Виктор Антонов

Петербург: вы это знали? Личности, события, архитектура

От автора

Вышедшая пять лет назад моя книга «Петербург: неизвестный, забытый, знакомый» имела у читателей определенный успех. В 2010 году была напечатана еще одна – «Петербург: новое о старом». Она по содержанию являлась продолжением предшествующей, тоже состояла из популярно написанных очерков о неизвестных или прочно забытых людях, зданиях, событиях и фактах в истории нашего города и опиралась на многолетние архивные изыскания. Этой же концепции я старался следовать и в данной книге.

В ней четыре тематических раздела, которые содержат разнообразные сведения об исторических зданиях, памятных личностях и отдельных эпизодах городской жизни, начиная с XVIII века вплоть до наших дней. Особый раздел посвящен творчеству итальянских зодчих и мастеров в Петербурге и пригородах. (Прошедший 2011 год был объявлен в России годом Италии). В предлагаемых статьях много неизвестной информации, которую я нашел в разных источниках.

Как и предшествующие, данная книга имеет научно-популярный характер и поэтому будет интересна и профессиональным краеведам, и любознательным читателям. В отличие от распространенной ныне тенденции я считаю себя представителем так называемого «фундаментального краеведения», которое созидает необходимый фундамент для развития и популяризации культурологических знаний о разных аспектах не только архитектурной истории, но также событийной жизни городской среды.

В работе большое содействие мне оказывали сотрудники архивов, прежде всего РГИА и ЦГИА СПб., и коллеги, – многознающие А.Н. Лукоянов и Е.И. Краснова, а также Центр петербурговедения. Всем им приношу свою глубокую благодарность.

Хотя в петербурговедении, увы, появляется все меньше обстоятельных исследовательских трудов, его развитие тем не менее не останавливается и постепенно усложняется. Хочется надеяться, что эта книга может стимулировать такую перспективную эволюцию.

Раздел 1 Исторические здания

«Высокий дом на берегу Невы…»

Особняк изящной архитектуры на Английской наб., 4, знает каждый любитель Петербурга, прежде всего благодаря литературному салону графини А.Г. Лаваль, действовавшему в нем в первой половине XIX века. По этой же причине историческое здание относительно хорошо изучено, но, к сожалению, после размещения Конституционного суда оно стало фактически недоступным для петербуржцев.

Английская набережная, дом 4

Первым хозяином участка был светлейший князь А.Д. Меншиков, уже в 1715 году он имел здесь мазанковые палаты. После того как князь попал в немилость и отправлен в ссылку, его владение в 1727 году было конфисковано. Здесь намечалась постройка «аптеки и почтового двора», но затем место отдано всесильному вице-канцлеру графу А.И. Остерману, который в 1735–1737 годах выстроил в стиле барокко типовой двухэтажный на подвалах дом в 9 осей по фасаду. Его автором считается известный зодчий П.М. Еропкин.

А.Д. Меншиков. П.Н. Бажанов

Остермана опала тоже не миновала, отчего резиденция графа в 1743 году перешла к столичному генерал-полицмейстеру Василию Федоровичу Салтыкову (1675–1753) из старинного боярского рода, дяде императрицы Анны Иоанновны. Целых семь лет (1734–1740) энергичный вельможа управлял Петербургом и много для него сделал. Разделил город на пять частей, утвердил названия площадей, улиц и каналов, учредил Комиссию о городском строении и т. п. В 1742 году он оставил дела и удалился в частную жизнь.

Особняк по семейному разделу был передан третьему сыну Салтыкова – Сергею Васильевичу (1726–1765), молодому придворному цесаревны Екатерины Алексеевны, которая, называя его «выдающейся личностью», из-за бесшабашного и ветреного нрава иронически отзывалась о нем одновременно, как о «пятом колесе в карете». На набережной камергер почти не жил, ибо пребывал дипломатом в Европе, и потому в 1763 году поручил доверенному лицу продать за 14 тыс. руб. дом Ивану Юрьевичу Фридрихсу (Фридерикс, 1728–1779), богатому английскому купцу и придворному банкиру.

При Салтыковых в корпусе на Галерной уже работал популярный английский трактир Фразера (Фрейзера), где, например, в 1758 году продавали «привезенные сюда из Англии в 12 дней устерсы (устрицы). Они находятся в гальоне (галеоне, корабле. – В. А.), который стоит у берегов против его дому…». Трактир-гостиница существовал и двадцать лет спустя.

Фридрихе летом 1776 года с особняком расстался, и тот перешел к генерал-инженеру Николаю Ерофеевичу Муравьеву (1724–1770), который принимал участие в Семилетней войне, а с 1764 года возглавлял Канцелярию строений государственных дорог. Последние годы жизни он провел в Риге в должности генерал-губернатора. В молодости Муравьев сочинял «весьма изрядные стихотворения, а особливо песни» (Н.И. Новиков), однако более известен он как автор первого русского пособия по алгебре.

Женат был генерал на Анне Андреевне Волковой. Овдовев, она в 1778 году вышла замуж за князя Александра Васильевича Урусова, вельможу и коллекционера. Через год после нового замужества Урусова переехала в Москву и за 22 тыс. руб. продала дом генерал-аншефу барону Александру Николаевичу Строгонову (1740–1789), от которого он был унаследован его сыном – бароном Григорием Александровичем, видным дипломатом и библиоманом.

Барон поручил перестроить особняк своему незаконнорожденному брату, архитектору А.Н. Воронихину. В 1791–1793 годах здание расширили (в нем стало 50 комнат) и заново оформили внутри и снаружи. Фасад украсил портик из пилястр и портал с четырьмя колоннами и балконом.

А.Н. Воронихин. Неизв. художник. После 1811 г.

Поскольку дипломат служил за границей, то в июле 1800 года он продал свое владение графине Александре Григорьевне Лаваль, поручившей известному зодчему Тома де Томону новую перестройку, он исполнил ее в 1806–1809 годах. Фасад получил нынешний классицистический вид (ионическая колоннада, завершенная ступенчатым аттиком), и в том же стиле отделаны были интерьеры. Из них сохранились: парадная лестница с ротондой, столовая с гризайльной росписью, «музеум», библиотека с плафоном и декоративными портретами знаменитых поэтов и философов. Вся художественная отделка отличается хорошим вкусом и качеством.

Такую отделку графиня могла себе позволить, ибо получила от матери очень богатое наследство. Отец – Г.В. Козицкий, энергичный просветитель и статс-секретарь, позаботился о разностороннем образовании дочери, благодаря чему она могла собирать в своем салоне известнейших литераторов «золотого века» русской литературы – от A.C. Пушкина и М.Ю. Лермонтова до В.А. Жуковского и П.А. Вяземского. На званых вечерах выступали приезжие и отечественные певцы и певицы. Балы проходили в огромном бело-колонном зале, потолок и падуги в котором в 1818 году расписали по эскизам автора – модного французского архитектора Т. Шарпантье.

Александра Григорьевна поздно вышла замуж за Ивана Степановича Лаваля (Jean Francois de la Valle, 1761–1846), французского эмигранта, графский титул он получил от короля Людовика XVIII, жившего в изгнании в Митаве. Как гласит предание – в награду за крупную ссуду из капиталов жены-миллионерши.

Выставочный зал дома графини Лаваль. М.Н. Воробьев. 1819 г.

Новоиспеченный граф, по отзыву Дениса Давыдова: «Некрасивый, с брюшком и на тонких ножках», служил по Министерству иностранных дел, был церемониймейстером и редактором столичной газеты на французском языке. Супруги собрали отличную коллекцию античного и этрусского искусства, картин, позднее ее, в основном, приобретет Эрмитаж.

Светскую жизнь в особняке нарушило восстание декабристов. В нем участвовал князь С.П. Трубецкой, муж Екатерины Ивановны – дочери Лавалей, она последовала за мужем в Сибирь. Спустя некоторое время приемы возобновились, но интересными оставались недолго. Для них, кроме бело-колонного зала, использовались также две гостиные, отделанные Г.А. Боссе в 1843 году в стиле неорококо.

Когда вдова Лаваль скончалась, то по семейному разделу особняк в 1851 году достался ее дочери, графине Софии Ивановне Борх (1809–1871), проживавшей на Английской наб., 38. Она «в течение всей ссылки была добрым ангелом своей сестры и ее семьи» (П.В. Долгоруков). При ней А.М. Камуцци в 1853 году возвел на Галерной жилой двухэтажный флигель, позже надстроенный А.К. Бруни. Его сдавали, дабы уменьшить общие расходы хозяйки.

И.С. Лаваль. Рис. А.С. Пушкина. 1819 г.

Однако это не остановило ее разорение. Когда графиня умерла, опека в 1872 году продала особняк за 280 тыс. руб. (оценка – 142 тыс. руб.) коммерции советнику Самуилу Соломоновичу Полякову, железнодорожному магнату и крупному банкиру, который более двух миллионов рублей пожертвовал на благотворительность. Его братья-миллионеры Яков и Лазарь тоже имели дома на фешенебельной набережной. От банкира бывший лавалевский особняк в 1888 году унаследовал его сын – Даниил Самуилович, служивший в Министерстве внутренних дел. В Павловске у него имелась прекрасная дача, но там и в особняке Поляков жил наездами, предпочитая воздух Парижа. Флигель на Галерной он сдавал Санкт-Петербургско-Московскому коммерческому банку.

В конце 1911 года особняк у владельца приобрело Министерство юстиции для расширения Сената. Архитектор министерства К.К. Шмидт бережно приспособил его к новому использованию. Следующая крупная реконструкция произошла почти сто лет спустя, когда здание, после революции занимаемое Российским государственным историческим архивом, было передано Конституционному суду РФ.

На Английской, у Тенишевой…

В этот нарядный дом на Английской наб., 6, рядом с особняком Лавалей, сегодня петербуржец может попасть только с экскурсией, ибо здесь с 2004 года после обширной реставрации, которую ранее провел олигарх P.A. Абрамович, купивший дом для представительства Чукотки, находится компания «Газпромнефть». Отреставрированный старинный дом интересен не только сохранившимся убранством, но и своей историей, начинавшейся вскоре после основания Петербурга.

Английская набережная, дом 6

Первым владельцем участка назван обер-экипажмейстер (отвечал за флотские экипажи. – В. А.) Леонтий Макушев, в 1713 году продавший его «обер-комиссару подполковнику Ивану Афанасьевичу Тормасову, но тот шесть лет спустя заявил, что «полаты и мазанки по даче чертежей строить буду».

Переселившись из Олонца, где заведовал местной верфью, Тормасов купил участок и стал служить в Адмиралтейств-коллегии. В 1727 году назначен воеводой в Вологду и, очевидно, тогда же у его владения появился новый хозяин – князь Петр Борисович Черкасский (ок. 1700–1768), происходивший из знатного черкесского рода. Княжна Мария Темрюковна Черкасская была второй женой Ивана Грозного, а отец князя Петра – стольником Петра Великого.

Сам князь карьеру начал во флоте, участвовал в Крымском походе графа Миниха и отличился при взятии Бахчисарая. В чине генерал-майора командовал в 1744–1760 годах лейб-гвардии Конным полком, после чего два года состоял губернатором Москвы, где у него имелся настоящий дворец. В 1768 году Черкасский вышел в отставку, протестуя против позорного мира с Пруссией, заключенного Петром III для окончания Семилетней войны. В том году он уже не жил в своем столичном доме – им с 1764 года владел крупный английский купец Джон Томсон, успешно продававший обои с мануфактуры своего брата Майкла в Москве. Купцу дом продал сын князя – майор Петр Петрович. Здесь Джон Томсон в 1766 году продавал «новую четвероместную карету с англинскими шорами для 6 лошадей, также 6 больших вороных жеребцов», а в 1779 – когда в доме жил Майкл Томсон – «у гофмаклера Петра Барца <…> 1 бриллиант».

Всего тридцать лет минуло со времени постройки двухэтажного на подвалах каменного дома в 9 окон по фасаду. Этот фасад был оформлен рустом, окна – барочными наличниками. Попадали в дом через парадные ворота, они с набережной вели во двор. В подвалах находился склад для бочек английского эля, популярного в высшем обществе. Бочки привозили на судах из самой Англии, наряду с другими традиционными товарами британского экспорта. В царствование Екатерины II английские торговые компании процветали, их члены богатели. В 1774 году в Петербурге действовало 57 английских фирм, в их числе «Томсон и Питерс».

В конце XVIII века домом по-прежнему владеет Томсон, только с именем Питер. В доме насчитывалось 28 покоев, и он стал шире прежнего, ибо был застроен проезд во двор. В корпусе по Галерной в 1803 году работает «Норграфов кофейный дом», тоже явно английский. Кофейни – в моде. В том же году на этой улице действовал также «Кларков кофейный дом».

Пять лет спустя домохозяином назван немецкий купец (Иван Филиппович) Иоганн Блессиг, родом из Страсбурга, унаследовавший фирму отца «Киммель и Блессиг», ее годовой оборот достигал полмиллиона рублей. Он, его вдова Эмилия и сыновья долго владели особняком, в 1814–1816 годах перестроенном в стиле классицизма. Одновременно Блессиг распорядился «вновь построить каменные флигели в 3 этажа, каменные сараи и конюшни в один этаж».

В 1865 году владелец сменился, им стал Эдуард Петрович Казалет (Cazalet), торговавший от фирмы «Виллиам Миллер и К°», внук английского негоцианта Ноя Казалета, основавшего в 1780-е годы торговую фирму «Крамп и Казалет». Сын Ноя – Петр предпочел торговле пивоварение и в 1859 году стал хозяином Калинкинского пивоваренного завода – со временем крупнейшего в стране. Предприятие выпускало в зеленых бутылках элитные сорта английского и баварского пива, а также меды. Завод существует доныне и носит имя Степана Разина.

В.Н. Тенишев

Разбогатевший на пиве Эдуард Казалет получил звание потомственного почетного гражданина и поселился в самом центре столицы. Он сразу поручил архитектору В.Е. Стуккею (кстати, тоже англичанину) полностью перестроить приобретенный особняк в стиле необарокко, что и было исполнено за два года. Лицевой дом надстроили на этаж и перепланировали внутри. Из богато украшенных интерьеров сохранились: нарядная парадная лестница и два зала в бельэтаже – большая гостиная, оформленная кариатидами и лепными фигурными панно, и другая, украшенная деревянными панелями, резными пилястрами и мраморным камином. В 1873 году архитектор В.Ф. Эстеррейх пристроил к дому восточный флигель с двумя парадными помещениями, в 1910 году расширили театральным залом.

М.К. Тенишева

В 1872 году в проданном доме разместился Международный коммерческий банк, приспособивший часть помещений для канцелярских нужд и выстроивший в 1887 году во дворе дополнительный корпус. Этот акционерный банк был открыт в 1863 году и занимался финансированием главным образом тяжелой промышленности и железных дорог. В 1899 году он переехал в новое здание на Невском пр., 58, а дом по купчей перешел к пайщику банка князю Вячеславу Николаевичу Тенишеву (1843–1903), крупному предпринимателю и одаренному дельцу, нажившему огромное состояние.

Сын генерал-майора, этот «русский американец» получил высшее гуманитарное и техническое образование и уже в 26 лет обзавелся собственным заводом. Радея о развитии образования, князь много жертвовал, в частности, отпустил полтора миллиона рублей на создание в столице известного Тенишевского училища.

В начале 1901 года он подарил особняк своей второй жене Марии Клавдиевне (1867–1928), молодой, красивой и образованной женщине; после смерти мужа она переехала сюда с Английской наб., 14, и еще активнее занялась меценатством и возрождением народных промыслов, для чего в Смоленской губернии, в «идейном имении» Талашкине, устроила мастерскую для обучения местных крестьян. Обладавшая художественным вкусом и способностями, княгиня увлекалась искусством эмали и немало в нем преуспела, коллекционировала акварели и русскую старину.

По вечерам в ее доме ровно пять лет (1904–1909 гг.) собирались «Мюссаровские понедельники», их охотно посещали члены этого благотворительного общества – петербургские художники и любители искусства. Посетители рисовали, слушали концерт и затем ужинали. Позднее в театральном зале давало разнообразные представления Суворинское училище, открытое при одноименном театре. Театр в 1908 году сдавался вместе с особняком «в 30 комнат под клуб, банк, правление, контору или выставки».

В 1910–1911 годах гражданский инженер Л.Ф. Геллерт вместо сломанного поперечного дворового флигеля возвел четырехэтажный дом в стиле модерн с ателье для художников, однако, мало кто им и воспользовался.

В июле 1914 года особняк превратили в казарму и «на штучных итальянских паркетах, сделанных из розового дерева, перламутра и слоновой кости, очутилось 600 солдат». Большевики особняк национализировали и заняли под разные учреждения. Княгиня с дочерью в это время жили далеко – в Париже.

После войны в княжеский дом надолго вселился институт «Ленгражданпроект», для всей страны проектировавший города, жилые и гражданские объекты. Сегодня в дом пытаются вернуть муз – в нем устраиваются концерты в рамках фестиваля «Набережные Петербурга».

Резиденция Паскевичей

На Английской набережной много великолепных дворцов и особняков XIX века. Среди них не последнее место занимает особняк под № 8 графа Федора Ивановича Паскевича-Эриванского, которым он и жена владели целых 60 лет вплоть до революции. Но были и другие хозяева…

С 1714 года участок принадлежал англичанину – «торговому иноземцу Гендрику Ачкину» (Генри Ходгину. – В. А.), жившему ранее в Архангельске. Переехав в столицу, он купил его у дьяка Леонтия Арцыбашева. В реестре 1732 года есть печальная запись: «Ачкин умре и на том дворе никто не живет».

Английская набережная, дом 8

Опустевший двор вскоре перешел к генерал-фельдмаршалу князю Ивану Юрьевичу Трубецкому (1667–1750), сподвижнику Петра I. Он и выстроил двухэтажный на подвалах каменный дом в 9 осей по фасаду, с въездными воротами во двор. Фасад был оформлен рустованными лопатками.

Хотя у князя имелся отличный дом на Немецкой (Миллионной) улице, он перед переездом в Москву предпочитал жить на набережной вместе с женой и молодым Иваном Ивановичем Бецким, своим незаконнорожденным сыном, ставшим позднее видным екатерининским вельможей. В 1739 году Трубецкой был назначен московским генерал-губернатором, но столичный особняк за собой сохранил.

После смерти сановника наследники продали особняк князю Дмитрию Михайловичу Голицыну (1721–1793), чей поколенный портрет кисти Ф. Рокотова выставлен в Третьяковской галерее. Портрет написан в 1760-е годы, когда Голицын уже владел домом на набережной.

Дмитрий Михайлович, сын известного фельдмаршала, по материнской линии приходился племянником екатерининского приближенного князя А.Б. Куракина. В 1751 году он женился на княжне Екатерине Дмитриевне Кантемир (1720–1761), сестре талантливого поэта Антиоха Кантемира. Скорее всего тогда же и приобрел особняк на набережной. Детей у супругов не было, и после смерти жены Голицын уехал послом в Вену, где провел более 30 лет, занимаясь благотворительностью и покровительствуя ученым и художникам. «Человек почтенный, добрый, всеми любимый…», – писал его однофамилец Ф.Н. Голицын. Прекрасный дипломат и знаток искусства князь собрал ценную коллекцию картин, которую подарил Голицынской больнице, выстроенной в Москве на завещанные им средства.

С.С. Потоцкий. Дж. Доу.

Бывая в Петербурге лишь изредка, Голицын здешний дом сдавал купцу Питеру Томсену, а в 1787 году продал его Марии Адамовне Олсуфьевой (1757–1820), замужем за камергером князем Николаем Алексеевичем Голицыным. На той же набережной (№ 24) в это время жила мать княгини.

Е.К. Сангушко

H.A. Голицын (1751–1809) служил при дворе цесаревича Павла Петровича и выполнял дипломатические поручения Екатерины II. В 1798 году, выйдя в отставку, он продал, вероятно, столичный дом, вмещавший 33 покоя и расширенный справа за счет въездных ворот, и занялся строительством своего имения «Архангельское» под Москвой.

В следующее десятилетие дом принадлежал камергеру князю Петру Федоровичу Шаховскому, а после него другому князю, тоже Голицыну, – Александру Михайловичу (1772–1821), гофмейстеру, женатому на сестре Шаховского.

Так как этот Голицын также часто жил за границей, то особняк в 1810 году приобрел генерал-майор граф Станислав Станиславович Потоцкий (1782–1831), однако, уже спустя год он выставил его на торги. Сумев погасить долги, владелец в 1812 году выстроил во дворе четырехэтажный жилой флигель, а в 1824 году переделал корпус на Галерной. Портрет Потоцкого кисти Дж. Доу висит в Галерее 1812 года Зимнего дворца, ибо генерал участвовал во многих битвах в войне с Наполеоном и за свою храбрость дважды был награжден золотой шпагой.

И.Ф. Паскевич. Ф. Крюгер. 1834 г.

Война еще не закончилась, как граф, происходивший из знатной и очень богатой польской семьи, женился на Екатерине Ксаверьевне Сангушко (1781–1820), родной сестре Елизаветы (Элиз) Ксаверьевне Браницкой, супруги графа М.С. Воронцова, в которую был влюблен Пушкин. Молодой поэт бывал на вечерах, устраиваемых в доме. По воспоминаниям А.О. Смирновой-Россет: «…На вечерах были швейцары со шпагами, официантов можно было принять за светских франтов, ливрейные лакеи были только в большой прихожей, омеблированной как салон: было зеркало, стояли кресла <…>. Все это на английскую ногу…».

Екатерина Ксаверьевна в браке прожила недолго, но успела родить двух дочерей и двух сыновей. Дочь Александра, жена своего дальнего родственника, действительного статского советника Артура Потоцкого, в начале 1857 года семейный особняк продала за 150 тыс. руб. генерал-адъютанту князю Федору Ивановичу Паскевичу-Эриванскому (1823–1903). Отец князя был известным фельдмаршалом, отличившимся на Кавказе и при подавлении антиправительственных восстаний в Польше и Венгрии. С этого времени особняк «в итальянском вкусе» стал резиденцией Паскевича.

По заказу графини Потоцкой видный зодчий А.И. Штакеншнейдер разработал в 1843 году проект перестройки трехэтажного лицевого дома, но он остался на бумаге, отчего фасад некоторое сохранял свой классицистический вид. Все последующие изменения связаны с Паскевичем, для которого архитектор А.Х. Пель в 1856–1858 годах несколько изменил оформление главного фасада и создал со стороны двора остекленный зимний сад на чугунных колонках.

Украшением интерьеров занимался академик P.A. Гедике, талантливый представитель стиля эклектики.

Ф.И. Паскевич-Эриванский. 1850-е гг.

Парадная лестница с верхним светом оформлена пилястрами, лепкой и зеркалами; Лебединый (или Голубой) зал украшен фризом с головками лебедей; стены парадной столовой отделаны дубовыми панелями и тисненой кожей. В кессонах потолка помещен красочный орнамент. В Арсенальной галерее (у князя имелась отличная коллекция старинного оружия) с арочным перекрытиями сохранились сюжетные скульптурные панно; в Готическом зале – архитектурное оформление в стиле развитой готики. В том же стиле – соседний рыцарский кабинет с фигурами рыцарей в боевых доспехах.

Федор Иванович Паскевич участвовал в походах отца, воевал в Крымскую войну и состоял в комиссии по подготовке освобождения крестьян. В 1866 году он вышел в отставку и с 1880 года делил свою уединенную жизнь между Петербургом и Гомелем, где находился унаследованный от отца замечательный дворец. Карьера князю не удалась, и он сосредоточился на хозяйственных делах. Жену он нашел в соседнем доме – юная Ирина Ивановна Воронцова-Дашкова (1835–1925) была дочерью владельца графа Ивана Илларионовича (при реставрации нашли соединительный проем между домами).

Арсенальная галерея в доме Ф.И. Паскевича. Фото И.К. Бианки. 1860-е гг.

Столовая в доме Ф.И. Паскевича. Фото И.К. Бианки. 1860-е гг.

Супружеская пара не имела детей, и талантливая Ирина Ивановна, которая была «умна и добра», имела «тонкий художественный вкус» и значительную силу воли (С.Д. Шереметев), сосредоточилась на занятиях литературой – писала стихи, пьесы, рассказы и много переводила на французский, в частности Л.Н. Толстого. Ей принадлежит первый перевод «Войны и мира».

Корпус по Галерной хозяева сдавали под квартиры и конторы. Так, в конце XIX века в нем размещалось правление Русского паровозостроительного и механического общества. В 1908 году один из жильцов предлагал за полцены фотоновинку – «стереоскопический аппарат 9x18, анастигм., Ллойд F 6.3. Три шторы. Кассеты, затвор шторный».

Рыцарский зал. Фото 1990-х гг.

Большевики дом и произведения искусства национализировали, как и дворец в Гомеле, где доживала свои дни престарелая вдова-княгиня. С 1924 года в здании размещались Музей торгового мореплавания и портов и морская библиотека, основанные на собрании великого князя Александра Михайловича. Когда музей расформировали, а библиотеку перевели в другое место, особняк в 1947 году занял институт «Ленжилпроект», освободивший его к 1993 году для Московского индустриального банка. Банк завершил долголетнюю реставрацию разнообразных интерьеров – сейчас они стали доступны экскурсантам.

Родовое гнездо

На Английской набережной есть несколько домов, долгие годы принадлежавшие одной фамилии, отчего они стали своеобразными родовыми гнездами. Один из них под № 16 – это особняк семьи Дурново. Им более века владела дворянская семья, которая дала России ряд видных государственных деятелей.

Однако в XVIII веке домовладельцами являлись другие люди, именитые и не очень. Известен самый первый хозяин – парусный мастер Иван Данилович Кочет(ов). Он в 1706 году, то есть через три года после основания города, на выделенном на Неве месте построил деревянную избу, а в 1729 году заменил ее мазанковым домом.

Английская набережная, дом 16

До «полатного» строения дело не дошло. У Макара Ивановича Кочета, сына парусного мастера, «полатного строения нет», отмечает реестр от 1732 года.

В связи с этим участок в следующем году был передан графу Федору (Фридриху, Дириху) Скавронскому, родному брату покойной императрицы Екатерины I. Федор, небогатый лифляндский крестьянин, и его брат Карл недолго прожили в Петербурге, куда в 1726 году их доставили по указу венценосной сестры, однако она успела им даровать графский титул и определить социальный статус. С титулом поздравить братьев приехал сам А.Д. Меншиков. Истории Скавронских посвящен роман «Фрейлина Императрицы» Е.А. Салиаса.

После смерти в Москве бездетного Федора Самуиловича Скавронского участок перешел к его вдове Екатерине Родионовне, из рода Сабуровых. Ее «к строению не принуждать» – гласило распоряжение от 1734 года, но уже через четыре года на этом месте стоял представительный с мезонином дом в 15 окон по фасаду. Хозяйка жила в подмосковном имении, в доме квартировал остзейский барон Менгден.

Сдавался дом и после того, как в середине 1740-х годов им стал владеть племянник Федора Самуиловича – граф Мартын Карлович Скавронский (1714–1776), будущий обер-гофмейстер и генерал-аншеф. В начале Мойки, недалеко от Зимнего дворца, у него был другой богатый особняк, где он и проживал со своей семьей. В доме на набережной квартировали приезжие, например, в 1750 году – «машинный и часовой мастер Вилиам Винровс». Два года спустя столичная газета поместила большое объявление: «…приехавшая недавно со своим мужем молодая Француженка мадам де Фардье намерена здесь завесть для девиц Французскую школу, такожде и шить обучать; того ради, ежели кто хочет своих дочерей к ней в школу учить или к ней жить отдавать, те могут явиться к ней у Галерного двора, в седьмом доме от церкви Исаакия Далматского; да у ее мужа Фардье имеются продажные разных сортов порошки для зубов, белая и желтая помада, румяны, благоуханное мыло, порошок, которым алмазы, такожде золото и серебро чистят, вода, которою на лице разные пятна можно выводить и десна чистить, белые и красные (рыжие. – В. А.) волосы чернить и прочее».

Мягкий и покладистый граф был обласкан императрицей Елизаветой Петровной, своей кузиной, и получил от нее много пожалований и чинов. Императрица присутствовала на его свадьбе в 1754 году с баронессой Марией Николаевной Строгоновой (?—1805), что упрочило положение графа среди русской знати. Однако на чудаковатом Павле, единственном сыне Мартына Карловича, род Скавронских угас.

В конце своей жизни, 30 января 1772 года, старый граф за 15 тыс. рублей продал здание на набережной придворному банкиру Ивану Юрьевичу (Иоганну Фридриху) Фредериксу (1723–1779), который был родом из Голландии, но сотрудничал главным образом с английскими торговыми фирмами. Своим возвышением и богатством банкир обязан братьям Орловым, фаворитам Екатерины II. Она в 1773 году пожаловала Фредериксу титул барона, до сих пор носимый его многочисленным потомством. Лишь Владимиру Борисовичу Фредериксу, министру Двора при последнем царе, был дарован титул графа.

Е.Р. Дашкова

После кончины банкира его вдова Ирина (Регина Луиза) Захарьевна в 1782 году с домом рассталась и его хозяйкой сделалась известная княгиня Екатерина Романовна Дашкова (1743–1810), статс-дама и наперсница императрицы, оплатившей покупку. Княгиня только что вернулась из долгого пребывания в Англии, где находилась ради учебы своего единственного сына. Прекрасно образованная, она в это время состояла директором Академии наук и художеств и президентом Российской академии, которая занималась вопросами русского языка и словесности и издавала журнал «Собеседник любителей Российского слова», где печатались Державин, Капнист, Фонвизин, Херасков, да и сама княгиня. Лето Дашкова проводила на своей подгородней даче Кирьяново, выстроенной, вероятно, Дж. Кваренги (пр. Стачек, 45).

В 1787 году пустующий дом нанимал английский посланник. Английским дипломатам нравилось жить на невской набережной.

Когда случилась очередная размолвка с Екатериной II, ее многолетней подруге пришлось продать дом, уехать из столицы и уединиться в подмосковном имении. Особняк, сохранявший старомодный вид, в мае 1794 года приобрел богатый негоциант Логин (Леви) Петрович Бетлинг, который писался голландским купцом. Одновременно он купил еще два дома на набережной (ныне № 42 и левая часть № 68). За пятнадцать лет владения купец ничего в доме не менял, и он в неприкосновенности перешел к генерал-лейтенанту и обер-гофмаршалу Дмитрию Николаевичу Дурново (1769–1834) и его супруге Марии Никитичне, урожденной Демидовой, принесшей мужу богатое приданое. У Дурново было двое сыновей: генерал-майор Николай, убитый в 1828 году при штурме турецкой Шумлы, и гофмаршал Павел (1804–1864), который унаследовал и преумножил семейное достояние. Павел Дмитриевич скупал в разных губерниях земли и крепостных (имел около 10 тысяч) и участвовал в коммерческих начинаниях. Это был настоящий дворянин-буржуа.

П.П. Дурново

Он в 1840 году переделал интерьеры и в бельэтаже устроил зимний сад. С 1857 года гофмаршал жил в основном в Москве и в доме хозяйничал его сын Петр Павлович (1835–1919), он дослужился до генерала от инфантерии, но не забывал и о личном бизнесе, в частности о добыче золота в Сибири. Хотя гражданская карьера П.П. Дурново сложилась вполне успешно, в 1905 году он как генерал-губернатор Москвы не справился с революционными волнениями и его уволили с высокой должности. По словам С.Ю. Витте: «Он был человек не глупый, но больше на словах, чем на деле. Любил говорить, спорить, но никаким делом серьезно заниматься не мог…». Большевистский переворот заставил эмигрировать дочь сановника Александру, жену гетмана П.П. Скоропадского, но сам член Госсовета успел умереть в своем доме, который после перестройки напоминал итальянское палаццо и был полон ценными произведениями искусства.

Полную перестройку всего комплекса осуществил в 1872–1873 годах известный столичный архитектор Л.Ф. Фонтана, приверженец эклектики, чуть раньше переделавший дачу Дурново на Неве (Полюстровская наб., 22). Это – одна из лучших его работ. Сохранив этажность и число осей барочного особняка, архитектор мерным рядом окон бельэтажа, оформленных ионическими пилястрами, сандриками и балясинами, придал торжественную импозантность всему фасаду. С фасадом гармонировал вестибюль с беломраморной лестницей и фигурами атлантов перед ней. Парадная анфилада включала гостиные, бальный зал и большой зимний сад с редкими растениями (Петр Павлович унаследовал увлечение отца). От сада, лестницы и гостиных ничего не осталось. Уцелел и отреставрирован вестибюль, частично сохранилась лепка в большом зале, двери из красного дерева.

Родовое гнездо семьи Дурново после революции претерпело много внутренних переделок, но гармоничный фасад, к счастью, остался нетронутым. Сегодня в его стенах размещается заместитель генпрокурора РФ по Северо-Западному округу. Корпус по Галерной намечено, надстроив, переоборудовать под элитный отель.

Брачные чертоги

Под музыку Мендельсона во Дворце бракосочетания на Английской наб., 28, торжественно начиналась и начинается совместная жизнь многих семейных пар нашего города. На сегодня их без малого полмиллиона. Дворец бракосочетаний – первый в стране – открыли в 1959 году в бывшем великокняжеском дворце, всех поражающим богатым и разнообразным убранством.

Однако он не всегда было таковым, ибо история дома восходит к первым годам существования Санкт-Петербурга.

Английская набережная, дом 28

В 1717 году участок значится за Иваном Макаровичем Полянским, адъютантом светлейшего князя А.Д. Меншикова, владельца соседнего мазанкового здания. Если в 1732 году у обер-кригскомиссара «верхний апартамент палат не доделан», то спустя четыре лета каменные на подвалах палаты уже выстроены в стиле барокко, имеют два этажа, 13 осей по фасаду и крыльца по краям. Тогда же в них «.. через маклера Пауля Томсена… разные движимые вещи и уборы с публичного торгу проданы быть имеют». Особняком Полянские владели почти целое столетие.

Иван Макарович родился в семье дьяка, любимца Петр I, и большой карьеры не сделал. Гораздо удачливее сложилась судьба его сына – Андрея Ивановича (1698–1764), унаследовавшего дом на набережной и закончившего жизнь в чине полного адмирала. Юношу царь отправил обучаться морскому делу в Европу, откуда Андрей вернулся в 1725 году. Будучи с 1751 года командующим Балтийского флота, Полянский успешно участвовал в Семилетней войне, блокировал прусские порты и брал крепость Кольберг.

Его сводный брат – Александр Иванович (1721–1818) службе морской предпочел сухопутную. Поступив в армию простым солдатом, он в 1765 году вышел в отставку полковником. Был назначен в Комиссию по составлению нового Уложения, стал статским советником. В год отставки Полянский женился на графине Елизавете Романовне Воронцовой (1739–1792), фаворитке убиенного Петра III, который «не скрывал ни перед кем непомерной любви к ней», хотя девушка была некрасивая, «толстая и нескладная», да к тому же рябая. Поговаривали, будто император хотел на фрейлине жениться, разведясь с великой княгиней Екатериной Алексеевной и сослав ее в монастырь. После свержения он умолял: «Оставьте мне мое единственное утешение Елизавету Романовну».

По словам С.П. Жихарева, Александр Иванович в старости слыл чудаком: «Никуда не выезжающий, кроме спектаклей, в которых он бывает ежедневно попеременкам, то в русском, то во французском, а иногда и в немецком <…> и всюду получаемые им впечатления разделяет со всей публикой».

Благодаря жене, родной сестре Екатерины Романовны Дашковой, Полянский удачно вошел в придворные круги. Его единственный сын – Александр Александрович (1774–1818), оставив воинскую службу, получил чин камергера, а в 1817 году назначен сенатором. Женился на аристократке – графине Елизавете Ивановне Рибопьер (1781–1847) и оставил потомство.

Об обстановке дома Полянских в 1803 году рассказала в письме на родину Марта Вильмот, приехавшая с сестрой из Англии: «…Апартаменты, состоящие из очень элегантной гардеробной, меблированной диванами и стульями <…>, тут имеются фортепьяно, арфа, большое зеркало <…>, статуи на пьедесталах, вазы, есть икона <…>. Хозяйка провела меня через анфиладу огромных, просторных комнат, числом не менее десяти…». Этих комнат в бельэтаже было одиннадцать.

В корпусе на Галерной велась и этом особняке и торговля, судя по «Санкт-Петербургским ведомостям» (№ 88) за 1797 год: «…в Полянском доме продаются сливки, сметана, свежий творог и варенчики, а о цене спросить коровницу Авдотью».

Вдова и ее дети в 1841 году продали переделанный в стиле классицизма особняк за 67 тыс. руб. серебром действительному статскому советнику Никите Всеволодовичу Всеволожскому (1799–1862), этому «баловню судьбы». Никита и его брат Александр, участник войны с Наполеоном, состояли в числе основателей литературного общества «Зеленая лампа» и унаследовали от отца – «русского Креза» большое богатство, в том числе подгородное имение Рябово (ныне – Всеволожск). Никита служил чиновником, переводил французские водевили, дружил с A.C. Пушкиным, с которым познакомился по службе в близлежащей (Английская наб., 32) Коллегии иностранных дел. «Дом Всеволожских» поэт хотел изобразить в ненаписанном романе «Русский Пелам».

Н.В. Всеволожский. М. Вишневецкий. 1836 г.

Купив дом, Всеволожский его сразу перестроил.

Острослов и заядлый театрал Никита вел довольно разгульный образ жизни, расточил свое состояние и погряз в долгах, отчего в конце концов попал под опеку. Его дом на набережной в 1853 году всего за 40 тыс. руб. с молотка продали жене графа Павла Николаевича Игнатьева (1797–1879), в том же году назначенного генерал-губернатором Петербурга. Через восемь лет супруги подарили дом дочери Ольге (1837–1908), жене свитского генерала Александра Елпидифоровича Зурова, в 1878–1880 годах служившего градоначальником столицы. Брат Зуровой – Николай, талантливый дипломат, составил Сан-Стефанский мирный договор, племянник Алексей – автор известных мемуаров «Пятьдесят лет в строю».

В июне 1889 года дом приобретает Вера Николаевна фон Дервиз, вдова «русского Монтекристо» Павла Григорьевича фон Дервиза (1826–1881) из обрусевших немцев. Он получил высшее образование в Училище правоведения и в 1847–1857 годах служил в Департаменте герольдии Сената и в Министерстве юстиции, но казенную службу оставил и весьма успешно занялся постройкой железных дорог. По словам некролога, барон П.Г. фон Дервиз был «первым, указавшим путь к легкому сооружению в России рельсовых путей и возможности этим образом составлять многомиллионные состояния».

Через год после покупки Вера Николаевна подарила особняк младшему сыну – Павлу Павловичу (1870–1943), молодому поручику лейб-гвардии Гродненского гусарского полка, тот, собираясь жениться, сразу взялся за перестройку. В это время домом № 34 по набережной владел его брат Сергей. Перестройку в стиле флорентийского Ренессанса осуществил академик А.Ф. Красовский, много работавший для семьи барона.

П.Г. Дервиз

Мастерство зодчего воплотилось прежде всего в стильном убранстве интерьеров: великолепная двухмаршевая парадная лестница, анфилада гостиных, бальный зал, «готическая» библиотека. Дорогой паркет, разнообразная золоченая лепка, большие зеркала в роскошных рамах, мраморные камины, плафон – все напоминает о «belle upoque» европейской истории, о вкусах владельца, об искусстве тогдашних мастеров, а также о комфорте – в доме имелись три ванные комнаты.

П.П. Дервиз (младший)

Любвеобильный красавец-гусар в первый раз женился в 1891 году, в последний – в 1920-е годы, и каждый раз это были неравные браки.

Приемная в особняке П.П. Дервиза. Фото начала XX в.

Столовая в особняке П.П. Дервиза. Фото начала XX в.

К.Е. Маковский. Панно «Живопись». Фрагмент

От пяти браков Павел Павлович имел трех сыновей и семерых дочерей. После революции его арестовали, несколько месяцев он просидел в Бутырской тюрьме в Москве, а затем уехал в рязанское имение Старожилово, где стал преподавать в школе. Однако имение пришлось оставить, и с 1928 года Дервиз жил и работал учителем в поселке Максатиха под Тверью, где и похоронен. Он носил фамилию Луговой, которую из-за патриотических чувств взял во время Первой мировой войны.

В июне 1903 года столичный особняк – его стало трудно содержать – был продан за 400 тыс. руб. молодому великому князю Андрею Владимировичу (1879–1956), двоюродному брату Николая II. Тот как раз поступил учиться в Военно-юридическую академию у Поцелуева моста, то есть недалеко от дома, который он сдал американскому посольству. У Андрея был роман с известной балериной Матильдой Кшесинской, завершившийся в эмиграции законным браком. Свитский генерал-майор в Мировую войну командовал Гвардейской конной артиллерией и, весьма интересуясь политикой, участвовал в великосветской фронде. Во дворце на набережной в конце 1916 года прошел семейный совет, где великие князья обсуждали свои конституционные предложения царю.

Так как последующие события не оправдали надежд и Андрею Владимировичу пришлось навсегда покинуть свое палаццо, где разные советские учреждения работали до 1959 года, когда он наконец-то получил более достойное применение.

Сменили дипломатов офицеры

В этот дом с колоннадой на Английской наб., 32, попасть простому горожанину почти невозможно, ибо вход с набережной и ворота с Галерной наглухо закрыты. Здание принадлежит Военному ведомству уже на протяжении 180 лет. Сегодня оно – памятник федерального значения. Его полная история еще не написана.

Начинается она вскоре после основания Петербурга, когда на левом берегу Невы началась застройка Нижней набережной. Территорию нынешнего здания занимали два участка, западный принадлежал князю Григорию Алексеевичу Урусову (1680–1743), происходившего из знатного и старинного рода.

Английская набережная, дом 32

Английская набережная, дома 32–34. Фото 1900-х гг.

Его отец был ближним стольником при дворе Петра I, который послал двух сыновей боярина учиться в Голландии морскому делу. Василий, вернувшись в Россию, дослужился до контр-адмирала, исследовал Каспий и умер в Самаре начальником Оренбургского края. Во флоте служил и младший Иван.

Старший Григорий в 1714 году был записан в гвардию и окончил свою жизнь в чине генерал-поручика и звании сенатора. В 1727–1730 годах он был обер-комендантом Петропавловской крепости, где и проживал в Комендантском доме. Его женой была Фекла Федоровна Нарбекова, которая родила двух сыновей Сергея и Петра и двух дочерей Софью и Ирину.

Дом на своем участке князь построил не сразу. В 1721 году документ сообщает: «Свай не бито», в 1732 – «один фундамент». И только в 1738 году на чертеже можно увидеть двухэтажный на подвалах каменный особняк в 9 окон, с крыльцом посредине фасада, оформленного лопатками. Слева возвышался дом поскромнее обер-шталмейстера и камергера князя Александра Борисовича Куракина. По фасаду он имел семь окон с барочными наличниками и ризалит, увенчанный треугольным фронтоном. Вход в оба дома был с Галерной, проезд с набережной быстро застроили.

Князь А.Б. Куракин (1697–1749), старший сын известного дипломата Бориса Ивановича, помощника и свояка Петра Великого (оба были женаты на сестрах Лопухиных), учился и служил в Париже, откуда в 1729 году вернулся в Петербург и через некоторое время поселился в своем новом доме. В нем он жил с многочисленной семьей, состоявшей из супруги Анны Ивановны (урожд. графини Паниной), шести дочерей и сына Бориса. Куракин поддерживал Бирона, входил в ближайшее окружение Анны Иоанновны, которая в 1734 году пожаловала ему Гатчинскую мызу.

Дом на набережной унаследовал единственный сын (от второго брака) – Борис-Леонтий Александрович (1733–1764), чей портрет в молодости кисти Г. Грота хранится в Русском музее. После того как к князю перешел соседний дом наследников Урусова, он поручил адмиралтейскому архитектору М.А. Башмакову перестроить в стиле барокко оба дома в один, что и произошло в 1758–1760 годах. Крыша здания была украшена статуями и трофеями, крыльцо – фигурами атлантов.

За свою короткую жизнь Куракин успел стать камергером, сенатором и президентом Коллегии экономии. Его способности весьма ценила Екатерина II. Супруга князя Елена Степановна Апраксина (1735–1768), «темноволосая и белолицая, живая и остроумная красавица», за время недолгого брака родила семерых сыновей, в их числе знаменитого в будущем «бриллиантового князя» Александра Борисовича Куракина. Между прочим, он перепутан со своим дедом во всех изданиях «Английской набережной» Т.А. Соловьевой.

Когда Борис Александрович надолго уезжал, дом он сдавал, как видно из газетного объявления 1756 года: «В каменном доме <…> князя Бориса Александровича Куракина, состоящем на Адмиралтейской стороне, у Крюкова канала, в верхнем и нижнем аппартаменте, желающим нанять 9 покоев, кухню и погреб…».

Болезненному князю было разрешено иметь домовую церковь, освященную в ноябре 1761 года во имя Рождества Богородицы.

Джакомо Кваренги. Дж. Полли. 1810-е гг.

В 1763 году особняк перешел в казну и его приспособлением под Коллегию иностранных занялся А.Ф. Вист, архитектор Сената. Возможно, что новым использованием и реконструкцией здание обязано графу Никите Ивановичу Панину, дяде владельца и воспитателю цесаревича Павла Петровича. С 1763 по 1781 год высокообразованный карьерный дипломат Панин стоял во главе Коллегии и влиял на внешнюю политику России, пользуясь полным доверием Екатерины II. В доме на набережной располагались две экспедиции (управления. – В. А.). Коллегии: секретная и публичная и разные ее департаменты. Штат долго не превышал 300 человек, но он постоянно расширялся, что через некоторое время заставило полностью перестроить старое здание.

Автором перестройки стал недавно приехавший в столицу Джакомо Кваренги, который в 1782–1783 годах придал зданию более репрезентативный и современный вид в стиле классицизма. Фасад был оформлен восьмиколонным ионическим портиком со статуями на фронтоне, парадные интерьеры украшены лепкой, искусственным мрамором и росписью. Мебель поставила столичная мастерская.

Дипломатическая служба в Коллегии считалась престижной, поэтому в нее вступали представители знатных фамилий и дворянской молодежи, в том числе A.C. Пушкин, его талантливые друзья А.М. Горчаков, H.A. Корсаков, В.К. Кюхельбекер, A.C. Грибоедов, поэты Д.В. Веневитинов и Ф.И. Тютчев. В 1822 году Коллегия вошла в состав Министерства иностранных дел, которое шесть лет спустя переехало к Певческому мосту в возведенное К.И. Росси монументальное здание.

Парадная лестница

Но здание на Неве не опустело. Из центра дипломатии оно на целых 70 лет стало центром высшего военного образования, после того как в него в 1832 году въехала Императорская военная академия. В Академии, получившей затем название Николаевской в память ее основателя, учились многие известные русские военачальники (Скобелев, Радецкий, Куропаткин, Черняев, Деникин, Юденич и др.). По конкурсному экзамену принимались офицеры в чинах не старше капитана армии. Обучение продолжалось два года и состояло из двух курсов: теоретического и практического; на каждом училось по 25–30 человек. Окончившие дополнительный курс причислялись к Генштабу. Летом занятия проходили в Красносельских лагерях.

В связи с расширением структуры Академии в 1855–1856 годах по проекту И.Д. Черника провели реконструкцию всего комплекса. Помещения освободили от квартирантов, модернизировали и частично заново отделали.

Д.В. Веневитинов. Неизв. художник. 1820-е гг.

Именно тогда была оформлена парадная двухмаршевая лестница с коринфскими колоннами. Третьим этажом надстроили дом на Галерной. До 1918 года Императорскую академию Генерального штаба окончили 4500 офицеров. В 1901 году она переехала в новое здание на Суворовском проспекте, 32/Б, сохранив за собой здание на набережной, которое и после революции оставалось в Военном ведомстве. Большая часть материалов по его истории хранится сегодня в московских архивах и ждет своих исследователей.

Два в одном

История Английской набережной в Петербурге сложнее, чем поначалу кажется. На ней, например, можно найти «сдвоенные» (№№ 20, 32) и «строенные» дома (№ 68), объединившие прежде отдельные здания. По этой причине нумерация в адресах менялась, что порой вводит краеведов в заблуждение.

К числу «сдвоенных» относится и большой дом № 34, стоящий вблизи Благовещенского моста и известный как дом С.П. фон Дервиза. Два здания в одно соединили только во второй половине XIX века, отчего большую часть времени их владельцами были разные люди. Так, в 1721 году участком, ближе к «Медному всаднику», владел Артемий Петрович Волынский, известный государственный деятель, а соседним справа – Василий Юрьевич Одоевский (1673–1752), служивший по Адмиралтейству. В 1738 году на обоих участках уже стояли каменные особняки в стиле барокко, один имел 7, другой – 9 осей. Особняк Волынского выстроен между 1732 и 1738 годами, вероятно, архитектором П.М. Еропкиным.

После того как кабинет-министра Волынского обвинили в государственной измене и казнили, его дом в 1740 году передали камергеру Василию Ивановичу Стрешневу (1707–1782), «соглядатаю» всесильного канцлера А.И. Остермана, который просил его как шурина, «чтобы он при дворе о всем происходившем сообщал».

Английская набережная, дом 34

С падением канцлера Стрешнев был «лишен чинов, наказан плетьми» и сослан в Охотск.

В 1742 году конфискованный дом вернули дочери Волынского – Марии Артемьевне, бывшей замужем за сенатором графом Иваном Илларионовичем Воронцовым (1719–1786), братом вице-канцлера М.И. Воронцова и дядей Е.Р. Дашковой. Затем здание, сдававшееся внаем (в нем жил английский купец Арчибальд Росс), ибо граф с 1778 года служил наместником в провинции, унаследовали его сыновья Артемий (кстати, крестный A.C. Пушкина) и Илларион.

В 1787 году столичная газета поместила такое объявление: «На Галерном дворе покрадены 14 числа минувшего декабря из дома под № 235 Еликотовые золотые часы с репетициею, с двойным золотым футляром <…> также унесена большая пуншевая гладкой работы серебряная чаша, на дне которой вырезаны литеры I.B.V. с принадлежащей к ней овальною ложкою, еще серебряный поднос, на котором вырезаны литеры Z.D.».

А.П. Волынский

Через два года двухэтажный особняк по семейному разделу перешел к Иллариону. Но тот спустя месяц продал его нарвскому купцу и маклеру Якову Ивановичу Овандеру (1744–1812), который переселился сюда из № 18 по набережной. В 1809 году, «королевско-датский придворный, живший у купца дантист М.С. Леви», рекомендовал себя «совершенно новым изобретением вставлять искусственные зубы посредством механических пружин, не привязывая оных к другим».

После кончины купца его дети владели домом до 1834 года, а затем в нем на целых 35 лет поселилась новая, богатая хозяйка – юная Елизавета Петровна (урожд. Балабина, 1813-?), совсем недавно вышедшая замуж за камер-юнкера князя В.Н. Репнина-Волконского, троюродного брата A.A. Олениной, которой был увлечен A.C. Пушкин. Княгиня заказала талантливому архитектору Г.А. Боссе переделать главный двухэтажный дом в модном «итальянском» стиле. Окна бельэтажа получили более сложное украшение, вход – портал, несущий балкон, на крыше появился треугольный фронтон. Вероятно, тогда же, в 1838–1841 годы, богато отделали шесть комнат второго этажа. Во дворе находился небольшой садик (ныне от него уцелело одно дерево).

В своем новом доме Репнина встречалась с Н.В. Гоголем, его сестры – Анна и Лиза некоторое время у нее жили. Здесь же жила золовка – Варвара Николаевна Репнина, фрейлина и поклонница писателя, оставившая о нем воспоминания. Она переписывалась также с Т.Г. Шевченко, тот ей посвятил поэму «Тризна», и, прожив долгую жизнь, сама много публиковалась.

Для следующей хозяйки – княгини Луизы Николаевны Долгоруковой, купившей дом в 1869 году, академик Ф.Л. Миллер в последующие два года слегка изменил в стиле эклектики фасад особняка с набережной и Галерной. Княгиня прожила в обновленном особняке всего пять лет до его продажи с аукциона купчихе Софье Гавриловне Голенищевой. Купчиха его немедля подарила своей дочери – Надежде Семеновне, в замужестве Вонлярлярской. Оценивался этот дар в 170 тыс. рублей. В апреле 1885 года брат Надежды – фабрикант и оптовик Владимир Семенович Голенищев за 250 тыс. руб. уступил дом барону Сергею Павловичу фон Дервизу (1863–1943), унаследовавшему от отца, железнодорожного магната, огромное богатство. Вскоре брат Павел фон Дервиз сделал его соседним. Начинается новая история дома, общая с правым зданием.

А как складывалась судьба соседнего справа здания? Полковник В.Ю. Одоевский в 1726 году переводится в Москву, где заведует Оружейной палатой, и продает участок «девице Нарышкиной». От которой он перешел к дяде Петра I – Александру Львовичу Нарышкину (1694–1746), обучавшемуся морскому делу в Англии, а после возвращения назначенному в Адмиралтейство. Он был братом первой жены вышеупомянутого А.П. Волынского. За участие в заговоре против А.Д. Меншикова Нарышкин был выслан в деревню, но вскоре прощен и в 1736 году возглавил Канцелярию строений дворцов и садов. Боярин обладал сильным характером и пользовался большим уважением в Сенате.

После его смерти новопостроенный (в начале 1730-х) дом в 1746 (?) году оказался во владении известного графа Кирилла Григорьевича Разумовского, фаворита императрицы Елизаветы Петровны, у которого и без того в городе было много недвижимости – главный дворец графа стоял на Мойке, близ Невского. Разумовский сдавал, записанный на жену Екатерину Ивановну, «починкою вновь исправленный», дом на набережной «поперешником 11 сажень 1/3 аршина», где «вверху <…>6 покоев, зала седьмая, кухня, ледник, конюшня на 8 стойл, а внизу 6 же покоев».

В 1763 году газета напечатала предупреждение о торговле в доме контрафактом: «Хотя многими указами как делание, так и держание в рядах фальшивой набойки запрещено, однако, оказывается, <…> оную фальшивую набойку делают и продают <…> с надписью Козенсовой красильной фабрики».

В 1780 граф продал дом прусскому «купцу во дворянстве» Бальтазару фон Эссену. Тот его перестроил в стиле классицизма и благоукрасил, судя по газетному объявлению: «У Галерного двора, неподалеку от Крюкова канала, между домами его сиятельства графа Салтыкова и английского генерального консула господина Шарпа, продается новый каменный дом, по новейшему вкусу выстроенный, с французскими мебелями, и собрание картин славнейших нидерландских и итальянских мастеров» (СПб. ведомости. 1785. № 76).

В начале 1786 года нарядный особняк купил коллежский советник Петр Андреевич Щербинин, губернский прокурор и крупный харьковский помещик, по семейному разделу передавший его брату Димитрию, которому в 1796 году с домом пришлось расстаться. Так как следующий хозяин князь Михаил Петрович Голицын (1764–1848) предпочитал жить в своем подмосковном имении Пехра-Яковлево, то через полтора года он за 45 тыс. руб. продал дом княгине Варваре Александровне Шаховской (урожд. баронессе Строгоновой, 1745–1823), супруге генерал-лейтенанта и богатейшей владелице уральских заводов.

Княгиня, очевидно, перестроила особняк в стиле классицизма и устроила в 1804 году в корпусе на Галерной домовую с куполом церковь (в 1852 году помещение переделано), хотя пользовалась ею мало, поскольку большую часть времени проводила в Париже. В доме жили квартиранты, что видно из следующего газетного объявления: «Один приехавший из Франции молодой человек желает определиться здесь в дом или в деревню учителем французского и немецкого языков, а также арифметики, танцования и рисования…».

Иконы и утварь из церкви княгиня увезла с собой (позднее ее внучка графиня В.П. Шувалова-Полье разместила храм в особняке № 10 на набережной), когда в 1818 году была оформлена купчая на имя француженки Терезы Егоровны Парис, замужем за врачом. Не прошло и полутора лет, как Парис подарила дом своей дочери Варваре Осиповне Балабиной, переселившейся с мужем и детьми из Риги. Курьезная деталь – в 1825 году в доме продавались «в горшках ананасы».

Муж Балабиной – Петр Иванович (1776–1856) – отважный генерал, участвовал в Русско-шведской войне и в кампании против Наполеона. За храбрость в битве при Фридланде награжден солдатским Георгием и золотым оружием. В Петербурге служил в Корпусе жандармов. В доме генерала Н.В. Гоголь в 1831 году обучал его дочь Марию, читал «Записки сумасшедшего», стал другом семьи, где его очень любили, и переписывался с Варварой Осиповной – она увлекалась рисованием и музыкой.

Джеймс Уистлер. «Автопортрет» 1871–1873 гг.

С.П. Дервиз с женой. Фото 1890-х гг.

Осенью 1843 года квартиру в доме нанял американский инженер-путеец Джордж Уистлер, приглашенный за большой гонорар на постройку железной дороги Москва – Петербург. Он приехал с семьей, включая юного Джеймса (1834–1903), будущего известного художника, который через два года поступил «вольноприходящим» в

Императорскую Академию художеств. Закончить он ее не успел, так как весной 1849 года отец умер и мать решила вернуться на родину. Позднее Уистлер в Россию не приезжал.

Замужняя дочь Балабиных – княгиня Елизавета Петровна Репнина-Волконская, владела домом по соседству. Она и младший брат Петр приняли католичество, а Петр даже вступил в орден иезуитов. Семейный двухэтажный особняк их овдовевшая мать продала в 1868 году молодому купцу и австрийскому генконсулу Георгию Федоровичу Винекену (1834–1879), который, разбогатев, сделался банкиром и удостоился титула барона.

От вдовы барона здание перешло в 1884 году к Сергею Павловичу фон Дервизу, и через год началась полная перестройка и надстройка его и соседнего здания Дервиза в единое целое по проекту не очень одаренного П.П. Шрейбера. Вот почему протяженный общий фасад трехэтажного здания получился маловыразительным.

Когда шла перестройка, барон жил в Москве, где занимался в Консерватории. Он был натурой артистической, хорошим пианистом и увлекался театром. В Рязанской губернии владел двумя большими имениями, в Лугано (Швейцария) – изящной виллой «Тревано». Много денег Сергей Павлович жертвовал на благотворительность и образование.

Перестройка и оформление интерьеров продолжались пять лет. Хозяин поселился в перестроенном доме с престарелой матерью Верой Николаевной и второй молодой женой Марианной Сергеевной. Потратившись на дом и на имение «Кирицы», щедрый барон оказался в затруднительном финансовом положении и попал под опеку.

Новые интерьеры в перестроенном флигеле по Галерной ул., 35, изумляют и ныне: богато украшенный двусветный театральный зал, куда ведет мраморная лестница, грот, украшенный обильной лепниной, и гостиные: Мавританская, обитая тисненной кожей и декорированная золоченым орнаментом, и Кленовая с резными панелями и живописными панно. Плафоны на аллегорические темы для главного дома написал знаменитый К.Е. Маковский, «русский Макарт». В 1889 году они выставлялись в Обществе поощрения художеств, но в советское время их сняли и куда-то продали.

Казалось бы, новый дом обрел единый вид и одного хозяина, хотя раздельная нумерация все-таки сохранялась: по Английской набережной это были № 34а и № 346, по Галерной улице – № 35 и № 37, каждый имел свою подворотню.

Указанное обстоятельство вскоре дало о себе знать, и дом вновь пришлось разделить по прежним границам. В ноябре 1904 года Дервиз продал все здание барону Антону Георгиевичу фон Альфтану, а тот год спустя перепродал западную половину (т. е. № 346, № 37) Вере Владимировне Охотниковой. Эту половину она затем уступила своей сестре Елене (1888–1975), вышедшей замуж за графа Алексея Алексеевича Игнатьева – автора мемуаров «Пятьдесят лет в строю».

Мавританская гостиная. Фото А. Китаева. 1980-е гг.

Ремонтные работы провел архитектор Л.Л. Фуфаевский. Отец Елены – шталмейстер и сенатор Владимир Николаевич Охотников, с 1899 года владел соседним угловым зданием, где хозяином ранее тоже был С.П. фон Дервиз. Через жену, княжну Александру Петровну, сенатору под Петербургом принадлежало Елизаветино, бывшее имение Трубецких, со старинным барским домом и антикварной обстановкой.

Брак Елены длился недолго – граф был большим волокитой. Ее вторым мужем стал Петр Александрович Половцов, командовавший в Первую мировую полком в Дикой дивизии. Временное правительство поставило Половцова во главе Петроградского военного округа, и он подавил июльский мятеж большевиков. В эмиграции этот видный масон жил на своей вилле в Монте-Карло с танцовщицей-цыганкой H.A. Трухановой.

Кленовая гостиная. Фото А. Китаева. 1980-е гг.

Дом № 35 и восточная часть дома на набережной в конце 1906 года перешли по купчей от Альфтана к шталмейстеру Николаю Николаевичу Шебеко (1863–1953), который провел ремонт боковых флигелей (архитектор А.Ф. Сысоев) и надстроил поперечный дворовый, после чего на Галерной открылся концертный зал, где в 1910 году работал Дом интермедий, возглавляемый молодым В.Э. Мейерхольдом. Показав два «цикла» в декадентском духе, театр прогорел и его сменили другие антрепризы. В частности, здесь устраивались лекции, балы и концерты, на которых пели Ф.И. Шаляпин и Л.В. Собинов, танцевала А. Дункан и собирались художники Общества, в частности А.И. Куинджи.

Сам Шебеко в своем доме жил редко, ибо с 1897 года находился на дипломатической службе в Европе. После революции он с семьей обосновался во Франции.

Его особняк, надстроенный в 1939–1940 годы с набережной четвертым этажом, занимал Эстонский дом просвещения, а по окончании войны – клуб «Маяк» Адмиралтейского завода. В 2000–2003 годах провели тщательную реставрацию, после которой в концертном зале возобновились спектакли Санкт-Петербургской Камерной оперы. Ее дирекция занимает дом на набережной, где до начала 2000-х годов размещались Туберкулезный диспансер и поликлиника Военно-морской базы.

С.П. фон Дервиз с женой и сыном Сергеем эмигрировал в Канны, где умер и похоронен. На нем закончилась эта ветвь семьи Дервизов. Зато продолжается ветвь его младшего брата Павла Павловича, владельца великолепного особняка на Английской наб., 28, где теперь размещается Дворец бракосочетания. Потомки этого брата проживают сегодня и в Петербурге.

Его судьба быть музеем

У этого здания на Английской наб., 44, определенно дворцовый вид. Оно напоминает постройки К.И. Росси, однако, его автор – талантливый архитектор В.А. Глинка. Стройная коринфская колоннада, треугольный фронтон с горельефом «Аполлон на Парнасе» работы И.П. Мартоса придают фасаду монументальность, свойственную русскому ампиру времени его расцвета. Здание перестроено в 1826–1827 годах из уже существовавшего на этом месте.

Первым владельцем участка, простиравшегося до Адмиралтейского канала, был майор Еремей Алексеевич Берсенев (1670 – после 1719), мелкопоместный дворянин. Он заявил в 1719 году, что два года назад участок продал, «оттого строить не буду». Купил участок шириною 11 сажень 1 аршин князь Михаил Михайлович Голицын-младший (1684–1764), только что вернувшийся из Европы, где обучался морскому делу.

М.М. Голицын – младший сын петровского стольника Михаила Андреевича. Его братьями были фельдмаршал Михаил Михайлович-старший, сподвижник Петра I, прославившийся в Северной войне, и Дмитрий Михайлович, известный государственный деятель, глава «верховников», желавших ограничить власть Анны Иоанновны, и большой книголюб, собравший в своем подмосковном имении богатую библиотеку.

Английская набережная, дом 44

Опала Дмитрия отразилась на судьбе его брата Михаила. С 1741 года тот служил в провинции на постройке судов, а в 1745–1748 годах он – посол в Персии, хотя ранее занимал высокую должность генерал-кригс-комиссара флота и члена Адмиралтейств-коллегии. При Елизавете Петровне карьера князя вновь наладилась и в 1752–1754 годах М.М. Голицын-младший – генерал-губернатор Петербурга. До своей отставки в 1760 году адмирал наблюдал за постройкой Никольского морского собора и на посту президента ведал делами по Адмиралтейству.

Будучи сановником, князь к 1734 году уже выстроил на невской набережной большой двухэтажный на подвалах особняк с балконом и мезонином. Вход в него был со двора. Когда Голицын долго отсутствовал, особняк сдавали дипломатам или купцам.

Выйдя в отставку, вельможа перебрался в Москву, а в доме жили его сыновья. Старший Александр (1723–1807) тотчас после смерти отца и семейного раздела продал родной дом за 20 тыс. руб. графу Гавриле Ивановичу Головину, тот владел им 15 лет. При графе архитектор Ж.-Б. Валлен-Деламот в 1766–1767 годах перестроил здание в стиле классицизма и создал в нем большой зал.

В корпусе по Галерной с 1769 года размещался популярный английский трактир Фауэла, где 28 февраля 1785 года проходил маскарад («за вход каждая особа платит по рублю»), а в 1787 продавался «самой лучшей породы английский жеребец».

Благодаря перестройке вдова графа – Екатерина Александровна и ее сын Алексей в 1779 году получили за дом уже 40 тыс. руб. от Джона Фаркверсона (Farquharson), английского негоцианта и члена местной масонской ложи.

Следующим домохозяином с 18 октября 1789 года стал тоже английский купец – Фома (Томас) Васильевич Вар (Warre), компаньон крупной фирмы «Рос и Парис». Во всем доме насчитывалось 67 покоев, то есть комнат, и он имел № 231.

Во время наполеоновских войн в британской торговле настал кризис, и Вару в январе 1802 года пришлось с домом расстаться, продав его сенатору графу Николаю Петровичу Румянцеву (1754–1826), который возглавлял Департамент водяных коммуникаций и Комиссию об устроении дорог. Прошло несколько лет, и граф занял должность министра иностранных дел, канцлера и председателя Госсовета, одновременно стал одним из главнейших государственных деятелей. Его заслуги велики, многообразны и полезны.

Воспитанный в европейских традициях Румянцев «на склоне лет стал горячим поклонником русской старины и неутомимым собирателем ее памятников» (В.О. Ключевский).

Он всячески содействовал изучению этой старины и изданию исторических источников. Коллекция этих памятников разместилась в столичной резиденции графа.

Н.П. Румянцев

Полгода Румянцев жил не в ней, а в своем имении в Гомеле, откуда в петербургский дом привозилось и в 1825 году продавалось «с тамошней фабрики рубашечковое полотно хорошей доброты».

После смерти бездетного графа здание унаследовал младший брат – Сергей Петрович Румянцев (1755–1838), дипломат и член Академии наук. Исполняя завещание, он устроил и 28 мая 1831 года открыл Румянцевский «музеум», вход в который был бесплатным. Музей состоял из богатейшей библиотеки с уникальными рукописями, нумизматического собрания, минералогического кабинета и этнографической коллекции. Они занимали весь второй и часть третьего этажа и были доступны для исследователей.

Однако с кончиной пожилого графа денег на содержание музея стало хронически не хватать, кроме того, он нуждался в основательном ремонте. Это предопределило его судьбу. Несмотря на возражения ученых и представителей общественности фонды Румянцевского музея в 1861 году перевезли в Москву и музей открыли как публичный, положив основание нынешней Российской государственной библиотеке.

Через два года здание на невской набережной купил известный журналист, издатель и полиглот Адальберт Викентьевич Старчевский (1818–1901), который поручил архитектору И. Циму срочно заняться ремонтными работами.

Парадный зал на втором этаже. Фото нач. XX в.

Вестибюль. Фото 1990-х гг.

Парадная лестница. Фото 1990-х гг.

Кабинет герцога Е.М. Лейхтенбергского. Фото нач. XX в.

При ремонте повысили третий этаж, частично переделали интерьеры и несколько изменили декор фасада. Некоторые интерьеры оформил академик А.И. Кракау.

Старчевский, сам с успехом занимавшийся славянскими древностями, почитал Румянцева и стал автором первого о нем аналитического очерка. Но прожить в историческом здании ему пришлось всего пять лет. За долги оно в 1868 году было продано немецкому купцу И.-Ф. Шумахеру, который владел им два года, после чего перепродал потомственному почетному гражданину Егору Никитичу Дрябину (1808–1874), богатому старообрядцу.

От сына Дрябина особняк в 1882 году перешел к молодой красавице графине Зинаиде Дмитриевне Богарне, сестре генерала М.Д. Скобелева и второй жене герцога Евгения Максимилиановича Лейхтенбергского (1847–1901), члена Императорской фамилии. Обновлением интерьеров для супругов занялся молодой зодчий A.A. Степанов. За два года он создал вестибюль, парадную мраморную лестницу и оформил в эклектичном стиле основные интерьеры: Белый зал, музыкальную гостиную, Дубовый кабинет и т. д.

Д.Е. Кочубей. Ф. Фламенг. 1896 г.

Зина Богарне, состоявшая также любовницей великого князя Алексея Александровича, умерла от рака горла в возрасте 43 лет; через два года скончался герцог. Хозяином особняка стал его зять – князь Лев Михайлович Кочубей, женатый на дочери герцога от первого брака – графине Дарье Евгеньевне Богарне (1870–1937), называемой в свете «Долли». Брак распался в 1911 году, и жить в особняке остались князь с сыном. Его супруга после революции работала в Публичной библиотеке и была завербована НКВД в число осведомителей.

За полгода до революции особняк у Евгения Львовича Кочубея купило «Восточное общество товарных складов», задумавшее, но не успевшее сделать надстройки. С 1921 года сюда вселились разные советские учреждения, но в 1938 году здание передали Музею истории и развития Ленинграда, который только в 1955 году сумел открыть в нем экспозицию по истории города. Сегодня в отреставрированных и приспособленных залах Государственный музей истории Ленинграда демонстрирует экспозицию советского периода.

Великокняжеский дворец на Неве

В архитектурном облике Петербурга особое место занимают великокняжеские дворцы. Они, как правило, строились по проектам первоклассных зодчих, отличались пышным убранством и являлись украшением столицы. Возводились дворцы обычно в центре города, на месте уже существовавших зданий, отчего имели богатую предшествующую историю. По этой причине довольно трудно писать об импозантном дворце в конце Английской набережной (№ 68) великого князя Павла Александровича (1860–1919), шестого сына Александра II и дяди императора Николая II. При постройке дворец включил в себя три здания, только в середине XIX века соединенных в единое целое.

Опираясь на архивные и печатные документы, попытаемся проследить полную историю дворца. Английскую набережную, перед революцией считавшейся фешенебельной и парадной, при основании новой столицы населяли штатные работники близлежащего Адмиралтейства. Каменными особняками ее застроили к 1740 году главным образом придворные и военные. В екатерининское время этими особняками владели (или их арендовали) богатые английские купцы – от них набережная и получила свое название.

Из первых владельцев трех участков, которые занял позднее дворец, нам известны: галерный мастер Иван Иванович Немцов и флотский капитан Андрей Миусов.

Дворец вел. кн. Павла Александровича на Английской набережной, дома 66–68

Участки находились близ Галерного двора, недалеко от Ново-Адмиралтейского канала. Если идти к нему от Адмиралтейства, то первый участок (обозначим его А) имел ширину 6 сажень, следующий (Б) – 9 и 7 сажени, последний (В) – 8 сажень и 2,5 аршина, итого – 23 сажени и 9,5 аршина, то есть 71 метр. Немцов был владельцем первого и последнего участков.

Средний участок (Б) от Миусова вскоре перешел к Михаилу Ивановичу Сердюкову (1678–1754), известному устроителю Вышневолоцкой водной системы, благодаря чему он сблизился с Петром I. Сердюков происходил из бурят-монголов, но принял православие, женился на русской и в 1742 году получил дворянство. Сын Александр взял в жены дочь знаменитого горнозаводчика Акинфия Демидова, а его сестра Елена вышла замуж за бригадира Василия Ивановича Храповицкого. Социальный статус семьи вырос^1.

М.И. Сердюков

Участок А с мазанковым на нем строением Немцов в 1732 году продал капитану Василию Ивановичу Волынскому (1695–1748), сыну московского боярина. Он приходился дядей известному государственному деятелю Артемию Петровичу Волынскому, казненному за противление немецкому засилью. В малолетнем возрасте отдан в Навигацкую школу. Хотя в 1722 году Василий назван «отставным гардемарином», его морская карьера продолжалась и позже.

При Волынском дом в пять осей надстроили двумя этажами, фасад украсили рустованными лопатками и барочными наличниками. Капитан имел также дом на Васильевском острове, особняк на Тверской улице в Москве и несколько имений в Подмосковье.

Его дочь Анастасия в 1743 году вышла замуж за князя Василия Михайловича Долгорукова (1722–1782) и вскоре унаследовала дом умершего отца. Ее супруг отличился в сражениях Семилетней войны и был награжден орденом Св. Александра Невского. Он прославился, прежде всего, завоеванием Крыма в 1770 году, за что получил титул Долгоруков-Крымский. Десять лет спустя князя назначили в Москву главнокомандующим, и он оставил о себе добрую память. Был храбрым, строгим, но справедливым человеком и по-московски хлебосольным хозяином^2.

Три дома (А, Б, В) 1740-х гг., позже перестроенные во дворец Л. Штиглица. Чертежи из кол. Берхгольца, Стокгольм

Особняк Л. Штиглица из двух домов. Рис. Л.Л. Бонштедта, сер. XIX в.

Дом в столице жена Долгорукого продала в 1764 году английскому экспортеру Эрнсту Опитцу, но тот вскоре с ним расстался, и через три года домохозяйкой названа Авдотья Яковлевна, жена коллежского секретаря Ивана Кириковича Ивановского, кассира портовой Таможни. Она завещала дом сыну – артиллерийскому подпоручику Петру, у которого в 1790 году его купил другой английский негоциант – Джон (Иван Матвеевич) Булкелей, активно торговавший с Северо-Американскими штатами. Однако и он прожил в особняке всего три года^3.

С 1793 года этот особняк (А) принадлежал Софье Петровне Бетлинг, супруге богатого голландского купца и банкира Логина (Леви) Бетлинга, владевшего на набережной еще тремя домами (№№ 16, 42, 64)4. Согласно документам, следующими домовладельцами были: купчиха Молво (1808 г.) и супруга английского оптовика Уолтера Венинга (1822 г.). От нее здание в 1840 году приобрел придворный банкир Людвиг Штиглиц, и в том же году особняк объединили с ранее купленным правым строением (Б).

Фельдмаршал В.М. Долгоруков-Крымский

Это строение многие годы принадлежало вышеупомянутому М.И. Сердюкову, а затем его сыну Ивану, утонувшему в 1761 году. В следующем году в столичной газете появилось объявление: «…Оборонен перстень <…> и ежели кто поднял оной перстень, тот бы пожаловал объявить его в доме покойного надворного советника Ивана Сердюкова <…> подполковника Семена Порошина служителю Ивану Алексееву, за что дано будет вознаграждение». С.А. Порошин – это воспитатель цесаревича Павла Петровича, оставивший интересные записки^5.

Хотя в 1764 году по просроченной закладной дом перешел британским компанейщикам (то есть членам торговой компании) Джеймсу Джексону и Гильберту Лангу, его еще долго называли «Сердюковым». Компанейщики помещения сдавали. В 1769 году здесь «у английского часового мастера Ричарда Готобеда продаются английские стенные, столовые и карманные часы, также разные инструменты», а тамошний содержатель пансиона предлагает «обучение всяческим языкам, также истории, географии, танцованию, музыке и протчим наукам безпрестанно в его училище со всевозможным усердием преподаваемо будет»6.

Следующим владельцем стал в 1775 году английский купец Тимоти Рекс. Он разместил в доме свою торговую контору, тогда как пансион работал в нем более 40 лет. Наконец, владельцем в 1810-е годы стал вышеупомянутый Людвиг Штиглиц (1779–1843), который поселился в особняке со своей семьей и старшим братом Николаем. Вполне возможно, что по его желанию фасад приобрел ампирный вид^7.

Архитектор С. И. Чевакинский

Немцов, продав Волынскому дом А, оставил за собой участок С, где еще в 1726 году выстроил одноэтажный жилой дом в 7 окон. В начале 1738 года в нем поселился и жил с семьей до начала 1750-х годов молодой зять Немцова – Савва Иванович Чевакинский (1709–1779), «архитектурии ученик». После этого в параллельной, «задней нижней улице», приобретший известность зодчий выстроил двухэтажный дом (сохранился на Галерной ул., 58), откуда рукой подать было до Новой Голландии, его замечательного творения. Унаследованный особняк на набережной зодчий Чевакинский покинул в 1766 году, уехав навсегда в свое тверское имение^8.

Особняк тогда же купил камергер Степан Степанович Зиновьев (1740–1794), родственник графов Орловых по матери. Камергер служил дипломатом в Испании, дружен с Д. Фонвизиным и был близок ко двору наследника. Редко наезжая в Россию, Зиновьев в самом конце 1773 года продал свое владение Ивану Филипповичу Беку (1735–1811), лейб-хирургу, а позже штаб-лекарю цесаревича Павла Петровича. Взойдя на трон, Павел подарил Беку в Бронницком уезде обширное имение (его центром было село Ашитово) и 1500 душ.

В 1785 году следующим хозяином дома сделался капитан Сергей Иванович Плещеев (1752–1802), мореплаватель и автор популярного учебника «Обозрение Российской империи». Кроме того, основываясь на личных наблюдениях, он опубликовал и другие географические труды. Плещеев был масоном и другом Н.И. Новикова, что негативно отразилось на его судьбе^9.

Помещения в доме постоянно сдавались, и время от времени в них шла торговля, судя по объявлению 1801 года в столичной газете: «Продается у живущего там английского купца Христиана Гармина свежая, привезенная лучшая Сельцерова вода в корзинах о 50 кружках»10. Речь идет о популярной Сельтерской минеральной воде из Германии.

К сыну лейб-медика – Александру Ивановичу Беку (1779–1850), имевшему чин действительного статского советника, особняк вернулся в 1815 году. В нем прошла жизнь Ивана Александровича Бека (1807–1842), поэта-романтика и переводчика, тесно общавшегося с В.И. Жуковским и И.И. Козловым. Молодой человек служил в Иностранной коллегии и был женат на Марии Аркадьевне Столыпиной. Жизнь поэта завершилась печально – он заболел психически^11.

К баронессе Каролине Карловне фон Штиглиц этот дом перешел за 70 тыс. руб. только в январе 1859 года от жены полковника Екатерины Михайловны Томиловой, та, в свой черед, приобрела его тремя годами ранее от Эмилии Ивановны фон Пистолькорс. Штиглицы обосновались здесь на четверть века.

Барон Л.И. Штиглиц

Перешедшие в лютеранство, братья-евреи Штиглицы (Stieglitz) – Николай, Бернгард и Людвиг – прибыли в Россию в самом начале XIX века и родом были из немецкого Арользена (ныне – Бад-Арользен), главного города крошечного немецкого княжества Вальдек. Бернгард обосновался в Кременчуге и занялся винным откупом,

Николай и младший Людвиг поселились с матерью в Петербурге. Николай быстро разбогател и ссудил первоначальным капиталом Людвига, занявшегося биржевыми спекуляциями, в 1820-е годы они сделали его «королем биржи»12.

Людвиг Гиршович (Бернгардович) Штиглиц (1780–1843) активно вкладывал деньги в казенные займы, промышленность и железнодорожное строительство и к тому же владел фабриками и заводами. Крупные суммы он вносил на содержание в столице Технологического института, Коммерческого училища и Образцового детского приюта, носившего его имя. В 1826 году Людвиг получил титул барона, обычно даруемый придворным банкирам.

Наследником многомиллионного состояния и торгового дома «Барон Штиглиц и К^0» стал единственный сын Людвига – Александр (1814–1884), окончивший Дерптский университет. Он тоже обладал финансовым талантом и потому с лихвой приумножил отцовские капиталы, особенно благодаря Крымской войне. На ее нужды он пожертвовал 300 тыс. руб. серебром. Главным государственным деянием миллионера стало участие в основании в 1860 году Государственного банка, управляющим которого он был назначен. Тогда же Штиглиц ликвидировал свое частное банковское дело и сосредоточился на меценатстве. На его деньги в столице возвели огромное Училище технического рисования с богатейшими художественными коллекциями и отличной библиотекой. Ныне оно называется Художественно-промышленная академия им. А.Л. Штиглица^13.

Александру Людвиговичу фон Штиглицу и уступила купленный дом его жена Каролина. Три здания на набережной, отныне находившиеся в его единоличном владении, банкир решил перестроить под общий фасад в один импозантный особняк, что в 1859–1862 годах осуществил академик А.И. Кракау, талантливый мастер эклектики. Позднее на деньги барона он построил также Образцовый детский приют (Мастерская ул., 4). С этого времени начинается новый и важный период в истории будущего великокняжеского дворца.

Резиденцию Штиглица Кракау выстроил в модном стиле итальянского Возрождения. Стены нижнего этажа рустованы, верхнего – покрыты штукатуркой, имитирующей тесаный камень. Окна бельэтажа оформлены двухколонными портиками, портик с балконом над ним имеет и центральный вход. Завершает тяжеловесный фасад широкий фриз с лепными украшениями. Больше, чем фасад, зодчему удались интерьеры.

Роскошно и стильно выглядела парадная анфилада второго этажа, куда вела широкая, с верхним светом, беломраморная лестница, стены которой декорированы коринфскими пилястрами и скульптурами. Анфилада, окнами на Неву, начиналась с трехчастной Белой гостиной с кариатидами и аллегорическими вставками кисти Ф.А. Бруни в падугах. Тройной аркой гостиная соединялась с высоким Бальным залом. Его обрамляли каннелированные колонны, в нем было много золоченой лепнины, хрустальных люстр и ценного паркета.

При входе в соседнюю приемную стояли фарфоровые светильники, на стенах размещались два больших пейзажа, мебель из карельской березы дополняла убранство. Мавританскую гостиную украшал резной растительный орнамент, золоченый и расписной; вдоль стен стояли стулья и банкетки наборного дерева.

Особняк А.Л. Штиглица. Белая гостиная. Акварель Л. Премацци, 1870 г.

Особняк А.Л. Штиглица. Концертный зал. Акварель Л. Премацци, 1870 г.

Особняк А.Л. Штиглица. Гостиная. Акварель Л. Премацци, 1870 г.

Эффектно выглядела Голубая гостиная: плафон «Амур и Психея», настенные, в золоченых рамах панно из голубой ткани, зеркала, стилизованная под рококо мебель, беломраморный камин.

Известным немецким живописцам (Гансу фон Маре, Карлу фон Пилоти, Моритцу фон Швинду, Ансельму Фейербаху) были заказаны несколько декоративных полотен, они гармонично сочетались с пышной лепкой, разнообразной мебелью и умело подобранным настенным штофом и тканными драпировками.

Частные апартаменты на первом этаже (особенно столовая, кабинет и приемная) также поражали пышной и дорогой отделкой. Она запечатлена в серии прекрасных акварелей кисти Л. Премацци, исполненных в 1870 году. Особняк барона-банкира стал образцом эстетических вкусов, свойственных в эти годы богатой европейской и русской буржуазии^14.

Вел. кн. Павел Александрович и его супруга Александра Георгиевна

Поселившись в нем, Штиглиц жил с женой на проценты с огромного капитала. Их сын Людвиг умер младенцем в 1843 году, но в июне того же года супруги взяли на воспитание подброшенную им девочку, по слухам – внебрачную дочь великого князя Михаила Павловича. Она получила фамилию Июнева и вышла в 1861 году замуж за известного государственного деятеля A.A. Половцова, которого князь В.П. Мещерский назвал «блестящим временщиком и волшебником-карьеристом»15. К свадьбе Надежда Михайловна от приемного отца получила в дар особняк на Большой Морской ул., 52 (ныне – Дом архитектора) и миллион рублей деньгами.

От отца Половцова унаследовала имение с дачей на Парусинке, на правом берегу Наровы, близ двух принадлежавших Штиглицу мануфактур. Здесь барон проводил лето и в построенной им Троицкой церкви (ныне восстановлена и действует) его похоронили.

После смерти Штиглица, дом на набережной в 1887 году продали великому князю Павлу Александровичу за 1,6 млн руб., вдвое дешевле, чем он обошелся прежнему хозяину. Сразу после покупки архитектору М.Е. Месмахеру поручили обновление жилых комнат в восточной части великокняжеского дворца. Из них на первом этаже сохранился кабинет с резным дубовым украшением стен и потолка и со скульптурным обрамлением камина.

На втором этаже поперечного флигеля во дворе архитектор Н.В. Султанов оформил в древнерусском стиле домовую церковь. Идею оформления подсказал великий князь Сергей Александрович, брат и лучший друг владельца дворца. Как и Сергей, Павел Александрович был глубоко верующим человеком.

Вел. кн. Мария Павловна с братом вел. кн. Дмитрием

Стилизованную утварь для храма сделала мастерская П.А. Овчинникова, часть привезли из Греции, откуда приехала принцесса Александра Георгиевна (1870–1891), невеста великого князя и, кстати, его двоюродная племянница по своей матери – великой княжне Ольге Константиновне. 17 мая 1889 года, за месяц до венчания, церковь освятили во имя святой мученицы царицы Александры, чье имя носила новобрачная^16.

Правда, вместе прожить во дворце молодым пришлось недолго. Через два года после свадьбы Александра Георгиевна умерла при родах и ее супруг остался вдовцом с двумя детьми: дочерью Марией, она позднее выйдет замуж за шведского кронпринца Вильгельма, и сыном Дмитрием, женившемся в эмиграции на богатой американке Одри (Анне) Эмери. В этот период Павел Александрович командовал лейб-гвардии Конным полком, казармы которого находились неподалеку от дворца. Он любил лошадей, кавалерийскую службу и никогда не занимал больших государственных должностей.

Павел, по словам великого князя Александра Михайловича, «пользовался успехом у женщин и был очень интересен в своем темнозеленом, с серебром, доломане, малиновых рейтузах и ботиках гродненского гусара»17. Как вспоминала Мария Павловна, «отец был высоким, широкоплечим. Голова небольшая, округлый лоб, слегка сдавлен к вискам <…>. Каждое слово, движение, жест несли отпечаток индивидуальности. Он вызывал к себе расположение всех, с кем доводилось общаться <…>, с возрастом он не утратил своей элегантности, жизнерадостности и мягкосердечия»18. Павла Александровича любили за тактичность, добрый нрав и за неучастие в дворцовых интригах. Прекрасный поколенный портрет великого князя написал в 1897 году В.А. Серов.

Представить семейную обстановку во дворце можно по рассказу Марии Павловны о Рождественском сочельнике. «Когда мы были одеты, за нами приходил отец. Он подводил нас к закрытым дверям зала и делал знак. Свет в зале выключали, двери распахивались. Перед нашими восхищенными глазами в громадном темном зале появлялась волшебная елка с горящими свечами. Сердца замирали, и мы с трепетом входили вслед за отцом. Он снова делал знак, темнота исчезала; вдоль стен появлялись столы, покрытые белыми скатертями, а на них – подарки»19. Хозяин дворца предпочитал домашний уют и светскую жизнь недолюбливал.

Овдовев, Павел Александрович через пять лет увлекся светской красавицей Ольгой Валериановной Пистоль-корс (1865–1929), у которой было трое детей от мужа-полковника. По воспоминаниям все той же Марии Павловны, ее мачеха «была красивая, очень красивая. Интеллигентное лицо с неправильными, но тонкими чертами, необычайно белая кожа изумительно контрастировала с темно-лиловым бархатным платьем, отделанным по вороту и рукавам кружевными оборками»20. Хотя возлюбленная, а позже супруга повелевала мужем, он был с нею вполне счастлив.

Вероятно, ради Ольги комнаты (библиотека, гостиная, бильярдная, кабинет и др.) в западной половине нижнего этажа в 1897–1899 годах обновлены известной английской фирмой «Мейпл и К°», что стоило более 100 тыс. руб. Из Лондона привезли и установили резные панели из дуба и красного дерева для потолка и стен, мебель, книжные шкафы, бильярд и камины^21.

После тайного венчания в 1902 году в греческой церкви в Ливорно великокняжеская чета обосновалась на вилле под Парижем. Павел Александрович лишился всех чинов, и ему запретили въезд в Россию, так как брак был морганатическим и не получил разрешения императора. Опекуном детей назначили великого князя Сергея Александровича, он увез Марию и Дмитрия в Москву, где служил генерал-губернатором.

Мария Павловна вспоминала: «Наш дом уже начал принимать вид запустения и заброшенности <…>. Прислуга, которой нечем было заняться, бесцельно слонялась по большим пустым комнатам, ожидая, когда в ней вообще отпадет нужда. Некоторые из старых слуг уже покинули дом, постепенно пустели конюшни»22.

Въезд в Россию Павлу Александровичу был дозволен в 1905 году только на похороны родного брата Сергея Александровича, убитого в Москве. Через три года простили и Ольгу Валериановну, получившую титул графини Гоген-фельзен. Она вернулась с мужем в Петербург, вскоре вошла в придворные круги и даже приобрела симпатию императрицы.

Но в 1914 года дворец на набережной снова опустел, ибо семья переселилась в новопостроенный царскосельский особняк. В следующем году брак супругов был узаконен, Ольга Валериановна и ее дети получили титул князей Палей по фамилии казачьего предка^23.

После начала Первой мировой войны Павел Александрович отбыл на фронт, где командовал Гвардейским корпусом, но заметными успехами не отличился, отчасти из-за своего болезненного состояния. Несмотря на любовь к своему царственному племяннику, великий князь принял участие в семейной фронде против него и лично уговаривал Николая II даровать стране Конституцию.

18 февраля 1917 года он продал дворец Русскому обществу заготовления снарядов и боевых припасов и вывез из него самое ценное имущество в Царское Село. Там больного Павла Александровича 12 августа 1918 года арестовали большевики, 30 января следующего года его расстреляли вместе с тремя кузенами у стен Петропавловской крепости. Ольга Валериановна после этого бежала в Финляндию, где воссоединилась с двумя дочерьми, а затем перебралась в Париж.

Новая власть национализировала дворец и передала детскому дому, что отрицательно сказалось на интерьерах. Значительную часть убранства, включая живопись, распродали. С 1930-х до конца 1980-х гг. здание принадлежало «закрытому» проектному институту «Союзпроектверфь», который работал на Военно-морской флот. В это время были уничтожены все интерьеры, кроме парадной лестницы, кабинета, библиотеки и Голубого зала. В 1938–1939 годах этажом надстроили правый дворовый флигель, а в 1946–1947 годах возвели дополнительный этаж над бывшим Мавританским залом.

В корпусе на Галерной в 1938–1963 годах действовала средняя школа, затем перемещенная на Адмиралтейский канал. Когда она выехала, ее интерьеры также постигла печальная участь.

В 1988 году в здании началась реставрация, однако вскоре работы остановились по финансовым причинам. Пустующие помещения в 1999 году взяла в аренду крупная нефтяная компания «Лукойл», но вскоре она передумала переезжать в Петербург. Через десять лет возник план приспособить заброшенный дворец под еще один городской Дворец бракосочетания, но препятствием вновь стали финансовые затраты. Судьба здания пока остается неясной.

Дом зодчего Паульсена

Этот дом № 8 – самый маленький на Миллионной, ширина его фасада составляет всего 13 метров. Современный внешний вид типичен для архитектуры модерна, но в XIX веке здание выглядело как ампирный особняк, в предшествующем – как жилище небогатого горожанина. В отличие от большинства домов на улице у дома № 8 за почти триста лет его существования сменилось немного владельцев и в его истории мало ярких эпизодов и замечательных имен, но они все-таки есть.

Первым известным нам хозяином данного участка, который тянулся до Мойки, был лекарь Арент Пул, и двор был построен в 1710 году, согласно сведениям переписи 1717 года Адмиралтейского острова. Двор купил «фершел (фельдшер) Афанасий Артемьев» (он же, вероятно, «армянин Ширванов»), что имеет свою причину – рядом находилась Главная аптека. Имя Артемьева упоминается в 1738 году на городском плане Мейера с пометкой, что фельдшер занимает «ветхие мазанки», которые, вероятно, появились еще в петровское время^1. В то время участки в этой части улицы были небольшими. Участок, где стояли названные мазанки, то есть фахверковое строение, имел размеры около пяти сажень. Он удивительным образом сохранил свою первоначальную ширину до наших дней.

Мазанки сгорели при пожаре 1737 года, и участок Артемьева после этого получил другой, более именитый врач – придворный лекарь Христофор (Христиан) Михайлович Паульсен. В этот период участок удлинили до Мойки, но на набережной его ширина только на две сажени превышала ширину по Большой Немецкой, где Паульсен без промедления построил для себя и своей семьи каменный дом, переехав в него с Литейной стороны.

Как выглядел новый дом, можно судить по фиксационному чертежу из коллекции Берхгольца, датируемой 1740-ми годами. Двухэтажное здание на высоком подвале имело по фасаду три окна и справа воротный во двор проезд. Нижний этаж был оформлен рустом, два верхних – несложными барочными наличниками. Во дворе находились хозяйственные постройки: конюшня, каретник, сараи, ледник, прачечная.

Из-за своих скромных размеров ни сам дом, ни квартиры в нем не сдавались в наем и в «Санкт-Петербургских ведомостях» за XVIII век удалось найти лишь несколько соответствующих объявлений. Так, в 1763 году из дома отъезжает «иноземка Лизабет Россат», а шесть лет спустя в нем предлагалось нанять «три покоя с кухнею, конюшнею и сараем»2.

Хозяин дома немец Х.М. Паульсен (1693 – между 1769–1773) прибыл в Россию в 1720 году из Риги по приглашению Петра I, которого лечил вместе с другими врачами. После смерти царя он в 1725 году назначается придворным лекарем, пользовал Екатерину I, исполняя также обязанности гоф-хирурга. С 1729 года Паульсен состоял полковым лекарем в престижном Кавалергардском полку, а в 1731 – переведен личным врачом к герцогине Мекленбургской Екатерине Иоанновне. Его в 1733 году допрашивали в Тайной канцелярии относительно болезни и кончины герцогини, но вины никакой не нашли, после чего вновь взяли ко двору. В 1750 году императрица Елизавета Петровна восстановила Паульсена в должности гоф-хирурга с жалованьем 600 руб. в год. Скончался врач в преклонном возрасте в чине надворного советника, «пожалованном за долголетнюю при дворе службу».

Архитектор Ю.М. Фельтен

Женился медик на Христине Нацциус, дочери немецкого пастора Генриха-Готлиба, проживавшего с 1715 года в «Финских шхерах», неподалеку от первоначальной деревянной лютеранской кирхи, то есть по соседству с будущим жилищем своего зятя на Миллионной. В семье Паульсенов родились три дочери и четыре сына; все они появились на свет в доме на Миллионной, где Паульсены жили почти целое столетие, ибо после смерти лейб-медика дом унаследовали: старший сын – архитектор Готлиб-Христиан (1744–1811), а затем внук – Александр Паульсен (1781–1838)3.

В 1781 году, когда дети окончательно разделили отцовское наследство, дом на Миллионной перешел к Готлибу-Христиану (или Христофору Христофоровичу), который уже зарекомендовал себя умелым архитектором. Архитектуре он учился несколько лет «на своем коште» у известного Ю.М. Фельтена, который в 1761–1774 годах был мужем его сестры – Анны Паульсен. Учителем зодчий называл также Б. Растрелли. В июле 1764 года Фельтен принял юношу в свою «команду <…> архитектурии помощником третьего класса» и дал ему рекомендацию в Главную полицию, где Паульсен позднее проработал много лет. Через два года он уехал в Европу «для приобретения совершенной науки» и только в 1769 году вернулся на Миллионную улицу и продолжил сотрудничество с Фельтеном. У Фельтена учился также младший брат Паульсена – Карл-Христофор (1747-1780-е), он тоже работал архитектором в столице.

Финская церковь на Б. Конюшенной улице

В 1778 году Готлиб-Христиан покинул Фельтена и поступил в строительную экспедицию Главной полицмейстерской канцелярии, которая заведовала обывательской застройкой столицы. В 1782–1809 годах служил в Управе благочиния и отвечал за архитектурный облик петербургских улиц, следил за соблюдением строительных правил и качества построек. В частности, он наблюдал за перестройкой гвардейских казарм и сооружением Вознесенского моста, спроектировал Финскую церковь на Большой Конюшенной – красивое здание, украшенное дорическим портиком.

Паульсен считается автором жилых домов: на ул. Якубовича, 6; Театральной пл., 8, и наб. р. Фонтанки, 35, выстроенных в стиле позднего классицизма. В 1800-е годы он предложил план урегулирования стрелки Васильевского острова, предварив тем самым проекты Кваренги, Захарова и Томона. Исследование творчества Паульсена только началось, и его роль в истории петербургской архитектуры будет со временем возрастать.

Скончался статский советник и губернский архитектор Паульсен 8 января 1811, о чем через столичную газету известила его вдова^4.

Это была онемеченная француженка Елизавета Петровна Балье (1753–1825), дочь морского штаб-хирурга, у нее 7 июня 1781 году родился сын Александр-Готлиб, унаследовавший профессию и дом отца на Миллионной. В 1797–1800 годах юноша работал под его началом в Управе благочиния, а в 1803–1810 – чертежником в Департаменте водных коммуникаций, но архитекторской карьеры не сделал. Выйдя в отставку, коллежский секретарь Александр Христофорович поселился на Петроградской стороне, близ Сытного рынка. Семейный особняк на Миллионной он, очевидно, сдавал в аренду.

В это время на месте невзрачного дома в 1730-х годах стоял простой, но элегантный ампирный особняк, выстроенный, вероятно, в конце XVIII века по проекту его хозяина Готлиба-Христиана Паульсена. Фасад трехэтажного здания украшали железный балкон с красивой решеткой и лепные орнаменты во фризе. Первый этаж был рустован, окна второго – оформлены вверху сандриками, внизу – балясинами. На каждом этаже находилось две комнаты в два окна. Они соединялись с комнатами дворового флигеля. В 1801–1802 годах в новом доме, у лавочника Семена Петрова, продавались «лутшаго вкуса свежепросольные огурцы по 2 рубля сто». Скорее всего лавочка находилась на первом этаже. В 1811 году в доме продавалась «холмогорская стельная корова». И это в самом центре города, недалеко от царской резиденции!5

В двухэтажном корпусе, выходившем на Мойку, в 1825–1827 годах жили поэт и драматург П.А. Катенин, участник войны с Наполеоном, и публицист О.М. Сомов (1793–1833). Последний сотрудничал в газете «Северная пчела» и состоял помощником А.И. Дельвига в издательских делах. О.М. Сомов часто бывал в доме Дельвига и с 1827 года постоянно встречался с A.C. Пушкиным, поэт в начале следующего года подарил Сомову главы «Евгения Онегина». 10 февраля 1832 года публицист присутствовал на известном обеде в книжной лавке Смирдина, а в том же году помогал Пушкину подготавливать в пользу Дельвига альманах «Северные цветы на 1832 год»6.

В 1834 году, незадолго до своей смерти, А.Х. Паульсен продал дом Анне Александровне Сукиной (1805–1874), вышедшей в 1824 году замуж за пожилого помещика и сенатора Семена Филипповича Маврина (1772–1850), имевшего 4000 душ в Новгородской и Тверской губерниях. Супруга – единственная дочь потомка новгородских бояр и лужского помещика А.Я. Сукина, владевшего близ Череменецкого озера благоустроенной усадьбой Нежготицы с большим деревянным домом в стиле ампир (сгорел в Великую Отечественную войну) и ландшафтным парком^7. Кроме того, Маврина владела землями в Орловской и Пензенской губерниях.

Новые хозяева, учитывая выгодное местоположение городского особняка, решили его расширить, и в 1834–1835 годах во дворе, с восточной стороны, вырос четырехэтажный флигель. С этого времени владение бывшего придворного лекаря все больше напоминало типичный петербургский доходный дом со многими флигелями и тесными дворами-колодцами. В описании от 1869 года говорится: «Дом старый, но прочный, внутренняя отделка старинная <…> без особых украшений (отмечен только мраморный камин)». В лицевом корпусе было 20 комнат, в них размещались мелочная лавка, швейцарское консульство, штаб инспектора стрелковых батальонов, жила семья кн. Шаховской и чиновница Антонелли.

Кроме парадной в доме имелись две черные и одна деревянная лестница, а во дворе до 1860 года сохранялась «деревянная галерея, служившая сообщением между частями строения» (флигелями и квартирами). В 1861 году ее заменила железная галерея на столбах.

В 1875–1878 годах в доме на наб. р. Мойки провели капитальный ремонт – сделали новые железные перекрытия, двери, печи и окна, в доме на Миллионной – косметический: устроены туалеты и ванная комната, проведены газ для освещения и вода, перестроены конюшни и каретные сараи; во дворе построена каменная прачечная. Очевидно, тогда же изменили – и не к лучшему – прежний ампирный фасад. Балкон был убран, под окнами верхнего этажа сделаны орнаментальные лепные вставки^8.

В корпусе на Мойку с 1873 года действовал трактир Павлова, затем чайная Канарейкина (8 комнат) и извозчий двор, называемый в 1898 году «Луга».

В 1872 году от Анны Александровны Мавриной дом № 8 перешел к ее дочери – Анне Семеновне Глинка-Мавриной, фрейлине великой княжны Марии Михайловны, с 1848 года состоявшей в браке за генерал-лейтенантом Борисом Григорьевичем Глинкой (1810–1895), дальним родственником композитора. В 1865 году ему разрешили присоединить к своей фамилии фамилию жены, последней в старинном роде дворян Мавриных. Сохранился акварельный портрет Анны Семеновны работы известного П. Соколова: она изображена изящной светской красавицей.

Отец Бориса Григорьевича – профессор русской словесности в Дерптском университете и воспитатель великих князей Николая и Михаила Павловичей, мать – сестра декабриста Вильгельма Кюхельбекера. После окончания Благородного пансиона при Петербургском университете и Училища гвардейских юнкеров Глинка, как офицер лейб-гвардии Московского полка, участвовал в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов, подавлении польского мятежа, затем в 1835–1842 годах служил российским военным агентом (по-современному, атташе) в Париже. Отличившись при подавлении Венгерского восстания 1848 года, Глинка был произведен в генерал-майоры. В должности начальника штаба стрелковых батальонов (он помещался в его доме на Миллионной) генерал много сделал для развития и улучшения стрелкового дела в русской армии. В частности, он способствовал производству и внедрению усовершенствованного ружья и составил «Наставление для стрелкового образования пехоты и драгун».

В 1866–1872 годах Глинка-Маврин командовал военным округом в Казани, где учредил Охотничье общество. Он пользовался расположением Александра II и Александра III и удостоился высших российских орденов, включая орден Св. Андрея Первозванного (1886 г.). Будучи с 1872 года членом Военного совета, генерал активно участвовал в разработке военной политики и стратегии России. Отпевали его в присутствии царской семьи, в церкви лейб-гвардии Павловского полка, находившейся неподалеку от дома покойного, а похоронили в родовой усыпальнице в Череме-нецком монастыре^9.

Племянник Бориса Григорьевича – дипломат Николай Дмитриевич Глинка-Маврин (1838–1884) был женат на Варваре Ивановне Лутковской (1852–1928), сочинявшей романы под псевдонимом Е.П. Летковой и издававшей литературу для народа. Хотя супруги жили в основном за границей, но, бывая в Петербурге, они, наверняка, посещали родных на Миллионной. После развода красавица Варвара Ивановна вышла замуж за остзейского барона Икскуль фон Гильдебрандта. В ее литературно-артистическом салоне у Аларчина моста (наб. кан. Грибоедова, 156) в 1890-1900-х годах бывал И.Е. Репин, написавший эффектный портрет баронессы, он ныне хранится в Третьяковской галерее.

Григорий Николаевич Глинка-Маврин, второй сын баронессы и морской офицер, был спутником А.П. Чехова при его возвращении с Сахалина. Он помог матери зимой 1922 года бежать из Петрограда в Финляндию – «ее везли на лошадях до Белоострова и перевели через реку, а потом она попала на стражников, которые к ней отнеслись очень хорошо». Из Финляндии баронесса проследовала в Париж, где вскоре умерла^10.

На рубеже XX века в доме несколько лет прожил еще один известный генерал – Николай Николаевич Обручев (1830–1904), военный историк и член Госсовета. Он в 1848 году окончил Первый Кадетский корпус, а в 1852–1854 годах учился в Академии Генерального штаба, где вскоре стал преподавать военную статистику. В эти годы молодой офицер придерживался прогрессивных взглядов и поддерживал отношения с Н.Г. Чернышевским и Н. Добролюбовым. Со второй половины 1870-х годов Обручев становится одним из ближайших сотрудников военного министра графа Д.П. Милютина. Участвовал в разработке плана Русско-турецкой войны 1877–1878 годов и во время ее состоял при великом князе Михаиле Николаевиче, главнокомандующем Кавказской армией.

После войны, с 1881 по конец 1897 года, генерал служил начальником Генштаба и, по словам А.Н. Куропаткина, под его руководством «наша боевая готовность была очень приподнята сравнительно с недавним временем». Обручев – основатель и редактор «Военного сборника». В его честь назван один из кронштадтских фортов. Умер этот военный деятель во Франции, в имении жены, но похоронили его на Никольском кладбище Александро-Невской лавры.

1 ноября 1895 года в квартиру из 11 комнат на верхнем этаже дома на Миллионной въехал барон Густав Маннергейм (1867–1951), поручик лейб-гвардии Кавалергардского полка, будущий главнокомандующий финской армией и президент Финляндии. Он прожил здесь почти три года до 17 сентября 1898 года с молодой женой и двумя маленькими дочерьми. Отсюда в апреле 1896 года отправился в Москву, где являлся младшим ассистентом на короновании Николая II. Во время жизни на Миллионной из-за увлечения барона графиней Шуваловой начался кризис в семейной жизни Маннергейма, который в 1903 году закончился разрывом и отъездом жены Анастасии Николаевны (урожд. Араповой), вместе с дочерьми на постоянное жительство во Францию. Сам Маннергейм уехал из города в конце 1917 год в Финляндию, откуда был родом^11.

Когда умерла Анна Семеновна, «Миллионный» дом в 1887 году унаследовали ее дети: титулярный советник Владимир, поручик Николай, фрейлины Мария и Вера Борисовны. Отец остался жить с ними, занимая четыре комнаты.

Барон Густав Маннергейм

Владимир Борисович (1846–1893) окончил юридический факультет Петербургского университета и дослужился в Министерстве внутренних дел до чина статского советника. Выйдя в 1881 году в отставку, осел в родных Нежготицах и неоднократно выбирался уездным предводителем дворянства и мировым судьей, не был женат. В 1890 году по раздельной записи столичное домовладение полностью перешло к гвардейскому полковнику Николаю Борисовичу (1852 – после 1908). Он, изредка наезжая из имения, жил в 11 комнатах лицевого корпуса. За долги расточительного хозяина, отличавшегося причудливым нравом, его дом с 1903 года не раз выставлялся на торги, и 26 мая 1904 года дом купила за 162 тыс. руб. кредитор – Елена Николаевна Рукавишникова (урожд. Бирина), дочь полковника и разведенная жена потомственного почетного гражданина. В следующем году она вступила в новый брак с генерал-майором Оскаром Игнатьевичем Вендорфом (1849–1922), помощником столичного градоначальника, и продолжала работать в Дамской благотворительной тюремной комиссии. Генерал принял участие в Гражданской войне на стороне белых, а затем из Батуми эмигрировал в Сербию^12.

Как только дом перешел в новые руки, то по проекту техника-строителя А.К. Голосуева в 1904–1905 годах началась капитальная перестройка всех его строений. На набережной Мойки вырос большой доходный дом, надстроены и перепланированы дворовые флигели и особняк на Миллионной, эскиз оформления фасада которого в стиле модерн исполнил архитектор-поляк Г.Р. Хржонстовский. На первом этаже по-прежнему разместилось торговое помещение, остальные этажи заняли отдаваемые внаем квартиры. Парадную лестницу украсили ныне частично утраченные витражи^13.

Национализация жилфонда большевиками превратила квартиры в коммуналки. В 1980-е годы составили план реставрации здания для устройства в нем бытового музея. Однако план остался на бумаге.

Близ Калинкина моста

Калинкин мост знают все горожане. Он – одна из архитектурных достопримечательностей. Но о зданиях, стоящих вблизи этого моста, мало кто может рассказать нечто содержательное. Исключение составляют три: Коломенский съезжий дом с каланчой, массивные Провиантские склады, где ныне размещается Морской технический университет (б. Кораблестроительный институт), и основанный Петром Великим Военно-морской госпиталь, что тянется вдоль Старо-Петергофского проспекта.

Площадь у Старо-Калинкиного моста. Литография Ф.В. Перро. Около 1840 г.

Благородный пансион

А ведь квартал, который находится у моста, на левом берегу Фонтанки, – один из интереснейших в этой части города. В XVIII веке он носил название Лифляндское предместье.

Именно здесь некогда находилась чухонская деревня Кальюла, по-русски Калинкина, возникшая гораздо раньше Санкт-Петербурга. Здесь, на углу Рижского проспекта и Либавского переулка, первоначально стояла деревянная церковь св. вмц. Екатерины, она напоминала о морской победе, одержанной в 1703 году русским флотом близ устья Фонтанки. Рядом почти два века действовала известная Калинкинская больница, где лечили заболевших «любострастными (то есть венерическими. – В. А.) болезнями». В этом же квартале долгие годы работала английская пивоварня, положившая начало пивоваренному заводу им. Степана Разина.

В наши дни, между бывшей пивоварней и бывшей больницей, по адресу – наб. р. Фонтанки, 164, стоит небольшое желтое двухэтажное здание с мезонином и боковыми флигелями. Оно должно обязательно войти во все экскурсионные маршруты о пушкинской эпохе, ибо хорошо сохранило свой первоначальный архитектурный вид, характерный для стиля зрелого классицизма. Некогда это здание несколько лет занимал Благородный пансион Главного Педагогического института, в котором учились и преподавали многие друзья и знакомые A.C. Пушкина.

Портрет Якоба Штелина. Гравюра И. Штенглина 1764 г.

Однако история рассматриваемого участка началась раньше и связана с именем известного ученого Якоба Штелина (1709–1785), члена Академии наук, чьи работы – прежде всего, «Известия о художествах в России» – очень важны для изучения отечественного искусства.

Начиная с 1765 года академик с семьей жил в Петербурге на Большой Морской улице (ныне № 49), а в устье Фонтанки, на взморье, имел загородный дом^1. 6 мая 1790 года вдова Штелина – Елизавета Ивановна продала за тысячу рублей своей внучке – Анне Ивановне, жене французского купца Ивана Ивановича Отто (или Отт), деревянный дом, доставшийся от мужа по разделу с детьми: Петром, Елизаветой и Марией. Дом был выстроен на трех участках. Первый Штелин купил 10 марта 1760 года у екатерингофского крестьянина Ивана Третьякова, второй – 4 апреля 1760 года от придворного хлебника Семена Иглина, третий – 21 июня 1766 года от Никиты Яковлева, священника близлежащей церкви св. вмц. Екатерины. 24 октября 1766 года покупатель получил данную (документ. – В. А.) на объединенный участок, который имел поперешник (т. е. ширину) по Фонтанке, 16, сажень 6 футов, длинник (т. е. длину) – 96 и 100 саженей. Соседом слева назван английский пивовар Смит, справа – Марфа Казакова^2.

Получив данную, Штелин выстроил загородный дом (граница города проходила по Фонтанке), который и унаследовала его вдова. Кроме того, на участке имелся и другой, небольшой дом, сдававшийся внаем. 1 мая 1767 года «Санкт-Петербургские ведомости» напечатали следующее объявление: «На берегу реки Фонтанки, между Калинкиным мостом и взморьем, внаем отдается изрядное место, на котором построен новый дом о четырех покоях, имеющие проспект (то есть вид. – В. А.), как на взморье к Кронштадту, так и на устье Невы реки; на дворе кухня с покоем, сарай и конюшня, также пространное огородное место <…> спросить у живущего на загородном дворе г. статского советника Штелина, что возле того дому…».

Эту же дачу хозяин предлагал нанять и восемь лет спустя: «…Желающим нанять на год или на полгода г. статского советника Штелина отделенное место, на котором стоит дом о четырех покоях <…> кухня, ягодная изба, с садом и луговым местом <…> спросить в Большой Морской, в доме помянутого советника». В этом доме о четырех покоях с 1799 года жил и в 1801 умер A.B. Храповицкий, статс-секретарь Екатерины II^3, оставивший «Дневник».

Купив у бабушки ее владение, А.И. Отто 22 декабря 1792 года приобрела также участок соседки справа. Приказ общественного призрения (он заведовал Калинкинской больницей) за 4140 руб. продал ей деревянный дом, доставшийся Приказу от Софьи Ивановны Казаковой, вдовы премьер-майора Ивана Петровича. Этот участок имел следующие размеры: по Фонтанке – 20 сажень 2 аршина, по Песочной улице (ныне – Рижский пр.) – 21 сажень 2 аршина, справа (к больнице) – 101, ко двору самой Отто – 97 сажень. Отныне ширина объединенного участка стала равняться по Фонтанке 36,5 саженям, впоследствии она почти не менялась^4.

С этого времени правым соседом Отто стало здание градской Калинкинской больницы. О его истории повествует архивный документ, датированный 1808 годом, когда больницу собирались перестроить по проекту архитектора А. Порто, швейцарца родом. «По частным сведениям, – говорится в документе, – известно, что большой каменный флигель (он выходил на Фонтанку. – В. А.), где ныне помещаются больные мужского пола, построен в 1721 году (по повелению Петра I) для Шпалерной мануфактуры, которая по некоторому времени переведена на Воскресенскую улицу (ныне Шпалерная ул. – В. А.), а дом обращен в мастерскую для делания к Высочайшему двору штучных полов. Потом помещены были в сем здании фабрики: полотняная, канифасная и парусинная, по переводе коих в Ярославль, сей дом обращен был в цухтгауз (работный дом, где с 1750 года заставляли работать проституток. – В. А.).

В 1778 году учреждена тут секретная больница для зараженных венерической болезнею (официально открылась в 1781 году. – В. А.), на какой конец надстроен верхний этаж; в 1786–1787 годах построен каменный флигель в два этажа по Екатерининской улице (ныне – Либавский пер. – В. А.), <…> каменный одноэтажный флигель во дворе больницы для женщин построен в 1798 году, а в 1799 году – для беременных».

В 1831–1833 гг. в глубине участка, по проекту А. Михайлова 2-го, архитектор Л.И. Шарлемань возвел новое главное здание больницы. Если больница в наши дни занята Научно-исследовательским институтом, то в прилегающем переулке и сегодня находится кожно-венерический диспансер^5.

С середины XVIII века слева от дома Штелина, а затем Отто, размещалась известная английская Калинкинская пивоварня. Впервые она упоминается в отношении, направленном в Полицмейстерскую канцелярию 29 августа 1756 года: «…B известии на указ о построении у Калинкинского мосту пивоварни показано, что место, на которой та пивоварня построена, было напредь сего шпалерной фабрики умершего комиссара Изединова, а потом, по перепродаже, дошло и ныне состоит за санкт-петербургским купцом Кириллою Поповым <…>; в прибавок под строение в 1755 году место придано, а откуда позволение ему дано на то место пивоварни, о том <…> он умалчивает…».

Из этого документа явствует, что основателем пивоварни был русский купец Кирилл Попов. В 1759 году она перешла к гамбургскому купцу Еремею Тессину, но после его смерти владельцами с 1775 года стали предприниматели англичане Стефенс (Стивенс) и Смит. При них пивоварня приобрела в городе большую известность из-за качества своего английского пива.

В 1797 году хозяином пивоварни сделался англичанин Джеймс Стин, но, очевидно, дело у него не заладилось и в 1801 году он дал такое объявление: «Продается каменная, на англицкий манер выстроенная пивоварня, жилой деревянный дом, обширный сад и большое порозжее место, выходившее на Фонтанку». За свое имущество Стин просил 10 ООО руб. Так как в эти годы экономическая конъюнктура в России оставалась неблагоприятной, то новый хозяин пять лет спустя снова извещал: «…Отдается в наймы каменная пивоварня под № 882 на 17 сажень с принадлежащею посудою, с особливым флигелем на фундаменте, погребами, конюшнями, сараями и вновь выстроенною избою; оная же и продается на выгодных условиях. Строение можно обратить в бани. Продается вместе и порознь».

Упомянутое в 1797 году «большое порозжее место, выходившее на Фонтанку», в том же году приобрел статский советник шотландец Карл Карлович Гаскойн (1739–1806), вступивший во второй брак с двадцатилетней красавицей Анастасией Гутри, с которой, однако, вскоре развелся «из-за разницы в возрасте и характерах». Гаскойн, известный своими трудами по организации русской металлургии, в конце жизни был директором Ижорского завода в Колпине.

Через год после свадебной покупки слева от владения Отто вырос трехэтажный дом семьи Гаскойна (наб. р. Фонтанки, 162, правая часть). Рядом еще долго размещалась вышеназванная пивоварня. В 1836 году дом и закрытую пивоварню заняло отделение Морского госпиталя, ранее переведенного к Калинкину мосту с Выборгской стороны и действовавшее на этом месте вплоть до революции.

Хозяин соседнего с пивоварней здания, австрийский купец Иван Иванович Отто (Ионафан Отт, Jonathan Ott), – судя по Городскому реестру 1795 года, – состоял в компании с известным немецким мебельщиком Генрихом Гамбсом, жившем в это время в его доме. Правда, он еще «промысла никакого не имел». В 1803 году купец назван надворным советником, то есть он перешел в другое сословие. Жена Отто (умерла в 1818 г.), внучка Штелина, унаследовала также дом академика на Большой Морской и звалась в девичестве Анна-Мария Грейнер. У супругов родилось четверо детей: Фридрих (Федор, 1790), в будущем военный инженер, Розина (1792), София-Луиза (1794) и Михель (1797)6.

Очевидно, между 1793 и 1797 годами на участке, близ набережной, выстроили каменный двухэтажный дом, как это видно из газетного объявления от 1797 года: «Нашедший белого хрусталю, в золоте оправленную большую печать, доставя оную за Калинкин мост, по Фонтанной гавани, в 3-й от мосту, каменный, немазанный купца Отто дом, получит соразмерное вознаграждение». В объявлении дом назван «немазанный», следовательно, он не оштукатурен и возведен недавно.

Малая Штелиновская дача снесена не была, о чем говорит другое объявление, напечатанное четыре месяца спустя: «…Отдается в наем большое место для поклажи и продажи дров, бревен и досок <…> при том находится деревянный домик в пять покоев (курсив мой. – В. А.), а о цене узнать можно в Конюшенной ул. <…> в доме портного Дмитрия Каркавцова, во втором етаже, у купца Ивана Отта»7.

В 1803 году хозяева сдавали также и каменный дом: «За Калинкиным мостом, на берегу Фонтанки, подле Английской пивоварни, отдается в наймы: каменный дом о двух етажах, под № 853, два винных погреба, два сарая, конюшня, ледник, льдом набитый, два верха для поклания сена и овса, с особливым двором… (осведомиться можно) у самой хозяйки, надворной советнице Отт, живущей в Миллионной, насупротив мясных лавок, в желтом доме, в верхнем этаже». Как уточнил краевед A.A. Иванов, в четырех покоях мезонина провел свои последние годы и здесь умер A.B. Храповицкий (1749–1801), статс-секретарь Екатерины II, оставивший интереснейший «Дневник»8.

Кто вскоре нанял дом, раскрывает другое, более позднее, газетное объявление того же года: «У Бергенфельда, бронзового дела фабриканта, живущего близ Калинкина моста, подле гошпитали, в доме № 853, можно получить всякие бронзовые украшения, как-то: вазы, канделябры, кассолеты, жирандоли, люстры, лампады и протчее в древнем вкусе…». Эта бронзовая фабрика действовала недолго.

И в 1806 году семья Отто по-прежнему предпочитала жить в центре города, загородный дом отдавая в наем: «… Между больницею и англицкою пивоварнею отдается каменный дом под № 881 в наем, состоящий из двух этажей, в которых 14 покоев, погреб ренсковый, погреб и прочая <…> с особливым при нем двором…». Упомянуты также большой фруктовый сад и оранжереи, годовая арендная плата равнялась 1200 рублям^9.

Судя по документам, 25 июня 1806 года дом у семьи купил лейб-медик Георг-Людвиг Нельнер, который в следующем году затеял «вновь построить каменное строение в два этажа и на каменном же строении вновь надстроить», что исполнил через три года. Он перестроил уже существовавший дом? В этом случае датировать ампирный фасад следует 1807–1810 годами.

Когда врач-немец умер, его сестры София-Фредерика и Каролина 24 октября 1810 года продали за 25 тыс. руб. обновленный дом Анне Ивановне Отт, жене прежнего владельца. Однако вся эта история требует дополнительных уточнений.

На городском плане 1807 года на участке можно видеть: в центре – главный каменный дом, справа перед ним – флигель, тоже каменный. Он, как и левый деревянный флигель, стоит отдельно и не связан переходом с центральным зданием. Двухэтажное каменное строение занимало 95, одноэтажное – 54, деревянное – 14 кв. саж. Размеры главного дома равнялись: длина по фасаду – 13, ширина – 4, высота (с бельведером) – 4,5 саженей. Первый этаж, оформленный дощатым рустом, имел окна без наличников; второй – балкон с трехчастным окном, мезонин – полуциркульное окно.

В конце 1811 года владелица подала прошение, что желает «вновь построить под № 1 каменный флигель, сараи и забор». Вероятнее всего, речь в данном документе идет о постройке из камня левого флигеля^10.

Через пять лет в наем вновь отдавался: «Хорошо устроенный каменный дом, неподалеку от Калинкина моста, на берегу реки Фонтанки, под № 881 <…> с зимним при доме и большим летним для гулянья садом, с господскою чисто отделанною банею…». В 1814 году отсюда отъезжал в Англию архитектор Уильям Норман, умерший позднее в Петербурге. Вскоре дом отдавался «на несколько годов», ибо в июле 1816 года из него за границу выехали хозяева: «надворный советник Отт с дочерью Софиею и майор Отт»11.

Наконец, в 1817 году дом сдается в аренду Благородному пансиону (сперва за 1 тыс. руб. – правый флигель) сроком на четыре года с ежегодной платой 10 тыс. руб.

1 августа того же года пансион переехал на Фонтанку из Царского Села, где он был основан в 1814 году при знаменитом местном Лицее и имел равные с ним права. Попечителем пансиона являлся князь С.С. Уваров, директором – Д.А. Кавелин. Переезд был вызван тем, что пансион от Лицея отделили и передали Главному Педагогическому институту в Петербурге, преобразованному два года спустя в Университет^12.

На первом этаже каменного здания размещались: швейцарская, конференц-зала, столовая и буфетная, на втором – классы, рекреационный и рисовальный залы, в мезонине – учебные кабинеты и библиотека, доступная только старшеклассникам. Правый флигель занимали 8 дортуаров и комнаты для прислуги, левый – лазарет, кухни и квартиры инспектора и некоторых преподавателей.

«В зале рисовальной вся стена была стеклянная, на юг; стена с окнами и дверью отделяла ее от рекреационной. Восемь столов на катках были посреди залы <…>. В комнате, где назначен был класс пения, колонны были марбрированные cannelles», то есть из искусственного мрамора с каннелюрами. Колонны, несомненно, сохранились от прежнего классицистического интерьера^13.

А.П. Куницын

Когда пансиону потребовались дополнительные помещения, то в 1818 году в саду выстроили баню, надстроили в следующем году вторым этажом и приспособили под жилье. «Сад тенист; одна беседка <… > на холме; другая огромная, круглая, вся в окнах и в зеркалах, вделанных в стены; в ней обширная овальная комната на юг, окруженная с трех сторон небольшими комнатами». От близлежащего нужника старая беседка отделялась «густою клумбою рябин, берез и акаций». В 1819 году, для Кавелина, перед главным домом отстроили отдельный деревянный флигель^14.

В пансионе учились четыре года (с 1820 года – пять) и в нем преподавали следующие предметы: российскую словесность, логику, физику, математику, военную науку, естественную историю (естествознание. – В. А.), латынь и греческий, немецкий и французский, географию, историю, музыку, пение, танцы и фехтование. За некоторым исключением те же предметы изучали и в Лицее.

Одеты пансионеры были в суконную зеленую куртку с красным воротником и шелковым галстуком, черный жилет с косынкой и узкие панталоны.

В.К. Кюхельбекер Гравюра И. Матюшина

Большинство учителей придерживались «передовых», то есть либеральных взглядов. Естественное право читал друг декабристов А.П. Куницын, любимый в Лицее учитель Пушкина («Куницину дань сердца и ума»); русскую словесность – поэт-декабрист В.К. Кюхельбекер, которого все обожали; логику – А.И. Галич (ему Пушкин посвятил два стихотворных послания); математику преподавал Д.С. Чижов, профессор Педагогического института; историю – Т.С. Рогов; географию – К.И. Арсеньев, будущий академик.

Довольно времени уделялось искусствам: рисунок преподавал выпускник Академии художеств С.А. Бессонов, фортепьяно – гитарист М.Т. Высоцкий, пение – К.А. Кавос, известный композитор, танцы – Ж. Дютак, «кругленький французик <…> в башмачках с пряжечками и в шелковых чулочках», который полвека обучал жителей столицы танцеванию.

Преподавателями языков были: французского – эмигрант Руссель, «седой, важный старик»; немецкого, латыни и греческого – немец профессор Э. Раупах, «человек с необыкновенным даром слова» и плодовитый драматург, высланный из России в 1822 году за свое вольнодумство.

Спали ученики в комнатах («камерах»), здесь же ночевал гувернер. Вставали в 6 утра по колокольчику, через час после молитвы начинался скромный завтрак, с 8 до 12 и с 14 до 18 часов шли занятия с небольшими перерывами. В 21 час – молитва, ужин и сон. «Во время вечерней рекреации, – по четвергам пение, по вторникам и пятницам – фехтование и музыка». Понедельник был банным днем. «Говели и приобщались иные у родных, иные в Екатерининской церкви (по соседству. – В. А.); последних было немного; это не имевшие родных».

Кормили воспитанников питательно, но однообразно. «…Обыкновенные наши блюда были: борщ с говядиной, каша гречневая с маслом, картофель с маслом, биток, бобы, фасоль, горох с маслом и жареная говядина. Зелень была со своего огорода; остальная провизия покупная; эконом принимал деньги достаточные для хорошей, но покупал дрянную и вонючую. Часто мука или крупа были прилеглые; масло воняло свечным салом».

На праздники и выходные учеников отпускали домой. Каждый месяц они приносили родителям ведомости о своих успехах и поведении. По-русски разрешалось говорить только за трапезой и по праздникам; нарушивших штрафовали «марками». Телесных наказаний не было, за проступки ставили в угол, оставляли без еды или сажали в карцер на хлеб и воду.

Атмосфера свободомыслия, характерная для многих лет царствования Александра I, породила среди учеников бунтарские настроения, они появились при увольнении из пансиона Кюхельбекера в начале 1821 года. В результате попечитель Уваров предложил, чтобы общение воспитанников с родственниками «были столько, сколько можно, уменьшены, если нет возможности вовсе пресечь»15.

С течением времени дела в пансионе стали идти плохо. Из 49 принятых в 1817 году курс в 1821 закончили всего 11 человек, отсев был очень большим, число воспитанников сократилось «до четвертой части», увеличилась задолженность (у М.И. Глинки она равнялась 500 руб.), выросли цены. У многих родителей вызывало недовольство здание пансиона и они были «удержаны от взятия из него детей своих единственно уверениями, что дом сей переменится».

М.И. Глинка. М.И. Теребенев. 1824 г.

28 июня 1821 года воспитанники в последний раз сдавали переводные экзамены в доме на Фонтанке. «Из 2-го в 1-й класс переводятся: Сергей Соболевский, Константин Масальский. Из 3-го во 2-й: Александр Краевский с похвальным листом, М. Глинка тоже, Борис Вревский, Василий Гудима-Левкович. Из 4-го в 3-й: Лев Пушкин (книга за успехи в российском языке), Платон Илличевский, Александр Римский-Корсаков, Василий Левашов, Александр Плещеев (рапира за успехи в фехтовании). Из 5-го в 4-й: Дмитрий Глинка, Петр Плещеев, Николай Чихачев, Николай Рачинский». Воспитанник Михаил Глинка «разыграл на фортепиано концерт сочинения Ценнера». Он окончил пансион в следующем году и оказался одним из самых знаменитых его воспитанников.

Упоминаемый в списке Дмитрий (Григорьевич) Глинка (1808–1883) был двоюродным братом Кюхельбекера и по окончании обучения служил дипломатом^16.

По-разному сложилась судьба первых выпускников. Сергей Александрович Соболевский (1803–1870), прозванный в пансионе «Ибисом», стал крупным библиофилом – его собрание насчитывало около 25 000 книг. Он дружил и много практически помогал A.C. Пушкину, который ценил его эрудицию и живой характер. О.С. Павлищева, сестра поэта, писала, что без Соболевского «Александр жить не может». Для него предназначался портрет Пушкина кисти Тропинина. Друзья считали, что лишь Соболевский мог предотвратить роковую дуэль.

А.С. Пушкин. В.А. Тропинин. 1827 г.

Константин Петрович Масальский (1802–1861), «прилизанный остроносенький круглячок», приобрел известность своими историческими, весьма поверхностными романами и как редактор-издатель журнала «Сын Отечества», где печатались многие литераторы и поэты. Масальский первым перевел на русский язык «Дон Кихота» Сервантеса.

Л.С. Пушкин. А.О. Орловский. 1820-е гг.

Барон Борис Александрович Вревский (1805–1888), незаконный сын князя Б.А. Куракина, был соседом Пушкина во время его ссылки в Михайловское, владея в том краю имением.

Александр Яковлевич Римский-Корсаков (1806–1874) жил в одной комнате с М.И. Глинкой, который написал несколько романсов на его стихи, напечатанные в литературных альманах.

Общей любовью пользовался – Лев Сергеевич Пушкин (1805–1852), очень похожий на своего старшего брата в детстве: «Белая курчавая голова, умные глаза, толстые губы…». Поэт часто навещал его в пансионе, ибо жил неподалеку, в доме Клокачева на Фонтанке и позднее относился к нему с любовью, хотя жизнь Льва из-за его склонности к винопитию сложилась не совсем удачно. Интересно, что врожденной особенностью младшего брата было «отличать хорошие стихи от дурных».

Больше всех прославил пансион на Фонтанке Михаил Иванович Глинка. Он учился в нем со 2 февраля 1818 года до конца июня 1822 года. Учился прилежно, увлеченно занимаясь языками. H.A. Маркевич оставил описание внешности своего товарища:

«Маленький, крошечный, довольно безобразный, с огромной не по росту головой, и с гениальным, пламенным взглядом».

Тогда же Миша начал сочинять музыку, посещать Большой театр. Можно утверждать, что в пансионе начался Глинка-композитор^17.

Поскольку дом на Фонтанке действительно оказался тесен и неудобен, то уже в 1820 году дирекция задумала купить здание Армейской семинарии по Царскосельскому проспекту (ныне – Московский пр., 29), которое в то время продавалось. Покупка, однако, не состоялась, после чего, в той же Московской части, на углу Звенигородской и Кабинетской улиц (ныне – ул. Правды, 17/12), у крупного столичного купца Павла Петровича Сыренкова приобретается большой двухэтажный дом с садом и «прудом живой ключевой воды». Для его приспособления под нужды учебного заведения создали строительный комитет во главе с архитектором Павлом Даниловичем Шретером, учеником Ч. Камерона. В комитет вошел и городской архитектор Г.А. Макаров, составивший смету на 118 072 руб.

Купленный дом был полностью перепланирован и перестроен, на что истрачено 154 658 руб. На первом этаже разместились: дирекция, столовая, кухня и квартиры учителей; на втором – библиотека, актовый зал, классы, дортуары, лазарет и домовая церковь. 17 сентября 1821 года пансион переехал в переделанное здание, но работы по расширению и реконструкции всего комплекса продолжались еще семь лет, когда выстроили двухэтажный корпус для квартиры инспектора и три служебных флигеля.

Вскоре по окончании этих построек, а именно в 1830 году, пансион преобразовали в Первую классическую гимназию, которую 10 лет спустя переместили в расположенное неподалеку здание на углу Кабинетской и Ивановской улиц (ныне – Социалистической ул., 7), перестроенное Н.Л. Бенуа. На этом история Благородного пансиона завершилась.

В опустевшем доме на Звенигородской разместилось Митрофаньевское синодальное подворье, позднее оно несколько раз кардинально переделывалось. Первый раз это случилось в 1838–1839 годах. На покупку и переделку Синод выделил 200 тыс. руб. В годы последней войны здание подворья было сильно разрушено и восстановлено в так называемом «сталинском стиле». О Благородном пансионе в нем сейчас ничто не напоминает^18.

Через год после того как пансион покинул здание на Фонтанке, а именно 8 ноября 1822 года, владельцы – надворный советник Иван Иванович Отт и его дети: инженер-майор Федор и девица София продали владение за 100 тыс. руб. Воспитательному дому. Сюда, с подгородной Куракиной дачи на Шлиссельбургском тракте, перевели женскую богадельню этого Дома, хотя поначалу здание предполагалось передать университету.

На его ремонт и переделку по смете ведомственного архитектора Д. Квадри от января 1823 года было выделено 41 764 руб. Боковые флигеля соединили с главным домом и расширены; вместо прежней двухмаршевой устраивалась новая лестница, а в большом зале бельэтажа, украшенном четырьмя прилегающими колоннами, были сделаны арки и хоры. В этом зале 12 декабря 1824 года осветили домовую церковь Св. равноап. Марии Магдалины^19.

В 1860 году богадельню закрыли и на ее место вселилось Николаевское женское училище, где обучались воспитанницы Сиротского женского института Воспитательного дома, «которые не состоянии продолжать курс наук, [чтобы] дать сообразно их умственным способностям воспитание». Следовательно, это было низшее учебное заведение, которое готовило помощниц по домашнему хозяйству.

Когда в 1906 году училище выехало, то 3 сентября 1908 года здание сдали на три года 4-му Городскому сиротскому приюту. После окончания срока приют покинул помещения, оставив их в плачевном состоянии: «Кафельные печи наполовину разобраны и разбиты, рамы окон и дверей переломаны, стекла выбиты и окна заколочены досками, почти уничтожен сад».

Было внесено радикальное предложение: снести старое строение и выстроить на его месте многоэтажный доходный дом или женскую гимназию, но поскольку грунт оказался слабым, то подобная стройка оказалась «сопряжена со значительными затратами». Неудачей закончился также замысел поменяться домами с Николаевской детской больницей, занимавшей бывшее помещение Госконтроля.

В конце концов, на 1912 год наметили по смете архитектора P.A. Берзена на 14,5 тыс. руб. провести восстановительный ремонт старого здания, поручив садовнику К.К. Ремпену-младшему реставрировать заброшенный сад. Этот план не был реализован, отчего запущенный комплекс решили снова сдать в аренду, на сей раз сроком на шесть лет.

18 марта 1912 года газета «Новое время» дала об этом объявление со следующими сведениями: «Два обширных сада, в главном здании 52 комнаты, двусветная церковь с хорами <…>, флигель с 14 помещениями для жилья, бани и прачешных. Конюшня на четыре стойла, три сарая и ледник». Поскольку и из этой затеи ничего не вышло, то в следующем году было выдвинуто предложение разделить территорию на восемь участков и застроить их доходными домами.

Но тут началась Первая мировая война и 22 августа 1914 года пустующий дом передали под лазарет соседнему Морскому госпиталю. Дом находился в плохом состоянии, и закрытую церковь в нем даже не приняли «ввиду неблагонадежности потолков и сквозной в наружной стене на всю высоту трещине». Пришлось провести косметический ремонт. После революции службы на некоторое время возобновились, но 23 августа 1922 года прекратились навсегда.

После Октябрьского переворота новая власть использовала здание по прежнему назначению – устроила в нем приют для 150 дефективных детей. После войны здесь долгие годы находилось общежитие^20.

Кондукторская школа

В наше время кондуктор – это работник наземного транспорта: трамвая, автобуса, троллейбуса или поезда. Однако в XIX веке так назывался сверхсрочный унтер-офицер, который после сдачи особого экзамена обучал нижних чинов, а также воспитанник специального учебного заведения, готовившего офицеров-строителей для Ведомства путей сообщения. Это заведение называлась Кондукторской школой.

Лермонтовский проспект, дом 54. Кондукторская школа

Кондукторская школа. Старая гравюра

Бывшая Кондукторская школа находится в Петербурге по адресу: Лермонтовский пр., 54. Там, близ Обводного канала, стоит длинное, желтого цвета трехэтажное здание, в сквере перед которым возвышается памятник М.Ю. Лермонтову. Около него всегда останавливаются автобусы с экскурсантами, слушающими рассказ о литературном Петербурге. Им рассказывают не только о памятнике, но и о Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, она заняла здание в 1839 году и в ней ранее – правда, в другом месте – учился знаменитый поэт. Кондукторская школа в рассказе упоминается…1

Мысль о ее создании принадлежит замечательному инженеру A.A. Бетанкуру, испанцу, который очень много сделал для своей второй родины. Разработанный им план был утвержден 1 мая 1820 года и тогда же, под его наблюдением, за постройку нового учебного заведения взялся инженер-полковник Василий Карлович Треттер (Wilhelm von Traitteur, 1788–1859), он в 1814 году прибыл из Германии в Россию. Согласно первоначальной смете на строительство требовалось 616 тыс. руб. Школа возводилась на Грязной улице (тогдашнее название Лермонтовского пр.), напротив парадного плаца Измайловского полка, на месте снесенных деревянных провиантских магазейнов.

Фиксационный план второго этажа Кондукторской школы

Через три года главное здание было вчерне закончено, заняв площадь в 270 кв. м. Во время строительства учащиеся размещались в Военно-строительном училище на Царскосельском (Московском) проспекте (ныне № 29), открытом 10 марта 1821 года и положившим начало Институту гражданских инженеров. Красивое здание Училища, где ранее пять лет находилась Армейская семинария приспособил тот же Треттер^2.

В школу принимали юношей 16–19 лет из военных семей; обучение длилось 4–6 лет, после чего выпускники первого класса получали звание старшего, второго – младшего унтер-офицера, остальные выходили рядовыми. По своему образовательному уровню школу на 300 учащихся можно приравнять к современному техникуму. Она подчинялась Главному управлению путей сообщения, которым руководил герцог Александр Вюртембергский^3.

2 августа 1823 года производитель работ Треттер представил на утверждение герцога дополнительный проект – двух каменных, в два этажа флигелей, фланкирующих главное здание. Каждый имел длину 20 сажень (42,6 м) и предназначался «для помещения лазарета, мастерских и людей, которых невозможно будет поместить в главном здании», а также для квартиры директора. «Для хранения машин и инструментов» на заднем дворе выстроили обширный цейхгауз. В кузнице разместили паровую машину и литейную, в стороне возвели две домны для плавки чугуна. Сметную стоимость возведения флигелей определили в 42 тыс. руб. В следующем году они были готовы. Строились также конюшни, сараи и ледник. Для обучения обжигу кирпича за Обводным каналом был создан кирпичный завод.

А.А. Бетанкур

Основные строительные и отделочные работы по всему комплексу завершились к 1827 году. Вдоль улицы была установлена чугунная, на каменном цоколе, с воротами и двумя фонарями решетка длиной в 140,5 метров, ее изготовили на заводе Чарльза Берда на Матисовом острове. Чтобы сократить издержки, проект решетки несколько раз пересматривался и в конечном итоге был реализован за 26 000 руб. Площадку за решеткой, украшенной арматурой, замостили брусчаткой и высадили там деревья, они сделали ансамбль гораздо живописнее^4.

Фасады зданий школы выдержаны в стиле безордерного «казенного ампира», характерного для николаевской эпохи: первый этаж рустован, центральный ризалит завершен треугольным фронтоном и отмечен чугунным с позолотой балконом; по второму этажу все высокие окна имеют одинаковые треугольные сандрики, в ризалитах обрамленные коринфскими пилястрами.

Особенно широко применялся этот утилитарный, очень простой стиль при постройке большинства военных и гражданских учреждений на всей обширной территории Российской империи.

В.К. Треттер

С особым талантом этот аскетичный стиль практиковал А.Е. Штауберт, главный зодчий Военного ведомства, хотя в данном случае все выявленные архивные материалы подписаны B.К. Треттером, более известном исключительно проектами цепных мостов в столице. Однако авторство А.Е. Штауберта остается под вопросом, пока не будут обнаружены подлинные чертежи по Кондукторской школе. Специалист по Треттеру С.Г. Федоров, настаивая на его авторстве, тем не менее констатирует, что этих чертежей он не видел. Главное и, пожалуй, единственное солидное доказательство в пользу Треттера-архитектора – это комплекс Экспедиции заготовления государственных бумаг, выстроенный в 1815–1818 годах вдоль Фонтанки^5. Опубликован подписанный Треттером и утвержденный императором чертеж главного здания, имеется собственное свидетельство самого автора. Но почему за истекшие годы не найдены его чертежи других архитектурных построек?

Документы сохранили имена подрядчиков и мастеров, трудившихся в 1823–1824 годах на строительстве школы. Каменотесными работами занимался известный купец C.К. Суханов, столярными – столяры Петров и Соболев, кирпичной кладкой – каменщики купца Логина Корнилова, кровлей – мастер Соколов. Цокольную и бутовую плиту привезли от уничтоженного канала вокруг Михайловского замка. Путиловскую плиту поставляли Пустошкин и купец Афонин, печи клали печники Лапшин и Соколов, вставляли стекла и красили стены подрядчики Кадников и Соколов. В печных трубах была применена новинка: «Во втором повороте (колене. – В. А.) находится сосуд или ящик, наполненный водою, в который поднимающиеся искры упадают и исчезают». Внутри здания установили 74 вентилятора, тоже новшество того времени. Воду провели из Фонтанки^6.

«За чугунные колонны с ящиками для парадной лестницы» 11,5 тысяч рублей получил вышеупомянутый Берд. Эту, «удивительной легкости» (слова Треттера), лестницу с поручнями из красного дерева первоначально предполагалось украсить плафоном «в готическом стиле <…> под лепную работу, не раскрашивая разноцветными колерами». Автором эскиза был молодой зодчий П. Жако, монохромную роспись хотели поручить Дж. Б. Скотти, крупнейшему в столице мастеру интерьерной живописи. Скотти в договоре от 23 мая 1823 года обязался изобразить в плафоне арматуру, венки и розетки, написать орнаментальный фриз и «дессюдепорты в виде барельефов». За свою работу (она включала и восемь других помещений) маститый художник запросил 26 250 руб., что показалось заказчику чрезмерным. В июне 1827 года утверждается упрощенный эскиз, исполнителем которого стал опытный Ф.И. Брандуков, часто помогавший Скотти. За роспись ему заплатили всего 3295 руб.7

Вышеупомянутые чугунные колонны (числом 30) на лестнице были полыми и имели дополнительное назначение: они использовались и как трубы для подачи газа в 2500 рожков, установленных в здании. Другие трубы из меди и свинца прокладывались под полом и в стенах. Оборудование в 1823–1825 годах поставил и установил все тот же завод Берда. Газовые люстры и наружные фонари были «лучших, но простых фасонов». Для освещения ежесуточно требовалось 2200 куб. м. светильного газа, его должен был вырабатывать из угля газовый аппарат, устроенный Треттером во дворе в отдельном здании. На это в год полагалось 7000–8000 пудов английского угля. Уникальный газометр демонтировали в 1839 году в связи с закрытием Кондукторской школы.

Впрочем, первый газометр (или газгольдер) появился в Петербурге не в Кондукторской школе, а гораздо раньше – в 1816 году, на Александровской мануфактуре, находившейся на восточной окраине столицы. Он был устроен, приехавшим из Англии, инженером Кларком. Другой инженер-англичанин – Гриффит в 1820 году для газового освещения Главного штаба на Дворцовой площади использовал вместо угля дешевое льняное масло (которым похоже заменили уголь и в Кондукторской школе). Во дворе штаба архитектор О. Монферран построил газометр – «огромный бассейн, выложенный свинцом и наполненный водою на 10 футов глубины, через которую очищается газ»8.

Учащиеся Кондукторской школы до переезда в новое здание молились там же, где в течение пяти лет учились, а именно, в Военно-строительном училище на Царскосельском проспекте. Там для них в начале ноября 1821 года была освящена церковь Сошествия Святого Духа. В ней поставили походный иконостас лейб-гвардии Гренадерского полка, который чуть позже заменили на постоянный, сделанный охтинским мастером Ф.М. Харлапиным. 13 образов в этом иконостасе белого цвета написал художник Дубровин, за работу ему выплатили 2300 руб.9 Небольшое помещение церкви с 1826 году полностью перешло к училищу.

На устройство храма в дворовом крыле новопостроенного здания самой школы уже летом 1823 года составили первую смету. Церковь размером 26,7 на 12,8 кв. м была двусветной (с 10 окнами), занимая посредине здания второй и третьей этажи и имела хоры. Завершалась она невысоким деревянным куполом. В конце 1824 года инженер-майор A.B. Лебедев, сменивший Треттера (тот занялся постройкой цепных мостов) и руководивший устройством церкви, передал принцу Вюртембергскому окончательную смету и проект отделки, исполненный П. Жако, который занимался также отделкой церкви Института путей сообщения. Смету принц одобрил только 12 мая 1826 года. Вскоре были объявлены торги на изготовление из меди креста для купола^10.

Деревянные своды помещения поддерживали четыре колонны; 10 коринфских пилястр из желтого стюка украшали стены, тоже покрытые искусственным мрамором, только белого цвета «с синеватыми прожилками». За сложную монохромную роспись взялся Михаил Яковлевич Ширяев, опытный мастер, часто сотрудничавший с Дж. Скотти. «Под лепную работу» он клеевыми красками написал в парусах Евангелистов, на сводах – восемь апостолов, в куполе – летящих херувимов, над полуциркульными верхними окнами – орнаменты. Лепка дополнила убранство интерьера. «Модульоны и ионики, между модульонов розетки», в карнизе, «лепные листья» по архитраву, гирлянды по краям арок, в которых «барельефом сделана церковная арматура», а также «лепные штуки, изображающие Старый и Новый Завет» по фризу, 14 херувимов над окнами, капители, все это изготовили столичные лепщики Филипп Саягин, Михаил Логинов и Ф. Стаджи^11.

Белого цвета двухъярусный иконостас из сосны, высотой в две сажени и два фута, был оформлен четырьмя коринфскими пилястрами с позолоченными капителями, базами и карнизом. Его создал (с промедлением против контракта!) за 3845 руб. Андрей Степанович Тарасов из известной династии охтинских резчиков. Золочение доверили позолотчику Глазырину, тоже охтянину. Написать образа и плащаницу обязался 14 августа 1825 года академик Иван Яковлев, потребовав 9000 руб. за работу. Запрестольный образ должен был изображать «Распятие». В конце апреля следующего года более половины икон закончили и одобрили, но срок сдачи всего заказа художник попросил отложить до ближайшего августа^12.

В торгах на написание 26 дополнительных, аналойных икон захотели участвовать как известные, так и малоизвестные художники, а именно: В.К. Сазонов, Д.И. Антонелли, Ф.П. Брюлло, академик Я.В. Васильев, Марков 1-й, И.Е. Яковлев, М. Мягков, живописных дел мастер А. Антонов, А. Никитин, Н.М. Тверской, учитель Морского корпуса М. Постников и М.И. Довгалев, преподаватель рисования в Кондукторской школе. Торги состоялись 31 августа 1827 года, то есть после освящения церкви, и в них приняли участие только два человека: академик Дмитрий Антонелли и «художник исторической живописи» Михаил Иванович Довгалев (1800-?), согласившийся взять за работу 2000 руб. Академик, сочтя такую сумму низкой, отказался. Кроме того, он в это время писал образа для храма Института путей сообщения.

Эскизы икон Довгалев не подал, а подал «аттестат, данный ему из Императорской Академии художеств». 23 февраля 1828 года он получил согласие на исполнение заказа, «но с ответственностью <…> за производство работы и всевозможным тщанием», и начале января следующего года завершил шесть икон Двунадесятых праздников, написанных «…на липовых досках хорошею живописью и <…> сообразно с историею»13.

Так как «освещение газом в церкви дозволено быть не может, как обстоятельство, несогласное с положением церковного священнослужения», то эскиз газовой люстры из бронзы отклонили и Берду решили заказать традиционное паникадило. Когда же Берд запросил за его изготовление 6100 руб., подполковнику Пантелееву поручили составить эскиз паникадила подешевле. В новом паникадиле было 49 свечей. Его изготовил петербургский бронзовых дел мастер Карл Тиме. На стенах укрепили восемь бронзовых жирандолей, сделанных в Москве^14.

23 марта 1827 года полковник Шефлер, исполнявший должность директора, подал рапорт, что «церковь давно приведена к совершенному окончанию», и предложил ее освятить 27 марта, что и было сделано епископом Ревельским Никанором. К этой дате у купца Лохова спешно купили только необходимые серебряные и медные предметы, а остальную утварь и мебель заказали позднее. Ризы заимствовали из Военно-строительной школы. Окончательно храм был обустроен лишь к концу года, хотя занятия в школе начались с 1 сентября 1826 года. Отдельные работы в комплексе продолжались еще три года. Украшение храма обошлось в 50 тыс. руб.15

После закрытия Кондукторской школы ее здание перешло в ведение Комитета по постройке военного госпиталя, которому в 1840 году поручили приспособить его для Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров^16. Эта школа с 1823 года размещалась в бывшем дворце графа Чернышева у Синего моста, который придворный архитектор А.И. Штакеншнейдер должен был перестроить под дворец великой княгини Марии Николаевны. В 1859 году Школа гвардейских подпрапорщиков получила название Николаевское училище гвардейских юнкеров. В 1864 году изменили его специализацию и оно стало именоваться – Николаевское кавалерийское училище. Училище было ведущим в стране и закрылось в 1918 году после большевистского переворота. Здание долго использовалось Военным ведомством, которое приспособило его для своих целей, сильно исказив прежнюю отделку. Несмотря на это, здание бывшей Кондукторской школы ныне относится к памятникам архитектуры Санкт-Петербурга.

Гимназия Императорского Человеколюбивого общества

Отсюда в путь заберем:

За них перед правдой святою

Обеты навек мы даем!

Из кантаты к 50-летию гимназии

Это учебное заведение – старейшее среди ныне существующих в городском районе Коломна. В марте 2010 года ему исполнилось 190 лет. До наших дней в гимназии, а затем в средней советской школе, аттестат зрелости по приблизительным подсчетам получили около 5000 учеников.

Гимназия Императорского человеколюбивого общества. Крюков канал, дом 15. Современное фото

Этот аттестат получил и я в далеком 1956 году, когда еще ничего не знал о том, в каком историческом месте учился. Никто из учителей, а среди них были и пожилые люди, не рассказывал об истории мужской гимназии Императорского Человеколюбивого общества (в сокращении – ИЧО), которая изначально находилась на Крюковом канале, напротив Никольского собора.

История эта начинается в 1817 году, когда Совет Императорского Человеколюбивого общества решил открыть «Дом воспитания и призрения бедных» для бедных мальчиков, в особенности круглых сирот, и для мужчин-инвалидов и стариков, то есть основать обычную богадельню. Однако уже через два года богадельню преобразовали в начальное учебное заведение под несколько измененным названием – «Дом воспитания бедных детей» с «целью дать призрение и образование для поступления в гражданскую службу, к канцелярским и счетным должностям и конторским занятиям: счетоводству на заводах, фабриках и в домах русского купечества», следовательно, предполагалось готовить мелких клерков, или – как их тогда называли – «стрекулистов»1.

Что же представляло из себя вышеназванное Общество, открывшее в столице новое учебно-благотворительное учреждение? Оно было создано в 1802 году по инициативе императора Александра I с задачей «стараться вывести из состояния нищеты тех, кто трудами своими и промышленностью себя пропитать может». Общество содержало в крупнейших городах России множество разного рода филантропических заведений, за столетие своего существования, потратив на них 101 млн руб., которые поступили от казны и частных благотворителей. Императорское Человеколюбивое общество постоянно, до самой революции, финансировало Дом воспитания. Например, в 1878 году на это было выделено 74,5 тыс. руб., из них 85 % приходилось на Общество – эта пропорция сохранялась неизменной^2.

Парадная лестница. Старое фото

Для Дома воспитания в 1817 году у действительного статского советника Д.А. Масальского, директора Училища корабельной архитектуры, за 100 тыс. руб. купили каменное трехэтажное здание. Его перестройкой и приспособлением занимался В.П. Стасов, известный зодчий позднего классицизма. Он украсил главный фасад пилястрами, во дворе выстроил жилой флигель. Открытие Дома воспитания состоялось 10 (23) марта 1820 года. Долгое время он оставался закрытым учебным заведением.

В два класса Дома приняли на полное содержание 100 мальчиков от 5 до 10 лет, вне зависимости от их национальности, сословия и вероисповедания. Это были малоимущие дети, сироты и полусироты. Их обучение длилось четыре года – по два года в каждом классе. Однако уже в 1822 году первоначальный план образования пересмотрели – добавили еще один класс, в результате чего курс обучения стал шестилетним. Он основывался на программе уездных училищ. Окончив учебу, 30 лучших выпускников могли на казенный счет продолжить образование в Губернской (Третьей) гимназии; остальных, после годовых экзаменов, определяли в госслужбу или отдавали обучаться разным ремеслам.

Из-за канцелярской направленности обучения программа по русскому языку предусматривала «письма по предметам общежития к низшим, равным и высшим особам <…> литературные письма <…> и разговоры в царстве мертвых (!)», так обозначались абстрактные темы. Кроме русского, учащиеся изучали немецкий и французские языки, а также латынь. Большим знатоком языков был Фома Иванович Петрушевский, директор Дома в 1825–1834 годах, – он переводил Эвклида и Архимеда и приобрел известность как основатель русской метрологии^3.

В 1838 году заведение получило новый устав, согласно которому усиливалось изучение математики и законоведения, то есть юридических наук, необходимых для канцеляристов. Одновременно школе даровались «права и преимущества учебных заведений Министерства народного просвещения». Через три года открылся подготовительный двухгодичный класс – в него принимали с восьми лет. Фактически был введен гимназический курс.

Однако повышение статуса остановилось в 1847 году, когда Дом воспитания официально приравняли к низшим учебным заведениям, отчего способные выпускники утратили возможность учиться дальше. Тогда же стали все больше принимать платных пансионеров, их число через некоторое время достигло 200 человек, из-за чего пришлось выстроить два новых флигеля. Плата за содержание пансионеров постоянно росла – от первоначальных 80 до 400 рублей к началу революции 1917 года.

Каков был распорядок дня у воспитанников? Жившие в самом Доме вставали в шесть утра и час спустя получали скромный завтрак – сбитень с куском черного хлеба. В 8 утра, после молитвы, начинались уроки; каждый длился полтора часа. Затем, в два часа, наступал перерыв на обед из двух блюд (обычно щей и гречневой каши) и прогулка.

С шести до восьми вечера ученики готовили уроки и после ужина и вечерней молитвы спать ложились в девять часов. Такой распорядок типичен для всех закрытых учебных заведений этого уровня^4.

За дисциплиной строго следили комнатные надзиратели, или «дядьки», – согласно официальному документу, «люди кроткие, благонравные и основательные». Это были главным образом отставные унтер-офицеры. В середине XIX века их сменили воспитатели с педагогической подготовкой, окончившие университет. Число оных колебалось от 4 до 10 человек.

Ученики делились на: штатных, содержавшихся на деньги ИЧО (300 руб. в год на ученика); на пансионеров, за которых платили разные ведомства и благотворители; и на приходящих – их обучение оплачивали родители. Если приходящий ученик был беден, то ИЧО ежегодно выделяло ему 50–55 руб., выдавало бесплатные учебники, одежду и обувь, а на пропитание выплачивало 3–5 руб. в месяц. В день же на еду уходило сперва – 7, позднее – 10 копеек.

Количество штатных учеников постепенно сократилось до 40 человек и до такой же цифры упало число пансионеров. Своекоштных, то есть приходящих, насчитывалось 20 человек. Подобное положение создалось к середине 1860-х гг. и оно очень тревожило будущего директора Петра Михайловича Цейдлера, которого власти командировали за границу, чтобы подготовить реформирование Дома воспитания. В 1864 году он подал соответствующий проект, согласно которому из курса были изъяты юридически-канцелярские предметы, расширены общеобразовательные, введены физика, педагогика, пение и гимнастика. Целью этих преобразований являлось приготовление учеников к поступлению в вузы^5.

В 1868 году школу преобразовали в среднее учебное заведение, а четыре года спустя оно обрело статус гимназии. Итак, через полвека, Дом воспитания бедных детей стал в 1872 году гимназией со всеми ее особенностями, в том числе с преподаванием классических языков и восьмилетним курсом обучения. По уставу от 31 августа 1873 года, в штатные воспитанники «принимаются сироты и полусироты беднейших дворян, гражданских и военных чиновников, и духовенства и вообще привилегированные сословия, преимущественно из жителей Санкт-Петербурга». На своекоштных учеников сословные ограничения не распространялись, но при поступлении они сдавали устный и письменный экзамены^6.

В 1914 году сословный состав 344 гимназистов был следующим: дети дворян – 152, духовенства – 17, купцов – 43, мещан – 49, крестьян – 70, то есть школа была всесословной. В том же году только 5 % воспитанников являлись неправославными, это – 8 католиков, 6 лютеран, 3 иудея. Закон Божий им преподавали приглашенные ксендз, пастор и раввин. Напомним, что каждое из этих вероисповеданий имело в Коломне свои приходские школы^7.

Цейдлер привлек к работе молодых учителей с высшим образованием и завел «читальные беседы», где директор, учителя и воспитатели читали, а затем обсуждали с учениками произведения русской литературы. Учебную программу дополнили светским пением и музыкой. Медосмотры стали ежемесячными, была заведена регулярная чистка зубов. Директор ввел для учащихся новую форму: парадные синие куртки с серебряными пуговицами, в классах – черные блузы с кушаком.

Зимой на Крюковом канале, а позднее во дворе работал каток, где играли также в хоккей. Коньки выдавались бесплатно. По воскресеньям выезжали за город на лыжные прогулки. В школе имелись: гимнастический зал, свой врач и лазарет. Имелся даже собственный зубоврачебный кабинет. Дети болели главным образом простудами и золотухой. Для оздоровления некоторых из них на лето отправляли на гимназическую дачу близ станции «Перкиярви» на Карельском перешейке. За гигиеной (она входила в число необязательных предметов) следили строго: например, в туалетах полотенца меняли ежедневно, помещения убирались пылесосами.

Как и ныне, в здании было 9 классных помещений и 4 зала для рекреации^8.

По сравнению с классической 5-й Аларчинской гимназией в той же Коломне в гимназии ИЧО насчитывалось почти на 30 % меньше учеников, но она была более демократичной (имела «слишком русский дух», по словам ее ученика А.Н. Бенуа). Своего расцвета гимназия достигла в 1871–1895 годах при директоре Александре Александровиче Голицынском, «Юпитере педагогического Олимпа», чей портрет позднее поместили в актовом зале. Свою библиотеку Голицынский завещал гимназии. В конце XIX века в гимназической библиотеке насчитывалось – за вычетом учебников – около трех тысяч книг. За домашним чтением учащихся с 1891 года следила особая комиссия педагогов^9.

А.А. Голицынский

В гимназии в 1915 году преподавали: десять штатных, два внештатных и восемь учителей по контракту. Половина учеников по большинству предметов имела хорошие оценки. При полном восьмилетием курсе штатному воспитаннику «дозволялось пробыть в заведении не более 11 лет, если в некоторых классах он будет оставлен на второй год по уважительным причинам <…>, а именно два раза в четырех младших классах и один раз в четырех старших <…> и в последнем классе – два раза». Возрастным пределом считались 22 года, после чего следовало исключение. 76 % второгодников принадлежало к низшим сословиям из-за «необразованности той среды, в которой вращаются эти дети»10.

Актовый зал. Старое фото

В среднем в начале XX века гимназию после выпускного экзамена ежегодно заканчивали 25–30 учеников, из них треть поступала в университет, остальные – в разные вузы. С 1888 года при гимназии действовало Общество вспоможения, как малоимущим учащимся, так и бедным студентам из выпускников. За 25 лет оно выплатило последним 13 218 руб. в качестве пособий. Кроме того, Императорское Человеколюбивое общество абитуриентам из штатных назначало небольшую сумму на экипировку и ежегодную стипендию в 180 руб. до окончания вуза. От гимназии им давали письменные характеристики с тем, «чтобы в состав (студентов. – В. А.) не могли войти неблагонадежные элементы, присутствие которых может вредно отразиться на ходе учебного дела»11.

За успехи в учебе и хорошее поведение (благонравие) воспитанников награждали книгами русских классиков или сочинениями по истории. Как во всех гимназиях, существовал кондуит, красная и черная доски, где вывешивали фамилии отличников и нерадивых учеников. Карцером карали в исключительных случаях: «за курение, дерзость и неодобрительное поведение», и всего на четыре часа. Розги применялись только до 1859 года, затем высшей мерой наказания стали выговор педсовета и исключение из школы.

Из преподавателей гимназии следует, прежде всего, назвать Леонида Николаевича Майкова (1839–1900), он работал в гимназии в молодости (1861–1864 гг.), прежде чем сделаться крупным филологом, знатоком русских былин, творчества К.Н. Батюшкова, A.C. Пушкина и многих классиков. Был избран в Академию наук и стал ее вице-президентом. Его старший брат, поэт Аполлон Майков, часто читал воспитанникам свои стихотворения и присутствовал на экзаменах. На его похороны от учителей и учащихся была послана депутация.

В те же 1860-е годы в гимназии по совместительству преподавал русскую словесность Александр Михайлович Скабичевский (1838–1910), историк литературы, публицист и видный литературный критик либерального направления. Его труд «История новейшей русской литературы» долго пользовался широкой популярностью. В этот же период учителем истории трудился другой молодой выпускник университета – Егор Егорович Замысловский (1841–1896), позднее много занимавшийся проблемами русской истории^12.

После окончания университета, с 1906 по 1910 год, преподавал в старших классах учитель философской пропедевтики (введения в философию) Лев Платонович Карсавин (1882–1952), будущий знаменитый русский философ. Затем он уехал в научную командировку в Италию и в гимназию больше не возвращался. Жизнь его закончилась в советском концлагере^13.

Согласно школьным правилам, концерты, театры, цирк и подобные места ученик «посещал не иначе, как с родителями или опекунами и избегал других случаев, которые могут иметь неприятные для него и для начальства гимназии последствия». Гимназия организовывала для воспитанников образовательные экскурсии в музеи, библиотеки, вузы, известные храмы, обсерваторию, на заводы и т. п., устраивала рождественскую елку и пасхальные праздники. В отчете 1904 года читаем: «Воспитанники прошли на Петровский остров, где катались с ледяных гор, ездили на оленях и осматривали чум самоедов»14.

С 1909 года в гимназии проходила ежегодная выставка «Досуги учеников», где показывались рисунки, лепка, резьба и другие поделки, а также детские коллекции марок, бабочек и т. п. Например, в выставке 1914 года участвовали 50 учащихся, экспонировалось 250 предметов. Часть из них, вероятно, была создана на уроках лепки и резьбы по дереву. В школе действовали: небольшой духовой и струнный оркестры, ансамбль балалаечников под управлением Аполинского. Они играли на музыкальных вечерах. В 1915 году на одном вечере выступал сказитель былин Виноградов, на другом – украинский кобзарь^15.

О внимании дирекции к художественному воспитанию гимназистов говорят и другие факты. Педагог из Консерватории учил желающих игре на рояле. В 1897–1904 гг. бесплатные уроки танцев давал танцор Императорских театров Иосиф Феликсович Кшесинский (1868–1942), брат знаменитой балерины. Он умер в блокадном Ленинграде^16. Пение в 1867–1895 годах преподавал другой артист этих театров Ф.П. Иванов. Дело было поставлено так хорошо, что некоторые учащиеся могли исполнять оперные арии. Разумеется, существовал и церковный хор школьников, он пел во время служб в домовой церкви гимназии, освященной в 1858 году митрополитом Санкт-Петербургским Григорием, главным попечителем ИЧО. До этого ученики молились в Никольском соборе.

Церковь Св. равноапп. Константина и Елены находилась на верхнем этаже правого флигеля, специально для нее выстроенного по проекту Н.В. Трусова на деньги столичного купца Ивана Артемьевича Ефимова. Она вмещала до тысячи человек и арочным проемом соединялась с основным зданием. Образа в одноярусном иконостасе написал A.B. Малов, преподававший иконопись в Духовной семинарии^17.

Интерьер церкви

Первым настоятелем храма стал Иоанн Никитич Полисадов, выпускник Петербургской Духовной академии, он прослужил в нем полвека и прославился своими блестящими проповедями, хотя А.Н. Бенуа оставил о нем юмористическую характеристику. Полисадова в 1908 году сменил молодой священник и будущий новомученик Иоанн Григорьевич Никитин, умерший в 1938 году в концлагере^18.

Храмовыми богослужениями отмечались как церковные, так и светские события. В 1892 году праздновалось 500 лет кончины прп. Сергия Радонежского. Вначале была отслужена литургия, затем учащиеся перешли в актовый зал, где преподаватель русской литературы А.Е. Антонов произнес слово о святом, а хор из ста человек пропел гимн «Слава святителю дивному Сергию», после чего гимназисты читали свои стихи о святом. С панихид начинались чествования годовщин памяти императоров, известных русских писателей и ученых^19.

В 1880–1885 годах в гимназии учился Александр Николаевич Бенуа, будущий художник, искусствовед и художественный критик. Его семья жила поблизости, на углу Екатерингофского проспекта и Никольской улицы (ныне – пр. Римского-Корсакова и ул. Глинки). Гимназию подросток быстро невзлюбил и оставил о ней в основном негативные отзывы, хотя отмечал, что «отношение учителей было скорее гуманное, классы, если и не отличались чистотой, то были просторны и светлы». Претил юному либералу дух «„казенщины“ вообще, к которой я уже тогда чувствовал непреодолимое отвращение». К этому надо добавить и слабые успехи Саши – в результате его оставили на второй год, и родителям пришлось перевести его в гимназию Мая^20.

В 1895 году весьма торжественно отмечалось 75-летие учебного заведения. Присутствовало начальство из Учебного округа и ИЧО, а также множество приглашенных. После литургии, молебна и панихиды прозвучала юбилейная кантата, французские стихи для которой сочинил учитель П. Вейдлинг. С приветствиями выступили старшеклассники; для собравшихся приготовили праздничное угощение. Также изготовили юбилейный значок и выпустили исторический очерк^21. Увы, столетие и последующие юбилеи уже не отмечались.

Вопрос о национально-религиозном воспитании особое значение приобрел с началом Первой мировой войны. Постановление педсовета от 1914 года требовало выделять в литературе те места, «где автор с особенной силой возбуждает любовь к Родине». Годом ранее были даны следующие рекомендации: «Желательно восстановить преподавание церковно-славянского языка, учить на уроках пения православные песнопения и вести в неучебное время религиозные чтения и беседы»22.

После начала войны для старшеклассников стали читать лекции о перевязке и транспортировке раненых, ввели обучение стрельбе. Матери учеников шили белье для солдат; к Рождеству и Пасхе в гимназии собирали подарки для фронтовиков 2-го отдельного батальона Гвардейского экипажа, расположенного по соседству. В сентябре 1914 года в одном из помещений открыли лазарет на 18 раненых, который финансировался ИЧО и Красным Крестом. Одновременно действовало убежище для увечных воинов, имевшее сапожную мастерскую. После его отъезда пришлось делать срочный косметический ремонт.

«Для оказания помощи семьям, призванных на войну в полевых работах», в 1916 году из старшеклассников-добровольцев организовали трудовые дружины, бесплатно работавшие в крестьянских хозяйствах Петербургской губернии: косили сено, убирали хлеб, трудились на огородах. Другие ученики на летних каникулах были заняты в госпиталях санитарами и братьями милосердия. Расходы на проезд и пропитание взяло на себя общество «Народная помощь»23. Вот как давно зародились школьные трудотряды!

Незадолго до большевистского переворота пансион при гимназии закрыли, а пансионеров – «за счет пансионных стипендий» – раскассировали по другим гимназиям, в том числе в провинции^24. 15 (28) сентября 1917 года состоялся последний годичный акт с раздачей медалей и наград. Он уже не закончился пением национального гимна «Боже, Царя храни!».

1 сентября 1918 года гимназию назвали Трудовой советской школой, а два года спустя ее объединили с двумя другими петроградскими школами. Прежние учителя еще продолжали преподавать, но уже по новым программам и в марксистском духе. Хотя история старейшего учебного заведения Коломны не завершилась, в ней начался совершенно другой этап. Этап средней городской школы под №№ 28, 33, 252, 260, 232, где былые традиции вскоре напрочь забыли.

Православная благотворительность в петербургской Коломне

Православная благотворительность – ровесница Петербурга. Она делилась на казенную, церковную и частную и базировалась на евангельской заповеди любви к ближнему. Благотворительность заключала в себе попечение о бедных, больных, престарелых, сирых, бездомных и нищих посредством особых заведений: богаделен, приютов, попечительств, воспитательных и ночлежных домов, домов трудолюбия и милосердия, бесплатных столовых, дешевых квартир, а также предоставления медицинской и материальной помощи. Благотворительность носила преимущественно конфессиональный характер, но многие учреждения призревали лиц разных христианских исповеданий.

В 1874 году справочник по Петербургу писал: «Нигде в России благотворительность, помимо ее обширности, не устроена так правильно и многосторонне, как в Петербурге, и нигде не имеет она стольких органов, рассчитанных на предупреждение всевозможных нужд и лишений»1.

В Коломне были представлены все вышеназванные формы благотворительности и большинство ее направлений. Они начались и развивались в XIX веке и действовали в своем первоначальном виде до 1918 года, после чего их расформировали или преобразовали в советские социальные органы опеки. На сегодняшний день благотворительность в старой Коломне изучена очень слабо и фрагментарно.

Демидовский дом призрения. Гравюра А. Дюрана. 1843 г.

Самое раннее частное благотворительное учреждение в Коломне – Дом призрения трудящихся (таково первое название) своим основанием и названием обязано молодому богачу Анатолию Николаевичу Демидову, который был потрясен положением столичных бедняков. 28 марта 1830 года он обратился к императрице Марии Федоровне с письмом, где говорилось: «Предлагаемое мною заведение состоит в том, чтобы доставить бедным сей столицы возможность пристойными средствами трудолюбия доставлять себе или пропитание, или же пособие нуждам своим…»2. На благородное дело Демидов пожертвовал огромную сумму в 500 тыс. руб.

Первоначально в Доме было четыре отделения: трудящихся женщин, воспитания бедных девиц, призрения малолетних и отделение «для снабжения бедных готовою пищею». Согласно желанию учредителя, «никакая прибыль не должна быть в главный предмет оного, но единственно в доставление средств ищущим полезного труда». Для новооснованного заведения Демидов купил на Мойке (ныне – наб. р. Мойки, 104) бывший дворец екатерининского вельможи Льва Александровича Нарышкина. В нем после приспособления 13 марта 1833 года и открылся Дом призрения трудящихся в присутствии императрицы Александры Федоровны, которая взяла его под свое покровительство. Через два года для призреваемых была освящена домовая церковь Св. мц. цар. Александры.

Потомственными попечителями и главными благотворителями всегда были Демидовы, управляющими – одобренные ими члены попечительства. Первое время Дом действительно являлся работным. В его мастерских женщинам и мужчинам для работы предоставлялись инструменты и материалы; готовые изделия поступали на продажу в магазин при Доме. Работниц сытно кормили, а некоторым позволяли жить в квартирах отделения или брать работу на дом. За четверть века отделение заработало 100 тыс. руб.

Для детей работниц в 1837 году открыли дневной приют, он положил начало Образцовому дневному детскому приюту барона Штиглица на Малой Мастерской ул., 4, где перед революцией содержали и кормили 170 приходящих детей.

В 1839 году Демидовское заведение из открытого стало закрытым, общедоступными остались только бесплатные столовые. В 1883–1889 годах в столовой при Доме ежедневно питалось до 100 человек. Обед, как правило, состоял из трех блюд: суп или щи с говядиной (в пост – со снетками) и фунтом ржаного хлеба, каша с маслом и кружка кваса. За питание платили благотворители^3.

Они же финансировали отделение воспитания бедных девиц, то есть школу, где девочки, в возрасте с 10 до 18 лет, обучались ремеслу белошвеек и вышивальщиц, экономок и горничных. Правила требовали «удалять от воспитывающихся всякий блеск, который может дать им неправильное понятие о будущем их назначении». Изготовленные вещи продавались в магазине, а выручка выдавалась воспитанницам по окончании обучения. В 1894 году в школе учились 120 девушек, из них две трети жили у себя дома^4.

Однако расходы на содержание и обучение росли, вносимая плата покрывала только половину расходов, а число благотворителей постоянно уменьшалось. Уменьшался и Демидовский капитал, завещанный основателем Дома на его деятельность.

Из-за финансовых затруднений заведение в 1909 году преобразовали в Демидовскую гимназию с пансионом и Педагогические курсы иностранных языков. Бесплатную столовую закрыли. Функции Дома трудящихся взяли на себя другие учреждения. Сейчас обширный комплекс зданий занят Академией физической культуры им. П.Ф. Лесгафта.

В Коломне действовали в разное время и другие богаделенные заведения для женщин, которые содержались частными лицами: например, при заводе Берда (Мясная ул., 4) и с 1849 года – князей Белосельских-Белозерских с отдельным приютом для благородных дам (наб. р. Фонтанки, 145). На деньги цесаревича Александра Александровича (будущего императора Александра III) работал Дом призрения детей мужского пола (Английский пр., 24/38), он подчинялся Благотворительному обществу при Обуховской мужской больнице. В заведение принимались только сироты, чьи родители умерли в больнице. Позже это заведение переехало на Рузовскую ул., 31^5.

В 1870-1880-х годах на Псковской ул., 12, находился приют «для призрения детей обоего пола во время нахождения их родителей в больницах». На заботу о 80 детях средства выделяли город и благотворители, в их числе великая княгиня Екатерина Михайловна. Для мальчиков-сирот 3-14 лет, чьи родители находились в заключении, имелся особый приют (Английский пр., 6), которым ведал Городской тюремный комитет. Такой же приют для малолетних детей заключенных женщин размещался в Литовском замке.

Общество вспоможения бедным женщинам открыли на наб. р. Фонтанки, 173, собственный Александровский приют, где девочки с 6 до 15 лет обучались школьным предметам и рукоделию: шитью, вязанью, кройке, а также домашним работам. Плату за пансионерок вносили благодетели в размере 60 рублей в год. После выхода из приюта девочек старались перевести в учебно-воспитательные заведения или устроить прислугой^6.

В приютах у детей было трехразовое питание: на завтрак – чай с хлебом, в обед и ужин – два блюда, по праздникам – три блюда. С ними занимались учителя и воспитательницы по программе начальной школы. Обязательно преподавался Закон Божий. Кроме обычных предметов в некоторых приютах детей обучали церковному пению, а старших мальчиков – разным ремеслам: сапожному, башмачному, столярному, переплетному, токарному и другим.

Самыми большими были богаделенные и воспитательные учреждения, организованные крупными структурами. С 1823 года на Екатерингофском пр., 105, действовал Дом убогих Императорского Человеколюбивого общества, призванный «служить убежищем крова неимущим, вытесняемым развалинами хижин их или живущим по сырым углам и чердакам»7. После того как взрослых перевели в другие места, в трехэтажном угловом доме с церковью до 1890-х годов размещались детские приюты для круглых сирот, калек и малолетних детей 6-10 лет.

Всего в этих приютах насчитывалось 60–70 детей, на чье содержание ежегодно тратилось до 5000 рублей. На устройство, в их числе, приюта для калек в 1873 году графиня H.A. Стенбок-Фермор пожертвовала 50 000 руб. Обучение вели учителя из гимназии Человеколюбивого общества на Крюковом канале, куда позже приютские дети могли поступать по квоте. В это время Дом убогих носил название Исидоровского, в честь столичного митрополита Исидора. В конце XIX века он полностью переехал на Петроградскую сторону. Сегодня здание занято квартирами.

Попечение над бедными и больными детьми и стариками – одна из основных задач благотворительности. Заботой исключительно о детях в Петербурге занимался созданный в 1882 году так называемый «Синий крест», иначе – Общество попечения о бедных и больных детях.

Оно имело свои филиалы во всех городских частях. Коломенско-Адмиралтейский отдел Общества помещался в доме Залемана, на Екатерингофском пр., 45. У него было несколько учреждений: ясли (Екатерингофский пр., 107), детская столовая, временное убежище для бесприютных детей школьного возраста и начальное училище имени сенатора H.H. Мамантова. Детей призревалось немного, но они призревались бесплатно. За плату принимали и других детей^8.

Невдалеке (Екатерининский кан., 132) другое благотворительное общество – Сергиевское общество трудовой помощи содержало еще один детский приют. В нем жило всего десять детей до 12 лет, но впятеро больше приходило в дневное время, когда родители находились на работе.

Очень важную роль в благотворительности играли приходские общества вспомоществования (или вспоможения) бедным, их в Петербурге особенно много появилось в 1870-х годах. В 1871 году такое общество основали при Покровской церкви в Большой Коломне. Его председателем был настоятель, а членами – зажиточные прихожане. Через год Общество открыло приют для бедных женщин, помещавшийся поначалу в трех комнатах, затем – приют для 50 девочек и мальчиков. На устройство приютов, куда принимались только те, кто прожил в приходе не менее трех лет, и их дети, 10 ООО рублей пожертвовал коломенский житель генерал-майор В.В. Волошинов, который до самой смерти каждый год вносил крупные суммы и, кроме того, оплачивал расходы на розговены в Пасху.

Все эти приюты в 1879 году перевели в купленный Обществом большой каменный дом на Садовой ул., 104. Там же организовали лазарет, бесплатную столовую для бедных, небольшую библиотеку и церковно-приходскую школу, открытую в 1894 году. Для летнего отдыха детей у Общества имелась собственная деревянная дача в Сиверской, называемая «санаторией». В 1897 году в доме на Садовой жили 26 мальчиков, 24 девочки и 25 старушек, но «с каждым годом число призреваемых уменьшалось». Часть их содержалась приходом бесплатно, часть – на именные пенсии от благотворителей. Расходы на одного человека составляли 95-120 рублей в год^9.

В 1894 году члены Общества провели учет нищих при церкви. После проверки их материального состояния из 40–45 человек у церковных дверей было оставлено всего 12–15 просящих подаяние. За порядком строго следили сторожа.

Кроме содержания приютов у Покровского общества было много других обязанностей. Оно помогало бедным наличными деньгами, выдавая от одного до трех рублей ежемесячно, а единовременно – до 15 руб. (на пособия уходило до половины бюджета), снабжало неимущих теплой одеждой, определяло их в дешевые квартиры. Врач Общества бесплатно лечил больных. И все это делалось на пожертвования, хотя, как говорилось в одном из отчетов, «число членов в сравнении с населением Большой Коломны оказывается мизерным и даже большинство домовладельцев и торговцев не принимают участия в работе». Несмотря на трудности, Покровское общество благополучно дожило до большевистского переворота. Сегодня нет ни церкви, ни дома для призреваемых.

В 1870 году было образовано Общество вспомоществования при Воскресенской церкви, ибо, как «известно, что Малая Коломна представляет собою одну из тех окраин столицы, куда возрастающая дороговизна помещений наиболее вытесняет беспомощных и ненаходчивых бедняков». Для помощи беднякам у храма уже имелся собственный четырехэтажный дом, стоявший на Упраздненном пер., 9 (ныне – пер. Володи Ермака). Вместе с 6000 рублями капитала его завещала дочь купца A.B. Калитина. В этом доме поначалу нашли бесплатный приют 24 женщины, и за небольшой взнос – еще 16 человек. Обычно богаделенками становились вдовы из окрестных мещанок или чиновниц.

В 1874 году на средства М.Я. Глазовой, жены почетного гражданина, в том же доме Калитиной открылся приют для приходящих девочек, которые получали образование в одноклассной церковно-приходской школе и отдельно – навыки домоводства. Приют посещали около 35 детей в возрасте от 7 до 13 лет. В 1897 году возникло небольшое убежище для малолетних детей, нечто вроде детского сада; оно находилось в доме Фомина на Торговой ул., 30.

За 27 лет Воскресенскому обществу было пожертвовано 195 ООО руб. (6000 руб. внес Е.М. Дюков), что довольно много для бедного прихода^10. Покровительницей Общества перед революцией была великая княгиня Ксения Александровна, чей дворец находился недалеко, на наб. р. Мойки, 106.

Дом Калитинской богадельни уцелел, в 1970-х годах для швейного ПТУ с левой стороны его расширили пристройкой. Но храма нет, теперь его место обозначено памятным крестом.

При эстонской православной церкви Св. мч. Исидора Юрьевского (Екатерингофский пр., 24) работало одноименное братство, которое находилось в церковном доме и помогало эстонцам денежными пособиями, содержало временное убежище для девушек, приезжавших в столицу, церковно-приходскую школу с общежитием, где читались лекции на научно-популярные и духовные темы.

В строении с измененным видом (надстроено этажом) по адресу: Садовая ул., 86, некогда пребывал 1-й ночлежноработный дом для бесприютных детей. В 1901 году его основала дворянка Анна Сергеевна Эйсмонт. На ее деньги и щедрое пожертвование императора было три года спустя куплено и затем обустроено трехэтажное здание, где нашли убежище 100 бездомных мальчиков и девочек. В доме имелись начальная школа, три мастерские, рукодельные классы и церковь. В Гатчине (Средняя ул., 49) открыли летнее отделение.

Дом Эйсмонт служил также ночлежкой для нищенствующих детей. Для взрослых в Коломне существовал свой ночлежный дом под № 10 Английский пр., 58), где можно без оплаты или за 5 копеек переночевать и получить: вечером полфунта хлеба и тарелку баланды, утром – сбитень или сладкий чай с хлебом. Постоянные обитатели ночлежки – это опустившийся люд с соседнего Покровского рынка, в 7 утра он должен был ее покинуть.

Самым большим благотворительным заведением в Коломне был комплекс зданий разного времени, вида и размера на углу Английского пр., 36, и Торговой ул., 26 (ныне – Союза Печатников). Заведение с 1838 года принадлежало Особому городскому присутствию по разбору и призрению нищих. Это присутствие основано годом ранее по личному распоряжению императора Николая I и долгое время возглавлялось министром внутренних дел. Оно предназначалось для «лиц, задержанных за нищенство», и перед революцией финансировалось Городской думой.

Комитет занимался распределением доставленных в него городских нищих: одних высылал по месту жительства, других – трудоустраивал, третьих – на разные сроки помещал в свои заведения. «Для временного пребывания» имелось убежище для детей, через которое только в 1910 году прошло 2245 бездомных подростков. Некоторое число мальчиков и девочек переводили в приюты при Комитете, где с ними занимались по программе начальной школы и учили ремеслам. Из приютов они (в числе 75 человек) могли перейти в Ремесленное училище с отделениями для разных возрастов. После окончания пятилетнего курса мальчики получали звания подмастерьев и распределялись к мастерам для дальнейшего обустройства^11.

В мастерских с общежитием работали взрослые нищие (до 500 человек), выполнявшие за плату заказы со стороны. Для нетрудоспособных были организованы в специально пристроенном корпусе мужская и женская богадельни, на которые 100 000 рублей выделила А.П. Лесникова, вдова вице-председателя Комитета. Женская богадельня, открытая в 1896 году, носила имя ее основателя. В ней и в здании Комитета имелись домовые церкви. Кроме приютов и богаделен неимущих горожан обслуживала бесплатная амбулатория, принимавшая в год от шести до семи тысяч больных. В наши дни большая часть помещений занята средней школой, ибо после революции разнообразную благотворительность заменило государственное социальное обеспечение.

В годы Первой мировой войны Женский кружок помощи пострадавшим воинам открыл на Прядильной ул., 27, детский приют, где младший возраст учили грамоте и ручному труду, а старший посещал четырехклассную начальную школу^12.

Обозревая православную благотворительность в Коломне, поражаешься ее необычайному многообразию, которое было порождено, прежде всего, инициативой отдельных людей, стремившихся жить по Христовым заповедям. Не все благотворительные заведения были большими, многие существовали одно-два десятилетия, не всюду имелись равные условия, однако везде руководящей идеей была идея милосердного служения ближнему, попавшему в беду и достойному сострадания.

Существовали ли эти храмы?

Долгие годы занимаясь православными церквями нашего города, итогом чего стала энциклопедия «Святыни Санкт-Петербурга» (совместно с A.B. Кобаком), я из архивов и периодики собрал сведения о шести церквях, судьба которых осталась мне неизвестна. С одной стороны, об их устройстве пишут газеты и сообщают архивные документы, с другой, они же молчат о том, имело ли место в начале

XX века освящение этих православных домовых храмов.

По данной причине они не вошли в упомянутую энциклопедию и остались в подготовительных материалах. Публикуя эти материалы, я хочу надеяться, что другие краеведы или читатели знают нечто, что может прояснить историю церковных помещений, освященных или намеченных к освящению, в разных городских зданиях. Это могло бы стать важным дополнением свода святынь Санкт-Петербурга.

Перечень этих столичных дворовых церквей включает:

Церковь при Городском училищном доме в память 19 февраля 1861 года

22-я линия В. О., 7

По проекту молодого архитектора И.И. Яковлева в 1909–1911 годах построили пятиэтажный Училищный дом на 1140 учеников, названный в память 50-летия освобождения крестьян.

В конце 1911 года И.И. Яковлеву предложили рядом с этим домом создать проект такой же этажности корпуса по Большему проспекту. В нем предполагалось разместить церковь. Но этот проект похоже не был реализован. Не устроили ли в 1913 году церковь в главном здании, как то было в других училищных домах? В таком случае она могла находиться в актовом или рекреационном зале.

Ныне в здании размещается юридический факультет Санкт-Петербургского государственного университета.

Церковь при Елизаветинской клинической больнице для малолетних детей

Наб. р. Фонтанки, 152

Больница открылась в 1844 году для детей в возрасте до 4 лет. Поначалу она занимала частный дом, а в 1848 году приобрела в 10-й роте особняк, где находилась до возведения архитектором P.A. Гедике отдельного здания на Фонтанке. Строительство этого трехэтажного здания на 50 коек началось в 1865 году и закончилось в 1871 году.

Главный фасад украшало изображение «Божией Матери всех скорбящих радости». На каждом этаже были повешены образа кисти академика И.А. Тюрина, подаренные великой княгиней Еленой Павловной, попечительницей больницы.

В 1887 году на Рижском проспекте открыли Александро-Мариинскую лечебницу с часовней для отпевания. Церковь в больнице могла появиться в 1896–1899 годах, ибо на фото 1900 года на фасаде виден крест.

Сейчас в здание располагается Детская больница им. Л. Пастера.

Церковь свт. Иоасафа Белгородского(?) при Городской биржевой больнице императора Александра III

23-я линия В. О., 16

5 августа 1889 года на территории больницы была освящена шатровая часовня, выстроенная из красного кирпича по проекту В.А. Шретера, автора всего комплекса.

В 1906 году в столице возник кружок почитателей свт. Иоасафа Белгородского, через шесть лет ставший братством. В 1914 году братство предложило превратить больничную часовню в церковь в память об исцелении болящего Петрова по молитвам святому и образовало подготовительный комитет.

В 1918 году церковь действовала, но не освящена ли она была годом ранее? В 1924 году ее закрыли.

Церковь при заводе Товарищества по производству Глухоозерского портланд-цемента

2-я Березовая аллея, 3/5

Умершая в 1904 году богатая вдова Н.С. Ананьева завещала 800 тыс. руб. на городской приют для престарелых и малюток. Проект приюта на Каменном острове через год составил архитектор В.Н. Бобров.

Для приюта у Л.А. Брусова купили дачу с тенистым садом, где в 1906–1910 годах выстроили трехэтажное здание на 500 призреваемых. Работами по постройке руководил гражданский инженер И.Я. Брусов.

В 1909 году газеты сообщали об отделке церкви, которая могла размещаться на втором этаже. Приют открыт в конце 1910 – начале 1911 годов, но была ли в нем освящена запланированная церковь?

Сейчас здание занято Городским клиническим онкологическим диспансером.

Церковь при заводе Товарищества по производству Глухоозерского портланд-цемента

Глухоозерское шоссе (Глухоозерская дорога), 12

Товарищество основала в 1879 году датская фирма. Спустя четыре года на южной окраине города оно открыло завод, ежегодно производивший до 300 ООО бочек отличного цемента, сырьем для которого служил добываемый под Гатчиной ракушечник.

На заводе работало около 400 рабочих, живших в основном в заводских бараках. Дирекция решила устроить для них церковь в деревянной столовой, на что ассигновала

30 тыс. руб.

Проект храма, отделенного от столовой раздвижной перегородкой, разработал видный зодчий П.Ю. Сюзор, член правления товарищества. 23 октября 1898 года Синод дал согласие на его осуществление. Что было дальше, неизвестно.

Ныне на территории работает бетонный завод «Молодой ударник».

Церковь Святого Николая Чудотворца при Дерябинских казармах

Большой пр. В. О., 102

Название выстроенных по проекту А.Е. Штауберга в 1826–1828 годах казарм, где в начале XX века размещался 8-й флотский экипаж, произошло от фамилии купца

А.Ф. Дерябина, владельца стоявшего на этом участке водочного завода.

В память о Цусимском бое протопресвитером A.A. Желобовским 14 июля 1905 года в казармах освятили домовую церковь, имевшую свой причт и подчинявшуюся Военному ведомству.

Дерябинские казармы

В самом начале 1906 года экипаж переехал в Кронштадт и четырехэтажное здание приспособили под тюрьму для политзаключенных.

Церковь в ней сохранялась, но не была ли она упразднена после освящения в 1911 году храма Спаса-на-Водах, тоже посвященного памяти о Цусиме?

Вполне возможно, что таких «загадочных» домовых церквей в Петербурге было больше, так как, начиная с 1915 года и особенно в 1917 году, информация в этой области заметно оскудела. Газеты чаще писали о других событиях.

Раздел 2 Памятные личности

Брат Марата в России

До сих пор бывшая Николаевская улица в Санкт-Петербурге носит имя Ж.-П. Марата, французского революционера, повинного в кровопролитном терроре в период якобинской диктатуры. Такая же улица есть и в Иркутске. Марат, как и Робеспьер, остаются героями левой интеллигенции во всем мире.

Однако Давид де Будри (David de Boudry, 15.02.1756-22.09.1821), младший брат «друга народа», живший в России, от него официально отмежевался и в 1798 году вместо своей фамилии Марат (точнее Мара) попросил новую, взяв за ее основу название деревни, где одно время проживала его семья и где появился на свет его брат. Давид родился в семье «доктора медицины и философии Жана Марата, учителя древних языков и философских наук, переселившегося из Италии в Невшатель (Neuchatel), а затем в Женеву, где он умер в 1783 году». Эти сведения взяты из формуляра Будри, составленного за год до его кончины^1.

Другие источники позволяют дополнить и уточнить приведенные данные. Родился Давид в Невшателе (Нейштадте), старинном городке, который в те годы был столицей одноименного княжества, принадлежавшего Пруссии. В наши дни – это центр кантона во французской части Швейцарии. Городок Будри (в нем проживает около 5000 жителей), известный производством вина, находится в 9 км к юго-западу от Невшателя и до него можно доехать на трамвае. В городке есть площадь им. Марата и сохранился его родной дом с мемориальной доской на стене. Но мало кто в городке знает об обрусевшем брате революционера^2.

Будри. Карикатура А. Илличевского. 1816 г.

Отец Давида – Хуан Сальвадор Мара (1704–1783) поначалу жил в г. Кальяри (Cagliari) в Сардинии и, судя по фамилии, происходил из марранов, крещеных евреев, выехавших из Испании. В этой стране он получил образование, в молодости состоял членом монашеского ордена и основал в г. Боно школу, где преподавали латынь и словесность. Из-за конфликта молодому человеку пришлось покинуть и школу, и Сардинию. Он в 1740 году перебрался в Женеву, где принял реформатскую веру и через год женился на местной гугенотке Луизе Каброль, умершей в 1782 году, за несколько месяцев до кончины мужа. В этом браке родилось 9 детей, Давид был пятым ребенком.

На жизнь Марат-отец, проживавший в основном в Невшателе, зарабатывал учителем и рисовальщиком для цветных набивных тканей. В 1774 году энергичный бывший монах открыл в Женеве пансион с двумя отделениями: для девушек и «негоциантов». По собственным словам, он «ежедневно давал по 6 уроков разного содержания плюс врачебные консультаций!)», хотя врачебного образования не имел. Никаким доктором философии и медицины Марат – старший не был. Это – выдумка его сына^3.

Об образовании Давида его формуляр сообщает следующее: «Учился на отцовском иждивении в гимназии г. Нейштата в Швейцарии, в нижних классах до 1768 года. Потом, переехав в Женеву, вступил в гимназию сего города, где такоже на отцовском иждивении учился: природному латинскому и греческим языкам, также разным наукам до 1775 года июня. С которого времени переведен в тамошнюю Академию, где восемь лет учился: словесным и философским наукам, геометрии, физике, а наипаче теологии, которой был кандидатом…». Итак, вначале Давид обучался в младших классах гимназии в Невшателе, затем продолжил образование в гимназии в Женеве, после чего поступил в основанную Ж. Кальвином Академию, в 1878 году преобразованную в Женевский университет. Следовательно, молодой человек получил очень хорошее образование.

Отец, очевидно, был обеспеченным человеком, поскольку многие годы оплачивал обучение сына и дал ему возможность приобрести ученое звание кандидата богословия, реформатского, естественно. Этим званием Давид никогда не пользовался, предпочитая именоваться «homme de lettres», то есть образованным человеком. Когда отец от горячки скончался, кандидату пришлось подыскивать работу, и в 1784 году он принял приглашение камергера Василия Петровича Салтыкова (1750–1807) приехать в Петербург воспитателем и учителем его сыновей. Это случилось после подавления в 1782 году беспорядков в Женеве (в том же году Давид и Жан посетили Вольтера в его имении Ферне). Давиду, натурализовавшему сыну иностранца, на родине не удалось получить место пастора, как ему хотелось^4.

У русской знати учителя-швейцарцы – почти все вольтерьянцы – были в это время в большой моде. Фридрих Лагарп воспитывал великих князей Александра и Константина Павловичей. Московский вельможа В.П. Салтыков в 1777 году женился на княжне Евдокии Михайловне Белосельской (1745–1824) из потомков Рюриковичей. На венчании в Царскосельском дворце присутствовал шведский король Густав II. Дядя Салтыкова Сергей Васильевич служил послом в Гамбурге и Париже, а тетка Мария Васильевна была женой видного екатерининского деятеля Адама Васильевича Олсуфьева.

Ко времени приезда Давида, тогда еще Марата (или Марота), в семье росли двое сыновей-погодков: Сергей (1778–1846) и Михаил (1779-?). Швейцарец прослужил у Салтыкова целых десять лет, живя в Петербурге, Москве и имении Выездное под Арзамасом, и покинул его дом только в самом конце 1795 года, после чего «посвятил себя наставлению юношества в пансионах и частных домах», где ему пришлось конкурировать с французскими эмигрантами, наводнившими Россию. В частности, он служил учителем в доме Николая Петровича Салтыкова, брата Василия и воспитателя великих князей, а также учителем Николая Гончарова, будущего тестя Пушкина^5.

От эмигрантов требовалась подписка о лояльности, и Будри ее дал в 1793 году, находясь в Москве, а в конце 1806 года, в Александро-Невской лавре Петербурга, присягнул «на вечное России подданство». О перемене фамилии один французский путешественник сообщает следующее: «Недавно скончался брат Марата <…> По прибытию в этот город (Петербург. – В. А.), когда в полиции его спросили о фамилии, он с воодушевлением ответил: „Меня зовут Марат“». Однако генерал-губернатор, не разделяя подобное чувство, потребовал поменять фамилию, после чего брат Марата взял название своей деревни и добавил аристократическую частицу «де». За Будри некоторое время наблюдали, но вскоре убедились, что с Маратом его связывает только фамилия. Это был тихий человек, но он очень гордился своим родством с жертвой Шарлотты Корде. Перемену фамилии разрешила сама императрица.

В обществе самолюбие Будри страдало, если неглижировали его происхождение, и он старался обратить на себя внимание. Однажды такое тщеславие обернулось для него неприятной стороной.

Он сказал члену французской колонии: «Вы знаете, что я настоящий брат Марата?» На что француз ответил: «Знаете, я рад что брат – Вы, а не я».

Кроме того, Будри говорил:

«Моего брата недооценили, он умер, не исполнив своего плана. Французы нетерпеливы и не умеют ждать, но потомки отомстят за обиды, нанесенные современниками моему несчастному брату». Вероятно, Будри переписывался с Маратом. Однако, по словам A.C. Пушкина: «Несмотря на свое родство, демократические мысли, замасленный жилет и вообще наружность, напоминавшую якобинца, был на своих коротеньких ножках очень ловкий придворный» и пользовался покровительством императрицы Марии Феодоровны^6.

Имп. Мария Феодоровна. В. Боровиковский

В Петербурге Давид нашел себе супругу. Она звалась Марией Тимофеевной и родилась в Париже у армейского капитана Тимофея Лобкова (Лапкова) и Марии Дюнфур (Dunefour), уроженки Брюсселя, то есть была католичкой и наполовину француженкой. Венчание состоялось 29 декабря 1793 года в столичном костеле Св. Екатерины на Невском. Когда в 1794 году у супругов родилась дочь Мария, то ее крестили во французской реформатской церкви Петербурга на Большой Конюшенной улице. В числе крестных назван «генерал Василий Салтыков», у которого продолжал служить отец новорожденной. Брак длился недолго, ибо в 1796 году супруга умерла в Москве, вероятнее всего, при родах. Дочь осталась в девицах и скончалась в Петербурге в 1848 году «от туберкулеза горла». Она была похоронена рядом с отцом на Смоленском лютеранском кладбище. В 1823 году Мария поднесла Александру I шитый жемчугом вид Царскосельского парка и получила от него перстень в подарок^7.

Во второй брак Давид де Будри вступил лишь в возрасте 50 лет, через десять лет после смерти первой жены. Его избранницей стала работавшая в Гоф-интендантской конторе кружевница Анна, дочь «придворного цирульника Семена Килимчинова» (в другом документе он назван «переводчиком восточных языков»). Так как она была православной, то венчание проходило в ноябре 1806 года в Симеоновской церкви столицы. Рожденная до брака в 1802 году дочь Олимпиада в 1817–1823 годах училась в Екатерининском институте, где преподавал отец, и закончила его «с малым шифром». В 1831 году вышла в Петербурге замуж за француза Пьера Жакмона (Jacquemond). Возможно, у потомков этой фамилии сохранились материалы о жизни брата Марата в России. Пьер Жакмон (1797–1845) был учителем французского языка в 3-й гимназии Петербурга. После его смерти вдова вместе с сыном переехала в Оренбург, где служила инспектрисой в местном Институте благородных девиц. В Оренбурге она, очевидно, и умерла^8.

Вполне возможно, что среди ее документов могут найтись бумаги о хозяйственной деятельности Будри в Петербурге. Дело в том, что оставив место у Салтыковых (дети выросли), предприимчивый гувернер в компании с французом Пишо в столице открыл в середине 1790-х годов позументную фабрику, для которой из Лиона, центра данного производства, были приглашены опытные ткачи. Фабрика процветала до тех пор, пока император Павел I не издал указ против роскоши. Из-за этого запретительного указа на шитое золотом платье фабрику в 1799 году пришлось перепрофилировать, о чем говорит следующее объявление в «Санкт-Петербургских ведомостях»: «Г. Дебудри и Пишо для большей удобности почтенной публики перевели свою шелковую фабрику в Шишмарев дом, на угол Малой Исаакиевской (ныне – Малая Морская ул., 23/8. – В. А.)». Однако «фабрика» через немного лет обанкротилась. Будри, по его словам, разорился, после чего принял решение устроиться на казенную службу. Следовательно, лет восемь Будри занимался преимущественно предпринимательством^9.

А.С. Пушкин в лицейском мундире. Литография. 1816–1817 гг.

Поскольку Будри имел в Петербурге некоторую известность как учитель и хорошо владел русским языком, то 8 сентября 1803 года, по указу вдовствующей императрицы Марии Феодоровны, к которой обратился, он был принят в новооткрытый Екатерининский институт благородных девиц на Фонтанке «учителем французской словесности и переводу с русского на французский язык». В этой должности Давид Иванович оставался до самой смерти, но одновременно в 1806–1811 годах занимался преподаванием в Губернской (позже Второй) гимназии, после чего перешел профессором в Царскосельский лицей, а из него в 1814 году – в Благородный пансион. Денежное содержание и в Лицее, и в ансионе равнялось 2000 руб. Лицеистам, включая Пушкина, он преподавал следующие предметы: французский, перевод с французского на русский, «поправление переводов и сочинений», а также одно время – риторику, точнее декламацию, но она была «слишком высокопарна и на ходулях». По словам лицеиста М.А. Корфа: «Он любил говорить о высокой добродетели, о гражданских заслугах: „Неужели мне нужны примеры, дорогие мои ученики, загляните в самих себя: какое впечатление производит на вас рассказ о проявлениях душевного величия и добродетели“». Любимым автором Будри был Ж.Ж. Руссо.

Царское Село. Вид Лицея. С. Госсе. По оригиналу A.A. Тона. 1820-е гг.

«При выпуске воспитанников из Лицея» в 1817 году Будри наградили орденом Св. Анны II степени. Имелся у него и Владимир IV степени за службу в Екатерининском институте, и чин коллежского советника (полковника по воинской Табели о рангах).

Императрица Мария Феодоровна особенно благоволила к Будри. В разные годы учитель французского получил от императрицы в награду: бриллиантовый перстень, золотые часы, две золотые табакерки и все это в основном «за приготовление и публичное испытание» воспитанниц Екатерининского института. Еще один бриллиантовый перстень был ему пожалован императором Александром I в 1811 году за двухязычный учебник «Первые основания французского языка, или Новая грамматика», состоявший из двух частей с приложением грамматической таблицы. «План грамматики прост и естественен. Правила описаны понятно и основаны на принципах французского языка.

Они объяснены полезными, умело подобранными и наглядными примерами», – таков отзыв Ш. Гетц, изучившей издание. По этому учебнику Будри преподавал пушкинскому курсу в Царскосельском лицее. Восемь лет спустя Будри под грифом Екатерининского института издал второе учебное пособие «Сокращение французской грамматики» в 75 страниц.

Попытка поднести книгу императору успехом не увенчалась из-за «множества типографских погрешностей, в издании сем находящихся». Больше Будри ничего не издавал^10.

Е.А. Энгельгард. Неизв. художник. Вторая половина XIX в.

Обладавшего педагогическим талантом Будри-учителя ценили и хвалили. Его ученик Ф.Я. Миркович, будущий начальник 2-го Кадетского корпуса, вспоминал: «Он был первым моим умственным образователем, и к которому я всегда имел глубокую признательность и уважение». Федор Матвеевич Гауеншильд, учитель немецкого и директор Благородного пансиона при Лицее, лестно отзывался о профессиональных качествах Будри: «Он оказывал всегда отличнейшую деятельность и ревность к точному исполнению своих обязанностей по его части». По словам того же Кор фа, как педагог, Будри, «как человек в высшей степени практический, наиболее способствовал нашему развитию, отнюдь не в одном познании французского языка…», и воспитывал «способность логичного, складного и отчетливого выражения мыслей словом <…> Он был очень строг и взыскателен». Театральный критик Р. Зотов, его ученик, отзывался, что «лучше его никто не объяснял общих законов филологии». Однако один из лицеистов написал и такое: «Забавный, коротенький старичок, с толстым брюхом, с засаленным, слегка напудренным париком, кажется, никогда не мывшийся и разве только однажды в месяц переменявший на себе белье».

Здание Екатерининского института. Фото нач. 1900-х гг.

Вот отзыв другого лицеиста: «Мы не жаловали его за строгость, насмехались, как дети, над его кривым брюшком и засаленным, седым париком, дразнили разными школьными проделками, но внутренне все его уважали»11.

Жил Будри с дочерьми Марией и Олимпиадой на нижнем этаже трехэтажного дома по Разъезжей ул., 8, а также на казенных квартирах во Второй гимназии и Екатерининском институте. 11 июня 1821 года он подал директору Благородного прошение об отставке и назначении пенсии в 2000 рублей, жалуясь на плохое здоровье: одышку, желудочные колики и судороги в животе. «Голова уже не своя, и я должен откровенно признать, это отражается на моих уроках». До пенсии преподаватель не дожил. Согласно записи в метрической книге реформатской церкви, Будри скончался в Петербурге 22 сентября 1821 году и его похоронили на лютеранском участке Смоленского кладбища, где хоронили реформатов. Ученики Будри, «сохраняя к бывшему их наставнику и по смерти его чувствования уважения и признательности и желая отдать последний долг покойному, несли бренные его останки из церкви (французская реформатская церковь находилась на Большой Конюшенной ул. – В. А.) сопровождали до кладбища». В 1848 году на том же кладбище упокоилась его старшая дочь. Могилы отца и дочери утрачены^12.

Давид де Будри известен в сегодняшней России только историкам Царскосельского лицея как учитель A.C. Пушкина. Когда в 1937 году отмечалось столетие со дня смерти поэта, то марксистские начетчики попытались приписать Будри то, чего у него никогда не было: «Младший Марат вносил в лицейскую атмосферу не „либеральный“ дух, а революционные настроения плебейского крыла якобинской мелкобуржуазной демократии»13. В действительности же, учитель был обыкновенным интеллигентом, приехавшим в Россию, – как и другие его соотечественники, – ради заработка. Интеллигентом активным и умевшим приспосабливаться. Фортуна ему улыбнулась и на новой родине он вполне преуспел. Благодаря работе в Царскосельском лицее, когда в нем учился A.C. Пушкин, его имя осталось в истории.

Граф Стединг отъезжает…[1]

Многим петербуржцам знаком этот трехэтажный угловой дом на Исаакиевской пл., 9, занятый ныне Городской прокуратурой. Он известен как «дом Мятлевых», ибо в нем целое столетие жила семья, которая сыграла большую роль в русской культуре. В доме была хорошая коллекция картин, часто устраивались музыкальные и литературные вечера, в которых участвовали видные музыканты, писатели и поэты, в том числе поэт И.П. Мятлев, автор популярной в свое время комической поэмы «Сенсации и замечания госпожи Курдюковой» (1840 г.).

Мятлевы купили дом в 1817 году у сына известного екатерининского вельможи Льва Александровича Нарышкина, хлебосола и весельчака, который сам писал сатирические стихи и дружил с Г.Р. Державиным. Нарышкин владел домом с февраля 1772 года и в нем давал свои пышные обеды и празднества. Как недавно выяснилось, особняк был выстроен в 1765–1767 годах для князя М.М. Голицына архитектором Ж.-Б. Валлен-Деламотом, мастером раннего классицизма, и при Нарышкине почти не переделывался.

Сейчас на стене дома укреплена памятная доска о том, что здесь останавливался французский философ Д. Дидро во время своего посещения Петербурга в 1773–1774 годах по приглашению Екатерины II. Однако это не верно. Краевед Е.И. Краснова уже несколько лет назад опубликовала статью, где убедительно доказала, что Дидро жил в доме С.В. Нарышкина на нынешнем Владимирском пр., 12. Не взирая на это, доска до сих пор не перенесена по правильному адресу.

Дом Мятлевых. Исаакиевская площадь, дом 9

Вместо этой доски, на том же месте, можно было бы открыть новую, которая напомнила бы о другой известной личности – шведском дипломате, фельдмаршале и государственном деятеле графе Курте фон Стединге (1746–1837), проживавшем в доме Нарышкина в 1804–1808 и 1809–1811 годах в ранге посланника при русском дворе. О его пребывании в этом доме поведали объявления в «Санкт-Петербургских ведомостях» за соответствующие годы. Так, 12 января 1806 года газета писала, что Стединг, приехавший из Гродно, остановился «против церкви св. Исакия, в доме господина Нарышкина», а 30 июня 1811 года известила о его отъезде из этого же дома. Возможно, что в нем, в среднем этаже, состоящем из 11 покоев, посланник жил сразу после первого приезда. По замечанию дипломата Де Брэ, «он прекрасно содержит свой дом, хотя его состояние расстроено».

Курт фон Стединг

Впервые Стединг приехал в Петербург (где он провел в общей сложности более двадцати лет) 15 сентября 1790 года для переговоров о мирном договоре после Русско-шведской войны, в которой принял самое активное участие, командуя бригадой. Через неделю он был принят Екатериной II в Зимнем дворце. «Чтобы быть высоко ею ценимым, – писал посол об Императрице, – надо быть веселым, остроумным, знающим писателем и честным человеком. Из всех этих качеств я обладаю лишь последним». Эти слова приведены в солидной монографии о Стединге, переведенной в 1999 году со шведского на русский. Послу удалось понравиться Екатерине, и он вошел в ближайшее ее окружение. В знак своего расположения она подарила ему две кровати с балдахином, которые сохранились в усадебном доме посла в Швеции, выстроенном по проекту Дж. Кваренги. В Петербурге родились большинство детей дипломата.

Хорошо понимая геополитическую ситуацию, Стединг был сторонником союза России и Швеции, но потерпел фиаско, после того как в 1796 году провалился план династического брака шведского короля Густава IV Адольфа с великой княжной Александрой Павловной. «Случай упущен, – писал дипломат, – и не повторится в правление этого короля». После заключения Тильзитского мира дипломату не удалось смягчить напряженность между Россией и Швецией, в результате чего вспыхнула новая война. «За последнюю неделю, – писал Стединг в 1807 году, – я видел пять прошедших мимо моих окон полков, и все они направляются в Финляндию». Он предсказывал, что «русские не встретят значительного сопротивления и что Финляндия будет потеряна для Швеции». Так и случилось.

В июне 1808 года посланник с семьей отплыл из Ревеля в Швецию. Воевать против русской армии ему на сей раз не пришлось, но он участвовал в заключении мирного договора, по которому в результате войны Финляндия была присоединена к Российской империи. Когда 21 сентября 1809 года Стединг вернулся в Петербург, Александр I принял его со всей обходительностью. «Я живу в том же доме (т. е. доме Нарышкина. – Авторы) за тысячу рублей в месяц, в нем нет ни людей, ни обстановки. У меня те же слуги, но нет ни мяса, ни погреба. Все же я накупил домашней утвари…», – сообщал граф своей жене. Будущий зять графа так отзывался о занимаемой доме: «[Он] – один из красивейших в Петербурге, он имеет два внутренних двора, большой зал с галереями, длинную анфиладу роскошных комнат <…> Празднества устраивались еженедельно. Швеция хотела выглядеть значительно державой <…> Барона Стединга в один голос превозносили и шведы, и иноземцы».

Пройдет всего два года и Стединг снова вернется в свое родное поместье. Петербург он увидит нескоро – только летом 1826 года, проездом на коронацию Николая I в Москве. На ней престарелый фельдмаршал, командовавший шведской армией в войне с Наполеоном, представлял короля Швеции, которым стал наполеоновский маршал Бернадот. Два месяца, проведенные на невских берегах, напомнили бывшему послу о прежней жизни в доме Нарышкина, хотя остановился он в другом здании, его занимало шведское представительство. Приемы, обеды, рауты… Возвращаясь домой, знаменитый дипломат вез с собой царские подарки: осыпанную бриллиантами табакерку, два сервиза и великолепную соболью шубу.

Италией плененный

2011 год был объявлен годом Италии в России, в связи с чем проводились разные мероприятия, посвященные культурным связям между двумя странами. А этих связей очень много в разных областях культуры, прежде всего в искусстве. Посетить Италию, обитель муз, было мечтой русских художников и архитекторов, ибо в ней они находили источник вдохновения и образцы для совершенствования в своем мастерстве.

В Италию Академия художеств посылала из Петербурга пансионеров с самого начала своего существования. За казенный счет они должны были несколько лет знакомиться и изучать достопримечательности страны, а также копировать творения знаменитых творцов. Пансионерам-архитекторам надлежало зарисовывать как классические, так и современные постройки, делать их обмеры. Для отчета пансионеры ежегодно отправляли в Петербург, созданные ими, картины или проекты. Шебуев, Брюллов, Кипренский, Бруни, А. Иванов и десятки других русских живописцев прошли практику на Аппенинском полуострове. Архитекторов было меньше, но и среди них находились известные позднее мастера: Ф. Волков, Старов, Стасов, Тон, Гримм и другие. На родину из Италии возвращались все пансионеры – оставались единицы. Поучительный контраст с нашим временем!

Исключения, однако, были. В 1773 году Академию художеств с золотой медалью за проект Публичной библиотеки закончил молодой архитектор Матвей Исаев, сын пильного мастера в столичном Адмиралтействе. На стажировку в следующем году его направили в Италию, но не в Рим, Флоренцию или Венецию, как обычно делалось, а в Геную, славную своими красивыми городскими дворцами, однако, малопопулярную среди любителей изящных искусств. Практическими занятиями Исаева руководил видный местный зодчий Андреа Тальяфьери, сторонник французского классицизма.

После прибытия в Геную прошло два года, но Исаев за это время «заметных успехов не показал», отчего было предложено «применить к нему строгие меры». Пансионер оправдывался: «Столь долго оставаться на одном месте бесполезно <…>, я теряю надежду когда-нибудь отсюда уехать. У меня долги, но нет никакой возможности их оплатить». Долги появились после того, как Исаева якобы обворовали. Оправданию не поверили и выплату пенсиона Академия художеств прекратила, хотя архитектор обещал отработать долг своему главному кредитору маркизу Джакомо Дураццо. Судя по документам, суровое наказание вызвало «дурное поведение» самого архитектора, тем не менее уверявшего, что он живет «как честный человек».

Учитывая неплатежеспособность Исаева, Дураццо предложил «изгнать его из Генуи, а долги оплатить властям». Должник с такой мерой согласиться никак не мог, ибо это означало, что он «от своих кредиторов бежит и должен найтись кто-то, кто по своему милосердию вернет его честь». Просьбы не помогли – и 29 июля 1777 года Академия художеств приняла решение – «предать Исаева на произвол судьбы», то есть больше о нем не заботиться. Это решение одобрил маркиз Паоло Маруцци, куратор русских пансионеров в Италии, с горечью при этом заметил, что «будучи не в состоянии вернуться в Отечество, Исаев не сможет жить среди достойных людей». Что дальше стало с Матвеем Исаевым, архивные документы умалчивают.

Попытался он вернуться в Россию или навсегда остался в Италии? Работал ли как архитектор или забросил свою профессию? Между прочим, сотоварищи Исаева по пансионерству живописец – Федор Алексеев и архитектор Федор Волков вполне преуспели после своего возращения на Родину и в 1794 году были избраны академиками. Скорее всего успешная карьера ждала также Исаева, но по собственной вине он ее лишился и обрек себя на забвение под итальянским небом.

«Там и Дидло венчался славой»

Выдающийся балетмейстер Шарль-Луи Дидло не на много пережил A.C. Пушкина, которому принадлежат слова в заглавии статьи. Он умер после кратковременной болезни 7 ноября 1837 года в Киеве на пути в Крым, 70 лет от роду. Умер вдали от Стокгольма, где родился в семье танцовщика Королевской оперы, и вдали от родной Франции, где учился балету и начал свою карьеру, с успехом выступая затем в Стокгольме, Париже и Лондоне.

По приглашению дирекции Императорских театров Дидло в 1801 году прибыл в Петербург из Лондона вместе с первой женой Мари-Роз Поль и новорожденным сыном. Два года спустя талантливая парижская балерина умерла, и 6 июня 1805 года Дидло женился на Роз-Мари Колинэ (Со1-linet, 1784–1843), молодой танцовщице из труппы Императорского театра. Она выступала до 1826 года, после чего преподавала танцы в институтах благородных девиц и при Дворе. Жен Дидло из-за схожих имен часто путают, что иногда приводит к некоторым недоразумениям.

В апреле 1802 года на сцене Большого Каменного театра новый балетмейстер дебютировал балетом «Аполлон и Дафна», за ним последовали другие столь же запоминающиеся постановки «с танцевальными полетами». В этих балетах присутствовали новаторские, привезенные из Франции приемы и костюмы (газовые туники и облегающие трико), которые Дидло впервые использовал на столичной сцене. Это был настоящий переворот в русской хореографии. По словам Пушкина: «Балеты Дидло исполнены живости воображения и прелести необыкновенной…».

Шарль-Луи Дидло

Дидло поставил в Петербурге более 60 балетов, в основном в классическом стиле. Кроме того, он сочинил и поставил множество дивертисментов, танцев для опер и небольших балетов. Дидло также преподавал в Театральном училище, где учениками весьма строгого учителя были талантливые русские балерины: Истомина, Телешова, Новицкая, Донилова и другие. В 1819 году училище закончил единственный сын балетмейстера Жан-Шарль (1801–1855), но его балетная карьера оказалась и малоуспешной. Он перешел на гражданскую службу переводчиком, жил в собственном доме в Нарвской части и учил танцованию воспитанников Михайловской артиллерийской академии. Так как женат Дидло-младший не был, на нем род знаменитого хореографа пресекся.

Знаменитый актер П.А. Каратыгин в своих «Записках» так вспоминал о балетмейстере: «Он был среднего роста, худощавый, рябой, с небольшой лысиной, длинный горбатый нос, серые быстрые глаза, острый подбородок, вся наружность его была некрасива <…>. Он был в непрерывном движении, точно в его жилах была ртуть вместо крови. Голова его была беспрерывно занята сочинением или какого нибудь pas, или сюжетом нового балета, и потому его беспрерывно как-то подергивало…».

В марте 1811 года после очередной ссоры с театральной дирекцией Дидло с женой и сыном отплыл в Лондон. В Любеке корабль потерпел крушение и маэстро утратил программы своих балетов. Уезжала семья из дома перчаточника Христиана-Фридриха Деринга на Большой Миллионной (ныне – Миллионная ул., 28), который хозяин приобрел в 1801 году. И тогда же в доме разместился популярный музыкальный магазин «Северный трубадур», он проработал здесь более 20 лет.

Вернувшись в Петербург весной 1816 года, Дидло с семьей снова поселился в знакомом доме на Миллионной и жил в нем до переезда в собственный дом на Невском проспекте, близ Аничкова моста. Его он купил в конце 1825 года у Варвары Васильевны Ефремовой за 132 тыс. руб. Здание стоит на углу проспекта и Троицкого переулка (ныне – ул. Рубинштейна) и в год покупки было надстроено этажом. На проспект выходили девять окон, на переулок – семь. На срезанном углу размещался балкон, во дворе – два каменных флигеля.

В этом особняке придворный балетмейстер жил в последний период своего творчества. Лето он проводил на даче, расположенной на Карповке (ныне здесь находится дом № 13). Был у Дидло в городе также дом, выходивший на Сенную площадь и Екатерининский канал, приобретенный в 1827 году и сдававшийся внаем.

31 ноября 1829 года Дидло вновь вступил в конфликт с дирекцией Императорских театров, двое суток провел под арестом, после чего подал прошение об отставке. Балетмейстер тяжело переживал вынужденное бездействие – его здоровье расстроилось. Утешение принес прощальный бенефис. «При громе рукоплесканий, – вспоминал очевидец – Дидло подали из оркестра два больших венка и один маленький <…>. После прочтения адреса одним из молодых актеров, все на сцене стали прощаться со стариком. Целовали Дидло, обнимали, а дети-ученики целовали у него руки».

После кончины маэстро дом на Невском по завещанию перешел к его сыну Шарлю. Тот завещал свое владение Анне Матвеевне Брянской, вдове придворного актера, очевидно, своей гражданской жене. Когда в 1878 году вдова умерла, дом был передан Театральной дирекции с условием из вырученных от его продажи денег выплачивать стипендии неимущим воспитанникам Театрального училища. Дирекция рассталась с особняком только летом 1898 года, когда его за 250 тыс. рублей купил великий князь Сергей Александрович, владелец соседнего дворца. В подражание этому дворцу бывший дом Дидло в 1900-х годах по проекту A.B. Кащенко надстроили и перестроили в псевдобарочном стиле.

Удивительно, но ни один из домов, где жил и творил великий хореограф, до сих пор не отмечен памятной доской. Балеринам повезло намного больше. И не пора ли исправить это несправедливое положение, тем более что фасад по Миллионной ул., 28, сохранил ампирный вид? В городе есть кому проявить соответствующую инициативу.

В.М. Сикевич – забытый литератор Коломны

Этого имени нет ни в одном современном литературном справочнике, даже в таком фундаментальном, как биографический словарь «Русские писатели. 1800–1917», отчего сведения о Владимире Мелентьевиче Сикевиче пришлось собирать буквально по крохам в самых разных печатных источниках. В архивах, увы, найти мало что удалось. Короче говоря, на сегодня биографию литератора можно реконструировать с очень большими усилиями и, к сожалению, с досадными пробелами. Надежда на то, что после данного сообщения их начнут постепенно заполнять другие исследователи, которые стремятся сделать историю русской литературы более полной и разнообразной.

Заняться совершенно забытым автором XIX века я решил после того, как С.В. Боглачев, мой коллега по «Коломенским чтениям», сообщил о том, что Сикевич в 1861 году «поселился в Малой (точнее Большой) Коломне, у самой церкви Покрова, в доме Мазараки. Поселился на третьем этаже, в квартире в две комнаты с общей передней». Этот документальный факт он нашел в мемуарном рассказе «Былые встречи. Литературные дебюты», помещенном Сикевичем в 1893 году на страницах журнала «Исторический вестник», который выходил в Петербурге под редакцией С.Н. Шубинского. Именно с этих строк начался мой кропотливый поиск.

Процитированный рассказ содержит ценные автобиографические подробности о раннем периоде жизни Сикевича, родившегося в Киеве в 1834 году в семье потомственных малороссийских дворян. Отец – Мелентий Павлович (1806-?) служил столоначальником в Киевской Духовной консистории, мать звали Екатерина Николаевна. Она была на пять лет моложе мужа и вырастила двух дочерей Надежду и Елизавету и трех сыновей: Владимира, Ивана и Василия.

Владимир учился в Киевском университете Св. Владимира, но почему-то имел чин коллежского асессора, который был ниже чина выпускника университета. О своей дальнейшей жизни сам Сикевич писал: «Первый раз я приехал в Петербург в конце 1861 года, из Киева <…> ехал в почтовом дилижансе, по белорусскому тракту, день и ночь, шесть суток».

«Начал я с юмористического журнала „Гудок“. Стихотворения мои были приняты, я получил приличный гонорар и приглашение сотрудничать; затем я стал писать в „Русском мире“ A.C. Гиероглифова и в „Северной пчеле“ П.С. Усова. Таким образом я попал в заветную колею и приобщился к литературному миру»1. Александр Степанович Гиероглифов (1825–1901) был в это время не только энергичным издателем («Гудок» тоже издавал он), но и активным публицистом оппозиционного толка, хвалил Добролюбова, Чернышевского и Герцена и, вероятно, оказал определенное влияние на молодого Сикевича^2.

Тот лично свидетельствует о своем знакомстве с революционными демократами: «В самое короткое время я сошелся с маленьким кружком новых знакомых, преимущественно молодежи, которые очень заинтересовались оригинальностью юного провинциала. Во-первых, я был очень религиозен, во-вторых, непомерно застенчив, а главное, идеалист с головы до пяток и ко всему этому до наивности искренен». Описанные качества, наверное, раздражали «передовых» юношей.

«Кроме юмористических сочинений и фельетонных работ, – продолжает Сикевич, – я задумал было писать физиологические очерки (популярный в то время литературный жанр. – В. А.) под названием „Петербургские полуночники“. За отзывами Сикевич отправился к H.A. Добролюбову, но тот не принял – был болен, и к Н.Г. Чернышевскому. Маститый критик по прочтении рукописи дал такое заключение: «Талант есть, только лимфы, лимфы (красивостей) меньше. Затем у Вас есть сильные замашки „живописать“, это не годится, приучайтесь больше к лаконизму; возьмите себе за образец телеграфный язык <…> держитесь новой школы», то есть призвал начинающего автора подражать рациональному направлению в критическом реализме^3.

Эти советы обескуражили Сикевича, поскольку не соответствовали его мировосприятию. «После отзыва я бросил это сочинение, расстался с приятелями и, съехав с меблированных комнат, переехал в другую часть города, имея ввиду поменьше выходить из дома и побольше заняться срочной фельетонной работой! Следует уточнить, что под фельетонами в то время подразумевались бытовые или публицистические очерки, а также репортажи.

Сотрудничал Сикевич как в вышеназванных изданиях, так и в «Петербургском листке», новооснованной ежедневной газете «городской жизни», где в 1864–1865 годах состоял главным редактором. Правда, состоял всего три месяца, но в это время был, по собственным словам, «общественным деятелем»4. Газета затем выходила более полувека и имела довольно значительное распространение.

В 1863 году литератор «познакомился и сблизился» со столичным генерал-губернатором светлейшим князем Александром Аркадьевичем Суворовым-Рымникским (1804–1882), влиятельным сановником в царствование Александра II и сторонником либерализма. Канцелярия губернатора размещалась на Большой Морской улице, 38. «Когда я был утвержден, – вспоминал Сикевич, – редактором

газеты „Петербургский листок“ князь неоднократно удостаивал меня сообщением некоторых сведений для помещения в этой газете…». Очевидно, тогда же журналист познакомился с генерал-майором Александром Львовичем Потаповым (1818–1886), будущим начальником Северо-Западного края, который похоже ему покровительствовал.

А.А. Суворов-Рымникский

О Суворове критически отзывался его современник князь Владимир Петрович Мещерский (1839–1914), издатель-редактор еженедельника «Гражданин»: «Он играл самыми серьезными предметами совершенно так же, как балованное дитя игрушками, то тешась ими, то неистовствуя и ломая их вдребезги в припадках злости <…> этот самый человек, во власти своей не признававший никакой дисциплины, несдержанной натурой так много вреда наделал России…»5.

С Суворовым связаны сюжеты двух мемуарных очерков Сикевича, написанных довольно живо и напечатанных в 1892–1893 годах в популярном журнале «Исторический вестник». В первом очерке под заголовком «Два врага» выразительно рассказано о непримиримой вражде князя с консервативно настроенным графом М.Н. Муравьевым-Виленским, недавно подавившим Польское восстание.

Жена Суворова поехала с визитом к супруге баварского посланника, который жил в том же доме, что и Муравьев, но ошиблась этажом и ненароком попала в квартиру заклятого врага своего мужа. Муравьев подумал, что с ним хотят помириться и со своей супругой был чрезвычайно растроган: «Он целовал мои руки, – говорила княгиня, – уверял в чем-то, оба проводили меня до лестницы». Суворов отругал супругу и на мировую ни за что не согласился, несмотря на просьбы самого императора Александра II. «Нам суждено, – сказал он, – окончить с Муравьевым жизнь врагами и врагами предстать пред судом Божиим, один Бог рассудит нас!»

Второй очерк изображает Суворова в ином свете. Он принял доброжелательное участие в судьбе молодого морского офицера, соседа Сикевича по дому. Офицер – беден и потому мать невесты, богатая генеральская вдова, противилась браку. Сикевич и жених напрасно пытались договориться с несколькими священниками венчать без согласия матери, которая уступила лишь тогда, когда сватом к ней приехал сам генерал-губернатор. Князя уговорил Сикевич.

В первом очерке он описал также свое времяпрепровождение по воскресным дням: «…с утра бросал работу, отправлялся в 11 часов к обедне (в Покровской церкви. – В. А.), навещал до обеда немногих знакомых, обедал каждое воскресенье у начальницы Мариинского института М.С. Ольхиной, затем бывал в театре и возвращался домой лишь после полуночи»6. В эти годы Мариинский девичий институт находился на Кирочной ул., 54, довольно далеко от местожительства Сикевича.

Его квартира размещалась на Садовой ул., 94, в юго-восточном углу Покровской площади, в четырехэтажном доме Поликсены Федоровны Мазараки, вдовы генерал-лейтенанта Семена Семеновича (1787–1854), героя войны с Наполеоном, портрет которого написал талантливый художник С.К. Зарянко. В 1877–1878 гг. здание, выходящее на площадь и Прядильную улицу, хотели перестроить в стиле эклектики по проекту М.К. Приорова, но это не сделали. Оно вплоть до самой революции принадлежало семье Мазараки, грекам по происхождению. Юноши из нее учились в Аларчинской гимназии^7.

Садовая улица, дом 94

Предок Мазараки поселился в XVI веке во Львове и положил начало двум ветвям дворянского рода: польской и малороссийской. Семен Семенович принадлежал к последней. Его потомки впоследствии носили фамилию Мазараки-Дебольцевы. Сын генерала – Адриан, был известным меценатом-меломаном и дедом певицы H.A. Обуховой, которая воспитывалась в его семье в Воронеже.

Несмотря на покровительство Суворова, после покушения Каракозова, попавшего в опалу, Сикевич лишь несколько лет провел в Петербурге и во второй половине 1860-х годов, после Земской реформы, вернулся в родную Малороссию, где занял должность мирового посредника в Радомысловском уезде Киевской губернии. В это время уездный Радомысль, находящийся в 90 км западнее Киева, был типично еврейским местечком, и – несмотря на свою древность (упоминается с XII века) – глухим и сонным городком. В Адрес-календарях Сикевич отмечен в нем в 1869–1872 годах.

Таким же местечком, как Радомысль, выглядел уездный Тараща к югу от Киева, где Василий, родной брат Владимира, несколько лет служил предводителем местного дворянства и председателем мирового суда. В Тараще он имел свой дом, в уезде – имение, в Киеве – тоже дом на Набережно-Никольской улице. Женился Василий на Наталье Даниловне Смолодович, дочери профессора-литургиста Киевской Духовной академии. Она родила пятерых детей, в их числе Владимира (1870–1952), будущего генерал-майора Императорской армии, который в эмиграции стал одним из лидеров украинских сепаратистов, прозванным «батька-атаман».

В Таращах мировым посредником какое-то время служил и Владимир. Там он столкнулся с распространением «штунды», протестантской секты, слившейся позднее с баптизмом. Об этом есть его рассказ в письме к Ивану Петровичу Корнилову (1811–1901), писателю и известному деятелю народного образования, чьи «субботы» Сикевич охотно посещал, приезжая в 1890-е в Петербург. «Самый подбор посетителей Ваших, – писал он, – и тот исторически православно-русский дух, та любовь к нашей матушке родине и ревность о православной церкви <…> все это делает субботний Ваш салон глубоко интересным». На дискуссию в салоне Сикевич откликнулся большим размышлением о значении духовного образования в пореформенной России. Судя по этому размышлению, взгляды Сикевича можно назвать славянофильскими и охранительными^8.

Продолжая в 1880-1900-х годах службу в губернских Сувалках в Северо-Западном крае, Владимир Мелентьевич занимал должность председателя съезда мировых судей судебного округа, будучи депутатом от попечительства местного православного собора (он взорван поляками в 1930-е гг.). По служебным делам часто ездил в Петербург. В Сувалках большинство жителей состояла из евреев и поляков; русских насчитывалось всего полторы тысячи человек, часть из них составляли старообрядцы-беспоповцы. Город считался «одним из самых благоприятно обставленных городов Царства Польского»; в нем имелась промышленность, выходили «Губернские ведомости» и польская газета, действовала губернская гимназия. Польская культура в Сувалках преобладала, русская была второстепенной.

В провинциальном захолустье в 1890-е годы Сикевич создал большинство своих пьес, которые и определили его место в истории русской литературы позапрошлого века. Место скромное и малозаметное. Удалось найти названия

10 комедий и драм автора и с текстом некоторых из них ознакомиться в Российской Национальной библиотеке. Выявлены следующие произведения, получившие разрешения цензуры: «Залетная пташка», комедия (1890 г.); «Полвека спустя», драма (1892 г.); «Из мрака к свету», комедия (1892 г.); «Запуталась», драма (1894 г.); «Цветы просвещения», комедия (1894 г.). «Три жизни», драма (1895 г.); «За грех отца», драма (1897 г.); «Люба Крупицына», комедия (1899 г.); «Тиран», комедия (1895, 1899 гг.); «Я – не я», комедия (1913 г.). Часть этих пьес была напечатана в «Драматических сборниках», но какая-то часть, по-видимому, осталась в рукописи. Пьесы, как и все свои произведения, малоросс Сикевич писал на русском языке. Он был членом Общества русских драматических писателей.

Наибольшее внимание вызвала его комедия «Цветы просвещения», поставленная в конце 1894 года на сцене Никитского театра в Москве, в ней критика усмотрела сатирическую пародию на «Плоды просвещения» Л.Н. Толстого. Действие пьесы происходит в помещичьем имении генерала Полисова, 55 лет, тот ходит в парусиновой блузе и лаптях, произносит нравоучения о непротивлении злу и целомудренном браке.

Другие персонажи весьма напоминают героев А.Н. Островского: купец Мальгин, «брюхач, с жирным лицом», сосед-помещик, «на лице которого весь прейс-курант», юркий племянник, бойкая служанка Феня и «благообразный старый камердинер». По отзыву театрального рецензента С. Васильева, «пьеса написана толково, хорошим языком, имеет органическое развитие внутри самой себя…».

Первое представление комедии прошло с успехом, но после него в газетах посыпалась брань, «простая» и «отборная», за осмеяние толстовства и за сходство с «Плодами просвещения», хотя автор категорически отрицал всякий намек на произведение Толстого. Но поклонники Льва Николаевича долго не унимались, несмотря на объективное суждение, что «если основа сатиры верна, то не за что „ругать“ пьесу, а писать сатиру на „учение“ – это право литературы и театра»9.

«Цветы просвещения» своей откровенной злободневностью выделяются среди других произведений Сикевича, те, хотя и посвящены насущным проблемам русской жизни, зачастую трактуют их в духе мещанского зубоскальства и банальной морали. Они написаны хлестко, с вниманием к повседневным реалиям и типовым образам, однако герои лишены глубоких характеристик, а сюжеты – напряженного развития. Сикевича можно назвать скромным эпигоном реалистической школы А.Н. Островского, и в этом причина его долговременного забвения.

Драматурга можно поставить в один ряд с В.А. Крыловым (1838–1906), плодовитым автором того времени, который в своих развлекательно-обличительных пьесах метко схватывал приметы современной жизни, но тоже никогда не создавал ярких и запоминающихся характеров. Сикевич весьма ценил отзывы Крылова о своих пьесах, но лично знаком с ним не был. Отзывы Крылова – неизвестны, но сохранилась негативная рецензия A.A. Потехина (1829–1908), другого драматурга сходного уровня и начальника репертуарной части столичных Императорских театров. О пьесе «Три жизни» (переработанной драмы «Из мрака к свету») он в 1894 году сурово писал, что, несмотря на изменения, «недостатки остались теми же, как и были <…> Окончание, переделанное из мелодраматического в quasi трагическое не служит к улучшению пьесы и доказывает только отсутствие органического развития действия»10.

Наряду с пьесами Сикевич, опираясь на свой дневник, начал писать для «Исторического вестника» мемуарные рассказы. Кроме напечатанных (о них сказано выше) он, ободренный успехом у читателей, предполагал опубликовать в журнале и другие, а именно: о страшном петербургском пожаре 1862 года, когда выгорел весь Апраксин двор, о лакейском клубе, очерки «Петербургская ворожея» и «Знакомство с Д.М. Леоновой», известной оперной певицей и доброй знакомой М.П. Мусоргского, а также воспоминания о генерале Потапове и литературных чтениях А.Н. Островского, о чем и сообщал в письмах к издателю журнала. Он писал: «Помимо этого мой дневник представляет еще массу материала для дальнейших рассказов»11. Этот дневник обнаружить, к сожалению, не удалось.

Из дневника и обыденных наблюдений был, вероятно, взят сюжет повести автора (ее название неизвестно), написанной в Сувалках в 1884 году, ее и пытался опубликовать все в том же «Историческом вестнике». Несмотря на исправления и сокращения повесть застряла в цензуре и скорее всего не была напечатана. Может быть, эта неудача стала причиной того, что Сикевич на время оставил прозу и обратился к драматургии^12.

Сикевич был не только драматургом и беллетристом, но и поэтом. Удалось найти его стихи, обращенные к великим княжнам Ольге и Татьяне Николаевнам, напечатанные как подносные экземпляры под названиями: «Русские царевны» (1898 г.), «Сокровища России» (1914 г.) и «Шестнадцатая весна» (1916 г.). Они – образец традиционной придворной поэзии, наполненной восторженными похвалами, шаблонной лестью и цветистыми комплиментами. Вот отрывок из «Русских царевен»:

Да будет вся их жизнь – ряд счастья без изъяна,

Да расцветут Оне роскошною красой,

Душою русския, как Ольга и Татьяна —

Два перла Пушкина поэзии родной!

Сочинял Сикевич и высокопарные вирши «по случаю», например по случаю 900-летия Крещения Руси в 1888 году Вирши озаглавлены «Поклон Киеву», его родному городу^13:

Ты вслед за благами крещенья

России юной дал залог

Гражданственности, просвещенья,

И света первый луч зажег.

Очевидно, в периодике можно найти и другие поэтические опусы Сикевича, но и они, скорее всего, своим дилетантским уровнем будут заметно уступать его бытовым пьесам.

В.М. Сикевич: «Платан A.C. Пушкина в Гурзуфе»

В Сувалках Сикевич в 1902 году напечатал свое элегическое стихотворение «Платан A.C. Пушкина в Гурзуфе», но, вероятно, уже вскоре уехал из этого города, так как с 1909 года его фамилия упоминается в адресных книгах Киева^14. Можно предположить, что в Киеве он умер или погиб в 1919 году в лихолетье Гражданской войны. В «Белой гвардии» М.А. Булгакова весьма выразительно воспроизведены события и атмосфера в Киеве в том страшном году.

Судя по собранному материалу, Владимир Мелентьевич заметным литературным талантом не обладал, он был – как тогда говорили – скромным тружеником Мельпомены. Но именно такие авторы создавали тот общий фон, на коем блистали великие драматурги той эпохи: А.Н. Островский и А.П. Чехов. Чтобы понять это, достаточно обратиться к архитектуре Петербурга – ее рядовая застройка подчеркивает красоту знаменитых зданий. Культура – это многоцветная палитра, в которой рядом с яркими красками соседствуют невзрачные, но необходимые дополнительные тона.

Под псевдонимом «Allegro»

Об этой поэтессе, писавшей под звучным псевдонимом «Allegro», сегодня можно узнать главным образом из антологий, посвященных Серебряному веку (например, «Лирика русских поэтесс», 2004), хотя она выпустила несколько стихотворных сборников, ее стихи для детей печатались в хрестоматиях, их заучивали наизусть. Она была знакома со многими ведущими поэтами-современниками, с А. Блоком состояла в переписке, однако история литературы почти забыла ее скромное, но типичное для эпохи творчество.

Настоящее и полное имя поэтессы – Поликсена Сергеевна Соловьева (1867–1924). Она была младшей дочерью знаменитого историка и сестрой философа Владимира Соловьева. Марина Цветаева отмечала внешнее сходство брата и сестры: «Тот же светлый лоб, те же грозовые глаза, те же пухлые и нагие губы». Сочинять Поликсена стала «с тех пор, как помнила себя», – этому способствовала обстановка и люди в родном московском доме. Первые, еще слабые, стихи были напечатаны в 1885 году в журнале «Новь». Десять лет спустя Соловьева взяла себе несколько эстетский псевдоним «Allegro» и тогда же переехала из Москвы в Петербург. Поселилась начинающая поэтесса на Большом пр., 20/5, Петроградской стороны, но вскоре перебралась в центр, на Фонарный пер., 5/9, не так далеко от Театральной площади.

В 1899 году вышел ее первый сборник, который открыл доступ в поэтические круги – она стала бывать на известных «пятницах» К. Случевского. Второй сборник «Иней» (1905 г.) похвалил А. Блок: «И вот мы встречаем новую и тихую поэзию…». Он посвящен детской писательнице Наталье Ивановне Манассеиной (1869–1930), неразлучной подруге и литературной соратнице. Вместе с ней Поликсена зимой жила в Петербурге, а летом – в Коктебеле, где много общалась с поэтом М. Волошиным, тот в 1914 году верно подметил, что в сборнике «Вечер» (он считается лучшим у Соловьевой) ее голос звучит «почти как мужское контральто с женскими грудными нотами». Кстати, все стихотворения Поликсены написаны от мужского лица.

П.С. Соловьева

По словам поэта С.М. Соловьева, племянника поэтессы, в детстве она «была очень странной и очаровательной девочкой. В ней не было ничего женского, и наружностью, и характером она походила на мальчика. В лице ее было что-то совсем не русское, а дикое и африканское. Большие ясные глаза ее были прекрасны, но негритянский рот портил все лицо. Она была богато одарена талантом к музыке, живописи, поэзии. Но выказать себя вполне ей не удалось ни в одном из искусств».

Действительно, кроме стихотворчества Соловьева, проучившись несколько лет у И. Прянишникова и В. Поленова в Строгановском училище в Москве, профессионально занималась живописью и иллюстрацией. «Пожалуй, всего больше выражалась ее оригинальность, – продолжает

Соловьев, – в пении цыганских романсов. Это дикое, цыганское начало очень роднило ее с братом Владимиром, которого отец его, шутя, называл «печенегом». Как Владимир, она постоянно острила и хохотала, как он, очаровывала всех кругом себя, и прислугу, и детей. Но веселье сменялось у нее приступами бурной тоски, страха смерти, который прошел с годами».

«Поликсена Сергеевна, – вспоминал тот же мемуарист, – не только не стыдилась своей оригинальности и своего мужеподобия, но всячески его демонстрировала: носила жилеты и пиджаки и даже иногда шаровары…». Свою внутреннюю раздвоенность поэтесса сама признавала:

Бессильна песнь моя и не могу словами

Я передать, что чувствует душа.

Правда, это признание типично для многих поэтов, но символисты, к которым принадлежала Соловьева, особенно часто его повторяли. Как всем символистам, ей тоже присущи мотивы жизненного разочарования, сладости смерти, греховных демонических искушений, пессимизма.

Счастья нет, есть только отраженье

Неземного в темноте земной…

Соловьев точно определил, что «с годами бурный поток ее души покрывался ледяной корой, в ней усиливалась гордость – коренной недуг Соловьевых – гнев застывал иногда в холодную ярость и нетерпимостью <…> И только в последние годы, отрешась от чуждых влияний, она явилась передо мной в ярком свете добра и подлинной, живой поэзии.

Любовь занимает большое место в поэзии Поликсены Сергеевны. Но, как у Сафо (древнегреческой поэтессы. – В. А.), все ее трагические стихи обращены к женщинам, иной любви она никогда не испытала <….>, чувство любви у Поликсены Сергеевны ничего общего не имело с „лесбийской любовью“ в вульгарном и грязном смысле этого слова. Это было чисто платоническое обожание к подруге, которую она называла: „Иней души моей, иней прекрасный“». Напомним, что сегодня эти отношения застенчиво именуются «нетрадиционной ориентацией». Язвительный А. Белый так изобразил Поликсену: «Худая, высокая, черноволосая, толстогубая, точно нарочно скрипела она сапогами, точно силилась себя вздуть <…> до матерого разбойника с большой дороги».

Соловьева и Манассеина в 1906 году основали детский журнал «Тропинка» и издательство, в котором Поликсена выпустила более 20 книг для детей. Журнал приобрел значительную известность и выходил шесть лет. В нем печатались многие современные авторы, дебютировали С. Городецкий и А. Толстой; обложки рисовали И. Билибин и М. Нестеров. Редакция размещалась на Театральной пл., 6/наб. кан. Грибоедова, 107, в обширном доме, перестроенном в стиле эклектики. В 1909 году Соловьева первая перевела и опубликовала «Алису в стране чудес» Л. Кэррола.

В 1910 году, еще до закрытия журнала, подруги снова переехали, но поселились неподалеку от прежнего места. «В 1916 году, живя несколько недель в Петербурге, – вспоминал тот же Соловьев, – я ежедневно под вечер заходил к Поликсене Сергеевне <…> на Вознесенском проспекте». Ныне этот угловой дом имеет № 36/11. Из него летом 1916 года обе женщины отбыли в Коктебель, где их застала революционная смута. Пришлось испытать треволнения, нищету, заниматься случайными заработками, одним из которых служило шитье шапочек для отдыхающих. 3. Гиппиус, былая пассия, посылала из эмиграции продовольственные посылки. В конце 1923 года Поликсена и Манассеина наконец-то перебрались в Москву. Там поэтесса Allegro прожила всего несколько месяцев, но она еще увидела напечатанным свой сборник, который провиденциально был озаглавлен «Последние стихи».

Поликсену Сергеевну по праву можно назвать петербургской поэтессой – в городе она прожила двадцать лет. Здесь написано большинство ее произведений, здесь выходила «Тропинка». Город на Неве поэтесса воспринимала и изображала как большинство символистов: загадочный, мрачный, таинственный и призрачный…

Город туманов и снов <…>

Город больной,

Неласковый город любимый!

Такое же восприятие присуще и более позднему стихотворению, написанному незадолго до прощания с Петербургом:

Мне снятся жуткие провалы

Зажатых камнями дворов,

И черно-дымные каналы,

И дымы низких облаков.

Это – зыбко-сумрачный Петербург Блока, Белого, Сологуба, столь отличный от строго-ясного Петербурга Мандельштама, Ахматовой, Георгия Иванова. Именно в зыбкосумрачном виде увидела наш город Поликсена Соловьева вопреки своему псевдониму, ибо Allegro значит «радостный, веселый». Более соответствует этому псевдониму многообразная детская проза поэтессы, увы, несправедливо забытая в истории петербургской культуры.

«Красная баронесса»

В Третьяковской галерее в Москве, в зале И.Е. Репина, выставлен, датированный 1889 годом, портрет в полный рост баронессы Варвары Ивановны Икскуль фон Гильдебрандт, один из самых эффектных женских портретов знаменитого художника. Другой художник М.В. Нестеров оставил об этом портрете следующий отзыв: «Баронесса Икскуль была изображена на нем в черной кружевной юбке, в ярко-малиновой блузке, перехваченной по необыкновенно тонкой талии поясом, в малиновой же шляпке и с браслеткой на руке. Через черный вуаль просвечивало красивое, белое, не юное, но моложавое лицо. Это было время самого расцвета таланта Репина. Все его живописные достоинства, как и недостатки, были налицо: свежая, молодая живопись лица, рук, блузки, золотых брелоков – почти полное отсутствие вкуса». Позже художник отмечал: «Особую оригинальность облику Варвары Ивановны придавал локон седых волос надо лбом, как у Дягилева. Этот седой локон на черных, вьющихся, хорошо положенных волосах придавал большую пикантность лицу <…>»1.

Кем была эта незаурядная, умная и красивая женщина, вызывавшая у современников лестные отзывы, весьма известная при своей жизни и полузабытая сегодня? Чем она, как магнит, привлекала к себе людей, разных по характеру, политическим взглядам и общественному положению?

В биографии Варвары Ивановны (1850–1928) до сих пор много неизученных страниц, включая дату ее рождения. Источники указывают разные годы: от 1846 до 1854; на надгробной плите на парижском кладбище Батиньоль обозначен 1851 год.

Документированная дата – 11 ноября 1850 года приведена В.М. Боковой в энциклопедии «Русские писатели. 1800–1917».

Этому автору принадлежит также первое обобщающее исследование о баронессе Икскуль^2.

В.И. Икскуль фон Гильдебрандт. И.Е. Репин.

Отец баронессы – Иван Сергеевич Лутковский (1805–1888), генерал-адъютант и генерал от артиллерии, служил в Петербурге директором Артиллерийского департамента Военного министерства и членом Военного совета (1862 г.), состоял адъютантом при великом князе Михаиле Николаевиче. В 1836–1841 годах он командовал 3-й гвардейской конно-артиллерийской бригадой и имел сослуживцами детей Н.М. Карамзина. В 1846 году Лутковский получил орден Св. Георгия IV степени, в 1856 – звание генерал-адъютанта.

Он был на 15 лет старше своей жены, княгини Марии Алексеевны Щербатовой (ок. 1820–1879), дочери зажиточного малороссийского помещика Алексея Петровича Штерича, потомка сербских переселенцев времен Екатерины II в Екатеринославской губернии. В 1837 году девушка вышла замуж за гвардейского офицера-гусара князя Александра

Михайловича Щербатова (1810–1838), от него родила сына, рано умершего. Муж, «злой и распущенный человек», скончался через год после свадьбы.

После смерти зятя бабушка Серафима Ивановна Штерич (1778–1848) увезла свою любимицу в столицу, в собственный дом на Фонтанке, 101, где собиралось, по словам A.B. Никитенко, «так называемое высшее общество столицы»3. Приятельницей светской дамы была А.П. Керн, жившая в ее доме. М.И. Глинка давал молодой вдове уроки пения и так отзывался о ней: «Видная, статная и чрезвычайно увлекательная женщина».

В доме на Фонтанке с Марией Алексеевной зимой 1839 года познакомился М.Ю. Лермонтов и «сильно заинтересовался кн. Щербатовой». Поэт встречался со Щербатовой также в знаменитом салоне Карамзиных. Н.М. Смирнова в «Памятных заметках» отметила: «Он (Лермонтов) влюбился во вдову княгиню Щербатову <…>, за которой волочился сын французского посла барона Баранта. Соперничество в любви и сплетни поссорили Лермонтова с Барантом. Они дрались». С княгиней связаны стихотворения «Молитва», «На светские цепи» и «Отчего». Вот посвященные ей строфы:

От дерзкого взора

В ней страсти не вспыхнут пожаром,

Полюбит не скоро,

Зато не разлюбит уж даром.

Увлечение поэта было недолгим, ибо в начале мая 1840 года ему пришлось из столицы отправиться в кавказскую ссылку^4.

3 января 1844 года, через два года после гибели Лермонтова, Щербатова вышла в Малороссии замуж за гвардейского полковника Лутковского из старинного рода новгородских бояр (имение – село Дудкино Боровичского уезда, оно исчезло в 1980-е гг.). Этот брак оказался удачным. Ей было 30, супругу – 45 лет, когда родилась дочь Варвара, будущая хозяйка салона у Аларчина моста. От своих сербских предков она унаследовала несколько цыганский облик: была необычайно стройна, до самой старости худощава, с большими темными притягательными глазами.

Воспитывала Варю гувернантка-француженка Алиса Дюран-Гревиль (1842–1902), писавшая потом во Франции под псевдонимом Анри Гревиль романы из русской жизни. Ее муж до 1872 года преподавал в Училище правоведения французский язык, переводил Тургенева и Островского и писал о них, то есть был ценителем русской литературы. Не удалось выяснить, училась ли генеральская дочь в каком-либо столичном пансионе или воспитывалась дома.

В 16 лет Варенька вышла замуж за дипломата, действительного статского советника и камергера Николая Дмитриевича Глинку-Маврина (1832–1884), секретаря русских миссий в Париже и Берне, затем генконсула во Франкфурте-на-Майне. Он был вдвое старше жены и приходился племянником известному военному деятелю генерал-лейтенанту Борису Григорьевичу Глинке-Маврину.

Прожив насколько лет в Европе и родив двух сыновей Ивана и Григория и дочь Софью, Варвара Ивановна отдельно от мужа обосновалась в Париже, где в журналах в начале 1880-х годов публиковала на французском свои рассказы и повести («Евреи из Софиевки») под псевдонимом «Руслана», некоторые – с предисловием Г. де Мопассана. В 1886 году, вернувшись после смерти мужа в Петербург, она напечатала в «Северном вестнике» светский роман «На туманном севере». Сочинительница перевела его с оригинала, написанного ею тоже на французском. Роман был неудачен, как по языку, так и по сюжету. Вскоре писательница разочаровалась в своих литературных способностях и занялась издательской и общественной деятельностью.

В это время Глинка-Маврина носила уже другую фамилию, ибо вышла замуж за остзейского барона Карла Петровича Икскуля фон Гильдебрандта (1817–1894), русского посла в Италии в 1876–1891 годах. По легенде, итальянского короля Умберто так пленила красота Варвары Ивановны, что однажды, сопровождая ее с мужем, он устроился на скамеечке посольской коляски. Дипломат и на сей раз был вдвое старше жены; он прожил с ней в браке около десяти лет^5.

Баронесса не стала ждать, когда супруг оставит свой пост, и в 1889 году после смерти отца окончательно переехала в его дом на Екатерининском канале, у Аларчина моста, от которого со временем получила шутливое прозвание – «герцогиня д’Аларкон».

Дом на наб. Екатерининского кан., 156, доныне сохранил свою дореволюционную нумерацию. Оформлен ионическими пилястрами и на углу имеет балкон с красивой чугунной решеткой. С середины XIX века особняк принадлежал Аделаиде Осиповне Витали, супруге статского советника академика Ивана Петровича Витали (1794–1855), известного скульптора. Жену, крестьянскую девушку, он нашел в конце 1830-х годов, когда проживал в Италии. Ее юный облик запечатлен на портрете, написанном в 1838 году известным акварелистом П.Ф. Соколовым. Возможно, что последние годы жизни скульптор провел именно в доме на набережной.

В 1860 году вдова скульптора задумала перестроить свой особняк, поручив проект академику В.В. фон Витту, который повысил со двора здание на этаж. После этого 26 апреля 1862 году дом по купчей перешел к артиллерийскому капитану Василию Людвиговичу фон Витту, вероятно, родственнику архитектора. Он владел им недолго и в период 1865–1866 годов продал своему начальнику генералу от артиллерии И.С. Лутковскому, который поселился и жил здесь до самой кончины. С той поры никаких изменений фасад не претерпел, но его интерьер его был в советское время был утрачен^6.

Обосновавшись в унаследованном от отца доме, баронесса завела в нем светский салон, который быстро ставший в Петербурге модным и очень посещаемым. Зал на втором этаже, где проходили «четверги» с литературными чтениями и концертами, по описанию Д.Н. Мамина-Сибиряка от 1893 года, был роскошно убран в эклектическом стиле 1880-х годов: «Представь себе три больших комнаты, сплошь набитых всякими редкостями – китайским фарфором, японскими лаками, старинными материями, редкой мебелью разных эпох и стилей, артистической бронзой, картинами и даже археологией, в виде старинных поставцов, укладок, братин, идолов и всяких цац и погремушек. Получается нечто среднее между музеем и галантерейным магазином, так что даже ходить по комнатам нужно с большой осторожностью, чтобы не своротить какую-нибудь подлую редкость <…> Вообще баронесса – настоящая петербургская знаменитость, и быть принятым у нее считается за честь <…>».

В этом году престарелый супруг баронессы, по словами того же писателя, был уже паралитиком: «Он терпеливо ждет христианской кончины где-то на своей половине, и гости баронессы никогда его не видят». Спустя год бывший дипломат скончался^7.

Салон посещали многие известные лица: кроме Д.Н. Мамина-Сибиряка, писатели В.Г. Короленко, Г. Успенский, А.М. Горький, известный критик-народник Н.К. Михайловский, знаменитый юрист А.Ф. Кони, философ Вл. Соловьев, художники H.H. Ге, П.П. Чистяков, И.Е. Репин. В адресной книжке А.П. Чехова есть адрес баронессы: «Аларчин мост, 156». 19 декабря 1890 года писатель просил издателя A.C. Суворина передать ей «две книги из Вашей библиотеки: 1). Сочинения Гребенки; 2). Сочинения Голицынского, которые будут Вам возвращены с большой благодарностью». Сын баронессы, морской офицер Григорий, сопровождал Чехова при его возвращении с Сахалина.

Хозяйку салона под именем «баронессы» Н.С. Лесков вывел в рассказе «Необыкновенные услуги».

И.Е. Репин. Автопортрет

Репин на вечерах обычно сидел в сторонке и карандашом рисовал в альбоме портреты присутствующих. Сохранились листы с изображениями Вл. Соловьева, Мережковского, Короленко, Михайловского и других. Художник жил неподалеку – на Екатерингофском пр., 26 (ныне – пл. Репина, 3); там же, на верхнем этаже, размещалась его мастерская, где, вероятно, и был написан великолепный портрет Варвары Ивановны Икскуль. Кстати, ее сын изображен в картине «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», созданной в той же мастерской (он стоит за спиной писаря).

Набросок Репина «B.C. Соловьев читает в салоне В.И. Икскуль» можно прокомментировать посредством едкого письма от 1 ноября 1896 года, отправленного молодой и задиристой З.Н. Гиппиус критику и писателю А.К. Волынскому, которым она в это время была увлечена: «Вот скука-то была у баронессы! Какая она неинтеллигентная, все-таки, дама! Оттого и люди, ее окружающие, так неинтеллигентны, до неприличия. Владимир Соловьев читал статью о Случевском <…> и, право, они оба друг друга стоили <…> После этого разврата баронесса начала читать письмо Толстого на французском языке, длинно, длинно, серо, серо, скучно и старо, все о том же, о непротивлении злу, о воинской повинности <…> Был Спасович, с которым я не говорила, но говорила с Боборыкиным, он как-то сконфужен…»8.

И юрист Спасович, и писатель П.Д. Боборыкин – лица весьма известные.

З.Н. Гиппиус

По словам Гиппиус, ее муж Д.С. Мережковский: «мгновенно влюбился в эту очаровательную женщину, с первого свидания, да иначе и быть не могло».

В своем первом сборнике он посвятил баронессе целый цикл из 12 стихотворений, сочиненных в 1886–1887 годах. Поэт сам назвал эти стихотворения: «С потухшим факелом мой гений отлетает…», «Покоя, забвенья!», «Уснуть, позабыть…» и другие. В дарственной надписи баронессе Мережковской написал:

Как мертвых роз благоуханье,

Как бледный луч осенних дней,

Былой любви очарованье

Таится в памяти моей.

Наблюдательная Гиппиус оставила выразительный литературный портрет пассии супруга: «В этой прелестной светской женщине кипела особая сила жизни, деятельная и пытливая. Все, что так или иначе выделялось, всплывало на поверхность общего, мгновенно заинтересовывало ее, будь то явление или человек… Она обладала исключительной уравновешенностью и громадным запасом здравого смысла. Всех „пытала“ и ко всем, в сущности, оставалась ровна. Но чутье к значительности – даже не человека, а его успеха – было у нее изумительное»9. Человек известный, приехав в Петербург, тотчас попадал в «салонную коллекцию» баронессы.

Варвара Ивановна была типичной либералкой с откровенно левым уклоном, отчего получила прозвание «красная баронесса» и с особой энергией помогала деятелям антиправительственной оппозиции. П.Н. Милюков, кадет и известный политический деятель, с благодарностью вспоминал, как баронесса в деле его высылки из Москвы помогла жене в начале 1895 года. «Моя жена <…> подняла на ноги либеральный Петербург, проникла в салон баронессы Икскуль, ведшей знакомство с одной стороны, с корифеями петербургской литературы: Михайловским, Батюшковым, Андреевским, Спасовичем и т. д., а с другой – с высшими представителями всемогущего Министерства внутренних дел: у нее бывали П.Н. Дурново, Горемыкин, Зволянский и др. Она также добилась для жены свидания с министром народного просвещения Деляновым <…>«10.

В 1898, 1901 и 1905 годах Варвара Ивановна с успехом хлопотала об освобождении из-под ареста А.М. Горького. Как поклонница писателя, она посещала премьеры его пьес, собирала его портреты и была лично с ним знакома. После революции Горький пытался – но, увы, не всегда удачно – отблагодарить свою поклонницу, подвергнутую жестоким гонениям.

Прекратив писать сама: «Не могу, не умею писать по-русски», – признавалась баронесса. – Она, по примеру толстовского издательства «Посредника», стала издавать серии дешевых книжек для народного чтения, собственноручно занимаясь составлением сборников и адаптацией текстов. Обложки оформлял Репин. В 1891–1896 годах вышли 64 названия, среди них: произведения Толстого, Чехова, Короленко, Успенского, Мамина-Сибиряка, Некрасова, печатались они в московской типографии И.Д. Сытина. По словам издательницы, «помимо чисто утилитарных целей мы считали желательным расширить вообще кругозор наших будущих читателей, <.. > не задавались никакими партийными или иными целями и выбирали только красоту духовных образов и таланта», хотя ассортимент выпущенных книг, несомненно, отражал тогдашние народнические взгляды издательницы. Следуя этим взглядам, баронесса в 1895 году ездила к Л.Н. Толстому в Ясную Поляну.

Сотрудницей в издательском деле и близкой подругой баронессы долгие годы была писательница Екатерина Павловна Леткова (1856–1937), дама сердца литературного критика Михайловского, который оказал влияние на ее прозу, не лишенную психологических наблюдений. В 1884 году она вышла замуж за известного архитектора Н.В. Султанова и переехала в Москву. Ее младшая сестра Юлия стала женой салонного художника К.Е. Маковского. Народоволка Леткова после революции не эмигрировала, работала переводчицей и умерла в общежитии Дома ученых в Ленинграде^11.

Очень активной и полезной была благотворительная работа Варвары Ивановны: она устраивала лотереи и благотворительные спектакли, дешевые столовые для голодающих крестьян. В 1892 году поехала «на голод» в с. Нижняя Сырда Казанской губернии, где заразилась оспой и едва не умерла. Помогая финансово Бестужевским курсам и Женскому медицинскому институту, баронесса одновременно числилась членом «Общества попечения о бедных и больных детях», «Морского благотворительного общества» и «Невского общества устройства народных развлечений». Впрочем, подобная деятельность была весьма распространена среди столичных дам из высшего света.

Чтобы быть, вероятно, ближе к младшему сыну-кавалергарду (Кавалергардские казармы находились на Шпалерной), баронесса в 1897 году переехала в приобретенный ею трехэтажный особняк на Кирочной ул., 18, где заняла весь бельэтаж, «очень высокий, с закругленными окнами», переместив сюда обстановку прежней квартиры. «…Все было рассчитано на уют, располагающий к хорошим разговорам. Каждый уголок имел как бы свое особое предназначение…», – отмечал Нестеров.

Кирочная улица, дом 18

Дом выстроил для себя в 1864–1867 годах архитектор Цезарь Альбертович Кавос, представитель стиля эклектики. После его смерти владельцем стал единственный сын Евгений, жена которого Евгения Сергеевна была ученицей Репина, в конце 1880-х годов часто приходившего в ее здешнюю мастерскую, чтобы вечерами вместе с коллегами рисовать обнаженную натуру. Художник А.Н. Бенуа, двоюродный брат Евгения, неоднократно бывал в особняке и красочно описал жизнь в нем при Кавосах. Он запомнил монументальный подъезд и парадную лестницу. «По уступам и с обеих сторон „марша££ стояли горшки и вазы с пальмами, лаврами и другими вечнозелеными растениями…»12.

На своей новой квартире баронесса продолжала традиционные приемы. На них теперь бывали не только люди искусства, но также государственные (И.Л. Горемыкин, П.Н. Дурново, Н.П. Игнатьев) и общественно-политические деятели из Государственной думы. По словам того же Нестерова, «…у ней <…> как и во все времена ее жизни, были большие связи <…> с так называемыми „нужными людьми“ Ее знали обе Императрицы: вдовствующая Мария Феодоровна и царствующая Александра Феодоровна.

Одновременно, по воспоминаниям В.Д. Бонч-Бруевича, в ее доме часто скрывались нелегалы, прятались архивы революционных партий, в том числе большевиков. Видели у „красной баронессы“ и Л.Д. Троцкого. Она принимала Григория Распутина, но потом в нем разочаровалась»13.

А.Н. Бенуа. К.С. Петров-Водкин. 1912 г.

Однако главным и любимым делом стареющей Варвары Ивановны была благотворительность, а именно – Община сестер милосердия имени генерал-адъютанта М.П. фон Кауфмана. Она возникла на базе, основанной в том же 1900 году, Школы сиделок. Эта община Красного Креста занимала обширное здание по адресу: наб. р. Фонтанки, 148, где во время Русско-японской войны был развернут лазарет для раненых, затем названный в честь императрицы Марии Феодоровны. При нем действовали домовая церковь равноапостольной Марии Магдалины, амбулатория и аптека.

«Дисциплина была железная и сестры Общины, также выдержанные, бесстрастные, преданные долгу, в накрахмаленных белых повязках и кокошниках, воротничках и нарукавничках, были послушными исполнительницами своей энергичной, не хотевшей стариться попечительницы», – писал Нестеров, хорошо знавший попечительницу – баронессу Икскуль^14.

Набережная реки Фонтанки, дом 148

В 1912–1913 годах с отрядом сестер милосердия Общины 60-летняя Варвара Ивановна, к тому времени овладевшая навыками по уходу за ранеными, ездила на фронт в Болгарию, где шла Балканская война с турками. «Живем в палатках, землянках, глинобитных избах, – писала эта столичная дама Летковой. – Работа предстоит громадная – у нас будет помещение (в землянках) на 1500 раненых, а сколько их будет, когда начнется штурм, одному Богу известно!» В Первую мировую войну она организовывала санитарные поезда и лазареты, ив 1916 году генерал А.М. Каледин вручил ей Георгиевский крест за перевязку раненых под огнем неприятеля в боях под Луцком^15.

Вновь в доме на Кирочной Бенуа побывал весной 1918 года, «когда еще прелестная, несмотря на восемьдесят (на самом деле 68. – В. А.) лет, баронесса, собравшаяся покинуть навсегда Петербург, позвала меня, чтобы помочь ей выбрать то, что стоило бы взять с собой в эмиграцию». Об отъезде безуспешно хлопотал Горький, но этот отъезд – точнее бегство баронессы – задержался на целых четыре года.

В том же 1918 году, после ряда арестов и нескольких недель в заключении в качестве заложницы, аристократку Варвару Ивановну с сыном Иваном выселили из ее особняка на Кирочной. Сын умер зимой 1920/21 года от язвы желудка. Затравленный большевиками в апреле 1920 года скончался также ближайший друг баронессы, бывший лейб-хирург академик H.A. Вельяминов, который помогал ей при работе в Общине им. Кауфмана. Положение было отчаянным… Оправдывалась русская поговорка: от сумы и тюрьмы не зарекайся^16.

Осенью 1920 года при содействии Горького Варвара Ивановна поселилась на втором этаже Дома искусств (Невский пр., 15), где в пору разрухи нашли приют многие петроградские писатели. Этажом выше жил поэт Н.С. Гумилев. В августе 1921 году к Варваре Ивановне накануне своего отъезда во Францию хотел зайти В.Ф. Ходасевич, но не сумел, задержавшись у Гумилева. Зато позднее он описал, как жила гонимая баронесса: «…в огромной комнате „глаголем“, с чем-то вроде алькова, с дубовой обшивкой по стенам и с тяжеловесной резной мебелью. Впрочем, от этой громоздкой мебели, от бесчисленного множества фотографий на стенах и на полках, от книг и бумаг на столах, от каких-то платков и шалей, брошенных на кресла, от мягких ковров, расшитых подушек и скамеечек для ног в комнате всегда было тесновато. Пахло в ней – не скажу духами <…> чем-то приятным, легким <…> В. И. сумела остаться светской дамой. Это хорошее тонкое барство было у нее в каждом слове, в каждом движении, в ее черном платье, в ногах, такой умелой небрежностью покрытых пледом»17.

Здесь баронессу также видел известный театровед и критик А.К. Волынский (Флексер). «Это была обаятельная женщина, в которую влюблялись все – и литераторы, и гвардейцы, и министры, и иностранные знаменитости, как Мопассан <…>. Эту тонкую женщину, с осиной талией, ровную, стройную, я помню особенно хорошо в салоне A.A. Давыдовой. Приход Икскюль всегда возвещал влетевший ветерок, и все кругом нее начинало трепетать… Но вот встречаю я эту женщину в наши дни, в Доме искусств, где она приютилась в эпоху революции, спасаясь из бывшего своего особняка. Все пошатнулось в ней, все упало. От прежнего облика не осталось даже воспоминания. Какой-то темный комок, а не лицо, насквозь изъеденный отчаянием. Поступь старческая, бессильная, особенно удручающая, потому что прежняя львица подслеповато опиралась на палку, не глядя по сторонам <…> в собеседнице моей я не нашел ничего, кроме клокочущей злобы, – ни одного светлого блика в глазах. Может быть, это самая большая метаморфоза, которую мне пришлось наблюдать <…>»18. Сам Волынский к большевикам относился вполне терпимо.

Так как большевистские власти в выезде заграницу баронессе отказали, то – по версии Ходасевича – в начале 1922 года, захватив узелок с вещами, она «ухитрилась бежать зимой, с мальчишкой-провожатым, по льду Финского залива…» в Финляндию. По другим, более достоверным сведениям, баронесса добралась в санях до Белоострова «ее перевели через реку, а потом она попала на стражников, которые к ней отнеслись очень хорошо». Из Финляндии она через Ригу и Берлин перебралась в Париж, где уже жил ее старший сын Григорий (1869 – после 1930), «приятный бездельник», женатый на богатой малороссийской помещице Тарновской (супруги обосновались в Киеве и ушли с белыми).

Хотя в эмиграции Варвара Петровна жила в знакомой семье, ее не покидало чувство безысходности. Своей подруге Летковой она писала в Петроград: «Грустно, тоскливо. Темь и дождь, солнца давно не видели, а в сердце его нет; да, оно ушло навсегда…». Летом 1926 года с баронессой в Ницце общалась Т.А. Аксакова-Сиверс. «Сидя на набережной, мы говорили о России и я читала по ее просьбе есенинские стихи. При этом я замечала, что она с болезненным интересом слушает подробности о жизни холодного и голодного Петрограда начала 20-х годов»19.

Прах «красной баронессы» покоится на парижском кладбище Батиньоль. Вряд ли кто-то сегодня посещает ее заброшенную могилу. Яркая и блестящая жизнь, полная радости и огорчений, завершилась вдали от России и Петрограда, в котором Варвара Ивановна Икскуль провела многие годы, оставив после себя заметный след в отечественной культуре «Серебряного века». Особняк у Аларчина моста, где десять лет действовал ее литературно-общественный салон, сегодня зримо напоминает о ней, о неповторимом времени и о его участниках.

Бальмонт – сын Бальмонта

О поэте Константине Бальмонте многие слышали, но мало кто его читал, хотя регулярно выходят сборники стихотворений этого видного и плодовитого автора «Серебряного века», его разностороннее творчество тщательно изучается. Изменилось время, изменились эстетические вкусы и художественные оценки. Бальмонтом интересуются сегодня главным образом литературоведы и историки поэзии русского символизма. А в начале XX века его имя гремело по всей России и поэтические выступления собирали огромные залы.

Речь пойдет однако не о нем, а о его совершенно забытом сыне Николае Константиновиче Бальмонте (1890–1924), который тоже писал стихи и вдобавок увлекался музыкой. Большую часть своей недолгой жизни он провел в Петербурге с матерью Ларисой Михайловной Гарелиной (1864–1942), дочерью богатого купца из Шуи, которая получила образование в московском пансионе. Влюбившись в «боттичеллиевскую» красавицу, Бальмонт бросил университет и в 1888 году венчался вопреки воле матери. Но молодая жена оказалась ревнивой, не разделяла интересов мужа и страдала от его необузданного и нервного характера. Брак через два года распался, и в 1896 году поэт, получив развод, женился на переводчице Е.А. Андреевой, ставшей его постоянной помощницей.

Воспитанием юного Коли занималась мать, которая в 1894 году вторично вышла замуж за петербуржца Николая Александровича Энгельгардта (1867–1942), автора исторических романов, консервативного публициста и сотрудника газеты «Новое время». Он происходил из родовитой дворянской семьи (отец – известный экономист-народник), владел имением «Батищево» в Дорогобужском уезде Смоленской губернии, где летом часто гостил его пасынок Коля. В молодости Энгельгардт писал стихи и дружил с Бальмонтом.

Константин Бальмонт

Коля с 1902 года учился (на 4 и 5) в столичной гимназии Я.Г. Гуревича (Лиговский пр., 1/43), известной своим либеральным духом, но с отцом, жившим подолгу за границей, не общался. Окончив в 1911 году гимназию, юноша поступил на китайское отделение факультета восточных языков Петербургского университета. Через год он перевелся на отделение русской словесности, на котором проучился четыре семестра у маститых профессоров: И.А. Шляпкина, И.А. Бодуэна-де-Куртене, С.А. Венгерова и С.Ф. Платонова. Затем из-за «семейных обстоятельств» в учебе наступил двухгодичный перерыв, и только в 1916 году Николай Бальмонт возобновил занятия, но курса так и не кончил. По воспоминаниям О.Н. Гильдебрандт-Арбениной, он «был рыжий, зеленоглазый, со светло-розовым лицом и с тиком в лице…». В стиле тогдашней эстетствующей молодежи товарищи звали его «Дорианом Греем» по имени литературного героя Оскара Уайльда.

Учась в университете, Николай Бальмонт вошел в студенческий кружок поэтов, связанный с Пушкинским обществом и Семинарием Венгерова – отсюда ориентация этих поэтов на пушкинскую эпоху. В кружке состоял также Леонид Каннегисер, сейчас он известен прежде всего убийством М.С. Урицкого. По словам М.И. Цветаевой, в его квартире в Саперном пер., 10, «у всех молодых людей проборы, томики Пушкина в руках». В этой квартире устраивались домашние спектакли с участием молодого Никса Бальмонта, который почитал М.А. Кузмина, общался с Д.С. Мережковским, З.Н. Гиппиус, Р. Ивневым, посещая с ним Ф.К. Сологуба. Известно, что студент писал стихи, но ни одного сборника издать ему не удалось.

У своего друга Каннегисера Никс временами жил, хотя обычным его местопребыванием был четырехэтажный угловой дом на Эртелевом пер., 18 (ныне – ул. Чехова), построенный архитектором П.И. Балинским в стиле эклектики. Там, в шестикомнатной квартире № 14 на последнем этаже, с 1907 года проживали его мать и отчим, а также их дети: Анна Энгельгардт (1895–1942), будущая жена Н.С. Гумилева, и Александр. Никса отчим усыновил.

С Анной Гумилев познакомился в июне 1915 года, на вечере В.Я. Брюсова в Тенишевском училище. «Хорошенькая, со слегка монгольскими глазами и скулами, – вспоминала Гильдебранд-Арбенина – ветреная и вертлявая юная Аня любила бывать в артистических кругах. К неудовольствию Никса, Гумилев женился на ней в 1918 году после развода с A.A. Ахматовой. По словам Анны Андреевны, «женился как-то наспех, нарочно, назло». Новой Анне Гумилев посвятил свой последний поэтический сборник «Огненный столп». В скоротечном браке родилась дочь Елена, она, как и мать, умерла в блокадном Ленинграде в 1942 году. Чуть раньше от голода погибли отец и мачеха Анны, после уплотнения продолжавшие жить с ними в вышеназванном доме в Эртелевом переулке. Жили они скудно («питаемся одним хлебом, картошкой и кипятком»), но репрессии никого не коснулись, несмотря на политическую репутацию H.A. Энгельгарда, называвшего марксизм «ретроградством».

Когда весной 1915 года Константин Бальмонт вернулся из Парижа в Петроград, он поселился на Васильевском острове, на 22-й линии, д. 5, кв. 20. Как вспоминала Андреева: «Просторно, светло, 7 комнат, прекрасная столовая, у меня, кроме кабинета, большая комната для гостей, электричество, ванная, из окон видны снежные пространства, в двух минутах Нева <…>. Целую зиму 1915/16 годов Коля жил у отца в Петербурге, к их обоюдной радости, без малейших столкновений или недоразумений».

«Но сыном своим он был очень недоволен. Все, что он делает, ему не нравится. Со временем он становится ему все более чужд и неприятен. Я думаю, что тогдашнее раздражение Бальмонта на сына происходило от того, что Бальмонт совсем не выносил ненормальных людей, психопатов, людей с каким бы то ни было душевными отклонениями. Раньше, когда Коля был здоров, между ними были хорошие отношения <…>. Коля был близок с отцом, Бальмонт к нему был нежен и внимателен, он обращался с ним скорее как с молодым другом, чем как сыном». Автор мемуаров забывает, что Коля от отца унаследовал нервность, которая и стала причиной его постепенно развивавшегося душевного заболевания. Нездоровье, увы, осложняла богемная жизнь, из-за которой молодой человек вступил в конфликт с семьей.

В сентябре 1917 года Николай с отцом перебрался в Москву, откуда летом 1920 года поэт уехал в Париж, сопровождаемый третьей (гражданской) женой Е.К. Цветковской и дочерью Миррой. Вторая жена Андреева и Николай остались в Москве. «Занимался в консерватории вопросами света и музыки. Он году в 19-м был у нас в Иванове уже с явными признаками нервного заболевания. В Москве он был близок ко второй жене Бальмонта [Е. А.] Андреевой. Она, кажется, принимала в нем участие. Потом он заболел шизофренией и умер в больнице от туберкулеза в 1924 году», – вспоминал Александр Николаевич Энгельгардт, родной брат Анны, о московском периоде жизни несчастливого сына «короля поэтов».

Одноклассник М.В. Бабенчиков писал: «Тяжело было смотреть, как медленно и упорно разрушалась его нервная система, как он терял память и превращался в беспомощного ребенка. Человек с несомненно богатыми задатками, Никс Бальмонт не оставил после себя ничего, и только самые близкие к нему лица смогли оценить его рано погибшее тонкое дарование». На похороны своего единственного сына Константин Бальмонт приехать не смог, да, наверное, и не захотел.

Род Дервизов в Петербурге и в России

На своей прародине, в Германии, род Дервизов неизвестен, ибо известность он приобрел исключительно в России. За 250 лет своего в ней пребывания он расселился по многим местам – от Петербурга до Северного Кавказа, от костромских лесов до южнорусских степей. После революции некоторые Дервизы выехали во Францию, Финляндию и Сербию, а в наши дни их потомство проживает также в США. Немецкий по своему происхождению род сохранился и в России, прежде всего, в Петербурге и Москве. На сегодня после длительных изысканий удалось обнаружить около 110 его представителей, которые успешно подвизались в самых разных областях экономики, науки и искусства. Среди них были художники и композиторы, математики и геологи, юристы и крупные дельцы, офицеры и видные чиновники.

Согласно документам, родоначальники российских Дервизов жили в XVI веке в вольном ганзейском городе Гамбурге, куда переселились из Силезии, вероятно, во время Тридцатилетней войны. Вначале они носили фамилию фон Визе, но несмотря на частицу «фон» дворянами не были. Первый фон Визе – Маттеус служил пастором в гамбургской церкви Св. Екатерины; его внук, богатый купец Иоганн-Иоахим фон Визе, уже «находился в разных гражданских городских должностях», то есть принадлежал к бюргерскому сословию. С сына этого Иоганна-Иоахима и начинается история рода в России.

Иоганн-Адольф родился в Гамбурге, изучал юриспруденцию в немецких университетах и в Россию попал благодаря своей жене Христине Геркле, кормилицы Петра III. Недолго правивший император пригласил немецкого юриста в Петербург и назначил его заведовать своей канцелярией и тайным архивом. В 1759 фон Визе значится юстиц-советником, а через два года получает дворянство Священной Римской империи^1.

Из двух сыновей юстиц-советника наибольшего успеха достиг Иван Иванович фон Визе. Он начал военную службу в Голштинии, в России командовал полком и дослужился до генерал-майора. В 1801 году ему было пожаловано 1500 десятин земли на Азовском море, близ крепости Св. Димитрия Ростовского, будущего Ростова-на-Дону, где генерал и умер в 1806 году. Он-то и стал основателем родовой линии, которая в последующие полтора века сыграла определенную роль в русской истории.

Старший сын генерала от первого брака – Семен Иванович (1769/73 – до 1819) был уже православным и писался фон дер Визе. Он пошел по стопам отца и начал службу в гвардейском Семеновском полку, но в 1797 году перешел в армию и участвовал в войне с турками. В 1808 году офицер вышел в отставку и поступил инспектором в Артиллерийский департамент, где оставался до конца 1830-х годов, когда покинул Петербург и переехал жить в свое именьице в Солигаличском уезде Костромской губернии. Дервиз владел всего 10 душами и женился на местной дворянке Екатерине Юрьевне Лермонтовой из так называемой «колотиловской» линии Лермонтовых. Поэт происходил из другого колена^2.

В том же именьице Взгляднове с 1830 года проживал единственный сын Семена Ивановича – Николай Семенович (1807 – после 1858). Он в 1825 году окончил 2-й Кадетский корпус и был выпущен в армию, но прослужил всего пять лет, после чего вышел в отставку «по домашним обстоятельствам». Очевидно, этими «обстоятельствами» стал брак с Александрой Васильевной Слащовой, соседкой по уезду и внучкой адмирала Мартьяна Яковлевича Слащова. В 1858 году Николаю Семеновичу разрешили носить фамилию «Дервиз». Потомство этого мелкопоместного костромского дворянина в последующие десятилетия погрузилось в забвение и с трудом прослеживается по источникам. Оно жило в Курской губернии и на Кубани^3.

Начало исторической известности Дервизов положил сводный брат Семена Ивановича – Григорий (1797–1855), который в 1814 году закончил 2-й Кадетский корпус и успел поучаствовать в войне с Наполеоном. В 1822 году в чине подполковника Григорий Семенович вышел в отставку и последующие десять лет проработал в провинции «по питейному сбору». В 1832 году он вернулся в Петербург и устроился в Военное министерство. Дослужившись до действительного статского советника, Дервиз был назначен директором Николаевского Сиротского института в Гатчине, который пользовался покровительством царской семьи.

Жена директора Варвара Николаевна Макеева (1798–1848) умерла раньше мужа, оставив дочь и пятерых сыновей, трое из них стяжали заслуженную славу: Павел как успешный предприниматель, Дмитрий как крупный юрист и Николай как талантливый оперный певец^4.

Павел Григорьевич (1826–1881) родился в провинции, но образование получил в столице: среднее – в английском пансионе; высшее – в Училище правоведения, окончив его с золотой медалью. С 1847 по 1857 год он служил главным образом в Департаменте герольдии Сената и в Министерстве юстиции, но затем оставил государственную службу и с большим успехом занялся постройкой железных дорог в России. По словам некролога, П.Г. Дервиз был «первым, указавшим путь к легкому сооружению в России рельсовых путей и возможности этим образом составлять многомиллионные состояния». Действительно, за одно десятилетие он нажил такое богатство, что выстроил в Ницце и Лугано великолепные виллы, окруженные прекрасными парками. В ниццкой вилле размещен сегодня местный университет; луганскую, к сожалению, взорвали в 1958 году, чтобы построить стандартное здание техникума.

П.Г. фон Дервиз. Фото 1860-х гг.

С 1868 года П.Г. Дервиз, «русский Монтекристо», жил с семьей на своих виллах: летом в Лугано, зимой в Ницце, занимаясь сочинением музыкальных произведений (в том числе романсов) и благотворительностью. В частности, он основал в Москве после смерти своего первенца Владимира детскую больницу (ныне – Русаковская). На виллах Дервиз, по-видимому, купивший себе титул барона, имел стильно украшенные домовые церкви и содержал отличный оркестр. В Рязанской губернии он владел имением «Старожилово», которое в 1873 году подарил брату Михаилу. Имение стало родовым у этой линии Дервизов.

Женился Павел Григорьевич на немке Вере Николаевне Тиц (1832–1903), дочери эконома Гатчинского Сиротского института, она намного пережила мужа и после его смерти посвятила себя благотворительности. У супругов родились трое сыновей и дочь Варвара, в Лугано она упала с лошади, получила травму и скончалась от нее в возрасте 16 лет. На следующий день после ее смерти скоропостижно, на вокзале в Бонне, умер и отец.

Он не был образцовым семьянином – имел любовницей красавицу-графиню Марию Ивановну Келлер (урожд. Ризнич), в первом браке жену сенатора графа Э.Ф. Келлера, от которого она родила четверых детей. Для Келлер, жившей в основном в Париже, Дервиз в том же Лугано построил виллу Монте Кармен. Портрет графини хранится в Лувре^5.

Средний брат Павла Григорьевича – Дмитрий (1829–1916) пережил всех родных, ибо скончался за год до Февральской революции, и достиг в роду самого высокого чина и служебного положения – действительного тайного советника и члена Госсовета. Он, как и брат, закончил в 1850 году Училище правоведения, но, в отличие от него, всю жизнь посвятил юриспруденции, занимая разные должности в Министерстве юстиции и Сенате. Дмитрий Григорьевич принимал активное участие в судебной реформе, за что получил в 1864 году Высочайшую благодарность.

В 1884 году он назначается членом Госсовета, в 1902 – сенатором. Но в эти годы престарелый сановник часто болел и подолгу жил заграницей или на даче в Гатчине. Несмотря на свой возраст в 1905 году он женился во второй раз на вдове Софии Викторовне Эбер, которая скончалась за год до смерти Дервиза и была похоронена на Новодевичьем кладбище рядом с первой женой сановника. Могилы супругов до наших дней не сохранились.

Юриспруденции посвятил себя также Иван Григорьевич Дервиз (1839–1887), любимый брат Павла Григорьевича. После службы в Министерстве юстиции он несколько лет провел в Самаре в должности председателя Гражданского суда. Затем старший брат назначил его заведовать построенными им Рязано-Козловской и Курско-Киевской железными дорогами. Правления дорог находились в Москве, где прошли последние годы жизни Ивана Григорьевича, женатого на княжне Марии Ивановне Козловской, пережившей мужа на десять лет. У супругов были две дочери и сын Григорий, их судьба прослеживается плохо^6.

Интересно сложилась судьба младшего из братьев – Николая Григорьевича Дервиза (1837–1880), который умер, не дожив до пятидесяти лет. В 1854 году он поступил в Кексгольмский гренадерский полк, но через три года вышел в отставку и, очевидно, при помощи Дмитрия Григорьевича перешел в Гражданское ведомство, вначале в Департамент уделов, затем, как и отец, по питейно-акцизной части. Этот Дервиз в 1868 году в чине коллежского секретаря служил судебным приставом в Петербурге, но три года спустя вышел в отставку и занялся любимым делом – оперным пением, которому выучился частным образом, в том числе в Милане.

С.П. Дервиз с женой. Фото 1890-х гг.

Под псевдонимом «Энде» Николай Григорьевич с успехом пел в Киеве и Петербурге, в Мариинской и Русской опере. Он был прекрасным исполнителем романсов и сам сочинял их. По словам некролога, певец «обладал редким комическим талантом, неподдельной веселостью и тонким сценическим остроумием в деталях ролей…». Женился он на дочери генерал-майора Эмилии Карловне фон Зонн, но она быстро с ним развелась – вероятно, из-за его измен – и вышла замуж за немца Реймерса. Детей у супругов не было^7.

Зато многодетными оказались семьи старших братьев: Павел Григорьевич имел четверых, Дмитрий – восьмерых, Михаил (1832–1888), бывший военный, управлявший имением «Старожилово», – семерых детей. Некоторые из этих детей прожили недолго, жизнь других изменили революционные события. Это, прежде всего, относится к двум сыновьям барона Павла Григорьевича: Сергею и Павлу. Первый закончил свою жизнь в эмиграции, второй остался в России и подвергся притеснениям и гонениям.

Дом С.П. Дервиза. Английская набережная, 34 (Галерная улица, 33 и 35)

Сергей Павлович фон Дервиз (1863–1943) учился поначалу в Петербурге – в Ларинской гимназии и на историко-филологическом факультете университета, но его не окончил.

В 1886 году юноша переехал в Москву и стал заниматься в Консерватории, у известного пианиста Сафронова. Консерватории Дервиз подарил дорогой концертный орган. В 1892 году он экстерном сдает экзамены за университетский курс.

Как и его дядя Николай Григорьевич, Сергей Павлович был артистической натурой: увлекался игрой на рояле и театром, состоял почетным членом Русского музыкального общества. Его первая жена Анна Карловна Якобсон (1867 – после 1891) пела в опере. С ней Дервиз развелся и женился на учительнице Марине Сергеевне Шёниг (1875–1947), она уехала с мужем в эмиграцию и с ним похоронена в семейной часовне на кладбище в Каннах.

Сергей Павлович унаследовал крупные капиталы отца и владел в Рязанской губернии двумя большими имениями: Кирицей с усадебным домом, выстроенным известным зодчим Ф.О. Шехтелем и церковью прп. Сергия Радонежского, а также Карловкой с дворцом в 40 комнат, старинным парком, оранжереями и конным заводом. Были у него и земельные угодья на Днепре, и огромная лесная дача на Верхнем Урале. В Петербурге Дервиз владел домом на Английской наб., 34, где жил вместе с матерью и семьей. Благодаря своему богатству барон Дервиз много средств жертвовал на благотворительные цели. В частности, он финансово поддерживал частную гимназию Дервизов и Охтинское механико-техническое училище в Петербурге, мужскую гимназию в Рязани, почетным попечителем которой являлся.

Конный завод в Старожилове. Фото А. Александровой. 1990-е гг.

Сергей Павлович не жил сибаритом – он служил предводителем дворянства и почетным мировым судьей в Спасском уезде Рязанской губернии, был директором правления Рязано-Козловской железной дороги. До 1896 года состоял чиновником особых поручений в Министерстве юстиции. Дервиз дослужился до чина статского советника, получил должность камер-юнкера и был награжден несколькими орденами. В эмиграции супруги Дервиз проживали на вилле «Медитерране» в Каннах вместе с сыном Сергеем, оставшимся холостяком^8.

Сергей Павлович умер в Каннах в 1943 году, в том же году, в поселке Максатиха Тверской области, скончался его младший брат Павел Павлович, который в 1916 перевел свою немецкую фамилию на русский лад и стал зваться «Луговой». В том году отставной штаб-ротмистр лейб-гвардии Гродненского гусарского полка жил в имении Старожилово, ибо в 1898 году решил выйти в отставку. Он занялся поставками в армию лошадей со своего конного завода, комплекс строений которого возвел вышеназванный Шехтель, основал и содержал женскую гимназию в уездном Пронске, где самолично преподавал математику.

П.П. Дервиз (слева) с двоюродным братом. Фото 1898 г.

В 1903 году П.П. фон Дервиз продал свой дворец на Английской наб., 28, недавно перестроенный и оформленный архитектором А.Ф. Красовским. Там теперь размещается Дворец бракосочетания.

Унаследованную от отца виллу в Ницце, где он родился, он тоже продал в 1910 году, ибо его финансовое положение из-за расходов по имению сильно пошатнулось. От отца Павел Павлович получил интерес к музыке, сочинял романсы (главным образом, на слова поэта Апухтина) и пел в любительских спектаклях, которые ставил на сцене деревенского театра.

После революции был арестован и несколько месяцев просидел в Бутырской тюрьме в Москве, затем вернулся в Старожилово, где крестьяне, любившие барина, выделили ему надел, и стал преподавать в местной школе. Однако Павлу Павловичу пришлось оставить бывшее имение, отчего с 1928 года он жил и работал учителем в поселке Максатиха под Тверью вместе со своей пятой женой, учительницей Ольгой Николаевной Житковой. Там супруги и похоронены.

Любвеобильный красавец-гусар в первый раз женился в 1891 году, последний – в 1920-е годы, и каждый раз это были неравные браки. От пяти браков Павел Павлович Луговой имел трех сыновей и семерых дочерей. Сын от первого брака Владимир (1892–1966), ротмистр Гродненского гусарского полка, в котором некогда служил отец, с женой жил в эмиграции во Франции и после Второй мировой войны выступал как тенор в Русской камерной опере в Париже.

Дом П.П. Дервиза. Английская наб., 28

Затем Владимир Павлович выехал в США, где был секретарем объединения ветеранов своего полка и во второй раз женился на польке. Его дочь Марина осталась в Петрограде, воспитывалась своей теткой и еще в 1990-е годы жила в нашем городе. Другая дочь Вера уехала с родителями и вышла замуж за американца^9.

Брат Владимира – Павел Павлович-младший (1897–1942), родился от второй жены отца. После окончания гимназии К. Мая поступил в Политехнический институт, но проучился всего месяц. В 1919 году Дервиз начал работать в Эрмитаже, занимаясь изучением ювелирного искусства. В 1925–1938 годы заведовал в музее Особой кладовой. Дважды арестовывался. Женат был два раза на родных сестрах Принтц, от них имел дочь Ирину и сына Павла. Дочь окончила Институт им. И.Е. Репина искусствоведом, вышла замуж за ленинградского художника Г.П. Татарникова и скончалась, не дожив до 50 лет. Ее дети живут в Петербурге. Сын Павел воспитывался сотрудницей Эрмитажа, подругой матери, так как отец в блокаду умер от голода. После войны он был осужден по уголовному делу и его судьба мне неизвестна^10.

П.П. Дервиз-Луговой с последней женой и детьми. Фото 1939 г.

В.Н. Дервиз. И.Н. Крамской. 1887 г.

В.Н. Дервиз с дочерью Варварой. Фото 1870-х гг.

Из дочерей Павла Павловича Лугового жила до начала XXI века в Советске Кировской области Александра Павловна, учительница на пенсии. Учительницей музыки была незамужняя Антонина Павловна, она скончалась в 1989 году в Ленинграде. Ее старшая сестра Варвара умерла в блокаду, младшая Вера погибла на фронте. Любовь Павловна, дочь от второй жены, жила в эмиграции в Сербии, и в 1942 году ее отправили в немецкий лагерь вместе с дочерью Ольгой, после чего ее следы теряются. Сестра Ольги – пенсионерка Татьяна проживала в конце XX века в Белграде^11.

Большое потомство, увы, не помогло роду Павла Павловича Дервиза-Лугового сохранить свою первоначальную фамилию. В наши дни она угасла по мужской линии.

Напротив, мужская линия, но идущая от сенатора Дмитрия Григорьевича, по-прежнему живет и здравствует в России. Старший сын – Владимир Дмитриевич (1859–1937), ученик П.П. Чистякова, был талантливым пейзажистом. Картины писал главным образом в своем имении Домотканове под Тверью, где постоянно жил и куда часто приезжал В.А. Серов, его друг и свояк. В 1921 году Дервиз переехал в Сергиев Посад, заведовал там историко-художественным музеем. Репрессии художника не коснулись – он был помещиком, но помещиком-либералом, из-за чего состоял даже под надзором полиции.

От брака Владимира Дмитриевича с Надеждой Яковлевной Симонович, двоюродной сестрой Серова, родилось пятеро детей. Старшая дочь Мария вышла замуж за известного гравера В.А. Фаворского, младшая Елена стала пианисткой, сын Дмитрий – антропологом. Все эти дети жили в Москве. У Дмитрия Владимировича были дочь-скульптор и сын Владимир, оба ныне покойные. Сын был женат, но потомство не оставил.

Младшие братья Владимира Дмитриевича – Борис и Георгий Дмитриевичи тоже потомства не оставили. Первый служил чиновником и умер холостым, второй – офицером, в молодости покончившим с собой. У их брата-юриста, Льва Дмитриевича, от двух жен было две дочери, одна из которых Татьяна работала геологом-нефтяником и скончалась в Петербурге в 1996 году в преклонном возрасте^12.

Младший брат вышеназванных Дервизов – математик Валериан Дмитриевич (1870–1917) закончил столичный университет, но проживал в Москве. Он случайно погиб во время октябрьских событий 1917 года. Его женой была другая двоюродная сестра Серова – Аделаида Яковлевна Симонович. Внуки этого Дервиза – художник Дмитрий и археолог Петр живут в Москве. Последний интересуется историей своего рода. Дети Дмитрия (трое сыновей) и Петра (дочь) продолжают род Дервизов в Москве^13.

О.В. Дервиз. Петербургский адвокат. Фото 1990-х гг.

Самый младший сын сенатора Дервиза – Александр Дмитриевич (1873–1929), пошел по стопам отца. Он окончил престижный Демидовский лицей в Ярославле, но служил в Петербурге. Большевистский переворот заставил его поменять должность юриста в Госканцелярии на место скромного библиотекаря в Комвузе.

Дети этого бывшего надворного советника учились уже в советских условиях. Константин – на курсах геофизиков, Елена и Лев – только в средней школе. Старший сын большую часть жизни проработал в Гурьеве, младший – в разных местах, дочь – в жилконторах Ленинграда. До своей смерти в 2001 году она еще проживала в коммуналке в конце Кирочной улицы. Константин в конце жизни полуослеп, Лев – пропал без вести под Ленинградом в августе 1941 года. Лев Александрович успел, однако, в 1940 году жениться; жена-эстонка родила ему сына. Судьба его сложилась неудачно, он спился и умер в 1994 году от сердечного приступа. На судьбе внуков и внучки сенатора и члена Госсовета можно воочию увидеть социальные сдвиги, происшедшие в России в роковом XX веке.

Вернемся в XIX век, к детям Михаила Григорьевича, отставного артиллериста, владельца имения Дягилево и управителя имения Старожилово в Рязанской губернии. Из его восьмерых детей наиболее интересны судьбы младших: дочери Веры (1878–1951) и сына Валериана, которые работали геологами. Вера Михайловна стала одной из первых женщин-геологов в России. Чтобы получить соответствующее образование, эта бестужевка уехала в Швейцарию, где, окончив Фрибурский университет, защитила докторскую диссертацию по геологии. В Ленинграде пережила блокаду, но в 1945 году пенсионерку Веру Дервиз арестовали и три года спустя она умерла в лагере.

Ее брата Валериана арестовали раньше, в 1935-м, и сослали на Балхаш, где он продолжил работать геологом. В Ленинград вернуться ему не разрешили, и с 1939 года Дервиз поселился в Рыбинске с женой-пианисткой Н.В. Шпигель. В этом городе он и умер во время войны. Его сын Олег Валерианович – известный ныне в Петербурге адвокат. Единственный сын Алексей, женатый на чешке, с 1988 года живет в Праге и работает математиком^14.

Составленную мною генеалогию Дервизов нельзя считать полной, так как некоторые ветви, отмеченные в провинции, потеряны или документально не прослеживаются. Архивные документы и рассказы членов рода в Москве и Петербурге не смогли заполнить все лакуны. Дальнейшие изыскания должны помочь делу и лучше раскрыть многостороннее значение рода Дервизов в истории их русской Родины.

Раздел 3 Итальянцы в Петербурге

Висконти на русской службе

Начиная с XVIII века итальянцы постоянно работали в России, главным образом, в разных областях искусств: архитектуре, живописи, музыке и театре. Одни приезжали на несколько лет и, заработав, уезжали на родину, другие надолго оставались в стране, прежде всего, в Петербурге и Москве, но в конце концов тоже возвращались домой. Меньше всего было тех итальянцев, которые навсегда поселялись в России и со временем даже смутно помнили о своем итальянском происхождении. Хороший тому пример – династия Висконти, архитекторов и каменных дел мастеров, происходивших из Курио, кантона Тичино, в южной Швейцарии. Пять представителей этой династии в конце XVIII века трудились в России – в основном в Петербурге – и двое из них остались в ней до конца своей жизни^1.

Первым в Петербург в 1784 году прибыл Планидо (Карлович) Висконти (28.05.1741-12.05.1823) с сыном Давидом Луиджи. Он был опытным каменных дел мастером и до приезда в Россию долго – после ссоры с родными – работал в Пьемонте. Дж. Кваренги его сразу привлек к постройке Английского дворца (несохранившегося) в одноименном парке в Петергофе. Платили Висконти 700 руб. в год. Хотя Кваренги очень ценил Плачидо и в 1786 году использовал его также при сооружении Эрмитажного театра, тот в конце концов перешел к В. Бренне, придворному архитектору цесаревича Павла Петровича, после чего трудился главным образом в

Павловске, Царском Селе (заменил в 1793 году уехавшего каменных дел мастера Джованни Берти) и Гатчине. В Гатчине в 1794–1799 годах на въезде в город по всем правилам фортификации строил по проекту В. Бренны, небольшую декоративную крепость Ингербург с каменными казармами. Крепость не достроили и в середине 1870-х годов снесли.

В 1799 году в Павловске Висконти руководил (согласно замыслу Кваренги) переносом в парке на новое место колоннады Аполлона и устройством перед ней каскада, сверх того – постройкой у вольера оранжереи. Ему было также поручено выстроить дом Лопухиной, пассии Павла I.

Кроме практики мастер занимался и строительной теорией, судя по его просьбе к Давиду: привезти в Курио «написанные мною две-три книжечки, где говорится о геометрии, арифметике и архитектуре». В родной Курио Плачидо навсегда, «изъясняя совершенное бессилие по старости», вернулся летом 1800 года с женой, братом Пьетро Сантино и сыном Пьетро, «во уважение 16-летней службы» получив 1000 руб. в награждение и 400 руб. годового пенсиона. В петербургском банке отъезжавший оставил 16 тыс. руб. двум оставшимся сыновьям^2. Неизвестно, продолжал ли Плачидо на родине работать по специальности.

С Плачидо на родину вернулся и его младший брат – каменных дел мастер Сантино (Пьетро Санти, 31.10.1752-31.12.1819), приехавший в Россию в 1787 году и вместе с Плачидо работавший сперва в Петергофе у Кваренги, а с 1789 года – у Бренны в Гатчине и в Павловском дворце, где получал в год не очень много – всего 350 руб. Сантино жаловался на трудности содержать в Курио большую семью и в конце концов принял решение уехать из Петербурга. Его место занял племянник – Карло Доменико, а пенсию в 400 руб. получал по доверенности его младший брат – Пьетро. Оба являлись сыновьями Плачидо Висконти^3.

Судя по документам, Сантино способностями и умением уступал старшему брату и потому вряд ли мог рассчитывать на удачное продолжение своей карьеры в России.

Карло Доменико (25.8.1775-16.10.1852) работал, как и его отец, главным образом в Гатчине и Павловское. Прибыл в Россию в 1795 году и через десять лет женился на юной Джузеппине Аванцини из Милана. На родине Карло учился штукатурному делу у некоего Негри, однако тот часто использовал его в качестве подсобника. В 1795–1799 годах числится в Гатчине при каменных работах в монументальных дворцовых конюшнях (позднее их завершил А.Д. Захаров) и в самом дворце, расширяемом в 1798 году Бренной, а с 1800 года – у него же в Павловске, получая 800 руб. в год. Он подвизался и подрядчиком и за 2000 руб. произвел в 1799 году «каменные работы при состоящем между каменным мостом и Коннетаблем балконе».

Когда Бренна навсегда покинул Россию, каменных дел мастер стал сотрудничать с Ч. Камероном, который в 1801 году строил в Павловске, на левом берегу Славянки, изящный Краснодолинный павильон, затем с Тома де Томоном, автором в парке мавзолея «Супругу-благодетелю» (1807–1808 гг.) в память императора Павла I, и, наконец, с А.Н. Воронихиным, по проекту которого у Пиль-башни в 1808 году сооружался большой каменный мост через Славянку. Следует подчеркнуть, что Карло Висконти везде служил только помощником названных зодчих, в частности Томона при постройке Биржи в Петербурге. В 1807–1808 годах он руководил в Павловске также ремонтом разных строений (например, в дворцовой библиотеке) и «исправлял должность <…> и архитектора при весьма добропорядочном поведении, с отличной деятельностью и усердием».

Ссылаясь на здоровье (страдал ревматизмом), мастер в июне 1809 года отпросился в отпуск «с сохранением половинного жалованья и места». Из дома католической церкви на Невском он уехал с женой Жозефиной и двумя маленькими дочерьми. Дочь Марианна (1805–1806) упокоилась на кладбище в Павловске. За несколько месяцев до отъезда Висконти получил чин коллежского регистратора. Несмотря на приглашение в 1811 году вернуться в Павловск, Карло, выслушав совет Давида, остался на родине, и другой брат – Пьетро, ежегодно пересылал ему из Петербурга пенсион в 200 руб.4

Биржа и порт со стороны Невы. И.В. Чесский с рис. М.И. Шапошникова. 1817 г.

Пьетро Висконти 2-й (Петр Иванович, 12.10.1777-21.04.1843) не повторил судьбу отца и благополучно прожил в России до самой смерти. Женат он не был и потомства не оставил. Отчество носил Иванович, так как Плакидович звучало по-русски коряво.

Впервые Пьетро прибыл в Петербург в 1795 году, но в нем, успев немного поработать у Бренны в Павловске, не задержался и через пять лет уехал вместе с отцом. Его место занял брат Карло. Согласно контракту, в отсутствие Бренны Пьетро должен был составлять «для небольших строений планы, сметы и щоты <…> ответствовать за существо годных материалов <…> смотреть за работными людьми, каменщиками, квадраторами…». За это ему полагалось 350 руб. в год^5.

В начале лета 1802 года Пьетро вернулся в российскую столицу (поездку оплатил Плачидо) и через два года поступил помощником каменных дел мастера на постройку биржи, возводимой Тома де Томоном. Его зарплата в 500 руб. не соответствует должности архитекторского помощника, которую Пьетро указывал в своем формуляре. Архитекторским помощником был В. Беретти. Однако за семь лет работы у Томона Висконти вполне мог приобрести архитекторские знания и навыки. При закладке биржи он получил памятную медаль, а в 1811 году по окончании строительства – бриллиантовый перстень ценою в 500 рублей.

После того как Пьетро покинул «Комитет о построении биржи», он 1 января 1811 года поступил архитектором в Медико-хирургическую академию (ныне Военно-медицинская академия) на Выборгской стороне и проработал в ней девять лет, строя новые и ремонтируя старые корпуса. Не оставляя службу в академии, архитектор в 1818 году был определен в Строительный комитет Департамента государственного хозяйства и публичных зданий, по представлению которого стал в 1830 году коллежским асессором.

Работа в Департаменте была связана с постоянными командировками. Например, в 1820 году Висконти послали в Новую Ладогу переделать здание судебных установлений и местной тюрьмы, а в 1836 – в село Никольское строить мост через реку Тосну. В 1827 году его командировали на месяц в Нижний Новгород для осмотра «повреждений» тамошнего собора и составления сметы на его ремонт. Через два года последовала командировка «для обозрения Шостенского и Казанского пороховых заводов по случаю предположенного для оных нового устройства».

Хлопотной оказалась также архитекторская должность в Гоф-интендантской конторе, которую Пьетро занимал в 1823–1836 годах, она касалась главным образом ремонта построек Придворного ведомства. Архитектор в 1836 году наблюдал за починкой ограды Таврического дворца, домика садовника при нем, придворного запасного дома. За устройство в названном дворце праздника ему в 1827 году был выдан подарок ценой 750 руб., а в 1831 году архитектора на три дня посадили на гауптвахту, ибо «при производстве штукатурной работы в строении придворного запасного дома упали подмостки, отчего разбились четыре человека рабочих». С 1833 года Висконти начал служить в чертежной Департамента рассмотрения проектов и смет Главного управления путей сообщения.

Пьетро постоянно общался со своим старшим братом Давидом, у которого была большая семья и собственный дом в Литейной части сперва на Соляном пер., 2, затем на Сергиевской ул., 3. В 1832 году он записан крестным у внучки Давида. В том же году Пьетро наградили знаком XV-летия беспорочной государственной службы, а через год – орденом Станислава IV степени.

Давид скончался раньше брата, и он в 1838 голу участвовал в его погребении на католическом участке Волкова кладбища. На том же кладбище через пять лет был, очевидно, похоронен и сам Пьетро, но его могила к настоящему времени утрачена. Умер надворный советник Висконти 2-й в бедности и «не только не оставил никакого состояния, но даже ничего не оказалось для погребения его приличным образом»6.

Большим талантом зодчий Пьетро Висконти не обладал; у него нет значительных построек. Это был аккуратный и опытный практик, у которых в Петербурге всегда имелась работа как для казны, так и для частных лиц. Их имена в большинстве своем забыты…

В истории русской архитектуры XIX века представлен только один Висконти. Это – Давид Иванович Висконти (01.10.1768-02.01.1838), старший сын Плачидо. Родился в Курио, его мать носила имя Анна-Мария и была урожденная Казагранде. Определенные расхождения существуют относительно даты рождения Давида. В свидетельстве о смерти ему показано 72 года, следовательно, он родился в 1767/68 году. На сохранившемся надгробии на Волковом кладбище в Петербурге стоит 1772 год. Наследники допустили ошибку и потомки ее не заметили? Формулярные списки тоже говорят в пользу 1772 года. В метрической книге, однако, задокументирован 1768 год, точная и достоверная дата.

Следовательно, Давид поступил в Контору строения дворов и садов в Петергофе в 19 лет и практические навыки получил у Дж. Кваренги при отделке Английского дворца, где работал его отец. Кваренги 30 сентября 1786 года писал князю Долгорукому: «Сын будет полезен не только отцу, но и для успеха наших работ». Архитектор предложил платить юноше в первый год 200 руб., в дальнейшем, «при умении и усердии», увеличивая эту сумму^7. Давида Висконти можно по праву считать учеником Кваренги.

В 1790–1792 годах молодой каменных дел мастер был занят на постройке Инструментально-хирургического завода на Аптекарском острове. Главное здание оформлено дорическим портиком и увенчано треугольным фронтоном. Оно сохранилось. По окончании работ мастера «по разным поручениям» откомандировали к В. Бренне, у которого в Павловске и Гатчине уже трудились отец и брат – Пьетро Висконти. В Гатчине при участии Давида была построена Лесная оранжерея (1795–1796 гг.), пострадавшая в последнюю войну, терраса у Карпина пруда (1799–1800 гг.), большой и малый каменные мосты и оригинальные Березовые ворота (1795–1798 гг.) на границе дворцового парка. Все эти архитектурные произведения разнообразны и технически совершенны.

Так как Бренна, по-видимому, оценил способности и усердие своего помощника, то в 1796 году он пригласил его, вместе с Карло Росси и Луиджи Руска, к достройке Исаакиевского собора. По словам Бренны, Висконти «под ведением моим производил все строение», имея содержанием 720 руб. в год. Прежний проект А. Ринальди упростили, облицовочный мрамор заменили кирпичом. На возведение купола и колокольни собора потребовалось четыре года. Одновременно Давиду пришлось работать в Михайловском замке и в дворцовых интерьерах Петербурга – в том числе в Зимнем – их переделывал придворный архитектор^8.

Гатчина. Березовые ворота в парке

Вскоре после освящения Исаакиевского собора Висконти перешел на более беспокойную работу – с 1803 по 1811 год он занимался в Опекунском совете оценкой закладываемых в нем городских домов. От оценки зависел размер выдаваемой ссуды. Одновременно Висконти, в должности каменных дел мастера, целых восемь лет (1804–1812 гг.) посвятил сотрудничеству с Тома де Томоном, участвуя в восстановлении Большого театра и строительстве биржи, где трудился также его брат Пьетро. Как и брат, Висконти состоял членом «Комитета по построению биржи» и был награжден серебряной медалью по случаю ее закладки.

Оклад в 700 руб., однако, у него – выше, чем у брата, что, безусловно, объяснялось более высокой квалификацией. В 1812 году этот оклад был обращен в ежегодный пенсион мастера, который уже имел звание помощника архитектора. Во время войны с Наполеоном Висконти пожертвовал 1200 руб. в пользу Петербургского ополчения, за что сто лет спустя его внук Евгений удостоился памятной бронзовой медали на Владимирской ленте^9.

В 1807–1808 годах по проекту мастера в Павловске сооружен каменный так называемый «Висконтиев мост», рядом с башней Пиль. В звании младшего архитектора Висконти 30 июня того же 1812 года был принят в Строительный комитет Министерства внутренних дел, в котором трудился – уже как архитектор – до апреля 1830 года и составил большое число проектов. В 1819 году он стал временным, а в 1824 – непременным членом Комитета и за свои заслуги получил в 1827 году орден Владимира IV степени. В обязанности Комитета входило рассмотрение и одобрение проектов всех казенных и общественных сооружений в разных городах империи, в том числе церквей. Архитекторы комитета часто сильно изменяли поступавшие проекты и по сути дела выступали их соавторами. Так было и с Давидом Висконти.

По его планам строились: трехэтажный губернаторский дом (1828–1831 гг.) в Тобольске (в нем в 1918 году жил в ссылке император Николай II с семьей, сейчас – музей), Александровский костел в Киеве (1817–1842 гг.), по главному фасаду оформленный портиком и двумя башнями, Петропавловская церковь-ротонда (1831–1837 гг.) во Фридрихсгаме (сейчас Хамина в Финляндии), собор Рождества Богородицы (1834–1846 гг.) в Режице (сейчас Резекне в Латвии) и несколько храмов в Петербургской губернии, среди них – одноглавый собор Рождества Богородицы (1836–1847 гг.) в Кексгольме (ныне – Приозерск) на Карельском перешейке. Даже в приуральской Елабуге по проекту Висконти от 1835 года при Спасском соборе возвели новую колокольню с примыкающей трапезной. Со временем в провинции будут, наверняка, обнаружены и другие произведения итальянского зодчего.

Висконтиев мост в Павловске

Ныне разрушены или находятся в состоянии руин, построенные Висконти, сельские церкви в Петербургской губернии: Никольская (1837–1841 гг.) в Ям-Ижоре и одноименная (1828–1838 гг.) в Вероле, Троицкая (1827–1833 гг.) в Василькове. Сохранилась и отреставрирована Софийская церковь (1825–1834 гг.) в Вартемяках под Петербургом, она дает верное представление о классицистическом стиле Висконти. Квадратное в плане здание увенчано большим куполом и оформлено выступающими портиками. Над входом возвышается одноярусная колокольня. Схожая схема, дополненная трапезной, применялась и в других храмах —

Висконти не отклонялся от утвержденных типовых проектов николаевского времени. Он оригинален в компоновке, пропорциях, деталях, но в стилистике – подчинялся традиции «казенного ампира», в которой работало большинство принятых на службу архитекторов.

Самое известное в столице произведение Давида Висконти – католический костел Св. Станислава в Малой Коломне, построенный в 1823–1825 годах на территории усадьбы правящего митрополита Станислава Богуш-Сестренцевича^10. Массивный объем углового здания завершен приземистым куполом. Выносным карнизом фасады поделены на две части, высокие окна первого этажа обрамлены прилегающими колоннами и треугольными фронтонами. Интерьер решен в ампирном духе с применением искусственного мрамора. Этот мрамор применен также в отделке интерьера Эрмитажного театра, которым зодчий занимался в 1826 году вместе с Л.И. Шарлеманем.

Хотя служба в Министерстве внутренних дел была у Висконти основной и отнимала много времени, он тем не менее в 1828 году становится архитектором Хозяйственного департамента Министерства иностранных дел (работал в нем уже в 1826 году, за что получил перстень), но на ненадолго – два года спустя он с должности увольняется. Новая должность, занятая в 1830 году, – младший архитектор Государственного заемного банка. В 1828 году Висконти перестраивает особняк адмирала Н.С. Мордвинова (Театральная пл., 14), в начале 1830-х годов оформляет в стиле позднего ампира интерьеры дома И.О. Сухозанета (Невский пр., 70).

Получив 1833 году чин надворного советника, Давид Висконти подал прошение о причислении к потомственному дворянству, и 4 августа 1834 года – его имя внесли в родословную книгу Санкт-Петербургской губернии. К этому времени он имел ордена: Анну III (1818 г.), Владимира IV (1827 г.), Станислава III степени (1833 г.). Дворянство давало определенные сословные преимущества детям после его смерти, последовавшей от паралича в 1838 году. Похоронен архитектор на Волковом кладбище, его могила сохранилась^11.

Давид Висконти женился дважды. Его первой женой была некая Федосья Ивановна, родившая сына Александра (умер рано) и двух дочерей: Екатерину и Магдалину. Детей крестили в католичестве. После кончины супруги зодчий 3 мая 1808 года обвенчался в костеле Св. Екатерины в Петербурге с 18-летней итальянкой Ракеле Бианки, прибывшей с родителями из Тичино. Свидетелями выступали Пьетро Висконти, Л. Руска, Иосиф Шарлемань. Ракеле скончалась в 1827 году, на десять лет раньше мужа, и оставила ему пятерых детей: Федосью, Марианну, Александра, Евгения и Эмилию. Когда в 1809 году родилась дочь Мария-Терезия (Паолина), а в следующем – Александр, их восприемниками были придворный архитектор Луиджи Руска с женой. Жена Руски была крестной и Марии-Анны (Марианны), появившейся на свет в 1812 году, и Евгения. Руска и Висконти часто работали вместе и общались домами. Кроме того, Давид регулярно переписывался с родственниками в Курио.

Девица Эмилия (1815–1836) умерла юной от чахотки; ее сводная сестра от первого брака Магдалина (1803–1839), с 1827 года замужем за гравером Фердинандо Галеотти, тоже прожила недолго. Мужу она оставила трех сыновей и двух дочерей. Десятью годами позднее скончалась от холеры еще одна дочь архитектора – Мария-Терезия, ранее ее брат – губернский секретарь Евгений (1817–1841), не успевший жениться. Федосья (1809–1848) осталась в девицах. Марианна (1812–1845) носила в замужестве фамилию Михайлова, София (1822–1884) – Куницкая. Неизвестна судьба Екатерины, она в 1826 году в столице вышла замуж за своего земляка Джузеппе Боттани^12.

Фамилия Висконти сохранилась до наших дней в России только благодаря сыну Давида – Александру. Александр Давидович Висконти (15.12.1810-16.11.1855) не унаследовал профессию отца, а предпочел стать чиновником.

В юности (1821–1829 гг.) служил канцеляристом Санкт-Петербургской казенной палаты, затем – в Капитуле орденов (1829–1832 гг.); наконец, отец устроил сына в Хозяйственный департамент Министерства иностранных дел, где он оставался до самой кончины от воспаления легких. В 1838 году титулярный советник Александр Висконти женился на немке Эмилии Линке (1819–1888) и на другой год у него родился сын, получивший имя родителя. Благодаря этому единственному сыну размножились русские Висконти. Дочь Эмилия (1840–1841) прожила мало^13.

Александр Александрович Висконти (04.05.1839-04.05.1888) был военным и дослужился до чина генерал-лейтенанта. По окончании Школы гвардейских подпрапорщиков поступил в 1857 году в Переяславский драгунский полк, покинув его «по домашним обстоятельствам» четыре года спустя. Участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов как интендантский чиновник. Служил на Кавказе, в Тифлисе, в штабной типографии, вышел сборник его стихотворений. Имел ордена: Св. Станислава (1882 г.) и Св. Анны (1885 г.). Скончался от порока сердца в Бюссиньи (Швейцария), но похоронен на Волковом кладбище Петербурга.

Женился на русской – Евдокии (урожд. Никитиной, 1839–1885), но она была католичкой и сыновей крестила в католичество, а дочерей – в православие. Всего детей родилось девять: София (1864–1870), Ольга (1870), Римма (1871), Донат /Давид/ (1872–1902), Евгений, Марсалий (1874–1896), Милитина (1863), Варвара (1861) и Мария (1866 – после 1903). Сестры Евгения Висконти вышли замуж: Милитина – за H.H. Лопатина, Варвара – за офицера Лихачева, Римма – за капитана В.Н. Минута, Ольга – за надворного советника Н.П. Пузыревского, Мария – за какого-то титулярного советника. Фамилию Висконти продолжили Донат и Марсалий.

Служивший делопроизводителем в Министерстве иностранных дел действительный статский советник Евгений Александрович (12.11.1865 – после 1917), хотя и имел супругу Марию Васильевну, потомством похоже не обзавелся. Он состоял опекуном осиротевших детей Доната, женатого на Марии Андреевне (урожд. Матвеевой). Донат закончил гимназию в Дерпте (очевидно, на родине бабушки), проучился год в Петербургском университете, на юридическом факультете (отличился «нетрезвым поведением»), и служил в Петербурге в Совете детских приютов. Малолетних сирот осталось трое: Екатерина (1897 – после 1917), Александр (1898-?) и Марсалий (1901 – после 1920), названный в память покойного дяди. Евгений интересовался семейной генеалогией и в 1894 году получил из Тичино копию родословной, составленной когда-то Плачидо Висконти.

В 1903 году Евгений удочерил шестилетнюю Александру, она могла быть его внебрачным ребенком. В 1917 году племянница Екатерина жила с матерью на Большом пр. П. С., 74. Семейный дом на Демидовом пер., 4, доставшийся им от бабушки Эмилии, был в 1912 году скорее всего продан^14.

Судя по телефонному справочнику, к 2000 году в Петербурге проживали две дамы по фамилии Висконти: Елена Алексеевна и Эмилия Марсальевна, очевидно, дочь Марсалия Донатовича. Разыскать ни их, ни их родственников или потомков, увы, не удалось. Елена Алексеевна (род. 1960) переехала с дочерью в Германию. Однако хочется надеяться, что русские Висконти по мужской линии не вымерли и рано или поздно будут найдены и сумеют для себя восстановить историческую память.

Микеле Кьеза: из Комо в Петербург

Кеза, Чеза, Киеза, Кьеза – так по-разному именовали Chiesa, итальянского каменных и квадраторных дел мастера, проработавшего в Петербурге и его окрестностях более 40 лет помощником крупнейших архитекторов эпохи барокко и раннего классицизма. Он принадлежал к многочисленной плеяде своих коллег и соотечественников, которые в XVIII веке помогали строить имперскую столицу.

Родился Микеле (Михаил Антонович) Кьеза далеко от Петербурга, в деревне Саньо (Sagno) в епископстве Комо, которое прилегало к итальянской Швейцарии, откуда происходили многие «capomastri», веками трудившихся в разных странах Европы. Отца и деда звали Антонио, старшего брата – Доменико, сестру – Мария Франческа. Предполагаемая дата рождения – 1725 год, ибо в формуляре Кьезы от 1793 года ему показано 68 лет^1.

В Россию Кьеза приехал, по-видимому, зрелым мастером. Его наняли в 1751 году, но уже 11 июля 1752 года Канцелярия от строений заключила с ним в Петербурге контракт на три года с окладом 358 руб., направив на работу в Петергоф. Согласно принятым правилам, Кьеза должен был за это время обучить четырех русских учеников, но их к нему почему-то не прислали. В Петергофе мастер оставался четыре года и сотрудничал с Б.-Ф. Растрелли при капитальной перестройке Большого дворца, после чего надолго перебрался в Ораниенбаум, «где употреблен был во многих затруднениях сверх моей должности…»2.

Катальная горка в Ораниенбауме

В Ораниенбауме архитектор А. Ринальди в течение десяти лет, начиная с 1757 года, занимался возведением нескольких зданий: Почетных ворот, дворца Петра III, Катальной горки и Китайского дворца. Все эти годы Кьеза занимался не только каменной, но квадраторной работой, то есть резьбой по гипсу, которую Ринальди любил использовать в своих интерьерах.

Для выполнения в 1763 году порученного заказа «от архитектора Ринальдия велено ему (Кьезе) ко исправлению тамо штук, квадраторных и фальшивого мрамора работ, выписать на свой кошт из Италии мастерового знающего человека, почему им в том же году мастеровой Шпинелий (Gaetano Spinelli) и выписан, которой по контракту обязался быть у него в послушании <…> на 4 года. Жалованье ему Шпинеллию получать от него в год по 2000 ливров миланских». По приезде в Ораниенбаум в 1763 году Спинелли и его коллега Альберто Джанни (Alberto Gianni) взялись за украшение стюком Овального зала в Китайском дворце.

В следующем году Спинелли заключил контракт на отделку Катальной горки с условием, что деньги будет получать Кьеза, часть их отдавая ему. Два года спустя Спинелли, однако, заявил, «якобы из тех денег он одного рубля не получил», а расписки подписывал, не зная русского языка. В другой челобитной мастер утверждал, что в 1764 году он исполнил «10 каминов фальшивого мрамора (в Катальной горке), стол, да некоторые надобные для его Кьезы штук за 480 руб.». Жалобу Спинелли поддержал Джанни, но разбирательство шло медленно из-за отсутствия неопровержимых доказательств^3.

Долгое время работая в Ораниенбауме, Кьеза построил в нем деревянный дом на каменном фундаменте «с садом, в коем имеются спанские вишни и спаржи». В 1782 году он просил казну купить у него этот дом, ибо давно работал в других местах^4.

1 апреля 1764 года Канцелярия от строений заключила с Кьеза новый контракт с годовым окладом 500 рублей. Мастер обязался также за пять лет обучить четырех учеников, за что ему было обещано дополнительно выплачивать по 200 руб. на человека.

В марте того же года Кьезу снова затребовал, вернувшийся из Италии, Растрелли: «…понеже в Петергофе, Стрельне и Араниенбоме бес каменного и квадраторного дела мастера <…> пробыть никак не можно, и сверх того в Петергофе <…> каменной грот, каким образом перестроить следует от обер-архитектора <…> Растрелия наставление ему Кезе дано, итак ему ж Кезе при перестройке того грота быть должно». Перестройка грота стала, по-видимому, последней работой Растрелли в России.

В 1764–1768 годах Кьеза все еще работал в Петергофе, но уже с другими архитекторами, что видно из нижецитируемой просьбы, поданной в апреле 1782 году на Высочайшее имя. В ней, кстати, подробно перечислены и другие занятия мастера в течение 30 лет его службы в Придворном ведомстве: «…Мою службу продолжаю я по званию моему тридцатилетнее время безпорочно <…> особливо по Раниебауму, где употреблен был во многих затруднениях сверх моей должности <…> находился по 4 года в Петергофе и здесь, в Летнем саду, при иллюменациях, кои я учреждал и исправлял <…> равно ж при Зимнем Вашего Императорского Величества дворце, у перестройки светлой галлиреи <…> в неусыпном своем труде и старании, а паче как прежде, выводки вновь каменных стен и зделанием многотрудных стропил и кровли; также над покоями бывшего жуи-де-пома, где жительство имел его светлость кн. Г.А. Потемкин, поднятием старой кровли со стропилами вышиною на 8 аршин и построения вновь без снятия крышки етажа без всякого повреждения, чему нигде, как здесь, так и в продчих государствах не бывало <…> в самой скорости, т. е. чрез 7 месяцов приведено; при строении Екатерининского канала с новой инвенцией двух каменных мостов, ис коих один зделан в летнее, а другой в зимнее время; в Гатчине при начальном всем каменном строении безпрерывно, также и после онаго в четырехлетнее время два раз в неделю, где и ныне для надсматривания работ, когда потребуюсь, бываю; на Каменном острову, при строении церкви, домика, домов инвалидных, мостов, галлирей, ренжерей и протчих принадлежащих к тому строений бывал ежедневно, которое строение и происходило по единственному моему показанию.

А за все означенные, отменные против протчих такаваго ж названия людей, труды никакого вознаграждения не получал <…>, а как минувшаго 1781 года летом шедший мой корабль из Амбурга (Гамбурга. – В. А.) в Санкт-Петербург с погруженными в нем товарами, при случившемся крепком ветре, в сентябре месяце, около швецьких берегов совсем пропал…», то Кьеза просил о милостивом внимании к своему бедственному положению^5.

Из приведенного документа можно узнать, у кого и когда работал Кьеза помощником и что делал самолично. В Гатчине он с 1766 года сотрудничал с А. Ринальди при строительстве дворца для графа Г.Г. Орлова; с 1764 – с Ф.В. Бауром и его инженерами при устроении Екатерининского канала (ныне – канал Грибоедова), включая предположительно два моста: Казанский и Каменный; «ежедневно» с 1776 года на Каменном острове – с Ю.М. Фельтеном при сооружении псевдоготической церкви Рождества Св. Иоанна Предтечи, дворцовой оранжереи и инвалидного дома (автор – И. Кребер).

Церковь Рождества Св. Иоанна Предтечи на Каменном острове

С Фельтеном итальянец также трудился на застройке южной стороны Дворцовой площади, против Зимнего дворца, которая продолжалась много лет. В 1779 году Кьеза и Джованни Руска велено было составить смету на выравнивание и мощение площади; а в следующем году оба занялись на площади постройкой зданий по проекту Фельтена. Тогда же Кьеза получил от архитектора А. Виста следующую аттестацию: «может при каменных производимых работах достаточное показание в прочности строение иметь». Его годовое жалованье от казны в это время равнялось 800 рублям. Оно не изменилось до самой смерти Кьезы^6.

Как большинство каменных дел мастеров Кьеза трудился также в Зимнем дворце. В перечне названы две его главные работы: светлая галерея и покои князя Г.А. Потемкина в бывшем зале для игры в мяч (же-де-пом). В галерее он делал стены, стропила и кровлю, в покоях надстраивал этаж, не убирая стропила, чего «как здесь, так и в продчих государствах не бывало», т. е. применял неизвестную ранее технологию и за очень короткий срок.

С придворным архитектором Дж. Кваренги отношения у Кьезы не сложились – они поссорились. По этой причине мастер до самой своей кончины сотрудничал с другими зодчими, например с Ч. Камероном, когда тот строил в Царском Селе носящую сейчас его имя галерею. За эту работу казна выплатила Кьезе 95 000 руб.

В 1782 году, получая зарплату 400 руб., он трудился каменных дел мастером у Дж. Тромбара, который в Петербурге по своему проекту возводил за Обводным каналом новый конюшенный двор. Попутно поставлял на эту стройку цокольный камень.

В следующем году мастер снова работает с Камероном. На сей раз в Павловске, за что получает вознаграждение – 532 руб.7

В 1785 году информация о распре между Кваренги и Кьеза дошла до Екатерины II. Ей донесли, что каменных дел мастер Лукини бранил в столичном костеле Кваренги и покушался на его жизнь. «Сказывают, – писала Императрица, – будто его Киеза подучает». На суде, однако, свидетели показали, что «Лукини Гваренгия в католицкой церкви не бранил и на жизнь его не покушался». Тем не менее Кваренги никогда не прибегал к помощи Кьезы^8.

Кьезу продолжали привлекать к работам в Зимнем дворце. В июле 1788 года он доносил И.Е. Старову: «Во исполнение полученного мною от Вашего высокоблагородия словесного приказания, коим велено с угла, от Невы реки, против Адмиралтейства, из большого зала покоев по ныне назначенному плану для зделания вновь покоев, каких именно потребно материалов и за работу работным людям, как за ломку, так и за зделание вновь каменных сводов, что по мастерству моему надлежит представить смету»9.

Без работы Кьеза никогда не оставался. В 1792–1793 годах он, вместе с каменных дел мастером Карло Бернардацци (Carlo Bernardazzi), трудился в Таврическом дворце, после смерти Г.А. Потемкина взятом в казну, имея, среди прочего, задание – исправление печей «во избежание пожарного случая». Ему было приказано: «Во всех замеченных им местах переделать на фундамент и позади тех печей деревянные стены вырубить и сделать из кирпича…». Этими работами руководил архитектор Ф.И. Волков. За них архитектору и Кьезе выдали 3000 руб.10

В Царском Селе мастер бывал в основном в качестве эксперта. 6 сентября 1782 года он рапортовал об осмотре в Екатерининском дворце плотничьей и квадраторной работы и дал рекомендации по устранению дефектов, а летом 1787 года вошел в комиссию, составленную из Старова, Манфрини, Пинкетти (Pinchetti) и Луиджи Руска. Комиссия в своем рапорте доносила, что «порученное им по Конторе строения Села Царского строение ими осмотрено и найдено не все в надлежащем порядке отстроено». Речь шла о технической экспертизе по окончании строительных работ^11.

Продолжая трудиться в архитекторской команде Гоф-интендантской конторы, Кьеза заболел и 11 июля 1793 года составил завещание, согласно которому своему племяннику, сыну покойного старшего брата Доменико Кьеза, оставлял: «Четыре дома моих, состоящие в Санкт-Петербурге: первый, каменный, – во 2-й Адмиралтейской части (на Мойке, близ Капеллы, и Б. Конюшенной ул. – В. А.), второй, каменный, – в 1-й Адмиралтейской, третий, деревянный с садом, – в Васильевской части, в 11-й линии, четвертый, деревянный, – в Царском Селе <…> объявленной племянник мой живет в Италии, в наследственном покойного родителя моего Антона Антоновича доме, в деревне Санье…». Этот племянник был гипсовых дел мастером, т. е. лепщиком. В 1801 году после побывки он уехал на родину из петербургского дома покойного дяди.

Детям умершей сестры Марии Франчески: Иоахиму и Михаилу Интерлингу (Interling) завещалось по 50 рублей, на постройку в Санье новой церкви – тысяча рублей, а на поминки – 100 рублей. Каменных дел мастеру и коллеге Карло Бернардацци «за его ко мне услуги» Кьеза оставил 500 рублей. Одним душеприказчиком назначался архитектор Джакомо Феррари (1747–1807), другим – коллежский секретарь П.С. Торопыгин.

Скончался Микеле Кьеза до 3 октября 1793 года, судя по письму Дж. Кваренги от этой даты: «…a accorder au maotre macon Placide Visconti la place vacante par la morte du feu maotre macon Chiesa…» («…предложить каменных дел мастеру Плачидо Висконти вакантное место покойного мастера Кьеза»)12.

Удалось найти сведения о домах Кьезы. В 1-й Адмиралтейской части (нынешний адрес – Малая Морская ул., 12), на углу Гороховой, мастер выстроил дом в «62 покоя», на участке, полученном в 1766 году. В нем в конце 1780-х годов некоторое время размещалась Театральная школа, в 1793 году переехавшая в Большой театр. В 1798 году наследники продали четырехэтажное здание A.B. Лукницкому.

Участок во 2-й Адмиралтейской части, на набережной Мойки (ныне № 24), Кьеза приобрел 10 апреля 1777 года за 2000 руб. от Доротеи Самуиловны Крок, жены надворного советника. Участок находился вблизи усадьбы Фельтена и тянулся до Большой Конюшенной. На нем стоял деревянный дом, Кьеза выстроил каменный, проданный в 1797 году душеприказчиками за долги.

Уже в 1789 году мастер владел также деревянным домом на Васильевском острове, на 11-й линии, за Малой першпективой и за Черной речкой (т. е. Смоленкой)13.

Судя по завещанию, детей у Кьезы не было, но в начале XIX века эта фамилия в столице встречается. Так, 11 ноября 1809 года Пьетро Кьеза, капельдинер Императорских театров, просил разрешения на брак с православной Анной Николаевной Соколовой, дочерью умершего дьякона из церкви Св. Константина и Елены в г. Софии под Петербургом. Он имел возраст 22 года и родился в Италии как сын умершего купца Пьетро Кьеза.

22 мая 1838 года появился на свет Константин Кьеза, сын гельвецийского (т. е. швейцарского) обывателя Михаила из Комского епископства и Анны, урожденной Клейнерт. Крестили новорожденного в костеле Св. Екатерины и его крестным отцом был известный архитектор Константин Тон^14.

Микеле Кьеза работал в Петербурге и в пригородах в период расцвета классицизма, сотрудничая с крупнейшими архитекторами. Он был их деятельным, опытным и многолетним помощником и вполне заслужил того, чтобы память о нем не исчезла из истории русского зодчества, в которой так много других его собратьев по профессии.

Луиджи Руска: накануне и после отъезда из России

Неизданная переписка И.И. Шарлеманя с Л. Руска

Как известно, в мае 1818 года придворный архитектор Луиджи Руска навсегда покинул Петербург, где он проработал долгие 35 лет. Уезжал он из трехэтажного дома на углу Невского проспекта (ныне № 26) и Малой Конюшенной улицы, здание принадлежало ювелиру Жану Франсуа Лубье, а затем Луи Лубье, консулу Швейцарской конфедерации. Россию Руска покидал вместе с женой Маргаритой. Причиной отъезда было плохое здоровье архитектора.

Это была его вторая поездка в Италию. Первая (тогда Руска уезжал из дома церкви Св. Екатерины на Невском, где состоял старостой) после ряда отсрочек состоялась в начале 1815 года, о чем архитектор Иосиф Шарлемань, сообщал из Петербурга своей сестре Франсуазе в Руан, где она проживала: «Мсье Руска, моя сестра и их сын, утром 20 января наконец-то уехали, не сказав никому ни слова <…>. Они едут весьма неудобным и затратным маршрутом через Витебск, Минск и Краков, которым обычно пользуются курьеры в Вену, отчего получить на нем лошадей весьма затруднительно. На каждой станции мсье Руске придется нанимать лошадей у крестьян <…>. Боюсь за него. Дай Бог им добраться до Милана, но успокоюсь я лишь тогда, когда они мне из него напишут…»1.

6 марта 1816 года Шарлемань снова пишет в Руан: «Думаю, что если здоровье позволит, то он (Руска) вскоре вернется. Его отпуск кончается, и, кроме того, пребывание в Италии сделалось невыносимым после смерти старшего сына Жана (Вани, от первого брака. – В. А.), подававшего большие надежды и исполненного талантов и знаний. Он умер в Милане, в конце декабря, в возрасте 21 года. Я любил своего племянника». Кстати, в Милане Любушка (Эме, Амата), сестра Жана, посещала занятия по рисунку в местной Академии художеств.

Спустя полгода брат извещал Франсуазу о возвращении семьи Руска в Петербург: «Они прибыли с виду в добром здравии, но, несмотря на хороший вид, мой свояк не устает возиться со своим здоровьем <…>. Как не поверить, что при лечении мнимые болезни – самые длительные и многотрудные. Итальянские врачи тех мест, где они жили, этим душевным состоянием пользовались, чтобы нажиться. Находясь 18 месяцев в Италии, Руска обращался к 40 врачам и хорошо им платил. Это неслыханно!»2.

Автор процитированных строк – Иосиф Иванович Шарлемень 1-й (1782–1861) был шурином Луиджи Руска, с 1797 года женатого вторым браком на его сестре Марии-Маргарите. По окончанию Академии художеств Шарлемань в 1804 году поступил помощником к Руске «к исправлению сделанных и составлению новых проектов <… > и к самостоятельному производству практических работ». Руска с похвалой отзывался о своем помощнике и родственнике: «…он – в сочетании с дарованием по части архитектуры – делом доказал свои познания в столь совершенном виде, каковой может быть присущ только опытнейшему архитектору»3.

После такого отзыва становится понятным, отчего, уезжая навсегда из Петербурга, Руска поручил свои незаконченные работы Иосифу Шарлеманю и его младшему брату Людовику, который с 1808 года у него тоже трудился.

Иосиф регулярно переписывался с уехавшим Руской, сообщая о новостях и своей работе, как во время пребывания того в Италии в 1815–1816 годах, так и после его окончательного отъезда из России. Эта неизданная переписка на французском языке хранится в архиве Санкт-Петербургского отделения Института истории РАН. В моем переводе использованы только фрагменты, представляющие исторический интерес. Они относятся к творчеству и Руски, и Шарлеманя.

Шарлемань в мае 1815 года послал Руске в Италию два письма. В первом от 17-го числа говорится: «Я получил указ Кабинета (Его Величества) отправиться в Ропшу (где Руска ранее работал. – В. А.), чтобы посмотреть, какой ремонт срочно необходим во дворце и других прилегающих зданиях. Я составил смету на 24 323 руб. Сумма Вам может показаться довольно большой, но Вы знаете Ропшу и помните, что церковь, бумажная фабрика и каменная мельница, расположенная в трех верстах, а также дом священника находятся в очень плохом состоянии (этот дом доныне уцелел. – В. А.). По новому проекту этот дом обойдется в 12 124 руб. <…> Военный губернатор поручил мне также ремонт его дома на Морской (Большой Морской ул., 38). Ремонт будет стоить приблизительно тысячу рублей.

На днях у меня была г-жа Мятлева с просьбой о смете для ремонта дома графа Орлова <…> Гурьев (граф Д. А. Гурьев, глава Кабинета) говорил Модюи, что хочет получить от него проект нового дома у Аничкова моста и просил руководить постройкой. Больше разговор не возобновлялся и устройством дома занялся Овсянников (архитектор М.А. Овсянников (1777–1826). – В. А.)»4.

Во втором письме, отправленном через неделю, Шарлемань сообщал новую информацию: «Оранжерея графа Толстого почти полностью закончена, но он хочет иметь вторую. Как положено, детальные чертежи высылаются (идентифицировать эту постройку не удалось. – В. А.). Я занимаюсь проектом церкви и по Вашему совету придал ей круглую форму. Мне удалось составить приемлемый проект и я постараюсь найти возможность переслать Вам копию».

Круглая церковь – это возможно церковь Божией Матери «Всех скорбящих радости» на Шпалерной ул., 35-а, заложенная по проекту Руски летом 1817-го и освященная в 1819 году. Внутреннее оформление ротонды – отличный пример зрелого русского классицизма.

Письмо продолжает: «Господин Мартос, профессор Академии, Вам хорошо знакомый, собирался навестить Вас с просьбой переговорить с каноником Дзанони, секретарем миланской Академии, но Вы неожиданно уехали и он не смог этого сделать. Он просил меня сообщить г. Дзанони, что молодой архитектор Мартос умер и в Петербург уже не надо присылать академические программы (Никита Мартос (1782–1813) погиб в Италии во время своего пансионерства. – В. А.).

Как писал ранее, я был с визитом у Молчановых, которые хорошо меня приняли. Они просили меня переговорить с Федотом Афанасьевичем относительно их дачи и потребовали эскиз плафона для большого зала и подмалевок на холсте. Я это с радостью сделал и думаю, что все будет в порядке. Вчера Федот Афанасьевич (неустановленная личность. – В. А.) мне сообщил, что он был на даче вместе с Молчановым и Росси <…>. Молчанов купил новый дом и поручил его переделку Овсянникову».

Дача статс-секретаря Петра Степановича Молчанова находилась на Московской дороге, в районе нынешних Московских ворот. Адрес купленного дома – ул. Рубинштейна, 14. Статс-секретарем Александра I Молчанова назначили в 1807 году, а со следующего года, став сенатором, он управлял делами Комитета министров. Ослепнув, в 1828 году вышел в отставку, но продолжал общаться со своими знакомыми, среди которых были ценившее его: A.A. Дельвиг, П.А. Плетнев и A.C. Пушкин. По словам П.А. Вяземского, в Молчанове, не чуждом литературным занятиям, он «нашел человека умного, обхождения самого вежливого и приятного»5.

В письме от 11 июня 1815 года в Пизу Шарлемань подробно излагает, как по проекту Руски идет начатая год назад постройка казенной бумажной фабрики в Петергофе. «Соколов (архитектор Е.Т. Соколов (1750–1824). – В. А.) поставлен во главе предприятия. Идея Гурьева неплоха, но, мне кажется, Соколов и Вистингаузен не ладят друг с другом. Вистингаузен (Wistinghausen, английский инженер. – В. А.), сообщивший Вам размеры здания, с условием после доставки машин их уточнить, вдруг заявил, что размеры надо пересмотреть из-за несоответствия габаритам изготовленных машин. Соколов – с ним работает Войлоков (Михаил, архитектор (1783-?). – В. А.) – исполнил новый план; вероятно, придется составить новую смету.

Я нахожу, однако, что несмотря на свой опыт Соколов в данном деле повел себя по-детски. При назначении он захотел набрать новых помощников; Лукини ему не подошел и он потребовал Руджа, но тот отказался под предлогом большой занятости. Затем отказались Квадри, старший Висконти и Руска. Гурьев рассержен и, полагаю, он заставит снова обратиться к Лукини, что Соколова заденет <…>.

Стройка потихоньку идет <…>. Постройка в Невской (Александро-Невской. – В. А.) лавре в этом году закончена не будет. Митрополит нам поручил переделать проект одного из новгородских монастырей. После чертежей мне дано задание составить смету. Надо запросить Новгород о цене стройматериалов».

Прокомментируем приведенные факты. На Петергофской бумажной фабрике была смонтирована английскими мастерами первая в России бумагоделательная машина. Она разместилась в здании, «где прежде была гранильная и шлифовальная мельница. К старому дому пристраивается еще огромный корпус красивой архитектуры, и все здание будет служить немалым украшением. <…> Машина действует водой; людей при ней потребно весьма мало». 28 июля 1816 года с работой машины ознакомился Александр I. В стройке участвовал также молодой архитектор И.И. Свиязев (1797–1875), за свои чертежи удостоился звания архитектора. Он также издал описание действующей фабрики.

В Александро-Невской лавре по проекту Руски строилась Духовная академия. Какой монастырь в Новгороде имеется в виду, установить не удалось. Тессинцы Марко Руджа, Джованни Лукини, Доменико Квадри, Давид Висконти и Джованни Руска были в столице в это время самыми известными каменных дел мастерами^6.

В июле указанного года Шарлемань продолжает делиться новостями. «Я только что закончил ремонт губернаторского дома на Морской и сейчас занят счетами. Я занимался также ремонтом дома Давыдова близ Литейного двора для французского посла, который вскоре ожидается с супругой.

Что касается новостей о Фонтана, то он все время занят проектами. Сейчас он, кажется, работает над проектом театра. Для Москвы он тоже составил проект церкви <…>.

В Петергофе дела идут плохо, Соколов и Вистингаузен похоже совсем рассорились. Не найдя каменных дел мастера, взяли Лукини»7.

Более интересным по содержанию является письмо в Пизу, написанное 10 декабря 1815 года. «Проект составлен и направлен графу (Николаю) Толстому за 15 дней до приезда Императора. Мы придерживались правила следовать прежнему стилю в императорском задании и присланному Вами генплану. Я лишь осмелился добавить показавшееся мне нужным, а именно удлинить крылья у Воинского зала, где мы сделали большие прямые одномаршевые лестницы с пятью криволинейными арками.

Сделав такое прибавление, я постарался создать связь с фасадом <…>, поскольку Воинский зал по-настоящему монументален. Надеюсь, эти большие лестницы лишними не станут. В остальном мы буквально выполняли данные Вами указания относительно пилястр и сводов. Мы создали чертежи с указанным добавлением, которые, думаю, Вас удовлетворят <…>. (Вероятно, в письме описан экзерциргауз, спроектированный Руска для Второго Кадетского корпуса – ныне ул. Красного Курсанта, 18. – В. А.).

Экзерциргауз 2-го Кадетского корпуса

Модюи продолжает заниматься крупными проектами, много и усердно работает и иногда создает неплохие вещи. Кваренги, как обычно, мнит себя главным в вопросах вкуса и стиля, но, боюсь, он предается самообману. В архитектуре у него появился опасный соперник, земляк Бруни (Вы знаете, о ком речь), который, как мне говорили, создал прекрасные проекты, каждый из них в своем роде уникален.

Стасов заполняет город колоннами, арабесками, большими и пышными лепными фризами. В этом году лепщики, очевидно, много на нем заработали. Кроме того, самые популярные украшения – это антаблементы с консолями, они повсюду. Михайлов (архитектор A.A. Михайлов 2-й, 1773–1849) по-прежнему работает в своем стиле; в моду входит Штауберт (архитектор А.Е. Штауберт, 1780–1843)»8.

Когда Руска окончательно уехал из России, регулярная переписка возобновилась и первое письмо Шарлемань 10 августа 1818 года отправил в Мендризио, центр родного края своего патрона, сообщив следующие строительные новости: «Дом князя Лобанова продвигается. (Это известный „Дом со львами“ построенный О. Монферраном. – В. А.). У моего брата (Людовика) и Бернадацци (Антонио Бернадацци, 1771–1838. Он до мая 1820 года работал с Монферраном. – В. А.) были некоторые затруднения с поставщиками, но теперь все уладилось. Князь им полностью доверяет и дал брату дополнительные заказы, которыми он и занимается. Круглая церковь вскоре будет закончена.

В Невской (лавре) мы сделали парадную лестницу, ограду и лепку на потолках, карнизах, оконных наличниках и обрамлении дверей. Печи поставлены, за исключением двух зал и церкви, которая весной будет передана духовенству. Мне велели переделать проект иконостаса, так как храм совет посвятил 12 апостолам.

Чертеж постараюсь переслать с первой оказией. Уверяем Вас, что в сделанном до сих пор мы во всем следовали Вашим указаниям. Тибо (Жак Тибо, скульптор. – В. А.) удачно исполнил Славу для фронтона. Не знаю, сумеем ли разместить ее в этом году.

Стасов как будто теряет престиж – созданным в Петергофе и Царском Селе все не очень довольны. Напротив, несмотря на павильоны Аничкова дворца, Росси играет большую роль: за покои прусского короля он получил Анну на шее, все с ним работавшие тоже были награждены. Скотти (Джованни Батиста, известный мастер росписи. – В. А.) дали золотую медаль и пропечатали в газетах. Надо признать, он – талантливый человек и трудился в данном случае с полной отдачей, хотя упал с лесов и едва не сломал себе шею <…>. Думаю, переделка намеченного к покупке дома Кусовникова напротив Зимнего дворца будет поручена Росси. Однако, кажется, Император склонен использовать Ваши фасады…». В последних предложениях говорится о начале создания ансамбля Дворцовой площади^9.

В декабре того же 1818 года в Пизу отсылается новый отчет. «Людовик закончил генерал-прокурорский дом и церковь (современный адрес – Итальянская ул., 25).

Бернадацци сейчас – каменных дел мастер в Исаакиевской церкви вместо Карлони (Л.П. Карлони был также архитектором. – В. А.), рассорившегося с Монферраном. Кроме того, он устроился у Модюи на постройке Апраксина рынка.

Мы ждем приезда Императора, чтобы представить ему проект решетки Духовной академии. Цоколь и столбы думали сделать гранитными, но при составлении сметы Суханов (С.К. Суханов – известный каменотес и подрядчик. – В. А.) возвысил цену до 83 ООО рублей. Князю Голицыну (А.Н. Голицын, 1773–1844, министр духовных дел и народного просвещения. – В. А.) смета, однако, не понравилась и он приказал ее переделать с тем, чтобы цоколь был из плиты в шесть рядов, а столбы – из кирпича. Я исполнил это приказание и снизил смету до 50 ООО рублей. Князь в третий раз велел пересмотреть проект, убрать в цоколе один ряд, а также столбы и сократить смету. Он посоветовался с Овсянниковым, который предложил уменьшить смету до 40 ООО рублей приблизительно <…>. Гонзаго просит написать о готических руинах, которые он видел в Пизе во время своего там пребывания, и, по возможности, выяснить их автора»10.

Необычно начинается письмо от 25 февраля 1819 года. Шарлемань высылает в Пизу рисунок дрожек, одновременно советуя выписать их из Петербурга. Далее следует обычная информация. «Император одобрил решетку Духовной академии и отпустил на ее изготовление 40 000 рублей. В сентябре завершены постройки в Стрельне. Я закончил работу у Мятлева, который все время был учтив со мною, особенно его жена. От них получил табакерку с 50 полуимпериалами».

Дом на Исаакиевской пл., 9/2, Мятлевы купили в марте 1819 года, и он отделывался И. Шарлеманем по проекту, ранее составленным Руской.

Далее Шарлемань пишет: «От нашего министра у меня есть приказ продолжить и завершить достройку Инженерного корпуса, начатого Вами; там сейчас делают стропила.

Коль скоро погода позволит, мы сделаем антаблемент. Поскольку здание осталось в том же виде как при Вашем отъезде, единственное что я себе позволил на основе модели, созданной по Вашему указанию, это убрать четвертую балку из основания фермы перекрытия <…>.

Позднее сообщу Вам полученные от Модюи сведения относительно постройки одесского карантина и лазарета. Съездив по поручению Императора в Италию для знакомства с публичными зданиями, Гурьев привез проект карантина, исполненный каким-то итальянским архитектором. Императору он понравился, и Гурьев получил задание привести его в исполнение. Модюи не знает, по какому проекту будут строить: по итальянскому или прежнему, но обещал выяснить автора»11.

В следующем письме от 10 октября того же года Шарлемань извещал о женитьбе Модюи на сестре Фан дер Флита, известной как Мальвина, и поведал о постройке Михайловского дворца по проекту К.И. Росси. Поначалу для великого князя думали перестроить дворец Чернышева у Синего моста, снося при этом множество домов, но Модюи сочинил другой генплан, который и был одобрен. Согласно нему, перед дворцом создавалась площадь и улица, выходящая к портику Руска на Невском. «Все довольно красиво, но нет ансамбля; чем всегда страдает Росси», – пишет Шарлемань. Этот отзыв заставляет задуматься о роли A.A. Модюи, который в 1810–1827 годах служил в Комитете для публичных строений и гидравлических работ и много занимался городским планированием. Судя по последним исследованиям, возможно, не Росси, а Модюи принадлежит авторство многих ансамблевых решений, обычно приписываемых Росси.

Шарлемань продолжает: «Большие конюшни частично окончены, но надо еще оформить фасад на площадь (имеется в виду здание на Конюшенной пл., 2). Здание красивое, особенно если смотреть со стороны Летнего сада. В Духовной академии с июля уже живут, и ректор просил меня передать поздравления его, эконома и казначея. Нарисованным мною иконостасом довольны; его вырезал Копачев, Дунаев исполнил лепку. С решеткой Добрецов задержался, но на следующей неделе ее, наконец, установят. В Кадетском корпусе для кадетов строят отдельный флигель при участии Пятницкого (архитектор П.Г. Пятницкий, 1788–1855. В 1820 году он уехал в Казань). Так как смета невелика, то, думаю, для покрытия дефицита хотят сэкономить на Воинском зале.

Мне поручено устроить флигель при Михайловском замке и один из павильонов для конной школы. Как Вы помните, в центре был манеж, который решено расширить. В нем и в прилегающих конюшнях я убрал боковые стены и с каждой стороны добавил по три окна. Теперь опиравшиеся на стены фермы прежнего манежа опираются на деревянную оштукатуренную конструкцию, которая выглядит как каменная. В павильоне будут жить управляющий, его помощник и учитель фехтования». В данном случае речь идет о Михайловском манеже, или экзерциргаузе. Участие Шарлеманя в его перестройке было ранее неизвестно^12.

Следующее письмо Шарлемань пишет 10 августа 1820 года в Комо. «Зимой я сочинил два проекта новой тюрьмы, которую хотят построить по английской системе. Ныне по моему проекту строят тюрьмы в Нижнем Новгороде и Харькове. Я занят также переделками и ремонтом в (Гренадерских. – В. А.) казармах на Карповке. Воинский зал в Кадетском корпусе полностью завершен. Недавно получил задание сочинить проекты Духовных академий в Киеве и Вятке. (В Киеве после преобразования в 1819 году Академии понадобилось новое здание; в Вятке восстанавливали семинарию, пострадавшую в 1819 году от пожара. – В. А.).

Осенью намерены сделать крышу в Михайловском дворце, но сомневаюсь, что это произойдет <…>. Часть Царскосельского дворца сгорела и восстановлением занимается Стасов. Михайлов продолжает строить Екатерининскую церковь на Васильевском острове, которую собирается окончить в будущем году <…> (это церковь Св. Екатерины на Кадетской линии. – В. А.). Сгорели конюшни, манеж и низкие флигеля дома Гарновского, но главное здание уцелело <…> (Измайловский пр., 2. – В. А.). Сейчас идет ремонт, а в следующем году низкие флигеля хотят надстроить этажом, чтобы разместить батальон Измайловского полка. Мне поручен проект переделок для нового распорядка».

В ноябре того же года архитектор сообщает, что «сочинил проект объединения флигелей Измайловских казарм, создав три больших здания, и отделил друг от друга четыре казармы». На этом переписка с Луиджи Руска завершается, так как в конце сентября 1822 года Иосиф Шарлемань извещал о смерти своего учителя, «которому обязан вечной признательностью за сделанное ему добро». Умер Руска на постоялом дворе во французском городке Балансе^13.

Маргарита Руска, сестра Шарлеманя, переехала после смерти мужа в Триест, откуда 28 июня 1823 года просила брата передать в канцелярию Александра I прошение о пенсии за мужа. Десять лет спустя и она скончалась, оставив после себя замужнюю дочь. Так, вдали от Петербурга, закончилась история семьи Луиджи Руска, блестящего мастера зрелого русского классицизма^14.

Работы Л. Руска на юге страны

Благодаря публикациям последних десятилетий сегодня мы довольно хорошо представляем творчество петербургского архитектора Луиджи Руска (1762–1822), который наравне с Воронихиным, Захаровым и Кваренги является одним из главных мастеров зрелого классицизма в России^1. Хотя это творчество наконец-то оценено по достоинству, в нем все еще есть некоторые лакуны, возникшие из-за слабой изученности архивных документов. В частности, это относится к неизвестным проектам и постройкам зодчего на юге России, прежде всего, в Таганроге и Крыму, который вошел в состав страны лишь во второй половине XVIII века. Найденные материалы позволяют расширить наши знания о творческом диапазоне Руски.

Феодосия

В 1802 году в Петербурге был одобрен план, согласно ему, древняя Феодосия должна стать одним «из главных четырех портов в Новороссии с правами порто-франко на 30 лет». В 1804 году Феодосия находилась в удручающей ситуации: «Город сей, прежде столь знатный, ныне, так сказать, не существует и поправление положения его требует разных соображений», – писал военный губернатор, то есть градоначальник, которым был назначен генерал от инфантерии A.C. Феныи, который получил право напрямую сноситься с Императором и столичными министрами. В другом месте он повторил характеристику в схожих выражениях: «Это – тень города <…>, повсюду развалины, а еще целое грозит в них превратиться». На десять разоренных греческих церквей приходилась одна действующая, на 16 армянских – тоже одна. «Многочисленные когда-то церкви по большей части обрушились, кои до сих пор противустоят падению, оным угрожают прихожанам…». Одна мечеть была занята полковою церковью, две другие – магазейном и цейхгаузом. Однако правительство было «намерено оживить здешнюю торговлю. В Кафе учреждены лазарет и таможня…».

На восстановление и развитие города из казны предполагалось отпустить трехгодичную ссуду в 400 тыс. руб. На первый транш в 100 тыс. руб. сроком на 25 лет плюс доходы от винных откупов и местных соляных озер. Феныи начал в 1804 году строить портовый карантин, для чего использовал материалы от генуэзских укреплений, большей частью разобранных. Из этих материалов инженер-полковник Федоров в 1809–1811 годах выстроил также армейские казармы. «Через 5–6 лет город воскрес из развалин…», хотя в этот период экономические условия для него не были благоприятными.

Подготовительный проект застройки Феодосии предусматривал, среди прочего, сооружение трех церквей: православной, лютеранской и реформатской (для колонистов), а также резиденции военного губернатора. Городским архитектором этого времени документы называют шотландца Лайона, вероятнее всего, Джорджа Лайона, прибывшего в 1785 году с отцом-лепщиком для работы в Царском Селе. Личность архитектора остается пока непроясненной^2.

Сколь успешными оказались принятые меры, можно судить по отчету за 1808 год генерал-майора А.Ф. Клокачева, новоназначенного военного губернатора, и по двум корреспонденциям, опубликованным в столичной газете «Северная почта» в начале 1810 года.

Клокачев следующим образом отзывался о Феодосии: «Город, можно сказать, довольно хорошо выстроен; партикулярные дома, хотя и невеликолепны, но имеют приятный вид. Некоторые построены в азиатском вкусе, что отчасти и присуще месту приморскому <…>,улицы многие вымощены, публичные здания довольно огромны; в окрестностях города заводятся загородные домы, сады и прочие хозяйственные учреждения». Всего за год население Феодосии в 1808 году выросло на 25 % и составило 4100 человек, торговый оборот поднялся с 42 до 356 тыс. руб., число домов увеличилось с 617 до 752. В том году «окончены были два пассажирских дома в карантине, оканчиваются там же дом присутствия и башня (для переговоров. – В. А.), к оному принадлежащая, кончены вторая и третья казармы»; куплен участок для постройки полиции и ратуши. Город переживал подъем^3.

О том же свидетельствует газетная корреспонденция от 5 января 1810 года: «Город преобразился теперь совершенно. Там, где видны были одни груды развалин и изредка рассеянные землянки, возвышаются теперь огромные здания и во все стороны проложены прямые улицы, большей частью вымощенные, и на коих везде наделаны тротуары. Лет пять тому назад не было здесь ни одного дома в два этажа, теперь улицы таковыми заполнены; число обывателей простиралось тогда до 300 человек, ныне возросло слишком до пяти тысяч, не считая воинских команд <…> В последние два года наиболее приметно стало таковое распространение нашего города, как по умножению жителей и строений, так и по успехам торговли разных заведений. В скором времени последует здесь сооружение греко-российского храма из одного древнего здешнего здания, которое есть лучшее и огромнейшее по всему Крыму».

Вторая корреспонденция написана в конце того же месяца: «Из древнейших зданий достопамятнейшее есть церковь, выстроенная генуэзцами на площади города, которая мусульманами превращена была в мечеть и ныне <…> назначена паки к восстановлению и обратится в храм христианского нашего исповедания».

Но торговля не могла так скоро возвращена быть в Феодосию и с самого 1783 года была оная крайне малозначуща. В 1804 году вверена Феодосия управлению особого градоначальника и дарованы городу все средства и выгоды к привлечению туда торговли. Успехи благоразумного попечения стали сказываться с 1807 года, в котором торговые купеческие обороты простерлись до 42 тыс. руб., а пошлин собрано 9 тыс. рублей. В 1808 году пришло уже в Феодосийский порт слишком 100 больших, да толикое же число малых судов, торговых оборотов в сем году произведено почти на 400 тыс. руб. <…>. Феодосия снова обещает занять одно из важнейших мест в числе торговых городов». Действительно, в 1817 году из порта было вывезено товара на огромную сумму – 4 млн руб.4

С попыткой переделать древнюю мечеть в православный храм связано имя Луиджи Руска (1762–1822), крупнейшего мастера русского ампира. 31 января 1809 года Клокачев для привлечения татарского населения предложил, «… чтобы на щет казенный построена была здесь мечеть, которая не дороже 5000 руб. стоить может», так как прежнюю мечеть ожидала другая судьба. 19 апреля того же года «на перестройку старой мечети в соборную церковь, постройку домов для полиции и ратуши». Градоначальник прислал в столицу план и смету на 5987 руб., которые передали Руске наряду с проектами и фасадами. В мечети, некогда христианской церкви, с 1808 года уже имелся Никольский придел и шли службы, прекращенные с началом переделки здания в православный собор.

Руска с поручением не промедлил и 11 июня рапортовал: «План, фасад и профиль на перестройку мечети на церковь и фасад ратуши и полиции по описанной в отношении неудобности им переделаны, прочие ж планы и сметы признает достаточными». Относительно переделки мечети он одновременно уточнил: «…Никак невозможно таких переломок учинить, не подвергая опасности строение <…>, окошки, означенные на плане, нужно оставить, как оные и ныне существуют, ибо кумполы довольно ширины имеют в 7 сажень <…> нужно оные зделать по учиненному расположению мною в новом плане, фасаде и профиле, оную церковь и, где приделываться будет вновь колокольня, то нужно зделать для оной фундамент самый прочный…».

По поводу двух других чертежей придворный зодчий отписал: «…На ратушу и полицию план расположен довольно хорошо, а только один фасад вновь учинил». Таким образом, Руска стал автором трех построек, задуманных в Феодосии. 17 августа 1809 года была утверждена смета: на церковь она равнялась 46 738 руб., на ратушу и полицию – 31 289 руб.; деньги предстояло отпустить в 1810–1811 годах. Согласно донесению градоначальника С.М. Броневского, городской архитектор Шелешпанов оказался к строительству «неспособен» и его заменил Тенилов^5.

Благодаря привлечению заключенных работа пошла быстро и в 1811 году уже была в переделываемой мечети «выведена до половины колокольня из мягкого тесаного камня, внутри сделаны арки и начата кладка колонн <…>, ратуша окончена каменною кладкою двух связей». Однако выделенных денег оказалось недостаточно, отчего из-за повышения цен в связи с предвоенным временем на окончание церкви дополнительно требовалось 104 574 руб., а на окончание ратуши – 33 621 руб. Проект Руски осуществить, увы, не удалось еще и потому, что подрядчик Ниоти разорился и в 1812 году умер. К делу о постройке собора вернулись много лет спустя – в 1847 году, когда составили новую смету, «но денег собрать не удалось и трехпридельный собор был возведен лишь в 1871–1873 гг. на месте мечети». Его разрушили в годы большевистских гонений^6.

Прошло три десятилетия и о несостоявшейся постройке написал французский путешественник Оммер де Эль: «…Мечеть решили переделать в православный храм и украсить постройку невзрачным колонным портиком.

При этом были убраны изящные орнаменты, элегантно обрамлявшие главное здание, но едва под колонны сделали базы, как деньги кончились, а казна отказалась продолжать финансирование..»7.

С.М. Броневский, кстати, хороший знакомый A.C. Пушкина, 4 ноября 1811 года докладывал в Петербург: «Город еще небогат и по маловажному движению торговли в теперешних обстоятельствах требует многих пособий». Он поручил городскому архитектору инженер-полковнику Григорьеву составить проект гостиного двора «на площади, занимаемой ныне ветхим казенным строением, в назначенном, против ордонанс-гауза и гауптвахты, в виде квадрата, имеющем в каждом фасе по 27 сажень. В верхнем ярусе, по углам, назначено быть кофейным домам на азиатский вкус, все прочие интервалы, как в нижнем, так и в верхнем ярусе, имеют застроиться лавками, коих всех будет 57».

Двор хотели построить за два-три года, 9 ноября 1811 года этот проект поступил к члену Строительного комитета Луиджи Руске, который, «найдя план (Григорьева) неудобно расположенным», переделал его и рекомендовал «галереи, как снаружи, так и внутри, должны построены быть на сводах». 13 ноября Комитет министров одобрил проект Григорьева, но одновременно выслал ему в Феодосию проект Руски «для соображения, но с тем, чтоб он из своей сметы отнюдь не выходил». Смета Григорьева равнялась 97 328 руб., тогда как Руска запросил на постройку 107 978 руб. В городской казне имелось 142 тыс. руб., на которые в тот период велась также постройка «домов для полиции и магистратуры (т. е. ратуши. – В. А.) ценою в 40 тыс.». Император повелел Руске фасад «несколько переделать и колонны отменить, дабы смета была сделана умереннее».

Этим дело не закончилось: 23 января 1812 года придворный архитектор передал в Департамент мануфактур и торговли измененный проект, уложившись в местную смету. 7 марта того же года Александр I проект утвердил, но «отменил порталы, своды по галерее и некоторые простенки», после чего Руска внес поправки и 31 марта проект был снова утвержден. Судя по его сохранившейся в РГИА копии, по центру здание Гостиного двора было оформлено ризалитом, имело аркадную галерею, по первому этажу отделано рустом^8.

Градоначальник предполагал приступить к строительству весной 1812 года, но сделать это не удалось, опять-таки из-за возросших цен и начавшейся войны с Наполеоном. Когда в 1815 году к замыслу вернулись, оказалось, что на его осуществление потребно уже 430 727 руб. и поэтому город «не может предпринять постройки гостиного двора на щет своих доходов, тем более, что часть привилегий у него отнята». Строительство было предложено финансировать самим торговцам. Однако 8 мая 1817 года новый градоначальник Сенковский сообщил в Петербург, что жители «не имеют свободных капиталов и для коммерции своей, а не только для города», ибо «коммерция эта остается и поныне робкою и малозначущую». Чтобы реализовать проект, местная власть и купцы просили вернуть былые привилегии и городские доходы, но в столице им в этом резонно отказали. Дело зависло…9

В конце 1815 года Высочайше утверждается проект для Феодосии одноэтажного лазарета на 30 человек. В Петербург он был прислан тремя годами раньше, после того как из-за вспышки чумы сожгли прежнее деревянное здание, где лечили строителей из заключенных и горожан. Смету в 38 тыс. руб. и первоначальный проект составил подполковник Плахов(?), но он не понравился в строительном комитете Министерства внутренних дел, так как «расположение плана неудобно в рассуждение тесных и низких покоев». Проект переделал И. Шарлемань, ученик и родственник Руски, который придал изящество зданию, а смету несколько сократил.

В 1817 году столичный архитектор В. Гесте сочинил новый план Феодосии, где гостиный двор поставлен не особняком, а примыкает к жилым домам. В следующем году градоначальник Штер рекомендовал «убавить один фасад <…>, через сие стеснен внутренний двор безмерно…». С этим в 1820 году не согласился новый градоначальник, он предложил «в начатой постройке держаться прежнего проекта, добавив лишь в начатом фасаде двое ворот». По утвержденному проекту стройка началась в другом месте, чем ранее намечалось, и ею занимался грек Янис Горгор Оглы. Гесте прислал свои замечания, но ответа на них не получил и через два года^10.

В это время в Феодосии начинается постепенный упадок – ее роль в черноморской торговле переходит к Керчи. Экспорт все больше ориентируется на Одессу. «Сегодня этот город состоит из немногих вновь построенных домов, расположенных среди безчисленных развалин», – с печалью отмечал в 1825 году немецкий путешественник Б. Егер^11. В 1829 году упраздняется градоначальство и в развитии города наступает стагнация. Со временем Феодосия заметно отстроилась, но зданий времени классицизма в ней сохранилось мало. Однако отныне в архитектурную историю города этого времени должно быть внесено имя замечательного зодчего Луиджи Руска.

Таганрог

В 1776 году Таганрог был объявлен главным портом Азовского моря со своей таможней, хотя выглядел он весьма неказисто: «Домов в нем из дикого камня 300, церквей деревянных, неоконченных три <…> город походил более на деревню, не было в нем ни одного кирпичного строения». Начало процветания датируется 1800 годом, когда Павел I повелел «выпуск пшеницы из всех портов Новороссии запретить, исключая одного только Таганрога». В 1804 году экспорт из Таганрога оценивался в 2,5 млн руб., из Одессы – в два с половиной раза меньше. Сверх того, «вся икра и железо, привезенные в Константинополь, шли из Таганрога». Импорт заключался «частию в знатном привозе вин, деревянного (оливкового. – В. А.) масла, сухих фруктов, ладана, балласту и разных громоздких товаров…».

У приморского города имелись весьма важные экономические преимущества: «…1) приближенность к оному водяной коммуникации по рекам Дону и Волге (из России идут железо, икра, сало, юфть, масло); 2) преимущественное качество пшеницы, в окружностях Таганрога родящейся (она продается в Европе выше, чем вывозимая из иных портов); 3) удобство развоза сухим путем (сравнительно с Ригой) внутрь России иностранных товаров (провоз дешевле, ибо расстояние ближе); 4) удобность для транзита в Бухару и некоторые персидские области через Астрахань».

К числу недостатков таганрогского порта относились: мелководье Керченского пролива и рейда, множество отмелей, отчего суда разгружали в море, а также удаленность от губернского Екатеринослава^12.

Чтобы организовать административное управление и обустроить город, в 1802 году была образована Таганрогская губерния и создан Комитет общественных сооружений. Летом 1805 года в Таганрог прибыл новый градоначальник, очень способный администратор барон Б. Кампенгаузен. Уже в октябре он направил в Петербург подробную записку о состоянии города: «I). Улицы довольно широки и регулярны <…> нигде не вымощены <…>, не освещены… <…> III). Площадь в городе одна <…>, обстроена разными, по большей части деревянными рядами, кофейными домами, харчевнями, питейными домами и лавками <…> Тут же выстроена соборная церковь.

А) Все строения весьма непрочны и построены на скорую руку из барочного леса <…>. Каменные – коих число невелико – из пористого дикого камня, а кирпичных почти вовсе нет…

Церкви все деревянные, а именно: собор (Успенский. – В. А.), батальонная церковь (совсем ветхая), морская и греческая.

Почтовая контора, таможня, уездные присутственные места и греческий магистрат помещаются нуждою в наемных домах. Тюрьма сделана в глубокой <…> четырехугольной яме.

Ряды, лавки, кофейные домы, харчевни и прочие большей частию деревянные, весьма непрочные…

План города, утвержденный Екатериной II, отменен уничтожением крепости <…> Вновь утвержденного плана еще не имеется».

Первый план в 1796 году составил известный и опытнейший инженер Франц Павлович Деволан (Де Воллан, (1752–1818)), автор планов Одессы, Новочеркасска, Тирасполя, Вознесенска и других южных городов. В 1805 году он, проезжая через Таганрог, создал «новый свой проект обстроения города», утвержденный – с уточнениями барона – только три года спустя. По нему центром стала упраздненная Троицкая крепость, главная ось города была ориентирована на мыс. Предшественик Кампенгаузена предлагал перенести город на Кривую косу или другое место, но министр граф Н.П. Румянцев отклонил это предложение и 11 октября 1805 года ответил барону, что «Таганрог несумненно сделается одним из отличнейших российских торговых портов».

Архитектора в городе не было, отчего Кампенгаузен 18 ноября 1805 года написал еще одну докладную: «По неимению здесь архитектора я поручил было сначала находящемуся здесь <…> при построении казарм инженерному офицеру начертить в хорошем, но простом вкусе образцовые фасады и планы разному каменному и деревянному строению.

Но находя потом, что военная архитектура для обывательских строений не столь прилична и сверх того, чтобы не слишком отвлечь его от настоящих по должности его занятий, просил я Херсонского военного и Екатеринославского гражданского губернаторов и Войска Донского атамана поручить тамошним архитекторам изготовить таковые образцовые фасады, на что и получил уже удовлетворительные отзывы. Впредь же я надеюсь уговорить общество выписать и нанять за умеренную цену из министерства архитектора для наблюдения за общественными строениями, который при том мог бы быть полезным и для партикулярных строений»13.

Позднее им мог стать итальянский инженер-архитектор Амброджо Мола (Ambrogio Mola), родом из Стабио (кантон Тессин, итальянская Швейцария), который более 15 лет (с 1806 г.?) трудился в Таганроге и лишь в 1823 году уехал из него на родину. О неплохом искусстве Молы как архитектора свидетельствует план города от 1808 года и проект почтового дома, хранящийся в РГИА. Двухэтажное здание оформлено четырехколонным тосканским портиком и прилегающими колоннами и имеет окна, обрамленные пилястрами. Руска однако переделал этот план и фасад. Было ассигновано 22 тыс. руб., но торги на строительство не состоялись из-за повышения цен. Дело задержалось, и лишь в марте 1812 года апробировали упомянутый или какой-то другой переделанный проект. Думается, до своего отъезда проекты городских строений составлял именно Мола. Местным историкам следует заинтересоваться этим вполне обоснованным предположением. Пока что его считают автором перестройки в 1811 году Александровского дворца, исторической достопримечательности Таганрога, и первоначального проекта таможни^14.

1806 год стал годом интенсивного строительства; причем город постройки возводил за свой счет. 20 июня градоначальник докладывал в Петербург, что в центре заканчиваются казармы для 1-го батальона, вместо ветхих строятся «ярмоночные ряды, составляющие обширный четырехугольник при самом въезде в город, обведенный вокруг арками», на площади – две важни, «в таковом точно виде, как они выстроены в Санкт-Петербурге, на Сенной, у Калинкина мосту и проч.», вместо деревянного греческого магистрата – «каменое здание, для которого выбран один из планов, Вашим сиятельством ко мне доставленным». Скорее всего этот план принадлежал Руске. Полуциркульный Александровский гостиный двор частично сохранился, но дата постройки и начальный автор (М.И. Кампиони) указываются в современных путеводителях неправильно.

В сентябре 1806 года «Санкт-Петербургские ведомости» вызывали подрядчиков «на постройку в Таганроге тюремного замка на 70 человек и дома градоначальника за 63 150 руб. и таможенного дома за 20 455 руб.». Барон жил тогда за городом, в доме, который был «ветх, сыр и холоден, и для жилья вовсе непригоден». Составленную на месте инженер-поручиком Росинским смету в столице сильно урезали. Вместо каменного дома (ныне Александровского дворца?), запроектированного французом Дюпюи де ля Рей (Dupuis de la Raye), барон в следующем году предпочел купить небольшой деревянный. В 1808 году Дюпюи был выслан из России как французский подданный.

К 1807 году в Таганроге заложили: таможню, биржу, тюрьму, из дерева построили гарнизонные казармы с госпиталем, гимназию, важню и намечалось возвести из камня здания почты и полиции. Проект коммерческой гимназии был сочинен в Харьковском университете, а флигеля спроектировал приглашенный из Новочеркасска «искусный французский архитектор Лавопьер (Lavaupierre)», в истории русской архитектуры неизвестен. Варваци подарил гимназии собрание русских классиков и иностранных авторов^15.

Благоустройство Таганрога было стимулировано его бурным развитием. В 1803 году в порту побывало 200, через три года – 975, в 1807 – уже 1902 судна. Кампенгаузен писал: «Коммерция Таганрогская, будучи из знатнейших и выгоднейших для России, приносит при том более половины пошлинного дохода, нежели все прочие черноморские порты…». Город стал быстро богатеть. В 1806 году в нем насчитывалось 7650 жителей и 1689 построек разного рода, из них 95 каменных и мазанковых, тогда как годом позже последних имелось уже 222, т. е. стало больше в два с половиной раза.

Энергичный Кампенгаузен постоянно заботился о застройке Таганрога и 24 марта 1808 года послал министру князю А.Б. Куракину новую записку: «В 1806 году предместник Вашего сиятельства препроводил ко мне нарочитое число образцовых планов и фасадов, сочиненных здешними (петербургскими. – В. А.) архитекторами, чтобы я старался для лучшего обстроения Таганрога склонить тамошних обывателей <…>. Они в весьма хорошем вкусе прожектированы, но для нового города, каков Таганрог, в коем притом материалы и рабочие люди чрезвычайно дороги, слишком великолепны…». Читай – дороговаты.

Барон поэтому попросил столичных архитекторов «начертить несколько образцовых фасадов деревянных и каменных домов: в 4, 5, 6, 8 и 10 саженей длины и не слишком высоких, наподобие тех, кои находятся на Петербургской и Выборгской стороне и других отдаленных местах Петербурга».

28 марта 1808 года министр поручил Луиджи Руска «сочинить фасады», который 21 апреля прислал рисунки семи домов «от 4 до 10 сажень…», указав при этом, что «внутреннее расположение остается на волю обывателей, как кому угодно переменить, ежели не захотят по сделанному плану, кои при сем препровождаются»16.

Дополнительно министр повелел «сочинить и доставить еще несколько таковых же фасадов в различных видах». 2 июня того же года император одобрил представленные образцовые проекты. Однако вскоре они понадобились Руске для застройки Воронежа. Их вернули из Таганрога 27 июля 1808 года за «оставлением копий с тех фасадов, по коим уже начаты строения». Руска в 1809 году выпустил альбом, содержащий 50 гравированных проектов. По этим проектам в стиле русского ампира строились многие обывательские дома в империи.

Таганрог стал одним из первых провинциальных городов, где это произошло. Пора сравнить сохранившиеся в центре двухэтажные домики с образцовыми чертежами Руски. Недаром в 1916 году известный знаток архитектуры Г.Н. Лукомский указывал на «целые улицы из прекрасных образцов строительства александровской эпохи. Некоторые из них – шедевры зодчества эпохи раннего классицизма в России». Похвалы звучали и столетием раньше: «…Достойны замечания красивостью своею следующие здания: два корпуса каменных лавок, католическая церковь, таможенный дом и коммерческая гимназия». Г. Титов в 1849 году назвал Таганрог «городом-красавцем в полном смысле сего слова»17.

Ревностно взявшись за благоустройство, Кампенгаузен в своей докладной от 30 января 1806 года, тоже направленной министру внутренних дел, четко объяснил, почему городу обязательно нужен католический костел: «Живущие в Таганроге разные иностранные негоцианты часто уже доносили мне о необходимости выстроить в Таганроге римско-католическую церковь. Хотя людей сего исповедания, непременно жилище в Таганроге имеющих, еще не столь велико, но число торговцев и судовых людей, сюда прибывающих, весьма знатное.

Торговля всегда шла с островом Санторином и республикой Архипелага, большая часть жителей (греков. – В. А.) которых была католиками <…>, при том торговля Таганрога с Неаполем и вообще с Италиею год от году умножается». В Одессе и Херсоне «построены уже от монарших щедрот и от казны католические церкви».

Градоначальник предложил проект и смету составить в Петербурге и каменное здание на 200–300 человек выстроить за казенный счет. Другой документ называет автора проекта: «…архитектор Руско по препоручению министра внутренних дел составил планы и фасады <…> для католицкой церкви в Таганроге. Для сей последней прожектированы два плана под № 1–2». Проект (с помещением для причта) 28 апреля 1806 года одобрил император, и уже 15 мая на строительство из сметы в 18 310 руб. выделили 10 тыс., а в январе следующего года – остальную сумму. 31 мая 1806 года проект выслан в Таганрог.

В сентябре того же года состоялись торги. Выиграл их купец Иван Тамбала, однако строительство неожиданно остановило одно непредвиденное обстоятельство, как об этом 2 апреля 1809 года в столицу рапортовал Кампенгаузен: «По сочиненному здесь г. Руско, Высочайше утвержденному плану и фасаду строящейся в Таганроге католической церкви, высота цоколя оной положена в 1 7 аршина <…> при производстве же работ место для сей церкви назначенное оказалося неровным <…> таганрогский строительный комитет признал необходимым возвысить оный цоколь». В связи с этим строитель, полковник Дрейер, составил дополнительную смету на 3590 руб.18

Приведенные документы не оставляют никаких сомнений в том, что городской костел для далматинцев и итальянцев на Николаевской улице возведен по проекту петербургского зодчего Л. Руска, а не И. Росинского. Костел был сдан «11 июля 1810, но отделка окончена в 1812 году». В том году немецкий путешественник И. Киммель отметил в своих путевых заметках: «В Таганроге есть несколько греческих и русских церквей и одна католическая…». Одновременно он похвалил городскую застройку: «Большая часть домов деревянные и небольшие, но имеется также много каменных и некоторые очень красивые <… > На окраине находится большая площадь, по краям ее – каменные лавки, в которых торгуют жители Таганрога.

Я побывал в карантине, в 3 верстах от города. Он прекрасно устроен и состоит из довольно красивых строений».

Чуть ранее (в 1810 г.) о карантине писал и другой путешественник – Сикар: «В версте от города, на рейде, есть очень прекрасный и хорошо устроенный карантин…», хотя его общее мнение о Таганроге было отрицательным: «Он худо выстроен и грязен»19.

В цитируемых заметках имеются также сведения о тогдашнем составе населения Таганрога: «Большинство жителей (их общее число достигает 8 тысяч человек) – греки и русские, но есть и итальянцы, французы и немцы». В 1812 году журнал «Аглая» отмечал: «Таганрог есть маленькие Афины: видишь и слышишь на каждом шагу грека и язык его»20.

В 1776 году в Таганрог прибыли первые греки-переселенцы, служившие ранее в русском Албанском полку. Для них в 1781 году было учреждено греческое купеческое управление, через три года преобразованное в магистрат. Год спустя греки выстроили скромную деревянную церковь Свв. Константина и Елены, но купцов-греков она вскоре перестала удовлетворять, и они в 1807 году задумали выстроить каменный храм. Из Греции в Таганрог приходило ежегодно более 200 торговых судов.

Купцы заготовили «материалы и <…> просили тамошнего архитектора Моллу сделать им несколько образцовых планов той церкви. Но как помянутые (купеческие. – В. А.) конторы просят о доставлении им сверх того для образца плана соборной церкви, сооруженной в бывшем городе Софии (позднее, часть Царского Села. – В. А.)…», то министр князь А.Б. Куракин 8 октября 1808 года поручил Руске составить «для образца план и фасад собора в Софии сооруженного»21. Этот Вознесенский собор (1782–1788 гг.) – работа Ч. Камерона в стиле зрелого классицизма. Следовательно, новая церковь в Таганроге должна была копировать первоклассный столичный образец, связанный с так называемым «греческим проектом» Екатерины II.

Вышеупомянутая Константиноеленинская церковь была «ими (греками. – В. А.) такоже заложена и, по случаю строения сей церкви, сделано им мною значущее вспоможение и так теперь <…> строение обеих оных церквей продолжается…», как писал И. Варваци, главный благотворитель храма. Возведение храма датируется 1809–1812 годами и он – творение А. Мола, неплохого мастера, судя по несохранившемуся ампирному зданию на Греческой улице. Как писал П.П. Филевский, историк Таганрога: «После продолжительных трудов храм был выстроен в таком виде, каков он теперь. Постройка фундаментальная и грациозная». Ее венчал большой купол, над портиком возвышалась двухъярусная колокольня. Деревянную церковь в 1830-е гг. перевезли в какое-то уездное село^22.

Знаменитый богач и благотворитель Иоаннис Варваци (1743–1825), чья жизнь ныне хорошо исследована, покинул Астрахань, где он до этого долго жил, не сразу. Он перебрался в Таганрог ради лучшего для здоровья климата, лишь после того как выстроил здесь собственный дом, который, увы, не сохранился. Таганрог с его активной греческой колонией стал последним местожительством Варваци в России. Для этого приморского города он сделал много, в том числе основал и построил греческий монастырь^23.

7 июля 1807 Кампенгаузен докладывал министру внутренних дел: «Прибывший из Астрахани в Таганрог надворный советник Варваций вознамерился выстроить там собственным иждивением греческую каменную церковь и избрал для сего место, уступленное ему женою капитана 2 ранга Сарандинаки…». Хотя выяснилось, что «в Высочайше утвержденном плане г. Таганрога на оном месте церковного строения не положено», 14 июля Александр I строительство разрешил^24.

Привожу текст собственноручного прошения Варваци от 11 декабря 1809 года на Высочайшее имя, которое детально документирует ранний период истории греческого Иерусалимского монастыря: «В бывшую у России с Оттоманскою Портою первую войну при Императрице Екатерине Великой служили в Архипелаге, в российском флоте, под предводительством графа Алексея Григорьевича Орлова, немалое число разного звания людей греческой нации, в числе которых находился и я с собственным моим кораблем во все продолжение оной войны <…>.

На основании сего (императорского. – В. А.) рескрипта все вышеописанные греки с семействами своими, оставя свое отечество, родственников, имущество, перешли в Россию и, по Высочайшему назначению, большая половина из них поселилась в возобновленном тогда портовом городе Таганроге и окрестностях…

Будучи движим усердием к Богу и уважением к памяти Императрицы Екатерины Великой за всемилостивейшее Ея призрение и покровительство меня с единоплеменниками моими, вознамерился я воздвигнуть – вместо означенной деревянной – каменную, пред прежнюю гораздо обширнейшую церковь. Но, как по осмотру моему с тамошним начальством места оной церкви, оказалось оное в разсуждении тесноты, неудобным к построению преднамере-ваемого мною здания, то, с согласия тамошних прихожан, избрано другое и на оном, по благословению Преосвященного Платона, архиепископа Екатеринославского, заложена церковь во имя Святой и Живоначальной Троицы с двумя приделами: св. Иоанна Златоуста и св. вмц. Екатерины, на собственном моем иждивении, которая с украшением ее иконостаса, церковною утварью <…> будет мне стоить более 100 тысяч рублей…». Кроме того, Варваци обязывался построить дом для причта и ежегодно выделять тысячу рублей на его обеспечение и еще 60 тыс. руб. на содержание монастыря положил в сохранную казну^25.

Постройка трехпрестольной Троицкой церкви на углу Варваринской и Александровской интенсивно шла в 1809–1812 годах, но затем замедлилась из-за войн с турками и Наполеоном. К концу строительства планы Варвация изменились – он задумал обратить Троицкую церковь в мужской монастырь, для чего запросил разрешение Синода. 27 августа 1814 года Синод рассмотрел его прошение и подал императору доклад, в котором говорится: «Строение же сей церкви и каменной же вокруг нее ограды окончено вчерне, да и во всем будет совершено, как надеется Варваций, скоро, с издержкою на все до 200 тыс. рублей. Он желает, чтобы служение в сем храме совершалось на греческом языке…».

В своем постановлении Синод определил: «Сему монастырю навсегда быть в зависимости от Св. Гроба Господня». В тот же день последовало Высочайшее одобрение: «Таганрогскую церковь дозволить обратить в монастырь с наименованием Иерусалимский Александро-Невский, поставив оный навсегда в зависимость от места Гроба Господня». Затем последовало согласие Иерусалимского Патриарха Поликарпа. С освящения собора (оно, скорее всего, произошло в 1815–1816 гг.) вплоть до закрытия монастыря его настоятелем состоял архимандрит-грек, монахами были тоже греки, жившие в пристроенном двухэтажном доме, и все службы свершались на греческом языке. В московский Опекунский совет Варваци положил 40 тыс. руб., проценты с суммы шли на содержание обители^26.

Один придел монастырской Троицкой церкви был освящен в честь об императоре Александре I во имя Св. благ. Александра Невского (его предпочли Св. Екатерине, хотя Екатерина II много сделала для греков), второй – во имя Свт. Иоанна Златоуста в честь самого Иоанниса Варваци. Общий вид храма повторял вид Софийского собора в Царском Селе. Тот же четырехколонный входной портик, большой барабан, прорезанный окнами, по краям – две башни-колоколенки. Различия в деталях, по-видимому, внес сам Руска или они появились во время строительства (в этом случае он – соавтор), которое, как утверждается, производил приглашенный из Греции архитектор. Таганрогский собор также очень похож на церковные постройки Дж. Кваренги, спроектированные в 1780-е годы в присущем ему стиле.

Софийский собор в Царском Селе сохранился и действует, таганрогский монастырь в 1923 году закрыли и через три года разобрали. На его месте стоит возведенный в 1933 году четырехэтажный дом (Александровская ул., 68), на стене здания в начале апреля 2005 года местное греческое общество «Эллас» открыло памятную доску с упоминанием И. Варваци^27.

21 ноября 1825 года в монастырском соборе отпевали Александра I, который в 1818 году побывал в нем. Оформлением castrum doloris (погребального сооружения. – В. А.) занимался прибывший из Петербурга архитектор И. Шарлемань, ученик Руски. Позднее на месте, где стоял гроб, была положена мраморная плита с черным на ней крестом, присланная императрицей Марией Феодоровной. Тут же находилась икона – ею митрополит Санкт-Петербургский Гавриил благословил обручение вел. кн. Александра Павловича с его невестой Елизаветой Алексеевной, она после смерти супруга подарила монастырю утварь из золоченого серебра и 20 тыс. руб.

Стоявший с 1831 года перед собором памятник Александру Благословенному работы И.П. Мартоса большевики уничтожили, но горожане в 1998 году его восстановили. К сожалению, восстановления Троицкого собора, к которому причастен Л. Руска, ждать не приходится^28.

В конце царствования Александра I начался упадок Таганрога из-за отсутствия глубокой гавани, восстания в Греции и войны с Турцией. «Таганрог хорошо выстроен и находится в приятном местоположении: домы в нем каменные и кирпичные, красивой архитектуры <…> В начале текущего столетия в Таганрог приходило еще довольно много иностранных кораблей, так что правительство считало нужным содействовать развитию торговли этого города…». По мнению автора этих строк, Анатолия Демидова, известного богача и филантропа, посетившего город в 1837 году, торговлю подорвало как сильное обмеление, так и основание в 1833 году карантина в Керчи: «…Вот отчего во время нашего пребывания в нем город этот показался нам печальным, безжизненным»29.

Четверть века спустя в «обозрении Екатеринославской губернии» появилась общая, хотя не совсем адекватная оценка архитектуры Таганрога: «…Может назваться первым городом по величине и красоте построек <…> особенно замечательна в нем чистота, которую не всегда можно заметить в других городах империи <…> наиболее примечателен Успенский собор, по своей величине, и греческий Иерусалимский монастырь <…> Вообще все церкви не отличаются особенно ни великолепием, ни архитектурою, но большая часть из них может назваться лучшими, сравнительно с другими в Екатеринославской губернии». Упоминаемый здесь Успенский собор выстроили на Петровской площади по проекту 1814 года молодого столичного зодчего А.И. Мельникова. Отличиями его были: огромный купол, вытянутая трапезная и трехъярусная колокольня (стоявшая ранее отдельно) над входным порталом. Этот образец классицизма тоже был уничтожен в 1930-е годы^30.

Цитируя выше отзывы о Таганроге, хочу подчеркнуть, что внимание на его архитектурный облик было обращено уже в XIX веке, хотя в те годы не занимались научным исследованием, кто конкретно и как сформировал этот облик. Ныне краеведение в Таганроге переживает расцвет, и я рад, что благодаря своим архивным поискам могу в этом участвовать, открывая новые имена и факты.

Кончецио Альбани – забытый скульптор

И Камероновы белеют пропилеи

Беспечной четкостью колонн.

В. Комаровский, 1913

В истории русского искусства есть еще много неизученных мастеров, в том числе иностранных, трудившихся в России в XVIII – начале XIX веков. Специальные справочники и энциклопедии или вообще о них не упоминают, или упоминают в нескольких строках. Именно так обстоит дело с итальянским скульптором Кончецио (Кончезио) Альбани (1762–1818), несмотря на то что он проработал в Петербурге и пригородах долгих тридцать пять лет, сотрудничая с крупнейшими зодчими времени классицизма и участвуя в оформлении известных построек. Он служил при трех государях: начал при Екатерине II и завершил свою карьеру при Александре I.

Приехал Альбани в Россию скорее всего в начале 1784 году в возрасте 22 лет. Был он родом из Рима и перед приездом некоторое время служил при Дворе польского короля Станислава Понятовского в Варшаве. В Петербурге поначалу получил место хранителя античной скульптуры в Таврическом дворце, который принадлежал светлейшему князю Г.А. Потемкину-Таврическому, обладавшему хорошим собранием антиков^1.

Долгое время Альбани на казенную службу не вступал и, обучившись, очевидно, в Риме своей профессии, подвизался как «вольный скульптурный мастер». Таковым он представился 13 февраля 1784 года в Конторе строения домов и садов, когда «объявил, что ежели потребны будут в новостроющийся при Эрмитаже театр 10 отливных алебастровых статуй и над ними 10 медальонов, то оные сделать желает во всем по показанию архитектора <…> ценою возмет за все 10 статуй и медальонов 1200 рублей». Приложенный отзыв о мастере был весьма положительным: «В сем деле хорошее искусство имеет…».

Кваренги, автор театра, разъяснил программу украшения интерьера: «…Я поместил в 10 нишах зрительного зала и просцениума фигуры Аполлона и девяти муз, а в квадратах над нишами бюсты и медальоны великих современных деятелей театра, так, например, двух известных композиторов Йомелли и Бунарелли (имеется в виду Б. Галуппи по прозвищу Буранелло. – В. А.) и из числа поэтов – Метастазио, Мольера, Расина, Вольтера, Сумарокова и др.».

После того как Альбани в конце сентября того же года «те статуи с медальонами совсем уже отделал» и по указанию лепного мастера А. Бернаскони поставил на места, Кваренги не поскупился на похвалу: «Работу я нашел весьма хорошо исправленную». Отделка интерьера продолжалась еще год и окончательно строительство завершилось лишь в 1789 году. Не исключено, что скульптору принадлежат также статуи и бюсты древнегреческих драматургов и поэтов на его фасаде, установленные только в 1802 году. Эрмитажный театр Кваренги считал своей творческой удачей. В этом здании он и поселился^2.

Другой творческой удачей можно считать лоджии Рафаэля, начатые Кваренги в 1783 году. Но в 1788 году их строительство приостановилось из-за войн с Турцией и Швецией, хотя отдельные работы все-таки продолжались. В частности, летом следующего года архитектор подписал счет на 500 рублей за 10 гипсовых барельефов, исполненных Альбани для галереи.

Эти гипсовые медальоны Кваренги добавил в свой прежний проект. Через три месяца оплачен другой счет скульптора на 950 рублей за 7 барельефов, 8 статуй и

4 больших портрета из стюка, в украшенных как в дворцовых покоях фаворита князя Г.А. Потемкина, которые помещались во флигеле Манежа, вблизи апартаментов Екатерины II. Альбани на многие годы сделался сотрудником Джакомо Кваренги^3.

В 1784 году мастер исполнил еще один заказ архитектора, на сей раз в Царском Селе, в Храме, т. е. парковом павильоне Концертный зал. То были «многие барельефы и разные модели фигур в малом виде». В скульптурном кабинете помещены четыре барельефа: аллегории искусств, архитектуры и науки. За них в общей сложности было выплачено 507 рублей. Рядом с Концертным залом Кваренги в 1784–1786 годах построил небольшую круглую в плане Кухню-руину, имитирующую античные развалины. Фасад украшают в виде фриза шесть рельефов на мифологические темы, высеченных Альбани из известняка. Их дополняли подлинные древнеримские архитектурные и скульптурные фрагменты.

В Концертный зал мастер опять вернулся в 1812 году, когда занялся «отделкою» полихромного мозаичного пола^4.

Сотрудничество с Кваренги в 1787 году продолжилось в императорском Екатеринском (Головинском) дворце в Москве. Екатерина II повелела архитектору заново отделать его интерьеры в стиле классицизма. К отделке Кваренги привлек и Альбани. За каждую из 12 алебастровых статуй тот получил 200 рублей, за каждый барельеф (их было десять) – 250 рублей, за гипсовые фигуры – 50 рублей за штуку. В опочивальню, для каминов, мастер через три года сделал два барельефа и два бронзовых бюста. И там же какие-то работы он исполнил в 1793 году. Ни одно произведение из-за перестроек не сохранилось.

В марте 1790 года Кваренги рекомендовал Альбани, «который ныне едет в Москву с отличными работами, соответствующими его таланту»5.

Ничего не осталось от работ Альбани и в Зимнем дворце, где он в разное время трудился по заказам Кваренги. Так, осенью 1791 года для покоев великих князей Александра и Константина Павловичей в западной части дворца он исполнил «из стюка» (искусственого мрамора) четыре десюдепорта стоимостью 125 рублей. Часть из них дошла до наших дней. Сотоварищем в работе был А. Трискорни. Дворцовые комнаты фаворита графа П.А. Зубова три года спустя Альбани украсил гипсовой статуей и двумя вазами. После расчета по этим произведениям Кваренги просил заключить со скульптором трехгодичный контракт с жалованьем в 1500 рублей. Эта сумма свидетельствует о высокой оценке его таланта.

В 1795 году Альбани работал для Мраморной галереи Зимнего дворца – сделал модель и отливку трафаретного гипсового барельефа для печей, точнее каминов. Их вместо зеркал было решено украсить барельефами. Но самой важным дворцовым заказом в это время были две большие аллегорические фигуры Гениев с вензельным щитом, изготовленные по рисунку Кваренги из белого искусственного мрамора, оцененные в 2000 рублей и помещенные над троном императрицы в Тронном, или Георгиевском, зале^6.

Есть сведения о заказах, полученных от Кваренги для пригородных резиденций. В 1794 году Альбани что-то делал в павильоне Английского парка в Петергофе, а в следующем году ему выплачено 300 рублей «за два (мраморных) барельефа над печами (каминами) в Большом зале <…> и за гипсовые барельефы для двух печей и орнаменты» в Александровском дворце в Царском Селе.

Тогда же был оплачен счет за двух каменных сфинксов в павильоне «на острову» Большого пруда в Царском Селе. Кваренги перестроил этот (несохранившийся) павильон, который был возведен в 1740-х годах С.И. Чевакинским и Ф. Б. Растрелли^7.

Последней раз Альбани сотрудничал с Кваренги в марте 1801 года, когда тот оформлял в Петропавловском соборе катафалк убитого императора Павла. Скульптор создал для катафалка большую статую, получил за нее 400 рублей и «круглый бриллиантовый перстень», изделие известного ювелира Я. Дюваля^8.

В Царском Селе Альбани трудился не только по заказам Кваренги, но также Чарльза Камерона в его знаменитой Камероновой галерее. В 1794–1796 годах он исполнил для нее следующие бюсты исторических деятелей древности: Гектор, Ликург, Фемистокл, Анахарсис, Платон, Диоген, Пиррен, Сципион, Ганнибал, Алкивиад, Перикл, Ганнибал, Ксенофонт, Марцелл, Эпаминонд, Семирамида, Помпей, Иоиль. Гипсовые модели Альбани исполнял лично, а русские мастера из Академии художеств отливали их из бронзы и чеканили.

Всего за работу, которая особенно интенсивно шла в 1796 году, скульптор получил более 10 000 рублей. Каждая модель стоила 300, бронзовый бюст – 500–600 рублей. Вот счет, поданный 17 января 1796 года:

За бронзовый бюст Алкивиада 600 руб.

За гипсовую модель Ксенофонта 300 руб.

То же Марцелла 300 руб.

То же Перикла 300 руб.

_________________________________

Итого: 1500 руб.

Изображенные персонажи соответствовали дидактическим принципам эпохи Просвещения; они должны были напоминать современникам о возвышенных добродетелях и славных деяниях знаменитых мужей прошлого: философов (Платон, Диоген, Пиррен), государственных деятелей (Ликург, Перикл, Семирамида), полководцев (Ганнибал, Сципион, Помпей). Скорее всего, сама Екатерина Вторая – «северная Семирамида», выбрала эти имена.

Камеронова галерея, возведенная в 1784–1786 годах, как и в античном мире, предназначалась для размышлений, прогулок и бесед, отчего бюсты между стройными ионическими колоннами служили не только для украшения, но и должны были вдохновлять эти размышления и беседы. Однако после постройки прошло десять лет, прежде чем бюсты появились на галерее. Не все они выразительны, но в целом соответствуют своему просветительному назначению. Альбани достойно завершил замысел Камерона^9.

Судя по документам, кроме декоративных бюстов мастер создавал также настоящие портретные, например императора Иосифа II. Гипсовую модель он оценил в этом случае вместо обычных 300 в 400 рублей, «ибо потребовалось больше времени для передачи сходства». Над бюстом скульптор трудился в 1793–1794 годах; бронзовую отливку исполнила за 600 рублей «бронзовая фабрика», а не мастерская Академии художеств. «Я сохранил цвет бронзы, дабы можно было оценить свежесть работы», – отметил Альбани. Попутно он указал, что «у меня имеется много собственных отличных оригиналов, здесь отсутствующих, кои я мог бы исполнить в гипсе, терракоте или бронзе <…> Ежели мне дадут удобное место для работы».

Летом 1795 года отлит из бронзы бюст покойного князя Г.А. Потемкина-Таврического, ближайшего помощника императрицы. Не удалось установить, был ли он оригиналом или повторением работы другого мастера. В Русском музее хранится небольшой бронзовый бюст неизвестного с надписью на тыльной стороне: «С модели Господина Албания отливал и чеканил Яков Ломаков»10.

Когда Кваренги в должности придворного архитектора сменил Винченцо Бренна, Альбани стал работать под его началом. Уже 18 октября 1797 года он просил у Бренны заплатить за 10 бюстов (каких и где, выяснить не удалось: в Гатчине, Павловске?) три тысячи рублей. Зодчий добавил к этой сумме еще 700 рублей. Судя по всему, цена в 300 рублей за бюст оставалась стандартной^11.

Вид на Камеронову галерею

Камеронова галерея

При постройке Михайловского замка Альбани получил от Бренны много важных заказов, судя по контракту от

7 января 1799 года:

«1. Сделать из алебастра 16 хорошо задрапированных кариатид высотой 3 аршина для Овального зала в бельэтаже, окнами на Фонтанку, по модели, исполненной и одобренной Бренной, ценой 280 руб. каждая.

2. Для того же зала 2 барельефа, каждый шириной 3 аршина 4 вершка и высотой 2 аршина 4 вершка, ценою 350 руб. каждый.

3. И для того же зала 3 барельефа (2а 2в на 2а 4в („а“ аршин; „в“ – вершки. – В. А.)) по цене 200 руб. каждый.

4. Там же 3 десюдепорта (из них два с орлом и лаврами) (2а 4в на 1а 7в) по 200 руб. каждый.

5. Для Тронного зала – 8 академических групп высотой За Зв, по 500 руб. каждая.

6. Там же барельеф размером За 10в на 2а 6 в. <…> наилучшим образом и искусством».

Двумя месяцами ранее был заключен контракт на «4 трофея из гипса для Большого Гербового зала» за 5000 рублей.

За «16 кариатид и 8 групп» и «4 больших суппорты (десюдепорта. – В. А.)» в Овальном зале уже в конце весны Альбани выплатили очень большую сумму – 30 000 руб. По окончании строительства с ним произвели окончательный расчет, выдав еще 6210 руб. Затраты на исполненные работы убедительно свидетельствуют о том, что Альбани сыграл значительную роль в скульптурном украшении Михайловского замка. Его коллегами были: П. Соколов, Д. и Л. Стаджи, М.А. Александров-Уважный, А. Трискорни.

Этих мастеров перечисляет современник Генрих фон Реймерс в своем описании замка. Он также пишет: «За галереей следует овальный салон, или павильон, где 16 коринфских колонн из искусственного мрамора поддерживают аттик, который покоится на 16 кариатидах, изготовленных Альбани». В описании А. фон Коцебу есть дополнение: «Пять аллегорических (панно), которые истолковать нелегко, занимают промежутки». О Тронном зале автор замечает: «… в нишах, устроенных над дверьми, размещались колоссальные фигуры Правосудия, Мира, Победы, Славы…»12.

Бренне в 1798 году было поручено спешно достроить Исаакиевский собор, начатый А. Ринальди, с повелением сократить первоначальную смету. Экономия коснулась и внутреннего убранства, где дорогостоящие материалы отделки пришлось заменять на более дешевые, как явствует из записки зодчего от 28 января 1802 года, поданной в конце строительства: «В рассуждении же трех барельеф, назначенные мною, оные должны быть во внутренность над дверями, и место уже с рамами изготовлено, а как из мрамора дорого стоить будут, да и при том белого итальянского мрамора нет, то и предложил их зделать из алебастру и уже многие модели заказаны были скульпторам Соколову и Альбанию…». Какие алебастровые десюдепорты делал Альбани и его коллега Соколов, определить, к сожалению, не удалось. Их установили на места незадолго до освящения собора, который затем был основательно переделан О. Монферраном^13.

С воцарением Александра I Бренна оказался не у дел и в 1802 году навсегда уехал из Петербурга. В августе предшествующего года отправился заграницу и Альбани с женой, дочерью и пятью слугами. Прежде чем покинуть свое местожительство на Миллионной улице (ныне № 3), он устроил в доме барона Строганова на той же улице (ныне № 26?) распродажу собственных произведений. Продавались «истуканы алебастровые, пьедесталы фальшивого мрамора, бюсты фальшивой бронзы, барельефы, группы и разныя другие тому подобные вещи». Судя по всему, распродажа происходила в мастерской самого скульптора^14.

Через несколько месяцев Альбани вернулся в Россию и в 1804 году снова попросился на казенную службу. Кабинет Его Величества заключил с ним контракт на пять лет, поскольку «его множайшие уже опыты имеются в здешних загородных дворцах». Согласно контракту, скульптор обязывался:

«<…> 1. исправлять во дворцах всякие скульптурные работы <…>

2. Состоящие, как в Таврическом дворце, так и в Летнем саду, статуи и бюсты исправлять починкою.

3. 4 казенных учеников выучить <…>: делать порезки, капители, барельевы, разные фигуры <…>, а также деланию фалыи-мрамора и мастики под мрамор».

По Высочайшему указу от 12 апреля 1804 года мастеру в Гоф-интендантской конторе полагался оклад в 1900 руб., плюс жалованье 800 руб. и казенная квартира. Условия были весьма выгодными^15.

Выполнять этот контракт Альбани пришлось при новом придворном архитекторе Луиджи Руска, однако тот использовал его не столь активно как Кваренги. Документально подтверждены лишь немногие работы с Руска. Так, скульптор исполнял в 1800 году какие-то скульптурные работы в Публичной библиотеке, которую зодчий завершал после Е.Т. Соколова. Гораздо больше Альбани потрудился в Аничковом дворце, где Руска в 1809 году отделывал покои для великой княгини Екатерины Павловны, вышедшей замуж за герцога Ольденбургского. Для покоев он вылепил несколько десюдепортов в компании с Ф. Тибо^16.

Уволившись 23 ноября 1815 года из Кабинета, Альбани продолжал работать для Двора буквально до последних дней, как это явствует из следующего донесения князю А.Н. Голицыну от 14 августа 1818 года: «…по случаю дошедшего сведения, что древние бюсты, в Царскосельском дворце находящиеся, потеряли весьма много красоты и достоинства от неосторожности при чистке оных <…> за болезнию Ведомства Гоф-интендантской конторы скульптурного мастера Албания сообщено было <…> о прикомандировании г. профессора Демут-Малиновского для осмотра всех бюстов и прочих фигур. Но как ныне скульптурный мастер Албаний помер, а бывшие у него в учении подмастерье и 4 ученика недовольно еще в сем искусстве усовершенствовались».

За два месяца до кончины «…Альбани объявил, что он знает искусство снимать формы посредством какой-то морской пенки, не вредя цвету мрамора, и сей секрет откроет только президенту Академии художеств». Однако помочь сделать для музея Академии нужные слепки с древних статуй и бюстов в Эрмитаже и Таврическом дворце мастеру уже не пришлось^17.

Умер Альбани 9 августа 1818 года в возрасте 56 лет и погребен на Волковом лютеранском кладбище. Его могила не сохранилась. Судьба его жены Анны Пазини и дочери неизвестна. В 1823 году в служебном флигеле Елагина дворца работал некий резной мастер Антонио Альбани, скорее всего однофамилец умершего мастера^18.

Творил Альбани в стиле русского строгого классицизма, аналогичном стилю его современников Ф.И. Шубина, М.И. Козловского, И.П. Прокофьева и Ф.Г. Гордеева, которых вдохновляли древнеримские образцы и пример европейских скульпторов-классицистов. Четкая уравновешенная композиция и спокойное гармоничное настроение присущи сохранившимся декоративным барельефам разностороннего итальянского ваятеля.

Впервые проведенное исследование творчества Кончецио Альбани позволяет сделать вывод, что он был довольно видным столичным мастером периода зрелого русского классицизма, сотрудничал с лучшими придворными архитекторами: Кваренги, Бренна, Руска, и исполнял их заказы на очень важных постройках. К сожалению, не удалось выявить его частные заказы, которых, очевидно, было немало. Работал Альбани главным образом как скульптурного дела мастер и одновременно как мастер лепного дела, искусственного мрамора и фальшивой бронзы. Он дополняет обширный список итальянских мастеров, успешно трудившихся в России в конце XVIII – начале XIX веков.

Столичные зодчие: отец и сын Кавосы

Жизнь, творчество и семейная среда

В истории русского искусства XVIII–XIX веков большую роль играли художественные династии, например Ивановых, Брюлловых, Скотти, Шарлеманей, Бенуа, Лансере, представители которых создали многие замечательные произведения. Это относится как к живописи, так и к архитектуре.

Династия итальянцев Кавосов, происходившая из венецианского рода греческого происхождения (на острове Корфу есть город Кавос), отличилась в России главным образом в архитектуре, хотя ее основателем стал талантливый композитор Катерино Альбертович Кавос (Catarino Cavos, 1775–1840), прибывший в Петербург в самом конце XVIII века.

Отец Катерино – Альберто Джованни Кавос, был танцовщиком и хореографом в оперных театрах Венеции. Его сын, ученик композитора Ф. Бианки, уже в 12 лет сочинил первое хоровое произведение, а когда в сентябре 1798 году заключил контракт с Дирекцией Императорских театров в Петербурге, уже состоялся как профессиональный композитор и дирижер^1.

В России он стал автором музыки к операм, балетам и водевилям и существенно содействовал становлению национального музыкального театра, используя либретто русских литераторов и народные сюжеты. Катерино Кавос долгие годы руководил русской оперной труппой и одновременно преподавал музыку и пение в Театральном училище, Смольном и Екатерининском институтах.

Многие оперные певцы вышли из его школы. Россия стала для Кавоса второй родиной.

Катерино Кавос

19 октября 1815 года впервые была поставлена его двухактная опера «Иван Сусанин», имевшая большой успех благодаря как патриотическому сюжету, так и мелодичной музыке. Однако, когда в 1836 году появилась опера «Жизнь за Царя» М.И. Глинки, Кавос великодушно признал ее превосходство и способствовал постановке на сцене. Однако она не вытеснила из репертуара произведение самого Кавоса. Некоторые творения композитора («Илья-богатырь», «Казак-стихотворец», «Любовная почта») ставились до середины XIX века, а марш 1815 года ежегодно до самой революции исполнялся на празднике инвалидов.

Отпевали Катерино Кавоса в Екатерининском костеле под реквием Керубини и похоронили на Волковском лютеранском кладбище, где затем хоронили и других Кавосов^2.

Супруга Катерино – певица Камилла Бальони (1773–1832), умерла раньше, оставив после себя дочь: Каролину (1801–1835) и двух сыновей: Джованни (Ивана Катериновича, 1805–1861), который тоже посвятил себя музыке и служил в столице сперва капельмейстером, затем старшим режиссером итальянской труппы, и старшего – Альберта Катериновича (1800–1863), избравшего своим занятием архитектуру.

У Джованни Кавоса и его жены балерины Елизаветы Федоровны (урожд. Эраш, 1820–1893) родились четверо детей: Екатерина (род. 1843), Камилл (1843–1900), Альберт (1847–1898), будущий юрист и крестный А.Н. Бенуа, и Степан (1850–1906), итальянский офицер. Семья не нуждалась, ибо ее глава хорошо зарабатывал учителем пения в Екатерининском училище и часто получал от Двора ценные подарки^3.

Альберт Кавос

Альберт Катеринович Кавос с дипломом инженера-архитектора (т. е. гражданского инженера) и званием доктора математики закончил в 1822 году Падуанский университет. Вернувшись в Россию, он поступил в 1829 году к знаменитому К.И. Росси архитектурным помощником с окладом в 1500 рублей. К прошению о приеме приложен аттестат, где перечислены фамилии итальянских преподавателей по архитектуре: Даль Негро, Аванцини, Ардуино, Тантини, Даниелетти, Форини. Из аттестата также следует, что в 1820–1823 годах выпускник в качестве помощника практиковался у инженера-гидравлика по урегулированию двух итальянских рек: Фрассине и Адидже. Вероятно, за этот труд молодой Кавос был награжден великой герцогиней Пармской орденом Св. Людовика I степени^4.

Согласно собственным словам, молодой специалист «со времени вступления в службу был откомандирован в строительную комиссию при Кабинете Его Императорского Величества при строениях нового (Александринского. – В. А.) театра и дома Министерства народного просвещения, и на Александровский чугунно-литейный завод для перевозки чугунных стропил…». В апреле 1829 года Кавоса прикомандировали к молодому архитектору Глинке, помощнику К.И. Росси, «к строению дома для департамента Министерства внутренних дел». Росси быстро оценил способности новичка и уже 6 апреля указанного года просил дать ему чин 10-го или 12-го класса, так как «в непродолжительное время он <…> по чертежной явил отличные опыты усердия и деятельности». Однако Кавос получил только 14-й класс; его степень доктора наук в расчет принята не была, ибо иностранные дипломы в России не признавали^5.

В это время Кавос был давно женат на венецианке Каролине Кароббио (1801–1835) и имел четверо детей: старшего Станислава (1823–1875), несчастного калеку от рождения, Цезаря (1824–1883) – будущего известного архитектора, Константина (1825–1890) и Камиллу (1828–1891). Через пять лет после смерти жены от чахотки Альберт Катеринович вступил в связь с юной красавицей Ксенией Ивановной (182?—1905), белошвейкой с Васильевского острова, она ему родила: до брака – Софью (1841–1865) и Михаила (1842–1898), а после венчания – сына Ивана (1846 – около 1895), все крещеные в православие. В 1859 году Альберт Кавос с семьей принял российское подданство.

Его сын Константин служил чиновником в Министерстве иностранных дел и дослужился до тайного советника, холостяк Михаил – секретарем Земской управы и «литератором» (входил в Шекспировский кружок и бывал в салоне 3. Гиппиус). Иван служил поначалу офицером в Италии, затем – гражданским чином в Кутаиси и был женат на Зинаиде Ивановне Лазаренко. Митрофан Иванович Зарудный (1836–1883) – муж Софии Альбертовны, умершей при рождении первенца. Смолянка Камилла Альбертовна вышла в 1849 году замуж за Николая Леонтьевича Бенуа и стала матерью трех известных Бенуа: Леонтия, Альберта и Александра^6.

В Венеции, на Большом канале, напротив церкви Санта Мария дела Салюте, Кавос владел палаццо, о котором А.Н. Бенуа вспоминал: «Хотя дом был меблирован стариной мебелью и увешан старинными картинами, все в нем казалось таким чистеньким, светлым, ярким, так весело играло на потолках отражение зыби каналов…». Там любила бывать Ксения Ивановна. По словам того же Бенуа: «Свое происхождение она выдавала как некоторыми оборотами речи, так подчас и слишком резкими жестами, в которых она, пожалуй, старалась походить на своих любезных итальянцев». Многие вещи из палаццо были впоследствии перевезены в Петербург и разделены между детьми Катерино Кавоса^7.

12 июля 1830 года Кавос стал архитектором Пажеского корпуса, и ему в 1832–1834 годах поручили расширить и перестроить жилой флигель и службы в комплексе корпуса по Чернышеву переулку (ныне – ул. Ломоносова, 8). Чтобы содержать семью, Альберт Катеринович в 1832 году занял также должности архитектора Общества благородных девиц и Екатерининского училища. Два года спустя к ним добавилась должность архитектора Почтового ведомства, а в 1838 – Департамента государственных имуществ. Сверх того, он исполнял и частные заказы, например, заново в позднем ампирном стиле отделал фасад дома Пашковых (1836 г., наб. р. Фонтанки, 18), а два года спустя – особняк графа И.В. Васильчикова (Литейный пр., 28/1)8.

В Почтовом ведомстве Кавос проработал четверть века и по его проектам на Большой Морской ул., 61, возвели «Отделение почтовых карет и брик» (1844–1846 гг.), «помещения нижних служителей», а в 1859–1862 годах перестроили дома ведомства на Почтамтской ул., 14–16. Именно тогда же (1861 г.) над этой улицей была сооружена хорошо известная арка-переход из Почтового стана в б. дом Ягужинского.

«Отделение почтовых карет», откуда отправлялись дилижансы в Москву, Ригу и Варшаву, было перестроено из бывшей усадьбы М.В. Ломоносова на Мойке и состояло из трех построек, которые различимы и сегодня. О «доме для приезжающих» в газете «Северная пчела» сообщалось: «… нарядные светлые, обширные сени, общий зал для пассажиров, украшенный роскошными диванами, коврами, зеркалами… дворик, на котором садятся в экипажи, покрыт стеклянным колпаком». Прошло двадцать лет и дилижансы стали не нужны, их заменила железная дорога.

Отделение почтовых карет

Когда постройка «Отделения» уже заканчивалась, Кавос попросился в отпуск, ибо «для поправления здоровья медики советуют отправиться ему в Южную Италию». Весной 1850 года он вновь поехал в Италию «для излечения болезни и приведения в порядок домашних его дел в Венеции», где пользовался морскими купаниями. Вернувшись, архитектор вскоре опять отпросился для заграничного лечения, поскольку его здоровье продолжало оставаться слабым. На сей раз на целых 15 месяцев^9.

Основные постройки А.К. Кавоса связаны с его долголетней работой архитектором Дирекции Императорских театров. Назначение он получил 1 июля 1835 года, когда ему «было поручено руководить работами по переделке Большого театра по составленным им планам и фасадам». Переделка завершилась в 1836 году и коснулась главным образом внутреннего облика старого здания, позднее перестроенного под Консерваторию. Для уменьшения эха купольное перекрытие было заменено плоским, колонны в зале убраны, залу придана форма подковы и устроен шестой ярус для зрителей, после чего театр стал вмещать две тысячи человек.

Большой театр в Петербурге

Эскиз плафона создал А. Медичи, лепку исполнили Т. Дылев и М. Соколов, мраморные работы – В. Мадерни. «По обширности и великолепной отделке, – писал литератор И. Пушкарев, – здание Большого театра принадлежит к превосходнейшим зданиям в столице…».

«В награду за труды по перестройке Большого театра» Кавос к своему жалованью получил прибавку в тысячу рублей и бриллиантовый перстень^10.

Ровно год зодчий занимался строительством летнего Каменноостровского театра (наб. р. Крестовки, 10), точнее его реконструкцией, так как первоначальное деревянное здание, выстроенное в 1826–1827 годах архитектором С.Л. Шустовым в стиле ампир, обветшало и его пришлось снести. На прежнем фундаменте Кавос к июню 1844 года выстроил по старым планам новый театр, сохранив и внутреннюю планировку, и колонный портик главного фасада. Последняя реставрация и модернизация театра произошла в 2010–2011 годах, после чего он стал малой сценой Большого драматического театра им. Г.И. Товстоногова^11.

Каменноостровский театр

Еще один летний театр зодчий (переделав проект губернского архитектора H.A. Сычева) выстроил в Красном Селе под Петербургом, куда на лето для проведения маневров переезжали гвардейские полки. Строительство началось осенью 1850 года, а уже 5 июля следующего года театр открылся в Высочайшем присутствии. Его посещали прежде всего гвардейские офицеры. «Внутренний вид театра был весьма эффектен: стены зала были покрыты белыми под мрамор обоями, с золотыми украшениями на барьерах лож, изображавших военные арматуры». Люстра имела вид парящего орла, в когтях которого на цепях висел лавровый венок. Занавес расписал известный театральный художник A.A. Роллер, он изображал вид Большого Красносельского лагеря при восходе солнца.

Театр простоял недолго – уже в 1868 году на его месте выстроили новый, более обширный и оформленный в русском стиле. Исчез также и ипподром в Царском Селе, другое малоизвестное произведение А.К. Кавоса, построенное из дерева в 1840-х годах, но в начале XX века был переведен в Коломяги, а его место занял небольшой аэродром^12.

Став признанным авторитетом в театральной архитектуре, Кавос подытожил свой опыт в практическом трактате «Traite de la construction des theatres», напечатанном в 1847 году в Париже. За него автор получил от российского императора бриллиантовый перстень, от бразильского – звание «почетного архитектора Его Величества двора», от шведского короля – орден Вазы III степени. В том же году, 14 января, Кавоса избрали академиком Академии художеств и на него возложили «постройку каменного цирка с окладом в 1285 рублей серебром». Этот открытый в 1849 году театр-цирк, где давались как театральные, так и цирковые представления, стоял на месте будущего Мариинского театра и во многом предопределил его плановое решение. В 1854 году цирковые представления прекратились и здание было приспособлено под театр, который был уничтожен в огромном пожаре 1859 года – остались лишь стены и перекрытия^13.

Кавос составил новый проект восстановительной реконструкции, предусматривающий расширение театра. Зал удлинили и повысили на один ярус, боковые корпуса надстроили, но при этом зодчий сохранил основные элементы фасадного решения. Центральную часть выделили высокими арочными проемами и балюстрадой на парапете. Монументальность зданию придавал полуцилиндрический объем зрительного зала, перекрытый высокой крышей. Сцена, авансцена и фойе были увеличены, отделка интерьера стала богаче.

Плафон с изображением Аполлона и танцующих муз исполнил Э. Францони по эскизу академика X. Дузи. Его обрамляют медальоны с портретами русских драматургов. Как писал журнал «Современник»: «Передняя занавес, исполненная неаполитанским художником Рокко, изображает открытие Колизея императором Титом, производит, говорят, большой эффект <…>. В боковой царской ложе плафон расписан альфреско художником Бальдини, а в аванзале этой ложи помещен, говорят, прелестный фреск Беллони „Время, похищающее Гебу“». Лепные фигуры и украшения сделал скульптор А. Шварц.

Мариинский театр

С восхищением отзывался об этом произведении своего деда А.Н. Бенуа: «Вообще на свете едва ли существует более приветливое театральное помещение, нежели этот необычайно просторный воздушный зал Мариинского театра, построенный с таким расчетом, чтобы с каждого места <…> открывалась вся сцена. Но и декоративная отделка <…> в своем роде совершенство <…>, вся система этой декорировки необычайно грациозна и лишена какой-либо навязчивости…».

Несмотря на значительные последующие реконструкции, расширения и фасадные изменения Мариинский театр в целом сохранил свою первоначальную структуру и внутреннюю отделку, задуманную А.К. Кавосом. Он – хороший образец помпезной эклектики, присущей почти всем европейским театрам этого периода. Сугубо имперский театр в октябре 1860 года снова поднял занавес^14.

Еще раньше, тоже после пожара, Кавос восстановил Большой театр в Москве, который в присутствии Александра II открылся 20 августа 1856 года оперой «Пуритане» В. Беллини. Общая планировка здания, ранее сооруженного О.И. Бове, была сохранена, но зрительный зал расширен (он стал вмещать 3000 человек), лестницы переделаны и украшение главного фасада частично изменено. Ионический ордер колонн заменен композитным, появились ниши для двух статуй, на боковых фасадах – ложные окна. На фронтоне вместо гипсовой квадриги была поставлена медная. Общие затраты на восстановление составили 900 000 рублей.

Большой театр в Москве

Благодаря обильному использованию дерева удачно была решена акустика зала. По словам зодчего, «Большой построен как музыкальный инструмент». Сохранилось ли это свойство после современной многолетней (2005–2011 гг.) реконструкции и модернизации главного театра страны?15

Последней театральной работой (1859–1860 гг.) Альберта Кавоса стала переделка Михайловского театра (ныне – Малый театр оперы и балета им. М.П. Мусоргского). Наружный фасад, ранее созданный А.П. Брюлловым, зодчий трогать не стал, а занялся интерьерами. Для дополнительного размещения 200 зрителей он удлинил зрительный зал и сделал пятый ярус. Одновременно была увеличена сцена, расширены артистические и административные помещения. Для публики в первом этаже устроен вестибюль, во втором – два фойе и буфет.

Михайловский театр

Оформление интерьеров выдержали в стиле эклектики. Живописный иллюзорный плафон, хрустальная люстра, мягкая красочная гамма мебельной обивки и посеребренный резной орнамент придают праздничное настроение камерно решенному зрительному залу, он, в основном, сохранил свой исторический вид, созданный Кавосом^16.

По воспоминаниям А.Н. Бенуа: «Громадные заказы, которыми был завален дед Кавос, позволили ему достичь значительного благосостояния, а оно дало ему возможность вести довольно пышный образ жизни и отдаваться коллекционерской страсти». А.К. Кавос являлся членом четырех итальянских академий и почетным архитектором бразильского императора. Все звания, титулы и награды перечислены в эпитафии на его надгробии.

21 мая 1846 года он получил потомственное дворянство и герб с изображением на золотом щите борзой у зеленого дуба с золотыми желудями, в левой части – золотого полумесяца с концами вправо. Его род внесли в третью часть родословной книги Санкт-Петербургского дворянского собрания. Действительный статский советник умер в Петергофе «от удара» 22 мая 1863 года и погребен на Волковском лютеранском кладбище. Из-за кончины, как утверждается, не был осуществлен одобренный Наполеоном III проект А.К. Кавоса Парижской оперы – ее автором стал француз Ш. Гарнье.

Ц.А. Кавос

Ветреный Кавос «оба своих петербургских доходных дома <…>, – вспоминал А.Н. Бенуа, – своей новой пассии и, вероятно, передал ей, кроме того, значительную сумму денег. После раздела остального имущества пришлось сократить образ жизни Ксении Ивановне…». Вдова пережила супруга на целых 40 лет^17.

По стопам отца пошел Цезарь Альбертович Кавос (1824–1883), сын от первого брака. Его крестным отцом был венецианец Антонио де Росси, автор макета Санкт-Петербурга. Окончив немецкую Петершуле, Цезарь поступил в Академию художеств и в 1845 году выпущен из нее неклассным художником. Благодаря протекции и должности отца, юноша в 1847 году получил место помощника архитектора на строительстве новых зданий Почтамтского департамента и архитектора Санкт-Петербургского Совета детских приютов. Из Почтового департамента он окончательно уволился в 1868 году, из Совета гораздо раньше – в 1853 году. За перестройку Почтамта в 1863 году награжден орденом Св. Станислава III степени.

С отцом Цезарь Альбертович долгие годы также сотрудничал и служил в других ведомствах: Пажеском корпусе (1849–1881 гг.), Воспитательном обществе благородных девиц (1851–1870 гг.), Дирекции Императорских театров (с 1859 г.) и Технико-строительном комитете МВД (1868–1871 гг.), выполняя текущие ремонты и разные постройки и перестройки. Чаще чем отец, зодчий занимался сооружением и переделкой доходных домов. Большинство из них (например, в Апраксином пер., 13, на 2-й Красноармейской ул., 5) малоинтересны в художественном отношении. Исключения – дома, построенные зодчим для себя^18.

Дом Ц.А. Кавоса. Улица Кирочная, дом 18

Лично Кавосу принадлежали в Петербурге два дома: деревянный родительский и собственный каменный на Кирочной ул., 18, выстроенный в стиле эклектики в 1864–1867 годах и сохранившийся до наших дней. Для А.Н. Бенуа он «представлялся чуть ли не самым изящным во всем Петербурге». Фасад четырехэтажного дома имеет три ризалита, оформленные рустованными лопатками, и расчленен междуэтажными профильными тягами. Центральный ризалит увенчан лучковым фронтоном. Интереснее, чем снаружи, дом выглядел внутри, о чем свидетельствует тот же Бенуа.

Вот его описание небольшой гостиной: «Весь светлый, со стенами, покрытыми грациозными орнаментами, раскрашенными в бледно-розовые и фисташковые тона, с мебелью изогнутых форм, с фарфоровыми фигурками на зеркальном шкафчике, с большой жардиньеркой ароматичных цветов у окна, он производил впечатление чего-то лакомого…».

Кроме того, Бенуа подробно, красочно и любовно рассказывает о жизни в особняке, который после смерти Ц.А. Кавоса унаследовал его пасынок надворный советник Евгений^19.

Вспоминая Цезаря Альбертовича, или дядю Сезара, Бенуа писал в своих мемуарах: «Зодчество он постепенно запустил, предпочитая заниматься „делами“ и главным образом спекулируя на покупке и продаже домов, что в 60-х годах приобрело в Петербурге прямо-таки азартный характер. На этих „аферах“ он и составил в несколько лет очень крупное состояние, исчислявшееся в момент его кончины в три миллиона тогдашних рублей». Погоня за богатством, связанная также с участием в разных акционерных обществах, действительно, пагубно отразилась на архитекторе. Несмотря на хорошую профессиональную подготовку и репутацию, он так и не стал крупным мастером, особенно если сравнивать с отцом. Работе над проектами предпочел жизнь богатого рантье, тем не менее в 1857 году его избрали академиком. И что характерно, без выполнения обязательной программы.

Бенуа оставил также словесный портрет своего дяди: «Сезар был самым стильным из братьев <…>. Подобно большинству Кавосов, ростом он был ниже среднего, ходил он отнюдь не задрав голову, голос у него был не громкий, он редко сердился и никогда не кричал». Такой характер помогал Кавосу в его активной общественной деятельности: он состоял гласным Городской думы, одним из учредителей „Общества архитекторов-художников“, постоянным сотрудником журнала „Неделя строителя“»20.

Самой известной и лучшей работой Ц.А. Кавоса является здание Детской больницы принца П.Г. Ольденбургского на Лиговском пр., 8, выстроенное в 1867–1869 годах и занявшее обширный участок в районе Песков. Выиграв конкурс, Кавос вел строительство под руководством комиссии, куда входил известный педиатр К.А. Раухфус, стремившийся сделать больницу «образцовым учреждением в своем роде». На строительство и оборудование истратили почти 700 тыс. руб. На парижской Всемирной выставке 1878 года больница была удостоена большой золотой медали, она получила имя принца Ольденбургского в знак уважения к его благотворительной деятельности.

Детская больница имени К.А. Раухфуса. Лиговский пр., дом 8

Больница состоит из нескольких специализированных корпусов, соединенных между собой. Фасад главного корпуса выделен портиком из четырех прилегающих колонн, поставленных на цокольном этаже и увенчанных невысоким аттиком. Внутри, за портиком, находилась больничная церковь Свв. апп. Петра и Павла. Рационально и удобно были размещены палаты и врачебные кабинеты, оснащенные передовой для того времени аппаратурой. При реконструкции больницы в 2007–2008 годах интерьеры переделали, но здание сохранило свое первоначальное назначение и играет важную роль в архитектурном окружении. Наградой за труды по больнице Ц.А. Кавосу стал чин коллежского советника^21.

Скончался архитектор на 59 году жизни от семейного недуга – грудной жабы (т. е. астмы), вернувшись из Мариенбада. Первым браком он был женат на Софье Мижуевой, вторым – на вдове Наталье Петровне и имел пять дочерей: Софью (1852 – после 1938); умершую в четыре года Нину; Марию (1864–1889?); Наталью (1866 – между 1874–1875) и Инну (1867 – после 1916). Евгений (1858 – после 1923) был сыном второй жены от ее первого брака, но Кавос усыновил пасынка. Евгений состоял членом съезда горнопромышленников Урала, но был не чужд художественным интересам – создал издательство по искусству и с женой художницей Екатериной Сергеевной Зарудной (1861–1917) собирал дома артистический салон. Скончался Е.Ц. Кавос вдовцом в советском Петрограде. Его жена умерла раньше от психического заболевания, вызванного революционными событиями. По словам А.Н. Бенуа, «за три месяца безумной муки она превратилась в восьмидесятилетнюю старуху с волосами, стоящими дыбом»22.

О судьбе осиротевших кузин Софии, Марии и Инны поведал все тот же А.Н. Бенуа: «Инна вскоре затем вышла замуж за полковника Дашкевича, тогда как бедняжка Маша, болезненная, жалкая, почти совершенно оглохшая, не выдержала своего одиночества и угнетавшей ее тоски и, поселившись в Неаполе, отравилась серными спичками. Ей было в это время не более двадцати пяти лет…». Софья дожила до глубокой старости, была женой известного врача Владимира Гавриловича Дехтерева, родила ему трех сыновей, и умерла в эмиграции в Лондоне^23.

Кавосы, нынче проживающие в России, ведут свое происхождение от Альберта Ивановича, племянника архитектора Альберта Катериновича, и вышеупомянутого Евгения Цезаревича. В интернет-источниках упоминаются следующие Кавосы: инженер Евгений Евгеньевич и химик Христиан Владимирович, ветеран Великой Отечественной войны^24.

Творчество архитекторов отца и сына Кавосов развивалось в традициях эклектики и не отличалось заметным новаторством, хотя Альберт Катеринович очень много сделал для развития театральной архитектуры. Оба зодчих были мастерами второго плана, однако их имена не забыты в истории русской архитектуры благодаря художественному вкусу и профессиональному мастерству.

Корсини в Петербурге

В истории русской архитектуры XIX века еще много малоизвестных или плохо изученных мастеров, которые построили множество зданий и пользовались влиянием и уважением среди современников. В их числе не только зодчие русского происхождения, но также иностранцы, проживавшие в России, которая зачастую становилась их второй родиной.

Сегодня имя Иеронима Дементьевича Корсини (1810–1876) известно разве что самым дотошным историкам архитектуры, хотя как зодчий он трудился целых 35 лет и создавал проекты как для Петербурга, так и для зарубежных заказчиков. Он родился в России, а умер в Швейцарии, тогда как его отец родился в Италии, а умер в Петербурге.

Фамилию Корсини носила семья известных римских аристократов, но отец будущего архитектора Доменико (Дементий) Антонович Корсини (30.1.1774-10.5.1814) к ней не принадлежал. Он родился в Болонье, где окончил местную Академию художеств. «В 1802 году нужен был для Ст. Петербургских Императорских театров искусный Декоратор из Италии и выбор пал на Корсини. Прибыв в том же году в Ст. Петербург, он вступил в должность театрального Декоратора и вскоре обнаружил свой талант в перспективной живописи, отличную манеру и необыкновенную деятельность». Трехгодичный контракт был подписан 7 марта 1802 года и обязывал художника работать исключительно для столичного Итальянского театра, который давал свои представления в Большом каменном театре, стоявшем на месте нынешней Консерватории^1.

Д. Корсини. Эскиз декорации к балету «Сандрильона»

Согласно второму контракту, заключенному через год, Корсини должен был «писать для всех театров (курсив мой. – В. А.) Его Императорского Величества всякие декорации», получая ежегодно 5000 рублей вознаграждения. Кроме декораций в обязанность ему вменялось изготовление чертежей и моделей театральных машин. Иногда он работал совместно с П. Гонзага, наиболее известным в то время декоратором. Это относится, прежде всего, к оформлению в Большом театре балетов Ш. Дидло, в их числе «Клара, или Обращение к Добродетели» (1806 г.), «Амур и Психея» (1809 г.), «Лаура и Генрих», или «Трубадур». За декорации к балету «Флора и Зефир» художник в начале 1806 года получил в подарок перстень. Второй перстень был ему дан за «Амура и Психею»2.

Особенную популярность Корсини и Гонзага снискали за оформление оперы «Князь-невидимка» (1805 г.)

К.А. Кавоса, итальянского композитора на русской службе. «Великолепие декораций, быстрота их перемен, пышность костюмов и внезапность переодеваний – изумительны <…>. В первый раз в жизни удалось мне видеть такой диковинный, богатый спектакль <…>. Декорации большей частью кисти Корсини и Гонзага. Это – настоящие чародеи», – писал С.П. Жихарев, любитель театра^3.

Уже в 1805 году Корсини назван в списке лучших декораторов Императорского русского театра наряду с Гонзаго и Б. Джерлини. «Произведения Доминика Корсини обращали на себя внимание публики; люди образованные высоко ценили верность его рисунка, плодовитость фантазии и эффектное исполнение <…>, к тому же он был одарен светлым умом, нежным сердцем и теплою, истинно христианскою душою…»4.

Собранием Академии художеств 1 сентября 1811 года Корсини «по известному его искусству в живописи декораций» был выбран в академики вместе с Б. Медичи и Ф. Торричелли. В том же году на академической выставке он показал «два внутренних перспективных вида», что говорит о нем как станковом художнике^5.

В 1853 году сын Иероним Корсини подарил Академии художеств альбом с 20 акварелями и рисунками отца за 1803–1813 годы, который ныне хранится в Русском музее. Эскизы декораций – это архитектурные перспективы, величественные и монументальные, напоминающие работы Гонзага и исполненные романтического настроения. Однако манера работы – более тщательная и менее вдохновенная, чем у Гонзага^6.

Умер Корсини «от горячки» и погребен на Волковом лютеранском кладбище. Его жена Екатерина Карловна (1791–1857) за мужа получила в начале 1816 года от Театральной дирекции 2333 руб. как единовременное пособие. Она намного пережила мужа и похоронена рядом с ним. В Московской части (в 1835 году – № 33) она владела каменным домом, где, вероятно, прошла юность ее сына-архитектора^7.

Отец будущего архитектора скончался, когда сыну было всего шесть лет. Следовательно, его учителем быть никак не мог. Как пишет сам Иероним: «Образование получил в Главном инженерном училище, где сверх строительных предметов слушал также и гражданскую архитектуру. Имея к ней природную наклонность, я уже занимался ею по производстве меня в инженер-прапорщики и с того же времени направлял себя на поприще архитектора».

Согласно документам, Корсини с 1826 года числился в Главном инженерном училище, в Кондукторской роте, и после выпускного экзамена в 1830 году получил чин полевого инженер-прапорщика. В 1832–1836 годах он служил в Корпусе инженеров военных поселений и занимался в основном ремонтом казарм. Во время командировки в 1835 году в Москву архитектор по пути «осмотрел в Твери казармы 7-й конноартиллерийской бригады, составил описание состояния путевого дворца в Торжке в связи с его приспособлением для штаба Уланского <…> полка». Подобное занятие было малотворческим^8.

В следующем 1836 году Корсини поступил гражданским инженером, т. е. архитектором-строителем, в Губернскую контору казенных имуществ, а спустя два года был принят штатным архитектором в Гоф-интендантскую контору, которая подчинялась Министерству двора. Другим место службы молодого зодчего с 1842 года стало Министерство финансов. Он был уже женат – 20 января 1837 года обвенчался в церкви Екатерининского института с юной Марией Антоновной Быстроглазовой (1814–1859), дочерью надворного советника. Свидетелем был генерал-адъютант И.А. Сухозанет, видный военный чиновник и друг дома. Через несколько месяцев Корсини принял российское подданство, будучи до этого «неаполитанским подданным», но остался католиком. В 1842 году «по обер-офицерскому чину» он получил российское дворянство^9.

В 1845 году Корсини сообщал: «В течение девяти последних лет я постоянно занимался изучением изящной архитектуры; в 1839-1840-х годах ездил за границу с целью осмотреть классические и достопримечательные произведения зодчества и усовершенствовать себя в этом художестве». Очевидно, он побывал в Германии, Франции, Италии, как это обычно делали русские архитекторы. Только после этого архитектор стал получать настоящие заказы.

В цитируемом прошении о программе на звание «назначенного» Корсини перечисляет также произведенные им постройки: для графа Д.Н. Шереметева, графа С.Ф. Апраксина, князя A.A. Лобанова-Ростовского, дом при костеле Св. Станислава, упоминая также о проекте дома статс-секретариата Царства Польского и даче купца Маркевича. В августе следующего года заданный проект «инвалидного дома в память какого-либо отечественного военного события» был представлен и искомое звание присуждено. Академиком Корсини был избран в 1849 году «за проект дома для Дворянского собрания в столице», который, однако, остался на бумаге. В это время он проживал на Литейном пр., 14, дом Шмидта, но позже переехал на Офицерскую^10.

Известны адреса вышеупомянутых построек. Дом костела Св. Станислава, предназначенный для начального училища, стоит на Мастерской ул., 9, и датирован 1841–1842 годами, статс-секретариата – на пр. Римского-Корсакова, 35, и имеет фасад в стиле позднего ампира (1845–1847 гг.). Корсини был архитектором этого учреждения.

В том же стиле он, надстроив, переделал особняк графа С.Ф. Апраксина на Литейном пр., 48, который позднее его привлек к основательной переделке зданий Апраксина двора после страшного пожара. Эта реконструкция в стиле эклектики, проведенная в 1862–1867 годы, коснулась, прежде всего, торговых рядов Александровской линии по

Садовой ул., 28–30. По окончании сложных работ в этом комплексе граф просил их проверить губернского архитектора П.С. Усова, что обидело Корсини, желавшего привлечь члена Академии художеств. Академия поручила это дело академикам К.К. Рахау и А.И. Кракау, который тоже участвовал в восстановлении Апраксина двора. Во дворе «производят торговлю, – писал справочник, – главным образом предметами одежды <…>, имеются целые ряды лавок: мебельных, посудных, <…>, книжных, кожевенных, железных, суровских и фруктовых»11.

С 1837 года целых 20 лет Корсини состоял архитектором у графа Д.Н. Шереметева (1803–1871) и полностью перестроил интерьеры известного Фонтанного дома на наб. р. Фонтанки, 34, и выстроил в 1845 году северный флигель. Первой работой стала великолепная чугунная ограда, украшенная золоченым родовым гербом. По преданию, она была отлита в Европе. «Все узоры, – писала „Художественная газета“, – созданы во вкусе графа Растрелли. Многие украшения, употребляемые этим великим зодчим, перенесены сюда целиком, отчего эта решетка получила решительный характер, согласный со зданием и временем его построения, и отнюдь от того не перестала быть оригинальною».

Столь же стилистически оригинально было убранство парадных и личных покоев, относящееся главным образом в 1840-м годам. Мраморный зал, украшенный белым искусственным мрамором и лепными композициями, был выдержан в ампирном стиле, также как Галерейный (Белый) зал и Малая столовая. Мотивы античной вазописи преобладают в Этрусской комнате, Ренессанса – в Официантской, барокко – в гостиных и Малиновом кабинете. Двусветный певческий класс (граф был большим ценителем церковного пения) с прекрасной акустикой перестал существовать в Певческом флигеле в конце XIX века. Он тоже творение Корсини, проявившего в Фонтанном доме свой разносторонний талант мастера эклектики.

И. Корсини. Решетка Шереметевского дворца на Фонтанке. 1837–1838 гг.

В пригородной Ульянке, в 8 верстах от Петербурга (пр. Стачек, 206), зодчий перепланировал и заново отделал фасад деревянной дачи графа, а также выстроил хозяйственные постройки. Во время последней войны дача, находившаяся на линии фронта, сгорела. Это был двухэтажный дом с бельведером и балконом, окруженный старинным парком^12.

Корсини работал в основном как ведомственный архитектор, много сил употреблявший на ремонт и незначительные перестройки, и как семейный – у графов Шереметевых и Апраксиных, выполняя их заказы. Хотя его творческая деятельность продолжалась долгих 40 лет, выявленных частных построек у него довольно мало. Так, в центре Петербурга в 1844 году он возвел четырехэтажный доходный дом О.П. Головкина на Моховой ул., 7, а в следующем году – особняк купца М.О. Маркевича на Английской наб., 12. В 1845–1846 годах зодчий надстроил особняк и по-новому оформил фасад, а также выстроил корпус по Галерной улице и дворовые флигели. Для нувориша был составлен и проект загородной дачи. В 1855 году в особняке поселился новый владелец – богач И.О. Утин, сын которого женился позднее на дочери архитектора.

Шереметевский особняк в Ульянке. Фото начала XX в.

С домом на Моховой случилась неприятная история: при его постройке в 1844 году рухнули стены, за что Корсини арестовали и посадили на два месяца на гауптвахту. Дом достраивал каменных дел мастер П.М. Карлес. Об этом эпизоде архитектор в своей биографии умалчивает. Зато он упоминает такой факт: «В 1850 году по поручению Вольно-экономического общества устроил первую в Санкт-Петербурге выставку сельских произведений», спроектировав для нее особый павильон, который, однако, не был возведен, и выставка прошла в манеже Конногвардейского полка.

Моховая улица, дом 7

На ней были выставлены 3000 экспонатов, собранных со всей России. Между зданиями манежа и казарм была выстроена деревянная галерея, «архитектуры легкой и пропорциональной» для показа лошадей-тяжеловозов. Ее архитектором, возможно, был Корсини^13.

Английская набережная, дом 12

Как пишет в том же документе сам зодчий: «В 1853 перестроил здание Демидовского дома призрения и построил в нем домовую церковь, известную по оригинальности стиля». Дом призрения в 1833 году основал и содержал А.Н. Демидов и его наследники. Он занимал большой участок на наб. р. Мойки, 108, и состоял из комплекса разновременных зданий. Перестраивая главное и прилегающие здания, Корсини перенес домовую церковь на второй этаж, которую 5 декабря 1853 года освятил митрополит Санкт-Петербургский Никанор. Интерьер был переоформлен в «византийском стиле». В 1905 году храм был перемещен в новое здание местной гимназии, занятом ныне Академией физической культуры им. П.Ф. Лесгафта^14.

До сих пор не исследованы заграничные работы зодчего, который в 1851 году исполнил для персидского шаха проект «здания Совета и восточные бани», через два года – «для австрийского императора дворянский клуб, тогда же Академию художеств для герцога Тосканского», в 1855 году – «проект памятника Иоганну Якобу Берцелиусу (?) для шведского короля», в 1858 – мечеть для турецкого султана, в 1862 году для португальского короля – (архитектурные) проекты памятников Васко да Гама, Кабралю и Камоэнсу. Автор всех статуй – известный португальский скульптор Витор Баштуш (1829–1894).

Памятник знаменитому поэту Луису Камоэнсу (ок. 1524–1580) стоит в Лиссабоне на площади его имени. Камоэнс представлен в полный рост с «Луизиадой» в руке, в окружении скульптур восьми его героев, размещенных у высокого пьедестала. Открывший Бразилии Педру Альвариш Кабрал (1467/8 – ок. 1520) увековечен в памятнике в стиле необарокко, который находится в бразильском городе Сальвадор, который целых два века был главным городом страны, а ныне – это центр провинции Байя.

Недалеко от этого города Кабрал вступил на землю Бразилии. Статуя мореплавателя венчает высокую колонну с двухступенчатым пьедесталом, который украшен аллегорическими фигурами. Надо напомнить, что во время открытия памятника Бразилией правил португальский король. Все эти сведения были найдены в Интернете.

Такой же пышный и сложный вид имеет памятник, открывшему путь в Индию, Васко да Гама (1460/69-1524), установленный близ Триумфальной арки.

Монумент Берцелиусу (1779–1848) стоит на довольно простом пьедестале в Стокгольме, в парке его имени. Ученый изображен во весь рост и держит в руках книгу. Протестантская эстетика повлияла на строгое архитектурное решение. Памятник был открыт 13 июля 1857 года. По модели шведского скульптора Карла Густава Кварнштрёма (1810–1867) его отлили в Мюнхене^15.

Н. И. Утин

По состоянию здоровья Корсини какое-то время жил в Одессе, где в 1865 году стал одним из учредителей городского общества водоснабжения. В 1874 году он переселился в швейцарский город Лозанну и там, скончавшись от инсульта, был похоронен на местном кладбище.

В семье зодчего родилось трое детей: две дочери Екатерина (род. 1838) и Наталья (1841 – после 1913), сын Павел (1839–1896), оставшийся холостяком, отчего род Корсини по мужской линии в России угас. Мать этих детей, красавица и выпускница Екатерининского института, была литературно одаренной, много писала для детских журналов и пользовалась благосклонностью критики. Ее произведения, как и романы для взрослого читателя, отличались «безукоризненной нравственностью» и «полезным нравоучением» в христианском духе, восхваляли семейные ценности. Корсини была знакома с Н.В. Гоголем, А. Мицкевичем, П.А. Плетневым, И.И. Панаевым, В.Ф. Одоевским, А.И. Ишимовой, издававшей литературу для детей. В наши дни ее произведения не переиздавались^16.

Сын Павел Иеронимович Корсини в 1864 года окончил юридический факультет Петербургского университета, но «имея наклонность к лесоводству, изучил относящиеся к нему науки и занимался практикой за границей в известных своей специальностью сельско-хозяйственных заведениях и учреждениях и, наконец, был вольнослушателем в Петербургской Земледельческой школе». В июне 1870 года получил звание «кандидата сельского хозяйства и лесоводства» и определен запасным лесничим.

Н. И. Утина-Корсини. Фото 1860-х гг.

Дольше всего Корсини служил в Рунзерском лесничестве Олонецкой губернии (1880–1896 гг.).

Скончался и похоронен в Петрозаводске^17.

Сестры Наталья и Екатерина (позже замужем за Висковатовым) тоже учились на юридическом факультете, но Наталья его не окончила. В университете она познакомилась с Николаем Исааковичем Утиным (1841–1883), сыном богатого еврейского банкира и «правой рукой Чернышевского». Молодой человек в 1862 году стал членом «Земли и воли» и вошел в ЦК этой террористической организации. Опасаясь ареста, в 1863 году народоволец вместе с женой Натальей бежал заграницу, позднее его приговорили к смертной казни. В 1867 году У тин вступил в Первый Интернационал, создал его русскую секцию и был в 1871 году делегатом Лондонского съезда.

Супруги жили в Лондоне и Женеве, общаясь с эмигрантами-революционерами. Были знакомы с А.И. Герценом, Н. Огаревым, М. Бакуниным и Марксом. Раскаявшись, Утин получил помилование и в 1878 году вернулся в Россию, чтобы оставшуюся часть жизни работать управляющим уральских заводов барона Гинцбурга.

Его жена, как и мать, стала писательницей. Публиковала в журналах свои очерки («Людоедка. Очерк из жизни русских, праздношатающихся за границей», 1874), пьесы и романы. Много шума наделал ее богатый скандальными подробностями роман «Два мира» (1875 г.) о семейной драме Герцена. Однако большой литературной известности Утина-Корсини не добилась^18.

Поскольку И.Д. Корсини служил в очень многих ведомствах, некоторые его работы, наверняка, еще не обнаружены. Думается, когда это произойдет, значение зодчего в русской архитектуре периода позднего классицизма и ранней эклектики скорее всего возрастет, а пока он выглядит второстепенным мастером, каких довольно много в это время было в Петербурге. Однако и они заслуживают изучения, потому что без них архитектурная история города выглядит определенно беднее.

Раздел 4 Такие были времена

Пропавшая модель

В краеведческой литературе о пушкинской поре иногда встречаются отрывки, посвященные архитектурной модели Санкт-Петербурга, которая была исполнена под руководством итальянца Антонио де Росси.

Антонио де Росси, называвший себя «architectus» и «венецианский дворянин», был однофамильцем знаменитого русского зодчего, но не его отцом, как голословно утверждают некоторые авторы. Росси – очень распространенная итальянская фамилия. С семейством Карло Росси, Антонио, судя по документам, был знаком, ибо уже с 1817 года отмечен в Петербурге^1.

Начало работы над моделью города следует отнести к лету 1824 года, когда император Александр I повелел «предоставить все рисунки, планы и разрезы из Инженерного департамента и приказал владельцам городских домов снабдить его всеми планами и проектами, необходимыми для работы».

16 июля герцог Помпео Литта, управляющий Гоф-интендантской конторой, отправил А.Н. Оленину, президенту Академии художеств, следующее письмо: «Государю Императору угодно было Высочайше дозволить дворянину Росси сделать модель Санкт-Петербурга. Для чего открыты будут ему планы и фасады казенным зданиям и сверх того дозволено ему употреблять художников для снятия с улиц и дворов фасадов всех зданий, как частных, так и казенных.

Он просил содействия моего, чтобы делом сим занимались художники, состоящие при городском архитекторе, но я не мог удовлетворить сей просьбы, ибо художников сих не много, да и те весьма заняты». Тогда за помощью Литта обратился в Академию художеств.

Ответ Оленина последовал через неделю и был отрицательным: «…Из состоящих при Академии художеств по части архитектуры художников, нет ни одного, который бы не был весьма занят <…> учеников же на сие дело нельзя употребить по той причине, что старшие, готовясь к выпуску из Академии в сентябре месяце сего года, занимаются теперь окончанием заданных им к выпуску программ, а младшие еще не довольно сильны в своем художестве…».

Росси пришлось действовать самостоятельно. По его словам, он «дал возможность некоторым воспитанникам Академии художеств практиковаться в планах и фасадах под руководством отличных итальянских архитекторов…». Не установлено, кто были эти воспитанники и их руководители. Когда после отъезда Росси из столицы власти решили купить материалы этих воспитанников, то композитор и придворный капельмейстер К.А. Кавос, тоже венецианец, у которого архитектор жил, заявил, что «у Антония Росси никаких рисунков не имелось». По-видимому, он увез их с собой^2.

28 марта 1825 года «Санкт-Петербургские ведомости» поместили сообщение: «Венецианский дворянин Антоний Росси <…>, окончив некоторые отделения со строениями по 1-й Адмиралтейской части, которыя он имел щастие представлять Его Императорскому Величеству Государю Императору, с дозволения правительства будет иметь честь показывать оныя в доме купца Козулина в Большой Морской, каждодневно, с 10 утра до 6 вечера. Цена за вход с персоны 5 руб., с малолетних же – 2 руб. 50 коп.». Залы этого дома (ныне – Большая Морская ул., 20) купец сдавал разным гастролерам и антрепренерам. Царская семья увидела модель в Зимнем дворце.

Прошел месяц, и 6 апреля, в той же газете, появилось объявление о том, что модель выставлена «в бывшей Филармонической зале, у Казанского моста, в доме Кусовникова (ныне – Невский пр., 30) с прибавлением «нескольких достопримечательных зданий, между прочим: весь Главный штаб, с частию даже еще неоконченною в настоящем виде, аркою, новым манежем на Дворцовой площади, как оный будет устроен, Малая Миллионная, часть Невского проспекта, Мраморный дворец, казармы Павловского полка, Большая и Малая Морская и другие ближайшие домы». Перенос экспозиции Росси объяснил тем, что «зало дома Козулина было слишком мало для вмещения всего нынешнего собрания…».

Перед отъездом, летом 1826 года, в угловом доме Косиковского на той же Большой Морской (ныне № 14) работа экспонировалась в последний раз. «Кто хочет, – сообщали „Санкт-Петербургские ведомости“, – испытать очарование Искусства и посмотреть на северную Пальмиру в магическом ее виде, тот пусть идет в дом Косиковского и взглянет на так называемый план-модель Петербурга, составленный под руководством г. Росси. Чтобы осмотреть все это в натуре, надобно много времени и денег, а здесь, в полчаса и за 2 рубля 40 копеек вы увидите весь город, даже с внутренними дворами, садами и всеми подробностями»3.

4 августа того же года для Росси были затребованы планы Адмиралтейства и морских казарм на Галерной улице, но вряд ли он ими воспользовался, потому что вскоре уехал из Петербурга, с Высочайшего разрешения взяв с собой модель «одной из самых великолепных мировых столиц», дабы показать ее в европейских городах^4. Модель, над которой команда Росси трудилась два года, демонтировали и упаковали в ящики. Она навсегда покинула Петербург и Россию.

В 1827 году модель была выставлена в Гамбурге, в зале Аполлона. Пояснения давал лично Росси. Затем он показывал модель в Лондоне и Париже, где следы ее теряются. По свидетельству очевидца, она «позволяла зрителям увидеть значительную часть города и детали зданий вплоть до мельчайших украшений на фасадах, так как статуи и рельефы были воспроизведены в точности. Занятые этим инженеры и умелые мастеровые несколько лет создавали эту модель, стоившую сотни тысяч, дабы довести ее до этого редкого, даже в своем роде уникального совершенства»5.

Какие части Петербурга были представлены на модели? Судя по всему, не «весь город», а главным образом его центр, прежде всего, 1-я Адмиралтейская часть от Невы до Мойки, от Марсова поля до Исаакиевской площади. Определенно не был отображен на модели правый берег Невы. Да и на все Адмиралтейские части, по-видимому, не хватило ни денег, ни времени – работа оказалась и дорогостоящей, и требующей больших усилий. К тому же, Александр I умер, наступило междуцарствие и произошло восстание декабристов. Обществу было не до оригинального произведения Антонио де Росси. Смелый замысел – создать подробную архитектурную модель всего города, оказался, к сожалению, не выполненным.

В собранном виде модель имела площадь 23 х 39 кв. м, состояла из отдельных квадратов, была исполнена в 7 натуральной величины и вызывала общее восхищение. «Невозможно описать, с каким совершенством исполнены все мельчайшие подробности архитектурной части», – писала газета «Северная пчела». Фасады были сделаны из прочного картона, крыши – из свинца, Нева, реки и каналы – из жести, их русла заполнены водой.

Уезжая из России в октябре 1826 года, итальянец предложил Николаю I купить у него две картины: «Портрет», приписываемый Леонардо да Винчи, и «Снятие с креста» кисти Тициана. Хранитель Эрмитажа Лабенский, остановив внимание лишь на работе Тициана, осторожно отнес ее к позднему периоду творчества художника, указав, что «к тому принуждают недостатки в правилах рисунка, которые весьма примечательны в фигурах <…> стертые и записанные места слишком приметны опытному глазу…». Картина, за которую Росси просил 4000 червонцев, для Эрмитажа приобретена не была^6.

В поисках сведений об авторе и его произведении я обратился с запросом в Научно-исследовательский фонд Чини в Венеции, который собирает информацию о всех венецианских мастерах, включая архитекторов. Ответ, увы, пришел отрицательный – в базе данных Антонио де Росси не значится. Возможно, он был родом из Тревизо.

Сегодня можно создать фотометрическую модель Петербурга, однако она окажется не объемной, а «фасадной» и без дворов. Зато будет смоделирован весь город, который с начала XIX века увеличился многократно. Возможно, найдется современный Антонио де Росси, и он проявит готовность осуществить столь важное, интересное и нужное дело. Что касается личности Росси, то хочется надеяться на новые находки.

Египетские редкости

Интерес к Древнему Египту и его искусству в Европе сильно возрос после египетского похода Наполеона в конце XVIII века. Начало научной египтологии положил француз Ж.-Ф. Шамполион, который расшифровал иероглифическую письменность. 22 сентября 1829 года он сделал об этом свой первый доклад. Краткое изложение доклада уже через два года опубликовал в России декабрист Г.С. Батеньков. Еще раньше, в 1825 году, Академия наук приобрела в Милане у графа К.О. Кастильоне большую (900 предметов) коллекцию египетских древностей; она позже положила основание соответствующего отдела в Эрмитаже.

По окончании наполеоновских войн в Египет во множестве устремились европейские любители и искатели древностей, на рынках Каира они стали скупать всякого рода артефакты, найденные во время пиратских раскопок. Так как систематической охраны памятников в принадлежавшем Турции Египте тогда не существовало, то вывезти эти предметы было очень легко. В числе подобных искателей оказался и российский подданный Руадзе, который в 1820 году сопровождал грузинского князя Г.Л. Авалова в его путешествии по арабским странам. Он собирал образцы заупокойного культа Древнего Египта не для себя, а для перепродажи настоящим коллекционерам.

Вернувшись в Россию, молодой антиквар напечатал в «Санкт-Петербургских ведомостях» от 30 сентября 1821 года следующее объявление: «Грузинец Григорий Руадзе, путешествовавший по Африке и Азии, имеет честь известить любителей древностей, что он вывез из Египта следующие редкости:

1. Гроб, или искусно выделанный по человеческому корпусу футляр, с изображением разных аллегорических эмблем и письмен, в коем находится мумия с уцелевшим телом и костюмом тогдашнего времени усопших, украшенным повсюду гиероглифами. На лице оной мумии надета маска, сверху коей положена с различными украшениями диадема. Длина сей мумии – два аршина и 3/4.

2. Еще мумия, без гроба, величиною в 1 аршин 2 вершка, и две небольшие мумии, в гробах, из коих одна в 3, другая в 2 вершка, без всяких украшений.

3. Каменная урна, изображающая какого-то мифологического божества, в коей сохраняется набальзамированная человеческая внутренность.

4. Два саркофага, набальзамированы теленок и кошка, коим, как полагать должно, в древности поклонялись и боготворили.

5. Журавлиные или аистов яйца, сохранившиеся невредимо, кои полагались по древнему обыкновению с усопшими, в ногах гроба.

6. Различные окаменелые человеческие кости и куски мумий.

Всем сим уцелевшим до наших времен редкостям, которые найдены на Мемфийском (т. е. кладбище г. Мемфиса. – В. А.) кладбище, полагать можно более 4 тысяч лет; посему всепокорнейше он просит почтеннейшую публику до оных вещей не дотрагиваться, дабы оные не повредились…

Господин Руадзе надеется, что долговременное и трудное отыскание сих древних редкостей, также опасности, коим он подвергал жизнь свою неоднократно, проезжая с оными между необразованными, зверскими и корыстолюбивыми народами, и не щадил весьма значительных издержек, имея в виду одну только цель – удовлетворить любопытству всех гг. любителей древностей, удостоиться особого и благосклонного внимания публики…

Саркофаг Тутанхамона

Мумия

Редкости сии ежедневно можно видеть в 1-й Адмиралтейской части, 2 квартала, в доме бриллиантщика Филиппа Клоссена, под № 91, на Невском проспекте, от 11-ти утра до 6-ти часов вечера. Желающие видеть оныя редкости могут получать билеты в том же доме, во всякое время, с платою за каждую особу по 5 руб.».

Привезенные предметы Руадзе предложил купить Академии наук, но та отказалась – предметы при перевозке оказались поврежденными. Кстати, в Петербурге мумии в это время имелись только в Кунсткамере и в коллекции князя Белосельского.

Руадзе обратился к А.Н. Оленину – тот интересовался египтологией – и директор Императорской Публичной библиотеки решил осмотреть мумии, чтобы купить их для библиотеки или Академии художеств. 22 ноября 1821 года он и граф М.А. Милорадович посетили Руадзе, но сделка не состоялась. В результате, главная мумия через пять лет оказалась в Москве и была описана Н. Хитрово. Куда она потом исчезла, неизвестно. В Эрмитаже ее нет.

Позднее в истории Петербурга упоминается староста новопостроенного Исаакиевского собора Григорий Иванович Руадзе в связи с угловым домом на Большой Морской ул., 16, им возведенным в 1856 году для своей жены. В доме находился большой зал, где постоянно устраивались концерты и литературные вечера. Можно предположить тождество Руадзе, который выставлял в столице египетские древности, и упомянутого домовладельца. Он поступил в службу в 1824 году «в егермейстерское ведомство», затем был смотрителем в разных театрах. В 1851 году Руадзе уволили, запретив занимать казенные должности, вероятно, из-за каких-то финансовых махинаций, хотя сам чиновник уверял, что свое состояние сколотил благодаря восточной торговле.

В городе и сегодня представлена фамилия Руадзе. Это, возможно, потомки торговца египетскими древностями.

Курьезное произведение

Занимаясь в архивах, всегда делаешь неожиданные находки. Особенно в фондах, где казалось бы не должно быть сведений по изучаемой теме. Например, что можно найти по истории русского искусства в бумагах Палаты гражданского суда Санкт-Петербурга? Оказывается найти можно до сих пор неизвестное.

Долго работал на берегах Невы немецкий (или австрийский) скульптор и резчик Иоганн Франц Дункер (1714–1795). Прибыв в Россию в 1738 году, он несколько лет трудился в царских дворцах и по частным контрактам. В 1746 году талантливый мастер поступил в Канцелярию от строений и долгие годы сотрудничал с архитекторами Ф. Растрелли и Ю.М. Фельтеном в украшении дворцовых построек в столице и пригородах. В частности, по эскизам Растрелли он в 1756 году делал восковые модели для ваз и фигур, которые, вырубленные затем в пудожском камне, установили на фронтонах и балюстрадах Зимнего дворца.

С декабря 1749 года, одновременно с «фигурной» работой в Канцелярии от строений, Дункер руководил скульптурной мастерской Академии наук и художеств, учил «находящихся в модельном и резном статуйном департаменте подмастерьев и учеников модельному и резному статуйному делу» и был обязан выполнять «чертежи и модели новым проектам, какие ему от канцелярии Академии наук даны бывают». Следуя этому обязательству, он в 1753–1754 годах исполнил шесть статуй для башни Кунсткамеры. В 1762 году скульптор и резчик из Академии наук уволился, чтобы заняться важным заказом в Зимнем дворце, однако связи с Академией не потерял, если судить по найденному документу.

В марте 1781 года С.Г. Домашнев (1743–1795), директор Академии, заключил с Дункером контракт – исполнить из дерева «гору с принадлежностями <…> с представлением на оной горе храмика с барелиевами и протчими архитекторным по приличности украшением, обелисков, шлюзов и мельницей, всего 70 фигур, барашков, народ и лошадей – 75 фигур; <…> дерев больших и маленьких до 100 фигур. И около горы довольное количество разных цветов и землянишной травы с цветами и плодами, и со всею принадлежащею к сему делу фонтанною, живописною, золотарною и лакирною работою <…>, и прибавя к тому все, что, быть может, к лучшему украшению».

Последней оговоркою Дункер воспользовался и добавил «другую гору с обсерваториею и глобусом <…>; от одной горы (сделал) на трех арках переходную галерею или мат; под горою для пустынника – покой, куда проведен фонтан, 4 домика, разделенные на покой с конюшнею и сараем. Для каскады – большая вододействующая машина, ко слюзам о 4 воротах <…>. Прибавлено разных фигур <…>, всего 132 фигуры». В резной модели имелись также: «подъемный мост с городовыми воротами и караульного домиком, версты и три будки, четыре столба с фонарями, две батареи о 4 пушках со всею к оным принадлежностию; для воды каналы и к оным два больших бота и две рыбные шлюпки. На мосту карета о четырех лошадях, с фигурами, одноколка и 4 роспускные дрожки с лошадьми и фигурами на мосту людей, пеших и на лошадях, и прочаго, всего 92 фигуры». Поражает обилие фигур и подробностей, разнообразие деталей.

Можно предположить, что модель делалась по определенной программе в духе модной в эпоху рококо литературной идиллии. Дункер руководил работой команды столяров и резчиков, но за три отпущенных месяца не справился с ней, отчего в конце 1782 года его обвинили в «насильственном задержании» модели. Оправдываясь, скульптор ссылался на дополнительную работу, которую ему поручил лично Домашнев с обещанием ее оплатить. Однако это обещание было устным и заказчик от него отрекся. По контракту он обязывался выплатить только 430 рублей, тогда как Дункер требовал много больше – 1660 рублей.

Суд соглашался с Домашневым, но окончательное решение, похоже, приняла Екатерина II, бывшая истинной заказчицей уникальной многофигурной композиции, судьбу которой мне выяснить не удалось. Это был не барельеф, а объемная, сюжетная «картина». Если она найдется, русская скульптура обогатится великолепным образцом резкого искусства конца XVIII века в исполнении блестящего его представителя, который все больше интересует исследователей, ибо он создал целую школу русских резчиков-скульпторов.

Такое было кино

В начале XIX века до кино было еще далеко, иллюстрированные журналы не выходили. О том, как выглядели те или иные удаленные места, обыватели узнавали в основном из пейзажных картин или гравюр, которые, однако, не всем были доступны. Чтобы удовлетворить любознательность, в Европе возник новый вид массового зрелища – панорама. Так называли односюжетную картину довольно большого размера, размещенную по кругу. Первую большую панораму показали в 1787 году в Эдинбурге. В Петербург иностранцы привезли панораму в конце XVIII века. Дело пошло успешно, и все следующее столетие панорамы в столице демонстрировались регулярно, для них даже строили отдельные павильоны и здания.

Разновидностью панорамы были косморама, состоявшая из отдельных картин на разные сюжеты. Обычно это был деревянный ящик, где под оптическим стеклом медленно прокручивалась бумажная лента с иллюминированными и ярко освещенными гравюрами. Небольшие ящики с косморамой продавались как игрушки. Такая игрушка дала название фантастической повести «Косморама», написанной в 1840 году В.Ф. Одоевским. Существовала также диорама – стереоскопическая многоплановая панорама, она и дожила до наших дней и изображает большей частью батальные сцены.

В эпоху классицизма стали появляться антрепренеры и художники (чаще всего театральные), которые специализировались на искусстве создания и показа панорам. Они гастролировали по разным странам, включая Россию. Одним из таких художников-антрепренеров был чех Иосиф Лекса (?-1887), выходец из Богемии. Прибыв в Петербург, он устроил свою космораму в самом центре, в доме А.Я. Лобанова-Ростовского, известном ныне как «дом со львами». Ему предшествовал гамбургский художник Сур, который там же еще в 1821 году показывал «виды разных городов и примечательных мест».

Ранее, в 1819 году, на Дворцовой площади, в доме Кушелева, впоследствие перестроенном, где ранее находился Немецкий театр, «иностранец Маджи с компанией», предлагал горожанам «кинетозографическое (!) и оптическое» представление с картинами: 1) Вид Константинополя; 2) Рига осенью; 3) Вид Чертова моста» и др., которые написал покойный декоратор итальянец Валесини», долго работавший в России. Слово «кинетозоографическое» можно перевести как «подвижные картины».

Семь лет спустя, в «Санкт-Петербургских ведомостях» за 1826 год в № 1, Лекса известил публику, что: «…получил дозволение <…> на показывание публично косморамы своей и приглашает сим любителей искусств. Виды, открытые с 13 декабря до 3 генваря 1826 г., суть следующие: 1) Лондон; 2) Карлсбад; 3) Вена; 4) Панорама Этны; 5) Иерусалим; 6) Дворцовая площадь в Теплице; 7) Памятник прусской королеве Луизе; 8) Огнедышащая гора в Камчатке; 9) Церковь Гроба Господня; 10) Второе представление тайного судилища, как можно видеть на доске, вывешенной в доме княгини Лобановой-Ростовской, близ Адмиралтейства, с 12 утра до 9 вечера. Цена за вход по 2 руб. с особы, дети же платят половину».

Через два номера Лекса, доказывая свое новаторство, опроверг в газете слухи, «будто бы косморама моя состоит из иллюминованных эстампов и картин, на бумаге писанных, каковые везде и часто показываются, что картины мои по большой части написаны в 6 аршин в ширину и многие до 3 с половиной в вышины, составленных мною величайшими трудами, что я готов доказать на опыте как истинный любитель своего искусства». Следовательно, космораму Лексы составляли живописные картины размером два с половиной на четыре метра! Как же меняли эти картины?

Одновременно художник выражал в объявлении уверенность, «что многочисленность любителей подает мне средство к представлению оным в сем году диорамы, новоизобретенного в Париже зрелища…». В 1832 году новинку он перенес в деревянный павильон на углу Большой Морской и Кирпичного переулка.

До 17 января показывалась четвертая перемена косморамы со следующими сюжетами: 1) «Исаакиевская площадь с новой церковью в Санкт-Петербурге; 2) Новая площадь в Дрездене; 3) Вторая полупанорама Вены; 4) Изображение большого землетрясения в Лиссабоне 1 сентября 1755 года; 5) Окрестности Кульма в Богемии; 6) Кульмский монумент, поставленный прусским королем в память победы 31 августа 1813 года; 7) Ариоло, городок итальянской Швейцарии; 8) Везувий после обрушения части оного в 1822 году; 9) Церковь Гроба Господня; 10) Зимовка капитана Парри у острова Мельвиля».

5 марта была объявлена восьмая перемена, с новыми картинами: «1) Северный мыс, озаренный в полуночь солнцем; 2) Вид Кракова; 3) Вид части города Теплица с деревнею в Богемии; 4) Фантастическое изображение ада из окончательной декорации оперы „Дон Жуан“; 5) Большая Альтштадтская площадь в Праге; 6) Вид Колосса Родосского с древним городом; 7) Вид крепости Св. Ангела в Риме с моста; 8) Памятник Костюшки у Кракова; 9) Церковь Гроба Господня в Иерусалиме; 10) Внутренность разбойничьей рыцарской залы».

Косморама работала до лета и постоянно обновлялась, причем как историческими (Чесменское сражение, сожжение моста во Франкфурте при отступлении Наполеона), так и актуальными сюжетами, а именно: вид

Таганрога, где недавно умер Александр I, зимовка Парри в 1819–1820 годах и т. п. Преобладали, однако, виды разных городов: Дрездена, Вены, Риги, Петербурга и др. В 1826 году Лекса получил официальное разрешение снимать виды Петербурга для косморамы. Были в ней и экзотические изображения, например: Рио-де-Жанейро, долина Квито в Южной Америки, Ниагарский водопад, храм Эдфу в Египте.

Часть многочисленных картин Лекса, несомненно, исполнил с натуры, часть – с каких-то видовых гравюр. Каждая картина сопровождалась пояснительным текстом, такого, к примеру, рода: «Большой и малый гейзер на острове Исландии; горячий ключ, бьющий вверх иногда на 300 футов и в 18 футов шириною». Картины размещались, очевидно, по всему периметру выставочного зала, создавая цельное и панорамное ощущение. До покупки здания Военным министерством названный зал не раз использовался для зрелищных аттракционов.

Когда Лекса вернулся на родину, он показал в 1842 году пражанам панорамные виды Петербурга. Это была, скорее всего, панорама, снятая восемью годами ранее с лесов вокруг Александровской колонны. Тогда же подобную панораму создал и академик Г. Чернецов; она была литографирована в Париже в количестве 100 экземпляров. А чешский художник с помощью камер-обскуры в 1826 году еще дважды рисовал столичные панорамы: с башни Адмиралтейства и Кунсткамеры, но они, скорее всего, пропали. Лекса хорошо изучил город, куда впервые прибыл в 1810-е годы.

«Всемирная косморама» долго забавляла в России простой народ. В переносных ящиках ее показывали раешники, сопровождая показ остроумными прибаутками. Ныне слово «косморама» приводится в словарях как устаревшее.

Не на том доме

Проживая в доме на Конногвардейском бульваре, на фасаде которого висит памятная доска, я заметил, что прохожие часто обращают на нее внимание. Им хочется знать, почему она помещена именно здесь, о каком событии или личности напоминает. Человек любопытен…

Памятных досок в нашем городе довольно много и они установлены в результате исторических изысканий, подчас весьма кропотливых. Краеведы продолжают эти изыскания и порой делают новые открытия, которые уточняют предыдущие, из-за чего доски иногда приходится перемещать на другие дома. Так было, например, с памятной доской посвященной «Зеленой лампе», обществу литераторов пушкинской поры. Она сменила три места, пока не заняла правильное – на фасаде дома № 8 по Театральной площади.

Сегодня, уже несколько лет, ждет своего правильного места памятная доска о пребывании в Петербурге в 1773–1774 годах французского философа Дени Дидро. Она давно висит по адресу: Исаакиевская пл., 9, где жил известный екатерининский вельможа Лев Александрович Нарышкин. Однако, как выяснила по документам историк города Е.И. Краснова (История Петербурга. 2005. № 3. С. 68–71), принимал философа не этот Нарышкин, а его дальний родственник – Алексей Васильевич Нарышкин, проживавший с братьями в каменном доме по Владимирскому пр., 12, который ныне занимает театр им. Ленсовета. Пора наконец исправить ошибку и мемориальную доску перевесить.

Но если названную доску надо перевесить, то другую надо просто удалить. По инициативе Пушкинского Дома в июле 2003 года ее торжественно открыли на фасаде старинного особняка на наб. канала Грибоедова, 174, сообщая, что здесь с 1816 по 1818 год проживал молодой A.C. Пушкин. Эти сведения, увы, оказались ошибочными и через четыре года их аргументировано опроверг краевед А.Н. Лукоянов в своей статье, напечатанной в «Санкт-Петербургских ведомостях» (№ 104 от 08.06. 2007).

Пушкинистам хорошо известен факт, что по окончанию Лицея поэт какое-то время проживал в Коломне в доме графа Апраксина. Но где находился этот дом? Когда же выяснилось, что с 1804 года Ивану (в действительности, Федору) Александровичу Апраксину принадлежал нынешний дом № 174 по Екатерининскому каналу (ныне – канал Грибоедова), специалисты решили, что это и есть искомый дом, и принялись хлопотать о мемориальной доске.

Однако найденные Лукояновым документы говорят, что граф Александр Иванович Апраксин в феврале 1818 года продал вице-адмиралу А.Ф. Клокачеву дом (ныне № 185) по набережной Фонтанки, коим владел чуть более года. Следовательно, в 1817 году Пушкин правильно указал фамилию графа как домовладельца. Он и позднее жил здесь же с родителями в квартире на третьем этаже. В 1937 году на стене этого здания поместили памятную пушкинскую доску. Неизвестные историкам материалы, породив заблуждение, одновременно подтвердили, что доска висит на историческом месте. Дом же на канале с 1816 года принадлежал не покойному уже Ф.А. Апраксину, а полковнику А.Я. Дубянскому.

Еще один дом, который неправильно отмечен охранной доской, находится по адресу: наб. р. Мойки, 88. На доске написано, что его построил знаменитый зодчий О. Монферран, творец Исаакиевского собора. Однако до самой своей кончины он жил в соседнем доме № 86, в 1836–1839 годах переделав его под свой особняк. Участок же № 88 всегда принадлежал другим владельцам. Правда, среди них краткое время значилась Элиза Дебоньер, супруга Монферрана. Она купила здание в 1840 году у Г. Лерха, для которого Монферран двумя годами ранее сочинил проект перестройки. Он был осуществлен, и на углу набережной и переулка появился красивый особняк в классическом стиле.

В 1920-е годы этот полуразрушенный особняк полностью перестроили и присоединили к № 86, частью которого он и стал, сохранив свой номер, но получив общий фасад. Сегодня в объединенном здании находится следственное управление. Хотя фасад прошел реставрационнокосметический ремонт, но после него охранная доска, к сожалению, осталась на прежнем месте. А вернуть ее на соседний дом не требуется больших усилий. Одновременно на ней следует указать, когда здесь жил Монферран.

Хочется надеяться, что перечисленные огрехи будут исправлены – Петербург не должен быть городом искаженных фактов.

Не успели…

150-летие Манифеста об освобождении крестьян от крепостной зависимости отметили на высшем уровне. Одновременно почтили память Царя-Освободителя Александра II у его гробницы в Петропавловском соборе.

Однако никто не возложил венок и цветы к памятнику императору на Суворовском проспекте. Этот памятник работы известного итальянского скульптора Этторе Ксименеса открыт 30 августа 1911 года в начале Крещатика в Киеве. На его открытие прибыли Николай II, премьер П.А. Столыпин и другие важные лица. В 1920 году мемориальный комплекс разобрали, бронзовые детали переплавили, но статуя царя чудесным образом сохранилась и была в 2003 году подарена Президентом Украины Л. Кучмой Петербургу по случаю его 300-летия. Статую установили за оградой бывшего здания Николаевской военной академии Генштаба, где она привлекает к себе мало внимания.

Этого не случилось бы, если бы наш город украсил памятник Александру II, открытие которого было намечено к 50-летней годовщине исторического Манифеста. Статую хотели установить на Марсовом поле или Михайловской площади, там, где сейчас стоит памятник A.C. Пушкину. В 1909 году состоялся соответствующий конкурс, в нем приняли участие весьма видные русские скульпторы: А.М. Опекушин, Б.М. Микешин, П.П. Забелло, И.Н. Шредер. Однако этот конкурс остался без последствий и памятник к юбилею не открыли, так же, как в 1884 году не был возведен монумент на плацу Зимнего дворца.

Первое место на новом международном конкурсе, проведенном в 1911 году, занял итальянский ваятель Рафаэлло Романелли (1856–1928), профессор Академии художеств во Флоренции. Он был сыном известного скульптора Паскуале Романелли, создавшего памятник русскому меценату князю H.H. Демидову Сан-Донато. Рафаэлло получил хорошее профессиональное образование и за свою жизнь исполнил около 300 произведений, как в жанре монументальной, так и мелкой пластики. Его известные работы – это памятники итальянскому королю Карлу Альберту в Риме, Гарибальди в Сиене, румынскому королю Каролу I в замке Пелеш.

Все работы выдержаны в академическом стиле, который нравился заказчикам официальных монументов. Заказы приходили Романелли из разных стран, но особенно полюбили его в США и Румынии. Заказ на конный памятник Царю-Освободителю скульптор официально получил 24 июня 1914 года, за месяц до начала Первой мировой войны, что предрешило его судьбу. Из-за войны и революции величественный монумент так и не украсил Михайловскую площадь (ныне – пл. Искусств). А он хорошо бы перекликался с памятником великому князю Николаю Николаевичу, который с 1914 года стоял на Манежной площади.

Памятников императору возводилось немало в России, но в основном – это бронзовые бюсты. Александра II в полный рост изображали только 14 монументов в разных городах страны от Гельсингфорса и Петрозаводска до Ченстохова и Екатеринбурга. Большинство отличалось хорошим художественным уровнем, но, к сожалению, все они после 1917 года были демонтированы и уничтожены.

Работая над конным монументом для Петербурга, Романелли опирался на классическую европейскую традицию, она началась с памятника Марку Аврелию на Капитолийском холме в Риме и получила блестящее развитие в период Ренессанса и Просвещения. В последующие века многие города мира украсились конными памятниками государям и полководцам. Они есть и Петербурге и всем известны.

В бывшей имперской столице и ее пригородах сохранились памятники пяти императорам и одной императрице. Забыты Анна Иоанновна, Елизавета Петровна, Александр II и Николай II. Возможно, кого-то из них почтут монументом к приближающемуся 400-летию Дома Романовых. Они ведь сделали для России гораздо больше, чем те революционеры, статуи которых возвышаются на наших улицах и площадях.

Возвращение Казанского собора: забытые эпизоды и факты

Многим известна поговорка «Из-за деревьев не видно леса», т. е. частности заслоняют главное. В отношении Казанского собора хочется ее переиначить и сказать: «Из-за леса не видно деревьев», потому что в настоящий момент в двухвековой истории собора слабо отражена новейшая история его возвращения верующим. История, не прошедшая церковную цензуру, а запечатленная в воспоминаниях и подтвержденная сообщениями печати. Именно об этой истории пойдет речь.

В Рождество 1987 года по старому стилю исполнялось 175 лет изгнания из России Наполеона и «двунадесяти языков». Эту дату отметить решила патриотическая общественность города. Несколько человек, в том числе и я, вошли с экскурсантами в собор и у могилы М.И. Кутузова прочли отрывок из царского рескрипта по поводу исторического события и пропели «вечную память». Затем были возложены венки у памятников Кутузову и Барклаю и продекламированы стихотворения, посвященные фельдмаршалам. После этого пятеро участников отправились к дому Кутузова на Невской набережной, где положили цветы к памятной доске. С этого года патриоты в соборе-музее отмечают годовщину регулярно.

1988 год отличался большой политической активностью. На митингах общества «Память» в Румянцевском саду среди прочих прозвучало требование убрать из Казанского собора Музей истории религии и атеизма и устроить в нем мемориал 1812 года, что было отражено в соответствующем обращении.

Церковь Казанской Божией Матери

Вопрос о возвращении собора верующим на этом этапе патриотической общественностью не поднимался.

Когда в Рождество 1988 года наступила очередная годовщина освобождения России от французского нашествия, то, по инициативе Всесоюзного фонда культуры, в собор пригласили светский хор, он исполнил духовные песнопения и канты в присутствии до сотни собравшихся. К памятникам полководцам патриоты вновь возложили венки и произнесли речи. С этого времени они начали добиваться возвращения собора епархии, которая видимой инициативы пока не проявляла. Главным оружием стали петиции и обращения, подписанные десятками, а то и сотнями горожан.

7 января 1990 года в соборе прошел митинг патриотической общественности, его поначалу предполагалось проводить на паперти. Но собравшиеся вошли внутрь с хоругвями и транспарантами, среди которых были требования вернуть собор верующим. Те же требования звучали в речах ораторов. Совершенно неожиданно в собор после литургии приехал правящий митрополит Алексий с небольшим церковным хором. Он помолился у могилы фельдмаршала и несколько минут беседовал с присутствующими.

Демократическая общественность города заняла в данном вопросе тоже благожелательную позицию. «Не пришла ли пора, – писала газета „Вечерний Ленинград“ от 1 августа 1990 года, – поторопить нынешних хозяев Казанского собора освободить поруганный их предшественниками храм. Передать его церкви – единственному законному владельцу, не пришло ли время. Да и не только здание, а награбленные коллекции, уворованные у народа?»1.

Чудесное обретение св. мощей прп. Серафима Саровского в самом конце 1990 года усилило надежду, что возвращения собора ждать осталось недолго. Во время Рождественского телемарафона «Возрождение» A.A. Собчак громогласно «пообещал митрополиту Иоанну вернуть церкви Казанский, Исаакиевский и Воскресенский (Спас-на-Крови) соборы», – писал «Вечерний Ленинград». Правда, созданная осенью решением Ленсовета специальная группа по вопросам передачи собора собиралась крайне редко, хотя в ее обязанности «входило и создание комиссии по ревизии фондов музея». Проволочки беспокоили православную общественность^2.

Еще шли переговоры, а в соборе началась богослужебная жизнь – первый молебен в 1990 году, в летнюю Казанскую, провел в правом приделе прот. Павел Красноцветов, второй, в день праздника Рождества Богородицы, – архимандрит Симон (Гетя), будущий епископ Мурманский. Патриотическая общественность настаивала, чтобы был возобновлен Рождественский молебен об изгнании из России «двунадесяти языков».

В осеннюю Казанскую, 4 октября, первую за 60 лет литургию, отслужил о. Григорий Красноцветов, сын нынешнего настоятеля, прилетевший в отпуск из Роттердама. Середина храма по-прежнему была еще занята экспозицией предметов культа язычества и вечером, накануне литургии, я лично указывал музейному сотруднику, каких идолов надлежит закрыть полотном. Служили на переносном антиминсе в присутствии нескольких сотен богомольцев^3.

Осенью группа из трех человек: Н.Д. Недашковская, Н.К. Симаков и я ездили в Москву на прием к тогдашнему министру культуры Ю.М. Соломину с петицией верующих о возвращении собора. Министр принял нас благожелательно и обещал свою поддержку.

С Троицы следующего года литургии в воскресные и праздничные дни стали постоянными, несмотря на то что собор по-прежнему занимал музей. Они совершались в левом приделе. Верующих впускали в собор за две минуты до начала службы, которую должны были заканчивать ровно в десять часов. Первым настоятелем был назначен ныне покойный игумен Сергий (Кузьмин), в 1981 году окончивший Ленинградскую Духовную академию и преподававший в ней. Поначалу, настаивая на возвращение здания, он соглашался на сохранение экспозиции, но только православного культа, и на проведение экскурсий во внебогослужебное время. Естественно, что приходская жизнь в этих условиях была невозможна^4.

Верующие продолжали проявлять активность. В газетной заметке я писал: «Две субботы подряд, перед Пасхой 1991 года, на Невском, у Казанского собора, можно было увидеть самодельный стенд, возле которого собирались подписи за возвращение Казанского собора». Директор музея С.А. Кучинский предлагал «потерпеть года три, а пока взять полтора придела и молиться по воскресеньям и праздникам». Музей выставил условие, «согласно которому верующие будут в соборе своеобразными гастролерами и живыми экспонатами к сохраняющейся экспозиции»5.

Доходило до того, что в Михайлов день, когда отмечается тезоименитство М.И. Кутузова, администрация не позволила служить панихиду у его могилы, и протоиерей Павел Красноцветов служил – чему я очевидец – в подвальном коридоре, у основания склепа.

20 апреля 1991 года митрополит Иоанн отправил вице-мэру В.Н. Щербакову, главе рабочей группы Ленсовета, письмо, в котором говорилось: «Мы приветствовали бы немедленную передачу здания собора в собственность (в крайнем случае в бессрочное пользование) с тем, чтобы взаимоотношения с музеем были урегулированы двусторонним договором». Однако музей, Министерство культуры и УГИОП настаивали на статус-кво, «чтобы музей распоряжался всем зданием, а верующие молились с его „благословения“ по разрешенным дням» (как это сейчас делается в Исаакиевском соборе и Спасе-на-Крови).

Наконец в августе того же 1991 года рабочая группа приняла решение передать Музею истории религии дом на Почтамтской улице, 14, куда он должен был перебраться через три года, а собор немедленно (!) отдать епархии. Предусматривалось также создание комиссии «по рассмотрению вопросов о передаче части фондов ГМИР прежним владельцам…». В новом здании музея экспозиционная площадь была вдвое больше. Проведенная ревизия между тем выяснила, что акты проверки подтверждают наличие только 35 % предметов основного фонда музея, на остальные предметы акты о передаче экспонатов отсутствуют^6.

Месяц спустя, 13 сентября, президиум Ленсовета утвердил упомянутое решение и согласился передать епархии здание собора «в безвозмездное пользование с принадлежащими ему предметами декоративного искусства», чего, к сожалению, пришлось ждать почти десять лет. В Москву тем временем отправилась делегация Ленсовета, «чтобы ходатайствовать о сохранении финансирования реставрационных работ», как того требовало действующее законодательство о памятниках архитектуры^7.

Названным решением была недовольна, прежде всего, дирекция музея. Директор С.А. Кучинский неоднократно повторял: «Пока в здании фонды – его передавать никому нельзя», и возражал против передачи даже части этих фондов. В этом его поддержал известный (ныне покойный) писатель

Михаил Чулаки, он напечатал в «Вечернем Петербурге» от 25 октября 1991 года злобную заметку, где есть такие слова: «Единственный в стране, да едва ли не единственный в мире <…> замечательный музей исчезнет, а в громадном опустелом соборе будут сиротливо служить жрецы в странных архаических одеждах…». Ответом на статью стал пикет верующих у здания редакции газеты с плакатами «Безбожник Емельян Ярославский на страницах „Вечерки“!». Возмутило то, что демократическая газета, ранее выступавшая за возвращение собора, поменяла свою позицию^8.

Дирекция музея по-прежнему неустанно повторяла: «Пока фонды музея в соборе, решения о передаче быть не может». Переезду в новое здание мешала его неготовность – ремонт финансировался плохо. 21 апреля 1993 года «два десятка прихожан Казанского собора, настоятель прихода о. Сергий и депутатская комиссия по правам человека пикетировали собор. Причина – несогласие с политикой дирекции ГМИР…». Это не помогло – совместное использование продолжалось, хотя юридически оно закреплено не было^9.

Летом следующего года появилось открытое письмо представителей всех конфессий города. В нем, в частности говорилось: «В настоящее время богослужения в соборе проводятся на основании устного разрешения дирекции музея, которая уже в течение трех лет отказывается от заключения с епархией договора о совместном использовании здания». В письме предлагалось упразднить музей и раскассировать его фонды, отдав их «религиозным объединениям Петербурга и России», а также передать здание Музею истории города, «поручив заключить с епархией договор о совместном использовании и содержании». Ответа на совместное обращение не последовало^10.

К 1996 году музей потратил более 2 млрд рублей на ремонтные и реставрационные работы. Был готов проект главного иконостаса, на который Собчак пожертвовал 2 млн рублей из гонорара своей книги, на звоннице повесили 8 новых колоколов. Газеты писали, что в этом году собор все-таки будет возвращен епархии: «Сейчас резко активизировался процесс передачи <…>, и все может быть решено в ближайшие месяц-два <…>. После переезда музей намерен оставить собор на своем балансе, чтобы иметь право проводить там „экскурсии“».

Но и в начале следующего года Э.Н. Порецкина, возглавлявшая городской отдел по связям с религиозными организациями, заявляла, что текст договора о совместном использовании (подчеркнуто мной. – В. А.) только разрабатывается, хотя еще в 1995 году был издан Президентский указ о безвозмездной передаче всех культовых зданий^11. Лишь 14 декабря 1999 года собор официально передали епархии.

К этому времени на северной паперти собора ежегодно 17 июля уже совершался молебен святому Царю-Мученику Николаю Александровичу во время крестного хода, который шел к собору от Спаса-на-Крови, где проходило молитвенное стояние при участии до полутора тысяч верующих. Впоследствии городские власти запретили пересекать Невский проспект, отчего сегодня названный крестный ход идет от Спаса только до пешеходного мостика исключительно вдоль канала Грибоедова.

С трудностями столкнулась попытка православной общественности восстановить традиционный общегородской крестный ход по Невскому от Казанского собора до Александро-Невской лавры 12 сентября, в день обретения святых мощей Св. благ. вел. кн. Александра Невского. Во главе с прот. Алексием Масюком верующим с иконами приходится двигаться по тротуару – идти по мостовой и нести хоругви власти не разрешают. Так продолжается уже 15 лет. Хочется надеяться, что священноначалие наконец-то добьется официального восстановления этого самого значительного крестного хода в Санкт-Петербурге, небесным покровителем которого является Св. Александр Невский.

Историю возвращения Казанского собора нельзя излагать, не упоминая о самоотверженных усилиях православной общественности города, которые продолжались нескольких лет. Иначе эта история выглядит неполной и необъективной.

Музыкальные школы

Музыке учат с детства. Так было во все времена. Но в России музыкальное (не хоровое) образование появилось только с основанием Петербурга. Поскольку играть учили на европейских инструментах и по европейской системе, то учителями были преимущественно иноземцы. Обучали они частным образом дома и в основном детей вельмож. Полковые, флотские и придворные музыканты учились в своих коллективах. В особых музыкальных школах столица долгие годы не нуждалась.

Перемены наступили в царствование Александра II. Профессиональных музыкантов стали готовить в Театральном училище и в инструментальных классах Придворной капеллы. Однако кардинально ситуацию изменило лишь открытие в Петербурге Консерватории. В этот период начали действовать и частные музыкальные школы, ими руководили известные скрипачи, пианисты и певцы, размещались школы в жилых домах.

После 1917 года постепенно сложилась четкая и эффективная система общедоступного музыкального образования: специализированные школы – училища – Консерватория. При Домах и Дворцах культуры работали музыкальные кружки, классы и школы, обучавшие игре на разных инструментах, вокальному и хоровому пению. Благодаря этой системе советское музыкальное образование достигло больших успехов и ценилось во всем мире.

В нашем городе к 1990 году существовали 40 районных школ, восемь училищ (из них – два педагогических) и десять общеобразовательных музыкальных школ. Число учащихся равнялось 30 тысячам человек.

Сегодня прежняя система подготовки продолжает функционировать, хотя число школ и училищ заметно сократилось. Они, к счастью, остались в своих зданиях; некоторые из них занимают уже много десятилетий. Уже сорок лет детская музыкальная школа № 11 работает в особняке на наб. Лейтенанта Шмидта, 31, до революции он принадлежал семье фабриканта Франца Васильевича Утемана, главного акционера Российско-Американской резиновой мануфактуры (позже «Красный треугольник»). Купив в 1886 году старинный дом, Утеман поручил его перестройку модному архитектору P.A. Гедике.

За два года перестройки архитектор изменил планировку трехэтажного здания – в нем появились парадные залы и красивая дубовая лестница с резными перилами. Стены лестницы пейзажист Ю.Ю. Клевер украсил тремя большими панно, изображающими «Зиму», «Весну» и «Запущенный парк». Как писали газеты: «Эти новые произведения г. Клевера исполнены особым приемом, при пособии воска, дающего стенной живописи приятный матовый вид, особенно эффектный при вечернем освещении». Ныне свет падает через большой эркер в стиле модерн, устроенный на лестнице в 1908 году.

Лестница и картины удивительным образом уцелели до наших дней, как и пышная лепнина в Белом зале и деревянный кессонированный потолок в гостиной. В этих и других помещениях некогда находилась богатейшая художественная коллекция Утемана. Об остальных стилизованных интерьерах сохранились только описания.

Фасад, напротив, сохраняет свой первоначальный вид. Хотя Гедике считается представителем эклектики, фасад он оформил под поздний классицизм. Руст, междуэтажные тяги, прямые сандрики на кронштейнах и выносной карниз – таков скромный набор использованных приемов. Но как роскошна была некогда внутренняя отделка…

В другом петербургском особняке, стоящем в начале Каменноостровского проспекта, с 1935 года размещается детская музыкальная школа № 2, одна из старейших в нашем городе. Ее окончили композиторы С.М. Слонимский, А.Н. Колкер, дирижер В.Т. Спиваков. На здании установлена доска, напоминающая, что в нем с 1903 года жил известный государственный деятель граф С.Ю. Витте. Здание построено в 1898–1899 годах архитектором Э.Ф. Виррихом, который выстроил также Политехнический институт и Торговый дом Гвардейского экономического общества (ДЛТ).

Рядом с огромным доходным домом Ф.И. Лидваля в стиле модерн и бетонным кубом Дома цветов трехэтажный особняк выглядит по-провинциальному скромно. Главные элементы оформления фасада – это гладкие пилястры между окнами, профильные тяги и несоразмерно большой портал с балконом. Возникает впечатление, будто перед нами пример неумелого и запоздалого классицизма.

Поначалу это впечатление скрашивал комфортабельный интерьер. Сейчас от него осталось не так много. На второй этаж еще ведет изящная изогнутая мраморная лестница с коваными перилами, но прежнего лифта уже нет. Сохранились печи-камины, но нет бронзовых люстр и бра. В бывшей столовой уцелел кессонированный потолок, в зимнем саду – лепной фриз и стенные зеркала, но двери и паркет везде новые. О кабинете Витте напоминают только фотографии.

Самое большое здание, занимаемое музыкальной школой, находится в центре города, на Малой Конюшенной, 5. На этом здании недавно повешена памятная доска, из текста на ней видно, что его в 1818–1819 годах построил А.Е. Штауберт, представитель «казенного ампира», для сиротского приюта лютеранской кирхи Св. Петра, расположенной в этом же квартале. Свой нынешний облик пятиэтажное здание обрело в результате основательной перестройки в 1876–1877 годах архитектором Ю.Ф. Бруни, сыном известного живописца. После перестройки сюда въехала женская гимназия при Петрикирхе. В 1913–1915 годах зодчий церковной общины В.Э. Коллинс расширил и реконструировал гимназию, которая вскоре ее преобразовали в советскую трудовую школу.

Высокое здание школы стоит рядом с огромным доходным домом в стиле модерн, автор которого – Ф.И. Лидваль. От этого соседства оно не страдает, ибо дому соразмерно и чем-то корреспондирует. По стенам трех этажей Бруни разместил сдвоенные композитные пилястры, окна оформил наличниками «под барокко». Венчает фасад раскрепованный фронтон. Внешне здание похоже не на школьное, а на богатый столичный дом, выстроенный в стиле эклектики. Напротив, интерьер по-школьному утилитарен и лишен всякого украшательства. Классы и коридоры, коридоры и классы… Одним словом, унылоказенное учреждение.

Для Совета реформатских церквей и Реформатского училища, по пер. Матвеева, 1а, неподалеку от Консерватории, было выстроено в 1913–1914 годах протяженное темно-серое здание. Ныне в нем разместились сразу три музыкальных заведения: средняя специальная школа, колледж им. H.A. Римского-Корсакова и вечерняя школа. Автор четырехэтажного строения возвел в неоклассическом стиле гражданский инженер A.A. Гимпель.

Внутреннюю планировку отличает типичная для школьных зданий функциональность: в центре два этажа занимает бывший рекреационный зал, освещаемый пятью высокими окнами; вдоль длинных коридоров расположены просторные классы окнами во двор. Первоначальнуюя планировку в советское время нарушили – появились закутки и клетушки.

Фасад выглядит несколько помпезно для короткого и узкого переулка. Центральный ризалит украшают тосканские каннелированные пилястры большого ордера, над ними возвышается высокий аттик с полуциркульным окном. Боковые части фасада оформлены аскетично: над окнами второго этажа – лепные пальметки, третьего – прямые сандрики на кронштейнах. Крайне левая часть имеет большой, в три оси, выступ, наверху его устроен балкон. Непонятно, ради чего таким способом нарушена строгая симметрия фасада.

Советую зайти в зеленый двор колледжа – в нем можно увидеть архитектурные фрагменты усадьбы XVIII века, принадлежавшей А.И. Мусину-Пушкину, первооткрывателю «Слова о полку Игореве». На месте барского дома и находится колледж.

Только в 1970-е годы в новых кварталах стали строить здания для музыкальных школ, но часто они входят в состав районных детских школ искусств. Одна из них стоит на углу пр. Просвещения, 40, и ул. Есенина в окружении «музыкальных улиц»: Композиторов, Шостаковича, Асафьева и носит имя Г.В. Свиридова. Школа открыта в 1986 году после смерти композитора и имеет небольшую памятную экспозицию. В трехэтажном здании на музыкальном отделении учатся несколько сот детей.

Архитекторы Л.И. Шимановский, A.A. Столярчук и A.A. Морозова озаботились прежде всего оформлением главного портала и вестибюля, ибо фасады, облицованные бежевой плиткой, в архитектурном отношении малоинтересны и сходны с соседними жилыми многоэтажками. Портал сильно выдвинут вперед и фланкирован двумя цилиндрическими пилонами, между ними, над входом, помещен тонированный рельеф с изображением атрибутов музыки. По краям, на внутренней изогнутой плоскости пилонов, парят фигуры Славы.

Вестибюль выглядит привлекательнее тяжеловесного портала. Его главный элемент – атриум, опирающийся на высокие белые столбы. Через квадратные проемы свет падает на большую скульптурную группу «Орфей и Эвридика».

Ее выколотили из меди на Художественно-оформительском комбинате, этом конвейере социалистического реализма. Сегодня эта довольно неуклюжая композиция кажется прощальным отзвуком советской эпохи. В концертном зале – как и было тогда положено – развешаны стандартные портреты композиторов.

Летом вокруг школы благоухают кусты шиповника, отделяя ее от широкого проспекта с унылой типовой застройкой. И шум транспортного потока заглушает звуки рояля, доносящиеся из открытых окон…

Ресторан «Метрополь»

В Петербурге на сегодня работает около 620 ресторанов, где вам подадут блюда, приготовленные по рецептам национальной кухни почти всех частей света. Однако с 1 ноября 2004 года в этом списке, увы, уже нет одного из самых известных городских ресторанов – «Метрополя», который занимал второй этаж старинного здания на Садовой ул., 22, против Гостиного двора и рядом с Публичной библиотекой. Осталась только одноименная кондитерская, куда по-прежнему приходят любители деликатесных пирожных и пирожков, которые поставляются даже к столу Президента, когда он посещает родной город.

«Метрополь» – распространенное международное название ресторанов, присутствующее почти во всех мировых столицах и крупных мегаполисах. «Метрополь» на Садовой открылся в 1911 году как ресторан Первого Санкт-Петербургского товарищества официантов и поваров. Прежнее помещение архитектор Г.С. Гаврилов расширил, пристроив со двора большой зал на 350 мест. Днем зал освещался естественным светом через стеклянный потолок, вечером – большими хрустальными люстрами. Стены, ионические колонны и пилястры, украшения, эстрада были белого цвета, отчего помещение казалось просторным и незамкнутым. Заметную казенность привнесла в отделку зала советская эпоха.

Хотя «Метрополь» относился к хорошим, но не к первоклассным ресторанам Санкт-Петербурга, до революции его посещали поэты-декаденты: В. Брюсов и К. Бальмонт, выпускники соседнего Пажеского корпуса, питерская богема. И, конечно, там кутил Распутин. Правда, новооткрытый «Метрополь» критиковали за плохих официантов, «состоящих из безусых мальчишек», и за то, что «мужская уборная словно нарочно спрятана за углом какого-то выступа в стене».

В годы НЭПа кооперативный ресторан процветал, но в 1931 году был национализирован и стал работать в системе советского общепита, достигнув именно в ней своего расцвета. «Метрополь» пережил две мировые войны и революцию, однако не выдержал изменения конъюнктуры и с 1990-х годов начал нести большие убытки. И не потому, что не имел при себе гостиницы, как другие известные рестораны («Астория», «Европейская», «Октябрьская»), а потому, что помещение оказалось выгоднее использовать под деловые цели. Кроме того, сильно обнищал рядовой клиент, заметно ухудшились кухня и обслуживание.

«Метрополь» славился своей русско-европейской кухней. Предшественником его был большой трактир «Коммерческий» Вихарева (1847 г.), находившийся во флигеле по Толмазову переулку. О нем в справочном описании 1874 года сказано: «Один из лучших, по доброкачественности угощения и дешевизне обедов и завтраков». В здании на Садовой с 1867 года работал кафе-ресторан «Гостиный двор», его ресторатор А.Ф. Неменчинский в 1890-х годах тоже наименовал «Коммерческим». Здесь любили откушать гостинодворские купцы и лавочники. Много позже и ленинградские гурманы ценили фирменный салат с куриным филе, рулет «Юсуповский», севрюгу по-царски, княжескую индейку.

Кому были не по карману эти яства, напоминавшие о дореволюционной русской кухне, мог просто сытно и вкусно пообедать за полтора-два рубля. Столько стоил в ресторане, в обеденный перерыв, нынешний бизнес-ланч, тогда называемый комплексным обедом. Порции были большие, вкус – отличный, цена – вполне доступная для среднего служащего. Повара подбирались не по конкурсу, а по таланту и опыту. Когда Масленица в СССР не отмечалась, во время нее на дверях «Метрополя» висело объявление: «У нас сегодня блины». Их, по традиции, подавали с красной или черной икрой, семгой, селедкой, сметаной и пр.

Доступен был и семейный ужин в день рождения или свадебный банкет с тремя десятками гостей за большим столом, который обычно ставился около музыкальной эстрады. За ним в далеком 1969 году, празднуя свою свадьбу, сидели и мы с женой, молодые научные сотрудники Эрмитажа. В ресторане прошли тысячи свадеб и банкетов, потому что в послевоенном Ленинграде по популярности он был на втором месте после «Европейской». «Астория» считалась рестораном в основном для иностранных туристов. «Метрополь» был демократичнее «Европейской».

В нем особенно любили погулять офицеры. Пировать за столиками они могли до двух-трех ночи. По воспоминаниям покойного телеведущего Ю.А. Сенкевича, офицеры «приводили своих дам, а под конец там непременно что-то случалось и вызывали комендатуру, благо она находилась рядом». Недаром для юбилейного сериала «Ленинград», показанного в дни 60-летия Победы, офицерский бал снимали в помещении, похожем на зал «Метрополя». Ныне он занят уже не рестораном в отличие от московского тезки, по-прежнему обслуживающего столичную элиту.

«Новые русские» наш «Метрополь» не полюбили, хотя им некоторое время владели их сотоварищи – небезызвестные братья Шевченко. В моду вошли более уютные небольшие рестораны и заграничная кухня. Упадок пытались предотвратить банкетами и корпоративными мероприятиями. Не помогло… И тихо закрылся исторический ресторан, проработавший почти 130 лет в самом центре Петербурга, с красивым интерьером, который, увы, не состоит под охраной как памятник архитектуры начала XX века. Неизвестно, будет ли снова открыт «Метрополь». Потому зайдем в кондитерскую, возьмем пирожных и погрустим о былом.

Использованные архивные и литературные источники и примечания

Раздел 1. Исторические здания

«Высокий дом на берегу Невы…»

РГАДА. Ф. 285. On. 1. Д. 414. Л. 17; Д. 415. Л. 28; Д. 434. Л. 133 об.

ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 102. Д. 26.

Санкт-Петербургские ведомости (далее СПбВ). 1758. № 86; 1763. № 13; 1770. № 21; 1778. № 16. Приб. С. 162.

СПб сенатские объявления. 1851. № 33; № 94. С. 25–26; 14.12.1872. № 100. 2-й отд. С. 836; 31.12.1912. 3-й отд. С. 1791. Ощепков Г. Архитектор Томон. М., 1950. С. 69–78.

Памятники архитектуры Ленинграда. Л., 1972. С. 73.

Вайнерт А., Павлова В. Здание ЦГИА СССР – архитектурный и историко-культурный памятник Петербурга – Ленинграда // Некоторые вопросы архивоведения и источниковедения. Л., 1967. С. 229–259.

Калязина Н.В., Калягин Е.А. Петр Еропкин // Зодчие Санкт-Петербурга. XVIII век. СПб., 1992. С. 169.

Соловьева Т.А. Английская набережная. СПб., 2004. С. 32–42.

На Английской, у Тенишевой…

РГАДА. Ф. 285. On. 1. Д. 416. Л. 15.

ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 102. Д. 25; Ф. 515. Оп. 4. Д. 1924.

СПбВ. 1766. № 24; 1767. № 69; 22.9.1803. № 76; Там же // Сенатские прибавления. 01.01.1835. С. 10. ст. 4-я.

Новое время. 30.04.1899.

Санкт-Петербургские сенатские объявления. 18.06.1873. 2-й отд. С. 342; 31.07.1902. 3-й отд. С. 296.

Кросс Э. Британцы в Петербурге. XVIII век. СПб., 2005. Т

ениьиева М.К. Впечатления моей жизни. М., 2002.

Резиденция Паскевичей

РГАДА. Ф. 16. Д. 399. Л. 2 об.

ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 102. Д. 26, 27; Ф. 785. Оп. 3. Д. 4. Я. 409; Ф. 757. Оп. 1.Д. 1014. Л. 13 об.

СПбВ. 14.02.1823. № 13. 1-е приб. С. 175.

Санкт-Петербургские сенатские объявления. 1857. № 51. С. 4; 27.03.1904. 3-й отд. С. 202.

Новое время. 30.04.1908. С. 14.

Смирнова-Россет А.О. Дневник. М., 1989. С. 175.

Соловьева Т.А. Английская набережная. СПб., 2009. С. 77–87.

Родовое гнездо

РГАДА. Ф. 285. On. 1. Д. 424. Л. 11.

ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 102. Д. 30; Ф. 757. On. 1. Д. 987. Л. 11; Д. 1020. Л. 168.

СПбВ. 1750. № 46; № 77. С. 616.

Иванов A.A. История Петербурга в старых объявлениях. М.; СПб., 2008. С. 72–73.

Соловьева Т.А. Английская набережная. СПб., 2009. С. 129–140.

Интернет-сайты о Дурново.

Брачные чертоги

ЦГИА СПб. Ф. 515. On. 1. Д. 7272; Оп. 4. Д. 2141.

СПбВ. 02.07.1736. № 29. Приб. С. 425; 25.06.1842. № 74. С. 232.

СПб сенатские объявления. 05.08.1841. № 62. С. 30; 18.06.1853. № 49. С. 40; 25.11.1863. № 94. Прил. С. 5; 15.06.1869. № 49. 2-й отд. С. 434; 27.07.1889. 3-й отд. С. 941; 27.09.1890. 3-й отд. С. 1178; 31.10.1903. 3-й отд. С. 3100.

Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М., 1987. С. 220–221.

Жихарев С.П. Записки современника. Л., 1989. Т. 2. С. 259. Соловьева Т.А. Английская набережная. СПб., 2009. С. 184–205.

Сменили дипломатов офицеры

РГАДА. Ф. 198. Д. 79, 1717 г.; ЦГИА СПб. Ф. 19. Оп. 119. Д. 6. Л. 365.

Санкт-Петербургские ведомости. 1756. № 77.

Петров П.Н. История Санкт-Петербурга (репринт). М., 2004. С. 765.

Соловьева Т.А. Английская набережная. СПб., 2009. С. 213–235. Антонов В.В., Кобак A.B. Святыни Санкт-Петербурга. СПб., 2010. С. 467.

Генеалогические интернет-ресурсы.

Два в одном

РГАДА. Ф. 285. Он. 1. Д. 436. Л. 18.

ЦГИА СПб. Ф. 268. Он. 1. Д. 3515. Л. 34; Ф. 513. Он. 102. Д. 38–39; Ф. 515. Он. 4. Д. 1216, 1935; Ф. 536. Он. 34. Д. 777. Л. 126, 128; Ф. 757. Он. 1. Д. 1006. Л. 132; Д. 1027. Л. 17; Ф. 2263. Он. 1. Д. 38. Л. 26 об.; Д. 41. Л. 75.

СП6В, 1750. № 2. С. 137; 15.07.1763. № 56; 08.01.1787. № 3; 16.04.1809. № 31. Изв. С. 392; 28.02.1811. № 17.2-е прил.; 28.07.1825. № 28. 1-е прил. С. 346.

Художественная газета. 1889. № 1. С. 10–11.

Калязина Н.В., Калязин Е.А. Петр Еропкин // Зодчие Санкт-Петербурга. XVIII век. СПб., 1992. С. 169.

Соловьева Т.А. Английская набережная. СПб., 2004. С. 152–159. Антонов В.В., Кобак A.B. Святыни Санкт-Петербурга. СПб., 2010. С. 170.

Его судьба быть музеем

РГАДА. Ф. 285. On. 1. Д. 412. Л. 192; Д. 434. Л. 107.

ЦГИА СПб. Ф. 515. Оп. 102. Д. 43; Ф. 536. Он. 34. Д. 777. Л. 159; Ф. 757. On. 1. Д. 1006. Л. 221; Ф. 2263. Он. 1. Д. 41. Л. 68.

СПбВ. 1760. № 55; 1761. № 17; 28.02.1785. № 17; 10.02.1825. № 12. 1-е приб. С. 145.

Соловьева Т.А. Румянцевский особняк на Английской набережной. СПб., 1996.

Особняк Румянцева и его владельцы (буклет). СПб., 2004.

Великокняжеский дворец на Неве

1 Сердюков Михаил Иванович. М., 1979. Статья о нем в Википедии.

2 Знаменитые россияне XVIII–XIX веков. СПб., 1992. С. 147–149.

3 РГАДА. Ф. 285. On. 1. Д. 416. Л. 143, 197; Д. 419. Л. 7; ЦГИА СПб. Ф. 757. On. 1. Д. 1009. Л. 133; СПбВ. 08.10.1790. № 81. С. 1321.

4 ЦГИА СПб. Ф. 757. On. 1. Д. 1019. Л. 155.

5 СПбВ. 1762. № 8, № 57; Иванов А. История Петербурга в старых объявлениях. СПб., 2008. С. 132–133.

6 РГАДА. Ф. 285. On. 1. Д. 428. Л. 72; СПбВ. 1769. № 65.

7 СПбВ. 1778. № 1. Приб.; 08.09.1833. № 210. Приб. С. 2362. За сведения о владельцах благодарю А.Н. Лукоянова.

8 РГАДА. Ф. 285. On. 1. Д. 417. Л. 4 об.; Антонов В.В. Петербург: неизвестный, забытый, знакомый. СПб., 2007. С. 21–25; Иванов А. История Петербурга в старых объявлениях. СПб., 2008. С. 18. № 1; С. 155. № 10.

9 ЦГИА СПб. Ф. 757. On. 1. Д. 1002. Л. 21 об.; Д. 1026. Л. 61; Ф. 2263. On. 1. Д. 38. Л. 25.

10 СПбВ. 1801. № 39. Приб. С. 504.

11 Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. М., 1992. Т. 1.С. 201–202.

12 Amburger E. Protestantische und katholische Familien jüdischer Herkunft in Russland // Genealogisches Jahrbuch. 1990. Bd. 30. S. 34, 42–43.

13 Штиглиц M.C. Семья Штиглиц в Петербурге // Нева. 1998. № 8. С. 222–226; Иванен A.B. Барон А.Л. Штиглиц // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 2001. Вып. 25. С. 115–120; http://ru.wikipedia. Штиглиц_Александр.

14 Белякова З.И. Великие князья Алексей и Павел Александрович. Дворцы и судьбы. СПб., 1999. С. 90–94; Соловьева Т.А. Английская набережная. СПб., 2004. С. 270–273.

15 Мещерский В.П. Воспоминания. М., 2003. С. 736.

16 Антонов В., Кобак А. Святыни Санкт-Петербурга. СПб., 2010. С. 172.

17 Вел. кн. Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991. С. 106.

18 Воспоминания великой княгини Марии Павловны (далее: Воспоминания…). М., 2003. С. 13.

19 Там же. С. 14.

20 Там же. С. 90.

21 Корнева Т.Н., Чебоксарова Т.Н. Работы фирмы «Мейпл» по заказам российской императорской семьи // Старый Петербург. Поиски, находки, открытия. Сборник статей. СПб., 2009. С. 204–206.

22 Воспоминания… С. 47.

23 Белякова З.И. Цит. соч. С. 115–130.

Дом зодчего Паульсена

1 Долгова С.Р. «…Ехать и переписать имянно без медления» // Исторический архив. 2003. № 2. С. 14; РГАДА. Ф. 16. On. 1. Д. 423. Л. 1.

2 СПбВ. 1763. № 23; 1769. № 104.

3 Антонов В.В. Забытые зодчие Петербурга // История Санкт-Петербурга. 2004. Он же. Петербург: неизвестный, забытый, знакомый. М.; СПб., 2007.

4 СПбВ. 07.02.1811. № 11. 2-е приб., С. 153.

5 СПбВ. 05.11.1801, № 91; 1802, № 6. С. 118; 07.02.1811. № 11.2-е приб., С. 154.

6 Шубин В.Ф. Литературный Петербург пушкинской эпохи. СПб., 1994. С. 110–111.

7 Мурашова Н.В. Дворянские усадьбы Санкт-Петербургской губернии. Лужский район. СПб., 2001. С. 22–30.

8 ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 102. Д. 110; Ф. 515. Д. 2229, 2229-а.

9 ЦГИА СПб. Ф. 536. Оп. 6. Д. 4425; Военная энциклопедия. СПб., 1912. Т. 8. С. 339–340; Мурашова Н.В. Цит. соч., С. 31–32; Федоров Б., Деверилина М., Королева Т. Смоленские Глинки. М., 2004. С. 142–144, 229.

10 Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. М., 1992. Т. 2. С. 410–411; Бокова В. Баронесса Икскуль // Лица. Библиографический альманах. М.; СПб., 1994 Вып. 4; Дорошенко И.А. Петроград-Куоккала // Минувшее. M.-СПб., 1996. Вып. 19. С. 231; Интернет-сайт: ru.wikipelia.org.

11 Русский биографический словарь (РБС). СПб., 19… Власов Л.В. Петербург в судьбе Маннергейма. СПб., 2000. С. 24–25.

12 ЦГИА СПб. Ф. 515. On. 1. Д. 2229-а; ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 102, Д. 110. Л. 31–49; Ф. 536, Оп. 34. Д. 777. Л. 58; Диалог. 1987. № 3 (19).

13 ЦГИА СПб. Ф. 515. On. 1. Д. 2229; Интернет-сайт: www.gr-war.ru.

Близ Калинкина моста[2]

1 Бройтман Л., Краснова Е. Большая Морская улица. М.; СПб., 2005. С. 378–380.

2 ЦГИА СПб. Ф. 2263. On. 1. Д. 38. Л. 7 об.

3 СПбВ. 01.05.1767. № 35; 01.05.1775. № 35; Иванов А. История Петербурга в старых объявлениях. СПб., 2008. С. 452.

4 РГИА. Ф. 834. Оп. 4. Д. 749. Л. 213.

5 РГИА. Ф. 1287. Оп. 11. Д. 4. Л. 3–4.

6 РГАДА. Ф. 10. On. 1. Д. 674. Л. 365–370; ЦГИА СПб. Ф. 781. Оп. 2. Д. 2155; Ф. 708. On. 1. Д. 55. Л. 40.

7 СПбВ. 06.01.1797. № 2; 22.05.1797. № 41. С. 804.

8 СПбВ. 24.07.1803. № 59. Изв. С. 2030. В 1798–1804 гг. дом значится под № 853, позже – в 4-й Адмиралтейской части, в 8-м квартале, под № 881, с 1821 г. – во 2-й Нарвской части, 3-м квартале, под № 376.

9 СПбВ. 1801. Изв. С. 2264; 27.10.1803. № 86. Изв., С. 3806; 04.12.1806. № 97. Изв. С. 1090; 1812. № 85; 1814. № 58; Иванов А. Цит. соч. С. 466–467.

10 ЦГИА СПб. Ф. 823. On. 1. Д. 169. Л. 13 об.; РГИА. Ф. 1284. Оп. 11 (богад.). Д. 9; РО РНБ. Ф. 342. № 128; ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 168. Д. 327; Ф. 823.Д. 182, Л. 27 об.

11 СПбВ. 05.05.1816. № 36. 1-е прил. С. 347; № 43, 1-е прил. С. 430; 14.07.1816. № 53.1-е прил. С. 529.

12 РГИА. Ф. 468. Оп. 36. Д. 136. Л. 267 об.

13 Маркевич H.A. Из записок // Глинка в воспоминаниях современников. Л.; М., 1955. С. 120–121.

14 РГИА. Ф. 733. On. 1. Д. 242. Л. 8; ЦГИА СПб. Ф. 67. On. 1. Д. 58. Л. 57 (сообщил А.Н. Лукоянов).

15 Маркевич H.A. Цит. ст. С. 122–132; Орлова A.A. Глинка в Петербурге. Л., 1970. С. 28.

16 РГИА. Ф. 733. On. 1. Д. 242. Л. 25 об., 57; Экзамены и акт в Благородном пансионе. СПб., 1821; Орлова A.A. Цит. соч. С. 30.

17 Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Л., 1976. С. 76, 241–242, 330–331, 385–386; Маркевич H.A. Цит. ст. С. 127, 130; Орлова A.A. Цит. соч. С. 12–30.

18 РГИА. Ф. 733. Оп. 20. Д. 242. Л. 7 об., 88, 124, 182; Русский инвалид. 1824. № 179. С. 714; Антонов В.В. Петербург: неизвестный забытый, знакомый. СПб., 2007. С. 55–56; РГИА. Ф. 802. On. 1. Д. 9945.

19 РГИА. Ф. 1284. Оп. 11 (богад.). Д. 9. Л. 61: Антонов В.В., Кобак A.B. Святыни Санкт-Петербурга. СПб., 2010. С. 394–395.

20 РГИА. Ф. 759. Оп. 72. Д. 195, 296; Справочник по г. Петрограду. Птг., 1919. Вып. 1. С. 85.

Кондукторская шкода

1 Потто В.А. Исторический очерк Николаевского кавалерийского училища. СПб., 1873.

2 РГИА. Ф. 205. On. 1. Д. 5; Антонов В. Петербург: неизвестный, забытый, знакомый. СПб., 2007. С. 140–142.

3 РГИА. Ф. 205. On. 1. Д. 9. Л. 1; Д. 13.

4 РГИА. Ф. 205. On. 1. Д. 9. Л. 1–4; Sergej G. Fedorov. Wilhelm von Traitteur. Ein badischer Baumeister als Neuerer in der russischen Architektur. 1814–1832. Berlin, 2000. S. 65–66.

5 Fedorov S. Op. cit. S. 58–59. Кстати, автор ошибается, приписывая А. Бетанкуру проект московского манежа. Им был О. Монферран (см: Шуйский В.К. Огюст Монферран. СПб., 2005. С. 68–70).

6 РГИА. Ф. 206. On. 1. Д. 644. Л. 300–305; Ф. 205. On. 1. Д. 10; Д. 11. Л. 54.

7 РГИА. Ф. 205. On. 1. Д. 7. Л. 148–161; Д. 9. Л. 102; Д. 10; Ф. 206. On. 1. Д. 644. Л. 73–74; Fedorov S. Op. cit. S. 62.

8 Fedorov S. Op. cit. S. 64; РГИА. Ф. 205. On. 1. Д. 9. Л. 6; Ф. 206. On. 1. Д. 644. Л. 11; Д. 679. Л. 199–210; Антонов В. Указ. соч. C. 259–263.

9 РГИА. Ф. 204. Оп. 1.Д. 7.

10 РГИА. Ф. 205. On. 1. Д. 9. Л. 158–176; Ф. 206. On. 1. Д. 644. Л. 29 об.; Д. 679. Л. 315–318.

11 Историко-статистические сведения по СПб епархии. СПб., 1877. Т. 6. С. 246–249; Антонов В., Кобак А. Святыни Санкт-Петербурга. СПб., 2010. С. 231–232; РГИА. Ф. 206. On. 1. Д. 679. Л. 343–344 об. Д. 1185. Л. 1–7; Ф. 205. On. 1. Д. 11. Л. 54.

12 РГИА. Ф. 205. On. 1. Д. 77; Ф. 206. On. 1. Д. 644. Л. 14–20; Д. 778. Л. 40–44; Д. 1185. Л. 13–19.

13 РГИА. Ф. 205. On. 1. Д. 12; Ф. 206. On. 1. Д. 778. Л. 48–51, 56, 95 об., 101, 131 об.

14 РГИА. Ф. 205. On. 1. Д. 14; Ф. 206. On. 1. Д. 679. Л. 1-19, 88–89.

15 РГИА. Ф. 206. On. 1. Д. 679. Л. 194, 306 об. Д. 778. Л. 48–51.

16 РГИА. Ф. 205. On. 1. Д. 73.

Гимназия Императорского Человеколюбивого общества

1 ЦГИА СПб. Ф. 440. On. 1. Д. 284. Л. 4; Семидесятипятилетие гимназии Императорского Человеколюбивого общества. СПб., 1898. С. 1; Вечерний Ленинград. 1984. № 224.

2 Троицкий В.Д. Исторический очерк Совета ИЧО и подведомственных ему благотворительных учреждений. СПб., 1898; ЦГИА СПб. Ф. 490. On. 1. Д. 139. Л. 14.

3 Семидесятипятилетие… С. 4–11.

4 Там же. С. 14–19.

5 Там же. С. 23–30; ЦГИА СПб. Ф. 490. On. 1. Д. 223. Л. 75 об. Д. 481. Л. 4.

6 ЦГИА СПб. Ф. 490. On. 1. Д. 63. Л. 17.

7 Там же. Д. 954. Л. 14.

8 Там же. Д. 977. Л. 16; Семидесятипятилетие… С. 30.

9 Там же. Д. 434. Л. 2; Д. 449. Л. 18; Д. 500; Семидесятипятилетие… С. 50; Бенуа А. Мои воспоминания. М., 1993. С. 400.

10 Там же; Д. 977. Л. 4; Д. 223. Л. 1–2, 5.

11 Там же; Д. 977. Л. 15; Д. 610. Л. 42.

12 Семидесятипятилетие… С. 23.

13 ЦГИА СПб. Ф. 490. On. 1. Д. 490.

14 Там же. Д. 63. Л. 21 об.; Д. 711. Л. 21 об.

15 Там же. Д. 954. Л. 19; Д. 711. Л. 22; Д. 977. Л. 16.

16 Там же. Д. 526.

17 50-летие церкви… гимназии Императорского Человеколюбивого Общества. СПб., 1908; Антонов В.В., Кобак A.B. Святыни Санкт-Петербурга. СПб., 2010. С. 219–220.

18 ЦГИА СПб. Ф. 490. On. 1. Д. 93; Бенуа А. Цит. соч., С. 409; Синодик… Санкт-Петербургской епархии. XX столетие. СПб., 2002. С. 173.

19 Семидесятипятилетие… С. 47.

20 Бенуа А. Цит. соч. С. 400.

21 ЦГИА СПб. Ф. 490. On. 1. Д. 481.

22 Там же. Д. 954. Л. 10 об., Д. 902. Л. 6.

23 Там же. Д. 924, 943, 998.

24 Там же. Д. 1000.

Православная благотворительность в петербургской Коломне

1 Санкт-Петербург. Энциклопедия. СПб.; М., 2004. С. 95–96; Михневич В. Петербург весь на ладони. СПб., 2003. С. 407.

2 Антонов В.В. Усадьба, дворец, Дом трудолюбия // Невский архив. 2006. Вып. 7. С. 310.

3 Там же. С. 314.

4 Там же. С. 315.

5 Сборник сведений по общественной благотворительности Санкт-Петербурга. СПб., 1880. Т. 1. Ч. 2. С. 7–8. Справочник о благотворительных учреждениях… в Санкт-Петербурге. СПб., 1913. С. 14. № 15.

6 Там же. С. 6–8, 81–82.

7 Сборник… С. 7–8; Ч. 3. С. 81; Антонов В.В., Кобак A.B. Святыни Санкт-Петербурга. СПб., 2010. С. 271.

8 Адресная книга Санкт-Петербурга 1909 г. СПб., 1909. Стб. 722.

9 Рункевич С.Г. Приходская благотворительность Петербурга. СПб., 1900. С. 191–194. Справочник… С. 1.

10 Адресная книга… С. 171–173; Справочник… С. 16, 19. № 39,64.

11 Особое городское присутствие по разбору и призрению нищих в Санкт-Петербурге. СПб., 1911; Антонов В.В., Кобак A.B. Цит. соч. С. 148, 320.

12 Справочник… С. 40. № 188.

Существовали ли эти храмы?

Церковь при Городском училищном доме в память 19 февраля 1861 года

Земщина. 1911. № 662.

Колокол. 1913. № 2272.

Блокнот агитатора. 1982. № 2. С. 5.

Никитенко Г.Ю., Соболь В.Д. Василеостровский район. СПб., 1999. С. 309.

Церковь при Елизаветинской клинической больнице для малолетних детей

Очерк 50-летия деятельности Елизаветинской клинической больницы для малолетних детей. СПб., 1894. С. 2–5.

Церковь Святого Иоасафа Белгородского(?) при Городской биржевой больнице императора Александра III

Ведомости СПб градоначальства и полиции. 1889. № 177.

Известия по СПб епархии. 1914. № 3–4. С. 24.

Всероссийское братство Свт. Иоасафа, белгородского чудотворца. СПб., 1914. С. 22–23.

Церковь при приюте Я. С. Ананьевой

Ведомости СПб градоначальства и полиции. 1906. № 150.

Петербургский листок. 1909. № 272.

Витязева В.А. Каменный остров. Л., 1975. С. 140.

Церковь при заводе Товарищества по производству Глухоозерского портланд-цемента

Ведомости СПб градоначальства и полиции. 1898. № 12.

СПб товарищество для производства глухоозерского портланд-цемента. СПб., 1914. С. 13–14.

Церковь Святого Николая Чудотворца при Дерябинских казармах

Петербургский листок. 1906. № 18; 1908. № 17.

Список священнослужителей <…> в Ведомстве протопресвитера… СПб., 1908. С. 520.

Никитенко Г.Ю., Соболь В. Д. Василеостровский район. СПб., 1999. С. 74.

Раздел 2. Памятные личности

Брат Марата в России

1 ЦГИА СПб. Ф. 11. On. 1. Д. 3475. Л. 1–6; РГИА. Ф. 1349. Оп. 4. Д. 86. Л. 13–17; Пушкинская энциклопедия. М., 1999. С. 187; Любавин М.А. Лицейские учителя Пушкина и их книги. СПб., 2009. С. 115–124; Лицейская энциклопедия. СПб., 2010. Т. 1. С. 69–70; Goetz Ch. Marat en famille. T. 1. Bruxelles. 2001. Автор 21 февраля называет датой рождения, хотя это дата крещения. См: http:// www.marat-jean-paul.org.

2 Драгунов Г. Был ли Марат французом? – http//www.mifos-cop.ru.

3 Goetz Ch. Op. cit. В указанном интернете.

4 Idem.

5 ЦГИА СПб. Ф. 11. On. 1. Д. 3475; Яцевич А. Пушкинский Петербург. СПб., 1993. С. 96–98; Раскольников Ф. Марат, учитель Пушкина // Молодая гвардия. 1937. № 1. С. 183–185.

6 ЦГИА СПб. Ф. 11. On. 1. Д. 3475; Московские ведомости. 22.06.1793. № 50. С. 837; ЦГИА СПб. Ф. 19; Оп. 8. Д. 170. Dupre de Saint-Maure E. Petersbourg, Moscou et les provinces. Paris. 1830. P. 42–43.

7 ЦГИА СПб. Ф. 444. On. 2. Д. 7. Л. 14 об.; Д. 56. Л. 11 об.; Ф. 347. On. 1. Д. 29. Л. 2 об.; Ф. 2294. On. 1. Д. 106; Л. 159, 184; Рот Д. К статье «В старом Петербурге» // Старые годы. 1912. май; Goetz Ch. Op. cit.; Пушкин A.C. Полное собр. сочинений в 16-ти т. М., 1937. Т. 1. С. 6.

8 ЦГИА СПб. Ф. 19. Оп. 8. Д. 150; Ф. 11. On. 1. Д. 3474. Л. 6; http://www.persona56.ru.

9 ЦГИА СПб. Ф. 11. On. 1. Д. 3474. Л. 12; СПбВ. 10.05.1799. № 37. С. 855.

10 ЦГИА СПб. Ф. 11. On. 1. Д. 3475. Л. 5–6; Томашевский Б. Пушкин. М., 1990. Т. 1. С. 335–336; Литаврин М.А. Цит. соч. С. 119–124.

11 ЦГИА СПб. Ф. 11. On. 1. Д. 34758; Д. 3474. Л. 19; Ф. 2294. On. 1. Д. 106. Л. 159,184; Грот К.Я. Пушкин. Его лицейские товарищи и наставники. Статьи и материалы. СПб., 1899; Яцевич А. Цит. соч. С. 97–98. Русский архив. 1866. № 1. С. 131; Томашевский Б. Цит. соч. С. 336; Литаврин М.А. Цит. соч. С. 117; Goetz Ch. Op. cit. в интернете.

12 ЦГИА СПб. Ф. 444. Оп. 2. Д. 56. Л. 159; Благонамеренный. 1821. № 17–18. С. 323; Яцевич А. Указ. соч. С. 99; Goetz Ch. Op. cit. в интернете. Гётц ошибочно цитирует отзыв Куницына о Будри, который ничто иное как мистификация писателя Ю. Тынянова.

13 Раскольников Ф. Цит. ст. С. 183. Эта статья, датированная 1935 г., написана в Софии Ф.Ф. Раскольниковым, известным революционным деятелем, который в это время бал советским послом в Болгарии. Он не чурался литературного творчества, однако не был специалистом по пушкинской эпохе. Может быть, посол просто поставил свою подпись под чужим произведением.

Граф Стединг отъезжает…

СПбВ. 1803. С. 1657; 1804. С. 1207; 12.01.1806. С. 31; 1807. С. 554. Платен фон К.Х. Стединг. СПб., 1999.

Италией плененный

РГИА. Ф. 789. On. 1. Д. 717; Д. 736. Л. 2,5,11 об.; Д. 738. Л. 11–12. Петров П. Сборник материалов по истории Санкт-Петербургской Императорской Академии художеств. СПб., 1864. Т. 1. С. 132–133,186.

Кондаков С. Императорская Академия художеств. 1764–1914. СПб., 1914. Т. 2. С. 335.

Antonov V. Un architetto russo a Genova nel Settecento // Liguria. 1981. № 3–4. Pag. 17–18.

«Там и Дидло венчался славой»

СПбВ. 07.03.1811. № 19. 2-е приб. С. 281.

СПб Сенатские объявления. 17.05.1827. № 39. C. IX; 27.12.1827. № 103. C. VIII.

РГИА. Ф. 468. Оп. 33. Д. 630. Л. 66; Ф. 497. Оп. 6. Д. 3671-а. ЦГИА СПб. Ф. 254. On. 1. Д. 4273; Ф. 347. On. 1. Д. 65. Л. 14 об.; Ф. 513. Оп. 102. Д. 5013; Ф. 1133. On. 1. Д. 1619.

Аллер С. Указатель жилищ и зданий Санкт-Петербурга. 1812. С. 74. № 6; 1824. С. 124. № 6.

Каратыгин ПА. Записки. 1805–1879.

Слонимский Ю. Дидло. Вехи творческой биографии. Л.; М., 1958.

Интрнет-сайт: http: //ru.wikipedia.org.

Приношу благодарность историку балета И.А. Боглачевой и

А.Н. Лукоянову за ценные сведения.

В.М. Сикевич – забытый литератор Коломны

1 Сикевич В. Былые встречи. Литературные дебюты // Исторический вестник. 1893. Т. 51. № 3. С. 758–762.

2 Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. М., 1992. Т. 1.С. 558–559.

3 Сикевич В. Цит. соч. С. 759–760.

4 ОР ГНБ. Ф. 874. №. 53. Л. 63 об. Письмо Шубинскому от 09.04.1892 г.

5 Мещерский кн. Воспоминания. М., 2003. С. 300.

6 Исторический вестник. 1882. Т. 12. № 11. С. 422–430; 1893. Т. 51. № З.С. 758–762.

7 ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 102. Д. 3830; Ф. 785. On. 1. Д. 82. Л. 2; Исаченко В.Г. Ансамбль Покровской площади // Коломенские чтения-2007. Вып. 2. СПб., 2008. С. 102.

8 http://sikevich.org.ua; ОР РНБ, Ф. 377. № 1102. Л. 1-14.

9 Цветы просвещения // Сцена. Драматический сборник. М., 1894. Вып. XIX; Васильев С. Цветы просвещения. Рецензия // Русское обозрение. 1895. Январь. Есть отдельный оттиск этой рецензии.

10 Русские писатели. 1800–1917. М., 1994. Т. 3. С. 176–177; Т. 5. С. 123–126; ОР РНБ, Ф. 874. № 53. Л. 65; Ф. 573. № 67. Л. 1.

11 ОР РНБ. Ф. 874. № 29. Л. 91–94.

12 ОР НРБ. Ф. 874. № 50. Л. 164; № 53. Л. 61–64; № 56. Л. 67–68.

13 Сикевич Вл. Поклон Киеву. Киев, 1888. Написано в Сувалках.

14 Весь Киев на 1903 г. Стб. 133; 1915. Стб. 555.

Под псевдонимом «Allegro»

Соловьев С.М. Воспоминания. М., 2003. С. 71–72.

Белый А. Начало века. М., 1990. С. 150–154.

Адресные книги Санкт-Петербурга за 1895–1917 гг.

«Красная баронесса»

1 Нестеров М.В. Давние дни. Уфа, 1986. С. 478.

2 Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. Т. 2. М., 1992. С. 410–411; Бокова В. Баронесса Икскуль // Лица. Библиографический альманах. М.; СПб., 1994. С. 95–123; Антонов Б. Красная баронесса // Талеон. 2008. № 29. С. 16–26.

3 Никитенко A.B. Дневник. М., 1955. Т. 1. С. 10.

4 Мануйлов В.А., Назарова Л.Н. Лермонтов в Петербурге. Л., 1984. С. 175–176; Назарова Л.Н. М.А. Щербатова и стихотворения Лермонтова, ей посвященные // Лермонтовский сборник. Л., 1985. С. 278–284; Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1989. С. 294.

5 Бокова В. Цит. ст. С. 97–98.

6 ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 102. Д. 3588; Ф. 515. On. 1. Д. 676,2543; Архитекторы-строители Петербурга середины XIX – начала XX века. СПб., 1996. С. 77.

7 Бокова В. Цит. ст. С. 105–106.

8 Прибульская Т.П. Репин в Петербурге. Л., 1970. С. 235–236; Письма З.Н. Гиппиус к А.К. Волынскому // Минувшее. Исторический альманах. М.; СПб., 1993. Вып. 12. С. 327–328.

9 Зыбин Вл. Дмитрий Мережковский. Жизнь и деяния. СПб., 2006; Бокова В. Цит. ст. С. 98; 3. Гиппиус. Живые лица. Л., 1991. С. 74–75.

10 Милюков П.Н. Воспоминания. М., 1990. Т. 1. С. 181.

11 Бокова В. Цит. ст. С. 111 (письмо к Е.П. Летковой от 01.06.1897), 101; Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. М., 1994. Т. 3. С. 350–351.

12 Нестеров. Цит. соч. С. 480; Прибульская. Цит. соч. С. 222–223; Бенуа А.Н. Воспоминания. М., 1993. Т. 1. С. 128–129.

13 Нестеров. Цит. соч. С. 479; Звенья. М., 1950. Т. 8. С. 67–91.

14 Нестеров. Цит. соч. С. 482; Антонов В.В., Кобак A.B. Христианские святыни Санкт-Петербурга. СПб., 2003. С. 262–263.

15 Бокова В. Цит. ст. С. 103, 117.

16 Бенуа А. Цит. соч. Т. 1. С. 129.

17 Бокова В. Цит. ст. С. 107.

18 Волынский А.Л. Русские женщины // Минувшее. Исторический альманах. М.; СПб., 1995. Вып. 17. С. 285–286.

19 Доронченков И.А. Петроград – Куоккала // Минувшее. Исторический альманах. М.; СПб., 1986. С. 231–232; Бокова В. Цит. ст. С. 108, 121; Аксакова-Сиверс Т.А. Дочь генеалога // Минувшее. Исторический альманах. Париж, 1987. Вып. 4. С. 31.

Бальмонт – сын Бальмонта

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 59082.

Азадовский K.M., Лавров A.B. Анна Энгельгардт – жена Гумилева: по материалам архива Д.Е. Максимова // Николай Гумилев: исследования и материалы. СПб., 1994. С. 361, 372, 377. Гильдебрандт-Арбенина О.Н. Гумилев // Там же. С. 438–470. Андреева-Бальмонт Е.А. Воспоминания. М., 1996. С. 415–416, 472,515.

Энгельгардт H.A. Эпизоды моей жизни // Минувшее. 1998. Вып. 24. С. 7–119.

Род Дервизов в Петербурге и в России

1 Картотека Э.Н. Амбургера. Мюнхен (ФРГ). РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 445. Л. 34–35.

2 РГИА. Ф. 535. On. 1. Д. 8. Л. 6-14; Панчулидзев С.Ф. Сборник биографий кавалергардов. СПб., 1908. Т. 3. С. 260–261.

3 РГИА. Ф. 759. Оп. 37. Д. 237; Ф. 1343. Оп. 20. Д. 1307. Л. 3-20; Ф. 1349. Оп. 3. Д. 673. Л. 4–6.

4 РГИА. Ф. 1113. On. 1. Д. 63; Д. 63. Л. 1–6; Ф. 1343. Оп. 20. Д. 1307. Л. 21–26; ЦГИА СПб., Ф. 355. On. 1. Д. 1001, 1002; ЦГИ-АМ. Ф. 4. Оп. 10. Д. 621. Л. 6; Соловьева Т.А. Фон Дервизы и их дома. СПб., 1996. С. 16–38.

5 РГИА. Ф. 1162. Оп. 6. Д. 169; Ф. 1343. Оп. 20. Д. 1307. Л. 29–30; Ф. 1568. On. 1. Д. 21; ЦГИА СПб. Ф. 355. On. 1. Д. 998. Л. 4–7. Д. 999, Д. 100; Ф. 14. Оп. 3. Д. 25583. Л. 10–12.

6 РГИА. Ф. 497. Оп. 2. Д. 23285; Ф. 574. Оп. 7. Д. 824. Л. 212–216; Всеобщая адресная книга СПб. 1867/68. СПб., 1867. С. 148.

7 РГИА. Ф. 1113. On. 1. Д. 63. Л. 9-12; ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 22397; Ф. 733. Оп. 123. Д. 244; ЦГИАМ. Ф. 4. Оп. 10. Д. 621. Соловьева Т.А. Цит. соч. С. 43–47; Соколова И. Рязанские немцы // Независимая газета. 15.05.2001.

8 Соловьева ТА. Цит. соч. С. 48–69; Волков С.В. Офицеры российской гвардии. М., 2002. С. 164.

9 ЦГИА СПб. Ф. 478. Оп. 3. Д. 1933; Научные работники Ленинграда. Л., 1934. С. 112.

10 Соловьева ТА. Цит. соч. С. 119–127.

11 ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 26340.

12 РГИА. Ф. 1343. Оп. 20. Д. 1307. Л. 53–57; ЦГИА СПб. Ф. 355. On. 1. Д. 997. В.А. Серов в воспоминаниях, дневниках и письмах. Л., 1971. Т. 1. С. 204–220; Т. 2. С. 245–249.

13 ЦГИА СПб. Ф. 963. On. 1. Д. 11337. Научные работники Ленинграда. Л., 1934, С. 112.

14 Генеалогическая роспись: Антонов В. «Род Дервизов в России», напечатанная на ризографе, вышла в начале декабря 2011 г. тиражом 50 экземпляров.

Раздел 3. Итальянцы в Петербурге

Висконти на русской службе

1 Schweizer Künstler-Lexikon. Bd. 3. 1913. S. 391; Thieme-Becker. Allgemeines Lexikon der bildenden Künstler. Bd. 34. Leipzig. 1940. S. 419; Antonov V. Capomastri italiani a Pietroburgo nel Settecento // Bollettino storico della Svizzera italiana. Lugano. 1978. P. 164–173; Сайтов В.И. Петербургский некрополь. СПб., 1912. Т. 1. С. 443–444, 527; Т. 2. С. 561; Т. 3. С. 140, 565.

2 РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 589. № 4; Ф. 938. On. 1. Д. 651. Л. 22; РГАДА. Ф. 14. On. 1. Д. 153. Л. 135,142; Глезер Е.И. Архитектурный ансамбль Английского парка. Л., 1979. С. 125; Слащанский А.Н. – http://www.gorod.gatchina.biz; Памятники архитектуры пригородов Ленинграда. Л., 1988. С. 226, 232; Le maestranze artistiche malcantonesi in Russia dal XVII al XX secolo. Catalogo della mostra. Firenze. 1994. P. 75–78, 117–120.

3 РГИА. Ф. 493. On. 2. Д. 6000. Л. 12, 24; Д. 5704; On. 1. Д. 59. Л. 154; Д. 1669; Д. 10222. Л. 4; Le maestranze… P. 73–75.

4 РГИА. Ф. 493. Оп. 2. Д. 6000. Л. 1–2; Д. 5807; Д. 5704; On. 1. Д. 5032. Л. 3; Д. 5195. Л. 11 об.; Д. 5371; Ф. 491. On. 1. Д. 268. Л. 2; Д. 421. Л. 188; Ф. 468. Оп. 43. Д. 600. Л. 22; ОР РНБ. Ф. 708. Д. 331.

Л. 3; Памятники… С. 244, 248, 250, 294, 314; Le maestranze… P. 69–70; СПбВ. 25.06.1809. № 52. C. 678.

5 Архив Павловского дворца-музея. Д. 31. Л. 4.

6 РГИА. Ф. 470. Оп. 3 (145/579-6). Д. 432; Оп. 4 (84/518). Д. 287; Д. 217. Л. 8-11; Ф. 493. On. 1. Д. 59. Л. 154; Ф. 468. On. 1. Д. 3929. Л. 101; Ф. 470. On. 1 (89/523). Д. 197. Л. 1; Ф. 207. Оп. 5. Д. 108. Le maestranze… P. 72–73; Малиновский К.В. Архитекторы из итальянской Швейцарии в Санкт-Петербурге // Швейцарцы в Петербурге. СПб., 2002. С. 113–114.

7 Le maestranze… P. 90–91; Памятники… C. 466–468.

8 Грибанов В.И., Лурье Л.Я. Аптекарский остров. Л., 1988. С. 12; Памятники… С. 288, 294, 302; РГИА. Ф. 470. On. 1. Д. 24. Л. 37; Шуйский В.К. Винченцо Бренна // Зодчие Петербурга. XVIII век. СПб., 1997. С. 824; Малиновский К.В. Цит. ст. С. 113; Антонов В.В.} КобакА.В. Святыни Санкт-Петербурга. СПб., 2010. С. 55.

9 ЦГИА СПб. Ф. 536. Оп. 6. Д. 392. Л. 5; Оп. 24. Д. 9. Л. 1.

10 ЦГИА СПб. Ф. 536. Оп. 6. Д. 392. Л. 6; Русские храмы и обители в Европе. СПб., 2005. С. 245–247; Попадюк С. С. Неизвестная провинция. М., 2004. С. 313–314; Земля Невская Православная. СПб.,

2006. №№ 329,427, 455, 552, 557; Антонов В.В., Кобак A.B. Цит. соч. С. 519; Николаева Т.И. Театральная площадь. Л., 1984. С. 29.

11 ЦГИА СПб. Ф. 536. Оп. 6. Д. 392. Л. 7–8; Ф. 468. On. 1. Ч. 2. Д. 3944. Л. 65; Ф. 347. On. 1. Д. 106. Л. 159; Памятники архитектуры Ленинграда. Л., 1975. С. 180; Эрмитаж. История строительства и архитектура зданий. Л., 1989. С. 396.

12 ЦГИА СПб. Ф. 347. Оп. 2. Д. 9. Л. 25 об.; On. 1. Д. 106. Л. 159, 134 об.; Д. 110. Л. 301 об.; Д. 108. Л. 263; Д. 59. Л. 77 об., 98 об.

13 РГИА. Ф. 1343. Оп. 18. Д. 2525. Л. 16–18.

14 ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 28308. Л. 7–9; Ф. 347. On. 1. Д. 19. Л. 146 об.; Д. 30. Л. 70; Д. 133. Л. 100 об.; Д. 37. Л. 70; Д. 60. Л. 150 об.; Д. 61. Л. 262 об.; Ф. 536. Оп. 6. Д. 392. Л. 12–14; Ф. 1343. Оп. 35. Д. 4300; Всеобщая адресная книга СПб. СПб., 1867–1868. отд. III. С. 90. Стб. 2; Весь Петербург за 1904, 1907, 1913, 1917 гг.

Микеле Кьеза: из Комо в Петербург

1 РГИА. Ф. 468. On. 1. Д. 3908. Л. 52 об.

2 РГИА. Ф. 467. Оп. 2 (73/187). Д. 100. Л. 414 об.; Ф. 470. Оп. 4. Д. 13. Л. 1.

3 РГАДА. Ф. 10. On. 1. Д. 550. Л. 252; РГИА. Ф. 789. On. 1. Д. 442. Кючарианц Д.А. Антонио Ринальди // Зодчие Санкт-Петербурга. XVIII век. СПб., 1997. С. 430.

4 РГАДА. Ф. 10. On. 1. Д. 618. Л. 157–158.

5 РГАДА. Ф. 10. On. 1. Д. 106. Л. 700–705; Д. 618. Л. 157–158; РГИА. Ф. 468. Оп. 2 (73/187). Д. 100. Л. 414 об.

6 РГИА. Ф. 470. Оп. 4 (101/535). Д. 69; Д. 281. Л. 4; Оп. 5. Д. 747. Л. 67; Ф. 467. Оп. 3 (128/562). Д. 4. Л. 16–18. Витязева В.А. Невские острова. Л., 1986. С. 38–39; Коршунова М.Ф. Юрий Фельтен // Зодчие Санкт-Петербурга. XVIII век. СПб., 1997. С. 487–488, 515.

7 РГИА. Ф. 468. Оп. 37. Д. 280. Л. 88; РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. Д. 50934. Л. 26; Антонов В.В. Несчастливая судьба зодчего Дж. Тромбара // В тени «больших стилей». Материалы VIII Царскосельской научной конференции. СПб., 2002. С. 291–297; РГИА. Ф. 491. On. 1. Д. 42.

8 РГАДА. Ф. 10. On. 1. Д. 303. Л. 23.

9 РГИА. Ф. 470. On. 1 (82/516). Д. 89. Л. 11.

10 РГАДА. Ф. 10. On. 1. Д. 656. Л. 108 об. В 1792 году Кьеза осматривал также печные трубы в Эрмитаже. О работе в Таврическом: РГАДА. Ф. 14. On. 1. Д. 261.4. 2. Л. 291, 331; Ф. 1239. Оп. 3. Д. 62173. Л. 10 об.; РГИА. Ф. 468. On. 1. Д. 3908. Л. 52 об.

11 РГАДА. Ф. 14. On. 1. Д. 52. Ч. 2. Л. 286.

12 ЦГИА СПб. Ф. 757. On. 1. Д. 966. Л. 76 об., 80; РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. Д. 62113. Л. 24–26; Ф. 14. On. 1. Д. 153. Л. 135; РГИА, Ф. 468. Оп. 36. Д. 118. Л. 16; СПбВ. 21. 6. 1801. № 52. Изв. С. 1880.

13 РГАДА. Ф. 285. On. 1. Д. 430. Л. 91 об.; РГИА. Ф. 2263. On. 1. Д. 41. Л. 41; ЦГИА СПб. Ф. 757. On. 1. Д. 974, Д. 1006. Л. 43 об.; Оп. 34; Ф. 834. Оп. 4. Д. 749. Л. 302; СПбВ. 1797. № 22; РГИА. Ф. 468. Оп. 36. Д. 36. Л. 9; Музыкальный Петербург. XVIII век. Энциклопедический словарь. СПб., 1999. Кн. 3. С. 141.

14 ЦГИА СПб. Ф. 19. Оп. 11. Д. 182. Л. 1–3; Ф. 347. On. 1. Д. 15. Л. 391.

Луиджи Руска: накануне и после отъезда из России

Неизданная переписка И.И. Шарлеманя с Л. Руска

1 СПб. отделение Института истории. Ф. 238 (Лихачев). Оп. 2. Картон 122/8. Л. 8. Письмо из СПб. от 26. 02. 1815 г.; Малиновский К. Семья Руска в Санкт-Петербурге и окрестностях. СПб., Гатчина, 2003. С. 147–151. Автор приводит газетное объявление 1818 г., согласно которому с Руска едет и его сын Иван, но он умер двумя годами ранее в Милане!

2 То же. Л. 10. Письмо от 6 марта 1816 г.; То же. Л. 12.; Антонов В. Петербург: новое о старом. М.; СПб., 2010. С. 256–272.

3 Антонов В. Цит. соч. С. 257–258. О браке Руска в костеле Св. Екатерины в Петербурге см: ЦГИА СПб. Ф. 341. On. 1. Д. 29. Л. 24. Свидетелями выступали: Джованни Руска, Жан Франсуа Лубье, Джузеппе Мартинелли и Анри Туранд.

4 Там же. Картон 15. Л. 2.

5 Там же. Картон 14. Л. 1; Ф. 115. On. 1. Д. 407; Словарь русских писателей XVIII века. Вып. 3. За справку о даче Молчанова благодарю историка Н.В. Мурашову; Храм на Шпалерной: Антонов В Кобак А. Святыни Санкт-Петербурга. СПб., 2010. С. 79–80.

6 Там же. Картон 16. Л. 1–2. Императорская Петергофская бумажная фабрика // Дух журналов. 1816. Ч. 13. Кн. 31. С. 217–226; Свиязев И.И. Краткое описание Императорской бумажной фабрики в Петергофе. СПб., 1819.

7 Там же. Картон 18. Письмо от 24.08.1815 из Петербурга. Дом на Б. Морской ул.: Бройтман Л., Краснова Е. Большая Морская улица. М.; СПб., 2005. С. 219–232 (автором ремонта ошибочно назван В. Беретти); О доме действительного камергера П.Л. Давыдова на Гагаринской наб. (ныне № 8) см: Иванов А. Набережная Кутузова. М.; СПб., 2003. С. 39–40.

8 Там же. Картон 21. Л. 1–3; Александрова Л.В. Андрей Михайлов // Зодчие Санкт-Петербурга XIX – начало XX века. СПб., 1998. С. 113–122; А.Е. Штауберт: Антонов В. Цит. соч. С. 272–280.

Об экзерциргаузе Сухопутного Кадетского корпуса см.: Антонов В. Петербург: неизвестный, забытый, знакомый. М.; СПб., 2007. С. 87–89; Малиновский К. Цит. соч. С. 173.

9 Там же. Картон 22. Л. 1–2; Боглачев С.В. Зодчие из семейства Бернадацци в Санкт-Петербурге // Швейцарцы в Санкт-Петербурге. СПб., 2002. С. 130.

10 То же. Л. 3–4; Антонов В.} Кобак А. Цит. соч. С. 149–150.

11 То же. Л. 7–8; Антонов В. Петербург: неизвестный, забытый, знакомый. М.; СПб., 2007. С. 133–134. За важные уточнения благодарю А.Н. Лукоянова.

Одесский карантин, заведенный в 1807 году, существует сегодня только фрагментарно. Его история не разработана.

12 То же. Картон 26. Л. 7–8; Юркова В.В. Процесс формирования архитектурно-планировочной структуры Санкт-Петербурга первой трети XIX века (на примере творчества A.A. Модюи). Автореферат кандидатской диссертации. СПб., 2009; Духовная академия (наб. Обводного кан., 7) и ее церковь – см.: Антонов В Кобак А. Цит. соч. С. 191.

13 То же. Л. 13–28; Картон 27. Л. 1; Антонов ВКобак А. Цит. соч. С. 98–99. Проект новой тюрьмы 1819 г. у Семеновского моста не был осуществлен.

Позднее Шарлемань построил другую тюрьму по английской системе – Литовский замок на Офицерской улице, который не сохранился (Антонов В. Братья Шарлемани // Зодчие Санкт-Петербурга XIX – начало XX века. СПб., 1998. С. 213).

Дом Гарновского (Измайловский пр., 2), перестроен Руска в 1800-е гг. для офицеров Измайловского полка (Александрова Л.В. Луиджи Руска // Зодчие Санкт-Петербурга XIX – начало XX века. СПб., 1998. С. 100).

14 Там же. Картон 30. Л. 1–2.

Работы Л. Руска на юге страны

1 Александрова Л.Б. Луиджи Руска. Л., 1990; Малиновский К. Луиджи Руска. Гатчина, 2003.

2 РГИА. Ф. 1295. Оп. 8. Д. 46; Вестник Европы. 1804. № 21. С. 68.

3 РГИА. Ф. 1285. Оп. 8. Д. 230. Л. 17;. Bernaye. ReMxions dun voyageur sur Theodosie. 1809–1811. (Проект экономического развития города).

4 Северная почта. 26.01.1810. № 25; 12.02.1810. № 30.

5 РГИА. Ф. 1285. Оп. 8. Д. 223. Л. 2, 5,10 об., 11–12; Д. 312. Л. 25,

26 об.; Виноградов В.К. Феодосия. Екатеринодар, 1902. С. 95–96.

6 Виноградов В.К. Указ. соч. С. 98; РГИА. Указ. дело. Л. 30.

7 Xavier Hommaire de Hell. Les steppes de la mer Caspienne, la Crimee et la Russie Meridionale. Voyage pittoresque… Paris. 1843–1845. T. 2. P. 500–501.

8 РГИА. Ф. 18. On. 4. Д. 14. Л. 1,17–27,41,54,69 (копия проекта).

9 То же. Л. 71, 110.

10 РГИА. Ф. 18. Оп. 4. Д. 141. Л. 3; Ф. 1285. Оп. 8. Д. 497.

11 Jaeger В. Reise von Sanct-Petersburg in die Krim <.. > im Jahre 1825. Leipzig, 1830. S. 65.

12 РГИА. Ф. 1409. On. 1. Д. 3443. Л. 17; Ф. 1286. On. 1. Д. 351. Л. 5 об., 178–182; Вестник Европы. 1804. № 21. С. 68.

13 РГИА. Ф. 1286. On. 1. Д. 351. Л. 108 об., 115–117, 202–203; Ф. 1409. On. 1. Д. 3443 Л. 47.

14 РГИА. Ф. 1285. Оп. 8. Д. 462; Bollettino storico della Svizzera italiana (Lugano). 1951. P. 107. За свои заслуги Мола губернатором был в 1818 г. представлен к ордену, но неизвестно, получил ли его. В 1828 г. он жил в местечке Моркоте, близ Мендризио. Время кончины не установлено. Предстоит выяснить роль Молы в архитектурной истории Таганрога.

См. также: Михайлова М.Б. О градостроительной истории Таганрога // Архитектурное наследствою 1986. Вып. 36. С. 210, 212 (прим. 38. Реализованный проект приписывается Д. Висконти); Кукушин B.C. История архитектуры Нижнего Дона и Приазовья. Ростов-на-Дону, 1996.

15 Ф. 1286. On. 1. Д. 351. Л. 35 об.; Ф. 16. On. 1. Д. 417, Л. 13–22; СПбВ. 04.09.1806. № 71. Изв. С. 805.

16 РГИА. Ф. 1286. On. 1. Д. 351. Л. 241 об., 251; Ф. 1285. Оп. 8. Д. 91. Л. 10–12, 19 об., 24; Д. 119. Л. 31 об. 32.

17 Лукомский Т.Н. Памятники старинной архитектуры России. Ч. 1. М., 1916; Аглая. 1812. Ч. 1. Февр. С. 15; Титов Г. Письма из Екатеринослава. Одесса, 1849. С. 152.

18 РГИА. Ф. 1285. Оп. 8. Д. 32. Л. 87, 89, 91, 96; Д. 252. Л. 51; Филевский П.П. История г. Таганрога. М., 1898. С. 280.

19 Сикар. Письма о Крыме, об Одессе и Азовском море. М., 1810. С. 230.

20 Kimmel I. Lettres ecrites dans un voyage de Moscou au Caucase. Moscou. 1812. P. 143; Аглая. 1812. 4. 1. Февр. C. 35.

21 РГИА. Ф. 1285. Оп. 8. Д. 183. Л. 1–2.

22 РГИА. Ф. 797. On. 1. Д. 3917. Л. 1–2; Филевский П. Указ. соч. С. 258; Альманах-справочник по г. Таганрогу. Таганрог, 1912. С. 151; Решетников В.К. Градостроительство и архитектура Таганрога. Дипломная работа. СПб., 1982. НБА АХ.

23 Марков А. Варвакис. Астрахань, 2000. С. 284–287.

24 РГИА. Ф. 1285. Оп. 8. Д. 267. Л. 1.

25 РГИА. Ф. 797. On. 1. Д. 3917. Л. 1–2; Альманах-справ очник по г. Таганрогу. Таганрог, 1912. С. 151.

26 Титов Г. Примечательности Таганрога // Русский инвалид. 1854. № 251. С. 1186–1190; Всемирная иллюстрация. 1877. № 467. С. 400; Тарновский Ф. Иерусалимский Александро-Невский монастырь в Таганроге // Записки Императорского Одесского общества истории и древностей. Одесса, 1877. Т. 10. С. 435–437; Филевский П. Указ. соч. С. 274; Гаврюшкин О. Отблески золотых куполов. Таганрог, 1999. С. 130–144.

27 Памятники архитектуры пригородов Ленинграда. Л., 1983. С. 156–157; Пилявский В.И. Джакомо Кваренги. Л., 1981. С. 156–159; Киричек М.С. Святые купола Таганрога. Таганрог, 2008. С. 52–58.

28 Киричек М.С. Святые купола Таганрога. Таганрог, 2008.

29 Демидов А. Путешествие в Южную Россию и Крым в 1837 году. М., 1853. С. 304; Светлов В.Я. Город Таганрог // Нива. Литературное приложение. 1902. № 9. Стб. 83.

30 Павлович В. Екатеринославская губерния // Материалы для географии и статистики России. СПб., 1862. С. 333–334; РГИА. Ф. 733. Оп. 16. Д. 46. Л. 6 об.; Тубли М.П. Авраам Мельников. Л., 1980. С. 30–32.

Кончецио Альбани – забытый скульптор

1 Daugnon F.F. Gli italiani in Polonia dal IX secolo al XVIII. Crema, 1907. Vol. 2.P. 280.

2 РГИА. Ф. 470. On. 1. Д. 76. Л. 3, 4, 8, 9; PO РНБ. Ф. 708 (Собко). On. 1. Д. 148. Л. 51; Собко Н.П. Словарь русских художников… СПб., 1899. Т. 1. Стб. 133; Пилявский В.И. Джакомо Кваренги. Л., 1981. С. 122–123; Люлина Р.Д. Эрмитажный театр // Эрмитаж. История строительства и архитектура зданий. Л., 1989. С. 388–390.

3 РГИА. Ф. 468. On. 1. Д. 4023. Л. 127, 361. Последний раз Альбани работал в комплексе дворца в начале 1816 года, когда подал счет за исправление мраморных каминов в Шепелевском доме; РГИА. Ф. 468. On. 1. Д. 504.

4 РГИА. Ф. 468. On. 1. Д. 3899. Л. 259, 260; Ф. 470. Оп. 4. Д. 527. Л. 1,40; Пилявский В.И. Цит. соч. С. 163–167; Степаненко И. Концертный зал. СПб., 2010. С. 8–9,16. В 2010 году Кухня-руина была полностью отреставрирована.

5 РГАДА. Ф. 1239. Оп. 30. Д. 107. Л. 55; Царёва С.М. Итальянские мраморщики в Москве конца XVIII – первой трети XIX вв. // Россия и Италия. Общие ценности. XVII Царскосельская научная конференция. Сборник научных докладов. СПб., 2011. С. 599. Прим. 5 (автором рисунков для барельефов был не Ф. Кампорези, а Дж. Кваренги); Colombo G. G. Quarenghi. Torino. 1879. Pag. 62.

6 РГИА. Ф. 468. On. 43. Д. 309. Л. 2; On. 1. Д. 4028. Л. 44; Д. 4029. Л. 483; РГАДА. Ф. 14. On. 1. Д. 163. Л. 155, 217. Эрмитаж. История строительства и архитектура зданий. Л., 1989. С. 114–23, 138.

7 РГИА. Ф. 468. On. 1. Д. 4031. Л. 345; Оп. 37. Д. 345. Л. 9; Семенова Г.В. Итальянские мастера и мотивы в архитектуре Александровского дворца // Россия и Италия. Общие ценности.

XVII Царскосельская научная конференция. СПб., 2011. С. 448; РГИА. Ф. 468. On. 1. Д. 4030. Л. 98 (сфинксы намечалось отлить из металла, для чего скульптор сделал гипсовую модель); Пилявский В.И. Цит. соч. С. 173.

8 РГИА. Ф. 469. On. 1. Д. 1423. Л. 62; ЦГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. Д. 61975. Л. 7.

9 РГИА. Ф. 468. On. 1. Д. 3909. Л. 45. 295 об., 363; То же. Д. 3910. Л. 45,153 об., 208 об., 225 об.; Д. 3911. Л. 33, 228 об.; Д. 3912. Л. 104; Д. 4029. Л. 126, 483; Д. 4030. Л. 98; РГАДА. Ф. 10. On. 1. Д. 666. Л. 92; Памятники архитектуры пригородов Ленинграда. Л., 1983. С. 58; Козъмян Т.К. Чарлз Камерон // Зодчие Санкт-Петербурга. XVIII век. СПб., 1997. С. 656–658.

10 РГИА. Ф. 468. On. 1. Д. 4028. Л. 44, 45, 228, 570; Д. 4030. Л. 98; Скульптура XVIII – начало XX века. Каталог ГРМ. Л., 1988. Поступил в 1947 году из Закупочной комиссии в Ленинграде. № Ск-155. Указано Е.В. Карповой.

11 РГИА. Ф. 468. On. 1. Д. 4033. Л. 782, 923.

12 РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. Д. 61690. Л. 39–40, 146; Д. 61714. Л. 2, 50; Реймерс фон Г. Санкт-Петербург в конце своего первого столетия. СПб., 2007. С. 313, 317. Текст А. Коцебу «Краткое описание… 1801 года» цит. по: Михайловский замок. Сборник статей. СПб.,

2004. С. 286–287. Возможно, что Альбани был также автором рельефов на фасаде павильонов Михайловского замка (Дворцы Русского музея. Сборник статей. СПб., 1999. С. 131).

13 РГИА. Ф. 470. On. 1. Д. 24. Л. 27; Шуйский В. Винченцо Бренна // Зодчие Санкт-Петербурга XVIII века. СПб., 1997. С. 824.

14 СПбВ. 05.07. 1801. № 56; 13.08.1801. № 67.

15 РГИА. Ф. 466. On. 1. Д. 180. Л. 108; Гоф-интендантская контора 23 ноября 1805 г. выдала аттестат «скульптурному художества мастеру Кончецио Альбани римско-итальянской нации» (РГИА. Ф. 470. Оп. 4. Д. 34. Л. 1).

16 РГИА. Ф. 468. Оп. 38. Д. 604. Л. 90 (за работу Альбани получил 520 руб.); Ф. 468. Оп. 38. Д. 455. Л. 20–21.

17 РГИА. Ф. 471. On. 1. Д. 816. Л. 1; Ф. 468. Оп. 35. Д. 117. Л. 242; Ф. 789. Оп. 20 (Оленин). Д. 33. Л. 1–2.

18 ЦГИА СПб. Ф. 347. On. 1. Д. 33. Л. 8.

Столичные зодчие: отец и сын Кавосы

1 1 января 1799 года Кавос обязался за 1800 руб. обучать пению Вильгельмину Лепик, дочь Гертруды Росси, единоутробную сестру Карло Росси // Mooser R.-A. Annales de la musique et des musiciens en Russie au 18 me smcle. Grninve. 1952. T. 3. P. 750–753.

2 Музыкальный энциклопедический словарь. М., 1990. C. 223; Anna Giust. «Ivan Susanin» di Catterino Cavos. Ed. Rizzoli. 2011; Статьи в Википедии – http://ru.wikipedia.org_n в «Dizionario Biogra-fico degli Italiani» – http://www.treccani.it/enciclopedia/catterino-cavos.

3 ЦГИА СПб. Ф. 347. On. 1. Д. 30. Л. 9 об.; Д. 111. Л. 197 об.; Ф. 14. Оп. 5. Д. 3240. Л. 5 об., 6; Ф. 268. On. 1. Д. 4778; Бенуа А.Н. Мои воспоминания. М., 1993. Т. 1. С. 169–170; Сайтов В.И. Петербургский некрополь. СПб., 1912. Т. 2. С. 293.

4 РГИА. Ф. 468. Оп. 2. Д. 634. Л. 1–9; ЦГИА СПб. Ф. 536. Оп. 6. Д. 4090. Л. 2 об.

5 РГИА. Ф. 458. Оп. 2. Д. 634. Л. 14, 17, 32.

6 То же. Л. 32 об., 99; Ф. 268. On. 1. Д. 4779. Л. 1, 8–9; Бенуа А.Н. Цит. соч. С. 37–42.

7 Бенуа А.Н. Цит. соч. С. 35, 37–38.

8 РГИА. Ф. 468. Оп. 2. Д. 634. Л. 103; Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. СПб., 1996. С. 148–149; Зодчие Санкт-Петербурга. XIX – начало XX века. СПб., 1998. С. 999; Иванов A.A. Дома и люди. СПб., 1997. С. 319.

9 РГИА. Ф. 468. Оп. 2. Д. 634. Л. 110, 58,115; L“ artiste russe. 1846. Т. 3. Р. 85; 1848. Р. 35–37; Кутъын В.А. и [др.] Санкт-Петербургский почтамт. СПб., 1997. С. 124–134; Бройтман Л., Краснова Е. Большая Морская улица. М.; СПб., 2005. С. 422–425.

10 РГИА. Ф. 468. On. 1. Д. 634; Л. 39,100; Божерянов И.Н. Столетие СПб Большого театра. СПб., 1883; Тарановская М.З. Архитектура театров Ленинграда. Л., 1988. С. 78–79; Николаева Т.И. Театральная площадь. СПб., 2010. С. 103–111.

11 Памятники архитектуры Ленинграда. Л., Тарановская М.З. Цит. соч. С. 86–87; Витязева В.А.

12 http:// krasnoeselo.clan.su; Семенова Г. Державная вотчина монарха // Санкт-Петербургские ведомости. 24.06.2010.

13 Тарановская М.З. Цит. соч. С. 130–133.

14 Современник. 1860. № 7. С. 142; № 9-10. С. 124; Бенуа А.Н. Цит. соч. С. 34; Тарановская М.З. Цит. соч. С. 133–136; Николаева Т.И. Цит. соч. С. 173–193.

15 Кузнецова А.И., Либсон В.Я. Большой театр. История сооружения и реконструкции здания. М., 1995.

16 Тарановская М.З. Цит. соч. С. 119–122.

17 ЦГИА СПб. Ф. 536. Оп. 6. Д. 4090. Л. 4; Ф. 347. On. 1. Д. 111. Л. 321; Бенуа А.Н. Цит. соч. С. 34, 38; Сайтов В.И. Цит. соч. Т. 2. С. 294.

18 ЦГИА СПб. Ф. 536. Оп. 6. Д. 4090. Л. 5–8; Кондаков, Ч. 2. С. 336; Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. СПб., 1996. С. 149.

19 Бенуа А.Н. Цит. соч. С. 129, 133.

20 Там же. С. 128.

21 Очерк устройства… больницы принца П.Г. Ольденбургского. СПб., 1894; Грекова Т., Голиков Ю. Медицинский Петербург. СПб., 2001. С. 348–350; Антонов В.В.} Кобак A.B. Святыни Санкт-Петербурга. СПб. С. 274–275.

22 ЦГИА СПб. Ф. 347. On. 1. Д. 12. Л. 795; Ф. 536. Оп. 6. Д. 4090. Л. 5; Бенуа А.Н. Дневники. 1916–1918. М., 2006. С. 518.

23 Бенуа А.Н. Мои воспоминания. С. 139–143.

24 У юриста Альберта Ивановича, женатого на православной Софии Георгиевне, были дочь Маргарита (1880 – после 1903) и сын Владимир, тоже юрист, который в 1923 году носил фамилию Кавос-Мирвольский (см.: ЦГИА СПб. Ф. 268. On. 1. Д. 4778; Весь Петербург за 1903 год. СПб., 1903. С. 278; Весь Ленинград. 1923. С. 287). Бенуа А.Н. Указ. соч. Т. 2. С. 8, 659.

Корсини в Петербурге

1 Соломатина H.H. О службе Доменико Корсини на сценах Императорских театров Санкт-Петербурга и альбоме его рисунков из собрания Государственного Русского музея // Россия– Италия. Общие ценности. Сборник научных статей XVII Царскосельской конференции. СПб., 2011. С. 491.

2 Там же. С. 491–492; РГИА. Ф. 468. On. 1. Д. 3923. Л. 233; Д. 3926. Л. 185 об.

3 Жихарев С.П. Записки современника. Воспоминания старого театрала. Л., 1959. Т. 2. С. 290–291.

4 Schmieder D. Sanct-Peterburgisches Taschenbuch fürs Theater auf 1805. S. 76; Соломатина H.H. Цит. ст. C. 492.

5 РГИА. Ф. 733. On. 16. Д. 27; СПбВ. 1811. № 72. Приб. С. 9.

6 Соломатина H.H. Цит. ст. С. 495; Сыркина Ф.Я. Пьетро ди Готтардо Гонзага. М., 1974.

7 Сайтов В.И. Петербургский некрополь. Т. 1. С. 488; РГИА. Ф. 468. On. 1. Д. 3963. Л. 119; ЦГИА СПб. Ф. 781. Оп. 4. Д. 67. Л. 878.

8 РГИА. Ф. 1343. Оп. 43. Д. 7219. Л. 3-11.

9 Там же. Л. 4–5.

10 РО РНБ. Ф. 708 (Собко). № 435; РГИА. Ф. 789. Оп. 14. Д. 3-К. Л. 1; Биографические сведения о членах Академии <…>, умерших в 1875–1878 гг. СПб., 1879. С. 19–21; Кондаков С.Н. Юбилейный справочник Императорской Академии художеств. СПб., 1914. Ч. 2. C. 344; Городской указатель или адресная книга… СПб., 18.. С. 5; Зодчие Санкт-Петербурга. XIX – начало XX века. СПб., 1998. С. 1003.

11 РГИА. Ф. 789. Оп. 14. Д. 3-К; Михневич В. Петербург весь на ладони. СПб., 1874 (репринт 2003 г.). С. 461; Орлова М.И. Апраксин двор // Ленинградская панорама. 1988. № 12. С. 29–30; Апраксин П. Апраксин двор в Санкт-Петербурге // Архитектура Петербурга. Материалы СПб ассоциации исследователей. СПб., 1992. С. 43–48; Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. СПб., 1996. С. 170. В 1860 году Корсини выстроил внутри двора ягодный корпус.

12 Художественная газета. 1837. № 22. С. 343–344; Матвеев Б.М., Краско A.B. Фонтанный дом. СПб., 1996. С. 73–84; Горбатенко С. Ульянка – усадьба Шереметевых на Пететергофской дороге // Памятники истории и культуры. Исследования и материалы. СПб., 1997. Вып. 4.

13 Антонов В.В. Новое о старом. СПб., 2010. С. 134–137; Бройтман Л.И., Дубин A.C. Моховая улица. СПб., 2001. С. 21–22; Никитин Ю.А. Выставочный Петербург. СПб., 2003. С. 49–50.

14 РГИА. Ф. 789. Оп. 14. Д. 3-К. Л. 2; Антонов В.В. Усадьба, дворец, Дом трудолюбия // Невский архив. Вып. VII. 2007. С. 317–318; Антонов В.В., Ко бак A.B. Святыни Санкт-Петербурга. СПб., 2010. С. 207–208.

15 Каптерева Т.П. Искусство Португалии. М., 1990. С. 289, 315. Сведения о памятнике Берцелиусу сообщил И.В. Попов.

16 То же дело. Л. 5–8; Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. М., 1993. Т. 3. С. 90–91.

17 РГИА. Ф. 387. Оп. 3. Д. 27723.

18 http:// ru.wikipedia.org/wiki/; Павлюченко Э.А. Женщины в русском освободительном движении. М., 1988.

Раздел 4. Такие были времена

Пропавшая модель

1 Антонов В. Петербург: неизвестный, забытый, знакомый. СПб., 2007. С. 92.

2 РГИА. Ф. 789. Оп. 20. Оленин. Д. 29,1824 г. Л. 1–2; РГИА. Ф. 468. Оп. 8. Д. 40. Л. 2–3.

3 СПбВ. 26.04.1825. № 34. 1-е приб. С. 426; 02.06.1825. № 44. 1-е приб. С. 562; 10.07.1825. № 55; 1-е прил. С. 628; 1-е приб. 1826. № 90; Бройтман ЛКраснова Е. Большая Морская улица. СПб., 2005. С. 126.

4 ЦГАВМФ. Ф. 212. Оп. 8. Д. 604. Л. 17.

5 Meyer. Darstellungen aus Russlands Kaiserstadt… Hamburg, 1829. S. 396–397; Николаев В. Следы затерялись в Париже // Санкт-Петербургская панорама. 1993. № 2. С. 26–27.

6 РГИА. Ф. 469. Оп. 8. Д. 40. Л. 6.

Египетские редкости

СПбВ. 30.09.1821. № 78. 1-е прил. С. 985–986.

Карцев A.A. Новые архивные данные о собраниях египетских древностей в России. 1821–1909 гг. // Краткие сообщения Института народов Азии. 1962. № 46. С. 259–260.

Бройтман Л., Краснова Е. Большая Морская улица. М.; СПб., 2005. С. 85–86.

Курьезное произведение

ЦГИА СПб. Ф. 1716. On. 1. Д. 144.

Веретенникова В.И. Дункер и его школа // Страницы истории отечественного искусства XVIII – первая половина XIX века. Труды ГРМ. Вып. 4. СПб., 1999. С 12–27.

Малиновский К.В. Художественные связи Германии и Санкт-Петербурга… СПб., 2007. С. 217–225.

Такое было кино

РГИА. Ф. 472. Оп. 13. Д. 203.

ЦГАВМФ. Ф. 212. Оп. 8. Д. 800.

СПбВ. 24.01.1819. № 7. 1-е прил. С. 68.

Возвращение Казанского собора: забытые эпизоды и факты

1 Себошев С. Не ведают, что творят // Вечерний Ленинград. 01.08.1990. № 176. С.З.

2 Степанова И. Тайны Казанского собора // Вечерний Ленинград. 01.03.1991. № 50. С. 1.

3 Степанова И. Возрождение храма // Вечерний Ленинград. 05.11.1990. № 256. С. 1.

4 Питерский А. Богу – Богово // Смена. 13.03.1991.

5 Антонов В. Суета вокруг Казанского // Вечерний Ленинград. 15.05.1991. № 110. С.З.

6 Пясковский И. Еще раз о Казанском // Вечерний Ленинград. 30.08.1991. № 200. С. 3; Степанова И. Недостача в музее // Вечерний Петербург. Январь 1993.

7 Степанова И. Возвращение Казанского собора // Вечерний Петербург. 14.09.1991. № 212. С. 1.

8 Чулаки М. Исторические исследования или неприкосновенная тайна // Вечерний Петерубрг. 25.10.1991. № 246. С. 2; Алешина И. А из нашего окна… // Там же. 30.10.1991. № 250. С. 1.

9 Егорова Н. Казанский – «яблоко раздора» // Невское время. 22.04.1993. № 75. С. 1.

10 Алешина И. Разногласий нет // Вечерний Петербург. 22.06.1994. № 136. С. 2.

11 Алешина И. Взятие Богоматери… в музей // Вечерний Петербург. 16.04.1996. № 72. С. 3.

Именной указатель

А

Авалов Г.Л. 336 Аванцини Дж. 233, 300 Аксакова-Сиверс Т.А. 208 Александр I, имп. 108, 126, 157, 160,162, 169, 257–258, 265, 271, 282, 284–285, 287, 290, 295, 331, 334, 346

Александр II, имп. 70, 93, 181, 307, 350–352, 360 Александр III, имп. 93,141 Александр Вюртембергский, герц. 117 Александр Михайлович, вел кн. 31.82

Александра Георгиевна, вел. кн. 81.82

Александра Павловна, вел. кн. 168

Александра Феодоровна, имп. 205

Александров-Уважный М.А. 294 Алексеев И. 74 Алексеев Ф. 172 Алексий, митр. 355 Альбани А. (урожд. Пазини) 297

Альбани Антонио 297 Альбани К. 287–292,294-297 Альфтан А.Г. 59

Андреева Е.А. 210,213 Андрей Владимирович, вел. кн. 45

Анна Иоанновна, имп. 14, 63, 352

Антонелли Д.И. 91,123 Антонов А. 123 Антонов А.Е. 135 Апраксин А.И. 348 Апраксин С.Ф. 319 Апраксин Ф.А. 348 Апраксина Е.С. 48 Апраксины, род 321 Ардуино 300 Арент Пул 86 Арсеньев К.И. 107 Артемьев А. 86 Арцыбашев Л. 25 Афонин 120 Ахматова A.A. 193,212 Ачкин В.А. (Генри Ходгин) 25

Б

Бабенчиков М.В. 214 Бажанов П.Н. 14 Бакунин М.А. 327 Балабин П.И. 57 Балабина В.О. 57 Балабина Е.П. 54

Балабина М.П. 57 Балинский П.И. 212 Бальдини 306 Балье Е.П. 89

Бальмонт К.Д. 210,213,367 Бальмонт Н.К. 210–213 Бальмонт-Цветковская М.К. 213 Бальмонт-Энгельгард Л.М. (урожд.

Гарелина) 210 Барклай де Толли М.Б. 353 Батеньков Г.С. 336 Батюшков К.Н. 133 Баур Ф.В. 249 Башмаков М.А. 48 Баштуш В. 325 БекА.И. 76 БекИ.А. 76 Бек И.Ф. 76 Беллини В. 308 Беллони 306

Белосельские-Белозерские, кн. 141

Белосельский, кн. 339

Белый А. 192,193

Бенуа А.Н. 131, 135, 204, 206,

300-301,307, 309–312,314 Бенуа Альберт Н. 301 Бенуа К.А. (урожд. Кавос) 301 Бенуа Л.Н. 301 Бенуа Н.Л. 112 Бенуа Н.Л. 301 Бергенфельд 104 БердЧ. 118,123,141 Беретти В.И. 235 Берзен P.A. 113 Бернардацци А. 261–262 Бернардацци К. 251–252 Бернаскони А. 288 Берсенев Е.А. 63 Берти Дж. 232 Берхгольц Ф. В. фон 87 Берцелиус И.Я. 325 Бетанкур A.A. 116 Бетлинг С.П. 74 Бетлинг, Логин (Леви) П. 35, 74

Бецкий И.И. 26

Бианки Р. 242

Бианки Ф. 298

Билибин И. 192

Блессинг И. Ф. 21

Блок A.A. 189,190,193

Боборыкин П.Д. 200, 201

Бобров В.Н. 150

Бове О.И. 308

Богарне Д.Е. (Долли) 69

Богарне З.Д. 68, 69

Боглачев С.В. 177

Богуш-Сестренцевич С., митр.

241

Бодуэн-де-Куртене И.А. 211

Бокова В.М. 195

Бонч-Бруевич В.Д. 205

Борх С.И. 17

Боссе Г.А. 17,54

Боттани Дж. 242

Боттани Е. (урожд. Висконти)

242

Брандуков Ф.И. 120

Браницкая Е.К. 28

Бренна В. 232, 234, 292, 294–295,

297

Броневский С.М. 270-271

Бруни А.К. 17

Бруни Ф.А. 170

Бруни Ф.А. 78

Бруни Ю.Ф. 363

Брусов И.Я. 150

Брюлло Ф.П. 123

Брюллов А.П. 308

Брюллов К.П. 170

Брюлловы 298

Брюсов В.Я. 212, 367

Брянская А.М. 175

Будри A.C. (урожд.

Килимчинова) 160 Будри Д. 155–164 Будри М.Д. 159,160,162 Будри М.Т. (урожд. Лобкова)

159

Булгаков М.А. 188 Булкелей И.М. 73

В

Вален-Деламот Ж.-Б. 65,166 Валесини Д. 344 Вар Ф.В. 65

Варваци И. 277, 282–285 Васильев Я.В. 123 Васильчиков И.В. 302 Вейдлинг П. 136 Вельяминов H.A. 207 Венгеров С.А. 211,212 Вендорф О.И. 95 Венинг У. 74

Визе Е.Ю. фон дер (урожд.

Лермонтова) 216 Визе И.И. фон 216 Визе И.-А. фон 216 Визе И.-И. фон 215,216 Визе М. фон 215 Визе С.И. фон дер 216 Вильгельм, шв. кронпринц 82 Вильмот М. 40 Винекен Г. Ф. 58 Виноградов 134 Винровс В. 33 Виррих Э.Ф. 362 Висковатов 327

Висковатова Е.И. (урожд. Корсини) 326–327 Висконти 238–243 Висконти А.Д. 242 Висконти A.A. 243 Висконти Д.И. 236–237,241,258-259

Висконти Д-К. 233 Висконти Е.А. 239, 243 Висконти Ж. 233 Висконти М. 233 Висконти П. 252 Висконти П.К. 231 Висконти П.И. 2-й 234,235

Висконти Пьетро 236,237, 242 Висконти Ф.И. 242 Висконти, Эмилия 242 Вист А.Ф. 49, 249 Вистингаузен 258–259 Витали А.О. 198 Витали И.П. 198 Витт фон В.В. 198 Витте С.Ю. 36, 362 Вихарев 367 Войлоков М. 258 Волков Ф.И. 170,172,251 Волкова A.A. 15 Волошин М.А. 190 Волошинов В.В. 143 Волынская A.B. 73 Волынская М.А. 53 Волынский А.К. (Флексер) 207 Волынский А.П. 52,55, 72 Волынский В.И. 72 Вольтер 157,288 Воронихин А.Н. 15, 233,266 Воронцов А.И. 53 Воронцов И.И. 53, 54 Воронцов М.И. 53 Воронцов М.С. 28 Воронцова Е.Р. 39 Воронцова-Дашкова И.И. 29 Вревский Б.А. 109,110 Всеволожский A.B. 40 Всеволожский Н.В. 40,41 Высоцкий М.Т. 107 Вяземский П.А. 16, 257

Г

Гавриил, митр. 285 Гаврилов Г.С. 366 Галеотти Ф. 242 Галич А.И. 197 Галуппи Б. 288 Гамбс Г. 103 Гармин X. 76 Гарновский М. 265

Гарнье Ш. 310

Гаскойн К.К. 102

Гауеншильд Ф.М. 163

Ге H.H. 199

Гедике P.A. 29,149, 361

Геллерт Л.Ф. 23

Геркле X. 216

Герцен А.И. 178,327-328

Гесте В. 272-273

Гётц Ш. 163

Гиероглифов A.C. 178

Гильдебрандт Г. 199

Гильдебрандт-Арбенина О.Н. 211

Гимпель A.A. 363

Гинцбург 327

Гиппиус З.Н. 192,200,212,301 Глазова М.Я. 144 Глазырин 122 Глинка Б.Г. 92 Глинка В.А. 63, 300 Глинка Д.Г. 109 Глинка М.И. 109,111,196,299 Глинка-Маврин Б.Г. 197 Глинка-Маврин В. Б. 95 Глинка-Маврин Г.Н. 197 Глинка-Маврин Г.Н. 93 Глинка-Маврин И.Б. 207 Глинка-Маврин И.Н. 197 Глинка-Маврин Н.Б. 95 Глинка-Маврин Н.Д. 93,197 Глинка-Маврина A.C. 92, 94 Глинка-Маврина М.Б. 95 Глинка-Маврина С.Н. 197 Глинка-Маврина-Гильдебрандт

В.И. 93,194,197 Гоголь A.B. 55 Гоголь Л.В. 55 Гоголь Н.В. 55,57,326 Голенищев B.C. 55 Голенищева Н.С. (урожд. Вонлярлярская) 55 Голенищева С.Г. 55 Голицын Ф.Н. 26 Голицын А. 65

Голицын А.М. 27

Голицын А.Н., 262,296

Голицын Д.М. 26

Голицын Дм. М. 63, 64

Голицын М.М. 166

Голицын М.М.-мл. 63, 64

Голицын М.М.-ст. 63

Голицын М.П. 56

Голицын H.A. 27

Голицынский A.A. 131

Головин А. 65

Головин Г.И. 65

Головина Е.А. 65

Головкин О.П. 321

Голосуев А.К. 95

Гонзага П. 262,316-317

Гончаров Н. 158

Гордеев Ф.Г. 297

Горемыкин И.Л. 202, 204

Городецкий С.М. 192

Горчаков А.М. 50

Горький А.М. 199,202,206,207

Готобед Р. 74

Грейнер А.-М. 103

Грибоедов A.C. 5

Григорий митр. 134

Григорьев 271

Гримм Д. 170

Гриффит 121

Грот Г. 48

Гудима-Левкович Г. 109 Гумилев Н.С. 207, 212 Гуревич Я.Г. 211 Гурьев Д.А. 256, 258, 263 Густав IV Адольф, шв. Король 168

Густав II, шв. Король 158 Гутри А. 102

Д

Давыдов Д. 17 Давыдова A.A. 208

Даль, арх. 300 Даниелетти 300 Дашкова Е.Р. 34, 35,40, 53 Де Бре 167 Деволан Ф.П. 275 Дельвиг A.A. 257 Дельвиг А.И. 90 Делянов 202

Демидов А.Н. 139, 285, 324 Демидов H.H., кн. Сан-Донато 351

Демидова М.Н. 35 Демут-Малиновский В.И. 296 Дервиз П.П. 224 Дервиз (Луговой) П.П. 222–224 Дервиз A.B. (урожд. Слащова) 217

Дервиз А.Д. 227

Дервиз А.К. (урожд. Якобсон) 221

Дервиз А.О. 228 Дервиз Ал-pa. П. 224 Дервиз Ант-на П. 224 Дервиз Б.Д. 226 Дервиз В.В. 224 Дервиз В.Д. 226 Дервиз В.М. 228 Дервиз В.Н. (урожд. Макеева) 217

Дервиз В.Н. (урожд. Тиц) 59,218

Дервиз В.П. 218

Дервиз Валериан Дм. 226-227

Дервиз Валериан Мих. 228

Дервиз Варвара П. 224

Дервиз Вера П. 223-224

Дервиз Г.И. 219

Дервиз Г.С. 217

Дервиз Г.Д. 226

Дервиз Д.Г. 217,219,220,226

Дервиз Дм. 227

Дервиз Дм. Влад. 226

Дервиз Е.В. 226

Дервиз Ел. Ал-дровна 227

Дервиз И.Г. 219 Дервиз К.А. 227 Дервиз Л.А. 227 Дервиз Л.Д. 226 Дервиз Л.П. 224 Дервиз М.В. 224 Дервиз М.Г. 218,220,228 Дервиз М.И. (урожд. Козловская) 219 Дервиз М.С. (урожд. Шёниг) 59, 221

Дервиз Н.Г. 217,219,220 Дервиз Н.С. 216

Дервиз Н.Я. (урожд. Симонович) 226

Дервиз О.В. 228 Дервиз П.Г. 41,217–219 Дервиз П.П.– мл. 224 Дервиз П.П.-ст. 41, 44, 62 Дервиз Петр 227 Дервиз С.П. 42, 52, 58, 58, 59, 60, 62, 65,221,222 Дервиз С.С. 222 Дервиз С.Ф. (урожд. Эбер) 219 Дервиз Э.К. (урожд. фон Зонн) 220

Дервиз-Симонович А.Я. 227 Дервиз-Татарникова И.П. 224 Дервиз-Фаворская М.В. 226 Дервизы, род 215–228 Державин Г.Р. 35, 166 Деринг Х-Ф. 175 Дерябин А.Ф. 151 Дехтерев В.Г. 314 Дехтерева С.Ц. (урожд. Кавос) 313–314 Джанни А. 246–247 Джексон Дж. 74 Джерлини Б. 317 Дидло Жан-Шарль 174 Дидло Карл 175 Дидло Шарль-Луи 173, 316 Дидро Д. 347

Дмитрий Павлович, вел. кн. 82 Добрецов 264 Добролюбов H.A. 178,179 Довгалев М.И. 123 Долгоруков (Крымский) В.М. 73 Долгорукова Л.Н. 55 Домашнев С.Г. 341–342 ДоуДж. 27 Дрейер 280 Дрябин Е.Н. 68 Дубровин 121 Дубянский А.Я. 348 Дузи X. 306 Дунаев 264 Дункан А. 62 Дункер И.Ф. 340–342 ДураццоДж. 171 Дурново Д.Н. 35 Дурново М.Н. (урожд. Демидова) 35 Дурново Н.Д. 35, 36 Дурново П.Д. 35, 36 Дурново П.П. 36 Дурново П.Н. 202, 204 Дурново, род 32 Дылев Т. 304 Дюваль Я. 291 Дюков Е.М. 145 Дюнфур М. 159 Дюпюи де ля Рей 277 Дюран– Гревиль А. 197 Дютак Ж. 107

Е

Егер Б. 273 Екатерина I 33, 87 Екатерина II, имп. 21, 48, 49, 167,

168, 250, 275, 281–284, 287, 289, 291,342

Екатерина Михайловна вел. кн. 141

Екатерина Павловна, вел. кн. 149,296

Елизавета Алексеевна, имп. 285 Елизавета Петровна имп. 34, 64, 87, 362 Еропкин П.М. 14, 52 Ефимов И.А. 134 Ефремова В.В. 175

Ж

Жакмон О.Д. (урожд. Будри) 160,164 Жакмон П. 160 Жако П. 120,122 Жихарев С.П. 39,317 Жуковский В.А. 16, 76

3

Забелло П.П. 350 Замысловский Е.Е. 133 Зарудная С.А. (урожд. Кавос) 301

Зарудный М.И. 301 Захаров А.Д. 89,233, 266 Зволянский 202 Зиновьев С.С. 75 Зотов Р. 163 Зубов П.А. 290 Зуров А.Е. 41 Зуров Н.П. 41 Зурова О.П. 41

И

Иванов А. 170 Иванов Г.П. 193 Иванов Ф.П. 134 Ивановская А.Я. 73 Ивановский И.К. 73 Ивановский П.И. 73 Ивнев Р. 212 Иглин С. 99 Игнатьев Н.П. 204

Игнатьев П.Н. 41 Икскуль фон Гильдебрандт К.П. 198

Илличевский П. 109 Интерлинг И. 252 Интерлинг М. 252 Интерлинг М.Ф. (урожд. Кьеза) 245, 252

Иоанн (Снычев), митр. 355, 357 Иосаф Белгородский свт. 150 Исаев М. 171,172 Исидор, митр. 142 Ишимова А.И. 326

Й

Йомелли Н. 288

К

Кабрал П.А. 325 Каброль Л. 156 Кавелин Д.А. 105,106 Кавос А.Д. 298 Кавос А.И. 300,314 КавосА.К. 299–310,314 Кавос Е.Е. 314 Кавос Е.И. 300

Кавос Е.С. (урожд. Зарудная) 314

Кавос Е.Ф. (урожд. Эраш) 299 Кавос Е.Ц. 312,314 Кавос З.И.(урожд. Лазаренко) 301

Кавос И.А. 301 Кавос И.К. 299

Кавос К. (урожд. Бальони) 299 Кавос К. (урожд. Кароббио) 301 Кавос К.А. 107,298–299,302,317, 332

Кавос К.И. 300,301,311 Кавос Константин А. 301 Кавос М.А. 301 Кавос М.Ц. 314

Кавос Н.П. 313

Кавос Наталья Ц. 314

Кавос Нина Ц. 314

Кавос С. (урожд. Межуева) 313

Кавос С.И. 300

Кавос Станислав А. 301

Кавос Х.В. 314

Кавос Ц.А. 204,301,310-313

Кавосы 298-299

Кадников 120

Казагранде А.-М. 236

Казаков И.П. 100

Казакова М. 99

Казакова С.И. 100

Казалет Э.П. 21

Казалет Н. 21

Казалет П. 21

Каледин А.М. 206

Калитин A.B. 144

Кальвин Ж. 157

Камерон Ч. 111, 250, 253, 281, 291–292 Камоэнос Л. 325 Кампенгаузен Б. 274–275, 277–280, 282 Кампиони М.И. 277 Камуцци А.М. 17 Каннегисер Л. 212 Кантемир А. 26 Кантемир Е.Д. 26 Капнист П.А. 35 Каракозов 182 Карамзин Н.М. 195 Каратыгин П.А. 1734 Каркавцов Д. 103 Карлес П.М. 322 Карлони Л.П. 262 Карсавин Л.П. 133 Кастильоне К.О. 336 Катенин П.А. 90 Кауфман М.П. фон 205 Кащенко A.B. 176 Квадри Д. 112,258-259

Кваренги Дж. 35,49,89,168,231, 232, 237, 250, 252, 260, 266, 284, 288–292, 296–297 Кварнштрём К.Г. 325 Келлер М.И. (урожд. Ризнич) 218–219 Келлер Э.Ф. 219 Керн А.П. 196 Килимчинов С. 160 Кимель И. 280 Киммель и Блессиг 21 Кипренский O.A. 170 Кларк 121 Клевер Ю.Ю. 361 Клокачев А.Ф. 110,267–269, 348 Клоссен Ф. 339 Ключевский В.О. 65, 66 Козицкий Г.В. 16 Козлов И.И. 76 Козловский М.И. 297 Козулин 332–333 Колинэ Роз-Мари 173 Колкер А.Н. 362 Коллинс В.Э. 363 Комаровский В. 287 Кони А.Ф. 199

Константин Павлович, вел. кн.

157,290 Копачев 264 Корде Ш. 158 Корнилов И.П. 183 Корнилов Л. 119 Короленко В.Г. 199 Корсаков H.A. 50 Корсини Д.А. 315–317 Корсини Е.К. 317 Корсини И.Д. 315, 317–324, 326, 328

Корсини М.А. (урожд. Быстро-глазова) 318,326 Корсини П.И. 326–327 Корф М.А. 161 Косиковский А.И. 333 Коцебу А. фон 294

Кочет М.И. 33 Кочет(ов) И.Д. 32 Кочубей Е.Л. 69 Кочубей Л.М. 69 Краевский A.A. 109 Кракау А.И. 68, 78, 320 Краснова Е.И. 10,167, 347 Красноцветов Г.П., свящ. 355 Красноцветов П., прот. 355–356 Красовский А.Ф. 42,223 Кребер И. 249 Крок Д.С. 252 Крылов В.А. 185 Ксения Александровна, вел кн. 145

Ксименес Э. 350 Кузмин М.А. 212 Куинджи А.И. 62 Куницкая С.Д. (урожд. Висконти) 242 Куницын А.П. 107 Куракин А.Б. «бриллиантовый кн.» 48 Куракин А.Б. 26,48 Куракин А.Б., кн. 278,281 Куракин Б.И. 48 Куракин Б.А. 110 Куракин Борис-Леонтий А. 48, 49

Куракина А.И. (урожд. Панина) 48

Куропаткин А.Н. 94 Кусовников М.С. 261, 333 Кутузов М.И. 353, 356 Кучинский С.А. 356–357 Кшесинская М.Ф. 45 Кшесинский И.Ф. 134 Кьеза А. (урожд. Клейнерт) 253 Кьеза Антонио 245,251 Кьеза Д. 245,251 Кьеза К. 253 Кьеза М. 53 Кьеза М.А. 245–253.

Кьеза П. 253

Кэррол Л. 192 Кюхельбекер В.К. 50, 92,108

Л

Лабенский Ф.И. 334 Лаваль А.Г. 13,15,16 Лаваль Е.И. 17 Лаваль И.С. 16 Лавопьер 277 Лайон Дж. 267 Ланг Г. 74 Лапшин 120 Лашкевич 314

Лашкевич И.Ц. (урожд. Кавос) 314

Лебедев A.B. 121 Левашов В. 109 Леви М.С. 54

Лейхтенбергский Е.М., герцог 68

Лекса И. 344–346 Леонова Д.М. 186 Лермонтов М.Ю. 16,116,196 Лерх Г. 349 Лесгафт П.Ф. 141 Лесков Н.С. 200 Лесникова А.П. 146 Леткова Е.П. 93, 203,206,208 Лидваль Ф.И. 362–363 Линке Э. 243 Литта П. 331–332 Лобанова-Ростовская 344 Лобанов-Ростовский A.A. 319 Лобанов-Ростовский А.Я. 260, 344

Лобков (Лапков) Т. 159 Логинов М. 122 Ломаков Я. 292 Ломоносов М.В. 302 Лохов 124 Лубье Ж.Ф. 254 Лубье Л. 254

Луговой (Дервиз) П.П. 44

Лукини Г. 250 Лукини Дж. 258–259 Лукницкий A.B. 252 Лукомский Г.Н. 279 Лукоянов А.Н. 10,166, 348 Лутковская В.И. 93 Лутковский 196 Лутковский И.С. 185, 195,198

М

Маврин С.Ф. 91 Маврина A.A. 92 Мадерни В. 304 Мазараки А. 182 Мазараки П.Ф. 181 Мазараки С.С. 177, 181 Мазараки-Дебольцевы 182 Майков А.Н. 133 Майков Л.Н. 133 Макаров Г.А. 111 Маковский К.Е. 59,203 Макушев Л. 20 Мамантов H.H. 143 Мамин-Сибиряк Д.Н. 199 Манассеина Н.И. 190,192 Мандельштам О.Э. 193 Маннергейм А.Н. (урожд. Арапова) 94 Маннергейм Г. 94 Манфрини 251

Марат Ж. (Хуан Сальвадор) 155, 156

Марат Ж.-П. 155,157 Маре Г. фон 80

Мария Михайловна, вел. кн. 92 Мария Николаевна вел. кн. 82, 124

Мария Павловна вел кн. 82, 83, 84

Мария Феодоровна, имп. 139, 159,161,162 Мария Феодоровна, имп. 205, 285

Маркевич 319 Маркевич H.A. Ill Маркевич М.О. 322 Марков 1-й 123 Мартос И.П. 63,257,285 Маруцци П. 171 Масальский К.П. 109,110 Масальский Д.А. 127 Маслов A.B. 134 Масюк А.Э., прот. 359 Медичи А. 304 Медичи Б. 317 Мейерхольд В.Э. 61 Мекленбургская Е.И., принц. 87 Мельников А.И. 286 Меншиков А.Д. 14, 33, 39, 55 Мережковский Д.С. 200, 201, 212

Месмахер М.Е. 81 Метастазио П. 288 Мещерский В.П. 81,180 Микешин Б.М. 350 Миллер Ф.Л. 55 Милорадович М.А. 339 Милюков П.Н. 202 Милютин Д.П. 94 Миних Б.Х. фон 20 Миркович Ф.Я. 163 Миусов А. 70

Михаил Николаевич, вел кн. 94 Михаил Павлович, вел кн. 81 Михайлов A.A. 2-й 260,264 Михайлова М. 242 Михайловский Н.К. 199, 203 Мицкевич А. 326 Модюи A.A. 256,260, 262–263 Модюи М. (урожд. Фан дер Флит) 263 Мола А. 276,281–282 Молво 74 Молчанов П.С. 257 Молчановы 257

Монферран О. 121,261–262,295, 348-349

Монферран Э. (урожд. Дебоньер) 349 Мопассан Г. де 197 Морозова A.A. 364 Муравьев Н.Ф. 15 Муравьев-Виленский М.Н. 180 Мусин-Пушкин А.И. 364 Мусоргский М.П. 186 Мягков М. 123 Мятлев И.П. 262 Мятлева П. 256

Н

Наполеон I, имп. 272, 283, 336, 353

Наполеон III, имп. 310 Нарбекова Ф.Ф. 47 Нарышкин A.B. 347 Нарышкин А.Л. 55 Нарышкин Л.А. 139, 166, 167,

169, 347 Нарышкин С.В. 167 Нарышкина 55 Нацциус Хр-на 88 Негро, арх. 300 Недашковская Н.Д. 356 Нельнер Г-Л. 104 Нельнер К. 104 Нельнер С-Фр. 104 Неменчинский А.Ф. 367 Немцов И.И. 70,71,75 Нестеров М.В. 192,194, 203,205 Никанор, митр. 324 Никитенко A.B. 196 Никитин А. 123 Никитин И.Г. свящ. 135 Николай I, имп. 146,169, 334 Николай II, имп. 84,350, 352, 359 Николай Николаевич, вел. кн.

351 Ниоти 270 Новиков Н.И. 15, 76 Норманн У. 105

О

Обручев H.H. 93, 94 Обухова H.A. 182 Овандер Я.И. 54 Овсянников М.А. 256, 257,262 Овчинников П. 82 Огарев Н.П. 327 Одоевский В.Ф. 326, 343 Одоевский В.Ю. 52, 55 Оленин А.Н. 331–332,339 Оленина A.A. 54 Олсуфьев A.B. 158 Олсуфьева М.В. (урожд. Салтыкова) 158 Олсуфьева М.А. 27 Ольга Константиновна, вел княжна 82 Ольга Николаевна вел. кжн. 186 Ольденбургский Г., герцог 296 Ольхина М.С. 181 Оммер де Эль 270 Опекушин А.М. 350 Опитц Эрнст 73 Орлов А.Г. 282 Орлов Г.Г. 249,256 Орловы 34 Остерман А.И. 14, 52 Островский А.Н. 184–186, 188, 197

Отт А.И. 99,100,104 Отт Е. 99

Отт И.И. 99,103,112 Отт М. 99,103 Отт П. 99 Отт С. 103, 112 Отт Ф. 103,112 Отто И. 103 Отто Розина 103 Охотников В.Н. 60 Охотникова А.П. 60 Охотникова В.В. 59 Охотникова Е.В. 59

П

Павел I, имп. 160,232,273,291 Павел Александрович вел. кн.

70,81,83,84, 85 Павел Петрович, цесар. 49, 76 Павлищева О.С. 109 Панаев И.И. 326 Панин Н. И. 49 Пантелеев 123 Парис Т.Е. 57 Паскевич Ф.И. 28, 29 Паульсен А.Х. 91 Паульсен Александр 88 Паульсен Анна 88 Паульсен Г-Хр. 88, 89 Паульсен К.-Хр. 88 Паульсен, Г.-А. 89, 90 Пель А.Х. 29

Петр I, имп. 20,26, 87, 97,101 Петр III, имп. 246 Петров 119 Петров С. 90 Петрушевский Ф.И. 128 Пилоти К. фон 80 Пинкетти 251

Пистолькорс О.В. 83 (гр-ня Гогенфельзен) 84 Пистолькорс Э.И. фон 76 Пишо 160 Платон, архиеп. 283 Платонов С. Ф. 211 Плахов 272 Плетнев П.А. 257, 326 Плещеев А. 109 Плещеев П. 109 Плещеев С.И. 76 Поленов В.Д. 190 Поликарп, патриарх Иерусалимский 284 Полисадов И.Н., прот. 135 Половцов A.A. 81 Половцов П.А. 60

Половцова Н.М. 81 Поль Мари-Роз 173 Поляков Д.С. 18 Поляков Л. 18 Поляков С.С. 18 Поляков Я. 18 Полянский A.A. 39,40 Полянский А.И. 39 Полянский И.М. 39 Понятовский Станислав, польский король 287 Попов К. 101,102 Порошин С. А. 74 Порто А. 100 Постников М. 123 Потапов А.Л. 180 Потемкин Г.А. 248, 250–251, 287, 289,292 Потехин A.A. 185 Потоцкий А. 28 Потоцкий С.С. 27 Премацци Л. 80 Приоров М.К. 181 Прокофьев И.П. 297 Прянишников И. 190 Пустошкин 120

Пушкин A.C. 16, 40, 50, 99, 107, 109, 110, 133, 158, 159, 165, 257, 271,348,350 Пушкин Л.С. 109 Пушкин Л.С. 110 Пятницкий П.Г. 264

Р

Разумовский К.Г. 56 Расин Ж. 288 Распутин Г. 367 Растрелли Б. 88

Растрелли Ф.Б. 245,247,290, 320, 340

Раупах Э. 107 Раухфус К.А 312

Рахау К.К. 320 Рачинский Н. 109 Реймерс Г. фон 294 Рекс Т. 75

Ремпен К.К.-мл. 113 Репин И.Е. 93,199,202 Репнина В.Н. 55 Репнина Е.П. 54, 58 Репнин-Волконский В.Н. 54 Репнин-Волконский П. 58 Рибопьер Е.И. 40 Римский-Корсаков А.Я. 109,110 Ринальди А. 237, 246,248, 295 Рогов Т.С. 107 Рокко, худ. 306 Рокотов Ф. 26 Роллер A.A. 305 Романелли П. 351 Романелли Р. 351 «Рос и Парис» 65 Росинский И. 277,280 Росс А. 53 Россат Е. 87 Росси А. 310, 331–335 Росси К.И. 63, 237, 257, 261, 263, 300,331 Руадзе Г.И. 336–337,339 Руджа М. 258–259 Рукавишникова Е.Н. (урожд.

Бирина) 95 Румянцев Н.П. 65, 275 Румянцев С.П. 66 Руска Дж. 249, 259 Руска Ж. 255

Руска Луиджи 237,242,251,254–257,259-260,262–263,265-266, 269–273, 276–281, 284–285, 296-297

Руска Любовь (Эме, Амата) 255 Руска М.-М. (урожд. Шарлемань) 254–255, 265 Руссель 107 Руссо Ж. Ж. 162

С

Сабурова Е.Р. 33 Сазонов В.К. 123 Салиас Е.А. 33 Салтыков В.П. 157,159 Салтыков В.Ф. 14 Салтыков М. В. 158 Салтыков Н.П. 158 Салтыков С.В. 14,158 Салтыкова Е.П. (урожд. Белосельская-Белозерская) 157 Салтыков-мл. С. В. 158 Сангушко А. 28 Сангушко Е.К. 28 Сарандинаки 282 Саягин Ф. 122 Свиязев И.И. 258 Сенковский 272

Сергей Александрович, вел кн.

82, 84,176 Сергий (Кузьмин), игумен 356 Сердюков А.М 71 Сердюков Иван 74 Сердюков М.И. 71, 74 Серов В. 83, 226,227 Сикар 280

Сикевич В.М. 177–183 Сикевич Е. 178 Сикевич Е.Н. 178 Сикевич И. 178 Сикевич М.П. 178,187 Сикевич Н. 178 Симаков Н.К. 356 Симон (Гетя), архим. 355 Скабичевский А.М. 133 Скавронский М.К. 33 Скавронский Федор (Фридрих, Дирих) 33 Скобелев М.Д. 68 Скоропадский П.П. 36 Скотти Дж. Б. 120,122,261 Слащов М.Я. 217 Слонимский С.М. 362

Случевский 20 °Cлучевский К.К. 190, 20 °Cмирнова Н.М. 196 Смирнова-Россет А.О. 28 Смит 99,102 Смолодович Н.Д. 183 Собинов Л.В. 62 Соболев 119 Соболевский С.А. 109 Собчак A.A. 355, 358 Соколов Е.Т. 258–259, 296 Соколов М. 304 Соколов П.Ф. 92,198, 294-29 Соколов, лепщик 12 °Cоколова А.Н. 253 Соловьев Вл. С. 189, 191,199, 20 °Cоловьев С.М. 19 °Cоловьева П.С. («Аллегро») 189 Сологуб Ф.К. 193,212 Сомов О.М. 9 °Cпасович В.Д. 20 °Cпинелли Г. 246–247 Стаджи Д. 294 Стаджи Ф. 122 Старов И.Е. 170,250–251 Старчевский A.B. 68 Стасов В.П. 127, 170, 260–261, 264

Стединг К. фон 166–169 Стенбок-Фермор H.A. 142 Степанов A.A. 68 Стефенс (Стивенс) 102 Стин Джеймс 102 Столыпин П.А. 35 °Cтолыпина М.А. 76 Стрешнев В.И. 52 Строгонов А.Н. 15 Строгонов Г.А. 15 Строгонова М.Н. 34 Стуккей В.Е. 22 Суворин A.C. 199 Суворов-Рымникский A.A. 179 Сукин А.Я. 91

Сукина A.A. 91 Султанов Н.В. 82,203 Сумароков А.П. 288 Суханов С.К. 119,262 Сухозанет И.А. 318 Сухозанет И.О. 241 Сыренков П.П. 111 Сысоев А.Ф. 61 Сычев H.A. 305 Сюзор П.Ю. 151

Т

Тальяфьери А. 171 Тамбала И. 280 Тантини, арх. 300 Тарасов A.C. 122 Тарновская 208 Татарников Г.П. 224 Татьяна Николаевна, вел. кжн. 186

Тверской Н.М. 123 Тенилов, арх. 270 Тенишев В.Н. 22 Тенишева М.К. 23 Тессин Еремей 102 Тибо Ж. 261 Тибо Ф. 296 Тиме К. 123 Титов Г. 279 Толстой А. 192

Толстой Л.Н. 31,184,200, 203 Толстой H., гр. 256, 259 Томилова Е.М. 76 Тома де Томон 16, 89, 233, 235, 238

Томсен П. 26, 39 Томсон Д. 20 Томсон М. 20 Томсон Питер 21 ТонК.А. 170,253 Торичелли Ф. 317 Тормасов И.А. 20 Торопыгин П.С. 252

Треттер В.К. 116,119,121 Третьяков И. 99 Трискорни А. 290,294 Тромбара Дж. 250 Тропинин В.А. 110 Троцкий Л.Д. 205 Трубецкой И.Ю. 26 Трубецкой С.П. 17 Трусов Н.В. 134 Труханова H.A. 61 Тургенев И.С. 197 Тюрин И.А. 149

У

Уайльд О. 211 Уваров С.С. 105, 108 Уистлер Джеймс 57, 58 Уистлер Джордж 57 Умберто, итал. король 198 Урицкий М.С. 212 Урусов A.B. 15 Урусов В. 47 Урусов Г.А. 46,47,

Урусов И. 47 Урусов П. 47 Урусов С. 47 Урусова И. 47 Урусова С. 47 Усов П.С. 178, 320 Успенский Г. 199 Утеман Ф.В. 361 Утин И.О. 322 Утин Н.И. 327

Утина Н.И. (урожд. Корсини) 326-328

Ф

Фаворский В.А. 226 Фардье, де 33, 34 Фаркверсон Джон 65 Фауэлз 65 Федоров С.Г. 119

Федоров, инж. – полк. 267 Фельтен Ю.М. 88,249, 252, 340 Фенын A.C. 267 Феррари Дж. 252 Филевский П.П. 282 Флит, Фан дер 263 Фонвизин Д.И. 53, 76 Фонтана К. 59 Фонтана Л.Ф. 56 Форини, арх. 300 Фразер (Фрейзер) 15 Францони Э. 306 Фредерикс И.З. (Регина Луиза) 34

Фредерикс И.Ю. 15, 34 Фуфаевский Л.Л. 60 Харлапин Ф.М. 121 Херасков М.М. 35 Хитрово Н. 339 Ходасевич В.Ф. 207,208 Храповицкая Е.М. 72 Храповицкий A.B. 100 Храповицкий В.И. 72 Хржонстовский Г.Р. 96

Ц

Цветаева М.И. 189,212 Цветковская Е.К. 213 Цейдлер П.М. 129 Цим И. 68

Ч

Чевакинский С.И. 75, 290 Черкасская М.Т. 20 Черкасский П.Б. 20 Черкасский П.П. 20 Чернецов Г. 346 Черник И. Д. 51

Чернышевский Н.Г. 178,179, 327 Чехов А.П. 93,188,199 Чижов Д.С. 107

Чикачев Н. 109 Чистяков П.П. 199,226 Чулаки М.М. 358

Ш

Шаляпин Ф.И. 62 Шамполион Ж.-Ф. 336 Шарлемани 298

Шарлемань И.И. 242, 254–257, 259–260, 262–265, 272, 285 Шарлемань Л.И. 101, 241, 255, 261

Шарлемань Ф. 254–255 Шарп 56 Шарпантье Т. 16 Шаховская В.А. (урожд. Строгонова) 57 Шаховской П.Ф. 27 Шварц А. 307 Швинд М. фон 80 Шебеко H.H. 61, 62 Шебуев В.К. 170 Шевченко В. 368 Шевченко С. 368 Шелешпанов, арх. 270 Шереметев Д.Н. 319–320 Шереметев С.Д. 31 Шереметевы 321 Шефлер 123 Шехтель Ф. О. 221, 222 Шимановский Л.И. 364 Ширяев М.Я. 122 Шляпкин И. А. 211 Шмидт К.К. 18 Шпигель Н. В. 228 Шредер И.Н. 350 Шрейбер П.П. 58 ШретерВ. А. 150 Шретер П.Д. 111 Штакеншнейдер А.И. 28,124 Штауберт А.Е. 119,151,260,362 Штелин Е. И. 99

Штелин Я. 99,100 Штерич А.П. 195 Штерич С.И. 196 Штиглиц А. 77 Штиглиц Л.Б. 74–77 Штиглиц Н. 75, 76 Шубин Ф.И. 297 Шубинский С.Н. 177 Шувалова В.П. 57 Шумахер И.Ф. 68 Шустов С.Л. 304

Щ

Щербаков В.Н. 357 Щербатов А.М. 196 Щербатова М.А. 195

Щербинин Д. 56 Щербинин П.А. 56

Э

Эйсмонт A.C. 145 Энгельгардт А. Н. 214 Энгельгардт Н. А. 211,213 Энгельгардт-Гумилева А. Н. 212 Эссен, Б. фон 56 Эстеррейх В.Ф. 22

Я

Яковлев И. И. 148,149 Яковлев И.Е. 122,123 Яковлев Н. 99

Примечания

1

Статья написана при участии А.Н. Лукоянова.

2

Данная статья – значительно расширенный вариант очерка, напечатанного в книге «Петербург: неизвестный, забытый, знакомый». СПб., 2007. С. 203–208.

Content

Виктор Антонов
Петербург: вы это знали? Личности, события, архитектура

От автора

Раздел 1 Исторические здания

«Высокий дом на берегу Невы…»

На Английской, у Тенишевой…

Резиденция Паскевичей

Родовое гнездо

Брачные чертоги

Сменили дипломатов офицеры

Два в одном

Его судьба быть музеем

Великокняжеский дворец на Неве

Дом зодчего Паульсена

Близ Калинкина моста

Кондукторская школа

Гимназия Императорского Человеколюбивого общества

Православная благотворительность в петербургской Коломне

Существовали ли эти храмы?

Раздел 2 Памятные личности

Брат Марата в России

Граф Стединг отъезжает…

Италией плененный

«Там и Дидло венчался славой»

В.М. Сикевич – забытый литератор Коломны

Под псевдонимом «Allegro»

«Красная баронесса»

Бальмонт – сын Бальмонта

Род Дервизов в Петербурге и в России

Раздел 3 Итальянцы в Петербурге

Висконти на русской службе

Микеле Кьеза: из Комо в Петербург

Луиджи Руска: накануне и после отъезда из России

Работы Л. Руска на юге страны

Кончецио Альбани – забытый скульптор

Столичные зодчие: отец и сын Кавосы

Корсини в Петербурге

Раздел 4 Такие были времена

Пропавшая модель

Египетские редкости

Курьезное произведение

Такое было кино

Не на том доме

Не успели…

Возвращение Казанского собора: забытые эпизоды и факты

Музыкальные школы

Ресторан «Метрополь»

Использованные архивные и литературные источники и примечания

Раздел 1. Исторические здания

«Высокий дом на берегу Невы…»

На Английской, у Тенишевой…

Резиденция Паскевичей

Родовое гнездо

Брачные чертоги

Сменили дипломатов офицеры

Два в одном

Его судьба быть музеем

Великокняжеский дворец на Неве

Дом зодчего Паульсена

Близ Калинкина моста

Кондукторская шкода

Гимназия Императорского Человеколюбивого общества

Православная благотворительность в петербургской Коломне

Существовали ли эти храмы?

Раздел 2. Памятные личности

Брат Марата в России

Граф Стединг отъезжает…

Италией плененный

«Там и Дидло венчался славой»

В.М. Сикевич – забытый литератор Коломны

Под псевдонимом «Allegro»

«Красная баронесса»

Бальмонт – сын Бальмонта

Род Дервизов в Петербурге и в России

Раздел 3. Итальянцы в Петербурге

Висконти на русской службе

Микеле Кьеза: из Комо в Петербург

Луиджи Руска: накануне и после отъезда из России

Работы Л. Руска на юге страны

Кончецио Альбани – забытый скульптор

Столичные зодчие: отец и сын Кавосы

Корсини в Петербурге

Раздел 4. Такие были времена

Пропавшая модель

Египетские редкости

Курьезное произведение

Такое было кино

Возвращение Казанского собора: забытые эпизоды и факты

Именной указатель

А

Б

В

Г

Д

Е

Ж

3

И

Й

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

Ц

Ч

Ш

Щ

Э

Я

Примечания