Наталия Перевезенцева

Прогулки по Петербургу с Виктором Бузиновым. 36 увлекательных путешествий по Северной столице

Светлой памяти Виктора Михайловича Бузинова посвящается

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Подбор иллюстраций Е. В. Новгородских

Серия «Всё о Санкт-Петербурге» выпускается с 2003 года

Автор идеи Дмитрий Шипетин

Руководитель проекта Эдуард Сироткин

© Перевезенцева Н. А., 2014

© ООО «Рт-СПб», 2014

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2011

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Предисловие

Передача «Прогулки по Петербургу», которую вел на Радио «Петербург», а затем на «Радио России», журналист Виктор Бузинов, пользовалась громадной популярностью. Открывать для себя неизвестные уголки Великого города, возвращаться в любимые места и вдруг узнавать о них нечто новое, неожиданное – это так увлекательно. Тем более что собеседниками Виктора Бузинова были архитекторы, поэты, историки – и просто петербургские старожилы, которым есть о чем вспомнить.

Так случилось, что и мне пришлось участвовать более чем в пятидесяти «Прогулках». Мы с Виктором Михайловичем побывали на Аптекарском острове и в Семенцах, в Московском Парке Победы и в Старой Деревне, добрались даже до границ города, забравшись на Дудергофские высоты. Правда, на Васильевском острове побывали всего два раза, а в некоторые районы так и не собрались. Не успели…

И вот, в письмах на радио, на встречах с читателями, просто в случайных разговорах мне часто задают вопрос: «А где можно прочесть то, о чем вы рассказывали?». Что ж, – кое-какие материалы радиопередач вошли в мою первую книгу о Пушкинской улице и ее окрестностях,[1] и во вторую – «По Балтийской железной дороге от Петербурга до Гатчины».[2] Ряд статей публиковался в газетах и журналах. Но это далеко не все, что звучало в радиоэфире.

Так и возникла мысль собрать свои «Прогулки» и напечатать. Кроме того, при подготовке передачи нужно было вписываться в десяти или пятнадцатиминутный формат, из-за чего приходилось жертвовать многими интересными деталями и фактами. Поэтому в книге «Прогулки» несколько расширены. Пришлось и заново пройти по местам, упоминаемым в книге, – многое изменилось (иногда в лучшую сторону, иногда – в худшую), особенно в связи с прогремевшим 300-летием Санкт-Петербурга.

Я попыталась придерживаться формы «Прогулок», чтобы каждый, кто взял в руки эту книгу, мог открыть любую главу и, пользуясь ею, как путеводителем, совершить небольшое путешествие по городу. Впрочем, относясь со всем уважением к именам, фактам и датам, я оставляю за собой право авторского видения и истолкования кое-каких реалий, встреченных на пути, а также известных и малоизвестных исторических событий.

И последнее (не по значению – по месту в тексте). Я отдаю себе отчет, что без Виктора Михайловича Бузинова не было бы не только этой книги, но и предыдущих моих книг. Поэтому краеведение – краеведением, но больше всего мне хотелось бы вспомнить о прекрасном человеке, журналисте высочайшего класса, с которым мне выпали честь и радость прогуляться по нашему любимому городу.

Итак, включен старенький диктофон, и звучит до слез знакомое: «Виктор Бузинов. Прогулки по Петербургу»…

Адмиралтейский район

Екатеринин двор

На протяжении всей книги не один раз придется говорить, что передача прошла давно и многое изменилось… Что касается Екатерингофа – ходили слухи о передаче парка «в частное владение», из чего, кажется, ничего не вышло. Но попробуйте увидеть Екатерингоф таким, каким он был, когда Виктор Михайлович включил здесь свой старенький «Репортер».

Парк, в который мы вошли, вообще-то носит название Парка имени 30-летия ВЛКСМ, и на главной аллее его установлен памятник молодогвардейцам. Это авторская копия памятника, надеюсь, еще стоящего в городе Краснодоне (ск. В. И. Мухин и В. И. Агибалов, арх. В. Х. Фед ченко). Первая часть парка довольно ухоженная – расчищены дорожки, есть кафе, аттракционы – словом, обычный парк культуры и отдыха. Но дальше, перейдя шумную Лифляндскую улицу, мы входим в запущенную и наиболее старую часть парка, неожиданно оказываясь на берегу реки Екатерингофки (даже не верится, что она такая широкая). Там за рекой Гутуевский остров, заводы, краны морского порта. И – восстанавливаемая церковь Богоявления Господня – массивное здание в стиле московской архитектуры XVII века (проект В. А. Косякова и Б. К. Правдзика). Храм заложен в память чудесного спасения цесаревича Николая (будущего императора Николая II) при нападении на него японского фанатика в городе Отсу в 1891 году. В 1930-х годах церковь, естественно, закрыли и отдали под склад, ну, а сейчас здание передано верующим и ведется его реставрация.

А место, где мы сейчас с вами находимся, непосредственно связано с самыми первыми страницами истории нашего города.[3]

Церковь Богоявления Господня на Гутуевском острове

Екатерингоф. Дворец Петра. 1824 год

В 1703 году в устье реки Фонтанки (тогда Безымянного Ерика), напротив деревни Калинкиной, флотилия из 30 лодок под командованием самого Петра I атаковала и захватила два шведских судна «Астрильд» и «Гедан». Это была первая морская победа России в Северной войне и, наверное, места, где это произошло, стали особенно дороги Петру. Именно здесь на топком лесистом берегу Черной речки, на острове, в 1711 году он закладывает дворец и усадьбу Екатерингоф (дословно «Екатеринин двор»). Царь дарит усадьбу своей жене Екатерине, памятуя еще и о том, что неподалеку от этого места в маленьком храме он в 1707 году обвенчался с ней.

С самого начала усадьба Екатерингоф была усадьбой семейной. Небольшой деревянный дворец (возможно, по проекту Д. Трезини, хотя документов не сохранилось), подъездной канал, сад «в голландском стиле». А неподалеку – два маленьких дворца дочерей Петра Елизаветы и Анны, соответственно – Елизаветгоф и Анненгоф. Петр, по-видимому, любил свою новую загородную резиденцию, по крайней мере, сохранились описания, как шлюпочная флотилия во главе с яхтой адмирала Апраксина отчаливала от Заячьего острова и с музыкой отправлялась в Екатерингоф. Гости сходили на берег, гуляли, обедали – в роще позади дворца накрывали для этого большой стол, – а потом отправлялись в обратный путь: по судоходной тогда Черной речке (позднее – Таракановка) плыли до самой Фонтанки. Таракановку в начале XX века почти всю засыпали. Осталась небольшая ее часть, ограничивающая Екатерингоф с юга. Кстати, извилистая улица Циолковского – это бывшее русло Таракановки.

После смерти Петра парк и усадьба знавали разные времена. Начал перепланировку парка знаменитый архитектор Ш. Леблон, но, к сожалению, не довел дело до конца, и нам остались только задуманные им, но ныне заросшие круглые пруды. Во времена Анны Иоанновны, страстной охотницы, пытались устроить здесь «ягтгартен», то есть охотничий парк. Екатерина II перевела сюда из Красного Села оранжереи. Но все эти затеи как-то до конца не доводились, и к 20-м годам XIX века парк и дворец пришли в запустение. Правда, сама собой сложилась традиция массовых гуляний в парке 1-го Мая и на Троицын день, но отзывы современников о них были довольно сдержанными. Подсчитывалось, в основном, количество питейных заведений. Есть еще и упоминание в мемуарах Джакомо Казановы, что он, будучи в Петербурге, обедал у знаменитого ресторатора из Болоньи Локателли. Ресторация Локателли – это бывший Анненгоф. Но к 1801 году Анненгоф обветшал и был продан на слом, а Елизаветгоф вообще в 1752 году смыло наводнением.

Но вот в 1820 году за Екатерингоф берется генерал-губернатор Петербурга граф Михаил Милорадович. Человек необыкновенно деятельный, безрассудно смелый, герой войны 1812 года, он и погиб-то на Сенатской площади от выстрела декабриста Каховского, когда отважно выехал к бунтовщикам и призывал их вернуться в казармы. И во время страшного наводнения 1824 года он объезжал город на катере и руководил спасением людей. Хороший, наверно, был у Петербурга губернатор… когда-то. По замыслу Милорадовича традиционное первомайское гулянье в Екатерингофе должно было проходить с блеском и размахом, напоминая знаменитый Лоншан под Парижем. Он привлекает к перепланировке парка малоизвестного тогда архитектора Огюста Монферрана, и тот активно берется за дело. Парк делится на две половины – как бы «познавательную» и «развлекательную». В «познавательной» части приводится в порядок дворец, и в нем устраивается музей, посвященный памяти Петра и его эпохи. Во дворец назначают штат смотрителей (в том числе старого камер-лакея, помнящего еще императрицу Елизавету), перевозят личные вещи Петра, восстанавливают убранство залов. Расчищаются дорожки, углубляются пруды и подъездной канал, ведущий ко дворцу. Появляются новые мостики, в том числе – первый висячий пешеходный мостик в Петербурге (арх. В. Беретти, инж. П. Базен). На берегу Екатерингофки возводятся Павильон Львов и Ферма, ставшая летней резиденцией генерал-губернатора. Кстати, недалеко от дворца устроили «детский уголок» с каруселями и кегельбаном. Может быть, это была первая детская площадка в России.

Екатерингоф. Ферма и Львиный павильон. 1824 год

В другой части парка, за мощеным булыжником шоссе тоже появилось много интересного. «Воксал»[4] с танцевальным и концертным залом, Китайский павильон, «Русская изба», где подавали мед, квас и чай, карусели, катальные горы – множество затей для публики самых разных классов. Гулянье 1-го Мая считалось «народным», но охотно посещалось аристократической публикой и членами царской семьи. В «воксале» давались концерты, балы. Кстати, огромной популярностью среди екатерингофской публики одно время пользовалась женщина-скрипачка, которая еще и дирижировала оркестром. Кавалькады, маскарадные выезды, балы, цыгане – чего только не видел Екатерингоф.

Екатерингоф. «Воксал»

Вспомним сцену из очень известного романа. «Князь стремглав бросился к подъезду, где все рассаживались на четырех тройках с колокольчиками. Генерал успел догнать его еще на лестнице.

– Помилуй, князь, опомнись! – говорил он, хватая его за руку: – брось! Видишь, какая она! Как отец говорю…

Князь поглядел на него, но, не сказав ни слова, вырвался и побежал вниз.

У подъезда, от которого только-что откатили тройки, генерал разглядел, что князь схватил первого извозчика и крикнул ему: „В Екатерингоф, вслед за тройками“».[5]

Но во второй половине XIX века Екатерингоф приходит в упадок. Его окружают сплошным кольцом фабрики и заводы, река Таракановка отравляется сточными водами. Аристократическая публика покидает парк, монферрановские постройки одна за другой идут на слом. Единственным памятником блестящего века Екатерингофа остается колонна у Молвинского моста, там, где Лифляндская улица пересекает Таракановку. Эта колонна, так называемый «Молвинский столп», стояла когда-то на территории дачи сахарозаводчика Молво, но легенда гласит, что под ней был похоронен любимый конь Петра I, персидский скакун Лизетта. Несколько странно: женское имя для жеребца! По преданию, Лизетта находил (находила?) своего хозяина в любой битве, из глаз у него катились слезы, если Петр отменял поездку, и ему даже дозволялось присутствовать на пирах (естественно, когда они происходили на открытом воздухе). На самом деле чучело Лизетты после смерти поступило в Кунсткамеру, а сейчас хранится в Зоологическом музее.

«Молвинский столп». Фотография В. Ходановича. 2013 год

Большой пруд в парке Екатерингоф. Фотография В. Ходановича. 2013 год

По другой легенде, именно на этой колонне Петр приказал выставить отрубленную голову Виллема Монса, любовника своей жены, и не однажды проезжал мимо в карете в сопровождении Екатерины, заставляя ее не отворачиваться от ужасного зрелища.

Окруженный фабриками и рабочими районами, Екатерингоф потерял былой блеск, парк зарастал, дворец разрушался. Район считался «неблагополучным», недаром именно здесь в 1891 году возле устья Екатерингофки состоялась первая маевка. О ней напоминает обелиск у проходной судостроительного завода «Северная верфь».

Судьба Екатерингофского дворца в советское время сложилась печально. Его передавали с баланса на баланс, он три раза горел и, в конце концов, был продан на слом или просто разобран местными жителями «на дрова». Пока еще можно определить, где он стоял, видны следы фундамента. Пруды и подъездной канал не расчищены, зарастают дорожки. В приличном состоянии поддерживается лишь часть парка за Лифляндской улицей.

В общем, всё так, как в стихотворении Александра Кушнера:

В одном из ужаснейших наших

Задымленных, темных садов,

Среди изувеченных, страшных,

Прекрасных древесных стволов.

У речки, лежащей неловко,

Как будто больной на боку,

С названьем Екатерингофка,

Что еле влезает в строку,

Вблизи комбината с прядильной

Текстильной душой нитяной

И транспортной улицы тыльной,

Трамвайной, сквозной, объездной,

Под тучей, а может быть, дымом,

В снегах, на исходе зимы,

О будущем, непредставимом

Свиданье условились мы.

Так помни, что ты обещала.

Вот только боюсь, что и там

Мы врозь проведем для начала

Полжизни с грехом пополам.

А ткацкая фабрика эта,

В три смены работая тут,

Совсем не оставит просвета

В сцеплении нитей и пут.[6]

Коломна, Покровка, Пушкин…

Название района «Коломна» кто-то выводит от немецкого слова «колония», кто-то – от выходцев из села Коломенского под Москвой. Есть и такое мнение: «виноват» в появлении слова «Коломна» первый архитектор Петербурга Доменико Трезини, называвший просеки для будущих улиц «колоннами», а далее народная этимология превратила их в «коломны».

Границы Коломны – Фонтанка, Крюков канал, Мойка и Большая Нева. Канал Грибоедова делит местность на Большую и Малую Коломну.

Долгое время Коломна оставалась местом тихим, провинциальным. Даже в конце XIX – начале XX веков, когда строительный бум добрался до нее и началось строительство доходных домов (один из них, № 105 по Садовой, выходящий и на Английский проспект, и на площадь Тургенева, построенный по проекту архитектора В. Розинского, до сих пор обращает на себя внимание эффектной башенкой и впечатляющими размерами), даже и тогда селились в Коломне люди небогатые – купцы средней руки, отставные чиновники, конторщики, повивальные бабки, театральные капельдинеры… Хорошо описал Коломну Николай Васильевич Гоголь: «Тут всё непохоже на другие части Петербурга; тут не столица и не провинция; кажется, слышишь, перейдя в коломенские улицы, как оставляют тебя всякие молодые желанья и порывы. Сюда не заходит будущее, здесь всё тишина и отставка, всё, что осело от столичного движенья».[7]

В центре небольшой коломенской площади построена была в 1812 году церковь Покрова Пресвятой Богородицы. Проект выполнил архитектор Иван Старов (это его последняя воплощенная в жизнь работа) и как-то сразу площадь стала называться Покровской или просто – Покровкой.

Совсем недалеко от Покровки – дом адмирала Клокачева (Фонтанка, 185), где в квартире родителей поселился в июне 1817 года после окончания Лицея Александр Сергеевич Пушкин. Было ему в ту пору восемнадцать лет, и можно представить себе – с каким восторгом молодой человек окунулся в водоворот развлечений, новых знакомств, приключений после восьми лет «монастырской» жизни. Тут и увлечение театром, и новые друзья, и влюбленность в прекрасную светскую женщину Авдотью Голицину, «ночную княгиню». И наряду с этим – кутежи, дуэли, дамы полусвета, всякие там Оленьки Массон и Лизаньки Штейн. Помните?

Ольга, крестница Киприды,

Ольга, чудо красоты.

И помножьте все это на арапский темперамент – какая там тихая Коломна! Да он здесь и не бывал почти – только когда болел, или было туго с деньгами. И в стихах его того времени никакой Коломны вы не найдете. Мы знаем, что недолгое пребывание в Петербурге кончилось ссылкой в мае 1820 года, больше Пушкин в Коломну не возвращался. Вот только в 1831 году, в Болдине, когда он мучился от невозможности выехать в холерную Москву, ему вдруг вспомнилось:

… Я живу

Теперь не там, но верною мечтою

Люблю летать, заснувши наяву,

В Коломну, к Покрову – и в воскресенье

Там слушать русское богослуженье.

Покровская церковь

Это прелестный «Домик в Коломне». Значит, все-таки не прошла для Пушкина бесследно жизнь на тихой петербургской окраине. Тем более, что в Покровской церкви встретил он когда-то прекрасную графиню Стройновскую – одну из тех женщин, что подсказали ему образ Татьяны Лариной.

Туда, я помню, ездила всегда

Графиня… (звали как, не помню, право)

Она была богата, молода;

Входила в церковь с шумом, величаво;

Молилась гордо (где была горда!).

Бывало, грешен! Всё гляжу направо…

<…>

Она казалась хладный идеал

Тщеславия. Его б вы в ней узнали;

Но сквозь надменность эту я читал

Иную повесть: долгие печали,

Смиренье жалоб… В них-то я вникал,

Невольный взор они-то привлекали…

Но это знать графиня не могла

И, верно, в список жертв меня внесла.

Екатерине Буткевич, дочери боевого генерала, девушке замечательной красоты, исполнилось семнадцать лет, когда она встретила графа Александра Татищева. Молодые люди полюбили друг друга, считались женихом и невестой… но отец Татищева решил, что невестка из родовитой, но обедневшей семьи ему не подходит. Может быть, надо было встретиться со стариком Татищевым, объясниться, но отец Екатерины генерал Буткевич был горд… Положение оставленной невесты, слухи, сплетни, пересуды – через все это пришлось пройти Катеньке. И вот, в гостях у родственников, она встречает семидесятилетнего графа Валериана Стройновского, человека светского, европейски образованного, тонкого ценителя женской красоты и, вдобавок, сказочно богатого. Граф сделал предложение Екатерине Буткевич. Отец не принуждал Катеньку, наоборот… Но мать объяснила девушке, какие перспективы открывает этот брак – и для самой Екатерины, и для ее сестер и братьев. Словно сцена из «Евгения Онегина»…

Меня с слезами заклинаний

Молила мать. Для бедной Тани

Все были жребии равны…

Наверное, «все были жребии равны» и для Екатерины Буткевич. На Покровке состоялось венчание, и Катенька вышла из Покровской церкви графиней Стройновской.

Брак нельзя было назвать неудачным, правда, графу пришлось с осторожностью вывозить жену в свет, потому что на первом же балу она произвела неизгладимое впечатление на императора Александра I, да и поклонников у нее сразу же появилось больше, чем нужно. Поэтому она в основном сидела дома, воспитывала дочь Ольгу, ходила к обедне в Покровскую церковь, где ее и увидел Пушкин. Всем она казалась спокойной, уверенной в себе – но угадал ведь Пушкин «тайное горе» красавицы-графини. И через десять лет не забыл…

Она страдала, хоть была прекрасна

И молода, хоть жизнь ее текла

В роскошной неге; хоть была подвластна

Фортуна ей; хоть мода ей несла

Свой фимиам – она была несчастна…

Памятный знак на площади Тургенева, на месте Покровской церкви

Екатерина Буткевич-Стройновская пережила и разорение мужа, и его самого, вышла замуж во второй раз, говорили, что по любви. Воспоминаний она не оставила.

И еще несколько слов о Коломне, не из личного опыта (мое детство прошло в других районах, на Покровку я попала уже взрослой). Герман Борисович Гоппе в своей книге «Твое открытие Петербурга» вспоминает, что его бабушка, человек глубоко религиозный, упорно называла Покровскую церковь Пушкинской. И это не было кощунством – так уж слились в памяти нескольких поколений Коломна, Покровка, Пушкин…

А саму Покровскую церковь, как «малохудожественную» снесли в 1934 году.

Это, наверно, самая короткая наша передача. Так уж совпало, что почти одновременно Виктор Михайлович записал передачу с Владимиром Герасимовым – о том, где мог находиться «домик в Коломне». И попросил меня, уже на месте, о «домике в Коломне» не распространяться. Пришлось перестраиваться на ходу.

До сих пор жалею, что не слышала герасимовской передачи. Говорят, было очень интересно. Не сомневаюсь: умел Виктор Михайлович выбирать собеседников.

А на месте Покровской церкви – памятный знак серого гранита. Восстанавливать ее, кажется, не собираются. И еще – недавно зазвучало над Коломной грозное слово «реновация». Что-то будет…

Церковь с «бутылочкой»

Когда стоишь возле вокзала, всегда представляешь – как приезжает человек в город, откуда, зачем… А если дело происходит в Петербурге, в столице, то это особенно интересно – ведь Петербург – город приезжих.[8] Так повелось со времен Петра – прибывали со всех концов России, по своей или не по своей воле – и оставались. Молодой город насчитывает едва ли более девяти—десяти поколений жителей (если считать поколением 30 лет). Мы не знаем ни одного крупного русского писателя (до Александра Блока), который родился бы в Петербурге. Даже герои Федора Михайловича Достоевского, олицетворяющие для нас петербуржцев – и те приезжали в столицу учиться или работать. Если Париж, в каком-то смысле – олицетворение Франции, Рим – Италии, то столица России – наименее русский город из всех существовавших. Здесь всегда было большое количество иностранцев, многие из которых во втором-третьем поколении становились совершеннейшими россиянами, даже сохраняя, скажем, лютеранскую веру. Вспомним семьи Трезини, Бенуа, род Блоков…

Варшавский вокзал. Открытка начала XX века

А мы стоим сейчас у Варшавского вокзала, связывавшего когда-то Петербург с западными губерниями, а через них – с Европой. Он был одним из самых молодых наших вокзалов – после него построен только Финляндский.[9]

Строилась железная дорога Петербург—Варшава в несколько этапов. Сначала открылось движение поездов до Пскова, а в 1862 году – до Варшавы. И вокзал тоже строился поэтапно – сначала по проекту Ксаверия Скаржинского возвели два корпуса параллельно путям, и пространство между ними перекрыто кровлей. Главный фасад, обращенный в сторону Обводного канала, тогда напоминал здание Московского вокзала, демонстрируя, так сказать, стиль «ренессанс». С возрастанием объема перевозок здание вокзала стало тесным, и в 1860-х годах его перестроили. Автор проекта – архитектор Петр Сальмонович. Со стороны Обводного канала здание получило могучие арочные проемы, застекленные, пропускающие свет в крытый «путевой двор», и было увенчано часовой башенкой. Там, где стоит сейчас статуя Ленина,[10] находилось большое витражное окно. Позднее, правда, на этом месте построили часовню в память чудесного спасения царской семьи в Борках. (Кстати, именно здесь произошло покушение эсера Егора Сазонова на министра внутренних дел В. К. Плеве в 1904 году. Сохранилась фотография вокзала с разбитым центральным окном.)

Особенно интересен был вид на вокзал со стороны путей – мощные металлические перекрытия, новаторские конструкции – первые шаги нарождающегося «железного стиля». Рядом с вокзалом по проекту того же архитектора построили дома для служащих Варшавской железной дороги.

Отсюда с Варшавского вокзала уезжал к умирающему отцу в Варшаву Александр Блок. Помните, в поэме «Возмездие»?

Но все, что в небе, на земле,

По-прежнему полно печалью…

Лишь рельс в Европу в мокрой мгле

Поблескивает честной сталью.

Кстати, в недавние времена существовал проект уничтожения Варшавского вокзала, через него должна была пройти трасса, соединяющая Измайловский и Ново-Измайловский проспекты. Существовал и проект передачи здания вокзала Музею техники. То есть его всё время хотят закрыть, передать его функции соседнему Балтийскому вокзалу, но пока что это не осуществилось.[11]

Вознесенская церковь и Варшавский вокзал

Ну вот, раз уж мы заговорили о приезжих, вспомним об огромной массе людей со всей России, приезжавших в столицу на заработки. Это и сезонные рабочие, и те, кто уезжал на лето и возвращался осенью, множество заводских рабочих, наемной прислуги, грузчиков, извозчиков… Вот, здесь рядом Обводный канал, прорытый в 1803–1835 годах под руководством военных инженеров И. К. Герарда и – позднее П. П. Базена. Прошел он по южной границе города, и считалось, что строительство его поможет отвести невскую воду в случае наводнения. Последнее не подтвердилось, а «водной дорогой» Обводный стал почти сразу. По его берегам, как грибы возникали склады, фабрики – ведь подвоз грузов по воде дешевле, чем по суше. Может быть, именно здесь увидела поэтесса Мария Моравская героев своего стихотворения «Грузчики».

Утра зябнут под ветром, а вечер – сырой.

Лишь день утомительно жаркий.

Пахнет даже гранит березовой корой,

Там, где грузят глубокие барки.

Быстро, тачка за тачкой, провозят дрова

По скрипучим и шатким сходням…

Те же окрики слышались, те же слова, —

Прошлым летом, вчера и сегодня.

Мне их странно жалеть, этих крепких рабочих, —

Богатырь предо мной каждый грузчик.

Но их труд торопливый в белые ночи

Вызывает так много грусти…

О, я знаю для многих родные деревья

Стали только саженями дров.

Но иной, уходя в городское кочевье,

Горсть земли в котомке унес…

И мне кажется здесь, – я с ними тоскую.

С ними в город пришла с котомкой,

И когда я травинку меж плит поцелую, —

Не все расхохочутся громко…[12]

Церковь Воскресения Христова

И вот представьте себе огромные массы оторванных от родных мест людей, ютящихся по углам и баракам, работающих от зари до зари… Впрочем, об условиях жизни и труда рабочих мы знаем прекрасно, нас этому учили, мы читали об этом у классиков. Да, грязь, непосильный труд, тяжелое до озверения пьянство… Но интересно, что в конце XIX века именно в среде рабочих зарождается самое широкое и непревзойденное до сих пор трезвенническое движение. Надо отдать справедливость, возглавило его духовенство. И церковь Воскресения Христова рядом с Варшавским вокзалом – память о тех удивительных временах.

Эта церковь построена на средства «Общества распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной церкви» и передана в ведение Всероссийского Александро-Невского Братства трезвости. Проект архитекторов Германа Гримма, Густава фон Голи и Андрея Гуна. В народе ее называли «церковь с бутылочкой». Будто бы ее колокольня специально сделана похожей на бутылку. В храме хранилась икона «Неупиваемая чаша», перед которой пьющие люди давали обет трезвости и молили об исцелении. Кстати, еще эту церковь называли «кабацкой», потому что она якобы строилась на отчисления в течение года по одной копейке с каждой тысячи рублей прибыли каждого кабака Российской империи. Но, скорей всего, это легенда. Еще церковь называли «Варшавкой» – по местоположению, рядом с Варшавским вокзалом.

Основателями движения трезвенников в России считаются два священника – отец Александр Рождественский, священник церкви Воскресения Христова и отец Иоанн Острогорский, служивший в Сампсониевском соборе. Именно о. Александр стал инициатором строительства каменного храма на месте ранее существовавшей деревянной церкви. Строился храм около четырех лет, и во время революции 1905 года поступление средств практически прекратилось, что грозило остановкой строительства. Тогда купец Дмитрий Лаврентьевич Парфенов отдал свое личное состояние (многие тысячи рублей) на постройку, за что ему повелением Николая II присвоили чин статского советника. Храм освятили в 1908 году, а о. Александр умер в 1905, не дождавшись окончания строительства. Но он успел объединить разрозненные группы трезвенников во Всероссийское братство, целью которого было не только соблюдение трезвости, но и «развитие целостного христианско-органического начала жизни». Рядом с церковью по проекту того же Густава фон Голи возведено трехэтажное здание школы и библиотеки с читальней. Кстати, главный 1000-пудовый колокол новой каменной церкви назвали «Отец Александр», в память об основателе общества. И еще о. Александр ввел в обычай крестные ходы трезвенников в Троице-Сергиеву пустынь на Петергофской дороге.[13]

Обычно ходы проводились летом. С раннего утра у церкви Воскресения Христова собирался народ. Шли по Петергофской дороге, неся кресты, хоругви. Иногда крестный ход растягивался на 1,5–2 версты. К Троице-Сергиевой пустыни стекались и трезвенники из Царского Села, Ораниенбаума, Мартышкина, Красного Села. В 1914 году, например, в крестном ходе участвовало около 80 тысяч человек. Монастырская братия выходила навстречу паломникам, и в главном соборе пустыни совершалось богослужение. Богомольцев обносили хлебом и квасом, а в четвертом часу, под колокольный звон, они отправлялись в обратный путь. Кстати, большой вклад в трезвенническое движение внес митрополит Вениамин, тот, что был расстрелян большевиками в 1922 году. Сейчас он причислен к лику святых.

Памятник новомученикам Николаю II и Александре Федоровне около церкви Воскресения Христова

Церковь Воскресения Христова в 1930 году закрыли и возвратили верующим только в 1989 году. В Пасху 1990 года здесь состоялась первая служба. Кстати, и сейчас в храме проводится большая работа по распространению трезвого образа жизни среди населения. Традиционным стал молебен перед иконой «Неупиваемая чаша», которая по-прежнему находится здесь. Вот такая церковь с «бутылочкой».

Прошло… В сущности, не так много времени прошло, а как все изменилось. Нет уже «рельса» в Европу, на месте Варшавского вокзала – торгово-развлекательный комплекс. Жаль только, что хозяева (и проектировщики) комплекса практически не использовали тему старинного вокзала. Стекло, алюминий, плитка, искусственный мрамор – но как стильно выглядели бы металлические арки на заклепках, витражные окна, не замалеванные рекламой… И черный паровоз с красными колесами мог бы стоять на путях, и форма работников комплекса напоминать железнодорожную, и бронзовому станционному колоколу нашлось бы место. Мечты, мечты…

А совсем недавно между зданиями Варшавского вокзала и храма Воскресения Христова появился памятник императору Николаю II и его супруге, императрице Александре Федоровне. Средства на его установку собрали прихожане, а инициатором создания памятника стал настоятель храма, архимандрит Сергий.

Василеостровский район

Купцы, художники, поэты…

Рассказ о доме № 10 по набережной Макарова, наверное, надо начать с описания окружающей местности. Река – Малая Нева, набережная – бывшая Тучкова. Совсем близко – Тучков мост. Названием своим и мост, и набережная обязаны купцу Аврааму Тучкову, на средства которого построен мост. Набережная Малой Невы от Стрелки до реки Смоленки никогда не была парадной, служила местом выгрузки и хранения товаров. Да и в гранит набережная оделась только в начале 1960-х годов. До этого ее откос был замощен булыжником. Вот и Тучков переулок до сих пор сохранил редкое в нашем городе булыжное покрытие мостовой. Недаром здесь любят снимать фильмы из «старинной жизни».

Места, если можно так выразиться, «торговые». Действительно, и Биржа неподалеку, и Таможня. И старый Гостиный двор, спроектированный еще Доменико Трезини (вернее, его часть), все еще цел на Тифлисской улице неподалеку. А место, где мы сейчас находимся, связано с именами старинных купеческих родов. Дом № 12 по набережной – эффектный, с башенкой, построен на участке купеческой семьи Яковлевых. Яковлевы – уральский купеческий род, горнозаводчики. Здесь на берегу Малой Невы находились склады чугуна и железа, доставляемого с Урала, так называемый Сибирский двор. Современный красивый дом построен в начале XX века, когда участок уже принадлежал графу Стенбок-Фермору, женатому на одной из Яковлевых. А вот дома дальше по набережной, № 14 и № 16, это 20-е годы XIX века, архитектор Авраам Мельников. Типичные дома того времени, такими был застроен когда-то весь Петербург. На первом этаже лавки, на втором – конторы. Ну, а в третьем этаже сдавались квартиры.

Но вернемся к нашему дому № 10. Во-первых, он громаден. Он занимает целый квартал, образуя трапецию. С одной стороны он числится по Биржевому пер., 1, с другой – по Волховскому пер., 2. Когда-то это был обычный дом XVIII века, вытянутый вдоль набережной. Нынешние очертания он приобрел в 1841–1842 годах, когда архитектор Александр Христофорович Пель на месте старых строений возвел громадное трехэтажное здание с замкнутым двором. В доме сдавались квартиры, их снимали разные, в том числе и весьма известные люди. Так в 1848 году здесь некоторое время жила семья Ильи Чайковского. Для его сына, восьмилетнего Петра, это первый петербургский адрес.

Дом переходил из рук в руки, как и все петербургские доходные дома. И вот, в 1860-е годы его владельцем стал один из братьев Елисеевых, Григорий. В 1870-х годах дом перестраивает архитектор Людвиг Шперер. Внизу в первом этаже располагается магазин Елисеевых, выше – квартиры. Видимо, дом не случайно был куплен Елисеевым – здесь, на Васильевском, находилось, можно сказать, их родовое гнездо. В самом деле, за углом (Биржевая линия, 14) – дом, где располагались елисеевские квартира и контора. После передачи этого и соседних зданий Оптическому институту в доме квартировали сотрудники института, в частности, здесь жили известные физики Д. С. Рождественский и С. И. Вавилов, имя последнего носит институт. А по Биржевому переулку, напротив нашего дома, тянутся мощные здания портовых складов XVIII века с открытой аркадой первого этажа, наподобие здания Гостиного двора. Угловое здание (Биржевой пер., 2) – это знаменитые елисеевские склады, с которых, собственно, началась история фирмы. Здание надстроено в 1930-х годах, когда его передали Оптическому институту. Теперь оно украшено скульптурными эмблемами науки и техники.

Дом 10 по набережной Макарова. 2014 год

Итак, наш дом № 10 по Тучковой набережной принадлежал до 1918 года Елисеевым. Но как-то так случилось, что в нем начали селиться художники. Возможно, их привлекал великолепный вид на Петропавловку, светлые помещения, которые можно было использовать под мастерские. Во всяком случае, в доме успели пожить и живописец М. П. Клодт, и старший товарищ передвижников Г. Г. Мясоедов, и И. Н. Крамской, и И. И. Шишкин. Но вот в 1887 году известный архитектор Гавриил Барановский надстроил дом, и наверху появилась великолепная мастерская с огромным окном, выходящим на Петропавловку. С 1898 по 1910 год ее снимал Архип Иванович Куинджи. Здесь же находилась его квартира.

Архип Иванович был удивительным человеком.[14] Он родился в Мариуполе, его семья имела греческие корни, сначала фамилия звучала «Еменджи». Вариант «Куинджи» появился только в 1857 году и означал по-татарски «золотых дел мастер». Это была профессия деда Архипа Ивановича.

Мальчик Архип потерял отца в возрасте 8 лет, вскоре умерла мать. Будущий художник жил в семье старшего брата Спиридона, пас гусей, помогал в лавке. То есть, никакого образования он фактически не получил. Однако так любил рисовать, так стремился «выучиться на художника», что сумел преодолеть все препятствия, приехать в Петербург, стать вольнослушателем Академии художеств и, в конце концов, – знаменитым художником. Картины его поражали современников. Известно, что, когда он выставил «Лунную ночь на Днепре», посетители выставки просили разрешения заглянуть за холст – нет ли там подсветки. Кстати, Куинджи был первым, кто организовал «выставку одной картины». И ведь на нее ломился «весь Петербург». Люди в очереди стояли, чтобы посмотреть не на жанровую картину, не на портрет известной личности, а на пейзаж. Слухи сопровождали художника – говорили, что, якобы, известный химик Дмитрий Иванович Менделеев (с которым Куинджи действительно дружил) подсказал ему рецепт каких-то удивительных светящихся красок. Хотя Куинджи, как и всякий художник, экспериментировал с красками, смешивал их, но светятся они не потому, что какие-то особенные, а потому что «особенным» был глаз художника.

А. Куинджи

В жизни Куинджи есть некая тайна. В расцвете сил, будучи знаменитым, богатым, всеми признанным, он вдруг перестает выставлять свои картины и даже очень долго никому не показывает их. Что это было, почему – можно только строить догадки.

Но работать Куинджи не переставал. И продолжал преподавать. Сюда в эту мастерскую в доме на Тучковой набережной приходили Константин Богаевский и Вильгельм Пурвит, Николай Рерих, Аркадий Рылов и многие другие. По воспоминаниям современников, Куинджи был замечательным педагогом. Довольно часто случается, что мастер навязывает свое видение мира, свой стиль, и ученики превращаются в маленькие копии учителя, эпигонствуют. Так бывает и в литературе, и в изобразительном искусстве. А вот Куинджи сумел воспитать разных художников, не подавить их индивидуальность, а наоборот – выявить ее.

Учитель, сотвори ученика —

Прекраснейшее из твоих творений, —

Твой мозг и сердце, и твоя рука —

Вот инструменты.

Пусть родится гений.

Учитель, воспитай ученика,

Подправь его неопытную душу,

Пока еще податлив он, пока,

Тебя он может слушаться и слушать.

Учитель отпусти ученика,

В неволе не проверит крыльев птица,

Пусть на тебя он смотрит свысока,

Пусть до тебя не хочет опуститься,

Пусть тень его полета и рывка

Падет и зачеркнет твою дорогу, —

Учитель, пощади ученика,

Прости его, Учитель, ради Бога![15]

Это стихотворение Светланы Розенфельд, мне кажется, написано и об Архипе Ивановиче Куинджи. Он ведь был не только замечательным педагогом, но еще и удивительно добрым человеком. Сколько он помогал своим ученикам, и не только своим. Куинджи за свой счет возил молодых людей в Европу, где они осматривали музеи и художественные выставки. На его пожертвования в Академии были организованы Весенние выставки, где наиболее талантливые живописцы могли получить поощрительные премии.

Сейчас в мастерской и квартире А. Куинджи – музей. Я провела опрос моих знакомых, людей интеллигентных, и выяснила, что никто из них этот музей никогда не посещал. К своему стыду, я тоже побывала в нем совсем недавно. Может быть, кого-то он разочарует – не так много мемориальных вещей, работ Куинджи практически нет. Но когда видишь это светлое высокое помещение, громадное окно, выходящее на Малую Неву, возникает потрясающее ощущение подлинности пространства…

Но не только художниками славен дом № 10. Здесь в квартире Михаила Лозинского когда-то находилось издательство «Гиперборей».

По пятницам в «Гиперборее»

Расцвет литературных роз

Журнал под этим названием выходил с октября 1912 по декабрь 1913 года. В его издании принимали активное участие Николай Гумилев и Сергей Городецкий. А кабинет Лозинского видел и Анну Ахматову, и Осипа Мандельштама, и Георгия Иванова, и многих других поэтов Серебряного века. Кстати, Гумилев и Ахматова жили неподалеку, в Тучковом переулке, 17. Это – их первая с Ахматовой семейная квартира. Они шутливо называли свое жилище «тучкой».

Михаил Лозинский, блистательнейший наш переводчик, был еще и обаятельным, тактичным и глубоко порядочным человеком. Гумилев говорил, что, если бы пришлось показывать жителям Марса образец землянина, выбрали бы Лозинского – лучше не нашли бы.

Здесь в квартире Лозинского готовился к изданию второй сборник Ахматовой «Четки», принесший ей настоящую славу. Ну и еще надо добавить, что собиравшиеся у Лозинского были очень молоды. Гумилеву в 1914 году исполнилось 28 лет, Ахматовой – 25, Мандельштаму – 23. Не обходилось без шуток, розыгрышей. Так, направляясь в «Гиперборей», Мандельштам, задыхаясь от смеха, повторял:

Не унывай,

Садись в трамвай,

Такой пустой,

Такой восьмой.

А на одном из заседаний авторы только что вышедших книг должны были сидеть в лавровых венках.

Литературная аура до сих пор окружает этот дом; на первом этаже расположен Центр современной литературы и книги.

Старинный дом на Тучковой набережной продолжает быть приютом писателей и поэтов, хранит память о замечательном художнике Архипе Ивановиче Куинджи… и в то же время остается домом, в котором живут люди. От души надеюсь, что они знают историю своего дома, гордятся им и берегут его.

Старый Гостиный двор на Тифлисской улице. 2013 год

А елисеевских-то складов уже нет… Вернее, они надстроены и переделаны в недешевый отель. В утешение себе могу сказать, что выглядит он все же лучше, чем жуткий новодел по соседству (элитный жилой комплекс «У Ростральных колонн»). Ну, а о скандале с высотками, испортившими вид на Стрелку, не слышал только ленивый. Когда-то Г. К. Лукомский писал об этом уголке Васильевского: «Наиболее цельный и самый старинный квартал сохранился, кажется, у Тучкова переулка на Васильевском. Здесь по Волховскому переулку тянутся низенькие плоские построечки едва ли не Петровского времени (такие же низенькие, но не столь старинные постройки тянутся по Иностранному переулку). Здесь же неподалеку, на углу Тучковой набережной и Тучкова переулка находятся и старинные, теперь заколоченные флигеля, амбары, вообще залы церковных построек и служебные флигеля… <…> Прекрасные дома на углу Среднего проспекта и набережной, старинные амбары, отлично обработанные дворы и особняк на Биржевом переулке – как все это вместе (особенно с бывшим старым Гостиным двором) типично, цельно! Какой прекрасный угол старины сохраняется здесь… Еще и теперь любитель старины не пожалеет о потерянном времени, если заглянет сюда»…[16]

Прошу прощения за длинную цитату, но советую любителям старины поторопиться! А то ведь и к Гостиному двору, спроектированному Трезини, уже подобрались инвесторы. И что-то серо-бетонное встает за старыми стенами…

«Новый Петербург»

В самом центре острова Декабристов находится полукруглая площадь, называемая ныне площадью Балтийских Юнг. В центре ее – памятник Юнгам Балтики, открытый 24 мая 1999 года (ск. Л. Ю. Эйдлин, арх. В. Л. Спиридонов, худ. В. Г. Пассарар). Особых достопримечательностей в округе нет – обычный жилой район. Кирпичные «столбики» 1960–1970-х годов вкраплены в жилмассив 1950-х, дальше к Наличной улице на намывных территориях – новое строительство. Но место это необычное, и его история прекрасно вписывается в известную нам долгую историю острова.

Мало кто из петербуржцев не знает старого названия острова Декабристов – Голодай. Легенды, связанные с этим именем многообразны: здесь и история о том, как жившие в землянках первые строители Петербурга мерзли и голодали, и искаженная фамилия англичанина Томаса Голлидэя, имевшего здесь фабрику. Связывается название острова и со шведским «халауа», что значит «ива» (наверно, были здесь ивовые заросли). И еще одна легенда – на этот остров любили приезжать на пикники шкипера-иностранцы со своими подругами. Праздновали – отсюда и искаженное английское holyday – «праздник» – ставшее Голодаем.

Странное место для пикников – веселым его не назовешь. Местность заливается при каждом наводнении, болота, да еще обилие кладбищ. Три Смоленских – православное, лютеранское и армянское – да еще безымянное на берегу залива, где, по преданию, хоронили лиц, умерших от дурных болезней…

Стал Голодаем остров Холидей.

Так праздник заменяется кладбищем.

Чем шкипера плясали веселей

с подругами своими – тем сильней

и безнадежнее чухонский ветер свищет

над островом… Могилы пятерых

уже достаточно для славы страшноватой.

А бедная земля ничем не виновата.

Валун… Болотце… Ряд берез кривых…[17]

По легенде, именно здесь тайно зарыли тела пятерых декабристов. Говорят, что Пушкин совершенно точно знал место могилы, и современные исследователи по его рисункам и заметкам пытаются найти ее. В 1925 году при мелиоративных работах нашли несколько гробов с телами военных в мундирах николаевского времени и почему-то решили, что это останки декабристов. Увы, просто раскопали старинное кладбище. Но на Голодае в 1939 году все равно поставили обелиск (арх. В. Н. Бобров) в память о казненных декабристах.

«Инженеры и капиталисты работали над проектом постройки новой, не виданной еще роскоши столицы, неподалеку от Петербурга на необитаемом острове…». (Алексей Толстой «Хождение по мукам».)

Мрачна история острова – но есть в ней страница, вошедшая в учебники истории архитектуры. Здесь в начале XX века заложили город-сад «Новый Петербург».

История его строительства начинается в 1898 году, когда кандидат коммерческих наук Г. Л. Шалит приобретает в собственность большой участок земли в западной части острова Голодай. В том же году создается акционерное общество «Новый Петербург». Его цель – построить рядом с Петербургом город-спутник, состоящий из более чем 600 домов, предназначенных для самых разных классов населения: дома для рабочих, причем, весьма комфортабельные, с отдельными 2–3-х комнатными квартирами, и дома для более состоятельных людей. Предполагалось, что «Новый Петербург» будет утопать в зелени, а с центром его свяжет «электрический трамвай», проезд на котором планировалось сделать для жителей района бесплатным.

К осени 1899 года намечалось закончить строительство 10 четырехэтажных домов, и осушить довольно значительную территорию. Но, увы, деятельность нового общества не вызвала особого доверия, акции его расходились плохо, да и опытом такого масштабного строительства никто из учредителей «Нового Петербурга» не обладал. За первый и единственный строительный сезон успели возвести только стены четырехэтажного дома (современный адрес: пер. Каховского, 10) и два этажа дома по соседству. Автором проекта являлся архитектор В. Ф. Розинский.

Несмотря на хлопоты Шалита, на его неоднократные обращения к премьер-министру С. Ю. Витте, общество «Новый Петербург» обанкротилось. Недостроенные дома ветшали, местность постепенно заболачивалась. Но вот, спустя десять лет, об идее постройки города-сада вспомнили снова. В Россию приехал итальянский миллионер Рикардо Гуалино. Он был человеком эпохи. Современники называли его «Рыцарем промышленности с поэтическим уклоном».[18] Восьмой сын средней руки фабриканта из Пьемонта, Рикардо Гуалино, после окончания лицея, не стал продолжать дело отца, а отправился в «свободное плавание». Юноша получил диплом адвоката, написал и издал книгу стихов, торговал лесом и цементом. К тридцати годам Гуалино стал миллионером. Кроме того, он был известен, как знаток античного и восточного искусства, театрал. На своей вилле под Турином и в замке Монферрато Гуалино собрал богатейшие коллекции. В начале века он заинтересовался перспективным восточноевропейским рынком и создал компанию «Румынский лес». Потом Гуалино приобрел имение Листвин в Волынской губернии на западе России. Через несколько лет здесь проложили ветку железной дороги, заработало большое лесоперерабатывающее предприятие, были построены школа, больница и дома для рабочих. Видимо, Гуалино полюбил эти края – свою дочь, родившуюся в Турине, он назвал Листвиной.

В начале 1910-х годов, приехав в Петербург, Гуалино узнал, что на одном из островов Петербурга есть обширный участок незастроенной земли. В начале 1911 года эта территория переходит в собственность Гуалино и созданной в Лондоне акционерной компании «St. Petersburg Land and Mortrage C°». Начинается второй этап строительства города-сада.

Планировку города поручили разработать одному из виднейших зодчих – представителю неоклассицизма Ивану Фомину. В работе также принял участие мастер северного модерна Федор Лидваль. Довольно необычный пример сотрудничества архитекторов столь разных направлений. Фомин и Лидваль начали с прогноза стоимости участка. Затем перешли непосредственно к проектированию. Три луча – Железноводская улица, нынешний переулок Каховского и третий – не проложенный – должны были сходиться на площади, образованной двумя полукруглыми зданиями с мощными колоннами и арками. Сохранился рисунок Фомина, на котором изображена центральная площадь нового города «с птичьего полета». Со стороны центра въезд в новый город обрамляли как бы «пропилеи» – два здания с галереями-колоннадами, заканчивающимися павильонами с куполами.

Проект «Нового Петербурга» И. Фомина

В процессе строительства проект изменили – на месте планировавшихся общественных зданий Федор Лидваль возвел по сторонам Железноводской улицы два многоэтажных жилых дома (современный адрес: Железноводская ул., 19 и 34). Эти дома предназначались для «рабочих классов», поэтому они носили более обыденный характер, что, конечно, исказило первоначальный замысел Фомина. А из задуманных им полукруглых зданий на площади успели возвести только одно (современный адрес: пер. Каховского, 2), да и то не до конца. Кроме того, Фомин достроил дом, начатый еще при Шалите (пер. Каховского, 10). На скошенных углах здания появились ионические колонны, фасад украсился круглыми медальонами со скульптурными барельефами. Позднее, уже в советское время, здание надстроили.

Дома-пропилеи на Железноводской улице. 2014 год

Дом 2 по переулку Каховского. 2014 год

Работы по осушению берега Малой Невы. В верхнем правом углу – дом 10 по переулку Каховского

Одновременно со строительством начались и работы по подъему грунта. Их вела известная голландская компания, хорошо зарекомендовавшая себя при строительстве в Буэнос-Айресе и Сиэтле. У берегов Голодая появились землечерпалки. Предполагалось поднять уровень грунта на 7–8 футов.

Ввод в строй первой очереди «Нового Петербурга» планировался на лето 1914 года. На август назначили торжественную церемонию официального открытия города-сада. Но началась Первая мировая война…

Рикардо Гуалино едва успел уехать на родину, хотя границу Швейцарии и Германии пересек уже пешком. Он потерял все свое состояние на русском проекте, его преследовали кредиторы. Казалось бы «с феноменом Гуалино покончено» – таково было мнение Итальянского банка. Но Гуалино обладал твердым характером и недюжинной деловой сметкой. Он вложил средства в передовые отрасли промышленности – киноиндустрию и производство химических волокон, и восстановил свое состояние. Во времена правления Муссолини его арестовали, посадили в тюрьму, затем отправили в ссылку на остров Липари. Но Гуалино и здесь не сдался – написал роман и многотомные мемуары. Вернувшись из ссылки в 1945 году, он вновь активно включился в деловую жизнь. Умер «рыцарь промышленности с поэтическим уклоном» в 1964 году на своей вилле около Флоренции, окруженный прекрасной коллекцией картин.

Дом 10 по переулку Каховского. 2014 год

Федор Лидваль уехал после революции в Швецию, но, как вспоминала его дочь Ингрид, – тосковал по Петербургу и фактически уже ничего не строил. А Иван Фомин стал видным советским архитектором, учителем молодого поколения. Неоклассицизм с его пышностью и монументальностью, что называется, «пришелся ко двору» в сталинскую эпоху и был доведен до своего логического конца в так называемом «сталинском ампире». Фомин строил правительственные здания в Киеве, оформлял станцию метро «Красные ворота» в Москве. Кстати, он является автором многих надгробных памятников на разных кладбищах Санкт-Петербурга, а в послереволюционные годы даже разрабатывал проект типового надгробия. По его словам: «Крест – знак вычеркивания из жизни, эмблема смерти; новый памятник вызывает идею жизни, несмотря на смерть…».[19] Расширяющиеся кверху ступени надгробия должны были быть увенчаны стилизованным пламенем, а на лицевой стороне изображаться «эмблемы производства или профессии». Хорошо, что идея эта не осуществилась, и в нашей памяти имя Ивана Фомина связано с «Новым Петербургом», особняком Половцова на Каменном острове и другими великолепными неоклассическими сооружениями. Но все-таки – отозвалось голодаевское кладбищенское прошлое и в его судьбе. Хотя кто-то и назовет это мистикой.

Начиная с лета 1915 года строительные работы на Голодае практически прекратились. Только в 1920-х годах было достроено полукруглое здание на площади. Теперь оно предназначалось под школу, и Фомину пришлось переработать проект: увеличить количество окон, упростить рисунок коринфских капителей. Достроили в 1924 году и дома «для рабочих классов», но тоже не совсем такими, какими задумывал их Лидваль. Фактически только здание в пер. Каховского, 10, является единственной полностью законченной частью фантастического проекта города-сада «Новый Петербург».

Кстати, вспомнился популярный послевоенный анекдот.

– Какой самый популярный трамвайный маршрут?

– Номер пятый: от Голодая до Волкова кладбища.

«Это все у Афтова…»

Прежде всего, очертим границы Автова. Это ветки Балтийской железной дороги и Окружной железной дороги, территория Кировского завода и речка Красненькая. У Автова есть и свой герб, утвержденный 7 июня 2001 года Постановлением № 27 Муниципального совета. Он «представляет собой изображение двух скрещенных морских якорей белого (серебряного) цвета на геральдическом щите (отношение ширины к высоте 4: 5), разделенном на равные по размеру части: верхнюю, окрашенную в красный цвет, и нижнюю, окрашенную в синий цвет».

Но начать надо со старинной Петергофской дороги, вдоль которой Петр I раздавал своим ближайшим сподвижникам участки для строительства загородных домов. Уже в середине XVIII века первый историк Петербурга А. И. Богданов пишет: «А здесь надлежит мало упомянуть о Приморских Домах высоких господ тех, которые имеют свои поселения по Петергофской Дороге. И оных столко множество поселены, дом подле дому рядом, что разстоянием от Царствующаго Санктпетербурга в тридцати верстах поселены великими и высокими домами, как бы одна некая великая слобода населена».[20] Вспомним о расположенной на Петергофской дороге близ Автова даче «Левендаль» («Долина льва»), принадлежавшей когда-то обер-шталмейстеру Льву Александровичу Нарышкину, одному из любимцев (не фаворитов) Екатерины II. Императрица говорила, что Нарышкин всегда умел рассмешить ее. Поэтому ли, или потому, что дача находилась по дороге в ее любимый Петергоф, она часто гостила у Нарышкина, посещала его великолепные праздники с фейерверками. Но сад Нарышкина со всеми его затеями был открыт и для широкой публики (разумеется, не в те дни, когда у хозяина гостила императрица). И.-Г. Георги пишет, что при входе в сад висела доска с надписью, приглашавшей всех городских жителей воспользоваться свежим воздухом и прогулкой в саду «для рассыпания мыслей и соблюдения здоровья».[21]

Название «Автово» произошло от финской деревеньки Аутово, или Аута, которая много старше Петербурга. Но, конечно, не обошлось без легенды, и связана она со страшным наводнением 1824 года. Пострадавшую местность посетил Александр I. Беседуя с уцелевшими жителями, император спросил, кто сильнее всего пострадал от буйства стихии. Один из стариков принялся перечислять: «У афтова коровенка погибла, а у афтова дом смыло…». «Это все у Афтова, – прервал его император, – а у остальных что?». Тогда Александру объяснили, что старик говорил «у афтова» вместо «у этого». По приказу императора на месте снесенных деревень были сделаны насыпи высотой в 16 футов (подъем воды) и под их защитой отстроены новые деревни за счет казны. До 1930-х годов сохранялась планировка: полукруг в районе нынешней станции метро «Автово».

От наводнения 1824 года пострадал и расположенный поблизости завод. В 1801 году из Кронштадта перевели завод, названный «Петербургский чугунолитейный». В разгар наводнения рабочие были на заводе. Они видели, как их жены и дети старались спастись на крышах казарм – и ничем не могли им помочь. Из 17 казарм затопило 13. Жертв наводнения похоронили на Красненьком кладбище. Сохранилась чугунная плита с надписью: «Читатель. Се памятник Божья наказания. Здесь сокрыто 160 человек обоего пола православных христиан и невинных младенцев казенного чугунолитейного завода, утопших в день страшного наводнения 1824 года, ноября 7 дня».[22]

Считается, что Красненькое кладбище возникло в 1776 году. Но Сергей Горбатенко в книге «Петергофская дорога»[23] цитирует документ 1757 года о разрешении на основание кладбища. В это время уже существовало кладбище при церкви в Ульянке, но оно было далековато. И, по просьбе извозчиков Вологодско-Ямской слободы, находившейся в нынешнем Автове, устроили отдельное кладбище. Хоронили здесь, в основном, обитателей Нарвской заставы, рабочих и инженеров Путиловского завода. И здесь же – в 1969 году – похоронили Любовь Андрееву-Дельмас, блоковскую «Кармен». А несколько раньше – в 1956 – Зинаиду Еропкину-Завалишину, дочь декабриста Д. И. Завалишина. Подумать только, я могла бы встретиться с возлюбленной Блока или с дочерью декабриста! Какая тесная связь времен!

Дорога на Красный Кабачок. Гравюра А. И. Зауервейда. XIX век

Кладбище пересекает речка Красненькая. Когда-то она называлась Красной. Возможно, название произошло от находившегося неподалеку Красного Кабачка. Ну, а Красненькой речку стали называть ввиду ее малой ширины. Красненьким стало и кладбище.

Знаменитый Красный Кабачок до пожара в 60-х годах XIX века находился примерно на том месте, где сейчас установлен танк-памятник. Пожалован был кабачок Петром I толмачу Семену Иванову в 1706 году «за многую службу его». То есть, существовал еще до основания Петербурга, раз был «пожалован». Рядом – застава. Известно, что Петр в 1710 году торжественно встречал здесь Александра Даниловича Меншикова. Кабачок принадлежал семье Иванова до 1733 года, когда был «насильно выкуплен» генерал-полицмейстером Салтыковым. Но в 1748 году его возвратили дочери Иванова Дарье Казанцевой, законной наследнице. В июне 1762 года здесь остановилась Екатерина II по пути в Петергоф для ареста Петра III. Княгиня Екатерина Дашкова вспоминает: «В красном кабачке в десяти верстах от Петербурга, мы отдохнули немного, чтобы дать роздых пехотному войску… Когда мы вошли в тесную и дурную комнату, государыня предложила, не раздеваясь, лечь на одну постель, которая при всей окружающей грязи казалась истинной роскошью для моих измученных членов… и так как мы не могли заснуть, то она (императрица) прочитала мне копию будущего манифеста. Мы на досуге рассуждали о том, что надо было делать, полные восторга, от которого далеко отлетела всякая тревожная мысль об опасности».[24]

Среди владельцев Красного Кабачка – прекрасная авантюристка герцогиня Кингстон. Она прибыла в Петербург на собственной яхте, давала пышные приемы, мечтала добиться положения статс-дамы Екатерины II. Но императрица была весьма разборчива, и сомнительная герцогиня, за которой из Англии тянулись слухи, сплетни и неоконченный судебный процесс, не получила желаемого. Тем не менее, она всегда вспоминала о Петербурге с симпатией и даже хотела быть похороненной в России. О веселых кутежах в Красном Кабачке вспоминает также Джакомо Казанова.

А среди содержателей (не владельцев) Красного Кабачка находим имя «кавалерист-девицы» Луизы Кессених, участницы войны с Наполеоном, служившей в рядах прусских улан. Кстати, прапрабабушки известной актрисы Татьяны Пилецкой.

Красный Кабачок вошел в моду, когда войска петербургского гарнизона стали уходить на лето в лагеря в Красном Селе. Здесь кутили лихие гвардейцы, приключения господ офицеров в Красном Кабачке описал в поэме «Монго» Лермонтов. Монго – прозвище его родственника Алексея Столыпина, а Маёшка – сам Лермонтов. В поэме описывается поездка к балерине Пименовой на дачу, находящуюся возле Красного Кабачка.

Приюты неги и прохлады

Вдоль по дороге в Петергоф,

Мелькают в ряд из-за ограды

Разнообразные фасады

И кровли мирные домов,

В тени таинственных садов.

Там есть трактир… и он от века

Зовется Красным Кабачком.

Вспоминает Красный Кабачок и Анна Керн. «Дельвиг любил доставлять другим удовольствия… Между многими катаньями за город мне памятна одна зимняя поездка в Красный Кабачок, куда Дельвиг возил нас на вафли… Под звуки… арфы мы протанцевали мазурку и, освещенные луной, возвратились домой».[25]

И, наконец, у Пушкина в эпиграмме «Русскому Геснеру» есть упоминание о Красном Кабачке. Эпиграмма направлена против поэта Б. М. Федорова, подражавшего швейцарскому поэту-идиллику Геснеру.

Твоя пастушка, твой пастух

Должны ходить в овчинной шубе:

Ты их морозишь налегке!

Где ты нашел их: в шустер-клубе

Или на Красном Кабачке?

В 60-е годы XIX века кабачок сгорел, и его название перешло к простому трактиру (ближе к кладбищу), который знаменитости своим вниманием обошли. Посещали его, в основном, рабочие окрестных заводов, в том числе – Путиловского.

Путиловский (Кировский) завод был основан Указом императора Павла в 1801 году по предложению англичанина Чарльза Гаскойна. Тогда же на собственную дачу Гаскойна, находившуюся на Петергофской дороге, был переведен Кронштадский литейный завод (мы уже упоминали его, рассказывая о страшном наводнении 1824 года). Самые яркие страницы дореволюционной истории предприятия связаны с именем талантливого инженера и организатора Николая Ивановича Путилова.[26] Купив в 1868 году у казны разорившийся завод, он в немыслимо короткие сроки наладил на нем новое многоотраслевое производство – начал производить рельсы и вагоны для строящихся железных дорог, боеприпасы и орудия для военной промышленности. После с 1890 года, здесь стало развиваться механическое производство, а с начала XX века – паровозостроение и судостроение. На Путиловском был построен самый быстроходный эскадренный миноносец того времени, самый мощный отечественный локомотив серии «М» и самая легкая пушка «образца 1902 года». Уже в 1901 году при заводе существовали церковь, больница, школа, библиотека для рабочих, театр с заводским парком и жилые дома для служащих.

Н. И. Путилов

Здесь было немало производственных зданий с оригинальными конструктивными решениями. В историко-архитектурном отношении самое замечательное из них – башенная мастерская. Она была сооружена накануне Первой мировой войны и предназначалась для окончательной сборки крупногабаритных башенных установок военных судов. Возведению этого уникального цеха придавалось настолько большое значение, что на его открытии присутствовал сам император Николай II.[27]

Один из корпусов Путиловского завода. Фотография начала XX века

Известно, что рабочие-путиловцы активно участвовали во всех трех российских революциях. В 1934 году завод получил имя С. М. Кирова. Здесь выпускались знаменитые сельскохозяйственные машины: сначала «Фордзон-Путиловец», а позднее – самые мощные в мире колесные тракторы «Кировец».

Имя Николая Ивановича Путилова долго замалчивалось. А ведь он был создателем и Путиловского, и Обуховского заводов. Ему мы обязаны постройкой Петербургского морского канала, Путиловской железнодорожной ветки. Некрасов в поэме «Современники» так описывал Путилова (под именем Ладьина):

Нужен порт… на Черной речке!

Вот идея, господа!

Все другие планы к черту!

Составляйте капитал:

Смело строй дорогу к порту

И веди к нему канал!

Подойдут вагон и барка,

И корабль… Сдавай, грузи!

Как маяк, горящий ярко,

Будет порт мой на Руси!

Я уж рельсы дал дорогам,

Я войскам оружье дал…

В новый путь иду я с Богом —

Составляйте капитал!

И так характеризует Ладьина:

А в стяжании не грешен,

Сам последнее отдаст…

Из-за мелководья Маркизовой лужи коммерческий порт находился в Кронштадте, и товары приходилось перегружать на суда с более мелкой осадкой. Хлопотно, дорого. Путилов заявил: «Какой-нибудь куль из Саратова грузится прямо на океанский пароход. Вот чего я добьюсь!». И добился. Хотя окончания работ по строительству канала не дождался.

Размах деятельности Путилова поражал, но планы его опережали реальность. Да и палки в колеса ему вставляли, и бюрократия его не любила. А у нас на Руси нужное большое дело может погубить любой власть имущий. Наверно, Путилову часто приходилось сталкиваться с такой ситуацией (опять Некрасов):

Я проект мой излагал

Ясно, непреложно —

Сухо молвил генерал:

«Это невозможно!»

Я протекцию сыскал,

Все обставил чудно,

Грустно молвил генерал:

«Это очень трудно!»

В третий раз понять я дал:

Будет – гривна со ста,

И воскликнул генерал:

«Это – очень просто!»

В конце жизни Путилов оказался совершенно разоренным, его отстранили от руководства любимым делом, любимым заводом. Он умер 18 апреля 1880 года накануне Пасхи. На завещание Путилова, где он просит похоронить его не на кладбище, а на дамбе Морского порта, Александр II наложил резолюцию: «Если бы Путилов завещал похоронить себя в Петропавловском соборе, я и то согласился бы». Гроб с телом Путилова рабочие завода пронесли весь путь на руках – это более 20 километров. Над могилой воздвигли часовню, и на картах Петербурга появился топографический знак «Могила Путилова». Через 4 года здесь же похоронили и его жену. Но в 1907 году близ Путиловского завода был построен по проекту В. А. Косякова новый храм во имя Св. Николая Чудотворца и Св. царицы Александры. Сюда и перенесли прах Путилова и его жены. После революции здание перестроили в клуб. Архитектор Александр Никольский видел своей задачей: «При наименьших денежных затратах уничтожить, по возможности, типичность старого церковного облика и в оформлении помещений клуба ответить на чисто современные предпосылки нового общественного сооружения». Ответил – здание лишилось куполов, колокольни, всего декора, в главный фасад была, как бы врезана, стеклянная призма. Затем, уже после войны, к зданию приделали портик. А с прахом Путилова и его жены произошла такая история: после войны в бывшей церкви разместился промкомбинат, который производил ваксу и гуталин для обуви. Для штамповки металлических коробочек под продукцию нужны были прессы. Когда стали копать ямы для фундаментов, наткнулись на 2 дубовых гроба. Сверху лежала чугунная плита с надписями. Плиту отправили на переплавку, а оба гроба сожгли в ближайшей котельной.[28] Кажется, я уже говорила: благодарность потомков границ не имеет!

Церковь во имя Св. Николая Чудотворца и Св. царицы Александры. Фотография начала XX века и нынешнее состояние

Еще несколько слов о предреволюционном Автове. Мало кому сейчас говорит что-нибудь красивое слово ОРАНЭЛа. Это сокращенное название Ораниенбаумской электрической Северо-западной железной дороги. В 1910 году первая в России и третья в Европе электродорога начала действовать. В отличие от трамвайных, вагончики ОРАНЭЛы были зелеными, как и железнодорожные. Планировалось протянуть дорогу от Нарвских ворот до Ораниенбаума, но помешала Первая мировая война. Реально трамвай пошел только до Стрельны, где князь А. Д. Львов пожертвовал земельный участок своего дворца для размещения разворотного кольца.

Рядом с нынешней трамвайной линией (там, где была когда-то деревня Княжево) мы увидим романтичное, одиноко стоящее здание из красного кирпича (пр. Стачек, 91). Это тяговая преобразовательная подстанция ОРАНЭЛы. Кстати, трампарк им. И. Е. Котлякова находится как раз там, где располагались депо, ремонтные мастерские и прочие службы электродороги. В 1926 году участок Ораниенбаум—Стрельна разобрали, а демонтированные рельсы, шпалы и другое оборудование использовали при строительстве электрической железной дороги Баку– Сабунчи – Суруханы. На своих местах остались только неразборные железобетонные мосты – их опоры можно и сейчас увидеть, подъезжая к Мартышкину. В 1929 году электрическая железная дорога потеряла самостоятельность и была включена в сеть городского трамвая. Но долго еще первая трамвайная остановка после Автова в сторону Стрельны называлась «Княжево». Добавлю еще, что Александр Блок, ездивший купаться в Стрельну, несомненно, пользовался ОРАНЭЛой («Стрельна и ее парк с купанием»).[29]

Метро в Ленинграде появилось в 1955 году. Первая очередь прошла от площади Восстания до Автова. По типу конструкций станции первой очереди делят на пилонные и колонные. Пилонные: Площадь Восстания, Владимирская, Пушкинская, Нарвская. А колонные – Балтийская, Технологический институт, Кировский завод и Автово.

Проектировали станцию «Автово» архитекторы Е. А. Левинсон и А. Е. Грушке. Станция посвящена теме Победы, так как здесь проходила линия обороны. Для того чтобы подземный вестибюль выглядел светлым и праздничным, Евгений Левинсон решил использовать в его оформлении стекло. «Для станции была выбрана тема Победы, а что лучше может выразить тему Победы, нежели хрустальный ряд колонн зала, сделанных из материала твердого, прозрачного, светлого, ясного?».[30] Как рассказывает сам Левинсон, будучи в Доме архитекторов он обратил внимание на необычную подставку настольной лампы. Это была половина балясины хрустального ограждения алтаря Смольного собора. И замысел создания, развития темы метро стал проясняться. Поставили множество экспериментов, преодолели недоверие начальства, решили множество конструктивных задач. Остановились на спиралеобразном расположении стеклянных панелей вокруг железобетонной стойки. С тыльной стороны появились прорези под углом 86 градусов, что оставило колонну прозрачной, и в то же время сделало невидимым железобетонный столб внутри нее. Левинсон задумал также сделать стеклянные полы, мозаику. Какая это была бы станция! Но – соавтор проекта в отсутствии Левинсона дал разрешение заменить ряд стеклянных колонн мраморными. Нет, увы, ни мозаичного пола, ни уникальных светильников. Вдова Левинсона с негодованием пишет: «Прошло много времени прежде, чем светильники нашли. И где?.. – в кабинетах начальства метрополитена…».[31]

Станция метро «Автово». Наземный павильон

Станция метро «Автово». Подземный вестибюль

А тут еще одна напасть. Хрустальный ряд колонн, по замыслу Левинсона, предполагалось завершить мозаичным панно с изображением Матери-Родины. Но чиновничья мысль не дремала – вот, в Москве художник Корин тоже изобразил мать с младенцем на одной из станций, так богомольные старушки на нее крестятся… Непорядок. Пришлось долго доказывать, что это Мать-Родина, а вовсе не Богоматерь. Отстояли. Хотя я лично существенной разницы не вижу – мать с младенцем на руках, всегда, в первую очередь, мать.

Церковь во имя Казанской Божией Матери у Красненького кладбища

Примета современного Автова – новая транспортная развязка. Жителям домов, перед чьими окнами грохочет трамвай, и несутся машины – не позавидуешь. Зато у стен Красненького кладбища 21 июня 2000 года заложили новый храм – небольшой, построенный с использованием легких металлических конструкций каркаса, обожженных современными материалами (пенобетон). Освящен храм во имя Казанской Божией Матери 9 февраля 2001 года.

Ну, а совсем рядом с Автовым – место таинственное с таинственным же названием «Дорога на Турухтанные острова». Острова эти расположены в нижнем течении речки Екатерингофки. В 1720 году при полотняной фабрике в Екатерингофе открыли мануфактуру по производству крахмала и пудры. Видимо, чужеземное слово «крахмальный» переделали в «крухмальный», или «трухманный». Острова назывались и Трухмановыми, и Трухтановыми, пока не превратились в Турухтанные. И вот здесь-то, если верить книге «Ночные призраки большого города», произошли события удивительные. «Только нужда, либо нелепый случай могут завести человека в вечерний час на эту дорогу, зажатую с двух сторон грязными запыленными стенами заброшенных производственных корпусов, да серыми бетонными заборами»,[32] – так начинается повествование о странных событиях, которые произошли с молодой супружеской парой, очутившейся в этих местах октябрьским вечером 1988 года. Вдруг Александр (муж) почувствовал затылком тяжелый давящий взгляд. Оглянувшись, он увидел черное пятно, бесформенную тень, которая вдруг бросилась на него, и, не причинив вреда, исчезла в яркой вспышке света. Но заинтересованный взгляд странного существа Александр ощущал до самого метро. «Что это было? Встреча с пришельцем из двухмерного мира, если таковой существует? Или живое пятно-гость с нейтронной звезды, где все под мощным прессом гравитации раскатывается в тончайший блин?» – вопрошают авторы рассказа. Разгадка, я думаю, проще – ведь Александр с супругой возвращались из гавани после проводов товарища в плавание. Ну, проводили, посидели, выпили… и никакой нейтронной звезды уже не требуется, чтобы объяснить дальнейшее. Но, на всякий случай, не ходите вечером по дороге на Турухтанные острова.

Мистическая история про незадачливых супругов вошла в передачу. А вот другую, увы, пришлось вырезать, времени не хватило. Я рассказала Виктору Михайловичу о том, что на Красненьком кладбище живет необыкновенно огромный черный котище, при виде которого шарахаются и крестятся нервные родственники усопших. А работники кладбища гордятся невиданным котом и говорят: «Это наш Кошмар Кошмарыч».

Красногвардейский район

«Тихие воды прудов фабричных…»

Пробираясь по смеси снега, воды и грязи, уворачиваясь от большегрузных фур, мы с Виктором Михайловичем добрели по Пискаревскому проспекту до Полюстровского. Вдоль берега замерзшего пруда, когда-то украшавшего парк усадьбы Кушелева-Безбородко, протянулось кирпичное здание с башенкой, чем-то напоминающее английскую усадьбу. Это и была наша цель – канатная фабрика Мэтью Эдвардса и Сезара (Цезаря) Кавоса, появившаяся здесь в 1876 году. Когда-то усадьба принадлежала канцлеру А. А. Безбородко, затем одному из его племянников. Это была ухоженная местность с великолепным усадебным домом, построенным Дж. Кваренги, и разными парковыми затеями: прудами, беседками, гротами. Даже подземный ход имелся, ведь А. А. Безбородко был видным русским масоном – как же без таинственных подземелий для проведения масонских обрядов. В начале XIX века со стороны Невы появилась знаменитая ограда с 29 львами, создателем которой, возможно, был Николай Львов. Усадебный дом и львиную ограду можно видеть и сейчас, но вот от парка мало что осталось. Промышленная революция в России разоряла владельцев «дворянских гнезд», заставляла их продавать земельные участки под застройку. Так, рядом с дворцами, беседками и гротами появлялись краснокирпичные заводские корпуса и дымящие трубы.

Тихие воды прудов фабричных,

Полные раны загруженных рек,

Плотно плотины прервали вам бег,

Слышится шум машин ритмичных.

Запах известки сквозь запах серы —

Вместо покинутых рощ и трав.

Мирно вбирается яд отрав,

Ясны и просты колес размеры.[33]

В середине 1870-х дошел черед и до имения Кушелева-Безбородко. Усадебному дому пришлось соседствовать с пивоваренным заводом и бумагопрядильной фабрикой. А в 1876 году в глубине парка на берегу пруда было заложено первое здание канатной фабрики. Надо сказать, что один из ее владельцев – Ц. Кавос – был известным архитектором, поэтому, естественно, сам проектировал фабричные здания. Производственные постройки – канатный цех, смольня, склады, котельная с дымовой трубой – расположились на берегу пруда, а невдалеке построили деревянные дома рабочих. Улицы Енисейской (ныне улица Жукова) еще не существовало – ее проложили только в 1914 году, окончательно отделив фабричный участок от парка.

История фабрики тесно связана с семьей Бенуа. Мэтью Эдвардс – громадного роста типичнейший «бритт» – обучал в 1874 году Камиллу, старшую дочь архитектора Николая Бенуа, английскому языку – и влюбился. Он явно был ей «не пара». Но происходил Мэтью из уважаемой семьи и завоевал любовь всех Бенуа своим добродушным нравом. В гувернеры он попал случайно и сразу же после женитьбы занялся «делом». Александр Николаевич Бенуа вспоминает: «Сначала он подбил мою мать и ее брата, моего дядю, богача Сезара Кавоса построить завод, которого он и стал управляющим, но затем он этот завод у них выкупил, скупил и все земли вокруг, приобрел и многие другие предприятия и кончил Матвей Яковлевич богатым и притом необычайно уважаемым человеком».[34] С легкой иронией, но и с большой любовью, Александр Бенуа описывает своего нового родственника: как тот вел долгие переговоры с бородатыми купцами за бесчисленными стаканами чая, как быстро выучился бегло говорить по-русски, оставаясь в остальном «типичным бриттом».

Канатная фабрика Эдвардса и Кавоса

Эдвардсы построили рядом с фабрикой собственный двухэтажный дом, который «…поражал беспорядком и уютом одновременно… Одно то, что кошки и собаки как-то распоряжались домом на равных правах с хозяевами…».

Зимой на самом берегу ближайшего к дому Эдвардсов пруда строилась деревянная гора. Скатывались уже по льду. Катанье при луне на салазках, в доме ярко пылает камин… Типично английский уклад жизни. Иногда Мэттью Эдвардс – легко, несмотря на свои внушительные габариты – танцевал джигу. А Камилла Бенуа, в которой текла французская и итальянская кровь, освоила тайны английской кухни – пудинги и ростбифы. К художественному творчеству той семьи, куда он волею случая попал, Мэтью относился равнодушно: в театр и на выставки ездил только, если его туда насильно тащили. Больше всего любил сидеть у камина и слушать, как жена поет старые английские песни, аккомпанируя себе на стареньком пианино.

«Канатная фабрика стояла на расстоянии нескольких саженей от их дома в Кушелевке, и всё, даже борода и платье хозяина, было пропитано свежим смолистым запахом».

«Самая фабрика Матвея Яковлевича носила на себе типичный английский отпечаток. Она, правда, не походила на огромные казарменного вида дома с высокими дымящимися трубами, с настоящим адом шумных машин. Это была расползшаяся во все стороны, низенькая, всюду в один этаж, постройка, точнее, целый городок деревянных построек. Фабрика „Нева“ шумела, но шумела мягко, „простодушно“, с частыми передышками. Рабочие не исчислялись тысячами, вряд ли общее число их переходило за сотню, включая женщин и малолетних… На фабрике царил образцовый порядок, но он достигался не суровыми мерами, а какой-то любовной патриархальностью…»

Александр Бенуа описывает амбар, где лежала гора плотно скрученных веревок, огромные весы, главную топку, чумазых кочегаров, уголь.

Саженей на двести тянулась деревянная галерея, вдоль нее были проложены рельсы, и ходила выписанная из Англии машина с разными крюками.

«Когда механизм был пущен в ход, то крюки начинали стремительно вертеться, свертывая несколько ниток в одну толстую веревку, несколько веревок в один канат, несколько канатов в неимоверной толщины кабель. Для того чтобы эта работа могла производиться, машине с крюками надлежало все более удаляться от своего начала и ползти… к другому концу галереи. Путь этот совершался медленно и деловито, со сверлящим уши шумом. Зато, когда он бывал пройден, а свитые, готовые канаты сняты с успокоившихся крюков, то машина по тем же рельсам возвращалась к исходному месту, и это она проделывала со стремительностью, точно лошадь, почуявшая конюшню… Я терпеливо шел шагом за ползущей, работающей машиной с тем, чтобы, сев на нее… вихрем мчаться обратно».

«О том, какую любовь он (Мэтью Эдвардс. – Прим. авт.) снискал среди своих многочисленных служащих, может свидетельствовать то, что когда он скончался, то его гроб на руках пожелали нести рабочие от самого дома до самой могилы на Католическом кладбище, версты три, а проходило это в самый разгар революции 1917 года». Камилла Бенуа через 3 года эмигрировала в Англию и умерла в маленьком деревянном домике, живя на средства родственников Эдвардса.

В советское время предприятие специализировалось на выпуске шпагата и называлось: прядильно-шпагатная фабрика «Нева». В 1971 году было создано Производственное объединение пеньково-джутовых и крученых изделий «Нева», куда, помимо фабрики «Нева», вошли предприятие «Канат» на Петровском острове и Ивангородская канатная фабрика. В период акционирования предприятий в начале 1990-х годов оборудование с фабрики «Нева» перевезли на Петровский остров. С этого времени канатная фабрика на Пискаревском проспекте перестала существовать как промышленное предприятие.[35]

Время сильно изменило характер застройки этой части города. Вдоль Пискаревского и Полюстровского проспектов выросли новые многоэтажные жилые дома, исчезли деревянные постройки. И, как ни странно, самым романтическим строением в этом месте было промышленное здание. Краснокирпичные стены и башенка смольни отражались в пруду, старые парковые деревья придавали местности живописный вид. Действительно – то ли крепость, то ли старинная усадьба…

Увы, не так давно здания канатной фабрики Эдвардса и Кавоса были сняты с охраны. История знакомая: помещения сдавались разным, часто весьма сомнительным арендаторам, не было единого хозяина. Поэтому часть корпусов не отапливалась, крыши и фасады, если и ремонтировались, то «как Бог на душу положит». И здание довели до такого состояния, когда действительно охранять было уже нечего…

А ведь располагался фабричный комплекс в парковой зоне. После реставрации в «крепости» можно было бы разместить и кинотеатр, и молодежный центр, и… Но, кажется, об этом никто не думал.

Красносельский район

Моя Сосновая Поляна

Сосновая Поляна – район особенно дорогой мне. Мы переехали сюда, когда мне было 13 лет. Здесь я окончила школу, отсюда ездила в институт, потом на работу. Здесь до сих пор живет мой отец, поэтому понятие родительского дома у меня неразрывно связано с Сосновой Поляной. Я видела, как она менялась, как исчезали деревянные домики и возводились многоэтажки, как появился проспект Ветеранов и пришел сюда первый троллейбус. Старые названия улиц – Бульварная, Георгиевская – заменялись новыми. Но, несмотря на все новшества, Сосновая Поляна сохраняет еще некий налет провинциальности. Может быть, способствует тому район невысоких двух-трехэтажных домов, соединенных арками, может быть, – обилие зелени и близость парков, которые тянутся цепью вдоль Петергофской дороги. И когда мы с Виктором Михайловичем отправились в Сосновую для записи передачи, мне казалось, что я пригласила его к себе в гости. Так что передача о Сосновой Поляне – одна из моих любимых.

Сосновая Поляна – сравнительно новый район. Сама станция возникла в начале XX века – до этого поезда останавливались только в Лигове и в Сергиевке (нынешняя Володарская), а по обеим сторонам дороги рос густой сосновый лес.[36] Но и до того, как появился дачный поселок Сосновая Поляна, места эти пользовались известностью, потому что входили в ансамбль Петергофской дороги – одного из любимых созданий Петра Первого. Той дороги, что ныне – проспект Стачек и Петергофское шоссе.

Она существовала еще до Петербурга. На шведских картах XVII века видны небольшие поселения по берегу залива, которые связывает между собой приморская дорога. Кое-где она была простым проселком, где-то (между нынешними Автово и Лигово) сливалась с древней Нарвской дорогой. Прибрежные деревеньки (финские хутора, заменившие древние ижорские поселения) были небольшими, 5–6 дворов. На возвышенных местах стояли лютеранские кирхи и пасторские дворы.

Все изменилось, когда в ходе Северной войны земли Введенского Дудоровского погоста Водской пятины (так назывались они в новгородских писцовых книгах XVI-го века) снова перешли к России. Правда, до 1709 года, пока еще сохранялась возможность возобновления военных действий, ни загородные усадьбы вельмож, ни царские резиденции, естественно, строиться не могли. В основном строились редуты. Но, как только опасность миновала, Петр I решил превратить Петергофскую дорогу в нечто вроде парадного морского фасада новой столицы. По его замыслу, путешественник прибывал в Кронштадт, отплывал в Ораниенбаум, – и оттуда следовал в Петербург по живописной дороге, где великолепные загородные дома, окруженные парками, перемежались сельскими ландшафтами. Своей летней резиденцией царь хотел сделать Стрельну, позднее – Петергоф. А земли вдоль Петергофской дороги роздал ближайшим к себе людям – князю Меншикову, адмиралу Апраксину, царице Марфе Матвеевне и многим другим. Строились здесь не всегда охотно, кое-кто считал это тяжелой повинностью. Но все же появились вдоль дороги деревянные, а позже – каменные строения, великолепные парки с разными затеями: фонтанами, гротами, каскадами. Петергоф и Петергофскую дорогу любили и наследники Петра, в первую очередь императрицы Елизавета Петровна и Екатерина Великая. Владения вельмож прерывались большими царскими имениями – Лиговом, Стрельной, Петергофом. А при Николае I, когда Петергоф находился, пожалуй, в зените своей славы, вдоль дороги появились имения сыновей и дочерей императора, позднее – его внуков. Официальный статус Петергофской дороги всегда был особым. По ней маршировали полки в летние лагеря в Красном Селе, мчались придворные кареты, скакали фельдъегеря. По свидетельствам иностранцев, Петергофская дорога напоминала дорогу из Парижа в Версаль.

Остатки былой славы Петергофской дороги мелькают то тут, то там. Почти непрерывная цепь парков, дворцы вельмож – Воронцова (перестроен до неузнаваемости и почему-то в церковь), «Александрино» (восстановлен после войны), «Новознаменка»… Возле главного здания усадьбы «Новознаменка» мы и остановились. Легкое голубое с белым здание в стиле барокко – сразу видно, что строил его не последний архитектор. И это действительно так. Автором считается Антонио Ринальди.[37]

За свою долгую жизнь усадьба сменила много владельцев. Ее хозяевами были Апраксины и Воронцовы, Нарышкины и Мятлевы. Все они оставили свой след в российской истории. Кто-то был военачальником, кто-то прославился хлебосольством и даже попал в стихи. Так, Державин пишет:

Нарышкин! Коль и ты приветством

К веселью всем твой дом открыл!..

Где скука и тоска забыты,

Семья учтива, не шумна,

Важна хозяйка, домовита,

Досужа, ласкова, умна.

Где лишь приязнью, хлебосольством

И взором ищут угождать…

По преданию, гостя на даче Нарышкина, Екатерина II узнала о мире со Швецией. В честь этого события хозяин поставил в одном из залов чугунную статую императрицы.

В 1830-е годы дачу покупает сенатор Петр Васильевич Мятлев. Ранее Мятлеву принадлежало имение «Знаменка» там же, на Петергофской дороге, ближе к Петергофу. Но Николай I попросил продать ему имение, чтобы подарить его одному из своих сыновей. В царской просьбе не отказывают – и Мятлев покупает другое имение, назвав его в память прежнего Новознаменкой.

«Новознаменка»

Петр Васильевич был женат на Прасковье Ивановне Салтыковой, дочери и внучке знаменитых фельдмаршалов. Поэтому в доме хранились военные реликвии, в частности шпага и седло Фридриха Великого. А Прасковья Ивановна была одной из 12 фрейлин Екатерины II и славилась добротой характера и большой справедливостью в поступках. М. И. Пыляев рассказывает историю о том, как крепостные крестьяне Салтыковой в благодарность за ее доброе отношение к ним выкупили у наследников Анны Лопухиной-Гагариной, фаворитки Павла I, бриллиантовое ожерелье, подаренное ей императором, и преподнесли его своей хозяйке, а та в ответ выстроила для них школу. С тех пор ожерелье оставалось в роду Мятлевых, передаваясь не по женской линии, как остальные драгоценности, а по мужской.[38] Сын Мятлева и Салтыковой Иван Петрович Мятлев прославился своими шутками, остротами и сатирической поэмой «Сенсации и замечания г-жи Курдюковой дан л’этранже». Героиня поэмы – такая «новая русская», отправившаяся в Европу и описывающая свои впечатления с большим апломбом на смеси «французского с нижегородским». Очень современная картина, не правда ли?

Поэма пользовалась громадным успехом. Лермонтов, друживший с Мятлевым, оставил о ней такой поэтический отзыв:

На наших дам морозных

С досадой я смотрю,

Угрюмых и серьезных

Фигур их не терплю.

Вот дама Курдюкова

Ее рассказ так мил,

Я от слова до слова

Его бы затвердил.

Он же воскликнул в шуточном стихотворении, посвященном Софье Карамзиной:

Люблю я парадоксы ваши,

И ха-ха-ха, и хи-хи-хи,

Смирновой штучку, фарсу Саши

И Ишки Мятлева стихи…

А еще этот самый весельчак Ишка Мятлев остался в русской поэзии бессмертной строчкой «Как хороши, как свежи были розы!» и печальной песенкой «Фонарики».

Фонарики-сударики

Горят себе, горят.

Что видели, что слышали,

О том не говорят.

В гостеприимном доме Мятлевых была прекрасная библиотека на 18 000 томов, картинная галерея с полотнами Н. Пуссена, Г. Робера, Э. Ж-О. Верне. Для книг и картин рядом с главным зданием специально построили так называемый «Готический дом» (архитектор, увы, неизвестен). Существовал и домашний театр – Прасковья Ивановна была страстной театралкой.

Среди гостей дома – поэты, писатели, композиторы, светские «львы» и первые красавицы столицы. В 1866 году, когда дом уже принадлежал внукам П. В. Мятлева, здесь гостил Петр Чайковский. Возможно, любуясь прекрасным старинным парком, он и написал симфонию «Зимние грезы».

В конце XIX века дела владельцев «Новознаменки» расстроились, и они продали усадьбу городу. С 1892 года здесь находилась Городская больница-колония для душевнобольных. Затем, в первые годы советской власти, сюда вселили детскую трудовую колонию (можно себе представить в какой вид привели детишки старинное здание!). Сильно пострадавшая во время войны, потерявшая внутреннее убранство «Новознаменка» была восстановлена и передана ВНИИ «Автоматстрой», который разместил в здании конструкторское бюро и воздвиг рядом уродливую бетонную коробку опытного завода. Сейчас в главном здании усадьбы – элитная школа.

Гуляя по Сосновой Поляне, не сразу догадаешься, что ничем не примечательный дом (ул. Чекистов, 3, корп. 1) – остатки старинной усадьбы П. Г. Демидова. А здание по адресу ул. Чекистов, 19 построено после войны на фундаменте сгоревшего усадебного дома Х. С. Миниха (внука знаменитого фельдмаршала Б. Х. Миниха). Кстати, до 1960-х годов улица Чекистов называлась Штрампов кой. Это искаженная фамилия генерала Штрандтмана, имевшего до революции дачу в этих местах. Вообще, некий «немецкий дух» витает над Сосновой Поляной – была здесь когда-то немецкая колония и славилась выращенная немцами особенно душистая клубника. Мы переехали в Сосновую Поляну в 1963 году, и я еще помню старинное немецкое кладбище с коваными железными крестами возле парка. Сейчас на его месте – многоэтажные дома, и не будем расстраивать новоселов рассказом о том, где именно оно находилось. Не каждому захочется жить на костях.

«Немецкие» дома в Сосновой Поляне. Фото А. Т. Перевезенцева

Дача Демидова. Фотография А. Т. Перевезенцева

«Готический дом». Фотография А. Т. Перевезенцева

Вид парка, расположенного вдоль Петергофского шоссе. Фотография А. Т. Перевезенцева

Есть в Сосновой Поляне и свои легенды. Так, считается, что район симпатичных двух-трехэтажных домов, соединенных арками, создавался по проекту немецкого архитектора, и строили эти дома пленные немцы. На самом деле проект микрорайона был разработан после войны в мастерской ленинградского архитектора А. А. Оля, но с легендой не поспоришь.

Мне нравится Сосновая Поляна. Уютное симпатичное место. Далековато от центра, может быть, но в этом есть и свои преимущества. И я повторяю: несмотря на то, что исчезли Георгиевская и Набережная улицы, а Бульварная превратилась в улицу Пограничника Гарькавого, Сосновая Поляна еще не потеряла своего провинциального шарма.

Теперь, кажется, потеряет. Те самые уютные, якобы «немецкие», дома собираются сносить и строить многоэтажки. Боюсь, что станет Сосновая Поляна стандартным жилым районом, и только «Новознаменка» будет хранить «память места».

Курортный район

Курортный калейдоскоп

Ах, какой это был чудный мартовский день! Сияло солнце, начали подтаивать сугробы, но снега в этом году навалило столько, что он потом сохранялся в тенистых лощинах аж до июня. Мы подготовились к поездке основательно: я взяла бутерброды, Виктор Михайлович – небольшую фляжку с согревающим. Пустой поезд весело подпрыгивал на стыках, Виктор Михайлович, как всегда, пытался узнать – о чем я буду рассказывать, а я, как всегда, придумывала, чем бы его удивить. В тот день мне это удалось, потому что, когда мы расположились на скамеечке на берегу сияющего ледяного залива, я сказала:

– Виктор Михайлович, я должна признаться, что в нашей передаче принимает участие еще один человек. Это Михаил Алексеевич Кузмин – известнейший поэт Серебряного века, который часто бывал в Сестрорецке, хорошо знал и любил эти места. В детстве он жил здесь на даче сестры. И вот, в 1926 году уполномоченный Главного курортного управления доктор Городинский решил издать книжечку-рекламу Сестрорецкого курорта. Рисунки для нее поручено было сделать Евгению Адольфовичу Левинсону, позднее известному советскому архитектору, а тогда – студенту 4-го курса Академии художеств. Рисунки должны были быть снабжены стихотворными подписями, которые брался исполнить Кузмин. Причем, Кузмин сразу сказал Левинсону, что он хорошо знает эти места, и пусть Левинсон рисует то, что ему понравится, а он, Кузмин, уже будет придумывать подписи. Рисунки Левинсона понравились, высокую оценку им дал Александр Николаевич Бенуа, работавший тогда в Эрмитаже, но, к сожалению, не хватило денег, и было напечатано только несколько сигнальных экземпляров книжечки, причем, авторам даже не заплатили за работу. Они потом судились с Городинским, но, увы, смогли выбить только половину обещанных денег. Хочется верить, что доктор Городинский – известнейший специалист по курортному делу, здесь ни причем, и виновата, как всегда, финансовая обстановка. А подписи Кузмина сложились в поэму, названную впоследствии «Поездка». Вот ее я и буду все время вспоминать.

Автоматически качая,

Неспешный поезд нас повез,

Плывут в окне, как жизнь мелькая,

Разлив и Лахта, Лисий Нос.

Не память ли в уме связала

С вагоном взоров перелет,

Пока до станции вокзала

Немой кондуктор не придет.[39]

Но, прежде чем говорить непосредственно о курорте, надо вернуться в более далекие времена. И, как почти все в нашем городе и его окрестностях, история этих мест связана с именем Петра I. Правда, не история непосредственно Сестрорецкого курорта, а скорее – города Сестрорецка. Летом 1714 года Петр I высаживается на берег, там, где река Сестра резко поворачивает на юго-запад, и водружает здесь русский флаг. Через несколько лет близ этого места строится дворец «Дальние Дубки» и устраиваются парк, оранжерея и фруктовый сад. По преданию, дубы в парке сажал, конечно, сам Петр.

Название города «Сестрорецк» произошло от реки Сестры, а само слово «сестра», возможно, есть искаженное финское «siestar» – «черная смородина».

Произнести твое названье,

О Сестрорецк, и вновь, и вновь

В моей душе воспоминанья

Встают, как прежняя любовь.

И в сладкой кажется надежде,

Что не былого веет тень,

А позовет опять, как прежде,

Сегодняшний веселый день.

Наибольшей известностью пользуется, конечно, Сестрорецкий оружейный завод, основанный в 1721 году по указу Петра. Здесь изготавливалось огнестрельное и холодное оружие разного вида. Знаменитая трехлинейка Мосина тоже выпускалась здесь, а сам Сергей Иванович Мосин – конструктор винтовки, похоронен на Сестрорецком кладбище. Еще в начале XX века сестрорецкие дачники отмечали: «Завод был небольшой, но имел прекрасных специалистов, рабочих и инженеров, которые пользовались в городе уважением. При заводе был полигон, где пристреливались готовые винтовки. Целыми днями оттуда слышалась стрельба, что несколько утомляло».[40]

Сестрорецкий оружейный завод. 1900-е годы

Все это история города Сестрорецка, но и то место, где мы стоим, при впадении в залив реки Сестры, тоже довольно известно. Бывал ли здесь Петр, не знаю, мне кажется, что он всюду бывал, но вот его наследники эти места очень ценили. Местность вокруг Сестрорецка издавна славилась прекрасными сосновыми лесами, охотой и рыболовством. Так «…императрица Елизавета Петровна, покушав ухи, приготовленной из ершей и корюшки сестрорецких рыболовных мест, нашла ее настолько вкусной, что приказала таковую доставлять во дворец».[41] Поэтому в устье реки Сестры, на теперешней территории Сестрорецкого курорта, был специально построен рыбный садок.

Но вот, в конце XIX века среди медицинской общественности Петербурга возникает мысль о создании недалеко от столицы современного курорта европейского типа, наподобие, скажем, Биаррица, Крейцнаха или Франценсбада. Дело в том, что курортные местности России, такие, как Кавказские Минеральные Воды или Черноморское побережье, находились все-таки довольно далеко от столичных городов, на них надо было специально «выезжать». Один из первых строителей Сестрорецкого курорта архитектор Владимир Николаевич Пясецкий предлагает новую концепцию санаторно-курортного дела: «Наше время с его обостренной борьбой за право жить и работать в условиях культурного существования требует слишком большой затраты нравственных и физических сил. Время от времени их приходится пополнять. Поэтому для современного интеллигентного, особенно городского, работника периодический отдых в здоровой благоустроенной местности, укрепляющий переутомленных и восстанавливающий здоровье больных, становится насущной необходимостью».[42]

Необходимость возникла, и появился Сестрорецкий курорт. Своим рождением он целиком обязан председателю правления Приморской СПБ—Сестрорецкой железной дороги Петру Александровичу Авенариусу. Он объединил вокруг себя людей, заинтересованных в создании первого бальнеологического курорта под Петербургом. 9 июня 1898 года Николай II утвердил Постановление Комитета Министров об отводе под Сестрорецком земельного участка площадью 54 десятины для строительства курорта.

Стояло некогда строенье

Во вкусе финской простоты,

Безлюдье, дюны, запустенье

Родили грустные мечты.

Кто б мог подумать, что за щебет

Девичьих, дамских голосов,

И шмель басов «кредит» и «дебет»

Уж пробудиться тут готов.

Станция «Сестрорецк» Приморской железной дороги. Вокзал. Открытка начала XX века

Сестрорецк. Курзал. Открытка начала XX века

Итак, представим себе Сестрорецкий курорт в день открытия для широкой публики – 10 июня 1900 года по старому стилю. «Петербуржец… доезжает до станции „Курорт“ и прямо с платформы попадает в вестибюль курорта, при котором помещается контора, справочное бюро и касса курорта».[43] Сейчас от станции до «конторы» надо идти парком и, может быть, неплохо было бы воспользоваться опытом столетней давности и перенести «контору» поближе к платформе.

«Из этого вестибюля имеется два выхода – один непосредственно в сосновый парк курорта, в котором находятся отдельные здания института физических методов лечения и пансионата, а другой посредством крытой стеклянной галереи ведет в здание курзала».[44]

Сестрорецк. «Петр-плотник». Открытка начала XX века

Сестрорецкий курзал. Деревянное двухэтажное на каменных подвалах здание в восточном стиле, обращенное фасадом к морю. Перед ним была широкая эспланада, цветник и стояла статуя «Петр Первый – плотник саардамский». Строил курзал архитектор Зигфрид Яковлевич Леви. Курзал, к сожалению, не сохранился, и мы не увидим большой зал, вмещавший до 1500 слушателей, гостиные, биллиардную, курительную комнату с карточным и шахматными столиками, читальню. В хорошую погоду музыканты выходили из курзала на открытую эстраду, и тогда слушатели располагались прямо в парке. «В числе развлечений курорта первое место занимает музыка. В курзале и парке ежедневно играют два оркестра… при участии знаменитых солистов… Временами устраиваются музыкально-вокальные и танцевальные вечера. В парке имеются кегли, гигантские шаги, крокеты, гимнастика и т. п. На море можно ловить рыбу с павильона гавани и кататься на лодках».[45]

Сестрорецк. Пляж. Открытка начала XX века

Купание в Финском заливе происходило из купальных кабинок, которые лошади тащили по мелководью до глубокого места.

Здесь тихо, море дремлет плоско,

И ветерок не долетел.

Вдали купальная повозка

И розовеет пена тел.

Еще пленительным пожаром

В закате солнце не горит,

Лишь благодетельным загаром

Сухую кожу золотит.

Как мы видим, Кузмин восторгался сестрорецким берегом, пляжем. Но вот какое впечатление произвел Сестрорецкий курорт на Александра Блока. Известно стихотворение, датированное 1908 годом, написанное Блоком после прогулки по Сестрорецкому взморью. Курортная жизнь поэту явно не понравилась.

Что сделали из берега морского

Гуляющие модницы и франты?

Наставили столов, дымят, жуют,

Пьют лимонад… Потом бредут по пляжу,

Угрюмо хохоча и заражая

Соленый воздух сплетнями. Потом

Погонщики вывозят их в кибитках,

Кокетливо закрытых парусиной,

На мелководье…».[46]

Правда, другой участник той же прогулки Корней Иванович Чуковский недоумевает: «В тот вечер он казался (на поверхностный взгляд) таким победоносно счастливым, в такой гармонии со всем окружающим, что меня и сейчас удивляют те гневные строки, которые написаны им под впечатлением этой поездки».[47]

Еще несколько слов о курзале. При нем, естественно, был ресторан, причем, в хорошую погоду столики выносили прямо на веранду. Оборудован ресторан был по последнему слову техники, так, плита в кухне была самой большой в России, на ней могли готовить блюда двадцать поваров одновременно, а топилась она по секциям. Ресторан курзала пользовался популярностью среди сестрорецких дачников. Помните, в романе «Сестры» Алексея Толстого описывается сестрорецкое лето Даши: «…все виделись чаще, катались на лодках, ели мороженое в сосновом бору, слушали по вечерам музыку и шумно ужинали на веранде курзала, под звездами».

Ресторан курзала был популярен не только среди сестрорецких дачников и обитателей курорта. Сюда приезжали из Петербурга поужинать в спокойной обстановке, вдали от любопытных глаз. Полюбоваться закатом (существовала даже мода – ездить любоваться закатом с веранды курзала). Вершилась здесь и высокая политика. Так, в 1906 году в Курорте, в непосредственной близости от санатория снимает дачу известный юрист Анатолий Федорович Кони. И здесь на террасе курзала, после обеда (надо думать, весьма изысканного) несколько политиков во главе с графом П. А. Гейденом делают Кони предложение – занять пост министра юстиции. Предложение более чем лестное, знаменующее собой вершину юридической карьеры. Кони колеблется и просит несколько дней на размышление. А между тем: «В небольшом Курорте, похожем на маленький уездный город по сплетням, их посещение и внешний вид нашей беседы произвели чрезвычайное впечатление, и весь воскресный день я не мог нигде найти уединения от назойливого приставания с расспросами и намеками всякого рода».[48] И все же после недельного раздумья Кони отказывается, понимая, что его высокую деловую репутацию и доброе имя просто хотят использовать в сомнительных политических целях. «Подводя итоги пережитой мной тяжелой недели, – я со спокойной совестью смотрю назад и радуюсь, что не дал себя соблазнить сомнительной ролью фиктивного спасителя Отечества…» – напишет он позднее.

Институт физических методов лечения. 1900-е годы

Много интересных историй связано с Сестрорецким курортом, но об этом – в следующей прогулке. А пока – Михаил Кузмин:

Спасенье нервов и истерик,

приют на берегу морском,

вдали чернеет финский берег,

и Райвола простым кольцом.

Как было бы и мне желанно

следить за скачущим лучом,

опять брать солнечные ванны,

гулять, не думать ни о чем.

Продолжая нашу прогулку по Сестрорецкому курорту, напомним, что мы говорили о великолепном сестрорецком курзале, о стеклянной галерее, ведущей к нему прямо от станции, о тех развлечениях, которые ждали гостей курорта. Но, хотя современники намекали, что «на этом курорте главным был флирт, а не лечение»,[49] лечение-то как раз и существовало. И для этого архитектор Владимир Николаевич Пясецкий построил великолепное здание Института физических методов лечения. Оно сохранилось, хотя, конечно, кое-какие изменения время в него внесло. В частности, высокая, водонапорная башня была еще выше и имела готическое завершение, что позволило Михаилу Кузмину написать:

Когда резвясь, вольней, привольней

Воображенье закипит,

Увидим старой колокольни

Готический и стройный вид.

Курорт. Вход в парк со станции. 1900-е годы

Е. А. Левинсон. «Водонапорная башня». Иллюстрация к поэме М. Кузмина «Поездка»

То есть в воображении поэта водонапорная башня превратилась в немецкую готическую колокольню. Сейчас бывший Институт физических методов лечения это главный корпус санатория «Сестрорецкий курорт».

Итак, от чего и как лечили на Сестрорецком курорте. С законной гордостью В. Пясецкий описывает «…грандиозный бассейн для купанья и плаванья, наполняемый артезианской проточной водой, сходной по составу с крейцнахской». Бассейн был самым большим в России – длина 10 и ширина 5 саженей. Вода в нем нагревалась, а убыль ее пополнялась фонтаном, льющимся из львиной пасти на одной из стен. Известно еще, что дно бассейна было выложено стеклянными плитками цвета опала, а в подвале находились прачечная с сушильней. И, пока больной купался, его белье было выстирано и высушено.

Несется смех свежей Рейнвейна,

Балкон, кабинки – все полно,

Искристо брызжет, как вино,

Вода взмятенного бассейна.

Курорт. Бассейн. 1900-е годы

Были в составе Института физических методов лечения физиотерапевтические кабинеты и гимнастический зал. Сохранился перечень лечебных услуг, предоставлявшихся курортом: «… души Шарко, высокого и переменного давления и температуры, шотландский и др., бани русские и римские, грязевые ванны из грязи, добываемой в версте от курорта и сходной по анализу с франценсбадской, а также ванны серные, углекислые и хвойные, электролечение, шведская механическая гимнастика и массаж». Лечили здесь «…рахит, анемию, хлороз, хронический суставной и мышечный ревматизм, местную бугорчатку, золотуху, хронические воспалительные страдания женской половой сферы, хронические процессы легких, неврастению и переутомление».[50] И опять вспомним Кузмина:

Электрованны, термы, души,

«Лечебный», проще, «Институт»,

Что может быть скучней и суше?

Читатели мои найдут.

Но я бы взял без прекословья

Столь прозаический предмет.

Залог поэзии – здоровье,

Ведь без здоровья счастья нет.

В парке курорта существовал пансионат, позднее на берегу был построен второй. От «Лесной санатории» остались одни руины, а «Морская санатория» погибла в последнюю войну.

А вот лесной пансионат,

Стволы, колонны, дух сосновый,

И в тишине усталый рад

Набраться соков жизни новой.

Попробуем представить себе жизнь на Сестрорецком курорте не летом, когда на пляже полно народу, играет оркестр, заняты все столики на веранде ресторана, – а в межсезонье. Помогут нам в этом письма Алексея Максимовича Горького,[51] который прибыл сюда в последних числах января 1904 года, а уехал 15 апреля. Вот его первые впечатления в письме к жене, Екатерине Пешковой: «Здесь хорошо. Странно видеть море замерзшее и покрытое снегом – бесконечная ровная пустыня, окутанная вдали туманом… Я занимаю две огромных комнаты за 100 рублей в месяц и плачу 2 рубля в сутки за чай, завтрак, обед и чай вечером». С удовлетворением Горький отмечает, что его пока никто не узнает и что он живет, как на необитаемом острове. Отмечает также, что «Из Петербурга сюда ходят поезда через каждые 2 часа, так что я имею газеты». То есть жизнью в санатории он доволен, правда, жалуется, что здесь гасят электричество в полдвенадцатого, и просит прислать ему не только книги и теплое пальто, но и лампу, поскольку хочет писать по ночам.

Курорт. Процедурный кабинет. 1900-е годы

Несколько освоившись, Горький пишет друзьям шутливые письма в стихах, в которых описывает санаторское житье: «Милый друг! Ты все скандалишь, ты все злишь людей почтенных! Это очень неприлично и – пора бы перестать! Ты – бери меня примером. Вот живу я в Сестрорецке, тихо, скромно, одиноко, не ругаюсь и не пью! Здесь людей – четыре штуки, корноухая собака, да еще Ингаляторий пневматический – ты знаешь? Я – не знаю, что такое значит сей Ингаляторий, но написано об этом в коридоре на стене».

Судя по всему в межсезонье на курорте действительно было пустынно. Только иногда, на масленой неделе, если верить Горькому: «Приезжают петербуржцы, жрут блины, костят японцев и играют на рояле дикий танец кэк-уок. По аллеям между сосен ходят три-четыре рожи, и зачем они тут ходят и сам черт не разберет».

Время пребывания в Сестрорецком курорте было сложным временем для Горького. В его жизни появляется Мария Федоровна Андреева. А еще в сестрорецкий период Горький работает над пьесой «Дачники», его навещает известный революционер Леонид Красин, приезжают Владимир Немирович-Данченко и актеры Художественного театра.

Фактически курорт начала XX века мы можем представить себе сейчас лишь по зданию Института физических методов лечения и чудесному сосновому парку. Я уже говорила, что не сохранился курзал, разрушена «Лесная санатория». Нет и стеклянной галереи, ведущей от станции. К сожалению, нет и другой галереи, тоже застекленной. Она шла от курзала параллельно берегу и служила для прогулок в ненастную погоду. Появились новые спальные корпуса санатория, архитектура которых не соответствует ни местности, ни самому духу отдыха.

История курорта после 1917 года складывалась достаточно бурно. В 1918 году его передали в пользование детских приютов Петроградской трудовой коммуны, а в 1919 году практически закрыли (это было связано с военными действиями вблизи санатория), и бо́льшую часть оборудования и мебели передали в Детское Село. Возрождение санатория началось в 1920 году, хотя еще в мае 1919 года опубликовали Постановление СНК «О признании за некоторыми местностями общегосударственного значения». (В их число входили, в частности, Старая Русса, Липецк и Сестрорецк.) Первыми пациентами санатория стали раненые красноармейцы, рабочие. Строго лимитировалось количество бесплатных коек, спускалась разнарядка – допустим, столько-то бесплатных коек только для рабочих. Санаторий «Сестрорецкий курорт» пытались в 1920-е годы реорганизовывать. Некоторое время он побыл Приморской климатической грязелечебной станцией, Сестрорецким Санкуробъединением и т. д. С 1923 года ему определили кардиологический профиль. Большое внимание на развитие санатория обращалось в 1930-е годы. Так, в 1933 году подготовили специальную докладную записку С. М. Кирову о плане реконструкции Сестрорецкого курорта. Но с началом финской войны на базе санатория развернули фронтовой эвакогоспиталь. В Великую Отечественную войну этот госпиталь был эвакуирован, вернулся – и с мая 1945 года снова стал санаторием – теперь Центральным Сестрорецким санаторием Красной Армии. Ну, а с 1960-х годов санаторий «Сестрорецкий курорт» является базовым санаторием Северо-Запада, здесь ведется большая научная работа, много интересного делается – но это уже тема какой-нибудь медицинской передачи. Скажу только, что минеральная вода и грязи Сестрорецкого санатория не привозные, а местные, что ценно.

Бюст П. П. Авенариуса. Ск. Г. Змитрович

Сестрорецкому курорту исполнилось 100 лет в 2000 году. И здесь интересно вернуться на 100 лет назад и посмотреть: что из тогдашних «наработок» в санаторно-курортном деле можно применить сейчас.

Построить, к примеру, как раньше, стеклянную галерею, закрытую со стороны моря и открытую в парк, которая служила бы для прогулок в ненастную погоду. Но вот, что, уж точно, следовало бы восстановить, так это статую Петра I в одежде саардамского плотника, стоявшую когда-то «против середины набережной, среди газонов и цветочных клумб».

<…>

«…не скоро еще оценят и полюбят курорт, как он того вполне заслуживает, но когда, наконец, сознание значения… этого курорта проникнет в массы населения… – он, несомненно, станет любимым летним местопребыванием интеллигентного петербуржца». Что ж, первый строитель Сестрорецкого курорта Владимир Николаевич Пясецкий верно предугадал будущее своего детища.

Итак, мы совершили две прогулки по Сестрорецкому курорту и давайте попрощаемся с ним опять-таки стихами Михаила Кузмина:

Уж ночь свой полог опустила,

Как заново, кончая акт,

Как будто жизненная сила

Порвала времени контракт.

И закрутились вдруг осколки,

Как сломанный калейдоскоп,

Кусок курзала, вечер, елки,

К веслу склоненный низкий лоб,

И быстро ткет воспоминанье

Рассказ без связи и названья.

Мы записали тогда целых две передачи о Сестрорецком курорте. Добавлю только, что на лестничной площадке здания администрации курорта (бывшая водолечебница) в 2001 году установлен бюст П. П. Авенариуса (ск. Г. Змитрович).

Московский район

«…Золотоглавый Новодевичий монастырь»

Передача записывалась в конце 1990-х, теперь многое изменилось. Но пусть текст останется таким, каким озвучили его мы с Виктором Михайловичем. В сущности, это тоже памятник…

Прежде всего, давайте представим себе не унылые серые корпуса неизвестного происхождения, тянущиеся вдоль шумного Московского проспекта, а Воскресенский Новодевичий монастырь – каким он был когда-то. Загородный монастырь – среди полей и перелесков, с высокой колокольней, похожей на колокольню Ивана Великого в Москве. Центральный храм Воскресения увенчан пятью золотыми куполами, справа и слева возвышаются шатровые навершия домовых церквей – Ватопедской Божией Матери и Трех Святителей. Центральный храм соединен переходами с длинными коридорами, в которые выходят двери келий. В монастыре – более 400 монахинь, работают мастерские – золотошвейная, рукодельная, башмачная и приют для девочек. Есть и школа церковной живописи, и образцово устроенная больница, не говоря уже о большом монастырском хозяйстве: ферма, птичий двор, огороды, сад, пчельник. За монастырем – «престижное», как сказали бы сейчас, Новодевичье кладбище. Что ни надгробие, то имя, известное в российской истории. Артисты, литераторы, ученые, представители старинных дворянских родов… За порядком на кладбище следят монахини. Богатый столичный монастырь, игуменья которого может в любой момент получить аудиенцию у императора. Так повелось со времен первой игуменьи – Феофании, в миру – Александры Сергеевны Готовцевой, урожденной Щулепниковой.[52]

В разгаре была Русско-шведская война 1808–1809 годов. Генерал-майор Семен Готовцев получил приказ направиться со своим корпусом в Швецию. Приказ об этом пришел на другой день после венчания его с молоденькой Сашенькой Щулепниковой. Генерал выполнил приказ, через шесть недель корпус его выступил, принял участие в боях, и в одном из них Готовцев погиб. Безутешная вдова, бывшая женой всего шесть недель, раздала свое имение, оставив себе только военную пенсию покойного мужа, и постриглась в монахини под именем Феофании. Двадцать лет она провела в Горицком монастыре на р. Шексне, но потом ее вызвал в столицу митрополит Антоний. Государь-император повелел возродить на новом месте Смольный Новодевичий монастырь, основанный еще императрицей Елизаветой. Смольный монастырь существовал с 1764 по 1822 год, когда в нем не осталось ни одной монахини, и он практически прекратил свое существование. 14 марта 1845 года по просьбе великой княжны Ольги Николаевны Николай I подписал указ о возобновлении монастыря. Его вначале разместили «на Васильевском острове, по 8-й линии у церкви Благовещенья», а затем отвели большой лесистый участок у Московских триумфальных ворот. 3 ноября 1849 года митрополит Никанор в присутствии императора и царской семьи заложил обитель. Первый крупный взнос на строительство монастыря – 10 тыс. руб. серебром – внесла графиня А. А. Орлова-Чесменская.

Игуменья Феофания

Феофанию назначили игуменьей возрождаемого монастыря. Спроектировал его основные постройки архитектор Николай Ефимов, один из видных зодчих XIX века. Он много строил в Петербурге, но, к сожалению, не многие его постройки сохранились.

Итак, началось строительство. Сначала им ведала строительная комиссия, но, как всегда у нас на Руси, деньги тратились, а результат не появлялся. Феофания добилась у царя разрешения лично возглавить строительство. И возглавила, да еще как! В 1861 году завершилось строительство собора. По смете стоимость строительства должна была составить около 300 тыс. руб. серебром. Феофания обошлась… 150 тысячами, да и то все они были переданы в дар монастырю. Купец Громов пожертвовал лес для строительства, другой купец – Кузнецов – кресты на купола. Кстати, их поднимали наверх по старинке – на холстинах. Вообще, по свидетельству современников, во время строительства монастыря случались странные вещи. Например, потребовалось распланировать монастырский сад. Стоило это по тем временам 3 тысячи рублей, таких денег монахини не имели. И тут к Феофании приходит крепостной садовник и просит выкупить его у барина за 600 руб. В благодарность он бесплатно составляет проект сада. И так случалось довольно часто. Сама Феофания даже те немногие деньги, которые у нее оставались, тратила на дела церковные. Умерла она вскоре после завершения строительства собора в 1866 году и в знак особого уважения и благодарности похоронена не на кладбище, а у алтарной стены. Там, где сейчас асфальт и стоянка служебных машин…[53]

Новодевичий монастырь. 1900-е годы

После революции монастырь еще существовал некоторое время под именем «сельскохозяйственного общежития» и даже «колхоза „Труд“ общежития Новодевичьего монастыря». Но дни его были сочтены. В начале 1930-х годов взорвали колокольню, разобрали ограду, снесли купола. В один день в феврале 1932 года арестовали всех монахинь. Вообще монастырю не повезло: он находился на Международном проспекте, которому отводилась роль парадной магистрали нового социалистического Ленинграда. Поэтому здесь стали появляться новые здания типа «Союзпушнины» или Дома Советов. Вообще, видели бы вы эти проекты реконструкции города! Бога надо благодарить за то, что они не осуществились – иначе нам с вами негде было бы прогуливаться. Разве что возле нового Дома Советов с гранитными террасами-трибунами и площадью для грандиозных парадов.

Интересно все-таки повнимательней посмотреть на церковь во дворе монастыря, перед которой мы стоим. Это храм во имя Казанской иконы Божией Матери, он находится на месте первого строения монастыря – деревянной Казанской церкви. Построил его известный архитектор Василий Косяков. Задумана была церковь-усыпальница на пятьсот склепов. Построена она в характерном для того времени византийском стиле, но в отделке ее присутствуют элементы модерна – цветные майоликовые вставки. Во времена Хрущева церковь хотели взорвать, уже сделали в стенах шурфы (отверстия сохранились), но не успели. Сейчас здесь уже идут богослужения.

Новодевичий монастырь. Церковь во имя Казанской иконы Божией Матери. 2014 год

Я обещала Вам, Виктор Михайлович, особо не распространяться о Новодевичьем кладбище – вроде бы это не тема для утренних прогулок. Но все равно несколько слов придется сказать. Кладбище было, как мы бы сейчас выразились, элитным. Здесь много могил известных в русской истории людей – от поэта Н. А. Некрасова до шахматиста М. И. Чигорина. Конечно, громадный урон кладбищу был нанесен во время «великого переселения покойников», когда многие захоронения перенесли на Литераторские мостки и в Некрополь Александро-Невской Лавры. Но много интересных памятников сохранилось здесь до сих пор. Например, вот этот – высокий крест и бронзовая фигура Христа на могиле генеральши А. А. Вершининой, созданный скульптором П. И. Кюфферле в 1915 году. Здесь почти всегда можно увидеть одного-двух молящихся. Дело не в генеральше, а в том, что рядом когда-то находилась Ильинская церковь, построенная по проекту Леонтия Бенуа на средства известного лесопромышленника Ильи Федуловича Громова. Она же стала родовой усыпальницей Громовых. Отец Ильи – Федул был известнейшим староообрядцем. Видимо, в память Ильинской церкви, разобранной «на кирпич» в 1929 году, это место особенно чтят верующие.

Церковь во имя Казанской иконы Божией Матери. Декор. 2014 год

Памятник на могиле А. А. Вершининой

А стоим мы с вами рядом с местом, где была еще одна кладбищенская церковь – Скорбященская или «карамзинская». Ее возвела над могилой своего мужа – Андрея Карамзина его вдова Аврора.

Аврора Шернваль была дочерью выборгского губернатора, женщиной изумительной красоты, как и ее сестра Эмилия. Ей посвящали стихи поэты, среди них – Евгений Баратынский:

Выдь, дохни нам упоеньем,

Соименница зари;

Всех румяным появленьем

Оживи и озари!

Пылкий юноша не сводит

Взоров с милой и порой

Мыслит с тихою тоской:

«Для кого она выводит

солнце счастья за собой?»

Аврора Шернваль фон Валлен—Демидова—Карамзина

Кроме всего, Аврора, видимо, была сущим ангелом – Александра Осиповна Смирнова-Россет, женщина весьма злая на язык, упоминая в своих мемуарах Аврору, несколько раз говорит о ее удивительной доброте. Такая характеристика красивой женщины в устах Александры Осиповны дорогого стоит.

Жизнь прекрасной и доброй девушки должна казалось бы сложиться безоблачно, но… Ее жених Александр Муханов умирает перед самой свадьбой. Это повергло Аврору в отчаяние. Она отказывает всем претендентам на свою руку, но, в конце концов, принимает предложение богатейшего человека России Павла Демидова, за которого ходатайствовала сама императрица Александра Федоровна. Прошло четыре года после свадьбы – Демидов умирает в возрасте 44 лет. Аврора остается с годовалым сыном. Спустя несколько лет она вновь делает попытку быть счастливой – выходит замуж за Андрея Карамзина – сына известного историка. Но в 1854 году Андрей погибает под Калафатом, зарубленный турками. Аврора строит на его могиле церковь по проекту академика Э. Жибера, жертвует в храм золотую и серебряную утварь и завещает 16 числа каждого месяца служить здесь панихиду по Андрею Карамзину и его павшим товарищам. Замуж она больше не вышла. Умерла Аврора Шернваль-Демидова-Карамзина в 1902 году, пережив сына, племянницу, нескольких внучек и внука… Память ее чтят в Финляндии, а в Хельсинки даже есть музей Авроры Шернваль-Демидовой-Карамзиной.

Трогательным памятником любви и верности была и Скорбященская церковь, но это не защитило ее, как не защитило и имя Карамзина. В 1929 году церковь снесли…

Теперь в Новодевичьем монастыре появились монахини, в Казанской церкви идут службы, проводится минимальная реставрация надгробий на кладбище. А память о загородном Новодевичьем монастыре осталась в строчках поэмы «Возмездие» Александра Блока:

За самой городской чертой,

Где светится золотоглавый

Новодевичий монастырь…

И еще несколько слов о Новодевичьем монастыре. Восстанавливается главный храм, вновь поражает своей красотой Казанская церковь, появились простые деревянные кресты над могилами игуменьи Феофании, ее преемницы Евстолии и верной подруги Феофании монахини Варсонофии. Когда-то под руководство Феофании поступила юная Мария Никитична Крымова – воспитанница графини Анны Орловой-Чесменской. Она приняла постриг с именем Варсонофии и последовала за наставницей в Петербург…

К моменту выхода этой книги, надеюсь, Новодевичий монастырь предстанет перед нами, если не во всей красе, то все же гораздо более достойным блоковских строк, чем то, что довелось видеть нам с Виктором Михайловичем в конце 1990-х.

P. S. Позволю себе добавить несколько слов о находящейся рядом с монастырем Свято-Владимирской образцовой школе для девочек (Московский пр., 104; 1889 год, арх. В. Р. Курзанов). Я узнала о ней позднее, когда мы с Виктором Михайловичем уже записали нашу прогулку. Школа была основана по инициативе обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева. Здесь девочек из провинции готовили в учительницы приходских школ. Пять лет они, помимо общеобразовательных предметов, учились церковному пению, иконописи и рукоделию. Хор школы из ста тридцати воспитанниц славился по всей столице. Существовал красивый обычай: после пасхальной службы ученицы выходили в школьный сад и, распевая гимны, встречали восход солнца. Открытую в 1889 году в память 900-летия крещения Руси школу назвали Свято-Владимирской. Попечителями школы были К. П. Победоносцев и его жена. Екатерина Александровна Победоносцева в течение многих лет лично отбирала учительниц, ежедневно присутствовала на уроках, вникала во все дела воспитанниц. К. П. Победоносцев умер 10 марта 1907 года в Санкт-Петербурге и завещал похоронить его у стены церкви Свято-Владимирской церковно-учительской женской школы во дворе. Его жена, которая пережила мужа на четверть века, была похоронена рядом с мужем.

Свято-Владимирская образцовая школа для девочек. Фотография начала XX века

Екатерина Александровна Победоносцева, урожденная Энгельгардт (1848–1932), была интересным и ярким человеком. Она оставила воспоминания. Как она пишет, фамилия Энгельгардт – французского происхождения. Ее отец, помещик Могилевской губернии, человек либеральных убеждений, подарил имение крестьянам. О матери осталось гораздо меньше сведений. Вероятно, она вела свое происхождение из польских дворян.

О знакомстве со своим будущим мужем Екатерина Александров на вспоминала: «Я знала своего мужа с 5 лет, а ему было тогда около 20-ти.[54] Он был в училище правоведения. Младший брат моего отца был его товарищем и часто с ним приезжал к нам».

Московский проспект, 104. Фотография 2014 года

Кстати, бытует предположение, что образ Каренина списан Толстым с Победоносцева, а сюжет романа как-то связан с историей Победоносцева и его жены. Но вот, что пишет в своих воспоминаниях сама Екатерина Победоносцева: «…Льва Толстого я не знала, но в то время был в моде роман „Анна Каренина“. Все им увлекались. Я тоже, и сшила себе платье такое же, как было у Анны Карениной в романе „Анна Каренина“: черное декольте, и приколов, как и она, на грудь пучок анютиных глазок, поехала в театр в ложу. Все нашли, что я очень похожа на Анну Каренину. Меня это забавляло. И другие платья я сшила себе такие же, как описываются в романе у Анны Карениной. Может быть, от того и пошел слух, что Толстой с меня написал Анну Каренину, а с моего мужа самого Каренина. Хотя ничего общего в наших характерах не было…».

Существует, кстати, еще одно предание: будто Победоносцев послужил прообразом Кащея в опере Римского-Корсакова «Кащей Бессмертный».

В 1918 году школу закрыли, в здание въехал комиссариат здравоохранения, а вскоре здесь разместили больницу. В 1932-м снесли нарядную шатровую колокольню, и надстроили здание. До недавнего времени здесь размещалась больница № 21 им. Коняшина. Памятник на могиле Победоносцевых снесли в 1930-е годы. Он восстановлен в 1992, но стоит не совсем на месте захоронения, так как прошло слишком много времени, и точное место установить не удалось. Сначала поставили 2 креста, а потом восстановили общий памятник из черного мрамора. Сейчас здание школы передано монастырю.

P.P.S. И еще одно добавление: недавний скандал, связанный с возведением возле монастыря элитного (естественно, высотного, а как же иначе) жилого комплекса. Башни нависли над «золотоглавым» монастырем и, увы, не украшают ни Московский проспект, ни биографии своих создателей. Остается уповать на Божий суд, человеческий явно бессилен против очень больших денег.

Московский Парк Победы

Парку Победы мы посвятили две передачи, хотя обе записывали в один день.

Этот чудесный парк находится в Московском районе возле станции метро того же наименования. Казалось бы, о нем все известно – и дата закладки, и в честь чего заложен. Но не так все просто.[55]

Начнем с того, что, строго говоря, день рождения парка не 7 октября 1945 года, а несколько раньше. Парк на этом месте (не парк Победы, конечно, а просто парк культуры и отдыха трудящихся Московского района) задумали еще в 1939 году. Тогда здесь была совершенно ровная территория кирпичного завода. Завод пользовался кембрийскими ленточными глинами, и поэтому была вырыта целая система котлованов, которые постепенно заполнялись водой. Это и решили использовать для создания в новом парке системы прудов и озер. Первый эскизный проект парка культуры и отдыха составила Т. Дубяго под руководством профессора Е. Катонина. Предусматривалось, что парк будет занимать 116 га в границах от Московского шоссе до полотна Витебской железной дороги и от Кузнецовской улицы до нынешней улицы Бассейной. Предполагалось также, что у нового парка будет четкая регулярная планировка, множество площадок, аттракционов, даже стадион на 10 тысяч зрителей и велотрек.

Как мы видим, это еще довольно далеко от нынешнего парка с его преобладанием пейзажной планировки, вынесением спортивных сооружений массового характера ближе к границам парка и за его территорию. Но и эти изменения тоже довоенные. В новом проекте того же Катонина предполагалось не только сделать парк более пейзажным, но и, при сохранении того же количества физкультурных площадок, вывести в восточную часть парка спортивный сектор и изолировать его. Планировали перенести в парк и Сибирскую колонну из Екатерининского парка в г. Пушкине, фонтан «Старик» Тома де Томона с Пулковских высот, а за центральным прудом поставить Московские ворота архитектора В. Стасова. Вы ведь знаете, что в 1930-х годах Московские ворота разобрали, как «мешающие движению транспорта» по Московскому проспекту. Вот их-то и предполагалось восстановить в парке культуры и отдыха. Кстати, перед войной название «Московский проспект» еще не употреблялось. От Сенной до Рощинской улицы это был Международный проспект, а далее – Московское шоссе. Так вот, новый парк предполагалось ориентировать на Московское шоссе. Хотели также установить в парке памятник В. Чапаеву (ск. М. Манизер, копия памятника, установленного в городе Куйбышеве, ныне – Самара).

Итак, перед войной, в 1940-м году, проект начали претворять в жизнь. Высадили трехъярусную живую изгородь со стороны Московского шоссе, наметили дорожки, частично провели дренаж территории. До сих пор со стороны Московского проспекта парк не имеет ограды, только живую изгородь – как и было задумано до войны.

Во время войны территория парка оказалась вблизи переднего края обороны Ленинграда. Здесь появились противотанковые рвы, траншеи и дзоты. Но самое печальное – расположенный в парке кирпичный завод использовался как крематорий, и до сих пор неизвестно: сколько именно ленинградцев сожжено в его печах. Ну, а после снятия блокады здесь появились огороды (тогда огороды возникали всюду), частично свалка…

Действительно, 7 октября 1945 года можно считать днем рождения сегодняшнего парка Победы. Вообще, это очень красивая традиция – закладка памятных парков или украшение их памятной скульптурой в честь каких-то событий. Недаром Петр I заложил парк Екатерингоф именно близ места победы над шведами – наверное, приятно было вспомнить. А памятники Екатерининского парка в Пушкине – Чесменская и Морейская колонны, Кагульский обелиск! Вообще, как бы не относиться к тому дальнему послевоенному времени сейчас, слышится что-то очень хорошее в словах: «…есть памятники, в создании которых могут непосредственно участвовать все – от мала до велика. Эти памятники, заложенные сегодня, с годами становятся все краше. Они способны расти и цвести, они как бы символизируют силу жизни…».[56] Два парка Победы было решено заложить осенью 1945 года – Приморский и Московский. И я вспоминаю стихотворение Анны Ахматовой 1944 года «Причитание»:

Ленинградскую беду

Руками не разведу,

Слезами не смою

В земле не зарою.

Я не словом, не упреком,

Я не взглядом, не намеком,

Я не песенкой наемной,

я не похвальбой нескромной

<…>

А земным поклоном

В поле зеленом

Помяну…

Вот эти самые «зеленые поля» надо было создать. И с 27 сентября по 27 октября 1945 года в городе объявили месячник массовой посадки деревьев и кустарников. Московский парк Победы предполагалось заложить по проекту архитекторов Е. Катонина (помните, он разрабатывал проект парка еще перед войной) и В. Кирхоглани. Срок на разработку проекта – месяц. Сами понимаете, каков бы ни был энтузиазм проектировщиков, за такой короткий срок ничего основательного сделать было невозможно. И парк закладывали по так называемому фор-проекту. То есть наметили схему планировки, основные группы деревьев и кустарников, примерный состав пород – а дальше приходилось менять план буквально ежедневно.

Надо сказать, что в 1946 году архитектор Катонин, руководитель проекта, уехал в Киев и с этого времени, фактически до самой смерти в 1994 году, Московский парк Победы становится любимым детищем замечательного советского архитектора Валериана Дмитриевича Кирхоглани. Мы обязательно расскажем о нем подробнее, но чуть позже. Сначала – о парке.

Итак, фор-проект составлен, участки парка распределены между предприятиями города. Тут начались некоторые неувязки. Люди полны энтузиазма, но опыта садоводческого у них маловато. Конечно, каждое предприятие было снабжено планом своего участка с указанием пород деревьев и кустарников. Но, как пишет Кирхоглани: «… крупные массивы зелени, попавшие на участки нескольких предприятий, теряли свои контуры, породы перепутывались, проект искажался… и приходилось переделывать уже осуществленное». Поэтому решили отдавать организациям не просто кусочки парка, а законченные аллеи или поляны. Случались и курьезы. Так, на строительство парка однажды явилась армия бойцов ПВО Ленинграда, желая поучаствовать в посадках, но все участки уже были распределены. Пришлось срочно спроектировать Сызранский бульвар со стороны Сызранской улицы (сейчас это участок проспекта Гагарина).

Я уже говорила, что во время войны на территории парка были вырыты противотанковые рвы, построены ДЗОТы. Архитекторы использовали их при проектировании парка Победы. Из ДЗОТов сделали горки (с них до сих пор катается зимой детвора), а ров наполнили водой и соединили с карьерами завода, образовав систему связанных между собою прудов.

Вообще, проект на протяжении строительства парка менялся кардинально. Ведь сначала, несмотря на такой памятный характер, парк был насыщен всем, что полагалось иметь в парке культуры и отдыха. Спортивная зона, городок аттракционов, панорама, кафе, ресторан, спортбаза. А ведь территория парка не так уж велика. И – уникальный случай – в 1950-м году проект был рассмотрен на заседании Совета министров СССР, где решили придать парку мемориальный характер, вывести за его пределы спортивные сооружения и аттракционы и трактовать его как зону тихого отдыха. Тогда же территория за Сызранской улицей была специально предназначена для спортивного комплекса – недаром здесь потом построили СКК.

Как любил повторять Кирхоглани «пожар много способствовал украшению Москвы». Территорию парка урезали, сделав его границей Сызранскую улицу, и появилась возможность создания парка-памятника. Кроме того, по трассе Бассейной улицы предполагалось проведение так называемого Южного Обводного канала – он должен был соединить Неву южнее Володарского моста с Финским заливом в районе Морского торгового порта. И проекты парка учитывали эту идею. Планировалось создание летнего открытого бассейна для плавания со всем комплексом подсобных помещений: душами, раздевалками и т. д. Кстати, Бассейная улица оттого и получила свое название, а вообще-то какое-то время она называлась улицей Киноинженеров. Проект Южного канала не был осуществлен и, соответственно, пришлось переделывать и проект парка Победы.

Но, так или иначе, осенью 1946 года состоялось торжественное открытие первой очереди парка. Это произошло во многом потому, что часть территории в какой-то мере была уже подготовлена довоенными работами. К открытию проложили Главную аллею, и на первом ее расширении поставили деревянный обелиск в честь закладки парка. Сейчас вы его не увидите – хотя бы из-за надписи на нем: «В эпоху великого Сталина 7 октября 1945 года трудящимися Ленинграда заложен Московский парк Победы в честь исторической победы Советского Народа над Германией и Японией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Предполагалось впоследствии заменить деревянный обелиск на каменный, но не успели – времена изменились. Предполагалось также на пересечении Главной аллеи и Сызранской улицы воздвигнуть памятник Сталину.

И еще одна подробность: кирпичный завод благополучно продолжал работать еще некоторое время после войны (уже не в качестве крематория, конечно). Для восстановления города требовался кирпич. И, к сожалению, проектируя парк Победы, о том, что представлял собой этот завод в годы войны, не вспомнили. Вернее, вспоминать не разрешалось. Ведь долгое время мы не знали всей правды о блокаде, да и сейчас вряд ли знаем. И число людей, погибших в Ленинграде во время войны, всегда преуменьшалось. Так что, конечно, не вина проектировщиков в том, что при закладке парка, они не предусмотрели какой-то мемориальной зоны или памятника людям, чей путь окончился в печах кирпичного завода.

Надо сказать еще, что существовал план переноса центра Ленинграда именно сюда в Московский район. Поэтому в 1940 году построили громадное здание ленинградского Дома советов на Московской площади по проекту архитектора Ноя Троцкого. Сызранская улица выводила прямо к нему, и должна была быть соответствующим образом оформлена. И парк культуры и отдыха Московского района не случайно заложили на будущей главной магистрали города. Не случайно и появление здесь парка Победы.

И вот, наконец, в 1952 году Ленгорисполком утверждает новый план Парка Победы в новых границах. На территории парка появляются новые мосты, фонтан, мемориальные сооружения, скульптура. И, наверное, следует просто медленно пройтись по парку и посмотреть – что из задуманного архитекторами воплощено в жизнь, что изменилось, а что сохранилось. И начать надо с главного входа в Парк – напротив памятника Николаю Чернышевскому. Главный вход оформлен пропилеями с бронзовыми барельефами в честь городов-героев. Пойдем дальше по Главной аллее…

Первоначально она называлась Аллеей Победы, сейчас – Аллеей Героев. Принцип, по которому разбита аллея, носит название «пульсирующего» – то есть она, то расширяется, образуя площадки, то опять сжимается. «Пульсирует», одним словом. Первое расширение – площадь, на которой находится Большой фонтан. Она обсажена липами, причем, интересно, что здесь были высажены не молодые деревца, а сразу взрослые деревья. Именно здесь стоял деревянный обелиск в честь закладки парка. А фонтан сооружен уже позже по проекту Валериана Кирхоглани. Еще этот фонтан называют «Венком Славы», потому что его основу составляет бронзовый венок с венчиками тюльпанов.

Ну вот опять прозвучала фамилия Кирхоглани, и мне кажется, что надо обязательно сказать о нем несколько слов.

Валериан Дмитриевич Кирхоглани приехал в Ленинград в 1931 году в возрасте 18 лет. И вот, что он сам пишет об этом: «Москва как-то не потрясла меня, хотя я видел и Кремль с Красной площади, и храм Христа Спасителя, но не было от увиденного того потрясения, как от Ленинграда». С тех пор Валериан Дмитриевич жил и работал в нашем городе. Перед войной он стал аспирантом Академии художеств, во время войны работал над схемой укрепленного района вокруг Красного Села и Гатчины. А после войны вместе с архитектором Катониным разрабатывал проект парка Победы, а когда в 1946 году Катонин уехал в Киев, Кирхоглани посвятил парку Победы практически всю оставшуюся жизнь. Даже жил он рядом, на Бассейной улице, а в одном из павильонов парка находилась его мастерская.

Московский парк Победы. Пропилеи у входа. 2014 год

Конечно, Кирхоглани занимался не только парком Победы. Он реконструировал сквер на площади Искусств перед Русским музеем, участвовал в реконструкции Михайловского сада, парка «Дубки» в Сестрорецке, ЦПКиО в Зеленогорске. Очень много он сделал для санатория «Сестрорецкий курорт». Его работы часто связаны с курортной зоной, во многом потому, что строительство там давало больший простор творчеству, чем в городе. Видимо, архитектурные взгляды Кирхоглани не совсем вписывались в официальный стиль. Так, в период так называемого «возрождения классики» (его мы ехидно называем сейчас «периодом сталинского ампира»), Валериан Дмитриевич пытался предложить другие варианты павильонов для парка Победы, но сам говорил, что ни один из его проектов, выполненных «не в классике», не приняли.

Московский парк Победы. Аллея Героев. 2014 год

«Я никогда ни о чем не жалел, всегда вел себя так, как хотел, всегда был самим собой и в плохом, и в хорошем…» – написал Валериан Кирхоглани в своей «Автобиографии». Счастлив человек, который может так подвести итоги своего жизненного пути.

Но вернемся к парку Победы. На Аллее Героев установлены бюсты дважды Героев Советского Союза и дважды Героев Социалистического труда, уроженцев нашего города. Здесь военные летчики, маршал, космонавт, директора заводов и НИИ. Есть и одна женщина – Галина Уланова. На следующей после фонтана площади стоит памятник маршалу Г. В. Жукову.

Надо сказать, что концепция создания парка Победы включала в себя понятие «героический пейзаж». Вообще-то этот термин относится к живописи, к работам таких художников, как Гюстав Робер, Клод Лоррен. Упрощенно «героический пейзаж» – это сочетание зеленых луговых пространств с живописно разбросанными группами деревьев и архитектурными сооружениями. Принцип несколько театральный, с авансценой, кулисами, эффектными перспективами. Ну, и чисто советское «наполнение» – наличие монументов, скульптур, напоминающих о героических событиях, подвигах. В парке есть два памятника героям Отечественной войны: Зое Космодемьянской (ск. М. Манизер) и Александру Матросову (ск. Л. Эйдман). Есть и еще один памятник – Раймонде Дьен (ск. Ц. Дивеева). Не думаю, что все наши слушатели сразу вспомнят: кто такая Раймонда Дьен. А это девушка, которая в знак протеста против войны, ведущейся французами во Вьетнаме, легла на рельсы перед поездом с танками, направлявшимся в зону боевых действий. Мой отец вспоминает, что, когда мне было 10 лет, перед этим памятником я ему заявила: «Как я ненавижу французских колонизаторов!». А вообще Раймонда Дьен мне всегда нравилась – такая симпатичная в тонком красивом платье, в туфельках на каблучках. Сразу видно элегантную француженку!

Московский парк Победы. Памятник Раймонде Дьен

А вот в противоположной части парка, ближе к Бассейной, стоит скульптурная композиция, изображающая двух крепко обнявшихся мужчин. Один в военной форме, с автоматом, другой в гражданском, но тоже с оружием. Тут уж точно мало кто помнит, чему посвящена композиция и кто, собственно, на ней изображен. А изображена здесь встреча после боя советского солдата и чехословацкого партизана. Композиция называется «Братство по оружию», исполнена чехословацким скульптором Н. Покорны и в знак воинской дружбы передана в дар парку. Было это в 1977 году, то есть уже после того, как наши танки вошли в Прагу.

Завершая тему военной скульптуры, упомянем еще статуи «Тыл» и «Фронт», стоящих перед Главным павильоном парка. Этот павильон построен по проекту В. Кирхоглани, и в разное время использовался по-разному: здесь размещалась дирекция парка, а сейчас, вот, кафе. А в моем детстве здесь был кинотеатр научно-популярных фильмов «Глобус», и мы бегали сюда смотреть фильмы о путешествиях.

Московский парк Победы. Мемориальная ротонда на месте блокадного крематория

Конечно, парк украшают и простые безыдейные скульптуры – «Физкультурница», «Мальчик с рыбкой», «Мальчик с корабликом». Бюст Ленина со своего пьедестала убран, пьедестал остался. А еще исчезли скульптуры 2-х львов, стоявших друг напротив друга. Классические львы, державшие лапу на шаре. Постаменты остались – львов нет. Загадка!

Есть в парке и памятник, появившийся недавно, в 1995 году. Это мемориальная ротонда на месте того самого кирпичного завода – крематория времен блокады. И недалеко от нее поднятая со дна одного из прудов вагонетка – она использовалась на кирпичном заводе в то время. Идет речь о создании в парке более четко выраженной мемориальной зоны – ведь, сколько людей окончило свой жизненный путь в печах кирпичного завода. Наверное, это правильно, и пусть она будет. Но парк Победы уже давно стал и любимым местом отдыха жителей района. Здесь есть аттракционы, лодочная станция, детская площадка – все, чему полагается быть в парке культуры и отдыха. Никакого противоречия в этом нет. В конце концов, сказал же поэт:

И пусть у гробового входа

Младая будет жизнь играть.[57]

В парке заливают каток, причем, в отличие от других катков города, не дерут дорого за билет и позволяют приходить со своими коньками. Поэтому в выходные здесь всегда много народу. Я, кстати, обратила внимание, что в последнее время возрос интерес к катанию на коньках. И на катке в Парке Победы можно увидеть и детей, и пожилых людей, и молодежь. Все катаются по-разному, но недовольных, по-моему, нет.

Вот такой этот парк – мемориальный, связанный со страшными событиями блокады, и одновременно – радостный. Настоящий парк Победы.

Половина моих воспоминаний о прогулках с Виктором Михайловичем должна сопровождаться жалобным: «Мы так замерзли…». Действительно, диктофон иногда отказывал, но мы держались мужественно. Так было и в парке Победы. Простуженный, обмотанный шарфом Виктор Михайлович сокрушался, что его голос будет хрипеть. Сделали пробную запись, и только после этого начали работать. Потом отогревались мутным кофе в ближайшей забегаловке, и Виктор Михайлович мрачно предвкушал завтрашнюю запись где-то на окраине Питера (не со мной), ругал погоду, начальство, жизнь вообще. А потом вдруг разговорился с официанткой и совершенно очаровал ее (при том, что милая девушка вряд ли слышала когда-нибудь его передачу, да и само имя). Хозяин кафе, хмурый кавказец, начал неприязненно поглядывать в нашу сторону, так что я сочла за лучшее начать дергать Виктора Михайловича за рукав и канючить: «Пойдемте… холодно…». Теперь жалею. Виктор Михайлович был в ударе, он и дикого сына гор обаял бы.

Дворец на Лягушачьем болоте

Судьба этого архитектурного комплекса, окруженного новостройками Московского района, связана и с историей Московской дороги, и с победой русского флота у Чесмы, и вообще – с блистательной екатерининской эпохой. Хотя сейчас этого не скажешь.

Многие знают Чесменскую церковь, забывая о том, что рядом – знаменитый когда-то Чесменский дворец (или, как его называли, – Чесма). А ведь когда-то Чесменский дворец упоминали наряду с Гатчиной и Петергофом. Так, поэт А. Воейков писал:

Но императоров потешные дворцы

Искусства нового суть лучши образцы:

Волшебством созданный чертог и сад Тавриды,

Где мило все внутри, где вкруг приятны виды.

Чесма и Гатчина и дивный Петергоф,

Жилища пышные героев и богов.

Начать, наверно, следует с того, что место, куда мы пришли, издавна называлась «Кикерикексен», то есть – «Лягушачье болото». Но находилось оно неподалеку от дороги, которая вела в императорскую резиденцию – Царское Село. Императрица Екатерина II Царское Село любила, часто ездила туда, поэтому понадобилось построить по дороге так называемый «путевой дворец», где императрица могла бы остановиться на ночлег. Казалось бы, расстояние до Царского Села небольшое, ночевать в пути не обязательно. Но поездка императрицы – это не просто перемещение из одного места в другое, это цепь увеселений, обедов, балов и так далее. Поэтому и строились путевые дворцы.[58]

Чесменский дворец

Наш дворец спроектировал и построил в 1774–1777 годах архитектор Юрий Фельтен в модных тогда формах неоготики. Интересно, что, если мы посмотрим на дворец сейчас, то легко сможем представить себе первоначальную фельтеновскую постройку. Дворец треугольный в плане с круглой башней посередине и тремя башенками по углам. А вот те корпуса, которые отходят от башенок – это позднейшие пристройки. Фельтеновский дворец напоминает игрушечный, совсем небольшой замок (прообраз – английские и шотландские замки). Центральная мощная башня увенчана зубцами – следы их сохранились до сих пор. (Искусствоведы находят в ней отдаленное сходство с крепостью на Босфоре.) Когда-то дворец не был оштукатурен и еще больше походил на замок. Тем более, что отделяла его от остального пространства канава для осушения, имитирующая ров. Земля, вынутая из канавы, образовывала подобие вала. Надо сказать, что со стороны московской дороги ко дворцу вели ворота с башенками, тоже в ложноготическом стиле. Вокруг дворца, конечно, разбили парк со всякими парковыми затеями.

Под круглой центральной башней находился большой Парадный зал, где по повелению Екатерины скульптор Ф. Шубин создал мраморные рельефы с портретами русских князей, царей и цариц – от Рюрика до Елизаветы Петровны. Внешне дворец выглядел очень строгим – ни лепки, ни каких-либо других украшений. Зато внутри, конечно, существовала богатая отделка – витражи, зеркала, позолота, лепка – все, чему полагается быть во дворце.

Сначала дворец именовался «каменный дворец на Средней Рогатке», или «Кикерико». Гербом дворца стало изображение лягушки. Ко дню открытия дворца в Англии специально заказали столовый сервиз, на каждом предмете которого красовалась зеленая лягушка. Под этим названием – «Зеленая лягушка» – сервиз и вошел в историю; сейчас он выставлен (частично, конечно) в Эрмитаже.

Церковь Святого Иоанна Предтечи (Чесменская)

Итак «Лягушачий дворец». Но как раз в то время произошло знаменитое Чесменское сражение (июнь 1770 года), где русские корабли под командованием Алексея Орлова уничтожили значительную часть турецкого флота, причем силы турок превосходили силы русских почти что вдвое. В честь этой победы в 1777 году рядом с дворцом была заложена церковь Св. Иоанна Предтечи. Она тоже построена Фельтеном в неоготических формах, хотя соблюдено традиционное руское пятиглавие. Церковь великолепно смотрится сейчас – яркая, с белой отделкой (очень напоминает клубничный торт со сбитыми сливками). Храмовым праздником церкви стал день 25 июня – день Чесменской победы. Интересно то, что церковь закладывалась в присутствии короля шведского Густава III (он путешествовал инкогнито под именем графа Готландского), а при ее освящении к десятилетию Чесменской битвы в 1780 году присутствовал австрийский император Иосиф II (тоже инкогнито под именем графа Фалькенштейна). Так принято тогда у царственных особ: путешествовать инкогнито, хотя никого это обмануть не могло. (Вспомним путешествие по Европе наследника Павла Петровича и его супруги Марии Федоровны – графа и графини Северных.)

Как-то сразу и церковь, и дворец стали называться Чесменскими (а дворец и просто – Чесмой). И стали связываться с именем графа Алексея Орлова, хотя он в этом дворце был только гостем. Но даже история привидения, так сказать, штатного привидения Чесменского дворца, связана с Орловым.

Алексей Орлов – один из знаменитых братьев Орловых – вошел в историю как полководец, один из сподвижников Екатерины. Современники называли его рыцарем. Он был великодушен, щедр, незлопамятен. Но есть в его биографии одно темное пятно – история с княжной Таракановой. Эта женщина, выдававшая себя за дочь Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского, была опасна для императрицы Екатерины. И по августейшему повелению Алексей Орлов прикинулся влюбленным в самозванку, обманом заманил ее на свой корабль и увез в Петербург. Здесь, как все, наверное, знают, княжна была заключена в Петропавловскую крепость, где и умерла от чахотки. Сюжет этот использовался и писателями, и художниками, и поэтами. Действительно – любовь и предательство. Даже Игорь Северянин, от которого эти события были ох как далеки, вдохновился образом несчастной княжны и посвятил ей стихотворение под названием «Dame d’Azov» (одно из имен, которым называла себя самозванка):

Нередко в сумраке лиловом

Возникнет вдруг, как вестник бед,

Ты, та, что предана Орловым,

Безродная Элизабет.

<…>

И кто б ты ни был, призрак смутный:

Дочь Разумовского, княжна ль,

Иль жертва гордости минутной,

Тебя как женщину мне жаль.

Но, столь блистательно выполненное поручение императрицы, одновременно стало началом краха карьеры Орлова. Говорят, что Екатерина, из женской солидарности, может быть, так и не смогла простить Орлову то, что он влюбил в себя княжну, обольстил и – предал. Во всяком случае, именно после этого события графа постепенно отстраняют от «большой политики». Да, но в залах Чесменского дворца стал появляться призрак плачущей женщины, в котором распознали несчастную княжну Тараканову. Видимо, в народной памяти осталось имя победителя при Чесме и – человека, предавшего любящую его женщину. Поэтому и появляется княжна именно в Чесменском дворце. Уж не знаю, видят ли ее нынешние обитатели дворца – студенты бывшего ЛИАПа, теперь – Академии аэрокосмического приборостроения…

Чесменская богадельня. Вход. 1900-е годы

Но вернемся ко дворцу. Екатерина определила его местом собрания Кавалерского Капитула ордена Св. Георгия, где «собирались материалы о подвигах и оказывалась помощь изувеченным или малоимущим». Собрания Капитула проходили в Парадном круглом зале. На них часто присутствовала сама императрица.

Каждый год в Иванов день у стен Чесменского дворца устраивалось большое гулянье с ярмаркой, а на масленицу – катанье на санях.

После смерти Екатерины Павел I передал дворец мальтийским рыцарям для устройства больницы, но оно им не подошло. В правление Александра I в одной из башенок дворца была устроена теплая церковь Рождества Христова, где собирались на ежегодный молебен георгиевские кавалеры. С самого основания ордена Св. Георгия храмом георгиевских кавалеров считалась как раз Чесменская церковь, но она сначала была холодной.

Чесменская богадельня. Призреваемые. 1900-е годы

Кстати, поскольку Чесменский дворец и церковь находились при въезде в Петербург, их обычно выбирали для последней остановки перед торжественным церемониалом похорон царственных особ, умерших не в столице. Так, последнюю ночь перед похоронами здесь находился гроб с телом Александра I, скончавшегося в Таганроге, его супруги Елизаветы Алексеевны, умершей в Белёве, брата Николая I Михаила, умершего в Варшаве…

В 1830 году Николай I повелел: «Для призрения и успокоения старых и совершенно увечных воинов, которые по отставке от службы не в силах снискивать пропитание трудами, признал я нужным учредить в Санкт-Петербурге Военную богадельню». И началась перестройка. Архитектор А. Е. Штауберт пристроил новые корпуса, расходящиеся от трех башенок (потом их еще надстроили), сделал в Парадном зале церковь. Вместо зубчатого завершения башни появился купол с крестом. Богадельня была рассчитана на 16 офицеров и 400 нижних чинов. Они носили особые мундиры, и вообще богадельня пользовалась вниманием императора и его семьи. Привозили сюда в гости и царствующих особ из других стран. Они делали богадельне подарки – так, бразильский император Педру II подарил бочку отборного кофе. А знаменитый фабрикант Жуков бесплатно снабжал инвалидов нюхательным табаком. При богадельне существовали библиотека, лазарет, вокруг – парк для прогулок.

Ликвидирована богадельня была 1 июня 1919 года. Что стало с ее обитателями – нетрудно предположить. А во дворце открылся первый лагерь принудительных работ для женщин, так называемая «Чесменка». К январю 1920 года через лагерь прошло около 7000 женщин, из которых 60 % подозревались в проституции.

Дальнейшая судьба дворца не так грустна. В 1930 году здесь разместился Автодорожный институт, затем ЛИАП, преобразованный ныне в Академию аэрокосмического приборостроения. Но здание содержится явно в неудовлетворительном состоянии, разбиты стекла в башенках, стены выглядят довольно обшарпанными. Чесменский дворец заслуживает лучшего обращения.

Несколько слов о Чесменской церкви. После революции ее закрыли и долгое время использовали под склад. Во время войны церковь так сильно повредили, что встал вопрос о ее сносе. Но все же здание отреставрировали, разместили экспозицию «Чесменское сражение», а в 1991 го ду вернули верующим.

И пришла мне в голову фантазия. Я увидела действующую Чесменскую церковь, в которой – под стеклом – какая-нибудь реликвия Чесменской битвы. Ведь существовали же когда-то воинские храмы, где хранились боевые знамена, ключи от взятых городов и т. д. Вот и мне хочется, чтобы Чесменская церковь не утеряла своего значения и была не только храмом, но и храмом-памятником.

В 1836 году рядом с Чесменской церковью возникло Чесменское воинское кладбище. Здесь хоронили ветеранов русской армии, которые жили в Чесменской богадельне. Но все старые захоронения в советское время полностью уничтожили, снесли часовню. Теперь на этом месте – кладбище защитников Ленинграда в годы Великой Отечественной войны. Среди похороненных на Чесменском кладбище – Герои Советского Союза А. Т. Севастьянов, С. В. Сёмин, Ф. А. Смолячков, М. И. Яковлев. В центре кладбища обелиск с надписью: «Доблестным советским воинам, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины».

Должна честно признаться: передача о Чесменском дворце и церкви – единственная на моей памяти – записывалась не на месте, а в Парке Победы. Подвела техника. Дело в том, что Виктор Михайлович очень долго оставался верен своему старенькому диктофону («Репортеру», кажется) и упорно не хотел переходить на более современные «Sony» и «Panasonic». Но, в конце концов, решился. Мы честно отстояли у стен Чесменского дворца по колено в снегу все время записи. Увы, продвинутая техника то ли не выдержала российских морозов, то ли просто забастовала… ничего не получилось. И, когда мы второй раз отправились записывать ту же передачу, я жалобно (мороз крепчал!) попросила Виктора Михайловича: «Может, в Парке Победы запишем… Идти далеко… Холодно…». И, пожалев меня, Бузинов мрачно сказал: «Ладно. В виде исключения».

Это я рассказала для того, чтобы ответить на часто задаваемый вопрос: «Вы что, взаправду, записывали передачу в том самом месте, о котором рассказывали?». Взаправду. По честному. А исключение только подтверждает правило.

И еще. В мае 2003 года на Чесменском кладбище установили памятный крест. У основания креста – доска с надписью: «Вечная память павшим во имя России в период: Отечественной войны 1812, Русско-турецких войн 1828–1829, 1877–1878, Крымской кампании 1853–1855, Русско-японской войны 1904–1905, Первой мировой войны 1914–1918, Великой Отечественной войны 1941–1945».

Главная астрономическая обсерватория России

И здесь две передачи записаны в один день. Осенью 2005 года. Кажется, это была одна из последних моих прогулок с Виктором Михайловичем… Кто бы мог предугадать…

Пулковские высоты… Первые ассоциации, конечно, военные (по крайней мере, для нашего поколения). Потом вспоминаются Пулковская обсерватория, аэропорт «Пулково». Но и без исторических напластований Пулковские высоты интересны сами по себе. Во-первых, это берег. Берег древнего моря, на дне которого лежит наш город. Тут нам придется обратиться к геологии. Пулковские высоты – это как бы гряда холмов, протянувшаяся с запада на восток от бывшей деревни Финское Койрово до поселка Большое Кузьмино. Самый высокий холм – Главный (74,9 м), на нем находится Пулковская обсерватория. К нему примыкает Восточная высота (39,9 м над уровнем моря), где находится отделение совхоза «Шушары», а на западе возвышается Глиняная горка (66,6 м), на которой располагаются радиолокаторы аэропорта «Пулково».

И вот, эти холмы когда-то были берегом древнего моря, существовавшего здесь много тысячелетий. Если точно – море отступило только около 6000 лет назад. Потом Пулковские высоты и дно бывшего моря покрывали густые леса, позже почти сведенные на нет человеком.

Мы знаем, что Нева (вернее, мощный прорыв вод Ладоги в Балтийское море) образовалась около 4000 лет назад. Кстати, это закреплено и в названии «Нева» – озеро Нево, река Новая и т. д. То есть историческая память людей, живших здесь 4 тысячелетия назад, сохранила, что это водное пространство – новое, внезапно появившееся. А жили здесь, кстати, племена водь и ижора, затем эти места входили в состав Водской пятины Великого Новгорода, а по Неве, как мы знаем, пролегал «путь из варяг в греки».

Вообще, если смотреть отсюда, с Пулковских высот, на Питер (а в хорошую погоду видимость составляет 30–40 км), начинаешь осознавать, что наш город действительно лежит, как бы в чаше, на дне. И угроза затопления кажется вполне реальной, что всегда чувствовали поэты.

Тут был город всем привольный

И над всеми господин,

Нынче шпиль от колокольни

Виден из моря один.

Михаил Дмитриев

Нева, расширенная мглою,

Стала огромным морем.

Великое невское море

Вне граней и вне государств.

Мария Моравская

Название «Пулковские» – по имени старинного села Пурколова (оно находилось примерно там, где сейчас – Пулковское отделение сов хоза «Шушары»). Село это упоминается еще в новгородских писцовых книгах XV века. Что касается названия села – может быть, оно произошло от финского имени собственного «Пулк».[59]

А мы начинаем историю Пулкова с Петра Первого (как все в нашем городе). В 1708 году почти сразу после основания Петербурга царь повелел передать шесть шведских мыз, в том числе и Пулковскую, своей супруге Екатерине Алексеевне. Когда-то здесь стоял деревянный путевой дворец, в котором Екатерина Алексеевна торжественно принимала своего супруга. Были здесь, конечно, и сад, и огород, и службы – все, что полагается. Говорят, что во времена Елизаветы Петровны – дочери Петра, сюда из Царского Села, подальше от царской резиденции, был перевезен яблоневый сад, поскольку Елизавета яблок не любила, и даже их запаха не терпела. Увы, практически ничего не осталось от петровского времени, зато мы можем увидеть кое-что относящееся к эпохе, когда мимо Пулкова пролегала дорога в Царское Село, императорскую резиденцию.

Во-первых, это верстовые столбы, или, как их раньше называли «мраморные верстовые пирамиды». Они созданы по проекту Антонио Ринальди в 1774–1775 годах из мрамора и гранита. На них высечено расстояние в верстах от Петербурга до Екатерининского дворца в Царском Селе. Во-вторых, это путевые фонтаны. Причем, выполняли они самую утилитарную функцию – здесь просто поили лошадей. И вот, мы с вами проехали фонтан под интригующим названием «Четыре ведьмы». Он был построен в 1809 году архитектором Тома де Томоном и представляет собой открытый гранитный павильон с чашей из полированного гранита, в которую подавалась вода. У основания фонтана расположились четыре гранитных сфинкса. Ну, местное население сфинксов не знало, к барским затеям относилось подозрительно, и сфинксы были переименованы в «ведьм».

Верстовой столб в селе Большое Пулково. 1920-е годы

Другой фонтан, очень красивый, мы видели, когда шли в гору по Пулковскому шоссе. Это «Грот», или «Старик». Он создан по проекту Андрея Воронихина в 1807 году и, действительно представляет собой грот, ведущий в глубину горы, оформленный дорическими колоннами, у основания которых лежат каменные львы. А в самом гроте находится маска старика, изо рта которого в бассейн стекала вода. Воды сейчас нет, но все остальное более-менее сохранилось. Возможно, что старик символизирует собой духа местности, «genius loci».

Фонтан со сфинксами

Существовали вдоль Царскосельской дороги и другие путевые фонтаны. В частности, один из них, созданный по проекту Тома де Томона, перенесен в скверик у Казанского собора со стороны Казанской улицы.

Конечно, Царскосельская дорога, как дорога в царскую резиденцию, всегда содержалась в порядке, обсажена была деревьями, и, видимо, прогуливаться по ней было одно удовольствие. По крайней мере, мы знаем, что Александр Сергеевич Пушкин выходил из дома, пешком доходил до Царского Села, обедал там и пешком же возвращался обратно в город.

Фонтан «Грот»

Итак, мы уже подошли к николаевской эпохе, то есть к моменту появления на Пулковских высотах главной обсерватории России. Но сначала несколько слов о «допулковской» эпохе развития русской астрономии.

Зрительные трубы появились в России еще при Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче, но их рассматривали как забаву. Только один из ближайших сподвижников Петра Первого Яков Брюс всерьез занимался исследованием звездного неба, даже сам писал астрономические сочинения, переводил на русский труды Гюйгенса. Правда, известно, что в одном из загородных домов Меншикова имелась хорошо оборудованная обсерватория, но, надо полагать, что ушлый Александр Данилович просто подражал царю. А Петр действительно не на шутку интересовался астрономией, даже сам вел астрономические наблюдения. Так, 6 февраля 1698 года он посетил Королевскую Гринвичскую обсерваторию в Англии и лично измерял зенитное расстояние Венеры при ее кульминации.

Петр Великий был практик. И звезды он наблюдал не для удовольствия, а понимая, что огромная империя, к тому же создающая свой морской флот, без астрономо-геодезических измерений обойтись не может. Во время поездки в Европу Петр приглашает в Россию знаменитого астронома и географа Жозефа Делиля. Делиль представил Петру программу работ в России. В нее входили астрономо-геодезические измерения для составления точной карты Российской империи, подготовка русских научных кадров, основание обсерватории и т. д. Тогда же Петр определил место будущей обсерватории – на возвышенном месте, вдали от города. До сих пор на территории Пулковской обсерватории существует закладная горка из гранитных валунов – ее называют Петровской. Считается, что она отмечает место, выбранное Петром для обсерватории. Но после смерти Петра обсерваторию решили не выносить из города (подозреваю, что господам ученым просто лень было ездить в далекое Пулково, да и денег, как всегда, не хватило). Короче, обсерваторию разместили в башне Кунсткамеры, где она и просуществовала до 1839 года. Наконец, стало ясно, что задымленность воздуха над разросшимся городом мешает наблюдениям. Возникла необходимость в переносе обсерватории за город.

Сначала место для новой обсерватории выбрали в районе Лесотехнического института, во владениях графа Кушелева-Безбородко. Академия наук даже поручила в 1828 году известному физику Парроту составить смету строительства, определить бюджет и план оснащения инструментами новой обсерватории. Но вот, в 1830 году, Николай I поручает руководство астрономо-геодезическими изысканиями в северной части России молодому директору Дерптской обсерватории Василию Яковлевичу Струве. Казалось бы, события не связанные. Но в 1831 году Струве лично докладывает царю о результатах своей работы, и последствия этой беседы оказываются неожиданными, Николай I не только увеличивает бюджет Дерптской обсерватории, но и приказывает строить новую обсерваторию возле Петербурга на пулковском холме. Струве впоследствии вспоминал, что впервые увидев Пулково еще в 1828 году, он был так поражен местностью, что воскликнул: «Здесь будет стоять Санкт-Петербургская обсерватория». И, видимо, при докладе царю, сумел убедить его строить обсерваторию именно в Пулкове, на месте, выбранном когда-то Петром I. Круг замкнулся.

21 июня 1835 года в присутствии государя императора состоялась торжественная закладка Главной астрономической обсерватории России. А открытие обсерватории произошло 19 августа 1839 года. Таким образом, нашей обсерватории более 160 лет.

Итак, мы вошли в ворота, оформленные пропилеями, и подошли к главному зданию Пулковской обсерватории. Место, как мы уже говорили, было выбрано еще Петром Первым, а в дальнейшем астроном Василий Яковлевич Струве сумел убедить Николая I, что строить обсерваторию надо именно здесь. Действительно – отдаленность от города, вокруг поля и луга, высокий холм – место идеальное. Надо сказать, что на землях, предназначенных для обсерватории, имелись крестьянские дома и фруктовые сады. По личному распоряжению царя крестьянам были отписаны равноценные близлежащие земли, и переезд осуществлялся за счет казны.

Пулковская обсерватория. Главное здание

Архитектор Александр Брюллов – старший брат знаменитого живописца Карла Брюллова – составил проект обсерватории, вернее, целого обсерваторского городка.

Главное здание комплекса и сегодня поражает своими классическими пропорциями, масштабом – и одновременно похоже на русскую усадьбу XIX века. Даже астрономические башни кажутся просто куполами, а не техническими сооружениями. Главный вход в обсерваторию напоминает вход в древнегреческий храм и отмечен выступающим портиком. С противоположной стороны здания Брюллов спроектировал кабинет директора и небольшой зал для наблюдений. По бокам – тоже залы для наблюдений, библиотека, лекционные помещения. Кроме того, Брюллов предусмотрел жилые помещения для астрономов и отдельно стоящие хозяйственные службы. Вокруг здания разбили громадный парк, в котором запрещалось строить что-либо, не относящееся к обсерватории.

Кстати, царю представили два проекта обсерватории – Александра Брюллова и Константина Тона, тоже известнейшего архитектора николаевского времени. Но выбор однозначно сделали в пользу проекта Брюллова. А оборудованием новой обсерватории занимался Василий Яковлевич Струве, которому было приказано отправиться за границу и заказать лучшие по тем временам астрономические инструменты. Денег на них не жалели.

Торжественное открытие новой обсерватории состоялось 19 августа 1839 года в присутствии всех российских астрономов, специально приглашенных в Петербург.

Василий Яковлевич Струве, ставший первым директором Пулковской обсерватории, писал: «Пулковская обсерватория есть осуществление ясно осознанной научной идеи в таком совершенстве, какое только было возможно при неограниченных средствах, дарованных высоким ее основателем».

Струве направил деятельность обсерватории в область измерительной звездной астрономии, сумел превосходно оборудовать обсерваторию, и в короткое время добился всемирного ее признания. Пулковскую обсерваторию называли «астрономической столицей земного шара», сюда приезжали учиться, перенимать опыт. Василий Яковлевич искал мыслящих сотрудников, обсуждал с ними и научные, и хозяйственные вопросы, и перспективные планы. Надо сказать, что все директора Пулковской обсерватории и в дальнейшем сохраняли заветы ее основателя. А директорами ее были крупнейшие астрономы, например Федор Александрович Бредихин.

Федор Александрович возглавлял Пулковскую обсерваторию с 1890 по 1895 год. Среди его работ – классификация кометных хвостов, применяющаяся до сих пор, работы по метеоритной астрономии. Интересны и его исторические исследования. Так, он написал статью «Процесс Галилея по новым данным». Анализируя архивные данные, Бредихин пришел к выводу, что инквизиция подделала документы, обвиняющие Галилея.

Нельзя не сказать несколько слов еще об одном ученом, хоть и не астрономе. На территории Пулковской обсерватории, недалеко от главного здания, находится сейсмическая станция, а перед ней установлен бюст князя Бориса Борисовича Голицына – русского ученого, директора Главной физической обсерватории, одного из основателей науки сейсмологии. Труды его признаны во всем мире, и даже слой верхней мантии Земли назван слоем Голицына.

Много можно было бы рассказать о замечательных русских ученых, об их открытиях, но это тема не одной передачи, да и вести ее должен все-таки специалист. А мы обратимся к истории.

Я уже говорила, что, поскольку Пулково удалено от города, с самого начала предполагалось, что сотрудники обсерватории будут жить на ее территории. Это был как бы прообраз Академгородка. Как во всяком замкнутом сообществе, здесь возникали особые обычаи, поддерживались свои традиции. Существуют воспоминания очевидца о том, как жили в этом «Академгородке» в начале XX века.[60]

Пулковская обсерватория. Жилой дом

Здания обсерватории утопали в зелени. Вдоль дорожек в цветниках возле самого здания цвели розы. Жизнь городка шла размеренно и тихо. Любимыми развлечениями после работы были теннис, городки, крокет, в зимнее время – коньки. По субботам топилась маленькая баня. Мылись по очереди сначала женщины, потом мужчины, причем, научный персонал и обслуживающий – отдельно. Когда парились астрономы, то иногда в бане вспыхивали научные дискуссии, работал настоящий астрономический клуб. Долго еще, уже после революции, зарубежные астрономы, приезжавшие в Пулково, спрашивали про этот «банный клуб».

Пулковская обсерватория. Детские ясли

Во дворе с утра до вечера играли дети, причем, тут сословной разницы не наблюдалось. Когда дети астрономов расходились на обед, дети младших служащих наказывали им: «Вынеси апельсин», или «Принеси булку». Отказа, как правило, не было. Часть парка отводилась под сады и огороды сотрудников. Из близлежащего села Пулкова приносили на продажу ягоды. Вообще, до революции Пулково называли «малиновым селом», оно славилось какой-то особенной малиной. В селе была церковь, построенная Д. Кваренги (она погибла в последнюю войну). Говорят, что на строительстве церкви работала бригада мастеров-итальянцев. И, якобы, вскоре в окрестных деревнях стали рождаться черноглазые курчавые ребятишки.

Кладбище астрономов. Плита на могиле В. Я. Струве

Устраивали астрономы и праздники: танцевальные и музыкальные вечера. Программа музыкальных вечеров бывала весьма серьезной: произведения Шопена, Мендельсона, Аренского, Листа, Скрябина. Весело встречали Рождество, Новый год, обычно у директора обсерватории, а 1 января ходили друг к другу с визитами. Размеренная, спокойная, заполненная любимой работой жизнь. И, казалось, так будет всегда. Даже хоронили астрономов здесь же на небольшом кладбище (оно сохранилось в северо-восточном углу обсерваторского парка).

Пулковская обсерватория. Главное здание

Первая мировая война, революция – тихой жизни пришел конец. Господствующее положение Пулковских высот привело к тому, что они становились ареной яростных боев и в 1917 году, когда были остановлены войска генерала Краснова, и в 1919, когда от Петрограда были отброшены войска Юденича. Но, конечно, самые страшные бои шли здесь во время Великой Отечественной войны, когда надо было удержать Пулковский рубеж любой ценой. Сами понимаете, что могло случиться, если бы немецкие войска заняли Пулковские высоты. Сейчас здесь стоят памятники, установлены мемориальные доски, прямо перед главным зданием обсерватории – мемориальное братское воинское кладбище.

Обсерватория была разрушена в годы войны до основания. Исчезли и деревни, окружавшие ее. Остались только названия – Толмачи, Камень, Верхнее Койрово, Кокколево и другие. Был уничтожен и старинный парк. Но страшнее всего, конечно, были людские потери. У входа в Главное здание обсерватории висит мемориальная доска, напоминающая о погибших сотрудниках Пулковской обсерватории. Но нельзя забывать и о такой трагической странице истории нашей науки, как репрессии 1930-х годов, которые нанесли громадный ущерб стране. Мы больше знакомы с тем, как пострадала наша биология, но не меньшие потери понесла и астрономия. До 1936 года все шло более-менее нормально. Но уже по отчетам 1937–1940 годов ясно, как сократились масштабы деятельности обсерватории. Исчезли отчеты о научной работе, их место заняли отчеты об инвентаризации. И, конечно, пропали имена видных ученых, составлявших славу русской и советской астрономии. Судьбы многих из них были трагичны.

Сразу же после войны обсерваторию начали восстанавливать. Главное здание в 1953 году отстроили по первоначальному проекту Александра Брюллова, а остальные постройки на территории обсерватории спроектировала группа советских архитекторов под руководством академиков Щусева и Гофмана. Тогда был построен новый жилой городок, появилось здание детского сада, гостиница, поликлиника, практически заново насажен парк.

Послевоенная история Пулковской обсерватории богата научными достижениями, особенно в «космическую эру» 1960–1970-х годов, когда космосу уделялось повышенное внимание государства. Я уверена, что и сейчас в Пулковской обсерватории работают настоящие ученые, делаются открытия мирового значения… только отремонтировать бы Главное здание, отреставрировать фонтаны, привести в порядок великолепный Петровский парк. Ведь Пулковская обсерватория – это не только научное учреждение, это памятник истории и архитектуры.

Тревожные известия 2008 года: «Санкт-Петербург. К строительству в трехкилометровой охранной зоне вокруг Пулковской обсерватории следует подходить крайне осторожно». Такое мнение высказал в ходе посещения обсерватории спикер Совета Федерации Сергей Миронов, передает корреспондент Балтийского информационного агентства (БИА).

«Недалеко отсюда проходила знаменитая первая железная дорога между Петербургом и Царским Селом. Первоначально ее планировали построить рядом с обсерваторией, под холмом. Но ученые убедили Николая I, что поезда повредят работе обсерватории, и он перенес место строительства. Нужно хорошо подумать, прежде чем строить что-то рядом с таким научным учреждением. Все-таки мы живем не в Люксембурге, и в России нельзя говорить, что не хватает земли. Почему-то очень часто застройщики находят ее рядом с культурными и научными учреждениями», – отметил С. Миронов.

Напомним, что по новому, недавно принятому генеральному плану, стало возможным ограниченное строительство (не выше 11 м и без мощных источников света и тепла) в трехкилометровой зоне вокруг обсерватории. По мнению сотрудников учреждения, супермаркеты или коттеджи, возведенные рядом с обсерваторией, могут негативно повлиять на точность измерений».

Кажется, речь о переезде обсерватории на Кольский полуостров уже не идет (были и такие предложения). Но все ближе подбирается город, все выше поднимаются стены мощных супермаркетов. Не пришлось бы астрономам, как в николаевскую эпоху, паковать чемоданы… Надеюсь, что нет.

Невский район

«Кулич и Пасха»

Район этот при другом стечении обстоятельств мог бы стать для меня родным. Здесь, в одном из домов недалеко от церкви, жили мои дедушка с бабушкой. Тогда дед работал на Обуховском заводе. Здесь родился мой отец. Потом семья уехала в Краматорск, оттуда в эвакуацию, деда направили, в конце концов, в Бежицу (Брянск) поднимать сталелитейное производство, разрушенное войной. Но кое-что из воспоминаний ленинградского детства отец мне передал. Как ездили «на природу» в деревню Мурзинку, например. Или про «дома-корабли». Современно звучит, да? В 1924 году во время одного из крупнейших наводнений, несколько бревенчатых домов по соседству с нашим домом сорвало с фундаментов и, когда вода спала, они плавно опустились уже на других местах.

Церкви Пресвятой Троицы, что на левом берегу Невы, недалеко от станции метро «Пролетарская» уже более 200 лет. В народе ее называют «Кулич и Пасха» из-за необычной формы. Здание церкви – цилиндр, колокольня – пирамида. Действительно, похоже. И еще похожа эта церковь на светский парковый павильон. Так и видишь ее в окружении зелени. А ведь так и было. Трудно себе представить сейчас, что в середине XVIII века все эти места по левому берегу Невы были обширными загородными поместьями. Это сейчас – нагруженная трасса проспекта Обуховской Обороны, асфальт, заводские корпуса. А тогда – село Александровское и загородное имение князя Вяземского.

Генеральный прокурор Святейшего Синода князь Александр Алексеевич Вяземский был вельможей екатерининского века, управляющим Императорским фарфоровым заводом. Видимо, поэтому земли для загородного имения ему пожаловали в непосредственной близости от «места службы». Примерно на месте ДК имени Ленина стоял трехэтажный дом, а вокруг простирался английский парк. К реке вели широкие аллеи и, наверно, вид из окон дома открывался совсем не такой, как сейчас. Парк был громадный, и в месте впадения в Неву реки Мурзинки находилась еще и мыза (как Монплезир при Большом Петергофском дворце). Читая о парках XVIII века, представляешь себе всевозможные затеи того времени – гроты, вольеры, беседки. И еще – праздники с фейерверками, катаниями на лодках, парадными обедами. Ну а рядом находилось село Александровское, названное так в честь князя, где жили те, кто, так сказать, обеспечивал всё это великолепие. Кстати, князь Александр Алексеевич Вяземский не имел никакого отношения к другу Пушкина Петру Андреевичу Вяземскому. Это другая ветвь рода Вяземских.

И вот в 1783 году князь Вяземский получает разрешение построить в своем загородном имении каменную церковь. Для ее постройки он пригласил архитектора Николая Александровича Львова. По легенде, идею «кулича и пасхи» Львову продиктовал заказчик, но есть сведения, что Львов просто осуществил свою мечту – воссоздать архитектурные формы, поразившие его во время путешествия по Италии. Как бы то ни было, в 1785–1787 годах церковь построили, причем деньги на ее строительство отпустила императрица Екатерина II. Поэтому на мраморных досках между колоннами красовались вензели Екатерины.

Церковь Пресвятой Троицы («Кулич и Пасха»)

Интересным человеком был архитектор Николай Александрович Львов. Во-первых, он не получил специального архитектурного образования. Во-вторых, по многогранности талантов его можно уподобить творцам эпохи Возрождения, он был и архитектором, и поэтом, и механиком, и музыкантом, и живописцем. «Не было Искусства, к которому он не положил тропинки…», – говорили современники. И все удавалось ему. Друг Львова Гаврила Романович Державин восхищался: «Он имел весьма легкое и приятное дарование, так что, когда зачинал что-нибудь, то казалось, без всякого труда и будто сами Музы то производили». Даже с женитьбой Николая Александровича связана удивительная история. Он был влюблен в Машеньку Дьякову – дочь обер-прокурора Сената Алексея Афанасьевича Дьякова. Она отвечала ему взаимностью, но родители не хотели выдавать девушку замуж за не очень-то богатого Львова. Тогда однажды, по пути на бал, Машенька свернула к маленькой церковке в Галерной гавани на Васильевском, обвенчалась там с Николаем Львовым и, с небольшим опозданием, отговорившись погодой, прибыла на бал. Два года супруги встречались украдкой, два года даже лучшие друзья ничего не знали, а Машенька стойко отказывала всем женихам. Наконец, родители, устав уговаривать дочь, уступили – и тут молодые упали в ноги родителям и признались, что они уже два года, как муж и жена. Их, конечно, простили. Много чего было в жизни Львова, случались и тяжелые моменты, но мне кажется, что он был счастливым человеком – мужем, отцом, другом. После смерти Николая Александровича Державин написал стихотворение «Памяти друга», которое начинается так:

Плакущие березы воют,

На черну наклоняся тень;

Унылы ветры воздух роют;

Встает туман во всякий день —

Над кем? – Кого сия могила,

Обросши повиликой вкруг,

Под медною доской сокрыла?

Кто тут? Не муз ли, вкуса друг?

Н. А. Львов

Сохранились и другие постройки Львова в Санкт-Петербурге – Почтамт, Невские ворота Петропавловской крепости. Он перестроил дом Державина на Фонтанке и создал Приоратский дворец в Гатчине, построенный по интересной технологии – из земляных блоков.

Но, если вернуться к церкви «Кулич и Пасха», то нельзя не рассказать еще одну связанную с ней историю. Для этого мысленно перенесемся в начало пр. Обуховской Обороны, 24. Здесь когда-то была церковь во имя Божией Матери всех Скорбящих Радости, или в просторечии Скорбященская. В ней хранилась икона, когда-то найденная на берегу Невы и переданная в храм. А в 1888 году случилось чудо. Во время грозы молния ударила в часовенку, где находилась икона. Когда, после грозы, пришли посмотреть: что случилось, то увидели, что стекло киота разбито, а к иконе прилипло несколько монеток из стоящей рядом кружки для подаяний. К иконе началось паломничество, были случаи исцеления. Построили и новую церковь по проекту архитекторов А. И. фон Гогена и А. И. Иванова. Церковь стояла рядом с конечной остановкой конки (помните у А. Ахматовой: «Паровик идет до Скорбящей…»). В 1930-х годах церковь закрыли и снесли, осталась только обезглавленная часовня, а чудотворную икону передали в храм Пресвятой Троицы – «Кулич и Пасху».

Часовня Божией Матери Всех Скорбящих Радости

Троицкая церковь стоит до сих пор, и слава Богу, а часовня Скорбященской церкви восстановлена. И вот – недавняя радость. На восстанавливаемой часовне установлены необычные кресты с вставками из хрустального стекла, изготовленные по старинным рисункам. Жаль, что Виктор Михайлович этого уже не увидел…

Петроградский район

Собор и обелиск

Мы с вами на Аптекарском острове – небольшом, отделенном от Петроградского острова речкой Карповкой. С тех пор, как мы прогуливались в этих местах с Виктором Михайловичем Бузиновым многое изменилось. Но мне показалось, что есть смысл вернуться сюда, напомнить историю этих мест,[61] и рассказать о том, каковы они сегодня.

Финское название Аптекарского острова – Корписаари, то есть Еловый остров (в некоторых вариантах – Вороний). В отличие от своих соседей – Елагина, Каменного, Крестовского – Аптекарский остров никогда не находился в частном владении, и сразу, так сказать поступил на службу государству. Размещался здесь «аптекарский огород», где выращивались лекарственные растения. Позднее рядом была построена «инструментальная изба» для изготовления лекарского хирургического инструмента. Долгое время остров был как бы «государством в государстве». По Указу 1714 года селиться на нем разрешалось только служителям при «аптекарском огороде» и их семьям, позднее – рабочим «инструментальной избы». Над островом властвовал смотритель от Медицинской канцелярии. Ему подчинялось всё – от разрешения на сенокос до распорядка трудового дня. Без его ведома не разрешалось покидать остров, а за самовольную отлучку могли и батогами побить. Даже женились жители острова по усмотрению смотрителя и «токмо на честных и постоянных невестах». Остров имел особую островную печать, и до начала XIX века охранялся военными патрулями, усиленными местными жителями. Прямо прообраз народной дружины.

Ботанический сад. Пальмовая оранжерея. 2014 год

Аптекарский огород был преобразован в Медицинский сад, но выращивали там не только лекарственные растения, но и редкие экземпляры из Китая, Японии, Монголии. Собирались гербарии – то есть закладывалась научная база отечественной ботаники. Сад начал обмениваться коллекциями с ботаническими садами Европы, организовывал научные экспедиции. С 1803 года Медицинский сад начал именоваться Императорским Ботаническим, и ассигнования на его развитие были увеличены. Он стал уже не просто поставщиком лекарственного сырья, а действительно научным учреждением. Строились оранжереи с паровым отоплением. Особенно выделяется и сейчас Большая пальмовая оранжерея с павильоном для гигантской кувшинки с реки Амазонки – Виктории Регии. Строилась оранжерея по проекту архитектора Иеронима Китнера, и, чтобы не тревожить уже прижившиеся пальмы, он построил новое здание вокруг старого, а потом оранжерея, оказавшаяся внутри была разобрана. К 200-летию Ботанического сада было построено в неоклассическом стиле специальное здание гербария и библиотеки (арх. А. И. Дитрих). Сейчас это главное здание Ботанического сада, который носит имя академика В. Л. Комарова. До революции сад назывался Императорским ботаническим садом имени Петра I.

Ботанический сад. Оранжерея. 2014 год

Ботанический сад. Главное здание. Западный фасад. 2014 год

Да, еще об «инструментальной избе». Это нынешнее объединение «Красногвардеец». А память об «инструментальной избе» сохраняет Инструментальная улица. Это не послереволюционное название, как можно подумать, нет, улица называется так с 1887 года. До этого она была Церковной.

И вот, мы с вами стоим возле всё еще величественного, но изрядно изуродованного высокого здания на трехметровом искусственном холме. Это единственный сохранившийся до нашего времени так называемый «полковой храм» архитектора Константина Тона.[62]

Ботанический сад. Главное здание. Восточный фасад. 2014 год

Первоначально это была церковь Преображения Господня для жителей Аптекарского острова. Церковь возводилась в русско-византийском стиле и к 1845 году была готова. Отделку ее поручили известным художникам – так две иконы и изображения Евангелистов в «парусах» купола написал Карл Брюллов. В 1873 году храм стал полковым храмом Гренадерского полка. В нем хранились святыни полка – иконы XVIII века, знамена, военные трофеи. В 1930 году церковь закрыли, передали под лабораторию Электротехнического института, снесли главки, перестроили внутри. Но до сих пор на бывшей Церковной площади царит какая-то особенная тишина и спокойствие, напоминая нам о печальной истории храма. Да, церквям Тона не повезло, и мы знаем его, в основном, как автора здания Николаевского вокзала. А ведь им были построены и Благовещенская церковь на площади Труда, и церковь Св. Екатерины (на ее месте сейчас кинотеатр «Москва»), и Введенская церковь Семеновского полка у Витебского вокзала, и церковь Св. Мирония, принадлежавшая Егерскому полку. И ничего не сохранилось, всё взорвано в 1930-е годы. Только изуродованная церковь Преображения Господня еще стоит на Инструментальной улице, да восстановлен в Москве по довольно сомнительной методике Храм Христа-Спасителя. Еще, проезжая Любань, можно увидеть церковь у самой железной дороги. Это тоже восстановленная постройка Константина Тона…

Церковь Преображения Господня. Нынешний и первоначальный виды

Грустно посмотрели мы тогда с Виктором Михайловичем на акустическую лабораторию в храме, понимая, что о его возвращении верующим не может быть и речи.

Сейчас кое-что изменилось. Здание перешло к Русской Православной Церкви в 2006 году. Оно сильно перестроено и нуждается не только в реставрационных, но и в строительных работах. Ну а живопись Карла Брюллова на стенах Преображенского храма, ранее считавшаяся утраченной, может быть восстановлена. Нет экспертного исследования, поэтому о потере уникальных рисунков говорить рано. Еще в 1980-е годы, когда в храме размещалась лаборатория физической акустики, видны были фигуры брюлловских евангелистов. Что стало с ними после ремонта, неизвестно. Их могли срубить, а могли просто закрасить, что, более вероятно. Если живопись сохранилась, то ее, может быть, удастся восстановить.

Итак, мы постояли на площади возле полкового храма Преображенского полка, построенного Константином Тоном. И пошли от собора по Инструментальной улице, затем по ул. Профессора Попова (бывшей Песочной) до Аптекарской набережной и, повернув налево, вскоре увидели обелиск красного гранита. И вот сейчас я опишу его таким, каким мы видели его с Виктором Михайловичем Бузиновым лет, может быть, 20 назад.

* * *

На обелиске – грубо нарисованная икона Воскресения Христа, явно современная, на обратной стороне – следы крепежа мемориальной доски. У основания обелиска – углубление, должно быть для лампады. И всё. Еще недавно обелиск был незаметен из-за разросшихся кустов, которые активно использовались посетителями соседнего авторынка в качестве туалета. Сейчас кусты проредили, обелиск чуть расчистили, но всё равно, в честь чего он поставлен – неясно. А ведь здесь произошло трагическое событие, в свое время потрясшее всю Россию. Но память наша коротка…

На этом месте находилась двухэтажная дача Министерства внутренних дел, которую летом 1906 года занимал премьер-министр Петр Аркадьевич Столыпин.[63] 12 августа 1906 года на даче был обычный приемный день. В приемной толпились посетители со всей России. На даче находилась и семья Столыпина – жена и двое детей. Никто не обратил внимания на подъехавшее ландо, из которого вышли два жандармских ротмистра и штатский с портфелями в руках. Они поднялись на крыльцо, вошли в приемную. Но тут швейцар заметил что-то подозрительное – то ли непорядок в мундирах, то ли накладную бороду одного из вошедших – и кинулся к ним с криком: «Неладно!». На его крик прибежал дежурный агент охранки. Дальнейшие события развивались в считанные секунды. Относительно обстоятельств взрыва единой версии нет. Одни говорили, что портфели террористы выронили на пол, когда их схватили охранники; по другой версии, неизвестные умышленно швырнули портфели, поскольку не смогли дойти до кабинета Столыпина. Но как бы то ни было, произошел тройной взрыв. Следствием его была, как писали газеты: «целая гекатомба окровавленных тел». Бо́льшая часть дома взлетела на воздух, не пострадал лишь кабинет. Послышались крики, стоны раненых и умирающих. Находившиеся в передней и коридоре люди были разорваны в клочья. Пострадали и дети Столыпина, сидевшие в момент взрыва на балконе: у Натальи были покалечены ноги, а Аркадий отделался переломом бедра и мелкими ранами головы. Няня, находившаяся вместе с ними, погибла сразу.

Дача Столыпина после взрыва. Фотография 1906 года

Обелиск на месте взорванной дачи Столыпина. 2014 год

Вскоре приехали пожарные и тех, кто оставался на втором этаже, спускали вниз по длинному полотнищу. Во всех воспоминаниях много разночтений, что неудивительно – люди пережили страшный шок. Например, дается разное число убитых и раненых. По средним данным, убиты 29 человек, а ранены – 32. На месте и от полученных ран скончались люди различных сословий – и швейцар, и княгиня Кантакузен, и гражданский инженер, и курьеры. Сам Столыпин не пострадал, его только залило чернилами из пролетевшей мимо бронзовой чернильницы. Все присутствующие отмечали его редкостное самообладание в этой страшной ситуации. Погибли и трое террористов, а их сообщницу – молодую девушку – арестовали позже. На суде террористка показала, что они долго колебались перед операцией из-за большого числа возможных жертв, но всё же склонились к тому, что «цель оправдывает средства».

Кто же были террористы? После разгона I Государственной думы партия эсеров приняла решение об убийстве Столыпина, но с первым покушением их опередила малочисленная революционная группа максималистов. Ими было приготовлено три мощных заряда по 16 фунтов каждый.

Страшное событие всколыхнуло всю Россию. Отовсюду шли письма и телеграммы с соболезнованиями. Столыпину и его семье были предоставлены покои в Зимнем дворце. А родные и близкие погибших решили на месте взорванной дачи поставить памятник. Так, по проекту архитектора Роберта Марфельда, появился этот обелиск. Икону Воскресения Христова написали монахини Новодевичьего монастыря. Перед иконой горела неугасимая лампада. На задней стороне обелиска укрепили бронзовую доску с именами всех погибших.

Памятник открыли во вторую годовщину покушения, то есть в 1908 году. А в 1911 году в Киеве от руки террориста погиб сам Петр Аркадьевич Столыпин. Хочется привести слова одного из очень неглупых членов царского дома Романовых великого князя Александра Михайловича, у которого, кстати, не было особых оснований любить премьера: великий князь был замешан в сомнительном финансовом деле и конфликтовал со Столыпиным. И, тем не менее: «Столыпин… замечательный человек, в котором трезвый реализм сочетался с высокой одаренностью. Он понимал, что методы управления Россией должны быть уже не те, чем в эпоху, когда революционное движение проявляло себя только в столице. При Столыпине в России наступило на несколько лет успокоение, и это дало громадный толчок росту русской промышленности».[64]

Ну а теперь опишем то, что мы видим сегодня. Обелиск восстановлен, на месте икона, правда, не живописная, а бронзовая. Восстановлена и памятная доска на обратной стороне обелиска: «Заложен сей памятник в царствование государя императора Николая II в присутствии председателя Совета министров, министра внутренних дел, гофмейстера Петра Аркадьевича Столыпина и высших чинов министерства внутренних дел в память погибших на сем месте во время взрыва, бывшего на даче министра внутренних дел, 12 августа 1906 года. Восстановлен в 1991 году». За обелиском высится многоэтажный жилой дом элитного вида, так что обелиск стоит как бы на полукруглой площадке перед ним. Да, не хотела бы я жить там, где были убиты 30 человек… Но не все так сентиментальны. И, надеюсь, жильцы элитного дома будут бережно относиться к печальному памятнику.

«Цветок в петлице Петербурга»

В сознании петербуржцев-ленинградцев – «поехать на Острова» – никогда не означало: поехать на Васильевский, Петровский или на какой-нибудь другой остров. Только на Елагин, Каменный, Крестовский…[65]

Из этих трех островов Елагин, конечно, самый известный, хотя и самый маленький. Его площадь 94 гектара, причем пятую часть острова занимают водоемы – пруды и протоки. Старинное название острова «Мишин», или «Михалин». Якобы, когда сюда впервые пришли петровские солдаты, они напоролись в зарослях на медведя. Непонятно только почему этот факт их так удивил – местность здесь была дикая, и в том, что им встретился медведь, нет ничего странного. Скорей всего, все-таки это искаженное финское название острова, что-то вроде «Мистула-саари», если я правильно помню.

Петр Первый начал раздавать земли вокруг новой столицы своим приближенным, и первым владельцем острова оказался вице-канцлер барон П. П. Шафиров. Островом он владел недолго, был обвинен в 1723 году в казнокрадстве, лишен чинов и званий и приговорен к смертной казни. Но Петр проявил милосердие к олигарху и заменил смертную казнь ссылкой. Шафиров не успел толком освоить остров, но, тем не менее, какое-то непродолжительное время остров назывался «Шафировым».

Затем остров перешел к П. И. Ягужинскому – человеку низкого происхождения, денщику Петра, который дослужился до генерал-прокурора, и которому Петр очень доверял, называя его «оком государевым». То есть то, что видел, и о чем докладывал Петру Ягужинский, было, как бы то же самое, как если бы Петр видел это собственными глазами.

Всех хозяев острова, наверное, нет смысла перечислять, но на некоторых надо все же остановиться. Сенатор Алексей Петрович Мельгунов, друг графа Ивана Ивановича Шувалова, настоящий вельможа XVIII века. Он построил на острове дом, устраивал здесь праздники или «пикники», на которых часто бывал поэт Гаврила Романович Державин, посвятивший острову (называвшемуся тогда «Мельгуновым») и его гостеприимному хозяину стихотворение, которое начинается так:

Оставя беспокойство в граде

И все, смущает что умы,

В простой приятельской прохладе

Свое проводим время мы…

Но вот в 70-е годы XVIII века хозяином острова становится обер-гофмейстер Екатерины II Иван Перфильевич Елагин. Именно его имя закрепилось в названии острова, и по праву, потому что при нем начинается настоящее благоустройство острова. Иван Перфильевич строит здесь большой каменный дом (там, где сейчас стоит дворец), укрепляет берега. На острове проводятся земляные работы, делается подсыпка, осушение – появляются пруды и канавы. Тогда же устраиваются шлюзы, чтобы воду можно было спустить и почистить пруды. Система шлюзов сохранилась до сих пор, только, конечно, оборудование более современное. Остров был также обнесен земляным валом для защиты от наводнений, по которому провели дорогу и обсадили ее деревьями. Михаил Иванович Пыляев пишет, что у перевоза с Каменного острова построили из камня набережную, на которой поставили 12 медных пушек.

Елагин остров. Шлюз. 2014 год

Об этом «перевозе» с Каменного острова надо сказать немного подробнее. Дело в том, что Иван Перфильевич Елагин был масоном. В бытность свою в Петербурге у него гостил знаменитый граф Калиостро, тоже масон. Считается, что в загородном доме Елагина существовал масонский храм, но где именно он находился, никто не знает.

К 300-летию Петербурга на острове проводились реставрационные работы. Они затронули, в частности, так называемой «Павильон под флагом», или «Павильон-пристань», построенный Карлом Росси на старом, еще елагинских времен фундаменте. Спонсором реставрации выступил Международный фонд памятников Великобритании, а курировал ход работ лично Его Высочество Принц Кентский. Заменили и отремонтировали перекрытия, пол и лестницы, фасады, кровлю; произведена гидроизоляция фундамента. И раскрыты давно засыпанные подвальные помещения, сохранившиеся со времен владения островом Елагиным. Исследователи предполагают, что эти подвалы могли использоваться масонской ложей для тайных собраний. Возможно, они соединялись подземным ходом с домом Елагина. Напоминаю, что он стоял на месте нынешнего Елагина дворца.

Можно представить себе церемонию посвящения в масонство, скажем, так, как она описана в романе Толстого «Война и мир». Что-то подобное могло происходить и в подземельях Елагина острова. Уединенный павильон – вполне подходящее сооружение для масонских ритуалов. Вокруг – лиственницы (масонское, между прочим, дерево). Основной девиз масонства – «memento mori». Отсюда атрибутика смерти и подземелья. Человек, посвящаемый в масонство, должен пройти инициацию, обряд которой предполагал мрачную, стилизованную под Средневековье, обстановку, напоминающую о смерти – гробы, черепа и т. д. И обязательное требование масонства – сокрытие всех ритуальных действий от посторонних – проще всего выполнять в специально оборудованном подземном помещении.

А еще на Елагином острове стояли когда-то памятники, которые Елагин ставил в честь своих друзей-масонов.

Вообще Иван Перфильевич Елагин был человеком интересным. Считается, что предки его вели свою родословную от римлянина Винцентия в 1340 году выехавшего в Литву, а оттуда в Москву, и от карпатских русинов. О Елагине Екатерина писала, что «он хорош без пристрастия». Возможно, что ряд стихов ее комедий принадлежит перу Елагина. Достоверно известно, что он помогал ей в литературных занятиях.

Правда, отношения с императрицей под конец жизни у Елагина разладились. Екатерина масонов не любила, а Елагин первым получил звание великого мастера в основанной в 1770 году Санкт-Петербургской ложе английской системы. Впоследствии он принимал участие во введении шведской масонской системы «строгого наблюдения». Почти столетие спустя, в 1864 году, опубликованы его незаконченные записки о русском масонстве. Известно также, что Елагин много лет всерьез занимался алхимией. Впрочем, вряд ли ему удалось найти философский камень.

А вот дом на острове Елагин построил. Каменный, напоминающий по очертаниям нынешний дворец. При доме был зимний сад, богатейший погреб с заморскими винами, вокруг дома – парк. Два дуба перед дворцом до сих пор называют «елагинскимим дубами». И еще возле дворца в перестроенном виде сохранилась оранжерея елагинских времен.

И, конечно, современники описывали праздники, которые давал на острове Елагин, особенно в зимнее время. Их посещала и императрица Екатерина II. Иоганн-Готлиб Георги, один из первых историков Петербурга, пишет: «По гостеприимству знаменитого хозяина веселого острова можно почесть оный публичным садом, поелику всем хорошо одетым людям не воспрещается гулять в нем в летнее время. Кроме того, всех приезжающих на прогулку, даже в отсутствие хозяина, дворецкий принимал и угощал, смотря по времени, обедом или ужином».

После смерти Ивана Перфильевича остров переходит к графу В. Г. Орлову, который в 1817 году продает его со всеми постройками императорскому Кабинету, в ведении которого находилось личное имущество царской семьи. Александр I решил построить на острове летний дворец для своей матушки императрицы Марии Федоровны. Мария Федоровна страстно любила цветы, садоводство, занималась этим в своем обожаемом Павловске. Но годы брали свое, ей уже стало трудно выдерживать поездки в Павловск, и любящий сын решил сделать матери подарок – построить загородный дворец недалеко от Зимнего дворца и от своей летней резиденции – Каменноостровского дворца. Причем, на Елагин остров можно добираться водным путем, а значит, переезд проходил легче.

Для постройки нового дворца пригласили малоизвестного тогда архитектора Карла Ивановича Росси. Его рекомендовала Александру великая княжна Екатерина Павловна – любимая сестра императора. Екатерина Павловна была замужем за принцем Ольденбургским и жила вместе с мужем в Твери, так как принц занимал должность тверского генерал-губернатора. Росси много строил в Твери, Екатерина Павловна осталась им довольна, и рекомендовала молодого архитектора брату. Строительство на Елагином острове – первая самостоятельная большая работа Карла Росси в Петербурге.

Надо сказать, что перед Росси стояла сложная задача. Он должен был не построить новый дворец, а перестроить старый, причем Александр I поставил ему довольно жесткие условия: сохранить стены старого елагинского дома и особенно – домовую церковь Св. Николая. И денег на строительство отпустили не очень много (император был скуповат). Все работы на острове обошлись в 1 587 632 руб. 40 коп. При этом Мария Федоровна желала, чтобы ее новый летний дом совмещал пышность резиденции императрицы-матери с немецким уютом.

Итак, Росси сделал проект, набрал команду. Это и помощники архитектора Комаров и Войлоков, и известные скульпторы С. С. Пименов и В. И. Демут-Малиновский. Но, кроме того, в команду входили живописцы, паркетчики, мастер по искусственному мрамору, позументщики, столяры. И, что было необычно для того времени – эта команда переходила вместе с Росси с одной стройки на другую. Об атмосфере, царившей в команде, свидетельствует такой факт: главный архитектор города Херсона подал прошение о зачислении его хотя бы помощником смотрителя на стройку, которую ведет Росси.

Всю работу на острове Росси разделил на три этапа: сначала постройка дворца, затем – служебных помещений, затем – разбивка парка и строительство садовых павильонов. Так, на Елагином острове появился удивительный садово-парковый ансамбль, с небольшими изменениями он дошел до наших дней. Давайте прогуляемся по острову и посмотрим, что сохранилось от россиевских времен, а о чем, к сожалению, можно только вспоминать.

Елагин дворец. Главный фасад. 2014 год

Итак, Карл Иванович Росси приступает к постройке дворца, вернее, к перестройке елагинского дома. Он оставляет старые стены, но совершенно меняет внутреннюю планировку. Комнаты становятся меньше, уютнее, хотя отделаны гораздо богаче, чем раньше. Сохраняется и домовая церковь Св. Николая, ее купол мы можем видеть над дворцом, раньше его венчал крест. Главный фасад дворца выходит на широкий Масляный луг. Когда-то здесь устраивались народные гуляния на Масленицу. Фасад довольно строгий, портик с шестью колоннами, пандусы, два льва, словно охраняющих лестницу. А вот восточный фасад – нарядный с застекленной ротондой. Так и представляешь себе, как в теплый летний вечер раскрывались двери зеркального стекла, и дворец как бы соединялся с парком, с окружающей природой.

Современников дворец поразил. Ему посвящали стихи.

Возможет ли поэзии резец

Изобразить Елагинский дворец,

Когда он месяца лучами освещенный

В кристалл Невы глядится голубой…

Это писатель Константин Масальский, первый переводчик на русский язык «Дон Кихота», автор многих исторических романов и пародии «Повесть о том, как господа Петушков, Цыпленкин и Тетерькин сочиняли повесть» на «Мертвые души» Гоголя. А вот экспромт, который молва упорно приписывала Пушкину:

Какая кисть, какой резец

Изобразит Елагинский дворец?

Правда, документального подтверждения тому, что эти стихи принадлежат Пушкину, нет.

Елагин дворец. Восточный фасад. 2014 год

Внутри дворец не менее эффектен, чем снаружи. Мы можем видеть сейчас отреставрированные парадные залы первого этажа – замечательный Овальный зал, Малиновую и Голубую гостиные, столовую, кабинет Марии Федоровны. Ну, я их описывать не буду – можно самим сходить в Елагинский дворец и все увидеть. Скажу только, что все внутри, любая мелочь, вплоть до дверных ручек и узора обивки кресел были выполнены по рисункам Росси. Кстати, дворец на Елагином называют иногда «дворцом дверей». Здесь нет двух одинаковых дверей, они изготовлены из разных пород дерева, украшены бронзовыми накладками, резьбой и удивительно гармонируют с дворцовыми помещениями. А еще в Елагином есть «поющие люстры». В столовой. На них укреплены легкие бубенчики. Во время парадных ужинов, когда зажигались свечи, теплый воздух поднимался вверх, и бубенчики звенели.

Итак, дворец был построен и вызвал общее восхищение, Мария Федоровна осталась довольна. 18 августа 1821 года Росси пожаловали алмазные знаки к ордену Св. Анны.

Но мы знаем Росси, как мастера ансамблей. И вот такой ансамбль он создал на Елагином острове. Даже хозяйственные постройки – конюшню, кухню он оформляет, как нарядные парковые павильоны. Вот кухня, она рядом с дворцом. Одноэтажное полукруглое здание, обращенное к дворцу глухой стеной с нишами. В них статуи античных богов так называемый «елагинский олимп». Вход в кухню с противоположной стороны, таким образом, хозяев дворца не беспокоят кухонные запахи, суета, связанная с доставкой продуктов и т. д. А как доставлялись готовые блюда во дворец? Рядом со столовой есть небольшая комната – буфетная. Считается, что она связана с кухней подземным ходом. То есть блюда накрывали крышками, приносили в буфетную, возможно, подогревали, а оттуда уже подавали в столовую. На Масляный луг выходит и Конюшенный корпус – здание с колоннами, само похожее на маленький дворец. А ведь в нем всего лишь размещались кареты и стойла для лошадей.

Елагин остров. Кухонный корпус. 2014 год

Построив дворец и необходимые хозяйственные помещения, Росси принялся за парк. Местность реконструировали полностью, проложили новую сеть дорожек. Росси сохранил лишь прямую аллею, ведущую от бывшего елагинского дома к взморью. Устройством английского пейзажного парка занимался известный садовод Джозеф Буш. Здесь были посажены разнообразные деревья, цветы, особенно любимые Марией Федоровной розы и сирень. А в разных уголках парка появились павильоны – музыкальный, павильон под флагом, гауптвахта. Мы сейчас можем увидеть два из них.

Елагин остров. Конюшенный корпус. 2014 год

За дворцом у «перевоза» на Каменный остров – эффектная ротонда. Ее называли «Павильон под флагом», потому что, когда Мария Федоровна приплывала на остров и высаживалась на этой пристани, над ротондой поднимался флаг. Мы уже говорили о том, что ротонда стоит на старом фундаменте елагинских времен, и вот там-то и нашли недавно подземные помещения, возможно связанные с масонскими ритуалами.

Второй павильон – Музыкальный – подальше от дворца, недалеко от 1-го Елагина моста. Понятно из названия, что он предназначался для музыкальных вечеров. Ну и третий – Гауптвахта, где располагался пост кавалергардов, охранявших остров, находился у самого моста, но, увы, уже в наше время сгорел.

Я уже упоминала, какое впечатление произвел на современников Елагин дворец, но не меньшее впечатление производил и парк вокруг него. Так в журнале «Литературные листки» за 1823 год говорилось, что Елагин остров «в несколько лет, как будто волшебною силой, превращен в очаровательный замок, где Природа и Искусство соединили свои силы, чтобы под видом простоты представить все свое богатство».

Елагин остров. Оранжерея. 2014 год

Еще при жизни Марии Федоровны в 1826 году император Николай I открыл Елагин остров для гуляний «чистой публики». А каждое 1 июля здесь устраивался праздник в честь супруги Николая императрицы Александры Федоровны. Этот обычай сохранялся вплоть до 1917 года.

До наших дней дошел обычай «провожать солнце» или встречать закат на западной стрелке Елагина острова. По легенде, ввела в моду прогулки на Стрелке Елагина острова графиня Юлия Самойлова. Помните знаменитую картину Карла Брюллова «Портрет графини Самойловой, удаляющейся с бала»? Юлии Самойловой принадлежало имение Графская Славянка, находившееся рядом с Царским Селом и Павловском – царскими резиденциями. Так вот, когда графиня Самойлова давала вечера в своей Славянке, царские резиденции пустели. Все стремились побывать у графини. Императору Николаю это, естественно, не нравилось, и он предложил графине продать ему Славянку. Предложение императора – это приказ. Самойлова подчинилась, но сказала при этом: «Ездили не в Славянку, а к графине Самойловой. И где я буду, туда и станут ездить». И вот, в сопровождении нескольких поклонников она приехала на пустынную тогда западную Стрелку Елагина острова, топнула ножкой, воткнула зонтик в песок и заявила: «Вот сюда и будут ездить к графине Самойловой». И действительно, узнав, что графиня ежедневно бывает на Стрелке, сюда потянулся весь высший свет.

Елагин остров. Дорога на Стрелку. 1900-е годы

Обычай этот дошел до наших дней. Иногда над ним подсмеивались, так поэт Алексей Апухтин описывал гуляние на Стрелке довольно иронически:

Недвижно безмолвное море,

По берегу чинно идут

Знакомые лица, и в сборе

Весь праздный гуляющий люд.

Проходит банкир бородатый,

Гремит офицер палашом,

Попарно снуют дипломаты

С серьезным и кислым лицом.

Как мумии, важны и прямы,

В колясках своих дорогих

Болтают нарядные дамы,

Но речи не клеются их.

«Вы будете завтра у Зины?..»

– «Княгине мой низкий поклон…»

– «Из Бадена пишут кузины,

Что Бисмарк испортил сезон…»

Блондинка с улыбкой небесной

Лепечет, поднявши лорнет:

«Как солнце заходит чудесно!»

А солнца давно уже нет.

Гуманное общество теша,

Несется приятная весть:

Пришла из Берлина депеша:

Убитых не могут и счесть.

Графиня супруга толкает:

«Однако, мой друг, посмотри,

Как весело Рейс выступает,

Как грустен несчастный Флери».

Не слышно веселого звука,

И гордо на всем берегу

Царит величавая скука,

Столь чтимая в светском кругу.

Темнеет. Роса набежала.

Туманом оделся залив.

Разъехались дамы сначала,

Запас новостей истощив.

Наружно смиренны и кротки,

На промысел выгодный свой

Отправились в город кокотки

Беспечной и хищной гурьбой.

И следом за ними, зевая,

Дивя их своей пустотой,

Ушла молодежь золотая

Оканчивать день трудовой.

Рассеялись всадников кучи,

Коляски исчезли в пыли,

На западе хмурые тучи

Как полог свинцовый легли.[66]

Обычай – провожать солнце на Елагином называли иногда «петербургской религией». Николай Агнивцев отмечал даже:

И солнце, как эффект финальный,

Заходит с видом фатоватым.

Для Петербурга специально —

Особо – огненным закатом!..[67]

А Георгий Иванов увековечил вид со Стрелки Елагина острова в таком стихотворении:

Балтийское море дымилось

И словно рвалось на закат,

Балтийское солнце садилось

За синий и дальний Кронштадт.

И так широко освещало

Тревожное море в дыму,

Как будто ещё обещало

Какое-то счастье ему.[68]

Царской резиденцией Елагин остров перестал быть после смерти Николая I, но оставался императорской собственностью. Одно время он использовался, как летняя дача премьер-министра. В частности, здесь летом жил Петр Столыпин. Но, говоря «Острова», мы сразу же вспоминаем имя Александра Блока.

Вновь оснеженные колонны,

Елагин мост и три огня.

И голос женщины влюбленной,

И скрип песка, и храп коня.

Стихотворение называется «На Островах», и вот интересно: какой из трех Елагиных мостов имел в виду Александр Блок? Мне кажется, что 1-ый Елагин мост, потому что «оснеженные» колонны – это Елагин дворец! А только с 1-го Елагина моста и можно его увидеть.

После революции дворец побывал музеем, но недолго. К сожалению, он утратил очень много из своего внутреннего убранства. Дворцовая мебель передавалась в другие музеи, учреждения, даже просто распродавалась. Так, в Большом театре в Москве, в помещении дирекции, до сих пор стоит гарнитур из Елагина дворца. А какую-то часть мебели обнаружили аж в Словакии, куда она попала в 1930-е годы. Когда в 1932 году создали ЦПКиО, то во дворце открыли однодневную базу отдыха, что, конечно, дворцу на пользу не пошло. Переделали и павильоны. В Музыкальном был молочный буфет, в Конюшенном корпусе – ресторан, в Кухонном – база отдыха пионеров и школьников. Конечно, приспосабливая остров под место массовых гуляний трудящихся, перепланировали дорожки, построили новое здание ресторана, летний театр и т. д. На Стрелке соорудили гранитную террасу по проекту архитектора Л. А. Ильина. Террасу украсили два льва на каменных постаментах. А в одной из аллей балансировала на буме грациозная бронзовая девочка…[69]

ЦПКиО по-прежнему остается популярным местом отдыха, но я бы все же перенесла с острова аттракционы и убрала репродукторы. Остров, мне кажется, должен остаться заповедным местом. Хорошо бы провести реставрацию павильонов, почистить пруды (как при Елагине, спустив воду)…

Сейчас здесь проходят массовые гуляния, праздники… Не уверена, что это идет на пользу дворцу и парку. Да, вот еще интересный момент истории острова – в 1998–1999 годах летом здесь проводился эксперимент: изучение адаптации макак лапундеров (Macaca nemestrina) к полевым условиям жизни при переселении из клеток Ленинградского зоопарка на Елагин остров в ЦПКиО. Группу макак лапундеров из Ленинградского зоопарка помещали на срок 35 и 34 дня на один из островов в ЦПКиО. Основными задачами этой работы были: а) изучение процессов адаптации обезьян, родившихся и выросших в зоопарках, к условиям природной среды Северо-Запада России; б) изучение социального, пищевого, предметно-орудийного поведения обезьян разного возраста в условиях воли.

Помню, что любопытные отдыхающие так и норовили подобраться поближе к тому острову, где жили макаки, хотя это было небезопасно.

Вот такой наш Елагин – и дворцы, и цари, и Блок, и графиня Самойлова, и макаки лапундеры. Остается только вспомнить стихи Николая Агнивцева:

Тот самый сухопутный остров,

Куда без всяких виз французских,

Вас отвозил легко и просто

Любой извозчик петербургский…

И в летний день, цветами пестрый,

И в индевеющие пурги —

Цвети, цвети, Елагин остров,

Цветок в петлице Петербурга![70]

Прощание с Гаусвальд?

Мы уже говорили, что для петербуржцев, ленинградцев – «поехать на Острова» – всегда означало: поехать на Елагин, Каменный или Крестовский… Три острова – рядом, но судьбы у них совершенно разные,[71].[72]

Каменный остров – средний по величине из трех островов. Происхождение названия вроде бы понятно: от какого-то камня или камней. Первый историк Петербурга Андрей Богданов пишет: «Почему сей остров назван Каменным, о том неизвестно, но разве по сим двум догадкам:

что близ ево в Малой Неве лежит в воде камень болшой, которой из воды виден, и оной от течения реки немалую струю производит на воде;

или на нем было сперва много лежащих каменьев».[73]

Единственным свидетельством тех времен остается дуб, по преданию, посаженный Петром Первым. Он недавно погиб, но рядом, из его желудя, прорастили новый дубок, так что традиция «петровского дуба» не прервалась. Вообще, легенды все время приписывают Петру страсть сажать дубы, везде, где только можно. Видимо, это объясняется тем, что дуб – символ мощи, величия, царь деревьев. Значит, царю его и сажать…

Место, где рос дуб, посаженный Петром. 2013 год

Остров был сначала во владении великого канцлера Г. И. Головкина. Есть предание, что Каменный остров Головкин получил в дар от Петра за победу над шведским флотом в устье Невы в мае 1703 года. А Михаил Пыляев пишет о нем, что «граф Головкин ловко умел лавировать между опасными интригами тогдашних царедворцев и пережил превратности петербургских карьер, мирно смежив очи в своем дворце». Дом Головкина был единственным тогда домом на Каменном острове, и стоял напротив Аптекарского острова. Можно представить, что это была обычная усадьба петровского времени – небольшой дом, обширный сад, обязательный огород, ферма. На ассамблеях у Головкина часто бывал Петр, о чем сохранились записи в царском путевом журнале.

Благоустройством острова вплотную занялся следующий владелец острова – канцлер А. П. Бестужев-Рюмин. Кстати, названия близлежащих Новой и Старой Деревни появились как раз в период работ на острове. Бестужев-Рюмин переселил на берега Невы крестьян из своих украинских имений. Они-то и построили большой деревянный загородный дом, разбили парк, укрепили берега. На острове появились охотничьи домики и даже «воксал», где желающие могли поесть ухи из только что выловленной рыбы. Кстати, здесь же находилась и тоня, любой желающий мог за 1 руб. 50 коп. закинуть невод. Были на острове и модные в те времена парковые затеи: павильон «Эрмитаж», дорожки, стриженые боскеты.

В 1775 году Екатерина II дарит остров наследнику великому князю Павлу Петровичу. Он очень любил эти места. По его повелению на месте деревянного дворца Бестужева-Рюмина строится каменный дворец, названный Каменноостровским (набережная Малой Невки, 1). На его освящение в 1787 году написал стихи Державин.

Автор дворца долгое время был неизвестен, но вот в последнем справочнике КГИОПа появилось имя Юрия Фельтена. Сохранился и сам дворец, и служебные корпуса с воротами. А неподалеку – любимая церковь Павла I – церковь Иоанна Предтечи. Ее-то уж точно построил Фельтен в модных тогда готических формах. Собственно, это часовня при дворце – романтическая и в то же время очень простая. Стрельчатые окна, кирпичные неоштукатуренные стены, внутри – «готические» своды.

Церковь Иоанна Предтечи на Каменном острове

Вокруг церкви было кладбище мальтийских рыцарей, закрытое и уничтоженное только в 1807 году. Прах рыцарей перенесли на Смоленское кладбище. Интересно то, что церковь была православной, а на кладбище погребали рыцарей и православного, и католического вероисповедования, правда, в разных частях кладбища.

Павел I очень любил каменноостровскую церковь, часто приходил сюда молиться, даже ночью. А через дорогу находился основанный Павлом Инвалидный дом для ветеранов морских сражений. Старики жили в этом доме, получали кров и стол и подрабатывали перевозом через Малую Невку. В Петербурге был обычай, что перевоз через Неву открывался не раньше, чем ее пересечет катер коменданта Петропавловской крепости. И на Малой Невке тоже был какое-то время свой обычай – пока старик Паюсов, ветеран морских сражений екатерининского времени, кавалер нескольких орденов и медалей, не спустит лодку на воду – перевоза через реку нет.

Но вернемся к Каменноостровскому дворцу. Он был любимым местом пребывания не только Павла I, но и его наследника. Став императором, Александр Павлович проводил здесь много времени, часто прогуливался по парку, придерживаясь определенного маршрута. В 1811 году сад вокруг дворца перепланировал по проекту Тома де Томона садовый мастер Лямин. Кстати, где-то здесь похоронили любимого коня Павла I Бутона, на котором после смерти отца ездил и Александр I.

Интересно, что на празднества, которые устраивались летом на Каменном острове, свободно допускалась публика. Запрета не было ни мужику, ни барину – и народ теснился на террасе перед бальным залом, чтобы заглянуть в окно и увидеть царя-батюшку.

С Каменноостровским дворцом связаны различные легенды, скажем, о сне майора Батурина. В 1812 году, когда шла война с Наполеоном, Александр I приказал вывезти «Медного Всадника» в Вологду. Тогда некий майор Батурин увидел сон – будто бы «Медный Всадник» съезжает с пьедестала и едет по улицам к Каменному острову. Он въезжает во двор Каменноостровского дворца и говорит, вышедшему к нему навстречу Александру I: «Покуда я на месте, моему городу нечего опасаться». Есть еще легенда о лимоне. В Каменноостровской оранжерее Александра поразила красота экзотического лимонного дерева. Он приказал выставить у дерева караульный пост и немедленно доложить ему, когда созреет первый лимон. Однажды караульный задремал и проснулся от стука упавшего на пол лимона. Бедняга перепугался, схватил лимон и кинулся прямо в спальню царя, и разбудил его истошным криком: «Лимон! Лимон созрел!». Сначала император решил, что во дворце пожар, но потом разобрался, посмеялся и присвоил солдату офицерский чин. Новоиспеченного офицера долго еще дразнили «лимонным лейтенантом».

Каменноостровский дворец. Западный фасад

Из событий исторических, происходивших в Каменно-островском дворце – свидание Александра I и М. И. Кутузова 8 августа 1812 года перед отправкой полководца в действующую армию.

А еще Каменноостровский дворец был свидетелем печальной истории любви императрицы Елизаветы Алексеевны, жены Александра I, и красавца-гвардейца Алексея Охотникова.

Надо сказать, что брак Александра и Луизы Баденской (в православии Елизаветы Алексеевны), казалось, обречен на счастье. Юная пара пленяла всех красотой, их называли «Амур и Психея», и Державин написал на их обручение стихи.

Так будь чета век нераздельна,

согласием дыша:

Та цепь тверда, где сопряженна

С любовию душа.

Но после смерти Павла супруги отдалились друг от друга, Александр увлекся Марией Нарышкиной, она родила ему дочь. Елизавета продолжала исполнять обязанности императрицы, но ее супружество стало чисто формальным. И вот в 1805 году в ее окружении появляется Алексей Охотников. Роман длился около двух лет, и тайные свидания влюбленных проходили здесь, в Каменноостровском дворце. Елизавета родила от Охотникова дочь Лизу. Но в 1806 году при выходе из театра Охотников был ранен в спину кинжалом неизвестными лицами. Говорили, что это сделано было по приказу брата Александра великого князя Константина, который то ли приревновал невестку, то ли решил пресечь скандал в царском семействе. На могиле Охотникова на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры безутешная Елизавета поставила мраморный памятник: скала со сломанным грозой дубом, у подножия скалы – женская фигура в покрывале с погребальной урной в руках. Дневники Елизаветы Алексеевны и ее письма к Охотникову после ее смерти сжег император Николай I. Но в одной из записных книжек Елизаветы Алексеевны сохранились стихи, выписанные ею из какой-то книги в июле 1807 года, через несколько месяцев после смерти Охотникова:

О, друг единственный! От смерти пробудись

И тенью легкою вокруг меня носись;

Пролей во грудь мою отраду упованья,

Скажи, что ждешь меня к скончанию страданья.

Скажи, что скоро ждешь, что скоро близок час,

Который съединить во гробе должен нас.

Еще одно очень интересное здание на Каменном острове – деревянный театр (набережная Большой Невки, 26), построенный в 1827 году за 40 дней архитектором Смарагдом Шустовым. Открытие театра состоялось 1 июля 1827 года комедией Василия Каратыгина «Двое за четверых», водевилем князя Шаховского «Казак-стихотворец» и балетным дивертисментом, составленным Михаилом Виельгорским. Здесь давались спектакли летом, задник сцены мог подниматься, и пьеса игралась под настоящей луной, среди настоящих кустов и деревьев. Недалеко от театра были дачи, где жили летом воспитанницы театрального училища. (N. B. Театр недавно отреставрирован, сцена оборудована чудесами техники. Здание театра передано БДТ им. Г. А. Товстоногова. Ждем гениальных спектаклей.)

Уже в александровские времена остров стал застраиваться дачами петербургской знати. Это были летние, деревянные, но довольно пышные дома, окруженные садами. Дачи на Каменном острове имели Долгорукие, Салтыковы, Строгановы, Мордвиновы. Здесь давались великолепные праздники, парки и сады были украшены всякими затеями: китайскими павильонами, греческими колоннадами, резными русскими избами. Остров стал настолько популярным, что Александру I даже пришлось издать специальный указ о том, что строиться на Каменном острове можно было только по его личному разрешению.

Известно, что в 1836 году на даче (к сожалению, несохранившейся) провел лето Пушкин с семьей. Кстати, в церкви Иоанна Предтечи на Каменном острове была крещена его младшая дочь Наталья. Именно на этой даче были созданы «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» и «Когда за городом задумчив я брожу…».

После смерти Александра I дворец унаследовала Елизавета Алексеевна, но она вскоре умерла, и дворец и остров отошли к младшему брату Николая I Михаилу Павловичу, затем – к его вдове Елене Павловне.

Елена Павловна любила уединенную жизнь, и сад вокруг дворца был закрыт для посещения публикой. А еще Елена Павловна обожала музыку – и на Каменном острове в то время давались концерты, в том числе концерты на воде, и проходили музыкальные вечера.

В дальнейшем остров перешел к единственной дочери Михаила Павловича и Елены Павловны Екатерине. И, начиная со средины XIX века, потихоньку начал менять свой облик.

Наступил «век девятнадцатый железный». На Каменном острове начали появляться дачи новых хозяев – банкиров, фабрикантов, железнодорожных королей. И острову суждено было войти во все учебники русской архитектуры, потому что именно здесь были построены великолепные дачи в стиле модерн. Действительно, у берегов Большого канала сохранилась группа особняков и дач, составляющих своеобразный ансамбль. Среди них и дома, построенные по заказу, и собственные дома архитекторов. А, как известно, именно при проектировании и постройке собственного дома архитектор может ярче всего выразить себя, он наиболее свободен. И вот такой «заповедник модерна» сохранился на Каменном острове.

Модерн – удивительно красивый и свободный стиль. В чем-то он – символ конца «старых времен», начала нового, неизведанного. Поэт Вадим Шефнер писал о петербургском модерне, передавая именно это ощущение порога:

О зодчество! Память о тех, кто

Могильной взошел муравою…

Что снилось тебе, архитектор,

Пред первой войной мировою?

Твои потаенные мысли,

Наяды твои и дриады,

Как ветром гонимые листья,

Летят, облепляя фасады.

Я, словно в прозрении неком,

Шагаю, дивлюсь, наблюдаю —

И в детство двадцатого века,

Как в море, впадаю, впадаю…[74]

В 1897 году владельцы Каменного острова разбили его на участки для сдачи в долгосрочную аренду. Среди условий аренды было требование, чтобы новое строительство не нарушало «вид парка», дома запрещалось огораживать глухими заборами. Хорошо было бы, если бы таким правилам следовали и сейчас. Иногда просто страшно идти по Сестрорецку или Комарову и видеть одни только глухие заборы, заборы и заборы…

И на перекрестке двух аллей (2-й Березовой и Большой) молодые архитекторы Владимир Чагин и Василий Шене построили дачу для жены булочного мастера Е. К. Гаусвальд. Под этим именем «Дача Гаусвальд» она и вошла во все книги, посвященные Каменному острову. Стиль дачи, по мнению некоторых архитекторов, «новый с преобладанием мотивов американских деревянных построек». Несколько неожиданно, правда? Мы скорее привыкли искать корни модерна в Англии, Скандинавии… Конечно, в даче Гаусвальд использованы только элементы американской архитектуры, нам она напоминает романтический миниатюрный замок. Дача сохранилась, ее можно видеть, особенно хороша она осенью, в окружении пожелтевшей листвы.

На другом берегу Большого канала – собственный дом архитектора Василия Шене. Здание более строгое, ближе к нашему понятию «петербургского модерна». А вот рядом – особняк архитектора Романа Мельцера, пожалуй, самая фантастическая постройка острова. То ли русская изба, то ли терем, недаром его называют и «домом Бабы-яги», и «домом-сказкой». Мельцер построил его в 1904–1906 годах.

Тут я немного отвлекусь. И дом Мельцера, и другие постройки острова знакомы мне с детства. Как-то так получилось, что родители в детстве часто водили нас с братом именно на Каменный остров. Особняк Мельцера мы с братом тогда называли «вороньей слободкой». Не помню, что там помещалось, кажется, дом был даже заколочен, поэтому производил впечатление темное, угрюмое, загадочное. Сейчас он отреставрирован, но вы его не увидите. Там какая-то очень важная, чуть ли не правительственная резиденция. Поэтому нам придется довольствоваться видом крыши особняка и фотографиями в книжках.

Дача Гаусвальд. 2013 год

Каменный остров. Особняк Фолленвейдера. 2013 год

В отличие от нашего правительства датскому консульству, видимо, скрывать нечего, или оно просто с большим уважением относится к простым российским гражданам. Потому что здесь же на Большой аллее датчане заняли особняк Э. Фолленвейдера, или «замок», как все его называют, отреставрировали его и не огородили глухим забором, а поставили прозрачную сетку. Так что «замок» можно легко рассмотреть. Это тоже творение архитектора Мельцера. Он построил его для швейцарского подданного, знаменитого портного, поставщика императорского двора. Считается, что особняк Фолленвейдера – одна из первых в Петербурге построек в духе «северного модерна».[75]

Каменный остров. Дача Половцова. 2013 год

Можно долго бродить по Каменному острову и любоваться (увы, чаще всего из-за глухих заборов) дачами и особняками в стиле «модерн». Но здесь же можно встретить и образцы другого архитектурного стиля, так называемого неоклассицизма. Один из самых известных его образцов – особняк А. А. Половцова находится на Каменном острове. Монументальное здание с колоннами и сегодня поражает своим размахом. Оно строилось на том месте, где находилась построенная в начале XIX века деревянная дача барона Людвига Штиглица. Его сыну Александру мы обязаны Балтийской железной дорогой и Петербургским училищем технического рисования (до недавнего времени – Мухинским училищем). Родных детей у Александра Людвиговича не было, и его приемная дочь Надежда получила сказочное наследство. Интересно, что Надежда была подкидышем, но это не помешало найти ей знатного мужа – Половцова – потому что ходили слухи, что отцом Надежды был великий князь Михаил Павлович.

Для строительства особняка на Каменном острове Половцовы приглашают в 1911 году архитектора Ивана Фомина. Это одна из лучших работ архитектора. Ему удалось построить роскошное здание, напоминающее барскую усадьбу былых времен. Кстати, по требованию заказчика Фомин сохраняет от старого особняка Штиглица деревянный свод танцевального зала, украшенный росписью.

Итак, перед революцией Каменный остров – уютный уголок для отдыха. Зелень, прекрасные особняки – как мы бы сейчас сказали: тихий элитный район. И Николай Агнивцев, вспоминая:

Когда моторов вереница

Летит, дрожа на Острова,

Когда так сладостно кружится

От Редерера голова.

несомненно, имел в виду соседний Крестовский остров, а вовсе не тихий Каменный.

После революции Каменный – в запустении. Дачи и особняки покинуты своими владельцами, крыши протекают, кое-какие деревянные строения разобраны на дрова.

Но вот в 1920 году Исполком Петроградского Совета принимает решение организовать на Каменном острове дома коллективного отдыха трудящихся. Под дома отдыха отводится 30 дач. Необходимо было отремонтировать их, приспособить для новых целей, очистить прилегающую территорию от мусора.

20 июня 1920 года состоялось торжественное открытие домов отдыха. Оформить остров поручили тому же Ивану Фомину – создателю особняка Половцова.

Сравним два описания деятельности Фомина. 1911 год, особняк Половцова: «Пластичная скульптурная композиция… роскошные полы из черно-белого мрамора… анфилада парадных залов». И другое: «в распоряжении художника были лишь самые простые и непрочные материалы – дерево и гипс (кстати, взятый из запасов хирургических отделений петроградских больниц)». Какой контраст! Интересно, что чувствовал Фомин, когда его детище со всеми его анфиладами и бальными залами переделывали под санаторий?!

Так или иначе, Каменный остров, переименованный в остров Трудящихся, стал местом отдыха. Его часто посещали различные делегации, так в июле 1920 года на остров приехал в сопровождении делегатов Второго конгресса Коммунистического интернационала В. И. Ленин. А осенью того же года на Каменном побывал английский писатель-фантаст Герберт Уэллс. Он описал один из здешних домов отдыха в знаменитой книге «Россия во мгле». «Это начинание, – пишет он, – показалось мне одновременно и превосходным, и довольно курьезным. Дом отдыха – прекрасная дача с большим парком, оранжереей и подсобными помещениями. В столовой – белые скатерти, цветы и т. д. И рабочий должен вести себя в соответствии с этой изящной обстановкой; это один из методов его перевоспитания… Мне рассказывали, что, если отдыхающий забудется и, откашлявшись, по старой доброй привычке сплюнет на пол, служитель обводит это место мелом и предлагает ему вытереть оскверненный паркет… Но ведь, в конце концов, стремление перевоспитать рабочих, поместив их в культурную обстановку, само по себе не может вызывать возражений…»[76]

Каменный остров надолго стал местом отдыха. В 1964 году Исполком Ленсовета даже принял решение о создании на острове городского парка «Тихий отдых». Интересно, действует ли оно до сих пор?

Остается сказать несколько слов о современной судьбе острова. В Каменноостровском дворце находится военный санаторий.[77] Храм Иоанна Предтечи передан церкви. О заборах я уже говорила, надо, наверное, вернуть людям возможность любоваться великолепными творениями эпохи модерна. Недалеко от дачи Гаусвальд развернуто какое-то новое строительство… боюсь я за судьбу парка «Тихий отдых». Каналы надо бы почистить, некоторые дачи (из тех, что не прячутся за глухими заборами), привести в порядок. Пока еще Каменный остров – место приятное для неторопливых прогулок, к чему я всех и призываю.

Все быстро и резко меняется в нашем мире. Совсем недавно даче Е. К. Гаусвальд грозил снос. Читаем в прессе: «В постсоветское время здание перешло во владение коммерческой фирмы и долгое время не отапливалось. К 2008 году оказалось в аварийном состоянии. Как пояснил замдиректора „Спецпроектреставрация“, около 85 % конструкций было уничтожено разрушающим древесину белым домовым грибом. По решению Совета по сохранению культурного наследия, дача Гаусвальд будет снесена». Оцените горькую иронию последней фразы. Невольно в голову приходит мысль: а как же во всем мире борются с этим самым «белым домовым грибом»? Но как всегда на вопросы «Что делать?» и «Кто виноват?» в России ответа не сыщешь.

После выступлений прессы и возмущения общественности принято решение провести еще одну экспертизу дачи, сделать попытку все же спасти уникальный памятник модерна… Но пока что вопрос остается открытым.

И одно из последних сообщений прессы: 3 марта 2011 года: «Специалисты Комитета по государственному использованию и охране памятников (КГИОП) администрации Санкт-Петербурга провели визуальный осмотр мест вскрытий фундаментов, перекрытий и стен объекта культурного наследия регионального значения „Особняк Гаусвальд с тремя службами, участком парка и оградой“ („Главный дом“). Как сообщили ИА REGNUM сегодня, 3 марта, в пресс-службе комитета, в ходе обследования было выявлено, что участок, примыкающий к каменной башне, поражен гнилью деревянных конструкций несущих стен и балок перекрытий с 1-го этажа до крыши, то есть стропила стоят практически без опоры. В соответствии с актом КГИОП выполняется техническое заключение с выводами и рекомендациями по устранению аварийности. Доступ людей на аварийный участок запрещен»…

По берегу реки Крестовки

Во время этой прогулки Виктор Михайлович предался воспоминаниям детства. Оказывается, у него, как почти у всякого ленинградского послевоенного мальчишки, было, что вспомнить и о стадионе «Динамо», и о выезде на лодках в залив, и о купании на полупустых по будням пляжах. Иногда мне казалось, что Виктор Михайлович пересказывает… повести Вадима Шефнера, такими узнаваемыми были реалии. Только Шефнер рассказывал о довоенном детстве, а Бузинов – о послевоенном.

Из трех островов, создающих для петербуржца географическое пространство «Острова», Крестовский – самый большой.[78] Его площадь около 420 га. Он и в море выдается значительно дальше, чем соседний Елагин. Но из трех островов он, пожалуй, «скромнейший». Может быть, из-за того, что остров этот – самый низкий из трех, и при любом, даже небольшом, подъеме воды в Невской губе он подтапливался или затоплялся.

Почему Крестовский (или Крестовой, как называли его вначале)? То ли от какого-то безымянного креста, воздвигнутого на острове, то ли от крестообразно прорубленных просек, то ли от озерца в форме креста. Первый историк Петербурга Андрей Иванович Богданов прямо признается: «Сей остров почему имя свое восприял… того неизвестно».[79]

Сначала Петр подарил остров князю Александру Даниловичу Меншикову, потом передумал и отдал своей сестре Наталье Алексеевне. Интересно, что нет (по крайней мере, мне не встречалось) подробного описания жизни царевны Натальи. Мы знаем, что она была любимой сестрой Петра, сторонницей его реформ, женщиной по тем временам весьма и весьма эмансипированной. Она увлекалась театром, сама писала пьесы и, переехав в Петербург, устроила, как и ранее в Москве, первый петербургский публичный театр. В петровские времена театр ведь был не только развлечением, но и средством воспитания, откликом на недавние события. Петр I вполне мог бы сказать: «Важнейшим из всех искусств для нас является… театр». Так, мекленбургский посланник Вебер вспоминал об одном из спектаклей 1716 года: «Царевна Наталья… устроила представление одной трагедии, на которое позволялось приходить всякому… Сама царевна сочиняла трагедии и комедии на русском языке и брала содержание их частию из Библии, частию из светских приключений…». Иногда в конце представления выходил оратор, который объяснял действие пьесы и произносил нравоучительный монолог. Ранняя смерть Натальи в 1716 году глубоко потрясла Петра. Он лишился не только сестры, но и верной помощницы.

Крестовский остров снова перешел к Меншикову. Наталья Алексеевна успела лишь выстроить здесь небольшой летний домик – в районе нынешнего Большого Крестовского моста через Малую Невку. Меншиков подошел к делу с размахом. Он благоустроил усадьбу, насадил большой плодовый сад. После опалы и ссылки Меншикова остров переходит в казну, и Анна Иоанновна дарит его в 1731 году графу Бурхарду Христофору Миниху. В России его иногда именовали «Христофор Антонович», потому и остров попытались переименовать в «Христофоров». Не привилось. Во времена Миниха на острове вырыли рыбный пруд и соорудили новый кабак.

После восшествия на престол Елизаветы Петровны и опалы Миниха Крестовский остров перешел к Алексею Разумовскому – любимцу и тайному мужу императрицы. Но Алексей Разумовский скоро передал остров своему брату Кириллу. Тогда на острове появляется первое каменное строение «охотничий замок». Автор его неизвестен.

Кирилл Разумовский сделал Крестовский остров одной из своих постоянных резиденций. Он жил здесь и зимой, и летом, давал роскошные празднества, обеды. Известно, что его посещала Екатерина II. Так 28 января 1772 года императрица «обедать изволила, где за столом играла музыка на двух кларнетах и валторнах с пением русских песен тремя мальчиками».

Из владений Разумовских Крестовский остров перешел в 1804 году к князьям Белосельским-Белозерским. Они вели свое происхождение от Рюрика, и далее от правнука последнего князя Белозерского Гавриила Белосельского, прозванного так по его волости Белое Село в Пошехонском уезде. В 1799 году император Павел I повелел князю Александру Михайловичу Белосельскому, как старейшему в роде, именоваться князем Белосельским-Белозерским. Александр I закрепил это право за его потомками.

Белосельские-Белозерские владели островом дольше всех. Им остров обязан и благоустройством, и названиями некоторых улиц – Константиновский проспект, Еленинская улица. А были еще Эсперова улица, Ольгина – все это имена членов семьи Белосельских-Белозерских.

Первым владельцем острова из рода Белосельских-Белозерских стал Александр Михайлович, которого современники называли «князем-философом». Ведь его сочинение «Дианиология или философская схема познания» было отмечено самим Иммануилом Кантом. Он писал русскому князю «Вашему сиятельству суждено было разработать то, над чем я трудился в течение ряда лет…».

Не чуждался князь и изящных искусств: сочинил довольно смелую оперетту «Олинька», слушая которую дамы смущенно прикрывали веерами зардевшиеся лица. Пописывал Александр Михайлович и чувствительные стихи, например эпитафии своим умершим слугам.

Под камнем сим лежит признательный Василий:

Мир и покой ему от всех земных насилий…

И что есть человек? – Горсть пыли и водицы.

Судьба милостиво обошлась с князем. Его ценили императоры, он унаследовал от предков значительное состояние, два раза выгодно и счастливо женился, дети его были красивы и талантливы. Особенно Зинаида (в замужестве Волконская), которую Александр Пушкин назвал «царица муз и красоты», и за которой ухаживал сам император Александр I.

Крестовский остров. Пристань на берегу Малой Невки у дворца Белосельских-Белозерских. 2014 год

Белосельские-Белозерские были одним из богатейших родов России, и, конечно, имели средства на благоустройство Крестовского острова. Был перестроен в стиле барокко Охотничий замок. Автор проекта – Андрей Иванович Штакеншнейдер, построивший, как мы знаем и дворец Белосельских-Белозерских на углу Фонтанки и Невского.

То ли учитывая вкусы заказчиков, то ли руководствуясь собственными пристрастиями, Штакеншнейдер и в городском дворце на Фонтанке, и в летнем на Крестовском, использовал приемы елизаветинского барокко, переосмыслив их на современный лад. С роскошью фасада летнего дворца гармонировало не менее роскошное внутреннее убранство. В 1913 году журнал «Столица и усадьба» писал: «Массивные центральные двери главного подъезда ведут в обширную переднюю, стены которой сплошь завешаны охотничьими трофеями… Из передней вход в ротонду, или семидверную комнату, которая является центром дома, в ней нет окон, и освещается она только верхним светом. Семь дверей ведут в различные апартаменты, расходящиеся по радиусам. Чтобы найти выход из этой заколдованной ротонды, надо помнить, что он приходится как раз против камина. Сверху спускается хрустальная люстра, и тихий звон ее хрусталя усиливает таинственное впечатление. Двери налево ведут в обширную столовую, стены которой украшены портретами предков. Пышные парики екатерининских вельмож чередуются с узкими мундирами александровской эпохи…». Упоминается в статье и библиотека, где на полках стоят больше тысячи больших и малых томов, и большая белая гостиная с видом на Малую Невку, и зимний сад. А на втором этаже «маленькие уютные комнатки напоминают скорее мансарды старых помещичьих домов». Не были забыты журналом и парк вокруг дворца с круглым прудом и двумя островками посередине, и французский садик с регулярной планировкой перед южным и восточным фасадами здания.

Крестовский остров. Воссозданный дворец Белосельских-Белозерских. Северный фасад. 2014 год

Крестовский остров. Воссозданный дворец Белосельских-Белозерских. Восточный фасад. 2014 год

Долгое время Белосельские-Белозерские приезжали на свой остров только летом, проводя зиму в городских апартаментах у Аничкова моста. Но после того как городской дворец был продан владельцами великому князю Сергею Александровичу, Крестовский остров стал постоянной резиденцией Белосельских-Белозерских в столице.

Крестовский остров. Воссозданный дворец Белосельских-Белозерских. Южный фасад. 2014 год

К концу XIX века от былого богатства владельцев острова, Белосельских-Белозерских, увы, оставалось не так уж много. Князья погрязли в долгах. И князь Константин Эсперович Белосельский-Белозерский, генерал-майор свиты Его Императорского Величества, обратился в 1903 году к Николаю II с просьбой «установить над ним особое, вне общих правил, опекунское управление». То есть князь фактически признавал свою неспособность управлять родовым имуществом, включавшим не только Крестовский остров, но и горные заводы на Урале. Опекунскому управлению удалось каким-то образом извлечь доход из княжеских владений и частично погасить его огромные долги. И тогда Белосельский-Белозерский вновь обратился к императору с прошением об изъятии Крестовского острова из опекунского управления и передаче в его личное использование. То есть, сначала князь путем установления опекунства отсрочил продажу своего имущества за долги, а затем, пользуясь связями при дворе, освободил наиболее ценную его часть от обязательств по долгу. Дело было громкое.

В 1914 году Крестовский остров (за исключением дворца и парка вокруг него) все же пришлось продать. И опять здесь проявилась неординарная предусмотрительность князя Константина Эсперовича – трудно представить, что бы делали Белосельские-Белозерские с островом через три года? А так они успели вовремя перевести за границу часть капиталов и благополучно уехать из революционной России. Мало того, старый князь ухитрился, уже будучи в Финляндии, выправить доверенность на имя своего внука. Тот перешел границу, распродал находящееся в революционном Петрограде имущество и вернулся к поджидавшему его деду.

Упомянем еще одну представительницу рода Белосельских-Белозерских – Ольгу, в замужестве княгиню Орлову. Она вошла в историю, благодаря знаменитому портрету работы В. А. Серова. Он написан в последний год жизни художника. Замечательно передан изломанный, надменный характер аристократки, подробно выписаны детали платья княгини, слывшей образцом элегантности, и особенно – ее модная шляпа. Кстати, в разговоре с княгиней Серов заявил, что для него весь интерес портрета заключен в необычной парижской шляпе. В результате Ольга Орлова заказала свой портрет другому художнику, а работу Серова подарила Русскому музею.

А вокруг дворца Белосельских-Белозерских текла совсем другая жизнь. Постепенно Крестовский остров стал не только местом охоты князя и его гостей, но и местом развлечений для более демократической публики. Здесь издавна существовал так называемый «немецкий трактир», который особенно любили петербургские немцы. На Крестовском даже праздновалась «Иванова ночь». На лодках и яликах на остров перевозились корзины с припасами, разбивались палатки, ставились самовары, и варился кофий. Празднование иногда продолжалось 2–3 дня. Прыгали через костры, танцевали, слушали музыку, ну и закусывали, естественно. Кстати, поскольку остров был в частном владении, на нем разрешалось курить, в то время как на петербургских улицах в то время курить не разрешалось (недаром был такой романс «Папироска, друг мой тайный…).

М. И. Пыляев пишет, что на острове открыли и «Русский трактир», особенно процветавший в 40–50-е годы XIX века. Перед трактиром выступали фокусники, акробаты, в том числе знаменитый канатоходец Вейнерт, тот ходил всегда пьяный по высоко натянутому канату, нередко со связанными ногами, да еще неся в корзинке за спиной своего престарелого отца.

А в 1815 году возле Крестовского острова появился первый пароход Чарльза Берда, на него, как на диковинку, съезжалась смотреть публика. Называли его пироскафом.

Имелись здесь и другие развлечения. Район напротив Аптекарского и Каменного островов был очищен от леса, и там соорудили качели, карусели и другие увеселительные аттракционы. Тогда в моду входило «пешеходство» – и по приказу владельца острова расчистили и посыпали песком дорожки, поставили скамейки. Какое-то короткое время остров начала посещать и петербургская знать, но все же основными посетителями оставались представители среднего класса – купцы, мелкие чиновники, ремесленники, русские и немецкие. Для их развлечения строились так называемые «русские горы». Катались парами в деревянных колясках или специальных креслицах на колесиках, причем дамы сидели на коленях у кавалеров. Зимой заливались ледяные горы.

Не чуждалась Крестовского острова и «золотая молодежь». Так, Сергей Волконский вспоминает, как после хорошей выпивки, они с товарищами по полку отправились на Крестовский и стали выбивать санки из под катающихся на ледяных горах немцев. Те летели кубарем, смеху было! Немцы пожаловались на офицеров генерал-губернатору, и в результате Волконский получил от государя высочайший выговор. Неплохо развлекались будущие декабристы!

К началу 1870 года на острове появилось увеселительное заведение «Крестовский сад», как бы «вобравшее» в себя оба трактира – русский и немецкий. Здесь же находился кафешантан, устраивались и другие, экзотические по тому времени, развлечения. Американец Вельс и его партнерша показывали полет на воздушном шаре. А в апреле 1877 года здесь устроили патриотическое представление в двух картинах «Взятие турецкой крепости», в котором участвовало более 200 человек с кавалерией, пехотой и артиллерией. Интересно, что «в штурме» принял участие и дамский оркестр – очевидно, для полной деморализации турок.

Словом, понятие «Острова», как место увеселений не слишком высокого пошиба, прочно закрепилось в словаре петербуржцев. Как писал несколько позже Николай Агнивцев:

И каждой ночью, час от часа,

в «Крестовском», в «Буффе», у «Родэ»

одни и те же ананасы,

одни и те же декольте.

Появлялись на Крестовском и спортивные сооружения. Так подле «Немецкого трактира» стояла карусель с конными фигурами. Молодые ремесленники, подмастерья садились на этих «коней», карусель начинала вращаться, а «всадник» должен был сбить шпагой кольца, подвешенные на столбах, и при этом усидеть в седле.

На Крестовском был основан в 1860 году Речной яхт-клуб (он находился у Большого Петровского моста). Здесь летом происходили гонки на парусных и весельных судах, давались танцевальные вечера. Был на острове (с 1846 года) и Императорский яхт-клуб. Причем, его основатели считали, что продолжают петровскую традицию, и таким образом родиной парусного спорта является не Англия, а Россия.

Долгое время Крестовский остров оставался окраиной Петербурга, темным таинственным местом. Здесь, в имении Белосельских-Белозерских, в июне 1908 года состоялась дуэль между наследником княжеского рода Юсуповых Николаем и мужем его возлюбленной. Николай был убит. В очередной раз сбылось старинное проклятие рода Юсуповых – в живых может остаться только один сын. Наследником стал младший сын – Феликс, будущий убийца Григория Распутина. И в декабре 1916 года именно на Крестовском острове с Большого Петровского моста в полынью было сброшено тело «старца». Следствие установило, что в Юсуповском дворце его отравили мадерой и пирожными с цианистым калием, изрешетили пулями, но дышать он перестал только подо льдом.

В нашем сознании Крестовский остров неразрывно связан с театром Александра Блока. Именно здесь на Большом Крестовском мосту появляется Незнакомка – нездешняя голубая звезда. Помните? «Конец улицы на краю города. Последние дома, обрываясь внезапно, открывают широкую перспективу: темный пустынный мост через большую реку. По обеим сторонам моста дремлют тихие корабли с сигнальными огнями».[80] Это описание Большой Зелениной улицы и Большого Крестовского моста через Малую Невку.

Наряду с дворцом Белосельских-Белозерских, «Крестов ским садом» и кафешантаном, на острове были и жилые дома, в которых селился не очень состоятельный люд. На удаленном от центра топком острове не было ни канализации, ни электрического освещения, ни трамвая, да и приличных мостовых почти не было. Словом, деревня деревней. Несколько высоких каменных домов – и скопище деревянных, одно– и двухэтажных со своими курятниками, сарайчиками, палисадниками. Воду брали из речек. Так, на Средней Невке была водокачка, стояла деревянная избушка, в которой жил сторож, за плату отпускавший воду. Здесь же рядом в речке полоскали белье. Неудивительно, что летом 1918 года на Крестовском острове и в Новой Деревне обнаружили очаги холеры.

Заброшенность Крестовского острова, его отдаленность от центра, то, что на острове находились брошенные, заколоченные дачи, создавали иллюзию, что там можно укрыться от революции, переждать ее. Так пытался поступить поэт Саша Черный. Это, конечно, – нереально, поэту пришлось покинуть Россию. В 1920 году он написал стихотворение «Весна на Крестовском».

О родине каждый из нас вспоминая,

в тоскующем сердце унес

кто Волгу, кто мирные склоны Валдая,

кто заросли ялтинских роз…

Под пеплом печали храню я ревниво

Последний счастливый мой день:

Крестовку, широкое лоно залива

И Стрелки зеленую тень.

Здесь же на окраинном Крестовском острове Алексей Толстой помещает таинственную лабораторию, где нашли труп двойника изобретателя и авантюриста инженера Петра Гарина. «В Ленинграде, на рассвете, близ бонов гребной школы на реке Крестовке остановилась двухвесельная лодка. Из нее вышло два человека…». Это роман «Гиперболоид инженера Гарина».

В наводнение 1924 года весь остров затопило. Жители первых этажей со всем своим скарбом спасались у верхних соседей. Разрушения оказались громадные.

Постепенно остров благоустраивался. Появились мощеные улицы, водопровод, стал ходить трамвай. А в конце 1920-х годов на острове началось строительство двенадцати новых четырехэтажных корпусов из шлакобетона (или газобетона), как его называли. Это был новый метод «быстрого строительства», дом строился за 40 дней. Некоторые из них можно видеть и сейчас вдоль Морского проспекта. Сегодняшним требованиям комфорта они явно не отвечают, да и внешний вид у них не очень, но тогда, наверное, они свою роль сыграли. Ведь много позднее так называемые «хрущевки» тоже помогли, если не решить жилищную проблему, так хотя бы на время снять ее остроту. Кстати, дом № 25 по Морскому проспекту когда-то назывался «Кошкин дом». Уж не знаю почему, вроде здесь было женское общежитие.[81]

Но все же Крестовский традиционно считался местом отдыха, особенно связанного с водными видами спорта. Здесь появилось много гребных станций, которые пользовались популярностью и до революции, и после. В том же романе «Гиперболоид инженера Гарина» приметы здешних мест – это и солнечные зайчики на лакированных бортах гичек, и мускулистые загорелые гребцы.

«Гичка вошла в узкую с пышными берегами Крестовку, где в зеленой тени серебристых ив скользили красные платочки и голые колени женской учебной команды».

Видимо то, что на Крестовском издавна существовали водные станции, то есть над островом витал спортивный дух, побудило советское правительство в 1930-е годы объявить Крестовский остров «одной из главных баз физкультуры и спорта в Ленинграде». По инициативе С. М. Кирова, наши Острова преобразовывались в Центральный парк культуры и отдыха, и каждый остров играл в нем свою роль. Елагин с его дворцом, павильонами, пейзажным парком становился местом прогулок, тихого отдыха; Каменный – здравницей, а Крестовский – местом физкультуры, спорта, массовых народных праздников. И в 1932 году мастерской под руководством Александра Никольского было поручено проектирование громадного стадиона на 100 тысяч мест. Так случилось, что этот стадион и парк вокруг него стали для Александра Никольского «главным делом жизни».

Стадион им. С. М. Кирова виден издалека. Это грандиозный зеленый холм с чашей стадиона, и кажется, что эта гора существовала здесь всегда. Но это искусственный намывной холм. Вначале Никольский предполагал построить стадион обычного типа с опорными стенками для трибун. Это тоже, конечно, было бы грандиозное сооружение, но оно подавило бы окружающую природу, придавило собой остров. И Никольский выбирает другой вариант. Кроме того, он создает проект физкультурного парка у стадиона. Это совершенно фантастическая идея. Если бы она была осуществлена… я не знаю, как бы мы к ней сейчас относились. Но то, что это грандиозно – не смог бы отрицать никто. Здесь и клубы – теннисный, футбольный, легкой и тяжелой атлетики. Яхт-клуб, водно-мото-клуб с каналом, целый гидропарк на искусственных островках к западу от стрелки Крестовского острова. Ну и наряду с этим – башни, фонтаны, пилоны, скульптуры, мостики… что только не задумывалось.

Строительство началось в 1933 году, и уже к 1941 году холм был насыпан. Дальнейшие работы прервала война.

Во время войны на острове, как и во всех районах Ленинграда возводились укрепления, стояли зенитки. Почти все деревянные домики и сараи были разобраны на дрова. Летом остров покрылся огородами. Архитектор Никольский, автор проекта стадиона, возглавлял одну из бригад по маскировке промышленных объектов. Одновременно он делал зарисовки блокадного города. Сохранились альбомы «Ленинград в блокаде», хранящиеся в музейных фондах. Примечательно, что в январе 1942 года, то есть в самую трудную блокадную зиму Никольский записывает в дневнике: «Я… начал думать о проекте триумфальных арок для встречи героев – войск, освободивших Ленинград».

А после войны принято не только решение о продолжении строительства стадиона, но и о создании на Крестовском острове Приморского парка Победы. Мы уже рассказывали о рождении Московского парка Победы. Ситуация с Приморским – схожая. Точно также закладывался парк по «фор-проекту», то есть переделывался на глазах. И первые посадки в парке сделаны рабочими, служащими на субботниках по озеленению города. И неразберихи, и забавных случаев при закладке парка тоже происходило предостаточно. Естественно, изменилась концепция парка – он уже стал не физкультурным. Новую концепцию разрабатывает опять-таки архитектор Никольский. Сокращается место, отведенное под спортивные сооружения, появляется центральная площадь Победы, четкая планировка сочетается со свободной. Парк получился и пейзажным, и торжественным.

Анна Ахматова писала о нем:

Еще недавно плоская коса,

черневшая уныло в невской дельте,

как при Петре была покрыта мхом

и ледяною пеною омыта.

<…>

И вот сегодня – это светлый сад,

привольный ясный, под огромным небом…

<…>

И там, где прежде парус одинокий

белел в серебряном тумане моря, —

десятки белокрылых, легких яхт

на воле тешатся…

Издалека

восторженные клики с стадиона

доносятся…

Да, это парк Победы.

К 1950 году достраивается и первая очередь стадиона. Первая – потому что стадион, в принципе, не завершен. По проекту Никольского его должна венчать по периметру галерея, а на том месте, где позднее возведут чашу Олимпийского огня, стоять 56-метровая башня. Весь комплекс стадиона проектировался для восприятия издалека. Кстати, галерея несла еще и функциональную нагрузку: по ней не только можно было прогуливаться, но она еще и снижала уровень шума. Увы, после установки осветительных мачт, строительство башни и галереи, конечно, стало нереальным.

Стадион по-прежнему остается грандиозным сооружением, хотя видно, что многое уже требует реставрации. Кроме того, такой громадный стадион себя, видимо, не окупает. Когда вы в последний раз слышали о матче, проводимом на Кировском стадионе?

А на Крестовском острове развернулось жилищное строительство. Способствовала этому, конечно, новая станция метро. Причем, осуществляется не только малоэтажная застройка, но и строительство громадных многоквартирных домов. Так называемое «элитное жилье». Это резко изменит облик острова. Во-первых, возрастет поток автомобилей: новые жильцы – люди не бедные, машины у всех есть. Во-вторых, понадобятся магазины, школы, поликлиники – все, что полагается. Зеленого пространства будет оставаться все меньше и меньше.

Конечно, дома постройки конца 1920-х годов будут сносить. Но ведь новые гигантские дома «сожрут» не только место старых, но и зеленое пространство между ними. Когда-то Острова называли «зелеными легкими» города. Если так пойдет и дальше – недолго им выполнять эту функцию.

К 300-летию Петербурга Крестовский, как и многие районы, подчистили, подкрасили, кое-что обновили. Появился и новый памятник «Арка-звонница». В Приморском парке развернули целый город аттракционов. Музыка теперь гремит на весь остров. Видимо, и владельцам элитного жилья за свои немалые деньги придется наслаждаться ею принудительно. Ведь очередной многоквартирный дом «улучшенной планировки» построен у самого городка аттракционов. На этой ехидной ноте хочется закончить.

Что можно добавить к этому сюжету?

Дворцу Белосельских-Белозерских на Крестовском острове не повезло. В 1942 году прямым попаданием немецкого снаряда дальнобойной артиллерии дворец был разрушен и в 1960-х годах разобран. На месте оранжерей впоследствии выстроили здание больницы.

До недавнего времени только старая гранитная пристань (1825–1826 годы, арх. Д. Адамини), фрагменты ажурной ограды со стороны Крестовского проспекта, отдельные сохранившиеся хозяйственные корпуса да остатки старинного парка с прудами напоминали о родовом гнезде князей Белосельских-Белозерских. Но за последние несколько лет трудами строителей и реставраторов дворец возродился. Осуществленный проект предусматривал полное восстановление дома под индивидуальные апартаменты на основании известных графических документов, но с применением современных материалов. В архивах были найдены чертежи А. И. Штакеншнейдера, по которым воссоздали фасад дворца со всем существовавшим когда-то декором: наличниками окон, рустованной отделкой, фигурами атлантов и кариатид. Восстановлен также кованый металлический декор: ограждения балконов и лестничные ограждения входов, металлические ограждения пандусов (с металлическими фонарями) и въездной площадки. Таким образом, дворец с более, чем 150-летней историей обрел новую жизнь. Может быть, он, как и в былые времена, станет местом проживания семьи, и даже – новым родовым гнездом.

А грандиозного стадиона им. С. М. Кирова уже нет. На его месте строится что-то не менее грандиозное. Хоть и был признан старый стадион памятником архитектуры, охраняемым государством, это его от того же государства не защитило. И дома многоэтажные растут, и все меньше становится зелени, а музыка с аттракционов звучит все громче…

Приморский район

Старая Деревня, Новая Деревня

Передачу мы записали осенью, на удивление быстро и легко. Может быть потому, что была мягкая теплая погода, даже небольшой туман поднимался от воды. А, может быть, потому, что и Виктор Михайлович, и я любили эти места и рады были лишний раз оказаться там.

Петербург – столица Российской империи – всегда был городом многонациональным. Уже в XIX веке в самом центре на Невском, наряду с православными храмами, существовали и католический храм Св. Екатерины, и лютеранская церковь Апостола Петра. Иногда Невский даже называли «проспектом трех религий». В 1913 году появляется на Петербургской стороне соборная мечеть, построенная по проекту Н. В. Васильева и С. С. Кричинского. В этом же ряду и строительство в начале века первого в Петербурге ламаистского буддийского храма (Приморский пр., 91).

Но вначале – немного о землях, на которых стоит храм. До основания Петербурга эта местность была лесистой, здесь встречалось много камней и валунов. Недаром на старых картах ее называют Каменкой, или Каменным Носом. Позднее здесь появились Старая и Новая Деревни, заселенные в середине XVIII века крепостными крестьянами из украинских имений канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина, видного деятеля елизаветинской эпохи. Бестужев-Рюмин получил эти земли после ареста и ссылки барона Остермана и начал на Каменном острове большое строительство. Потребовались рабочие руки для укрепления берегов, рытья каналов, разбивки парка. Сначала образовалась Старая Деревня, затем – поближе к Черной речке – Новая.

Благовещенская церковь в Старой Деревне. 1900-е годы

Недалеко от буддийского храма мы можем видеть остатки церкви Благовещения Пресвятой Богородицы (Приморский пр., 79).[82] Называли ее, естественно, Благовещенской, или Стародеревенской. Она стоит на том же месте, где находилась первая церковь, выстроенная А. П. Бестужевым-Рюминым для своих крестьян. Иконостас для нее перенесли из домовой церкви канцлера. Потом церковь сгорела от удара молнии, ее восстановили на средства местного помещика С. С. Яковлева, сына известного миллионера купца Саввы Яковлева. Новое каменное здание архитектор В. Мочульский оформил в виде ампирной усадебной церкви. Действовала она до 1937 года. Затем ее закрыли, колокольню позднее снесли, а в самом храме расположился завод резиновых изделий. Сейчас (N. B. Напоминаю, это 1992 год.) церковь передана верующим, но до полной ее реставрации еще далеко.

Благовещенская церковь в Старой Деревне. 2013 год

С самого начала возле церкви было приходское Благовещенское кладбище. В церковной ограде хоронили местных помещиков, купцов, военных, артистов, а крестьян погребали в полуверсте отсюда на Новодеревенском кладбище. Известно, что возле церкви был похоронен писатель С. Н. Терпигорев (Атава), актеры Пронский, Константинов-Лазари, семья актеров Стремляновых. В самой церкви находились семейные усыпальницы графов Орловых-Денисовых, камергера Дурасова и многих других. Ничего, конечно, от кладбища не осталось. Кстати, долгое время считалось, что стихотворение Пушкина: «Когда за городом, задумчив, я брожу» навеяно именно посещением Благовещенского кладбища.

Когда за городом, задумчив, я брожу

И на публичное кладбище захожу,

Решетки, столбики, нарядные гробницы,

Под коими гниют все мертвецы столицы,

В болоте кое-как стесненные рядком,

Как гости жадные за нищенским столом,

Купцов, чиновников усопших мавзолеи,

Дешевого резца нелепые затеи,

Над ними надписи и в прозе и в стихах

О добродетелях, о службе и чинах;

По старом рогаче вдовицы плач амурный,

Ворами со столбов отвинченные урны,

Могилы склизкие, которы также тут

Зеваючи жильцов к себе на утро ждут, —

Такие смутные мне мысли всё наводит,

Что злое на меня уныние находит.

Хоть плюнуть да бежать…

Правда, в последнее время некоторые пушкинисты переменили свое мнение и называют в связи с этим стихотворением Волковское кладбище. Но я думаю, что Благовещенское тоже сыграло свою роль.

Долгое время Новая и Старая Деревни были действительно деревнями, потом стали модным дачным местом, Здесь два раза снимал дачу летом Александр Пушкин. В 1833 году Надежда Осиповна Пушкина писала в письме: «Александр и Наташа на Чёрной речке, они наняли дачу Миллера – она очень красивая, при ней большой сад и дом очень большой: в нём 15 комнат вместе с верхом». В Новой Деревне снимали дачи Грибоедов, Глинка, Фёдор Толстой, в гости приезжали Жуковский, Крылов, Рылеев. Затем места эти пришли в запустение, дачи стали снимать мелкие чиновники, а в округе буйным цветом расцвели разные увеселительные заведения, в том числе и те, где выступали знаменитые цыганские хоры. Один из первых хоров появился в Петербурге в начале XIX века. Со временем возникли поселения хоровых цыган в Новой Деревне и на Чёрной Речке. Среди песен и романсов, сочиненных или аранжированных петербургскими цыганами, такие жемчужины, как «За дружеской беседою», «Ночь светла», «Живёт моя отрада».

Известные загородные рестораны «Аркадия», «Ливадия», «Альгамбра», «Вилла Родэ» пользовались сомнительной репутацией. Если в пушкинское время заведение искусственных минеральных вод Излера, которое тоже находилось в этих местах, могли посещать и дамы – скажем, Наталья Николаевна Пушкина в сопровождении супруга, то в конце XIX – начале XX веков приличная женщина в Старой и Новой Деревнях вечером не показывалась. При этом нового строительства здесь практически не велось, и в дневное время можно было наблюдать идиллические деревянные провинциальные домики с палисадниками. Но вот в 1909 году началось на Новодеревенской набережной строительство необычного здания – буддийского храма.[83]

Буддийский храм

Сама идея строительства принадлежала известному дипломату, буряту по национальности Агвану Доржиеву. Это был человек необычной судьбы. Он родился в бедной бурятской (по другим сведениям – калмыкской) семье, стал ламой, воспитателем и советником 13-го далай-ламы. Личность во многом таинственная, человек, можно сказать, посвятивший жизнь сближению Тибета и России. Он побывал с дипломатическими миссиями в Индии, на Цейлоне, в Японии, Германии, Италии, Великобритании. Во французском Музее восточных культур «Гиме» Доржиев провел первое во Франции буддийское богослужение, которому Иннокентий Анненский посвятил стихи, вошедшие в цикл «Кипарисовый ларец».

По инициативе Доржиева далай-лама пожертвовал значительные средства на возведение в столице Российской империи буддийского храма, его энтузиазму строительство обязано и началом, и завершением.

По плану Доржиева храм должен был служить центром комплекса, в который входили бы и общежитие буддийских монахов, и школа. Разрешение было получено только на строительство храма, но Доржиеву все же удалось возвести общежитие, оформив его как доходный дом. Надо сказать, препятствий Доржиеву чинили немало. Так, в прессе появилось много писем от обывателей, протестовавших против строительства «языческого храма». А в сентябре 1910 года чиновник Департамента духовных дел Брониковский доносил по начальству, что «по внешнему виду своему здание это далеко не носит характера и вида молельни: это величественный, горделивый храм».

Первоначальный проект здания храма принадлежал студенту Института гражданских инженеров Николаю Березовскому. На его основе известный архитектор Гавриил Барановский разработал и осуществил план строительства. Для наблюдения за строительством был создан специальный комитет, куда вошли ведущие востоковеды – С. Ф. Ольденбург, В. В. Радлов, Ф. И. Щербатский, художник Николай Рерих и др. Березовскому и Барановскому каким-то образом удалось возвести здание в стиле северного модерна, не отступив при этом от требований к культовой постройке. Здание эффектное, облицованное красным гранитом с позолоченными дисками – символами веры. Очень красивы главные ворота, украшенные изображениями лотоса с вписанным в него крестом и символами пламени и ветра. В храме находилась статуя Будды размером в полтора человеческих роста.

Как раз в конце прошлого – начале нынешнего века (теперь надо говорить о позапрошлом и прошлом веках) велик был интерес к Востоку, к мистическим восточным учениям, к которым причисляли и буддизм. В Петербурге тогда практиковал, например, известный врач П. А. Бадмаев, которого одни считали великим целителем, знатоком тибетской медицины, а другие – просто шарлатаном. Россия была не одинока – такой же интерес к мистике Востока чувствовался во всем мире. Взять хотя бы рассказы Артура Конан-Дойля об оживших мумиях и прочих тайнах Египта. На волне этого интереса стало модным посещать буддийский храм, и, наверное, стихотворение Иннокентия Анненского «Буддийская месса в Париже» может быть отнесено не только к парижскому богослужению, но и к петербургскому:

Мой взор рассеянный шелков ласкали пятна,

мне в таинстве была лишь музыка понятна,

но тем внимательней созвучья я ловил,

я ритмами дышал, как волнами кадил,

и было стыдно мне пособий бледной прозы

для той мистической и музыкальной грёзы.

Обедня кончилась, и сразу ожил зал,

Монгол с улыбкою цветы нам раздавал,

И, экзотичные вдыхая ароматы,

Спешили к выходу певцы и дипломаты,

И дамы, бережно поддерживая трен,

Чтоб слушать вечером Маскотту иль Кармен.[84]

Но у нашего храма судьба была, как вы можете догадаться, непростой. Его и освятили только в 1913 году, еще недостроенным, а закончилось строительство в 1915 году. После 1917 года Доржиев долго боролся за сохранение храма и общежития, даже получил для себя и лам при храме дипломатический статус – работников представительства Тибета в России. Но ничего не помогло. Его арестовали в ноябре 1937 года в Забайкалье, куда он уехал уже будучи тяжело больным. В январе 1938 года он умер в тюремной больнице Улан-Удэ. Ламы были арестованы и расстреляны, храм в 1938 году закрыт, разграблен и отдан под физкультурную базу, затем в нем разместилась радиологическая лаборатория. По легенде, статуя Будды была разбита и выброшена в один из прудов Елагина острова.

Вернули храм верующим в 1991 году. Он называется дацан Гунзэчойнэй – Источник Учения Всесострадающего Будды.

Еще добавлю, что, по сообщению «Сегоднячко-Питер», в Петербурге должна открыться школа боевых искусств, занятия в которой будут вести буддийские монахи из монастыря Шао-Линь.

Ну, что сказать об этих по-прежнему любимых мною местах? Буддийский храм действует, восстановлена по старинным чертежам Благовещенская церковь. Про школу боевых искусств мне ничего неизвестно. Увековечена ли как-нибудь память о ламе Агване Доржиеве? Да, в 2004 году открыта мемориальная доска (арх. В. Бухаев, скульп. Д. Намдаков) в ограде того самого храма, которому лама отдал столько времени и сил.

Приморская железная дорога и ее строитель

Кажется, это была одна из последних передач, записанных с Виктором Михайловичем. Возможно, конец 2005 или начало 2006 года…

26 ноября (8 декабря) 1894 года была открыта Приморская железная дорога, связавшая Петербург с Сестрорецком. К тому времени берег Финского залива в окрестностях Сестрорецка активно осваивался дачниками, но удобного сообщения с Петербургом еще не существовало. Приходилось доезжать по Финляндской железной дороге до Белоострова и там нанимать извозчика. Правда, для нужд Сестрорецкого завода неким Миллером была построена небольшая железная дорога, доходившая до моря, но поезда по ней ходили так медленно, что пассажиры иногда не выдерживали, спускались на насыпь и шли пешком рядом с вагоном.

Новая дорога начиналась в Новой Деревне, примерно там, где сейчас стоят дома № 17–19 по Приморскому проспекту. Приморский вокзал напоминал большую деревянную дачу или курортный павильон, и неудивительно: ведь строилась дорога по типу городского парового трамвая. Паровозы были маленькими, билеты выдавались кондукторами прямо в вагонах. Конечным пунктом Приморской железной дороги сначала был Сестрорецк, затем – Курорт, откуда шла ветка до станции Дюны. Существовали еще два ответвления. Одно из них – Озерковская ветка (7 км) до станции Озерки. Она частично вошла в состав нынешней (увы, более не существующей) детской железной дороги. А от станции Раздельная (теперь упразднена) шла небольшая ветка (3 км) до Лисьего Носа, откуда в прежние времена отправлялись пароходы в Кронштадт.

Нелишним будет напомнить, что граница с Финляндией, или – официально – с Великим княжеством Финляндским, проходила за Сестрорецком по так называемому Граничному ручью, именуемому сейчас «Ржавой канавой». В одном из вариантов стихотворения «В дюнах» Александр Блок описывает как раз финскую границу:

Там открывалась новая страна —

Песчаная, свободная, чужая…

И было мне смешно смотреть на этих

Скучающих солдат в зеленой форме,

Лениво ограждающих рабов

От вольных, или вольных от рабов…

На русский бесприютный храм, глядящий

В чужую незнакомую страну.

Теперь за Курортом нет уже станции Дюны, которая когда-то была конечной станцией Приморской железной дороги и находилась близ переходного таможенного пункта. Только на старой открытке сохранилось изображение той самой «бесприютной» церкви в Дюнах. По воспоминаниям старожилов, когда поезд приходил на станцию Курорт, состав отцеплялся, а паровоз с двумя вагончиками шел дальше в Дюны, где на полустанке Школьная находилось заведение для больных мальчиков, которые жили и учились там круглый год на полном пансионе.

Церковь у станции Дюны. 1900-е годы

В 1925 году Приморскую дорогу соединили с Финляндской, продлив ее до станции Белоостров. Немного раньше закрыли Приморский вокзал, и его функции передали Финляндскому. Исчезло старое здание вокзала, а вместе с ним – память о былой (правда, довольно сомнительной) славе этих мест. Современники вспоминали, что жизнь в Новой Деревне начиналась с закатом и продолжалась до рассвета. Обилие ресторанов – «Вилла Родэ», «Ливадия», «Кинь-Грусть», «Славянка». И – цыгане, кафешантанные певички, девицы, интригующие клиентов фразами типа: «Я – Незнакомка. Желаете познакомиться»? Блоковские места. Действительно, в «Записных книжках» Блока частенько попадаются записи типа: «Приморский вокзал. После ужина, приехав на лихаче, пью шампанское, поцеловав ручку красавицы. Что-то будет?». И знаменитые строки:

Я сидел у окна в переполненном зале,

Где-то пели смычки о любви.

Я послал тебе черную розу в бокале

Золотого, как небо, au.[85]

– возможно, родились под впечатлением одного из вечеров, проведенных в «Вилле Родэ». А кто адресат стихотворения – так и осталось неизвестным. Может быть (это только предположение) – красавица Ольга Глебова-Судейкина, героиня «Поэмы без героя» Анны Ахматовой…

Приморская железная дорога. Мост между станциями Курорт и Дюны. 1900-е годы

Современная Приморская дорога проходит сначала по территории Приморского района, затем – Курортного. И вот в Тарховке, рядом с железнодорожной станцией (на территории санатория Министерства обороны) сохранилось красивое здание, отличающееся несомненными архитектурными достоинствами. Это уже не стиль модерн с его свободными текучими линиями, а скорее – неоклассика. Дом считается памятником архитектуры, охраняется государством, но находится не в самом лучшем состоянии. А жаль – ведь это дача Петра Александровича Авенариуса – председателя Общества Приморской железной дороги, вдохновителя и организатора строительства и самой дороги, и Сестрорецкого курорта.

Жизнь Петра Авенариуса могла бы дать материал для увлекательного романа. Своим родоначальником Авенариусы считали некоего Ивана Хабермана, родившегося в 1516 году в чешском городе Эгере. Окончив Пражский университет, он, по обычаям того времени, перевел свою фамилию (означавшую «овсяный») на латынь и стал Авенариусом. Многие поколения рода Авенариусов были пасторами, учеными, врачами. Наш Петр Александрович был младшим представителем самой младшей линии дома и родился в 1843 году в Петергофе. До сих пор на Свято-Троицком кладбище в Старом Петергофе можно найти могилы Авенариусов и их многочисленных родственников. Двоюродный брат Петра Авенариуса пишет о нем: «Не было предмета (реального, а не отвлеченного), которого бы он не сумел сложить, разложить, опять сложить, и, наконец, смастерить…».[86] Еще учась в гимназии, Петр устроил у себя во дворе мастерскую и вместе с товарищем соорудил… маленький пароход, на котором доплывал до самого Кронштадта. Причем, все токарные, кузнечные и литейные работы юноша произвел самостоятельно. Из Технологического института Авенариус ушел в Корпус корабельных механиков и, еще будучи юнкером, посетил на мониторе «Первенец» Копенгаген и Стокгольм, а, став кондуктором,[87] отправился на фрегате «Александр Невский» в Средиземное море. Когда фрегат потерпел крушение, Петр Александрович вернулся в Петербург сухим путем. Человек неуемный, он заведовал одной из казенных мастерских, занимался приемкой ружей по новой системе и частной работой на заводе Путилова. С 1871 года он служил в Московско-Брестской железнодорожной компании, затем фактически основал Общество Приморской железной дороги и, наконец, увлекся новой идеей – созданием курорта европейского типа под Петербургом.

Дача П. А. Авенариуса в Тарховке

П. А. Авенариус

Петру Александровичу удалось сделать все задуманное. Он построил Приморскую железную дорогу, основал замечательный Сестрорецкий курорт, который современники называли «Русским Биаррицем». По его мысли возникло пароходное сообщение с Кронштадтом через Лисий Нос, он организовал дешевое сообщение города с Невской заставой и до конца жизни оставался бессменным директором-распорядителем Невской пригородной конно-железной дороги. «Почти вся Невская застава знала в лицо свое коночное начальство», – так немного неуклюже, но искренне написано о П. А. Авенариусе в некрологе, опубликованном «Петербургской газетой».[88]

Приморская железная дорога. Вокзал в Санкт-Петербурге. 1900-е годы

2 декабря 1909 года Петр Александрович скончался. На следующий день его тело было доставлено на Приморский вокзал и там, в присутствии всех свободных от работы служащих Приморской железной дороги, совершена лития. Затем специальным поездом гроб с телом Авенариуса привезли в Дюны и похоронили на кладбище при церкви Христа-Спасителя.

С того места, где когда-то находились церковь, кладбище и могила Петра Александровича Авенариуса, хорошо видна Приморская железная дорога…

После того, как передача вышла в эфир, мне позвонил один из слушателей и рассказал, что он совсем недавно видел расколотую надгробную плиту с могилы Петра Авенариуса. Корю себя за леность, за то, что так и не удосужилась проверить это.

Лахта – Ольгино

«Лахта – одно из древних поселений на берегу Финского залива. Оно существовало задолго до основания Петербурга. Это название представлено на старинных русских картах XVIII века. Само слово „лахта“ финского происхождения и буквально обозначает „залив“, „бухта“. Действительно, селение Лахта возникло близ мелководного залива, в который впадали речки Юнтоловка и Глухая (Каменка)» (К. С. Горбачевич, Е. П. Хабло. Почему так названы. 1985).

«С запада к Лахте примыкает Ольгино, и оба поселка представляют, по сути, единое целое, так что иногда, называя один, имеют в виду другой, или же и тот, и другой одновременно» (И. Богданов. «Лахта – Ольгино». 1999).

На современных картах Лахта – это название муниципального образования (бывшего поселка) и железнодорожной станции. Есть еще Лахтинский разлив, глубоко врезающийся в сушу, и Лахтинский проспект. Но ни на одной карте не обозначено, что Лахта расположена на берегу Маркизовой лужи.

Маркизова лужа – часть акватории Финского залива от устья Невы до острова Котлин. Таким забавным названием мы обязаны морскому министру Жану-Франсуа де Траверсе, при котором русский флот (вернее, то, что от него оставалось) за Котлин не заходил. Ничем больше в морской истории России маркиз не прославился, разве что стал героем исторического анекдота.

В приемную министра явился старый моряк, хлопочущий о пенсии для детей своего погибшего сослуживца. По каким-то причинам маркиз отказал ему, но моряк упорно продолжал приходить на прием каждый день. После второго или третьего отказа импульсивный (как все французы!) де Траверсе разгневался и влепил надоедливому просителю пощечину. Старый морской волк со слезами на глазах стойко перенес оскорбление и только спросил: «Ваше высокоблагородие, это мне, а что же сиротам?». Сентиментальный (как все французы!) де Траверсе устыдился, обнял моряка, и пенсия была тут же назначена.

А задолго до переменчивого маркиза существовало в этих местах Литориновое море, сменившееся впоследствии Древне-Балтийским. Оно покрывало все острова, на которых стоит Петербург, Ораниенбаум, Петергоф, Стрельну, Лахту, Лисий Нос и Сестрорецк. Береговые валы этого моря еще можно разглядеть вдоль побережья Финского залива. Теплое мелководное море, обилие рыбы «…вследствие слабой солености Финского залива в нем живут рыбы проходные или такие, которые с одинаковым успехом живут и в соленой, и в пресной воде; таковы килька, ряпушка, корюшка, невский сиг, салакушка, – случайная гостья – треска и т. д.»[89] – что еще надо человеку, чтобы освоиться на прибрежных землях. Он и осваивается – несколько стоянок первобытных людей найдено и в самой Лахте, и в ее ближайших окрестностях.

Первое упоминание деревни Лахта относится к 1500 году, и до начала XVIII века жизнь местных обитателей текла по веками заведенному порядку. Хоть и переходили эти земли из рук в руки, но рыба ловилась, птица водилась, небогатая почва исправно давала урожай. Но вот, проехал по берегу залива Петр Великий, основал Сестрорецкий завод, не забыл и Лахту: неподалеку у небольшой деревушки Верпелево посадил дубовую рощу и приказал построить деревянный домик – усадьбу «Ближние Дубки». Много позднее остатки этой рощи запечатлел на своих полотнах «Дубовая роща на Лахте» и «Дубки на Лахте» Иван Иванович Шишкин.

Одно из деревьев, связанных с именем Петра Великого, конечно, знаменитый петровский дуб на Каменном острове. Он погиб от старости совсем недавно, но на его месте уже зеленеет молодое деревцо, выращенное из желудя того, прежнего дуба. А вот второе дерево – лахтинская сосна – простояло боле 200 лет и погибло в страшную бурю 1924 года. Эту сосну называли «единственным свидетелем подвига Петра». Считается, что в ноябре 1724 года яхта Петра попала возле лахтинского берега в жестокий шторм. Ей пришлось стать на якорь, чтобы переждать непогоду. Вдруг неподалеку заметили севший на мель бот с матросами и солдатами. Петр отдал приказ – идти на помощь, и сам, стоя по колено в ледяной воде, возглавил спасательные работы, сильно простудился и вскоре умер. Историки считают, что достоверность легенды сомнительна – она окончательно оформилась только спустя полвека после события. Впрочем, зная характер Петра…

Лахта. Часовня и петровская сосна на берегу. 1900-е годы

Лахта. Станция Приморской железной дороги. 1900-е годы

Так или не так, но лахтинские жители точно указывали место, где сел на мель бот с солдатами, а старую сосну на берегу называли «петровской». На историческом дереве укрепили киот с иконами и лампадой, а позднее на берегу поставили чугунную на гранитном фундаменте часовню в память о событии 1724 года. Авторы проекта часовни – Василий Иванович и Василий Васильевич Шаубы, долгое время жившие в Лахте.

Увы, до нашего времени часовня не сохранилась, ее разрушили в 1920-е годы. Уже в 1919 году Александр Блок, любивший эти места, увидел заколоченную часовню и записал в дневнике: «Из двух иконок, прибитых к сухой сосне, одна выкрадена, а у другой – остался только оклад. Лица святых не то смыты дождем, не то выцарапаны».[90]

В 2000 году на месте погибшей сосны посадили молодую сосенку и поставили памятный знак, напоминающий о подвиге Петра. Восстановить бы часовню…

Лахта. Вокзальная улица. 1900-е годы

Если вы решили прогуляться по берегу от Лахты до Ольгина, то еще издали заметите у воды громадную гранитную скалу. Это остатки знаменитого Гром-камня, найденного в здешних местах, и ставшего пьедесталом для «Медного всадника». (Когда-то были две скалы, но одна уже давно превратилась в груду камней.) Здесь, возле пристани, от Гром-камня откололи «лишние» куски, погрузили на специально спроектированный понтон и отправили в Петербург. А котлован, из которого вынули Гром-камень, заполнился водой и образовался пруд, который, конечно же, назвали Петровским. Южный конец пруда вытянут в широкую прямую канаву – это след, оставленный Гром-камнем. Найти пруд нелегко, да и подходы к нему не самые удобные. Но вот не так давно в Интернете[91] появилась игра, суть которой состоит в том, чтобы добраться до какого-то конкретного места, достать приз из тайника, и, оставив там что-нибудь для следующего игрока, описать свои впечатления на сайте. В качестве одного из таких мест был выбран Петровский пруд.

Но вернемся в далекое прошлое. Скажем прямо – криминальное. В 1736 году в густых лахтинских лесах завелись разбойники. Одетые в матросскую одежду люди на небольших, но хорошо оснащенных лодках грабили купеческие суда, перевозившие припасы из Питера в Кронштадт. Они же уводили скот и нападали на местных лавочников, причем, иногда доходило до того, что несчастных жертв ограбления вместе с женами и детьми сжигали в их же домах. Узнав об этом, правительство направило из Петербурга несколько эскадронов драгун, а вдоль побережья начали крейсировать военные катера. Разбойников в количестве свыше 50 человек удалось обнаружить, переловить и достойно наказать. Их притоны разорили, а награбленное имущество частично вернули владельцам, частично передали в казну.

Сначала Лахту приписали к дворцовой конторе, затем Екатерина Вторая пожаловала эти земли своему фавориту Григорию Орлову. После Лахта перешла к Якову Брюсу, от него – к другим владельцам, а с 1844 го да до революции принадлежала графам Стенбок-Ферморам.

Представители шведско-английского дворянского рода Стенбок-Ферморов часто играли видную роль в российской истории. Среди них были полководцы, дипломаты, предприниматели, повесы и «роковые женщины». Якову Эссен-Стенбок-Фермору мы обязаны строительством петербургского «Пассажа». А одна дама из этого рода «прославилась» скоропалительным браком с «русским Кином», великим трагиком Мамонтом Дальским. Последний владелец Лахты, Александр Владимирович, тоже не был чужд романтики. Взять хотя бы историю его женитьбы.

Лахта. Спасательная станция и вид от нее на залив. 1900-е годы

Во время Русско-японской войны, находясь в Ляояне, будущий «красный командир», а тогда – офицер Генерального штаба – А. А. Игнатьев встретил своего давнего знакомца корнета, лихого спортсмена, Сашу Стенбока. «Саша держит себя как-то загадочно, чего-то не договаривает и производит впечатление человека чем-то подавленного <…> уже на второй день он просит отпустить его в полк».[92] Через несколько дней Игнатьев разговорился с протоиереем Голубевым, и тот сообщил ему, что на молодого полкового священника отца Шавельского поступил донос: якобы он за взятку обвенчал Стенбок-Фермора с дамой полусвета Ольгой Ножиковой (Игнатьев называет ее Носиковой). Мать Саши Стенбока, урожденная Апраксина, опасаясь «вредного влияния женщины» на молодого человека, выхлопотала у императора учреждение опеки над сыном. Молодой Стенбок был отправлен подальше от Петербурга, в действующую армию. Но влюбленных это не остановило: Ольга Ножикова перекрасилась в брюнетку и с чужим паспортом через Румынию и Китай добралась-таки до Маньчжурии, где и обвенчалась со своим милым.

Александр и Ольга Стенбок-Ферморы большей частью жили за границей, поскольку вряд ли бывшую Ножикову тепло приняли в высшем свете. Но, кажется, граф оставил о себе в Лахте добрую память – он жертвовал немалые средства на содержание местной школы и церкви, поддерживал благотворительные мероприятия. Приезжая в Лахту, Александр и Ольга жили в Охотничьем замке, построенном еще отцом графа. Романтичное здание с башенкой[93] стоит среди остатков старинного парка, но, увы, увидеть его не просто. В советское время там долгое время находились «глушилки», бдительно охранявшие нас от вредоносной пропаганды «Голоса Америки» и «БиБиСи». Секретный объект, обнесенный забором и рядами колючей проволоки, до сих пор недоступен.

Лахта. Замок Стенбок-Ферморов. 1900-е годы

Жизнь в Париже требовала немалых средств, и дела Александра Стенбок-Фермора пошатнулись. Поэтому он решил заняться дачным строительством и основал поселки Владимировку, Ольгино и Александровку, назвав их, соответственно, в честь отца, жены и себя любимого. В Уставе Бельгийского акционерного общества[94] под названием «Анонимное общество Лахта» говорится: «Граф Стенбок-Фермор владеет на берегу Финского залива (Балтийское море) недвижимою собственностью пространством приблизительно девять тысяч десятин, простирающимся вдоль моря на протяжении около пятнадцати километров. <…> Граф Стенбок-Фермор, влекомый желанием создать вблизи Российской столицы купальную местность, предоставил <…> право <…> на приобретение участка в приблизительно триста сорок десятин…». Тогда же были выработаны и Условия деятельности общества в России. Будущее нового курорта обговаривалось до малейших подробностей. «Незапрещенные законом игры, музыка и другие тому подобные развлечения в устраиваемых обществом заведениях допускаются с соблюдением установленного на сей предмет законом порядка».

Первая мировая война не позволила Лахте и Ольгину стать престижным приморским курортом, они остались дачными поселками. Да и графу Стенбоку особых доходов курортный проект не принес. Он все больше жил во Франции, где его и застала революция. Как многие эмигранты пошел работать – выдавал разрешения на право управления легковыми автомобилями в Париже, поражая французов своими техническими познаниями, а главное – неподкупностью.

Добавим еще, что Александра Стенбок-Фермора может помянуть добрым словом и палеонтологическая наука: на его средства откапывали мамонта, найденного в вечной мерзлоте Большого Ляховского острова. Граф не только оплатил экспедиционные расходы, но и предоставил первый этаж своего Охотничьего замка для препарирования мамонта.

Дачная жизнь в Лахте и Ольгине мало отличалась от, скажем, териокской или вырицкой. Дачи бывали разные – и собственные, довольно затейливые, с эркерами, башенками, цветными стеклами, и обычные крестьянские дома, сдаваемые хозяевами на лето. Близость Лахты к Петербургу и удобство сообщения с ним способствовали строительству постоянных дач. Состоятельные люди могли себе позволить заказать проект известному архитектору. Причем внимание обращали не только на красивый фасад и рациональную планировку, но и на современные удобства – электрическое освещение, канализацию, отопление. До сих пор в Ольгине и Лахте сохранились дачи в стиле «модерн», по которым можно судить о том, насколько уникальна страница, вписанная петербургскими архитекторами конца XIX—начала XX века в пригородное дачное зодчество.[95]

Интересно то, что само понятие «дача» – чисто питерское, и появилось оно примерно в 1830-х годах. До этого существовали имения, куда выезжали на все лето с чадами и домочадцами, попугаями и болонками. Но родовое поместье находилось где-нибудь в Тверской или Самарской губернии, и не всегда служивый человек мог позволить себе отлучиться из столицы на три месяца. А покинуть душный пыльный город, ох, как хотелось!

В Лахте проводили лето чиновники, приезжающие на воскресенье к семье, актеры, продолжавшие играть до самого закрытия сезона, и вообще все, кто не хотел слишком уж отрываться от городской жизни на лето. И, как повелось с давних пор: «Едва только петербургские улицы очистятся от снега <…>, со всех сторон Петербурга – несмотря ни на холод, ни на отсутствие правильного летнего сообщения с дачами – вереницы возов с мебелью и разной домашней рухлядью потянутся по направлению за город».[96]

А как шумно и весело проходили дачные празднества. Конечно, это ведь не чопорная гостиная, здесь нравы (да и одежда) легче, общество – смешаннее. Часто устраивались фейерверки – хотя забава эта была довольно пожароопасной, дачи ведь строились, в основном, деревянные. Случались пожары не только из-за фейерверков, но и из-за позабытого прислугой самовара. Поэтому в дачных поселках начали появляться добровольные пожарные дружины.

Итак, дачная жизнь била ключом. Устраивались танцевальные вечера, благотворительные балы. Можно было купаться, удить рыбу, плавать под парусом, играть в лаун-теннис… Пресловутая дачная свобода, столько раз описанная в романах, диктовала и более свободный образ жизни. Одежда становилась легче, этикет соблюдался не так строго, завязывались «сомнительные знакомства». Дачный флирт превращался почти в обязательную часть летнего отдыха. Появилась в сатирических куплетах и юмористических рассказах фигура «дачного мужа». Это обычно чиновник, отправивший жену с детьми на дачу, а сам тянущий служебную лямку в душном пыльном городе. Он приезжает в выходной день, обвешанный коробками и пакетами, получает выговор от жены за то, что купил не то и не там, и дремлет на террасе, прикрыв лицо газетой, пока не настанет время возвращаться в город. Супруга же в это время заводит легкий флирт с соседом-студентом, участвует в любительском спектакле или просто лежит в гамаке, читая что-нибудь душераздирающее, скажем, роман Андрея Ростовцева «Черные сны женщины».

Конечно, принято было иронизировать «над скукой загородных дач», как делали это Александр Блок или Иннокентий Анненский.

Как эта улица пыльна, раскалена!

Что за печальная, о господи, сосна![97]

Впрочем, кто только не отдал дань «дачной теме». И Чехов, и Аверченко, и Саша Черный, не говоря уже о бесчисленных газетных фельетонистах. И все-таки переезда на дачу ждали, ему радовались, и, несмотря на мух, комаров и прочие прелести зябкого петербургского лета, умудрялись отдохнуть и вернуться в город, мечтая о следующем дачном сезоне…

«Не дай вам бог жить в эпоху перемен», – кажется, так говорят мудрые китайцы. Справедливость этого высказывания Россия ощущала неоднократно, но особенно явно – в 1917 году. Рушился привычный уклад, становились ненужными вековые жизненные ценности. «Чего нельзя отнять у большевиков – это их исключительной способности вытравлять быт и уничтожать отдельных людей», – записал в своем дневнике Александр Блок.[98] Правда наивный поэт еще сомневался: «Не знаю плохо это или не особенно». Кажется, история ответила на этот вопрос однозначно.

Лахту и Ольгино не обошла общая беда. Опустели дачи. Кто-то из лахтинцев уехал, кто-то затаился до лучших времен – не может же это сумасшествие продолжаться долго! А кто-то даже в новой фантастической обстановке продолжал работать, придумывать и воплощать в жизнь новые проекты и, несмотря на аресты и нелепые указы новой власти, делал свое дело. Это в полной мере относится к Павлу Владимировичу Виттенбургу – геологу, полярному исследователю, естествоиспытателю. Именно он вписал в историю Лахты новую страницу.

В Павле Виттенбурге причудливо перемешались немецкая, польская, шведская и английская кровь. Он родился во Владивостоке, окончил гимназию в Либаве, поступил в Рижский политехнический институт, но из-за студенческих забастовок вынужден был продолжить учебу в Германии в Тюбингенском университете. Здесь выбор курса лекций и практических занятий предоставлялся самим студентам. Павел остановился на общей и исторической геологии, химии и ботанике. Кроме того, он занимался в лаборатории и посещал лекции по физике и зоологии. Профессор К. Запер заведовал кафедрой географии и вел специальный курс географических наблюдений в полевых условиях. Как вспоминал позднее Виттенбург, именно этот профессор привил ему любовь к путешествиям и научным исследованиям.

К 1917 году Павел Виттенбург – ученый с мировым именем, проводивший исследования в заливе Петра Великого, Приамурье, на Северном Кавказе. Первое посещение Арктики в 1913 году, ее суровая красота произвели на молодого ученого сильное впечатление. Он понял, что мысли и сердце его теперь будут принадлежать бескрайним просторам Севера. До сих пор одна из возвышенностей Шпицбергена носит имя Виттенбурга. Профессор, человек старой закалки, энциклопедист – Павел Владимирович возглавил Лахтинскую экскурсионную станцию.[99]

Что это такое – экскурсионные станции? Продукт странного времени, которое экскурсоводы называют «золотым веком краеведения». Шла Гражданская война, исход которой был еще неясен. И в это время, в 1918 году, при Народном комиссариате просвещения (Наркомпрос) организуется специальное бюро школьных экскурсий. Инициатива исходила от наркома А. В. Луначарского, который пригласил к себе профессора И. И. Полянского и поручил ему возглавить специальную комиссию ученых, которая должна была подобрать в окрестностях Петрограда подходящие места для создания экскурсионных станций. К маю 1919 года работало уже шесть экскурсионных станций – Павловская, Детскосельская, Лахтинская, Сестрорецкая, Петергофская и при Каменно-островском сельскохозяйственном институте. Видные краеведы, ученые, экскурсионные деятели с энтузиазмом взялись за дело. Как писал Иван Михайлович Гревс, один из создателей русской экскурсионной школы: «Сделать экскурсию необходимым фактором в школьном курсе явилось задачей нового времени». У каждой станции была присущая ей специфика. Стрельнинская знакомила с результатами исследования морского дна и морской фауной, Детскосельская – с бытом ушедшей эпохи. Была еще Центральная станция в Аничковом дворце, где находился какое-то время и Музей города. Естественно, что она организовывала экскурсии по городскому центру. А Лахтинская экскурсионная станция разместилась на берегу Финского залива в бывшем замке Стенбок-Ферморов и открылась 19 мая 1919 года.

Как была организована работа лахтинской станции? Об этом писал в журнале «Экскурсионное дело» за 1922 год П. В. Виттенбург. «Прибывая на станцию к половине десятого утра, экскурсанты получали легкий завтрак, как и на других станциях, состоящий из чая или кофе с хлебом и сахаром или конфетами, затем отправлялись на экскурсию с очередным руководителем; возвращаясь с экскурсии около 3 часов, дети купались в море, занимались до обеда подвижными играми на свежем воздухе или гуляли в парке или на пляже. В четыре часа экскурсанты получали установленный обед, после которого совместно с руководителем подводили итоги проведенной экскурсии, разбирался собранный естественно-исторический материал и демонстрировался музей при станции, где по выставленным коллекциям учащихся знакомили с представителями местной фауны…». Музеем гордилась не только станция, но и местные жители, приносившие Виттенбургу разные редкости. Жемчужиной музейной коллекции было чучело белки-летяги, найденной в окрестностях станции. Этот вид в районе Невской губы ранее не встречался. Специально для музея написал несколько картин с видами Невской губы и Лахты академик живописи А. Н. Бенуа. Для поддержки станции организовывались благотворительные концерты, в который участвовали писатели Т. Л. Щепкина-Куперник и К. И. Чуковский. По воспоминаниям Евгении Павловны Виттенбург,[100] дочери Павла Владимировича, Корней Иванович Чуковский в 1924 году некоторое время жил на Лахтинской экскурсионной станции, чтобы поработать в спокойной обстановке. Привычка во всем видеть смешное и поязвить ему не изменила. Вот запись из его дневника:

«15 апреля 1924. Лахта. Экскурсионная станция. Надо мною полка, на ней банки: „Гадюка обыкновенная“, „acerta vivipara“ (ящерица живородящая) и пр. Я только что закончил целую кучу работ: 1) статью об Алексее Толстом, 2) перевод романа Честертона „Manalive“, 3) редактуру Джэка Лондона „Лунная долина“, 4) редактуру первой книжки № Современника и пр. Здесь мне было хорошо, уединенно. Учреждение патетически ненужное: мальчишки и девчонки, которые приезжают с экскурсиями, музеем не интересуются, но дуются ночью в карты; солдаты похищают банки с лягушками и пьют налитый в банки спирт с формалином. Есть ученая женщина Таисия Львовна, которая три раза в день делает наблюдения над высотой снега, направлением и силою ветра, количеством атмосферных осадков. Делает она это добросовестно, в трех местах у нее снегомеры, к двум из них она идет на лыжах и даже ложится на снег животом, чтобы точнее рассмотреть цифру. И вот, когда мы заговорили о будущей погоде, кто-то сказал: будет завтра дождь. Я, веря в науку, спрашиваю: „Откуда вы знаете?“ – „Таисия Львовна видела во сне покойника. Покойника видеть – к дождю!“ „Зачем же тогда ложиться на снег животом?“»

Ну, насчет «ненужности» станции Корней Иванович явно прибавил «для красного словца». За все время существования станции ее посетило более ста тысяч человек. Для многих мальчишек и девчонок лахтинская экскурсия была первой встречей с наукой, осознанием того, что природой можно не только бездумно пользоваться, но изучать ее и сохранять. Впоследствии некоторые из юных посетителей станции стали видными учеными.

Но, увы, после 1924 года экскурсионные станции стали ликвидировать.

От всех музеев потребовали вести активную политико-воспитательную работу с трудящимися. В частности, Лахтинской станции было предписано изучать экономику края в связи с классовой структурой населения его, изучать формы классовой борьбы в городе и деревне, различные пережитки буржуазного прошлого, начиная с элемента религии, и формы борьбы с этими пережитками. В музее требовалось «отразить победоносное шествие пролетарской революции».

Какое-то время Павлу Владимировичу Виттенбургу удавалось убедить начальство в необходимости сохранения станции и музея, но в 1930 году он был арестован, а в 1932 году закрылась и станция. Ее богатейшие коллекции разошлись по многим организациям, часть экспонатов передали в Сельскохозяйственный музей в Пушкине, часть археологической коллекции – в отдел первобытного искусства Эрмитажа, многие экспонаты погибли на чердаках жителей Ольгина и Лахты, которые пытались их сохранить. Большую картину Альберта Бенуа разорвали при переезде. Социалистическая революция, о которой так долго говорили большевики, победила белку-летягу…

(Недавно прочла статью Дмитрия Быкова «Визг победителей».[101] И во многом согласна с автором, что: «Всякая революция есть в той или иной степени революция графоманов… среди арестованных – во всех сферах – преобладают профессионалы, опытные и качественные работники, тогда как среди следователей и доносчиков – полуграмотные, полуобразованные, многократно менявшие работу, не умеющие толком выдумать обвинение и пробавляющиеся всякого рода туннелями от Бомбея до Лондона».

Так что репрессии 1930, 1937, 1949 годов вполне можно назвать, в том числе и «очередной революцией непрофессионалов – реваншем ничтожеств, и это так бывает всегда».)

Лахта и Ольгино, как и вся страна пережили годы сталинских репрессий и войну, безумные хрущевские постановления в области сельского хозяйства и катавасию перестройки. Замок Стенбок-Ферморов по прежнему за забором, следы парка можно разглядеть с большим трудом. А город наступает, его передовые отряды в виде крепких краснокирпичных коттеджей уже расползаются по Лахте. Но, если поздней осенью выйти в Лахте на песчаный берег Маркизовой лужи и оглядеться, то в памяти всплывут слова другого маркиза… «Что касается меня, я нахожу ландшафты петербургских окрестностей более чем красивыми, – на них лежит отпечаток возвышенной печали, который по глубине впечатления стоит богатства и разнообразия самых прославленных пейзажей на земле» (Маркиз А. де Кюстин, записки вышли в свет в 1843 году, посетил Петербург в 1839 году).

Когда мы с Виктором Михайловичем записывали эти передачи, то до Петровского пруда не добрались, а вот берег залива, где лежат остатки Гром-камня, посетили. Неподалеку увидели кучу камней, бывшую когда-то часовней, крест и небольшой изрядно покореженный плакат, отмечавший памятное место. Все собираюсь съездить и посмотреть – изменилось ли что-нибудь к лучшему. Или к непростой истории Лахты пора добавить еще одну печальную страницу?..

Центральный район

«По гаршинской лестнице…»

Это одна из первых передач, записанных нами с Виктором Михайловичем. И одна из самых моих любимых. Потому что шел дождь, и его живая музыка служила великолепным фоном для грустного рассказа о судьбе Всеволода Гаршина…

Место, где мы с вами сейчас находимся, в 30-х годах XVIII века было отведено для поселения служащих Дворцового ведомства. По роду занятий мастеровых и служителей назывались улицы и переулки. Кузнечный – здесь жили кузнецы; Стремянная – служащие на конюшне; Свечной – мастера, льющие свечи; Хлебный (ныне – Дмитровский); Поварской… Рядом обитали ямщики, и это сохранено в названиях Ямская улица и Ямской рынок. А вот Владимирский проспект – в честь церкви во имя Владимирской иконы Божией Матери – хранит память о том, что многие поселенцы дворцовой и ямской слобод были из Владимирской губернии. Поэтому и построили здесь сначала небольшую деревянную церковь Владимирской иконы Божией Матери, а уже потом, на ее месте, большую каменную церковь. Кстати, до сих пор в точности неизвестно, кто ее строил. Согласитесь, что церковь – не из последних, Петербург – город молодой, записи велись с самого основания города. Казалось бы, имя архитектора должно быть известно – но нет. Назывались имена Растрелли, Кваренги, по последним данным – Пьетро Трезини, но в точности до сих пор не установлено: кто же строил это видное каменное здание? Известно только, что колокольню уже в XIX веке перестраивал архитектор Луиджи Руска. Некая таинственность, связанная с церковью, усугубляется еще и тем, что после того, как расположилась в ее здании фабрика «Ленмашучет», здесь стал появляться по ночам призрак старого священника, укоризненно качающий головой.

В прошлом веке район постепенно застраивался небольшими особнячками, почти загородными усадьбами. Район не фешенебельный, жили здесь люди не слишком богатые. Кстати, Кузнечный – одна из последних улиц Ленинграда, сохранившая покрытие диабазовыми плитками, и я помню, как мы с братом соревновались – кто дольше пройдет, «не наступая на черточки». И вот, на углу улицы Грязной и Кузнечного (ныне – Марата, 25) стоит ничем не примечательный домик – двухэтажный, желтый с балконом на углу. Когда я была маленькой, и проходила мимо, мне он всегда казался немного таинственным. Позднее, прочитав ахматовскую «Поэму без героя», я почему-то мысленно помещала описанный там Белый зал именно сюда, на второй этаж, хотя никаких реальных оснований для этого не было… Литературная аура, что ли окружала этот домик. И действительно, теперь на доме висит мемориальная доска, и мы можем прочесть, что здесь, в семье сестры Пушкина Ольги, по мужу – Павлищевой, жила последние годы и умерла в июле 1828 году няня Пушкина Арина Родионовна. Отпели ее в нашей Владимирской церкви, похоронили на Смоленском кладбище. Значит, в этом домике мог бывать Пушкин – навещал же он сестру, да и няню, наверно, тоже…

Дом 25 по улице Марата и памятная доска на нём. 2011 год

(N. B. Интересно, что сначала появилась на доме № 25 самодельная деревянная доска с выжженной на ней надписью. Ее повесили ученики школы № 207 во главе со своим педагогом, режиссером и драматургом Александром Михайловичем Хановичем. Уже потом доску заменили на мраморную, хотя не все историки согласны, что няня Пушкина умерла именно в этом доме.)

Но еще сильнее я почувствовала, что неспроста возникли все мои детские фантазии, когда узнала, что дом этот с 30-х годов XIX века принадлежал предкам Александра Блока по отцовской линии. Так сложилось, что мы довольно много знаем о матери Блока и ее семье – Бекетовых, но гораздо меньше о предках Блока по отцовской линии. Его прадед прибыл из Мекленбурга в Россию в 1755 году и из Иоганна-Фридриха превратился в Ивана Леонтьевича. От подлекаря в Мекленбургском полку дослужился до личного врача наследника престола Павла Петровича, получил российское дворянство, земли в Петербургской губернии – «…село Удосолово с деревнями и крестьянами… в вечное и потомственное владение». Один из его внуков, кстати, женился на праправнучке Абрама Ганнибала Надежде Веймарн, так что Пушкины и Блоки находились, как говорится, в свойстве. Прадед Блока Александр Иванович Блок был знаком с Василием Жуковским и с другими известными литераторами того времени. Именно он купил этот самый дом на углу Кузнечного и Марата (тогда, конечно, не Марата, а Грязной). Здесь прошло детство деда Блока – Льва Александровича… Вот так обычный петербургский дом связал имена двух великих Александров – Пушкина и Блока.[102]

Путешествуя по слободе служащих Дворцового ведомства, мы можем войти в ничем, на первый взгляд, не примечательный, Поварской переулок. Ряд довольно мрачных обшарпанных зданий с той и другой стороны – явные доходные дома конца прошлого века и, скажем прямо, не самые роскошные. А остановимся мы у совсем уж ничем не примечательного дома № 5. Четырехэтажный, кирпичный, цвета запекшейся крови… Войдем в подъезд, остановимся и на секунду представим себе – как здесь все было 19 марта 1888 года. Внизу стояла печка, отапливающая лестницу. Квартиры расположены были так же, как сейчас. В одной из них на третьем этаже жил писатель Всеволод Гаршин.[103]

В. Гаршин

Со школьных времен мы знаем, что это был талантливый писатель и психически больной человек. Последнее и привело его к трагическому концу. Но я печально думаю – а где граница между болезнью и обостренной совестью? Знаете, есть такие люди, которые живут как бы с содранной кожей, и обычные житейские конфликты то, мимо чего проходят так называемые «здоровые» люди, становятся для них неразрешимыми. Мне кажется, что таким человеком был и Гаршин. Он мог вступиться за проститутку на улице, которую волокли в участок полицейские, он добился приема у всесильного диктатора генерала М. Т. Лорис-Меликова, когда на того было совершено покушение, и умолял его простить стрелявшего, подать пример милосердия. Это в те-то «…годы дальние глухие, когда царила ночи мгла…», как писал в поэме «Возмездие» Блок.

И еще Гаршин метался между матерью и женой, не в силах помирить их, тяжело переживал расхождение с братом Евгением. А тут еще и творческая пауза – любой пишущий человек тяжело переживает такие вещи, а Гаршин – в особенности. «Мое уменье писать унесла болезнь безвозвратно. Я уже никогда ничего не напишу. А кроме этого – на что я способен!»

19 марта 1888 года жена Гаршина упаковывала вещи, на 20-е были взяты билеты в Кисловодск. Художник Ярошенко предложил Гаршиным свою дачу на все лето. Скорее бы уехать прочь от промозглой петербургской полузимы, вечного мокрого снега, хмурого неба! Гаршин оживился, мечтал, как будет заниматься ботаникой, поднимется на хребет, откуда виден Эльбрус… Может быть, если бы успели уехать, все было бы по другому… Но 19 марта вечером Всеволод Гаршин вышел из квартиры и бросился в лестничный пролет. Странная подробность – он спустился на целый марш лестницы и бросился вниз фактически со второго этажа. Невысоко ведь. Ударился о печку, сломал ногу. Его перенесли в квартиру, он еще успел попросить прощения у жены, затем впал в беспамятство и 24 марта, в хирургической лечебнице Красного Креста на Бронницкой, не приходя в сознание, умер.

По гаршинской лестнице, в том небольшом Поварском,

зажатом рядами кирпично-коричневых зданий.

По гаршинской лестнице, где мы сегодня пройдем

и глянем в пролет, проверяя известные знанья.

Здесь печка была, раскалялась она докрасна,

а над головою – окошко в двойном переплете.

И так топография смерти проста и ясна,

что кажется – тело уже задохнулось в полете.

Вы помните, я говорила: «Сознанье вины…

Сама невозможность исправить, вмешаться во что-то…

Тогда умереть честнее, наверно… но мы – не больны…»

И падало эхо в пустое пространство пролета.[104]

Если поднять голову и посмотреть наверх, то сейчас мы ничего не увидим. Но еще недавно освещало лестничную клетку потолочное окно. Большое, из двух приподнятых под углом створок, вроде парниковой крышки. Ничего не напоминает? Был у Гаршина рассказ «Attalea princeps» об оранжерейной пальме, рвавшейся вверх на свободу, разбившей стекло тюрьмы, но погубившей себя. Если нет пути вверх – тогда, может быть, вниз – тоже свобода?..

А прожил Всеволод Гаршин на этом свете тридцать три года, один месяц и двадцать один день.

И ничего не изменилось с тех пор. Только стал Поварской еще обшарпанней, да вход в парадную закрыли на кодовый замок… А в первом этаже прорублены широкие окна-витрины. Когда я проходила там последний раз, они пустовали…

«Там храм оставленный – все храм…»[105]

Мы стоим на углу Полтавской улицы и Невского проспекта, вернее – той его части, которая до сих пор неофициально называется Старо-Невским. Район, по которому пролегает сегодня наш маршрут, принадлежал ранее к Александро-Невской части и ограничен примерно Старо-Невским и Миргородской улицей, Знаменской площадью и Александро-Невской лаврой. В путеводителях район этот обычно не упоминается, в экскурсионные маршруты не входит. Но и здесь можно найти кое-что интересное.

Направо, там, где Полтавская улица упирается в Миргородскую, виднеется необычного вида красная кирпичная стена с аркой ворот. Подойдем к ней, а по пути вспомним кое-что из истории этого уголка Санкт-Петербурга.

Самая старая улица здесь – Старо-Невский, бывшая просека в лесу, связавшая строившуюся Лавру с городом. Позднее, в 30-х годах XVIII века, была проложена трасса к монастырю, названная Новой першпективной дорогой. Если посмотреть на карту, то видно, что нынешние Гончарная и Тележная улица как раз эту трассу и составляли. Названия улиц старые – Гончарная говорит о том, что неподалеку был гончарный завод, а Тележная напоминает о торговых рядах, в которых продавалась разная упряжь, телеги и тому подобный товар. Новая першпективная дорога существовала до прокладки поперечных улиц, нынешних Харьковской, Полтавской и Профессора Ивашенцева, когда она была прервана застройкой. Новые улицы получили в середине XIX века названия по городам Полтавской губернии. Профессора Ивашенцева, например, называлась раньше Золотоношской – по городу Золотоноше (он до сих пор существует в Черкасской области). Полтавская улица успела немного побыть Военной, так как упиралась прямо в казармы Александровского казачьего полка и Александровский военный плац. Вот, пожалуй, и вся история района до постройки Николаевской железной дороги. И тут уже начинается история застройки Александро-Невской части доходными домами со всеми особенностями привокзального района.

Как я уже говорила, путеводители район не жалуют, известных людей здесь тоже как-то бывало немного. Только вот Иосиф Виссарионович Сталин побывал в этом районе по меньшей мере дважды – после побега из сольвычегодской ссылки он жил в гостинице «Россия» (Гончарная ул., 3), а в здании Калашниковской хлебной биржи (Харьковская ул., 9) был в очередной раз арестован. Интересно, что жил тогда Иосиф Джугашвили под фамилией… Чижиков. Представляете, что было бы, если б он сохранил свой псевдоним, а не взял звучное имя Сталин? Как бы выглядели многие известные лозунги?

Вот мы и подошли к зданию Калашниковской хлебной биржи, главный фасад которой выходит на Харьковскую улицу, а тыльный – на Полтавскую. Здание было специально выстроено техником Городской управы Н. А. Дрягиным именно для биржи. Большой зал использовался для концертов и лекций. (Кстати, Джугашвили-Чижиков был арестован как раз во время такого концерта в поддержку газеты «Правда».) Система бирж во многом определяла торговую жизнь Петербурга – были Фондовая биржа, Торговая и специальные – хлебная, яично-масляная, чайно-винно-фруктовая. На биржах существовали правила – официальные и неофициальные. Так, например, запрещалось обсуждать в помещении биржи дела политические и военные. Все они имели свой устав, который утверждало Министерство финансов, но образцом служил устав именно Калашниковской хлебной биржи. Кстати, неподалеку отсюда – Синопская набережная, тоже раньше называвшаяся Калашниковской по фамилии известных хлеботорговцев. Именно сюда приходили баржи с зерном и мукой из Рыбинска через Мариинскую систему и приладожские каналы. Амбары Калашниковской пристани составляли собственность Александро-Невской лавры.

(N. B. Сейчас в здании Калашниковской биржи – Культурный центр ГУМВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, ранее – Дом культуры им. Ф. Э. Дзержинского. Долгое время здесь вел литературно-творческое объединение поэт Герман Борисович Гоппе – большой знаток нашего города.)

Но вот мы уже вышли на Миргородскую улицу и налево на той стороне видим красивые ворота и дальше – территорию больницы им. С. П. Боткина, или, в просторечии, «боткинские бараки». Кстати, в слове «бараки» нет ничего оскорбительного. Официальное название больницы звучало раньше, как Александровская городская барачная больница и связано было с тем, что ко времени постройки больницы, то есть к концу XIX века возобладала, как бы мы сейчас сказали, «новая тенденция в больничном строительстве». Раньше больницы строились по так называемой «коридорной» системе, где все палаты выходили в общий коридор. К 1880-м годам решили, что это негигиенично и больницы следует строить в виде отдельных корпусов-бараков, окруженных садом и, по возможности, изолированных друг от друга. Вот так в 1882 году появилась Александровская барачная больница. А в 1889 году ей присвоили имя Сергея Петровича Боткина. Несколько слов о нем. Он родился в Москве, окончил московский частный пансион и готовился поступить на математический факультет университета. Но, как пишется в его биографии – «вопреки своей воле» – поступил на медицинский. Не знаю, какого математика потеряла Россия в лице Боткина, но какого медика приобрела – известно хорошо. Не буду перечислять его многочисленные медицинские труды, работу под руководством Пирогова в Крымскую кампанию, создание медицинской школы. Скажу только, что он первый ввел в Петербурге институт санитарных врачей и был попечителем Александровской больницы, в деятельность которой внес много нового. Недаром после смерти Сергея Петровича Боткина больнице присвоили его имя.

Боткинская больница. 1900-е годы

Кстати, он сумел достойно воспитать своих сыновей – один из них, лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин, остался верен врачебному долгу, не покинул царскую семью и был расстрелян вместе с ней в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге.

(N. B. А «боткинские бараки» доживают последние дни. По решению городского правительства, больница переезжает на окраину Петербурга. Старые корпуса снесут, территорию выставят на торги. Что будет на месте больницы, пока неизвестно.)

Наконец, мы подошли к цели нашего путешествия – молокозаводу, на воротах которого виднеется интригующая надпись «Вино. Табак». Но интересует нас не этот факт, а громадное бетонное здание, возвышающееся прямо перед нами – здание явно церковное – без глав, изуродованное позднейшими пристройками, но все равно сохранившее былое величие.

Действительно, это храм, возведенный в начале XX века в честь 300-летия дома Романовых. Строил его гражданский инженер Степан Кричинский, которого мы знаем по зданию мечети на Петроградской стороне, Федоровскому городку в Царском Селе, великолепному особняку художника-карикатуриста П. Щербова в Гатчине – прекрасному образцу модерна. Кто не был – рекомендую доехать до Гатчины-Варшавской, там, рядом со станцией, стоит этот дом. В нем теперь музей.

Собор во имя Федоровской иконы Божией Матери (на переднем плане – часовня Новомучеников и Исповедников Российских). 2014 год

Храм освящен был во имя Феодо ровской иконы Божией Матери. Феодоровской иконой Божией Матери благословила на царствование первого Романова – Михаила, его мать – инокиня Марфа. Произошло это в Ипатьевском монастыре возле Костромы. С тех пор эта икона считалась покровительницей рода Романовых. Но вообще-то храм задумывался еще и как памятник двум династиям – Рюриковичам и Романовым. Поэтому нижняя церковь была освящена во имя Св. Благоверного князя Александра Невского и оформлена в стиле новгородских церквей XIII века, а на площади перед собором предполагалось установить памятник князю. В башне, соединенной с собором, был открыт музей истории России XVII века, а в соборе предполагалось собрать списки со всех икон, тезоименных членам царствующего дома. Сам Феодоровский собор оформлен в стиле ярославских церквей XVII века, в том же стиле и верхняя церковь. По отзывам современников, собор поражал своим великолепием. На северной стене собора находилось родословное древо Романовых и Феодоровская икона из майолики, над входом располагался мозаичный Спас работы В. Васнецова. И внутреннее убранство собора было роскошным. Громадное серебряное паникадило в виде шапки Мономаха, иконостас в духе московских церквей, старинные царские врата. Освящение собора произошло 15 января 1914 года в присутствии Государя с дочерьми, членов императорской фамилии и потомков дворянских родов, подписавших грамоту об избрании Михаила на царствование.

А главный придел нижнего храма во имя Св. Благоверного князя Александра Невского был освящен уже в 1920 году. До 1932 года службы в соборе продолжались, но в мае он был закрыт и вскоре переделан под молокозавод.

И вот, когда смотришь на величественное, изуродованное здание собора, вспоминаешь невольно легенду о проклятии Марины Мнишек, которое якобы произнесла она после того, как по приказу первого Романова был публично повешен ее трехлетний сын Иван от Лжедмитрия II, Тушинского вора. «Первый Романов пришел с востока и последний сгинет на востоке». Если вспомнить, что Ипатьевский монастырь находится на восток от Москвы, а печально знаменитый дом Ипатьева – сами знаете где, то становится страшновато.

В настоящее время готовится передача храма церковным властям, но, конечно, не скоро мы увидим Феодоровский собор во всей красе, если вообще успеем увидеть. Слишком велики утраты. (N. B. Здесь я, слава Богу, оказалась неправа, храм активно восстанавливается и, по крайней мере, внешне уже вернулся к своему прежнему облику.) А рядом с собором в 1993 году 8 сентября заложили храм-часовню Новомучеников и Исповедников Российских при соборе Феодоровской иконы Божией Матери. Сейчас часовня уже действует, по воскресеньям совершаются службы. Здание построено по проекту архитектора Георгия Александровича Васильева, заслуженного архитектора России. Георгий Александрович принадлежал к архитектурной династии – его отец тоже был архитектором и принимал участие, в частности, в проектировании мемориального ансамбля Пискаревского кладбища.

Часовня очень светлая, красивая, в ней удачно соединены традиции современного и древнерусского зодчества. Как мне рассказали, все иконы в часовне написаны тремя прихожанками этого храма, а люстра-хорос отлита из латуни, причем латунь эта – гильзы снарядов образца 1941–1946 годов, которые подлежали уничтожению и вот – пошли на благое дело.

В часовне молятся о пострадавших в годы блокады, собираются списки погибших за веру Христову и невинно пострадавших в годы репрессий представителей всех конфессий, будь то католики, мусульмане, буддисты или иудеи.

Вот такой, как бы ничем не примечательный район, но сколько здесь интересного. Я вспоминаю слова поэта Ларисы Махоткиной, жившей как раз здесь неподалеку на Тележной улице:

Да, так вот, говорю:

Изучайте окрестности дома!

Это очень полезно желающим жизнь возродить!..

Что расскажет мне садик?

Что – серой скамейки обломок?

А деревья?

А дождик?..

О Господи! Всё впереди!

Основательно замерзнув, мы с Виктором Михайловичем зашли погреться в сторожку при церкви. Отпаивал нас чаем поэт Валентин Бобрецов, работавший тогда здесь сторожем. Согрелись, побеседовали, поудивлялись таланту местного кота Василия. Он особым образом складывал передние лапы и склонял свою круглую лобастую голову в низком поклоне. Кто обучил кота класть земные поклоны, установить не удалось.

Пески

Кажется, опять повторяюсь. Был сильный мороз… И мы, и диктофон, дико замерзли… Диктофон не выдержал первым, пришлось отогреваться в соседней парадной, а потом снова выбегать на мороз (требовались живые звуки) и перезаписывать куски передачи.

Пески – старинный петербургский район, известный с середины XVIII века, когда вся эта местность вокруг нынешнего Суворовского проспекта была отведена для поселения служащим «Канцелярии от строений дворцов и садов», которая ведала строительством дворцов и придворных зданий. А название «Пески» – еще старше и связано с длинной песчаной грядой, идущей вдоль левого берега Невы. Место высокое, сухое, никогда не страдавшее от наводнений. Довольно скоро новую слободу стали именовать Рождественской – от названия деревянной церкви Рождества Христова, а улицы вокруг церкви получили названия Рождественских – Первая, Вторая и так далее. Уже в 1781 году на месте деревянной была заложена по проекту П. Е. Егорова каменная в стиле классицизма церковь. С 1901 года в ней хранилась чудодейственным образом обретенная икона Рождества Христова, считавшаяся покровительницей Песков. В 1934 году церковь как обветшавшая (а кто ее до этого довел?) была закрыта и разобрана, и на ее месте разбит скверик.

Рождественская церковь на Песках. 1900-е годы

Итак, Рождественская слобода – место поселения мелких чиновников, купцов, мещан. Маленькие домики с геранью и кисейными занавесками на окнах… Были, правда, в истории Рождественской слободы и экзотические моменты. Так часть нынешнего Суворовского проспекта называлась Слоновой улицей, потому что в районе Знаменской площади (нынешняя площадь Восстания) находился Слоновый двор, где помещались вместе с погонщиком-персиянином слоны, подаренные Анне Иоанновне шахом персидским. И по Слоновой улице купаться в Неве «слона водили». Но особых достопримечательностей на Песках никогда не наблюдалось. Разве только Конная площадь, на которой проходили зимние конские ярмарки. Позднее рядом с ней построили громадное здание Мытного двора, где взималась пошлина (мыт) со всех ввозимых в Петербург товаров. Поэтому и площадь, в которую упирается несколько Рождественских улиц, стала называться Мытнинской. Сейчас на месте площади – сквер, который старожилы называют Овсянниковским по имени коммерции советника Овсянникова, который предложил в 1861 году на свой счет разбить на Мытнинской площади сад. В 1890-х годах посреди Овсянниковского сквера стояла будочка, где в определенные дни заседала комиссия, выдававшая городским извозчикам разрешения-номера. Инспектировался внешний вид пролетки, самого извозчика и, как бы мы теперь сказали, «техническое состояние» лошади. Чем не ГАИ (N. B. ГАИ давно уже не ГАИ. Может, и нынешнее название ГИБДД с его зубодробительной аббревиатурой тоже когда-нибудь уйдет в прошлое…) Можно поставить здесь памятник «первым гаишникам». Интересно сколько в то время стоил «техосмотр» – официально и неофициально?

Сейчас посередине сквера можно увидеть небольшой гранитный постамент со срезанной наискось колонной и двумя медными скобами, явно придерживавшими в недалеком прошлом какую-то табличку с надписью. Мальчишки, играющие в сквере, дали мне исчерпывающее объяснение: «Это от памятника Сталину… Или Ленину…». По счастью, приятная пожилая дама, проходившая мимо, возразила: «Здесь происходила гражданская казнь Чернышевского. Еще года два назад табличка на колонне была цела. Помешала кому-то… А вообще это ведь место публичного наказания преступников. Вы читали „Петербургские трущобы“? Так вот именно сюда должны были привезти Юлию Бероеву…». Грустно размышляя об особенностях исторической памяти подрастающего поколения, мы свернули на Старорусскую улицу и увидели большой каменный храм. Вокруг кипела работа, урчала бетономешалка, собирался на земле каркас будущей «луковицы» – навершия храма. Рабочие, все сплошь «лица кавказской национальности», охотно пояснили, что это реставрируется грузинская церковь, и что в бывшей трапезной в подвале уже идут службы. Что ж – церковь Божией матери Шестаковской обрела новую жизнь, избежав печальной судьбы церкви во имя великомученика Дмитрия Солунского, больше известной под именем Греческой церкви.

Грузинская церковь. 2014 год

Теперь так мало греков в Ленинграде,

что мы сломали Греческую церковь,

дабы построить на свободном месте

концертный зал. В такой архитектуре

есть что-то безнадежное. А впрочем,

концертный зал на тыщу с лишним мест

не так уж безнадежен: это – храм,

и храм искусства. Кто же виноват,

что мастерство вокальное дает

сбор больший, чем знамена веры?

Жаль только, что теперь издалека

мы будем видеть не нормальный купол,

а безобразно плоскую черту.[106]

Так писал Иосиф Бродский после того, как «антихудожественная» Греческая церковь была взорвана, чтобы освободить место для Большого концертного зала «Октябрьский».

А построена Греческая, или, как ее еще называли, «посольская», церковь, была в 1860-х годах. В Петербурге жило тогда много греков, они начали селиться в столице, в основном, после Крымской войны. И вот, специально для них в 1861 году заложили на летней Конной площади церковь во имя великомученика Дмитрия Солунского. Бо́льшую часть денег, требующихся на это, внес богатый откупщик, грек по происхождению, Дмитрий Георгиевич Бенардаки. Храм построен был в византийском стиле известным архитектором Романом Кузьминым. Он долго жил в Греции, по его проекту, кстати, построена церковь в Афинах. Он же – автор проекта первого Ярославского вокзала в Москве. Современники писали о богатом внутреннем убранстве греческого храма, в частности о висевшем посредине храма на цепях серебряном паникадиле на 200 свечей. Служили в храме по-гречески, а обедню специально для посольской церкви написал композитор Брагин. В подвале церкви в склепе был похоронен по специальному указу Александра II тот самый откупщик Бенардаки, на чьи средства, собственно, храм был построен.

Греческая церковь на Песках. 1900-е годы

Интересна судьба этого человека – грека, отставного гусарского поручика, богатого купца, сосредоточившего в своих руках все винные откупы Петербурга.[107] О богатстве Бенардаки ходили легенды, долго еще после его смерти принадлежавший ему дом на Невском пр., 86, где ныне Дом актера, называли «домом Бенардаки». О нем интересно пишет Сергей Аксаков в своей «Истории моего знакомства с Гоголем». Когда Гоголю срочно понадобилась крупная сумма денег, и он впал в отчаяние, потому что занять было не у кого, Сергей Аксаков, желая помочь ему, обратился «к известному богачу, очень замечательному человеку по своему уму и душевным свойствам, разумеется, весьма односторонним, – откупщику Бенардаки». Тот деньги выдал без промедления, и Аксаков замечает: «… этот грек Бенардаки, очень умный, но без образования, был единственным человеком в Петербурге, который назвал Гоголя гениальным писателем и знакомство с ним ставил себе за большую честь».

Когда в 1960-х годах Греческую церковь взорвали и на ее месте заложили Большой концертный зал (БКЗ) «Октябрьский», добрались и до склепа Бенардаки. Набальзамированное тело (дело в том, что Бенардаки умер в Висбадене, сердце его вынули и похоронили в Греции, а тело перевезли в Петербург) рабочие вытащили из гроба, и оно пару дней лежало на улице под дождем, а потом было передано в судебно-медицинский морг «для опытов». Далее след его теряется.

Вот так. Можно быть гражданином двух государств, богатейшим человеком, филантропом (на деньги Бенардаки организовывалась, в частности, знаменитая Макарьевская ярмарка, строились Университет и Национальная библиотека в Афинах), заслужить личное и потомственное дворянство, возвести храм и надеяться обрести в нем вечный покой – а потом твое тело будет валяться на стройке и послужит предметом научных изысканий. Надеюсь, что хотя бы сердце Дмитрия Бенардаки, похороненное в Греции, до сих пор покоится там, где он завещал…

Что еще сказать? БКЗ «Октябрьский» стоит, как стоял. Надеюсь, его не постигнет судьба московского бассейна, на месте которого поднялся храм-новодел. А вот неподалеку от БКЗ появился новый памятник, которыми за последние годы неожиданно «обогатился» Петербург. Нет, ничего не имею против Иоанна Каподистрии, первого президента свободной Греции. (Тем более что прежде чем возглавить Грецию, граф Иван Антонович Каподистрия почти двадцать лет состоял на российской дипломатической службе). Но невыразительный монумент (дар греческого правительства и греческой общины в России), установленный на Греческой площади, явно не украсил наш город. И еще почему-то обидно за другого знаменитого грека – Дмитрия Бенардаки – имеющего бо́льшие основания застыть в бронзе неподалеку от призрака Греческой церкви.

Хотя отрадно, что в декабре 2010 года в Свято-Троицком соборе Александро-Невской лавры прошла панихида в память о патриоте России и Греции Дмитрии Бенардаки. А в недрах судебно-медицинских учреждений нашли фрагменты тела Бенардаки и похоронили их в 2011 году в Некрополе мастеров искусств Александро-Невской лавры.

Семенцы

Мы сидим в садике напротив Витебского вокзала. Перед нами – шумный Загородный проспект (название пояснять не надо – когда-то он действительно был загородной дорогой), далее привокзальная площадь, станция метро «Пушкинская», словом, место знакомое большинству петербуржцев. Сейчас уже подзабылось старое название этого района «Семенцы», хотя то, что здесь находились казармы Семеновского полка, помнят, да и печально знаменитый Семеновский плац тоже не забыт.[108]

Семеновский полк – один из старейших гвардейских полков, сформирован был в 1680-е годы из числа так называемых «потешных» полков. В просторечии он так и назывался «потешным» примерно до 1700 года. Название получил по деревне Семеновской под Москвой. Первым полковником его был сам царь Петр. Полк принимал участие во всех походах Петра – и в Азовском (неудачном), где Семеновский полк прикрывал отступление и понес большие потери, и в Северной войне – особенно в войне на Балтике. Кстати, своей победой в морском сражении у мыса Гангут 26 июля 1714 года русские моряки во многом были обязаны семеновцам. Оказывается, последние сыграли роль морской пехоты и взяли на абордаж шведские корабли. Вообще, семеновский мундир мелькал всюду, где только намечались какие-нибудь преобразования. Семеновцы возглавляли посольства, ехали учиться в Европу, выполняли тайные поручения Петра. После его смерти они, вместе с другими гвардейскими полками, решали вопрос о престолонаследии. И впоследствии Семеновский полк покрыл себя славой в боях с Наполеоном. Так что не удивительно, что в новой столице Семеновскому полку почти сразу (в 1742 году) отвели громадный кусок земли для строительства военного городка. Территория городка ограничивалась современными Звенигородской улицей, Московским, Загородным проспектами и Обводным каналом. И здесь действительно построили целый город – со своими улицами (они назывались ротами, это нынешние улицы от Рузовской до Бронницкой) со своим госпиталем, офицерским собранием, церковью, мастерскими и т. д. Плац Семеновского полка был самый большой в городе – он тянулся от Звенигородской до Рузовской. Потом он постепенно застраивался, уменьшался. В начале XIX века был прорыт Введенский канал (по правую руку от того места, где мы сидим). Он существовал до 1967 года, когда его засыпали и проложили поверх него улицу, которая так и называется – улица Введенского канала. А на берегу канала стояла полковая церковь Семеновского полка. Церковь Введения во Храм Пресвятой Богородицы. Это был высокий белый пятикупольный храм, возведенный по проекту архитектора Константина Тона. Храм был заложен в 1837 году и освящен в 1842 в присутствии императора, пожертвовавшего на храм 2/3 стоимости его строительства. Конечно, и раньше на территории Семеновской слободы существовала полковая церковь – сначала походная, потом – деревянная, но каменный храм строился впервые. Существовал обычай – хоронить в подвальном этаже церкви командиров полка, офицеров-семеновцев, погибших в боях. В верхней церкви висели полковые знамена и мраморные доски с именами погибших офицеров. Конечно, в церкви бережно хранились и старинные иконы, в том числе те, что были с семеновцами в битве при Полтаве. Но в 1932 году храм закрыли, а в 1933, естественно, снесли. Так мы лишились еще одного памятника не только архитектуры, но и воинской славы России.

Церковь Введения во Храм Пресвятой Богородицы Семеновского полка. 1900-е годы

Бега на Семеновском плацу. С гравюры 1880-х годов

Глядя на оставшийся незастроенным кусок Семеновского плаца, можно вспомнить, что за нынешним зданием ТЮЗа находился Петербургский ипподром, который существовал до 1940 года. А приблизительно во дворе дома № 11 по Подъездному переулку стоял эшафот народовольцев. Уж не знаю, как спится жильцам дома № 11, не посещают ли их привидения, но история Семеновского плаца, конечно, страшная. Вспомним, инсценировку казни петрашевцев или известное наказание шпицрутенами, когда прогоняли через строй. Всё это происходило здесь, на Семеновском плацу, и поэтому у меня странное отношение к району Семенцов. Так и кажется, что над ним по-прежнему витает страх. Даже единственная легенда, которую я знаю – и та: о страхе. Якобы офицер Семеновского полка Карл-Иоганн-Христиан Рейсиг, неся службу в Зимнем, заснул и был случайно разбужен проходившим мимо императором Николаем I. Увидев перед собой императора, офицер сразу упал и умер от разрыва сердца. Это боевой-то офицер! Красивое надгробие Рейсига (ск. А. И. Штрейхенберг, 1840 год), изображавшее лежавшего юношу в форме Семеновского полка, долгое время находилось на Волковском лютеранском кладбище, а в 1930-х годах было перенесено на Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры.

Надгробие Рейсига. Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры

Но, наверно, надо немного сказать и о Витебском вокзале. Все знают, что дорога между Петербургом, Царским Селом и Павловском была первой железной дорогой в России. Строительство участка между Царским Селом и Павловском было окончено раньше, чем прибыли из Англии закупленные там паровозы, и первые вагоны тащили лошади. А настоящий первый поезд пошел 6 ноября 1836 года из Царского Села в Павловск. Нынешнее здание вокзала – третье по счету. Первое было деревянным; второе, построенное по проекту архитектора К. Тона, – каменным, побольше. Ну а то, которое мы видим, построено архитектором С. А. Бржозовским в 1904 году, когда дорогу продлили до Витебска. Тогда вокзал еще называли вокзалом Московско—Виндаво—Рыбинской железной дороги, а Витебским он стал позже.

Витебский вокзал. 1900-е годы

Но вернемся к слободе Семеновского полка. Как я уже говорила, нынешние улицы от Рузовской до Бронницкой назывались ротами, соответственно номерам квартировавших там рот. Так Рузовская была 5-й ротой и именно там снимали когда-то недорогое жилье поэты Антон Дельвиг и Евгений Баратынский.

Там, где Семеновский полк, в пятой роте, в домике низком,

Жил поэт Баратынский с Дельвигом, тоже поэтом.

Тихо жили они, за квартиру платили не много,

В лавочку были должны, дома обедали редко.

Часто, когда покрывалось небо осеннею тучей,

Шли они в дождик пешком, в панталонах трикотовых тонких,

Руки спрятав в карман (перчаток они не имели!),

Шли и твердили, шутя: «Какое в россиянах чувство!»[109]

В середине XIX века роты получили название по городам Московской губернии – Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская и Бронницкая. Тогда же родилось мнемоническое правило, чтобы запомнить последовательность улиц. По их первым буквам: «Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины». Кстати, делались попытки сочинить другие правила для других районов города. Вот, например, чтобы запомнить Белградскую, Будапештскую, Бухарестскую, Пражскую и Софийскую предлагается такая фраза: «БЕЛка БУДет БУХанку ПРосто Сушить». Не прижилось. А вот «балерина» как-то запомнилась.

Бронницкая улица раньше была 6-й, или Гошпитальной, ротой. Может быть, поэтому впоследствии на Бронницкой ул., 9, помещалась Александровская община сестер Красного Креста. Устав ее был строгий, почти монашеский – все сестры должны были жить при общине, носить форму, пройти серьезную теоретическую и практическую подготовку, сдать экзамены. Теперь здесь НИИ уха, горла и речи. Мне это здание знакомо с детства – там много лет работала педагогом-отоларингологом моя бабушка Татьяна Осиповна Малина. Может быть, кто-то из сослуживцев еще помнит ее?

Дом 9 по Бронницкой улице. 1890-е годы

В 70–80-е годы XIX века все деревянные постройки сносятся и улицы застраиваются каменными многоэтажными домами. А с конца XIX и до 20-х годов XX века район Семенцов – криминогенный центр Петербурга. Причем, в отличие от «дна» Петербурга – Сенной площади – в Семенцах обитала «элита» – рецидивисты, налетчики, «воры в законе». А еще в этом районе жило довольно много китайцев, поэтому здесь, как во всяком уважающем себя китайском квартале, были даже опиумные курильни. Ну и после революции Семенцы затмевали даже Лиговку. Именно здесь на Можайской, 38, застрелен чекистами известный бандит Ленька Пантелеев. Причем, сразу же после его смерти другие бандиты стали называть себя «Ленькой Пантелеевым», и пошел слух, что Ленька жив. Тогда его тело было выставлено на всеобщее обозрение в морге Обуховской больницы, чтобы доказать, что с Ленькой покончено. Ну, не знаю, как сейчас, но, по-моему, район очень пустынный вечером и несет на себе бремя своей истории – казарма, уголовщина. Кстати, Семенцы занимают довольно большую площадь в центре города, но ни один вид городского транспорта их не пересекает. Обходит по периметру. К чему бы это?

В отличие от других районов города, в Семенцах мало что изменилось. Транспорт по-прежнему обходит их стороной, и вечерами там так же тихо и пустынно. Появилась, правда, новая станция метро «Звенигородская». Да, во флигель дома по Звенигородской, 22, переехали, наконец, многострадальные петербургские писатели, лишившиеся пристанища после пожара дворца Шереметева на Шпалерной. Помещение, конечно, писатели обрели, но вот насчет дома… сомневаюсь. Пустые стены, которые нельзя даже украсить портретами (евроремонт-с), бдительная администрация, отслеживающая «как бы чего не вышло». Нет, не писатель, а чиновник – хозяин этого дома с табличкой при входе: ГУ «Дом писателя». ГУ оно и есть – ГУ.[110]

Завод Сан-Галли

Эта передача практически целиком вошла в мою первую книгу о Петербурге,[111] к которой Виктор Михайлович написал небольшое предисловие. Тогда же с его легкой руки возник термин «краеведение с человеческим лицом».

Сначала о самой Лиговке. Это одна из старейших дорог Петербурга – она фактически старше самого города. Еще до основания Петербурга она была частью Новгородской дороги, связывавшей Новгород и Москву со старинными русскими селами, расположенными на Неве. В 1718 году, через пятнадцать лет после основания Петербурга, по проекту инженера Г. Г. Скорнякова-Писарева началась прокладка канала от реки Лиги, вытекавшей из Дудергофского озера до специального бассейна, вырытого на том месте, где сейчас Некрасовский сквер. (Если помните, до 1918 года улица Некрасова называлась Бассейной. И в известном стихотворении Самуила Маршака «Жил человек рассеянный на улице Бассейной» имеется в виду именно улица Некрасова.) Отсюда вода по трубам через Фонтанку подавалась в водовзводную башню у Летнего сада и использовалась для питания фонтанов. Канал назвали Лиговским, и с него собственно началась история водопровода в Петербурге.

Лиговский канал нес свою службу до 1777 года, когда наводнение уничтожило фонтаны Летнего сада, и их решили не восстанавливать. Позднее канал использовали для подпитки водой прудов Таврического сада. Но уже в то время санитарное состояние канала вызывало опасения, вода его становилась источником эпидемий, и, видимо, именно тогда появилось мрачноватое выражение «лиговский букет». В конце XIX века начались работы по заключению в трубу участка Лиговского канала до набережной Обводного канала. На плане 1912 года он еще продолжается после Обводного, но к началу Первой мировой войны его засыпали до Московских ворот. И только в 1969 году городская часть канала была окончательно похоронена под землей и возле Автова сделан отвод в речку Красненькую.[112] Но… Беру я атлас Санкт-Петербурга от 1987 года и вижу, как идет себе голубая ленточка Лиговского канала вдоль Балтийской железной дороги и только у станции Дачное сворачивает куда-то в поля. Значит, канал все-таки еще жив, но, надеюсь, что «лиговский букет» не цветет в наше время столь же пышно, как в XIX веке.

Да, а по засыпанному каналу проложили Лиговскую улицу, которая стала проспектом только в 1956 году.

Лиговка, как сразу стали называть ее, была улицей привокзальной, выходила к Обводному каналу, поэтому и застраивалась не только доходными домами, но и промышленными предприятиями. В частности, по адресу Лиговский пр., 60–62, в 1835 году появился «Чугунолитейный и механический завод Сан-Галли». Территория завода вытянута в сторону Октябрьской железной дороги, и на Лиговку выходят только несколько домов с воротами, да прилегающий к ним садик, который так и называют «садик Сан-Галли». Дом № 60, собственно заводское здание, строил архитектор А. А. Докушевский. Заглянем во двор. Слева – здание конторы, перед ней сохранились фигуры чугунных львов. Заметим, что одно время в Петербурге была просто мода на львов, и многие из них отлиты здесь на заводе Сан-Галли. Я знаю, что на территории завода сохранилось еще и оригинальное шестигранное здание модельной. Но вот дом рядом, № 62, явно не заводское сооружение, и, я думаю, пора поговорить о его владельце, то есть о Франце Сан-Галли.

Завод и особняк Сан-Галли на Лиговском проспекте. 1900-е годы

Ф. К. Сан-Галли

Предки Франца Фридриха Вильгельма Сан-Галли были, видимо, итальянцами, но родился он в Пруссии в семье главного инспектора таможенных магазинов в Штетине. Двадцати лет он приехал в Петербург и поступил на завод Берда (того самого, о котором говорили, «как у Берда», то есть – «лучше не бывает»). Отработав восемь лет, он решил начать собственное дело и, заняв у знакомых 5000 руб., открыл на Лиговке мастерскую с 12 слесарями. Постепенно мастерская превратилась в большой завод, внедрялись передовые для того времени технологии и даже кое-какие заказы перехватывались у самого Чарльза Берда. Все это было результатом упорного труда самого Сан-Галли (которого на русский манер стали именовать Францем Карловичем). Он каждый год выезжал за границу, знакомился с новейшими способами обработки металлов, энергично внедрял их на своем заводе. Когда в 1891 году на завод пришла экскурсия выпускников Института гражданских инженеров, Франц Карлович мог с гордостью заявить: «Когда я пришел сюда, здесь росла капуста; теперь вы видите на том месте благоустроенный завод, девизом которого всегда было слово „вперед“».[113]

Завод выпускал и массовые изделия, и уникальные. До недавнего времени можно было отыскать крышку водосточного люка с маркой «Сан-Галли». Среди изделий завода – ворота Зимнего дворца, решетка Таврического сада, особняка Кшесинской, железные решетки для Павильонного зала в Эрмитаже, световые фонари, металлические перекрытия зданий, детали кронштадтских маяков, ворота, шлюзы, металлические мосты для Царского Села и Гатчины. Сейфы, решетки для балконов, могильные памятники, чугунные сантехнические изделия, наконец. С последними связана забавная легенда.

В прошлом веке умерла богатая молодая женщина, заработавшая свое состояние не совсем благопристойным путем. Сейчас ее назвали бы «путаной», но тогда язык не был столь утончен. Наследников не оказалось, и государь император распорядился передать деньги Городской думе. Дума собралась на заседание и решила, что не может принять денег, заработанных столь непотребным путем. Государь император весьма разгневался, но встал купец Сан-Галли и сказал: «Отдайте эти деньги мне, Ваше Величество. Я на непотребные деньги построю весьма потребные заведения». Так и получилось – на деньги «путаны» были открыты первые в городе общественные туалеты. Правда здесь, видимо, только то, что сантехнику для них поставлял завод Сан-Галли.

Особняк Сан-Галли на Лиговском проспекте. 2013 год

Франц Сан-Галли занимался не только общественными делами, но и заботился о своих рабочих и служащих. За территорией завода, на участке, примыкающем к Николаевской железной дороге, он построил школу и 22 дома для рабочих и их семейств, снабдив дома водопроводом и керосиновым освещением. Когда министр князь Святополк-Мирский, пригласив Сан-Галли к себе, спросил: почему его рабочие не волнуются, когда на других заводах беспорядки, тот мог ответить, что его, как он называл, «колония» действует, как бочка с маслом, вылитая на бушующее море. Сан-Галли построил также и дом № 58 рядом с заводом, для инженеров и техников, дом для своего брата – это дом № 64 и, наконец, особняк для себя и своей семьи, окружив его садом. Особняк выходил и на улицу, и в сад, и на территорию завода. Строил его архитектор К. Рахау – автор решетки Литейного моста, фонарей у Александровской колонны, вестибюля и зимнего сада Аничкова дворца. Франц Сан-Галли самолично начертал общий план здания, справедливо полагая, что строит дом для себя, и общая идея должна принадлежать ему. Современники отмечали роскошь интерьеров, какой-то особенный камин. Вроде бы все до последней дверной ручки в доме было изготовлено по рисункам Рахау.

Франц Сан-Галли пишет в своих воспоминаниях: «Так как я был на 8 лет старше жены, то думал, что умру раньше ее, и что она не захочет жить одна в таком большом доме, и потому устроил для нее маленький особняк среди парка у завода. Но… моя жена уже давно умерла, а я еще жив и здоров и теперь живу в этом, для жены устроенном доме, с одним из моих внуков».

Кстати, о внуках. Над воротами завода стоят две чугунные фигурки мальчиков – один в костюме Меркурия, другой – в костюмчике кузнеца. 2 февраля 1903 года фирма справляла свое пятидесятилетие. В своем жизнеописании Франц Карлович пишет: «… в день праздника в 8 часов утра сын, невестка и близкие друзья, доставили мне удовольствие, общим хором пропев приветствие. Семилетний внук (в костюме кузнеца) и маленькая внучка выразили мне в стихах свои сердечные пожелания». Так не фигурка ли внука Сан-Галли в костюме кузнеца украшает собой въездные ворота завода?

Осталось упомянуть о садике Сан-Галли. Его ограждает прекрасная чугунная решетка, так сказать, реклама продукции завода, созданная по проекту арх. И. И. Горностаева. В саду сохранился фонтан с чугунной женской статуей, старинные деревья – вот, пожалуй, и всё. Для меня это – садик детства, сюда меня водила гулять бабушка. У каждого ленинградца – свой садик детства. Юсупов, «Россия», Покровский… У меня есть два хороших друга – поэты Алексей Давыденков и Борис Григорин, тоже ленинградцы, и я когда-то написала о нас троих стихотворение.

Садик у Греческой церкви и садик Сан-Галли,

Садик «Россия»… Мы в садиках этих гуляли

Розовым детством, которое было да сплыло,

Но все-таки розовым, розовым, розовым было.

Три островка зеленели весной горделиво,

И ленинградские дети, в чулочках, пристегнутых криво,

Тыча совками в песочные серые кучи

Строили замки, тоннели, дороги… И было бы лучше

Это и знать друг о друге: название садика детства,

Пару десятков стихов, телефоны… Куда же нам деться

В нашем подробном, бесстыдном, бессмысленном знаньи

Всех подноготных… Как саги ирландий, исландий,

Тянутся – не оборвать, так и нас триединая сага

Намертво соединила… На горе?.. На благо?..

Фигурки мальчиков над воротами завода Сан-Галли. 2013 год

Сад Сан-Галли. Решетка. 2013 год

Жаль, что не смогли мы с Виктором Михайловичем тогда пройтись по комнатам особняка Сан-Галли. Уже позднее мне удалось побывать внутри, увидеть пышный вестибюль с кариатидами, рабочий кабинет Франца Карловича, курительную комнату в мавританском стиле… Надеюсь, что новые владельцы особняка сохранят все это. Пока что из сада исчезла чугунная статуя Афродиты, украшавшая фонтан. Исчезла – и объявилась в вестибюле КГИОПа. Вообще-то это целая скульптурная композиция, где богиню Афродиту, стоящую на раковине, окружают амуры, а вокруг раковины разместились дельфины, рыбы и черепахи. Композиция отлита из чугуна в 1870-е годы и покрыта медью. Сначала она украшала фонтан в оранжерее, потом ее выставили на улицу. Питерская погода сделала свое дело, и Афродиту пришлось отправить на реставрацию. Затем Афродита и компания временно прописались в вестибюле КГИОПа. А на фонтане в саду Сан-Галли собираются установить копию. Но что-то уж слишком долго собираются.

Скульптура Афродиты в вестибюле КГИОП

Интересно, что у нашей Афродиты есть двойники.[114] Или она сама – двойник, скажем, Афродиты, украшавшей фонтан на даче Барановского в Райволе (дореволюционная фотография). Отыскалась такая же Афродита и… в Мехико. Небольшое различие только в деталях. Авторство мексиканской скульптуры приписывают французу Матюрэну Моро (Mathurin Moreau, 1822–1912), который создал сотни моделей для литейного искусства – статуй, фонтанов и пр. Очевидно, по его модели и была выполнена «наша» Афродита.

Скульптура Афродиты на даче Барановского в Райволе

Вокруг Крестовоздвиженской церкви

На Лиговку мы с Виктором Михайловичем выходили несколько раз. И когда делали передачи о Пушкинской улице, и когда вспоминали Прудки и завод Франца Карловича Сан-Галли. Но в эту часть Лиговки мы еще не заходили. А здесь есть на что посмотреть.

Прежде всего, на церковный ансамбль, включающий в себя три церкви – Тихвинскую, Крестовоздвиженскую, Кирилла и Мефодия. Колокольня ансамбля является одной из высотных доминант Лиговского проспекта.

Когда-то, в первые годы после основания Петербурга, в этих местах существовала ямщицкая слобода. Землю ямщикам отвели по повелению Петра I. Как во всяком поселении, появилась здесь часовенка, кладбище вокруг нее. Но где-то в 1712 году часовня сгорела. Таким образом, у ямщиков не стало своей церкви. А профессия ох как требовала зайти помолиться перед дальней и не всегда безопасной дорогой. И в 1718–1719 годах ямщики Василий Федотов и Петр Кусов «со товарищи» подали прошение об устройстве в слободе церкви. Так появилась церковь Рождества Иоанна Предтечи, деревянная, с высоким шпицем. В 1723 году к ней пристроили деревянную колокольню, но в 1730 году церковь сгорела. Память о ней долгое время сохранялась в названии Предтеченской улицы. Эта небольшая улица много раз меняла название. Побывала она Каретной, Моховой (и даже 2-й Моховой), пока в марте 1871 года не стала Предтеченской. Но еще несколько лет на карте Петербурга улица была обозначена, как Кобылья. А в 1952 году (позже всех церковных названий в Ленинграде) Предтеченская стала улицей Черняховского.

Крестовоздвиженская церковь. 2014 год

Но вернемся в век XVIII. В 1730 году с Пороховых сюда перенесли небольшую Ильинскую часовню, в 1731 году освятили и пристроили Никольский придел. Со временем часовня обветшала, и в 1747 году «под смотрением архитектора Шумахера» возвели каменный храм Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня. С приделами Рождества Иоанна Предтечи и Св. Николая Чудотворца. Как видим, традиция сохранилась в названиях.

Церковь во имя Тихвинской иконы Божией Матери. 2014 год

Новая церковь (ее стали называть Крестовоздвиженской) была холодной, поэтому за ней решили поставить теплый храм. И в 1764 году заложили церковь Божией Матери Тихвинской. Автор ее неизвестен. Освящена была церковь в 1768 году, но это еще не та церковь, которую мы можем видеть сейчас.

Итак, – две церкви: холодная Крестовоздвиженская и теплая Тихвинская. В 1805–1812 годах по проекту архитектора А. И. Постникова была построена ампирная колокольня, соединенная колоннадами с двумя часовнями. Колокольня возведена над вратами, по обеим сторонам которых в нишах находятся статуи святых апостолов Петра и Павла. Высота колокольни – 60 м. В 1873 году в ней освятили церковь Свв. Кирилла и Мефодия.

Колокольня Крестовоздвиженской церкви с колоннадами со стороны Лиговского проспекта. 1900-е годы

Таким образом, к 1840 году церковный городок состоит уже из трех церквей. Но Крестовоздвиженская церковь, как вы помните, холодная. И ее решили снести. Архитектор В. Е. Морган разработал великолепный проект «в греческом стиле, согласно со стилем существующей колокольни». Но проект сочли слишком дорогим, и тогда архитектор Е. И. Диммерт расширил и перестроил старую церковь, включив в новое здание старые стены. Он возвел также купола и заново отделал интерьеры. Одновременно, в 1842 году, В. Е. Морган расширил Тихвинскую церковь, которую уже хотели снести, но «пожалели за древность».

Колокольня Крестовоздвиженской церкви со стороны церкви. 2014 год

В традициях Крестовоздвиженского церковного городка – народное гуляние в четверг перед Троицей, которое посещала даже матушка-императрица Екатерина II. А неподалеку на углу Расстанной улицы стояла часовня, перед которой в Егорьев день ямщики кропили святой водой своих лошадей.

Судьба всех трех церквей после 1917 года печальна, но до сноса зданий дело не дошло. В феврале 1932 года закрыли Тихвинскую церковь (передав ее под котельную), в 1939 году – Крестовоздвиженскую. Перестала действовать и церковь Свв. Кирилла и Мефодия. Когда в 1991 году храмы вернули верующим (казачьей общине), богослужения возобновились сначала в церкви Свв. Кирилла и Мефодия. Восстановить за счет общины смогли только Тихвинскую церковь, В Крестовоздвиженской (получившей статус собора) до сих пор идут ремонтно-восстановительные работы.

Со стороны улицы Черняховского на внешней стене Тихвинской церкви – мозаичная Тихвинская икона Божией Матери работы (как мне сказали) студентов училища им. В. Мухиной.

Сейчас наш церковный городок называют ансамблем Крестовоздвиженского Казачьего собора.

В 2002 году у стены Крестовоздвиженского собора установлен бюст Николая II. У подножия памятника – капсулы с землёй тех регионов России, где живут казаки. Автор проекта памятника – скульптор Сергей Алипов.[115]

На месте садика вокруг церкви когда-то существовало кладбище. По преданию, на нем был похоронен шут Балакирев. В предисловии к книге о шуте Балакиреве[116] известный питерский историк Евгений Анисимов пишет: «То, что называется „Анекдотами о шуте Балакиреве“, не имеет никакого отношения к петровской эпохе и личности И. А. Балакирева – известного шута Петра I и Анны Ивановны. „Анекдоты“ появились в 1830-х годах, и исследователи считают, что в основу их положен сборник немецких рассказов о проделках средневековых шутов». Реальный же Иван Алексеевич Балакирев родился в 1699 году в дворянской семье, служил в Преображенском полку, затем его зачислили в штат придворных служащих. Особенно жаловал его фаворит императрицы Екатерины – жены Петра I – Виллим Монс. В 1724 году Монса судили и казнили, а Балакирев получил 60 ударов батогами и был сослан на каторгу.

Бюсты новомучеников Николая II и царевича Алексея у Крестовоздвиженской церкви. 2014 год

Ново-Каменный мост. 2011 год

Когда Екатерина I взошла на трон, Балакирев стал прапорщиком Преображенского полка. Однако императрица Анна Иоанновна зачислила его в штат шутов. Как пишет Анисимов: «В 1740 году Балакирев отпросился в деревню и, воспользовавшись смертью Анны, решил сменить профессию шута на более спокойное занятие землевладельца. Надо думать, что к этому времени он не был беден. Умер он в 1763 году».

Конечно, ансамбль Крестовоздвиженского казачьего собора – главная достопримечательность здешних мест. Но все же оглянемся вокруг.

Совсем рядом через Обводный канал перекинут Ново-Каменный мост. С самого начала это был деревянный мост-акведук, в его задачу входил пропуск вод Лиговского канала поверх вод Обводного. Назвали мост Ямским водопроводным. В 1816–1821 годах мост был перестроен в однопролетный акведук с гранитным сводом по проекту инженера П. Базена. А в 40-х годах XIX века инженер А. Ераков (между прочим, родственник поэта Некрасова) перестроил мост в граните и камне, после чего мост получил название Ново-Каменный. Воды Лиговского канала протекали по открытому лотку вдоль оси моста и гранитным резервуарам на берегах канала. К воде спускались четыре гранитных лестницы. Водяной лоток перекрыли в 1895 году, когда велись работы по заключению Лиговского канала в трубу на участке от Таврического сада до Обводного канала. Гранитные бассейны на берегу разобрали уже в начале XX века. В 1968–1970-х годах построили новый бетонный мост, предусмотрев и трамвайные пути, и трехрядное движение автомобилей. Но название Ново-Каменный сохранилось до наших дней.

Переходим Обводный канал, вспоминая строки Николая Заболоцкого:

В моем окне на весь квартал

Обводный царствует канал.

<…>

А вкруг черны заводов замки,

Высок под облаком гудок.

И вот опять идут мустанги

На колоннаде пышных ног.

И воют жалобно телеги,

И плещет взорванная грязь,

И над каналом спят калеки,

К пустым бутылкам прислонясь.[117]

Сразу за Ново-Каменным мостом – дом с башенкой (Лиговский пр., 130). Доходный дом И. И. Дурдина, или «Дурдинка». Неплохие квартиры – явно не для рабочих, а для среднего класса. Дом отметился в поэзии:

А в гастрономе, в памятной Дурдинке,

Призывно розовел белужий бок

Да томно спинки горбили сардинки,

Косясь на тощий мамин кошелек.[118]

Дурдины владели паевым товариществом по производству слабоалкогольных и безалкогольных напитков. На Обводном кан., 175, был завод Дурдиных, ставший позднее дрожжевым заводом. (Из воспоминаний юности: в 1970-е годы перед праздником мы, молодые инженеры с близлежащего СКБ АН СССР, ходили к проходной завода за палочками свежих дрожжей, которые выносили нам, пугливо оглядываясь, работники завода. Чуть дороже, чем в магазине, но в магазине их не было, а пироги испечь ой как хотелось.)

История рода Дурдиных типична для многих купеческих родов России. Основатель дела Иван Андреевич Дурдин – ярославский крестьянин, прибывший в Питер в 1839 году. Ну, если не ходил в лаптях, то недалеко ушел от этого. А внук его уже носил фрак и сюртук, ежегодно ездил за границу и следил за всеми новинками пивоваренного дела. Роднились Дурдины с почтенными купеческими родами, такими, как Елисеевы. Но в 1914 году случилась трагедия: Г. Г. Елисеев, женатый на М. А. Дурдиной, увлекся женой придворного ювелира, бросил семью и просил у жены развода за очень и очень крупную сумму. «Любви своей не продаю», – ответила несчастная женщина и повесилась.

Дом 130 по Лиговскому проспекту. 2013 год

Названия улиц в этом районе какие-то… непонятные. Воронежская не вызывает вопросов, но кто такие Тюшин и Печатник Григорьев? Но все правильно – они имеют отношение к этой местности. Улица Печатника Григорьева – бывший Сайкин переулок. До этого назывался Глухим – название очень подходит к современной улице. Неподалеку на Лиговке, 111–113, находился издательский дом «Копейка». И Никандр Григорьев, рабочий этой типографии, погиб в 1919 году при отражении войск Юденича, был похоронен на Марсовом поле, и в честь его назвали улицу.

А Петр Тюшин – ткач, председатель фабричного комитета ватоткацкой и прядильной фабрики Кожевниковых, находившейся на углу Воздвиженской и Воронежской улиц. В 1923 году Воздвиженскую улицу и переименовали в честь Петра Тюшина. Интересно, что в постановлении была допущена ошибка: не Тюшина, а Тюмина. Но, видимо, Петр Тюшин отличался скромностью, и ошибка была исправлена только в феврале 1930 года.

Так что названия улиц в этом районе неслучайны. Они действительно связаны с людьми, которые здесь работали.

Лиговка, конечно, имела не самую лучшую репутацию. «Шумная», «грязная», «подозрительная». Вспомним омерзительное «чубаровское дело» 1928 года (даже рассказывать не хочется, кто заинтересуется – пусть почитает). Лиговская шпана славилась на весь город. Неслучайно уже в наше время пел Александр Розенбаум:

Есть в Одессе Молдаванка,

А в Москве – Хитровка,

Деловые спозаранку,

Барышни в обновках.

Но и Питер шит не лыком,

Я-то это знаю,

И мне милее всех на свете

Лиговка родная.

Со времен ямщиков повелось – трактиры, пивные, ночлежные дома. С появлением фабрик и заводов добавились общежития, дома с дешевыми комнатами. Смутные, таинственные, нехорошие места. Недаром Геннадий Алексеев в романе «Зеленые берега» приводит своих героев именно на Лиговку. Роман этот – трагическая история любви нашего современника и певицы «эпохи модерна» Ксении Брянской (прототипом ее послужила Анастасия Вяльцева). Каким-то образом они преодолевают время и встречаются в трактире «Голубой жираф» на Лиговке. «Это мое тайное прибежище», – говорит Ксения. Но – печать Лиговки – кончается все очень плохо: хозяин этого заведения убивает певицу.

У меня есть собственное предположение: где именно находился «Голубой жираф». Не то ли это кафе-мороженое на углу… впрочем, кафе-мороженого теперь нет, а есть совсем другое заведение. Но сохранились низкие своды, вход – несколько ступенек вниз. Желающих узнать поточнее отсылаю к роману «Зеленые берега», тем более, что это один из лучших художественных текстов, посвященных Петербургу.

Мраморный дворец

Мраморный дворец – самое старое здание на Марсовом поле, один из красивейших дворцов Санкт-Петербурга, сооружен в 1768–1772 годах на месте петровского почтового мазанкового двора по проекту Антонио Ринальди для фаворита Екатерины II графа Григория Орлова. Назван «Мраморным», потому что в его внутренней и внешней отделке использовались разные сорта мрамора. Долгое время во дворце находился Музей В. И. Ленина (ныне – филиал Русского музея).

Казалось бы – известное здание с известной историей. Когда я предложила Виктору Михайловичу эту тему, он засомневался. Но мы все же решили рискнуть. И получилось вот что.

Антонио Ринадьди,[119] строитель Мраморного дворца, родился в 1709 году близ Неаполя. Учился у Луиджи Ванвителли, одного из крупнейших зодчих позднего итальянского барокко.

В 1752 Ринальди приезжает в Россию. Вернее, в Малороссию – так тогда называли Украину. Его пригласил Кирилл Разумовский, всесильный тогда гетман Малороссии. Гетманом он стал в 22 года, а в 18 лет был назначен президентом Академии наук. Все знали, что связано такое высокое назначение с тем, что его брат Алексей Разумовский был фаворитом императрицы Елизаветы Петровны и, по слухам, ее морганатическим мужем. Происходили Разумовские с Украины, в детстве пасли волов. У Алексея был дивный голос, его заметили, взяли певчим в столицу – а там на него обратила внимание императрица. Одно время Алексей Разумовский – «ночной император России», как его называли – был всесилен. Но оставил о себе добрую память: в политику не лез, зла никому не делал, сребролюбием не страдал и, говорят, до самой кончины держал в шкафу в кабинете пастушескую свитку, в которой когда-то явился в Петербург. И родных не забывал. Кирилл получил достойное образование и, став гетманом, решил сделать город Батурин столицей Малороссии. Да еще какой: дворец, каменные дома, университет… И Антонио Ринальди строит в Батурине гетманский дворец в стиле барокко. Когда в 1764 году Екатерина II отменяет гетманство, Батурин остается во владении Разумовских. Позднее Чарльз Камерон перестраивает дворец, с учетом планов Ринальди.

Антонио Ринальди

Первая постройка Антонио Ринальди в Петербургской губернии – собор Св. Екатерины в Ямбурге (Кингиссепп). Изящное легкое здание немного напоминает торт со сбитыми сливками и до сих пор является символом этого маленького города.

По приезде в Петербург Антонио Ринальди назвал себя «архитектором великой княгини». Это существенно. Ведь официально его заказчиком был Петр III. Видимо, Ринальди являлся сторонником будущей императрицы Екатерины II. Поэтому неудивительно, что, когда та взошла на престол, а Петр III скончался «от приступа геморроидальных колик» в Ропше, именно Ринальди становится ведущим архитектором Петербурга. Ораниенбаум – Катальная горка, Китайский дворец. Гатчина – Большой дворец. Царское Село – памятники воинской славы. Князь-Владимирский собор на Петроградской… Имя Ринальди связывают с особняком Мятлевых на Исаакиевской площади и – что самое интересное – с домом № 12 по набережной реки Мойки. Это последний пушкинский адрес. Сам Ринальди этот дом, конечно, не строил. Но в начале XIX века старый еще петровского времени дом, перестраивал неизвестный архитектор. И он взял прототипом Мраморный дворец, хотя, конечно, дом № 12 по набережной Мойки не получился таким роскошным. Некоторые специалисты[120] считают: «по общему характеру абриса здания заметно определенное сходство с общим архитектоническим строем Мраморного дворца».

Мраморный дворец со стороны Дворцовой набережной. 2014 год

А еще о Ринальди известно, что был он романтиком, фантазером, энтузиастом своего дела – например, самолично разыскивал какие-то особенные мраморы для отделки в итальянских каменоломнях.

Увы, в 1784 году произошел несчастный случай: архитектор упал с лесов при осмотре Большого театра (на том месте, где сейчас – Консерватория). Он уехал в Рим, но до самой смерти в 1794 году получал пенсию, 1000 руб. в год, назначенную ему императрицей Екатериной II.

Но вернемся к Мраморному дворцу. Его называли «Домом благодарности» – ведь фаворит Екатерины II Григорий Орлов был активным участником переворота 1762 года, возведшего ее на престол. Одно время даже ходили слухи о том, что Екатерина собирается за него замуж. Но ей, видимо, подсказали, что навряд ли «госпожа Орлова» сможет оставаться императрицей Всероссийской.

Мраморный дворец со стороны Невы

Ринальдиевские фасады Мраморного дворца дошли до нас почти без изменений. Главный фасад – восточный, тот, что сейчас выходит в садик. Он заметно наряднее остальных. Сад первоначально простирался до Красного канала, соединявшего в XVIII веке Мойку с Большой Невой. (Он проходил вдоль западной границы Марсова поля и был засыпан в 1770-е годы). Здания Манежа (А. Брюллов, 1840-е годы) на противоположной стороне современного садика тогда не существовало. Северный фасад воспринимается через Неву, поэтому он более сдержанный, без мелких деталей. Основная «фишка» здесь – сочетание переливов мрамора и невской воды. Скульптурное убранство дворца выполнил замечательный мастер Федот Шубин.

Манеж, построенный А. Брюлловым, служебное, достаточно скромное здание. Но со стороны садика его украшает длинный барельеф «Принятие лошади на службу человеком». На нем изображены 33 коня – самый большой табун в городе! Автор барельефа – несравненный Петр Клодт.

Служебный корпус Мраморного дворца и фрагмент барельефа П. Клодта. 2013 год

Я уже упоминала, что Григорий Орлов не успел пожить во дворце. После его смерти дворец был взят в казну. Одно время в нем жил изгнанник – король Польши Станислав-Август Понятовский, когда-то фаворит Екатерины (его даже считали отцом Павла Первого). В Мраморном дворце король Станислав и умер. Похоронен он был в костеле Св. Екатерины на Невском (совместное творение Антонио Ринальди и Жан-Батиста Вален-Деламота), затем в 1938 году прах короля перевезли в Польшу и захоронили в бывшем родовом поместье Понятовских в 35 км от Бреста. Позднее эти земли присоединили к Белоруссии, могилу короля разграбили. Только в 1988 году, на волне перестройки, по просьбе польского правительства советская археологическая экспедиция занялась поисками остатков захоронения короля Станислава. Увы, сохранилось немного, и то, что сохранилось, было перевезено в Польшу и упокоилось, наконец, в храме Св. Иоанна в Варшаве. А про Мраморный дворец давно уже говорили: «Для одного фаворита построен, другой здесь умер».

Великий князь Константин Павлович

Следующий хозяин дворца, второй сын Павла I великий князь Константин, оставил о себе недобрую память. Человек он был грубый, вспыльчивый, настоящий солдафон. Жена его Анна Федоровна, герцогиня Саксен-Кобургская, пряталась в громадной вазе, когда Константин Павлович развлекался, стреляя холостыми зарядами из пушки вдоль коридоров дворца. В конце концов, бедная великая княгиня бежала к родителям. Запятнал себя великий князь и прямой уголовщиной – он и его собутыльники похитили и обесчестили некую г-жу Араужо, мать двоих детей. «Это была самая гнусная история, омрачившая начало царствования Александра».[121] Несчастная женщина умерла, не выдержав издевательств и позора. Так как г-жа Араужо являлась иностранной подданной, а не бесправной русской, император Александр I повелел выплатить ее родственникам 20 тыс. руб. и отправил братца Константина подальше от России – наместником в Польшу.

Несколько утихомирить великого князя сумела польская красавица Жанетта Грудзинская, ставшая его морганатической супругой. Император Александр пожаловал ей титул княгини Лович. У Константина не было законных детей, и Мраморный дворец перешел к великому князю Константину Николаевичу.

Константин Николаевич, второй сын Николая I, по семейной традиции готовился к морской службе. Командовал фрегатом «Паллада» (позднее на нем совершил кругосветное путешествие Гончаров). Основал Русское географическое общество, «Морской сборник» – журнал, в котором печатались Гончаров, Станюкович и другие известные писатели. Константин Николаевич серьезно занимался делами Морского ведомства, и русский флот многим обязан великому князю. В семейной жизни он сначала был очень счастлив, женился на красавице герцогине Саксен-Альтенбургской, принявшей при крещении имя Александры Иосифовны. Но затем влюбился в балерину Анну Васильевну Кузнецову, побочную дочь великого трагика Василия Андреевича Каратыгина.

Великий князь Константин Николаевич

О второй семье великого князя знали многие. Император Александр III относился к поведению дяди резко отрицательно, но, несмотря на нерасположение к Константину Николаевичу, в 1883 году всем его внебрачным детям пожаловал отчество «Константиновичи», фамилию «Князевы» и личное дворянство, а в 1892 году – потомственное. Закончил свою жизнь великий князь Константин Николаевич парализованным, утратившим речь беспомощным стариком. За ним преданно ухаживала его нелюбимая жена.

Мраморный дворец перешел по наследству к старшему сыну Константина Николаевича тоже Константину. Константин Константинович вошел в историю русской литературы, как поэт КР.

В те беззаботные года

не знали мы житейской прозы,

как хороши тогда,

как свежи были розы.

Мраморный дворец,

9 декабря 1886 года

Великий князь Константин Константинович

По складу характера, склонности к мистицизму и меланхолии, конечно, предпочел бы Константин Константинович другую жизнь, далекую от муштры и стрельбы. Но – Романовы должны были служить Царю и Отечеству в первую очередь на военном поприще. Это не обсуждалось. Поэтому пришлось поэту КР с самого рождения стать шефом 15-го Тифлисского гренадерского полка, юношей – начать службу в Морском ведомстве, которым руководил его отец, великий князь Константин Николаевич, а в дальнейшем – командовать Преображенским полком, быть начальником, затем – генерал-инспектором военно-учебных заведений. Из всех Романовых только сын Константина Константиновича Олег поступил до военной службы в высшее гражданское учебное заведение – Царскосельский лицей, и успешно окончил его. Кстати, именно Олег Константинович издал на свой счет рукописи Пушкина, сам писал стихи (правда, довольно слабые), – словом, пытался отойти от обязательных канонов поведения семьи Романовых. В начале Первой мировой войны Олег Константинович погиб на фронте.

Константин Константинович умер в 1915 году. Не увидел, как обрушилось здание Российской Империи, как погибла императорская семья. Не довелось Константину Константиновичу и узнать, что его сыновья Иоанн, Игорь и Константин вместе с великой княгиней Елизаветой Феодоровной, великим князем Сергеем Михайловичем и князем Владимиром Палеем были живыми сброшены в шахту близ Алапаевска. Из всех «Константиновичей» мужского пола смогли спастись только Гавриил (его буквально вырвала из лап чекистов балерина Нестеровская, на которой позднее в эмиграции князь Гавриил женился), да пятнадцатилетний Георгий.

И еще одна поэтическая страница из истории Мраморного дворца:

Ветер, полный балтийской соли,

Бал метелей на Марсовом поле,

И невидимых звон копыт…

И безмерная в том тревога,

Кому жить осталось немного,

Кто лишь смерти просил у Бога,

И кто будет навек забыт.

Анна Ахматова.

«Поэма без героя»

В Манеже после революции 1917 года жил ассиролог Владимир Казимирович Шилейко. В 1918 году он женился на поэтессе Анне Ахматовой, в которую давно был влюблен. Кстати, и сам Шилейко писал неплохие стихи:

В ожесточении годины

Последним звуком высоты,

Короткой песнью лебединой,

Одной звездой осталась ты.

Брак быстро распался. Шилейко, по выражению Ахматовой, был человеком «неприспособленным для совместного проживания», но отзвуки недолгой жизни на Марсовом поле остались в «Поэме без героя».

«Угол Марсова поля. Дом, построенный в начале XIX века братьями Адамини. В него будет прямое попадание авиабомбы в 1942 году. Горит высокий костер. Слышны удары колокольного звона от Спаса на Крови. На Поле за метелью призрак дворцового бала. В промежутке между этими звуками говорит сама Тишина».

Долгое время в Мраморном дворце размещался Музей В. И. Ленина. Говорят, это фактически спасло дворец от разграбления. Да и денег на ремонт и реставрацию такого музея, наверно, не жалели. Сейчас это филиал Русского музея. А в садике перед дворцом долгое время стоял броневик «Враг капитала», с которого, якобы, выступал Ленин. Дотошные историки ставят под сомнение сам факт выступления (немногие), тип броневика (несколько больше) и тот ли это броневик вообще или просто похожий (многие). Сейчас броневик переехал в музей по профилю – в Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи. А его место «временно» (нет ничего более постоянного, чем временное) занял памятник Александру III работы скульптора Паоло Трубецкого. В 1899–1909 годах, когда Трубецкой работал над памятником, для этого была сооружена специальная мастерская-павильон из стекла и железа на Старо-Невском проспекте, неподалеку от Александро-Невской лавры. По мнению великого князя Владимира Александровича, Трубецкой создал карикатуру на его брата. Однако вдовствующей императрице Марии Федоровне скульптура понравилась, а ее мнение было решающим.

…на коне тяжелоступном,

В землю втиснувшем, упор копыт,

В полусне, волненью недоступном,

Недвижно, сжав узду, стоит.

Так В. Я. Брюсов выразил в стихотворении «Три кумира» свои впечатления от памятника.

Памятник Александру III у Мраморного дворца. 2013 год

Памятник далеко не прост – он может олицетворять и крепость устоев, незыблемость законов, твердость взглядов – и тупость, упрямство, тугодумие – смотря как относиться к личности императора Александра III.

Породил памятник и многочисленные эпиграммы:

На площади комод,

На комоде бегемот,

На бегемоте обормот,

На обормоте шапка.

(На обормоте шапочка,

Какого дурака этот папочка?)

Существует и другая эпиграмма

Третья дикая игрушка

для российского холопа:

Был Царь-Колокол, Царь-Пушка,

а теперь еще Царь-…

(рифму подставьте сами).

В революцию Знаменская площадь – место митингов. Памятник, видимо, сильно раздражал митингующих – то красный бант царю прицепят, то плакатик повесят со стишками Демьяна Бедного:

Мой сын и мой отец при жизни казнены,

А я пожал удел посмертного бесславья:

Торчу здесь пугалом чугунным для страны,

Навеки сбросившей ярмо самодержавья.

Позднее эти «бессмертные строки» выбили на пьедестале памятника.

В 1937 году в связи с реконструкцией площади Восстания и прокладкой трамвайных путей по Невскому проспекту памятник сняли и передали Русскому музею. Хранился он во дворе музея и во время Великой Отечественной войны едва не погиб. В начале войны сотрудники музея вырыли глубокую яму, но не смогли опустить в нее тяжелую бронзовую скульптуру. Пришлось ведрами и мешками носить песок с барж, стоящих на Мойке. В итоге, статуя была все-таки засыпана песком, обшита досками и сверху накрыта бревнами. Тем не менее, памятник Александру III оказался единственной в Ленинграде скульптурой, получившей прямое попадание артиллерийского снаряда. Однако, укрытие все-таки выдержало.

Сейчас Александр III «прописался» во дворике Мраморного дворца. Высокий пьедестал, созданный Федором Шехтелем, к сожалению, утрачен. Есть предложение: вернуть памятник на площадь, а находящуюся там стелу («Страшный сон парашютиста», «Штык в горле Невского проспекта») перенести на площадь Мужества.

Кажется, Виктор Михайлович остался доволен передачей… И как жаль мне, что не побывали мы с ним тогда в личных покоях КР, расположенных здесь же в Мраморном дворце. Могла бы выйти еще одна передача.

«К дому несат Бассейной, шестьдесят»,

Скверик, где мы сейчас находимся, назывался раньше Прудковским, а сама местность вокруг – Прудками. Название это старинное, связанное с устройством здесь в первой четверти XVIII века двух бассейнов (прудов) для питания фонтанов Летнего сада. К ним подходил Лиговский канал, начинавшийся за городом у реки Лиги и шедший далее по трассе нынешнего Лиговского проспекта. А у Летнего сада стояла первая в нашем городе водовзводная башня. В одной из передач мы уже говорили о Лиговском канале, о том, как он потерял свое значение в 1777 году после большого наводнения, смывшего фонтаны, и стал просто «Лиговской канавой», источником зловония и миазмов. Вспоминали мы и знаменитый «лиговский букет», который доставлял немало неприятностей жителям близлежащих мест. Так или иначе, уже в 1914 году бассейны и часть канала, находившаяся в городской черте, были засыпаны, но название Прудки осталось в названии садика и близлежащего переулка – Прудковский. Поскольку неподалеку на углу Литейного и Бассейной, как известно, жил Николай Алексеевич Некрасов, то Бассейную в 1918 году переименовали в улицу Некрасова, а уже в наше время в 1971 году в Прудковском (ныне Некрасовском) сквере установили памятник поэту.

Памятник Некрасову в бывшем Прудковском сквере. 2014 год

Немного жаль старого имени, оно связано и с историей инженерных сооружений города и с прелестным стишком Самуила Маршака «Жил человек рассеянный на улице Бассейной».

А теперь посмотрим из Прудковского сквера на громадный дом, вернее – группу домов, занимающих весь квартал от Мальцевского рынка до Греческого проспекта и от улицы Некрасова вглубь к улице Красной Связи. Это целый комплекс, известный, как «кооператив на Бассейной». Надо сказать, что до начала XX века квартир в собственности граждан не существовало. Либо квартиры снимались, либо покупались дома. Квартиры в центре стоили очень дорого, споры с домовладельцами происходили часто – видимо, поэтому в Петербурге стали образовываться первые в России жилкооперативы. На Петербургской стороне, на Выборгской, в Нарвской части и т. д. Интересно, что впервые в истории Петербурга появились целые дома, заселенные так называемым «средним классом» – врачами, адвокатами, чиновниками, архитекторами. Это были люди, добившиеся в жизни успеха и желавшие жить в домах с удобствами, и ни от кого не зависеть. Для них и строились кооперативы, один из которых составили дома на Бассейной. Инициаторами строительства и проектировщиками кооператива в целом выступили известные архитекторы академик Э. Ф. Виррих и А. И. Зазерский. Они были опытными строителями, ведущими одновременно несколько проектов. Может быть, по причине занятости, а может быть, понимая, что на таком ответственном месте следует возвести особенно эффектные дома, к строительству привлекли замечательных архитекторов, мастеров северного модерна, Николая Васильева и Алексея Бубыря. Перед ними стояла трудная задача – место строительства со всех сторон окружено другими домами. Так, напротив нынешнего дома № 60, через сквер, высилось здание городских начальных училищ, возведенное Б. А. Бржостовским, рядом корпуса Евангелической женской больницы. Существовали также дома на Греческом проспекте. Надлежало построить новый комплекс, ориентируясь на окружающую архитектурную среду. Виррих и Зазерский разработали общий план застройки, спланировали, в основном, здания. Но оформление фасадов, их пластическое решение в духе северного модерна явно принадлежит Николаю Васильеву (здание по Некрасова) и Алексею Бубырю (здание, выходящее на Греческий проспект).

Дом 60 по улице Некрасова. 2014 год

Дом 60 по улице Некрасова. 2014 год

Дома построили с размахом. Имелись лифты, центральное отопление, горячее водоснабжение, гаражи, магазины, механическая прачечная. Полы – паркетные, потолки украшены лепниной. Внутри квартала разбит сад, детская площадка.

Дом 60 по улице Некрасова. Фасад со стороны Греческого проспекта

В этих чудесных домах поселяется, как я уже говорила, «верхушка среднего класса» и среди них – присяжный поверенный Густав Гейнеке, имеющий дочь Ираиду. Мы знаем ее под именем Ирины Одоевцевой. Она вошла в историю поэзии серебряного века, прожила долгую жизнь, но начиналась ее литературная судьба здесь, в 1918 году, в доме на Бассейной ул., 60. Молодая женщина поступила в Институт живого слова, начала писать стихи. В ее мемуарах[122] часто упоминается «серая громада дома на Бассейной» и Прудковский садик, где пели соловьи, а зимой собирались вороньи стаи. И в стихах Ирины тоже появляется «дом на Бассейной». Есть, например, у нее «Баллада об извозчике», которая начинается так:

К дому на Бассейной шестьдесят

Подъезжает извозчик каждый день,

Чтоб вести комиссара в комиссариат —

Комиссару ходить лень.

Дом 60 по улице Некрасова. Декор. 2014 год

Вместе с Ириной Одоевцевой учился в Институте живого слова некий Тимофеев, который тоже жил на Бассейной ул., 60. И вот, провожая вечером Ирину, он рассказывал ей о своей будущей славе, в которой был непоколебимо уверен – даже стихи написал:

И пусть на хартьи вековой

Имен народных корифеев,

Где Пушкин, Лермонтов, Толстой, —

Начертан будет Тимофеев.

На «хартьи» мы вряд ли найдем имя поэта Тимофеева, но Ирина Одоевцева уверяет, что знаменитые «Бублички» написаны им:

Купите бублички,

Горячи бублички,

Гоните рублички

Ко мне скорей.

И в ночь ненастную

Меня, несчастную,

Торговку частную,

Ты пожалей.

Живя на Бассейной, Ирина Одоевцева продолжала писать стихи, получила прозвище «маленькая поэтесса с огромным бантом» и познакомилась с Николаем Гумилевым, став одной из последних его учениц. И увлечений тоже, потому что женщина она была красивая. Гумилев жил неподалеку, на Преображенской ул., 5. Они часто встречались, заходили друг к другу. После смерти Гумилева Ирина Одоевцева вышла замуж за поэта Георгия Иванова, уехала с ним из России, долгое время жила во Франции. Уезжала она отсюда, из серого дома на Бассейной, и, может быть, именно о нем говорится в ее стихах:

Скользит слеза из-под усталых век,

звенят монеты на церковном блюде.

О чем бы ни молился человек,

Он непременно молится о чуде.

Чтоб дважды два вдруг оказалось пять,

И розами вдруг проросла солома,

И чтоб к себе домой прийти опять,

Хотя и нет ни у себя, ни дома.

После революции квартиры в домах на Бассейной пошли на уплотнение, превратились в обычные коммуналки. Тут уж не до «центрального пылесоса» или механической прачечной. И сейчас, если посмотреть внимательно – в каких-то корпусах ремонт, еврорамы – значит, покупают квартиры, а часть домов требует срочного капремонта.

И что будет с домами на Бассейной – Бог весть!

Пока что видимых изменений нет. Что-то ремонтируется, что-то разрушается. Состояние равновесия.

«По улице Перовской…»

Звонкие строчки Бориса Корнилова: «По улице Перовской иду я с папироской…» – сразу вспомнились, когда возникла тема этой передачи. Тема достаточно солидная: «Шведы в Петербурге», и, конечно, не связанная с народоволкой Софьей Перовской. Просто речь пойдет о Малой Конюшенной улице, которой возвратили историческое название незадолго до нашей с Виктором Михайловичем передачи. Так что – с папироской или нет, но мы пройдем уже по Малой Конюшенной.

Название свое Малая Конюшенная, также как и ее соседка – Большая Конюшенная, получила от расположенного неподалеку на Конюшенной площади Конюшенного двора, построенного в 20-х годах XVIII века архитектором Н. Ф. Гербелем и перестроенного через сто лет архитектором Василием Стасовым. Улица долгое время носила имя Софьи Перовской (с октября 1918 по октябрь 1991 года). А теперь она снова называется Малой Конюшенной. И напрямую связана с историей шведской общины в Петербурге.

Хотелось бы начать со слов шведского историка XIX века Эрика Густава Гейера. Он считал, что, произнося «Россия» и «Швеция», чувствуешь, как эти слова сопротивляются союзу «и» – так мало общего можно найти между нашими странами. Разве только, по выражению того же Гейера: «Туман многолетней вражды».[123]

Действительно, с детства известная нам история борьбы России за выход к Балтийскому морю, воспринималась в Швеции совсем по-другому. Ведь именно благодаря России Швеция потеряла свой статус «великой державы». В конечном счете, это пошло ей на пользу – вот уже почти 300 лет Швеция не воюет, но расставаться с почетным ярлыком всегда болезненно. Это отразилось и на шведском менталитете. Есть такое понятие «русский страх». Россия – это опасный сосед, которому нельзя доверять, от которого лучше держаться подальше.

Вот как описывает основание Петербурга в своей поэме «Аксель» шведский поэт Э. Тегнер:

В те дни пред севером дремотным

Уже возник Петровский град,

Что нынче красоваться рад

Чужих венцов числом несчетным.

Как новорожденный дракон,

Лежал в своем заливе он.

В змееныше годами малом

Кто б чудище не отгадал.

Уж яд в зубах его вскипал,

Расщепленным шипел он жалом.

Там против мирных свейских вод

Снастили смертоносный флот.[124]

Вот так. Но, несмотря на все эти психологические препятствия, нет в России города столь тесно связанного со Швецией, как Санкт-Петербург.

Началось это с самого завоевания невских берегов и разрушения шведского города Ниеншанца, стоявшего при впадении реки Охты в Неву. Часть жителей города, наряду с финнами, карелами, русскими составляли шведы. Кто-то из них уехал в Швецию, а кто-то остался и стал петербургским жителем. Кроме того, в городе осела часть пленных шведов. Их использовали для строительства канала и доков на острове Котлин, коллегий на Троицкой площади, других зданий. Положение их было довольно своеобразным – наиболее квалифицированные из них находились «на пароле». Это означало, что они были практически свободными людьми и жили без всякого надзора. С них требовали только «парольное письмо» с обязательством не пытаться бежать. Письмо подписывало несколько вольных иностранцев, то есть пленного как бы брали на поруки. Иногда в присутствии пастора с него брали клятву. Например, с врача Ягана Штаркина была взята клятва: «Что он и русских людей лечить будет верно».[125] Парольные шведы выполняли самые ответственные работы, так некий Ларс Ларкин с товарищами возводил шпиль Петропавловского собора. А после заключения мира Петр I вообще обратился к шведам, призывая их оставаться в России, и гарантировал им свободное вероисповедание и равные права с русскими подданными.

Кроме того, Петр I активно приглашал в Россию иностранных мастеров, среди которых было много шведов, особенно почему-то золотых и серебряных дел мастеров. Некий Генрих Шторх говорил, что нигде иностранцы-ремесленники не живут так хорошо, как в России, поскольку нигде не зарабатывают так легко и так много. «Даже те, кто оказался в Санкт-Петербурге совсем недавно живут в лучших районах города… Два раза в день кофе, один раз чай, во второй половине дня пунш, вино и портер».[126]

Конечно, при такой большой шведской общине (хотя по численности она всегда уступала немецкой и финской) нельзя было обойтись без церкви. Шведы до 1727 года селились, в основном, вокруг Круглого рынка и там же в наемном доме служил пастор. В 1727 году община (тогда это была объединенная шведско-финская община) получила место для возведения церкви на берегу Мойки, но оно оказалось топким, и только через 6 лет началось возведение деревянного храма Св. Анны. Потом шведская и финская общины разделились (кстати, отношения между ними всегда были весьма напряженными), и шведы создали для себя молитвенный дом, на месте которого в 1769 году архитектор Юрий Фельтен построил каменную церковь на 300 человек. Она выходила главным фасадом в Шведский переулок, который, собственно, и получил свое название по шведской церкви. Тогда же шведский приход стал называться приходом Св. Екатерины. Современник писал: «Здесь мы перестаем быть глухонемыми. Здесь развязываются наши языки, а с ушей спадают замки. Здесь на чисто шведском языке мы слышим радостное и хорошо знакомое „Здравствуйте“».[127]

Шведская церковь. Фото 1900-х годов

А нынешнее здание церкви построено в 1865 году по проекту архитектора Карла Андерсона. Часть денег на строительство нового здания пожертвовал император Александр II. Церковь вместительная, и ее романский фасад чем-то напоминает церковь Блазиехольм в Стокгольме, построенную арх. Шебергом. Но какая из церквей построена первой до сих пор не ясно. Рядом с церковью четырехэтажный дом, тоже построенный Андерсоном. Позднее его перестраивал Федор Лидваль, швед по происхождению.

В церкви был орган, при церкви – школа, богадельня. Увы, в 1936 году церковь Cв. Екатерины, как многие храмы, закрыли и переделали под спортзал, потом в ней размещалась спортшкола. В 2002 году здание полностью передано шведской общине. Рядом, кстати, находится шведское консульство.

А еще интересна эта церковь тем, что почти с самого ее основания (с 1733 года) в ней велись церковные книги. Здесь сведения о крещениях, конфирмациях, венчаниях, погребениях. Но есть и очень любопытные записи, ведь пастор следил и за нравственным обликом прихожан. Например: «Мать девочки Марии-Элизабет Линдхольм ведет бродяжнический образ жизни». Или «подмастерье столяра Густав Викстрем перебрал на собственной свадьбе крепких напитков».[128] Из конфирмационных книг можно узнать, что, например, юный Альфред Нобель проявил очень хорошее знание христианской религии и прекрасную грамотность.

В разное время прихожанами церкви были известные художники, артисты, архитекторы, промышленники. Достаточно вспомнить семейство Нобелей или династию придворных ювелиров Болинов, балетмейстера Христиана Иогансона, того же Федора Лидваля. Кстати в этой же церкви зарегистрирован брак Карла-Густава Маннергейма, тогда блестящего петербургского офицера, не подозревавшего ни о «линии Маннергейма», ни о том, что он станет многолетним президентом Финляндии.

И еще одно имя – Эдит Сёдергран. Она родилась и прожила почти всю свою жизнь в Петербурге, окончила знаменитую Петришуле, успела опубликовать 4 сборника стихов и сборник афоризмов, и в 1923 году, 30 лет от роду, умерла в Райволе (Рощине) от наследственного туберкулеза.

Где моя родина? Может быть, дальняя в звездах, Финляндия?

Мне все равно. Камни, перекатывайтесь по отлогим ее берегам.[129]

Теперь стихи ее издаются и переиздаются, в Швеции создано общество Эдит Сёдергран. Благодаря стараниям этого общества восстановлен памятник на могиле поэтессы в Рощине, а рядом поставлен памятник ее верному другу, коту Тоти. Он не перенес смерти хозяйки и умер сразу же после нее. Фигура кота – одна из местных достопримечательностей.

…Я пью мудрость из сочных крон сосен,

я пью правду из сухого ствола березы,

я пью силу из самой тонкой травинки,

родная земля-защитница протягивает мне руки.[130]

И закончить наш разговор о шведах в Петербурге мне хочется стихами Эдит Сёдергран:

Это было время до глубоких ран и до огромных шрамов,

До безумного омовения обновлением.

Петербург, Петербург,

На твоих высотах огонь моей юности,

Как яркое драпри, как легкая увертюра,

Как вуаль мечтателей на сне титана.

Петербург, Петербург,

Встань из золотых видений!

То, что люблю, хочу выразить в разрозненных словах.

Я разбросаю фиалки воспоминаний

На золотых тротуарах снов.[131]

Не правда ли, после этого союз «и» в сочетании «Россия и Швеция» уже не кажется неестественным?

И – не совсем по теме. Переименование улиц, даже если возвращается историческое название, всегда тема болезненная. Для кого-то улицей детства, дорогих сердцу воспоминаний стала именно улица Софьи Перовской. Поэтому мне хочется привести здесь фрагмент грустного стихотворения Ильи Фонякова:

Здесь помнят мальчишку блокадного, слабого

Да и послевоенного помнят подростка

Ленинградские улицы эти: Желябова

И соседняя улица – Софьи Перовской.

Хоть, как вы, и начитанный я, и наслушанный

О событьях давнишних, о прошлых столетиях, —

Все же я не с Большой и не с Малой Конюшенной:

Я за хлебом стоял не на тех, а на этих.

Улица Достоевского

Обычная петербургская улица. Правда, отмечена она великим именем. До 1915 года улица носила название Ямской. Точно также до 1902 года улица Гоголя называлась Малой Морской. Если следовать современной логике, надо переименовать улицу Достоевского обратно в Ямскую, как переименовали улицу Гоголя. А что? Чем Гоголь хуже Достоевского? Или старинное название Ямская хуже Малой Морской? Так что не знаю, не знаю – сколько нам еще ходить по улице Достоевского?

Название Ямская происходит от существовавшей поблизости ямщицкой слободы. А вот в 1915 году решено было увековечить память Федора Михайловича Достоевского, жившего здесь в доме № 2 и умершего здесь же в 1881 году. Интересно то, что жил он здесь дважды – первый раз в 1846 году, а второй уже с 1878 года до самой смерти. Сейчас в доме № 2 – всемирно известный музей-квартира Ф. М. Достоевского. Иностранцы вообще считают, что «загадочную русскую душу» нужно изучать именно по Достоевскому. Но тут они ошибаются – русская душа еще загадочнее.

Но мы отвлеклись. Пожалуй, Ямской улице повезло – она отмечена несколькими очень интересными сооружениями. В первую очередь, это, конечно, Кузнечный рынок. Официально он не принадлежит к улице Достоевского, хотя и выходит на нее прямо напротив квартиры писателя. Дом № 1 по улице Достоевского следующий, а рынок имеет нумерацию: дом № 3 по Кузнечному переулку. В XIX веке на месте Кузнечного рынка находились склады и дровяные сараи Владимирской церкви. Рынок был спроектирован в 1922–1925 годах архитекторами С. О. Овсянниковым и А. С. Прониным, скульптор В. Ф. Разумовский. Строительство завершилось к 1927 году. При посещении Кузнечного рынка я всегда вспоминаю Николая Павловича Анциферова и его статью «Экскурсии по экономическому и социальному быту городов (обследование рынка)». А начинает он ее строчками из одной сатиры Горация:

Один я, куда мне угодно,

Прямо иду, справляясь, почем мука и капуста.

Где рынок – там и баня. На ул. Достоевского, 9, существуют Ямские, или в просторечии «достоевские», бани. Здание построено в 1859 году архитектором Александром Зацким. И, что интересно, это не только бани, но и соединенный с ними громадный доходный дом, выходящий и на Малую Московскую, и в Свечной переулок. Когда-то помывочное заведение называлось «банями Туляковых». Есть прекрасная книга Игоря Алексеевича Богданова «Три века русской бани», где он цитирует, в частности, некое издание «Петербургский комиссионер». О владельцах бань братьях Туляковых там говорится, что «они захватили в руки все окрестные бани, и куда ни пойди, все попадешь к ним. Так принадлежат или находятся в их аренде бани близ Знаменья, влево от них, у Владимирской, в Свечном переулке, а вправо на Моховой, у Семионовского моста – третьи бани».[132] Ну, вот, бани в Московской части в Свечном переулке – это нынешние «Ямские бани».

Как-то так получилось, что улица Достоевского, несмотря на ее литературное название, интереснее в архитектурном отношении, чем соседние Коломенская и Разъезжая. Ей повезло больше. Правда, самые выдающиеся дома «собрались» в конце улицы. Здесь мы встречаем имя замечательного архитектора Павла Юльевича Сюзора (дома № 27 и № 29). Правда, нельзя сказать, чтобы дома эти особо примечательны. Построены они в начале 80-х годов XIX века, когда Сюзор стал уже известным архитектором, у него появилось много заказов. Конечно, не все здания, построенные Сюзором, так известны, как, скажем, доходный дом Ратькова-Рожнова на Пантелеймоновской или знаменитый дом компании «Зингер» на Невском. Еще на улице Достоевского Сюзором построен дом № 5. Эти дома, может быть, не бросаются в глаза, но в них было удобно жить, они вписались в городскую среду, да и сами создали ее.

Недалеко от домов Сюзора три дома, так сказать, пример «семейственности в архитектуре». Два из них – № 23 и № 25 построены Николаем Петровичем Басиным в начале 1880-х годов, а дом № 26 – в 1911 году уже Борисом Николаевичем Басиным. Видно, как изменились архитектурные вкусы. Николай Петрович известен нам, как мастер периода эклектики («дом-комод» на площади перед Александринским театром). Таковы и его доходные дома. А Борис Николаевич уже вносит в оформление фасада черты модерна.

Дома 5 и 25 по улице Достоевского. 2014 год

Дом 36 по улице Достоевского. 2014 год

Рядом – два интересных дома № 36 и № 38. Это собственные доходные дома архитекторов Гавриила Барановского и Николая Никонова. А когда архитектор строит собственный дом, то есть – сам себе заказчик – он чувствует себя гораздо свободнее.

Облицованный светлой керамической плиткой, дом Барановского сразу обращает на себя внимание, благодаря ленточным балконам на четырех из пяти этажей. Мало того, это дом, если так можно выразиться, «демократичный». Какова планировка типичного доходного дома: престижные квартиры, выходящие окнами на улицу, вход в которые с парадной лестницы. И квартирки похуже, окнами во двор и вход со двора. А Барановский, проектируя доходный дом по ул. Ломоносова, 14 (бывший Чернышев пер.), вводит общую парадную лестницу для всех жильцов дома. При строительстве же своего дома на Ямской архитектор предусмотрел, что все жильцы дома входят через общую парадную, но обитатели дворового корпуса попадают в свои квартиры по галерее над внутренним двором с уровня второго этажа. Такой вот «демократичный» дом.

Дом 38 по улице Достоевского. 2014 год

Рядом – дом архитектора Николая Никонова, долгие годы бывшего епархиальным архитектором, строившего Воскресенский скит на Валааме, и церкви по всей стране. В Петербурге это, прежде всего, Иоанновский женский монастырь на Карповке, где погребено тело отца Иоанна Кронштадтского. Вот и собственный дом архитектора выражает его пристрастия – тяготение к русскому стилю, декоративные вставки, чем-то напоминающие иконы.

Таковы два дома – два характера.

Ну и, наконец, самое, пожалуй, интересное здание, вернее, комплекс заводских зданий на Ямской улице. Это бывший механический завод К. Зигеля, ныне «Хронотрон». Здание (дом № 44) сразу обращает на себя внимание. Фабрикант и инженер-механик Курт Зигель основал в 1877 году в Петербурге механический завод и поручил строительство мастерских и собственного дома в квартале между Ямской и Николаевской (ныне – ул. Марата) известному петербургскому зодчему Иерониму Китнеру.

Китнеры – это те самые «петербургские иностранцы», которые очень много сделали для своей новой родины.[133] Отец – Севастьян Китнер родился в Моравии, входившей тогда в состав Австрийской империи, обучался мастерству в Германии. Прибыв в Петербург в 1819 году, он открыл мастерскую по изготовлению ламп, ставшую вскоре очень популярной. В то время мир переходил от свечного освещения к масляному, и лампы требовались в большом количестве. А Севастьян Китнер, видимо, дело свое знал. Его лампы стояли, а люстры висели во всех особняках Петербурга, освещали залы Благородного собрания, дворца в Павловске, Нового Эрмитажа и многие-многие другие. Некоторые люстры и фонари делались по рисункам Карла Росси – для Михайловского дворца, в частности. Третий сын Севастьяна Иероним стал архитектором и вошел в историю архитектуры, как «мастер кирпичного стиля».

Дом 44 по улице Достоевского. 2014 год

И вот – завод и особняк Курта Зигеля. Это 1888–1889 годы, достроены в 1890–1900-е годы.[134] Перед архитектором стояла задача: разместить на соседних участках различные по функциям здания – жилые и производственные. В XIX веке было принято, чтобы владелец завода жил при заводе. То ли с экологией тогда все было в порядке, то ли требовался постоянный хозяйский глаз. К примеру, неподалеку на Лиговке, в особняке, граничащем с чугунолитейным заводом, жил его владелец Франц Карлович Сан-Галли.

Дом 63 по улице Марата

Итак, со стороны Николаевской улицы (ныне – ул. Марата, 63) Китнер строит двухэтажный особняк владельца в формах французского ренессанса. Больше всего он напоминает то ли замок Синей Бороды, то ли замок Спящей Красавицы с картинок к сказкам Перро. Башенка, увенчанная шатром, крутой абрис кровли, трехгранный эркер и еще множество изысканных деталей и форм украшают это небольшое, но чрезвычайно выразительное сооружение.

Производственные корпуса были вынесены архитектором на Ямскую улицу. Несмотря на утилитарное назначение зданий, они проработаны с той же тщательностью и мастерством.

Трехэтажное здание, в котором размещались мастерские, контора и магазин механических изделий, решено в лучших традициях «кирпичного стиля». Силуэт обогащен остроугольными щипцами с арочками, в которых размещены сюжеты с изображениями инструментов, монограммы владельца и растительного орнамента, выполненные в технике граффито. Мотив щипцов меньшего размера повторяется на втором и третьем этажах, создает вертикальный ритм фасада. У входа в здание – фигуры медведей, изготовленные из металла по модели скульптора А. Л. Обера. Медведи обхватили стволы деревьев, увенчанные шарами-светильниками. Здоровенные такие звери, с острыми длинными когтями. Соседнее здание построено в 1902 году по проекту архитектора Р. А. Берзена.

«Реконструированная в 1980-х годах часть комплекса, несмотря на излишнюю лапидарность, не вносит диссонанса в историческую среду, демонстрируя лишь низкое качество кирпичной кладки. Здания мастерских состоят под охраной как памятники истории и культуры местного значения. Они используются сейчас ОАО „Хронотрон“ в производственных целях, но выгодное местоположение, близость к центру и компактность всего комплекса побуждают предлагать его к перепрофилированию».[135]

Может, уже и предложили?..

Кузнечный переулок

Одна из самых маленьких передач. Кажется, это связано с тем, что менялся формат «Прогулок…» их пытались урезать до 10 минут вместо 15. Потом это ограничение отменили, а передача о Кузнечном так и осталась короткой. Как и сам переулок.

Кузнечный переулок соединяет Владимирскую площадь с Лиговским проспектом. Мы уже рассказывали в одной из передач о слободе Дворцового ведомства. По роду занятий мастеровых и служителей, селившихся в ней, назывались улицы и переулки. Кузнечный – здесь жили кузнецы; Стремянная – служащие на конюшне; Свечной – мастера, льющие свечи; Хлебный (ныне – Дмитровский); Поварской… – тут разъяснять, наверно, не надо. Кстати, был Кузнечный переулок сначала Кузнечной улицей, потом его понизили до переулка. В отличие от многих улиц нашего города названия своего никогда не менял, что встречается довольно редко. В 1760-х годах в начале переулка воздвигнута Владимирская церковь – несомненно, главная достопримечательность Кузнечного, хотя числится она по Владимирскому проспекту.

Владимирская церковь. 1900-е годы

1746 год – комиссар Федор Яковлев устроил в своем доме на углу Колокольной и Грязной улиц церковь. В 1748 году из Литейной части перенесли в придворные слободы деревянную церковь, освятив ее во имя Владимирской иконы Божией Матери. В 1756 году дано разрешение строить на торговой площади большой каменный храм. Кто автор первоначального проекта? Возможно, Пьетро Трезини. В своде «Памятники истории и культуры СПб, состоящие на государственном учете», изданном КГИОПом, автор не назван. Колокольня возведена позже – Джакомо Кваренги, уже в классических формах. В 1848 году колокольню надстраивал архитектор Луиджи Руска. В 1830-х годах Авраам Мельников возвел со стороны площади притвор с лестницей. В 1850-х годах тот же Руска добавил часовни и ограду. Так что церковь соединяет в себе формы барокко и классицизма.

Прихожане церкви – мещане, торговый люд, хотя оказывались среди них и люди известные. Конечно, Федор Михайлович Достоевский (он жил на углу Кузнечного и Ямской). И – няня Пушкина Арина Родионовна. Мы знаем, что она жила в семье Ольги, младшей сестры Пушкина, на углу опять-таки Кузнечного и Николаевской (ныне – Марата) улицы. Не все исследователи согласны с этим адресом, но, во всяком случае, этот угловой дом отмечен мемориальной доской. Во Владимирской церкви Арину Родионовну и отпели. Кстати, это установили только в 1940 году. В метрической книге Владимирской церкви нашли запись от 31 июля 1828 года № 73: «5-го класса чиновника Сергея Пушкина крепостная женщина Ирина Родионова 76 старостию». Тогда же выяснилось, что погребена она была на Смоленском кладбище. До этого долго существовала версия, о том, что ее похоронили на Большеохтинском кладбище.

Судьба церкви не так печальна, как судьба многих уничтоженных церквей. Она уцелела, хотя в 1932 году ее закрыли. Долгое время в ней находилось учреждение под названием «Ленмашучет». Говорят, в те годы начал появляться в церкви призрак старого священника, укоризненно качавшего головой. Старинный резной иконостас церкви, слава Богу, не погиб, его лишь зашили досками. И в 1990 году, когда церковь возвратили верующим, иконостас удалось восстановить. Кстати, мы говорим «церковь, церковь», а ведь Владимирская церковь получила не так давно статус собора. В ней есть и старинные иконы, и новые – например, Ксении Блаженной и Иоанна Кронштадтского – небесных покровителей Петербурга.

Вторая церковь в Кузнечном переулке тоже числится по улице Марата. Но она формирует небольшую площадь на углу Кузнечного и Марата, как раз напротив «дома Арины Родионовны». Это Никольская единоверческая церковь. Ее строительство связано с расколом старообрядческой миловской общины. Тогда купец Козьма Чурсинов подал прошение о строительстве собственной церкви. Ее возвели в 1820-е годы по проекту архитектора Авраама Мельникова. Однокупольный храм напоминает классический образец – храм Посейдона в Пестуме. Колоннада второго этажа ранее была открытой. Четыре выступа по углам – колоколенки. Авраам Мельников – убежденный «классицист», будучи преподавателем в Академии художеств, оставался верным выбранному направлению, хотя в моду уже входило смешение стилей. Никакого «русско-византийского стиля» не признавал. Архитектор И. Фомин в 3-м томе «Истории русского искусства» разделил российских зодчих времен позднего классицизма на «эллинистов» и «латинистов». Так вот, Мельников – чистый «эллинист».

Никольская единоверческая церковь. 1900-е годы

Музей Арктики и Антарктики. 2013 год

Две часовни около церкви тоже возведены по проекту Мельникова. Его ученик Михаил Щурупов в 1880-х годах осуществлял ремонт церкви. Тогда над входами в часовни появились чугунные навесы, были изменены окна храма. Но, в общем, ученик отнесся к творению учителя бережно. В 1931 году Никольскую церковь закрыли «ввиду обнаружения ОГПУ замурованных в стенах церкви ценностей». Уничтожили железные навесы над входами в часовни. Сейчас в церкви находится Музей Арктики и Антарктики. Одна из часовен – действующая, передана старообрядцам. Как-то музейщики и старообрядцы уживаются.

Соседний дом по Кузнечному (№ 14а) – здание реального училища имени цесаревича Алексея Николаевича, построенное в 1911–1912 годах. Слепой торец, обращенный к церкви, архитектор Иван Яковлев оформил в классическом духе, так что он гармонирует с проектом Мельникова.

Какие еще интересные дома на Кузнечном?

Рынок, конечно. Его почему-то называют Владимирским, хотя испокон веков он был Кузнечным. Участок, который занят Кузнечным рынком, принадлежал Владимирской церкви и был занят дворовыми складами и сараями. Проектирование и строительство здания рынка начались с 1922 года. Окончательный вариант проекта, составленный архитекторами С. И. Овсянниковым и А. С. Про ниным, был утвержден в июне 1925 года. Строительство здания закончилось в 1927 году.

Центральный вход выделен четырьмя рустованными колоннами, скульптурами рабочего и крестьянина (скульптор В. Ф. Разумовский) и башней с часами. На циферблате – знаки Зодиака. В отделке фасадов применен естественный камень. Кстати, дух 1920-х годов проявился в том, что рабочий изображен в коротких штанах, можно сказать, в шортах. А старшие поколения помнят, какие гонения на этот предмет одежды были в СССР после войны, да и в 1960-е годы. Видимо, в 1920-е годы шорты никого не смущали.

Дом 2 по Кузнечному переулку. 2014 год

Напротив рынка – очаровательные особнячки Каншиных – дом № 2 и дом № 4. Первый особнячок упоминается Г. К. Лукомским в книге «Старый Петербург». Он хвалит красивый старинный эркер справа. Но, увы, видимо, при капремонте эркер убрали, и на том месте теперь большое окно.

Литературно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского открыли 12 ноября 1971 года в доме № 52. В этом доме Достоевский дважды снимал квартиру: в течение очень короткого времени в 1846 году и с октября 1878 года до дня своей смерти – 28 января 1881 года. Начало и конец творческого пути оказались сопряженными в одной точке. Здесь он работал над ранней повестью «Двойник», здесь написал свой последний роман «Братья Карамазовы».

Дом 4 по Кузнечному переулку. 2014 год

Серая громада дома № 9 напротив дома Арины Родионовны, там, где ныне ИНЖЭКОН, – это Высшие женские естественно-научные курсы М. А. Лохвицкой-Скалон. Руководительница курсов М. А. Лохвицкая-Скалон – выпускница Бестужевских курсов, видная общественная деятельница, энтузиастка женского образования. Ее курсы были как бы высшим учебным заведением для женщин, но официально такого статуса не имели. Здесь преподавали многие известные ученые: ботаник В. Л. Комаров, зоолог В. М. Шимкевич, химик И. В. Гребенщиков. На курсах обучалось до тысячи человек. Для воспитанниц сиротских заведений предусматривалось некоторое число бесплатных мест. Курсы размещались в доме на углу Николаевской улицы и Кузнечного переулка. В 1912–1914 годах архитекторы Николай Проскурнин и Леонид Катонин возвели здесь новый дом в стиле модерн.

Дом 9 по Кузнечному переулку

Дойдем до Пушкинской улицы, перейдем ее, вспомним, что угловой дом – это знаменитая гостиница «Пале-Рояль» – приют петербургской богемы. О ней мы уже рассказывали.[136] Примыкающий к «Пале-Роялю» по Кузнечному дом № 18 – особняк Струбинского, построенный архитектором Александром Пелем. Позднее его перестроил архитектор Александр Иванов, но особняк все же сохранил некоторые прежние черты.

И, наконец, последний дом по Кузнечному. Числится он за № 67 по Лиговскому проспекту. Построен дом в середине XIX века. И связан с именем Пелагеи Стрепетовой – русской трагической актрисы. Мы говорили о ней, когда рассказывали о доме № 10 на Пушкинской улице. В нем прошли самые, наверно, счастливые годы актрисы (1884–1893), которые окончились трагически: в той квартире на Пушкинской застрелился ее молодой муж. А в доме на Кузнечном она жила раньше в 1882–1884 годах. В 1881 году актриса переезжает в Петербург из Москвы после нелегкого разрыва со своим первым мужем Модестом Писаревым. В Петербурге ей приходится трудно. Критика ее не признавала. О ней писали: «В игре г-жи Стрепетовой сказывается полный недостаток школы, и потому успех ее основан, главным образом, на удачных минутах». Добавим к этому еще и трудный характер. В 1903 году уже после смерти Стрепетовой А. Суворин писал о ней: «Вот оригинальная личность и оригинальная жизнь! Сила таланта была огромная, но только талант и был…». Не знаю, разве этого мало?

Несколько слов о Музее Арктики и Антарктики. Из интервью директора музея Виктора Боярского, которое я в 2010 году брала для «Вечернего Петербурга»: «Была такая идея: создать некий комплекс – Музей Арктики и Антарктики и ледокол „Красин“. Возле Балтийского завода, там, где стоит ледокол, на набережной есть место. Можно перестроить один из цехов завода. Один архитектор, друг нашего Музея, даже сделал прорисовку – получается очень красиво. Нам ведь катастрофически не хватает места, экспозиция перенасыщена. Представьте себе: музей имеет 1100 кв. метров выставочной площади, а нужно – по минимуму – в 7 раз больше. У нас картины висят под потолком – не поймешь, что нарисовано. Вся история освоения Северного морского пути – в одной галерее. Фотофонд громадный. Новое здание необходимо – но пока это только мечты».

Пассаж

Эту передачу мы записывали с помощью и с любезного разрешения библиотекаря «Пассажа». Сначала расположились на мостике над галереей, но неподалеку шли какие-то строительные работы, завывал компрессор, и нам пришлось спасаться бегством в библиотеку универмага. Обе передачи записаны в один день, и я объединила их в одну главу.

Мы знаем, что Пассаж был и остается одним из крупнейших торговых центров города. И, конечно, неслучайно для него выбрано место на главной улице, напротив уже существовавшего Гостиного Двора. Но ведь и местоположение Гостиного Двора неслучайно – в одной из передач мы рассказывали, как Гостиный «кочевал» вслед за перемещением центра города. И логика подсказывала, что для второго по величине городского торгового центра надо выбрать место оживленное, на пересечении людских потоков. И такое место нашлось на Невском проспекте.

Когда-то здесь, по адресу Невский пр., 48, стоял дом Василия Петровича и Елены Михайловны Завадовских – счастливой супружеской пары, поражавшей николаевский Петербург красотой и богатством. Завадовские часто и подолгу уезжали за границу и на это время сдавали дом внаем. Осенью 1831 года здесь в бельэтаже поселился голландский посланник Луи Геккерн со своим приемным сыном Жоржем Дантесом. Именно в этом доме плелась грязная интрига, которая привела к дуэли Дантеса и Пушкина. Именно сюда послал поэт знаменитое письмо Геккерну, после которого дуэль стала неизбежной. Из этого же дома посланник и его сын были выдворены за границу.

Кажется, что «нехорошие жильцы» принесли горе не только тем, кто любил и почитал Пушкина, но и хозяевам дома. Неожиданно умирает единственный сын Завадовских, четырнадцатилетний Петр, расстраиваются их денежные дела. И дом на Невском выставляется на продажу. Его покупает граф Эссен-Стенбок-Фермор – человек необычный.

Яков Иванович Эссен-Стенбок-Фермор принадлежал к старинному шведскому роду, издавна осевшему в России. Тройная фамилия объясняется просто. Существовал обычай: если последним представителем дворянского рода была женщина, то, по именному повелению императора, ее муж присоединял фамилию жены к своей, чтобы не дать угаснуть роду. Видимо, в истории рода Эссен-Стенбок-Ферморов это происходило дважды. А наш граф всю свою жизнь занимался, как бы сейчас сказали, сделками с недвижимостью. Видимо, сильна была в нем предпринимательская жилка. Он покупал, перестраивал, сдавал в аренду и продавал дома.

Так, во время строительства Николаевского вокзала Эссен-Стенбок-Фермор купил участок земли на Знаменской площади и возвел на нем первое в России здание привокзальной гостиницы (арх. А. Гемилиан; гостиница «Знаменская», потом «Октябрьская»). Предприимчивому графу мы обязаны и строительством платных общедоступных бань на Моховой улице и на Среднем проспекте.

Но как возникла у графа мысль – построить в Петербурге Пассаж, мы не знаем, хотя сама идея пассажа (passage – фр. – «проход», «переход») была к сороковым годам XIX века уже достаточно известной. Во многих европейских городах существовали пассажи. Сначала они возникли просто для удобства перехода с одной улицы на другую в условиях тесной городской застройки. Позднее в крытых пассажах стали продавать различные товары. Новшество быстро оценили, особенно в странах с переменчивым климатом, и в 1840–1841 годах первый русский пассаж появился в Москве (Голицинская галерея). В Петербурге при строительстве Щукина двора (часть Апраксина двора) тоже возвели крытую застекленную галерею, в которой торговали фруктами, ягодами и овощами. Но почему-то пассажем ее не назвали. А Гостиный Двор к тому времени явно устарел морально. Торговля в нем велась по старинке: отбить покупателя у соседа, зазвать к себе, отвести ему глаза и продать товар втридорога. Существовали, правда, иностранные магазины: голландский, английский, итальянский у Аничкова моста, но их было немного.

Поэтому историю петербургской торговли европейского типа, как и историю «пассажей» в Петербурге, можно отсчитывать с 5 мая 1845 года, когда граф Эссен-Стенбок-Фермор обратился к Главноуправляющему путями сообщения и публичными зданиями графу П. А. Клейнмихелю с прошением. «По прилагаемому плану… желая устроить с Невского проспекта на Михайловскую площадь крытую проходную галерею наподобие лондонских и парижских пассажей для помещения в ней жилых покоев, всякого рода магазинов и торговых заведений, концертного зала, зимнего сада, хоров для музыки в известные часы и прочего, всепокорнейше прошу Ваше сиятельство позволить мне означенную постройку… Строения сего рода устроены в чужих краях в лучших климатах, и предполагаемая галерея тем более добавит пользы и приятности жителям Санкт-Петербурга, где по климату они нуждаются в подобном устройстве». Как мы видим, с самого начала Пассаж был задуман не только, как торговый центр, но и как культурно-развлекательный.

Строительство нового Пассажа вызывало у петербуржцев разного рода толки. Кто-то боялся тесноты, кто-то ворчал по поводу новомодных веяний, кивая на проверенный временем Гостиный Двор. Фаддею Булгарину, редактору «Северной Пчелы», даже пришлось увещевать скептиков: «Подождите с вашим суждением до конца! Теперь ни о чем нельзя судить. Вам кажется, что будет узко, тесно и невесть что, а, может быть, выйдет противное».

Для строительства Пассажа Эссен-Стенбок-Фермор пригласил архитектора Рудольфа Желязевича. Выбор оказался удачным. Правда, о первоначальном облике здания мы теперь можем судить только по старинным гравюрам и рисункам. Фасад Пассажа был значительно скромнее и оформлен в стиле итальянского ренессанса. Но 180-метровая галерея уже тогда поражала своим размахом. Обратите внимание: Желязевич сделал ее неодинаковой по ширине – второй и третий этажи идут уступом, галерея расширяется и потому становится светлее и воздушней. Со стороны Итальянской улицы деревянная витая лестница вела в концертную залу «чистого изящного греческого стиля». На третьем этаже находились 56 квартир, предназначенных для сдачи внаем купцам, торгующим в Пассаже. Новинкой по тем временам был подземный туннель для торговли товарами, требующими прохлады. Здесь предполагалось устроить винные погреба и портерные. А освещали Пассаж 800 газовых рожков. Таким роскошным освещением мог похвастаться в то время разве что Главный штаб.

Здание Пассажа архитектора Р. Желязевича

Итак, 9 мая (22 по новому стилю) 1848 года новый Пассаж открыл свои двери перед восхищенными петербуржцами. Скептики были посрамлены.

Открытие Пассажа пришлось на воскресенье. После торжественного молебна и приветствия генерал-губернатора упал зеленый занавес, закрывавший вход в здание, и приглашенные увидели великолепную, нарядно украшенную галерею. Вдоль нее тянулся длинный стол, за которым сидело около 1000 человек рабочих – строителей Пассажа. Перед каждым из них стояла чарка вина, бутылка пива и обильная закуска. Когда пришла пора открыть Пассаж для публики, рабочие, по данному сигналу, встали, подняли стол и он, как длинная белая змея поплыл прочь из здания. Через несколько минут в Пассаж вошли покупатели. Первые три дня вход был платным – 50 коп. серебром. Сбор от продажи билетов и лотерей шел на благотворительные цели. 30 мая драгоценные предметы для лотереи пожертвовала супруга Николая I, императрица Александра Федоровна, посетившая Пассаж.

Как ни странно, но, несмотря на роскошь нового здания, русские купцы неохотно снимали здесь помещения. Сказывалась привычка к тесной лавке, непременному зазыванию покупателей, крикливой рекламе. Поэтому сначала большинство магазинов принадлежало иностранцам. Так из 52 помещений первого этажа галереи только несколько принадлежали русским купцам: Агапову – кондитерская, Балашову – чай, Чернохвостову – детские игрушки и Яковлеву – цветы. Пустовали квартиры на третьем этаже, не давали полных сборов и увеселительные мероприятия – концерты, выставки. Хотя в Пассаже выступал, скажем, известный оркестр Гильмана или цыганский хор Ивана Васильева. В декабре 1848 года в помещении Пассажа прошла выставка восковых фигур из Венского музеума. Но все же для графа Эссен-Стенбок-Фермора затея с Пассажем обернулась коммерческим неуспехом. В конце концов, ему пришлось уступить Пассаж вдове своего брата, потребовавшей от деверя вернуть крупный долг.

Новая владелица серьезно занялась Пассажем, постепенно превратив его в «центр элегантной торговли и элегантных променадов элегантной публики». Появилась гостиница, а в туннеле начали работать различные увеселительные заведения. Пассаж 1850-х годов описывает Анатолий Федорович Кони в своих «Воспоминаниях старожила». «Против Гостиного Двора – Пассаж, составляющий предмет удивления приезжих провинциалов. Внутри его три этажа: в нижнем – магазины и помещения для небольших выставок. Во втором этаже разные мастерские и белошвейные…». Здесь Анатолий Федорович с иронией вспоминает строчки Некрасова:

Не очень много шили там,

И не в шитье была там сила.

«В третьем этаже, – рассказывает дальше Кони, – помещаются частные квартиры, хозяева которых вывешивают под близкий стеклянный потолок клетки с птицами, пением которых постоянно оглашается Пассаж…».

Кроме того, во второй половине 50-х годов XIX века в моду вошли публичные диспуты. Публика валом валила в Пассаж, чтобы послушать, скажем, дискуссию приехавшего из Москвы академика М. П. Погодина и историка Н. И. Костомарова о происхождении русского народа. Противники оживленно спорили, делали взаимные уступки, и Погодин, заключая собеседование, сказал, что наконец-то мы созрели для публичности. По этому поводу по городу ходил ядовитый стишок:

Мы созрели, мы созрели, —

веселись, счастливый росс:

из Москвы патент на зрелость

академик нам привез.

Темы диспутов и лекций были самые разнообразные: о свободе торговли, о пароходном сообщении, о Кавказе, и даже – о состоянии механического искусства в России. Известность Пассажу принесли и литературные вечера, на которых выступали известнейшие литераторы того времени. Достоевский читал здесь эпизоды из «Бедных людей», Писемский – отдельные места из «Тысячи душ». Декламировали свои стихи Аполлон Майков, Алексей Апухтин. Интересно то, что впервые русские литераторы выступили перед публикой. Вслед за тем начались спектакли только что образованного Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым, сокращенно – Литературного фонда. Ставятся гоголевские «Женитьба» и «Ревизор». При этом роли Подколесина и городничего великолепно исполняет Писемский, а купцов – И. С. Тургенев, А. Н. Островский, Н. А. Некрасов и другие. Словом, Пассаж процветает и становится одной из достопримечательностей столицы.

Но мода переменчива. К середине 60-х годов XIX века широкая публика потеряла интерес к диспутам и лекциям. К тому же владелица Пассажа перестала заниматься им, целиком уйдя в благотворительность. Кроме того, на Невском проспекте появились новые магазины, наладившие прямые связи с иностранными поставщиками. Приказчики в них уже давно вставляли в свою речь французские словечки, витрины сияли, качество товаров было отменным. А Пассаж ветшал, в нем продавались все более дешевые товары, место литературных диспутов заняли невзыскательные развлечения – акробаты, дрессированные обезьяны, профессор Беккер, известный под именем Северного магика. Тогда-то Достоевский и увидел, как демонстрировали в Пассаже лежащего в жестяной ванне крокодила. И написал «одну фантастическую сказку, вроде подражания повести Гоголя». Помните? «Сего тринадцатого января текущего шестьдесят пятого года, в половине первого пополудни, Елена Ивановна… пожелала посмотреть крокодила, показываемого за известную плату в Пассаже».[137]

Так бы и влачил бесславно свое существование бывший «центр элегантной торговли», если бы после смерти матери Пассаж не унаследовала решительная и предприимчивая княгиня Барятинская.

Первое, с чего начала княгиня – с перестройки обветшавшего здания. Толчком к этому, правда, послужил пожар 21 января 1898 года, но и без него ясно было, что здание нуждается в кардинальном обновлении. Им и занялся архитектор С. С. Козлов. Фасаду Пассажа придавалось особое значение – он выходил на главную улицу столицы, поэтому его проект лично утверждал император Николай II. К тому же сосед и конкурент Пассажа Гостиный двор в 1885–1886 годах обзавелся новым фасадом, обращенным на Невский проспект. Его «улучшил» архитектор Альберт Бенуа, выбрав для отделки барочно-ренессансный стиль. На фасаде появились разного рода украшения – аллегорические фигуры, гирлянды. Над центральным входом поднялся купол, по углам здания появились вазы, фигуры, щиты с гербом Петербурга.

Пассаж тоже не ударил лицом в грязь. Здание стало четырехэтажным, выглядело гораздо наряднее, чем раньше, и выгодно выделялось на фоне соседних домов, в то же время, гармонируя с ними. Стены Пассажа облицевали радомским песчаником, появились гранитный цоколь и – над эффектным входом с колоннами – надпись золотом «Пассажъ». Она сияет здесь до сих пор. Новый облик Пассажу придали огромные зеркальные витрины в первом этаже. Перестройка коснулась и внутренних помещений. Их отделали заново, деревянные полы заменили метлахской плиткой, провели новое освещение. Кстати, одно время самая большая подъемная машина в городе (так называли тогда лифты) находилась в Пассаже. Из здания были изгнаны арендаторы, предлагавшие дешевые товары и сомнительные развлечения. Их место заняли солидные магазины: часовой Брудерера, дамские шляпы Боне-старшего, модное фотоателье Карла Буллы.

Перестроенное архитектором Козловым здание Пассажа. 1900-е годы

Обустройство светового фонаря на крыше Пассажа

В выставочном зале проводились ежегодные выставки Общества русских акварелистов, а в концертной зале с 1901 года начал работать театр. Сначала – театр «Фарс», а с 1904 года – театр Веры Комиссаржевской, замечательной актрисы, кумира русской интеллигенции. Новый коллектив начал свою жизнь 15 сентября 1904 года, поставив драму Карла Гуцкова «Уриэль Акоста». Это было совсем не то, что привык видеть в Пассаже зритель. Раньше это были комические оперы, балетный дивертисмент, оперетта, причем не самого высокого пошиба. Мало того – занавес театра купцы, по договоренности с театральной дирекцией, использовали для рекламы своих товаров, за что отстегивали театру большие деньги. Первое, что сделала Комиссаржевская – отказалась от этого обычая. На сцене театра в Пассаже были впервые поставлены горьковские «Дачники», причем, автор лично наблюдал за постановкой, присутствовал на репетициях. Всего два года театр Комиссаржевской помещался в Пассаже, потом он переехал на Офицерскую, но Вера Федоровна успела сыграть в Пассаже одну из лучших своих ролей – ибсеновскую Нору.

Магазины Пассажа. 1900-е годы

Зимой 1912 года в Петербург приехал известный композитор Франц Легар. Он согласился продирижировать премьерным спектаклем своей оперетты «Ева». Успех был громадный, в честь Легара дали торжественный ужин в ресторане «Вена», а примадонна театра в Пассаже Валентина Пионтковская поднесла композитору сувенир – золотую лиру.

Магазины Пассажа. 1900-е годы

Итак, к началу XX века Пассаж – опять модное место, центр элегантности, идущий в ногу с современностью. Не только новинки дамской и мужской моды, но и новинки техники – граммофоны, пластинки, фотоаппараты, кинематографические принадлежности – продаются в Пассаже. И, наконец, здесь открывается кинотеатр «Экспресс-театр», позднее – «Солейль». Дмитрий Сергеевич Лихачев пишет в своих воспоминаниях, как по воскресеньям они всей семьей ездили в кинотеатр «Солейль» в Пассаже. А еще называют Пассаж «ярмаркой невест» и «смотром женихов». Считается, что самые красивые барышни Петербурга имеют обыкновение прогуливаться здесь днем с часу до трех.

Магазины Пассажа. Советское время

После революции 1917 года Пассаж, как и другие петроградские магазины, пришел в запустение. Товары были экспроприированы, хозяева магазинов бежали за границу или затаились в надежде, что все скоро вернется на круги своя. Луч света в темном царстве – недолгий период НЭПа – сделал Пассаж кооперативным универмагом. Тогда же его реконструировали по проекту одного из крупнейших зодчих 1920-х годов Ноя Троцкого. Отдельные магазины Пассажа составили анфиладу. В 1930-е годы Пассаж – образцовый универмаг, «дворец культурной советской торговли». Кинотеатр по прежнему существует, но теперь он называется «Авангард». Не пустует и театральная сцена: сначала здесь работает Малая сцена Александринского театра, который, конечно, уже не Александринский. Позднее труппа преобразовывается в Драматический театр им. Ленсовета, а в 1944 году сюда переводят основанный в октябре 1942 года в блокадном городе Ленинградский городской драматический театр. С 1959 года – это театр им. В. Ф. Комиссаржевской, который располагается в Пассаже до сих пор.

Оформление галереи в честь 125-летия Пассажа

Галерея Пассажа. 2014 год

Война пощадила Пассаж, здание не было разрушено, хотя, конечно, универмаг пришлось приводить в порядок. А с 1961 года и по сей день Пассаж торгует товарами для женщин. В 1998 году ему исполнилось 150 лет.

Видимо, в честь юбилея в Пассаже издали своеобразное подобие книги рекордов Гиннеса, то есть «Книгу рекордов Пассажа». Из нее можно узнать, что в 1998 году в универмаге работало 1128 женщин и 167 мужчин. Самые популярные имена среди женщин Пассажа – Елена, Наталья и Татьяна, а среди мужчин – Владимир, Сергей и Александр. Самые редкие имена – Идея, Эттери, Рафаэль. Кроме того, из этой книги можно узнать, у кого из женщин Пассажа самые длинные ноги, у кого – самая очаровательная улыбка, а у кого – самые длинные косы. 150-летие универмага отмечали торжественно, почти как открытие Пассажа в 1848 году. Была издана юбилейная книга, снят документальный фильм. Работников Пассажа приветствовал тогдашний губернатор Владимир Яковлев, а на площади Искусств зажегся фейерверк.

Сама по себе идея пассажа в современной городской застройке становится все более привлекательной. Удобно и продавцу, и покупателю. Интересно, что с началом перестройки «пассажи», состоящие из рядов ларьков и крытого прохода между ними, появились в новых районах, возле станций метро. Сейчас в городе построены новые роскошные пассажи – на Невском, на Владимирской площади. Много пассажей хороших и разных, но Пассаж – только один.

Торговая Садовая

Одна из старейших улиц Петербурга – Садовая, на всем своем пятикилометровом протяжении живет насыщенной жизнью. Но, наверное, больше всего это относится к ее отрезку от Невского до Сенной. Действительно – Гостиный и Апраксин дворы, Университет экономики и финансов, бесчисленные магазины, да еще близость Сенного рынка – ни на минуту не успокаивается улица, разве что глубокой ночью. И, похоже, так повелось издавна.

Анатолий Федорович Кони в своих «Воспоминаниях старожила» пишет, что на Садовой сосредотачивалась вся петербургская торговля, кроме оптовой. И, конечно, велась она не только на обширных площадях Гостиного и Апраксина, но и во множестве магазинов и лавок. Поэтому с самого начала все первые этажи домов, особенно на отрезке от Невского до Сенной, приспосабливались для торговли. А в остальных этажах сдавались квартиры, причем, цены на них из года в год непрерывно росли. Так, если в 1860-м году квартира из двух комнат стоила 9–15 руб. в месяц, то в 1890-м году такую же квартиру снимали уже за 25–36 руб. Соответственно дорожали и торговые площади. Торговля осуществлялась, в основном, днем, так как благоустройство Садовой во все времена оставляло желать лучшего. Только в первой половине XIX века улицу вымостили булыжником. Чем дальше от Невского проспекта, тем хуже становилось освещение. Электричество на Садовой появилось в начале XX века, и это, конечно, существенно удлинило рабочий день магазинов. Вообще, с годами торговое лицо улицы менялось, и проследить эти изменения можно, познакомившись с биографией почти любого дома на Садовой. Вот угол Банковского переулка и Садовой. Два дома – № 21а и № 25. Дом № 21а кажется несколько инородным. Действительно, он построен позже остальных архитектором В. В. Шаубом в стиле модерн. Когда-то были здесь меняльные лавки Алферова, контора художественного металлолитейного завода Новицкого, банкирская контора Кудрявцева. Собственно здание с самого начала предназначалось для контор. Но как красиво оно оформлено, какие великолепные окна-витрины. Недаром сейчас здесь продают подвенечные платья, требующие красивой подсветки, места для размещения манекенов.

Дом 21а по Садовой улице. 2014 год

А вот дом № 25, выходящий главным фасадом на Садовую, а боковыми – на Банковский и Мучной, много старше своего визави. Ближе к Мучному появляется надстройка, дом становится четырехэтажным. Торговое здание существовало на этом месте с конца XVIII века и неоднократно перестраивалось. Первое, что мы замечаем: на месте нынешних больших витрин первого этажа явно существовала когда-то открытая аркада, наподобие аркады Апраксина двора, характерной для петербургских торговых помещений. Но в 1903 году архитектор Григорий Люцедарский по новому оформил фасад дома № 25. Появился небольшой фронтон, декоративный карниз, пилястры. А на углу Садовой и Банковского – барельефы: женские головки с распущенными волосами – деталь, заимствованная из вошедшего в моду стиля модерн. Видимо, тогда же аркаду заменили большие застекленные окна-витрины и двери. Причем, разной ширины – каждый владелец магазина или лавки перестраивал помещение по собственному усмотрению. А располагались здесь самые разные магазины и конторы: агентство по продаже и покупке процентных бумаг, монет и медалей, страхованию билетов и исполнению биржевых поручений, лавка по продаже гранитоля («наилучшая имитация кожи»), несколько банковских контор, фирма братьев Живягиных, предлагавшая лаки, краски, клей, вареное масло. А еще – книжный магазин Сытина и кондитерский – Бормана. Такое вот соседство двух «королей» – книжного и шоколадного.

Дом 25 по Садовой улице и фрагмент его декора. 2014 год

Вряд ли мог полуграмотный крестьянский мальчик Ванька Сытин, родившийся еще при крепостном праве в 1851 году, представить себе, что к началу XX столетия его предприятия будут давать четверть всех выпускаемых в стране печатных изданий, а имя Сытина станет известным практически каждому россиянину.

Свою трудовую жизнь будущий книжный король начал на Нижегородской ярмарке, где помогал скорняку торговать вразнос меховыми изделиями. Пятнадцати лет мальчик приезжает в Москву с рекомендательным письмом к купцу Шарапову, державшему у Ильинских ворот две торговли – мехами и книгами. Но у Шарапова не оказалось места в меховой лавке и Ваню Сытина определяют в книжную. Как выяснилось – к счастью для него и для российской культуры.

Исполнительный, расторопный, услужливый Ваня Сытин понравился Шарапову. Через четыре года он уже получает жалование – целых 5 руб. в месяц. Чтобы заработать такие деньги многие мальчики годами служили у своих хозяев «за стол и угол». Шарапов присматривается к Ивану, постепенно передает ему свой издательский и книготорговый опыт, поручает все более ответственные дела. И, наконец, Иван Сытин становится доверенным лицом Шарапова и зарабатывает себе хорошую репутацию в купеческих кругах. Иначе не выдали бы за него замуж Евдокию Соколову, дочь московского кондитера, и не дали бы за ней приличного приданого – 4000 руб. В 1876 году Иван Сытин женится, занимает у своего благодетеля Шарапова три тысячи рублей и открывает собственное дело – литографскую мастерскую.

Первая литография Сытина была более чем скромной – три комнатки. И продукция нового предприятия сначала не отличалась оригинальностью. Но Иван Сытин (теперь уже, конечно, Иван Дмитриевич) ищет и находит новые пути. Так, с началом Русско-турецкой войны 1877–1878 годов он стал выпускать карты с обозначением боевых действий с надписью: «Для читателей газет. Пособие» и батальные картины. Товар расходился мгновенно. Кроме того, на Сытина работало более двух сотен офень – торговцев книгами вразнос. Еще служа у Шарапова, Сытин начал издавать крошечные книжки по 16 страниц без переплета с кратким изложением романов Вальтера Скотта, Жюля Верна, Марка Твена. Доходы Сытина росли. А в историю русской культуры Иван Дмитриевич вошел, как первый издатель дешевых собраний сочинений русских классиков: Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого и др. Он ответил делом на вопрос Некрасова (которого, кстати, издавал в этой же серии):

Когда народ не Блюхера

И не милорда глупого —

Белинского и Гоголя

С базара понесет?

Кроме того, Сытин издавал либеральную газету «Русское Слово», журнал «Вокруг света», первую в России Детскую энциклопедию, календари, лубочные картинки, книги религиозно-нравственного содержания. Правда, не брезговал при этом и всякого рода «сонниками» и «оракулами». Подход весьма современный, как говорится: «от Гомера до Донцовой».

Магазины Сытина существовали в каждом мало-мальски крупном городе России и, конечно, в Москве и Петербурге. Здесь, на Садовой ул., 25, помещался не только фирменный магазин, но и торговое представительство Сытина.

19 февраля 1917 года зал Политехнического в Москве был наполнен до отказа – здесь праздновали 50-летие издательской деятельности Сытина. Произносились торжественные речи, говорили, что в России нет избы, где не висели бы лубочная картинка или календарь сытинского производства. В ответном слове Иван Дмитриевич поделился своими планами на будущее: построить для читателей Дом книги. Но, по словам его друга, писателя Телешова, возвращаясь домой Сытин хмуро обронил: «Я в Москву голым пришел, голым и уйду!»

После революции семнадцатого года типографии, склады и магазины Сытина, конечно, были национализированы. Самого издателя вместе с большой семьей выселили из квартиры. Но Сытин отказался эмигрировать. Он долгое время работал консультантом Госиздата и до самой смерти в 1934 году получал персональную пенсию. Может быть, тогдашние вожди пролетариата не забыли свое детство и маленькие, стоившие только три—пять копеек, книжки с клейкими свежими картинками?

Духи покупали у Брокара, розы – у Эйлерса, а шоколад – у Бормана. (Вспоминается, как в наши, не очень давние времена, говорили: пирожные из «Севера». Это было знаком качества.) Один из магазинов товарищества «Ж. Борман» существовал в доме № 25 по Садовой. «И не забыть, ведь (смешно сказать), – тисненой обложки на шоколаде „Жорж Борманъ“ с золотыми орлами за нижегородскую выставку и с гербом поставщика Двора» – так ностальгически вздыхает писатель Сергей Горный в своей книге «Санкт-Петербург (Видения)». Собственно, этой фразой все сказано о фирме. Крупная – участвует в Нижегородской ярмарке и, видимо, получает там награды. Поставщик Двора – значит, отменное качество товара. Магазины товарищества «Ж. Борман», основанного в 1862 году, находились и на Невском, и по всему городу. Торговали в них шоколадом, конфетами, карамелью, монпансье, мармеладом, а также кофе, какао, чаем и бисквитами. Особенно большой вклад в семейное дело внес сын основателя фирмы Григория Бормана Георгий (Жорж). После окончания коммерческой академии в Лейпциге он два года изучал бисквитное производство в Германии и в Англии. Вернувшись в Россию, Георгий Григорьевич модернизировал конфетную фабрику в Петербурге, открыл такую же в Харькове, а в начале XX века особое внимание уделял расширению производства бисквитов. Витрины магазинов товарищества «Ж. Борман» поражали разнообразием сладостей, искусной выкладкой, роскошью конфетных и шоколадных оберток. «Шоколад следует покупать только у Жоржа Бормана», гласила народная молва. И, видимо, не ошибалась.

Гастрономическое пиршество и пиршество духа – магазины Бормана и Сытина – после революции все это ушло в прошлое. Семнадцатый год, казалось бы, резко перечеркнул старые формы и методы торговли. Но старый дом № 25 по Садовой по-прежнему зазывал покупателей, демонстрировал в витринах новые товары. При НЭПе (1922 год) здесь открылся универсальный магазин, в котором в большом выборе имелись «гастрономия, колониальные товары, галантерея, мануфактура, одежда, меха, галоши, косметика» и т. д., вплоть до канцелярских принадлежностей. Реклама в газете «Петроградская правда» призывала покупать товары на сумму свыше двадцати пяти рублей – чтобы доставка на дом была бесплатной. Тогда же в доме № 25 разместились Центральный клуб при Союзе швейников и правление Петроградского потребительского общества рабочих швейной промышленности «Петрокоопшвей».

Дом № 25 и сегодня предоставляет свои помещения для контор, магазинов, гостиницы. Со стороны двора он выглядит довольно запущенным, но, вместе с тем, можно представить себе, каким он был до перестройки 1903 года. В частично заложенные арки вписаны современные четырехугольные окна. Фасад здания, выходящий на Садовую «изукрашен» разностильными вывесками, напоминая старые снимки начала XX века. Что ж – какие-то торговые приемы ушли в прошлое, обновляются витрины, но, как была Садовая торговой улицей, так и осталась. А значит, асимметрично и довольно неудачно надстроенный, неоднократно перестроенный внутри, дом № 25 по-прежнему поддерживает без малого трехвековую репутацию улицы.

Разъезжая улица

Разъезжая – одна из старейших улиц Петербурга. В начале XVIII века вдоль нынешнего Лиговского проспекта (а тогда – части старинной новгородской дороги) находились ямщицкие слободки. Поэтому, в частности, нынешняя улица Достоевского носила когда-то название Ямской. Загородный проспект был тогда Большой загородной дорогой. Вот, от этой дороги и прорубили просеку в лесу к Московско-Ямской ямщицкой слободе. По ней извозчики из слободы разъезжались по разным направлениям. С 1736 года просеку именовали Разъезжей дорогой, а в 1739 году «Комиссия о С.-Петербургском строении» назвала ее Разъезжей улицей. Правда, в некоторых книгах по топонимике указана дата 1776 год, но оставим споры ученым.

В середине XVIII века местность была болотистой и лесистой. Для строительства города лес вырубали, так что Разъезжую улицу петербуржцы частенько называли «улицей больших пеньков». Селиться здесь разрешалось только офицерам расквартированных неподалёку полков. Так возникли Большая и Малая Московские улицы, ранее называемые Офицерскими. Однако со временем сюда начал проникать и штатский элемент.

Ямщицкое прошлое Разъезжей улицы сохранилось не только в названиях улиц, но и в наименовании Ямского рынка. Рынок существовал на этом месте еще в 90-е годы XVIII века. На нем торговали мясом, солью, мукой, овощами и другими продуктами. Учитывая растущую популярность Ямского рынка у горожан и одновременно антисанитарные условия, в которых проходила торговля товарами, городские власти приняли решение о постройке нового здания рынка.

Строительство велось в 1817–1819 годах под руководством Василия Стасова. Ямской рынок – памятник архитектуры классицизма. Здание имеет треугольную в плане форму с внутренним двором. Колонны дорического ордера, украшающие фасады здания, образуют обходную галерею. Примечательно, что использование колонн является редким явлением при строительстве торговых рядов в Петербурге (в основном применялись аркады). Пример: Гостиный и Апраксин дворы. В здании разместилось около тридцати торговых лавок. Поскольку здесь в основном шла торговля мясом, какое-то время в народе рынок называли Мясным.

В начале XX века торговля продовольственными товарами постепенно переместилась с Ямского на Кузнечный рынок. В шестидесятые годы XX столетия в здании Ямского рынка был комиссионный мебельный магазин, затем снова открылась торговля продовольственными товарами. Недавно рынок подновили, подреставрировали – и он снова в строю. Теперь это торгово-развлекательный центр «Ямской».

Кстати, здесь в свое время снимался известный фильм «Собачье сердце». Помните, профессор Преображенский сходит со ступеней рынка и встречает Шарика? Этот эпизод снимался на Ямском рынке. Добавим еще, что здание Ямского рынка является памятником архитектуры федерального значения.

Дом 25 по Разъезжей улице в бытность его подворьем Александро-Свирского монастыря

А вот дому № 25 по Разъезжей (он же дом № 1 по Боровой) так не повезло. На первый взгляд он ничем не примечателен: гладкие стены, невыразительный фасад. Но когда-то это здание было церковью во имя Св. благоверного князя Александра Невского при подворье Александро-Свирского монастыря. Монастырь очень старый – основан преподобным Александром Свирским в 1487 году на берегу Рощинского озера в Олонецкой губернии. В 1918 году его закрыли с интересной формулировкой, кстати: «Клеймим позором затемнителей народа… извращающих святые идеи великого учителя Иисуса Христа, защитника угнетенных масс, проповедовавшего идеи коммунизма».

Да, а подворье Александро-Свирского монастыря появилось в Петербурге еще в 1715 году по воле Петра Первого, который часто бывал в монастыре. Потом оно закрылось и возродилось уже в XIX веке в бывшей Ямской слободе. Купец Сидоров подарил монастырю участок земли на углу Грязной и Боровой. Здание было построено в 1866–1871 годах по проекту архитектора Николая Гребенки на средства купца Лихачева. По традиции 30 августа в храм св. Александра Невского собирались все олончане, жившие в Петербурге. Ансамбль в русском стиле: главки, купола, башенки, окна с узорными наличниками. Где все это?

В 1932 году подворье закрыли и вскоре перестроили в туберкулезный диспансер. Если приглядеться, то можно увидеть две каменные колонки по сторонам дверей, да еще калитку, которая вела когда-то в монастырский двор. Вот, пожалуй, и все, что осталось от бывшего церковного здания. Кроме стен, конечно.

Разъезжая улица связана с именем Достоевского. Недаром писал Самуил Маршак:

Давно стихами говорит Нева,

Страницей Гоголя ложится Невский,

Весь Летний сад – «Онегина» глава,

О Блоке вспоминают Острова,

А по Разъезжей бродит Достоевский.

И действительно, Достоевский вполне мог здесь «бродить». Он ведь и жил неподалеку, на углу Кузнечного и Ямской. А у Пяти Углов «поселил» Настасью Филипповну. Но все же более «достоевскими» местами мне кажутся Сенная, Екатерининский канал («канава»). А Разъезжая, Владимирский и Загородный – это места «купринские».

Дом 7 по Разъезжей улице. 2014 год

Разъезжая улица дом № 7. «У Пяти Углов на Разъезжей мы наняли большую удобную квартиру. Внизу в первом этаже помещалась аптека, во втором редакция, третий занимал владелец аптеки. Таким образом, лестница принадлежала только двоим жильцам». Так описывает Мария Куприна-Иорданская, первая жена Куприна, их семейную квартиру и редакцию журнала «Мир Божий». Конечно, дом перестроен, нет уже той лестницы, но стены остались. Куприн жил здесь не так долго с 1906 по 1908 год. Незадолго до переезда в этот дом выходит в свет повесть «Поединок», принесшая Куприну всероссийскую известность. Реакция на повесть была очень бурной. Так, некий офицер Кривенко прислал писателю вызов на дуэль, посчитав, что он оклеветал русское офицерство. В то же время группа офицеров преподнесла ему приветственный адрес за правдивое изображение их жизни. Здесь, на Разъезжей, Куприн написал один из своих лучших рассказов «Штабс-капитан Рыбников». Мария Иорданская Куприна вспоминает: «Тема военного шпионажа занимала Александра Ивановича еще с юношеских лет, а написал он об этом только после декабря 1905, когда встретил… нужный ему тип офицера… Однажды Александр Иванович пришел домой после его возвращения из Балаклавы. – Знаешь, Маша, что я скажу тебе? Сегодня я познакомился с японским шпионом. Я пошел в „Капернаум“… спросил себе рюмку водки и миногу и обратил внимание на оказавшегося рядом армейского офицера. Он тоже закусывал водку миногой… Какое странное лицо, – подумал я, – не русское. А какое, сразу не пришло в голову. И только потом я подумал: а ведь он похож на японца, и нет ничего невероятного в том, что это японский шпион, переодетый в армейскую форму…».

«Капернаум», кстати, был третьеразрядным ресторанчиком, а точнее, трактиром, где произошло знакомство Куприна с Рыбниковым. Он находился у Владимирской площади. До сих пор идут споры, где именно. Скорее всего, в доме № 1 по Загородному проспекту. Произошла эта встреча в 1905 году, когда шла Русско-японская война. Куприн давно вынашивал мысль написать рассказ о японском шпионе, свободно разгуливающем по Петербургу. Конечно, настоящий штабс-капитан Рыбников, шпионом не был. Русский офицер-сибиряк оказался в Петербурге по делам службы. Но с фантазией писателя не поспоришь. Вскоре был написан рассказ, герой которого получил ту же фамилию, что и прототип.

Увы, закончилась жизнь Куприна на Разъезжей печально – уходом из дома и разрывом с женой. Мария Карловна через много лет писала дочери: «Я очень любила твоего отца, Лидинька, и решиться разойтись с ним было очень трудно…». Но это, писала она дальше: «…было действительно лучше для нас обоих, потому что каждый устроил свою дальнейшую жизнь по-своему, и мы перестали, наконец, мучить друг друга с ожесточением, на которое способны только страстно любящие люди…».

В истории Разъезжей улицы есть и страшные страницы. Например, один из самых больших пожаров Петербурга в 1832 году. Начался он на Болотной (современной Коломенской), перекинулся в Ямскую слободу, затем распространился по обоим берегам Лиговского и Обводного каналов. Тогда сгорели 102 каменных дома и 60 деревянных. Погибли 30 человек. На пожар лично приехал государь император Николай I.

Подобно всем центральным улицам Петербурга Разъезжая, как говорится, «отмечена литературой». И не только Куприна и Достоевского вспомним мы, говоря о Разъезжей. В то время, когда она еще была окраиной, жил здесь Николай Алексеевич Некрасов. И жил не в самые для себя удачные времена. Первый раз он снял комнату в деревянном флигеле во дворе доходного дома в 1840 году. Примерно в эти же годы вышло известное описание Петербурга Ивана Пушкарева. Московскую часть, в которой числилась тогда Разъезжая, он характеризует так: «Это был будто отдельный мир гражданских чиновников, отставных военных, искателей мест, ходатаев по делам, мелких спекулянтов и др. Квартиры здесь дешевле и просторнее, хозяйки меньше бранчливы и добрее, чем в центре города». Но вот Некрасову с хозяйкой, вернее, с хозяином, не повезло. Тот взял с него расписку, что все имущество поэта за долги переходит к нему, присвоил вещи, а жильца своего даже не пустил ночевать. Некрасов остался на улице в мороз, чуть не замерз, но его пожалел какой-то нищий и позволил ему переночевать у него на Васильевском. Второй раз Некрасов снимал здесь жилье в доме № 26 в 1842 году. Тогда, вроде, обошлось без происшествий, хотя Некрасов по-прежнему бедствовал.

Литературных адресов на Разъезжей все же не так много. Остановимся у дома № 31. Ничем он вроде бы не примечателен, но когда-то здесь жил замечательный поэт Серебряного века Федор Сологуб со своей женой переводчицей Анастасией Чеботаревской.

В студеный полдень октября —

В такой обыденный, но вещий —

У Сологуба на Разъезжей,

От нетерпения горя

Увидеть стильного эстета,

Я ждал в гостиной…

Игорь Северянин

Федор Сологуб не всегда был «стильным эстетом». И даже Сологубом – не всегда. Сначала он был скромным школьным учителем Федором Кузьмичем Тетерниковым. Тяжелое нищее детство, преподавание в провинциальной школе, бедность – через все это прошел Федор Кузьмич. Переломным в судьбе Тетерникова можно считать 1891 год, когда он познакомился с Николаем Минским, философом и поэтом-символистом, который заинтересовался его творчеством всерьез. Тетерников становится сотрудником «Северного вестника». Теперь его литературная судьба оказалась навсегда связанной с именами Зинаиды Гиппиус, Константина Бальмо́нта, Дмитрия Мережковского. Кстати, именно Минский, тогда секретарь «Северного вестника», придумал Федору Кузьмичу Тетерникову, печатавшему в журнале свой первый рассказ, псевдоним. Действительно, что это за литературное имя – Тетерников. А «Сологуб» (с одним «л», в отличие от известного Соллогуба) – это совсем другое дело. И в номере Минского в «Пале Рояле» увидела впервые Зинаида Гиппиус этого самого Сологуба. И вспоминает об этом так:

«– Как же вам понравилась наша восходящая звезда? – пристал ко мне Минский, когда Сологуб, неторопливо простившись, ушел. – Можно ли вообразить менее „поэтическую“ наружность? Лысый, да еще каменный… Подумайте!

– Нечего и думать, – отвечаю. – Отличный: никакой ему другой наружности не надо. И сидит – будто ворожит; или сам заворожен».

В 1908 году Федора Кузьмич женился на переводчице Анастасии Яковлевне Чеботаревской. Чеботаревская была дама с претензиями, завела литературный салон, роскошь в доме, бдительно следила за прессой. Если в каком-нибудь журнале появлялось что-то не слишком восторженное о ее муже, это издание вносилось в «черный список» и любое сотрудничество с ним прекращалось. В дом на Разъезжей Сологубы въехали в 1910 году. И как раз здесь, в литературном салоне супругов, разыгралось знаменитое «Дело об обезьяньем хвосте».

3 января 1911 года на квартире у Федора Сологуба состоялся маскарад. Среди приглашенных был и писатель Алексей Михайлович Ремизов. Он прицепил к своему наряду обезьяний хвост, намекая на основанную им шуточную Обезьянью палату. «В то время в Петербурге снова, как в старые годы, была мода на ряженье. Обыкновенно я рядился в козлиную маску, а потом ни во что не рядился, а в своем виде – тоже от „паясничества“! – на последнем же вечере у Сологуба „появился“ самим собой и только сзади „обезьяний“ хвост», – писал Ремизов годы спустя.

Все было прекрасно, компания веселилась, но через несколько дней начались разборки. Оказывается, обезьянью шкуру Анастасия Чеботаревская раздобыла по просьбе Толстого для маскарада, устроенного Толстыми же у себя дома днем раньше. Она обязалась вернуть шкуру хозяевам в целости и сохранности, но шкура оказалась испорченной. И Ремизова, который участвовал в обоих маскарадах, обвинили в том, что хвост отрезал он. Далее началась душераздирающая переписка.

6 января 1911 года. Чеботаревская – Ремизову:

«Уважаемый Алексей Михайлович!

К великому моему огорчению, узнала сегодня о происхождении Вашего хвоста из моей шкуры (не моей, а чужой – ведь это главное!). Кроме того, не нахожу задних лап. Неужели и они отрезаны? И где искать их? Жду ответа. Шкуру отдала починить, – но как возвращать с заплатами? Ан. Чеботаревская».

Через два дня спустя Ремизов – Чеботаревской:

«Многоуважаемая Анастасия Николаевна!

Я очень понимаю Ваш гнев и негодование. Пишу Вам подробно, как попал ко мне хвост. 2-го я пришел к гр. А. Н. Толстому. У Толстого застал гостей – ряженых. Какой-то офицер играл, а ряженые скакали. На ряженых были шкуры. Дожидаясь срока своего – чай пить, стал я ходить по комнате. На диванах разбросаны были шкуры. Среди шкур я увидел отдельно лежащий длинный хвост. Мне он очень понравился. Я его прицепил себе без булавки за штрипку брюк и уж с хвостом гулял по комнате.

Уходя от Толстого, попросил я дать мне хвост нарядиться. Толстой обещал захватить его к Вам, если я прямо пойду к Вам. 3-го я зашел к Толстому, получил от него хвост, прицепил его без булавки и поехал к Вам.

У Вас, когда надо было домой, я снял хвост и отдал его Алексею Николаевичу.

Я взял хвост таким, каким мне его дали. Я его не подрезывал. С вещами я обращаюсь бережно. И нет у меня привычки (глупой, меня раздражающей) вертеть и ковырять вещи. Лапок я тоже не отрывал. И не видал. Очень все это печально. А. Ремизов».

День спустя Чеботаревская ответила, взвалив всю вину за недоразумение на Толстого, а точнее на его жену Софью Исааковну:

«Уважаемый Алексей Михайлович!

Вы меня простите, пожалуйста, если Вы в резке шкуры не повинны, но я письмо получила от г-жи Толстой на следующий день, что „хвост отрезал Ремизов в ее отсутствии“ – что меня и повергло и в изумление, и в печаль. Я 3 дня разыскивала такую шкуру и купила новую. А. Ч.».

Но Софья Исааковна, чья честь оказалась задетой, виноватой себя не считала. Скорей всего, Чеботаревская и Толстой давно уже испытывали друг к другу неприязнь, и несчастный хвост оказался предлогом для того, чтобы свести счеты. Состоялся даже третейский суд, и Толстой был вынужден временно уехать из Петербурга. Вот какие страсти бушевали в доме № 31 на Разъезжей. (Кстати, говорят, что в конце жизни Толстой признался, что хвост отрезал он.)

Сологубы съехали с Разъезжей в ноябре 1916 года. А история улицы продолжалась. В основном, она сохраняла облик грязноватый и шумный. Были на ней и разные заведения Общепита, в том числе знаменитая шашлычная у Пяти Углов. Не «Сайгон», конечно, но и туда в 70-е годы XX века захаживали поэты. Приметы того времени отразились в поэме Алексея Давыденкова «Царевна-Лебедь», которая впервые была прочитана им своему другу поэту Борису Григорину именно в этой шашлычной.

Наутро выпал снег. Как пух лебяжий

Он оторочил позднюю весну

Теперь он тает: водами запляшет —

И не вернуться к утреннему сну.

В углах, как сталагмиты вырастая,

Из-за чужих доставлена морей,

Стоит посуда винная, пустая,

Что можно сдать за тридевять рублей.

На этой оптимистичной ноте мы и закончим свою прогулку по Разъезжей улице.

Стремянная улица

Не удивляйтесь, что текст этой передачи больше напоминает конспект. Так случилось…

1730-е годы – служащие Дворцового ведомства. Кузнечный, Поварской, Хлебный (Дмитровский), Свечной, Стремянная (с 1730 по 1783 годы носила и второе название – Ведерная).

1881 год – убийство Александра II. 4 июня 1881 года молебен перед Казанской иконой Божией Матери в Казанском соборе, было основано Общество распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной церкви. Цель: распространение во всех слоях русского народа истинных понятий о православной вере и благочестии, посредством бесед, чтений и издания литературы. Беседы – после службы в храмах и среди рабочих.

1891 год – «ознаменовать 10-летнюю годовщину постройкой храма и зала для духовных бесед». Угол Стремянной и Николаевской. Участок для церкви пожертвовал купец Евграф Балясов + 150 тыс. руб. на строительство. Каменный храм заложен в Троицын день 16 июня 1891 года. Архитектор Н. Никонов. Стиль московских церквей XVII века. Церковь отделана желтым глазурованным кирпичом, на фасаде – 39 изразцовых икон. В 1894 году освятили. В 1895 открылся и примыкающий к церкви зал для бесед. Освятил его о. Иоанн Кронштадтский.

1900–1901 годы – Стремянная ул., 20, здание для размещения приходской школы, библиотеки, книжного склада и магазина духовно-просветительской литературы. Архитекторы Густав фон Голи и Герман Гримм. (Они же – авторы проекта церкви Вознесения Христова на Обводном, рядом с Варшавским вокзалом.)

Наша церковь – костромская, так как Евграф Балясов был выходцем из Костромы. На ежегодный молебен 14 февраля собирались костромичи, жившие в столице.

После революции. Расстрелян служивший в церкви протоиерей Дмитрий Федорович Гидаспов. (на заре перестройки был такой политический деятель Борис Гидаспов, первый секретарь обкома что ли, уже не помню. Это внук – протоиерея). Храм закрыт в 1936 году, снесен в 1964–1968 годах. В 1970-х – уродливые «Невские бани». (Колокольная ул., 11 – дом, также облицованный глазурованным кирпичом, с цветными вставками. Доходный дом арх. Н. Никонова – автора Троицкой церкви. Похожи.)

Стремянная ул., 11. Алексей Бубырь и Николай Васильев. 1906–1907 годы. (Дома на Бассейной у Мальцевского рынка, дом у Египетского моста напротив гостиницы «Советская». Похожи. «Северный модерн».) Потом дом купил Бубырь (его квартира на 6-ом этаже, окна на Стремянную), а с 1917 года жил и Васильев. Северный модерн – романтичный стиль, связанный со Швецией и Финляндией. Север – ассоциации – суровый, спокойный, величественный. Дом – красный финляндский гранит под необработанный камень, вытянутые в длину окна, почти бойницы, северные животные и птицы, как бы из скандинавских саг. Два ворона у входа – вороны Одина. Они летают по свету и рассказывают богу обо всем. Удобные квартиры по 3 на площадке в 7, 5 и 3 комнаты.

Стремянная ул., 12. Во дворе – типография Траншеля – 1873 год – архитектор Василий фон Геккер. В 1892 году типографию и дом при ней покупает Петр Петрович Сойкин и перестраивает дом № 12. Архитектор Александр Миняев.

Петр Петрович Сойкин (1862–1938). Начал свою деловую карьеру с должности управляющего железнодорожно-банковской типографией. В 1885 году приобрел небольшую типографию на Вознесенском пр., 51, в 1889 году вступил в купцы 2-й гильдии и начал издавать журнал «Природа и люди». Колоссальная популярность книг Сойкина из серии «Библиотека романов. Приключения на суше и на море» – Майн Рид, Конан-Дойль, Жюль Верн, Дюма, Герберт Уэллс и др. В 1892 году покупает дом и типографию на Стремянной и расширяет дело. Научно-популярные книги – «Полезная библиотека», «Народный университет», журнал «Научное обозрение» и т. д. (Прообразы нашей «Науки и жизни», сборников «На суше и на море».) Жил на Стремянной, 12. Шестеро детей. В 1918 году типография и издательство были национализированы, НЭП – пытался продолжать, арендовал типографию, но все скоро закончилось.

Вопросы: судьба Сойкина (1938?). Его дети – Петр (1886–?), Георгий (1895–?), Лев (1898–?), Леонид (1903–?), дочери Екатерина, Августа и Ирина…

Я готовила эту передачу в марте 2006 года. Мы с Виктором Михайловичем договорились, что запишем ее сразу после 8 марта. Но утром 4 марта мне позвонили…

Светлая память Вам, Виктор Михайлович!

Литература

Готовясь к передаче, просматриваешь книги и журналы, перечитываешь сделанные когда-то выписки, роешься в библиотечных каталогах. Увы, в 10–15 минутном эфире не назвать тех, кто прошел этой дорогой раньше тебя, чьим трудом ты пользуешься. Поэтому будет справедливо, если хотя бы в книге я попытаюсь вспомнить – с чьей помощью создавались радиопередачи. На какие-то книги и статьи даны ссылки в тексте, те, к которым приходилось обращаться часто, вынесены в список литературы. За давностью лет, может быть, кого-то пропущу… не обижайтесь. И еще раз – спасибо.

Алянский Ю. Увеселительные заведения Старого Петербурга. Л., 1996.

Антонов В. В., Кобак А. В. Святыни Санкт-Петербурга. Историко-церковная энциклопедия в трех томах. СПб., 1996.

Архитекторы об архитекторах: Ленинград – Петербург. XX в. СПб., 1999.

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века: справочник. СПб., 1996.

Горбатенко С. Б. Петергофская дорога. Историко-архитектурный путеводитель. СПб., 2002.

Жизнь Пушкина: Переписка; Воспоминания; Дневники. В 2-х томах. М., 1987.

Засосов Д. А., Пызин В. И. Из жизни Петербурга 1890–1910-х годов. Л., 1991.

Иванов Г. Собрание сочинений в трех томах. Том третий: мемуары, литературная критика. М., 1994.

Исторические кладбища Санкт-Петербурга / Сост.: А. В. Кобак, Ю. М. Пирютко. СПб., 1993.

Нестеров В. В. Львы стерегут город. Л., 1971.

Овчинников Ю. Великие зодчие Санкт-Петербурга. Трезини. Растрелли. Росси. СПб., 1996.

Памятники промышленной архитектуры Санкт-Петербурга. СПб., 2003.

Пыляев М. И. Старый Петербург. Рассказы из былой жизни столицы. СПб., 1889.

Примечания

1

Перевезенцева Н. Я вышла из дома… Книга о Пушкинской улице и не только о ней. СПб., 2001; 2-е издание исправленное и дополненное. М.-СПб., 2011.

2

«По Балтийской железной дороге от Петербурга до Гатчины». СПб., 2003.

3

Некоторые факты взяты из: Андреев А. И. Остров Екатерингоф: Невский архив. Историко-краеведческий сборник II. М.-СПб., 1995.

4

Напомню, что слово «воксал» произошло от фамилии Джейн Вокс – содержательницы увеселительного заведения-сада в Лондоне.

5

Ф. М. Достоевский. «Идиот». Именно в разгульный Екатерингоф увозит Парфен Рогожин Настасью Филипповну.

6

Кушнер А. Таврический сад: Стихи. Л., 1984.

7

Н. В. Гоголь. «Портрет».

8

Эту идею и ее аргументацию я почерпнула из статьи петербургского литератора Самуила Лурье. Но, где она была напечатана, увы, не помню.

9

Теперь еще и Ладожский.

10

Напоминание: стояла.

11

Опять напоминаю удивленному читателю, что передача записывалась давно.

12

Мария Моравская. «Грузчики»: Петербург в русской поэзии (XVIII—начало XX века): Поэтическая антология. Л., 1988.

13

Бовкало А. Л. Святитель Вениамин и крестные ходы петербуржцев: Петербуржец путешествует. Сб. материалов конференции 2–3 марта 1995 года. СПб., 1995.

14

Неведомский М. П., Репин И. Е. А. И. Куинджи. СПб., 1913.

15

Розенфельд С. В. След облаков: Стихотворения. СПб., 1999.

16

Лукомский Г. К. Старый Петербург: Прогулки по старинным кварталам столицы. Пг., 1917.

17

Из стихотворения автора.

18

Федоров С. Г. «Новый Петербург» – забытая мечта Рикардо Гуалино // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. М.-СПб., 1993. Вып. 1.

19

Исторические кладбища Петербурга. Справочник-путеводитель. СПб., 1993.

20

Богданов А. И. Описание Санктпетербурга. СПб., 1997.

21

Георги И.-Г. Описание российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопамятности в окрестностях оного. СПб., 1794 (переиздание – СПб., 1996).

22

Исторические кладбища Петербурга: справочник-путеводитель. Сост. А. В. Кобак, Ю. М. Пирютко. СПб., 1993.

23

Горбатенко С. Б. Петергофская дорога. Историко-архитектурный путеводитель. СПб., 2002.

24

Россия XVIII столетия в изданиях Вольной русской типографии А. И. Герцена и Н. П. Огарева. Записки княгини Е. Р. Дашковой. Репринтное воспроизведение. М., 1990.

25

Керн (Маркова-Виноградская) А. П. Воспоминания. Дневники. Переписка. М., 1989.

26

Усанов Б. П. Николай Иванович Путилов – ученый, инженер, предприниматель. СПб., 2000.

27

Памятники промышленной архитектуры Санкт-Петербурга. СПб., 2003.

28

Усанов Б. П. Николай Иванович Путилов – ученый, инженер, предприниматель. СПб., 2000.

29

Александр Блок. «Записные книжки», 5 июля 1919 года.

30

Левинсон Е. Э. О друзьях, о жизни и немного о себе. СПб., 1998.

31

Там же.

32

Ночные призраки большого города. СПб., 1994.

33

Михаил Кузмин. Из книги «Осенние озера».

34

Здесь и далее: Бенуа А. Н. Мои воспоминания. М., 2003.

35

Памятники промышленной архитектуры Санкт-Петербурга. СПб., 2003.

36

Засосов Д. А., Пызин В. И. Из жизни Петербурга 1890–1910-х годов. Л., 1991.

37

Впрочем, Сергей Горбатенко считает, что автором проекта каменного дома был, скорее всего, архитектор Джузеппе Трезини, который наблюдал за строительством («на это указывает трактовка архитектурных деталей, совершенно нехарактерная для Антонио Ринальди, которому часто приписывают это здание. Какие-то работы производили итальянские мастера Бартолиати и Венерони»). Горбатенко С. В. Петергофская дорога. Историко-архитектурный путеводитель. СПб., 2002.

38

Пыляев М. И. Старый Петербург. Рассказы из былой жизни столицы. СПб., 1889.

39

Здесь и далее стихи Михаила Кузмина.

40

Засосов Д. А., Пызин В. И. Из жизни Петербурга 1890– 1910-х годов. Л., 1991.

41

Орфеев А., Неклюдов М. Сестрорецк. Краткий исторический и современный очерк с описанием курорта. СПб., 1900.

42

Пясецкий В. Сестрорецкий курорт, его устройство и проектируемый пансионат на берегу Финского залива // Строитель. 1902. № 9/15.

43

Пясецкий В. Сестрорецкий курорт, его устройство и проектируемый пансионат на берегу Финского залива // Строитель. 1902. № 9/15.

44

Там же.

45

Орфеев А., Неклюдов М. Сестрорецк. Краткий исторический и современный очерк с описанием курорта. СПб., 1900.

46

Александр Блок. «В Северном море».

47

Чуковский К. И. Из воспоминаний. М., 1959.

48

Кони А. Ф. «Моя Гефсиманская ночь».

49

Засосов Д. А., Пызин В. И. Из жизни Петербурга 1890–1910-х годов. Л., 1991.

50

Пясецкий В. Сестрорецкий курорт, его устройство и проектируемый пансионат на берегу Финского залива // Строитель. 1902. № 9/15.

51

Горький М. Полное собрание сочинений. Письма в 24-х томах. Т. 4. М., 1998.

52

Цакуль О. И. Строительница монастыря // Санкт-Петербургская панорама. 1993. № 9.

53

Напоминаю, передача записывалась давно.

54

На самом деле около 26.

55

Кирхоглани В. Д. Московский Парк Победы (Возникновение, проектирование и строительство парка). Историческая справка – 1948. Архив КГИОП. Ф. 743. Д. Н-2906.

56

«Ленинградская Правда». 27 сентября 1945 года.

57

А. С. Пушкин. «Брожу ли я вдоль улиц шумных…»

58

История дворца подробно изложена в: Баторевич Н. И. Чесменский дворец. СПб., 1997.

59

Кисловский С. В. Знаете ли вы? Словарь географических названий Ленинградской области. Л., 1968.

60

Морин Н. А. Пулково в начале XX века (1900–1916). http://www.gao.spb.ru.

61

Грибанов В. И., Лурье Л. Я. Аптекарский остров. Л., 1988.

62

Славина Т. И. Константин Тон. Л., 1989.

63

Николаева Т. И. Обелиск на Аптекарском острове. Краеведческие записки. Вып. 5. СПб., 1997.

64

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991.

65

Марков В. И. Кировские острова. Л., 1965.

66

Алексей Апухтин. «A LA POINTE».

67

Николай Агнивцев. «На Стрелке».

68

Георгий Иванов. «Балтийское море дымилось…».

69

Статуя «Девушка, идущая по буму» (1936 год, ск. Е. А. Янсон-Манизер).

70

Николай Агнивцев. «В архипелаге».

71

Марков В. И. Кировские острова. Л., 1965.

72

Витязева В. А. Каменный остров. Л., 1991.

73

Богданов А. И. Описание Санктпетербурга. 1749–1751. СПб., 1997.

74

Шефнер В. Личная вечность: Стихи разных лет. Л., 1985.

75

К настоящему времени датчане съехали, очевидно, не выдержав высокой арендной платы. И появился забор.

76

Уэллс Герберт Джордж. Россия во мгле. М., 1952.

77

Находился. Совсем недавно у старого дворца появились новые хозяева – его планируют сделать представительской резиденцией губернатора Петербурга.

78

Марков В. И. Кировские острова. Л., 1965.

79

Богданов А. И. Описание Санктпетербурга. 1749–1751. СПб., 1997.

80

Блок А. А. Незнакомка. Собрание сочинений в 8 томах. Т. 4. Театр. М.-Л., 1961.

81

Из двенадцати газобетонных домов остался только один.

82

Да, когда мы с Виктором Михайловичем записывали передачу, казалось, что церковь доживает последние дни.

83

История строительства буддийского храма и судьба Агвана Доржиева: Андреев А. И. Буддийские ламы из Старой Деревни // Невский архив, историко-краеведческий сборник. М.-СПб., 1993.

84

Иннокентий Анненский. «Буддийская месса в Париже».

85

Александр Блок. «В ресторане».

86

Авенариус Н. П. Наша семейная летопись. Варшава, 1872.

87

Кондуктор – в Российском флоте до 1917 года: старшее унтер-офицерское звание; лицо, носившее это звание; помощник офицера-специалиста.

88

«Петербургская газета». № 332 от 03.12.1909.

89

Некрасова В. Л. Путеводитель по северным окрестностям Ленинграда. Финляндская и Приморская ж. д. Л., 1927.

90

Александр Блок. Дневники. Запись от 11 июня 1919 года.

91

www.geocaching.su

92

Игнатьев А. А. «Пятьдесят лет в строю». Т. 1. М., 1959.

93

Архитектор точно неизвестен, называют два имени: А. И. Кузнецов и В. П. Цейдлер.

94

Устав Бельгийского общества под названием «Анонимное о-во Лахта». СПб., 1911.

95

Симкина С. А. Дачи модерна на северном побережье Финского залива // Памятники истории и культуры Санкт-Петербурга. Исследования и материалы. Вып. 4. СПб., 2005.

96

Пушкарев И. И. Николаевский Петербург. СПб., 2000.

97

Иннокентий Анненский. «Нервы».

98

Александр Блок. Дневники. Запись от 11 июня 1919 года.

99

Многие факты из истории экскурсионных станций приведены по: Усыскин Г. Очерки истории российского туризма. М.-СПб., 2000.

100

Виттенбург Е. П. Павел Виттенбург: геолог, полярник, узник Гулага: (воспоминания дочери). СПб., 2003.

101

Дмитрий Быков. «Визг победителей». 28.11.2007. www.apn.ru.

102

Старк В. П. Родословная Блока // Русская литература. 1994. № 3.

103

Порудоминский В. И. Грустный солдат или жизнь Всеволода Гаршина. М., 1987.

104

Перевезенцева Н. «Путешествие во времени». Л., 1991.

105

Лермонтов М. Ю. «Я не люблю тебя…» (1831).

106

Иосиф Бродский. «Остановка в пустыне».

107

Шрагер Я., Мухин Н. Мумия, найденная в центре Ленинграда // Санкт-Петербургские ведомости, после 28.03.1992.

108

При подготовке передачи использована, в том числе, статья: Никитин Андрей. Прогулка по Семенцам // Санкт-Петербургская панорама. 1992. № 2.

109

Шуточное стихотворение А. А. Дельвига.

110

ГУ – государственное учреждение.

111

Перевезенцева Н. Я вышла из дома… Книга о Пушкинской улице и не только о ней. СПб., 2001.

112

Паровян Н. Лиговский канал // Вечерний Ленинград. 13.09.1984.

113

Здесь и далее выписки из мемуаров самого Франца Карловича с длинным названием: «Curriculum vitae заводчика и фабриканта Франца Карловича Сан-Галли». СПб., 1903.

114

Их раскопали дотошные пользователи ЖЖ, в частности, Сергей – 22 sobaki’s journal.

115

Сейчас рядом установлен бюст царевича Алексея и приготовлено место для третьего бюста.

116

Царский шут Балакирев. Его проделки и забавы. Л., 1990.

117

Николай Заболоцкий. «Обводный канал».

118

Большаков Виктор. Поздний снег. Стихи. Л., 1990.

119

Кючарианц Д. А. Антонио Ринальди. Л., 1984.

120

Кючарианц Д. А. Антонио Ринальди. Л., 1984.

121

Штейнгель В. И. Сочинения и письма. Т. 1. Иркутск, 1985.

122

Одоевцева И. На берегах Невы. М., 1989.

123

Коваленко Г. М. Кандидат на престол. Из истории политических и культурных связей России и Швеции XI–XX вв. СПб., 1999.

124

Перевод О. Б. Румера.

125

Шведы на берегах Невы. Стокгольм, 1998.

126

Сусанн Сильверстальпе. Шведские золотых и серебряных дел мастера. В сборнике: Шведы на берегах Невы. Стокгольм, 1998.

127

Там же.

128

Фольке Людвигс. Шведский приход Св. Екатерины и его архив. В сборнике: Шведы на берегах Невы. Стокгольм, 1998.

129

Перевод Н. Толстой.

130

Перевод Н. Беляковой.

131

Перевод М. Дудина.

132

Богданов И. А. Три века русской бани. СПб., 2000.

133

Китнер Ю. И., Николаева Т. И. Иероним Китнер. СПб., 2000.

134

Памятники промышленной архитектуры Санкт-Петербурга. СПб., 2003.

135

Памятники промышленной архитектуры Санкт-Петербурга. СПб., 2003.

136

Напоминаю, что передачи о Пушкинской улице целиком вошли в мою книгу: Я вышла из дома… Книга о Пушкинской улице и не только о ней. СПб., 2001.

137

Ф. М. Достоевский «Крокодил. Необыкновенное событие, или Пассаж в Пассаже. Справедливая повесть о том, как один господин, известных лет и известной наружности, пассажным крокодилом был проглочен живьем, весь без остатка, и что из этого вышло».

Content

Наталия Перевезенцева
Прогулки по Петербургу с Виктором Бузиновым. 36 увлекательных путешествий по Северной столице

Предисловие

Адмиралтейский район

Екатеринин двор

Коломна, Покровка, Пушкин…

Церковь с «бутылочкой»

Василеостровский район

Купцы, художники, поэты…

«Новый Петербург»

«Это все у Афтова…»

Красногвардейский район

«Тихие воды прудов фабричных…»

Красносельский район

Моя Сосновая Поляна

Курортный район

Курортный калейдоскоп

Московский район

«…Золотоглавый Новодевичий монастырь»

Московский Парк Победы

Дворец на Лягушачьем болоте

Главная астрономическая обсерватория России

Невский район

«Кулич и Пасха»

Петроградский район

Собор и обелиск

«Цветок в петлице Петербурга»

Прощание с Гаусвальд?

По берегу реки Крестовки

Приморский район

Старая Деревня, Новая Деревня

Приморская железная дорога и ее строитель

Лахта – Ольгино

Центральный район

«По гаршинской лестнице…»

«Там храм оставленный – все храм…»

Пески

Семенцы

Завод Сан-Галли

Вокруг Крестовоздвиженской церкви

Мраморный дворец

«К дому несат Бассейной, шестьдесят»,

«По улице Перовской…»

Улица Достоевского

Кузнечный переулок

Пассаж

Торговая Садовая

Разъезжая улица

Стремянная улица

Литература

Примечания