Александр Марголис

Петербург: история и современность. Избранные очерки

Серия «Всё о Санкт-Петербурге» выпускается с 2003 года

Автор идеи Дмитрий Шипетин Руководитель проекта Эдуард Сироткин

© Марголис А. Д., 2014

© ООО «Рт-СПб», 2014

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

От автора

В книгу вошли избранные очерки, написанные за последнюю четверть века, частично переработанные или дополненные специально для этого издания. Их тематическая и жанровая мозаичность отражает разнообразие моих интересов и занятий в последние годы. Но так или иначе все они связаны с Петербургом, его историей и современностью.

Первая группа очерков («Санкт-Петербург как город Всемирного культурного наследия», «Венеция и Петербург на исходе XX века», «Феномен коренного петербуржца: мифы и реальность», «Единица Петербурга – площадь», «Петр Великий – первый архитектор Петербурга») посвящена тому, что принято называть «феноменом Петербурга». В их основе – доклады, сделанные автором на международных конференциях и семинарах в России и за рубежом, где обсуждались особенности Петербурга как города Всемирного культурного наследия.

Вторая группа («Петербургские дворцы и особняки Романовых», «Английская набережная, 10», «Грибоедов и декабристы в доме Вальха у Харламова моста», «Памятник П. И. Багратиону на Семеновском плацу») представляет собой рассказы о конкретных памятниках и памятных местах нашего города.

Самостоятельную тематическую группу составляют очерки, посвященные тюрьмам и некрополям террора в Петербурге и его окрестностях («Петербургские тюрьмы», «Записные книжки смотрителя тюрьмы Трубецкого бастиона», «Некрополь красного террора в Петропавловской крепости», «Левашовская пустошь и Ковалевский лес»). Они продолжают и дополняют мою книгу «Тюрьма и ссылка в императорской России», которая вышла в свет в 1995 году.

В центре моего внимания в последние годы находятся вопросы истории петербурговедения и вековой борьбы за сохранение культурного наследия. Из всего опубликованного на эту тему в книгу отобраны очерки «Петербурговеды от Андрея Богданова до наших дней», «Музей Старого Петербурга», «Из истории Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины», «„Экология культуры“ Д. С. Лихачева». Сюда примыкает заметка о городском самиздатском журнале «Меркурий», написанная в период работы над сборником «Общественная жизнь Ленинграда в годы перестройки» (СПб., 2009). В ней идет речь о том, что возросшая во второй половине 1980-х годов общественная активность горожан проявилась, в первую очередь, в деле спасения от разрушения старых домов, хранящих память о замечательных людях и просто составляющих необходимый элемент архитектурной среды в историческом центре города.

Заключительный раздел книги составляют работы о петербургских адресах классиков отечественного градоведения Ивана Михайловича Гревса и его ученика Николая Павловича Анциферова, а также крупнейшего социолога XX века Питирима Александровича Сорокина.

Январь 2014 года

Петербург как город Всемирного наследия

Название «город-памятник» сопровождает Петербург уже на протяжении десятилетий. Определение это настолько прочно вошло в обиход, что стало практически неотделимым от образа города. В том числе и для самих петербуржцев. А потому все, что связано с культурным наследием Петербурга, вызывало и вызывает живой интерес, порождая множество бурных дискуссий. При этом далеко не всегда участники этих дискуссий хорошо представляют себе реальную картину нынешнего состояния Наследия, историю сложной борьбы за его сохранение.

В 1990 году исторический центр города на Неве вместе с дворцово-парковыми ансамб лями пригородов и некоторыми другими памятниками был внесен в Список Всемирного культурного и природного наследия ЮНЕСКО как единственное в своем роде и совершенное воплощение на обширном пространстве европейской идеи регулярного города, гармонизированного с природным ландшафтом.

«Петербургская стратегия сохранения культурного наследия», принятая городским правительством в ноябре 2005 года, констатирует: «Высокая степень сохранности и подлинности исторических территорий послужила основанием для включения в Список Всемирного наследия ЮНЕСКО исторического центра Санкт-Петербурга вместе с группами памятников пригородов». Действительно, общепризнанно, что среди исторических городов Петербург – уникальный по масштабу памятник, сохранивший в основных чертах грандиозный исторический центр и ожерелье пригородных ансамблей. В городе Всемирного наследия под охраной государства состоят почти 7800 объектов. Это здания и инженерные сооружения, сады и парки, пруды и каналы, монументальная и садово-парковая скульптура, исторические захоронения и археологические объекты. Образ Петербурга формируют не только отдельные шедевры зодчества, но и целостная архитектурно-пространственная среда. Именно это выделяет город на фоне других мегаполисов мира, во многом определяя его самобытность и привлекательность.

Рождение новой столицы огромной страны явилось эпохальным событием. Оно знаменовало временной рубеж между древнерусским средневековым и «петербургским» периодами истории России. Город, основанный Петром Великим в 1703 году у восточных ворот Балтики, сыграл решающую роль в модернизации страны, в преображении ее в великую мировую державу.

В отличие от древних городов, Петербург не складывался стихийно в течение веков, а был построен за поразительно короткое время. В основу его рационального плана легли идеи Петра Великого. Северная столица на берегах Невы создавалась как эталон европейского города, но с истинно русским размахом. В его строительстве участвовали вся страна и почти вся Европа. Сюда приезжали из-за рубежа архитекторы, художники и ученые, ремесленники, торговцы и моряки. Петербург стремительно осваивал и претворял глубинные традиции и современный опыт западной культуры и градостроительства. Так складывался удивительный урбанистический и социокультурный феномен: русский европейский город со своими неповторимо самобытными обликом, характером и аурой.

Важная отличительная черта российской истории – постоянное переселение, колонизация и освоение новых территорий. Для восточных славян, а позднее великороссов, изначально было привычным селиться и жить рядом с иными племенами и народами, в основном мирно соседствуя с ними. Это сформировало одну из черт русского национального характера – терпимость и уважение к чужому, умение понять, проникнуть в инородное, взять оттуда необходимое для себя и при этом сохранить самобытное; обогатившись иным, остаться самими собой. «Подвижность русской натуры позволяет им легко подражать любому стилю поведения, – писала в начале XIX столетия Анна Луиза Жермена де Сталь. – В зависимости от обстоятельств они напоминают своими манерами то англичан, то французов, то немцев, но при этом всегда остаются русскими». Благодаря этой «всемирной отзывчивости» (Федор Достоевский) и смогла возникнуть обширная и многонациональная Россия, высшим воплощением которой явился Санкт-Петербург. Он не стал Вавилонской башней или случайным конгломератом культур, а обрел единство и цельность, сделав своих жителей петербуржцами независимо от их национальности, преобразовав европейские стили барокко и неоклассицизм в «русское барокко» и «русский классицизм». В культурную ткань Петербурга органично вошли палладианские постройки Джакомо Кваренги и Чарльза Камерона, египетские сфинксы и маньчжурские Ши-Цзы, она включает сокровища Эрмитажа и этнографические коллекции Кунсткамеры, собранные со всего света.

Для понимания «души Петербурга» очень важны два природных фактора. Это самый северный из крупнейших городов мира. Он расположен на 60-й параллели, которая проходит через Гренландию и Аляску на границе Заполярья. Отсветы полярного дня творят чудо природы, которое является ярчайшей достопримечательностью Северной Венеции – белые ночи. Еще одно петербургское чудо – река Нева. Если справедливо утверждение, что Волга – главная улица России, то Нева – главная улица Петербурга. Полноводная, мощная река сравнительно коротка: всего 74 километра отделяют исток из Ладожского озера от устья при впадении в Финский залив, но 32 из них Нева несет свои воды по территории города, образуя в дельте множество рукавов и проток, островов и островков. Именно Нева определяет основу планировки Северной столицы. В удивительной гармонии архитектуры и водных пространств заключена главная особенность и притягательность исторического центра Петербурга.

Красавица Нева обладает капризным нравом, принесшим жителям немало бедствий. Главную опасность для города, расположенного на низких плоских берегах невской дельты, представляют частые наводнения. Петербург формировался в борьбе с враждебной стихией, в преодолении неблагоприятных природных условий. Но динамичный процесс урбанизации вскоре преобразил естественный ландшафт. Архитектурная среда гармонично включила в себя подчиненную природу. Каналы и гранитные набережные, сады с прудами и фонтанами эстетизировали прежде унылый пейзаж равнинных берегов.

Эти преобразования распространились не только на территорию самого Петербурга. С самого начала он служил центром единой грандиозной агломерации. Она включила в себя парадные загородные резиденции (Петергоф, Стрельна, Ораниенбаум, Царское Село, Павловск, Гатчина), усадьбы и дачи, деревни, поселки и малые города. Она охватывала оба берега Финского залива и город-крепость Кронштадт на острове Котлин, поднималась вверх по Неве к ее истоку.

Этот город – воплощенная утопия. Он неразрывно связан с петровскими реформами и личностью царя-преобразователя. Вся противоречивость их оценок переносится на Санкт-Петербург. Он и центр зла и преступлений, символ народных страданий, насилия, всесокрушающей властной воли, и одновременно – торжество разума, гения Петра, открывшего новые горизонты российской истории, символ особой красоты рационального устройства жизни, идеальный город, город-идея и город-миф.

Петербург любили и ненавидели, но равнодушными не оставались. Подчеркнутый европеизм невской столицы воспринимался русскими людьми неоднозначно. К восхищению невиданным прежде на Руси городом примешивалось чувство его искусственности и чужеродности, оторванности от родных корней. Порой это переходило в откровенное неприятие столицы, возникшей на топких финских болотах и, казалось, готовой погрузиться в пучину, исчезнуть, как мираж. Однако даже этот негативный аспект петербургского мифа был плодотворно претворен в литературе и изобразительном искусстве. Блестящий толкователь «петербургского текста» Юрий Лотман писал: «Этот город создан вопреки Природе и находится в борьбе с нею, что дает двойную возможность его интерпретации: как победы разума над стихиями, с одной стороны, и как извращенности естественного порядка – с другой».

На гербе Санкт-Петербурга два скрещенных якоря лапами вверх. Эта композиция выглядит аллюзией на герб Ватикана, на котором изображены бородками вверх ключи от рая, хранителем которых является апостол Петр. В обоих случаях изображены ключи. Только одни – от Царства Небесного, другие – от «парадиза» земного. Санкт-Петербург как морской и речной порт России давал ключи к европейской цивилизации – петровскому представлению о «парадизе». И именно в этом городе начинались все российские революции – утопические попытки установления Царства Небесного на земле.

Город Петра Великого, «революционера на троне» (А. И. Герцен), был свидетелем и участником величественных и трагических событий: революции 1917 года, которая потрясла мир, героической стойкости жителей и воинов в кольце вражеской блокады 1941–1944 гг. Город по праву гордится тем, что никогда не был под пятой иноземных завоевателей.

Петербург служил мостом, связавшим Россию с европейским культурным пространством. Здесь в XVIII столетии возникли Академия наук, Университет, Академия художеств, Театральная (Танцевальная) школа, первые в России музеи – Кунсткамера и Эрмитаж. Это предопределило превращение новой столицы в крупнейший научный и культурный центр страны, связанный с именами великих ученых, архитекторов, художников, писателей, музыкантов, театральных деятелей. Пройдя через беспримерные испытания XX века, город остается символом и основой русской культуры нового времени.

Образ Петербурга – города социальных бурь, великой литературы и великой музыки – ассоциируется прежде всего с его архитектурой. Исторический центр Северной столицы покоряет монументальным величием и строгим благородством, многоплановостью панорам и эффектным построением перспектив, неразрывным союзом воды и камня. Разные градостроительные периоды и художественные стили наделили его разнообразием и многоликостью. Но при этом общий строй городского ядра монолитно целостен. Главная, высшая его ценность заключается в ансамблевом единстве архитектурной среды. «Петербург, если красив, то именно в целом или, вернее, огромными кусками, большими ансамблями, широкими панорамами, выдержанными в известном типе – чопорном, но прекрасном и величественном» (А. Н. Бенуа).

Величавый простор Невы и дальние речные панорамы задали укрупненный масштаб площадям и улицам Петербурга. Город поражал необъятностью открытого пространства. Обширные площади обычно разомкнуты, раскрыты вовне. Уходящие в глубину перспективы прямых проспектов и улиц включают в себя вертикальные акценты, которые связывают, как узлы, пространство города. Неожиданный контраст строгой регулярности и монументальному размаху центральных ансамблей составляют малые реки с их живописно изогнутыми берегами и камерными уголками, полными поэтического очарования. Важными элементами в общую картину города входят скульптуры и монументы, узоры металлических оград, многочисленные и разнообразные мосты, связывающие воедино острова невской дельты. В значительной степени именно мосты и гранитные набережные рек и каналов делают уникальными архитектурные ландшафты Северной Венеции.

Плотная застройка исторических районов ограничена двумя плоскостями: вертикальной, образующей сплошной фронт фасадов, и горизонтальной, очерченной предельной линией высоты. До начала XX века в столице не разрешалось строить дома выше императорского Зимнего дворца (23,5 м). Это еще больше сплотило монолитность рядовой застройки, выявило ее ровную протяженность, оттеняющую силу звучания высотных доминант.

Основные принципы застройки города были намечены в первые полвека его существования. В середине XVIII века созданы наиболее значимые образцы архитектуры барокко – Зимний дворец и Смольный собор. В царствование Екатерины Великой Петербург превратился в величественный столичный город в стиле классицизма. Для Петербурга первой трети XIX века характерен монументальный масштаб парадных ансамблей. В этот период были созданы шедевры ампира – Казанский собор, Адмиралтейство, Биржа, Главный штаб, Михайловский дворец. Формирование ансамбля центральных площадей завершилось к середине XIX века строительством грандиозного Исаакиевского собора. Вторая половина XIX – начало XX века – время необыкновенно интенсивных строительных работ. Сооружались постоянные мосты через Неву, железнодорожные вокзалы, заводы и фабрики, банки, универмаги, театры, церкви, целые кварталы доходных домов.

Подавляющее большинство домов в историческом центре города построено из кирпича и покрыто штукатуркой. Применение этих материалов позволяло легко перестраивать и перелицовывать фасады соответственно менявшимся вкусам. Поэтому старые петербургские дома состоят зачастую из нескольких разновременных «слоев». Такая многослойность чрезвычайно типична для Петербурга. Она, наверное, лишает петербургскую архитектуру ореола первозданности, но зато вбирает в себя и запечатлевает все зигзаги истории.

Бурный рост города был прерван Первой мировой войной и Октябрьской революцией. В 1918 году большевики перенесли столицу в Москву. Новое строительство в центре Ленинграда резко сократилось, благодаря чему в уникальной целостности сохранился архитектурный облик столичного города XVIII – начала XX века.

Петербург – один из тех городов мира, которые оказывают на своих обитателей исключительно сильное воздействие. Рельеф местности, особенности регулярной планировки и классической архитектуры, климат, мощный пласт культурного наследия, традиционная роль проводника европейской культуры в России – все это в совокупности образует неповторимую среду обитания. Мощное моделирующее воздействие городского пространства исторического центра Петербурга признается всеми, этот город отпечатывается в каждом, кто входит в его пределы, диктуя стиль поведения, проникая в мысли и чувства.

Напомним вкратце историю включения города на Неве в Список Всемирного наследия. Международная «Конвенция о сохранении Всемирного культурного и природного наследия» принята ЮНЕСКО в 1972 году. К началу XXI века ее ратифицировали около 190 государств мира. При этом 160 стран внесли свои уникальные достояния природы и культуры в Список Всемирного наследия, где сегодня содержится около тысячи таких объектов.

Советский Союз ратифицировал Конвенцию только в 1988 году, а в начале следующего года направил в ЮНЕСКО перечень первых трех объектов для внесения в Список Всемирного культурного наследия. К таким объектам были отнесены исторический центр Ленинграда, Московский Кремль и Красная площадь, а также Кижский погост в Карелии. Присоединившись к Конвенции, наша страна взяла на себя обязательство «сохранять свою часть Наследия человечества и обеспечить ее передачу будущим поколениям».

В декабре 1990 года на 14-й сессии Комитета Всемирного Наследия ЮНЕСКО заявка была утверждена. В Списке Всемирного культурного наследия под № 540 появилась запись: «Исторический центр Ленинграда и связанные с ним группы памятников» («Historic Centre of Leningrad and related groups of monuments»). Согласно заявочному листу, представленному Советским Союзом в ЮНЕСКО, эта номинация включала 36 основных позиций. Первая из них – исторический центр города, в том числе «системы ансамблей главного городского пространства; Невского проспекта; Литейной части; Васильевского острова; Петроградской стороны; Островов». В ряду памятников, связанных с центром Петербурга, были названы: историческая часть Кронштадта и Кронштадтская крепость с фортами в Финском заливе; дворцово-парковые ансамбли Пушкина, Павловска, Стрельны, Петродворца, Ломоносова и многое другое. Кроме того, в заявку были включены объекты, находящиеся на территории Ленинградской области, в 1990-х годах ставшей самостоятельным субъектом Российской Федерации. Это дворцово-парковые ансамбли в Гатчине, Ропше, Гостилицах, Тайцах, Шлиссельбургская крепость и так далее. Всего в утвержденной заявке 1990 года упомянуто около 150 ансамблей и комплексов.

Список Всемирного наследия предполагает создание специальной системы управления включенными в него объектами, разработку планов их особой охраны. Так, странами Северной Европы создан в Осло специальный Офис Северного Всемирного наследия. В Литве после включения Старого Вильнюса в Список было образовано Агентство по его управлению. К сожалению, ничего подобного нет в Петербурге, единственном мегаполисе планеты, обширный исторический центр которого объявлен всемирным достоянием.

Очевидно, что Петербургу, который мучительно пытается совместить динамичное урбанистическое развитие с охраной культурного наследия, необходимо воспользоваться международным опытом. Ведь аналогичные проблемы решаются во многих странах. В 1978 году Краков оказался первым европейским городом, исторический центр которого внесли в Список Всемирного наследия. Важно подчеркнуть, что именно исторический центр в целом, а не отдельные памятники и ансамбли. Вслед за древней столицей Польши в Список включили исторические центры Дубровника (1979 г.), Рима, Варшавы и Валетты (1980 г.), Флоренции (1982 г.), Люксембурга и Берна (1983 г.), Кордовы (1984 г.), Толедо (1986 г.), Венеции, Любека и Бата (1987 г.).

Уже после Ленинграда Список пополнился историческими центрами Праги (1992 г.), Вильнюса (1994 г.), Неаполя, Эдинбурга, Авиньона и Сиены (1995 г.), Порту и Зальцбурга (1996 г.), Риги и Таллина (1997 г.), Страсбурга и Лиона (1998 г.), Львова и Граца (1999 г.), Вероны и Брюгге (2000 г.), Вены (2001 г.), Ливерпуля (2004 г.), Гавра (2005 г.) и т. д. Это далеко не полный перечень только европейских городов Всемирного наследия. Естественно, опыт хорватского Дубровника или мальтийской Валетты не очень актуален для северного мегаполиса Петербурга. Но он может использовать теорию и практику зонной охраны исторических центров крупных, интенсивно развивающихся европейских столиц – Рима, Вены, Праги. Существует Организация городов Всемирного наследия (OWHC), созданная в 1993 году специально для оказания помощи в разработке и развитии методов управления городами, внесенными в Список. В Париже работает Центр Всемирного наследия (UNESCO World Heritage Centre), который тоже консультирует страны-участницы, организует международную помощь и координирует действия при получении сообщений об угрозе объектам Всемирного наследия. Только в самое последнее время власти Петербурга установили контакты с парижским Центром.

В 2002 году принят Закон «Об объектах культурного наследия (памятниках истории и культуры) народов Российской Федерации». В этом законе появилось упоминание о Списке Всемирного Наследия и охранных зонах. Объект, включенный в Список ЮНЕСКО, «признается особо ценным объектом культурного наследия народов Российской Федерации в первоочередном порядке» (ст. 24.2). Таким образом, согласно букве и духу закона, исторический центр Петербурга, включенный в Список наряду со «связанными с ним группами памятников», попадает в высшую категорию зон охраны. Согласно Федеральному закону, «Охранная зона – территория, в пределах которой в целях обеспечения сохранности культурного наследия в его историческом ландшафтном окружении устанавливается особый режим использования земель, ограничивающий хозяйственную деятельность и запрещающий строительство, за исключением применения специальных мер, направленных на сохранение и регенерацию историко-градостроительной или природной среды объекта культурного наследия» (ст. 34.2). Разумеется, такой закон не мог понравиться строительным корпорациям и тем, кто представляет их интересы в различных органах власти.

В России, по мнению историка Н. М. Карамзина, строгость законов всегда компенсировалась необязательностью их исполнения. К сожалению, в нашем Отечестве ничего не изменилось в этом плане со времен Карамзина. Закон 2002 года не остановил варварское вторжение застройщиков в исторический центр Петербурга. Регулярно сносится рядовая застройка в охранной зоне. За последние годы город потерял исторические дома на Невском, Литейном, Вознесенском проспектах, на набережных Мойки, Фонтанки, Крюкова канала и Грибоедова, на Большой Морской, Кирочной и других центральных улицах.

Множатся искажения памятников архитектуры современными перестройками, десятки домов в историческом центре надстроены уродливыми мансардами, радикально изменившими культурный ландшафт Северной столицы. Под давлением алчных застройщиков городские власти исключили из Охранной зоны значительную часть Невского проспекта, половину набережных Фонтанки, бо́льшую часть Петроградской стороны и Крестовский остров. Архитектор Б. В. Николащенко, один из авторов заявки на включение Северной Венеции в Список Всемирного наследия, утверждает: «Если существующая практика укоренится, то Петербург станет городом-палимпсестом. Палимпсест – это пергамент, с которого стерли старый текст ради того, чтобы написать новый. С городом это происходит потому, что земля всегда дороже недвижимости…».

Новые угрозы, порожденные возрождением рыночной экономики в России, в сочетании с застарелыми болезнями (по официальным данным, сегодня в Петербурге в «активной фазе разрушения» более 1300 памятников истории и культуры, находящихся под охраной государства) активизировали общественное движение в защиту архитектурного наследия Петербурга. Среди лидеров этого движения в последние годы выделяются городское отделение Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ВООПИиК), общественные группы «Живой город», «Экология рядовой архитектуры» (ЭРА), «Синяя лента», «Охтинская дуга», «Зеленая волна», «Башне – нет!», Центр экспертиз ЭКОМ, Гражданская коалиция в защиту Петербурга, Всемирный клуб петербуржцев. Основные направления этих независимых градозащитных организаций: выявление и изучение объектов культурного наследия Петербурга, содействие их постановке на государственную охрану; общественный мониторинг состояния и современного использования памятников; придание гласности фактов нарушения законодательства об охране наследия; организация независимых экспертиз; подготовка правовых, организационных и иных предложений, способствующих сохранению наследия.

Жизнь Петербурга начала XXI века отмечена нескончаемыми протестами горожан против уничтожения исторической застройки и зеленых насаждений общего пользования: митинги и пикеты регулярно будоражат общественное мнение (с 2007 г. ежегодно проводились не менее двадцати публичных акций, в том числе «Марши за сохранение Петербурга»), городская пресса чуть ли не ежедневно пишет о снесенных домах, телевизионные новости из Петербурга напоминают подчас сводки с полей сражений. История противостояния петербургской общественности и городских властей, связанная с планами строительства 400-метровой башни Газпром-сити (Охта-сити) напротив Смольного собора, – одна из наиболее ярких страниц общественной жизни Петербурга последнего десятилетия.

Сегодня в городе идет острая дискуссия об оптимальных границах Объекта Всемирного Наследия и буферных зон. Первые шаги в деле юридически полноценной идентификации Петербурга в Списке ЮНЕСКО, прежде всего – установление границ «исторического центра» и введение этого понятия в нормативную базу, делаются только сейчас. Иными словами, мы все еще остаемся в неведении о том, за что же несем ответственность перед мировым сообществом.

Но главная проблема видится не в границах охраняемого Объекта Всемирного наследия, а в том, что происходит внутри этих границ, насколько последовательно исполняются принятые законы, стратегические планы, регламенты, охранные режимы и другие «правила игры». Насколько вообще действуют в «самом европейском городе России» четкие, обязательные для всех правила. От наличия таких правил, а главное, от их неукоснительного и повсеместного соблюдения зависит, что из доставшегося нам уникального наследия мы сумеем передать потомкам.

Литература

Всемирное культурное и природное наследие в образовании / Под общ. ред. В. П. Соломина. СПб., 2001.

Горбатенко С. Б. Всемирное наследие – исторический ландшафт Санкт-Петербургской агломерации. СПб., 2011.

Горбатенко С. Б. Пространство императорского Петербурга: «священная пустота» или территориальный ресурс? // Пространство Санкт-Петербурга. Памятники культурного наследия и современная городская среда. СПб., 2003. С. 188–192.

Заворотный В. И. Спасти Петербург. СПб., 2011.

Кириков Б. М. 100 памятников архитектуры Санкт-Петербурга. СПб., 2000.

Лисовский В. Г. Архитектура Петербурга. Три века истории. СПб., 2004.

Марголис А. Д. Наследие и наследники // Петербург. Место и время. 2005. № 1. С. 44–48.

Марголис А. Д. Санкт-Петербург: История. Архитектура. Искусство. 2-е изд. М., 2010.

Охрана памятников Санкт-Петербурга. К 90-летию Комитета по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры Санкт-Петербурга. СПб., 2008.

Петербургская стратегия сохранения культурного наследия. СПб., 2006.

Санкт-Петербург: Наследие под угрозой / Ред. – сост. Е. Минченок, К. Сесил. СПб.; М., 2012.

Семенцов С. В. Градостроительная охрана исторического наследия Санкт-Петербурга // Пространство Санкт-Петербурга. Памятники культурного наследия и современная городская среда. СПб., 2003. С. 56–76.

Венеция и Петербург на исходе XX столетия

Санкт-Петербург имеет несколько основных псевдонимов, отраженных в политических декларациях, концепциях развития города, публицистике и художественном творчестве: «Окно в Европу», «Северная Венеция», «Новый Амстердам», «Северный Рим», «Северная Пальмира», «Колыбель революции», «Город Великого Ленина», «Культурная столица России».

Самый распространенный из них – «Окно в Европу». Его определение, как известно, принадлежит венецианцу Франческо Альгаротти (Русские путешествия. Письмо IV. 30 июня 1739 г.).[1] Сохранилось высказывание лорда Балтимора о Петербурге, которое Альгаротти, быть может, подхватил и несколько видоизменил: «Петербург – это глаз России, которым она смотрит на цивилизованные страны, и если этот глаз закрыть, Россия опять впадет в полное варварство».[2]

Как и три века назад, Петербург расположен на самом краю России. Он и форпост России в Европе, и форпост Европы в России, место сплавленности Европы и России, их взаимовлияния.

Г. П. Федотов в 1926 году в статье «Три столицы», отвечая на вопрос «Чем же может быть теперь Петербург для России?», утверждал, что он «останется одним из легких великой страны, открытым западному ветру», ибо является преемником Великого Новгорода – и в военном, и в торговом, и в культурном отношениях. И далее: «Не может быть безболезненной встреча этих двух стихий, и в Петербурге, на водоразделе их, она ощущается особенно мучительно. Но без их слияния – в вечной борьбе – не бывать и русской культуре. И хотя вся страна призвана к этому подвигу, здесь, в Петербурге, слышнее историческая задача, здесь остается если не мозг, то нервный узел России».[3] Петербургский историк Г. С. Лебедев разделяет и углубляет взгляды Федотова: «Петербург был и остается одним из главных резонаторов мировой культуры. <…> Феномен Петербурга – концентрация наивысших достижений мировой культуры для качественного их преобразования на основе национальных ресурсов России».[4] С этим мнением не вполне согласен культуролог Г. Л. Тульчинский, полагающий, что «окном России в мир в изрядной степени стала Москва».[5] Никакой перспективы, кроме всеобщего развала «до основания», не видит у «навсегда уходящего от нас» города писатель М. Н. Кураев. Его книга «Путешествие из Ленинграда в Санкт-Петербург» представляет собой очередную версию пророчества царицы Авдотьи – «Петербургу быть пусту». Теперь этот знаменитый приговор звучит так: «Цивилизаторская миссия была главной идеей существования этого города. Он смотрел с высоты невских берегов на всю остальную Россию, как на свою колонию. Задуманный как питомник и рассадник европейских саженцев на русскую почву, он почвой как раз и не интересовался. Его уникальное положение у моря определило его уникальную роль. Нужен ли сегодня такой рассадник, кто будет пользоваться услугами этого питомника, когда система финансовых, информационных и транспортных связей лишает Санкт-Петербург его исключительного положения, а стало быть, и значения? Он вымирает, не признаваясь себе в этом, он исчерпал себя, он отмирает, как ненужный орган, но делает вид, что только-то его время и наступило, только-то и начинается его настоящая жизнь!».[6] Мы видим, что по вопросу о том, сохраняет ли Петербург роль «окна в Европу», существовали в 1990-х годах различные, включая полярно противоположные, точки зрения.

По мнению искусствоведа Г. З. Каганова, «самый звучный и популярный» псевдоним Петербурга – Северная Пальмира. К широко известным трактовкам данной идентификации, возникшей во второй половине XVIII века, исследователь добавляет еще один важный смысл. Он полагает, что продолжатели дела Петра были увлечены идеей города, созданного одним героическим рывком, новой столицы, которая может сразу войти в историю и навсегда остаться в ней, ничем не уступая городам, враставшим в нее сотни и тысячи лет. Казалось, что если уж в гибельной сирийской пустыне удалось разом построить прекрасную Пальмиру, то на Неве тем более получится. «Тут не принималось во внимание, что историческая Пальмира возникла не на пустом месте и развивалась много веков. <…> Важны были не столько достоверные факты, сколько яркий образ».[7] Однако нельзя согласиться с мнением Каганова, когда он утверждает, будто «к 1840-м гг. обществом было отвергнуто само представление о возможности искусственной однократной имитации долгого исторического процесса»,[8] а идеал античной Пальмиры окончательно потерял всякую актуальность. Стремление «загнать клячу истории», «сделать сказку былью», гигантским скачком преодолеть многовековую отсталость – все это с новой силой актуализировалось в XX веке. Модифицированный образ Пальмиры вновь и вновь воодушевлял строителей социализма в отдельно взятой стране.

Еще одной популярной идентификацией Петербурга остается псевдоним Северная Венеция, поддерживаемый очевидным подобием этих двух городов. Их сближают мерцающая вода каналов, иллюзорность города, зеркально отраженного в водах, свойство Венеции и Петербурга провоцировать мистические настроения, само противостояние городской тверди и водной стихии, постоянно готовой потопить Петербург и поглотить Венецию…

Г. З. Каганов рассматривает шесть смыслов этого псевдонима Петербурга.[9] «Самый первый смысл был и самым конкретным: „Северная Венеция“ означала просто Амстердам». Именно так в XVII веке называли главный город Голландии. Венеция и Амстердам оказались как бы синонимами, вместе составляя образец, которому следовал Петр Великий. Второй смысл: город-остров среди моря. Третий смысл – не физическое подобие, а художественный образ Венеции. Изображения Петербурга в графике и живописи al modo di Venezia возникают с середины XVIII века и достигают вершины в творчестве Ф. Алексеева, получившего «титло русского Каналетто». Четвертый смысл – теснота городской застройки. Ссылаясь на Теофиля Готье, Каганов полагает, что «не величие, а уют и интимность, не широкий простор Невы, а тесные внутренние проезды и узкие городские речки, прорезающие каменное тело города, – вот что в середине XIX века создает сходство с Венецией и ценится выше всего».[10] Пятый смысл – среда венецианского карнавала. В начале XX века в Петербурге культ Венеции XVIII века исповедовался значительной частью художественной интеллигенции. Шестой смысл – греза об утраченном Петербурге. Такой смысл псевдоним приобрел на Западе в среде русской эмиграции: «Оттуда Петербург как-то сам собой воспринимался на венецианский лад» (например, образы Петербурга в поздней графике А. Н. Бенуа и М. В. Добужинского).

В XX веке destructio Петербурга, «города трагического империализма» (Н. П. Анциферов), проецируется на Венецию, отмеченную длительным умиранием. Поразительно много черт сходства обнаруживается при сопоставлении исторических судеб Венеции и Петербурга, хотя венецианская история в пять раз протяженнее петербургской.

Напомним, что Венеция основана в 451 году, когда гунны, ведомые Аттилой, вторглись на Апеннинский полуостров и разрушили город Аквилею, заставив оставшихся в живых искать убежище на островах лагуны. Высшей степени своего расцвета и могущества Республика Сан-Марко достигла спустя тысячелетие после ее основания; Петербургу для этого понадобилось чуть более ста лет. В XIII–XIV веках к Венеции перешло господство в торговле между Европой и Востоком, и она стала «господином и хозяином четверти и еще полчетверти Римской империи». В столицу торговой империи стекались несметные богатства, здесь возводились великолепные храмы и дворцы, прокладывались новые каналы, строились мосты…

В XV–XVI веках политическое и экономическое значение и влияние «жемчужины Адриатики» начинает таять. После захвата Константинополя турками, открытия Америки и морского пути в Индию сместились торговые пути, проходившие на Восток через Италию. В XVII веке турки отобрали у Венеции ее греческие владения, что привело к резкому сокращению объема ее торговли с Востоком. Аналогия с упадком Петербурга после крушения империи Романовых в начале XX века и распадом советской империи в начале 1990-х годов очевидна.

Но Венеция, накопившая в Средние века огромные богатства, осталась культурным центром, городом искусств.[11] Целиком утратив былую мощь, она наполнилась в XVIII веке звуками музыки и закружилась в вихре карнавала. Под властью Наполеона, затем Австрии и наконец в составе объединенной Италии Венеция постепенно переходила на положение города-музея.

«Венеция, – писал историк искусств Марк Монье, – накопила за собой слишком много истории, она отметила слишком много дат и пролила слишком много крови. Она слишком долго и слишком далеко отправляла свои страшные галеры, слишком много мечтала о грандиозных предназначениях и слишком многие из них осуществила…».[12] Эта характеристика вполне приложима к краткой, но чрезвычайно интенсивной и насыщенной трагическими событиями истории Петербурга.

Проблемы современной Венеции, резко обострившиеся после наводнения 4 ноября 1966 года, когда вода поднялась на 194 сантиметра выше уровня моря и стояла три дня, включают сложнейший комплекс вопросов защиты, реставрации и поддержания жизнеспособности старого города, расположенного на 118 островах лагуны.[13] Зданиям, сооружениям, бесценным произведениям искусства все больше угрожают и вода, размывающая фундамент и стены, и отравляемый промышленностью Местре[14] влажный морской воздух, разрушающий камень и металл.[15] Путешествие по любому из малых венецианских каналов обнаруживает картину «загнивания» городской застройки: большие участки стен с обвалившейся штукатуркой, растрескавшимся кирпичом, забитые окна первых этажей, выщербленные каменные блоки.

Весьма остры социальные проблемы Венеции. Значительная часть жилья не отвечает современным требованиям. Основные места трудовой деятельности – на материке. Население исторического ядра города неуклонно сокращается, при этом Венеция становится городом стариков. Покинутые жилые помещения (главным образом в первых этажах зданий) практически невозможно поддерживать, дома быстро отсыревают, ускоряется их старение и разрушение.

Все эти факторы, тесно взаимосвязанные и действующие одновременно, приближают катастрофу города. Нужны радикальные меры спасения. В последней трети XX века проблема Венеции стала достоянием широких общественных кругов в Италии и далеко за ее пределами.

Мы сознательно сгустили краски, чтобы подчеркнуть актуальность псевдонима Северная Венеция для современного Петербурга. Великий город, прославившийся на весь мир своими неповторимыми архитектурными ансамблями и грандиозными историческими событиями, оставившими неизгладимый след в памяти человечества, переживает в конце XX века вместе с Россией тяжелые времена. Суть происходящего определил в 1991 году мэр Петербурга А. А. Собчак: «Город не просто в кризисе, у нас катастрофа. Слово „спасение“ здесь единственно верное. Если мы сегодня не приложим колоссальных усилий, то завтра может быть поздно».[16] Вот лишь некоторые факты, характеризующие Петербург первой половины 1990-х годов.

1. Постоянное население города уменьшилось с 5 млн человек в 1990 году до 4,8 млн в 1996-м. С 1988 года неизменно падает число родившихся, а с 1989-го постоянно растет число умерших. В 1996 году в Петербурге умерло вдвое больше, чем родилось. На структуру населения города традиционно серьезное влияние оказывали переселенцы (вольные или невольные). Если до 1991 года общий прирост населения формировался главным образом за счет мигрантов, то в начале 1990-х миграционное сальдо имело уже отрицательный знак: уезжало больше, чем прибывало. Согласно прогнозу Центра экономической конъюнктуры при правительстве России, сохранение негативных тенденций ожидается в ближайшие 5–10 лет. Постоянно убывает доля жителей Петербурга в численности населения страны. Миграционные процессы в сочетании с динамикой рождаемости и смертности заметно влияют на половозрастную структуру населения города. Доля горожан моложе трудоспособного возраста имеет тенденцию к сокращению, а доля петербуржцев старше трудоспособного возраста – к росту. Одновременно доля женщин почти на 10 % превышает долю мужчин (по всей России – на 7 %). Очевидно, что демографические проблемы города обострены экономическим кризисом.

2. Гигантское свертывание производства в России в первой половине 1990-х годов сопоставимо с Великой депрессией в США. Общий объем промышленного производства за 1991–1994 годы сократился наполовину, как и в США в 1929–1933 годах. Темпы падения производства в следующие два года сохранились. Спад индустриального производства в Петербурге оказался более глубоким, чем по стране в целом. Промышленность Северной столицы родилась и развивалась на протяжении трех веков прежде всего как военная. К моменту распада советской империи около 70 % промышленности Ленинграда составляли машиностроительные предприятия, значительная часть которых была занята производством разных видов военной продукции,[17] выпуск которой с начала 1990-х годов неуклонно сокращался. В результате стремительно распадалась отрасль, оснащенная передовыми технологиями, на предприятиях которой были заняты сотни тысяч наиболее квалифицированных работников. Демилитаризация экономики и конверсия ВПК протекали здесь не менее болезненно, чем в других регионах.

3. Исторически Петербург сложился как общероссийский центр подготовки специалистов высшей квалификации. Здесь основаны Петром Великим Академия наук и первый российский университет, на протяжении трех столетий создавались высочайшие образцы культуры, велись фундаментальные и прикладные научные исследования, развивались наукоемкие технологии. Долгие годы считалось, что высшая школа Петербурга является уникальной и наиболее мощной образовательной системой страны. Однако и в этой сфере проявились угрожающие тенденции, тесно связанные с экономическим кризисом. С 1985 по 1996 год число работающих в сфере науки в Петербурге сократилось почти вдвое. Количество студентов уменьшалось значительно быстрее, чем население города.[18]

4. Историческое ядро Петербурга площадью 4800 гектаров, внесенное в 1990 году в Список объектов Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО, – активно функционирующий центр современного мегаполиса. На территории центра в первой половине 1990-х годов проживало около 800 тыс. и работало свыше 1 млн человек. В эту зону особой деловой и культурной активности ежедневно прибывало еще до 1,8 млн человек. Жилой фонд центральных районов составлял 20 % общего жилого фонда города. Утвержденная в 1996 году Федеральная целевая программа развития исторического центра Петербурга констатировала, что в реставрации, реконструкции или капитальном ремонте нуждаются до 10 млн квадратных метров жилого фонда дореволюционной постройки; инженерные сети – тепловые, электрические, газовые, водопроводные, канализационные – общей протяженностью свыше 2 тыс. км; главная водопроводная станция, электростанции и другие инженерные сооружения.[19] Состояние памятников истории и культуры в Петербурге – катастрофическое. Обследование показало, что более ста уникальных памятников, официально охраняемых государством, находятся в полуразрушенном или аварийном состоянии, а еще 355 памятников нуждаются в ремонте и реставрации.

Таковы некоторые факты. По мнению главного архитектора Петербурга 1990-х годов О. А. Харченко, «наш город похож на квартиру, уставленную антикварной мебелью, но напрочь лишенную предметов быта – стиральной машины, телефона, антенны спутниковой связи и т. п. Причем ценность доставшегося от предков антиквариата стремительно падает по мере его обветшания».[20]

Ностальгически-охранительная тенденция, преобладавшая в общественном мнении посткоммунистического города, подталкивала к культивированию милых сердцу остатков старины. Эту атмосферу самоутверждения Петербурга в его историческом прошлом можно охарактеризовать как похоронный звон по его великой судьбе. Наивными оказались попытки возродить «Россию, которую мы потеряли», «блистательный Петербург» и т. п. Действительное спасение города требовало раскрытия новых смыслов и степеней свободы, не столько реставрации, сколько – ревитализации. Город должен был обрести новую идею, новое предназначение, «новый миф»…

Новая концепция социально-экономического развития города, разработка которой была начата в те годы авторами «Стратегического плана для Петербурга», в самом общем виде предлагала эволюцию гигантской кузницы оружия в международный центр импортно-экспортных операций, туризма, науки и культуры. Смена приоритетных направлений развития Северной Венеции только начиналась, и обретение новых идентификаций приходило с большим трудом. Принципиально важно было осознать, что культурные достижения Петербурга не являются реликтами ушедших эпох, что они составляют тот решающий капитал, который может в значительной мере обеспечить возрождение и процветание города в XXI веке. В предисловии к книге Н. П. Анциферова «Душа Петер бурга» профессор И. М. Гревс писал: «Петербург уже пережил апогей своей славы, померк ныне его блеск. Но умирает ли он или только тяжко болен? Будем верить, что он возродится не в прежней царственной мантии, но в новом расцвете научно-художественного зиждительства, идейной работы и культурной энергии…».[21]

Феномен «коренного» петербуржца: мифы и реальность

Поводом для написания этой статьи стало знакомство с публикацией искусствоведа Н. В. Желанной под интригующим названием «Genius loci Ленинграда».[22] По мнению автора, «за два с лишним века развития города у коренного его населения успели сложиться и закрепиться те черты образа жизни, тот внешний облик и духовные склонности, которые дают возможность говорить о человеке особого типа – ленинградском жителе. Носителем мировоззренческих традиций культуры Петербурга – Ленинграда выступает интеллигенция из числа коренных горожан, составляющая костяк ленинградского общества». При этом с сожалением констатировалось, что «культура коренных жителей Ленинграда постоянно разбавляется группами мигрантов: в связи с низкой рождаемостью механический прирост населения в городе всегда преобладал над естественным».[23] Затем в статье вскользь говорилось о «свойственных мигрантам нестабильных ценностных ориентациях» в отличие от коренных горожан – людей «особого типа», «носителей мировоззренческих традиций культуры Петербурга – Ленинграда».

Столь категоричное противопоставление потомственных, «коренных» жителей Северной столицы петербуржцам в первом поколении все-таки нуждается, как мне кажется, в отчетливом обосновании. Увы! В заинтересовавшей меня статье его не оказалось.

Подобная априорность суждений присуща и другим исследователям «феномена Петербурга». Профессор М. С. Каган, изучавший приметы петербургской субкультуры и особенности ее стиля, считал, что они «порождены деятельностью формировавшегося в граде Петра на протяжении двухсот лет нового духовного слоя россиян – петербургской интеллигенции». И далее: «Само понятие „петербуржец“ стало термином, обозначающим человеческий тип, отличающийся по психологии и поведению. Несмотря на многолетние упорные попытки властей вытравить сам дух Петербурга, несмотря на последовательную политику люмпенизации города, наводнявшегося так называемыми лимитчиками, он сохранил духовный потенциал».[24] Таким образом, мигранты сводятся к «лимитчикам», а «духовный потенциал» Петербурга сохраняется не благодаря, а вопреки приезжим.

По мнению этнодемографа и генеалога И. В. Сахарова, «коренному населению города в целом, потомственным петербуржцам, к каким бы этническим группам или религиозным общинам они ни принадлежали, оказались присущи особый петербургский дух, своеобразный петербургский менталитет, специфическое мироощущение…». После революции, полагает исследователь, «сложившийся здесь (т. е. в Петербурге. – А. М.) мир „Европы в миниатюре“ был безжалостно уничтожен, общеевропейский дух сломлен, и о них стали напоминать лишь внешняя архитектурная оболочка да немногие пережившие революцию, массовые репрессии и блокаду коренные петербуржцы – уцелевшие носители добрых старых культурных традиций».[25] Невольно задаешься вопросом, сколько же среди нас этих немногих «атлантов, держащих небо на каменных руках», коренных петербуржцев, родившихся до 1917 года, переживших «революцию, массовые репрессии и блокаду»? В интереснейшей статье И. В. Сахарова нет ответа на этот закономерный вопрос. Частично свет на него проливает работа Н. И. Гайдуковой, в которой сообщается, что к началу 1990-х годов структура населения города на Неве была такова: родились в Ленинграде 52 % жителей, приехали до войны – 4 %, послевоенные мигранты – 44 %. «Коренных жителей в полном смысле слова (мать и отец родились в этом городе) осталось не более 10 %. Такая интенсивная динамика населения не оказала положительного влияния на городскую культуру».[26] Последнее замечание вроде бы свидетельствует о том, что незначительная доля «коренных жителей» в составе населения Петербурга – примета новейшего времени. Так ли это?

Автор обстоятельного описания столицы начала 70-х годов XIX века В. О. Михневич отмечал «недостаточность в Петербурге собственно петербуржцев, то есть коренных, прирожденных его жителей, составляющих… весьма ничтожный процент в общей массе столичного пришлого населения».[27] В 1897 году неместные уроженцы составляли, по разным оценкам, от 62 до 69 % населения Петербурга,[28] то есть доля мигрантов была значительно выше, чем сто лет спустя. Более того, есть достаточные основания утверждать, что население города на протяжении всей его истории в решающей мере росло за счет мигрантов (табл. 1).

Таблица 1

Динамика численности населения Петербурга

Три самых сильных спада численности населения Петербурга произошли в XX веке: в годы Гражданской войны – от 2500 тыс. человек в 1917 году до 720 тыс. в конце 1920 года; в период блокады – с 3400 тыс. (в 1939 г.) до 560 тыс. в начале 1944 года;[29] в период кризиса после распада Советского Союза с 5000 тыс. в 1990 году до 4800 тыс. в 1996 году. Всякий раз восстановление и рост численности населения происходили вследствие приезда в город сотен тысяч новых жителей.

Напомним, что изначально население Петербурга формировалось за счет принудительных переселений. По указу 1704 года сюда ежегодно присылались до 24 тысяч работных людей; большинство, отработав на строительстве новой столицы от двух до трех месяцев, возвращались затем в свои деревни. Рядом указов 1710-х годов «на вечное житье» в Петербург переселены тысячи мастеровых, купцов и дворян из Москвы, Киева, Казани, Архангельска и других городов. Согласимся с В. В. Покшишевским, который писал, что Петербург «смог расти, питаясь соками всей России»,[30] добавив к этому: с первых лет существования города правительство усердно приглашало в Северную столицу иностранных специалистов. Так что «соки», а точнее «сливки», были не только российские.

Впрочем, хотя в XIX столетии сложилось представление о Петербурге как о «немецком» городе, основу его населения всегда составляли русские. В период с 1869 по 1910 год (время проведения регулярных городских переписей) доля русских стабильно составляла 82–83 %. На рубеже XIX–XX веков самыми многочисленными этническими группами в Петербурге были, кроме русских, белорусы, поляки, немцы, финны, евреи, эстонцы, латыши, украинцы.[31] Всего же переписью 1897 года учтено в составе жителей российской столицы 60 этнических групп.

Весьма существенно, что Петербург традиционно пополнялся именно мигрантами, а не слобожанами. В этом проявилось одно из отличий Петербурга от Москвы, которая до настоящего времени прирастает за счет включения в городскую территорию сел и деревень густонаселенной московской округи.

После отмены крепостного права в населении Петербурга непрерывно возрастала доля крестьян (по сословному происхождению) и одновременно расширялась территория их выхода. По подсчетам Н. В. Юхневой, в 1869 году крестьяне составляли 31 % всего населения столицы, в 1881-м – 43 %, в 1890-м – 57 %, в 1897-м – 59 %, в 1910-м – 69 %. Большую часть из них составляли отходники, жившие в Петербурге временно, всего по нескольку месяцев.[32] Уроженцев Петербурга среди живших в городе крестьян в 1910 году оказалось лишь 25 %.[33]

Исследования миграции населения в Петербург во второй половине XIX – начале XX века показывают, что ареал притяжения столицы был самым большим в Российской империи, намного превосходя ареал притяжения Москвы. Больше половины пришлого петербургского населения составляли в начале минувшего столетия выходцы из северных губерний Европейской России (Архангельская, Олонецкая, Вологодская, Новгородская, Ярославская, Костромская). Важно подчеркнуть, что в течение всего пореформенного периода сила притяжения Петербурга неуклонно возрастала.[34] Среди различных факторов, обусловливавших эту тенденцию, наряду со столичным статусом и ролью крупнейшего промышленного центра страны, назовем следующие.

Во-первых, в «военной столице» был расквартирован многочисленный гарнизон (включая императорскую гвардию и питомцев военно-учебных заведений). Военное население города на Неве с петровских времен и поныне является значительной социально-профессиональной группой, состоящей почти исключительно из приезжих.

Во-вторых, именно в Петербурге получили последовательное развитие практически все направления высшего образования. Естественно, что в городе сложилась значительная группа специалистов, обеспечивающих учебный процесс, и еще бо́льшая группа студентов как временного населения.

Вышесказанное служит объяснением тому, что весьма значительная часть «великих петербуржцев», с именами которых ассоциируются высшие научные и культурные достижения города, не были уроженцами города на Неве. А это М. В. Ломоносов, Л. Эйлер, Ф. Растрелли, Дж. Кваренги, Н. М. Карамзин, А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, Ж.-Ф. Тома де Томон, О. Р. де Монферран, В. П. Стасов, Н. А. Некрасов, Ф. М. Достоевский, М. Е. Салтыков-Щедрин, Н. И. Пирогов, Д. И. Менделеев, И. П. Павлов, А. Г. Рубинштейн, М. П. Мусоргский, П. И. Чайковский, М. Петипа, И. Е. Репин, К. С. Петров-Водкин, А. А. Ахматова, О. Э. Мандельштам, А. С. Попов, В. М. Бехтерев, Н. И. Вавилов, А. Ф. Иоффе, В. Э. Мейерхольд, С. П. Дягилев, Ю. Н. Тынянов, Н. П. Анциферов, С. Я. Маршак, Г. М. Козинцев, А. И. Райкин, Н. П. Акимов, Г. А. Товстоногов и т. д.

Суть нашей гипотезы заключается в том, что именно «чужие», родившиеся и прошедшие первую фазу социализации за пределами Петербурга, а вовсе не «коренные» (потомственные) петербуржцы, роль которых несколько преувеличена, оказывали определяющее влияние на формирование петербургского менталитета, типичных черт петербургской интеллигенции.

История Петербурга показывает, что он развивался как городская общность и совокупность разнообразных укладов (этнических, сословных, социально-профессиональных), которые проявлялись в оппозициях «старое – новое» и «свои – чужие». Именно в процессе непрерывных взаимовлияний и взаимопроникновений укладов с присущими им нормами, стереотипами поведения, деятельности, способами освоения пространства и т. д. происходила их интеграция, складывался новый, особый социально-психологический тип горожанина Петербурга.[35]

Г. П. Федотов писал в 1926 году о Петербурге: «Если бы каждый дом здесь поведал свое прошлое хотя бы казенной мраморной доской, – прохожий был бы подавлен этой фабрикой мысли, этим костром сердец. <…> Весь воздух здесь до такой степени надышан испарениями человеческой мысли и творчества, что эта атмосфера не рассеется целые десятилетия».[36] Размышления Федотова подсказали мне один из источников данного исследования – мемориальные доски Петербурга. Они составляют обширную летопись города, являются особым знаком нашей исторической памяти, данью уважения общества к заслугам выдающихся горожан. Согласно данным Государственного музея городской скульптуры, опубликованным в 1999 году, в Петербурге на тот момент мемориальными досками была увековечена память около 500 человек – деятелей науки и культуры (80 %), освободительного движения (11 %), государственных деятелей и военачальников (9 %).[37] Среди них уроженцами Петербурга—Петрограда—Ленинграда оказались лишь 22,8 % (табл. 2).

Таблица 2

Места рождения знаменитых петербуржцев, которым установлены мемориальные доски (данные на начало 1999 года, в % от численности выборки)

Наряду с Москвой, наибольшее число выдающихся петербуржцев оказалось среди уроженцев Тверской и Воронежской губерний, Киева, Нижнего Новгорода, Вятской губернии, Грузии, Латвии, Польши, Германии и Швейцарии, – их в совокупности в данной выборке больше, чем «коренных» петербуржцев.

Важно подчеркнуть, что значительное большинство деятелей, увековеченных мемориальными досками, относятся к XIX – началу XX века, т. е. «золотому» и «серебряному» векам российской культуры, когда лидерство Северной столицы практически во всех видах деятельности было бесспорным.

Данные, характеризующие петербургскую элиту конца XX века, можно извлечь из справочников «Кто есть кто в Санкт-Петербурге», которые издаются с 1995 года. Они содержат краткие биографии более 500 наиболее влиятельных и известных петербуржцев. Это деятели науки и культуры, промышленники и предприниматели, государственные и политические деятели, военачальники и др. (табл. 3).

Отдавая себе отчет в определенной условности сопоставления данных по выборкам, отраженным в таблицах 2 и 3, мы тем не менее можем усмотреть в них некоторые тенденции:

1) среди влиятельных лиц, так или иначе отмеченных в «рейтингах» известности, доля «коренных» петербуржцев к концу XX века увеличилась в два с лишним раза, хотя по-прежнему выходцы из других регионов составляют больше половины;

2) в составе петербургской элиты не осталось иностранцев по происхождению;

3) резко сократилась доля уроженцев Москвы, Центральной России, Прибалтики, Поволжья;

4) существенно возросла доля выходцев из Средней Азии, Сибири и Дальнего Востока.

Таблица 3

Места рождения наиболее влиятельных и известных петербуржцев конца XX века[38]

Любопытная картина складывается при рассмотрении отдельных социально-профессиональных групп, представители которых входят в состав современной петербургской элиты. Среди академиков РАН уроженцев Петербурга—Ленинграда оказалось 50 %, среди ректоров и начальников вузов – 34,4 %, среди директоров музеев, библиотек и архивов – 58,3 %, среди литераторов – 58,1 %, среди театральных и музыкальных деятелей – 50 %, среди банкиров, промышленников и предпринимателей – 42,8 %, среди представителей органов власти – 49,4 %.[39]

Вслед за С. А. Кугелем следует признать, что «в постсоветском обществе, оттесняя духовную элиту, на первый план выдвигается предпринимательско-купеческая и управленческая элита».[40] Это наблюдение подтверждают исследования Института социологии РАН, где под руководством Татьяны Протасенко с 1997 года проводятся экспертные опросы с целью определения списка наиболее влиятельных людей Петербурга. Согласно опросу, проведенному с 25 мая по 20 июня 2001 года, в число 30 наиболее влиятельных петербуржцев вошли 14 представителей различных властных структур федерального и регионального уровня, 9 бизнесменов, а также 2 редактора петербургских газет (Н. С. Чаплина и А. Ю. Манилова), художественный руководитель Мариинского театра В. А. Гергиев, академики РАН И. Д. Спасский и Ж. И. Алферов, директор Эрмитажа М. Б. Пиотровский и ректор Санкт-Петербургского университета Л. А. Вербицкая.[41] В этой группе доля «коренных» петербуржцев оказалась чуть меньше половины – 46,4 %.

Какой вывод позволяют сделать эти наблюдения? На мой взгляд, очевидно, что увеличение доли «коренных» петербуржцев в составе элиты Петербурга (в том числе интеллектуальной элиты) по сравнению с началом XX века отнюдь не повлекло за собой взлета петербургской культуры. Скорее наоборот: ослабление силы притяжения бывшей столицы, «где энергетика России собиралась в цивилизацию и снопом излучалась на мир» (Г. Д. Гачев), «железный занавес», лишивший город на Неве притока свежих сил («мозгов») из-за рубежа, резкое сокращение в последнем десятилетии XX века притока мигрантов – все это негативно сказалось на уникальной городской общности «столицы русской провинции» (С. Довлатов).

Петербург был и в значительной мере остается своего рода «плавильным котлом», тиглем, где переплавлялись и превращались в петербуржцев представители других регионов России и зарубежья, постоянно вливавшиеся в его население. В совокупности с другими факторами мощное моделирующее воздействие городского пространства исторического центра Петербурга трудно переоценить. Архитектор В. И. Лелина: «Петербург отпечатывается в каждом, кто входит в его пределы, незаметно, ненавязчиво диктуя стиль поведения, проникая в мысли и чувства».[42] Искусствовед И. Д. Чечот: «Прошлое, великое, значительное, прекрасное, достойное памяти и познания, говорящее о выдающихся людях или просто о петербургских типах, символическое для города, для России, для Европы – петербургское пространство постоянно взывает к себе, не оставляя жителя в покое». Не могу не согласиться с публицистически заостренным выводом Чечота: «Петербург сегодня, если рассматривать его в исторической перспективе XX века, – город, оставленный одними жителями и заполненный другими. Это повторялось дважды: после революции и после войны. <…> Новые жители, к которым относится подавляющее число населения, совсем не чувствуют себя чужими в Петербурге – Ленинграде и смело идентифицируют себя с ним…».[43]

Город на Неве, у которого за 300 лет менялись названия и правители, в котором неоднократно почти полностью истреблялась интеллектуальная элита, а во время войны погибла половина населения, сумел обрести и сохранить неповторимое единство и цельность, вновь и вновь делая своих жителей петербуржцами, независимо от того, где они родились, независимо от их национальности, социальной и конфессиональной принадлежности.

Петр Великий – первый архитектор Петребурга

Традиционно принято считать первым архитектором Петербурга тессинца Доменико Трезини, которого в России, ставшего для него второй родиной, стали звать Андреем Якимовичем. Отнюдь, не стремясь преуменьшить огромный вклад этого фортификатора и зодчего в строительство Петербурга первой трети XVIII века, напомним, что корабль, на борту которого Трезини прибыл в Россию, бросил якорь в Архангельском порту 27 июля 1703 года, то есть через два с лишним месяца после основания крепости Санкт-Питербурх. На берегах Невы Трезини впервые появился в феврале следующего, 1704 года, когда строительство дерево-земляной фортеции на Заячьем острове было уже полностью завершено. Первая работа Трезини в России – строительство форта Кроншлот – осуществлялась по модели, доставленной из Воронежа.

Пальму первенства соблазнительно передать французскому генерал-инженеру Ламберу де Герену, который исполнил первоначальный чертеж Петропавловской крепости, за что был награжден орденом Св. Андрея Первозванного. Однако не будем спешить.

Академик М. П. Погодин, характеризуя грандиозность и всеохватность реформ Петра Великого, писал: «Место в системе европейских государств, управление, разделение, судопроизводство, права сословий, Табель о рангах, войско, флот, подати, ревизии, рекрутские наборы, фабрики, заводы, каналы, дороги, почты, земледелие, лесоводство, скотоводство, рудокопство, садоводство, виноделие, торговля внутренняя и внешняя, одежда, наружность, аптеки, госпитали, лекарства, летоисчисление, язык, печать, типографии, военные училища, академии – суть памятники его неутомимой деятельности и его гения». К этому впечатляющему списку петровских деяний и нововведений следует добавить еще и Санкт-Петербург – новую столицу преображенной России.

Н. М. Карамзин назвал перенос столицы из Москвы в Петербург «блестящей ошибкой Петра Великого». Впрочем, вслед за тем признал: «Великий муж самыми ошибками доказывает свое величие: их трудно или невозможно изгладить». Историк С. М. Соловьев возразил своему великому предшественнику: «У нас издревле переносят столицы из одного места в другое, из Новгорода в Киев, из Киева во Владимир, из Владимира в Москву». Очередное перемещение столицы «в начале новой русской истории, истории по преимуществу европейской», Соловьев считал необходимым и неизбежным. Роль столицы, по его мнению, дана Петербургу «ходом истории точно так же, как поднят был Владимир на счет Киева и Москва поднялась на счет Владимира». И далее: «Что касается до выбора места для Петербурга <…> выбора, за который упрекают Петра, то стоит только взглянуть на тогдашнюю карту Восточной Европы, чтобы понять этот выбор: новый город основан там, где западное море всего глубже входит в великую восточную равнину и наиболее приближается к русской земле, к тогдашним русским владениям».

На мой взгляд, истинно первым архитектором Петербурга был его державный основатель – Петр Великий. Его роль не помещается в традиционный сценарий взаимоотношений заказчиков и зодчих. Выбор Петром местоположения новой столицы в устье Невы – сугубо личный акт. Именно его пространственные идеи воплощали Трезини, Леблон, Шлютер, Микетти и другие первостроители Петербурга. Петр I постоянно корректировал проекты и замыслы своих инженеров и зодчих – даже самых маститых, – поскольку был не только весьма квалифицированным заказчиком, но и подлинным «генерал-архитектором». При этом он нередко сопровождал свои указания графическими пояснениями в виде эскизов планировки здания или разбивки парка, рисунков фасада или паркета.

Петр был автором градостроительных узлов, положенных в основу развития города. Он непосредственно занимался планировкой отдельных частей города, определял территории жилой застройки и местоположение наиболее значительных сооружений. Строительство города велось практически под его диктовку – на основе его личных указов Канцелярии городовых дел.

Традиционно считалось, что Петербург, в отличие от древнерусских городов, изначально строился по единому замыслу и единому генеральному плану. Однако реальная история развития города на Неве гораздо сложнее. Современными исследованиями доказано, что «первичный Петербург» складывался в основном стихийно, но с первых месяцев строительства города отдельные комплексы и здания выполнялись по специально разработанным проектам. И практически все эти проекты восходили к чертежам и указаниям самого Петра: Петропавловская крепость, Кронверк, Адмиралтейство, Кроншлот, Летние сады, Петергоф, Стрельна…

Примеров проектирования Петром I в самых различных формах – от чертежей до Указов и высочайших резолюций – великое множество. Царь самолично обозначил планировку территории в районе Почтового двора, прокладку будущих Миллионной и Галерной улиц, застройку вдоль Фонтанки, на Выборгской стороне и т. д., и т. п. В петровских указах четко формулировалось, как делать потолки, кровли, печи и трубы, как устраивать набережные, какой формы должны быть спуски к воде и т. д.

Не менее очевидно участие Петра в первых градостроительных проектных работах. С 1712 года, когда Петербург становится столицей России, Петр I предпринимал неоднократные попытки упорядочить стихийное развитие города. Он несколько раз пытался создать на свободных от застройки местах свой идеальный город: вспомним проект столицы на острове Котлин, в районе Литейного двора, на Выборгской стороне и, наконец, на Васильевском острове.

Первым единым генеральным планом, композиционно объединившим все территории, на которых во многом спонтанно формировалась застройка раннего Петербурга, является неосуществленный проект Жана-Батиста Александра Леблона 1716–1717 годов. Как показано в работах Н. В. Калязиной, М. В. Иогансен, Ю. М. Овсянникова и других исследователей, фактическим автором реально осуществлявшегося плана города был Петр I.

Стоит привести несколько примеров стиля работы августейшего «генерал-архитектора». Вот знаменитая резолюция Петра I, наложенная на проект фасада «образцового» дома для застройки набережных Васильевского острова, который разработал Леблон: «…понеже по Леблоновым чертежам во всех полатных строениях, а особливо в Питербурхских домах окны зело велики, а шпации меж ними малы, чего для ему объявите, чтоб в жилых полатах конечно окны меньше делал, а в салах как хочет, понеже у нас не французский климат». Существует план Летних садов с любопытной надписью: «Чертеж Питербурхского государева Огороду Летнего… чертил сам царское величество».

Симптоматично, что в фондах библиотеки Петра Великого хранится немало книг и альбомов по архитектуре и строительству. Историк Петербурга М. Н. Микишатьев свидетельствует, что большинство этих изданий явно были в работе – на их полях пометки, надписи, переводы иностранных текстов на русский язык. Некоторые листы затрепаны. Нижние углы даже очень ценных фолиантов в буквальном смысле «хранят следы рук» Петра.

Замечательным свидетельством ценностных ориентаций Петра является его письмо Ивану Коробову, учившемуся в Антверпене архитектурной науке: «Пишешь ты, чтобы отпустить тебя во Францию и Италию для практики архитектуры цивилис. Во Франции я сам был, где никакого украшения в архитектуре нет и не любят; а только гладко и просто и очень толсто строят, и все из камня, а не из кирпича. О Италии довольно слышал; к тому же имеем трех человек русских, которые там учились и знают нарочито. Но в обоих сих местах строения здешней ситуации противные места имеют, а сходнее голландские. Того ради надобно тебе в Голландии жить, а не в Брабандии и выучить манир голландской архитектуры, а особливо фундаменты, которые нужны здесь; ибо равную ситуацию имеют для низости и воды, также тонкости стен. К тому же огородам [садам] препорции, как их размерять и украшать, как леском, так и всякими фигурами; чего нигде в свете столько хорошего нет, как в Голландии, и я ничего так не требую, как сего. Также и слюзному делу обучаться тебе надлежит, которое здесь зело нужно. Того ради отложи все, сему учись. Петр. В 7-й день ноября 1724 года…».

Вспомним один их анекдотов Нартова. Причем не столь важна достоверность самого петровского изречения, сколько то, что современники из него запомнили: «Если Бог продлит жизнь и здоровье, Петербург будет другой Амстердам». Занимаясь устройством новой столицы, Петр руководствовался своим личным вкусом, который во многом соответствовал характеру петербургской природы. Здесь было много воды, а пристрастие Петра к судостроению и мореплаванию известно. Суровость климата, бедность почвы напоминали ему те города и страны, которые еще во время первого путешествия по Европе в 1697 году произвели на него наиболее сильное и благоприятное впечатление. Его пленила Голландия с ее морскими портами, дельтами рек, многочисленными каналами, верфями, международной торговлей, богатством без роскоши, трудолюбием населения, веротерпимостью, простым и ясным укладом жизни. Именно Голландия была для него идеалом процветающего и благоустроенного государства, а прообразом столицы-«парадиза» – Амстердам.

Впрочем, в какой-то мере источниками формирования Петербурга послужили и Лондон, и Копенгаген, и Рига, и города северной Германии. Нельзя отрицать также сильного воздействия великого художественного наследия Италии и Франции – от античности до барокко.

Специфические условия строительства города на практически пустом месте создавали совершенно необычные возможности для создания грандиозных пространственных композиций. В самом деле, разве можно было в начале XVIII века в какой-либо из старых европейских столиц создать столь протяженные постройки, как Адмиралтейство или здание Двенадцати коллегий? Или оставить в самом центре города столь обширные незастроенные пространства, как Царицын луг (Марсово поле) и эспланада вокруг Адмиралтейской крепости, определившие масштаб будущих центральных площадей?

Воплотилась ли мечта Петра о новом Амстердаме на берегах Невы? Лишь отчасти…

Понятие «Петровский Петербург» распространяется на всю первую треть XVIII века, поскольку идеи Петра оставались господствующими и после его смерти, вплоть до 1737 года – времени учреждения Комиссии о Санкт-Петербургском строении. С тех пор начинается процесс более или менее резкого отхода от замысла основателя Северной столицы.

Что же характерно для петровского периода в развитии планировочной структуры города?

1. Определяющее значение водных пространств при формировании первоначальной застройки Петербурга. Прокладка в дополнение к естественным водным артериям сети искусственных каналов.

2. Преобладание традиционных принципов расселения – слободами, которые стихийно складывались по профессиональному или этническому признаку. Одновременно – возникновение и нарастание планового регулярного строительства с весьма жесткой регламентацией.

3. Ориентация на островное положение центра столицы, приоритетное развитие Васильевского острова в ущерб левобережной, материковой части.

В дальнейшем происходит постепенная утрата доминирующего значения водных пространств в развитии плана города, перенос центра столицы на левый берег Невы и его преимущественный рост в южном направлении – вглубь материка, в сторону Москвы. Эта «антипетровская» тенденция достигла своего апогея уже в советский период и была закреплена в Генеральном плане развития Ленинграда 1930-х годов. Лишь в конце XX века начал постепенно складываться морской фасад города в западной части Васильевского острова.

Впрочем, необратимость петровских начинаний, петровской «революции сверху» обнаружилась на рубеже 1720– 1730-х годов, когда столица на какое-то время была возвращена в Москву, и, казалось, сбывается пророчество царицы Авдотьи – «Петербургу быть пусту», когда не стало уже «узды железной», поднявшей Россию на дыбы. Но нет – град Петра возродился и продолжил свое развитие по проложенному царем-основателем руслу, как город-инноватор, как окно в Европу, окно во внешний мир, окно в Будущее.

«Единица Петербурга – площадь»

Сравнивая две российские столицы, Юрий Тынянов писал: «Петербург никогда не боялся пустоты. Москва росла по домам, которые естественно сцеплялись друг с другом, обрастали домишками, и так возникали московские улицы. Московские площади не всегда можно отличить от улиц, с которыми они разнствуют только шириною, а не духом пространства. <…> Основная единица Москвы – дом, поэтому в Москве много тупиков и переулков. В Петербурге совсем нет тупиков, а каждый переулок стремится быть проспектом. <…> Улицы в Петербурге образованы ранее домов, и дома только восполнили их линии. Площади же образованы ранее улиц. Поэтому они совершенно самостоятельны, независимы от домов и улиц, их образующих. Единица Петербурга – площадь».

Так в романе «Кюхля» начинается глава, посвященная восстанию на Сенатской площади 14 декабря 1825 года. Характерно, что художникам эпохи декабристов Петербург виделся огромным, пустым и светлым пространством, заключенным в торжественную архитектурную раму. Пустынное петербургское пространство, а вовсе не архитектура, является героем «литографированных поэм» эпохи классицизма. В этом проявилась исконная природа Петербурга, с самого начала представлявшего собой облачение пустот, города, который «никогда не боялся пустоты».

Петр I велел строиться по берегам Невы – и тонкий слой городского тела обвел контуры гигантского водного зеркала. Именно Нева изначально являлась главной площадью и главным проспектом Северной столицы. Вдоль берегов могучей реки постепенно формировалась представительная жилая застройка. На Неву были ориентированы основные ансамбли и высотные акценты, а устройство гранитных набережных упрочило связь архитектуры и водной стихии. «Благодаря этой чудесной реке Санкт-Петербург, как никакая другая столица мира, имеет грандиозный облик», – писал Александр Дюма-отец.

Между юго-западной оконечностью Выборгской стороны и стрелкой Васильевского острова река особенно просторна. Напротив Зимнего дворца берега расступаются почти на километр. Это центральная акватория Невы. С юга к ней обращена Дворцовая набережная, с севера – Петропавловская крепость с золоченым шпилем собора над «одетыми камнем» бастионами и куртинами. Вниз по течению открываются с разных точек башня Адмиралтейства и купол Исаакиевского собора. Строго симметричный ансамбль стрелки Васильевского острова объединяет все звенья грандиозной водной площади. Далекие перспективы расходящихся от нее Большой и Малой Невы обогащают общую картину. С восточной стороны панораму завершало здание госпиталя на Выборгской стороне.

Вся центральная акватория воспринимается как многоликий и разнообразный ансамбль с умело организованными визуальными взаимосвязями, четкими осями и эффектными перспективами. Постройки XX века вжились, хотя и не всегда органично, в этот единственный в своем роде пейзаж. До начала нынешнего столетия судьба оберегала его от вторжения резких диссонансов, современных высотных зданий. К сожалению, в наши дни произошло грубое вмешательство в панорамы Невы. Единственный в своем роде облик главной площади Петербурга исказили многоэтажные здания на Выборгской набережной (жилые комплексы «Аврора» и «Монблан» высотой до 74,5 м) и на Васильевском острове (биржа «Санкт-Петербург» и жилой дом «Финансист» высотой 63 м). По мнению историка архитектуры Б. М. Кирикова, «попытки вторжения современной застройки в панораму Невы более опасны, чем утрата любых отдельно взятых памятников Петербурга».

Еще сто лет назад акватория Невы была весьма оживленной. Ее заполняли многочисленные корабли, лодки, баржи… Зимой, когда на несколько месяцев реку сковывал лед, она становилась продолжением суши. Здесь ездили на санях, устраивали народные гуляния и военные парады, а в конце XIX века даже прокладывали трамвайные пути. Петербуржцы в прошлом постоянно видели свой город с Невы. Сегодня на его главной площади стало значительно меньше жизни. Горожане теперь нечасто воспринимают Северную Венецию с реки, тем более что зимой на ней уже не образуется прочный ледяной покров.

Грандиозный ансамбль центральных площадей на левом берегу Невы формировался в течение целого столетия. В августе 1736 года произошло то, что часто случалось в русских деревянных городах: от случайной искры загорелось сено на дворе, затем – дом, улица. Адмиралтейская часть Петербурга выгорела наполовину. В июне 1737 года случился новый пожар и уничтожил все уцелевшие от прежней катастрофы постройки в этом районе. В огне погибло около тысячи домов.

Два этих пожара расчистили место для регулярной застройки Адмиралтейской части. Ею стала заниматься специальная Комиссия о Санкт-Петербургском строении, учрежденная в 1737 году под председательством Бурхарда Христиана Миниха. Ведущим архитектором Комиссии стал Петр Еропкин – блестящий градостроитель и теоретик зодчества.

Деятельность Комиссии отличалась исключительным размахом. Существовавшая планировка и застройка упорядочивалась на началах регулярности. По проекту Еропкина продлили Гороховую улицу – средний луч из трех перспектив, расходящихся от башни Адмиралтейства. Этот «трезубец» центральных улиц (Гороховая ул., Невский и Вознесенский пр.) обрел более выразительное завершение после того, как архитектор Иван Коробов закончил в 1738 году перестройку петровского Адмиралтейства и возвел его новую башню со шпилем высотой 72 метра. Незастроенное пространство гласиса Адмиралтейской крепости получило строгую планировку и превратилось в озелененный луг.

На берегу Невы к западу от Адмиралтейства сохранялась площадь с Исаакиевской церковью, а за ней, у нынешнего Синего моста через Мойку, намечалась новая площадь. Проект содержал предпосылку развития этих двух площадей (Сенатской и Исаакиевской), что в дальнейшем и осуществилось. Строительство к востоку от Адмиралтейства Зимнего дворца императрицы Анны Иоанновны закрепляло центральное положение левобережной части города.

Дальнейшее развитие Петербурга приобрело в основном южную ориентацию. Оторванность Васильевского острова от материковой территории из-за отсутствия постоянных мостов через Большую Неву подорвала петровский замысел устройства здесь городского центра. Основной территорией столицы Комиссия определила Адмиралтейскую, Литейную и Московскую части, удобно связанные внешними дорогами со страной.

В 1754 году Франческо Растрелли начинает возведение Зимнего дворца для императрицы Елизаветы Петровны, не дожившей до его завершения. Этот грандиозный дворец на берегу Невы должен был доминировать в центре Петербурга, символизируя величие Российской империи. Своими огромными размерами, богатством и разнообразием архитектурных форм и скульптурного убранства он превосходит все петербургские дворцы. Главная императорская резиденция – апофеоз елизаветинского барокко. Зимний предопределил композиционный строй ансамбля будущей Дворцовой площади. А высота дворца (23,5 м) до начала XX века служила пределом, выше которого нельзя было строить никаких зданий, кроме церквей. Этот лимит во многом определил единую горизонталь петербургского силуэта, его «небесную линию».

Первоначально Зимний дворец был рассчитан на круговой обзор, и только позже здание Малого Эрмитажа закрыло его восточный фасад. Перед южным фасадом дворца Растрелли спроектировал замкнутую площадь, окружив ее колоннадой так, как это сделал Бернини перед главным фасадом собора Святого Петра в Риме. В центре площади зодчий хотел установить конную статую Петра Великого работы своего отца – Бартоломео Растрелли. Но эта часть проекта осталась на бумаге. Франческо Растрелли не успел окончить и отделку интерьеров Зимнего дворца: императрица Екатерина II отправила его в отставку.

В 1760-х годах под руководством архитектора Алексея Квасова был разработан новый план столицы. Центр города окончательно утверждался на левом берегу Невы. На обширном Адмиралтейском лугу Квасов наметил контур главных площадей Петербурга, в том числе дуговой абрис Дворцовой площади. Долгое время этот генеральный план сохранял значение опорного. Закрепленный им планировочный каркас постепенно наполнялся великолепными зданиями и монументами.

Ядром нового грандиозного ансамбля площадей послужило Главное Адмиралтейство, кардинально перестроенное Андрияном Захаровым в мощных торжественных формах классицизма. Окружавшие его земляные укрепления в начале XIX века были срыты, а на освободившемся месте образована целостная система слитых друг с другом площадей. Поражает их пространственный размах: общая протяженность Дворцовой, Адмиралтейской и Сенатской площадей (от здания Штаба гвардейского корпуса до Конногвардейского манежа) достигала 1100 метров, а глубина Сенатской и Исаакиевской (от набережной Большой Невы до Мариинского дворца) – 800. Кажется, что сама Нева приучила петербургских градостроителей к такому простору. Вот впечатление иностранного путешественника, впервые попавшего в Петербург в середине 1830-х годов: «Здесь все гигантское. <…> Сама необозримость свободных пространств создает впечатление, что дома вокруг низковаты, а с другой стороны, их действительно небольшая высота только подчеркивает широту пространства между ними».

Именно здесь окончательно закрепился не только общегородской, но и общероссийский административный центр империи Романовых. Решающий вклад в завершение ансамбля главных площадей столицы в первой половине XIX века внесли Карло Росси и Огюст Рикар де Монферран. К царскому Зимнему дворцу и высшим военно-морским учреждениям, размещенным в Адмиралтействе, добавились здания Главного штаба и министерств, Сената и Синода. Дворцовая площадь превратилась в грандиозный петербургский форум, что подчеркивалось триумфальной аркой Главного штаба и установленной в центре Александровской колонной. Значение кафедрального храма империи получил новый Исаакиевский собор – самая мощная доминанта левобережья. Одно из величайших купольных сооружений Европы создавалось с 1816 года в течение сорока лет.

Особая «державная» мифология, сложная имперская символика составляют важную грань «души Петербурга». Трудно переоценить их роль в формировании образа города, его архитектурных ландшафтов.

В Петербурге XVIII – начала XX века военная культура наполняла и оформляла собой почти все проявления городской жизни, в значительной мере определяла планировочную структуру столицы, ее колорит, жизненный ритм площадей и улиц. Военных здесь было много, в некоторые периоды они составляли до четверти всего столичного населения. В Петербурге находились Военное министерство, Главные штабы вооруженных сил, множество военно-учебных заведений, квартировали пехотные и кавалерийские полки лейб-гвардии, гвардейские Морской экипаж и артиллерийские бригады. Архитектура казарм и полковых храмов, манежи и гауптвахты, триумфальные арки, обелиски и колонны в память о ратных подвигах, монументы в честь полководцев, постоянные перемещения войск, их красочный внешний вид и характерный «военный шум» – все это накладывало на облик Петербурга яркий отпечаток.

Одним из самых восторженных певцов «военной столицы» был А. С. Пушкин:

Люблю воинственную живость

Потешных Марсовых полей,

Пехотных ратей и коней

Однообразную красивость,

В их стройно зыблемом строю

Лоскутья сих знамен победных,

Сиянье шапок этих медных,

Насквозь простреленных в бою.

Словно иллюстрациями к этим строкам «Медного всадника» выглядят многие живописные и графические виды пушкинского Петербурга.

С петровских времен в городе устраивались массовые военные церемонии – парады и смотры. Они проводились часто, были многочисленными и разнообразными. Главной частью военного парада является торжественное прохождение войск, а смотра – построение и объезд (обход) строя монархом или иным высшим военачальником. В царствование Павла I широкое распространение получили вахтпарады – ежедневные разводы караулов. Регулярными были парады в дни именин и восшествия на престол императоров, Новогодний парад, Крещенский парад на льду Невы. После Отечественной войны 1812 года число парадов и смотров неуклонно возрастало, ими отмечались победы и годовщины побед в войнах и сражениях, возвращение войск с полей сражений, дни полковых праздников, окончания лагерных сборов гвардии, выпусков из военно-учебных заведений.

Местами проведения парадов и смотров служили преимущественно Дворцовая площадь и Марсово поле, а также обширные полковые плацы (плац-парады) в местах расквартирования гвардейских полков.

Столичные парады, поражавшие своими масштабами и блеском, были любимым зрелищем петербуржцев. Неудивительно, что на картине Г. Г. Чернецова «Парад по случаю окончания военных действий в Царстве Польском 6 октября 1831 года» представлена портретная галерея всего столичного общества того времени. Среди 223 человек, изображенных художником, в толпе зрителей фантастического спектакля на Марсовом поле можно рассмотреть литераторов Ивана Крылова, Василия Жуковского, Николая Гнедича и Александра Пушкина. «Пехотных ратей и коней однообразная красивость» вызывала восхищение у многих пушкинских современников. Один из них писал: «Кто станет отрицать, что военные эволюции, как ни механистическими нашей гражданской философии кажутся, пленительны; что это многолюдство, составляющее правильные фигуры, движущиеся и переменяющиеся одна в другую по одному мановению как бы волшебным образом, что эта приятная и блестящая пестрота среди единообразия занимает взор необыкновенно, как звук музыки и гром пушек – слух».

Среди петербургских парадов особое место занимал ежегодный майский парад на Марсовом поле. Этим «апофеозом военного великолепия» заканчивался зимний сезон столичной зимней жизни, который открывался осенью балом в Морском кадетском корпусе. В грандиозном параде, имевшем строгую, детально проработанную последовательность, участвовали все войска петербургского гарнизона. Свидетельствует непосредственный участник майских парадов в начале XX столетия генерал А. А. Игнатьев: «Постепенно кавалерийские полки выстраивались в резервные колонны, занимая всю длину Марсова поля, противоположную Летнему саду. Перед этой конной массой выезжал на середину поля сам генерал-инспектор кавалерии [великий князь] Николай Николаевич. Он высоко подымал шашку в воздух. Все на мгновение стихало. Мы, с поднятыми палашами, не спускали глаз с этой шашки. Команды не было; шашка опускалась, и по этому знаку земля начинала дрожать под копытами пятитысячной конной массы, мчавшейся к Летнему саду. Эта лавина останавливалась в десяти шагах от царя».

Помимо традиционных военных церемоний внимание петербуржцев время от времени привлекалось различными в них нововведениями. Так, в начале 70-х годов XIX века были введены так называемые «тревоги» с целью поддерживать в войсках постоянную боевую готовность. «Мирным жителям Петербурга, – пишет очевидец „тревоги“ 20 декабря 1872 года, – было сначала невдогад: что бы значило неожиданное стремление кавалерии по улицам, грохот ехавших пушек, неспешное движение пехоты? Чем ближе к сборному пункту, тем оживленнее, красивее становилась военная картина, и особенно эффектно было видеть дебушированье войск на Дворцовую площадь, с трех сторон ее: из-под арки [Главного штаба], от Марсова поля и со стороны Исаакиевского собора».

Наряду с военными церемониями, на петербургских площадях проходили народные гулянья во время Масляной и Пасхальной недель. Праздники «на балаганах», в которых ярко проявлялась традиция народного театрального искусства, привлекала горожан обилием зрелищ и развлечений, атмосферой непринужденного веселья. Городские площади – Театральная, Сенатская, Дворцовая, Адмиралтейская, Царицын луг (Марсово поле), Семеновский плац – были местами проведения праздничного досуга всех слоев столичного населения.

«Масленица во всей Европе есть время торжества забав, – писал П. П. Свиньин, – а для русских главнейшее удовольствие составляют ледяные горы». Катальных гор всегда было две, их высота достигала 18 метров. Они сооружались параллельно друг другу, но в разных направлениях – скатами навстречу. В последней четверти XVIII века деревянные катальные горы стали возводить не только на Масленицу, но и на Пасхальных гуляниях. С этих «летних» гор спускались на специальных маленьких колясках. Возле катальных гор и разнообразных качелей располагались временные строения, получившие с 1820-х годов название балаганов. Здесь выступали фокусники, кукольники, вольтижеры и комедианты.

Светская публика и состоятельные горожане выезжали на гулянье, чтобы продемонстрировать новые экипажи и последние моды, а также посмотреть на забавы простого народа, который, в свою очередь, с любопытством взирал на барские кареты и наряды. Праздничная площадь превращалась в своеобразную театральную сцену, а участники гулянья были одновременно и зрителями, и действующими лицами.

С 1827 года гулянья «на горах» и «под качелями» постоянно устраивались на Адмиралтейской площади. Дважды в год здесь возникал увеселительный городок, растянувшийся на полверсты – от Дворцовой до Исаакиевской площади, с двумя линиями многочисленных построек. Первую линию занимали большие балаганы, обращенные фасадами в сторону Невского проспекта. Вдоль Адмиралтейства тянулись две катальные горы. Всего на площади в самом центре Петербурга возводилось до шестнадцати балаганов. «Никогда не бывало такового количества комедий или балаганов, заключавших большое разнообразие в представлениях, – говорилось в обозрении Пасхального гулянья 1827 года. – Кроме двух летних гор, разного рода каруселей и качелей – парижских, маховых, круглых и т. п., было 14 сараев, выстроенных вдоль Адмиралтейского бульвара, кои с пестрыми флагами своими и разноцветными вывесками походили на какой-то китайский или японский городок. <…> Экипажи ездили в три или четыре ряда мимо качелей». К середине XIX века на Адмиралтейской площади появляются карусели в виде пароходов и паровозов, ударные силомеры, «механические музеи» с автоматами и даже «американские круговые велосипеды».

В первый майский день Пасхальной недели 1836 года случилась самая большая трагедия в истории петербургских гуляний – во время представления загорелся огромный балаган Христиана Лемана, в пожаре погибло 127 зрителей. 18 апреля 1872 года сгорели балаганные театры Вильгельма Берга и В. М. Малафеева. После этого пожара гулянья перенесли с Адмиралтейской площади на Марсово поле.

Вспоминает сын владельца балаганных театров А. В. Лейферт: «На Марсово поле шел народ, привлекаемый пестротой и яркостью всей обстановки, создававшейся на это время на громадной площади оглушительным хаосом разнообразных звуков, бесчисленностью всяких развлечений и забав и, наконец, исключительным, повышенным темпом всех впечатлений и действий. Всякий, кто попадал на Марсово поле в эти дни, чувствовал себя в совершенно иных, непривычных условиях, приобщался к общему веселью и испытывал самое удовлетворенное благодушное настроение». В 1890-х годах на гуляньях появляется карусель в виде парусных лодок, которые, кружась, покачивались, как на волне; «летние» катальные горы превращаются во внушительное сооружение, получившее название «американских гор»; перекидные качели обретают очертания паркового «колеса обозрения». Во второй половине 1890-х годов гулянья перенесли с Марсова поля на Семеновский плац, но эти традиционные народные праздники проходили здесь недолго, 1899 год оказался последним в истории петербургских гуляний «на балаганах».

Площадям Северной столицы было суждено стать аренами не только военных парадов и народных гуляний, но и восстаний. «Петербургские революции совершались на площадях; декабрьская 1825 года и февральская 1917 года произошли на двух площадях. И в декабре 1825 года, и в октябре 1917 года Нева участвовала в восстаниях: в декабре восставшие бежали по льду, в октябре крейсер „Аврора“ с Невы грозил дворцу. Для Петербурга естественен союз реки с площадями, всякая же война внутри его неминуемо должна обращаться в войну площадей». Тынянов мог бы вспомнить и другие страницы хроники Петербурга: возмущение Семеновского полка в октябре 1820 года, Холерный бунт на Сенной площади в феврале 1831 года, Кровавое воскресенье 9 января 1905-го, ставшее прологом Первой российской революции… Не будет преувеличением сказать, что на площадях Петербурга – Петрограда вершилась история России.

В заключение надо отметить, что со второй половины XIX столетия градостроительство Петербурга утратило былой размах и ансамблевую направленность. Появились лишь немногие новые планировочные узлы: Благовещенская площадь у Невы (ныне – пл. Труда), Знаменская площадь перед Николаевским вокзалом (ныне – пл. Восстания). Перефразируя Тынянова, скажем, что Петербург как бы «испугался пустоты». Развернулась борьба с «бесполезными» городскими пространствами. Простор старых площадей стал казаться чрезмерным, подавляющим человека. На них устраивались сады, парки, скверы. Зелень расчленила или частично поглотила пространства многих площадей (например, на месте Адмиралтейской площади в 1872–1874 годах разбили Александровский сад), изменила восприятие архитектурных ландшафтов Северной Пальмиры.

Послереволюционная разруха затормозила развитие города, потерявшего в 1918 году статус столицы и переименованного в 1924 году в Ленинград. В первые советские годы градостроительным проектированием руководили архитекторы Иван Фомин и Лев Ильин – приверженцы старого Петербурга, опиравшиеся на традиции классицизма. В 1917 году в центре Марсова поля были похоронены жертвы Февральской революции, а в 1920-м вокруг братских могил (мемориал «Борцам революции») разбили грандиозный партерный сквер.

В середине 1930-х годов разработали генеральный план развития «социалистического Ленинграда». Город должен был расти в южном направлении, на удаленных от Невы, не затопляемых наводнениями территориях. Стержнем нового Ленинграда, главной парадной магистралью становился Международный (с 1956 г. – Московский) проспект. На его пересечении с дуговой магистралью намечался общегородской центр с монументальным Домом Советов (1936–1941 гг., арх. Н. А. Троцкий) и гигантской площадью перед ним, которая предназначалась для парадов, митингов и демонстраций. Московская площадь с памятником В. И. Ленину в центре (1970 г., ск. М. К. Аникушин, арх. В. А. Каменский) и по сей день остается самой большой в городе (13 га). Активное строительство новых районов было прервано Великой Отечественной войной, а в послевоенные годы нежизненная идея переноса центра Ленинграда на южную окраину была отвергнута.

В историческом центре получила архитектурное завершение старейшая Троицкая площадь на Петроградской стороне, была создана также открытая к Неве площадь Ленина перед новым зданием Финляндского вокзала, построенным в 1955–1960 годах. В конце Московского проспекта в 1970-х годах сформировался ансамбль площади Победы. Это парадные южные ворота Петербурга. Идейное ядро ансамбля – Монумент героическим защитникам Ленинграда в годы блокады 1941–1944 годов.

В современном Петербурге насчитывается более 60 самых разнообразных площадей. Без этих открытых пространств, заключенных в архитектурные рамы различных эпох и стилей, без площадей, на которые время от времени выплескиваются волны городской жизни, Петербург непредставим.

Литература

Аранович А. В. Из истории военного Петербурга. СПб., 2001.

Бузинов В. М. Дворцовая площадь. Неформальный путеводитель. СПб., 2001.

Гордин А. М., Гордин Я. А. Площадь Декабристов. Л., 1966.

Канн П. Я. Площадь Труда. Л., 1981.

Кириков Б. М. «Акватория Петра Великого» – главная площадь Петербурга // Пространство Санкт-Петербурга. Памятники культурного наследия и современная городская среда: материалы научно-практической конф. Санкт-Петербург, 18–19 ноября 2002 г. СПб., 2003. С. 124–130.

Кириков Б. М., Марголис А. Д. Пионерская площадь. Л., 1983.

Марголис А. Д. Санкт-Петербург: История. Архитектура. Искусство. 2-е изд. М., 2010. С. 192–245.

Некрылова А. Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища, конец XVIII – начало XX вв. 2-е изд., доп. Л., 1988.

Николаева Т. И. Театральная площадь. Л., 1984.

Петербургские балаганы / Сост. А. М. Конечный. СПб., 2000.

Санкт-Петербург. Планы и карты. СПб., 2004.

Санкт-Петербург: Энциклопедия. 2-е изд., испр. и доп. СПб.; М., 2006.

Угрюмов А. И. Военная топография старого Петербурга: Строевые части гвардии и армии. СПб., 2009.

Тынянов Ю. Н. Кюхля. Смерть Вазир-Мухтара. Л., 1971. С. 209–211.

Шварц В. С. Архитектурный ансамбль Марсова поля. Л., 1989.

Яковченко Р. Н. Московский проспект. Л., 1986.

Петербургские дворцы и особняки Романовых

В течение трех веков в Москве и Петербурге, а также в различных частях Московского царства и Российской империи было специально построено или приобретено для членов августейшей семьи[44] свыше сотни различных дворцов и особняков. Больше половины из них (более 60) находились в Петербурге и окрестностях столицы империи (см. Приложение). Для возведения и украшения этих палаццо Северной Венеции приглашали лучших иностранных и отечественных мастеров барокко, классицизма, эклектики, модерна и неоклассицизма. Среди них архитекторы Доменико Трезини, Жан-Батист Леблон, Андреас Шлютер, Никколо Микетти, Иоганн Фридрих Браунштейн, Георг Иоганн Маттарнови, Михаил Земцов, Петр Еропкин, Григорий Дмитриев, Алексей Квасов, Франческо Растрелли, Антонио Ринальди, Юрий Фельтен, Иван Старов, Чарльз Камерон, Джакомо Кваренги, Винченцо Бренна, Карло Росси, Андрей Воронихин, Луиджи Руска, Василий Стасов, Адам Менелас, Александр Брюллов, Андрей Штакеншнейдер, Гаральд Боссе, Христиан Мейер, Роман Кузьмин, Александр Резанов, Ипполит Монигетти, Карл Рахау, Антоний Томишко, Роман Мельцер, Александр Хренов, Карл Шмидт; ваятели – Николя Пино, Бартоломео Растрелли, Иоганн Франц Дункер, Федот Шубин, Михаил Козловский, Агостино Трискорни, Иван Мартос, Василий Демут-Малиновский, Степан Пименов, Александр Теребенев, Давид Иенсен и другие.

Речь идет о ценнейшем комплексе памятников истории и культуры, абсолютное большинство которых числится в наши дни под охраной государства.[45] Не будет преувеличением сказать, что дворцы Романовых во многом определяют облик Петербурга как одного из красивейших городов мира. Значение резиденций членов царской семьи в общей эволюции зодчества усиливается тем, что они играли роль своего рода эталонов, способствовали распространению новых художественных идей и приемов.

Домик Петра I, срубленный за три дня в мае 1703 года из сосновых бревен, самый ранний и самый скромный из петербургских дворцов.[46] От него разительно отличается Зимний дворец – главная официальная императорская резиденция, нынешний внешний облик которой в основном сложился к 1762 году.[47] Здесь было более тысячи покоев, а общая протяженность фасадов по периметру составляет почти два километра.

Наряду с Зимним дворцом гениальный мастер русского барокко Франческо Растрелли перестроил для императрицы Елизаветы Петровны загородные резиденции в Царском Селе и Петергофе, придав им неслыханные роскошь и блеск. Современников поражали масштабы и великолепие царских жилищ. Удивляли не только апартаменты веселой императрицы, но и грандиозные церемонии и празднества, которые устраивались в них.[48] Отметим, что пригородные резиденции составляли почти половину дворцов Романовых в Петербурге и окрестностях.

На дороге между Петербургом и Москвой было построено 25 путевых дворцов, в среднем через 20–30 верст. До наших дней дошел в перестроенном виде Чесменский императорский путевой дворец. Эта романтическая резиденция в ложноготическом стиле построена в середине 1770-х годов по проекту Юрия Фельтена.[49]

В царствование Екатерины II, которая предпочитала чувственной пышности барокко строгость и рациональность классицизма, Петербург украсился такими шедеврами этого стиля, как Мраморный и Таврический дворцы.[50] Хотя строились они для фаворитов императрицы – Григория Орлова и Григория Потемкина соответственно, – с течением времени Екатерина выкупила их в казну. Таврический дворец стал любимой осенней резиденцией императрицы в последние годы жизни, а Мраморный был пожалован ею великому князю Константину Павловичу. Здесь уместно отметить, что свыше 20 % от общего количества дворцов Романовых были приобретены для императорской семьи у других владельцев.

Короткая эпоха Павла I дала Петербургу романтический Михайловский замок, где император был убит заговорщиками в ночь с 11 на 12 марта 1801 года.[51] В дворцовый комплекс, который занимает особое место в истории русского зодчества, входили конюшни, манеж и павильоны, размещенные вдоль аллеи, проложенной от Невского проспекта. На площади перед южным фасадом установили монумент Петру Великому работы Бартоломео Растрелли. Эта гигантская архитектурная декорация ассоциировалась у Павла Петровича с воспоминаниями о любимом им замке Шантийи, памятнике французского ренессанса.

Особой торжественности и монументальной мощи зодчество Северной Пальмиры достигло при Александре I. Одна из лучших ампирных построек – Михайловский дворец, сооруженный Карло Росси для великого князя Михаила Павловича. К сожалению, из восхищавших своим великолепием интерьеров великокняжеского дворца уцелели только вестибюль с парадной лестницей и Белоколонный зал.[52] Гораздо лучше представлено изысканное убранство Елагиноостровского дворца, перестроенного и заново отделанного Карло Росси для вдовы Павла I императрицы Марии Федоровны на одном из Невских островов.[53]

При Николае I архитекторы зарождавшейся эклектики свободно заимствовали формы древнегреческих и древнеримских построек, готических замков, ренессансных палаццо или версальских дворцов. Даже на одном фасаде нередко соединялись произвольно воспроизведенные элементы разных стилей прошлого. Наиболее востребованный Романовыми в середине XIX века архитектор Андрей Штакеншнейдер строит на Исаакиевской площади Мариинский дворец – резиденцию дочери Николая I, великой княгини Марии Николаевны. Оставаясь в русле классицизма, зодчий внес в убранство дворца элементы, характерные для итальянского и французского возрождения. Еще более откровенно мотивы итальянской архитектуры XVI века Штакеншнейдер использовал при строительстве великокняжеского Николаевского дворца на Благовещенской площади (ныне – пл. Труда).[54]

Во второй половине XIX века монументальные дворцы-усадьбы постепенно сменяются зданиями, которые приобрели «дворцовый» облик только благодаря богатству декора. Одна из характерных построек той эпохи – дворец сына Александра II, великого князя Владимира Александровича.[55] Здание стоит в сомкнутом ряду жилых домов по Дворцовой набережной, а общая система застройки участка Владимирского дворца схожа с многоквартирными доходными домами.

Начало XX века стало временем заката дворцового строительства. В формах модерна архитектор Роман Мельцер перестроил в 1910–1913 годах дворец для брата Николая II, великого князя Михаила Александровича.[56] Его довольно сдержанный фасад почти не выделяется из фронта застройки Английской набережной. Любопытно, что первой постройкой в стиле модерн в России считается дача великого князя Бориса Владимировича в Отдельном парке Царского Села, которая датируется 1896–1897 годами.[57] Накануне Первой мировой войны на краю Троицкой площади, рядом с Домиком Петра I, возвели дворец великого князя Николая Николаевича (Младшего). Здание, построенное по проекту Александра Хренова в стиле неоклассицизма, сразу стало архитектурной доминантой западной части Петровской набережной. Таким образом, несмотря на очевидное сокращение масштабов дворцового строительства, оно продолжало играть заметную роль в эволюции петербургского зодчества рубежа веков.

Еще до революции радикально изменился характер использования многих романовских дворцов. К февралю 1917 года почти треть из них уже не принадлежала императорской семье. В «первоначальном дворце» (Домик Петра I) еще в середине XVIII века устроили часовню Христа Спасителя,[58] тогда же «дворец Петра II» передали Шляхетскому Сухопутному корпусу, а в 1867 году – Императорскому историко-филологическому институту.[59] Дворец Петра I в Стрельне стал госпиталем, а Чесменский дворец – богадельней. В Михайловском замке с 1823 года находилось Главное инженерное училище, в Николаевском дворце с конца XIX века – Ксениинский женский институт. В Таврическом дворце с 1906 года размещалась Государственная дума, а в Мариинском дворце заседали Государственный совет и Комитет министров Российской империи. В Среднерогатском путевом дворце устроили трактир, а затем – фабрику типографской краски и чернил. Частным владельцам проданы Малый Мраморный, Алексеевский, Мало-Михайловский и Сергиевский великокняжеские дворцы. Важно отметить, что некоторые дворцы по инициативе Романовых были превращены в мемориальные и художественные музеи. Своеобразный мемориальный Музей Петра I устроен в петергофском дворце Марли уже в середине XVIII века. Крупнейшим хранилищем произведений отечественного изобразительного искусства стал Русский музей Александра III, разместившийся в Михайловском дворце в конце 1890-х годов.

Минувшее столетие оказалось нелегким временем для Петербурга и его культурного наследия. После революции дворцы и особняки Романовых подвергались разграблению, многие из них были заняты различными советскими учреждениями и утратили значительную часть своего убранства. Еще более тяжкими оказались для них годы Великой Отечественной войны. В результате артиллерийских обстрелов и бомбардировок серьезные повреждения получили Зимний дворец и здания Эрмитажа, Михайловский, Владимирский и Таврический дворцы, Михайловский замок, сгорел Елагин дворец. Превращены в обуглившиеся руины Павловский дворец, Екатерининский дворец в Царском Селе, Большой и Английский дворцы в Петергофе.

Сразу после освобождения города от вражеской блокады началась растянувшаяся на десятилетия кропотливая работа по воссозданию разрушенных дворцовых ансамблей, изумившая весь мир.[60] Памятники, казавшиеся безвозвратно погибшими в огне войны, вернула к жизни самоотверженная деятельность ленинградских реставраторов, среди которых И. Н. Бенуа, А. Э. Гессен, Е. В. Казанская, И. Г. Капцюг, А. А. Кедринский, Ф. Ф. Олейник, М. М. Плотников, С. В. Попова-Гунич, В. М. Савков, Н. М. Уствольская и многие другие. Они с полным правом могут считаться соавторами великих мастеров прошлого.

В наши дни более трети сохранившихся романовских дворцов в Петербурге и окрестностях являются популярными музеями.[61]

В заключение следует напомнить о памятниках, до сих пор находящихся под угрозой. Это прежде всего Ропшинский дворец, расположенный на территории Ломоносовского района Ленинградской области. Знаменит как место убийства Петра III в 1762 году. Был отреставрирован во второй половине 1980-х годов. Серьезно пострадал от пожара в 1990 году, но реставрационные работы все еще не начались.[62] До сих пор не восстановлен царскосельский Баболовский дворец, построенный в 1783–1785 годах в «готическом вкусе» по проекту архитектора И. В. Неелова и поврежденный во время войны. В 2001 году включен в перечень выявленных объектов культурного наследия дворец Александра I в Красном Селе, возведенный в 1820 году и частично перестроенный в начале XX века. Поврежден в период блокады Ленинграда, восстановительные работы так и не начались. С Нижней дачей Николая II в Петергофе связано немало исторических событий начала XX века. Во время войны дворец был поврежден, а в 1961 году разрушен.

Определенный оптимизм внушает тот факт, что Ропшинский дворец и руины Нижней дачи входят сейчас в состав Музея-заповедника «Петергоф», а Баболовский дворец вместе с парком может быть передан Музею-заповеднику «Царское Село» для последующей реставрации и музеефикации.

Приложение

Императорские и великокняжеские резиденции в Петербурге и его окрестностях

1. Домик Петра I. Петровская наб., 6 (24–26 мая 1703 г.).

2. Дворец Петра I в Стрельне. Большая горка, 2 (1704–1706 гг.; перестройки: 1749–1750 гг., арх. Ф. Растрелли, С. А. Волков; 1837–1839 гг., арх. Х. Ф. Мейер).

3. Зимний дворец Петра I. Дворцовая наб., 32/2 (1707–1726 гг., арх. Г. И. Маттарнови, Д. Трезини; перестройка: 1783–1787 гг., арх. Дж. Кваренги).

4. Летний дворец Петра I. Летний сад (1710–1714 гг., арх. Д. Трезини).

5. Большой дворец в Петергофе. Разводная ул., 2 (1710–1716 гг.; 1716–1725 гг., арх. Ж.-Б. Леблон, Н. Микетти, И.-Ф. Браунштейн, ск. Н. Пино; перестройка: 1745–1755 гг., арх. Ф. Растрелли). 6. Екатерингофский дворец. Парк «Екатерингоф» (1711 г., арх. неизвестен; в 1924 г. пострадал от пожара и был разобран на дрова).

7. Дворец Монплезир в Петергофе. Нижний парк (1714–1723 гг., арх. И. Ф. Браунштейн, Ж.-Б. Леблон, Н. Микетти, ск. Б. Растрелли).

8. Дворец Марли в Петергофе. Нижний парк (1720–1723 гг., арх. И. Ф. Браунштейн, ск. Н. Пино; 1898–1899 гг., разобран и восстановлен, арх. А. И. Семенов).

9. Екатерининский (Большой) дворец в Царском Селе. Садовая ул., 7 (1717–1723 гг., арх. И. Ф. Браунштейн; перестройки: 1743–1751 гг., арх. А. В. Квасов, С. И. Чевакинский; 1752–1756 гг., арх. Ф. Растрелли, ск. И. Ф. Дункер; 1778–1784 гг., Зубовский корпус, арх. Ю. М. Фельтен; 1779–1784 гг., Церковный корпус, арх. И. В. Неелов).

10. Стрельнинский (Константиновский) дворец. Березовая аллея, 3 (1720–1730 гг., арх. Н. Микетти, Г. Киавери, М. Г. Земцов, Т. Н. Усов, П. М. Еропкин; перестройки: 1747–1755 гг., арх. Ф. Растрелли; 1800–1805 гг., арх. А. Н. Воронихин, Л. Руска, Г. П. Пильников; 1847–1851 гг., арх. Х. Ф. Мейер, А. И. Штакеншнейдер).

11. Дворец Петра II. Университетская наб., 11 (1727 г.; 1759–1761 гг.; перестройка: 1867–1870 гг., арх. В. И. Собольщиков, Р. Б. Бернгард).

12. Большой дворец в Ораниенбауме. Верхний парк, 1 (1711–1727 гг., арх. И.-Ф. Браунштейн, Г. И. Шедель; перестройки: 1737–1740 гг., арх. М. Г. Земцов, П. М. Еропкин, И. К. Коробов; 1748–1755 гг., арх. Ф. Растрелли; 1765–1770-е гг., арх. А. Ринальди).

13. Аничков дворец. Невский пр., 39 (1741–1754 гг., арх. М. Г. Земцов, Г. Д. Дмитриев, Ф. Растрелли; перестройки: 1778–1779 гг., арх. И. Е. Старов; 1809–1810 гг., арх. Л. Руска; 1817–1818 гг., арх. К. И. Росси; 1874–1876 гг., арх. И. А. Монигетти, К. К. Рахау, 1936–1937 гг., арх. А. И. Гегелло, Д. Л. Кричевский).

14. Ропшинский дворец. Ломоносовский р-н Ленинградской обл., пос. Ропша (1725 г., арх. П. М. Еропкин; перестройки: 1750–1756 гг., арх. Ф. Растрелли; 1785–1800 гг., арх. С. П. Берников, А. Порто, Е. Т. Соколов, Ю. М. Фельтен, инж. Г. И. Энгельман; 1938–1940 гг.).

15. Зимний дворец. Дворцовая наб., 38 (1754–1762 гг., арх. Ф. Растрелли, ск. И. Ф. Дункер; 1838–1839 гг., восстановлен после пожара, арх. В. П. Стасов, А. П. Брюллов).

16. Среднерогатский путевой дворец. Пл. Победы (1751–1753 гг., арх. Ф. Растрелли; 1971 г., разобран при строительстве Монумента героическим защитникам Ленинграда).

17. Дворец Петра III в Ораниенбауме. Верхний парк (1758–1762 гг., арх. А. Ринальди).

18. Китайский дворец в Ораниенбауме. Верхний парк (1762–1768 гг., арх. А. Ринальди; перестройка: 1852–1853 гг., арх. А. И. Штакеншнейдер, Л. Л. Бонштедт).

19. Чесменский путевой дворец. Ул. Гастелло, 15 (1774–1777 гг., арх. Ю. М. Фельтен; перестройка: 1832–1834 гг., арх. А. Е. Штауберт).

20. Каменноостровский дворец. Наб. Малой Невки, 1 (1776–1780 гг., строитель-арх. Ю. М. Фельтен; перестройки: 1810–1811 гг., арх. Л. Руска, 1827–1829 гг., арх. З. Ф. Дильдин).

21. Гатчинский дворец. Красноармейский пр., 1 (1766–1781 гг., арх. А. Ринальди; перестройки: 1792–1797 гг., арх. В. Бренна; 1845–1856 гг., арх. Р. И. Кузьмин).

22. Мраморный дворец. Миллионная ул., 5 (1768–1785 гг., арх. А. Ринальди, ск. Ф. И. Шубин; перестройки: 1843–1849 гг., арх. А. П. Брюллов; 1889 г., арх. А. К. Джиоргули).

23. Баболовский дворец в Царском Селе. Парковая ул. (1783–1785 гг., арх. И. В. Неелов; перестройка:1824–1825 гг., арх. В. П. Стасов).

24. Павловский дворец. Ул. Революции, 20 (1782–1786 гг., арх. Ч. Камерон; перестройка: 1786–1799 гг., арх. В. Бренна).

25. Таврический дворец. Шпалерная ул., 47 (1783–1789 гг., арх. И. Е. Старов; перестройки: 1905–1906 гг., арх. А. Р. Бах, П. И. Шестов; 1910 г., арх. А. А. Бруни).

26. Английский дворец в Петергофе. Английский парк (1781–1796 гг., арх. Дж. Кваренги; разрушен в 1942 г.).

27. Александровский дворец в Царском Селе. Дворцовая ул., 2 (1792–1796 гг., арх. Дж. Кваренги).

28. Приоратский дворец в Гатчине. Приоратский парк (1797–1799 гг., арх. Н. А. Львов).

29. Михайловский (Инженерный) замок. Садовая ул., 2 (1797–1800 гг., арх. В. Бренна, ск. М. П. Александров-Уважный, Ф. Квадри, П.-Д. и Л. Стаджи, Ф. Тибо, А. Трискорни).

30. Владимирский (Запасной) дворец в Царском Селе. Садовая ул., 22 (1817–1818 гг., арх. В. П. Стасов).

31. Елагин дворец. Елагин остров, 4 (1818–1822 гг., арх. К. И. Росси, ск. С. С. Пименов, В. И. Демут-Малиновский).

32. Дворец Александра I в Красном Селе. Железнодорожная ул., 5 (1820 г., арх. неизв.).

33. Михайловский дворец. Инженерная ул., 4 (1819–1825 гг., арх. К. И. Росси, ск. С. С. Пименов, В. И. Демут-Малиновский; перестройка: 1895–1897 гг., арх. В. Ф. Свиньин).

34. Дворец вел. князя Михаила Павловича в Красном Селе. Пр. Ленина, 114 (1827–1828 гг., арх. З. Ф. Дильдин).

35. Императорский Коттедж в Петергофе. Парк «Александрия», 7 (1826–1829 гг., арх. А. А. Менелас).

36. Фермерский дворец в Петергофе. Парк «Александрия», 19 (1828–1830 гг., арх. А. А. Менелас; перестройка: 1838–1859 гг., арх. А. И. Штакеншнейдер).

37. Дворец вел. княгини Марии Николаевны и герцога Максимилиана Лейхтенбергского в Сергиевке. Ораниен баумское шоссе, 2 (1839–1842 гг., арх. А. И. Штакен шнейдер).

38. Мариинский дворец. Исаакиевская пл., 6 (1839–1844 гг., арх. А. И. Штакеншнейдер; перестройка: 1907–1908 гг., арх. Л. Н. Бенуа).

39. Собственная дача в Петергофе. Собственный пр., 84 (1727–1729 гг.; перестройка: 1844–1850 гг., арх. А. И. Штакеншнейдер).

40. Сергиевский (Белосельских-Белозерских) дворец. Невский пр., 41 (1847–1848 гг., арх. А. И. Штакеншнейдер, ск. Д. И. Иенсен).

41. Дворец Бельведер в Петергофе. Бабигонский холм в Луговом парке (1852–1856 гг., арх. А. И. Штакеншнейдер, ск. А. И. Теребенев).

42. Лисинский охотничий дворец. Тосненский р-н Ленинградской обл., пос. Лисино-Корпус (1853–1861 гг., арх. Н. Л. Бенуа).

43. Дворец вел. князя Николая Николаевича (старшего) в Знаменке. Санкт-Петербургское шоссе, 115 (1836 г., арх. А. И. Штакеншнейдер; перестройка: 1857–1859 гг., арх. Г. Э. Боссе).

44. Николаевский дворец. Пл. Труда, 4 (1853–1861 гг., арх. А. И. Штакеншнейдер).

45. Ново-Михайловский дворец. Дворцовая наб., 18 (1857–1861 гг., арх. А. И. Штакеншнейдер, ск. Д. И. Иенсен).

46. Дворец вел. князя Михаила Николаевича в Михайловке. Санкт-Петербургское шоссе, 109 (1858–1861 гг., арх. Г. Э. Боссе, ск. Д. И. Иенсен).

47. Малый Мраморный дворец. Гагаринская ул., 3 (1857–1862 гг., арх. Э. А. Шмидт).

48. Владимирский дворец. Дворцовая наб., 26 (1867–1872 гг., арх. А. И. Резанов, ск. Н. И. Адт, П. И. Шварц).

49. Дворец вел. князя Алексея Александровича. Наб. р. Мойки, 122 (1882–1885 гг., арх. М. Е. Месмахер).

50. Дворец вел. князя Михаила Михайловича. Адмиралтейская наб., 8 (1885–1888 гг., арх. М. Е. Месмахер).

51. Дворец вел. князя Павла Александровича. Английская наб., 68 (1859–1863 гг., арх. А. И. Кракау; перестройка: 1888–1892 гг., арх. М. Е. Месмахер).

52. Дворец вел. князя Александра Михайловича. Наб. р. Мойки, 106 (1856–1857 гг., арх. И. А. Монигетти; перестройка: 1895 г., арх. Н. И. Султанов, Н. И. Рошефор).

53. Нижняя дача (Новый дворец) в Петергофе. Парк «Александрия» (1883–1895 гг., арх. А. И. Томишко; разрушен в 1961 г.).

54. Дача вел. князя Бориса Владимировича в Царском Селе. Московское шоссе, 11 (1896–1897 гг., арх. Шенборн, Скотт; 1899 г., запасной дом, арх. А. И. фон Гоген).

55. Дворец вел. князя Андрея Владимировича. Английская наб., 28 (1889–1890-е гг., арх. А. Ф. Красовский).

56. Дворец вел. князя Николая Николаевича (Младшего). Петровская наб., 2 (1909–1910 гг., арх. А. С. Хренов).

57. Дворец вел. княгини Ольги Александровны. Ул. Чайковского, 46–48 (1837 г., арх. Е. И. Диммерт; перестройки: 1858–1861 гг., арх. Г. А. Боссе; 1910 г., арх. М. Х. Дубинский).

58. Дворец вел. князя Михаила Александровича. Английская наб., 54 (1870–1873 гг., арх. К. К. Рахау; перестройка: 1910–1913 гг., арх. Р. Ф. Мельцер).

59. Дворец вел. князя Кирилла Владимировича. Ул. Глинки, 13 (1873 г., арх. К. Я. Соколов; перестройки: 1904 г., арх. В. П. Апышков, Г. Г. Кривошеин; 1910-е, арх. Н. И. Алексеев).

60. Дворец княгини О. В. Палей в Царском Селе. Советский пер., 3 (1911–1914 гг., арх. К. К. Шмидт; перестройка: 1950-е гг.).

61. Особняк вел. князя Дмитрия Константиновича. Песочная наб., 24 (1911–1913 гг., гражд. инж. Л. А. Ильин; 1930-е гг. разрушен; 1997 г. воссоздан).

Английская набережная, 10: владельцы, жильцы и посетители (1735–1917)

Строителем и первым владельцем этого дома на Береговой Нижней набережной улице (так первоначально называлась Английская набережная) был Александр Львович Нарышкин (1694–1746), получивший здесь в 1735 году земельный участок под застройку от императрицы Анны Иоанновны.

С 1711 года этим участком вблизи Адмиралтейской верфи владел английский корабельный мастер Ричард Козенц, Cosens (1674–1735). Известно, что он работал на Королевской верфи в Денфорде, а в 1700 году был принят на русскую службу. До 1711 года Козенц участвовал в строительстве Азовского флота. В 1712–1733 годах служил на Адмиралтейской верфи в Петербурге, построил 17 крупных судов, в том числе многопушечные корабли «Ингерманланд», «Москва», «Нептунус», «Гангут», «Св. Петр», «Дербент», «Св. Николай», «Вахмейстер». В 1733 году был переведен в Архангельск, где умер спустя два года. Петр I обещал капитан-командору Козенцу возвести для него на нынешней Английской набережной жилой дом за счет казны, но до смерти императора был лишь заложен фундамент. Сам хозяин участка строительством дома не занимался. В 1733 году императрица Анна Иоанновна потребовала объяснений от Козенца, который напомнил об обещании Петра и сообщил об отсутствии собственных средств на строительство. В результате участок у Козенца был отобран и передан А. Л. Нарышкину.

Дворянский род Нарышкиных известен с XV века. Возвысились Нарышкины начиная с 1671 года благодаря браку царя Алексея Михайловича с дочерью стольника Кирилла Полуектовича Нарышкина Натальей Кирилловной, будущей матерью Петра I. Младший брат царицы боярин Лев Кириллович Нарышкин был воспитателем юного Петра, в 1690–1702 годах возглавлял Посольский приказ и стал одним из главных лиц в управлении государством. Двоюродный брат Петра I Александр Львович Нарышкин осиротел в возрасте 11 лет. В 1708 царь отправил его вместе с младшим братом Иваном Львовичем и другими молодыми дворянами (М. М. Голицыным, С. А. Шеиным, И. А. Урусовым) за границу для обучения мореплаванию. В годы учебы Александр Нарышкин не только освоил теорию морского дела, но и служил на голландских военных кораблях, участвовал в дальних походах. В 1715–1721 годах жил в Италии, Испании и Франции, побывал в Венеции, Флоренции, Генуе, Риме, Милане, Турине, Париже, Орлеане, Лионе, Марселе, Нанте, Бресте и других европейских городах.

Вернувшись в феврале 1721 году в Россию после тринадцатилетнего обучения за границей, А. Л. Нарышкин был тепло встречен Петром I, который высоко ценил способности своего двоюродного брата и называл обыкновенно «Львовичем». В мае того же года он произведен в поручики и определен на службу в Адмиралтейскую контору по экипажным делам, а в октябре стал капитаном 3-го ранга. В январе 1722 года император назначил 27-летнего Александра Нарышкина директором петербургской Морской академии, а также «московской и других школ, обретающихся в губерниях». После кончины Петра императрица Екатерина I в мае 1725 года ставит А. Л. Нарышкина во главе Штатс-конторы, а в июле 1726-го назначает президентом Камер-коллегии и директором Артиллерийской конторы.

Во время последней болезни Екатерины I Нарышкин присоединился к заговору против всесильного А. Д. Меншикова с целью не допустить восшествия на престол будущего императора Петра II. Заговор был раскрыт, заговорщики преданы суду, Нарышкин за «государственные провинности» сослан в одну из своих отдаленных деревень. После падения Меншикова в мае 1727 года он на некоторое время вернулся ко двору, но критическое отношение к юному императору и его окружению вызвало новую опалу. В январе 1729 года Александр Львович был сослан в Тамбовскую губернию, где и пребывал до воцарения Анны Иоанновны. Императрица возвратила его из ссылки и назначила президентом Коммерц-коллегии. В 1732 году Нарышкин уже тайный советник, а год спустя – сенатор. С июля 1736-го он – президент Дворцовой строительной канцелярии и директор императорских строений и садов.

Именно в это время А. Л. Нарышкин и получает от императрицы в собственность земельный участок, который до 1733 года принадлежал Ричарду Козенцу, и сразу приступает к возведению каменного здания. Строительство дома на набережной было закончено в 1738 году. Изображение главного фасада, которое датируется концом 1730-х годов, хорошо известно после публикации чертежей из Стокгольмского Национального музея. Это двухэтажный на полуподвалах дом в 11 осей с высокой вальмовой крышей и балконом, огражденным балюстрадой. В облике здания заметны черты «образцовых» проектов, разработанных в 1730-х годах архитектором М. Г. Земцовым. Помимо каменного дома во дворе на левой (восточной) стороне стояли деревянные светлицы, где жили каменщики, строившие дом, и служители. Южная граница участка проходила по красной линии Исаакиевской улицы (ныне – Галерная). Здесь в начале 1740-х годов были построены два одноэтажных каменных флигеля с проездом между ними.

Еще в 1725 году Александр Львович женился на графине Елене Александровне Апраксиной, дочери капитана флота графа А. П. Апраксина (племянника царицы Марфы Матвеевны). К 1738 году у супругов, поселившихся в новом доме на набережной, было пять детей: сыновья Александр и Лев, дочери Наталья, Мария и Аграфена. После воцарения Елизаветы Петровны А. Л. Нарышкин был назначен членом следственной комиссии над Б. Х. Минихом, А. И. Остерманом, М. Г. Головкиным и другими сановниками из окружения свергнутой Анны Леопольдовны. До конца жизни (скончался 25 января 1746 г.) Александр Львович присутствовал в Сенате. Современники отмечали его сильный характер и твердость убеждений. Не играя значительной роли как государственный деятель, он пользовался большим почетом и уважением как двоюродный дядя царствующей императрицы и находился, по словам иностранцев, на положении принца крови.

Елена Александровна Нарышкина пережила мужа на 20 лет и все эти годы оставалась полноправной хозяйкой дома на Нижней набережной Большой Невы. В 1749 году она получила звание статс-дамы, а в 1759-м – гофмейстерины. Есть основания предполагать, что ее дом посещала императрица Елизавета Петровна. Вдова содействовала придворной карьере своих сыновей и удачно выдала замуж дочерей. Старшая из них, Наталья Александровна, стала женой генерал-поручика Сергея Наумовича Сенявина, Мария Александровна вышла замуж за генерал-лейтенанта Михаила Михайловича Измайлова, Аграфена Александровна – за сенатора Николая Ивановича Неплюева. Следует упомянуть и племянницу Александра Львовича Екатерину Ивановну Нарышкину, которая воспитывалась в доме своего дяди. В 1746 году она вышла замуж за графа Кирилла Григорьевича Разумовского. В качестве гофмейстерины Е. А. Нарышкина присутствовала на коронации Екатерины II. В своих «Записках» Екатерина писала: «Я очень любила Нарышкиных, которые были общительнее других. В этом числе я считаю господ Сенявину и Измайлову (родных сестер братьев Нарышкиных. – А. М.) и жену старшего брата (имеется в виду Анна Никитична Нарышкина. – А. М.)». Скончалась первая хозяйка дома в 1767 году и похоронена рядом с супругом в летней соборной церкви московского Высокопетровского монастыря.

После смерти матери владельцем родительского дома стал ее старший сын, Александр Александрович Нарышкин (1726–1795). Он начал службу при дворе еще при жизни отца и в 1745 году был пожалован императрицей Елизаветой Петровной в действительные камергеры. В 1749-м А. А. Нарышкин женился на Анне Никитичне Румянцевой (1730–1820), дочери генерал-майора Никиты Ивановича Румянцева и жены его, Марии Васильевны, урожденной княжны Мещерской. Венчание совершилось в Москве в присутствии царской семьи, и Екатерина II довольно подробно описала в своих «Записках» эту свадьбу. Вскоре А. А. Нарышкин был назначен состоять при наследнике престола великом князе Петре Федоровиче, а в 1755 году стал гофмаршалом при великокняжеском дворе. В кратковременное царствование Петра III он входил в тесный круг приближенных императора, который 28 декабря 1761 года сделал его обер-гофмаршалом и вскоре пожаловал своему любимцу орден Св. Андрея Первозванного. Во время дворцового переворота в июне 1762 года Нарышкин в числе немногих сохранил верность своему государю. После вступления на престол Екатерины II он был переименован в обер-шенка. Есть все основания считать, что Нарышкин не пользовался расположением Екатерины. В письме к барону Гримму по поводу кончины Александра Александровича в 1795 году императрица дает покойному нелестную характеристику, утверждая, что «он был человек неприятный, невыносимый для всех».

Совершенно иначе складывались отношения Екатерины с Анной Никитичной Нарышкиной, с которой она сблизилась, еще будучи великой княгиней. Нарышкина стала ее подругой и преданной «пособницей в любовных интригах». По мнению великого князя Николая Михайловича, «Екатерина оказывала Анне Никитичне явное предпочтение даже перед княгиней Дашковой и предпочитала ее общество обществу последней». После дворцового переворота 1762 года Анна Нарышкина стала играть еще бо́льшую роль в окружении императрицы, которая в 1775 году пожаловала ее в статс-дамы.

В начале 1770-х годов была осуществлена коренная реконструкция дома Нарышкиных на Нижней набережной: надстройка 3-го этажа, частичная внутренняя перепланировка, изменение декоративной обработки фасадов и отделка ряда помещений в стиле раннего классицизма. Возможно, автором проекта перестройки был Ю. М. Фельтен (как пишет И.-Г. Георги), но этому нет документальных подтверждений. Два флигеля по Галерной улице были объединены: здание надстроено вторым этажом, а на месте ворот устроена проездная арка. В те же годы (1770–1788) под руководством Фельтена сооружается гранитная Английская набережная. Облик дома после перестройки запечатлен на картине художника И. Г. Майра «Вид на Английскую набережную с Васильевского острова (1803 г.).

Дом Нарышкиных сделался одним из оживленнейших мест Северной столицы, где собиралось тогдашнее общество. Екатерина II нередко посещала Анну Никитичну. Вот как императрица описывает свое первое посещение дома на набережной, где состоялось ее знакомство со Станиславом Понятовским: «17 декабря 1755, переодевшись в мужскую одежду, тайно ночью в карете Льва Нарышкина уехала в дом его матери, где жили старший брат (Александр Нарышкин. – А. М.) с женой Анной Никитичной и Лев. На другой день был тайный ответный визит. Эти встречи тайные стали регулярными». В 1777 году здесь состоялись два многолюдных праздника, на которых присутствовала Екатерина II. Летом 1784-го, во время болезни императрицы, Анна Нарышкина находилась при ней целыми днями. Статс-секретарь А. В. Храповицкий свидетельствует, что 14 февраля 1789 года «Ея Величество изволила быть на маскараде у А. А. Нарышкина». Придворные интриги, быстрая смена фаворитов, смена влияний и милостей не изменяли расположения Екатерины к Анне Никитичне. Как уверяет Храповицкий в своем дневнике (это подтверждают и другие источники), первыми шагами своего возвышения обязан Нарышкиной, между прочим, и Платон Зубов.

Александр Александрович Нарышкин скончался 21 мая 1795 года в Петербурге и похоронен в Благовещенской усыпальнице Александро-Невской лавры. Он был бездетен, и все его состояние наследовали племянники, дети его родного брата, обер-шталмейстера Льва Александровича Нарышкина. После восшествия на престол Павла I Анна Никитична 12 ноября 1796 года стала гофмейстериной Высочайшего двора. Некоторое время она продолжала жить в своем доме на набережной, опекаемая Александром Львовичем Нарышкиным и его супругой, а затем переселилась в дом своего любимого племянника, государственного канцлера Николая Петровича Румянцева (ныне – Английская наб., 44). Она скончалась 2 февраля 1820 года, не дожив несколько дней до своего 90-летия.

Старший из наследников А. А. Нарышкина, его племянник Александр Львович Нарышкин (1760–1826), начинал службу в лейб-гвардии Измайловском полку, где дослужился до чина капитан-поручика. Пожалованный в 1778 году в камер-юнкеры, он всю дальнейшую свою карьеру сделал при дворе. В 1785 году стал камергером; Павел I, очень к нему благоволивший, пожаловал его в 1798 году в обер-гофмаршалы, а в 1799-м наградил орденом Св. Андрея Первозванного и назначил директором Императорских театров. Эту должность А. Л. Нарышкин занимал в течение двадцати лет. Время его управления в сотрудничестве с князем А. А. Шаховским – одна из наиболее ярких страниц в истории российского театра. Нарышкин обладал, по свидетельству современников, «основательными познаниями обо всех искусствах», был «истинным знатоком музыки и живописи, любил и знал литературу», «оказывал покровительство артистам и старался отыскать таланты», «его дом был открыт для всех, искавших сближения с русской сценой». Нередко давались спектакли и у него на дому, и на даче, посещаемые членами царской семьи. При Нарышкине началось преобразование Театрального училища, был пополнен балет, в 1805 году открыты императорские театры в Москве, в 1804–1810 годах в Петербурге существовала французская оперная труппа.

Александр Львович, став обладателем крупного состояния, дал полный простор своей страсти к шумной, расточительной жизни. Устраиваемые им праздники отличались необычайной роскошью и великолепием, стоили ему громадных денег. Он возобновил очень распространенные в царствование Екатерины II так называемые «петербургские серенады». Состояли они из почти ежедневных концертов роговой и духовой музыки, которые в течение трех летних месяцев с шести часов вечера и до поздней ночи разыгрывались его домашними музыкантами, разъезжавшими по Неве перед домом Нарышкиных на Английской набережной. (В 1801 г. А. Л. Нарышкин стал владельцем еще одного дома в Петербурге, современный адрес – Большая Морская ул., 31.)

Еще в 1784 году Александр Львович женился на одной из любимых фрейлин Екатерины II Марии Алексеевне Сенявиной (1762–1822), дочери адмирала А. Н. Сенявина. В 1799 году Мария Алексеевна была пожалована в кавалерственные дамы ордена Св. Екатерины, а 1 января 1808 года – в статс-дамы. Чета Нарышкиных вела роскошный открытый образ жизни, на их балах и приемах бывало все высшее общество. Многие литературоведы и историки Петербурга полагают, что Л. Н. Толстой на страницах романа «Война и мир», посвященных первому балу Наташи Ростовой, описал дом Нарышкиных на Английской набережной: «31-го декабря, накануне нового 1810 года, reveillon [сочельник], был бал у екатерининского вельможи. На бале должен был быть дипломатический корпус и государь. На Английской набережной светился бесчисленными огнями иллюминации известный дом вельможи. У освещенного подъезда с красным сукном стояла полиция, и не одни жандармы, но и полицмейстер на подъезде и десятки офицеров полиции. Экипажи отъезжали, и все подъезжали новые с красными лакеями и лакеями в перьях на шляпах. Из карет выходили мужчины в мундирах, звездах и лентах; дамы в атласе и горностаях осторожно сходили по шумно откладываемым подножкам и беззвучно проходили по сукну подъезда».

У Александра Львовича и Марии Алексеевны было два сына – Лев и Кирилл и две дочери – Мария и Елена. Разумеется, среди постоянных посетителей дома были младший брат Александра Львовича Дмитрий Львович Нарышкин и его супруга Мария Антоновна. Она стала возлюбленной Александра I и матерью внебрачных детей императора.

В феврале 1812 года Нарышкины продали дом на Английской набережной за 125 тысяч рублей графу Александру Ивановичу Остерману-Толстому. На этом закончился нарышкинский период истории дома.

Граф Александр Иванович Остерман-Толстой (1770–1857) родился в Петербурге в семье генерал-поручика Ивана Матвеевича Толстого и Аграфены Ильиничны Бибиковой. Его бабушка по отцовской линии была дочерью графа А. И. Остермана, дипломата, сподвижника Петра Великого и императрицы Анны Иоанновны. По указу Екатерины II от 2 ноября 1796 года Александр Толстой унаследовал титул, фамилию и герб рода Остерманов от его бездетных двоюродных дедов – Федора и Ивана Андреевичей Остерманов, а в дальнейшем и все их огромное состояние. Александр Иванович получил домашнее образование. На четвертом году жизни был записан унтер-офицером в лейб-гвардии Преображенский полк, в 1788-м начал действительную службу в чине прапорщика. Участник Русско-турецкой войны 1787–1791 годов, за храбрость при штурме Измаила награжден орденом Св. Георгия IV степени. С 1793 года служил в Бугском егерском корпусе, сформированном М. И. Кутузовым (Кутузов был мужем тетки А. И. Остермана-Толстого Екатерины Ильиничны Бибиковой).

К концу царствования Екатерины Великой 26-летний граф Остерман-Толстой уже полковник. Павел I произвел его в феврале 1798 года в генерал-майоры и назначил шефом Шлиссельбургского мушкетерского полка. Но уже через два месяца молодой генерал попал в немилость к новому императору и был изгнан с военной службы (переименован в действительные статские советники «для определения к статским делам»). Сразу после воцарения Александра I Остерман-Толстой вернулся на военную службу. Участник войн с наполеоновской Францией 1805 и 1806–1807 годов: отличился в сражениях под Пултуском (декабрь 1806 г., золотая шпага «За храбрость» с алмазами), Прейсиш-Эйлау (январь 1807 г.), Гутштадтом (май 1807 г., тяжело ранен в ногу). Произведен в генерал-лейтенанты и награжден орденом Св. Георгия III степени (1806 г.).

После возвращения в Россию и выздоровления назначен командиром лейб-гвардии Преображенского полка и 1-й гвардейской пехотной дивизии. Остерман-Толстой крайне отрицательно отнесся к Тильзитскому миру с Францией, возглавил так называемую военную оппозицию и в октябре 1810 года вышел в отставку. С 1800 года – член Петербургского Английского собрания, в 1802-м – один из основателей масонской ложи Соединенных друзей, член ложи Сфинкса в 1811–1822 годах. Заметим, что в эти ложи входили многие будущие декабристы.

Еще в 1799 году граф Александр Иванович женился на одной из богатейших невест России, княжне Елизавете Алексеевне Голицыной (1779–1835), дочери генерал-майора князя А. Б. Голицына. (Ее родная сестра, Мария Алексеевна, супруга графа П. А. Толстого, считалась глашатаем общественного мнения. Это ей посвящена финальная реплика Фамусова в «Горе от ума» А. С. Грибоедова: «Ах! Боже мой! Что станет говорить княгиня Марья Алексевна!».) Елизавета Алексеевна, по словам князя П. В. Долгорукова, «была женщиной отличных свойств души. Добрая ко всем, она была теплым, деятельным и верным другом для друзей своих. Это редкое качество в соединении с умом ясным, с отличным знанием сердца человеческого и с мужеством, если так можно выразиться, светским мужеством, весьма редким в высшем кругу, говорить истину почти обо всех предметах и о многих лицах, – все это сочетание качеств придавало графине Остерман большое значение в обществе». К сожалению, у супругов не было детей. Елизавета Алексеевна взяла на воспитание племянницу, дочь рано умершей сестры Софьи Алексеевны Сен-При, Ольгу Карловну, и передала ей в наследство богатые имения в Нижегородской и Костромской губерниях. «Графиня была женщина постоянно больная и в последнее время (речь идет о середине 1820-х годов. – А. М.) страдала продолжительною водяною болезнью», – пишет Д. И. Завалишин.

Вскоре после приобретения дома Нарышкиных, в самом начале Отечественной войны 1812 года, генерал-лейтенант Остерман-Толстой вернулся на службу волонтером. Сначала он состоял при корпусе П. Х. Витгенштейна, а в июле назначен командиром 4-го пехотного корпуса 1-й Западной армии. Участвовал в сражении под Островной 13 июля 1812 года. Во время этого напряженного арьергардного боя, когда Остерману доложили, что его батальоны несут возрастающие потери под натиском французов, и спросили, каковы будут его распоряжения, он ответил: «Стоять и умирать!». При Бородине он лично водил свои части в атаку, был тяжело контужен, но через несколько дней вернулся в строй. На военном совете в Филях высказался за оставление Москвы; в Немчине прикрывал отступление армии к реке Наре. Участвовал в сражениях у Тарутина и Красного, в преследовании французской армии вплоть до Вильны. Только после изгнания неприятеля из пределов России в декабре 1812 года из-за болезни оставил действующую армию.

Весной 1813 года генерал Остерман возвратился в строй и в битве при Бауцене 20 мая 1813 года был ранен пулей в левое плечо. В сражении при Кульме (17 августа 1813 г.), командуя гвардейским корпусом, задержал в Богемских ущельях наступление французов. Благодаря полководческому таланту и личной храбрости Остермана союзники не только избежали поражения, но одержали блестящую победу, разгромили французский корпус, пленили его командира генерала Доминика Вандама и еще четверых генералов. В этом сражении Остерману оторвало ядром левую руку (по словам Александра I, «потерянием руки своей купил победу»). Удостоенный ордена Св. Георгия II степени и пожалованный в генерал-адъютанты, Александр Иванович в декабре 1815 года был назначен шефом лейб-гвардии Павловского полка, а в апреле 1816-го – командиром Гренадерского корпуса. В августе 1817 года произведен в генералы от инфантерии, в том же году по состоянию здоровья освобожден от командования корпусом и уволен в бессрочный отпуск, хотя продолжал числиться на военной службе.

Еще в мае 1812 года Остерман-Толстой затеял перестройку дома на Английской набережной: решил перекрыть крышу железом и возвести во дворе каменные службы. Но работы пришлось отложить в связи с начавшейся Отечественной войной. Строительство возобновилось только в мае 1816 года. Со стороны двора пристраиваются каменная лестница и галерея. Здание значительно расширилось за счет двух боковых трехэтажных флигелей. Интерьеры в жилых помещениях в 1818–1819 годах были оформлены в стиле ампир.

Дом Остермана с «цельными окнами» упомянут А. С. Пуш киным в первой главе «Евгения Онегина»:

Усеян плюшками кругом,

Блестит великолепный дом;

По цельным окнам тени ходят,

Мелькают профили голов

И дам, и модных чудаков.

Д. И. Завалишин, живший в 1824–1826 годах у Остермана-Толстого, вспоминал: «Окна гостиной и кабинета моего помещения выходили на Английскую набережную и на Неву; из них прямо были видны Румянцевская площадь и первая линия Васильевского острова… Осенью, когда зажигались фонари на улицах и на стоявших против наших окон судах, – вид был великолепный. В гостиной и стены, и мебель были обиты голубым штофом, а в кабинете – зеленым. При толщине стен дома амбразуры окон были очень глубоки, и в них устроены были диваны. Окна были (что тогда составляло редкость) цельные, зеркальные, богемского стекла (каждое стекло стоило 700 р. асс.) и представляли то удобство, что если из комнаты все было так отлично видно, как бы не существовало вовсе стекла, то с улицы днем не было ничего видно, что делается в комнате, потому что зеркальные стекла отражали внешний вид, закрывавший собою вид во внутренность комнаты… Дом гр. Остермана в Петербурге на Английской набережной был отделан едва ли не великолепнее тогда всех зданий столицы. Отделка одной „белой“ залы стоила 46 000 рублей. Надо сказать, что Остерман в императоре Александре I чтил не только государя, но и полководца, и что белая зала, где стояла статуя императора, была скорее похожа на храм, чем на комнату. Она была в два света, занимая по высоте второй и третий этажи… и выходила окнами также на Английскую набережную… В глухих боковых стенах с одной стороны в нише стояла статуя во весь рост (работы Кановы) императора Александра I, пред которою ставились две курильницы в виде больших ваз. В четырех углах залы стояли на высоких пьедесталах бюсты Петра I (как полководца), Румянцева, Суворова и Кутузова. Стены были отделаны под белый мрамор с золотою арматурою; пол был ясеневый, с огромным лавровым венком; зала освещалась большими люстрами. На стороне, противоположной статуе императора, помещались хоры для музыки и певчих и огромный камин. Хоры закрыты были двумя транспарантными картинами, изображавшими два главные, решительные момента войн России с Наполеоном: Лейпцигское сражение и вход союзников в Париж. На огромной мраморной плите у камина стояли: фарфоровая ваза севрской мануфактуры с изображением Кульмского сражения, подаренная Остерману императором Александром, и золотой кубок, осыпанный дорогими каменьями, поднесенный победителю при Кульме богемскими и венгерскими (имевшими владения в Богемии) магнатами, имения которых были спасены от разграбления победою при Кульме (сейчас хранится в Государственном Историческом музее в Москве. – А. М.). Мраморную плиту поддерживали две статуи (с портретными лицами), изображавшие тех двух гренадеров Павловского полка, которые поддержали и унесли из боя Остермана, когда ему оторвало руку. Они получали от него пенсию. Постройка и отделка бальной залы, в которой Остерман давал для обновления залы бал в честь великой княгини Елены Павловны (принцесса Фредерика-Шарлотта-Мария Вюртембергская прибыла в Россию в 1823 г., приняла православие и наречена Еленой Павловной, а 8 февраля 1824 г. вступила в брак с великим князем Михаилом Павловичем, младшим братом Александра I. – А. М.), стоила 200 тыс. руб. асс. Все другие комнаты отделаны были также великолепно, а иные и своеобразно; так, в одной из комнат стены были обложены распиленными бревнами, что давало ей вид русской избы. В одной из комнат стояла, работы Кановы же, статуя супруги графа в сидящем положении (автор скульптуры графини Е. А. Остерман-Толстой – Б. Торвальдсен. Ныне в собрании Эрмитажа. – А. М.), а в другой, того же художника, надгробный памятник Остерману (автор этой скульптуры – С. Гальберг, работа хранится в фондах Государственного Исторического музея. – А. М.), самим им себе заготовленный, на котором он изображен лежащим, опираясь рукою на барабан, как и происходило это при операции; возле лежала оторванная рука, а в барабан были вделаны часы, на которых стрелки означали время получения тяжелой раны, и была надпись латинская: Vidit horam; nescit horam! (Видит час, но не знает час, т. е. того часа, в который человека постигнет известная участь). У Остермана обед был всегда в три часа, и в будние дни обыкновенно на 30 человек; с ударом трех часов подъезд запирался, и уже не принимали никого, кто бы ни приехал. В воскресенье стол был на 60 человек, с музыкой и певчими, которые были свои; обедали не только в полной форме, но и шляпы должны были держать на коленях… Бесспорно, что Остерман имел много странностей, даже чудачеств, которые давали повод противникам его вредить ему в общественном мнении (а противников он имел много за свои неуклончивые отзывы)… К числу причуд его или странностей относилось еще и то, что у него в обеденной зале находились живые орлы и выдрессированные медведи, стоявшие во время стола с алебардами. Рассердившись однажды на чиновничество и дворянство одной губернии, он одел медведей в мундиры той губернии… В жизни Остерман был очень прост и воздержан; зимой ездил всегда в открытых пошевнях, летом – в коляске, закрытых экипажей не любил. Остерман пользовался большим уважением государя (Александра I. – А. М.) и вдовствующей императрицы (Марии Федоровны. – А. М.), которая при прогулках ее внучат приказывала нередко заводить их к Остерману: особенно часто приводили великую княжну Марию Николаевну (старшая дочь Николая I. – А. М.), которая, не видя у Остермана одной руки, все доискивалась, куда он спрятал ее». Особый шарм придавала Александру Ивановичу близорукость, из-за которой он однажды едва не угодил в плен к французам. Во время сражений он обычно надевал очки.

Большинство современников отзывалось об Остермане-Толстом как о замечательной и своеобразной личности. По словам князя П. А. Вяземского, «нравственные качества его, более других выступавшие, были: прямодушие, откровенность, благородство и глубоковрезанное чувство народности, впрочем не враждебной иноплеменным народностям». Однажды в 1812 году Остерман сказал генералу Ф. О. Паулуччи, состоявшему на русской службе: «Для вас Россия – мундир, вы его надели и снимете, когда захотите, а для меня Россия – кожа».

Вскоре после вступления на престол Николая I Александр Иванович вышел в отставку (19 января 1826 г.) и уехал за границу. Дело в том, что в числе арестованных декабристов оказался племянник Остермана – Валериан Голицын, за которого он безуспешно хлопотал. В апреле 1828 года началась Русско-турецкая война. Боевой генерал сразу вернулся на родину и предложил свои услуги новому императору; его предложение не было принято. По свидетельству баварского журналиста Якоба Фальмермайера, «царь Николай I и граф Остерман-Толстой не могли выносить друг друга». В 1831 году в качестве военного консультанта правителя Египта Ибрагима-паши Остерман участвовал в войне против турецкого султана. Окончательно покинув Россию, он жил в Париже, Риме, Флоренции, Мюнхене. В конце концов поселился в Женеве, где провел последние двадцать лет жизни. Умер 30 января (11 февраля) 1857 года в возрасте 86 лет. В мае того же года его прах отправили из Женевы в родовое село Красное Рязанской губернии. После революции семейный склеп Остерманов был разорен, захоронение героя войн с Наполеоном утрачено.

Со смертью Александра Ивановича и Елизаветы Алексеевны (умерла 24 апреля 1835 г. в Москве), не оставивших законных наследников, род Остерманов мог вновь прерваться. Славную фамилию должен был унаследовать племянник графа, осужденный декабрист Валериан Михайлович Голицын, восстановленный в правах после амнистии 1856 года. Но только в 1863 году право наследования фамилии, титула и майората Остерманов получил сын В. М. Голицына – Мстислав Валерианович, который стал именоваться «князь Голицын граф Остерман».

Еще в 1837-м овдовевший Остерман продал свой дом на Английской набережной княгине Варваре Петровне Бутера-Радоли, арендовавшей его у жившего за границей графа с 1832 года. Перед тем как начать эту новую главу истории дома, вспомним нескольких замечательных людей, живших здесь при графе Остермане-Толстом.

В августе 1819 года в квартире из двух комнат в нижнем этаже флигеля по Галерной улице (ныне – Галерная ул., 9) поселился адъютант Остермана-Толстого поручик Иван Иванович Лажечников (1790–1869), впоследствии – известный писатель, один из создателей русского исторического романа. В 1830-х годах «Последний новик», «Ледяной дом» и «Басурман» принесли ему славу «русского Вальтер Скотта».

Лажечников начал службу в Московском архиве Коллегии иностранных дел. В сентябре 1812 года вступил в Московское ополчение, участвовал в сражениях под Тарутином, Малоярославцем, Красным. С декабря 1812 года служил в Московском гренадерском полку. Участник Заграничных походов 1813–1814 годов, был в сражении под Парижем. Как писатель дебютировал в 1817 году книгой «Первые опыты в прозе и стихах», тогда же стал публиковать в журнале «Вестник Европы» и других изданиях отрывки из «Походных записок русского офицера».

В 1818 году, будучи поручиком лейб-гвардии Павловского полка, стал адъютантом шефа полка Остермана-Толстого и вскоре поселился в его доме. В журнале «Русский вестник» (1864, № 6) Лажечников опубликовал мемуарный очерк, в котором описал колоритную фигуру своего покровителя и его дом: «Дом этот на Английской набережной, недалеко от Сената. В то время был он замечателен своими цельными зеркальными стеклами, которые еще считались тогда большою редкостью, и своею белою залой (другие названия – Золотой, или Александровский, зал. – А. М.). В ней стояли, на одном конце, бюст императора Александра Павловича и по обеим сторонам его, мастерски изваянные из мрамора, два гренадера Павловского полка. На другом конце залы возвышалась на пьедестале фарфоровая ваза, драгоценная сколько по живописи и сюжету, на ней изображенному, столько и по высокому значению ее. Она была подарена графу Его Величеством взамен знаменитого сосуда, который благодарная Богемия поднесла, за спасение ее, герою Кульмской битвы, и который граф с таким смирением и благочестием передал в церковь Преображенского полка. В этом доме была тоже библиотека, о которой стоит упомянуть. В ней находились все творения о военном деле, какие могли только собрать до настоящего времени. Она составлялась по указаниям генерала Жомини. Украшением дома было также высокое создание Торвальдсена, изображавшее графиню Е. А. Остерман-Толстую в полулежачем положении: мрамор в одежде ее, казалось, сквозил, а в формах дышал жизнью».

Как уже было сказано выше, Лажечников занимал две комнаты в нижнем этаже флигеля по Галерной улице. Он вспоминает, что одну из комнат, первую от входа, он уступил приехавшему в Петербург майору Денисевичу, также служившему под началом Остермана. Однажды в конце 1819 года, рассказывал Лажечников, к нему в переднюю вошел «очень молодой человек, худенький, небольшого роста, курчавый, с арабским профилем, во фраке». За ним выступали два кавалерийских гвардейских офицера. Это был А. С. Пушкин, приехавший со своими секундантами вызвать Денисевича на дуэль. Поводом к вызову послужило замечание, сделанное майором Пушкину, сидевшему рядом с Денисевичем в театре и мешавшему ему слушать актеров. Благодаря вмешательству Лажечникова, запугавшего Денисевича последствиями дуэли с сыном «знатного человека», майор извинился перед Пушкиным, и поединок не состоялся. Тридцать шесть лет спустя, вспоминая об этом эпизоде, Лажечников написал: «И я могу сказать, как старый капрал Беранже: „Я послужил великому человеку“».

В декабре 1819 года Лажечников вышел в отставку и покинул Петербург. В конце 1820-х годов он был управляющим подмосковным имением Остермана-Толстого, где много времени провел в семейном архиве и библиотеке графа.

В начале 1822 года Остерман-Толстой поселил в доме на Английской набережной своего племянника Федора Ивановича Тютчева, незадолго до этого окончившего Московский университет. Граф содействовал зачислению 18-летнего поэта на службу в Коллегию иностранных дел и добился его назначения в российскую дипломатическую миссию в Мюнхене. Новоиспеченный дипломат прожил в столице до мая 1822 года и, заехав в Москву, чтобы попрощаться с родителями, отправился к месту своей первой службы. Остерман сопровождал его до Мюнхена, где представил племянника послу в Баварии И. И. Воронцову-Дашкову. В том же году по просьбе графини Е. А. Остерман-Толстой Воронцов-Дашков ходатайствовал о пожаловании Тютчеву звания камер-юнкера. Многие годы спустя Федор Иванович писал родителям из Германии: «Странная вещь – судьба человеческая! Надобно же было моей судьбе вооружиться уцелевшей Остермановой рукой, чтобы закинуть меня так далеко от вас!»

В посольстве в Мюнхене Тютчев служил до 1837 года. В конце декабря 1825 года во время отпуска он останавливался в доме Остерманов-Толстых в Петербурге. В 1837–1839 годах продолжил службу в российской миссии в Турине. В 1839 году дипломатическая деятельность поэта внезапно прервалась, но до 1844 года он продолжал жить за границей. Вернувшись в Россию, вновь поступил на службу в Министерство иностранных дел. Любопытно, что с осени 1844 года до конца мая 1845-го Тютчев с семьей жил на Английской набережной, по соседству с бывшим домом Остермана, в пансионе Матвея Маркевича (ныне – Английская наб., 12).

Дальним родственником Остермана-Толстого (по линии мачехи – Надежды Львовны Толстой) был Дмитрий Иринархович Завалишин (1804–1892). Он воспитывался в Морском кадетском корпусе в 1816–1819 годах, где был оставлен после производства в мичманы преподавателем высшей математики и астрономии. В эти годы Дмитрий Завалишин нередко бывал на Английской набережной в доме своего покровителя. В 1822–1824 годах он участвовал в кругосветном плавании на фрегате «Крейсер» под командой М. П. Лазарева. В 1822 году написал из Лондона письмо Александру I с просьбой вызвать его к себе. По возвращении в Россию в мае 1824 года отозван из Охотска в Петербург (проехал через всю Сибирь), где представил царю свой проект «Ордена Восстановления» – организации масонского типа, преследующей цель «восстановить правду, порядок и законные власти через нравственное преобразование людей». Александр I нашел идею ордена «увлекательною, но неудобоисполнимою». В январе 1825 года лейтенант Завалишин поступил в 8-й флотский экипаж и находился «при береге». По рекомендации адмирала Н. С. Мордвинова принимал участие в делах Российско-Американской компании, где в начале 1825 года познакомился с К. Ф. Рылеевым. Вопрос о членстве Завалишина в Северном обществе до сих пор окончательно не решен, но известно, что он пропагандировал среди флотских офицеров отмену крепостного права и введение республиканского правления.

С ноября 1824 года Завалишин жил в доме графа А. И. Остермана-Толстого, о котором оставил воспоминания, впервые изданные в 1880 году. Там, в частности, говорится, что «по возвращении моем из похода вокруг света он (Остерман-Толстой. – А. М.) настоял, чтоб я перешел жить в его доме, и дал мне лучшее в нем помещение, а именно комнаты находившейся в отсутствии супруги своей и воспитывавшейся у нее графини Ольги Сен-При… Для следующего года, в который ожидали возвращения графини в Петербург, Остерман отвел мне, Валериану и Леониду Голицыным (племянники А. И. Остермана-Толстого, о которых речь пойдет ниже. – А. М.) целый флигель, в котором у нас гостиная и зала были общие, а кабинеты, спальни, прихожая и входы были у каждого особые; кроме того, до самого моего отъезда были в распоряжении моем стол и один из экипажей». Далее Завалишин пишет: «Остерман очень любил общество молодежи… Случалось, что он приглашал молодых литераторов читать у него ненапечатанные еще их произведения… Присутствием своим Остерман никогда не стеснял оживленных разговоров молодых людей и не воспрещал толковать о высших и политических делах. Одному высокому сановнику, любившему проводить время с актрисами, за кулисами в театре, Остерман на вопрос его, отчего это ныне прапорщики пустились заниматься государственными делами, очень резко отвечал: „Понятно отчего! От того, что государственные люди не занимаются государственными делами, а занимаются делами, приличными только прапорщикам“». Есть все основания полагать, что Завалишина в доме Остермана посещал Рылеев и другие деятели тайного общества. 14 декабря 1825 года Завалишин находился в отпуске в Симбирске. Здесь он был арестован, доставлен в Петербург, допрошен, но 18 января 1826 года освобожден. До нового ареста в марте того же года служил начальником модельной мастерской при Адмиралтейском музее. Во время следствия содержался в Петропавловской крепости, в июле 1826 года приговорен к бессрочным каторжным работам.

Сестра А. И. Остермана-Толстого Наталья Ивановна Толстая была замужем за ярославским губернатором князем Михаилом Николаевичем Голицыным. В этом браке рождено трое сыновей: Александр, Валериан и Леонид. Остерман-Толстой любил своих племянников Голицыных. Старший из братьев, князь Александр Михайлович (1798–1858), воспитывался в Пажеском корпусе. В мае 1817 года был выпущен в гвардейскую артиллерию. Членом тайных обществ декабристов подпоручик Александр Голицын не был, но знал о существовании Северного общества. Младший, князь Леонид Михайлович (1806–1860), корнет лейб-гвардии Гусарского полка, в 1835 году вышел в отставку в чине полковника, затем – камергер, действительный статский советник.

Наиболее интересна биография князя Валериана Михайловича Голицына (1803–1859). После окончания Пажеского корпуса он в марте 1821 года был выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Преображенский полк. Уволен от военной службы в чине поручика в феврале 1824-го. Год спустя поступил в Департамент внешней торговли с переименованием в титулярного советника; камер-юнкер с мая 1825 года. С 1823 года В. М. Голицын принадлежал к Северному обществу, куда его принял А. В. Поджио. Согласно собственным показаниям, «заимствовал свободный образ мыслей от чтения жарких прений в парламенте тех народов, кои имеют конституцию, и также от чтения французских, английских, немецких и итальянских публицистов». Напомним, что декабрист В. М. Голицын является главным героем романов Д. С. Мережковского «Александр Первый» и «14 декабря».

Разумеется, племянники А. И. Остермана-Толстого были постоянными посетителями его дома после переезда в Петербург. По свидетельству Завалишина, Валериан и Леонид Голицыны в 1825 году жили вместе с ним во флигеле со стороны Галерной улицы (ныне – Галерная ул., 9). Известно, что 14 декабря 1825 года, после разгрома восстания на Сенатской площади, в этой квартире пытались укрыться декабристы А. А. Бестужев, Н. А. Панов и один из офицеров восставшего Гвардейского экипажа. Валериан Голицын, приехавший в Петербург из Москвы вечером 14 декабря, ночь провел, по его заявлению на следствии, «в доме дяди графа Остермана». Арестован 23 декабря 1825 года. Не избежал ареста и Александр Голицын. Братья содержались в одиночках Петропавловской крепости. «Остерман был очень огорчен участью, постигшею его племянников и меня, – вспоминал Завалишин. – Для старшего племянника, Александра Голицына, он испросил прощения, но для Валериана не смог того добиться, что и было, кажется, причиною неудовольствия, вследствие которого он удалился за границу…»

Александр Голицын по распоряжению Николая I был освобожден из крепости 20 апреля 1826 года. В дальнейшем он служил почт-директором в Царстве Польском. Валериан Голицын был предан Верховному уголовному суду, осужден по VIII разряду и по конфирмации 10 июля 1826 года лишен княжеского достоинства, чинов и сослан в Сибирь на бессрочное поселение. В феврале 1829 года наказание было смягчено, его перевели рядовым на Кавказ, где он воевал с турками. В мае 1837 года произведен в прапорщики, а два года спустя поселен под секретным надзором в Орле. В 1843 году Валериан Михайлович женился на княжне Дарье Андреевне Ухтомской. У них родились дочь Леонилла и сын Мстислав. По отзыву современницы, встречавшейся с В. М. Голицыным во второй половине 1840-х – начале 1850-х годов, «князь был чрезвычайно общительным, любил рассказывать, спорить, но спорил без желчи и охотно допускал противоречие. Он не стеснялся никем, чтобы сказать свое мнение, даже когда оно могло ему нажить личного врага… Долгие испытания выработали в нем глубокое религиозное чувство… Он был христианин без ханжества и фарисейства с философскими воззрениями Канта и Фихте. Страстно любил он родину, народ и свободу. Был отличным семьянином, горячо любил сына и дочь».

26 августа 1856 года, в день коронации Александра II, амнистированному Голицыну было возвращено княжеское достоинство. Граф А. И. Остерман-Толстой, не имевший законных детей, ходатайствовал о передаче старшему племяннику, Александру, титула и майората Остерманов, но российская бюрократическая машина работала неторопливо. Ответ на ходатайство задержался на годы. Тем временем старый генерал умер 11 февраля 1857 года в Женеве. Год спустя скончался Александр Голицын, в октябре 1859-го умер Валериан, в феврале 1860-го – Леонид. Только в мае 1863 сыну В. М. Голицына, Мстиславу Валериановичу, было дозволено принять фамилию, титул и герб графов Остерманов и именоваться князем Голицыным графом Остерманом. Этот титул унаследовали сын Мстислава – Александр Мстиславович, а затем внук – Мстислав Александрович. У него была дочь Мария (1929–1998), на которой род Остерманов-Толстых угас из-за бездетности княгини.

В 1832 году опустевший дом Остермана-Толстого сдается внаем графине Варваре Петровне Полье (1796–1870). Дочь князя П. Ф. Шаховского, внучка барона А. Г. Строганова, она в 1816 году вышла замуж за графа Петра Андреевича Шувалова. Боевой генерал и дипломат, состоявший в свите Александра I, скоропостижно скончался в 1823 году, оставив молодую вдову с двумя малолетними детьми, сыновьями Андреем и Петром.

Похоронив мужа, графиня провела несколько лет за границей, преимущественно в Швейцарии, в своей вилле между Женевой и Лозанной, которая была центром довольно многочисленной русской колонии. Здесь Варвара Петровна вышла замуж за графа Адольфа Полье, человека разносторонне образованного, незаурядного рисовальщика и ученого, открывшего, между прочим, первое в России месторождение алмазов. Женившись на графине Шуваловой, он переселился в Россию, был пожалован камергером, а в 1829-м получил придворную должность церемониймейстера и поступил на службу в Министерство финансов. Именно Адольфу Полье принадлежит инициатива благоустройства Шуваловского парка и перестройки дворца в Парголовском имении Варвары Петровны. Второй муж графини умер 10 марта 1830 года. Безутешная вдова через некоторое время уехала за границу. 17 марта 1834 года А. С. Пушкин записал в дневнике: «Из Италии пишут, что графиня Полье идет замуж за какого-то князя, вдовца и богача». Новым избранником графини стал англичанин Джордж Вильдинг, унаследовавший от своей первой супруги, княгини Бутера-Радоли (di Butera-Radoli) из Палермо, титул, фамилию и видное положение при неаполитанском дворе. Князь отправился на родину супруги в качестве чрезвычайного посланника Королевства Обеих Сицилий.

В связи с новым замужеством Варвара Петровна приобрела у А. И. Остермана-Толстого его особняк на Английской набережной «со всем строением и землею… со всеми зеркалами, разными украшениями, бронзою, алебастровыми и мраморными вещами и всею мебелью… кроме статуй Александра I, графини, фамильных портретов и личных вещей» за 400 тысяч рублей. Напомним, что к моменту оформления купчей она уже пять лет была арендатором этого дома.

Известно, что Наталья Николаевна Пушкина была на балу у княгини Бутера 5 февраля 1836 года. Этот эпизод описан в дневнике фрейлины М. К. Мердер: «С вечера у княгини Голицыной пришлось уехать на бал к княгине Бутеро. На лестнице рядами стояли лакеи в богатых ливреях. Редчайшие цветы наполняли воздух нежным благоуханием. Роскошь необыкновенная! Поднявшись наверх, матушка и я очутились в великолепном саду – перед нами анфилада салонов, утопающих в цветах и зелени. В обширных апартаментах раздавались упоительные звуки музыки невидимого оркестра. Совершенно волшебный очарованный замок. Большая зала с ее беломраморными стенами, украшенными золотом, представлялись храмом огня, – она пылала… В толпе я заметила Дантеса… Через минуту он появился вновь, но уже под руку с г-жою Пушкиной… барон (Геккерн-Дантес. – А. М.) танцевал мазурку с г-жею Пушкиной – как счастливы они казались в эту минуту». Супруги Бутера были свидетелями при бракосочетании Дантеса и Екатерины Николаевны Гончаровой. Венчание по православному обряду совершалось 10 января 1837 года в домовой церкви Варвары Петровны, приписанной к приходу Исаакиевского собора. По свидетельству Густава Фризенгофа, венчание состоялось «в часовне княгини Бутера, у которой затем был ужин. Наталья Николаевна присутствовала на обряде венчания, согласно воле своего мужа, но уехала сейчас же после службы, не оставшись на ужин».

В июне 1841 года княгиня Варвара Петровна вновь овдовела. После смерти третьего мужа она окончательно покинула Россию. Как одна из наследниц богатств Строгановых, она обладала огромным состоянием: у нее было собственных 65 тысяч десятин земли, да в общем владении с другими наследниками – свыше миллиона десятин. Современники описывали ее как милую и добрую женщину, гостеприимную и радушную, не чуждую благотворительности. Многие русские путешественники встречали ее за границей, она фигурирует во множестве воспоминаний. Вместе с княгиней путешествовала жившая в ее доме в качестве компаньонки Юлия Карловна Кюхельбекер, сестра лицейского товарища Пушкина. Умерла «роковая вдова» в 1870 году, похоронена в Висбадене.

По дарственной княгини в 1859 году дом на набережной переходит в собственность ее старшего сына, графа Андрея Павловича Шувалова. Но перед тем как рассказать об этом новом владельце, следует вспомнить тех, кто жил здесь в 1830–1840-х годах.

Варвара Петровна, подолгу жившая за границей, часто сдавала дом на Английской набережной внаем (даже когда еще сама арендовала его у А. И. Остермана-Толстого). Так, в 1833 году дом был арендован Министерством иностранных дел для размещения турецкого посольства. Это случилось вскоре после подписания Ункяр-Искелессийского договора об оборонительном союзе России с Турцией.

В 1834 году дом был сдан внаем светлейшему князю Христофору Андреевичу Ливену (1774–1838), который только что вернулся из Лондона, где в течение двадцати двух лет был российским послом. Второй из четырех сыновей рано овдовевшей Шарлотты Карловны Ливен, воспитательницы детей Павла I, ближайшей подруги императрицы Марии Федоровны, Х. А. Ливен в 1809 году был назначен послом в Берлин, а в 1812-м – в Лондон. Он принадлежал к числу крупнейших российских дипломатов первой трети XIX века.

В 1800 году Христофор Андреевич женился на Дарье Христофоровне Бенкендорф (1785–1857), сестре будущего шефа жандармов А. Х. Бенкендорфа, получившей в 1828 году придворное звание статс-дамы. Длительное пребывание вместе с мужем в европейских столицах выработало у нее страсть к политике. Со временем она приобрела репутацию весьма влиятельной особы в политических делах. По свидетельству Ф. Ф. Вигеля, Дарья Христофоровна исполняла при муже должность советника и сама сочиняла дипломатические депеши. В Лондоне она сумела создать блестящий салон, где собирались дипломатические знаменитости и выдающиеся политические деятели. Вошла в историю как «первая русская женщина-дипломат».

В Петербурге князь Х. А. Ливен, поселившийся в доме Остермана-Толстого, был назначен попечителем при наследнике цесаревиче Александре Николаевиче (будущем императоре Александре II). Супруги Ливены жили на Английской набережной около года, до возвращения из Италии графини Варвары Петровны Полье, которая готовилась стать княгиней Бутера-Радоли. По свидетельству Н. М. Смирнова, Пушкина представляли княгине Ливен в 1834 или 1835 году. Возможно, что это происходило в особняке на Английской набережной.

Призванный в 1838 году сопровождать наследника в заграничном путешествии, Х. А. Ливен занемог в Риме и после кратковременной болезни скончался 29 декабря 1838 года. Княгиня Дарья Христофоровна еще в 1835 году, ссылаясь на слабое здоровье, оставила пределы России, чтобы обосноваться в Париже, где ее салон соперничал по популярности с салоном мадам Рекамье.

В 1838 году княгиня В. П. Бутера-Радоли, незадолго до этого ставшая полноправной владелицей дома на набережной, сдала его внаем новому английскому послу в Петербурге. Улик Джон де Бург, маркиз де Кланрикард (1802–1874), принадлежал к партии вигов. До назначения в Петербург он служил в гвардии капитаном дворцовой стражи. С 1825 года был женат на Гарриет Каннинг (1804–1876), дочери премьер-министра Джорджа Каннинга. Лорд Кланрикард оказался первым послом Великобритании в России после восшествия на престол королевы Виктории и находился на этом посту с 1838 по 1840 год. При его участии была подготовлена Лондонская конвенция России, Великобритании, Австрии и Пруссии об оказании поддержки турецкому султану против египетского паши Мухаммеда Али.

Важно отметить, что из числа сдаваемых внаем помещений исключались комнаты сыновей княгини Варвары Петровны – Андрея и Петра Шуваловых, которым в 1838 году было соответственно 21 год и 19 лет. Согласно описи, составленной в том же году, «половина» графа Петра Павловича Шувалова (1819–1900), тогда студента юридического факультета Петербургского университета, находилась на первом этаже главного корпуса, апартаменты его старшего брата Андрея – на втором этаже западного дворового флигеля. Про старшего из братьев будет подробно сказано ниже.

В 1841 году, после смерти третьего мужа, В. П. Бутера-Радоли уехала из России. Весной 1842 года ее дом на Английской набережной был на год сдан внаем Анатолию Николаевичу Демидову (1813–1870). Младший сын Николая Никитича Демидова бо́льшую часть жизни провел в Западной Европе, лишь изредка приезжая в Россию. В молодости Анатолий Демидов служил в Министерстве иностранных дел и состоял при российских посольствах сначала в Париже, затем в Риме и в Вене. Он унаследовал от отца колоссальное состояние, чистый доход с которого достигал двух миллионов рублей в год. Вместе с другими железоделательными и медеплавильными заводами Демидову принадлежал и Нижне-Тагильский завод, крупнейший на Урале. Он финансировал разведку запасов каменного угля в Донецком бассейне в 1837–1839 годах. Унаследовал от отца собрание замечательных произведений живописи и скульптуры. Занимался благотворительностью, щедро покровительствовал ученым и художникам; между прочим, картина «Последний день Помпеи» была написана Карлом Брюлловым по заказу Анатолия Демидова и подарена им Николаю I. А. Н. Демидов был поклонником Наполеона Бонапарта и осенью 1841 женился на дочери бывшего вестфальского короля Жерома Бонапарта, племяннице французского императора герцогине Матильде де Монфор (ум. 1904). Незадолго до женитьбы Анатолий Демидов приобрел княжество Сан-Донато близ Флоренции и стал называться князем Сан-Донато. В 1842 году супруги приехали в Петербург и поселились в арендованном для них доме княгини Бутера-Радоли.

Сохранилась опись комнатному убранству дома на Английской набережной, составленная в 1843 году, уже после отъезда Демидовых из Петербурга. В подвальном этаже находились людские комнаты, погреба и помещение для нагревания воды. На первом этаже располагались: гардеробная и камердинерская комнаты, спальня, кабинет (названный в описи «кабинет-рококо»), разделенный на две части аркой и выходивший окнами с одной стороны на набережную, а с другой стороны – во двор. Второй этаж здания занимали парадные помещения. Упоминаются в описи Пунцовая и Большая Белая гостиные, Александровская зала, Библиотека, Малая и Большая Столовые залы. Все помещения имели разнообразное и нарядное убранство. Над каминами – зеркала в золоченых рамах, бронзовые золоченые люстры и канделябры. Меблировку составляли столы, бюро и стулья красного и орехового дерева, вольтеровские кресла, шкафы и этажерки, канапе и кушетки. Дополняли убранство бронзовые золоченые часы, алебастровые и фарфоровые вазы и скульптура. Личные комнаты владельцев дома, князя и княгини Бутера-Радоли, составляли спальные, гардеробные, туалетные комнаты, рабочий кабинет и кабинет для чтения. Из служебных помещений упомянуты кухня, комнаты для кухмистера и его учеников, официантская и буфетная. Особо указаны комнаты младшего сына Варвары Петровны, графа Петра Павловича Шувалова, и ее компаньонки Юлии Карловны Кюхельбекер.

В 1859 году по дарственной княгини В. П. Бутера-Радоли дом переходит в собственность ее старшего сына графа Андрея Павловича Шувалова (1817–1876). В семь лет он лишился отца, его опекуном и воспитателем в детские годы был друг П. А. Шувалова М. М. Сперанский. Юный граф начал службу в июле 1835 года на Кавказе подпрапорщиком Грузинского гренадерского полка, в том же году был переведен юнкером в Нижегородский драгунский полк, в котором с 1837 года служил М. Ю. Лермонтов. Андрей Шувалов участвовал в боевых действиях против горцев, получил ранение и был награжден знаком отличия Военного ордена.

В феврале 1838 года он возвратился с Кавказа в Петербург и получил назначение в лейб-гвардии Гусарский полк, куда в это же время вернулся Лермонтов. В столице однополчане и приятели – Лермонтов и Шувалов – вместе посещали салон Карамзиных, входили в так называемый «кружок шестнадцати» (К. В. Браницкий, П. А. Валуев, А. И. Васильчиков, А. А. Столыпин, Н. А. Жерве, Д. П. Фредерикс, И. С. и Г. Г. Гагарины, А. Н. и С. В. Долгорукие, Ф. И. Паскевич, П. П. Шувалов и др.). И. С. Тургенев, встретивший Лермонтова и Андрея Шувалова в одном из столичных салонов, вынес из этой встречи впечатление, что Лермонтов «графа Ш-а… любил как товарища». Один из участников «кружка шестнадцати» граф Ксаверий Браницкий вспоминал, что в 1838 году в Петербурге образовалось «общество молодых людей, которое называли, по числу его членов, кружком шестнадцати. Это общество составилось частью из окончивших университет, частью из кавказских офицеров. Каждую ночь, возвращаясь из театра или бала, они собирались то у одного, то у другого (курсив мой. – А. М.). Там, после скромного ужина, куря свои сигары, они рассказывали друг другу о событиях дня, болтали обо всем и всё обсуждали с полнейшею непринужденностью и свободой, как будто бы Третьего отделения… вовсе и не существовало – до того они были уверены в скромности всех членов общества». Напомним, что в конце 1830-х годов апартаменты графа Андрея Шувалова находились на втором этаже западного дворового корпуса. Есть все основания считать, что в 1838–1840 годах на квартире своего приятеля бывал Лермонтов и другие участники «кружка шестнадцати».

Современники полагали, что в образе Печорина («Герой нашего времени») Лермонтов воплотил некоторые черты характера Андрея Шувалова и находили даже портретное сходство с ним. Свидетельствует князь М. Б. Лобанов-Ростовский: «…гр. Андрей Павлович Шувалов… храбро сражался на Кавказе, где получил солдатский Георгиевский крест и рану в грудь. Он был высокого роста и тонок; у него было красивое лицо, казавшееся несколько сонным, но вместе с тем плохо скрывавшее нервные движения, присущие его страстной натуре. При худощавом сложении у него были стальные мускулы и удивительная ловкость на всякого рода физические упражнения: он стрелял из пистолета, фехтовал, делал гимнастику, прыгал в длину и высоту как профессиональный артист, превосходно справлялся с самыми горячими английскими лошадьми. Он очень нравился женщинам благодаря контрасту между его внешностью, казавшейся нежной и хрупкой, его низким и приятным голосом, с одной стороны, и необычайной силой, которую скрывала эта хрупкая оболочка, – с другой. Он сам очень гордился этими своими достоинствами… У него был легкий и поверхностный ум с большой долей упрямства, которое он принимал за силу характера; он был хорошим товарищем и во всех отношениях истинным джентльменом».

В 1842 году Андрей Павлович вышел в отставку и через два года женился на дочери наместника и главнокомандующего войсками на Кавказе графа М. С. Воронцова Софье Михайловне Воронцовой (1825–1879). Ее мать – Елизавета Ксаверьевна Воронцова (урожд. графиня Браницкая) в 1824 году в Одессе была близкой знакомой А. С. Пушкина. Согласно существующей в пушкиноведении гипотезе, Софья Михайловна – дочь Пушкина, которой предположительно посвящено стихотворение «Прости, о милое дитя, я не скажу тебе причины…».

В 1845 году у Шуваловых родилась дочь Елизавета (Лили). В дальнейшем она выйдет замуж за Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова, и они с мужем станут последними владельцами дома на Английской набережной. Еще в 1844 году разрабатывался несохранившийся проект перестройки дома. Однако эти работы под руководством академика архитектуры Л. П. Феррацини начались только в конце 1850-х годов, когда дом перешел в собственность графа А. П. Шувалова.

В 1848 году, после объявления о мобилизации русской армии в связи с революционными событиями в Западной Европе, Шувалов снова поступил на военную службу. Он стал адъютантом фельдмаршала И. Ф. Паскевича, участвовал в венгерской кампании. В мае 1849 года назначен флигель-адъютантом и до выхода в отставку в 1865-м (в звании генерал-майора) выполнял различные поручения Николая I и Александра II по рекрутским наборам и крестьянскому делу. Активный земский деятель с самого начала земской реформы (до 1867 года возглавлял Петербургское земское собрание, был гласным Городской думы), избран на два трехлетия предводителем дворянства Петербургской губернии. А. П. Шувалов известен своими либеральными воззрениями (один из «аннибалов либерализма» эпохи великих реформ). В 1867 году он выступил в столичном земском собрании с резкой критикой закона, ограничившего права земств, и вскоре получил предписание Александра II в трехдневный срок покинуть Петербург в связи с «опасным либерализмом». В последние годы жизни граф Андрей Павлович жил в доме на Моховой ул., 10, построенном по его заказу в 1850-х годах. Он скоропостижно скончался 14 апреля 1876 года и похоронен в Некрополе XVIII века Александро-Невской лавры. Софья Михайловна Шувалова ненадолго пережила мужа. Она умерла в 1879 году в Швейцарии, где и похоронена.

В 1858–1864 годах в доме на Английской набережной по заказу Шуваловых проводилась реконструкция (арх. Л. П. Феррацини). Были обновлены вестибюль, парадная лестница и Белый (Александровский) зал. Некоторые интерьеры особняка, сохранившиеся до наших дней, оформлены именно при этой перестройке. Домовая церковь, существовавшая с 1836 года на третьем этаже главного корпуса, была перенесена на уровень второго и третьего этажей западного флигеля. В эти же годы происходит перестройка и отделка трехэтажных дворовых корпусов.

В 1867 году старшая дочь Андрея Павловича и Софьи Михайловны Елизавета Андреевна Шувалова (1845–1924) вышла замуж за графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова (1837–1916). Дом на набережной вошел в состав приданого невесты и в 1868 году передан А. П. Шуваловым в полное распоряжение зятя.

Новый хозяин принадлежал к древнему дворянскому роду Воронцовых. Он был единственным сыном графа Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова от брака с Александрой Кирилловной Нарышкиной. В 1807 году указом Александра I Ивану Воронцову как внучатому племяннику княгини Екатерины Романовны Дашковой было дозволено, за пресечением рода князей Дашковых, именоваться впредь потомственно графом Воронцовым-Дашковым. По отзывам современников, он был в свое время самым видным лицом среди столичной аристократии. Служил по Ведомству иностранных дел (был посланником в Мюнхене и Турине), с 1831 года – обер-церемониймейстер Высочайшего двора. Графиня Александра Кирилловна Воронцова-Дашкова считалась в николаевском Петербурге «повелительницей мод» и первейшей «светской львицей». В 1835 году у супругов родилась дочь Ирина, в будущем светлейшая княгиня Варшавская, графиня Паскевич, супруга Ф. И. Паскевича. (Паскевичам принадлежал нынешний дом № 8 по Английской набережной, по соседству с домом Воронцовых-Дашковых.)

Иван Илларионович и Александра Кирилловна Воронцовы-Дашковы жили в роскошном особняке на Дворцовой набережной рядом с Зимним дворцом (ныне – Дворцовая наб., 30); здесь и родился Илларион Иванович. Он получил домашнее образование, затем учился за границей. В 1855 году поступил в Московский университет, но в связи с Крымской войной оставил учебу и вступил вольноопределяющимся в Конногвардейский полк, с 1858 года – корнет. В том же году добился перевода на Кавказ, участвовал в боевых действиях против горцев, состоял адъютантом, а затем командиром конвоя кавказского наместника князя А. И. Барятинского. В 1862 году произведен в ротмистры и назначен флигель-адъютантом Александра II.

В это время Илларион Воронцов-Дашков, по свидетельству его личного секретаря В. С. Кривенко, «близко сошелся с великим князем Александром Александровичем, и дружеские отношения с ним остались неизменны на всю жизнь». Аналогичное утверждение находим в воспоминаниях адъютанта цесаревича С. Д. Шереметева: «Граф Воронцов стоял совершенно вне интриг и всяческих соображений придворных петербургских сфер, его сильно не любивших, это самое и послужило поводом к сближению, перешедшему в дружбу. Небольшая разница лет и общность некоторых вкусов и взглядов помогали этому сближению. Цесаревичу было легко с Воронцовым, как бывает легко вообще с порядочным человеком, когда так много вокруг примеров совсем иного свойства. Цесаревич не был ослеплен Воронцовым и сознавал его недостатки, неизбежные каждому человеку, но нисколько не влиявшие на их отношения. История этой дружбы достойна полной известности, к чести обоих». Известно, что цесаревич и его жена, великая княгиня Мария Федоровна, неоднократно посещали дом Воронцовых-Дашковых на Английской набережной. Эти дружеские визиты продолжались и в годы царствования Александра III.

В 1865 году Илларион Иванович отправился на театр военных действий в Туркестан, где особенно отличился, командуя авангардом под Мирза-Арабабатом, а затем при взятии крепостей Ура-Тюбе и Джизак; за храбрость награжден орденом Св. Георгия IV степени. В 1866 году пожалован в генерал-майоры Свиты Е. И. В. и назначен помощником военного губернатора Туркестанской области.

По возвращении в Петербург генерал Воронцов-Дашков в 1867–1873 годах командовал лейб-гвардии Гусарским полком. По отзывам офицеров полка, их новый командир был «истый джентльмен, страстный спортсмен, благородный начальник, смело принимавший на себя ответственность за все, что происходило у него в полку, не сваливавший вины на подчиненных, не мелочный, не придирчивый, стоявший горой за своих. Готовый всегда откликнуться и помочь своим заступничеством, своим влиянием в высших кругах и своим, наконец, кредитом». В 1873 году назначен командиром бригады гвардейской кавалерии, а в следующем году – начальником штаба Гвардейского корпуса, которым командовал цесаревич Александр Александрович; в 1876 году произведен в генерал-лейтенанты. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов командовал кавалерией Рущукского отряда, в 1878–1881 годах был начальником 2-й гвардейской пехотной дивизии.

Жизнь молодых супругов Воронцовых-Дашковых была омрачена пожаром, который случился в их доме на Английской набережной в ночь с 5 на 6 ноября 1868 года. По свидетельству современника, «хозяева и слуги были в отсутствии. Пожар начался от оставшегося в камине огня. Выгорела половина всей трехэтажной внутренности каменного корпуса, расположенного на набережной Невы». Сильно пострадала западная половина особняка, в том числе Белый (Александровский) зал и Желтая гостиная, помещения первого этажа утратили отделку конца XVIII века. Восстановительные работы, которыми руководил академик архитектуры Л. Ф. Фонтана, были вчерне окончены уже в 1869 году.

После убийства Александра II народовольцами Воронцов-Дашков стал одним из основателей и главных деятелей тайного общества по борьбе с революционным движением – «Священной дружины». Уже в марте 1881 года он был назначен начальником охраны Александра III в Гатчине. С августа 1881 до мая 1897 года – министр Императорского двора и уделов, канцлер российских орденов. Помимо министерского поста Воронцов с июня 1881 года занимал должность главноуправляющего государственным коннозаводством. Это назначение особенно соответствовало склонности графа Иллариона Ивановича, владельца одного из самых лучших конных заводов в России – Ново-Томниковского. Он был вице-президентом Императорского скакового общества и президентом Императорского Петербургского рысистого общества.

На протяжении всего царствования Александра III Воронцов-Дашков пользовался особым доверием императорской семьи и был ближайшим другом императора. Его жена – подруга императрицы, молодое поколение Воронцовых накоротке с наследником Николаем Александровичем. В правительстве Воронцов представлял интересы либеральной бюрократии, был самостоятельно мыслящим и авторитетным государственным деятелем.

В начале царствования Николая II Воронцов-Дашков быстро утратил свое влияние. Молодому императору не нравился покровительственный тон министра Двора и Уделов, а граф, в свою очередь, был недоволен усилением вмешательства великих князей в государственные дела. В феврале 1905 года Воронцов-Дашков навсегда покинул Петербург. Он был назначен на пост кавказского наместника, главнокомандующего Кавказским военным округом и войскового наказного атамана Кавказских казачьих войск. Оценивая его деятельность на этом посту, С. Ю. Витте писал: «Быть может, он единственный из сановников на всю Россию… который пользуется всеобщим уважением и всеобщей симпатией… Это, может быть, единственный из начальников края, который в течение всей революции, в то время когда в Тифлисе ежедневно кого-нибудь убивали или в кого-нибудь кидали бомбу, спокойно ездил по городу как в коляске, так и верхом, и в течение всего этого времени на него не только не было сделано покушения, но даже никто никогда еще не оскорбил ни словом, ни жестом». И далее: «Он представляет собой в полном смысле слова русского благородного барина со всеми недостатками, присущими этому барству, но и со всеми его благородными и рыцарскими сторонами».

С началом Первой мировой войны Воронцова-Дашкова назначили главнокомандующим Кавказской армией, однако по состоянию здоровья участия в руководстве военными действиями не принимал. Скончался в Алупке 15 января 1916 года, похоронен в своем любимом имении Ново-Томниково. В домовой церкви в Петербурге на Английской набережной были совершены две панихиды, на которых присутствовали Николай II с императрицей Александрой Федоровной, великие князья Николай Михайлович и Сергей Михайлович. «Воронцов-Дашков умер за год до Февральской революции, и ему не пришлось стать свидетелем крушения монархии, – пишет современный историк Д. И. Исмаил-Заде, – в этом заложен большой философский смысл, ибо он принадлежал этой монархии и логически не должен был пережить ее».

Последняя хозяйка дома на набережной – Елизавета Андреевна Воронцова-Дашкова (Лили) – носила придворное звание статс-дамы. Современники оставили довольно противоречивые свидетельства о супруге Иллариона Ивановича. Одни пишут о ее властном «надменном, необщительном характере», другие утверждают, что это была «симпатичная личность, совершенно не гордящаяся своим положением… прекрасная мать семейства, приятная своими женскими качествами». Дом Воронцовых-Дашковых на Английской набережной считался одним из самых открытых, здесь собирался «весь Петербург». Среди постоянных посетителей чаще других упоминаются Белосельские, Кочубеи, Трубецкие, Лобановы-Ростовские, великие князья, императрица Мария Федоровна. Супруги владели прекрасной картинной галереей, коллекцией фамильного серебра, хрусталя и фарфора, большой домашней библиотекой.

Воронцов-Дашков и его жена принадлежали к числу крупнейших помещиков России. Собственное состояние графа Иллариона Ивановича было приумножено Елизаветой Андреевной, ставшей одной из основных наследниц майоратных владений князя М. С. Воронцова (по материнской линии) и имущества своих братьев Шуваловых (по отцовской линии). Земельные владения Воронцовых-Дашковых достигали 485 тысяч десятин. Елизавета Андреевна владела также Юго-Камским железоделательным заводом. Все восемь детей Воронцовых выросли в родительском доме на Английской набережной: Иван (1868–1897), полковник лейб-гвардии Гусарского полка; Александра (1869–1959); Софья (1870–1953); Мария (1871–1927); Ирина (1872–1959); Роман (1874–1893), гардемарин; Илларион (1877–1932), ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка; Александр (1881–1938), полковник лейб-гвардии Гусарского полка. Они породнились с известнейшими аристократическими фамилиями – Орловыми, Демидовыми (Сан-Донато), Шереметевыми, Мусиными-Пушкиными, Нарышкиными, Чавчавадзе. Домовая церковь Св. Власия была всегда к услугам близких, где они венчали своих детей.

В 1913 году, когда Илларион Иванович служил кавказским наместником и уже восемь лет постоянно жил в Тифлисе, Елизавета Андреевна покупает дом на Английской набережной у своего мужа, чтобы присоединить его к майорату Воронцовых. Дом с надворными постройками и землей, на которой он расположен, оценили тогда в сумму более 900 тысяч рублей. Определенный доход приносила сдача квартир в дворовых флигелях и корпусе по Галерной улице. (Например, одна из квартир в доме по Галерной с 1874 года сдавалась действительному статскому советнику И. В. Штрому.)

После Октябрьской революции 1917 года графиня Е. А. Воронцова-Дашкова была вынуждена покинуть Россию. Она умерла в 1924 году в Германии и похоронена в Висбадене. В изгнании закончилась жизнь большинства ее детей и внуков. В наши дни в США живет семья профессора русской литературы Александра Илларионовича Воронцова-Дашкова – внука младшего сына последних владельцев дома на Английской набережной. В 1999 году у его сына Иллариона родился сын Александр – продолжатель знаменитого воронцовского рода по мужской линии.

В годы советской власти особняк на Английской набережной (в 1918–1994 гг. – наб. Красного Флота) национализировали, и в разные годы он поступал в распоряжение самых различных организаций, среди которых Петроградский комитет РКСМ, Петроградский штаб пионерской организации, Институт физкультуры Петроградского военного округа и Конный спортклуб, контора Всесоюзного объединения по экспорту «Антиквариат» и ЛО Всесоюзной торговой палаты, сектор иностранной техники областного Дома техники и Музей Внешторга, светокопировальная мастерская Института огнеупоров и строительная контора Треста учрежденческих домов, домохозяйство № 23 Треста нежилого фонда, Межотраслевое гос. объединение (МГО) «Технохим» и акционерный банк МГО «Технохим», и т. д. Разумеется, частая смена арендаторов не шла на пользу зданию, которое Постановлением СМ РСФСР № 1327 от 30 августа 1960 года и Указом Президента РФ № 17 от 20 февраля 1995 года получило статус памятника истории и культуры федерального значения. В настоящее время ОАО «Талион» осуществляет проект его комплексной реставрации и реновации.

В списках объектов культурного наследия, охраняемых государством, адрес «Английская наб., 10; Галерная ул., 9» стоит в ряду памятников архитектуры и градостроительства. Но с полным основанием он может быть отнесен и к федеральным памятникам истории. Ведь дом на набережной Невы связан с жизнью выдающихся государственных деятелей и военачальников дореволюционной России, его стены помнят А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Ф. И. Тютчева, декабристов. Здесь неоднократно бывали Елизавета Петровна и Екатерина Великая, Александр I, Александр III и Николай II. Этот исторический дом попал на страницы «Евгения Онегина» и «Войны и мира». Даже в Петербурге не так много домов со столь насыщенной биографией.

Литература

Алексеев В. Н. Графы Воронцовы и Воронцовы-Дашковы в истории России. М., 2002.

Антонов В. В., Кобак А. В. Святыни Санкт-Петербурга: Энциклопедия христианских храмов. СПб., 2010. С. 176.

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века: Справочник / Под общей ред. Б. М. Кирикова. СПб., 1996.

Барышникова Е. Ю., Денисов Ю. М. Верхняя и Нижняя набережные – панорама европейской архитектуры // Европа – Петербург. Изучение, реставрация и реновация памятников архитектуры: Материалы междунар. конф. 1992–1996. СПб., 1997. С. 54–57.

Блонский Л. В. Царские, дворянские, купеческие роды России. М., 2008. С. 289–291.

Бройтман Л. И. Петербургские сюжеты. О жизни людей известных и не очень. М., 2009. С. 63–97.

Быховский И. А. Петровские корабелы. Л., 1996.

Вигель Ф. Ф. Записки. М., 2000.

Витте С. Ю. Воспоминания: В 3 т. Таллин; М., 1994. Т. 1.

Вяземский П. А. Записные книжки. 1813–1848. М., 1963.

Георги И.-Г. Описание российско-имперского города Санкт-Петербурга и достопамятностей в окрестностях оного, с планом / Вступ. ст. Ю. М. Пирютко. СПб., 1996.

Герштейн Э. Судьба Лермонтова. М., 1986.

Двораковский В. Б. Дом графа Остермана / Памятники культуры. Новые открытия. 1997. М., 1998.

Декабристы: Биографический справочник. М., 1988.

Дневник государственного секретаря А. А. Половцова: В 2 т. Т. 1. 1883–1886 гг. М., 1966.

Дневник императора Николая II. 1890–1906. М., 1991.

Долгоруков П. В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860–1867. М., 1992. С. 171–173.

Журавина Т. Г. Дворянское гнездо: Санкт-Петербург. Английская набережная, 10. СПб., 2002.

Завалишин Д. И. Воспоминания о графе А. И. Остермане-Толстом / Исторический вестник. 1880. № 5. С. 92–99.

Завалишин Д. И. Записки декабриста. СПб., 1906.

Записки императрицы Екатерины II. М., 1990 [репринт изд. 1907 г.].

Знаменитые россияне XVIII–XIX веков. СПб., 1995.

Ивченко Л. Л. А. И. Остерман-Толстой // Герои 1812 года. М., 1987.

Исмаил-Заде Д. И. Илларион Иванович Воронцов-Дашков // Исторические силуэты. М., 1991.

Крайванова И. Я. Генерал Остерман-Толстой. М., 1972.

Краснова Е. И. Такие разные Демидовы. СПб., 2007.

Кривенко В. С. Памяти гр. И. И. Воронцова-Дашкова // Вестник Красного Креста (Пг.). 1916. № 2.

Кривенко В. С. В Министерстве двора: Воспоминания. СПб., 2006.

Кузьмина Л. И. Лев Толстой в Петербурге. Л., 1986. С. 127–130.

Лажечников И. И. Материалы для биографии А. П. Ермолова // Русский вестник. 1864. № 4.

Лажечников И. И. Несколько заметок и воспоминаний // Русский вестник. 1864. № 4.

Летопись жизни и творчества Ф. И. Тютчева. Кн. 1. 1803–1844. Мураново, 1999.

Любимов С. В. Опыт исторических родословий. Гундоровы, Жижемские, Несвицкие, Сибирские, Зотовы и Остерманы. СПб., 1915. С. 91–103.

Мануйлов В. А., Назарова Л. Н. Лермонтов в Петербурге. Л., 1984. С. 171–174.

Мосолов А. А. При дворе последнего императора. СПб., 1992.

М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1989.

Нарышкин А. К. В родстве с Петром Великим. Нарышкины в истории России. М., 2005.

Обзор деятельности Министерства Имп. Двора и Уделов за время царствования в Бозе почившего государя императора Александра III (1881–1894 гг.). СПб., 1901.

Памятники истории и культуры Санкт-Петербурга, состоящие под государственной охраной: Справочник / Отв. ред. Б. М. Кириков. СПб., 2003.

Памятные записки А. В. Храповицкого, статс-секретаря императрицы Екатерины Второй. М., 1990 [репринт изд. 1862 г.].

Петербург декабристов / Сост. и коммент. А. Д. Марголиса. СПб., 2000.

Петров А. Н. Дом бывший Воронцовых-Дашковых (наб. Красного Флота, 10): Историческая справка. Л., 1957. (Рукопись) // Архив КГИОП, п. 72, Н-978/2.

Пигарев К. В. Жизнь и творчество Тютчева. М., 1962.

Последний год жизни Пушкина. М., 1989.

Русские портреты XVIII и XIX столетий. Т. I. СПб., 1905.

Семакова И., Левин С., Васютинская Е. Фрейлины и кавалерственные дамы XVIII – начала XX века: Каталог выставки. СПб., 2004.

Сенчакова Л.Т. «Священная дружина» и ее состав // Вестник МГУ. Сер. 9. История. 1967. № 2.

Соловьева Т. А. К причалам Английской набережной: Путеводитель-справочник. СПб., 1998.

Таньшина Н. Доротея, сестра Бенкендорфа // Родина. 2007. Окт.

Фальмермайер Я. Ф. Граф Остерман-Толстой / Пер. с нем. В. Слободяник, Е. Иванова. М., 2004.

Федорченко В. И. Императорский Дом. Выдающиеся сановники: Энциклопедия биографий: В 2 т. Красноярск, 2000.

Цявловская Т. Г. Храни меня, мой талисман… // Прометей. Т. 10. М., 1974. С. 38–43.

Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. 2-е изд., доп. и перераб. Л., 1988.

Яковлева Г. Г. Дом А. Л.Нарышкина (Воронцовых-Дашковых): Историческая справка. СПб., 2005. (Рукопись).

Яцевич А. Г. Пушкинский Петербург. СПб., 1993.

Грибоедов и декабристы в доме Вальха у Харламова моста

Считается, что корнет Иркутского гусарского полка А. С. Грибоедов впервые приехал в Петербург в начале 1815 года. Еще в 1813 году когда его полк стоял в Брест-Литовске, он познакомился со служившим в ополчении князем А. А. Шаховским – драматургом, поэтом, режиссером и заведующим репертуарной частью Дирекции императорских театров. Эта встреча во многом предопределила судьбу будущего автора «Горя от ума». Шаховской посоветовал молодому человеку перевести пьесу французского поэта Крезе де Лессера «Семейная тайна» и обещал содействие в ее постановке на петербургской сцене.[63] В столице Грибоедов поселился по соседству с Шаховским («на одной лестнице»), в деревянном доме Лефебра на Офицерской улице (ныне – ул. Декабристов, дом не сохранился), напротив дома купца Голлидея (кан. Грибоедова, 97 / Львиный пер., 2 / ул. Декабристов, 26), «где имели помещение многие служащие при Дирекции и артисты».[64] В этом доме он жил до осени 1816 года.

9 ноября 1916 года в письме С. Н. Бегичеву Грибоедов сообщал о своем новом петербургском адресе: «Квартира у меня славная, как приедешь, прямо у меня остановись, на Екатер[ининском] канале у Харламова моста, угольный дом Валька».[65] Исторический адрес «дома Валька» – 4-й квартал 3-й Адмиралтейской части, № 228 (ныне – наб. кан. Грибоедова, 104/25).[66]

Фабрикант Иван Вальх (Вальк)[67] приобрел этот угловой участок в 1799 году у жены архитектора Тромбара. При Грибоедове дом Вальха был каменным, в два этажа на высоком полуподвале. Здание выходило фасадами на Екатерининский канал (ныне – кан. Грибоедова), на Екатерингофский проспект (ныне – пр. Римского-Корсакова) и на Малую (ныне – Среднюю) Подьяческую улицу. Нижний этаж – аркадный, на проспект выходили три окна, связанные балконом. Во дворе – двухэтажные каменные флигели.

К 1833 году домом владел губернский секретарь Н. И. Эрс. В это время он надстраивает по проекту архитектора А. И. Лидерица лицевые корпуса по набережной канала, Екатерингофскому проспекту, Малой Подьяческой до четырех этажей и возводит два трехэтажных дворовых флигеля взамен существовавших. В середине XIX столетия (до 1865 г.) наследники Эрса продали дом жене действительного статского советника Н. П. Гербаневской. В дальнейшем этот многоквартирный доходный дом сменил несколько владельцев. В 1902 году его приобрел инженер-строитель Н. И. Полешко. Он проектирует и надстраивает часть здания до семи этажей с мансардой. Но увлеченный погоней за прибылью домовладелец ошибся в расчетах: стены и перекрытия не выдержали нагрузки, мансарду и седьмой этаж вскоре пришлось разобрать.

Таким образом, дом Вальха, возведенный на рубеже XVIII–XIX веков, надстраивали дважды – в 1830-х и в 1900-х годах. Современный облик здание приобрело в 1910 году.[68] Это типичная судьба жилого доходного дома в центре Петербурга. Для нас существенно, что капитальные стены нижних этажей здания, его основа сохранились со времен Грибоедова.[69]

Достоверно известно, что Грибоедов жил в «славной квартире» в доме Вальха у Харламова моста[70] вместе с друзьями: сначала с С. Н. Бегичевым, а затем с П. П. Кавериным. Поручик Кавалергардского полка Степан Никитич Бегичев (1785–1859), самый задушевный друг Грибоедова со времен совместной службы в Брест-Литовске, поселился вместе с ним в начале 1817 года. «Всегдашнее наше и почти неразлучное общество, – вспоминал Бегичев, – составляли Грибоедов, Жандр, Катенин, Чипягов и я. Все они, кроме меня, были в душе поэты, много читали, знали хорошо европейскую литературу и отдавали преимущество романтикам. В дружественных беседах часто сообщали они друг другу планы будущих своих сочинений…».[71] Несомненно, что это «неразлучное общество» собиралось и в холостяцкой квартире Грибоедова на Екатерининском канале.

Упоминаемый Бегичевым драматург и переводчик Андрей Андреевич Жандр (1789–1873), служивший в Военно-счетной палате, познакомился с Грибоедовым в 1815 году на вечерах у А. А. Шаховского. Друзья вместе перевели в стихах комедию Барта «Les fausses inf delites» («Притворная неверность») и «Семелу» Шиллера. Обе пьесы впервые были поставлены на сцене Большого театра 11 февраля 1818 года.

С Жандром и заядлым театралом, чиновником Адмиралтейской счетной канцелярии Александром Ивановичем Чепеговым (1790–1827) Грибоедова познакомил штабс-капитан лейб-гвардии Преображенского полка Павел Александрович Катенин (1792–1853). Он пользовался среди товарищей репутацией «живой энциклопедии» и «большого вольнодумца». Активный участник литературной жизни, Катенин заявил о себе как переводчик трагедий Расина и Корнеля, а также автор стихов и баллад в «народном духе». В соавторстве с Грибоедовым написал комедию «Студент» (1817 г.). В конце 1816 года Катенин примкнул к Союзу спасения, в дальнейшем стал одним из организаторов Военного общества декабристов. В армии была распространена его песня:

Отечество наше страдает

Под игом твоим, о злодей!

Коль нас деспотизм угнетает,

То свергнем мы трон и царей.

Свобода! Свобода!

Ты царствуй над нами!

Ах! Лучше смерть, чем жить рабами, —

Вот клятва каждого из нас…[72]

Во второй половине 1816 года Грибоедов вступил в масонскую ложу «Соединенных друзей» («Des amis reunis»). Одновременно с Грибоедовым в ней состояли будущие декабристы С. Г. Волконский, С. П. Трубецкой, П. И. Пестель, П. П. Лопухин, Ф. П. Шаховской, И. А. Долгорукий, М. И. Муравьев-Апостол.[73]

Ко времени жизни Грибоедова в доме Вальха относится его поступление на службу в Коллегию иностранных дел (июнь 1817 г.), где его сослуживцами были А. С. Пушкин, В. К. Кюхельбекер и Н. В. Всеволожский.

В августе 1817 года вслед за императорским двором отправились в Москву два сводных гвардейских полка, а с ними друзья Грибоедова – кавалергард Бегичев и преображенец Катенин. В Москве Никита Муравьев принял Бегичева в только что образовавшийся Союз благоденствия.

4 сентября 1817 года Грибоедов писал Бегичеву в Москву: «Знаешь ли, с кем я теперь живу?.. Встречаюсь я у Лареды[74] с Кавериным. Он говорит мне: „Что? Бегичев уехал? Пошел с кавалергардами в Москву? Тебе, верно, скучно без него? Я к тебе переезжаю“. – Мы разошлись, я поехал натурально к Шаховскому; ночью являюсь домой и нахожу у себя чужих Пенатов, Каверинских. Он все такой же, любит с друзьями и наедине подвыпить, или, как он называет: тринкену задать…».[75]

Поручик лейб-гвардии Гусарского полка Петр Павлович Каверин (1794–1855), поселившийся у Грибоедова в августе 1817 года, фигура очень колоритная, характерная для эпохи 1810-х годов. Питомец Московского и Геттингенского университетов,[76] участник Заграничных походов 1813–1815 годов, весельчак, лихой повеса и проказник, опасный бретер, завсегдатай петербургских ресторанов, любитель и знаток музыки, член Союза благоденствия со второй половины 1818 года и страстный ненавистник крепостного рабства – таковы разнообразные грани этой яркой личности. Пушкин посвятил своему приятелю два стихотворения, которые написаны в 1817 году:

К Каверину

Забудь, любезный мой Каверин,

Минутной резвости нескромные стихи,

Люблю я первый, будь уверен,

Твои счастливые грехи.

Все чередой идет определенной,

Всему пора, всему свой миг;

Смешон и ветреный старик,

Смешон и юноша степенный,

Пока живется нам, живи,

Гуляй в мое воспоминанье;

Молись и Вакху, и любви,

И черни презирай ревнивое роптанье:

Она не ведает, что дружно можно жить

С Киферой, с портиком и с книгой, и с бокалом;

Что ум высокий можно скрыть

Безумной шалости под легким покрывалом.

К портрету Каверина

В нем пунша и войны кипит всегдашний жар,

На Марсовых полях он грозный был воитель,

Друзьям он верный друг, красавицам мучитель,

И всюду он гусар.

Описания первого петербургского периода грибоедовской биографии (до конца августа 1818 г.) заполнены рассказами о его кутежах, театральных увлечениях, закулисных интригах, об истории с балериной Авдотьей Истоминой и кавалергардом Василием Шереметевым, закончившейся кровавой «четверной дуэлью» 12 ноября 1817 года, на которой Грибоедов был секундантом графа Завадовского.[77]

С другой стороны, М. В. Нечкина выявила 29 декабристов и близких им лиц, составлявших круг «бесспорных знакомств» Грибоедова в период его жизни в Петербурге до отъезда на Кавказ в конце августа 1818 года, среди которых П. Я. Чаадаев, И. Д. Якушкин, С. П. Трубецкой, И. Д. Щербатов, Н. М. Муравьев, П. А. Муханов, А. З. Муравьев, М. Ф. Орлов, В. К. Кюхельбекер.[78] Вполне допустимо, что любой из них мог быть гостем Грибоедова в доме Вальха на Екатерининском канале.

В середине августа 1818 года вернувшийся из Москвы «друг и брат» Степан Бегичев снова поселился с Грибоедовым. Известно, что Бегичев привез с собой «Зеленую книгу» – Устав Союза благоденствия.[79] Друзья провели вместе около двух недель. 28 августа Грибоедов покинул Петербург. Он вновь приедет в столицу только шесть лет спустя.

Подводя итог вышесказанному, можно утверждать, что в доме Вальха наряду с Грибоедовым жили декабристы С. Н. Бегичев и П. П. Каверин; регулярно бывали А. А. Жандр, П. А. Катенин и А. И. Чепегов; могли бывать многие деятели ранних декабристских обществ. И, наконец, приведем свидетельство Бегичева о месте и времени начала работы над комедией «Горе от ума»: «…известно мне, что план этой комедии был у него сделан еще в Петербурге 1816 года и даже написаны были несколько сцен».[80]

Парадоксально, но факт: дом, в котором около двух лет жил Грибоедов, где написаны первые сцены «Горя от ума», не отмечен мемориальной доской и до сих пор не включен в Единый государственный реестр объектов культурного наследия.

Памятник Багратиону на Семеновском плацу

В связи с 200-летием Бородинского сражения 26 августа (7 сентября) 1812 года по инициативе и на средства известного предпринимателя и мецената А. И. Ебралидзе в Петербурге был установлен памятник князю Петру Ивановичу Багратиону.

В начале 2009 года состоялся открытый конкурс, на который было представлено более 30 проектов. Большинство голосов жюри получил проект коллектива, возглавляемого скульптором Яном Нейманом. Тогда же по нашему предложению было определено место установки монумента – юго-восточная часть бывшего Семеновского плаца (сквер между улицей Марата и Обводным каналом за Театром юных зрителей).

Кажется странным, что памятника Багратиону в нашем городе до сих пор не было. Напомним, что повеление императора Александра I о создании монументов М. И. Кутузову и М. Б. Барклаю-де-Толли состоялось 12 октября 1818 года (открыты на площади перед Казанским собором в 1837 г.). О памятнике главнокомандующему Второй Западной армией Багратиону, смертельно раненному в Бородинском сражении, тогда не могло быть и речи. Александр I относился к прославленному генералу с предубеждением и часто ставил под сомнение его талант полководца. Император писал своей сестре Екатерине Павловне, что Багратион (к которому великая княгиня была неравнодушна) «о стратегии и понятия не имеет». Он не мог простить Багратиону его активного участия в «генеральской оппозиции», выступавшей против отступательной стратегии на первом этапе Отечественной войны.

Едва ли не первый памятник герою был установлен в 1955 году в Белоруссии, в городе Волковыске, где в июне 1812 года находилась штаб-квартира Второй армии. В 1984 году памятник Багратиону установили в Тбилиси, а в 1999 году – в Москве (скульптор М. К. Мерабишвили). Кроме того, в Филевском районе столицы есть станция метро «Багратионовская» и Багратионовский проезд, именем полководца назван мост через Москву-реку. Ничего подобного в нашем городе не было до 2012 года.

Может быть, «лев русской армии» (В. Г. Белинский), самый популярный генерал 1812 года просто не имеет никакого отношения к Петербургу? Это не так. Почти вся жизнь Багратиона, если не считать детских и отроческих лет, была так или иначе связана с городом на Неве.

Впервые юный князь из грузинского царского рода приехал сюда зимой 1782 года. В дальнейшем он служил в столице, уезжая отсюда на театр военных действий, и снова возвращался в Петербург. Собственного дома Багратион в городе не имел, часто менял квартиры, иногда по два раза в году. Один из петербургских адресов Багратиона – бывший дом Е. А. Демидовой (Большая Морская ул., 23/12). В июне 2008 года этот дом отмечен мемориальной доской, напоминающей о том, что с 1801 по 1803 год здесь жил Петр Иванович Багратион.

В июле 1800 года генерал Багратион возглавил лейб-гвардии Егерский батальон, квартировавший в районе Семеновского плаца, и оставался шефом егерей вплоть до 1812 года. Именно этот район является основным памятным местом Багратиона в Петербурге.

По сравнению с состоянием в начале XIX века, Семеновский плац почти полностью поменял свой облик. Стоит напомнить историю Семенцов – бывшей слободы Семеновского полка. В 1739 году императрица Анна Иоанновна пожаловала лейб-гвардии Семеновскому полку земли «позади Фонтанки за обывательскими домами». С тех пор история этих мест тесно переплелась с летописью одного из старейших полков российской гвардии. Слобода простиралась между современными Загородным и Малодетскосельским проспектами, Звенигородской улицей и Московским проспектом.

Новая южная граница Петербурга и полковой слободы была установлена в 1769 году по рву, наполненному водой, – заградительному рубежу, за которым лежали выгонные земли. Водная линия как бы «обводила» южную окраину столицы. Поэтому проток называли «Канал, ограничивающий город», затем – «Обводной городовой канал» и наконец просто – Обводный.

На рубеже XVIII–XIX веков в Петербурге развернулось сооружение новых полковых комплексов. Каменные казармы Семеновского полка возводились по образцовым проектам, разработанным в 1790-е годы выдающимся зодчим строгого классицизма Ф. И. Волковым. В строительстве принимал участие еще один крупный архитектор той поры – Ф. И. Демерцов. Основные постройки были выполнены в 1798–1800 годах. Центром военного комплекса (12 солдатских и 2 офицерских корпуса, дом командира полка, фуражный двор и госпиталь) стал грандиозный плац-парад – место учений и смотров.

Форму полкового поля, близкую к параллелограмму, определили трассы обрамлявших его улиц и Обводного канала, перед которым высился вал для ружейной стрельбы. В первой трети XIX века длина площади с севера на юг составляла более 600, а ширина – около 450 метров. Территория площади достигала 26,5 гектара, более чем в два с половиной раза превосходя Марсово поле. Казармы семеновцев выстроились с трех сторон плаца – фасадами к Загородному проспекту и нынешним Рузовской и Звенигородской улицам.

Рядом с семеновскими казармами был расквартирован лейб-гвардии Егерский батальон (с мая 1806 года – полк). Он был создан в конце 1796 года Павлом I и состоял из гатчинской роты егерей полковника А. М. Рачинского, а также егерских команд Семеновского и Измайловского полков. Первоначально егерям отвели участок с восточной стороны плаца, между семеновскими казармами и фуражным двором (Звенигородская ул., 5). Здесь построили казармы, названные позднее «староегерскими». Три одноэтажных корпуса связаны в единое протяженное здание, сохранившееся до наших дней. Именно здесь квартировали егеря в те годы, когда шефом батальона, а затем полка был Багратион. Уже после окончания Отечественной войны 1812 года и Заграничных походов русской армии, в 1816–1817 годах, на другой стороне плаца сооружены новые казармы лейб-гварди Егерского полка (Рузовская ул., 14, 16–18).

Полковые учения семеновцев и егерей проходили на общем плацу. Вахтпарады (разводы караулов) сменялись строевыми занятиями, упражнениями в стрельбе. Часто устраивались смотры в присутствии императора. Яркий, динамичный быт петербургских плац-парадов, «где поутру и вечером, по барабану и военной музыке строятся, проходят, стреляют гвардейские полки» (из газет тех лет), привлекал многочисленных зрителей. Под руководством шефа егерей Багратиона (до марта 1805 г. он был одновременно и командиром батальона) на Семеновском плацу велась подготовка гвардейцев к боевым действиям в колоннах и рассыпном строю. Таким образом, жизнь полководца оказалась тесно связанной с этим историческим районом Петербурга.

Образцом мужества и оперативного искусства явился ледовый поход Багратиона через Ботнический залив в ходе Русско-шведской войны 1808–1809 годов. 26 августа 1812 года на Бородинском поле Вторая армия Багратиона приняла на себя главный удар Наполеона. В разгар ожесточенного сражения за Семеновские флеши полководец получил роковое ранение, оборвавшее его жизнь.

В заключение напомним, что территория Семеновского плаца начала постепенно сокращаться в XIX веке. В 1804 году через западную часть площади был прорыт Введенский канал (засыпан в 1968–1970 гг.), соединивший Фонтанку с Обводным каналом. От Семеновского плаца в 1836–1837 годах проложена первая в России пассажирская железная дорога – до Царского Села и Павловска. Станция (будущий Витебский вокзал) стояла примерно в 70 метрах от Введенского канала. В конце XIX – начале XX века западная сторона плаца была застроена (нынешний Подъездной переулок вдоль линии железной дороги), а в восточной части в 1880 году сооружен ипподром. Плац-парад постепенно превратился в место народных гуляний, в один из спортивных центров города.

В 1957–1962 годах на месте разрушенного во время войны ипподрома построили здание ТЮЗа, в северо-западной части бывшего Семеновского плаца сложилась Пионерская площадь с памятником А. С. Грибоедову (1959 г., ск. В. В. Лишев, арх. В. И. Яковлев). Тогда же на территории между зданием ТЮЗа и Обводным каналом стали создавать сквер (арх. А. В. Жук и С. Г. Майофис). Здесь высадили клены, липы и тополя, ивы, дубы и лиственницы, кусты сирени и шиповника, цветы.

Именно в этом сквере на территории бывшего Семеновского плаца 7 сентября 2012 года открыли памятник Багратиону – бронзовая скульптура высотой около 4,5 метра на постаменте из приозерского гранита (ск. Ян Нейман и Ниязмурад Аннамуров, арх. Геннадий Челбогашев). Монумент напоминает о почти забытом прошлом этого места и защищает его от современных вандалов. В наши дни, когда лихо застраиваются вымышленные «лакуны» в историческом центре Петербурга, когда вынашиваются планы «практического освоения» значительной части Таврического сада и даже Марсова поля, – это становится особенно важным.

Литература

Анисимов Е. В. Генерал Багратион. Жизнь и война. М., 2009.

Грибанов В. К. Багратион в Петербурге. Л., 1979.

История лейб-гвардии Егерского полка за сто лет. 1796–1896. СПб., 1896.

Кириков Б. М., Марголис А. Д. Пионерская площадь. Л., 1983.

Петербургские тюрьмы

Первой петербургской тюрьмой принято считать Каторжный острог (Каторжный двор), сооруженный в 1706 году рядом с Канатным и Галерным дворами в районе современной площади Труда.[81] До 1732 года он находился в ведении Адмиралтейства. По данным Л. Н. Семеновой, на крупнейших предприятиях петровского Петербурга регулярно использовались «каторжные невольники». Ведомости Синода сообщают, что при Адмиралтействе находились «в работе» от 500 до 800 каторжников. 7 декабря 1717 года Петр I указал «артиллерийских служителей, которые осуждены будут за вину на каторгу в вечную работу или на урочные годы, <…> посылать скованных в Санкт-Питербурх на Пушечный двор ради всяких артиллерийских работ».[82] В столице каторжных также использовали на общестроительных работах (для «битья свай»). Жили «колодники» в основном на подаяния. Они, как свидетельствуют материалы Синода, «не имея средств к пропитанию», ежедневно ходили «на связках» по городу для сбора милостыни.

С 1715 года местом заключения становится Петропавловская крепость, главная «государева тюрьма» Российской империи.[83] «Она есть <…> род Парижской Бастильи, в ней содержатся все государственные преступники и нередко исполняются тайные пытки», – записал в своем дневнике камер-юнкер голштейн-готторпского герцога Фридрих-Вильгельм Берхгольц, посетивший крепость в 1721 году.[84] В XVIII веке здесь размещались органы политического розыска – 1-я и 2-я Тайные канцелярии, затем – Тайная экспедиция Сената. Помимо особо важных политических заключенных в казематах бастионов и куртин Петропавловской крепости содержались подследственные по уголовным делам. Среди первых узников «русской Бастилии» оказались в 1718 году сын Петра I царевич Алексей и другие обвиняемые по «царевичеву делу», содержавшиеся в Трубецком бастионе. В числе заключенных первой половины XVIII века – гетман Малороссии Павел Полуботок, автор книги «О скудости и богатстве» И. Т. Посошков, живописец И. Н. Никитин, кабинет-министр А. П. Волынский и его «конфиденты», затем – кабинет-министр А. И. Остерман, генерал-фельдмаршал Б. Х. Миних, вице-канцлер М. Г. Головкин, обер-гофмаршал Р. Левенвольде, лейб-медик И. Лесток. Казематы крепости использовались в качестве мест заключения и в дальнейшем, вплоть до начала XX века.

В 1769 году на территории Алексеевского равелина Петропавловской крепости сначала построили деревянную, а в 1797 году каменную одноэтажную тюрьму (арх. П. Патон) на 20 одиночных камер – «Секретный дом» для содержания государственных преступников.[85] В декабре 1775 года в тюрьме Алексеевского равелина умерла самозванка «княжна Тараканова», выдававшая себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны. Среди узников 1790-х годов – писатели А. Н. Радищев и Ф. В. Кречетов, опальные военачальники П. В. Чичагов, М. И. Платов, А. П. Ермолов. В 1825–1826 годах в «Секретном доме» содержались 25 подследственных декабристов (в их числе М. А. и Н. А. Бестужевы, В. К. и М. К. Кюхельбекеры, С. И. Муравьев-Апостол, Е. П. Оболенский, А. И. Одоевский, П. И. Пестель, И. И. Пущин, С. П. Трубецкой, И. Д. Якушкин). Декабрист Г. С. Батеньков провел в одиночке Алексеевского равелина около 19 лет. В 1849 году сюда заключили 13 петрашевцев (М. В. Буташевич-Петрашевский, Ф. М. Достоевский, С. Ф. Дуров, П. А. Кузьмин и др.), в 1851–1854 годах отбывал заключение М. А. Бакунин. Двадцать лет (1861–1881 гг.) провел в Алексеевском равелине М. С. Бейдеман. Среди узников 1860-х годов – Н. Г. Чернышевский, Н. В. Шелгунов, В. А. Обручев, Н. А. Серно-Соловьевич, М. Налбандян, Д. В. Каракозов. В 1873–1882 годах в «Секретном доме» содержался С. Г. Нечаев, скончавшийся в заключении. В марте 1882 года одиночки Алексеевского равелина заполнили приговоренные к бессрочной каторге народовольцы. Два года спустя тюрьма в равелине была упразднена, а последние 15 узников переведены в Шлиссельбургскую крепость. «Секретный дом» снесли в 1893 году, а на его месте к 1895 году построили двухэтажное здание архива Главного управления Военного министерства (воен. инж. Ф. Я. Каменев). Ныне здание передано Музею истории Санкт-Петербурга.

В конце XVIII – начале XX века в качестве тюрем использовались арестантские помещения в съезжих домах при полицейских частях и участках.[86] До наших дней в хорошем состоянии дошел комплекс зданий съезжего дома Спасской части на углу Садовой и Большой Подьяческой улиц, описанный в романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание». В апреле—мае 1852 года в съезжем доме 2-й Адмиралтейской части, помещавшейся на углу Офицерской улицы (ныне – ул. Декабристов) и Мариинского переулка (ныне – Львиный пер.; здание не сохранилось), содержался И. С. Тургенев, арестованный за нарушение предписания цензуры.[87]

В 1820-х годах в городскую тюрьму был превращен Литовский замок (Семибашенный замок) в Коломне, у пересечения Мойки и Крюкова канала.[88] Двухэтажное здание в плане представляло собой неправильный пятиугольник с 7 круглыми башнями (1783–1787 гг., арх. И. Е. Старов). С 1797 года здесь квартировали Кавалергардский полк, затем Литовский мушкетерский полк (отсюда название), в 1810-х годах – Гвардейский экипаж. В 1823–1824 годах архитектор И. И. Шарлемань перестроил здание под городскую тюрьму (реконструировано в 1883–1884 гг. по проекту К. И. Реймерса). В Литовском замке находилось 103 камеры, подразделявшиеся на несколько изолированных отделений в зависимости от рода преступлений заключенных. На ноябрь 1869 года здесь содержалось 597 заключенных (466 мужчин и 131 женщина), на 1 января 1900 года – 822 арестанта. В центральном ризалите по Офицерской улице была устроена тюремная Спасская церковь (освящена 17 октября 1826 г., расширена в 1884 г.). На фронтоне здания возвышался крест, который держали два ангела, высеченные С. С. Пименовым из пудожского камня. При Исправительном арестантском отделении (официальное название тюрьмы) имелись также католическая и лютеранская часовни.[89] Со второй половины XIX века в Литовском замке, наряду с уголовными, содержались политзаключенные (среди них – А. К. Кузнецов, И. Г. Прыжов, П. Н. Ткачев, П. Г. Успенский, осужденные в 1871 г. на процессе «нечаевцев», В. Г. Короленко и др.). В начале XX столетия узниками Литовского замка оказались участники рабочего движения, в том числе «Обуховской обороны» 1901 года. В дни Февральской революции все заключенные были освобождены восставшими, а здание тюрьмы сожжено. Руины разобрали в 1929–1930 годах и застроили территорию жилыми домами (ул. Декабристов, 29, 29а).

Пересыльная тюрьма находилась в начале XIX века при Управе благочиния на Моховой улице (здание не сохранилось; участок дом № 41), с 1852 года – в помещениях бывшего работного дома в Демидовом переулке (здание не сохранилось, ныне – пер. Гривцова, участок домов №№ 8–12), с конца XIX века – на Казачьем плацу (наб. р. Монастырки, 13–15). Это здание Городской пересыльной тюрьмы, которое сейчас принадлежит Котлотурбинному институту им. И. И. Ползунова, строилось в 1891–1894 годах по проекту архитектора Главного тюремного управления А. О. Томишко.

В 1832–1836 годах по проекту архитектора Л. И. Шарлеманя возвели Смирительный работный дом на Матисовом острове (наб. р. Пряжки, 1). В 1872 году заключенных перевели в Литовский замок, а в помещениях тюремной лечебницы разместилась Больница для душевнобольных Св. Николая Чудотворца.[90] С 1871 года на Ржевке (ныне – Поселковая ул., 22) существовала Колония для малолетних преступников 10–16 лет. Это было первое подобное учреждение в России. В 1916 году колонию перевели в село Извары Лужского уезда Санкт-Петербургской губернии.

Военными тюрьмами являлись петербургские гауптвахты (Дворцовая, Адмиралтейская, Арсенальная, Главного штаба и др.), в которых под арестом содержались задержанные караулом правонарушители и военнослужащие, наказанные за дисциплинарные проступки. До наших дней сохранила первоначальную функцию гауптвахта в здании военной комендатуры Санкт-Петербургского гарнизона (Садовая ул., 3), так называемый Ордонансгауз, сооруженный в 1824–1826 годах архитектором А. А. Михайловым 2-м по проекту К. И. Росси. В течение нескольких недель после дуэли с Эрнестом де Барантом 18 февраля 1840 года в Ордонансгаузе содержался под арестом поручик М. Ю. Лермонтов.[91]

Военно-исправительную тюрьму для арестантских рот из моряков построили в западной части Новой Голландии по проекту архитектора А. Е. Штауберта в 1828–1829 годах. Круглое трехэтажное здание («Арестантская башня», «Бутылка»), по образцу тюрьмы в английском Осборне, было рассчитано на 500 заключенных.[92] В 1916 году морскую тюрьму перевели в Кронштадт, а помещение заняло Управление военного порта. В современном проекте реконструкции Новой Голландии «Бутылку» предлагается превратить в элитную гостиницу.

Тюремное заключение в русской армии ввели в 1863 году. Для солдат – вместо телесных наказаний, а для офицеров – вместо гауптвахты. С конца 1860-х годов началось строительство в разных городах типовых армейских тюрем на 200 человек каждая. Военная тюрьма на Нижегородской улице (ныне – ул. Академика Лебедева, 39) построена в 1874–1876 годах по проекту архитектора В. П. Львова военным инженером Г. С. Войницким. Тюрьма состоит из четырех этажного крестообразного корпуса с флигелями и двухэтажных административных корпусов, между которыми, замыкая обширный двор, расположен караульный корпус с въездными воротами.[93]

Специальные политические тюрьмы существовали в XIX – начале XX века при Третьем отделении (с 1880 г. – Департамент полиции Министерства внутренних дел) на углу набережной реки Фонтанки и Пантелеймоновской улицы (ныне – ул. Пестеля; здание не сохр.),[94] Охранном отделении (Гороховая ул., 2–4; перестроено), штабе Отдельного корпуса жандармов (Фурштатская ул., 40, дворовый корпус; перестроено).[95]

Главной политической тюрьмой царской России с 1870-х годов служила следственная тюрьма Трубецкого бастиона Петропавловской крепости.[96] В 1870 году разобрали валганговые стены и казематы, а также одноэтажный Арестный дом во внутреннем дворе Трубецкого бастиона. К январю 1872 года на их месте построили двухэтажное пятиугольное в плане тюремное здание (военные инженеры К. П. Андреев, М. А. Пасыпкин), имевшее 71 (с 1878 г. – 69) одиночную камеру. На втором этаже находилась квартира смотрителя тюрьмы. До марта 1917 года через тюрьму Трубецкого бастиона прошло почти полторы тысячи узников. В 1870-х годах здесь содержалось около ста участников «хождения в народ» (П. И. Войнаральский, П. А. Кропоткин, И. Н. Мышкин, Д. М. Рогачев, С. С. Синегуб, Н. А. Чарушин и др.), члены «Земли и воли», народовольцы (А. И. Желябов, А. Д. Михайлов, Н. А. Морозов, В. Н. Фигнер, М. Ф. Фроленко, А. В. Якимова, Г. А. Лопатин и др.), члены террористической фракции «Народной воли» (П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, В. С. Осипанов, А. И. Ульянов, П. Я. Шевырев и др.), социал-демократы (Н. Э. Бауман, Ф. И. Дан, П. Н. Лепешинский, А. Н. Потресов, И. И. Радченко, Л. Н. Сталь и др.), эсеры (С. В. Балмашев, Е. К. Брешко-Брешковская, И. П. Каляев, З. В. Коноплянникова, В. В. Лебединцев, М. И. Соколов и др.), деятели иных революционных партий и либерального движения, руководители первого Петербургского Совета рабочих депутатов (Г. А. Хрусталев-Носарь, Л. Д. Троцкий), участники революции 1905–1907 годов, массовых революционных выступлений в армии и на флоте. В 1906–1908 годах в квартире смотрителя тюрьмы заседали военные суды. В ходе Февральской революции 1917 года в Трубецкой бастион доставили 11 арестованных министров царского правительства, а также руководителей политической полиции и других деятелей павшего режима (всего 44 человека).[97] Здесь же проходили заседания Чрезвычайной следственной комиссии, в работе которой принимал участие А. А. Блок. В ночь с 25 на 26 октября 1917 года в Трубецкой бастион были заключены 18 членов Временного правительства, затем – участники антибольшевистских выступлений юнкеров, лидеры кадетской партии (П. Д. Долгоруков, Ф. Ф. Кокошкин, Д. И. Шаховской, А. И. Шингарев), члены «Союза защиты Учредительного собрания» (Н. Д. Авксентьев, А. А. Аргунов, П. А. Сорокин), публицист В. Л. Бурцев и другие.

7 марта 1918 года вышло распоряжение наркома юстиции «Об упразднении навсегда Трубецкого бастиона как места заключения», но вскоре камеры бывшей царской тюрьмы, превращенной в застенок ПетроЧК, заполнились жертвами красного террора (в их числе великие князья Георгий Михайлович, Дмитрий Константинович, Николай Михайлович и Павел Александрович, расстрелянные в январе 1919 г. в Петропавловской крепости). По свидетельству современника, в «ликвидационном Трубецком бастионе» единовременно содержалось до 600 человек.[98] С 14 марта 1921 года в крепость заключили участников Кронштадтского восстания. В 1924 году тюрьма Трубецкого бастиона была превращена в мемориальный музей.

Дом предварительного заключения (ДПЗ), первая в России следственная «образцовая» тюрьма открылась на Шпалерной улице (ныне – дом № 25) 1 августа 1875 года.[99] Другой фасад Шпалерной тюрьмы, или просто «Шпалерки», выходит на Захарьевскую улицу (дом № 4). ДПЗ представляет собой единый комплекс с печально знаменитым «Большим домом» (Литейный пр., 4). На месте нынешнего «Большого дома» в 1771 году по проекту В. И. Баженова возвели здание Старого арсенала. После судебной реформы 1864 года это здание приспособили для размещения Окружного суда, в котором проходили самые громкие политические процессы 1870–1880-х годов, включая суд над участниками цареубийства 1 марта 1881 года. Для содержания подследственных и подсудимых на смежном участке в 1881–1875 годах построили шестиэтажный Дом предварительного заключения (арх. К. Я. Маевский), соединенный коридором со зданием Окружного суда. Новая тюрьма, рассчитанная на 700 заключенных, в плане представляла собой квадрат с внутренним прогулочным двором. В тюрьме было 317 одиночных (из них 32 женские) и 68 общих камер, карцеры, лазарет и церковь Св. Александра Невского, закрытая в 1919 году.[100] ДПЗ строился по так называемой «американской системе»: двери камер выходят на ярусные железные переходы. Сохранилось описание одиночной камеры политзаключенного С. С. Синегуба, сделанное им в год открытия тюрьмы. Он отметил очень малый размер комнаты, в которой находились кровать, прикрепленная к стене, раковина умывальника, унитаз, табуретка, столик и полка для посуды. Окно, едва пропускавшее свет, было с матовыми стеклами в двойной железной раме.[101] Среди первых заключенных ДПЗ, содержавшихся здесь в период следствия и в ходе судебных процессов, проходивших в здании Окружного суда, были участники «хождения в народ» – подсудимые на процессе 193-х (1877–1878 гг.), а также многие деятели «Земли и воли» и «Народной воли». В 1895–1897 годах в камере № 193 содержался подследственный В. И. Ульянов (Ленин). В годы советской власти эта камера была музеефицирована. Известно, что в ДПЗ находилась лучшая тюремная библиотека страны (в 1904 г. насчитывалось 7316 томов), созданная главным образом силами самих заключенных (ныне передана в Библиотеку РАН). 27 февраля 1917 года освобожденные узники ДПЗ, взломав сейфы с материалами судебных процессов, подожгли здание Окружного суда, которое было практически уничтожено пожаром. В 1918 году в «Шпалерке» содержались сотни заложников, казненных в период красного террора. С 1920-х годов ДПЗ служил следственной тюрьмой Ленинградского управления ОГПУ – НКВД – МГБ – КГБ – ФСБ, через камеры которой прошли многочисленные жертвы политических репрессий. Среди них в разные годы были митрополит Вениамин, Мария Гатчинская, С. Ф. Платонов, В. И. Пичета, Е. В. Тарле, М. Д. Приселков, Н. П. Анциферов, Д. С. Лихачев, Н. Н. Пунин, Н. С. Гумилев, Р. В. Иванов-Разумник, Н. А. Заболоцкий, И. Л. Солоневич, Д. И. Хармс, О. Ф. Берггольц, Т. Г. Гнедич, Н. И. Гаген-Торн, Й. И. Шнеерсон, К. К. Рокоссовский, Г. С. Жженов, Г. В. Обухов, Г. С. Кравченко, Б. П. Пустынцев, Ю. А. Рыбаков. В здании тюрьмы в 1931–1932 годах находилось ОКБ-12, которое специализировалось на архитектурных проектах. Здесь работали заключенные Н. Е. Лансере, Б. К. Рерих и другие. В этой «шарашке» разрабатывался проект «Большого дома», построенного на месте сожженного Окружного суда. В 1970–1980-х годах в следственном изоляторе КГБ содержалось до тридцати политзаключенных, в их числе правозащитники М. М. Молоствов и Р. И. Пименов. Ныне в ДПЗ находится Следственный изолятор № 3 УФСИН по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области (СИЗО-3).

В конце XIX – начале XX века в столице появилось несколько новых мест заключения. К 1880 году на Александровском плацу (ныне – ул. Хохрякова, 1) построили Городской арестный дом (арх. Н. Л. Бенуа и А. Р. Гешвенд) – «первый в России дом для заключенных по приговорам мировых судей». Трехэтажное здание было рассчитано на 160 арестантов. В 1896–1897 годах его надстроили четвертым этажом по проекту архитектора Н. Ф. Беккера. Репортер «Петербургской газеты», посетивший Арестный дом в сентябре 1911 года, опубликовал следующее описание этой «вольной» тюрьмы: «Обстановка камер однообразная: стол, табурет и постель. Окна с железными решетками. Камеры одиночные и для нескольких человек; привилегированные предпочитают одиночные, камеры на трех человек в коридоре для привилегированных почти никогда не занимаются, только при переполнении. Есть, кроме того, изоляционные камеры для чувствующих недомогание и, наконец, на женском отделении камера для буйных, но она почти всегда пустует. <…> Камеры запираются только в виде наказания. Заключенные находятся в постоянном общении друг с другом, слышатся разговоры, смех, иногда расшалятся и танцуют. Арестованные сидят в своих платьях». При Арестном доме существовали тюремная больница и приют для малолетних детей заключенных. В 1918 году Арестный дом превращен в Центральную межобластную тюремную больницу (ныне – Областная больница им. Ф. П. Гааза ГУ ФСИН).

Арестный дом Санкт-Петербургского уездного земства на 100 заключенных построен в 1900–1904 годах на Муравьевской улице близ Шлиссельбургского проспекта (ныне – ул. Цимбалина, 58). Ныне в надстроенном здании – детская инфекционная больница им. В. В. Цимбалина. Кроме того, городские Арестные дома существовали в начале XX века в Петергофе и Царском Селе.

Отдельной Женской тюрьмы в Петербурге до начала XX века не было. Ее возвели только в 1909–1913 годах по проекту архитектора А. Г. Трамбицкого на Выборгской стороне (Арсенальная ул., 9). В каждую камеру провели вентиляцию, канализацию, водопровод, пищу поднимали на лифтах. При тюрьме были ясли, детский сад, швейная мастерская.[102] На верхнем, пятом, этаже находилась тюремная Покровская церковь на 400 человек (закрыта в 1918 г.).[103] С 1951 года в здании бывшей Женской тюрьмы располагалась Психиатрическая больница специального типа. Сюда направляли осужденных, признанных судебно-медицинской экспертизой невменяемыми. В 1951–1987 годах, наряду с уголовниками, здесь содержались политзаключенные (В. К. Буковский, П. Г. Григоренко, Б. Д. Евдокимов и др.). В 1988 году больница передана в ведение Минздрава СССР.

До сих пор самой большой тюрьмой Северной столицы остаются «Кресты» (Арсенальная наб., 5–7, – ул. Комсомола, 8). Это разговорное название Центральной одиночной тюрьмы, построенной в 1884–1890 годах по проекту архитектора А. О. Томишко.[104] В двух пятиэтажных крестообразных в плане (отсюда название) корпусах 960 камер, рассчитанных на 1150 человек. В комплекс входили также больница, инфекционный корпус, морг, кузница и другие здания. В тюрьме с самого начала существовали электрическое освещение, система автономного водоснабжения, принудительная вентиляция и водяное отопление. На верхнем этаже центрального корпуса была устроена пятиглавая церковь Св. Александра Невского (закрыта в 1918 г., частично восстановлена с середины 1990-х гг.).[105] Наряду с уголовными арестантами в «Крестах» содержались политические, приговоренные к одиночному заключению (в их числе – члены «Группы народовольцев» В. И. Браудо, А. А. Ергин, М. С. Ольминский, В. П. Приютов).[106] В период революции 1905–1907 годов «Кресты» стали преимущественно политической тюрьмой (среди заключенных – представители различных политических партий и групп, члены Петербургского Совета рабочих депутатов, депутаты 1-й Государственной думы, подписавшие в 1906 г. «Выборгское воззвание»).

27 февраля 1917 года восставшие рабочие Выборгской стороны и солдаты Петроградского гарнизона освободили всех узников Центральной одиночной тюрьмы. После июльских событий 1917 года в «Кресты» были заключены арестованные Временным правительством большевики: В. А. Антонов-Овсеенко, П. Е. Дыбенко, Л. Б. Каменев, А. В. Луначарский, Ф. Ф. Раскольников, Л. Д. Троцкий и другие, которых освободили в августе—октябре 1917 года.[107] В 1920-х – начале 1950-х годов в тюрьме содержались многочисленные жертвы политических репрессий. В период большого террора в каждой одиночной камере размещалось 15–17 человек. В 1920–1921 годах здесь находился концлагерь «Кресты» (2-й лагерь принудительных работ особого назначения), с 1923 года – Петроградский (Ленинградский) окружной изолятор с тюремной больницей. В 1937–1953 годах в «Крестах» располагалось ОКБ-172 («шарашка»), в котором заключенные занимались разработкой морских вооружений.[108] Ныне здесь Следственный изолятор № 1 УФСИН по Санкт-Петербургу и Ленинградской области (СИЗО-1).

В середине 1990-х годов в «Крестах» находилось до 12 000 подследственных при лимите в 2000. В 2006 году принято решение о переносе главной петербургской тюрьмы на новое место – в Колпинский район. Строительство нового изолятора планируется завершить в 2015 году.

Выше уже говорилось, что в дни Февральской революции восставшие захватили петроградские тюрьмы и освободили всех заключенных (включая уголовных); были сожжены Литовский замок и здания нескольких полицейских частей. После Октябрьского переворота 1917 года для временного содержания арестованных наряду с другими тюрьмами использовались помещения Смольного института (Смольный проезд, 1), флотские Дерябинские казармы (Большой пр. В. О., 104), арестные помещения ПетроЧК (Гороховая ул., 2–4), тюремный госпиталь в Новом Петербурге (пер. Каховского, 10).[109]

15 апреля 1919 года вышло постановление ВЦИК «О лагерях принудительных работ». Организация концлагерей и общее управление ими возлагались на губернские ЧК. В Петрограде лагеря принудительных работ были организованы в бывшей Чесменской военной богадельне (ныне – ул. Гастелло, 15), Михайловской клинической больнице (Большой Сампсониевский пр., 5 / Боткинская ул., 18), в бывшем детском приюте на станции Разлив.[110]

В 1920-х – первой половине 1950-х годов в ленинградских тюрьмах содержались многочисленные жертвы массовых репрессий и участники сопротивления террористическому режиму. Лагеря политзаключенных существовали в 1945–1950-х годах при заводах «Красногвардеец» (Инструментальная ул., 3), «Ильич» (Красногвардейский пер., 23), «Русский дизель» (Выборгская наб., 17), им. Степана Разина (ул. Степана Разина, 9). В «Крестах», на Кировском заводе, на судоверфи Морпогранохраны НКВД (Уральская ул., 19; ныне – НПО «Алмаз»), в ЦКБ-18 (ул. Марата, 90; ныне – ЦКБ «Рубин»), в филиале института «Гипрониислюда» (пос. Металлострой) существовали ОКБ («шарашки»), в которых работали заключенные специалисты.[111]

Ныне «Кресты», бывшая Женская и Военная тюрьмы используются как следственные изоляторы (СИЗО) УФСИН по Санкт-Петербургу и Ленинградской области.

Записные книжки смотрителя тюрьмы Трубецкого бастиона

В 1983 году писатель Владимир Емельянович Ярмагаев передал в Государственный музей истории Ленинграда архив Георгия Алексеевича Иванишина (1861–1937).[112] Среди разнообразных материалов архива основную и наиболее интересную часть составляют записные книжки Иванишина, которые с некоторыми пропусками охватывают период с 24 августа 1889 по 10 апреля 1917 года.[113]

Автор записок родился в семье крестьянина Минской губернии. В 1882 году окончил Варшавское пехотное юнкерское училище и неторопливо, но уверенно продвигался по служебной лестнице: в 1885 году произведен в подпоручики, в 1888-м – поручик, в 1896-м – штабс-капитан, в 1904-м – гвардии капитан, в 1907-м – гвардии подполковник, с 1910-го – гвардии полковник. Его беспорочная служба была отмечена соответствующими наградами – орден Св. Станислава III степени (1901 г.), Св. Станислава II степени (1904 г.), Св. Анны II степени (1913 г.).

Крутой поворот в карьере Иванишина произошел в июле 1896 года, когда его перевели из 88-го Петровского пехотного полка на должность коменданта Петропавловской крепости и секретаря крепостной комендатуры. С декабря 1906 года Иванишин становится заведующим арестантскими помещениями Петропавловской крепости[114] и остается в этой должности вплоть до выхода в отставку в апреле 1917 года. Парадоксален финал карьеры полковника императорской гвардии: тюремщик революционеров после победы Февральской революции в течение месяца был тюремщиком царских министров и других деятелей павшего режима, заключенных в Трубецкой бастион по распоряжению Временного правительства.

Записные книжки Иванишина содержат главным образом впечатления автора от общения с узниками Петропавловской крепости, их высказывания о тюремном режиме, выдержки из перлюстрированных писем заключенных, описания свиданий с родственниками, непременным свидетелем которых был смотритель тюрьмы.

В начале 1920-х годов у Иванишина возник замысел написать мемуары о своей службе в главной политической тюрьме России. Об этом свидетельствует его запись, помеченная 5 апреля 1923 года, на развороте записной книжки № 3: «Из всех записных книжек сделать извлечения, назвав их „Воспоминания о Трубецком бастионе“ или как-нибудь иначе <…>. Воспоминания будут иметь общественный интерес… Нужно хорошо проредактировать все записки».[115]

«Воспоминания о Трубецком бастионе», скорее всего, не были написаны Иванишиным. Во всяком случае, в дошедшем до нас архиве нет никаких следов этих мемуаров, зато сохранилась рукопись пьесы «Манифест 17-го октября в Петропавловке (Картины крепостной жизни)», завершенной Иванишиным 19 ноября 1926 года.[116] В пьесе подробно описаны условия заключения в тюрьме Трубецкого бастиона, поведение узников, их реакция на известие об амнистии, сама процедура освобождения заключенных 22 октября 1905 года, и т. д. При сопоставлении дневниковых записей, относящихся к октябрю 1905 года,[117] с текстом пьесы обнаруживается множество совпадений. Драматургические достоинства «Картин крепостной жизни» сомнительны, но пьеса интересна тем, что является своеобразной формой мемуаров Иванишина, дополняющих его записные книжки.

Особый интерес представляет записная книжка № 5,[118] озаглавленная автором «Великая Русская Революция. 1917 г.» (содержит записи с 23 февраля по 10 апреля 1917 г.). Свидетельства Иванишина позволяют дополнить и уточнить известную нам картину развития событий в Петропавловской крепости в дни Февральской революции.

Днем 27 февраля комендантское управление еще пыталось организовать оборону цитадели, сосредоточив войска и артиллерию в районе Петровской куртины, обращенной к Троицкой площади. Очень существенно упоминание об «окончательном совещании» у коменданта вечером 27 февраля, на котором было принято решение «выдать арестованных». Можно предположить, что оно было вызвано известиями о переходе на сторону восстания большей части столичного гарнизона, о захвате и разгроме «Крестов», Дома предварительного заключения и других петроградских тюрем. Иванишин сообщает точное время перевода последних узников царского режима – солдат Павловского полка – из тюрьмы Трубецкого бастиона в Артиллерийскую гауптвахту (цейхгауз): 3.30–4 часа утра 28 февраля.

Затем становится ясно, что переговоры представителя Временного комитета Государственной думы В. В. Шульгина с комендантом В. Н. Никитиным о сдаче крепости происходили между 9 и 10 часами утра. Обе стороны были заинтересованы не допустить на территорию Петропавловской крепости и Кронверкского арсенала массы восставших рабочих и солдат, а поэтому быстро пришли к соглашению. Однако к этому времени ход событий уже вышел из-под контроля договаривавшихся сторон. Солдаты 3-го запасного стрелкового батальона, составлявшие костяк гарнизона крепости, в 10 часов утра ворвались в Артиллерийскую гауптвахту, освободили павловцев и открыли ворота Петропавловки. Таким образом, гарнизон крепости вовсе не «сдался», не «капитулировал», как полагали некоторые исследователи, а присоединился к восстанию, и последние узники «русской Бастилии» были освобождены не после, а до занятия крепости революционными войсками.[119] Одновременно восставшие захватили Кронверкский арсенал. Началась стихийная раздача оружия, продолжавшаяся, по свидетельству Иванишина, до 5 часов вечера.

Представители Петроградского совета и Временного комитета Думы М. И. Скобелев и Н. К. Волков прибыли в крепость из Таврического дворца только в полдень 28 февраля. Их целью были уже не переговоры с комендантом о сдаче цитадели, а осмотр тюрьмы Трубецкого бастиона, чтобы засвидетельствовать перед «волнующейся публикой» (В. В. Шульгин) отсутствие там заключенных.

На следующий день Временным комитетом Думы был смещен комендант крепости генерал Никитин и на его место назначен штабс-капитан Кравцов, который «поздно вечером» 1 марта 1917 года принял для заключения в тюрьму Трубецкого бастиона первую партию арестованных министров царского правительства.[120]

Помимо множества неизвестных фактов вводимый в научный оборот источник интересен как отражение взгляда на исторические события начала XX века представителя определенного социального слоя: гвардейского офицера «из низов», безупречного служаки и убежденного монархиста, каким был Г. А. Иванишин.

Приложение

Из записной книжки № 1 (заметки для памяти)

<…> 15-го октября 1905 г. дали знать по телефону коменданту СПб. крепости[121] из Петергофского дворца, что граф Витте[122] просит разрешения по прибытии из Петергофа пристать на катере к Невской пристани[123] в 3 часа дня. Разрешение, конечно, последовало, причем встретить С. Ю. Витте приказано подполковнику С. Веревкину и дежурному адъютанту Балкашину. Приезд Витте через крепость, в дни народных смут, был обставлен таинственностью.[124] К 3 часам прибыла карета Витте, но Сергей Юльевич прибыл только в 6 1/2 часов вечера. Мы сознавали, что в Петергофе совершается что-то важное, что-то великое. При выходе с катера Сергей Юльевич сказал Балкашину: «Если вы меня ждали, то извиняюсь, что задержал, но уверяю, что здесь моей вины нет».

17-го октября, накануне обнародования величайшего для России акта – дарования ей манифестом гражданской свободы и признания за Государственной Думой законодательных прав, С. Ю. Витте возвратился из Петергофа в крепость около 8 часов вечера, привез с собою целую кипу каких-то бумаг, извинился и благодарил за ожидание. А 18-го октября утром над столицей пронеслась весть о знаменитом манифесте. На вопрос, какой манифест и о чем, я получил ответ от денщика, слышанный им от разносчика булок: «Царь заключил мир с забастовщиками». В этот день я был на Невском в полдень, видел на лестнице Городской Думы[125] группу ораторов, по-видимому, евреев, окруженных толпой народа. Ораторы выкидывали красный флаг, при появлении которого толпа грозила кулаками и кричала: «Долой его, к черту, вон» и тому подобное. После этого выкидывали другие ораторы белый флаг, и толпа аплодировала и кричала: «Ура!»

Был на Невском вечером, но на нем было все спокойно, только кое-где небольшие группы у Гостиного двора, у Думы, у Казанского собора, остальные улицы были довольно пусты. Магазины все закрыты, Невский полуосвещен.

Комендант, когда я явился к нему утром 18 октября с обычным докладом, вошел в кабинет с манифестом и, подавая его мне для прочтения, в отчаянии воскликнул: «Прочтите манифест: Государь губит Россию и предает своих верных слуг! Витте вертит всем, Государь дал ему права диктатора».[126]

18 октября 1905

Сегодня объявлен Высочайший манифест о даровании русскому народу права конституционных государств, а именно: неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов (4 свободы). Первые дни по даровании свободы сопровождались в С.-Петербурге столкновениями между партиями красных и белых флагов, уличными беспорядками и столкновениями с войсками и полицией, с человеческими жертвами с той и с другой стороны. Во многих местах войска были вынуждены стрелять в народ, а партии революционеров стреляли в войска и полицию. Паника охватила все население. Правительственная власть как бы бездействовала, притаилась и выжидала, чем все это кончится. Газеты наполнились пасквильными статьями против правительства; на столбцах их раздавались грозные требовательные голоса социал-демократов, социалистов-революционеров и анархистов; все, что было раньше под спудом и проповедовалось в подпольных изданиях, теперь всплыло наверх и властно подавало свой голос. Действия правительства и войск для подавления беспорядков умышленно извращались; при описаниях мер правительства и действий властей и войска причины, вызвавшие эти меры и действия, отбрасывались, а приводились только следствия и описывались жертвы правительственного «произвола». Все это делалось для разжигания страстей и волнения умов населения и в особенности чуткой молодежи. Казалось, еще немного усилий, и может вспыхнуть революция с ее анархией и произволом. Голоса правительства совсем не было слышно. Из правителей только раздавался голос графа Витте, и то неуверенный, да смелые объявления товарища министра внутренних дел, заведовавшего полицией, и СПб. военного генерал-губернатора Трепова.[127] Моряки изменяли и бунтовали,[128] и только расположенные в столице войска действовали смело, решительно и являлись верною опорой Государю и правительству.

22 октября 1905

22 октября объявлен Высочайший указ Правительствующему Сенату, подписанный Государем 21 октября о даровании амнистии некоторым политическим арестованным. По указу дела о политических арестованных, не обвиняемых в насильственных действиях, по которым производились следствия, подлежали прекращению и забвению, а отбывшим уже наказание политическим арестованным дарованы смягчения по степеням. С начала месяца <…> заведующий арестантскими помещениями подполковник Веревкин[129] заболел, и комендант приказал мне исполнять его обязанности, как, например: допуск арестованных к свиданиям, присутствие на них и прочее.

21-го октября я был, кроме того, дежурный по крепости, и накануне нам ничего не было известно об указе. Ввиду тревожного времени спал я полуодевшись не в спальне, а в кабинете. 22 октября около 7 1/2 часов утра получаю записку от коменданта с приказанием присутствовать в 8 часов утра в Трубецком бастионе при освобождении по указу четырех арестованных. Наскоро одеваюсь и бегу в Трубецкой бастион. На квартире заведующего арестантскими помещениями[130] нахожу помощника прокурора СПб. окружного суда Васильева и подполковника СПб. губернского жандармского управления. Васильев мне заявил, что на основании данного ему приказания (при этом он показал мне бумагу) он явился сюда, чтобы привести в исполнение Высочайший указ и освободить на основании указа четырех арестованных. После исполнения формальностей арестованных по одному стали приводить в квартиру Веревкина через потайную дверь из коридора верхнего этажа Трубецкого бастиона. Первым был введен молодой человек, еврей Нухим-Меер Гальперин.[131] Объявление Васильевым ему указа об освобождении произвело на него приятное впечатление и обрадовало. За ним были выведены Хана Лувищук,[132] София Виленкина[133] и затем Мария Смирнова.[134] На лицах последних двух, кстати сказать, довольно тупых, ничего не отразилось, и только на лице молодой девушки Лувищук пробежала едва уловимая тень радости. Из 24 человек [содержавшихся в тюрьме Трубецкого бастиона] освобождены были 4 человека.[135] <…> Я вышел во двор Трубецкого бастиона, чтобы сделать допуск на свидание. Было около 9 или 9 1/2 часов утра. Когда я подходил к выходной калитке, то увидел, что во двор Трубецкого бастиона вместе с лицами, пришедшими на свидание к арестованным, были впущены дежурным унтер-офицером четыре или пять человек неизвестных лиц. Я пошел к ним навстречу. На мой вопрос, к кому они явились на свидание, неизвестные лица ответили, что они присланы сюда Союзом союзов[136] и представляют из себя комиссию, на обязанности которой возложено присутствование при освобождении арестованных и затем, если нужно, снабжение деньгами, одеждой, квартирами и медицинской помощью, что среди этой «комиссии» находится один присяжный поверенный (г. Зарудный[137]), один врач, один бывший помощник председателя Петербургского окружного суда и прочие. При этом они показали мне записку (печатную на пишущей машинке) Союза союзов и заявили, что им разрешено присутствование и графом Витте. Я им твердо ответил, что к присутствованию при освобождении арестованных я не имею права их допустить и не допущу, что записка Союза союзов для меня не документ, что я такого учреждения не знаю и попрошу их всех удалиться за калитку, что и было ими исполнено. <…> Тем временем я успел сходить к коменданту и доложить об этом происшествии. Комендант приказал ни под каким видом во двор Трубецкого бастиона их не впускать. Наконец стали выводить на свободу арестованных. Первым вышел Гальперин (его ожидал родной брат, помощник присяжного поверенного). Члены Союза союзов встретили его с восторгом, обнимали и целовали.[138] Из Васильевских ворот высыпала толпа жен и детей унтер-офицеров наблюдательной команды и жандармских[139] и с любопытством смотрели на эту картину. Второю вышла Лувищук, которую ожидала сестра. Она была встречена так же восторженно. <…> Наконец вывели и остальных освобожденных женщин, и вскоре из калитки вышел товарищ прокурора Васильев. «Комиссия» во главе с Зарудным приступила к нему. Васильев остановился у калитки; лицо его было взволновано и покрылось румянцем. Зарудный обратился к нему властно, требовательно, приблизительно с такими словами: «Я, Зарудный, от имени представителей Союза союзов требую от вас, чтобы вы дали мне категорический ответ, в точности ли исполнен Высочайший указ и нет ли таких арестованных, которые по указу Государя не освобождены. На нас лежит долг успокоить общество».

Васильев ответил, что он может говорить только о том, что сам сделал и что из Трубецкого бастиона он освободил, согласно данного ему предписания, четырех арестованных, а в остальных местах были другие исполнители.

«Значит, вы категорического ответа нам дать не можете, – заметил Зарудный. – Нам известно, что Стародворский[140] томится в заключении двадцать два года и до сих пор не освобожден. Общество не будет успокоено, оно по-прежнему в тревоге, арестованные освобождены не все!»

При этом члены Союза союзов демонстративно повернулись и удалились из крепости. <…>

Из записной книжки № 5

(Великая Русская Революция. 1917 г.)

23 февраля

Началась забастовка рабочих на заводах в Петрограде. Народ вышел на улицу и стал требовать хлеба.

26, 27 и 28 февраля решительные дни. Напряжение рабочих и войск достигло наивысшего предела. Переход войск на сторону народа.

26 февраля ко мне позвонил комендант крепости генерал Никитин[141] и сообщил, что сейчас к нему позвонил Командующий войсками округа Генерал Хабалов[142] и передал приказание именем Государя, чтобы он принял в Трубецкой бастион для заключения 800 чел. Павловского полка и что эти лица будут доставлены этой ночью.[143]

В ночь с 26 на 27 февраля в 5 1/2 час. утра были доставлены под сильным конвоем преображенцев только 19 чел. Павловского полка, а остальных обещали доставить дополнительно.

Ночью 27 февраля около 2 час. ночи раздался звонок в Трубецкой бастион. Звонил генерал-майор Перцов[144] и спрашивал, можем ли мы принять в Трубецкой бастион еще 1500 чел. арестованных. Я ответил положительным отказом.[145]

Утром 27 февраля генерал Перцов позвонил в Трубецкой бастион и передал, что павловцы присланы не будут и что для них найдены два вполне просторных барака, где они и будут размещены. 27 февраля критическое положение крепости. Кругом стрельба, хотя и не по крепости. Рота запасного батальона 3-го стрелкового Его Величества полка в качестве защитников на крепости. Прапорщик и стрелки на стене Петровской куртины.

Десятник Алекс. Иванов и втаскивание какого-то орудия на стенку.

Тревожный день, разговоры, окончательное совещание у Коменданта. Решено выдать арестованных.

Тревожная ночь с 27 на 28 февраля. Перевод 19 чел. арестованных павловцев из Трубецкого бастиона на артиллерийскую гауптвахту в манеж.[146] Это было 3 1/2–4 ч. ночи.

28 февраля

<…> Утром ровно в 10 ч. все защитники крепости с красным флагом подошли к гауптвахте и освободили 19 чел. павловцев.

Ровно в 10 ч. толпа и солдаты вошли в Кронверкский арсенал[147] и начали его грабить. Защитники оставили арсенал.

<…> Утром в 9 час. у Никитина был член Государственной Думы Шульгин,[148] которому Никитин заявил, что сдаст крепость со всем гарнизоном.

<…> Шульгин <…> получил разрешение на освобождение 19 чел. арестованных нижних чинов л. – гв. Павловского полка. Из своего окна я видел, как с красным флагом в 10 ч. утра подошла к гауптвахте громадная толпа солдат (стрелки), освободила арестованных и при криках «ура» начала их качать.

<…> В крепости полное безначалие. Целый день, с 10 ч. утра и до 5 ч. вечера, шли непрерывно толпы солдат и вольных людей в крепость, в Кронверкский арсенал и грабили оружие. Выносили ружья, револьверы, шашки, даже части ружей, вроде ствола или штыка. Всякий хватает то, что может урвать. Солдаты, в том числе и крепостные (местная команда, стрелки, роты артиллерии, команда склада), тоже не зевали и некоторые захватили по 2–4 револьвера, которые в крепости перепродавали. С болью в сердце мы целый день наблюдали из окон выносимое из арсенала оружие. Состояние у всех было такое, точно все освободились от своих обязанностей. В крепость то и дело въезжали легковые и грузовые автомобили, наполненные солдатами, вооруженными ружьями, и военные товарищи.

<…> Днем ко мне на семейную квартиру явился подполковник Васильев[149] в сопровождении двух членов Государственной Думы, Скобелева[150] и Волкова,[151] которые подали мне следующее отношение новой власти, адресованное на имя старой, рухнувшей власти:

Бланк: «Председатель Государственной Думы».

Коменданту Петропавловской крепости.

Временный комитет Государственной Думы просит Ваше Высокопревосходительство дать возможность предъявителям сего членам Государственной Думы Матвею Ивановичу Скобелеву и Николаю Константиновичу Волкову осмотреть камеры для заключенных с целью убедить волнующуюся публику, что действительно в камерах ни политических заключенных, ни арестованных солдат не имеется.

За председателя

В. Шульгин.

На этом замечательном документе имеется резолюция старой власти (последняя): «Допустить. Генерал Никитин».

Наконец в полдень прибыли в крепость несколько автомобилей с членами Государственной Думы с товарищами. Два члена Думы посетили Коменданта и затем держали речь к народу. После этого прибыл автомобиль с подъесаулом Берсом в черкесской форме (Татарская дивизия) и присяжным поверенным Соколовым[152] и остановился перед Офицерским Собранием. В это время я, барон Сталь[153] и два члена Государственной Думы после осмотра Трубецкого бастиона подошли к толпе, окружившей автомобиль. <…> Толпа товарищей и солдат вела себя сдержанно.

Вечером 28 февраля подъесаул Берс потребовал, чтобы в 9 ч. вечера явились в Офицерское Собрание все офицеры гарнизона крепости. <…> Кроме офицеров гарнизона там были какие-то думские прапорщики. Берс держал к ним речь о том, что он назначен охранять крепость от всех на нее покушений извне. До этого ко мне заходил Васильев, и мы пошли к генералу Никитину, куда прибыл и Берс.

1 марта

Утром в крепость прибыл назначенный Временным правительством[154] Комендант крепости штабс-капитан Кравцов[155] (адъютант Михайловского Артиллерийского училища).

Ему дана была Временным Правительством громадная власть, чуть ли не командующего армией. Он начал с того, что явился к генералу Никитину и отрешил его от должности, то же самое сделал он и с бароном Сталь, а затем в сопровождении Васильева прибыл ко мне в Трубецкой бастион. Они стояли у решетки, я спустился из своей служебной квартиры. Кравцов взял под козырек, отрекомендовался и заявил, что он назначен комендантом и что сейчас он сместил Никитина и Сталя. На мое замечание: «Вы явились, значит, сместить и меня», штабс-капитан Кравцов заявил: «Боже меня сохрани! Наоборот, я явился просить вас сохранить вашу должность и поэтому хотел бы с вами переговорить в теплом помещении». Мы поднялись на квартиру, и здесь произошел разговор с предложением исполнять свою должность по-прежнему и о доверии ко мне.

1 марта поздно вечером были доставлены на автомобилях первая партия в 11 человек арестованных министров и сановников,[156] которых принимал совместно с новым Комендантом (Берс остался у него помощником).

2 марта

Вечером Кравцов в Офицерском Собрании отозвал меня (при Васильеве) в бильярдную комнату и сказал, что Министр Юстиции Керенский[157] меня хотя и знает, но как к старой власти не может относится с полным доверием, а потому меня освобождает от должности и что я не должен отлучаться из квартиры; для заведывания же должностью будет назначен прапорщик, которому я утром и должен сдать должность.

Я изъявил полную готовность устраниться, но Комендант Кравцов сказал, что это распоряжение ему крайне не нравится, что он находит, что этим наносится ни за что ни про что обида отличному служаке, и потому утром он будет говорить обо мне с Керенским, а меня просит пока исполнять свои обязанности и до его приказания должности никому не сдавать. На другой день я все время ждал себе смены, но вместо этого явился Кравцов и мне заявил, что я остаюсь на должности.

9 марта

В 10 часов утра в Трубецкой бастион прибыл в первый раз Министр Юстиции А. Ф. Керенский и обошел Екатерининскую куртину и Трубецкой бастион, а затем сидел в моем кабинете, где я имел с ним продолжительный разговор о разладе между солдатами и офицерами, о падении дисциплины и о том, что нужно эту дисциплину всемерно укреплять.

Я застал Керенского в № 2 Екатерининской куртины, где он разговаривал с Горемыкиным.[158] Здесь я представился Министру. Он сказал, что меня он знает и помнит.[159] Я ответил ему тем же и затем через квартиру провел его в Трубецкой бастион. Керенский просил, чтобы к нему были выведены все 34 человека арестованных[160] и что он хочет сделать им некоторое объявление. Я ответил, что это удобнее сделать в три очереди, по-коридорно, что и было сделано. Заключенным сановникам Керенский объяснил, что относительно некоторой части заключенных будет изменена мера пресечения, что избрано Временное Правительство, которое признано законным всеми учреждениями России и союзными государствами, что для расследования их проступков против народа учреждена Чрезвычайная Следственная Комиссия,[161] что разнообразные суды отменены, что он признает только суд присяжных, который их и будет судить, что он вошел с законопроектом об отмене смертной казни, что он уважает права каждого гражданина и поэтому даст им льготы против инструкции о содержании в Трубецком бастионе, «о чем вам может сейчас же засвидетельствовать полковник Иванишин». Я сейчас же засвидетельствовал, что им разрешено в изъятие из правил:

1. Находиться в собственной одежде.

2. Иметь собственное белье и постельные принадлежности.

3. Получать обед и ужин из Офицерского Собрания.

4. Иметь в камере тетрадь, чернила и перо для занятий.

5. Иметь свидания не через решетку, а в комнате, в присутствии товарища прокурора и заведующего арестантскими помещениями.

6. Получать из дому в день свиданий: а) сахар и чай, б) хлеб, сухари и печенье и в) масло и сыр.

После Трубецкого бастиона Министру представлен был перед Комендантской штаб-квартирой весь гарнизон крепости при ружьях. Керенский держал к ним речь, говорил о декабристах (тогда начали офицеры, но солдаты их не поддержали, потому что были рабы, и офицеры погибли, теперь, через 100 лет, начали солдаты, и офицеры их поддержали, а потому офицеры их друзья, их товарищи и их надо слушать и любить). В заключение благодарил за службу и спросил, может ли он передать Думе, что между солдатами и офицерами достигнуто полное единение. Получивши от солдат утвердительный ответ, Керенский при криках «ура» отбыл на автомобиле из крепости.

Некрополь красного террора в Петропавловской крепости

Тюрьма Трубецкого бастиона Петропавловской крепости – первый застенок советской власти. Главная политическая тюрьма царизма перешла на службу победившей революции еще в февральские дни 1917 года,[162] а в ночь с 25 на 26 октября сюда были доставлены арестованные в Зимнем дворце министры Временного правительства. В Трубецком бастионе, ставшем тюрьмой ПетроЧК, содержались сотни заключенных: участники юнкерского восстания, организованного Комитетом спасения Родины и революции, члены Союза защиты Учредительного собрания, лидеры кадетской партии, объявленные в конце 1917 года «врагами народа», заложники времен красного террора, участники Кронштадтского восстания 1921 года и т. д.

В числе узников Петропавловской крепости первых месяцев «диктатуры пролетариата» – В. М. Пуришкевич, В. Л. Бурцев, Н. Д. Авксентьев, А. А. Аргунов, П. Д. Долгоруков, Д. И. Шаховской, А. И. Шингарев, Ф. Ф. Кокошкин, П. А. Сорокин, В. С. Войтинский, А. И. Вышнеградский и др.[163] В годы Гражданской войны крепость была не только застенком, но также местом казней и захоронения казненных.

В нашем распоряжении есть комплекс мемуарных свидетельств современников, в том числе узников Трубецкого бастиона конца 1917–1918 годов А. И. Калпашникова[164] и А. Д. Зиновьева,[165] а также члена районной тройки по проведению красного террора в Петрограде И. М. Ляпина,[166] о расстрелах и захоронении казненных на территории Петропавловской крепости. В частности, Ляпин называет Трубецкой бастион «ликвидационным» и утверждает, что там осенью 1918 года «были заполнены все камеры теми, кто должен быть расстрелян».[167] В дневнике З. Н. Гиппиус,[168] в воспоминаниях Д. С. Лихачева[169] есть упоминания о том, что каждую ночь, начиная с сентября 1918 года, со стороны Петропавловской крепости раздавались беспорядочные выстрелы и короткие пулеметные очереди.

В течение августа—сентября 1918 года ПетроЧК арестовало 6229 человек. Сразу после убийства М. С. Урицкого и ранения В. И. Ленина 30 августа в Петрограде расстреляли 512 заложников.[170] Газета «Северная коммуна» 6 сентября опубликовала список заложников, которые подлежали расстрелу в случае новых покушений. Первыми в этом списке стояли имена великих князей Дмитрия Константиновича,[171] Николая Михайловича,[172] Георгия Михайловича,[173] Павла Александровича[174] и князя императорской крови Гавриила Константиновича.[175] Романовых с конца лета 1918 года содержали в Доме предварительного заключения на Шпалерной ул., 25. Об их освобождении хлопотал Максим Горький, но ему удалось добиться разрешения на отъезд за границу только для Гавриила Константиновича. Четырех великих князей расстреляли. Сообщение об их казни было опубликовано в «Петроградской правде» 31 января 1919 года без указания причин расстрела, места и даты. Впоследствии эту расправу объясняли как ответ на убийство в Берлине Карла Либкнехта и Розы Люксембург. По различным данным, казнь совершилась между 24 и 29 января 1919 года. Восемьдесят лет спустя, в июне 1999 года, Генпрокуратура РФ реабилитировала великих князей, расстрелянных в Петрограде. Основанием для их реабилитации стала обнаруженная в архиве выписка из приговора, вынесенного ПетроЧК.[176]

Американские историки Роберт Масси и Стафан Скотт, знакомые со свидетельствами, которые хранятся в архиве Стэнфордского университета, утверждают, что в январе 1919 великие князья были расстреляны и похоронены в общей могиле на территории Петропавловской крепости.[177] К аналогичному выводу пришел современный историк ВЧК—МГБ В. И. Бережков.[178] Описания последних дней великих князей-заложников содержатся в воспоминаниях их родственников, избежавших расправы и оказавшихся в эмиграции,[179] узников ДПЗ и Гороховой ул., 2, периода красного террора (В. Г. Оржеховский, А. Г. Мальцев, К. Ф. фон Брюммер, Н. Н. Пораделов), Ф. И. Шаляпина, Ф. Ф. Раскольникова, И. И. Мухина и других.[180] В России эти воспоминания стали публиковать с конца 1980-х годов. Свидетельства современников весьма противоречивы в деталях и требуют тщательного источниковедческого анализа, который еще впереди. Некоторые подробности казни содержатся в воспоминаниях княгини Ольги Палей, жены великого князя Павла Александровича, которая в январе 1919 года находилась в Петрограде: «Один старый тюремный служитель, видевший казнь, рассказал о ней [доктору] Мальцеву, поклявшись всеми святыми, что именно так и было дело. В среду Павла, одного, привезли на Гороховую и продержали до десяти вечера. Потом объявили, что увозят без вещей. С Гороховой привезли в Петропавловку. Трех других великих князей доставили со Шпалерной. Всех вместе отвели в тюрьму Трубецкого бастиона. В три ночи солдаты, по фамилии Благовидов и Соловьев, вывели их голыми и провели на территорию Монетного двора, где у крепостной стены напротив собора была вырыта общая могила, где уже лежали тринадцать трупов. Поставили князей на краю и открыли по ним стрельбу».[181]

Нельзя игнорировать данные свидетельства как заведомо недостоверные, что иногда делают некоторые современные историки.[182] Для этого есть дополнительные основания. «На территории Монетного двора у крепостной стены», именно на том месте, которое указано в воспоминаниях княгини Палей о расстреле великих князей, с конца 1980-х годов в ходе строительных работ обнаруживают человеческие останки со следами насильственной смерти, револьверные и винтовочные пули, стреляные гильзы.

В 1989 году при прокладке коммуникационной траншеи у стены левого фаса Головкина бастиона на глубине около метра были найдены останки четырех человек. Они были извлечены из земли и 8 лет хранились в фондах Музея истории Санкт-Петербурга без судебно-медицинской экспертизы и вообще без какой-либо огласки.[183]

В марте 2007 года при замене инженерных коммуникаций между Кронверкской протокой и стеной Головкина бастиона на глубине около двух метров от дневной поверхности было обнаружено захоронение двух человек, шинель, офицерский китель и другие фрагменты военного обмундирования образца 1907–1916 годов, стреляные винтовочные гильзы. На этот раз строительные работы приостановили и о найденных останках сообщили Петроградскому РУВД. Вместе с находками 1989 года они поступили в Бюро судебно-медицинской экспертизы. В августе 2007 года эксперты пришли к выводу, что фрагментированные останки принадлежат как минимум шести мужчинам в возрасте от 20 до 60 лет. Огнестрельные пулевые повреждения не оставляли сомнений относительно причины смерти. Констатировалось, что «расположение найденных останков позволяет с большой долей вероятности утверждать, что погребенные являются частью более многочисленного захоронения».[184] На месте находок 2007 года поисковый отряд «Ингрия» по заданию Музея истории Санкт-Петербурга заложил шурф 5 × 5 метров, но новых захоронений не выявил.

5 марта 2008 года писатель Даниил Гранин обратился с письмом к губернатору Санкт-Петербурга В. И. Матвиенко, в котором писал, что после революции «Петропавловская крепость служила не только тюрьмой, но и „лобным местом“. Полные списки расстрелянных в крепости людей пока не известны, но там погибли сотни людей. <…> Казненных хоронили, вероятно, у наружной стены крепости со стороны Кронверкского протока. Как раз там, где находят человеческие останки». В заключение Гранин предлагал установить у стены Головкина бастиона «памятный знак, напоминающий об этих трагических событиях».[185] Администрация города ответила на это обращение отказом. Вице-губернатор С. Б. Тарасов 15 апреля 2008 года сообщил писателю: «Факты о массовых расстрелах на территории Петропавловской крепости не подтверждены документальными свидетельствами. В опубликованных мемуарах того времени встречаются лишь отрывочные свидетельства о выстрелах в крепости. Кроме того, Петропавловская крепость является памятником федерального значения, в связи с чем размещение на фасадах зданий Петропавловской крепости каких-либо мемориальных досок., либо установка памятного знака, изменяющего внешний облик Петропавловской крепости, недопустимы в соответствии с требованиями действующего законодательства. Учитывая вышеизложенное, установка памятного знака на территории Петропавловской крепости не представляется возможной».[186]

Оба утверждения вице-губернатора не соответствовали действительности. К тому времени было опубликовано несколько свидетельств современников о казнях на Заячьем острове в первые годы советской власти, а в Петропавловской крепости устанавливали и продолжают устанавливать памятные знаки и мемориальные доски.

Тем временем, вопреки протестам членов Совета по охране культурного наследия при Правительстве Санкт-Петербурга, через территорию предполагаемого некрополя красного террора началась прокладка асфальтовой дороги к новой стоянке автотранспорта, устроенной возле Кронверкской куртины Петропавловской крепости. В ходе дорожных работ 20 декабря 2009 года у стены Головкина бастиона (в 18 метрах от левого фаса), на глубине немногим более 1 метра от современной поверхности вновь обнаружились человеческие останки. Строительные дорожные работы были остановлены сотрудниками Музея, и на этот раз оперативно проведены тщательные археологические исследования могильника под руководством научного сотрудника Института истории материальной культуры РАН В. И. Кильдюшевского. В расстрельной яме находились останки 16 человек с явными следами насильственной смерти (черепа с отверстиями от пулевых повреждений в затылочной части). Среди казненных были инвалид с давно ампутированной ногой и женщина 40–50 лет. При расчистке останков обнаружилось большое количество разнообразных предметов, прежде всего фрагменты офицерского обмундирования и гражданской одежды. Костные останки были переданы для проведения исследований в Лабораторию судебно-медицинской экспертизы Ленинградской области профессору В. Л. Попову.

Находки декабря 2009 года и первые результаты экспертизы вызвали большой общественный резонанс. Далее замалчивать тему некрополя террора у стен Петропавловской крепости стало невозможно. При активном содействии дирекции Музея истории Санкт-Петербурга в июне—июле 2010 года были проведены археологические поисковые работы на площади свыше 1200 кв. метров у стены левого фаса Головкина бастиона. В результате экспедиция В. И. Кильдюшевского обнаружила еще шесть захоронений общей численностью свыше 90 человек, среди них – 5 женщин. Таким образом, общее число казненных, останки которых найдены вблизи Головкина бастиона, достигло к середине 2010 года 112 человек.

После этого в изучении некрополя террора наступила пауза. Ее причина – отсутствие финансирования поисковых работ и экспертизы останков. Соответствующие обращения за помощью со стороны Музея, «Мемориала» и других общественных организаций, адресованные властям различного уровня – от Правительства Санкт-Петербурга до Президента России, долгое время не давали никаких практических результатов. Только в 2012 году руководство города заявило, что бюджетное финансирование археологических раскопок в крепости начнется в 2013 году.

Экспедиция В. И. Кильдюшевского смогла возобновить работу только в октябре 2013 года. На этот раз исследовали территорию площадью 900 кв. метров к северу от трассы, проложенной в 2009 году к автостоянке у Кронверкской куртины Петропавловской крепости. Археологи обнаружили здесь 4 захоронения с останками около 50 казненных.

В дальнейшем предстоит провести поисковые работы на площади около 2000 кв. метров, где могут быть расстрельные ямы. Только после завершения этих работ станет возможно говорить об истинном масштабе первого некрополя советского террора и адекватных формах его мемориализации.

Левашовская пустошь и Ковалевский лес

По официальным данным, с 1918 по 1953 год в Петрограде-Ленинграде казнено по политическим мотивам 58 000 человек. В последние четверть века выявлено несколько мест, где проводились расстрелы и/или захоронения казненных.[187] Среди них особое место занимают Левашовская пустошь и Ковалевский лес. Весной 1989 года в урочище Левашовская пустошь на Карельском перешейке поисковой группе общества «Мемориал» под руководством Валентина Муравского удалось обнаружить тайный могильник НКВД. Кладбище площадью 11,5 га около поселка Левашово было засекречено, обнесено глухим забором и охранялось органами госбезопасности.[188]

19 апреля 1989 года начальник Ленинградского управления КГБ генерал-лейтенант Анатолий Курков направил председателю КГБ СССР Владимиру Крючкову письмо, в котором, в частности, говорилось: «В последнее время со стороны определенной части общественности и работников средств массовой информации резко активизировался интерес к вопросу о наличии в Ленинграде мест захоронения жертв политических репрессий, предпринимаются инициативные попытки их поиска. Наряду с домыслами и инсинуациями проявилась осведомленность о кладбище в районе станции Левашово. <…> Имеется мнение о назревшей необходимости придать гласности сведения о кладбище в районе станции Левашово, что предпочтительно сделать после 14 мая с. г. (день повторных выборов народных депутатов СССР. – А. М.). Однако не исключено, что до указанного срока обстановка по данному вопросу может осложниться, и в этом случае потребуется, на наш взгляд, ускорить доведение до средств массовой информации имеющихся у нас данных».[189]

18 июля 1989 года постановлением Исполкома Ленгорсовета тайный могильник был признан «Левашовским мемориальным кладбищем жертв политических репрессий», первым и до сих пор единственным некрополем террора, получившим официальный статус в Санкт-Петербурге.

В 1965 году Ленинградским управлением КГБ была составлена схема захоронений в Левашовской пустоши по опросам шоферов, которые отвозили тела казненных и умерших в тюрьмах и хоронили их (этот документ опубликован в 1995 г.).[190] По данным Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, здесь с сентября 1937 по 1964 год похоронены 19 450 человек (в том числе около 8000 – в годы «большого террора»). Если же верить упомянутой схеме расположения захоронений, то в Левашове погребены 24 100 человек. В литературе можно встретить и иные числа – 46, 47 и даже 50 тысяч, но они документально не подтверждены.

Имена похороненных здесь неизвестны. Исключением являются шесть расстрелянных 1 октября 1950 года по «Ленинградскому делу» (Алексей Кузнецов, Петр Попков, Николай Вознесенский, Яков Капустин, Петр Лазутин, Михаил Родионов) и четверо расстрелянных 19 декабря 1954 года по делу министра госбезопасности Виктора Абакумова.

Еще до официальной передачи кладбища от Управления КГБ городу и снятия охраны на его территории были отслужены первые панихиды по погибшим (21 октября 1989 г. и 14 апреля 1990 г.). С весны 1990 года на деревьях стали появляться памятные знаки, фотографии, надписи, таблички. Первым общественным мемориальным знаком стал камень, положенный у развилки дорожек в центре кладбища, возле которого стали служить панихиды и ставить поминальные свечи. В мае 1992 года установлен памятный крест-голубец.

В начале 1990-х годов по заказу городских властей 9-й мастерской института ЛенНИИпроект под руководством архитектора Алексея Лелякова разработали проект строительства мемориального комплекса. Но этот проект так и не был реализован. Все ограничилось тем, что благоустроили вход на кладбище со стороны Горского шоссе, а напротив входа мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак 15 мая 1996 года открыл памятник «Молох тоталитаризма» (ск. Н. Галицкая и В. Гамбаров). Характерно, что после Собчака ни один из руководителей городской администрации не нашел времени посетить Левашовскую пустошь, демонстрируя отсутствие интереса к судьбе мемориального кладбища.

Однако стихийное общественное благоустройство и мемориализация Левашовского кладбища не прекращались и продолжаются по сей день. В помещении бывшей караулки НКВД была создана выставка, посвященная памяти расстрелянных. В 1993 году Ассоциацией жертв необоснованных репрессий сооружена деревянная звонница, колокол отлит на средства Российского фонда мира.

Различными общественными организациями и дипломатическими представительствами в Санкт-Петербурге установлены Белорусско-Литовский памятник (открыт 8 мая 1992 г.), в церемонии приняли участие православный и католический священники и кантор Большой хоральной синагоги), Русский православный и Польский католический (октябрь 1993 г.), Ингерманландский финский (октябрь 1994 г.), Еврейский (октябрь 1997 г.), Немецкий (январь 1998 г.), Норвежский (октябрь 1998 г.), Эстонский (октябрь 1999 г.), Ассирийский (август 2000 г.), Украинский (август 2001 г.), Латышский (июнь 2004 г.), Литовский (сентябрь 2004 г.), Итальянский (июнь 2007 г.) памятные знаки.

28 октября 2010 года состоялось освящение памятника «Католикам СССР – епископам, священникам, монашествующим и мирянам всех обрядов и национальностей – жертвам политических репрессий». Региональными отделениями «Мемориала» и другими общественными организациями поставлены памятники погибшим землякам – псковичам (1998 г.), новгородцам (2006 г.) и вологжанам (2010 г.). Появились памятники расстрелянным насельницам Горицкого Воскресенского женского монастыря (1999 г.), адвентистам седьмого дня (2007 г.), членам Ленинградского общества глухонемых (2008 г.), ленинградским энергетикам (2008 г.), членам общины трезвенников-чуриковцев (2012 г.), кенотафы протоиерею Федору Окуневу, заместителю председателя Совета Министров СССР Николаю Вознесенскому, физику Матвею Бронштейну, поэтам Николаю Олейникову и Борису Корнилову и многим другим.

В течение последних двух десятилетий на Левашовскую пустошь приезжают родственники и друзья погибших в годы сталинского террора и стихийно обустраивают там надгробия-кенотафы, устанавливают самые разные памятные знаки – от монументов и крестов с фотографиями и датами жизни до скромных табличек, прикрепленных прямо к деревьям. При этом многие заведомо знают, что их близкие погибли и похоронены в других местах. Постепенно Левашовская пустошь стала уникальным мемориалом, свидетельством современной народной памяти о терроре, личной и семейной.

С 2007 года Петербургский научно-информационный центр «Мемориал» ведет учет памятников и памятных знаков на Левашовском кладбище, фиксируя каждый из них на карте-схеме. К началу 2008 года был зафиксирован и описан 901 памятный знак. В следующие три года их число достигло тысячи. Процесс стихийной мемориализации некрополя террора продолжается и в наши дни.[191] Особенно многолюдно на Левашовском мемориальном кладбище в поминальные дни: в первое воскресенье февраля – в День Собора новомучеников и исповедников российских и 30 октября – в День памяти жертв политических репрессий.

В 2010 году общественности представили эскизный проект строительства на территории кладбища православной часовни во имя Всех Святых, в земле Санкт-Петербургской просиявших. Он получил благословение митрополита Владимира и патриарха Кирилла.[192] В настоящее время идет сбор средств на строительство этой церкви. По мнению общества «Мемориал», строительство храма возможно только за оградой мемориального кладбища, которое должно быть взято под охрану государства в качестве памятника истории и культуры. В Меморандуме Санкт-Петербургского общества «Мемориал», принятом 28 января 2011 года, говорится: «… строительство храма, относящегося к какой-то определенной конфессии, на территории кладбища, где покоятся останки людей самых разных религиозных убеждений, а также атеисты, – неуместно и нетактично. Появление православного храма на территории Левашовского кладбища <…> откроет дорогу строительству культовых сооружений иных конфессий, что приведет к фактическому уничтожению исторически сложившегося облика кладбища».[193] У этой точки зрения есть много сторонников, и общественная дискуссия продолжается.

В декабре 1994 года в ответ на запрос «Мемориала» об архивных материалах о расстрелах в Петрограде в 1918–1921 годах заместитель начальника Управления ФСК по Санкт-Петербургу и Ленинградской области В. Л. Шульц сообщил: «Сведениями о местах расстрелов и захоронений граждан к В[ысшей] М[ере] Н[аказания] в период с 1917 по 1937 год Управление не располагает».[194] За прошедшие с тех пор 20 лет позиция хранителей материалов официального делопроизводства не изменилась.

Руководителю Петербургского научно-информационного центра «Мемориал» Вениамину Иофе, который занимался поисками мест казней в годы красного террора, пришлось опираться исключительно на мемуарные свидетельства современников и доступный картографический материал. В этих свидетельствах в числе прочих (Петропавловская крепость, Кронштадт, Царское Село, Лисий Нос и т. д.) упоминались в качестве мест расстрелов «Артиллерийский полигон на Ириновской железной дороге», «овраги и болота между Ковалево и Приютино», «окрестности Старого Ковалева», «пойма реки Лубьи за Приютином» и т. п. В одном из свидетельств (В. Т. Будько) содержалось конкретное указание: «Говорили старики о пороховом погребе у Приютина, что он был накопителем, то есть туда привезут, а потом выводят на расстрел. Так он стоит до сих пор, это точно».[195]

Действительно, на территории Ржевского артиллерийского полигона, который существует по сей день, между 4-м километром Рябовского шоссе и левым берегом реки Лубьи (Луппы), примерно в 300 метрах от оживленной трассы, сохранились руины двухэтажного склада боеприпасов и лаборатории полигона. Это сооружение местные жители и называли то «пороховым погребом», то «тюрьмою».[196] В итоге своего скрупулезного исследования Вениамин Иофе пришел к выводу, что вблизи этого «порохового погреба» и следует искать останки расстрелянных в годы Гражданской войны, в том числе участников Кронштадтского восстания 1921 года и осужденных по делу Петроградской боевой организации, среди которых был поэт Николай Гумилев.[197]

Мемориальная группа «Поиск», в которую входили Геннадий Филиппов, Михаил Пушницкий, Сергей Рощин, Леонид Лемберик и Виктор Хроменков, в 1997 году начала исследование территории Ковалевского леса. Летом 2001 года, примерно в 100 метрах от «накопителя», ими обнаружены расстрельные ямы с человеческими останками. Простреленные черепа, найденные здесь пули и стреляные гильзы не оставляли сомнений в причинах насильственной смерти. Это подтвердила и организованная «Мемориалом» судебно-медицинская экспертиза. 25 августа 2001 года мемориальцы установили на фасаде «порохового погреба» памятный знак «Жертвам красного террора». С тех пор Ковалевский лес стал известен городу и миру в качестве некрополя террора. Он активно посещается, идет знакомый нам по Левашовской пустоши процесс стихийной мемориализации.

Есть основания полагать, что расстрелы в Ковалевском лесу прекратились зимой 1921/22 года. Приговоренных к смерти чекисты стали отправлять с Гороховой ул., 2, в основном на стрельбище Царского Села (с 1918 г. – Детское Село) вблизи Казанского кладбища. Однако казни в 1920-х и в 1930-х годах продолжались и на Ржевском полигоне. Они были перенесены вглубь полигона на север, в район пустоши Койранкангас, ближе к поселку Токсово.

В 2009–2010 годах Научно-информационный центр «Мемориал» (Санкт-Петербург) разработал концепцию создания в Ковалевском лесу Парка Памяти с Музейно-мемориальным комплексом. В основе концепции общенационального Мемориала памяти жертв террора лежит «средовой подход»: музейный центр, мемориальное кладбище, культовые сооружения – все это предполагается включить в единую ландшафтную среду (Парк Памяти). Концепция была одобрена Рабочей группой во главе с президентом Союза музеев России Михаилом Пиотровским и представлена на рассмотрение Президенту страны. За прошедшие четыре года выросла гора бюрократической переписки, в которой приняли участие Президент Медведев и многие другие государственные и религиозные деятели разного калибра. Никто не сказал нет, но дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Это «скорбное бесчувствие» характеризует отношение современных российских властей к сохранению памяти о жертвах политических репрессий.

Петербурговеды от Богданова и до наших дней

Основу петербургики заложили, наряду с А. И. Богдановым (1692–1766), В. Г. Рубаном (1742–1795) и И.-Г. Георги (1729–1802), авторы первых путеводителей, историко-художественных описаний, адресных книг и адрес-календарей XIX века (С. И. Аллер, А. А. Бахтиаров, А. П. Башуцкий, В. П. Бурнашев, С. Ф. Гаевский, А. Н. Греч, Ф. В. Домбровский, Е. П. Карнович, В. О. Михневич, К. М. Нистрем, П. П. Пекарский, П. Н. Петров, И. И. Пушкарев, М. И. Пыляев, Г.-Х. Реймерс, П. П. Свиньин, Н. И. Цылов, А. П. Червяков, ФА. Шредер, И. Ф. Яковкин и др.). Работы более тридцати петербурговедов появились до начала XX века.[198]

В преддверии 200-летнего юбилея Петербурга возникли художественное объединение «Мир искусства» и Общество архитекторов-художников (ОАХ). Несколько лет деятельности входивших в их состав энтузиастов полностью перевернули отношение современников к Северной Пальмире. В 1902 году была опубликована статья Александра Николаевича Бенуа «Живописный Петербург».[199] Автор утверждал, что классический Петербург – «удивительный город, имеющий мало себе подобных по красоте». Эта статья стала своеобразным манифестом общественного движения по изучению города на Неве и защите его архитектурного наследия. По свидетельству Г. К. Лукомского, «с тех пор увлечение Старым Петербургом непрерывно прогрессировало».[200] Подчеркнем, что с начала XX века петербурговедение становится не только отраслью гуманитарного знания, но и важным направлением общественной деятельности.

Именно А. Н. Бенуа возглавил созданную весной 1907 года общественную «Комиссию по изучению и описанию Старого Петербурга». Характерно, что «Комиссия» не имела «официального характера», т. е. была объединением неформальным, как и современные общественные организации петербурговедов, защитников памятников истории и культуры. Вокруг Бенуа объединились единомышленники, представители творческой интеллигенции столицы: архитекторы И. А. Фомин, В. А. Щуко, Н. Е. Лансере, художники М. В. Добужинский, Н. К. Рерих, К. А. Сомов, А. Ф. Гауш, искусствоведы П. П. Вейнер и Н. Н. Врангель, коллекционер В. Н. Аргутинский-Долгоруков, профессор химии В. Я. Курбатов и другие. Самым старшим из них, Бенуа и Сомову, было к этому времени 37 лет, самому младшему, Врангелю – 27. Многих из них связывала многолетняя дружба. В октябре 1907 года по инициативе «Комиссии» был учрежден Музей Старого Петербурга – первая общественная организация, целью которой стало систематическое комплектование и изучение материалов по истории города.[201]

По мнению Д. С. Лихачева, основы городского краеведения (градоведения) были заложены профессором Петербургского университета историком Иваном Михайловичем Гревсом (1860–1941). «Ему принадлежит целый ряд трудов, посвященных созданному им „экскурсионному методу“ обучения истории, который, по существу, мог бы быть причислен к методу [изучения] того, что Гревс называл „образом города“, или, более эмоционально, „душой города“».[202] Основатель отечественного градоведения так определял значение городов в истории человечества: «Город – центр, в одно время, культурного притяжения и лучеиспускания, самое яркое и наглядное мерило уровня культуры, а история города – прекраснейший путеводитель ее хода и судеб».[203]

Эти идеи были в полной мере восприняты учеником Гревса Николаем Павловичем Анциферовым, энтузиастом и страстным пропагандистом экскурсионного метода «наглядного показа истории». Вера во «власть местности над нашим духом»[204] пронизывает сочинения Анциферова, посвященные комплексному («целокупному») изучению города как целостного культурно-исторического организма. В обширном творческом наследии Анциферова центральное место занимает книга «Душа Петербурга», вышедшая в 1922 году в издательстве «Брокгауз – Ефрон».

В первое послеоктябрьское десятилетие отечественное краеведение переживало яркий расцвет. Именно Анциферов, ученый, педагог, экскурсовод и общественный деятель, является наиболее характерным представителем петербурговедения этого времени. За несколько лет им было опубликовано около 50 статей и монографий по истории Петербурга, основам градоведения, теории и практике экскурсионного дела. Он постоянно выступает с докладами и лекциями, разрабатывает и водит экскурсии, сотрудничает в Петроградском научно-исследовательском экскурсионном институте и Центральном бюро краеведения, преподает в Институте истории искусств…

В этот период краеведческая общественность Петрограда—Ленинграда группировалась вокруг научно-исторического общества «Старый Петербург», созданного в 1921 году участниками «Семинария по изучению Павловска» (с 1925 г. Общество называлось «Старый Петербург – новый Ленинград»). Среди активных деятелей Общества, в центре внимания которого находились вопросы изучения, охраны и восстановления памятников истории и культуры, – Л. А. Ильин, А. Н. Бенуа, П. П. Вейнер, В. Я. Курбатов, П. Н. Столпянский, Н. П. Анциферов, И. А. Фомин, В. М. Лосев, Г. А. Боч, Ф. Г. Бернштам, А. П. Остроумова-Лебедева, С. П. Яремич, А. Г. Яцевич.

Именно в эти годы произошло сближение «большой» академической науки и краеведения. Под эгидой Академии наук создается Центральное бюро краеведения (ЦБК), которое до 1927 года возглавлял академик С. Ф. Ольденбург. Профессор Гревс заведовал научно-методическим отделом, который разрабатывал концепцию «гуманитарного краеведения». ЦБК курировало деятельность сотен краеведческих организаций в масштабах всей страны, издавало журнал «Краеведение» (1923–1929 гг.), бюллетень «Известия ЦБК», справочную и методическую литературу.

Краеведческое движение, как и многие другие живые начинания того времени, было раздавлено в годы «великого перелома». Среди жертв борьбы с «вредительством на историческом фронте» оказался и Анциферов. В апреле 1929 года он был арестован по делу ленинградского религиозно-философского кружка «Воскресение». Затем – пять лет в Соловецком лагере и на Беломорканале. В годы ежовщины его тюрьмами стали Бутырка, Таганка, лагерь на Дальнем Востоке. Аналогичная судьба постигла и многих его товарищей (Б. П. Брюллов, А. А. Гизетти, Н. Н. Павлов-Сильванский, Г. Э. Петри, Б. Е. Райков, Д. О. Святский, А. П. Смирнов, Б. Ф. Чирсков, Г. А. Штерн и др.). Во второй половине 1930-х годов окончательно ликвидированы: ЦБК общество «Старый Петербург – новый Ленинград» и Музей Города.[205] Вся краеведческая литература, выпущенная до 1930 года, подлежала тщательному пересмотру для изъятия «политически вредных изданий».[206]

Постепенное возрождение петербурговедения началось после смерти Сталина и реабилитации осужденных по «Ленинградскому делу». В 1955–1957 годах, в связи с подготовкой к 250-летию Ленинграда,[207] вышли три тома фундаментальных «Очерков истории Ленинграда»[208] и энциклопедический справочник «Ленинград».[209] Они были созданы на базе Ленинградского отделения Института истории (ЛОИИ) АН СССР. В авторские коллективы этих изданий входили А. В. Предтеченский, В. В. Мавродин, С. П. Луппов, В. Н. Бернадский, А. Е. Сукновалов, А. И. Копанев, С. С. Волк, Б. С. Итенберг, Ш. М. Левин, С. Н. Валк, Б. М. Кочаков, Э. Э. Крузе, П. Я. Канн, П. Н. Берков, И. А. Бартенев, А. И. Гегелло, В. И. Пилявский, С. А. Рейсер и многие другие. Вновь, как и в начале 1920-х годов, петербурговедение максимально сблизилось с академической наукой.

В 1958 году вышло в свет первое издание «Памятников архитектуры Ленинграда» А. Н. Петрова, А. Е. Борисовой и А. П. Науменко (в дальнейшем книга выдержала еще три издания). В основу этого богато иллюстрированного справочника легли материалы научного архива Государственной инспекции по охране памятников (ГИОП) Ленинграда. КГИОП по сей день остается одним из главных центров изучения петербургской архитектуры (среди его признанных специалистов, наряду с авторами «Памятников», – Л. А. Медерский, Б. А. Розадеев, Р. Д. Люлина, А. Ф. Крашенинников, А. Г. Раскин, О. А. Шмелева, Ю. В. Новиков, С. Б. Горбатенко, М. С. Штиглиц, Б. М. Матвеев, В. А. Коренцвит, Г. В. Семенова, К. А. Колодезникова, В. И. Андреева, Т. И. Николаева, Б. М. Кириков, А. Л. Рейман, К. М. Плоткин).[210]

Наследником и продолжателем дела Музея Города, ликвидированного в 1930-х годах, стал Государственный музей истории Ленинграда (директор в 1954–1988 гг. – Л. Н. Белова). В 1955 году в особняке Румянцева открылась его первая экспозиция «История Петербурга—Петрограда—Ленинграда». С тех пор несколько поколений научных сотрудников Музея (Т. И. Аврамова-Королькова, А. В. Повелихина, А. М. Сараева-Бондарь, Е. Н. Элькин, Л. А. Бориско, Р. А. Сомина, Е. П. Бусырева, А. И. Барабанова, А. М. Павелкина, О. А. Чеканова, В. С. Соломко, Г. П. Игнатьева, В. А. Витязева, Б. М. Кириков, Ю. М. Пирютко, А. Д. Марголис, В. А. Фролов, Л. Я. Лурье, А. М. Конечный, Г. Ю. Никитенко, В. Г. Авдеев, Г. Б. Васильева, М. Л. Макогонова, М. В. Вершевская, Л. А. Кирикова, Ю. Б. Демиденко и др.) внесли фундаментальный вклад в петербурговедение второй половины XX – начала XXI века. Следует отметить исключительно плодотворную деятельность секций общественного Совета содействия Музею истории Санкт-Петербурга (С. М. Вяземский, Я. А. Покровская, А. Г. Петров, В. Д. Соболь, Е. И. Краснова, К. Э. Кузнецова и др.).

Новый подъем интереса к петербургскому культурному наследию проявился со второй половины 1960-х годов. В 1966 году образовано Ленинградское городское отделение Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ЛГО ВООПИиК) во главе с Б. Б. Пиотровским и Л. П. Тихоновым. Особой популярностью пользовался лекторий ЛГО, где выступали многие ведущие петербурговеды (циклы лекций «История ленинградских улиц», «Русские архитекторы XVIII – начала XX вв.», «Дворцово-парковые ансамбли пригородов Ленинграда» и др.). В конце 1970-х годов при ЛГО создан «Клуб знатоков Ленинграда» (первый председатель – Г. А. Богуславский), проводивший тематические заседания: «Из истории фабрик и заводов», «Жизнь города 100 лет назад», «Была война, была Блокада», «История театров Петербурга—Ленинграда», «Имя в истории города», «Жизнь и деятельность историков и краеведов Ленинграда». Совместно с Дворцом пионеров (с 1990 г. – Дворец творчества юных) организован ежегодный краеведческий конкурс старшеклассников «Ты – ленинградец», заложивший основы массового детско-юношеского краеведческого движения в городе.

С 1971 года краеведческая редакция Лениздата приступила к выпуску серии книг о выдающихся архитекторах Петербурга – Ленинграда. Творчество многих зодчих стало впервые объектом монографического исследования. В этой серии вышло 29 книг, среди авторов – признанные специалисты по истории архитектуры: М. В. Иогансен, В. Г. Исаченко, Д. А. Кючарианц, В. Г. Лисовский, Т. И. Николаева, Г. А. Оль, Т. А. Петрова, Т. А. Славина, М. З. Тарановская, Т. Е. Тыжненко, В. К. Шуйский. Своеобразным итогом серии стал выпуск трехтомника «Зодчие Санкт-Петербурга» в 1997–2000 годах. Наряду с «Зодчими» краеведческая редакция издавала серии книг «Туристу о Ленинграде», «Выдающиеся деятели науки и культуры в Петербурге – Петрограде – Ленинграде», альманах «Белые ночи» (8 выпусков). Стали систематически выходить путеводители по городу, среди которых выделяется своей полнотой «Ленинград» (1986 г.), составленный В. А. Витязевой и Б. М. Кириковым.

В городских периодических изданиях того времени (журналы «Блокнот агитатора»,[211] «Архитектура и строительство Ленинграда», газеты «Ленинградская правда», «Вечерний Ленинград», «Смена») публикуются многочисленные статьи об истории улиц и площадей, выдающихся петербуржцах-ленинградцах, воспоминания и архивные документы.

Петербурговеды 1970-х – первой половины 1980-х годов, вопреки довольно жесткой идеологической цензуре, ввели в научный и общественный оборот значительный пласт новых исторических материалов, что позволило расширить представление о культурном наследии города, в частности по-новому оценить значение петербургской архитектуры эпохи эклектики и модерна.

Общественный подъем второй половины 1980-х годов ознаменовался «возвращением» многих книг, составляющих «золотой фонд» петербурговедения. Вслед за «Душой Петербурга» Н. А. Анциферова впервые переизданы классические работы его современников В. Я. Курбатова, П. Н. Столпянского и Г. К. Лукомского, а также основоположников отечественной петербургианы А. И. Богданова и И.-Г. Георги. Важной вехой в истории современного петербургского краеведения стали «Анциферовские чтения», организованные Ленинградским отделением Советского фонда культуры в декабре 1989 года. На конференции, в которой приняли участие около 40 отечественных и зарубежных ученых, рассматривались различные аспекты концептуального подхода к историко-краеведческим исследованиям, заложенного в 1920-х годах.[212]

В годы горбачевской перестройки возросшая активность горожан проявилась в Ленинграде в деле спасения от разрушения старых домов, хранящих память о замечательных людях и событиях или просто составляющих необходимый элемент архитектурной среды в историческом центре. В основу общественного «культурно-экологического движения» тех лет легла «Экология культуры» Д. С. Лихачева.[213] Первую массовую акцию защитники культурного наследия провели 19 октября 1986 года на Владимирской площади у предназначенного к сносу дома поэта Антона Дельвига. Митинг, в результате которого исторический памятник удалось отстоять, организовала молодежная «Группа спасения» во главе с Алексеем Ковалевым.

В 1990 году по инициативе и под руководством проф. Т. А. Славиной при Международном благотворительном фонде спасения Петербурга—Ленинграда создана Ассоциация исследователей Санкт-Петербурга. В течение последнего десятилетия XX века Ассоциацией проводились ежегодные конференции «Петербургские чтения», по материалам которых (опубликовано 11 выпусков) можно судить о состоянии петербурговедения в этот период.[214]

В том же году оформилось движение «Юные – за возрождение Петербурга» (бессменный лидер школьного краеведения – В. И. Аксельрод). Одна из приоритетных программ движения – «Юный исследователь-краевед». Лучшие работы учащихся – участников ежегодных городских краеведческих чтений публикуются в продолжающихся сборниках «Наследники великого города».[215]

С 1991 года существует общественная организация «Институт Петербурга», при которой действует учебное заведение непрерывного краеведческого образования – «Университет Петербурга» (руководители – Г. А. Богуславский и И. М. Сергеева[216]). Ежегодно проходят «Открытые слушания Института Петербурга», материалы которых публикуются в одноименных сборниках. Лекции в негосударственном университете читают специалисты по истории и культуре Петербурга, сотрудники научных учреждений, преподаватели ведущих вузов города.

Наконец, в 1990-е годы учебный краеведческий курс «История и культура Санкт-Петербурга» введен в школьную программу. В РГПУ им. А. И. Герцена создается кафедра истории города, а на историческом факультете СПбГУ – кафедра исторического регионоведения. Особо отметим деятельность кафедры истории России и факультета общественных профессий Ленинградского института культуры им. Н. К. Крупской (ныне – Санкт-Петербургский университет культуры и искусств), преподаватели которой с конца 1970-х годов читали первые в Ленинграде вузовские лекции по истории города.

В 1995 году по инициативе Фонда спасения Петербурга—Ленинграда и Балтийского гуманитарного фонда учреждена международная Анциферовская премия, которая присуждается каждые два года за лучшие научные и популярные работы о Петербурге, а также за общий вклад в современное петербурговедение (сопредседатели Анциферовского комитета – А. В. Кобак и А. Д. Марголис). С 1996 по 2012 год на рассмотрение Жюри (председатель – С. О. Шмидт) свои работы представили около 500 авторов из Петербурга, Москвы, а также из Австрии, Бельгии, Великобритании, Германии, Дании, Израиля, Нидерландов, США, Финляндии, Франции, Швеции. Одна из целей Анциферовского комитета – зафиксировать нынешний этап развития петербургики. Речь идет не только о книгах, но и о людях – тех, кто собирает сведения о городе, систематизирует, осмысливает и популяризирует их.

На современном этапе истории петербурговедения резко увеличилось количество различных периодических и продолжающихся изданий. Назовем лишь некоторые из них: сборники «Этнография Петербурга—Ленинграда» (с 1987 по 1994 г.), историко-краеведческие сборники «Невский архив» (вып. I–X, 1993–2012 гг.), «Краеведческие записки» (с 1993 г.) и «Труды» (с 1996 г.) Музея истории Санкт-Петербурга, «Памятники истории и культуры Петербурга: Исследования и материалы», издаваемые с 1994 года КГИОП, материалы четырех международных конференций «Феномен Петербурга» (с 1999 г.), журналы «История Петербурга», «Топонимический журнал», «Адреса Петербурга», «Квартальный надзиратель» (приложение к журналу «СПб. Собака. ru»), детский журнал «Автобус».

К лучшим научно-справочным изданиям конца XX – начала XXI века следует отнести справочник-путеводитель «Исторические кладбища Петербурга» (авт. – сост. А. В. Кобак, Ю. М. Пирютко), справочник «Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века» под редакцией Б. М. Кирикова, историко-церковную энциклопедию «Святыни Санкт-Петербурга» В. В. Антонова и А. В. Кобака, обозрение-путеводитель «Театральный Петербург: начало XVIII в. – окт. 1917 г.» И. Ф. Петровской и В. В. Соминой, «Топонимическую энциклопедию Санкт-Петербурга» под редакцией А. Г. Владимировича, литературную энциклопедию «Самиздат Ленинграда. 1950–1980-е» под редакцией Д. Я. Северюхина, справочник «Историческая застройка Санкт-Петербурга: перечень вновь выявленных объектов» под редакцией Б. М. Кирикова.

Нельзя не отметить выход в 2000 году первого выпуска фундаментального многотомного путеводителя по источникам истории дореволюционного Петербурга, подготовленного Библиотекой РАН. В нем учтена литература начиная с XVIII века, в том числе на иностранных языках. Издание включает подробные аннотации и систему вспомогательных указателей.

300-летний юбилей города стимулировал подготовку универсальных энциклопедических изданий. Они подвели своего рода итог многолетней работы сотен петербурговедов разных поколений. В 2004 году вышла в свет однотомная энциклопедия «Санкт-Петербург» (гл. ред. А. Д. Марголис), в которую вошли около 3600 справочных статей и свыше 1000 иллюстраций по всем аспектам истории и современного состояния города. Приоритетом для составителей стала история мегаполиса в XX веке, которая сохраняет множество «белых пятен» и требует всестороннего осмысления. Печатное издание, переизданное в 2006 году, дополняет созданный Фондом имени Д. С. Лихачева Интернет-портал «Энциклопедия Санкт-Петербурга» (http://www.encspb.ru), постоянно пополняемый новыми ресурсами. Многотомная энциклопедия «Три века Санкт-Петербурга» выпускается с 2003 года издательством филологического факультета СПбГУ (руководитель проекта В. В. Яковлев). К настоящему времени вышли 10 книг, посвященных истории и культуре Петербурга XVIII и XIX веков.

Еще одно юбилейное издание – «Санкт-Петербург: 300 лет истории» – выпущено в 2003 году учеными Санкт-Петербургского института истории РАН. В авторский коллектив вошли Е. В. Анисимов, Е. М. Балашов, А. З. Ваксер, Р. Ш. Ганелин, А. Р. Дзенискевич, В. М. Ковальчук (ответственный редактор), А. П. Купайгородская, В. А. Нардова, А. С. Сухорукова, А. Н. Цамутали и А. Н. Чистиков. В коллективной монографии, которая продолжает «академическую» традицию в петербурговедении, широко использованы не доступные ранее архивные источники, а также новейшие публикации мемуаров и документов.

В 2003 году на базе ЦГПБ им. В. В. Маяковского создан информационный Центр петербурговедения (руководитель З. А. Рудая). Центр регулярно проводит научно-практические конференции и семинары, издает краеведческий альманах «Фонтанка», ведет базы данных по петербурговедческим ресурсам. Информационные материалы доступны в онлайновом режиме на созданном Центром портале «Мир Петербурга» (http://www.mirpeterburga.ru).

В марте 2008 года создана региональная общественная организация, призванная объединить все краеведческие силы города – «Санкт-Петербургский союз краеведов» (председатель А. В. Кобак). Он ведет целенаправленную работу по подготовке биобиблиографического справочника «Петербургские краеведы». Первым шагом в этом направлении стала публикация «Материалов к библиографии петербургских краеведов» на страницах историко-краеведческих сборников «Невский архив». С 1999 года вышли автобиографии и списки работ по истории Петербурга Б. М. Кирикова, В. Г. Лисовского, Ю. М. Пирютко, А. П. Аспидова, В. Г. Исаченко, В. В. Антонова, Н. В. Мурашовой (Глинки), А. Ф. Векслера, Г. Ю. Никитенко, Л. И. Бройтман, Е. И. Красновой, М. Н. Микишатьева, А. Д. Марголиса. Издан аннотированный список всех 123 лауреатов и дипломантов Анциферовской премии за лучшие работы о Петербурге с 1996 по 2012 год[217]22. В 2014 году выходит в свет Словник биобиблиографического справочника, в который включены имена более 1200 петербурговедов – от автора первого отечественного описания новой российской столицы Андрея Ивановича Богданова до наших молодых современников – краеведов XXI века.

Музей Старого Петербурга

Благодаря работам А. М. Блинова, А. М. Павелкиной, Е. В. Минкиной, ЕА. Кононенко, Н. Р. Славнитского и других исследователей фактическая сторона истории Музея Старого Петербурга (1907–1930 гг.) более или менее известна.[218]

Цель настоящей статьи – дополнить и в ряде случаев уточнить их публикации.

Музей основан в 1907 году «Комиссией по изучению и описанию старого Петербурга» при Обществе архитекторов-художников. Идеологом начинания явился лидер «мирискусников» Александр Николаевич Бенуа. Вокруг объединились единомышленники, «обожатели старого Петербурга», представители творческой интеллигенции столицы: архитекторы граф П. Ю. Сюзор, И. А. Фомин, В. А. Щуко, А. В. Щусев, Н. Е. Лансере, Л. А. Ильин, И. А. Претро, Е. Е. Баумгартен, О. Р. Мунц, В. И. Романов, Б. Я. Боткин, художники М. В. Добужинский, Н. К. Рерих, А. Ф. Гауш, Л. С. Бакст, К. А. Сомов, Д. Н. Кардовский, А. П. Остроумова-Лебедева, коллекционер князь В. Н. Аргутинский-Долгоруков, искусствоведы барон Н. Н. Врангель, С. К. Маковский, А. А. Ростиславов, краевед В. Я. Курбатов, издатель журнала «Старые годы» П. П. Вейнер и другие. В конце жизни Остроумова-Лебедева писала о людях этого круга: «Мы любили наш город и с неослабевающим увлечением в продолжение многих лет изучали его со вниманием и терпением…».[219]

Общественный музей возник и развивался не благодаря инициативе и поддержке государства или городских властей, но во многом вопреки их равнодушию и даже противодействию. Это роднит историю Музея Старого Петербурга с судьбой многих культурных начинаний нашего времени.

Деятельность «Комиссии», в состав которой вошли 50 человек,[220] началась в марте 1907 года с фотофиксации петербургских памятников. В первую очередь фотографировались деревянные дома конца XVIII и начала XIX веков, а также каменная застройка той же эпохи, которой грозило разрушение. Руководство фотографами по районам взяли на себя Б. Я. Боткин, А. Ф. Гауш, Н. Е. Лансере, В. И. Романов и И. А. Фомин.[221]

Мысль о создании Музея Старого Петербурга возникла, по-видимому, под впечатлением исторической выставки «Народная жизнь Парижа», которая открылась в середине 1907 года во французской столице в залах музея Карнавале. На выставке экспонировались старинные планы Парижа и виды города разных эпох. Подтверждение этому мы находим в отчете об очередном заседании «Комиссии», опубликованном в ноябрьской книжке журнала «Старые годы» за подписью Н. Н. Врангеля: «В заседании „Комиссии по изучению старого Петербурга“ при Обществе архитекторов-художников был решен в высшей степени интересный вопрос об организации музея старого Петербурга, вроде парижского Carnavalet. Музей будет заключать все относящееся к истории нашей столицы и ее ближайших окрестностей в виде фотографий, гравюр, книг, рисунков, литографий, барельефов, решеток и т. д. За отсутствием подходящего помещения музей будет временно находиться в доме гр. П. Ю. Сюзора на Васильевском острове…».[222]

12 декабря 1907 года на первом заседании «во временном помещении вновь основанного Музея Старого Петербурга в доме графа П. Ю. Сюзора (Вас. Остр. Кадетская линия 21)» была избрана коллегия «временно заведывающих музеем» (А. Н. Бенуа, В. Я. Курбатов, И. А. Фомин, Н. Е. Лансере, В. Н. Аргутинский-Долгоруков) и началась работа над Уставом.

19 марта 1908 года на общем собрании Общества архитекторов-художников проект «Положения о Музее Старого Петербурга» был принят. Регистрация «Положения» затянулась на долгие месяцы, и только 12 декабря 1908 года его утвердили в Министерстве внутренних дел. Цели Музея, зафиксированные в Уставе: «1. Собирать предметы, относящиеся к истории Петербурга: его основанию, застройке и расширению, а также истории его окрестностей. 2. Представить возможно полную картину жизни Петербурга во все последовательные эпохи».[223]

Устав конституировал «Кружок друзей Старого Петербурга», который составляют «лица, сочувствующие целям, положенным в основание Музея».[224] И в данном случае основатели ориентировались на парижские образцы. В. Я. Курбатов в заметке, опубликованной в журнале «Старые годы» за ноябрь 1909 года, писал, что «блестящий пример обществ „Друзья Старого Парижа“, „Друзья Версаля“ и т. п. дает и Старому Петербургу надежду, что он найдет много своих „друзей“».[225]

7 октября 1909 года под председательством П. Ю. Сюзора состоялось собрание учредителей Музея Старого Петербурга, на котором была выбрана дирекция. Председателем ее стал А. Н. Бенуа (в 1910 г. его сменил на этом посту П. П. Вейнер), товарищами председателя – В. Н. Аргутинский-Долгоруков и архитектор В. А. Покровский (позднее – И. А. Фомин), хранителем музея – А. Ф. Гауш.[226]

В конце 1909 года дирекция распространила листовку следующего содержания: «Музей Старого Петербурга, основанный Обществом архитекторов-художников в 1907 году, имеет целью собирание материалов по истории художественного строительства столицы, ее культуры и быта. Дирекция Музея обращается к любящим искусство и старину с просьбой помочь Музею пожертвованием гравюр и оригинальных рисунков, чертежей, книг, скульптурных и архитектурных деталей разрушаемых домов, старинной утвари и т. п. Любителей-фотографов просят жертвовать отпечатки с изображением как зданий, так и уголков Петербурга. Желательно, чтобы отпечатки были монтированы на картонах не меньше 13 × 18. При Музее состоит кружок Друзей Старого Петербурга. Годовой взнос 5 руб. дает право бесплатного входа в Музей, получения отчетов и участия в осмотрах и экскурсиях, организуемых Музеем и Комиссией по изучению Старого Петербурга. Музей помещается в доме графа П. Ю. Сюзора (В. О., Кадетская линия, 21)».

Этот призыв был услышан. Еще в 1908 году в фонды Музея поступили архитектурные детали разобранной дачи Строганова на Выборгской набережной, интерьера театра Таврического дворца, деревянные кронштейны от балконов здания Двенадцати коллегий. Согласно отчету А. Ф. Гауша, к началу 1911 года число музейных предметов превысило тысячу единиц.[227] Пять лет спустя в Музее Старого Петербурга было сосредоточено уже 2273 экспоната, а в конце 1917 года – 4000.[228] В формировании коллекции приняли участие В. Н. Аргутинский-Долгоруков,[229] П. П. Вейнер, А. Ф. Гауш, А. И. Таманян, Л. И. Жевержеев, Ф. Ф. Нотгафт, А. С. Раевский, И. А. Фомин, А. А. Половцов, В. Я. Курбатов, И. И. Леман, Н. Н. Врангель, В. П. Зубов, В. Н. Телепоровский, Г. А. Ладыженский, Н. Е. Лансере, В. А. Волошин, К. Э. Гефтлер и другие. Среди наиболее ценных поступлений следует назвать подлинные чертежи и рисунки Ф. Растрелли, Дж. Кваренги, В. И. Баженова, Ч. Камерона, А. Д. Захарова, Ж.-Ф. Тома де Томона, О. Р. де Монферрана, А. А. Михайлова 2-го, Г. Э. Боссе, А. И. Кракау, акварели Д. Ламони, В. С. Садовникова, К. И. Кольмана, К. Э. Гефтлера, гравюры Блонделя, литографии К. П. Беггрова, рукописи Кваренги и Монферрана, многочисленные планы Петербурга XVIII–XIX веков. Непрерывно пополнялись фотофонд Музея и коллекция архитектурных деталей разрушаемых памятников города. Министерство императорского двора передало в дар Музею двадцать экипажей XVIII – начала XIX века.[230]

Важнейшей вехой в истории Музея Старого Петербурга стала организованная весной 1911 года в залах Академии художеств «Историческая выставка архитектуры». Замысел этой экспозиции как подотдела Международной строительно-художественной выставки возник еще в 1908 году, однако тогда реализовать задуманное не удалось. В предисловии к каталогу «Исторической выставки архитектуры» Александр Бенуа писал: «…осуществление такой выставки оказалось чрезвычайно трудным делом; выставка, затеянная еще в 1908 году, долгое время не налаживалась, и моментами устроителями ее овладевало отчаяние. Казалось также, что она не может иметь успеха, так как „большая публика“ представлялась еще не доросшей, не разделяющей увлечения тесного кружка лиц. Лишь после того, как энтузиаст русского классицизма И. А. Фомин познакомил [выставочный] комитет с собранным им из архивов материалом, почувствовалась абсолютная необходимость показать в массе эти изумительные и убедительные своей красотой сокровища художественной мысли, после чего работы по устройству приняли более решительный характер… Выставку архитектуры встретил успех, превысивший все ожидания, и этот успех укрепил убеждения устроителей в том, что они сделали дело общественного значения».[231]

Деятельное участие в устройстве выставки приняли ее председатель П. Ю. Сюзор, главный комиссар – И. А. Фомин, оформители А. Н. Бенуа и А. Ф. Гауш, представивший редчайшие листы из своей коллекции В. Н. Аргутинский-Долгоруков, а также П. П. Вейнер, Г. К. Лукомский, В. Я. Курбатов, М. В. Добужинский, Н. Н. Врангель и другие члены Совета Музея Старого Петербурга. Наряду с частными коллекционерами экспонаты на выставку передали и правительственные учреждения. Л. Рудницкий отмечал, что «виды Старого Петербурга и его окрестностей, бытовые рисунки, панорамы, бывшие на выставке, давали полное представление о лице Петербурга в каждую его эпоху и превращали выставку архитектуры, до некоторой степени, в выставку Старого Петербурга».[232] Здесь уместно напомнить, что в понятие «Старый Петербург» тогда включался период истории города с начала XVIII века до 1830-х годов.

После закрытия «Исторической выставки архитектуры» значительная часть представленных на ней экспонатов была вновь распылена по различным собраниям. В связи с этим редактор журнала «Старые годы» резонно замечал: «Разве не во сто крат лучше сосредоточить все эти драгоценности архитектуры в одном месте, доступном всем и где они подвергнутся умелому изучению и правильной систематизации. Такое место создавать не приходится: оно существует, это – Музей Старого Петербурга. Вот куда, забыв свои „ведомственные“ чувства, все учреждения, владеющие экспонатами Архитектурной выставки, должны бы их передать для общей пользы».[233] Однако «ведомственные чувства» преодолеть не удалось. Большую часть выставленных материалов из своей коллекции передал Музею В. Н. Аргутинский-Долгоруков. Правительственные учреждения его примеру не последовали.

Очень острой для Музея Старого Петербурга была проблема помещения для экспозиции и фондохранилища. Особняк на Кадетской линии, 21, любезно предоставленный в распоряжение Музея П. Ю. Сюзором, был слишком тесен для непрерывно пополняющейся коллекции. Еще в апреле 1908 года на страницах журнала «Старые годы» высказывалась надежда, «что так называемый „дворец Бирона“, Пеньковый буян у Тучкова моста… будет утилизирован для художественных целей, устройства выставочных помещений, музеев и пр., о чем уже не раз поднимался вопрос. Желательно было бы, чтобы там нашлось помещение для Музея Старого Петербурга».[234] Проект приспособления Тучкова буяна для Музея разработал в 1913 году И. А. Фомин.[235] Однако проект не был реализован.

На одном из заседаний Городской думы обсуждалось предложение разместить Музей в строившемся по проекту М. М. Перетятковича Доме городских учреждений на Кронверкском проспекте. Однако позиция муниципальных властей оказалась равнодушно-формальной. «Старые годы» с тревогой констатировали в декабре 1913 года: «Музей Старого Петербурга быстро разрастается… и сейчас уже настоятельно требует специального помещения. Город, общество, официальные учреждения должны пойти навстречу начинанию, которому, очевидно, предстоит большое будущее и которое сейчас существует только благодаря Обществу архитекторов-художников, деятельности Совета Музея Старого Петербурга и поддержке отдельных его членов… Было бы слишком долго ждать помещения в проектируемом грандиозном городском музее, и наиболее привлекательным помещением для Музея Старого Петербурга явился бы один из старых домов Петербурга».[236] Это обращение не было услышано Городской думой, и Музей продолжал тесниться в особняке на Кадетской линии вплоть до 1918 года.

Заслуживает упоминания активная практическая деятельность Музея по изучению и охране архитектурных памятников столицы. Помимо систематической фотофиксации исторической застройки, тщательных обмеров памятников, которые не удалось отстоять от разборок и перестроек, сотрудники Музея существенно влияли на градостроительную политику. Так, в апреле 1907 года «Комиссией по изучению и описанию старого Петербурга» рассмотрены выполненные Л. А. Ильиным проекты Михайловского и Введенского мостов взамен уничтоженных. В 1908 году удалось предотвратить засыпку Лебяжьей канавки, санкционированную Городской думой, а в 1909 году – добиться восстановления исторической окраски зданий Сената и Синода, Адмиралтейства; в 1912 году Музей возглавил общественное движение против сноса «дворца Бирона» и сумел отстоять этот замечательный памятник архитектуры XVIII века. На заседаниях музейного Совета обсуждались доклады В. Я. Курбатова о ранних планах Петербурга и скульптурном декоре петербургских зданий, П. Н. Столпянского – о каналах на Васильевском острове, об истории Морской улицы и т. д. Таким образом, в стенах Музея Старого Петербурга впервые обнародовались исследования, ставшие впоследствии классикой петербургского краеведения.

После революции 1917 года Музей остался без помещения: дом Сюзора на Кадетской линии конфисковали. Сначала его коллекции разместили в Зимнем дворце, затем – в особняке Мятлевых (Исаакиевская пл., 9), а с конца 1918 года – в доме Серебряникова, рядом с Аничковым дворцом (наб. р. Фонтанки, 35). Музей Старого Петербурга стал автономным отделом Музея Города, созданного 4 октября 1918 года, сохранив собственный Совет и частично коллектив сотрудников (заведующий отделом – П. П. Вейнер, с 1925 г. – В. Я. Курбатов[237]).

В 1930 году отдел Старого Петербурга объединили с Архитектурным сектором Музея Города, экспозиции закрыли, многие экспонаты изъяли для продажи или передали в другие музеи, собрание архитектурных деталей было почти полностью уничтожено.[238] Сохранившаяся часть наследия Музея Старого Петербурга составляет основу коллекции современного Государственного музея истории Санкт-Петербурга.

Из истории «Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины»

Современное общественное движение в защиту культурного наследия Петербурга имеет глубокие корни.

В апрельской книжке журнала «Старые годы» за 1907 год было опубликовано следующее извещение: «При петербургском „Обществе архитекторов-художников“ образовалась особая Комиссия с целью борьбы против разрушения архитектурных памятников XVIII и начала XIX веков – как в Петербурге и его окрестностях, так и в других местах России. Комиссия не имеет официального характера. К участию в ее трудах приглашаются все лица, преданные делу защиты произведений искусства от вандализма. <…> Предполагается борьба всеми средствами с отечественными вандалами». Характерно, что «Комиссия по изучению и описанию Старого Петербурга», возникшая весной 1907 года, не имела «официального характера», то есть была объединением неформальным, как и современные общественные объединения защитников памятников истории и культуры.

Именно петербургскими «неформалами» начала XX века были созданы Музей Старого Петербурга (1907–1930 гг.) и Общество защиты и сохранения в России памятников искусства и старины (1909–1917 гг.).

Инициатором нового общественного объединения выступил в начале 1909 года историк искусства и коллекционер, активный деятель «Комиссии по изучению и описанию Старого Петербурга», член редакции журнала «Старые годы» барон Николай Николаевич Врангель (1880–1915). «Нигде не гибнет столько произведений искусства, как в России. Памятники художественной старины, последние остатки былой красоты исчезают бесследно, и никто не поддержит того, что составляло предмет восхищения современников», – писал он в журнале «Старые годы», призывая своих единомышленников сплотиться для противодействия этой гибельной тенденции.

Устав Общества был утвержден 20 октября 1909 года. В нем формулировалась цель организации: «препятствовать разрушению, поддерживать и способствовать сохранению в России всех памятников, имеющих художественную или историческую ценность, независимо от эпохи их создания». Далее указывалось, что «для достижения своей задачи Общество будет возбуждать ходатайства перед правительством, учреждениями, частными лицами, обращаться к содействию печати, делать доклады, собирать материалы, выпускать издания, приобретать и жертвовать в музеи предметы искусства и старины».

В Совет Общества, который возглавил великий князь Николай Михайлович, вошли А. Н. Бенуа и Е. Н. Волков (товарищи председателя), бар. Н. Н. Врангель (секретарь), кн. С. В. Оболенский (казначей), П. П. Вейнер, В. А. Верещагин, В. А. Волков, С. К. Маковский, А. Ф. Милютина, А. В. Муравьев, гр. В. В. Мусина-Пушкина, кн. О. А. Оболенская, кн. А. В. Оболенский, И. А. Фомин, А. В. Щусев. Общие собрания и заседания Совета проходили в Петербурге в Ново-Михайловском дворце (Дворцовая наб., 18), в доме Вейнеров (ныне пр. Чернышевского, 9/38), на квартире кн. Ольги Алексеевны Оболенской (Моховая ул., 5), в помещении Императорского Российского пожарного общества (Б. Морская ул., 8).

Отделения Общества вскоре возникли в Вильне (глава отделения В. П. Добужинский), Казани (А. Н. Баратынский), Ростове Великом (А. А. Титов), Туле (Ю. А. Олсуфьев), Ярославле (И. А. Иваньшин), а также в Вологде и Смоленске. К 1911 году организация насчитывала 380 членов, к 1914-му – 590. Это были главным образом архитекторы, реставраторы, художники, искусствоведы, археологи и коллекционеры. Заметную роль играли меценаты, представители аристократии и высшего чиновничества (кроме уже упомянутых в составе Совета назовем гр. П. Н. Апраксина, кн. В. Н. Аргутинского-Долгорукова, кн. М. К. Горчакова, гр. Н. Ф. Карлову, П. М. Кауфмана, А. Ф. Кони, бар. П. Ф. Мейендорфа, А. Ф Милютину (урожд. гр. Сумарокова-Эльстон), М. А. Остроградского, А. А. Половцова (мл.), М. К. Тенишеву, Н. А. Хомякова, кн. Ф. Ф. Юсупова). Характер общественного движения в защиту культурного наследия определяло участие в нем видных деятелей науки и культуры начала XX века (Д. В. Айналов, А. И. Анисимов, А. П. Аплаксин, Е. Е. Баумгартен, В. А. Беклемишев, А. Е. Белогруд, Л. Н. Бенуа, И. Я. Билибин, А. Ф. Гауш, П. П. Гнедич, И. Э. Грабарь, М. В. Добужинский, В. Я. Курбатов, Е. Е. Лансере, Н. Е. Лансере, Г. К. Лукомский, Ф. Ф. Нотгафт, П. Е. Рейнбот, Н. К. Рерих, П. Н. Столпянский, В. В. Суслов, П. Ю. Сюзор, К. Д. Чичагов, В. А. Щуко и другие).

Анализ ежегодных отчетов Общества показывает, что основное место в его деятельности занимали выявление, регистрация, фотофиксация и реставрация архитектурных памятников, а также борьба за сохранение предназначенных к сносу объектов культурного наследия в различных регионах страны. Назовем лишь некоторые конкретные дела, осуществленные по инициативе и при активном участии членов Общества всего лишь за пять лет. В Петербурге восстановлена историческая окраска зданий Двенадцати коллегий, Сената и Синода, Адмиралтейства, Биржи на стрелке Васильевского острова; сохранены предназначенные к сносу или радикальной перестройке павильоны Инженерного замка, усадьба Г. Р. Державина, дом Адамини, Новая Голландия, Тучков буян («дворец Бирона»), Чернышов (ныне – Ломоносова) мост через Фонтанку; предотвращена застройка Таврического сада и Марсова поля, засыпка Лебяжьей канавки. В провинции отреставрированы дворец гр. К. Г. Разумовского в г. Батурине Черниговской губ. (1799–1803, арх. Ч. Камерон), дворец П. В. Завадовского в с. Ляличи под Брянском (1790–1797, арх. Дж. Кваренги), собор Рождества Богородицы в Ферапонтовом монастыре, Екатерининский собор в Ямбурге (1762–1782, арх. А. Ринальди), палаты бояр Ромодановских (XVIII в.) в Курске. Региональные отделения Общества боролись за сохранение архитектурных памятников Суздаля, дома купца К. И. К оробова (втор. пол. XVIII в.) в Калуге, Московских ворот в Иркутске (1811–1813, арх. Я. А. Кругликов) и т. д. Отметим плодотворную работу образованной при Обществе «Комиссии по регистрации памятников искусства и старины Санкт-Петербургской губернии», в которую входили А. П. Аплаксин, А. Я. Белобородов, Н. Н. Врангель и Н. П. Репников.

Трудно переоценить выставочную и издательскую деятельность Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины. В 1911 году были организованы выставки произведений А. Г. Венецианова и О. А. Кипренского из частных собраний (обе в Русском музее, куратор Н. Н. Врангель), а также выставка художественно-архитектурных фотографий (работы Н. Г. Матвеева, В. Я. Курбатова, Н. Н. Павловича); в 1912-м – «Ломоносов и Елизаветинское время» в залах Академии художеств (руководитель проекта Н. Н. Врангель при участии А. Н. Бенуа, Н. Е. Лансере, Г. К. Лукомского и др.); в 1913-м – выставка произведений изобразительного искусства из коллекции великой княгини Марии Николаевны; в 1914-м – выставка «Памяти Петра Петровича Семенова-Тян-Шанского» в Эрмитаже. Ярким событием в культурной жизни страны стала «Историческая выставка архитектуры и художественной промышленности», открытая 12 марта 1911 года в Академии художеств (председатель П. Ю. Сюзор, главный комиссар И. А. Фомин, оформители А. Н. Бенуа и А. Ф. Гауш). Общество содействовало изданию многотомной «Истории русского искусства» И. Э. Грабаря, очерков Н. Н. Врангеля «Помещичья Россия», монографии В. Я. Курбатова «Петербург», выпускало научные каталоги своих выставок. Работа Общества регулярно освещалась на страницах журналов «Старые годы» и «Аполлон», публиковались ежегодные «Отчеты о деятельности Общества».

На собраниях в Петербурге регулярно обсуждались доклады, посвященные вопросам изучения и реставрации памятников, а также борьбе против «современного архитектурного вандализма». Тематика этих докладов дает представление о круге интересов участников движения. Приведем названия некоторых сообщений: В. Т. Георгиевский «Живое изучение памятников старины – залог успеха их защиты», В. В. Суслов «Церковь Василия Блаженного в Москве: значение памятника и его современное состояние», И. А. Фомин «По поводу юбилея А. Захарова», А. Я. Белобородов «Отчет о регистрации в 1912 году памятников старины Гдовского уезда», А. Я. Боравский «Значение реставраторских приемов в живописи, скульптуре и прикладном искусстве», А. П. Аплаксин «Русский зодчий Андрей Воронихин – его жизнь и труды», А. И. Анисимов «Текущие нужды охраны Новгородской художественной старины», А. В. Оболенский и А. Г. Вальтер «Ферапонтов монастырь и его восстановление», Б. Н. фон Эдинг «Поездки по Вологодской и Архангельской губерниям в 1914 году», Г. К. Лукомский «Наш архитектурный вандализм и борьба с ним» и т. д. Особое внимание уделялось критике правительственного законопроекта об охране памятников («Положение об охране древностей»), внесенного в Государственную думу.

С началом Первой мировой войны деятельность Общества постепенно свертывалась и в 1917 году была прекращена. Помимо очевидных объективных причин завершения первого этапа отечественного движения в защиту культурного наследия (война и революция) нельзя не назвать очень важную субъективную причину: в июне 1915 года умер Николай Врангель, который был инициатором, главным деятелем и душою Общества. Воспоминания Александра Бенуа содержат пронзительные строки, посвященные его ученику и сподвижнику: «Врангель скончался, находясь во время Первой мировой войны в качестве добровольца на санитарном фронте, от острого воспаления почек. Произошло это далеко от Петербурга, и весть об его кончине поразила всех своей неожиданностью. Но мне кажется, что сам он чувствовал в себе того гложущего червя, который так рано подточил его физические силы. Именно этим сознанием своей ранней обреченности можно объяснить то, что Врангель находился всегда в состоянии чрезвычайной возбужденности, какой-то спешки, его точно что-то нудило торопиться, чтобы успеть все сделать, что он себе наметил. Что-то тревожное и беспокойное было в его взоре, что-то особенно порывистое в движениях. А может быть, подгоняло его и то чувство, которое руководило, но в темпе менее „ударном“ и мной, и некоторыми нашими друзьями, т. е. ощущение близости конца всей той культуры, продуктом которой мы были сами и служить на пользу которой мы считали своим радостным долгом. В этом отношении судьба оказалась милостива к Врангелю – она не дала ему увидеть всю “мерзость запустения” и крушение всего нашего мира. Он не познал и этого чувства никчемности, выброшенности за борт, которое отравило нам жизнь с самого начала 1917 года».

Литература

Бенуа А. Н. Мои воспоминания. Кн. IV–V. М., 1990.

Лукомский Г. К. Общество защиты памятников искусства // Аполлон. 1913. № 4.

Медведева М. В. Из истории «Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины» // Археологические вести. № 14. М., 2007.

Научный архив ИИМК РАН. Ф. 68 (Фонд Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины).

О деятельности Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины // Голос минувшего. 1913. № 4.

Отчет о деятельности Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины со дня основания по 1 января 1912 года. СПб., 1912; Отчет о деятельности… за 1912 год. СПб., 1913; Отчет о деятельности… за 1913 год. Пг., 1914.

Рудаков В. Охрана памятников старины // Исторический вестник. Вып. 7. 1912.

Устав Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины. СПб., 1910.

«Экология культуры» Д. С. Лихачева

Трудно определить общее количество работ Дмитрия Сергеевича Лихачева, которые содержат суждения о культурном и природном наследии, – их многие десятки. Считается, что его первое выступление в защиту наследия опубликовано в начале 1955 года. Главное сочинение на эту тему – статья «Экология культуры» – впервые было напечатано в 1979 году в журнале «Москва». В дальнейшем эта работа неоднократно переиздавалась у нас и за рубежом и постепенно приобрела всемирную известность. В конце жизни Лихачев вспоминал: «Я в свое время предложил осторожный термин для защиты человеческой культуры – экология культуры, встретивший первоначально некоторые возражения, но впоследствии принятый и распространившийся широко в мировой научной литературе и публицистической прессе».

В чем же заключается суть учения об экологии культуры? Лихачев полагал, что экологию, которая изучает мир как целое, нельзя ограничивать проблемами природной биологической среды. Сохранение культурной среды – задача не менее существенная, чем сохранение окружающей природы. Он неоднократно и очень настойчиво утверждал, что и отношение к природе, и отношение к культуре требует общих правил нравственности, осознания человеком себя как неотъемлемой части природы и части культуры: «экология – проблема нравственная».

Мысль о том, что необходимо брать под охрану не только отдельные архитектурные памятники, но и архитектурные ландшафты, гармонизированные с природой, в наши дни выглядит тривиальной. Однако следует помнить, что к осознанию необходимости комплексной защиты Наследия человечество пришло очень поздно – только во второй половине XX века, после разрушительных мировых войн и катастрофического ухудшения природной среды в процессе форсированного индустриального развития.

Основные идеи Лихачева относительно наследия восходят к одной из важнейших философских работ Серебряного века – «Мир как органическое целое» Н. О. Лосского. Среди источников «экологии культуры» следует назвать также «Оправдание добра» В. С. Соловьева и градоведческие работы И. М. Гревса.

Здесь уместно напомнить, какой смысл вкладывал Лихачев в понятие «Культурное Наследие». Развернутый ответ на этот вопрос мы находим в его проекте «Декларации прав культуры», который был впервые обнародован в 1995 году. На первое место он уверенно ставил язык: «Язык является главной культурной ценностью народа». Наряду с языком Культурное Наследие, по Лихачеву, включает традиции, обычаи, обряды, фольклор, народные промыслы и ремесла, архивные, музейные и библиотечные фонды, а также памятники археологии, архитектуры, памятные исторические места, уникальные ландшафтные зоны. Характерно, что к «экологическим бедствиям» XX столетия Лихачев относил и разрушение храмов, и обеднение лексики русского языка. Он писал, что «уменьшение общей стыдливости и снижение интереса к личной репутации в человеческом обществе, в результате чего исчезает чувство чести, – экологическое бедствие», что зоной экологического бедствия могут оказаться кино, театр, музыка и т. д.

«Экология культуры» Лихачева получила широкий отклик и всколыхнула общественное «культурно-экологическое движение». Один из активистов Совета по экологии культуры, возникшего в Ленинграде во второй половине 1980-х годов, М. Г. Талалай, вспоминает, что он и его товарищи воспринимали Лихачева как «духовного вождя» и опирались на его авторитет в своей деятельности. Ленинградские молодежные группы «Спасение памятников», «Экология рядовой архитектуры» («ЭРА»), «Мир» занимались в то время защитой приговоренных к сносу петербургских домов, сохранением гибнущих в результате комплексного капремонта интерьеров, восстановлением исторических названий улиц и площадей, благоустройством кладбищ и заброшенных храмов. Наиболее яркими акциями, связанными с этим движением эпохи перестройки, являются битвы за «дом Дельвига» (1986 г.) и гостиницу «Англетер» (1987 г.). Во всех подобных случаях Лихачев без колебаний становился на сторону услышавшей его призыв молодежи: «Чтобы сохранить памятники культуры, необходимые для нравственной оседлости людей, мало только платонической любви к своей стране, любовь должна быть действенной».

Оценивая роль и место культурного наследия в жизни современного общества, Лихачев был зачастую аксиоматичен и формулировал свою позицию, как символ веры, – без доказательств (так и названа одна из последних его книг – «Без доказательств»). Вот некоторые безусловные для него истины:

«Культура представляет главный смысл и главную ценность как отдельных народов, так и государств».

«Сохранение и развитие культуры каждого народа должно стать делом всего мирового сообщества».

«Культура любого народа одновременно является достоянием всего человечества».

«Если человек равнодушен к памятникам истории своей страны – он, как правило, равнодушен и к своей стране».

Внучка академика З. Ю. Курбатова вспоминает: «Каждое срубленное вековое дерево и снесенный старинный дом дед воспринимал как личную трагедию». Думаю, что в этом свидетельстве нет преувеличения. В своеобразном завещании Лихачева, проекте «Декларации прав культуры», он утверждал: «Утрата любого элемента культурного наследия является невосполнимой потерей и ведет к духовному обеднению всей человеческой цивилизации». А между тем «запас памятников культуры, запас культурной среды крайне ограничен в мире, и он истощается со все прогрессирующей скоростью».

Лихачев обращал внимание на то, что памятники культуры более уязвимы по сравнению с природой: «Природа обладает способностью к самоочищению и восстановлению нарушенного человеком равновесия. Она залечивает раны. Можно очистить загрязненные реки и моря; можно восстановить леса, поголовье животных, конечно, если не перейдена известная грань. Совсем иначе с памятниками культуры. Их утраты невосстановимы, ибо памятники культуры всегда индивидуальны, всегда связаны с определенной эпохой, с определенными мастерами. Каждый памятник разрушается навечно, искажается навечно, ранится навечно».

Для него было очевидно нравственное значение культурной среды, ее влияние, воздействие на человека: «Памятники старины воспитывают, как ухоженные леса воспитывают заботливое отношение к окружающей природе». Это тесным образом связано с его убеждением в том, что «без памяти нет совести» (блаженный Августин). Забвение, отказ от памяти о том, что было с тобой, со страной, с человечеством, приводят к утрате совести и более всего разрушают человека. Укорененность человека в истории, в культурной среде Лихачев называл «нравственной оседлостью», без которой, как он считал, люди не могут оставаться людьми.

Выбор его жизненного пути был связан именно с этим. Лихачев рассказывал, что в 1923 году (семнадцати лет от роду) начал заниматься древнерусской литературой потому, что «хотел удержать в памяти Россию, как хотят удержать в памяти образ умирающей матери сидящие у ее постели дети». В другом месте он пишет: «В юности я приехал в Москву и нечаянно набрел на церковь Успения на Покровке конца ХVII века. Я ничего не знал о ней раньше. Встреча с ней меня ошеломила. Я жил под впечатлением этой встречи и позже стал заниматься древнерусской культурой именно под влиянием толчка, полученного мной тогда».

Памятники культуры – документы эпохи, поистине неисчерпаемые источники наших знаний о прошлом. Каждая эпоха усовершенствует методику их изучения. Достаточно вспомнить о дендрохронологическом или радиоуглеродном анализах. Только памятники во всем их многообразии – истинные свидетели исторического времени. Поэтому сохранение подлинности, пусть даже фрагментарной, – первейший критерий при решении всех вопросов, связанных с судьбой памятника, его реставрацией или приспособлением для современных нужд. Сюда же относится признание ценности наслоений (изменений), ибо они отражают жизнь памятника, перемену вкусов, функций и также являются источниками наших знаний о прошлом. Лихачев неоднократно говорил о порочности теории оптимальной даты при поиске реставрационных решений, нередко приводивших к сносу более поздних пристроек или уничтожению иных признаков долгой жизни памятников архитектуры.

Спор о реставрации парков, о правомерности возвращения парку первоначального, более или менее гипотетического облика заставил Лихачева обратиться к истории паркостроения, написать «Поэзию садов» и «Заметки о реставрации мемориальных садов и парков», а затем взяться за составление сборника статей видных реставраторов архитектуры, живописи, скульптуры, средневековой книжной миниатюры, древнерусского шитья.

Говоря об опасностях, угрожающих Всемирному Культурному Наследию, Лихачев неоднократно писал, что «памятникам культуры очень часто наносится ущерб при реставрационных работах». Это выглядит парадоксом, но только на первый взгляд. В вопросах реставрации Лихачев был последователем академика И. Э. Грабаря, который считал подлинность главной ценностью памятника. Он последовательно и неуклонно держался именно этого взгляда, который закреплен в «Международной хартии по консервации и реставрации исторических памятников и достопримечательных мест» («Венецианская хартия»). Лихачев считал, что «новодел» может обмануть некоторую часть широкой публики, на самом же деле он является надгробной плитой памятника. К сожалению, этот взгляд почти не усвоен нашими современниками.

В проекте «Декларации прав культуры» Лихачева специальный раздел посвящен роли международного сообщества в сохранении Наследия. Уместно напомнить, что современная система взглядов на Всемирное наследие существует всего полвека. Годом ее рождения принято считать 1960 год, когда в связи со строительством в Египте Асуанской плотины возникла угроза затопления храмов Рамзеса II в Нубийской пустыне. Международное сообщество осознало, что их гибель в водах Нила будет непоправимой утратой для всего человечества, а Египет и Судан не имеют средств для спасения бесценных памятников. На призыв директора ЮНЕСКО в короткий срок откликнулись десятки стран, и необходимые средства были собраны. Построенные более трех тысяч лет назад храмы перенесли на специально созданный остров.

В 1965 году система сохранения природных и культурных объектов как единого целого получила поддержку на конференции ЮНЕСКО в Вашингтоне. Так возникло движение, которое в наши дни имеет всемирный масштаб и базируется на осознании всеобщности культурного и природного достояния планеты. Система Всемирного Наследия опирается на комплекс международных правовых актов, важнейшим из которых является «Конвенция о сохранении Всемирного Культурного и Природного Наследия», принятая ЮНЕСКО в 1972 году.

Советский Союз присоединился к Конвенции в 1988 году, а год спустя направил в ЮНЕСКО перечень первых трех объектов для внесения в Список Всемирного Наследия. Это были исторический центр и дворцово-парковые ансамбли пригородов Ленинграда, Кремль и Красная площадь в Москве, Кижский погост на Онежском озере в Карелии. Присоединившись к Конвенции, наша страна взяла на себя обязательство «сохранять свою часть наследия человечества и обеспечить ее передачу будущим поколениям».

К сожалению, это обязательство исполняется далеко не везде и не всегда. Лихачев с горечью отмечал многочисленные случаи современного вандализма и государственной безответственности по отношению к наследию. В конце жизни он пришел к мысли о необходимости создания международного трибунала для защиты наследия, аналогичного Гаагскому трибуналу, который осуществляет международное правосудие в отношении военных преступлений. В «Декларации прав культуры» мы находим предложение создать при ЮНЕСКО специальный орган, который «сможет привлекать к судебной ответственности виновников разрушения или искажения произведений культуры». Статья 7 «Декларации» сформулирована Лихачевым в абсолютно категорической форме: «Любые действия, ведущие к уничтожению памятников истории и культуры, должны быть в международно-правовом плане квалифицированы как преступления против человечества».

11 декабря 1997 года Учредительный съезд Конгресса интеллигенции, собравшийся в Москве, поддержал «Декларацию прав культуры» и обратился к Президенту и Государственной думе с предложением внести этот проект на рассмотрение ЮНЕСКО. Стоит ли удивляться, что это не сделано и 12 лет спустя? Наше государство менее всего готово предстать перед международным судом по итогам своей деятельности в сфере сохранения Наследия.

Суть позиции Лихачева по отношению к современному строительству в исторических городах наиболее четко изложена в статье «Небесная линия города на Неве»: «Любое архитектурное сооружение в городе так или иначе его изменяет. Либо углубляет, дописывает, – когда оно рождено самим городом, его духом, обликом, либо разрушает, если оно – инородное тело». В 1993 году в Петербурге возник проект возведения небоскреба «Петр Великий» на Васильевском острове в устье реки Смоленки. Академик Лихачев немедленно выступил против: «Это полное непонимание того города, в котором живешь, тех ощущений, которые он вызывает. Если мы любим свой город, мы должны сохранить его образ. В первую очередь мы не должны строить высотные здания, от которых уже отказались многие градостроители в Европе». Согласитесь, что это высказывание звучит весьма актуально в начале XXI века, когда появился проект 400-метровой башни «Охта-центра» на берегу Невы напротив Смольного.

Не надо думать, что деградация исторических городов в процессе модернизации и «благоустройства» свойственна только нашему Отечеству. Лихачев мечтал видеть изданной в России книгу принца Чарльза «Vision of Britain». Блестящий фотограф, принц Уэльский опубликовал в этой книге множество натурных фотографий старого Лондона и современного Лондона, испорченного высотными зданиями, в котором даже купол собора Святого Павла теряется за бесформенной массой небоскребов.

Менее всего Лихачев был отвлеченным теоретиком «экологии культуры». Вовсе не обладая избыточным общественным темпераментом, он активно вмешивался в повседневную жизнь, играл большую, подчас решающую роль в практических делах защиты наследия. Референт академика И. А. Лобакова вспоминает: «Большинством жителей нашей страны Дмитрий Сергеевич воспринимался как главный хранитель памятников культуры – и сколько людей приходили к нему с просьбой помочь отстоять, спасти, сохранить храмы и музеи, парки и школы, дома и имена людей, улиц, городов!» Вспомним его роль в создании Всероссийского общества охраны памятников в середине 60-х, многолетнее руководство изданием «Литературных памятников» и «Памятников литературы Древней Руси»; вспомним, что рождение Фонда культуры в середине 80-х годов стало возможно именно благодаря Лихачеву, который возглавил Фонд в первые годы его существования; вспомним его роль в остановке чудовищного проекта поворота сибирских рек; вспомним, что заповедник «Парк Монрепо» под Выборгом, Дом-музей М. И. Цветаевой в Москве, Международный центр Рерихов и множество других очагов культуры появились на свет благодаря его поддержке.

Его любовь к Всемирному наследию никогда не была созерцательной. Это была любовь-действие. Многим он запомнился человеком с тихим голосом, впрочем, хорошо всем слышным: «Даже в ситуациях тупиковых, когда все глухо, когда вас не слышат, будьте добры высказывать свое мнение. Не отмалчивайтесь. Я заставляю себя выступать, чтобы прозвучал хотя бы один голос».

Литература

Лихачев Д. С. Нельзя так относиться к памятникам народного зодчества: Письмо в редакцию // Литературная газета. 1955. 15 янв.

Лихачев Д. С. Экология культуры // Памятники Отечества. М., 1980. № 2.

Лихачев Д. С. Экология – проблема нравственная // Наше наследие. 1991. № 1.

Лихачев Д. С. Раздумья о России. СПб., 1999.

Лихачев Д. С. Русская культура. СПб., 2000.

Лихачев Д. С. Декларация прав культуры (проект идей) // Д. С. Лихачев – университетские встречи. СПб., 2006.

Марголис А. Д. Д. С. Лихачев и сохранение Всемирного наследия // Культура и время. 2006. № 4 (22). С. 242–247.

«Меркурий» – самиздатский журнал эпохи перестройки

В середине 1987 года круг ленинградского самиздата пополнился журналом «Меркурий» – изданием Совета культурно-демократического движения «Эпицентр». Решение о выпуске журнала было принято 12 мая на учредительном собрании «Эпицентра» в помещении театральной секции «Клуба-81» (пр. Чернышевского, 3). Двадцать пять лет спустя после описываемых событий уже необходимо пояснить значение этих слов.

Днем рождения культурно-демократического движения в Ленинграде принято считать 19 марта 1987 года – события на Исаакиевской площади у бывшей гостиницы «Англетер». Дискуссия вокруг проекта сноса здания гостиницы, где оборвалась жизнь Сергея Есенина, захватила тогда едва ли не весь город. Многие ленинградцы были возмущены не только перспективой уничтожения очередного памятника истории и культуры, но и аппаратным способом принятия решения о сносе. Молодежная группа «Спасение историко-культурных памятников Ленинграда», возглавившая движение за сохранение «Англетера», увлекла за собой сотни горожан, которые три дня несли круглосуточное дежурство на Исаакиевской площади. Городские власти сначала выступили с заверениями об отмене сноса, а затем обнесли обреченное здание забором, оцепили милицией и на глазах пикетчиков взорвали «Англетер». Почти все центральные газеты и журналы откликнулись на англетеровские события, которые оказались в числе главных событий второго года перестройки.

Спустя несколько месяцев после взрыва редактор «Меркурия» Елена Зелинская напишет: «Поражение у стен „Англетера“ обернулось победой… Там, на Исаакиевской, мы нашли друг друга: общественные объединения молодых ленинградцев, клубы творческой интеллигенции, экологические группы, – все, кто считает, что демократизация не может быть спущена сверху…».[239] Уже 21 марта на форуме в память «Англетера» была принята резолюция об образовании культурно-демократического движения (КДД).

Основателями «Эпицентра» считаются представители четырех общественных объединений: «Клуба-81»,[240] Товарищества экспериментального изобразительного искусства (ТЭИИ),[241] Экспериментального товарищества авторов песен (ЭТАП) и Бюро экологических разработок (БЭР).[242] Вскоре к «Эпицентру» присоединились: инициативная группа межпрофессионального клуба «Перестройка»,[243] экологическое объединение «Дельта»,[244] объединение добровольцев-реставраторов «Новый мир» и другие группы неформалов. Таким образом, Совет культурно-демократического движения «Эпицентр» представлял собой содружество объединений ленинградской интеллигенции самых различных интересов и направлений – от природоохранного до социально-культурного. По мнению председателя Правления Клуба-81 Б. И. Иванова, деятельность Совета должна была «компенсировать отсутствие в распоряжении общественности средств массовой коммуникации».[245]

Печатный орган Совета – самиздатский журнал «Меркурий» – возглавила Елена Константиновна Зелинская (урожд. Шопотова). Редактор «Меркурия» окончила факультет журналистики ЛГУ (1978 г.), работала в различных газетах, была переводчицей, библиотекарем в средней школе. С 1980 года публиковалась в самиздате (в журналах «Часы», «Молчание», «Митин журнал» и др.), в 1986–1987 годах издавала первый в ленинградском самиздате детский журнал «ДиМ» («Девочкам и мальчикам»).[246] Помещала в нем свои стихи и переводы с английского (в соавторстве с Ю. Галецким сделала свободный перевод «Дерева» Р. Брэдбери и «Ветра в ивах» К. Грэхема). Яркий общественный темперамент, широта интересов и несомненные организаторские способности Зелинской в полной мере проявились в деле издания «Меркурия». Она была не только главным редактором, но и главным автором, а также неутомимым распространителем журнала. Одна из лучших статей Зелинской «Пепел Клааса стучит в мое сердце», посвященная 50-летию «большого террора»,[247] была сразу перепечатана парижским журналом «Синтаксис».

Поскольку Совет КДД к концу 1987 года объединял уже 15 групп ленинградских неформалов, его печатный орган был призван отражать различные интересы и ценностные ориентации участников движения. Именно в этом тематическом и жанровом разнообразии материалов «Меркурия» заключается его главное отличие от иных периодических изданий ленинградского самиздата 1987–1988 годов («Вестник Совета по экологии культуры», «Эксол», «Рабочий путь», «Демократия и мы», «Красный щедринец», «Обводный канал», «Митин журнал» и др.).

В состав редколлегии, возглавляемой Зелинской, входили четыре человека: лидер экологического объединения «Дельта» П. В. Кожевников, один из ведущих членов клуба «Перестройка» В. Н. Монахов, исполнительный секретарь Совета по экологии культуры[248] М. Г. Талалай, издатель самиздатской «Роман-газеты» Р. М. Игнатьев. Вместе с ними в числе наиболее активных авторов «Меркурия» следует назвать Ю. А. Рыбакова (ТЭИИ), П. С. Филиппова, В. Г. Рамма, А. Н. Алексеева, П. Б. Шелища (все – клуб «Перестройка»), В. Д. Гущина (Общество охраны природы), В. А. Веретенникова (объединение «Новый мир»), поэта В. Б. Кривулина. По нашим подсчетам, в общей сложности на страницах журнала опубликованы различные материалы около 100 авторов из Ленинграда, Москвы, Новороссийска, Иркутска, Риги, Вильнюса и т. д.

«Меркурий» выходил чуть более полутора лет. С мая 1987 по январь 1989 года вышло 18 номеров. Объем издания колебался от 6 (№ 1) до 132 (№ 12, 13) машинописных страниц на тонкой бумаге, без переплета.

Журнал чутко реагировал на бурные события общественно-политической и культурной жизни города и страны. Здесь публиковались протесты против строительства дамбы в восточной части Финского залива, страстные статьи П. С. Филиппова в защиту полного хозрасчета и самофинансирования предприятий, отзывы о выставках художников-неформалов, обращение в Верховный совет СССР о создании памятника жертвам сталинского террора, суждения о фильме Т. Абуладзе «Покаяние», протесты против разрешительного порядка организации митингов и уличных шествий, репортажи об угрожающей экологической обстановке в Киришах; специальный выпуск, посвященный присуждению Нобелевской премии Иосифу Бродскому; отчет об общественной экологической конференции «Балтика-88», стенограмма дискуссии в клубе «Перестройка» по статье Нины Андреевой, сообщения о постепенной ликвидации спецхрана, свидетельства о ходе выборов делегатов на 19-ю партконференцию; специальный выпуск, посвященный трагическим событиям в Нагорном Карабахе и Сумгаите («Армения в сердце»), обзор дискуссии по афганской проблеме, материалы Форума активистов движения за демократическую перестройку, проходившего под Ленинградом 26–28 августа 1988 года; спецвыпуск, посвященный самиздату (с текстами выступлений на дискуссии «Гласность и печать»), стенограмма митинга «Памяти» в Румянцевском саду, отчет о встрече Б. Н. Ельцина с коллективом Высшей комсомольской школы при ЦК ВЛКСМ и т. д., и т. п. Кроме того, в отдельных номерах публиковались литературные произведения: стихи А. Галича, А. Башлачева, В. Шинкарева, М. Генделева, В. Кривулина, глава из романа А. И. Солженицына «Октябрь Шестнадцатого»…

Эта удивительная «полифония» «Меркурия» – отражение подлинного «шума времени». Журнал Зелинской и ее команды является ценным источником для историка общественно-политической жизни Ленинграда второй половины 80-х годов.

В 1989-м на смену культурно-демократическому движению и «Эпицентру», рупором которого был «Меркурий», пришел Ленинградский народный фронт (ЛНФ) – самое массовое общественно-политическое объединение Ленинграда периода перестройки. Печатным органом ЛНФ стал информбюллетень «Северо-Запад», издававшийся тиражом около 10 тыс. экземпляров. Эпоха самиздата подходила к концу.

В ноябре 1988 года в спецвыпуске «Меркурия» (№ 16) опубликована статья М. Г. Талалая под характерным названием «Король умер, да здравствует король!».[249] Главный редактор самиздатского «Вестника Совета по экологии культуры» (последний номер этого журнала вышел в декабре 1988 г.) писал: «Самиздат, который содействует перестройке, содействует реформам в политике, культуре, экономике, – он скоро должен перейти в новое, типографское качество. И в прежней форме должен умереть. Самиздат, каким мы его привыкли видеть… умер. Да здравствует общественная независимая пресса!» Действительно, после 18-го номера (январь 1989-го) выпуск «Меркурия» был прекращен. Независимое общественное движение и независимая пресса Ленинграда вступили в новый этап своей истории.

Петербургские адреса И. М. Гревса

Первые двенадцать лет жизни Ивана Михайловича Гревса (1860–1941) прошли в «дворянском гнезде», типичном для пореформенной России. Он родился и вырос в отцовском поместье близ с. Лутовиново в Бирюченском уезде Воронежской губернии (ныне – с. Красно гвардейское Белгородской области).

Гревсы переехали в Петербург в 1872 году а год спустя тринадцатилетний Иван поступил в 3-й класс Ларинской гимназии (6-я линия В. О., 15). Сразу отметим, что Васильевский остров – основной петербургский локус И. М. Гревса. Он был последовательным «островитянином». Большинство известных нам адресов Гревса (дома, где он жил, места учебы и службы) находятся в этой части города на Неве. Характерно, что именно Васильевскому острову посвящена до сих пор не опубликованная петербурговедческая работа Гревса.[250]

Окончив классическую гимназию весной 1879 года, Гревс поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского Императорского университета (Университетская наб., 7–9; Менделеевская линия, 2). Это, безусловно, главный адрес И. М. Гревса в Петербурге: с университетом связаны почти полвека его жизни и творческой деятельности. В течение года он колебался в выборе специализации, но на втором курсе под влиянием профессора В. Г. Васильевского остановил свой выбор на истории средних веков.

В 1883 году Гревс окончил университет, получив золотую медаль за выпускное (кандидатское) сочинение «Римско-византийское государство в VI в. по новеллам Юстиниана и другим законодательным сборникам христианских императоров», и по ходатайству своего наставника В. Г. Васильевского был оставлен при университете «для приготовления к профессорскому званию».

В студенческие годы Гревс присоединился к «Ольденбурговскому кружку» (братья Ф. Ф. и С. Ф. Ольденбурги, Д. И. Шаховской, А. А. Корнилов, Л. А. Обольянинов, В. И. Вернадский, Д. С. Старынкевич, Н. В. Харламов, С. Е. Крыжановский и др.), который сложился в студенческом Научно-литературном обществе при Петербургском университете. В начале 1886 года этот кружок превратился в Братство, названное «Приютино», поскольку молодые люди собирались приобрести дом в деревне, чтобы вместе проводить там летние месяцы.[251] На философию Братства большое влияние оказали личность и учение эмигрировавшего в Америку бывшего революционера В. К. Гейнса (в эмиграции он стал именоваться Вильямом Фреем).

Еще в 1885 году Иван Михайлович женился на учительнице 1-го Василеостровского училища Русского технического общества Марии Сергеевне Зарудной, входившей в группу основателей «Приютинского братства». Молодые супруги поселились на Васильевском острове в «доме Жаклара» (6-я линия, 17). Та к назывался пятиэтажный дворовый флигель, возведенный в 1877 году, владелицей которого была А. В. Жаклар (Корвин-Круковская). В 1887 году здесь родилась старшая дочь Гревсов Екатерина. Из воспоминаний А. А. Корнилова известно, что когда в октябре 1886 года Сергей Федорович Ольденбург женился на Александре Павловне Тимофеевой, то «новобрачные переехали в маленькую квартиру Гревсов, в которой они заняли одну комнату в два окна».[252] В этой квартире на 6-й линии друзья жили вместе до конца мая 1887 года, когда С. Ф. Ольденбург выехал с женой в заграничную командировку.

Известен еще один адрес И. М. Гревса 1880-х годов: 7-я линия В. О., 60. Современный облик этот дом приобрел в 1872 году, когда архитектор К. Т. Соловьев надстроил его третьим этажом. Некоторое время в квартире Гревса жил один из его ближайших друзей – Владимир Иванович Вернадский.

В конце 1884 года Гревс стал преподавать историю в частных гимназиях Э. П. Шаффе (Большой пр. В. О., 17/16) и Л. С. Таганцевой (Моховая ул., 27–29; гимназия занимала четвертый этаж правого корпуса доходного дома В. С. Корнилова). В этих женских гимназиях Гревс работал с небольшими перерывами более двадцати лет – до осени 1906 года (в гимназии Таганцевой он долгие годы возглавлял педагогический совет).

С 18 ноября 1889 года Гревс становится приват-доцентом историко-филологического факультета Петербургского университета, а в 1892-м – профессором Высших женских (Бестужевских) курсов (10-я линия В. О., 33–35). Интенсивная педагогическая деятельность в средних и высших учебных заведениях совмещалась с научно-исследовательской работой. После сдачи магистерских экзаменов в 1888–1889 годах Гревс приступил к работе над диссертацией, посвященной истории римского землевладения во времена Империи. Летом 1889 года, затем в 1890–1891 и в 1894–1895 годах молодой ученый побывал в продолжительных заграничных командировках, занимаясь сбором и изучением материалов для своей диссертации в библиотеках Парижа и Рима. Магистерская диссертация была успешно защищена в Петербургском университете в 1900 году.

Годом раньше, в связи со студенческими волнениями в феврале 1899 года, Гревс, вставший на сторону своих учеников, был уволен от звания приват-доцента по распоряжению министра народного просвещения Н. П. Боголепова. Уволенный из университета и с Бестужевских курсов, он преподавал историю в упомянутых выше женских гимназиях, а также в Александровском лицее (Каменноостровский пр., 21), Тенишевском коммерческом училище (Моховая ул., 33–35), Политехническом институте (Политехническая ул., 29) и в Коммерческом училище в Лесном (Институтский пр., деревянное здание училища, стоявшее у Серебряного пруда, не сохранилось). Именно в эти годы Гревсом были продуманы и осуществлены первые учебные экскурсии.

Возвращенный в университет в 1902 году, Гревс год спустя был избран профессором по кафедре средних веков. Тогда же он вернулся на Высшие женские курсы, где в течение многих лет являлся деканом историко-филологического факультета. Добавим к этому, что с 1902 года он состоял председателем секции всеобщей истории в Историческом обществе при Петербургском университете.

Иван Михайлович Гревс был одним из самых популярных профессоров Петербурга рубежа веков, он считается основоположником семинарской системы и экскурсионного метода преподавания истории. В университете он много занимался организацией специального кабинета для самостоятельной научной работы студентов-медиевистов; тщательно разрабатывал и вел специальные исторические семинарии (по Флоренции XII–XIV вв., по Августину, Данте и т. д.), организовывал для своих питомцев экскурсии по городам Италии. Многочисленные ученики (среди которых Г. П. Федотов, Л. П. Карсавин, Н. П. Оттокар, О. А. Добиаш-Рождественская, Н. П. Анциферов, А. А. Гизетти, Б. П. Брюллов, Т. Б. Лозинская, Г. Э. Петри, Е. Ч. Скржинская, А. А. Тентель, К. В. Фроловская) называли Гревса padre и мейстерзингером культуры.

На страницах дневника Гревса сохранился подробный перечень его лекционных и семинарских занятий – три или четыре дня в неделю по паре часов профессор читал в университете и на Бестужевских курсах, еще один день отводил для семинарских встреч со студентами у себя дома. Вспоминает Н. П. Анциферов: «…мы занимались у него на дому, и, свободные от звонков, возвещавших о конце занятий, засиживались порой до позднего часа».[253]

В 1904–1908 годах Гревсы жили на 11-й линии В. О., 42, а в 1909–1911-м – в трехэтажном доходном доме на 14-й линии В. О., 21 (1874–1875, архитектор А. Е. Шкляревич). Дом на 14-й линии не сохранился. В 1913 году на его месте был построен шестиэтажный дом с мансардами по проекту архитектора В. Н. Боброва. 17 мая 1910 года семью постиг страшный удар: скончалась младшая дочь Гревса, шестнадцатилетняя Шурочка.

В 1912–1913 годах Гревсы снимали квартиру на Петербургской стороне. Это был единственный случай, когда они поселились за пределами Васильевского острова. Квартира на Большой Пушкарской ул., 42/14, на углу Матвеевской ул. (с 1956 г. – ул. Ленина) описана в мемуарах Н. П. Анциферова: «На темном и ровном фоне обоев – большой портрет Данте с фрески Джотто. Мраморный бюст Данте на письменном столе кабинета. Рядом с фреской Джотто – панорама Флоренции. <…> Мы, ученики нашего padre, сидели за длинным столом. Перед каждым лежали тетради и книги. <…> Padre, чуть склонив набок голову, внимательно слушал каждого. Иногда улыбка появлялась на его лице, улыбка для поощрения робеющего, боящегося оказаться недостойным сидеть здесь за столом профессора Гревса (что каждый из нас считал большой честью). Запомнилось еще выражение его склоненного лица, всегда благожелательное. Помню живо ясный лоб его в раме серебристых, тогда еще густых волос. Как любил наш padre эти занятия! <…> Мы не замечали, как текло время. Ведь мы здесь преодолевали время, уносимые в далекое прошлое. Только изредка из деревянного домика с циферблатом на стене выскакивала кукушка и куковала нам о проплывших часах».[254]

В 1907 году Гревс, продолжая работу в университете и на Бестужевских курсах, стал одним из организаторов и преподавателей общественной Педагогической академии (Владимирский пр., 7). В это учебное заведение, основанное при «Лиге образования», принимались мужчины и женщины, окончившие российские и зарубежные вузы. С 1912 года Иван Михайлович тесно сотрудничал с издательством «Брокгауз – Ефрон» (Прачечный пер., 6). Здесь под его руководством издавалась биографическая серия «Образы человечества». Кроме того, в редакции «Нового энциклопедического словаря» (выходил до 1916 г.) он возглавлял отдел исторических наук.

В трагические годы войн и революций (1914–1921) Гревс жил в доходном доме Е. М. Семеновой-Тян-Шанской на 14-й линии В. О., 31. Этот шестиэтажный дом в неоклассическом стиле был построен в 1911–1912 годах по проекту архитектора К. В. Маковского.

Приняв Февральскую революцию как ниспровержение устаревшего и давящего царского режима, Гревс воспринял Октябрьский переворот как катастрофу. В марте 1918 года он писал: «Живется так тяжело, как никогда даже не чаялось, что может быть так! Выхода не видно. Позор и ужас. Унижение и рабство».[255] В 1917 году Гревс начал писать мемуары и завершил к лету 1918-го главы об университетском Научно-литературном обществе и первых годах Братства.[256]

В годы Гражданской войны Гревс становится одним из инициаторов и лидеров краеведческого движения, об участниках которого он говорил: «Это подвижники: в старину спасали душу в монастырях, а теперь поддерживают живую душу краеведением».[257]

В 1920 году Гревс работал в экскурсионной секции Музейного отдела Наркомпроса, который размещался в Зимнем дворце (Дворцовая наб., 34), а с осени 1921 года в течение трех лет руководил Гуманитарным отделом в Петроградском экскурсионном институте (ул. Белинского, 13/17).

Летом 1921 года Гревсы жили вместе с семьей Н. П. Анциферова в Павловске, «на антресолях правого крыла дворца».[258] В это время здесь проходил семинарий по изучению Павловска, организованный Гревсом и В. Я. Курбатовым при активном участии хранителя дворца В. Н. Телепоровского.

В первые годы после революции Иван Михайлович читает публичные лекции по античной истории в Доме литераторов на Бассейной ул. (с 1922 г. – ул. Некрасова), 11, преподает в школе при бывшем Тенишевском училище (Моховая ул., 33–35), на кафедре христианского обществоведения в Петроградском Богословском институте (наб. Фонтанки, 44).

В 1921 году Гревсы переехали с 14-й линии в бывший доходный дом гр. А. А. Стенбок-Фермора на углу Тучковой набережной и Тучкова переулка (современный адрес этого дома – наб. Макарова, 20/17). Здесь они прожили до середины 1924 года. Это был тяжелый период в жизни Ивана Михайловича. В июне 1923 года его уволили из Петроградского университета. Потеря кафедры, которую он возглавлял в течение двадцати лет, была для Гревса сильнейшим ударом. Несколько ближайших учеников – Г. П. Федотов, Л. П. Карсавин, Н. П. Оттокар – оказались в эмиграции. В сентябре 1924 года закрыли Петроградский экскурсионный институт…

Предпоследний адрес Гревса – 9-я линия В. О., 48. В квартире № 15 на третьем этаже лицевого флигеля он жил с 1924-го до второй половины 1940 года. Этот шестиэтажный доходный дом купца М. П. Новожилова построен в 1910–1911 годах по проекту архитектора М. Ф. Еремеева.

Летом 1925 года Гревс был избран членом Центрального бюро краеведения (ЦБК). Ленинградский научно-методический центр этой общественной организации, с 1922 года координировавшей краеведческую работу в стране, размещался в помещениях Академии истории материальной культуры в Мраморном дворце (Миллионная ул., 5/1). До 1927 года возглавлял ЦБК академик С. Ф. Ольденбург, близкий друг Гревса со времен зарождения «Приютинского братства». Иван Михайлович возглавил методический отдел ЦБК, разрабатывал концепцию «гуманитарного краеведения».

В 1929 году начались аресты краеведов по сфабрикованному «Делу о контрреволюционной группировке в ЦБК». Были арестованы и осуждены Н. П. Анциферов, Г. А. Штерн, Г. Э. Петри и другие ученики и сотрудники Гревса. Его самого в 1927–1930 годах неоднократно вызывали в ЛенОГПУ (Гороховая ул., 2/6) к старшему следователю А. Р. Стромину на допросы по делу кружка «Воскресенье».[259]

Гревс, лишившийся в 1929 году работы в ЦБК, некоторое время заведовал библиотекой Академии истории материальной культуры, фактически жил случайными литературными заработками, главным образом переводами. Только в 1934 году старый профессор вернулся в Ленинградский университет, где до конца своих дней преподавал на кафедре средних веков исторического факультета (Менделеевская линия, 5). В 1938 году ему была присвоена ученая степень доктора исторических наук. Здесь в мае 1940 года сотрудники истфака, многие из которых были его учениками, отметили 80-летие своего Padre.

В последние годы жизни Гревс занимался подготовкой двухтомных «Очерков по истории римского землевладения» и написал научно-популярную монографию о римском историке Таците, которая была издана в 1946 году, уже после смерти ученого.

В сентябре 1940 года Гревсы переехали с 9-й линии в небольшую квартиру по адресу: 21-я линия, 16, кв. 58. Здесь Иван Михайлович Гревс скончался 16 мая 1941 года, в 81-й день своего рождения. Похоронили ученого на Дибичевой дорожке Волковского лютеранского кладбища.[260]

Петербургские адреса Н. П. Анциферова

Основные вехи жизни и творчества Николая Павловича Анциферова, наряду с его некоторыми петербургскими адресами, установлены и названы в работах А. И. Добкина,[261] А. М. Конечного и К. А. Кумпан,[262] других исследователей. При этом элементарные факты биографии автора «Души Петербурга», начиная с даты его рождения в усадьбе Софиевка Уманского уезда Киевской губернии, остаются не до конца выясненными.

Так, А. М. Конечный и К. А. Кумпан, ссылаясь на запись в метрической книге города Умани, настаивают, что это 13 (25) июля 1889 года.[263] А. И. Добкин, опираясь на свидетельство самого Н. П. Анциферова, приводит иную дату – 30 июля (11 августа) 1889 года,[264] которую, видимо, следует признать более достоверной.[265]

Другой пример. Самый ранний из петербургских адресов Анциферова, упоминаемый исследователями, – Большая Спасская (ныне – Красного Курсанта) ул., 9-Б.[266] Между тем известно, что этот доходный дом построен арх. П. Н. Батуевым в 1912 году,[267] – через четыре года после переезда Екатерины Максимовны и Николая Анциферовых из Киева в столицу. Вопрос о том, где они жили до того, как поселились на Большой Спасской, остается открытым. Список «белых пятен» такого рода довольно пространен. Значительную часть из них можно «закрыть», обратившись к воспоминаниям самого Анциферова,[268] которые и послужили базовым источником для нашего исследования.

Автор воспоминаний жил в Петербурге—Петрограде—Ленинграде четверть века (1908–1934 гг.). На страницах «Дум о былом» – десятки топографических и культурно-исторических индексов, связанных с конкретными местами (Университет, Тенишевское училище, Публичная библиотека, Бестужевские курсы, Эрмитаж, Царское Село, Красная Славянка, Павловск, Дом предварительного заключения, «Кресты» и т. д.). Васильевский остров и Петербургская (Петроградская) сторона, наряду с Царским (Детским) Селом, – основные и наиболее насыщенные петербургские локусы Анциферова. Конечно, география «точечных» локусов несравненно шире и разнообразнее, но легко заметить, что такие исторические районы и пригороды Северной столицы, как Выборгская сторона, Коломна, Охта, Пески, Петергоф, Шувалово, представлены в мемуарах слабо и необязательно.

Впервые Анциферов приехал в Петербург вместе с матерью в феврале 1908 года. «Петербург! Прямые линии, прямые углы. Серый гранит. Белая пелена широкой застывшей Невы. Иней на колоннах Исаакия. Какой холод! Застыл в своем порыве грозный Петр. Застыли царственные сфинксы. Мы остановились на Кадетской линии Васильевского острова, у своих родных Леванда. В узком высоком доме ютилась большая семья».[269] Речь идет о пятиэтажном доме с мансардой (Съездовская линия В. О., 23), построенном в 1905 году по проекту арх. Л. Л. Фуфаевского.[270] Здесь жила семья «дяди Мити» – Дмитрия Семеновича Леванды, служившего до начала 1900-х годов директором Уманского училища земледелия и садоводства. Его жена, Мария Максимовна, урожденная Петрова, была родной сестрой матери Анциферова.

Нельзя не обратить внимания на то, что первый анциферовский адрес в Петербурге оказался в непосредственной близости от дома П. Ю. Сюзора (Съездовская линия, 21), где до революции размещался Музей Старого Петербурга, созданный осенью 1907 г. Обществом архитекторов-художников.[271] Воистину «бывают странные сближенья»!

«Все в доме Леванда, кроме, конечно, бабушки,[272] мне было чуждо. Все казалось безнадежно отжившим, а я рвался к новой жизни. И вратами в эту новую жизнь был университет. С каким трепетом я, недоучившийся гимназист, вступал в его стены! С какой жадностью читал расписание дня! Куда пойти, кого слушать! Хотя бы увидеть. И я стоял на перемене в длинном коридоре и искал глазами профессоров, медленно покидавших аудитории. Ведь это же шествие богов в Валгалле!»[273] Так Анциферов описал свое первое свидание с Петербургским университетом (Университетская наб., 7). Образ «бесконечного коридора» Главного здания (протяженность – около 400 м) не раз возникает на страницах его мемуаров.

«Университет в моих глазах был действительно храмом науки, в который я вступил с благоговением и надеждой. Смешаться с этой толпой студентов в бесконечном коридоре, прорезавшим во всю длину старое здание и связывавшим воедино 12 корпусов Петровских коллегий, для меня было истинным счастьем». Или в другом месте: «Весной 1949 года я зашел в свою старую alma mater. Я прошел по длинному коридору. В простенках окон, а также между шкафами у внутренней стены – на местах былых земляческих витрин и всевозможных объявлений – среди бюстов и статуй великих русских ученых висят теперь портреты моих профессоров. Вот Тураев, вот Кареев, вот Шляпкин, вот Лаппо-Данилевский».[274]

Коридор Петровских Коллегий

Бесконечен, гулок и прям

(Что угодно может случиться,

Но он будет упрямо сниться

Тем, кто нынче проходит там.)

(А. Ахматова. Поэма без героя)

В начале 1908 года, еще будучи студентом, Анциферов посещал лекции по истории философии А. И. Введенского, Н. О. Лосского и И. И. Лапшина. «Но не только в университете слушал я профессоров. В амфитеатре аудитории Тенишевского училища посещал я чтения Овсянико-Куликовского, Иванова-Разумника, Льва Шестова, Вячеслава Иванова. На вечерах писателей выступали: мрачный Федор Сологуб и декоративный Леонид Андреев».[275]

Анциферов признается, что в свой первый приезд в столицу он «мало созерцал панорамы Петербурга». «Весь он мне казался лишь оправой для драгоценного камня – этот камень был университет. <…> Петербург – это русские Афины. Стольный город русской культуры».[276]

Уже в начале весны 1908 года он переселился из шумной квартиры Д. С. Леванды на Кадетской линии в меблированные комнаты «на Среднем проспекте у Восьмой линии».[277] Возможно, речь идет о гостинице «Лондон», которая в 1900–1910-х годах находилась в трехэтажном угловом доме (Средний пр., 37 / 8-я линия В. О., 47).[278] Здесь Анциферов усердно готовился к выпускным экзаменам в гимназии (экстерном) под руководством репетитора И. Б. Селихановича, который стал одним из близких друзей своего ученика. Сюда приходили письма из Киева от товарищей по кружку «№ 37»:[279] «У швейцара на столе лежали письма, и я все искал глазами большие конверты оливкового или голубоватого цвета, письма Тани Оберучевой. Я не читал их сразу: садился на империал конки и ехал на Смоленское кладбище. Там под деревьями, среди могильных холмов, на которых таял снег, я распечатывал письмо и, задыхаясь от волнения, несколько раз перечитывал его».[280] Это свидетельство вновь наводит на мысль о «странных сближениях», теперь уже роковых: спустя годы среди могильных холмов Смоленского православного кладбища будут похоронены дети Николая Павловича, умершие в 1919 году, а еще через десять лет – их мать, Татьяна Николаевна Анциферова…

В ту весну, вернувшись в Киев, Анциферов провалился на выпускных экзаменах из-за острого нервного расстройства. В ноябре 1908 года он вместе с матерью вновь приезжает в Петербург: «Мы поселились в двух комнатах на углу Большого проспекта Петроградской стороны и Введенской улицы (точнее, Гулярной). К нам в третью комнату переехал И. Б. Селиханович. С усердием я принялся за уроки».[281]

Этот четырехэтажный дом на углу Большого проспекта П. С. (№ 25) и улицы Лизы Чайкиной (так с 1952 г. называется Гулярная улица) сохранился. С тех пор вплоть до переезда в Детское Село в середине 1920-х годов Анциферовы жили исключительно на Петербургской (Петроградской) стороне. Старейший район Северной столицы в первые полтора десятилетия XX века стремительно преображался. Канули в прошлое патриархальные деревянные домики с палисадниками и огородами. На их месте поднимались каменные громады. На Петербургской стороне ежегодно сооружалось до 250 зданий. На Большом и Каменноостровском проспектах появились дома в стиле модерн и пришедшего ему на смену неоклассицизма. С изысканными особняками и фешенебельными доходными домами соседствовали многочисленные промышленные предприятия.[282]

«В Петербурге я с усердием засел опять за подготовку к экзаменам. Так как у меня начались бессонницы, я перед сном систематически подолгу гулял, обычно с Селихановичем. <…> Мы любили забираться на окраины Петербургской стороны, в места, излюбленные Блоком. В одной из улиц – фабрика с целым рядом труб. В поздние часы за ее стенами что-то гудело. Я любил это место. Здесь я задумался о тех формах культурной работы, которые свяжут меня с рабочими. <…>

Ночной город меня страшил. Конечно, не в том смысле, что я боялся нападения бандитов и хулиганов. Нет, меня пугал и отталкивал страшный мир большого города. Аптека. Улица. Фонарь».[283]

«По праздникам я ходил в Петровский парк и наблюдал праздничный день социальных низов».[284] Восточная часть Петровского острова была превращена в парк, предназначенный для «публичного гуляния», в конце 1830-х гг. Большая часть Петровского парка в 1899 году передается Обществу попечительства о народной трезвости, которое построило здесь открытые эстрады, а позже – театр, разместило всевозможные павильоны, столовые, чайные, квасные, соорудило «американские горы», паромные переправы. В начале XX века парк становится местом массовых народных гуляний. Они проводились каждый воскресный и праздничный день, а иногда и в будни.[285]

Весной 1909 года Анциферов успешно сдал выпускные экзамены. «Я подал заявление во Введенскую гимназию, которая находилась на том же Большом проспекте (где жили в то время Анциферовы. – А. М.). Эту гимназию кончал Блок. Напротив, на Лахтинской улице, он жил.[286] <…> Нас, экстернов, набралось несколько десятков. <…> Экзамен я выдержал!»[287] Трехэтажное здание Введенской гимназии (Большой пр., 37 / Шамшева ул., 3) в наши дни перестроено. С конца XVIII века на этом месте находилось Введенское училище, одно из старейших в Петербурге, основанное в 1781 году. Училищный дом надстроил в 1837 году арх. Е. И. Мартынов, а в 1883–1885 годах его перестроили и расширили по проекту арх. А. И. Аккермана. К этому времени здесь находилась гимназия, получившая в 1882 г. статус «полной» (с выпускным восьмым классом). В 1896 г. во дворе по проекту арх. В. М. Елгашева был возведен корпус домовой церкви Св. Кирилла и Мефодия и гимнастического зала (не сохранилось).[288]

«В университет я поступил на историческое отделение историко-филологического факультета.[289] <…> В эти годы Петербургский университет переживал новый подъем. Его кафедры были заняты выдающимися учеными, которыми гордилась русская наука. К кому пойти? Кого слушать? Мне хотелось посещать и историков, и философов, и литературоведов своего факультета. И этого казалось мало! Тянуло и на другие факультеты: и к юристам, и к естественникам».[290]

В Петербургском университете, в который поступил двадцатилетний Анциферов, было тогда около 10 тысяч студентов. Более половины из них учились на юридическом факультете. С 1906 года универсант мог «совершенно самостоятельно и добровольно выбирать научные дисциплины, по которым должен был слушать лекции и сдавать экзамены».[291] С. Н. Валк, учившийся на историко-филологическом факультете одновременно с Анциферовым, свидетельствует: «При этой системе посещение лекций было необязательно. Обязательными были лишь сдача экзаменов по установленным факультетом предметам, зачет просеминария и трех семинариев. Студент же был волен сам устанавливать порядок и время сдачи требуемых предметов, да и срок своего пребывания в университете».[292] Для этого периода характерны очень высокий процент отсева и сравнительно небольшие выпуски. Например, в 1906 году получили выпускные свидетельства по историко-филологическому факультету только 21 человек.[293]

По мнению современника, «студенческие беспорядки сделались как бы органической принадлежностью нашего учебного строя».[294] Хотя Анциферов не принадлежал ни к одной из политических партий, он принял активное участие в бурном студенческом движении конца 1900-х – начала 1910-х годов: деятельности киевского землячества,[295] протесте против казни испанского республиканца Фердинанда Ферреро осенью 1909 года, похоронах С. А. Муромцева, В. Ф. Комиссаржевской, Л. Н. Толстого, протестах против истязания политзаключенных в каторжных централах, всеобщей студенческой забастовке 1911 года.[296]

«Вспоминая студенческие годы до революции, я должен упомянуть о Jeu de paums[297] – так студенты прозвали старую физическую аудиторию в потемневшем здании из красного кирпича. <…> Здесь, в Jeu de paums, происходили и совещания студенческого актива по подготовке общестуденческих сходок. Здесь же происходили и выборы, и кипела партийная борьба. Здесь происходили и собрания землячеств».[298] Здание, о котором пишет Анциферов, находится за Ректорским флигелем университета (Университетская наб., 9, лит. О), сейчас его занимает кафедра физкультуры. Первоначально строение принадлежало Первому кадетскому корпусу, а в ведение университета перешло в 1867 году. Сначала здесь оборудовали два огромных гимнастических зала (1872–1873 гг., архитектор И. И. Горностаев), позднее в Jeu de paums располагались физические кабинеты и музей уголовного права и древностей.[299]

Члены киевского землячества, в которое входили наряду с универсантами (А. Я. Шульгин, Л. Е. Чикаленко, Б. Н. Толпыго, В. Н. Белокопытов, А. Л. Бем, Я. М. Вильчинский, Д. С. Лурье, Н. П. Анциферов) и слушательницы Бестужевских курсов (В. Ф. Белокренец, Л. В. Бублик, Т. В. Букреева, В. А. Корчак-Чепурковская, В. П. Красовская, Т. Н. Оберучева), зачастую встречались и «на четвергах у Тани Оберучевой и Вали Красовской».[300] Бестужевки-киевлянки были подругами и вместе снимали комнату на Васильевском острове. Вспоминая тревожные дни всеобщей студенческой забастовки 1911 года, Анциферов пишет: «Каждый день приносил вести о новых арестах. Таня [Оберучева] работала в центральном органе, который руководил забастовкой, и я, идя утром к ней по Малому проспекту Васильевского острова, ожидал в ее квартире услышать страшную для меня весть об ее аресте».[301] Скорее всего, речь идет о шестиэтажном здании с мансардами (в 1960-х гг. мансарды заменили полным этажом с художественными мастерскими), построенном в 1890-х гг. по проекту арх. М. Ф. Еремеева (Малый пр. В. О., 30/32 / 11-я линия, 62).[302] Это многоквартирный доходный дом был известен в Петербурге под названием «Пекин»: «На углу 11-й линии и Малого проспекта был знаменитый “Пекин” – громадный дом, весь заселенный курсистками и студентами. Он так назывался потому, что внизу был большой чайный магазин».[303] Добавим, что в специально спроектированных помещениях первого этажа «Пекина» кроме чайного магазина располагались мясная и зеленная лавка, молочная торговля, винный погреб, портерная, кухмистерская, магазин готовой обуви и аптека.[304]

Из развлечений Н. П. Анциферов вспоминает о поездке с друзьями в Гатчину, где состоялся показательный полет Ж. Леганье на биплане «Вуазен», посещение Коломяжского ипподрома, где демонстрировал свой летательный аппарат Губерт Латам, лодочные прогулки по «Маркизовой луже», катание на вейках на Елагином острове…

Многие страницы воспоминаний Анциферова посвящены «симфонии дружбы-любви» с Татьяной Оберучевой. Зимой 1909/10 года молодые люди вместе бродили по заснеженному Петербургу: «Мы шли по тихим закоулкам между Каменноостровским и Большим проспектами. Белая парча сверкала звездами от яркого света луны. Помню кирху близ Ситного рынка, похожую на ту, что я видел в Троньеме».[305] Сейчас на этом месте сквер. Деревянная лютеранская церковь Св. Марии, построенная на углу Кронверкской и Сытнинской улиц в 1872–1874 годах по проекту В. А. Шретера и И. С. Китнера, была закрыта в 1935 году, а во время блокады разобрана на дрова.[306] После Пасхальной службы 1910 года в Исаакиевском соборе они поехали в Александро-Невскую лавру «встречать весну»: «Мы верили в исключительность нашей судьбы и нашего пути любви».[307]

Вдохновленный примером Т. Н. Оберучевой, которая совмещала занятия на Бестужевских курсах с преподаванием в вечерних смоленских классах для рабочих Невской заставы, Анциферов весной 1910 года «решился начать курс лекций по русской истории рабочим Обуховского завода».[308] Воскресная школа для рабочих на Шлиссельбургском тракте была создана студентами Петербургского университета еще в середине XIX века. Число учащихся в ней достигало 800 человек.[309] «Лекции мои были прерваны отъездом за границу.[310] Почему я к ним не вернулся по возвращении на родину? Мне помешал Эрмитажный кружок».[311]

Начало экскурсионного дела в Петербурге связывают с возникшим в 1906 году Обществом народных университетов, экскурсионную комиссию которого возглавлял М. В. Новорусский.[312] В 1908 году в помещении Таврического дворца под руководством профессора А. П. Нечаева открылись педагогические курсы по изучению экскурсионного метода.[313] В ряду этих начинаний был и студенческий Эрмитажный кружок, сыгравший огромную роль в судьбе Н. П. Анциферова.

«В университете [осенью 1910 г. ] появилось воззвание: студенты приглашались для обсуждения форм культурной работы среди рабочих. <…> Инициатором этого начинания был студент-филолог А. А. Гизетти. На его призыв откликнулась небольшая группа студентов. Гизетти предложил собравшимся заняться изучением Эрмитажа для того, чтобы водить экскурсии рабочих. <…> В Эрмитажный кружок записались лишь несколько студентов. Мы условились встретиться на квартире Гизетти».[314]

Организатор кружка Александр Алексеевич Гизетти (1888–1938) жил тогда вместе с родителями в доме, где в 1980 году открылся Музей-квартира А. А. Блока (ул. Декабристов, 57 / наб. р. Пряжки, 24).[315] Здесь, «у морских ворот Невы» (А. Ахматова), поэт поселился в июле 1912 года. На призыв А. А. Гизетти вместе с Анциферовым откликнулись студенты историко-филологического факультета А. П. Смирнов, М. А. Георгиевский, А. В. Шмидт, А. Э. Серебряков, А. В. Тищенко. Позднее к кружку примкнули Л. Е. Чикаленко, Ф. А. Фьельструп и Г. А. Бонч-Осмоловский, а также бестужевки Т. Н. Оберучева, В. П. Красовская, В. В. Табунщикова, Е. О. Флеккель, Т. С. Стахевич, В. М. Михайлова, М. М. Левис, Л. Ф. Завалишина. «Подобно тому, как наша земляческая общественность привела к тесной дружбе многих сочленов и даже породила ряд браков, так и в нашем Эрмитажном кружке зародились крепкие связи, связи на всю жизнь. Наша работа в чудесном музее-храме, наши собрания в студенческих комнатах то у одного, то у другого породили отношения, далеко уводившие нас за пределы культурно-просветительной работы, в которой мы видели одну из форм подготовки революции».[316] Совместно готовясь к экскурсиям по Эрмитажу для рабочих, солдат, учителей, друзья нередко собирались на квартире Т. С. Стахевич (Дровяной пер., 4).[317] «Так зародилось в старом Петербурге, в студенческой среде, то экскурсионное дело, которое получило такой размах после революции».[318]

При всем разнообразии студенческой жизни главным ее содержанием была для Анциферова учеба, и прежде всего занятия в семинарии проф. Ивана Михайловича Гревса, который стал для Николая Павловича больше чем учителем – подлинным старшим другом на всю жизнь. Согласимся с А. И. Добкиным, что именно «в семинарии Гревса сложились основы исследовательского метода Анциферова, который теперь мы называем „культурологическим“».[319]

Постепенно дом семьи Гревсов стал для Анциферова «отчим домом».[320] Впервые он побывал на квартире учителя в разгар студенческой забастовки ранней весной 1911 года, когда Иван Михайлович жил на 14-й линии В. О., 21.[321] Вскоре после этого Гревсы переехали на Петербургскую сторону, в пятиэтажный дом, построенный в 1903–1904 гг. арх. Г. Г. фон Голи в стиле «модерн» (Большая Пушкарская ул., 40 / Матвеевская ул., 3; ныне – Большая Пушкарская ул., 42 / ул. Ленина, 16), где прожили до 1914 года. «Семинарий по Данте студентов университета и курсисток Бестужевских курсов Иван Михайлович собирал в столовой своей квартиры на углу Матвеевской и Б. Пушкарской».

Трудно с уверенностью сказать, когда Анциферовы переехали с Большого пр. П. С., 25/2, на новую квартиру. Адрес Большая Спасская ул. (ул. Красного Курсанта), 95-Б, как место жительства Екатерины Максимовны Анциферовой впервые упомянут в справочнике «Весь Петербург» за 1914 год. Во всяком случае, мать с сыном не могли поселиться здесь раньше 1912 года, когда этот доходный дом был построен. Здесь началась семейная жизнь Анциферова.

Венчание Николая Павловича и Татьяны Николаевны Оберучевой (они были обручены с марта 1912 года) состоялось 5 февраля 1914 года в лицейской Знаменской церкви Царского Села. «Нам не хотелось свадьбы с родственниками и добрыми знакомыми, свадебного пира с криками „горько“. Толпыги взялись нам помочь. Они сговорились со священником. Они в своей комнате устроили свадебный пир (в Софии, на Артиллерийской, № 22). Здесь собрались наши друзья по „37-му номеру“, по киевскому землячеству и по Эрмитажному кружку».[322] Этот дом на Артиллерийской улице в г. Пушкине (в 1923–1993 гг. называлась Красноармейской) не сохранился. Зато в Отделе рукописей РНБ сохранилась свадебная фотография, сделанная в квартире Б. Н. и Т. Б. Толпыго. На этом любительском снимке новобрачные окружены «избранными друзьями», среди которых А. В. Тищенко (шафер Николая Павловича), А. В. Шмидт (шафер Татьяны Николаевны), В. Н. Белокопытов, М. И. Курбатов, Л. Н. Оберучева, В. П. Красовская, Л. Е. Чикаленко, И. Б. Селиханович, Г. Э. Петри (всего около 30 человек). «Так Царское Село – город Пушкин – вошел в нашу жизнь».[323] В том последнем предвоенном году Анциферову исполнилось 25 лет. В день рождения, находясь в свадебном путешествии по Италии, он пишет матери, что благодарит ее за дарованную ему жизнь, что в этот день он празднует «юбилей своего счастья»: «Мне казалось, что счастливее меня не было людей на свете».[324]

5 марта 1915 года у Анциферовых родилась дочь Наталия (Таточка). К этому времени они переселились на Малую Посадскую ул., 19. Этот пятиэтажный дом, построенный в 1904 году по проекту Ф. И. Лидваля,[325] прекрасно сохранился. Николай Павлович прожил здесь около десяти лет, здесь летом 1919 года он начал работу над своей главной книгой – «Душа Петербурга». Думается, что рано или поздно на фасаде этого дома будет установлена мемориальная доска.

Рождение дочери совпало с подготовкой к выпускным экзаменам. После окончания университета осенью 1915 года Анциферов, успешно защитивший дипломное сочинение об аскетизме Франциска Ассизского, был оставлен на кафедре всеобщей истории историко-филологического факультета «для приготовления к профессорскому званию». Аттестуя своего любимого ученика, И. М. Гревс назвал его дипломную работу «удачным опытом историко-психологического анализа» и констатировал: «Анциферов во многих отношениях уже сложился для того, чтобы приступить к самостоятельной научной работе».[326]

Однако молодому отцу приходилось совмещать научную работу и подготовку к магистерским экзаменам с педагогической деятельностью. С осени 1915 года он одновременно преподает историю в женской гимназии Н. Н. Яворской на Бассейной ул., 7/18 (с 1922 г. – ул. Некрасова), и в реальном училище А. С. Черняева в Татарском пер., 3–5 (здание не сохр.), а с 1917 года начинает работать еще и в отделе Rossica Публичной библиотеки (пл. Островского, 1–3 / Садовая ул., 16).

После революции И. М. Гревс и Анциферов вместе преподают в школе при бывшем Тенишевском училище (Моховая ул., 33–35): «Я смущался не студентов, с которыми у меня очень скоро установились наилучшие отношения. Я смущался выходить „наравне“ с Иваном Михайловичем из профессорской, идти рядом по коридору и расходиться по разным аудиториям. Я казался себе вороной в павлиньих перьях».[327]

В эти годы учитель и ученик особенно сблизились. Еще в 1914 году Гревсы переехали в доходный дом Е. М. Семеновой-Тян-Шанской (14-я линия В. О., 31–33), а после Гражданской войны жили на Тучковой наб., 12 (с 1952 г. – наб. Макарова). «Иногда я ночевал в семье Гревсов. Мне стелила добрейшая Елизавета Ивановна (домработница, ставшая домоправительницей) на диване в кабинете Ивана Михайловича».[328] Когда 27 февраля 1918 года у Анциферовых родился сын Павел (Павлинька), И. М. Гревс стал его крестным отцом.[329]

К концу 1917 года относится событие, сыгравшее роковую роль в судьбе Анциферова: «Ко мне обратился А. А. Мейер с предложением встретиться и вместе подумать. Встреча была назначена у Ксении Анатольевны Половцевой в ее квартире на Пушкарской. Так возник кружок А. А. Мейера».[330]

История кружка христиански настроенной петербургской интеллигенции, который собирался по воскресеньям (отсюда его название – «Воскресенье»), достаточно хорошо выяснена благодаря исследованию В. В. Антонова.[331] В ядро кружка помимо философа А. А. Мейера и его гражданской жены, архитектора-художника К. А. Половцевой, входили философ Г. П. Федотов, историки Г. В. и Н. В. Пигулевские, художник П. Ф. Смотрицкий. Хотя собрания «Воскресенья» не были многолюдными (10–12, изредка – 20 человек), всего за 1918–1928 годы их посетило не менее 150 участников. Первоначально кружок А. А. Мейера был идеологическим преемником левого крыла Петербургского религиозно-философского общества. В. В. Антонов прав, утверждая, что собрания кружка происходили на квартире К. А. Половцевой, «в двухэтажном доме по Малому пр., 7, на Петроградской стороне». Однако процитированное свидетельство Анциферова, подкрепленное данными из справочника «Весь Петроград», позволяет назвать адрес самых первых встреч кружковцев – квартира К. А. Половцевой на Большой Пушкарской, 4. Возможно, что именно здесь готовились оба вышедших весной и летом 1918 года номера журнала «Свободные голоса». Вместе с редактором-издателем Г. П. Федотовым в них участвовали Анциферов (статья «Россия и будущее»), А. А. Мейер, Г. В. Пигулевский. «Журнал вызвал резкую оппозицию Д. Мережковского и З. Гиппиус. Они обвинили нас в том же грехе, что и А. Блока за его „Двенадцать“. Было решено встреться с нашими противниками. Мейер пригласил меня с женой к ним. Жили они где-то за Литейным».[332] Действительно, в дневнике З. Н. Гиппиус есть запись, датированная 15 июня 1918 года: «Был Мейер».[333] Напомним, что в этот период Гиппиус и Мережковский жили на углу Сергиевской и Потемкинской (ул. Чайковского, 83 / Потемкинская ул., 7).

«Мало-помалу я отходил от кружка Мейера, не порывая с ним. Я ушел в работу на культурном фронте… А позднее – с конца 20-х годов – в краеведение, которое меня теснее связывало с родиной, уводя из круга научных интересов, удерживавших меня в средних веках западного мира».[334]

Говоря о «работе на культурном фронте», Анциферов имеет в виду свое участие в деятельности экскурсионной секции при Музейном отделе Петроградского управления научных и научно-художественных учреждений Наркомпроса, которая с октября 1918 года размещалась в Зимнем дворце, а также сотрудничество в Петроградском экскурсионном институте (ул. Белинского, 13/47), где И. М. Гревс с осени 1921 года руководил гуманитарным отделом.[335]

1919 год принес в семью Анциферовых трагедию: в июле умерли от дизентерии дети. «Семья Гревсов была нашей опорой в окутавшем нас мраке. С кладбища (Таточка и Павлинька были похоронены на Смоленском православном кладбище рядом с бабушкой Анциферова, Прасковьей Андреевной Петровой. – А. М.) мы пришли к ним и провели у них ночь. Страшно было возвращаться в опустелый дом».[336] Осенью они с женой, работая в детской колонии (интернате для беспризорных) в Красной Славянке под Павловском, очутились на линии фронта во время наступления Юденича на Петроград и едва оба не погибли. Это анциферовское памятное место под Петербургом находится сейчас в руинированном состоянии. Загородный дом для графини Ю. П. Самойловой построен на мызе Графская Славянка в 1830-х годах по проекту архитектора А. П. Брюллова. В 1846 году усадьба красавицы-графини, уехавшей в Италию, была куплена Николаем I и получила название Царская Славянка. После революции, когда имение переименовали в Красную Славянку, в нем разместилась детская колония. В годы Великой Отечественной войны дача сильно пострадала.[337] Реставрация замечательного памятника все еще не началась.

Летом 1921 года, после рождения сына Сергея (Светика), Анциферовы жили «на антресолях правого крыла»[338] Павловского дворца. В это время здесь проходил семинарий по изучению Павловска, организованный И. М. Гревсом при активном участии хранителя дворца В. Н. Телепоровского, художника В. М. Конашевича, Н. В. Вейнерта, И. И. Жарновского. Занятия с экскурсоводами вели А. Н. Бенуа, С. Ф. Платонов, А. Е. Ферсман, Л. А. Ильин, В. Я. Курбатов, А. П. Остроумова-Лебедева, А. А. Рылов, Б. М. Эйхенбаум, В. М. Жирмунский, О. Ф. Вальдгауер, П. П. Вейнер – «последний цвет питерской интеллигенции».[339]

Продолжением летней школы экскурсоводов в Павловске стали занятия с учителями Детского Села, которые к лету 1923 года выросли в солидный семинарий во главе с Анциферовым и привели к возникновению в этом пригороде краеведческого кружка и расцвету созданной еще в 1919 году экскурсионной станции.[340] Летом 1922 года по приглашению сотрудника Петроградского экскурсионного института биолога Б. Е. Райкова Анциферовы поселились в Детском Селе, в деревянном одноэтажном флигеле с мезонином рядом с бывшим особняком графини Е. В. Шуваловой на углу Средней и Дворцовой улиц (этот «райковский домик» не сохранился). В 1924 году они снимали на летний сезон комнату в здании Царскосельского Лицея, а после рождения в том же году дочери Татьяны окончательно переселились из городской квартиры на Малой Посадской в Детское Село. Новая квартира находилась в двухэтажном деревянном доме на Малой ул. (ул. Революции), 14. «Деревянный особняк с чудесным садом»[341] сгорел во время войны вместе с библиотекой и архивом Николая Павловича. Сейчас на его месте стоит каменный дом послевоенной постройки. Приехав в Ленинград после освобождения города от вражеской блокады, Анциферов, после посещения города Пушкина 24 июня 1944 года, записал в дневнике: «Людская пустыня и людское безмолвие. <…> Вот и наша улица – обуглившиеся мощные стволы в два-три обхвата серебристых тополей лежат поперек нее. Угловой дом, где бывал Тютчев, сгорел. Дом, где умерла мама, разрушен, но стены его стоят, видно и окно ее комнаты. Нашего дома нет. Нет и соседних домов, и того, где жила няня. Семь участков подряд выгорели дотла. <…> Когда я бродил по этому пепелищу, мне казалось, что воздух полон духов нашего прошлого, полон его голосов. Здесь, в „Детском Селе“, так радостно закипала жизнь наших детей, здесь так тихо сияло созревшее и устоявшееся наше счастье. И эти руины выражали собою руины моей души».[342]

Однако вернемся на двадцать лет назад, когда жизнь на новом месте только налаживалась. В середине 1920-х годов деятельность Анциферова была исключительно интенсивной. После недолгого заведования кафедрой истории средних веков во Втором педагогическом институте им. Н. А. Некрасова (Малая Посадская ул., 26) он руководит семинарием на литературном факультете Института истории искусств (Исаакиевская пл., 5). После закрытия в сентябре 1924 года Экскурсионного института становится научным сотрудником Центрального бюро краеведения (ЦБК), организации, возглавлявшей в 1920-х годах краеведческую работу в стране. Петроградское (Ленинградское) отделение ЦБК занимало часть помещений Российской академии истории материальной культуры в Мраморном дворце (ул. Халтурина, 5). По поручению ЦБК он выезжает в провинцию для ознакомления с работой краеведческих организаций в Ростове Великом, Ярославле, Костроме, Нижнем Новгороде, Владимире, Туле, Рязани, Курске, Витебске, Твери, Калуге, Смоленске, Орле, Воронеже, читает лекции, участвует в конференциях. И надо прибавить активную работу в Обществе «Старый Петербург», где Анциферов возглавил семинарий по экскурсионному изучению города.[343] Заседания Общества проходили первоначально в бывшем доме Мятлевых (Исаакиевская пл., 9/2), а также в Музее города в Аничковом дворце.

В 1920-х годах Анциферов подготовил и опубликовал свыше 40 работ.[344] Наиболее известные из них – «Душа Петербурга» и «Петербург Достоевского» – вышли в свет соответственно в 1922 и 1923 годах в издательстве «Брокгауз – Ефрон», которое с 1889 года размещалось в доме 6 по Прачечному переулку.[345] Сотрудничество Анциферова с этим издательством началось еще до революции, когда он получил заказ написать несколько статей для «Нового энциклопедического словаря». Статьи, к сожалению, не были опубликованы, так как после выхода в 1916 году 29-го тома издание прекратилось.

Краеведческое движение, как и многие другие живые начинания того времени, было раздавлено в конце 1920-х годов. Среди жертв борьбы с «вредительством на историческом фронте» оказался и Анциферов.

Впервые его арестовали в 1925 году и без предъявления обвинения выслали в Сибирь, но вскоре освободили благодаря хлопотам друзей. В декабре 1928 года были арестованы А. А. Мейер, К. А. Половцева и другие участники кружка «Воскресенье». «На Вербной неделе (в апреле 1929 года. – А. М.) я получил приглашение явиться в ГПУ на Гороховую. Перед явкой, простясь с семьей, я заехал к И. М. Гревсу. <…> После допроса я был арестован и отправлен в Дом предварительного заключения (ДПЗ), где я был заключен по 3-му разряду в камеру № 22».[346] Анциферов упоминает здесь здание Петербургского градоначальства (Гороховая ул., 2), где с декабря 1917 г. находилась ВЧК, а затем (до постройки «Большого дома» на Литейном пр., 4) – Ленинградское ОГПУ. Местом его заключения стал ДПЗ на Шпалерной ул., 25, следственная «образцовая» тюрьма, построенная в 1871–1875 годах по проекту архитектора К. Я. Маевского.

Постановлением Коллегии ОГПУ от 22 июля 1929 года приговорен по статье 58/11 к трем годам лагерей. Срок начал отбывать в знаменитых Соловецких лагерях особого назначения, где едва не был расстрелян по внутрилагерному делу. Там же настигла его весть о смерти жены от туберкулеза – дети осиротели. Летом 1930 года Анциферова этапировали из Соловков в Ленинград для нового следствия по делу Академии наук.[347] «Судьба привела меня в ту же камеру № 22, в которой я сидел по делу „Воскресенья“. Я был поражен возросшей теснотой в камере. Надеяться получить койку было невозможно».[348] В 1931 году подследственного дважды переводили из ДПЗ в «Кресты» (Арсенальная наб., 7). Анциферов вспоминает о встрече в начале 1950-х годов с профессором Б. М. Энгельгардтом: «Он сказал, немного смущаясь: „Мне хотелось проверить одну догадку. Я сидел в ДПЗ в одиночке и там прочел надпись:

Смерть и время царят на Земле, —

Ты владыками их не зови;

Все, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце любви.

(В. С. Соловьев)

„Эту запись сделали Вы?“ – „Да, я“. И немного позднее, в 1956 г. в Дубултах, один филолог спросил меня о том же. В то время, когда он сидел в „Крестах“, ему сказали, что всех заинтересовала надпись, сделанная на окне Анциферовым. Это были те же слова».[349]

Со сроком, увеличенным до 5 лет, Анциферова отправили на строительство Беломоро-Балтийского канала. «По зачетам» ему удалось выйти из Белбалтлага летом 1933 года. «Возвращаясь после долгих и страшных лет разлуки в день моего рождения 12 августа 1933 года, посетив первым делом кладбище (Смоленское кладбище, где покоились бабушка, жена и дети Анциферова. – А. М.), я со Светиком поднялся на 3-й этаж к Гревсам, как в отчий дом. <…> Отворил Иван Михайлович и обнял меня. И я тотчас вспомнил „Блудного сына“ Рембрандта».[350] Речь идет о квартире И. М. Гревса, который с 1924 года жил на 9-й линии В. О., 48, кв. 15.

«Пора в Детское Село, в мой дом. <…> Меня устроили в бывшей детской. Выступавшая печь разделяла ее на две половины. В одной стояла тогда кровать Светика, в другой – Танюшина».[351] Мать Николая Павловича умерла в марте 1933 года, так и не дождавшись возвращения сына из лагеря. Детей опекала сестра покойной жены – Анна Николаевна Оберучева.

Как и в былые времена, вокруг Анциферова стали собираться люди, возникли новые общественные начинания. По совету друзей, опасавшихся нового ареста, в 1934 году он перебрался в Москву, где ему нашлась работа в Коммунальном музее (ныне – Музей истории и реконструкции Москвы). В том же году его второй женой стала София Александровна Гарелина, с которой он был знаком с начала 1920-х годов. «Так началась моя московская жизнь».[352]

Этот, заключительный период биографии Анциферова, включающий работу над книгами «Вокруг Герцена» и «Летопись жизни и творчества А. И. Герцена» для издательства «Academia», новый арест осенью 1937-го, Бутырскую и Таганскую тюрьмы, этап на Дальний Восток, освобождение из лагеря и возвращение в Москву в конце 1939 года, многолетнюю службу в Государственном литературном музее, работу над воспоминаниями, начатую в уссурийском лагере еще в декабре 1938 года и прерванную смертью в Москве 2 сентября 1958 года, – тема отдельного исследования, которое впереди.

Питирим Сорокин в Петербурге-Петрограде

Значительная часть жизни крупнейшего социолога XX века Питирима Александровича Сорокина (1889–1968) связана с Петербургом—Петроградом. Здесь он жил около пятнадцати лет, был студентом, а затем профессором университета, стал ученым и политическим деятелем, опубликовал свои первые сочинения.[353]

Родился будущий руководитель социологического факультета Гарвардского университета (США) 23 января 1889 года в с. Турья Яренского уезда Вологодской губернии (ныне – территория Республики Коми), в семье ремесленника. В Хреновской церковно-учительской семинарии рано осиротевший Питирим изучал не столько богословие, сколько революционную литературу. В 1906 году семнадцатилетний семинарист был впервые арестован и дальнейшее образование получал в тюрьме города Кинешмы, откуда вышел убежденным социалистом-революционером.

Осенью 1907 года Сорокин впервые приехал в Петербург и остановился у своего земляка, Федора Николаевича Коковкина. Вскоре молодой человек поступил репетитором в семью конторского служащего Центральной электростанции, поселившись в одной комнате со своими учениками – гимназистами первого класса. Одновременно занимался на общеобразовательных курсах А. С. Черняева (Татарский пер., участок дома № 3–5; здание не сохранилось), где сблизился с профессором Каллистратом Фалалеевичем Жаковым (1866–1926). Выдающийся коми этнограф, философ и писатель, Жаков преподавал не только на Черняевских курсах, но и в Петербургском университете. В дальнейшем учитель и ученик стали близкими друзьями. В течение десяти лет Питирим Сорокин был постоянным посетителем дома Жаковых. Именно здесь он познакомился со слушательницей Бестужевских курсов Еленой Петровной Баратынской (1894–1975), которая в 1917 году стала его женой.

В начале 1908 года приехал в Петербург и поступил на Черняевские курсы однокашник Сорокина по Хреновской семинарии Николай Дмитревич Кондратьев (1892–1938), в дальнейшем один из крупнейших экономистов XX века, расстрелянный во время «большого террора». Осенью друзья сняли комнату вместе с еще одним земляком – студентом Кузьбожевым (адрес неизвестен). В автобиографическом романе «Долгий путь» Сорокин писал: «С тех пор мы с Кондратьевым жили вместе на протяжении нескольких лет нашей учебы, в том числе и в университете».[354] Известно, что в 1909–1910 годах они жили вместе по адресу: Малая Пушкарская ул., 11, кв. 13 (дом не сохранился).

После сдачи экстерном экзаменов за гимназический курс Сорокин осенью 1909 года поступил в Психоневрологический институт, который первоначально располагался в здании Вольной высшей школы на Английском пр., 32, и в арендованном помещении на Невском пр., 104. В этом институте, основанном В. М. Бехтеревым, была единственная в то время кафедра социологии, где преподавали М. М. Ковалевский, Е. В. де Роберти и А. С. Лаппо-Данилевский. Высшее образование Сорокин завершил на юридическом факультете Петербургского университета, который окончил в 1914 году по кафедре уголовного права и судопроизводства. Занимаясь под руководством социолога М. М. Ковалевского (Сорокин работал его секретарем с 1912 г.) и правоведа Л. И. Петражицкого, он в студенческие годы опубликовал около 50 научных работ, в том числе свою первую монографию «Преступление и кара, подвиг и награда: Социологический этюд об основных формах общественного поведения и морали» (1914 г.). В феврале 1913 года Сорокина арестовали за антимонархический памфлет, написанный к 300-летию Дома Романовых, но по ходатайству М. М. Ковалевского через две недели его освободили из Спасской части, где он находился в заключении.

С 1915 года молодой ученый преподавал в Психоневрологическом институте (ул. Бехтерева, 3), в январе 1917 года был утвержден приват-доцентом Петроградского университета и готовился к защите магистерской диссертации. Вместе с К. М. Тахтаревым в 1916 году основал Русское социологическое общество имени М. М. Ковалевского.

Начавшаяся революция отвлекла Питирима Сорокина от научных занятий. В 1917 году он – редактор эсеровских газет «Дело народа» и «Воля народа», с июля – секретарь по вопросам науки министра-председателя Временного правительства А. Ф. Керенского, с осени – член Временного совета Российской республики. Октябрьский переворот осудил, активно выступал против большевиков. В ноябре избран членом Учредительного собрания от Вологодской губернии. В этот период его петроградский адрес: Большой пр. П. С., 13, кв. 8.

Второго января 1918 года Сорокин как один из лидеров правых эсеров и Союза защиты Учредительного собрания был арестован ПетроЧК и заключен в тюрьму Трубецкого бастиона. Содержался в камере № 51 (на втором этаже) вместе с видным эсером А. А. Аргуновым.[355] Освобожденный из Петропавловской крепости 20 февраля, он вскоре переехал в Москву, где включился в деятельность эсеровского подполья. Затем занимался организацией Совета крестьянских депутатов в Яренском уезде, готовил восстания против большевиков на Севере России, перешел на нелегальное положение. Осенью 1918 года арестован, чудом избежал расстрела.

Находясь в камере смертников в тюрьме Великого Устюга, Сорокин написал открытое письмо в газету Северодвинского губисполкома, в котором заявил о сложении полномочий члена Учредительного собрания, о выходе из партии эсеров и намерении посвятить себя научной и преподавательской работе. На эту публикацию откликнулся в газете «Правда» 20 ноября 1918 года В. И. Ленин статьей «Ценные признания Питирима Сорокина»,[356] чем фактически спас жизнь ученого.

В конце декабря 1918 года, после освобождения, Питирим Александрович вернулся в Петроград. Вместе с женой он поселился в квартире своей старой знакомой М. Н. Дармолатовой (8-я линия В. О., 31, кв. 5). Этот эпизод описан им в автобиографическом романе: «Услыхав о том, что я стал бездомным, госпожа Дармолатова сказала: „Занимайте комнату или две у нас. К нам должны были подселить двух или трех коммунистов на квартиру, но лучше, если вместо них поселитесь вы“. Квартира Дармолатовой состояла из восьми больших комнат, но в ту суровую зиму можно было пользоваться лишь двумя. Она с дочерьми жила в одной, мы с женой – в другой комнате. Вечером 31 декабря 1918 года мы собрались вместе с семьей Дармолатовых и несколькими близкими друзьями встретить Новый год. В комнате было так холодно, что все сидели в шапках, кутаясь в платки, шали и пледы».[357]

В этой квартире на пятом этаже доходного дома, построенного в 1910–1911 годах по проекту архитектора В. И. Вандер-Гюхта, супруги Сорокины жили весь 1919-й и первую половину 1920 года. Вскоре у них появился новый сосед – Евгений Эмильевич Мандельштам (1898–1979), младший брат поэта Осипа Мандельштама. Молодой человек женился на одной из сестер Дармолатовых – Надежде. Из воспоминаний Е. Э. Мандельштама: «В одной из пустых комнат огромной квартиры Дармолатовых жили друзья Надюши: известный социолог Питирим Сорокин и его жена Лена Баратынская, близкая подруга Нади по Бестужевским курсам. Питирим Александрович был сильным, крепким человеком, с умным, выразительным лицом, немногословным, как многие северяне. Лена Сорокина казалась полной противоположностью мужу: изящная, стройная, с тонкими, красивыми чертами лица, общительная и веселая. Чудесная была пара, легко вписавшаяся в уклад нашей семьи».[358] Спустя годы в этой квартире на Васильевском острове жил у брата Осип Мандельштам. Здесь в декабре 1930 года было написано стихотворение «Я вернулся в мой город, знакомый до слез…»; в память об этом на фасаде дома в 1991 году установлена мемориальная доска.[359]

С начала 1919 года Сорокин возобновил преподавательскую работу в Психоневрологическом институте и на юридическом факультете университета. Он участвовал в организации университетской кафедры социологии. Вскоре был избран профессором в Сельскохозяйственной академии и в Институте народного хозяйства. В этот период ученый издал «Элементарный учебник теории права в связи с учением о государстве» (1919), написал и подготовил к печати фундаментальную «Систему социологии». 23 апреля 1922 года в большой физической аудитории Петроградского университета, до отказа заполненной преподавателями и студентами, состоялась защита его докторской диссертации.

Еще весной 1920 года Сорокины переселились в Детское Село (бывшее Царское Село). «В Сельскохозяйственной академии я и жена получили работу, две маленькие комнаты и клочок земли для палисадника. Здесь мы устроились гораздо удобнее, чем в Петрограде», – вспоминал Питирим Александрович. И далее: «Я не стал регистрироваться в Царском Селе и жил там нелегально. Если за мной придут на квартиру в Петрограде, я получу фору, будучи предупрежден друзьями, и скроюсь… В октябре 1920-го „ночные гости“ пришли по моему петроградскому адресу и потребовали „товарища Сорокина“. Друзья правдиво отвечали, что я там больше не живу и они не знают, где я».[360] Таким образом, с весны 1920 года до высылки из страны в сентябре 1922-го Сорокин «нелегально» жил в Детском Селе, будучи официально зарегистрированным по адресу «8-я линия В. О., 31, кв. 5». На «городской квартире» он хранил значительную часть своей библиотеки, которая упоминается в его письме к Ф. И. Седенко-Витязеву от 22 сентября 1922 года.[361] К сожалению, детскосельский адрес П. А. Сорокина установить пока не удалось.

Осенью 1921 года профессор Сорокин был отстранен от преподавания и перешел на работу в Институт изучения мозга (Петровская наб., 4). В начале следующего года у него возник очередной конфликт с властью. Ученый занимался исследованием причин массового голода в России и готовил к изданию книгу «Голод как фактор: Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь». Кроме того, он вел открытую полемику с одним из главных теоретиков правящей партии Н. И. Бухариным.

Описывая обстоятельства своей высылки из страны, Сорокин вспоминал: «10 августа 1922 года я уехал на несколько дней в Москву (в столице он встречался со своим старым другом Н. Д. Кондратьевым. – А. М.). Прекрасным сентябрьским утром я вернулся в Царское Село». Дома Питириму Александровичу сообщили, что в Петрограде идут повальные аресты, что его разыскивают чекисты. «Я согласился, что возможно было бы попасть под арест в Москве, и следующим утром вернулся в столицу, явившись в ЧК с вещами».[362] 23 сентября 1922 года он навсегда покинул Россию, высланный из страны в числе других выдающихся деятелей науки и культуры.

16 апреля 2009 года на фасаде дома № 31 на 8-й линии Васильевского острова, где с 1918 по 1920 год жил Питирим Сорокин, была установлена мемориальная доска. Архитектор В. Б. Бухаев создал ее по инициативе и на средства Фонда им. Д. С. Лихачева.

Город Льва Успенского

Про него говорили: «Лев Васильевич знает все!» И это не казалось преувеличением. В одной из статей, посвященных 70-летию писателя, сообщалось, что Львом Васильевичем прочитаны от первой до последней страницы все 82 основных и 4 дополнительных тома Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона. И это вполне соответствовало действительности. Характерная деталь: работая над книгой «За языком до Киева», Успенский создал грандиозную топонимическую картотеку около 17 тысяч топонимов.

Он потому так ясно и четко мыслил, потому мог писать книги до последних дней жизни, что мозг его не знал, что такое отдых, – это, по словам писателя Бориса Алмазова, был его «рабочий инструмент, который не изнашивался с годами, а оттачивался и становился все совершеннее».

Л. В. Успенский – писатель «очень ленинградский». Фактически, о чем бы он ни писал, это всегда о Петербурге—Ленинграде. При этом его отношение к родному городу обычно окрашивалось в удивительно светлые тона. Приведу выразительное признание из «Записок старого петербуржца»: «Сколько написано, наговорено, напето про Петербург серо-дымного, мясно-красного, туманно-фантастического, трагедийно-жуткого… Как только не называли его: и каменным Вавилоном, и столицей гнилых лихорадок, и туберкулезной резиденцией русско-вельможной скуки… Его рисовали чиновным, чванным, надутым городом превосходительных сухарей, больницей, мертвецкой… И видели его таким. А мне всю жизнь было свойственно преимущественно иное – пушкинское, светлое, торжественное, жизнерадостное и озаренное – восприятие его. Не знаю, как вам, мне мой город – Петербург ли, Ленинград ли – всегда был зрим с этой его стороны – одновременно величавый и родной, строгий и ласковый, до боли прекрасный».

Лев Васильевич любил бродить по Северной Пальмире, любил фотографировать своих «тезок» – львов, что стерегут город. Негодовал, видя варварское разрушение культурного наследия. «Я с горечью начинаю подозревать, – писал он в августе 1971 года, – что небрежение к собственной истории, к своим отцам и их жизням стало или было не славянской, а именно национальной чертой. Поезжайте в любую Болгарию или Чехию, и вы увидите истинный и благородный культ предков и их деяний. А у нас…»

К числу ценнейших памятников культуры, которые тоже нуждаются в защите, Л. В. Успенский относил топонимы. С именами городов, селений, названиями улиц и площадей нельзя обращаться беззаботно, своевольно менять их, безграмотно искажать. Вот что он писал об улице, на которой прожил почти полвека: «Галерная улица была одна во всем мире. Она рисовала какой-то момент жизни города: тут строились и спускались на воду грозные для вражеских флотов петровские галеры и “скампавеи”. А имя Красная, заменившее старый топоним, общераспространенно… Можно было бы и не давать его Галерной, а присвоить любой другой, может быть, даже более значительной и красивой, новой, еще безымянной улице…».

Он родился 27 января 1900 года в Петербурге, на Бассейной улице. Свои «лирические мемуары» – «Записки старого петербуржца» – автор назвал «рассказом о том, что испытывал, видел, переживал когда-то мальчик Лева Успенский». Это повествование о Петербурге начала века, каким он запомнился писателю. «Я не вижу за мемуаристом права изменять свои свидетельства очевидца в соответствии с тем, что случилось с действующими лицами его воспоминаний полвека спустя, – отвечал одному из своих читателей Успенский после выхода мемуаров. – Я имел в виду явиться спокойным и честным восстановителем позабытого и малоизвестного в хорошо памятном в общих чертах всем нам прошлом. На том стою».

В воспоминаниях Льва Успенского множество «действующих лиц, книга, если можно так выразиться, густо населена. Я искал путей к биографии времени, думал найти какую-то новую лазейку к его сердцевине. Но ведь человеческое историческое время, как организм из клеток, складывается из единичных людских судеб…». Эти «единичные людские судьбы», составляющие «биографию времени», как раз и представляют читателю выразительную картину жизни Петербурга начала XX века. «И если я не стоял рядом ни с кем великим за всю свою жизнь, то с чем-то великим – с Ленинградом – я не только стоял рядом. Я жил им и в нем».

Отталкиваясь от парадокса французского историка, заметившего, что приходно-расходная книга французской матери семейства времен революции драгоценнее писем Наполеона, Успенский приглашает читателя заглянуть в быт петербургской семьи. Подробности быта не менее интересны читателю его «Записок», чем описание полета Юбера Латама над Комендантским скаковым полем за Новой Деревней 21 апреля 1910 года, вечера поэзии Бальмонта, состоявшегося 12 декабря 1915 года, или выступления Александра Керенского в Михайловском театре 19 апреля 1917 года.

Читая «Записки старого петербуржца», понимаешь, что характер писателя, его взгляды настоящего российского интеллигента, драгоценнейшая привычка жить не в погоне за благами и чинами, его «привычка к труду благородная» закладывались с раннего детства в семье.

В пять лет, к удивлению родителей и самого Левы, обнаружилось, что он умеет читать. В апреле 1911 года ученик второго класса Коммерческого училища Л. Успенский прочитал преподавателям и однокашникам публичную лекцию «Современная авиация и аэропланы», сопровождая ее показом «туманных картин» (диапозитивов). Это была его первая лекция. До последних дней своей жизни (писатель скончался 18 декабря 1978 г.) он был блистательным оратором, способным держать в состоянии незатухающего интереса любую аудиторию.

Всю жизнь Успенский тепло вспоминал гимназию Карла Мая, которую он закончил: «Три четверти внутреннего содержания приобретено именно там». Хочу обратить внимание на очень многозначительный штрих биографии Льва Васильевича. Его отец был крупным инженером, семья жила весьма благополучно, но с осени 1916 года Лева Успенский становится репетитором, потому что считает: человек с шестнадцати лет должен содержать себя сам.

Успенский получил великолепное филологическое образование на словесном отделении Высших курсов искусствознания при Государственном институте истории искусств в Ленинграде. Он слушал лекции великих лингвистов Л. В. Щербы, В. В. Виноградова, Б. А. Ларина.

Поразительная разносторонность Л. В. Успенского отнюдь не результат исключительно «книжного» постижения мира. Он работал землемером, помощником лесничего, художником, военным топографом, чертежником, преподавал русский язык, учился планеризму. Он служил топографом штаба 10-й стрелковой дивизии в 1920 году под Варшавой, военным корреспондентом во время Великой Отечественной войны.

Лев Васильевич Успенский – прежде всего просветитель. Его литературное наследие на редкость разнообразно. Романы, рассказы, стихи, переводы украинских, грузинских, французских и других поэтов, исследования по лингвистике, археологии, географии – превосходные образцы «занимательной науки», книги о прошлом Ленинграда, критические обзоры, публицистика… Особое признание среди читателей получили книги о языке: «Слово о словах», «Ты и твое имя», «Почему не иначе? (Этимологический словарь школьника)», «Имя дома твоего (Очерки по топонимике)», «За языком до Киева (Загадки топонимики)», «По закону буквы», «Культура речи» и другие.

Исключительная судьба выпала на долю книги «Слово о словах» – она выдержала много изданий. По мнению доктора филологических наук Л. И. Скворцова, для многих современных филологов путь в большую науку начинался с чтения именно этой увлекательной книги.

Поколения школьников считали грамматику воплощением скуки. Но в книгах Успенского мир лингвистики неожиданно предстал ареной веселых и неожиданных приключений. Все, написанное Успенским, вызывает впечатление непринужденности, легкости и грациозности.

Многие отмечают изумительное остроумие, «афористическую заостренность» языка Успенского. В письме к Всеволоду Сафонову из Парижа он писал: «Пигаль – место скорее гинекологическое, нежели эротическое». Тот же Сафонов рассказывает такую характерную историю. Как-то издатели отправили Успенскому сердитую телеграмму: «Немедленно шлите рукопись…» Телеграф, по старинной своей манере, которая забавляла еще Чехова, переврал «рукопись» в «куропись»: «Шлите куропись». Успенский отозвался мгновенно: «Курописи нет высылаю жукопись и паукопись». А смешные «ботанически-зоологические» имена, которые придумывал писатель по аналогии с существующими: если есть «Роза Львовна», отчего же не быть «Фиалке Леопардовне» или «Настурции Гиппопотамовне»?!

В облике Л. В. Успенского была необыкновенная несуетность – черта, характерная для старых «питерцев», черта, о которой сам писатель говорил так: «Есть в старых ленинградцах черты отметные, может быть, перешедшие к ним даже от ветеранов старого питерского пролетариата и интеллигенции, – какая-то особая неспешность и степенность, которую не может побороть даже напряженный темп нашего сегодня. Да и нет надобности в этом, потому что неспешность питерца всегда была все успевающей вовремя неторопливостью».

По мнению Успенского, интеллигент – это прежде всего тот, кто умеет мыслить самостоятельно. Настоящему российскому интеллигенту Льву Васильевичу Успенскому это качество было присуще в полной мере. Самостоятельно мыслить и открыто выражать свои мысли оказалось далеко не безопасно в эпоху, когда он жил и творил. Впрочем, Лев Васильевич был по-настоящему храбрым человеком. «Спокойно храбрым», как уважительно говорили о нем разведчики, с которыми ему довелось быть на передовой в годы блокады.

Осталось высказать сожаление, что нет до сих пор мемориальной доски на доме № 41 по Галерной улице, где писатель жил и работал долгие годы (историческое название этой старейшей улице Петербурга вернули в октябре 1991 г., уже после его кончины). Но гораздо важнее «бронзы многопудья» другое – блестящий знаток и летописец нашего города Лев Васильевич Успенский уже навсегда вошел в его историю, стал неотъемлемой частью его духовной жизни, его культуры.

Список сокращений

арх. – архитектор

вел. – великий, великая

воен. инж. – военный инженер

гражд. инж. – гражданский инженер

д. – дом

кан. – канал

наб. – набережная

не сохр. – не сохранилось

обл. – область

пер. – переулок

пл. – площадь

пос. – поселок

пр. – проспект

р-н – район

с. – село

ск. – скульптор

ул. – улица

Примечания

1

Algarotti F. Viaggi di Russia / A cura di William Spaggiari. Parma, 1991.

2

Цит. по: Альгаротти Ф. Русские путешествия / Перевод с итальянского, предисловие и примечания М. Г. Талалая // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. Вып. III. СПб., 1997. С. 236. Существенно, что Альгаротти называет Петербург «большим окнищем» (gran finestrone), из которого Россия смотрит в Европу. Комментарий М. Г. Талалая: «…finestrone означает огромное окно, обычно выходящее на балкон или в лоджию, которым, в принципе, можно воспользоваться и как проходом. Например, в Венеции, родном городе Альгаротти, finestrone называют центральное окно – дверь Дворца дожей, сквозь которое дожи выходили на балкон во время торжественных событий».

3

Федотов Г. П. Историческая публицистика // Новый мир. 1989. № 4. С. 211–212.

4

Лебедев Г. С. Мета-Петербург (основания программы) // Петербургские чтения (к юбилею города): Тезисы докладов конф. СПб., 1992. С. 16.

5

Тульчинский Г. Л. Санкт-Петербург в поисках идентификации, или Кому он нужен – этот город // Петербургские чтения: Тезисы докладов науч. конф. 23–27 мая 1994. СПб., 1994. С. 123.

6

Кураев М. Н. Путешествие из Ленинграда в Санкт-Петербург. СПб., 1996. С. 19–20.

7

Каганов Г. З. К вопросу об именах и псевдонимах Санкт-Петербурга // Петербургские чтения: Тезисы докладов науч. конф. 23–27 мая 1994. СПб., 1994. С. 17.

8

Там же.

9

Каганов Г. З. Северная Венеция: шесть смыслов псевдонима // Петербургские чтения-95: Материалы науч. конф. 22–26 мая 1995 года. СПб., 1995. С. 58–60. Каганов повторяет укоренившееся в исторической литературе мнение о том, что, «в отличие от Амстердама, Венеции он [Петр Великий] так и не увидел». Исследования С. О. Андросова достаточно убедительно показали: Петр все-таки посетил Венецию 19 (29) июля 1698 г. Согласимся с тем, что даже одного дня было достаточно будущему основателю Петербурга, «чтобы запомнить Венецию на всю жизнь» (Андросов С. О. Петр Великий в Венеции // Вопросы истории. 1995. № 3. С. 134).

10

Каганов Г. З. Северная Венеция: шесть смыслов псевдонима. С. 59.

11

Упадок благосостояния государства отразился на архитектуре как на самом дорогом виде искусства: в XVII веке венецианцы строят значительно меньше, чем в предшествующие времена, а в следующем столетии крупного строительства не предпринимают вовсе.

12

Цит. по: Муратов П. П. Образы Италии. М., 1994. С. 23.

13

См.: Разумов Г. А., Хасин М. Ф. Тонущие города. 2-е изд. М., 1991. С. 193–232.

14

Местре – материковая промышленно-портовая часть Венеции. Здесь сосредоточены алюминиевые и нефтеперерабатывающие заводы, химические предприятия, теплоэлектроцентрали, судоверфи, второй в Италии по грузообороту морской порт.

15

На протяжении XX века Венеция довольно быстро (до 5 мм в год) погружалась в лагуну, в результате суша погрузилась на 23 см. Основная причина бедствия – промышленный забор воды из артезианских скважин и, как следствие, понижение водоносного слоя земли; на постепенное затопление города также влияет возрастающее давление наземных объектов. После закрытия скважин оседание города замедлилось, ныне прекратилось. По расчетам ученых, Венеция может стать не пригодной для жизни уже в 2028 г. Постепенное разрушение города происходит также из-за увеличившейся частоты наводнений в Венецианской лагуне.

16

Собчак А. А. Сберечь для человечества // Наше наследие. 1991. № 6. С. 114.

17

К началу 1990-х гг. в Ленинграде сформировался конгломерат отраслей по производству новейших вооружений, включавший и многие направления науки, который оказывал значительное влияние на социально-политическую и в каком-то смысле нравственную атмосферу. В период нараставшей гонки вооружений ВПК Ленинграда активно участвовал в разработке и совершенствовании военно-морской, ракетной, космической, авиационной, танковой, артиллерийской техники. Эта гигантская «кузница оружия» находилась в опасной зависимости от государственного заказа. Даже частичная демилитаризация экономики и конверсия ВПК должны были неизбежно обернуться для города острейшими проблемами.

18

См.: Музыбаев К. Динамика уровня жизни в Петербурге. 1992–1994. СПб., 1995.

19

См.: Федеральная целевая программа развития и сохранения исторического центра Санкт-Петербурга: В 2 т. СПб., 1994.

20

Харченко О. А. Олимпийский шанс Петербурга // Петербургские чтения-96: Материалы Энциклопедической библиотеки «Санкт-Петербург-2003». СПб., 1996. С. 34.

21

Анциферов Н. П. Душа Петербурга. Пг., 1922. С. 14.

22

Желанная Н. В. «Genius loci» Ленинграда // Техническая эстетика. 1989. № 6.

23

Там же. С. 18.

24

Каган М. С. Слово Петербурга в истории русской культуры // Возрождение культуры России: Истоки и современность. Вып. 1. СПб., 1993. С. 96.

25

Сахаров И. В. Столица Российской империи как прообраз объединенной Европы (взгляд этнодемографа и генеалога) // Феномен Петербурга: труды Междунар. конф. СПб., 2000. С. 151.

26

Гайдукова Н. И. Население и жилая среда Санкт-Петербурга за 100 лет // Петербургские чтения: тезисы докладов конф. СПб., 1992. С. 163.

27

Михневич В. О. Петербург весь на ладони. СПб., 1874. С. 262.

28

Юхнева Н. В. Этнический состав и этносоциальная структура населения Петербурга. Вторая половина XIX – начало XX века. Л., 1984. С. 87.

29

Истинные масштабы демографической катастрофы, вызванной блокадой, остаются не до конца выясненными. Современные исследователи признают, что число умерших в 1941–1943 гг. ленинградцев – не менее 1 млн человек. Из города и пригородов удалось эвакуировать в 1941–1942 гг. около 1700 тыс. человек (Исупов В. А. Демографические катастрофы и кризисы в России в первой половине XX века: историко-демографические очерки. Новосибирск, 2000. С. 172–175).

30

Покшишевский В. В. Некоторые вопросы экономико-географического положения Ленинграда // Вопросы географии. Сб. 38. М., 1956. С. 108.

31

Юхнева Н. В. Петербург – многонациональная столица // Старый Петербург: Историко-этнографические исследования. Л., 1982. С. 13.

32

Там же. С. 15; Лурье Л. Я. «Питерщики» в Петербурге // Город и горожане в России XX века: материалы российско-французского семинара. СПб., 2001. С. 86–91.

33

Юхнева Н. В. Этнический состав и этносоциальная структура населения Петербурга. С. 39.

34

Там же. С. 97.

35

См.: Борисевич Е. А. Городская общность и городская среда Санкт-Петербурга // Санкт-Петербург на рубеже XX и XXI веков. СПб., 1999. С. 141.

36

Федотов Г. П. Историческая публицистика // Новый мир. 1989. № 4. С. 210.

37

Мемориальные доски Санкт-Петербурга: Справочник. СПб., 1999.

38

Кто есть кто в Санкт-Петербурге-96. СПб., 1996.

39

См.: Кто есть кто в Санкт-Петербурге: Биографический справочник. Вып. 5. СПб., 2000; Кто есть кто в деловом Петербурге: Биографический справочник. Вып. 2. СПб., 2001.

40

Кугель С. А. Интеллектуальная элита: структура и функции // Интеллектуальная элита Санкт-Петербурга. Ч. 2, кн. 1. СПб., 1994. С. 8.

41

Санкт-Петербургский Час пик. № 26 (180). 27 июня – 3 июля 2001. С. 1, 3.

42

Лелина В. И. Петербургский стиль как повседневная реальность // Феномен Петербурга: Труды Междунар. конф. СПб., 2000. С. 415.

43

Чечот И. Д. Петербург как сопротивление (к вопросу о петербургском стиле) // Санкт-Петербург в конце XX века: Современная жизнь исторического города. СПб., 1999. С. 10–11.

44

В течение 120 лет, от выхода в 1797 г. «Учреждения об Императорской фамилии» до революции 1917 г., членами царской семьи (кроме императоров и императриц) были 31 великий князь, 43 великие княгини и великие княжны, 27 князей, княжон и княгинь императорской крови. Дворцы предоставлялись детям и внукам императора по достижении ими совершеннолетия. Старший сын, наследник престола, имел резиденцию в одном из императорских дворцов.

45

Памятники истории и культуры Санкт-Петербурга, состоящие под государственной охраной: Справочник. СПб., 2003.

46

Зязева Л. К. Домик Петра I: Путеводитель по музею. Л., 1983.

47

Зимний дворец: Очерки жизни императорской резиденции: В 3 т. СПб., 2000.

48

Писаренко К. А. Повседневная жизнь русского Двора в царствование Елизаветы Петровны. М., 2003.

49

Коршунова М. Ф. Юрий Фельтен // Зодчие Санкт-Петербурга, XVIII век. СПб., 1997. С. 498–505; Баторевич Н. И. Чесменский дворец. СПб., 1997.

50

Марголис А. Д. Дворцы Санкт-Петербурга. 3-е изд. М., 2010. С. 303–321, 371–387.

51

Михайловский замок: Страницы биографии памятника в документах и литературе. М., 2003.

52

Тарановская М. З. Карл Росси. Л., 1978. С. 95–128.

53

Елагин остров: Императорский дворец: История и архитектура / Сост. Б. Е. Шмидт. СПб., 1999.

54

См.: Пунин А. Л. Архитектура Петербурга середины XIX века. Л., 1990.

55

См.: Корнева Г. Н., Петрицкий В. А., Чебоксарова Т. Н. Санкт-Петербургский дворец великого князя Владимира Александровича (Дом ученых РАН): Путеводитель. СПб., 2001.

56

Соловьева Т. А. Английская набережная. СПб., 2004. С. 228–235.

57

Кириков Б. М. Архитектура петербургского модерна: Особняки и доходные дома. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2006. С. 15–25; Марголис А. Д. Царскосельский коттедж: Дача великого князя Бориса Владимировича. СПб., 2009.

58

Антонов В. В., Кобак А. В. Святыни Санкт-Петербурга: Энциклопедия христианских храмов. СПб., 2010. С. 71–72.

59

Ендольцев Ю. А. «Дворец Петра II»: (Университетская наб., 11): События и люди. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2002.

60

Восстановление памятников архитектуры Ленинграда. 2-е изд. Л., 1989; Кормильцева О. М. Послевоенное восстановление памятников Ленинграда // Охрана памятников Санкт-Петербурга. СПб., 2008. С. 89–119.

61

См.: Марголис А. Д. Музеи Петербурга и области: Справочник-путеводитель. СПб., 2009.

62

Мильчик М. И. Ропшинский дворец – забытый памятник архитектуры XVIII в. // Невский архив: Историко-краеведческий сб. III. СПб., 1997. С. 305–323.

63

Пьеса под названием «Молодые супруги» была поставлена в Малом театре в сентябре 1815 г.

64

Зуев Г. И. Дома и люди Офицерской улицы. СПб., 2003. С. 35–36.

65

Грибоедов А. С. Сочинения. М.; Л., 1959. С. 471.

66

С 1822 г. дом значился под № 279.

67

Домовладелец Иван Вальх, по одним сведениям, был «уксусным фабрикантом» (Фомичев С. А. Грибоедов в Петербурге. Л., 1982. С. 12), по другим – «столярным немецким мастером» (Шубин В. Ф. Поэты пушкинского Петербурга. Л., 1985. С. 74).

68

ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 102. Д. 2946.

69

В 2001 г. дом Вальха включен КГИОП в «Перечень вновь выявленных объектов (учетных зданий), представляющих историческую, научную, художественную или иную культурную ценность».

70

Деревянный Харламов мост, рядом с которым жил Грибоедов, не сохранился. Современный мост (в 1927–1991 гг. назывался Комсомольским) построен в 1934 г.

71

А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. М., 1980. С. 25.

72

Декабристы. Антология: В 2 т. Том I. Поэзия. Л., 1975. С. 38.

73

Нечкина М. В. Грибоедов и декабристы. 3-е изд. М., 1977. С. 156, 172.

74

Кондитерская швейцарца Лареды (Лареда) находилась в начале Невского проспекта (ныне – Невский пр., 2).

75

Грибоедов А. С. Сочинения. С. 471–472.

76

Каверин учился в Московском университете одновременно с Грибоедовым (Нечкина М. В. Грибоедов и декабристы. С. 166).

77

См.: Гордин Я. А. Дуэли и дуэлянты: Панорама столичной жизни. СПб., 1996. С. 66–74; Кацура А. В. Поединок чести: Дуэль в истории России. М., 1999. С. 85–100.

78

Нечкина М. В. Грибоедов и декабристы. С. 186.

79

Фомичев С. А. Грибоедов в Петербурге. Л., 1982. С. 55.

80

А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. С. 26.

81

Марголис А. Д. Тюрьма и ссылка в императорской России: Исследования и архивные находки. М., 1995. С. 9.

82

Семенова Л. Н. Рабочие Петербурга в первой половине XVIII века. Л., 1974. С. 70, 78.

83

См.: Гернет М. Н. История царской тюрьмы: В 5 т. 3-е изд. М., 1960–1963; Барабанова А. И., Вершевская М. В., Тихонова Н. С. Тайны «русской Бастилии». СПб., 2000; Гендриков В. Б. Петропавловская крепость: факты, гипотезы, легенды. СПб., 2011.

84

Берхгольц Ф.-В. Дневник. Ч. 1. СПб., 1902. С. 97.

85

См.: Щеголев П. Е. Алексеевский равелин: Книга о падении и величии человека. М., 1989; Алексеевский равелин: секретная государственная тюрьма России в XIX в.: Сб.: В 2 кн. Л., 1990.

86

См.: Высоцкий И. П. Санкт-Петербургская столичная полиция и градоначальство, 1703–1903: Краткий ист. очерк. СПб., 1903.

87

Литературные памятные места Ленинграда. Л., 1976. С. 356.

88

См.: Никитин В. Н. Жизнь заключенных: обзор петербургских тюрем и относящихся до них узаконений и административных распоряжений. СПб., 1871; Зуев Г. И. Там, где Крюков канал… СПб.; М., 2007. С. 121–133.

89

Антонов В. В., Кобак А. В. Святыни Санкт-Петербурга: Энциклопедия христианских храмов. СПб., 2010. С. 341–342.

90

См.: Голови на Е. В. Городская больница Св. Николая Чудотворца для душевнобольных в С.-Петербурге. СПб., 1887.

91

Литературные памятные места Ленинграда. С. 172–173.

92

См.: Куницкий В. А. Морская тюрьма в Петербурге. СПб., 1864.

93

В 1989 г. этот тюремный комплекс переоборудовали под женский следственный изолятор на 556 человек. Кроме женщин в специально организованное отделение изолятора стали поступать несовершеннолетние. Следственный изолятор № 4 УФСИН по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области (СИЗО-4) является самым крупным в Российской Федерации следственным изолятором для содержания несовершеннолетних в возрасте от 14 до 18 лет.

94

Гернет М. Н. История царской тюрьмы. Т. 3. М., 1961. С. 288–293; Ленская Н. П. Из истории «дома у Цепного моста» // Освободительное движение в России. Вып. 13. Саратов, 1989. С. 124–138.

95

Cм.: Резникова О. А. Тюрьмы Петербурга—Петрограда—Ленинграда. URL: http://urokiistorii.ru/node/227.

96

См.: Барабанова А. И., Вершевская М. В., Тихонова Н. С. Тайны «русской Бастилии»; Тюрьма Трубецкого бастиона Петропавловской крепости / Сост. Ю. Б. Демиденко. СПб., 2008.

97

См.: Записные книжки полковника Г. А. Иванишина // Минувшее: Ист. альманах. М.-СПб., 1994. [Вып. 17]. С. 477–572.

98

Петрова Н. Е. Неизвестные захоронения в Петропавловской крепости // Труды Гос. музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 15. СПб., 2007. С. 132; Марголис А. Д. Первый остров архипелага ГУЛАГ // Право на имя: VII чтения памяти Вениамина Иофе. 20–22 апреля 2009 г.: Сб. докладов. СПб., 2010. С. 146–150; Кильдюшевский В. И., Петрова Н. Е. Находки захоронений жертв красного террора в Петропавловской крепости // Красный террор в Петрограде. М., 2011. С. 477–503.

99

Марголис А. Д. Дом предварительного заключения // Адреса Петербурга. 2012. № 42/56. С. 58–59.

100

Антонов В. В., Кобак А. В. Святыни Санкт-Петербурга. С. 337.

101

Синегуб С. С. Записки чайковца. М.; Л., 1929. С. 171–172.

102

Тюремный вестник. 1910. № 6–7. С. 870–872; 1912. № 1. С. 185–192.

103

Антонов В. В., Кобак А. В. Святыни Санкт-Петербурга. С. 341.

104

На месте «Крестов» находилось старинное здание винного склада, которое в конце 1860-х гг. было приспособлено для содержания краткосрочных арестантов. См.: Гернет М. Н. История царской тюрьмы. Т. 3. С. 377, 381–382.

105

Антонов В. В., Кобак А. В. Святыни Санкт-Петербурга. С. 337–338.

106

См.: Ольминский М. С. Три года в одиночной тюрьме (1896–1898 гг.). 2-е изд. М.; Пг., 1923.

107

Федор Раскольников о времени и о себе: Воспоминания. Письма. Документы. Л., 1989. С. 208–261.

108

Жук В. И. Разработки ОКБ-172 // Вестник «Мемориала». 2001. Вып. 6. С. 54–59.

109

См.: Резникова О. А. Тюрьмы Петербурга—Петрограда– Ленинграда.

110

См.: Цуркова И. З. Путеводитель по тюрьмам // Пчела. 2003. Май—июль. № 42.

111

Крук Н. С. Орудия победы // Вестник «Мемориала». 2001. Вып. 6. С. 46–54; Резникова О. А. «Шарашки» // Санкт-Петербург: Энциклопедия. 2-е изд., СПб.; М., 2006. С. 959.

112

Архив передан В. Е. Ярмагаеву вдовой сына Г. А. Иванишина (См.: Аубова Н. К. Записки Г. А. Иванишина – новый источник по истории Петропавловской крепости // Краеведческие записки: Исслед. и материалы. СПб., 1993. С. 24–32).

113

Из шести записных книжек сохранились только пять (8 авт. л.). Они опубликованы нами в 1994 г. (См.: Записные книжки полковника Г. А. Иванишина / Публ. А. Д. Марголиса, Н. К. Герасимовой, Н. С. Тихоновой // Минувшее: Исторический альманах. [Вып. 17]. М.-СПб., 1994. С. 477–572). К сожалению, утрачена записная книжка № 2 (тетради пронумерованы самим Иванишиным) с записями конца 1905 – первой половины 1907 гг.

114

Практически Иванишин исполнял эти обязанности с 1905 г., заменяя болевшего полковника Веревкина.

115

ГМИ СПб. Документальный фонд (Архив Г. А. Иванишина). КП-352712. Л. 1.

116

Иванишин Г. А. Манифест 17 октября в Петропавловке / Публ. Н. К. Дубовой // Краеведческие записки: Исслед. и материалы. СПб., 1993. С. 33–67.

117

В «Записной книжке № 1» Иванишин описывает, в частности, возвращение С. Ю. Витте из Петергофа в Петербург через Петропавловскую крепость 15 и 17 октября, участие представителей Союза союзов во главе с А. С. Зарудным в освобождении амнистированных узников тюрьмы Трубецкого бастиона 22 октября 1905 г. и т. д.

118

ГМИ СПб. Документальный фонд (Архив Г. А. Иванишина). КП-352714.

119

См.: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. М., 1967. С. 406; Старцев В. И. Внутренняя политика Временного правительства первого состава. Л., 1980. С. 52–53, 180; Лейберов И. П. На штурм самодержавия. М., 1979. С. 267–268.

120

Свидетельство Иванишина подтверждено в мемуарах П. Г. Курлова (Курлов П. Г. Гибель императорской России. М., 1991. С. 249). Это позволяет уточнить ошибочное мнение И. И. Минца и В. И. Старцева о том, что перевод первой группы арестованных из министерского павильона Таврического дворца в крепость состоялся вечером 2 марта (Минц И. И. История Великого Октября. Т. 1. М., 1977. С. 505; Старцев В. И. Внутренняя политика Временного правительства первого состава. С. 184).

121

Комендантом Петропавловской крепости в 1896–1907 гг. был генерал от инфантерии Александр Вениаминович Эллис (1825–1907).

122

Сергей Юльевич Витте (1849–1915), граф (с 1905 г.) – министр путей сообщения (1892 г.), министр финансов (1892–1903 гг.), председатель Комитета министров (1903–1905 гг.), председатель Совета министров (1905–1906 гг.), член Государственного совета и председатель Комитета финансов (1906–1915 гг.).

123

Имеется в виду Комендантская пристань у Невских ворот Петропавловской крепости.

124

Николай II оказался запертым Октябрьской стачкой в своей летней резиденции в Петергофе. Столичный генерал-губернатор Д. Ф. Трепов не мог обеспечить железнодорожное движение между Петербургом и Петергофом даже с помощью войск. Министры были вынуждены ездить в Петергоф к царю на пароходе «Нева», отправлявшемся каждый день от пристани недалеко от Елагина дворца. Назначенный 12 октября председателем Совета министров С. Ю. Витте ездил на совещания к Николаю II таким же образом. Возвращения его в Петербург 15 и 17 октября через Петропавловскую крепость можно объяснить близостью к крепости особняка Витте, который находился в самом начале Каменноостровского проспекта (дом № 5). См.: Витте С. Ю. Воспоминания: В 3 т. Т. 3. М., 1960. С. 12–22.

125

Невский пр., 31.

126

В пьесе «Манифест 17-го октября в Петропавловке» Иванишин вкладывает в уста коменданта крепости распоряжение, данное 20 октября, «чтобы ни один звук, ни одно слово в манифесте не долетели до слуха арестованных, чтобы им не было известно ничего, что творится вне стен Трубецкого бастиона» (Иванишин Г. А. Манифест 17 октября в Петропавловке. С. 41).

127

Дмитрий Федорович Трепов (1855–1906) – генерал-майор, московский обер-полицмейстер (1896–1905), петербургский военный генерал-губернатор и товарищ министра внутренних дел в 1905 г.

128

Речь идет о восстании в Кронштадте 26–27 октября 1905 г.

129

Сергей Сергеевич Веревкин (1858–1906) – подполковник, заведующий арестантскими помещениями Петропавловской крепости (1898–1906).

130

Квартира заведующего арестантскими помещениями Петропавловской крепости располагалась на втором этаже тюрьмы Трубецкого бастиона. В 1906–1908 гг. в этой квартире проходили заседания военно-полевого и военно-окружного судов.

131

Нухим-Меер Линович Гальперин (Ф. Г. Гойхбарг) – социал-демократ, студент Киевского университета, член боевой дружины РСДРП.

132

Хана Шмуйловна Лувищук – член боевой дружины РСДРП.

133

Софья Леонтьевна Виленкина – член боевой дружины РСДРП.

134

Мария Александровна Смирнова (М. И. Янчарук) – член боевой дружины РСДРП. Все освобожденные 22 октября узники находились в Петропавловской крепости с 5 июня 1905 г.

135

Согласно документам, отложившимся в фонде Комендантского управления Петропавловской крепости, узников было не 24, а 23. В их числе ветераны революции – народовольцы А. В. Якимова-Диковская и Н. П. Стародворский.

136

Союз союзов – политическое объединение профессиональных групп интеллигенции, образовавшееся в мае 1905 г. Союз союзов играл видную роль в деятельности политического Красного Креста.

137

Александр Сергеевич Зарудный (1863–1934) – адвокат, защитник на политических процессах (Совета рабочих депутатов, П. П. Шмидта и др.), министр Временного правительства (23 июля – 25 сентября 1917 г.). В 1920-х гг. – член Коллегии адвокатов в Ленинграде.

138

В пьесе «Манифест 17-го октября в Петропавловке» Зарудный, обращаясь к освобожденным из тюрьмы Трубецкого бастиона, говорит: «Мы, представители Союза союзов, командированы в крепость, чтобы приветствовать вас и заявить, что вас ждут друзья: нанята уютная квартира, в ней для освобожденных имеются спальни, обед и ужин, и все это бесплатно. Вот вам адрес (дает карточку). На нашей обязанности снабдить неимущих товарищей деньгами и одеждой, оказать медицинскую помощь» (Иванишин Г. А. Манифест 17 октября в Петропавловке. С. 63–64).

139

Унтер-офицеры, из которых состояла внутренняя охрана тюрьмы Трубецкого бастиона, жили с семьями на казенных квартирах в Васильевской куртине Петропавловской крепости.

140

Николай Петрович Стародворский (1863–1918) – народоволец, участник покушения на Г. П. Судейкина, приговорен в 1887 г. к смертной казни, замененной вечной каторгой. После 18 лет одиночного заключения в Шлиссельбурге в августе 1905 г. подал прошение о помиловании, переведен в Петропавловскую крепость и 22 октября находился в тюрьме Трубецкого бастиона. Вскоре освобожден и с этого времени был секретным агентом Петербургского охранного отделения (Гернет М. Н. История царской тюрьмы: В 5 т. Т. 3. М., 1961. С. 280; Бурцев В. Л. В погоне за провокаторами. М.; Л., 1928. С. 158–220).

141

Владимир Николаевич Никитин (1848–1922) – генерал от артиллерии, комендант Петропавловской крепости (16 марта 1916–28 февраля 1917 г.).

142

Сергей Семенович Хабалов (1858–1924) – генерал-лейтенант, командующий Петроградским военным округом. После ареста содержался в тюрьме Трубецкого бастиона с 1 марта по 20 июля 1917 г. (камера № 41). Эмигрировал в 1919 г.

143

4-я рота л. – гв. Павловского полка 26 февраля перешла на сторону восстания. Вернувшиеся в казармы на Конюшенной площади солдаты-павловцы были арестованы, а 19 «зачинщиков» доставлены в тюрьму Трубецкого бастиона и размещены по девять человек в камеры № 38 и № 39. Рядовой Т. Т. Абитов помещен отдельно от своих товарищей в камеру № 40. См.: Лукаш И. Павловцы. Пг., 1917.

144

Сергей Николаевич Перцов (1867–?) – генерал-майор, в феврале 1917 г. – старший адъютант Штаба войск гвардии и Петроградского военного округа.

145

В тюрьме Трубецкого бастиона 69 одиночных камер и 2 карцера.

146

Артиллерийская гауптвахта в манеже – здание Артиллерийского цейхгауза на главной аллее Петропавловской крепости, построенное в 1801–1802 гг.

147

В здании Кронверкского арсенала (1849–1860 гг., арх. П. И. Таманский) в настоящее время располагается Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи (Александровский парк, 7).

148

Василий Витальевич Шульгин (1878–1976) – член Временного комитета Государственной думы в феврале – начале марта 1917 г. (См.: Шульгин В. В. Дни. 1920. М., 1989. С. 206–210).

149

Дмитрий Васильевич Васильев – подполковник, начальник канцелярии Комендантского управления Петропавловской крепости. С июля по 26 октября 1917 г. – комендант крепости.

150

Матвей Иванович Скобелев (1885–1938) – член IV Государственной думы, один из лидеров меньшевиков. В дни Февральской революции – товарищ председателя Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

151

Николай Константинович Волков (1875–?) – член III и IV Государственной думы, кадет. В дни Февральской революции – комиссар Комитета Государственной думы в Военном и Морском министерствах.

152

Николай Дмитриевич Соколов (1870–1928) – адвокат, меньшевик. В дни Февральской революции – член исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов.

153

Владимир Иванович Сталь фон Гольштейн (1853–?) – генерал-лейтенант, помощник коменданта Петропавловской крепости (1908–1917 гг.).

154

Временное правительство сформировалось только 2 марта 1917 г. Комендант Петропавловской крепости Никитин был смещен Временным комитетом членов Государственной думы. См.: Старцев В. И. Внутренняя политика Временного правительства первого состава. Л., 1980.

155

Федор Евгеньевич Кравцов – штабс-капитан, комендант Петропавловской крепости с 1 марта по 1 июня 1917 г.

156

Вечером 1 марта 1917 г. были доставлены из Государственной думы в тюрьму Трубецкого бастиона арестованные царские министры и другие деятели павшего режима: М. А. Беляев, И. Л. Горемыкин, П. Г. Курлов, А. А. Макаров, Н. А. Маклаков, А. Д. Протопопов, В. А. Сухомлинов, С. С. Хабалов, Б. В. Штюрмер и И. Г. Щегловитов (РГИА. Ф. 1280. Оп. 1. Д. 1114. Л. 16, 44).

157

Александр Федорович Керенский (1881–1970) – адвокат, лидер фракции трудовиков в IV Государственной думе. В марте 1917 г. – товарищ председателя Петроградского Совета и министр юстиции Временного правительства.

158

Иван Логгинович Горемыкин (1839–1917) – министр внутренних дел (1895–1899 гг.), председатель Совета министров (1906, 1914–1916 гг.), член Государственного совета (1916 – февраль 1917 г.). Из-за преклонного возраста и слабого здоровья не был помещен в одиночную камеру тюрьмы Трубецкого бастиона, а содержался вплоть до освобождения 13 марта 1917 г. в Екатерининской куртине Петропавловской крепости. Убит в своем имении близ Сочи.

159

А. Ф. Керенский, в частности, был защитником узницы тюрьмы Трубецкого бастиона Елены Александровны Ивановой (дело Летучего боевого отряда Северной области ПСР), осужденной в 1908 г. Петербургским военно-окружным судом.

160

Наряду с арестованными министрами, доставленными в крепость 1 марта 1917 г. (см. примеч. на стр. 176), к 9 марта в тюрьме Трубецкого бастиона находились в одиночном заключении С. П. Белецкий, Н. М. Боровитинов, А. Т. Васильев, В. Н. Воейков, кн. Н. Д. Голицын, В. Ф. Дейтрих, Н. А. Добровольский, А. И. Дубровин, Ф.-А. Зейн, К. Д. Кафафов, Е. К. Климович, М. С. Комиссаров, Н. С. Крашенинников, С. А. Куколь-Яснопольский, Н. К. Кульчицкий, А. С. Макаренко, И. Ф. Манасевич-Мануйлов, П. К. Ренненкампф фон Эдлер, П. И. Секретов, М. Н. Собещанский, А. И. Спиридович, А. С. Стишинский, М. И. Трусевич, Г. Г. Чаплинский.

161

Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и других должностных лиц (ЧСК) была учреждена Временным правительством 5–12 марта 1917 г. при Министерстве юстиции и действовала до 31 октября 1917 г. См.: Падение царского режима. Материалы ЧСК: В 7 т. Л.; М., 1924–1927.

162

См.: Записные книжки полковника Г. А. Иванишина / Публ., предисл. и коммент. А. Д. Марголиса, Н. К. Герасимовой и Н. С. Тихоновой // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 17. М.-СПб., 1995. С. 477–572.

163

Барабанова А. И., Вершевская М. В., Тихонова Н. С. Тайны «Русской Бастилии». СПб., 2000; Славнитский Н. Р. Тюрьма Трубецкого бастиона Петропавловской крепости в 1918–1940 гг. // Труды Гос. музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 15. СПб., 2007. С. 167–179.

164

Калпашников А. И. Воспоминания. Нью-Йорк, 1920. С. 123.

165

Зиновьев А. Д. Переживания в Петрограде в июле и августе 1918 / Публ. С. К. Зиновьева и Н. С. Тихоновой // Труды Гос. музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 2. СПб., 1997. С. 174. По свидетельству А. Д. Зиновьева, в начале августа 1918 г. в Петропавловской крепости содержалось 500–600 узников.

166

Петрова Н. Е. Неизвестные захоронения на территории Заячьего острова // Труды Гос. музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 15. СПб., 2007. С. 132–133.

167

Там же. Мемуары И. М. Ляпина, обнаруженные старшим научным сотрудником Музея истории Санкт-Петербурга Н. Е. Петровой в ЦГАИПД СПб., были написаны в 1932 г. и отредактированы автором в 1950-х гг. В частности, он вспоминает: «Как сейчас живо помню, когда мы, группа активистов – руководителей партийной и советской организации, поехали на автомобиле в Петропавловскую крепость, захватив с собою несколько арестованных, чтобы там непосредственно произвести расстрел. Но, приехав в Петропавловскую крепость, в Трубецкой бастион, у охраны выяснилось, что могилы для предполагаемых к расстрелу не подготовлены, и еще какие-то мелкие формальности нам помешали произвести в тот момент сам расстрел».

168

Гиппиус З. Н. Живые лица: Стихи. Дневники. Кн. 2. Тбилиси, 1991. С. 188.

169

Лихачев Д. С. Воспоминания. СПб., 2006. С. 121, 123. В неопубликованной части воспоминаний Лихачева (рукопись датирована автором 28 октября 1997 г.) содержится более конкретное свидетельство: «Окна спальни и окна гостиной [нашей квартиры] выходили на Ораниенбаумскую улицу в сторону Петропавловской крепости. Ночью движение по улицам было запрещено и стояла полная тишина. Около 12 часов ночи (а м. б., и позже) раздавались выстрелы – то беспорядочные, то похожие на залпы. Однажды (или дважды) слышался пулемет. Рабочие типографии, хорошо относившиеся к отцу (С. М. Лихачев с осени 1917 г. работал в Первой государственной типографии на Петроградской стороне. – А. М.), говорили: „Это расстреливают“. Якобы выводили на полянку против Кронверка из ворот, ведших к протоку или чуть правее в сторону Каменноостровского проспекта, ставили к крепостной стене и тут расстреливали партиями и в одиночку. Мы открывали форточку в гостиной и через нее слушали [выстрелы] в ужасе» (цит. по копии рукописи, хранящейся в Архиве НИЦ «Мемориал»-СПб.).

170

В 2004 г. в Великокняжеской усыпальнице, примыкающей к Петропавловскому собору, была установлена памятная доска с именами великих князей, расстрелянных в январе 1919 г. См.: Гендриков В. Б. Узники Петропавловской крепости. СПб., 2008. С. 33.

171

Вел. князь Дмитрий Константинович (1860–1919), внук Николая I, третий из четырех сыновей вел. князя Константина Николаевича. До 1892 г. служил в Конногвардейском полку, затем был назначен командиром л. – гв. Конно-гренадерского полка. С 1897 по 1905 г. возглавлял Государственное коннозаводство, позднее был председателем Российского общества покровительства животным. Весной 1918 г. вместе с вел. князьями Николаем и Георгием Михайловичами сослан в Вологду. В августе их там арестовали, перевезли в Петроград, и до января 1919 г. они находились в Доме предварительного заключения.

172

Вел. князь Николай Михайлович (1859–1919), внук Николая I, старший сын вел. князя Михаила Николаевича. Участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., награжден орденом Св. Георгия 4-й степени за личную храбрость в сражениях. После окончания Николаевской академии Генерального штаба (1885 г.) десять лет служил в Кавалергардском полку, в 1897–1903 гг. командовал Кавказской гренадерской дивизией. Автор многих фундаментальных исторических исследований, посвященных эпохе Александра I и Наполеона, в том числе монографий «Легенда о кончине императора Александра I в образе старца Федора Кузьмича» (1907 г.), «Император Александр I» (т. 1–2, 1912 г.), «Дипломатические сношения России и Франции по донесениям послов императоров Александра и Наполеона» (т. 1–7, 1905–1914 гг.). При его участии и содействии изданы многотомные «Петербургский некрополь», «Московский некрополь», «Русский некрополь в Париже», «Русские портреты XVIII и XIX вв.». В 1892–1917 гг. – председатель Русского географического общества, в 1909–1917 гг. – председатель Русского исторического общества и Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины. Доктор философии Берлинского университета (1910 г.) и доктор русской истории Московского университета (1915 г.).

173

Вел. князь Георгий Михайлович (1863–1919), внук Николая I, сын вел. князя Михаила Николаевича. Служил в л. – гв. Конной артиллерийской бригаде, с 1909 г. – генерал-лейтенант. Обладатель одного из лучших собраний русских монет, автор каталога «Описание и изображение некоторых редких монет моего собрания» (1885 г.) и других работ по нумизматике. Почетный член Петербургской Академии наук, Русского географического общества, в 1898–1917 гг. – председатель Русского генеалогического общества. Длительное время состоял управляющим Русским музеем императора Александра III, принимал деятельное участие в создании коллекции музея. После Февральской революции вышел в отставку и уехал в Финляндию. В апреле 1918 г. арестован в Гельсингфорсе.

174

Вел. князь Павел Александрович (1860–1919), младший сын Александра II. С 1882 г. служил в л. – гв. Гусарском полку, затем командовал Конногвардейским полком (1890–1896 гг.), 1-й гвардейской кавалерийской дивизией (1896–1898 гг.), Гвардейским корпусом (1898–1902 гг.). В 1902 г., вопреки категорическому запрету императора, вступил в морганатический брак с Ольгой Валериановной Пистолькорс. Николай II уволил дядю от всех должностей и запретил въезд в Россию. Опальный великий князь жил во Франции до 1914 г., когда ему разрешили вернуться на родину. Вскоре супруга Павла Александровича и их дети получили титул князей Палей. В годы Первой мировой войны командовал 1-м Гвардейским корпусом. После Февральской революции вышел в отставку и жил вместе с семьей в Царском Селе. Арестован в августе 1918 г.

175

Князь императорской крови Гавриил Константинович (1887–1955), второй из шести сыновей вел. князя Константина Константиновича (поэт «К. Р.»). С 1907 г. служил в л. – гв. Гусарском полку, участник Первой мировой войны, награжден Георгиевским оружием. После Февральской революции вышел в отставку. В апреле 1917 г. женился на бывшей балерине А. Р. Нестеровской. В августе 1918 г. арестован. Благодаря хлопотам супруги, с помощью М. Горького сумел эмигрировать. С 1920 г. жил в Париже.

176

Славнитский Н. Р. Тюрьма Трубецкого бастиона… С. 171.

177

Масси Р. Романовы: Последняя глава. Смоленск, 1998. С. 380; Скотт С. Романовы: Биография династии. М., 2002. С. 92.

178

Бережков В. И. Питерские прокураторы: Руководители ВЧК– МГБ. 1918–1954. СПб., 1998. С. 72.

179

Палей О. Воспоминания о России. М., 2005. С. 157; Воспоминания великой княгини Марии Павловны. М., 2004. С. 399–400; Вел. кн. Гавриил Константинович. В Мраморном дворце: воспоминания. М., 2004. С. 367; Вел. кн. Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991. С. 263.

180

См.: Красный террор в Петрограде / Сост., предисл., коммент. С. В. Волкова. М., 2011; Бережков В. И. Питерские прокураторы.

181

Палей О. Воспоминания о России. С. 157.

182

Граф К. Г. На службе Императорскому Дому России. 1917–1941: Воспоминания / Вступ. ст., подгот. текста, библиографический справочник и коммент. В. Ю. Черняева. СПб., 2004. С. 545.

183

Кильдюшевский В. И., Петрова Н. Е. Находки захоронений жертв красного террора в Петропавловской крепости // Красный террор в Петрограде. М., 2011. С. 477.

184

Заключение эксперта № 154 медико-криминалистического отделения Санкт-Петербурга от 26.03.2007 г. Цит. по: Петрова Н. Е. Неизвестные захоронения на территории Заячьего острова. С. 129–130.

185

Марголис А. Д. Первый остров архипелага Гулаг // Право на имя. Биографика XX века: Седьмые чтения памяти Вениамина Иофе. 20–22 апреля 2009 г.: Сб. докладов. СПб., 2010. С. 150.

186

Копии писем Д. А. Гранина и С. Б. Тарасова хранятся в Архиве НИЦ «Мемориал» (Санкт-Петербург).

187

Флиге И. Кладбища жертв репрессий // Санкт-Петербург: Энциклопедия. 2-е изд., испр. и доп. М., 2006. С. 368–369.

188

Левашовское мемориальное кладбище // «Нам остается только имя…»: Памятники жертвам политических репрессий Петрограда—Ленинграда. СПб., 1999. С. 6–11.

189

Цит. по: Иофе В. Границы смысла: Статьи, выступления, эссе. СПб., 2002. С. 77–78. Копия письма хранится в Архиве НИЦ «Мемориал» (Санкт-Петербург).

190

Ленинградский мартиролог: 1937–1938. Т. I. СПб., 1995. Вклейка, ил. 26.

191

Баркова А. Левашовский мемориал как исторический источник // Право на имя. Биографика XX века: Девятые чтения памяти Вениамина Иофе, 20–22 апреля 2011 г. СПб., 2012. С. 61–66.

192

Проект часовни-памятника Всех Святых, в земле Санкт-Петербургской просиявших // Разумов А. Левашовское мемориальное кладбище. СПб., 2012. С. 44–45.

193

Архив НИЦ «Мемориал» (Санкт-Петербург).

194

Цит. по: Иофе В. Границы смысла. СПб., 2002. С. 136.

195

Там же. С. 132.

196

Неподалеку от руины «порохового погреба», чуть ближе к Ржевке, в память детей блокадного Ленинграда в 1968 г. был воздвигнут мемориальный комплекс «Цветок жизни».

197

Иофе В. Первая кровь (Петроград, 1918–1921) // Звезда. 1997. № 8. С. 173–177.

198

См.: История Санкт-Петербурга-Петрограда, 1703–1917: Путеводитель по источникам. / Отв. ред. В. П. Леонтьев, отв. сост. Л. А. Чуркина. СПб., 2000–2007. Т. 1. Вып. 1–2; Т. 3. Вып. 1.

199

Бенуа А. Н. Живописный Петербург // Мир искусства. 1902. № 1.

200

Лукомский Г. К. Современный Петербург: Очерк истории возникновения и развития классического строительства (1900–1915 гг.). СПб., 2002. С. 32.

201

В 1918 г. Музей Старого Петербурга вошел на правах отдела в Музей города, преемником которого является нынешний Государственный музей истории Санкт-Петербурга.

202

Лихачев Д. С. Образ города // Знание – сила. 1988. № 5. С. 10.

203

Гревс И. М. Монументальный город и исторические экскурсии // Экскурсионное дело. 1921. № 1.

204

Анциферов Н. П. Петербург Достоевского. Пб., 1923. С. 7.

205

Отдел «Музей Старого Петербурга» упразднили еще в 1930 г. В 1933-м Музей Города переименован в Музей социалистической реконструкции города.

206

Филимонов С. Б. Краеведение и документальные памятники (1917–1929 гг.). М., 1989. С. 22.

207

Юбилей праздновался в 1957 г., одновременно с 40-летием Октябрьской революции.

208

К 1989 г. вышли в свет 7 томов «Очерков» (история города доведена до 1980 г.).

209

Первая городская энциклопедия в СССР.

210

ГИОП была организована в 1943–1944 гг. под руководством Н. Н. Белехова. Сотрудники инспекции (с 1996 г. – Комитет по контролю, использованию и охране памятников) приступили к систематическому изучению культурного наследия Петербурга и пригородов, в частности к архивно-библиографическому и натурному исследованию городской застройки.

211

Рубрика «Из истории нашего города» в «Блокноте агитатора» появилась в 1959 г. по инициативе краеведа С. М. Вяземского.

212

Анциферовские чтения: Материалы и тезисы конф. / Сост. А. И. Добкин, А. В. Кобак. Л., 1989.

213

Лихачев Д. С. Экология культуры // Памятники Отечества. М., 1980. № 2.

214

Аналитическая роспись материалов всех конференций представлена в библиографической базе данных «Петербургские чтения» (1220 записей за 1992–1999 гг.), которая доступна в режиме он-лайн на сайте РНБ www.nlr.ru.

215

В 1992–2012 гг. опубликованы 20 сборников «Наследники великого города» (свыше 400 докладов).

216

Сергеева И. М. Общественное объединение «Институт Петербурга» и его роль в возрождении петербурговедения // Первые открытые слушания «Института Петербурга». СПб., 1994. С. 10–12.

217

Анциферовские премии за лучшие работы о Петербурге. 1996–2012 гг. / Сост. А. Д. Марголис, А. В. Кобак, Н. Л. Иванова. СПб., 2012. С. 47–57.

218

Блинов A.M. «Эти люди были подвижниками…» // Ленинградская панорама. 1988. № 9. С. 38–39; Дом Брюллова // Диалог. 1990. № 3. С. 27–32; Павелкина A.M. Музей Старого Петербурга // Музей и Город. Российский журнал искусств. Тематический выпуск (№ 2). СПб., 1993. С. 10–15; Мишина Е. В. Особняк Вейнеров. СПб., 1997. С. 101–153; Кононенко Е. А. Музей Старого Петербурга. СПб., 2007; Музей Старого Петербурга. 1907–1919: Документы из собрания Гос. музея истории Санкт-Петербурга // Труды Гос. музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 17. СПб., 2008; Славнитский Н. Р. Музей Старого Петербурга в составе Музея города // Люди и коллекции. 100 лет Гос. музею истории Санкт-Петербурга: Тезисы докладов науч. конф. 22–24 октября 2008. СПб., 2008. С. 17–18.

219

Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки. Т. 2. М., 1974. С. 459–460.

220

Список членов Комиссии по изучению и описанию старого Петербурга // Труды Гос. музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 17. С. 34–39.

221

Старые годы. 1907. № 5. С. 229.

222

Там же. 1907. № 11. С. 578. Доклад об основании Музея Старого Петербурга на заседании «Комиссии по изучению и описанию старого Петербурга» сделал 25 октября 1907 года И. А. Фомин (Петербургская газета. 1907. 26 окт. С. 3).

223

Положение о Музее Старого Петербурга // Труды Гос. музея истории Петербурга. Вып. 17. С. 96–101.

224

Там же. С. 100.

225

Старые годы. 1909. № 11. С. 629.

226

Там же. С. 628–629; Список совета и дирекции Музея Старого Петербурга. 1910–1911 гг. // Труды Гос. музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 17. С. 102–111.

227

Старые годы. 1911. № 5. С. 48.

228

Там же. 1916. № 3. С. 56; Отчеты хранителя Музея Старого Петербурга (1909–1914) // Труды Гос. музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 17. С. 164–202; Блинов А. М. Музей «Старый Петербург». 1907–1918 гг. // Ленинград весь на ладони. 1990. С. 2–3.

229

Кононенко Е. А. В. Н. Аргутинский-Долгоруков и Музей Старого Петербурга // Люди и коллекции. С. 1–2.

230

Старые годы. 1912. № 3. С. 57.

231

Историческая выставка архитектуры: Каталог. СПб., 1911. С. 26.

232

Там же. С. 29.

233

Старые годы. 1911. № 4. С. 57.

234

Там же. 1908. № 4. С. 210.

235

Фомин И. Проект застройки территории Тучкова буяна // Архитектурно-художественный еженедельник. 1915. № 49. С. 468–470; Лисовский В. Г. И. А. Фомин. Л., 1979. С. 79.

236

Старые годы. 1913. № 12. С. 56.

237

Славнитский Н. Р. Музей Старого Петербурга… С. 17.

238

Кононенко Е. А. Музей Старого Петербурга. СПб., 2007. С. 19–20.

239

Зелинская Е. К. Время не ждет! / Меркурий. № 3. 1987. 1 июля. С. 1–2.

240

Неформальное творческое объединение литераторов «Клуб-81» основано в ноябре 1981 г. по инициативе И. А. Адамацкого, Б. И. Иванова и Ю. В. Новикова. «Клуб-81» объединял представителей независимой культуры, авторов самиздата (М. Ю. Берг, А. Т. Драгомощенко, Б. И. Дышленко, В. Б. Кривулин, О. А. Охапкин, С. Г. Стратановский, Е. А. Шварц, Э. М. Шнейдерман и др., всего студию Э. Г. Горошевского. Проводил литературные чтения, конференции, симпозиумы, концерты в помещении клуба на ул. Петра Лаврова, 5, кв. 4 (не сохр.). Здесь же с 1987 г. собирались Совет по экологии культуры, экологическая организация «Дельта», проходили первые собрания организации «За Народный фронт», Общества христианского просвещения, позже размещался информационный центр Ленинградского Народного фронта. В конце 1988 г. деятельность клуба прекратилась.

241

В разные годы творческое объединение ленинградских неофициальных художников имело разные названия и формы. В 1981–1991 гг. – Товарищество экспериментального изобразительного искусства (ТЭИИ). Когда в 1989 г. художники заняли помещения на Пушкинской ул., 10, и создали там культурный центр «Ковчег 21 века», ТЭИИ переросло в Гуманитарный фонд «Свободная культура» во главе с С. В. Ковальским и Ю. А. Рыбаковым.

242

Самодеятельная группа «Бюро экологических разработок» (БЭР) возникла в 1986 г. с целью «обеспечить участие общественности в решении экологических вопросов государственными учреждениями и органами власти». Группа (15 человек, лидер – Ю. С. Шевчук) инициировала и осуществила разнообразные природоохранительные акции в Ленинградской области.

243

Ленинградский межпрофессиональный клуб «Перестройка» образовался в мае 1987 г. Помещался в ДК им. Ленсовета (Кировский пр., 42). Среди организаторов – А. Н. Алексеев, А. Г. Голов, Е. К. Зелинская, В. Н. Монахов, В. Г. Рамм, П. С. Филиппов, А. Б. Чубайс и др. (всего около 70 действительных членов и свыше 100 кандидатов). При клубе были созданы и действовали 14 секций и рабочих групп (по вопросам производственного самоуправления, подряда, системы Советов, защиты активистов перестройки, межнациональных отношений, народного образования и др.). Клуб проводил политические дискуссии, занимался экономическими и социологическими разработками, готовил законопроекты. В 1988 г. члены клуба активно включились в деятельность новых демократических организаций, и в 1989 г. он прекратил существование.

244

Экологическое объединение «Дельта» создано в апреле 1987 г. для борьбы против строительства дамбы в Финском заливе. Численность – 30–40 человек, лидер – П. В. Кожевников. Объединение провело несколько научных конференций в ДК им. Ильича (Московский пр., 152) и митингов, организовало сбор подписей под воззванием против строительства дамбы.

245

Б. И. Комментарий к Положению о Совете культурно-демократического движения / Меркурий. № 2. 1987. Июнь. С. 5–6.

246

Вышло пять номеров «ДиМ»’а, каждый объемом 60–150 страниц машинописного текста. На специальных вставных листах были помещены рисунки школьников, на цветной обложке – рисунок мамонтенка, прозванного Дима. Публиковались стихи Даниила Хармса, Л. Л. Аронзона, Ю. Галецкого (Ю. В. Ушаков), О. Е. Григорьева, А. А. Илина (Шеберштейн), И. Ратушинской, О. Цехновицер, Е. А. Игнатовой, Вл. Эрля (В. И. Горбунов); рассказы и повести Ю. Галецкого, С. А. Завьялова, М. С. Кузьмина, Н. Линко, И. Охтина, И. Ратушинской, А. М. Тиранина; сказки Е. А. Игнатовой, С. Б. Низовского, Н. Л. Подольского, М. Облаковой, Ф. Б. Чирскова; переводы с польского О. И. Абрамович, историко-краеведческие очерки М. Г. Талалая.

247

Меркурий. № 4. 1987. Август. С. 1–4.

248

Информационно-координационный центр «Совет по экологии культуры» (СЭК) возник в конце 1986 – начале 1987 г. (лидер – М. Г. Талалай). В начальный период деятельности СЭК организовал несколько семинаров по истории города в ДК им. Ильича, 21 марта 1987 г. провел массовый митинг на Исаакиевской площади за сохранение памятников истории и культуры. В апреле 1987 г. часть участников движения выделилась из СЭК и создала Совет культурно-демократического движения «Эпицентр». В составе СЭК, примкнувшего к ЛО Советского фонда культуры, существовали научный, художественный и общественный секторы. Основная форма работы – еженедельные собрания для обмена информацией и согласования совместных действий. Издавался информационный бюллетень «Вестник Совета по экологии культуры», раз в месяц проводился его устный выпуск в ДК им. Ильича.

249

Фрагмент выступления М. Г. Талалая на дискуссии «Гласность и печать» 13 мая 1988 года (Меркурий. № 16. 1988. Ноябрь. С. 51).

250

Гревс И. М. Изучение района большого города. Васильевский остров // ОР РНБ. Ф. 1148. Д. 61, 69.

251

О Братстве см.: Шаховской Д. И. Письма о Братстве / Публ. Ф. Ф. Перченка, А. Б. Рогинского, М. Ю. Сорокиной // Звенья: Исторический альманах. Вып. 2. М.; СПб., 1992. С. 174–318.

252

Корнилов А. А. Воспоминания о юности Ф. Ф. Ольденбурга // Русская мысль. 1916. № 8. С. 75.

253

Анциферов Н. П. Из дум о былом: Воспоминания / Вступит. ст., сост., прим. и аннотированный указатель имен А. И. Добкина. М., 1992. С. 171.

254

Там же. С. 277–279.

255

Цит. по: «Теперь не наша полоса…» (Из архива А. А. Корнилова) // Предисл., публ. и коммент. М. Ю. Сорокиной // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 16. М.; СПб., 1994. С. 300.

256

Былое. 1918. № 12. С. 42–88; 1921. № 16. С. 137–166.

257

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 402.

258

Там же. С. 409, 456.

259

См.: Савкин И. А. Дело о «Воскресении» // М. М. Бахтин и философская культура XX века. Вып. 1. СПб., 1991. С. 122–136; Антонов В. В. «Воскресенье» Мейера и «воскресники» Назарова. Духовные поиски петроградской интеллигенции 1920-х годов // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. 4. СПб., 1999. С. 288–324.

260

Каганович Б. С. И. М. Гревс – историк и краевед // Иван Михайлович Гревс и петербургское краеведение: Сб. к 150-летию со дня рождения. СПб., 2010. С. 14–15.

261

Добкин А. И. 1) Н. П. Анциферов: материалы к биобиблиографии // Анциферовские чтения: Материалы и тезисы конф. Л., 1989. С. 9–23; 2) Хронологическая канва жизни и творчества Н. П. Анциферова // Анциферов Н. П. Из дум о былом: Воспоминания / Вступ. ст., сост., примеч. и аннотированный указатель имен А. И. Добкина. М., 1992. С. 411–417.

262

Конечный А. М. Н. П. Анциферов – исследователь Петербурга // Петербург и губерния: Историко-этнографические исследования. Л., 1989; Конечный А. М., Кумпан К. А. Петербург в жизни и трудах Н. П. Анциферова // «Непостижимый город…» Душа Петербурга. Петербург Достоевского. Петербург Пушкина / Сост. М. Б. Вербловская, вступ. ст. и примеч. А. М. Конечного и К. А. Кумпан. СПб., 1991. С. 5–23.

263

Конечный А. М., Кумпан К. А. Н. П. Анциферов – исследователь Петербурга. С. 5.

264

Добкин А. И. Н. П. Анциферов: Материалы к биобиблиографии. С. 9. Ср.: Анциферов Н. П. Из дум о былом: Воспоминания. С. 27.

265

Почему-то Н. П. Анциферов называет днем своего рождения по новому стилю 12 августа (См.: Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 250, 406).

266

Конечный А. М., Кумпан К. А. Н. П. Анциферов – исследователь Петербурга. С. 8.

267

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века: Справочник / Под ред. Б. М. Кирикова. СПб., 1996. С. 35.

268

Анциферов Н. П. Из дум о былом: Воспоминания. М., 1992.

269

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 130.

270

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… С. 313; Весь Петербург на 1908 год: Адресная и справочная книга г. Петербурга. СПб., 1908.

271

Марголис А. Д. Музей Старого Петербурга // Архитектура Петербурга: Материалы исследований. Ч. 2. СПб., 1992. С. 140–146; Пашкова Т. Л., Блинов А. М. Дом архитектора Брюллова. СПб., 1997.

272

Прасковья Андреевна Петрова (урожд. Андреева) жила вместе с тестем и дочерью, Марией Максимовной Леванда.

273

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 130–131.

274

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 155. Сейчас коридор главного здания университета, к которому примыкают аудитории геологического и биолого-почвенного факультетов, а также Научная библиотека им. М. Горького, украшают 22 скульптурных и 48 живописных портретов великих ученых и профессоров старейшего университета России (Ендольцев Ю. А. Санкт-Петербургский государственный университет: Нестандартный путеводитель. СПб., 1999. С. 107–118.)

275

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 130–131, 155.

276

Там же.

277

Там же.

278

Никитенко Г. Ю., Соболь В. Д. Василеостровский район: Энциклопедия улиц Санкт-Петербурга. СПб., 1999. С. 384.

279

Юношеский кружок, который собирался в киевском доме полковника Н. М. Оберучева на Малой Владимирской ул., 37 (отсюда название кружка). Здесь в 1907 г. Анциферов познакомился со своей будущей женой, Татьяной Николаевной Оберучевой (1889–1929).

280

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 132.

281

Там же. С. 136.

282

Накануне 1917 г. на Петроградской стороне насчитывалось свыше 100 предприятий, на которых было занято около 35 тысяч рабочих. См.: Сукновалов А. Е. Петроградская сторона. Л., 1960. С. 45.

283

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 137, 144.

284

Там же. С. 144.

285

Веснина Н. Н. Петровский парк // Краеведческие записки: Исследования и материалы. Вып. 5. СПб., 1997. С. 51–71.

286

А. А. Блок учился во Введенской гимназии в 1891–1898 гг. Жил на Лахтинской ул., 3, кв. 44 в 1906–1907 гг. См.: Александров А. А. Блок в Петербурге—Петрограде. Л., 1987. С. 233–234.

287

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 144.

288

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… С.15, 129, 208–209.

289

Историко-филологический факультет находился в Главном здании университета (Университетская наб., 7).

290

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 155–156.

291

Егоров И. В. В Петербургском университете // Ленинградский университет в воспоминаниях современников. Т. II. Л., 1982. С. 107.

292

Валк С. Н. Борис Андреевич Романов // Исследования по социально-политической истории России. Л., 1971. С. 8–9.

293

Соболев Г. Л., Тихонов И. Л., Тишкин Г. А. 275 лет Санкт-Петербургскому университету: Летопись 1724–1999. СПб., 1999. С. 248–249.

294

Гессен И. Внутренняя жизнь // Ежегодник газеты «Речь» на 1914 год. С. 21.

295

Ученик С. А. Венгерова, окончивший историко-филологический факультет в 1911 г., И. В. Егоров вспоминает: «Исключительно велика была в студенческой общественной жизни роль землячеств. Через них Петербургский университет поддерживал самые тесные связи с другими университетами страны. Наиболее активные иногородние студенты информировали своих коллег в родных городах решительно обо всех явлениях политической и местной университетской жизни. Благодаря этому любая наша забастовка, любой протест приобретали, можно сказать, всероссийскую огласку» (Егоров И. В. В Петербургском университете. С. 114.). Осенью 1909 г. в Петербургском университете было 163 землячества, 65 научных кружков, 7 касс взаимопомощи (Яковлев В. П. Студенчество российских университетов в годы реакции (1907–1910) // Проблемы отечественной и всеобщей истории. Вып. 3. Л., 1976. С. 48–55). Анциферов вошел в бюро киевского землячества осенью 1910 г.

296

См.: Круглова З. С. Студенческая забастовка 1911 года // Ученые зап. Московского обл. пед. ин-та им. Н. К. Крупской. История СССР. Т. 135, вып. 8. М., 1964.

297

Зал для игры в мяч (франц.).

298

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 189.

299

Ендольцев Ю. А. Санкт-Петербургский государственный университет. С. 83.

300

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 194.

301

Там же. С. 187.

302

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… С. 129.

303

Щетинская-Цветова Л. К. Облик бестужевки начала века // Санкт-Петербургские высшие женские (Бестужевские) курсы. 2-е изд. Л., 1973. С. 297.

304

Никитенко Г. Ю., Соболь В. Д. Василеостровский район. С. 341.

305

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 169. Анциферов побывал в Троньеме (Тронхейме) во время своего первого путешествия в Норвегию весной—летом 1908 г.

306

Антонов В. В., Кобак А. В. Святыни Санкт-Петербурга: Историко-церковная энциклопедия: В 3 т. Т. 3. СПб., 1996. С. 250.

307

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 426.

308

Там же. С. 201.

309

Ленинградский университет в воспоминаниях современников. Т. II. С. 194.

310

Летом 1910 г. Анциферов совершил первую поездку в Швейцарию и Италию.

311

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 202.

312

Соловьева З. П. О некоторых особенностях организации экскурсий в России (1905–1914) // «Петербуржец путешествует»: Сб. материалов конф. 2–3 марта 1995 г. СПб., 1995. С. 62–68.

313

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 437.

314

Там же. С. 202–203.

315

Весь Петербург на 1910 год: Адресная и справочная книга г. Петербурга. СПб., 1910.

316

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 205.

317

Там же. С. 209.

318

Там же. С. 205.

319

Добкин А. И. Н. П. Анциферов: Материалы к биобиблиографии. С. 12.

320

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 176.

321

Там же. С. 170; Весь Петербург на 1911 год.

322

Там же. С. 211.

323

Там же.

324

Там же. С. 16.

325

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… С. 193.

326

Цит по: Конечный А. М. Н. П. Анциферов – исследователь Петербурга. С. 155.

327

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 399.

328

Там же. С. 177.

329

Там же. С. 405.

330

Там же. С. 324.

331

Антонов В. В. «Воскресенье» Мейера и «воскресники» Назарова: Духовные поиски петроградской интеллигенции 1920-х годов // Невский архив: Историко-краеведческий сб. IV. СПб., 1999. С. 288–324.

332

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 325.

333

«Черные тетради» Зинаиды Гиппиус // Звенья: Ист. альманах. Вып. 2. М.; СПб., 1992. С. 109.

334

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 326. В показаниях на следствии в 1928 г. Анциферов утверждал: «Начиная с 21-го года я бывал [на собраниях у Мейера] все реже и реже, а последний раз был в 25-м году» (Там же. С. 328).

335

См.: Конечный А. М., Кумпан К. А. Н. П. Анциферов – исследователь Петербурга. С. 12–13.

336

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 405.

337

Коган В. М. Судьба старой усадьбы // Ленинградская панорама. 1984. № 3. С. 34–36; 1886. № 1. С. 38–39.

338

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 409.

339

Там же. С. 456–457.

340

См.: Усыскин Г. С. У истоков внешкольного краеведения в Петрограде (1919–1921 гг.) // Источниковедение и краеведение в культуре России: Сб. к 50-летию служения Сигурда Оттовича Шмидта Историко-архивному институту. М., 2000. С. 323–325.

341

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 211; Корнилова Н. А. Н. П. Анциферов: детскосельские труды и дни // Иван Михайлович Гревс и петербургское краеведение. Вып. 2. СПб., 2011. С. 24–30.

342

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 422.

343

Конечный А. М. Общество «Старый Петербург – новый Ленинград». 1921–1938 // Музей. 1987. № 7; Блинов А. М. Подвижники отечественной истории // Петербургские чтения-97. СПб., 1997. С. 193–196.

344

Добкин А. И. Н. П. Анциферов: Материалы к биобиблиографии. С. 19–21.

345

Баренбаум И. Е., Костылева Н. А. Книжный Петербург– Ленинград. Л., 1986. С. 254–255.

346

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 327–328.

347

См.: Перченок Ф. Ф. Академия наук на «великом переломе» // Звенья: Ист. альманах. Вып. 1., М. 1991. С. 163–235: Академическое дело 1929–1931 гг. Вып. 1. СПб., 1993.

348

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 350.

349

Там же. С. 398.

350

Там же. С. 394–395, 406.

351

Там же. С. 395.

352

Там же. С. 397.

353

Дойков Ю. Питирим Сорокин. Человек вне сезона. Биография. Т. 1 (1889–1922). Архангельск, 2008.

354

Сорокин П. А. Долгий путь: Автобиографический роман / Пер. с англ. Сыктывкар, 1991. С. 49.

355

Гендриков В. Б. Узники Петропавловской крепости. СПб., 2008. С. 32.

356

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 188–197.

357

Сорокин П. А. Долгий путь. С. 139–142.

358

Мандельштам Е. Э. Воспоминания // Новый мир. 1995. № 10.

359

Петербург Мандельштама. Л., 1991. С. 44–45.

360

Сорокин П. А. Долгий путь. С. 147–148.

361

Дойков Ю. Питирим Сорокин и Осип Мандельштам // Звезда. 1998. № 1. С. 238.

362

Сорокин П. А. Долгий путь. С. 158.

Content

Александр Марголис
Петербург: история и современность. Избранные очерки

От автора

Петербург как город Всемирного наследия

Литература

Венеция и Петербург на исходе XX столетия

Феномен «коренного» петербуржца: мифы и реальность

Петр Великий – первый архитектор Петребурга

«Единица Петербурга – площадь»

Литература

Петербургские дворцы и особняки Романовых

Приложение Императорские и великокняжеские резиденции в Петербурге и его окрестностях

Английская набережная, 10: владельцы, жильцы и посетители (1735–1917)

Литература

Грибоедов и декабристы в доме Вальха у Харламова моста

К Каверину

К портрету Каверина

Памятник Багратиону на Семеновском плацу

Литература

Петербургские тюрьмы

Записные книжки смотрителя тюрьмы Трубецкого бастиона

Приложение

Из записной книжки № 1 (заметки для памяти)

Из записной книжки № 5 (Великая Русская Революция. 1917 г.)

Некрополь красного террора в Петропавловской крепости

Левашовская пустошь и Ковалевский лес

Петербурговеды от Богданова и до наших дней

Музей Старого Петербурга

Из истории «Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины»

Литература

«Экология культуры» Д. С. Лихачева

Литература

«Меркурий» – самиздатский журнал эпохи перестройки

Петербургские адреса И. М. Гревса

Петербургские адреса Н. П. Анциферова

Питирим Сорокин в Петербурге-Петрограде

Город Льва Успенского

Список сокращений

Примечания