489

Бунаков Е.В. К вопросу о сношениях России со среднеазиатскими ханствами в XIX в. // Советское востоковедение. Т. II. М.; Л., 1941. С. 14–18.

490

Лященко П.И. Указ. соч. С. 610.

491

Шипов А.П. Хлопчатобумажная промышленность и важность ее значения для России. М., 1858. С. 49–50.

492

Материалы по истории Узбекистана. Ташкент, 1973. С. 51.

493

Федоров М.П. Хлопководство в Средней Азии. СПб., 1898. С. 100.

494

ГА РФ. 1918. Оп. 1. Д. 627. Л. 158.

495

Социально-экономическое и политическое положение Узбекистана накануне Октября. Ташкент, 1973. С. 30.

496

Оглоблин В.Н. Промышленность и торговля Туркестана. М., 1914. С. 11.

497

Там же. С. 16.

498

Социально-экономическое и политическое положение… С. 31.

499

Оглоблин В.Н. Указ. соч. С. 5.

500

Материалы Центрального хлопкового комитета. М., 1915. С. 3.

501

Суворов В.А. Историко-экономический очерк развития Туркестана. Ташкент, 1962. С. 35, 71.

502

Там же. С. 74.

503

Там же. С. 43.

504

Оглоблин В.Н. Указ. соч. С. 8.

505

Суворов В.А. Указ. соч. С. 71.

506

Там же. С. 74.

507

Социально-экономическое и политическое положение… С. 41.

508

Там же. С. 42.

509

Суворов В.А. Указ. соч. С. 78.

510

Дмитриев-Мамонов А.И.. Путеводитель по Туркестану и Среднеазиатской железной дороге. СПб., 1903. С. 159, 165, 166, 170.

511

Суворов В.А. Указ. соч. С. 23; Социально-экономическое и политическое положение Узбекистана… С. 71; Исхаков Ф. Национальная политика царизма в Туркестане (1867–1917). Ташкент, 1997. С. 82.

512

Дмитриев-Мамонов А.И. Указ. соч. С. 209–211.

513

Суворов В.А. Указ. соч. С. 25.

514

Там же.

515

Там же. С. 28.

516

Дмитриев-Мамонов А.И. Указ. соч. С. 127.

517

Социально-экономическое и политическое положение Узбекистана… С. 69.

518

Маркс К Теория прибавочной стоимости. М., 1954. Ч. I. С. 397.

519

Суворов В.А. Указ. соч. С. 31, 32, 34, 51, 52.

520

Бартольд В.В. От редакции журнала «Мир ислама» (1912 г.) // Бартольд В.В. Сочинения. Т. VI. М., 1966. С. 365.

521

Цит. по: Арапов Д.Ю. Императорская Россия и мусульманский мир. М., 2006. С. 29.

522

Кауфман К.П. фон.. Проект всеподданнейшего отчета генерал-адъютанта. К.П. фон Кауфмана 1-го по гражданскому управлению и устройству в области Туркестанского генерал-губернаторства. 1867–1881. СПб., 1885. С. 205.

523

Там же. С. 208.

524

ГА РФ. Ф. 102 Департамент полиции МВД. 3-е делопроизводство. Оп. 80. Д. 88. Ч. 33. Л. 56, 58 об.

525

Южаков Д.Ю. Итоги двадцатилетнего управления нашего Туркестанским краем. СПб., 1891. С. 41.

526

Цит. по: Арапов Д.Ю. Императорская Россия и мусульманский мир. М., 2006. С. 45.

527

Цит. по: Арапов Д.Ю. Указ. соч. С. 104–105.

528

Там же. С. 143, 150,154, 155–157, 159–161.

529

Там же. С. 233, 236–237.

530

Цит. по: Арапов Д.Ю. Указ. соч. С. 245.

531

Там же. С. 254.

532

Там же.

533

Там же. С. 255.

534

Бартольд В.В. Указ. соч. Т. VI. С. 402.

535

Рахимов Ж. История Узбекистана. Ташкент, 2001. С. 196.

536

Там же. С. 197.

537

Цит. по: Арапов Д.Ю. Указ. соч. С. 315.

538

Там же. С. 341.

539

Там же. С. 346; История отечественного востоковедения. М., 1997. С. 261–262.

540

Литвинов П.П. Государство и ислам в Русском Туркестане (1865–1917). (По архивным материалам). Елец, 1998. С. 58.

541

ЦГА УзССР. Ф. И-1. Оп. 11. Д. 326. Л. 55 об. Цит. по: Литвинов П.П. Указ. соч. С. 67.

542

Там же. С. 67.

543

Цит. по: Литвинов П.П. Указ. соч. С. 73.

544

Там же.

545

РГВИА РФ. Ф. И-400. Оп. 1. Д. 4286. Л. 2.

546

Цит. по: Литвинов П.П. Указ. соч. С. 78.

547

Там же.

548

Там же.

549

Там же.

550

См., напр.: Асфендиаров С.Д.. Национально-освободительное восстание 1916 г. в Казахстане. Алма-Ата, 1936; Галузо Г.П. Национально-освободительное движение в Средней Азии в эпоху завоевания русскими // Революция в Средней Азии: Сб. статей. Т. 2. Ташкент, 1929. С. 82—117; Он же. Туркестан – колония: Очерк истории колониальной политики русского царизма в Средней Азии. Ташкент, 1935; Ибрагимов Г.А.. Ислам. Его происхождение и классовая сущность. М., 1940; Олещук Ф. О реакционной роли мусульманского духовенства. Алма-Ата, 1937; Смирнов Н.А. Современный ислам. М., 1930; Он же. Ислам и его классовая сущность и роль. М.; Л., 1932; Он же. Мусульманское сектантство. Л., 1930; и др.

551

См.: Литвинов П.П. Указ. соч.

552

Литвинов П.П. Указ. соч. С. 87.

553

Рахимов Ж. Указ. соч. С. 119.

554

Архив СПб. О ИВ РАН. Ф. И-33. Оп. 1. Д. 17. Л. 3.

555

Литвинов П.П. Указ. соч. С. 99.

556

Там же.

557

Архив СПб. О ИВ РАН. Ф. И-33. Оп. 1. Д. 60. Л. 20–30.

558

Литвинов П.П. Указ. соч. С. 112.

559

Schuyler E. Turkistan. Notes of a journey in Kusstan Turkistan, Khohand, Bukhara and Kuldja. L., 1876. P. 162.

560

Икрамов А. Основные вопросы культурного строительства в Узбекистане // Икрамов А. Избранные труды. Ташкент, 1973. С. 511.

561

Исхаков Ф. Национальная политика царизма в Туркестане (1867–1912). Ташкент, 1997. С. 147.

562

Литвинов П.П. Указ. соч. С. 114.

563

ЦГИА РФ. Ф. И-1396. Оп. 1. Д. 8. Л. 23 об.

564

Schuyler E. Op. tit. P. 235.

565

Кауфман К.П. фон. Указ. соч. С. 432.

566

Литвинов П.П. Указ. соч. С. 142.

567

Там же. С. 151, 152.

568

Кауфман А.А. К вопросу о русской колонизации Туркестанского края. СПб., 1903. С. 27–28.

569

Миддендорф А. Фергана. СПб., 1898. С. 348.

570

Лыкошин Н.С. Переселение и переселенцы. Самарканд, 1892. С. 51.

571

Кауфман А.А. Указ. соч. С. 32.

572

Наши задачи и средства на Востоке // Восточное обозрение. 1885. № 31.

573

Материалы по киргизскому землепользованию. Ферганская область. Ташкент, 1913. С. 4.

574

История Таджикской ССР. Т. II. Кн. 2. 1959. С. 168.

575

Кауфман А.А. Указ. соч. С. 136.

576

Гинзбург А.И. Указ. соч. С. 112.

577

ЦГА УзССР. Ф. 269. Оп. 15. Д. 887. Л. 1. Цит. по: Гинзбург А.И. Указ. соч. С. 112.

578

Тажибаев Т. Просвещение и школы Казахстана во второй половине XIX века. Алма-Ата, 1958. С. 380–381.

579

ЦГИА УзССР. Ф. 1. Оп. 13. Д. 940. Л. 16. Цит. по: Перепелицына А.А. Роль русской культуры в развитии культур народов Средней Азии. М., 1967. С. 110.

580

РГВИА. Ф. 400. Азиатская часть, 1892. Д. 131. Л. 10.

581

Schuyler E. Op. cit. P. 235.

582

Curzon G. Russia in Central Asia. L., 1889. P. 389–393.

583

Духовская В.Ф. Туркестанские воспоминания. СПб., 1913. С. 52.

584

Там же. С. 44–45.

585

Там же. С. 59.

586

Там же. С. 13.

587

Мусульманская Средняя Азия: Традиционализм и XX век. М., 2004. С. 22—114.

588

Ферула – хлыст, линейка (лат) – в переносном смысле: строгое отношение.

589

Сырдарьинская и Самаркандская области.

590

Херадж – поземельный налог, который взимался в размере от 1/3 до 2/5 урожая.

591

Подать – единый государственный налог, введенный в 1886 г. в размере 1/10 среднего валового дохода. Заменил все ранее существовавшие.

592

Андижанское восстание 1898 г.

593

Цит. по: Исхаков С. Первая русская революция и мусульмане Российской империи. М., 2007. С. 9.

594

Цит. по: Аанда Р.Г. Ислам в истории России. М., 1995. С. 128.

595

Цит. по: Раджабов З.Ш. Выдающийся просветитель таджикского народа Ахмад Дониш. Сталинабад, 1961. С. 72.

596

ЦГИА РУ. Ф. 47. Д. 955. Л. 230. Цит. по: Перепелицына А.А. Указ. соч. С. 81.

597

Раджабов З. Из истории общественно-политической жизни таджикского народа во второй половине XIX в начале XX в. Душанбе, 1957. С. 397.

598

Там же. С. 398.

599

Там же. С. 411.

600

Там же.

601

Цит. по: Перепелицына А.А. Указ. соч. С. 72.

602

Там же. С. 74.

603

Там же. С. 75.

604

Там же.

605

Пясковский А.В. Революция 1905–1907 гг. в Туркестане. М., 1958. С. 554.

606

Россия и ее колонии. М., 2007. С. 487.

607

Иванов П.П. Очерки по истории Средней Азии. М., 1958. С. 135, 139, 167, 200, 212.

608

Северцов Н.А. Месяц плена у кокандцев // Русское слово. 1859. № 10. С. 292.

609

Наливкин В.П. Кокандское ханство по новейшим сведениям // История Средней Азии. М., 2003. С. 453.

610

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. Т. III. С. 372–375, 376–378.

611

Там же. С. 473.

612

Там же. С. 477–479.

613

Там же. С. 431.

614

Там же. С. 430–434.

615

Там же. С. 463–464.

616

Сальков В.П. Андижанское восстание 1898 г. Казань, 1901. С. 79–81.

617

Духовская В.Ф. Туркестанские воспоминания. СПб., 1913. С. 37–38.

618

Т-ов С. Андижанское восстание и его причины // Исторический вестник. Т. CXII. 1908. С. 666.

619

Терентьев М.А. Указ. соч. Т. III. С. 485–486.

620

Духовская В.Ф. Указ. соч. С. 37–38.

621

Пясковский А.В. Революция 1905–1906 гг. в Туркестане. М., 1958. С. 602.

622

Там же.

623

Там же. С. 588.

624

Там же. С. 596.

625

Там же. С. 597.

626

Максимович К.К. Доклад Императору Николаю II о революционных беспорядках в Туркестане // Революция 1905 г. и самодержавие. М.; Л., 1928. С. 126.

627

Война в песках. Л., 1935. С. 24.

628

Максимович К.К. Указ. соч. С. 128–131.

629

Исхаков С. Первая русская революция и мусульмане Российской империи. М., 2007. С. 243.

630

Там же. С. 241.

631

Пясковский А.В. Указ. соч. С. 295.

632

Исхаков С. Указ. соч. С. 242.

633

Рахимов Ж. История Узбекистана. Ташкент, 2001. С. 215.

634

Пясковский А.В. Указ. соч. С. 650–651.

635

Асфендиаров С.Д. Национально-освободительное восстание 1916 г. в Казахстане. Алма-Ата, 1936. С. 75–76.

636

РГИА. Ф. 1276. Оп. 11. Д. 89. Л. 25.

637

Цит. по: Ланда Р.Г. Указ. соч. С. 153.

638

Галузо П.Г. Вооружение русских переселенцев в Средней Азии. Ташкент, 1926. С. 5.

639

Ланда Р.Г. Указ. соч. С. 176.

640

Восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане: Сборник документов. М., 1960. С. 94.

641

Джизакское восстание 1916 г. // Красный архив. LX (1933). С. 62.

642

Ансон А.А. Восстание казахов (киргиз) в 1916 г. // Сибирская советская энциклопедия. Т. I. 1929. С. 530.

643

Ланда Р.Г. Указ. соч. С. 177.

644

Джизакское восстание 1916 г. С. 63.

645

Куропаткин А.Н. Восстание 1916 г. в Средней Азии: Дневник. Август – февраль 1917. // Красный архив. XXXIV (1929). С. 52.

646

Там же. С. 59.

647

Там же. С. 80.

648

Рапорт А.Н. Куропаткина Императору Николаю II-му // Восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане: Сборник документов. М., 1960.

649

Докладная записка помощника военного прокурора В.Е. Игнатовича генерал-губернатору А.Н. Куропаткину // Восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане: Сборник документов. М., 1960. С. 74.

650

Рапорт А.Н. Куропаткина… С. 97.

651

Доклад А.Н. Куропаткина 4 января 1917 г. военному министру Д.С. Шуваеву // Восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане: Сборник документов. М., 1960. С. 81–82.

652

См., напр.: Curzon Gr. Russia in Central Asia. L. 1889. P. 292; Boulger D.Ch. England and Russia in Central Asia. L., 1879. Vol. I. P. 65; Mah-fuz Ali M. The Truth about Russia and England: from a native point of view. Lucknow. 1886. P. 1, 40.

653

The Cambridge History of Russia. Vol. II. Cambridge, 2006. P. 9—10.

654

Ленин В.И. ПСС. Т. 30. С. 581.

655

Аминов A.M.. Экономическое развитие Средней Азии (колониальный период). Ташкент, 1959. С. 67.

656

Там же. С. 77.

657

Там же. С. 175.

658

Там же. С. 176.

659

Price R.A. Russian Central Asia. 1867–1917. A Study in Colonial Rule. Berkeley; Los Angeles, 1960. P. 303.

660

Исхаков Ф. Национальная политика царизма в Туркестане (1867–1917). Ташкент, 1997.

Content

Евгений Александрович Глущенко
Россия в Средней Азии. Завоевания и преобразования

Введение

Часть первая Завоевание края

Предыстория

Подготовка присоединения Средней Азии

Взятие Ташкента

На подступах к славе

Заветная цель

Самаркандская история

Хивинский поход

Ликвидация Кокандского ханства

Штурм Геок-Тепе

Часть вторая Устроение края

Организация завоеванного пространства

Колонизация края

Города

Сельская местность

Преобразования в водо-и землепользовании

Экономика

Изучение края

Железные дороги

Встреча культур

Этнографический состав населения

Государственный строй

Общественная жизнь

Сфера духовно-нравственной жизни

Эпоха наших завоеваний

Первый период интеллектуальной эволюции

Второй период эволюции

Протест против российской власти

Заключение

Приложения

Приложение 1

Приложение 2

Библиография

Документы

Литература

Литература на иностранных языках

Примечания