Дафна Дю Морье

Французова бухта

(Перевод Н. М. Карапетян)

Глава 1

Когда восточный ветер дует против течения реки Хелфорд, зыбь набегает на ее сияющие воды и небольшие волны с силой бьются о песчаные берега. С отливом на песчаных отмелях образуются обширные водные впадины. Болотные птицы, почти касаясь крыльями поверхности воды, уносятся вглубь равнины, перекликаясь в полете. Только чайки остаются. Они кружат и кричат над пенящейся стихией, изредка ныряя в воду в поисках пищи, и соленые брызги сверкают на их серых перьях.

Мерные волны Ла-Манша, берущие разбег за мысом Лизард, с трудом перекатываются через образовавшиеся впадины в устье реки. Смешиваясь с гребнями прибоя, мутные от солоноватой грязи, смытой недавними дождями, они уходят с отливом, увлекая за собой сломанные ветви, солому, разные ненужные вещи, опавшие листья, мертвых птенцов и бутоны цветов.

Рейд вдали пустынен: при восточном ветре опасно бросать якорь. У переправы через Хелфорд видно несколько домов, кучки хибар разбросаны около порта Навас. Здесь живут, как и столетие назад, как и в те далекие времена, о которых скудная память мало что сохранила.

Тогда немногие знали о реке. Холмы и долины стояли в своем первозданном великолепии. Постройки не оскверняли диких полей и утесов. Деревушка Хелфорд насчитывала всего несколько домов. Воды реки были безмятежны. Привычные ныне яхты не нарушали их мерного течения. Кроншнепы и красношейки, тупики и кайры чувствовали себя хозяевами на реке.

Редкие моряки искали здесь убежища во время бури, налетавшей с северо-запада и увлекавшей их к берегу, сбивая с курса. Их взору открывались причудливые безлюдные берега реки, пугающие своей тишиной, холмы, деревушка Хелфорд с ее туповатыми, угрюмыми обитателями, нехоженые леса и болота с их птичьим гомоном. Но все это мало привлекало моряков, и с первым попутным ветром они спешили поднять якорь и выйти в море. Извилистая река так и оставалась неисследованной, леса и холмы — нехожеными. Никто не замечал той дремлющей красоты в разгаре лета, что придает Хелфорду его неповторимое очарование.

В наши дни тишину то и дело нарушают чьи-то голоса. Проплывают яхты, оставляя за собой пенящийся след, перебрасываются словами яхтсмены. Иногда какой-нибудь турист пробирается по отмели с сачком в руках. Иной раз он приезжает с друзьями на маленьком автомобиле, который, газуя, движется рывками по ухабам пыльной проселочной дороги, круто выводящей прямо к деревне Хелфорд. Друзья пьют чай в каменной кухне старой фермы, некогда именовавшейся замком Наврон. Что-то величественное осталось в этой постройке и по сей день. Сохранилась часть старого прямоугольного двора, где размещен нынешний двор фермы. Две колонны, увитые плющом и покрытые слоем лишайников, служат опорой для нового сарая и его рифленой железной крыши.

Фермерская кухня, где путешественники попивают чай, когда-то была частью столовой Навронского замка, а несколько ступеней, упирающихся в кирпичную стену, — лестницей, ведущей на галерею. Остальная часть замка, должно быть, погибла или была снесена. Квадратное здание фермы все же мало походит на изображение замка Наврон на старинной гравюре, напоминающего по форме букву Е. А от обширного некогда английского парка не осталось ныне и следа.

Привычные звуки доносятся со двора: бряцание ведер, мычание коров и блеяние овец, кудахтанье большого птичьего гарема. Послышались грубые голоса фермера и его сына. Но мы не властны поймать отзвуки иных времен, услышать, как под покровом листвы кто-то слегка свистнул, сложив ладони, и получил тихий ответ от худого сутулого человека, крадущегося вдоль стены спящего дома. У открытого створчатого окна задумчиво стоит, забыв откинуть упавшие на лицо локоны, красавица Дона. Она беззвучно наигрывает пальцами по подоконнику какую-то мелодию…

Течет река. В листве шелестит летний ветер. На берегу в полосе отлива копаются собиратели устриц. Кричат кроншнепы. Мужчины и женщины прошлого забыты, их надгробия заросли мхом и лишайником, их имена на надгробиях стерлись от времени. На месте исчезнувшего крыльца замка Наврон, где в полночь останавливался незнакомец, загадочно улыбаясь при тусклом пламени свечи, сейчас топчется и взрыхляет землю хозяйская скотина.

Весной на пригорке у бухты дети фермера собирают первоцветы и подснежники. Под их пыльными башмаками хрустят ветки и сухие прошлогодние листья. Разбухшая от бесконечных зимних дождей бухта выглядит серой и заброшенной.

Однажды летней ночью яхтсмен-одиночка, оставив яхту на рейде, решил отправиться на ялике в верхнее течение реки Хелфорд. Он чужак в здешних краях. Вздрогнув от крика козодоя у входа в бухту, яхтсмен колеблется — стоит ли входить в эту таинственную обитель. Он оглядывается на просторные воды реки, видит силуэт своей яхты на рейде. Бросив грести, он прислушивается к тишине бухты. Неожиданно подспудный страх вторжения в запредельное, где рушатся границы времени, овладевает им. Он пытается плыть вдоль левого берега бухты, но чем меньше становится расстояние между яликом и сужающейся оконечностью бухты, тем плотнее и враждебнее подступают к воде деревья, тем сильнее овладевают странником колдовские чары.

Полно, да один ли он? Что за ропот доносится с низины? Не человек ли застыл там, на берегу? Лунный свет блестит на пряжках его старинных туфель и клинке абордажной сабли. А рядом, откинув назад голову и кутая плечи в накидку, стоит женщина…

Бред какой-то! Должно быть, это игра ночных теней, шелест листвы… Но в душе все более нарастает уверенность, что дальше двигаться нельзя: ничья нога не должна касаться мыса на том конце бухты.

Яхтсмен поворачивает назад свой ялик. Но голоса звучат все явственнее, слышны чьи-то шаги, зов, крик в ночи, отдаленный свист, мелодия незнакомой песенки. Путник снова вглядывается в темноту и вдруг ясно видит контуры старинного корабля — корабля-призрака…

С бешено колотящимся сердцем яхтсмен налегает на весла и гонит свой ялик прочь от бесовского места, прочь от наваждения. Лишь оказавшись на собственной яхте, он чувствует себя в безопасности. Он оборачивается к бухте и видит, как белая круглая луна поднимается над высокими деревьями, освещая бухту своим призрачным сиянием.

Яхта медленно поворачивается навстречу приливу. Яхтсмен спускается вниз, в уютную каюту. Покопавшись среди книг, он находит то, что ему нужно, — карту Корнуолла. Эту карту, плохо выполненную и неаккуратную, он купил как-то в магазине Труро. Выцветший желтый пергамент с неразборчивыми пометками был, вероятно, выполнен в другом веке. Но река Хелфорд, как и два ее рукава — рукав Константина и Гвик, — просматриваются на карте на всем их протяжении. Яхтсмен отыскал к западу от главной реки узкий залив. Тонкими стертыми буквами кто-то нацарапал его название — Французова бухта.

Озадаченно хмуря лоб, яхтсмен пожимает плечами, скатывает карту и ложится спать. Вскоре он уже спит. Судно тихо стоит на якоре. Кругом тихо, ни ветерка. Молчат птицы. Луна сияет над рекой.

Сквозь дрему яхтсмен вдруг слышит какой-то ропот, прошлое становится явью. Он видит себя в другом времени, в забытом столетии. Слышится стук копыт. По аллее Навронского замка скачет незнакомец. Вот распахнулась парадная дверь замка, на пороге дворецкий с бледным обескураженным лицом, уставившийся на закутанного в плащ человека. На верхнюю площадку лестницы проскальзывает Дона с шалью на голове…

Затем он видит, как по палубе своего корабля расхаживает мужчина с едва заметной улыбкой на лице. Кухня фермы превратилась в обеденный зал. Кто-то с ножом в руке припал к ступеням. Сверху раздался испуганный детский крик. Со стены галереи с грохотом рухнул вниз щит, придавив распростертого на ступенях человека. Пронзительно лая, к телу подбежали два королевских спаниеля…

На пустынном молу зажжен костер. Мужчина и женщина смотрят друг на друга, улыбаясь. На рассвете с приливом отплывает корабль. С ярко-голубых небес светит солнце, кричат чайки.

Отзвуки прошлого все более разрастаются. Спящий яхтсмен чувствует, что он с «ними», он — часть «их». Он частица этого моря, корабля, стен Навронского замка, экипажа, что громыхает по дорогам Корнуолла, частица забытого, притворного, разукрашенного Лондона, где пажи с факелами бегут за каретами, а подвыпившие кавалеры собираются на углу забрызганной грязью булыжной мостовой. Он видит, как Гарри со своими вечными спаниелями, пошатываясь, заходит в спальню Доны в тот момент, когда она вставляет в уши рубиновые серьги. Видит Уильяма, его крохотный, как бутон, рот, маленькое загадочное личико. Наконец, он видит «La Mouette», стоящую на якоре в узкой петляющей протоке, деревья у кромки воды, слышит крики цапель и кроншнепов. Он живет воздухом любовного безрассудства канувшего лета, когда бухта впервые стала убежищем, символом спасения.

Глава 2

Часы на башне пробили половину первого, когда карета въехала в Лаунсестон и затормозила у постоялого двора. Кучер что-то проворчал, его помощник спрыгнул на землю и поспешил к лошадям. Кучер резко свистнул. С постоялого двора на площадь вышел конюх, удивленно протирая сонные глаза.

— Принеси живо воды, не мешкай! Да задай корм лошадям, — крикнул кучер. Он приподнялся на козлах и потянулся, недовольно озираясь по сторонам. Помощник, топчась на месте, разминал онемевшие ноги, поглядывая на кучера с одобрительной усмешкой.

— Слава богу, с лошадьми все в порядке, — сказал он. — Не зря, видно, сэр Гарри выложил за этих лошадок столько гиней.

Кучер устало пожал плечами: у него не было сил разговаривать. Дороги здесь — сплошное наказание. Сломайся колесо или случись что с лошадью — отвечать пришлось бы ему одному. Если бы можно было ехать помедленнее, одолеть путь хотя бы за неделю… Так нет, несутся сломя голову — ни человеку, ни животному не выдержать такой дороги. И все из-за дурного расположения духа у миледи, будь она неладна. Благодарение Всевышнему, хоть сейчас-то она спит: в карете вроде тихо.

Конюх вернулся, таща в руках ведра с водой. Не успели лошади жадно начать пить воду, как окно кареты с треском распахнулось и из него выглянула миледи.

— Проклятие, опять задержка! — крикнула она надменным голосом, от которого кучера пробила дрожь. — Разве три часа назад ты не останавливался, чтобы напоить коней?

Кучер слез с козел и как можно спокойнее сказал:

— Кони не выдержат такого гона, миледи. За два дня мы проделали около двухсот миль. Здешние дороги не годятся для таких породистых лошадок, как ваши.

— Ерунда, — прозвучало в ответ, — чем чище порода, тем они выносливее. Впредь будешь останавливаться только по моему приказу. Заплати этому малому, сколько ему причитается, и в путь.

— Слушаюсь, миледи.

Плотно сжав губы, кучер шагнул назад, кивнул помощнику и, чертыхаясь, вскарабкался на свое место. Лошади, от спин которых валил пар, храпя, снова застучали копытами по мостовой.

Подперев рукой подбородок, Дона раздраженно поглядывала в окно. Хорошо, что дети спят. Пруэ, их нянька, уже часа два как дремлет. Бедняжку Генриетту трижды вытошнило. Теперь она лежит бледная и изнуренная, напоминая крошечный портрет Гарри. Золотистая головка прильнула к няниному плечу. Джеймс забылся беспробудным детским сном. Возможно, он не проснется до конца пути. А там — что их ожидает? Сырые кровати, закрытые ставни, запах плесени и затхлый воздух в нежилых комнатах, удивление на лицах слуг? И все из-за обуявшей ее обиды. Она устала от пустоты и никчемности жизни. Бесконечные ужины, обеды, званые вечера, глупые выходки, дурацкий флирт с Рокингэмом… А Гарри, он такой ленивый, беспечный, добродушный. Он чересчур старательно играл роль примерного мужа. Как ей надоела его терпимость, вечерняя зевота и сомнамбулическое обожание… Пустота росла внутри нее уже много месяцев, изводя, как зубная боль. И вот настал день, когда ее отвращение к самой себе дошло до предела. И теперь она трясется в этой чудовищной карете, направляясь в замок, где она была всего раз в жизни.

И везет за собой двух растерянных детей и брюзжащую няньку.

Она всю жизнь подчинялась порыву. Он налетал на нее невесть откуда, а потом так же неожиданно оставлял, но результаты его были всегда неутешительны. Так она вышла замуж за Гарри. Ее заворожили его ленивая забавная манера смеяться, выражение голубых глаз, в котором таилось гораздо меньше, чем она думала. Не много потребовалось времени, чтобы разобраться в этом, но какой прок в поздних сожалениях. Дело сделано. И вот теперь она здесь, у нее двое детей, и в будущем месяце ей исполнится тридцать.

Нет, не беднягу Гарри нужно винить и не бессмысленную жизнь, которую они вели. Ни при чем и друзья с их шальными проделками, светская болтовня и тот непристойный вздор, который нашептывал ей на ухо Рокингэм. Причина — только в ней самой. Слишком долго она играла недостойную роль. Она согласилась быть той Доной, какую требовал от нее свет: восхитительной, легкомысленной, всеми обожаемой женщиной. Она равнодушно выслушивала комплименты как естественную дань своей красоте, была временами дерзкой, кокетничала с поклонниками. Но все эти годы в ней жила другая Дона — неизвестная и таинственная, которая стыдилась за нее. Эта женщина — ее двойник — знала, что жизнь безгранична и необъятна, в ней есть страдание и любовь, добро и зло.

Сидя в карете и вдыхая свежий деревенский воздух, она вспоминала теплый смрад лондонских улиц, тяжелое, давящее небо над городом. Затем мысли ее перешли на Гарри, она вспомнила, как он зевает, отряхивая полы камзола, как лениво смеется, в памяти всплыла насмешливая улыбка Рокингэма… Да, она должна уйти из этого умирающего мира, пока западня окончательно не захлопнулась за ней.

Отчего-то вспомнился слепой уличный торговец. Он всегда сидел на одном и том же месте и весь подавался вперед при звяканье монет. Вспомнился мальчишка-разносчик из Хеймаркета, обычно он прогуливался с подносом на голове, зычно выкрикивая названия своих товаров. Как-то он поскользнулся, зазевавшись, и шлепнулся прямо в канаву с нечистотами, в которую посыпались и все его товары. Неожиданно она ощутила одуряющий запах духов, услышала ровный гул голосов, смешки, увидела короля и всю его свиту в королевской ложе переполненного театра. На дешевых местах простой люд стучит ногами и кричит, чтоб начинали. На сцену летят апельсиновые корки. И тут Гарри, как это часто с ним бывало, начинает мелко трястись от смеха — то ли от происходящего в театре, то ли оттого, что он много выпил. Перед окончанием спектакля он мирно похрапывает в кресле, а повеселевший Рокингэм прижимается к ней коленом и шепчет что-то на ухо… Он позволяет себе эти вольности, потому что однажды под влиянием порыва она позволила себя поцеловать?

Из театра ехали ужинать в «Лебедь». Это место всегда вызывало в Доне отвращение. Ее уже не прельщала роль единственной законной жены среди любовниц. Вначале, правда, это обстоятельство обостряло восприятие. Было забавно ужинать с Гарри там, куда ни один муж не приведет своей жены, сидеть в компании городских распутниц, видеть лица друзей Гарри: сначала они были шокированы, потом очарованы, охвачены нервным перевозбуждением, как школьники, забравшиеся в запретное место. Но ей порой становилось стыдно, неуютно и одиноко, словно на маскараде она была одета в костюм с чужого плеча.

— Тебе нравится возбуждать городские сплетни, в тавернах уже судачат о тебе, — говорил, посмеиваясь, Гарри. А может быть, это был упрек, прилив раздражения? Он никогда не кричал на нее, не оскорблял, как бы вызывающе и безрассудно она себя ни вела. Ничто не могло пробудить Гарри от полуспячки. Возможно, ему даже нравилось, что люди сплетничают о ней?

Карету тряхнуло на неровной дороге. Джеймс зашевелился, просыпаясь. Недовольно сморщившись, он собрался заплакать. Дона дала ему игрушку, он прижался к ней лицом и снова заснул. Джеймс вылитый Гарри, у него такое же выражение лица — трогательное и привлекательное, которое так бесило ее в Гарри.

В пятницу вечером, когда перед зеркалом она вставляла в уши рубиновые серьги — они в паре с подвеской, — Джеймс схватил подвеску и мигом запихнул ее в рот. Она улыбнулась. Гарри, отряхивая пыль с кружевных манжет, поймал эту улыбку и принял ее на свой счет.

— Черт побери, Дона! — воскликнул он. — Как ты на меня смотришь? Пусть провалится этот театр вместе с Рокингэмом и всем светом в придачу. Отчего бы нам не остаться дома?

Бедный Гарри, до чего же он самодоволен! Как призыв истолковать улыбку, посланную вовсе не ему!

— Не будь смешон, — ответила она, увернувшись от его неловких объятий.

Его губы тотчас же сложились в привычную, обиженно-сердитую гримасу. Они поехали на спектакль, а затем, по обыкновению, ужинать в «Лебедь». Отношения были натянуты, настроение испорчено, вечер потерян.

Дома он кликнул своих спаниелей. Визжа и тявкая, они старались допрыгнуть до его рук, ожидая подачки.

— Эй, Герцог! Герцогиня! Лови! Ищи! — крикнул Гарри и швырнул конфеты через всю комнату прямо на ее кровать. Собаки рванулись, сорвали когтями занавес и прыгнули на кровать, пронзительно лая. Дона выскочила на лестницу, холодная злость клокотала в ней.

Карету снова тряхнуло и почти опрокинуло в глубокую рытвину. Забормотала во сне няня Пруэ. Ее простоватое открытое лицо отяжелело и покрылось багровыми пятнами. Как она, должно быть, ненавидит свою хозяйку за это бредовое путешествие. Наверное, в Лондоне у нее остался парень, который недолго думая женится на другой. И жизнь Пруэ будет разбита по ее, Доны, вине, из-за ее фантазий и прихотей. Что делать бедной Пруэ в Навронском замке? Прогуливать детей по аллеям, вздыхая о далеком Лондоне? Кстати, есть ли в Навроне сад? Она не могла вспомнить. Она была там вскоре после свадьбы. Кажется, как давно это было! Да, деревья там, несомненно, есть, и сияющая река, и огромные окна в длинной комнате. Но больше она ничего не помнит. Из-за недомогания (она была тогда беременна) она ничего не замечала, вся ее жизнь замкнулась на диванах и флаконах с нюхательной солью.

Неожиданно Дона почувствовала голод. Карета в это время проезжала мимо фруктового сада, яблони стояли в цвету. Дона высунулась в окно и окликнула кучера:

— Останови здесь. Мы сделаем короткий привал и поедим. Помоги расстелить плед под изгородью.

Кучер остолбенел.

— Но, миледи! Земля еще сырая, вы схватите простуду! — возразил он.

— Чепуха, Томас. Мы все голодны и должны перекусить.

С красным от смущения лицом кучер слез с козел, его помощник отвернулся, покашливая в кулак.

— В Бодлине найдется гостиница, миледи, — рискнул предложить кучер. — Там вы отдохнете и поедите с удобствами. Куда как более к лицу знатной леди. Вдруг вас кто увидит на обочине дороги? Негоже это, да и сэру Гарри не понравилось бы…

— Ты что, Томас, разучился выполнять приказы? — оборвала его хозяйка.

Она сама открыла дверцу кареты и спрыгнула на землю, подобрав платье выше лодыжек. «Бедный сэр Гарри», — мелькнуло в голове у кучера. Не прошло и пяти минут, как Дона собрала всех на траве. Осоловевшая няня с трудом продирала глаза. Дети с беспокойством озирались вокруг.

— Выпьем все эля, — предложила Дона. — В корзинке под сиденьем найдется немного. Я безумно хочу эля. Да, Джеймс, и ты получишь капельку.

Она уселась, подоткнув под себя нижние юбки, капор съехал с головы набок. Как бродячая нищенка-цыганка, отхлебнула она эль, обмакнула в него палец и протянула на кончике своему маленькому сыну. Потом улыбнулась кучеру, как бы давая понять, что не сердится на него за тряскую дорогу и его упрямство.

— Вы тоже должны выпить, здесь хватит на всех, — пригласила она слуг. Они приложились к бокалам, явно избегая косых взглядов няни. «До чего непристойно все», — думала та. Няня мечтала о тихой комнате в гостинице и кувшине теплой воды.

— Куда мы едем? — захныкала Генриетта. Зажав руками платье, чтобы не измазать, она с отвращением пересела на другое место. — Скоро все это кончится, когда мы будем дома?

— Мы едем в другой дом, — сказала Дона. — Новый дом, гораздо лучше прежнего. Там вы сможете бегать по лесу и пачкать одежду сколько вам вздумается. Пруэ не станет ругать вас, ведь там это не будет иметь никакого значения.

— Я не хочу пачкать одежду! Хочу домой! — всхлипнула Генриетта. Она с упреком поглядела на Дону. Дорога, необычные впечатления утомили ее. Она расплакалась. Следом за ней и Джеймс, всегда такой довольный и безмятежный, разинул рот и громко заревел.

— Не плачьте, мои крошки! Не плачьте, золотые мои! Да они терпеть не могут этих колючих изгородей и гадких канав! — воскликнула Пруэ, заключая их в объятия.

Превозмогая муки совести, Дона вскочила на ноги и смахнула остатки еды.

— Нам пора продолжать путь, но без слез, умоляю вас, — сказала она тихо.

Они снова тронулись в путь. В воздухе к аромату яблоневого цвета примешивался запах мхов и торфа с отдаленных вересковых пустошей. Откуда-то из-за холмов тянуло влажным дыханием моря. Забыть детские слезы, жалобы Пруэ, поджатые губы кучера, забыть встревоженные, потрясенные глаза Гарри, узнавшего о ее решении. Все забыть…

— Но почему, Дона? Что я сделал? Что я такого сказал? Разве ты не знаешь, как я обожаю тебя? — говорил Гарри, когда она уезжала.

Стереть все это из памяти. Существует лишь настоящее. Она улыбается солнцу, ветру, она счастлива. Она предала себя, и вот наступил кризис. Она бежала от этой чуждой ей жизни, которую они вели. Ее ждет одиночество, но ей оно желанно…

— Поезжай в Наврон. Поезжай обязательно, если ты хочешь этого, — мрачно ответил Гарри. — Я отдам распоряжение, чтобы там приготовились к твоему приезду: убрали дом, наняли слуг. Но я не пойму, отчего так внезапно? Почему ты раньше ни слова не говорила о своем желании? Почему мне нельзя поехать с тобой?

— Да потому, что я хочу быть одна. У меня такое состояние, что, будь мы вместе, я изведу и тебя, и себя, — взорвалась Дона.

— Я не понимаю, — снова затянул Гарри. Лицо его было замкнуто, глаза смотрели угрюмо. В отчаянии Дона попыталась объяснить свое настроение.

— Ты помнишь птичник моего отца в Хэмпшире? — спросила она. — Птиц там хорошо кормили, они могли летать по клетке. Но однажды я выпустила коноплянку, и она взмыла из моих рук прямо к солнцу.

— Ну и что из этого? — усмехнулся Гарри, заложив руки за спину.

— То, что я на нее похожа. Перед тем как взлететь, она должна была чувствовать то же, что и я сейчас, — сказала Дона и отвернулась.

Она улыбнулась, хотя была совершенно искренна. Гарри был явно сбит с толку, растерян. Он стоял в белой ночной рубашке и глядел на нее, ничего не понимая. Милый, бедный, она-то его могла понять. Он лег в постель.

— Проклятие, Дона! Ты умеешь быть дьявольски хитрой, если тебе это нужно, — сказал он, отвернувшись к стенке.

Глава 3

Шпингалет, до которого давным-давно никто не дотрагивался, никак не поддавался. Наконец ей удалось распахнуть окно. В комнату ворвался свежий воздух и солнечный луч света. «В комнате пахнет, как в склепе», — подумала Дона и вдруг в отблеске солнечных лучей на оконном стекле увидела отражение камердинера. Он с любопытством разглядывал ее и, кажется, улыбался. Дона быстро обернулась, но на лице камердинера уже застыло спокойное и почтительное выражение. Это был невысокий худощавый человечек с крошечным ртом и бледным до странности лицом.

— Не могу припомнить вас, — обратилась к нему Дона. — Когда мы приезжали в прошлый раз, вас здесь не было.

— Да, миледи.

— Тогда прислуживал старик, не помню его имени, у него еще был ревматизм во всех суставах. Еле мог передвигаться. Где он теперь?

— В могиле, миледи.

— Вот как… — Она прикусила язык и снова отвернулась к окну.

— Значит, потом его заменили вы? — не оглядываясь, спросила Дона.

— Да, миледи.

— Как вас зовут?

— Уильям, миледи.

С каким необычным, будто иностранным, акцентом разговаривают эти корнуэльцы. Дона метнула взгляд через плечо и застала ту же тихую улыбку, которую уловила в оконном отражении.

— Сожалею, но мы доставим вам много хлопот. Этот дом… Он, конечно, слишком долго был заперт? Такая кругом пыль, грязь. Вы не замечаете этого?

— Отчего же, заметил, миледи. Но поскольку ваша светлость не наезжали в Наврон, мне было жаль тратить силы на уборку комнат. Трудно гордиться своей работой, когда никто тебя не хвалит.

— Вот как? — Этот разговор начал развлекать Дону. — Вы полагаете, что праздная хозяйка делает ленивым и слугу?

— Разумеется, миледи, — подтвердил он, приводя ее в некоторое замешательство.

Дона принялась расхаживать по длинной зале. Она трогала пальцем стертую бесцветную обивку кресел, проводила рукой по резьбе на камине, разглядывала портреты на стенах. На одном из портретов, кисти Ван Дейка, был изображен отец Гарри — на редкость унылая физиономия. Она взяла в руки миниатюру с изображением Гарри. Таким он был за год до их свадьбы — юным, напыщенным… Она отложила миниатюру в сторону, подальше от пристальных глаз дворецкого — все-таки он подозрительная личность! Затем обратилась к нему:

— Пожалуйста, проследите, чтобы каждая комната в доме была убрана и вымыта, серебро почищено, в комнатах должны быть цветы. Словом, чтобы все было в порядке, так, будто хозяйка никогда не уезжала из замка, а жила здесь долгие годы.

— Это доставит мне особое удовольствие, миледи, — поклонившись, сказал дворецкий и вышел из комнаты.

Дона была раздосадована, ей показалось, что он подтрунивает над ней — не явно, а исподтишка, она видела усмешку в уголках его глаз.

Дона вышла на лужайку перед домом. Садовники подстригали траву, выравнивали живые изгороди. Делали они это в спешке, начав, видимо, работу после того, как пришло известие о ее прибытии. Бедняги, она понимала их растерянность. Она нагрянула неожиданно, перевернув сонный уклад их жизни, мешает им и этому чудаковатому Уильяму предаваться лени. Но теперь конец запустению, она наведет здесь порядок.

Из открытого окна в другой части дома доносились недовольный голос Пруэ, требующей горячей воды, и рев Джеймса. Бедненький, зачем его умывать, переодевать? Почему бы не оставить его в покое и не уложить побыстрее спать, завернув в одеяло?

Она прошлась по дорожке между деревьями, которую запомнила с прошлого своего приезда. Да, память ей не изменила, внизу действительно текла река, сияющая и безмолвная. Солнце еще стояло над ее зеленоватыми водами, легкий ветерок волновал их поверхность. Раздобыть бы лодку и поплыть в ней к морю! Надо сказать об этом Уильяму… Джеймс тоже поедет, они станут брызгаться, промокнут насквозь, а потом будут наблюдать, как рыбы выпрыгивают из воды и морские птицы, крича, кружат над ними.

Вот оно, счастье, — убежать от всего, вырваться на свободу! Даже не верится, что целых триста миль пролегли между ней и улицей Сент-Джеймс. Как далеко все это: «Лебедь», смрадный Хеймаркет, многозначительная и подловатая улыбка Рокингэма, голубые укоряющие глаза Гарри… Сотни миль между ней и той, достойной презрения Доной, которая от злобы или от скуки выкинула жестокую шутку над графиней в Хемптон-Корте…

Они оставили тогда Гарри в «Лебеде»: он слишком нагрузился, чтобы разбираться в происходящем. Она натянула на себя штаны Рокингэма, закуталась в плащ, скрыла лицо маской и вместе с шумной компанией отправилась верхом на лошади. Им пришла в голову идея разыграть грабителей с большой дороги. Встретив карету графини, они вынудили кучера остановиться.

— Кто вы такие, что вам нужно? — вскрикнула испуганная насмерть старуха.

Рокингэм, давясь беззвучным смехом, спрятал лицо в конской гриве. Тогда Дона взяла на себя роль главаря шайки и ледяным тоном проговорила:

— Сотня гиней или ваша честь.

Несчастная графиня (ей, должно быть, уже под шестьдесят, муж лет двадцать как в могиле) дрожащей рукой нащупала в кошельке соверены. Трепеща от ужаса, что этот молодой распутник сбросит ее на землю и накинется на нее, она передала деньги Доне, стараясь заглянуть в скрытое под маской лицо.

— Рада бога, пощадите меня. Я очень стара и очень устала, — произнесла она с трудом.

Стыд и раскаяние обожгли Дону. Она вернула кошелек, повернула коня и помчалась назад в город. Слезы унижения застилали ей глаза, отвращение к себе переполняло ее душу. Сзади неслись крики скакавшего вдогонку Рокингэма:

— Что произошло, черт побери? В чем дело?!

Но Дона только пришпоривала коня. Гарри, которому все произошедшее представили как обычную поездку верхом в Хемптон-Корт при луне, с трудом добрался до дому. Увидев на пороге жену, одетую в штаны его лучшего друга, он вытаращил глаза.

— А что, сегодня маскарад? Я и позабыл, — с трудом выговорил он. — Король присутствовал?

— Да пропади все пропадом! Все кончено! Понятно? Раз и навсегда. Я уезжаю!

Потом в спальне тянулся бесконечный спор, за ним последовала бессонная ночь. Утром просил принять Рокингэм, но Дона отказала. Кого-то послали в Наврон предупредить о ее приезде. Начались приготовления. Наконец она уехала, и вот теперь здесь в тишине и одиночестве. Невероятно — но свободна!

Солнце скрылось за деревьями, внизу, над рекой, тускло угасал закат. Грачи поднялись в воздух, парами кружа вокруг своих гнезд. Из труб тонкими голубыми струйками поднимался дым.

Уильям зажег свечи. Ужинали поздно. Но в дальнейшем она установит свой распорядок… Дона в белом платье с рубиновым ожерельем вокруг шеи сидела во главе длинного стола, поглощая с удовольствием все, что ей подавали. Уильям, весь в темном, стоял позади нее и молча ожидал приказаний.

Легкий сквозняк колебал пламя высоких свечей, свет, играя, отражался на лице Доны. «Да, госпожа моя прекрасна, — думал дворецкий, наполняя ее стакан. — Но в ней заметны нетерпение, раздражительность и даже грусть. Эта складка у рта, морщинки между бровей говорят о неудовлетворенности жизнью». Он мысленно сравнивал оригинал с портретом, который висел наверху в спальне. Неужели всего лишь неделю назад он стоял перед портретом, а «некто» стоял за его спиной? «Увидим ли мы когда-нибудь ее, Уильям? — шутливо спросил этот некто. — Или нам это не суждено… Глаза большие и на редкость красивые. Но обрати внимание, Уильям, на тени над веками, будто кто-то тронул их грязным пальцем…»

— У вас есть виноград? — нарушила тишину хозяйка. — Я безумно люблю виноград — черный, сочный, бархатистый, будто покрытый пылью.

— Да, миледи, — ответил слуга, с усилием возвращаясь к действительности. Он принес виноград, серебряными ножницами отрезал гроздь и положил на тарелку. Мысли его потекли в другом направлении: он думал, какие новости он передаст завтра или через день, когда с приливом вернется корабль.

— Уильям, — окликнула Дона.

— Да, миледи?

— Няня сказала, что вы наняли новых служанок, когда узнали о моем приезде: одна прибыла из Константина, другая — из Гвика? Даже повар — и тот новый, парень из Пезанса?

— Совершенно верно, миледи.

— Но почему, Уильям? Я была уверена, что в Навроне много слуг.

— Видите ли, миледи, может быть, я ошибаюсь, но мне казалось, что одного бездельника-слуги вполне достаточно для работы по дому. Словом, весь прошлый год я жил здесь совершенно один.

Она медленно ощипывала виноград с грозди, но при его последних словах быстро взглянула на него через плечо.

— Я могла бы уволить вас за это, Уильям.

— Да, миледи.

— Возможно, я так и поступлю — завтра утром.

— Хорошо, миледи.

Раздраженная и заинтригованная, она продолжала есть виноград. Этот непонятный слуга вызывал к себе уважение. Она знала, что не уволит его.

— Предположим, я не уволю вас, Уильям. Что тогда?

— Тогда я буду вам верно служить, миледи.

— Разве я могу быть уверена в этом?

— Я всегда служу верно тем людям, которых люблю, миледи.

Дона не сразу нашлась с ответом, но она поняла, что на сей раз он не смеялся, а говорил правду. Уильям же сохранял полную невозмутимость.

— Что это — комплимент, Уильям? — спросила она наконец, поднимаясь.

— Полагаю, что да, — ответил он, отодвигая ее кресло.

Дона беззвучно выскользнула из комнаты. Она поняла, что в этом странном маленьком человечке, наполовину почтительном, наполовину фамильярном, она обрела союзника и друга. Как изумился бы Гарри, услышав их разговор. «Надо бы высечь этого чертова парня за наглость», — вероятно, сказал бы он.

Конечно, дурно его поощрять, у него не было оснований жить одному в доме. Теперь ясно, отчего везде грязь и спертый воздух. И все же она понимала его. Не исключено, что он тоже хотел убежать от чего-то. Может быть, где-нибудь в другой части Корнуолла у Уильяма есть сварливая жена, и жизнь там опротивела ему.

Дона отдыхала в гостиной, глядя на огонь в камине. Она держала в руках книгу, но не читала ее. Интересно, сидел ли он здесь и не жалеет ли, что теперь комната занята ею. Что может быть восхитительней тишины и одиночества, когда ветерок треплет волосы и под головой диванная подушка. Никто не вломится к тебе с громким, режущим слух смехом. Мир грязных мостовых, мальчишек-посыльных, гадкой музыки, таверн, ложной дружбы и суетности остался позади. Бедный Гарри! Сейчас он, должно быть, ужинает в «Лебеде» с Рокингэмом и оплакивает свою судьбу, поклевывая носом и выпивая больше обычного. «Черт подери, о какой птичке она толковала, — говорит он Рокингэму. — Что за птичка? Что она имела в виду?» А Рокингэм, цинично улыбаясь и щуря свои узкие глаза, наверное, подзуживает: «Да, интересно знать, очень даже интересно».

Огонь в камине погас, в комнате стало прохладно. Дона поднялась наверх, в спальню, по пути заглянув в детскую. Спящая Генриетта была похожа на восковую куклу: белокурые локоны обрамляли лицо, губки чуть надуты. А Джеймс, круглолицый и сердитый, насупился во сне, как маленький мопс. Она заботливо укрыла его одеялом, поцеловала. Джеймс приоткрыл один глаз и улыбнулся. Дона поскорее вышла из комнаты, смущенная собственной нежностью. Когда-нибудь, когда он станет взрослым, толстым, грубым и непривлекательным, когда он сделает несчастной какую-нибудь женщину, эта минута нежности покажется ей глупой и неестественной.

В спальне на каминной полке под своим портретом она увидела букет сирени. Сладкий пьянящий запах заполнил комнату. Наверно, это Уильям поставил букет. Раздеваясь, Дона думала: как хорошо, что здесь нет спаниелей, — комната не провоняет собачьим запахом. Гигантская кровать целиком принадлежит ей. Она с интересом разглядывала свой портрет. Неужели это ее брови, как странно они сдвинуты, скорбный рот… Неужели она была такой шесть-семь лет назад? А какая она теперь?

Она быстро натянула белую шелковую ночную сорочку, приятно ощутив ее холод, закинула руки за голову и отодвинулась от окна. Неподвижные ветви вырисовывались на фоне неба. Внизу струилась река. Дона представила, как пресная вода реки, пузырясь после весенних ливней, вздымается гребнем перед солеными волнами моря, и вот, уже смешавшись воедино, волны разбиваются на отмелях. Дона поставила подсвечник у изголовья и легла в кровать.

В полудреме она следила за игрой лунного света на полу и стенах. Неожиданно Дона обратила внимание, что запах сирени перебивает какой-то другой, более резкий и терпкий. Она отвернулась к стенке, но непонятный запах щекотал ей ноздри. Казалось, он шел из ящика стола. Выпростав руку из-под одеяла, Дона выдвинула ящик и заглянула внутрь. Там лежали книга и коробка с табаком. Ну конечно, пахло табаком! Дона открыла коробку: табак был коричневым, крепким и, судя по всему, свежесрезанным. Неужели Уильям имел наглость спать в ее постели, валяться здесь, покуривая и глядя на ее портрет? Это уж слишком! Такого она не простит ему… Но в этом табаке было что-то совершенно не характерное для Уильяма. Может быть, она ошибается? Может быть, это не Уильям… Но ведь он сказал, что жил здесь целый год в полном одиночестве…

Недоумевая, Дона раскрыла книгу. Заглавие окончательно поставило ее в тупик: оказалось, что это стихи французского поэта Ронсара. На форзаце кто-то нацарапал: I. В. A. Finistere, а внизу нарисовал крохотный силуэт чайки.

Глава 4

На следующее утро первой мыслью Доны было послать за Уильямом и, показав ему коробку с табаком и томик стихов, спросить, не показался ли ему чересчур жестким тюфяк после ее пуховой постели. Раз за разом она мысленно проигрывала эту сцену, воображая, как зальется краской лицо Уильяма, как нервно задергаются уголки губ.

Тяжело громыхая башмаками, вошла горничная и принесла завтрак (неотесанная деревенщина — ни ступить, ни сказать не умеет!). Мысли Доны приняли иное направление: она решила обождать несколько дней. Чутье подсказывало ей, что здесь не все ясно. Она засунула коробку с табаком и книгу подальше в ящик стола, быстро оделась и спустилась вниз. Столовая и гостиная были тщательно убраны, в комнатах стояли свежие цветы, окна были открыты настежь. Уильям старательно полировал высокие подсвечники на стене. Увидев ее, он осведомился, хорошо ли ей спалось. Дона ответила утвердительно, подумав, что это удобный момент. Не сумев сдержаться, она спросила:

— А вы? Надеюсь, мы не очень стеснили вас своим присутствием.

Он улыбнулся:

— Вы очень внимательны, миледи. Нет, я прекрасно выспался, как всегда. Только раз за ночь я слышал, как заплакал мистер Джеймс, но его успокоила няня. После месяцев тишины так необычно слышать в доме детский плач.

— Но вы не против?

— Что вы, миледи. Эти звуки возвращают меня в собственное детство. Я был старшим в семье, всего нас было тринадцать детей. Каждый год прибавлялось по младенцу.

— Вы жили поблизости?

— Нет, миледи. — Новая нотка звучала в его голосе. Даже у слуги есть собственная жизнь. И ему не всегда приятно, если в нее вторгаются.

Дона не смела настаивать. Она бросила взгляд на его руки — их отличали восковая бледность и идеальная чистота… Уильяму присущ особый мыльный запах, он не имеет ничего общего с тем терпким мужским духом, что шел из найденной ею коробки с табаком. Может быть, она возводит на него напраслину, возможно, коробка стоит там давно — со времени последнего наезда Гарри. Да, но Гарри не курит крепкий табак. Дона задумчиво прохаживалась вдоль полок со старинными книгами в кожаных переплетах. Вряд ли кто-нибудь читал эти книги… Неожиданно мысль ее зацепилась за это колесико: что, если ей взять этот томик стихов и листать его на глазах у Уильяма, пока он протирает подсвечники…

— Уильям, вы любите читать? — внезапно спросила она.

— Наверное, вы уже догадались, что нет, миледи. Книги на этих полках покрыты слоем пыли. Я не дотрагивался до них, но завтра я сниму их и хорошенько протру.

— У вас нет никаких увлечений?

— Меня интересуют мотыльки, миледи. У меня в комнате хранится неплохая коллекция. Леса вокруг Наврона изобилуют мотыльками.

На этом их разговор закончился. Этот маленький человечек не так прост, его так и не удалось вывести на чистую воду. Если он читал Ронсара, то ему следовало бы хоть раз-другой, из любопытства, обратиться к этим книгам.

Дети возвращались из сада. Генриетта приплясывала, как маленькая фея, а Джеймс смешно ковылял за ней, переваливаясь с боку на бок, как подвыпивший матрос. Вместе с няней они искали в лесу колокольчики: голубые чашечки на коротких стеблях только-только появились среди молодой зелени. А через неделю-другую здесь распустится целый ковер из колокольчиков, и они обязательно на нем поваляются.

Так пролетел первый день, затем следующий и еще один. Дона упивалась свободой, отдаваясь течению времени. Она не строила планов и не принимала решений. Поднималась в полдень или на рассвете, ела, когда чувствовала голод, ложилась спать за полночь или днем, когда одолевал сон. Она предавалась безделью. Час за часом она могла лежать в саду, заложив руки за голову и наблюдая, как бабочки-однодневки резвятся на солнце. Иногда она следила за птицами, хлопотавшими среди веток над своими гнездами.

Маленькие барашковые облака плыли по небу, не затуманивая солнечный лик. Внизу, за лесом, текла река, до которой Дона, по своей лености, так и не добралась. Ничего, впереди еще много времени. Как-нибудь ранним утром она спустится к реке, найдет укромное место и зайдет в воду босиком. Волны будут плескаться об ее ноги, и они долго потом будут хранить свежий острый запах речной воды.

Дни тянулись бесконечно долго. Дети загорели, как цыганята. Даже благовоспитанная Генриетта бегала босиком наперегонки с Джеймсом, играя в чехарду, а затем они валились на траву и катались по ней, как щенята.

Однажды в полдень они устроили настоящий переполох: визжали, кувыркались, боролись с Доной, которая совершенно растрепанная валялась на траве. Вокруг были разбросаны цветы жимолости и маргаритки. Неожиданно до разомлевшей, отупевшей от жары Доны донеслась дробь копыт сначала по подъездной аллее, затем со двора перед домом. Раздался оглушительный звон большого колокола, и она увидела, что к ней направляется Уильям с каким-то грузным незнакомцем с загорелым лицом и глазами навыкате. На голову незнакомца был напялен длинный завитой парик, в такт своим шагам он похлестывал по сапогам тростью с золотым наконечником.

— Лорд Годолфин с визитом, миледи, — провозгласил Уильям, будто не замечая ее взлохмаченного вида. Какой стыд! Дона вскочила на ноги, на ходу одергивая платье и поправляя локоны. Она была в бешенстве от этого самозваного вторжения. Какого дьявола этот тип уставился на нее? Дона присела в реверансе и, выдавив из себя улыбку, сказала:

— Я в восторге, что вижу вас.

Незнакомец важно поклонился и не промолвил ни звука. Дона повела гостя в дом. Мельком взглянув на свое отражение в зеркале, она увидела у себя за ухом ветку жимолости, но из упрямства не вынула ее — сойдет и так. Они сели на жесткие стулья и принялись разглядывать друг друга. Пауза слишком затянулась. Наконец он сказал:

— До меня дошел слух, что вы приехали в имение, и я счел своим долгом, а также удовольствием как можно скорее засвидетельствовать вам свое почтение. Много лет назад вы и ваш супруг удостоили Наврон своим посещением… Позволю себе заметить, вы стали чужеземцами в наших краях. Я хорошо знал Гарри еще мальчиком, когда он жил здесь.

Дона что-то поддакнула, приковавшись взглядом к бородавке на его носу, которую заметила только сейчас. Не повезло бедняге с таким украшением. Опомнившись, она принялась усердно рассматривать стены, опасаясь, как бы он не заметил ее внимание к его бородавке.

— Нн-да… — продолжал он между тем. — Смею заверить, я всегда относил Гарри к числу своих ближайших друзей. Но после его женитьбы нам мало доводилось общаться, все свое время он проводил в городе.

«В мой огород камешек, — подумала Дона, — что ж, этого следовало ожидать».

— Вынуждена вас огорчить, но Гарри со мною нет, — бросила она. — Я приехала одна с детьми.

— Чрезвычайно, чрезвычайно жаль! — воскликнул он.

Она промолчала. Что тут можно было ответить?

— Моя супруга так желала сопровождать меня. Но в настоящее время она не имеет удовольствия находиться в добром здравии…

Он явно подыскивал слова. Дона улыбнулась:

— Понимаю… У меня у самой двое маленьких детей.

В замешательстве он кивнул.

— Мы уповаем на небеса.

— Несомненно, — поддержала его Дона, вновь завороженная его бородавкой. Как только его жена может ее выносить?

Годолфин разглагольствовал о том, что его супруга будет счастлива принять Дону в любое время, что здесь так мало добрых соседей, и так далее в том же роде. «Какой скучный, надоедливый, тяжеловесный субъект, — с ненавистью думала Дона. — Существует ли на свете золотая середина между помпезным витийством Годолфина и циничной развязностью Рокингэма? Живи Гарри в Навроне, он бы тоже превратился в нечто подобное. Какая чудовищная репа с рыбьими глазами и ртом, похожим на надрез на жирном пудинге».

— Я питал надежду, — дошел наконец до нее смысл его слов, — что Гарри примет участие в делах графства. Вы, конечно, наслышаны о наших бедах?

— Нет, я ничего не знаю, — сказала Дона.

— Как не знаете! Вероятно, вы слишком уединенно живете, и до вас не доходят новости. Вся округа полнится слухами и разного рода толками. Мы все встревожены до глубины души. На наши дома совершают набеги пираты. В Пенрине они захватили значительные ценности, а неделю назад разграбили имение моих соседей на побережье.

— Какой ужас, — промолвила Дона.

— Да это грубое насилие! — взорвался Годолфин. Лицо его побагровело, глаза вылезли из орбит. — Никто не знает, как с этим бороться. Я бомбардировал Лондон жалобами, но не получил ответа. Они шлют нам солдат из гарнизона в Бристоле, да пользы от них нет никакой. Я убежден: только мы, землевладельцы графства, объединившись, сможем отразить опасность. Как я сожалею, что Гарри нет в Навроне!

— Может быть, я могу быть вам полезна? — выдавила из себя Дона, вонзая в ладони ногти, чтобы не расхохотаться. Он так разошелся, будто ее обвинял в пиратстве!

— Моя дорогая леди, вы бессильны нам помочь. Просите вашего мужа и его друзей приехать сюда, тогда мы все вместе справимся с этим проклятым французом.

— Французом? — переспросила Дона.

— Что? Ах, да, он у них за главного, — почти кричал Годолфин. — Этот подлый иностранец, по-видимому, знает наше побережье как свои пять пальцев и ускользает через пролив в Бретань раньше, чем мы успеваем выследить его. Его судно как ртуть, ни один из наших кораблей не может догнать его. Он прокрадывается в наши гавани бесшумно, грабит наше добро, взламывает склады, а потом улетучивается с утренним приливом, прежде чем наши парни раскроют глаза после сна.

— Вероятно, он чересчур крепкий орешек для вас! — предположила Дона.

— Что? Да, мадам, если хотите, именно так, — сказал он обиженно.

— Боюсь, Гарри не удастся поймать вашего пирата, он чудовищно ленив.

— Я этого и не предполагал. Но нам нужны люди, чем больше, тем лучше. Мы обязаны поймать негодяя, пусть для этого потребуется все наше время и все деньги. Вы, вероятно, не отдаете себе отчета, как велика опасность. По всему побережью грабят, наши женщины засыпают в страхе за свои жизни, и не только жизни…

— Ах, значит, он и этим промышляет? — пробормотала Дона.

— Нет, кровь еще не пролилась и не пострадала ни одна женщина, — вынужден был признать Годолфин. — Но все мы ожидаем с его стороны подобной мерзости.

— О да! — промолвила Дона, еле сдерживая смех. Она встала и подошла к окну. Выносить его дальше было выше человеческих сил, сейчас она рассмеется. Но, слава богу, он истолковал ее жест как намек на прощание. Он степенно поклонился.

— Когда вы соберетесь написать своему супругу, надеюсь, вы напомните ему обо мне и расскажете о наших бедах, — заключил он.

— Да-да, конечно, — кивнула Дона, думая: «Что бы ни случилось, я ни за что не позволю Гарри примчаться в Наврон сломя голову для ловли неуловимого пирата и тем самым нарушить мою вожделенную свободу». После некоторых положенных формальностей Дона вызвала Уильяма и попросила проводить гостя.

Она понадеялась, что это был ее первый и последний посетитель. Такого рода знакомства не для нее. Сидеть на стуле и выслушивать этого репоголового субъекта было ничуть не лучше, чем ужинать в «Лебеде». Надо предупредить Уильяма, что ее дом закрыт для посетителей. Пусть сам выкручивается: ее нет дома, она гуляет, спит, больна, сошла с ума, прикована цепями в своей комнате — что угодно, лишь бы отделаться от всех Годолфинов этого графства.

Что за тупоумная эта провинциальная знать, если даже с помощью солдат не может уберечь свои склады и ценности от ночных гостей. Раззявы! Да выставите караулы, и пираты, проскользнув в одну из гаваней, окажутся в ловушке. Корабль — не призрак, он зависит от ветра и течений.

Вечером, обедая раньше обыкновенного, она втолковывала стоявшему за ее стулом Уильяму, что отныне он должен закрывать дверь перед носом всех визитеров.

— Видите ли, Уильям, — говорила она, — я приехала в Наврон, чтобы отдохнуть от людей, побыть в одиночестве. Словом, хочу поиграть в отшельника.

— Понятно, миледи, — согласился Уильям. — Сегодня я допустил ошибку, больше этого не повторится. Вы сможете спокойно предаваться своему одиночеству и продлите свое бегство.

— Бегство? — вздрогнула Дона.

— Да, миледи. Я вполне убедился, что именно поэтому вы здесь. Вы сбежали от лондонской жизни и укрылись в Навроне.

Обескураженная, испуганная, Дона молчала. Наконец она овладела собой.

— У вас дьявольская интуиция, Уильям. Откуда она берется?

— Со мной часто и подолгу беседовал мой прежний господин. Многие мысли, которые я высказываю, заимствованы у него. Он научил меня наблюдать людей, анализировать их поступки. Вероятно, он тоже расценил бы появление здесь вашей светлости как бегство.

— Отчего же вы покинули своего господина, Уильям?

— В данное время, миледи, он не нуждается в моих услугах. Мы решили, что мне лучше поселиться в другом месте.

— Тогда вы избрали Наврон?

— Да, миледи.

— Жили уединенно и охотились за мотыльками?

— Ваша светлость абсолютно точны.

— В таком случае и для вас Наврон явился убежищем?

— Возможно, миледи.

— А ваш прежний господин, что он предпочел для себя?

— Он путешествует, миледи.

— Вечно переезжает с места на место?

— Приблизительно так, миледи.

— В таком случае, Уильям, он тоже беглец. Путешественники всегда беглецы.

— Мой господин часто повторял ту же истину, миледи. Возьму на себя смелость заметить, что его жизнь — это бесконечное исчезновение.

— Ему повезло, — рассудила Дона, очищая фрукты. — Остальные, увы, могут исчезать лишь на время. Как ни старайся добиться свободы, в глубине души знаешь: это возможно лишь на короткий срок, руки-ноги у нас повязаны.

— Готов согласиться с вами, миледи.

— А у вашего господина нет никаких пут?

— Никаких, миледи.

— Я была бы не прочь познакомиться с ним, Уильям.

— Мне сдается, вы бы нашли между собой много общего.

— Возможно, однажды, путешествуя, он заглянет в наши края?

— Не исключено, миледи.

— В таком случае, Уильям, я готова нарушить свое затворничество. Если ваш прежний господин пожелает навестить меня, то я — не больна, не сошла с ума и не подвержена иной напасти! Я приму его.

— Прекрасно, миледи.

Дона встала и, оглянувшись, заметила на его лице ту же улыбку, которую видела прежде. Улыбка сразу же исчезла и губы сжались, как только он почувствовал на себе ее взгляд.

Набросив на плечи шаль, она вышла в сад. Воздух томил и обволакивал теплом. Заходящее солнце освещало небо на горизонте ярким светом. Слышны были голоса детей и Пруэ, укладывавшей их спать. Ничто не мешало Доне остаться наедине со своими мыслями. Она прошла через парк, выбралась в поле и по размытой тропинке дошла до проселочной дороги, откуда открывались поросшие вереском и дикой сорной травой поля, а дальше, за скалами, было море. В воздухе заметно похолодало, но Дону неодолимо влекло к морю. Наконец она достигла покатого мыса и сверху оглядела горизонт. Слева от нее широкая, сверкающая река впадала в море. Все будто застыло: морская гладь, покрытая бронзовыми и малиновыми мазками, убегающая вдаль солнечная дорожка… Только короткие волны бились о скалы.

Завороженная, Дона легла на землю. Ей хотелось дремать, на сердце было легко и радостно. Вдруг она разглядела на горизонте темное пятно. Увеличиваясь, оно все более приобретало очертания и форму корабля, и наконец она ясно увидела шхуну с белыми парусами. Казалось, она зависла между небом и водой, ожидая ветра, как игрушка в витрине магазина. Дона разглядела высокую кормовую палубу, носовой полубак, необычно наклоненные мачты. Визгливые чайки кружились над шхуной, время от времени ныряя в воду. Легкий порыв бриза пронесся над мысом, где лежала Дона, и, взмывая пену, помчался к кораблю. Паруса мигом выгнулись, надулись, солнце позолотило красавицу шхуну, и она бесшумно, словно тайком, вошла в прибрежные воды, оставляя за собой длинную темную зыбь.

Будто чья-то рука коснулась сердца Доны и в голове сами собой возникли слова: «Я запомню это». Предчувствие чуда, странное возбуждение овладели ею. Улыбаясь, она вскочила на ноги и, напевая, побежала назад, к Навронскому замку. Небо быстро темнело, взошла луна, ночной ветер зашелестел в кронах деревьев.

Глава 5

Вернувшись, Дона сразу же легла спать, даже не задернув занавески на окне, сквозь которое в комнату проникал лунный свет. После полуночи ее разбудил шорох шагов по гравию как раз под ее окном. Дона насторожилась: домочадцы давно спали, и эти шаги в ночи были подозрительны. Она спрыгнула с постели, на цыпочках подбежала к окну и выглянула в сад. Сначала ничего не было видно. Дона, не двигаясь, всматривалась в темноту. Вдруг от деревьев позади лужайки крадучись отошел человек. Ступив в круглое пятно лунного света, он поднял голову в сторону дома, сложил ладони раковиной и тихо свистнул. От дома тотчас отделилась другая тень (вероятно, человек вышел через окно в гостиной). Этот второй бегом пересек лужайку, на ходу предостерегающе вскинув руку, и Дона узнала в нем Уильяма. Скрытая занавесом, она вся подалась вперед, локоны упали на лицо, сердце колотилось как бешеное. В том, что происходило внизу, чувствовалась будоражащая опасность. Двое мужчин стояли в пятне лунного света: Уильям жестикулировал, указывая на дом. Незнакомец пожал плечами и широко развел руками. Затем оба скрылись за деревьями. Дона подождала немного, но они не возвращались. Ее зазнобило. Она легла в постель, но сон не шел. Странное, загадочное поведение Уильяма не давало покоя.

Заметь Дона его одного, гуляющего при лунном свете, она, возможно, и не удивилась бы. Мало ли, какая-то женщина из Хелфорда не особенно строга к нему… Или он может охотиться за ночными мотыльками. Но эта крадущаяся походка, будто он ждал сигнала, этот таинственный незнакомец, подающий знак, предупреждающе поднятая рука Уильяма, когда он бежал через лужайку, — все это давало повод для волнений.

Дона упрекала себя в дурацкой доверчивости к Уильяму. Надо было уволить его в первый же вечер, как только она узнала о его самоуправстве. Почему его столь необычная для рядового слуги манера держать себя не насторожила ее? Все это интриговало, развлекало ее. А между тем любая из знатных дам, вроде леди Годолфин, сочла бы себя оскорбленной. Гарри — тот мигом бы отослал его. Хотя, вероятно, с Гарри он вел бы себя иначе, подумалось ей. И потом эта коробка с табаком, томик стихов… Утром она должна что-то предпринять. Когда серый рассвет уже забрезжил в комнате, она забылась тяжелым сном.

День выдался солнечный и жаркий, как и все предыдущие. Спустившись вниз, Дона первым делом направилась к деревьям, у которых ночью разговаривали Уильям и незнакомец. Ее ожидания оправдались: в траве между колокольчиками она увидела узенькую тропку. Следы пересекали дорожку, уходили в лес и далее вниз между деревьями. Некоторое время Дона шла по следам. Тропинка, петляя, спускалась вниз, пробираться по ней становилось все труднее. У Доны возникло предположение, что она ведет к реке или к рукаву реки. Действительно что-то мелькнуло, похоже, это была вода. Странно, что река так близко, ведь главное ее русло находится позади слева, и эта неизвестная доселе полоска воды стала для Доны настоящим открытием. Поколебавшись, она решила вернуться домой. Вероятно, ее уже ищут, и Уильям, возможно, явился за приказаниями. Она повернула назад и начала быстро взбираться вверх. Вскоре она уже была на лужайке у Навронского замка, решив отложить разведку до лучших времен. Может быть, она это сделает после полудня.

Дона поиграла с детьми, затем решила написать письмо Гарри — через день в Лондон с почтой уезжал грум. Она устроилась у открытого окна в гостиной и задумалась, покусывая кончик пера. Что написать? То, что она счастлива, но это обидит его. Бедный Гарри, ему никогда не понять ее!

«Меня навестил друг твоей юности, некто Годолфин, — писала Дона. — Его напыщенность произвела на меня малоприятное впечатление. Не могу представить вас обоих маленькими детьми, кувыркающимися на лужайке. Хотя вы, наверно, не кувыркались, а чинно сидели на позолоченных стульях или играли в колыбель для кошки — или я не права? У него мясистая бородавка на кончике носа, а его жена ждет ребенка, что меня тронуло. Он страшно возбужден и все время поднимает шум из-за пиратов, вернее, одного пирата, какого-то француза. Тот является ночью и грабит дома здешней знати, а все солдаты запада не могут его поймать, что, по-моему, не свидетельствует об их глубоком уме. Я вызвалась ринуться в бой с абордажной саблей в зубах. Я заманю в ловушку этого негодяя (а он, по словам Годолфина, дик и свиреп — убивает мужчин и насилует женщин), скручу его веревками и пошлю тебе в подарок». Она зевнула, постучав пером по зубам. Сочинять шутливые послания такого рода не составляло труда, нужно только не впадать в крайность. Нельзя быть слишком нежной, а то Гарри вскочит на коня и примчится к ней, но и холодность ее может кончиться тем же: измучившись, он обязательно приедет сюда.

«Развлекайся, если хочешь, и помни о своей фигуре, когда пьешь пятый стакан, — писала она. — Если у тебя появится желание, направь свои стопы к любой леди приятной наружности, которую отметят твои сонные глаза. Я не буду устраивать супружеских сцен.

С детьми все благополучно. Они любят тебя и шлют тебе свой привет. А я шлю тебе все, что бы ты желал от меня получить.

Твоя любящая жена Дона.»

Она сложила письмо и скрепила его печатью. Теперь следовало придумать, как избавиться от Уильяма на то время, когда она займется разведкой. В час дня, после холодной закуски, она позвала его:

— Уильям!

— Да, миледи.

Дона оценивающе взглянула на него. Он был, как обычно, готов к услугам.

— Уильям, я хотела попросить вас съездить сегодня днем в поместье лорда Годолфина и отвезти цветы его жене, она не здорова.

Что-то мелькнуло в его глазах: досада, колебание?

— Вы желаете, чтобы я отвез цветы сегодня, миледи?

— Если можно, Уильям.

— Мне кажется, грум сегодня свободен, миледи.

— Я предполагала, что грум повезет мисс Генриетту, мистера Джеймса и няню на пикник.

— Очень хорошо, миледи.

— Так вы скажете садовнику, чтобы он срезал цветы?

— Да, миледи.

Воцарилось молчание. Дона улыбалась про себя: ему явно не хотелось ехать. Возможно, он условился о тайной встрече со своим другом — там, в лесу, в низине. Что ж, это от него не убежит.

— Велите разобрать мою постель и задернуть занавеси. Я хочу отдохнуть, — бросила Дона и вышла из комнаты.

Уильям поклонился. Удастся ли ей усыпить его бдительность, если у него возникли какие-то подозрения? Доне казалось, что он поверил ей.

Она поднялась наверх и прилегла на кровать. Через некоторое время Дона услышала стук экипажа во дворе и оживленную болтовню детей по поводу неожиданного пикника. Карета выехала по подъездной дороге, звуки смолкли. Затем послышалось, как лошадь зацокала по булыжнику. Дона поднялась, вышла из комнаты в галерею, окна которой выходили во двор. Она увидела, как Уильям садится на лошадь, поставив перед собой на седло огромный букет цветов. Ей удалась ее хитрость!

Когда Уильям уехал, Дона надела старое платье, повязала вокруг головы шелковый платок и выскользнула из дома, как вор. По той же тропинке она нырнула вглубь леса, на этот раз без колебаний. Птицы перелетали с ветки на ветку, порхали бабочки, гудели сонные шмели, пикируя к верхушкам деревьев. Снова сверкнула гладь реки, изумившая ее накануне. Деревья редели, открывая подход к берегу. Наконец перед Доной предстала бухта, застывшая в безмолвии, скрытая от глаз людей обступившим ее лесом. Дона стояла как вкопанная: она никогда не слышала об этой укромной бухте. Было время отлива. Вода, чавкая, вытекала из впадин, заполненных грязью. Дона очутилась на самом мысе бухты, там, где в общий поток впадал ручеек, вытекающий из родника. Бухта почти опоясывала островок деревьев. Дона решила исследовать его. Она шла, счастливая, забыв уже о своем первоначальном намерении. Случайное открытие заслонило все остальное. Бухта виделась ей новым убежищем, лучше Наврона, сказочной страной. На отмели Дона увидела цаплю, серую и величавую. Маленький устрицелов прыгал по грязи. Глухо и таинственно вскрикнул кроншнеп и, оторвавшись от земли, полетел над водой. Что-то встревожило птиц. Но, похоже, не она. Плавно взмыла цапля и, хлопая медленно крыльями, устремилась за кроншнепом. Дона притаилась. Она услышала странные звуки: то сильные удары, то легкое постукивание. Осторожно двинувшись в сторону, Дона внезапно метнулась к дереву и прижалась к его стволу. Бухта расширилась, образуя заводь, на воде она увидела корабль. Он был так близко, что Дона могла бы добросить до его палубы что-нибудь. Она сразу узнала этот корабль. Он появился накануне вечером, окрашенный в красное и золотое заходящим солнцем. Двое матросов, свесившись через борт, драили борт шхуны — отсюда и шло постукивание. Заводь, должно быть, глубокая. Несомненно, это отличное место для якорной стоянки. С двух сторон заводь окружали высокие крутые склоны, а сама бухта, извиваясь, видимо, шла к руслу главной реки. В нескольких ярдах от себя Дона увидела сваленные в кучу снасти, блоки, тросы. Очевидно, для починки. У борта корабля была привязана лодка, но в ней никого не было.

Стояла полная тишина, только двое мужчин драили борт шхуны. Кому сказать — не поверят, что неподалеку от Навронского замка в заводи бросил якорь неизвестный корабль и его не обнаружить ни с берега, ни с реки.

На палубе появился еще один человечек — верткий, гримасничающий, как обезьянка. В руках он нес лютню. Перегнувшись через борт, он некоторое время наблюдал за работой своих товарищей. Потом подпрыгнул, балансируя, удобно устроился, скрестив ноги, на фальшборте и забренчал на лютне. Двое внизу задрали головы и засмеялись. Немного поиграв что-то веселое, он запел, сначала тихо, потом чуть по-громче. Дона силилась разобрать слова песенки. Внезапно она почувствовала глухие удары сердца: она разобрала — это были французские слова.

Руки у Доны похолодели, во рту пересохло, спазм ужаса перехватил горло. Значит, здесь была стоянка того самого Француза, это — его корабль. Да, лучшего укрытия не найти!

Мысли ее лихорадочно работали. Нужно что-то делать, рассказать кому-то… А нужно ли? Что ей мешает уйти и вычеркнуть из памяти этот корабль? Зачем впутываться, нарушать свой покой? Поднимется тревога, набегут солдаты, прочешут лес, приедет Гарри из Лондона. Тогда Наврону уже не быть ей верным убежищем. Нет, она никому не скажет. Проберется в дом через лес и будет молчать о своем открытии. Пусть грабители продолжают делать свое черное дело. Для нее это не имеет никакого значения. Пусть Годолфин и его репоголовые приятели занимаются этим, графству придется потерпеть.

Когда она повернулась, чтобы скрыться между деревьями, из леса позади нее вынырнул человек и молниеносно накинул ей на голову куртку. Кто-то крепко прижал ее руки к бокам. Чувствуя, что она не может двинуться, не может бороться, Дона упала к ногам неизвестного человека, задыхаясь от своей беспомощности…

Глава 6

Первым ее чувством была ярость, безрассудный гнев. Как смели с ней так обращаться: связать, точно кролика, и волоком тащить к берегу. Дону грубо швырнули на дно лодки. Человек, захвативший Дону, взялся за весла и погреб по направлению к кораблю. Он крикнул, подражая чайке, затем что-то спросил у своих приятелей на шхуне. В ответ раздался дружный смех, а тот, что с лютней, сыграл короткую джигу.

Каким-то образом Дона высвободилась из-под душной куртки и наконец увидела своего похитителя. Скаля зубы, он обратился к ней по-французски. В его глазах поблескивал веселый огонек, будто ее пленение было только потехой, которую они вдвоем придумали в летний полдень. Дона высокомерно вздернула брови, принимая вид, исполненный достоинства. Он при этом скорчил испуганную физиономию и прикинулся, что его бьет дрожь.

Дона думала, что ей делать. Подать голос, закричать о помощи, но услышит ли ее кто-нибудь? Попытаться как-то самой выбраться из этого положения? Нет, она, конечно, не будет взывать о помощи. Такие женщины, как она, сами себя выручают. Можно уплыть, воспользовавшись первой же возможностью, удрать с корабля, прыгнуть за борт, когда стемнеет. Какого черта она торчала на берегу, разглядывая этот корабль? Поделом ей досталось за собственную глупость. Внутри у нее все кипело от бешенства: попасть в такую переделку, когда можно было просто возвратиться в Наврон! Они огибали корму судна, проплывая под высоким полуютом и окнами с виньетками. Дона прочла название корабля, выведенное золотыми буквами с завитками, — «La Mouette», но, как она ни силилась вспомнить значение этого французского слова, у нее ничего не получалось. Лодка остановилась у лестницы, ведущей на борт. На палубе столпились обитатели судна, чтобы поглазеть на нее. Дона ухитрилась удачно одолеть подъем, не дав им повода для насмешек, сама перелезла на палубу, энергично мотнув головой на предложение помочь. Со всех сторон затараторили по-французски, вероятно на бретонском наречии, эти наглецы подмигивали ей самым бесстыжим образом. Доне никак не удавалось войти в ту героическую роль, которую она избрала для себя. Она скрестила на груди руки и гордо отвернулась, не проронив ни слова.

Перед ней снова очутился ее похититель (ходил, вероятно, к главарю или капитану этого фантастического корабля). Он подал Доне знак следовать за ним. Люди на палубе оживились, они смеялись, что-то насвистывали. Дона обратила внимание, что у них не было ничего общего с пиратами — отчаянными головорезами с кольцами в ушах и ножами, зажатыми в зубах, — с теми пиратами, которых рисовало ее воображение. Корабль поражал чистотой, краска на нем была яркая и свежая, палуба выдраена, как на военном фрегате, а с носовой части, где, вероятно, жили люди, долетал аппетитный аромат овощного супа. Они прошли через вращающуюся дверь, спустились вниз по ступеням и остановились. Ее провожатый постучал. Спокойный голос пригласил их войти. Дона стояла на пороге, моргая, — яркий солнечный свет, льющийся через окно, слепил глаза. Водяные блики покачивались на светлой деревянной обшивке стен. Каюта, к изумлению Доны, оказалась обычной комнатой — со стульями, полированным столом и развешенными над переборками рисунками птиц. Что-то спокойное и строгое ощущалось во всей обстановке, казалось, хозяин ее жил в мире с самим собой. Страх Доны понемногу улетучился. Человек, сидевший за полированным столом, что-то писал, не обращая внимания на ее присутствие.

Она решила не начинать разговор первой. В памяти всплыл Годолфин, его выпученные глаза, бородавка на кончике носа. Что бы он сказал, увидев ее в каюте наедине с этим ужасным Французом?

Человек за столом писал, как ни в чем не бывало, а Дона продолжала маяться у дверей. Она обратила внимание на то, что он носил собственные волосы, а не те смешные завитые парики, которые входили в моду. Вид у него был неприступный, бесстрастный — ни дать ни взять студент из колледжа, готовящийся к экзамену. Он не хочет удостоить ее взглядом! Что за наглость? Что такое важное он строчит? Дона осторожно придвинулась к столу, заглянув в разложенные на столе бумаги. Боже мой, да он не пишет, он — рисует! Тонко, с чрезвычайным прилежанием он делал набросок цапли, стоящей в грязи на отмели, той самой цапли, что встретилась Доне пятнадцать минут назад. Дона остолбенела: рисующий пират — это из области чудес. Ей было бы легче, если бы перед ней оказался злобный дьявол с грязными руками, извергающий проклятия.

Наконец он заговорил, с еле уловимым акцентом, все еще не поднимая глаз от рисования:

— Говорят, вы шпионили за моим кораблем?

Дону передернуло от возмущения: она — шпионила, Боже праведный, что за обвинение!

— Напротив, — сказала она холодным, чеканным голосом, каким разговаривала со своими слугами. — Напротив, сдается мне, что это ваши люди вторглись в мои владения.

Он мигом вскинул голову и вскочил на ноги, оказавшись гораздо выше ростом, чем она предполагала. В его темных глазах блеснул огонек, губы растянулись в дружеской улыбке.

— Прошу покорно меня извинить. Я не знал, что меня почтила своим вниманием светская дама.

Он пододвинул стул, Дона молча уселась. Француз откинулся на спинку стула, скрестил ноги и, покусывая кончик пера, принялся изучать ее взглядом.

— Это по вашему приказу меня схватили и приволокли сюда? — заносчиво бросила Дона.

— Моим людям было велено хватать каждого, кто проникнет в бухту. Как правило, у нас не было хлопот. Вы оказались храбрее здешних обитателей, за что, увы, и поплатились. Надеюсь, вам не причинили боли, не правда ли?

— Нет, — отрезала Дона.

— На что же вы тогда жалуетесь?

— Я не привыкла, чтобы со мной обращались подобным образом!

— Успокойтесь. Мы не причиним вам никакого вреда.

Боже всемогущий, что он — издевается над ней?

— Что вы собираетесь со мной делать? — сухо осведомилась она.

— О, вы застали меня врасплох своим вопросом, — ответил он, откладывая перо. — Придется заглянуть в Книгу правил.

Из ящика стола он достал здоровенную книгу и с преувеличенной серьезностью начал перелистывать страницы.

— «Пленники, способ захвата, допрос, содержание под стражей, обращение с ними», — читал он вслух. — Хм, предусмотрено все, кроме обращения с пленницами. Пожалуй, я не готов иметь дело с женщинами. Непростительное упущение с моей стороны!

Дона поневоле улыбнулась, вспомнив предостережения Годолфина.

— Так-то лучше. Гнев вам не к лицу. Теперь вы больше походите на себя.

— Вот как? Что же вы знаете обо мне?

Он сверкнул зубами, качнувшись вперед на своем стуле.

— Леди Сент-Коламб — избалованная вниманием любимица двора. Леди Дона, которая пьет в лондонских тавернах с друзьями своего мужа. Вы достаточно знамениты…

Дона почувствовала, как краска заливает ее лицо. С какой иронией и презрительностью он говорит об этом! Значит, он знает, кто она?

— С этим покончено, — тихо сказала она. — Покончено раз и навсегда.

— Вы хотите сказать — пока?

— Нет, навсегда!

Он тихонько свистнул и вернулся к своему рисунку.

— Наврон вам надоест, — философски сказал он. — Вас снова потянет в Лондон, где шумно и весело. О теперешнем своем положении и настроении вы будете вспоминать, как о забавном эпизоде.

— Нет, — упрямо мотнула она головой.

Он продолжал рисовать. Дона видела, что рисует он мастерски. Она начала забывать, где она, что она пленница, что перед ней враг.

— Эта цапля стояла в грязи у самого мыса бухты, — заметила Дона. — Я видела ее как раз перед тем, как попасть на ваш корабль.

— Да, — подтвердил он. — С отливом она всегда здесь — кормится на отмели. А гнездится ближе к Гвику — выше главного русла реки. Кого вы еще видели?

— Устрицелова. И еще какую-то птицу, кажется, кроншнепа.

— Вполне возможно. Они водятся поблизости. Я ожидал, что стук прогонит их.

— Так и было, — согласилась Дона.

Как просто и естественно было сидеть здесь, в каюте, под тихое посвистывание незнакомца, наблюдать, как он водит пером по бумаге. Солнце заливало комнату ярким светом, отлив будоражил воду вокруг кормы. Все было словно в мечте. Да, да, она всегда знала, что должно что-то случиться, что-то такое, в чем ей придется играть главную роль…

— Бухта — мое пристанище, — сказал он, взглянув ей прямо в глаза. — Мне не хотелось ничего делать. И вот когда праздность почти совсем меня одолела, я нашел в себе силы вырваться и пустился в плавание.

— Совершая пиратские набеги на моих соотечественников?

Он встал на ноги, заложив руки за голову.

— Однажды они схватят вас, — предупредила Дона.

— Однажды… возможно, — небрежно проронил он, повернувшись к окну, где что-то привлекло его внимание.

— Подойдите сюда, — пригласил он. Вместе они смотрели вниз, на воду, где плавала большая стая чаек.

— Настоящее нашествие. Они будто угадывают час нашего возвращения и слетаются сюда. Команда подкармливает их, ничего не могу поделать. Да и я, признаться, тоже кидаю им крошки хлеба.

В подтверждение своих слов он швырнул в окно краюху хлеба, из-за которой на воде тотчас же возникла драка.

— Возможно, они питают особую любовь к нашему кораблю — ведь я назвал его «La Mouette».

«La Mouette» — значит чайка, да, да, конечно», — обрадовалась Дона, вспомнив значение этого слова.

Опершись о подоконник, они продолжали наблюдать за чайками. «Бред! — наконец в смятении подумала Дона. — Почему все происходит не так, как я ожидала? Сейчас я должна была бы лежать связанная, с кляпом во рту, избитая до синяков, в трюме корабля, а вместо этого я смотрю, как он кормит хлебом чаек, и мне совсем не хочется быть сердитой».

— Отчего вы стали пиратом? — прервала она молчание.

— А отчего вы ездите на норовистых лошадях? — ответил он вопросом на вопрос.

— Наверно, оттого, что мне нравится опасность, большая скорость…

— Вот поэтому и я пират.

— Да, но…

— В действительности все очень просто, никакого тайного смысла. Я не восстал против общества и не питаю к нему той горькой ненависти, которая сбила с пути истинного моих товарищей. Вышло так, что меня заинтересовало пиратство: оно давало простор для мысли. Дело не в жестокости и кровожадности. Организация налета отнимает много дней, каждая деталь должна быть тщательно продумана и подготовлена. Я ненавижу беспорядок, мне претит любая небрежность. Все предприятие похоже на задачу по геометрии, та же пища для ума. И потом, потом… все это гонит скуку, дает заряд бодрости. Сознание превосходства над противником целительно для самолюбия. Словом, все это поглощает меня целиком.

— Да, я понимаю, — подумав, сказала Дона.

— Вы были озадачены, не правда ли? Вы представляли себе вдребезги пьяного капитана, валяющегося на полу вперемешку с ножами, бутылками и голосящими женщинами.

Они оба прыснули от смеха. В дверь постучали, и Француз сказал: «Войдите». Один из пиратов толкнул ногой дверь и вошел в каюту, неся перед собой на подносе большую супницу. Из нее поднимался горячий пар, разнося вкусный пряный запах. Пират накрыл на стол, предварительно застелив его белой скатертью. Из шкафчика он достал бутылку вина. Дона почувствовала, что она голодна. Пират удалился. Дона вдруг заметила, что хозяин корабля исподволь наблюдает за ней.

— Надеюсь, вы не откажетесь? — осведомился он.

Она кивнула, ощутив себя девчонкой, у которой читают мысли. Он принес вторую тарелку и ложку, достал из шкафчика еще один стакан и поставил на стол испеченный на французский манер с темно-коричневой корочкой хлеб.

Они молча съели суп, затем он разлил вино — оно было чистым, как слеза, холодным и не слишком приторным. Дону не покидало ощущение, что все происходящее уже было с ней однажды, да, да, да — это был сон… «Я уже делала все это однажды, — думала Дона. — Все это уже было». Она старалась уверить себя, что все происходит впервые, что сидящий рядом с ней человек не был ей прежде знаком. Но странное ощущение не проходило. На какое-то мгновение в ней шевельнулось беспокойство: дети уже должны были вернуться с пикника. Перед тем как Пруэ начнет укладывать их спать, они побегут к ней и не застанут ее дома… «Не беда, — отмахнулась Дона. — Ничего не случится». Она отпила глоток вина, разглядывая развешенные по стенам картины с изображением птиц и изредка поглядывая незаметно на капитана.

Покончив с трапезой, он снял с полки коробку с табаком, высыпал на ладонь часть содержимого и слегка встряхнул его. Табак был мелко нарезан, очень темный, коричневый и с таким знакомым запахом… Ну, конечно, она уже видела такую табачную коробку. Она вспомнила томик стихов с рисунком чайки, Уильяма, бегущего с поднятой рукой к деревьям за опушкой… Так вот оно что: этот Француз его господин, это он переезжает с места на место, это его жизнь — сплошные исчезновения. Она вскочила как ошпаренная.

— Боже правый!

— Что случилось? — изумился Француз.

— Это вы! Это вы оставили коробку с табаком в моей спальне и том Ронсара! Это вы спали в моей кровати?

Он широко улыбнулся, наслаждаясь ее смятением и испугом.

— Неужели я действительно оставил их там? — Он прикинулся озадаченным. — А я и позабыл. Какое упущение, какая беззаботность со стороны Уильяма…

— Так это из-за вас, — кипятилась Дона, — Уильям обосновался в Навроне. Ради вас он отослал всех слуг. Все эти месяцы, пока мы жили в Лондоне, вы жили в Навроне?

— Нет, — уточнил он. — Не постоянно. Только наездами, когда это входило в мои планы. А зимой, знаете ли, в бухте сыро. Зато как чудесно все менялось, когда я входил в вашу спальню. К тому же у меня было такое чувство, что вы не будете против. — Подкрепив свое утверждение выразительным взглядом, он продолжал: — Я советовался с вашим портретом — тем, что на стене. Много раз обращался к нему со словами: «Миледи! (Потому что я был смиренным и раболепным.) Не откажите в любезности страшно усталому Французу воспользоваться вашей постелью». И мне казалось, что вы изящно киваете в знак позволения, иногда даже улыбаетесь.

— Это было низко с вашей стороны, — перебила Дона. — Просто низко.

— Я знаю.

— Кроме того — опасно.

— В чем и заключалась вся прелесть.

— Догадайся я хоть на миг…

— То что?

— Я бы примчалась в Наврон.

— Ну и?

— Заперла бы дом, выгнала вашего Уильяма, установила контроль за имением.

— Все это сразу?!

— Да!

— Я вам не верю.

— Отчего же?

— Когда я разглядывал ваш портрет, лежа в вашей кровати, вы вели себя иначе.

— Как же?

— Совсем иначе.

— Что это значит?

— Разные вещи.

— Какие еще вещи?

— Ну, например, вы вступали в мою шайку. Вы были первой и единственной женщиной, решившейся на такой шаг.

С этими словами он выдвинул ящик стола, вынул оттуда книгу и раскрыл ее перед Доной.

«La Mouette» — было выведено вверху страницы, далее шли имена: Эдмон Вакайер, Жюль Тома, Пьер Бланк, Люк Дюмонт и другие. Окунув перо в чернильницу, Француз протянул его Доне.

— Ну? Что вы думаете об этом?

Дона взяла перо, нерешительно повертела его в руке. То ли ей вспомнился в этот момент Гарри, зевающий за картами, то ли она представила себе выпученные глаза Годолфина, а может быть, на нее подействовало выпитое вино, во всяком случае она легкомысленно улыбнулась и размашисто вывела свое имя в самом центре страницы: Дона Сент-Коламб.

— А теперь вам пора возвращаться домой, дети, наверное, уже беспокоятся.

— Да, — отозвалась Дона.

Они вышли на палубу. Перегнувшись через перила, Француз крикнул команду.

— Вас нужно представить. Я скажу им, что теперь вы можете проходить в бухту в любое время, когда вам заблагорассудится. Бухта ваша. И корабль — ваш. И вы — одна из нас.

Речь его была краткой. Пираты один за другим подходили к ней, кланялись и целовали руку. Дона смеялась и каждому говорила: «Благодарю». В ожидании ее покачивалась на воде лодка. Дона взобралась на фальшборт, перекинула через борт ногу и нащупала перекладину лестницы. Француз, облокотившийся о фальшборт, не шевельнулся, чтобы помочь ей.

— А как Навронский замок? — спросил он вдогонку. — Будет заколочен, а Уильям — уволен?

— Нет, — со смешком ответила Дона.

— Тогда я должен отдать вам визит. Это долг учтивости.

— Разумеется.

— В котором часу мне прийти? Скажем, днем, между тремя и четырьмя, вы предложите мне чашку чая?

Дона нерешительно покачала головой.

— Нет. Это время для лорда Годолфина и прочих господ. Разве пираты наведываются к дамам днем? Они приходят ночью, тайком, стучатся в окно, и хозяйка дома, дрожащая за свою репутацию, принимает гостя при свечах.

— Как пожелаете, — поклонился он. — Тогда завтра, в десять вечера.

— Хорошо, — сказала Дона.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он оставался у фальшборта все время, пока лодка не причалила к берегу. Солнце скрылось за деревьями, и на бухту опустилась мгла. После отлива вода успокоилась. Вскрикнул невидимый кроншнеп. Шхуна с белыми мачтами выглядела нереальной. Дона побежала через лес к дому. Улыбка играла на ее лице.

Глава 7

Войдя в дом, Дона сразу же наткнулась на Уильяма — он стоял у окна в гостиной, делая вид, что занят уборкой. Ей хотелось подразнить его, но она решила пока молчать обо всем, что произошло.

— Я гуляла, Уильям. Что-то голова разболелась, сейчас стало по-легче, — доверительно сообщила она, снимая платок.

— Я так и понял, миледи, — сдержанно проговорил он, не сводя с нее глаз.

— Прошлась до реки: там так тихо и прохладно.

— В самом деле, миледи?

— Представьте, я и не знала, что там есть бухта. Чудесное место, словно в сказке. Отличное укрытие для беглецов вроде меня.

— Вполне вероятно, миледи.

— А как лорд Годолфин? Вы видели его?

— Нет, миледи, его светлости не было дома. Я передал слуге ваши цветы и письмо для его госпожи.

— Спасибо, Уильям.

Она принялась рассеянно расставлять в вазе ветви сирени, затем, словно спохватившись, сказала:

— Ах да, Уильям, пока не забыла. Завтра я устраиваю небольшой званый ужин. Довольно поздно — в десять часов.

— Очень хорошо, миледи. Сколько будет приглашенных?

— Нас будет двое, Уильям: я и еще один джентльмен.

— Понятно, миледи.

— Уильям, вы умеете готовить?

— Я кое-что смыслю в этом искусстве.

— Тогда отошлите слуг спать и сами приготовьте нам ужин.

— Согласен, миледи.

— И… нет необходимости сообщать кому-либо об этом, не так ли, Уильям? — с любопытством спросила Дона.

— Ни малейшей, миледи, — ответил он в тон.

— Откроюсь вам, Уильям: я собираюсь преступить закон.

— Похоже на то, миледи.

— Наверно, вы возмущены до глубины души.

— Нисколько, миледи.

— Почему — нет, Уильям?

— Что бы ни делали вы или мой прежний господин, это не может меня возмутить.

Тут Дона не выдержала и, стиснув руки, расхохоталась.

— Ах, Уильям, мой серьезный Уильям! Вы же поняли все с самого начала, но как, не откроете ли секрет?

— Вначале меня насторожила ваша прогулка. А окончательно вас выдало выражение вашего лица, когда вы вошли в комнату. Оно было — надеюсь, вы не обидитесь — чрезвычайно оживленным. А так как вы возвращались от реки, то я, сложив два и два, получил ответ: свершилось. Они наконец встретились.

— Отчего «наконец», Уильям?

— По натуре я фаталист, миледи. Я всегда знал, что ваше знакомство неизбежно состоится.

— Несмотря на то, что я почтенная замужняя дама с двумя детьми, а ваш господин — Француз, пират и объявлен вне закона?

— Несмотря ни на что, миледи.

— Это преступно, Уильям. Я иду против интересов моей страны. Меня могут посадить в тюрьму.

— Еще бы, миледи.

Он уже не прятал улыбку, напряжение не сковывало его лица. Дона поняла, что отныне он станет ей другом, союзником, которому можно довериться до конца.

— Вы одобряете занятие своего господина, Уильям? — спросила она.

— Одобрять или не одобрять — эти слова не из моего словаря, миледи. Моему господину нравится быть пиратом, и этим все сказано. Корабль — его королевство. Он приходит и уходит, когда хочет: ни один человек на свете не вправе указывать ему. Он сам себе закон.

— А разве нельзя обрести свободу, не преступая закон?

— Мой господин полагает, что нет. В нашем мире те, кто живет обыденной жизнью, попадают в рабство привычек, обычаев, правил этого мира, которые убивают инициативу, непосредственность существования, — так считает он. Человек становится спицей в колесе, частичкой целого механизма. Пират, бунтовщик и отщепенец ускользает от мира. Для него не существует пут, его не связывают принципы, возведенные людьми.

— Проще говоря, у него остается время быть самим собой, — уточнила Дона.

— Да, миледи.

— А то, что пират своим ремеслом причиняет вред, не смущает его?

— Он грабит тех, кто может себе позволить быть ограбленным. И раздает много из того, что отнимает: в Бретани не переводится беднота. Нет, моральная сторона вопроса не угнетает его.

— Он не женат, я не ошиблась?

— Нет, миледи. Брак не уживается с пиратством.

— А если жена тоже любит море?

— Женщины подчиняются законам природы, миледи, они имеют обыкновение производить на свет детей.

— О Уильям! Как верно сказано!

— Родив ребенка, женщина хочет иметь домашний очаг, ей надоедает скитаться. И мужчина встает перед выбором: либо остаться дома связанным по рукам и ногам, либо уйти и быть несчастным. В любом случае он пропал. Нет, чтобы обрести настоящую свободу, мужчина должен оставаться один.

— В этом и заключается философия вашего господина?

— Отчасти, миледи.

— Жаль, что я не мужчина, Уильям, — вздохнула Дона.

— Почему, миледи?

— Я бы тоже нашла свой корабль и постаралась бы жить по собственным законам.

Сверху донесся плач, сменившийся отчаянным воплем. Усмехнувшись, Дона покачала головой.

— Ваш господин прав, Уильям. Все мы пленники в этом мире, а матери — особенно. Свободны одни пираты, — сказала она и пошла наверх, чтобы утешить детей и вытереть им слезы.

Ночью Дона долго ворочалась в постели. Она достала из стола том Ронсара, но читать не могла. Она думала о нем: как странно, он здесь лежал, голова его покоилась на ее подушке, в руках он держал эту книгу. Она явственно представила себе, как, почитав, он откладывает книгу, поворачивается на бок и засыпает. В таинственной тихой бухте волны плещут о борт его шхуны. Спит ли он сейчас в своей холодной каюте? Или так же, как она, лежит на спине, закинув руки за голову, и глядит широко открытыми глазами в темноту.

Утром ее встревожила погода: дул сильный восточный ветер, небо было пронзительно ясным. «Как-то там корабль в бухте? Прочно ли стоит на якоре, надежно ли спрятан среди деревьев? — подумала она. — Впрочем, не стоит беспокоиться: ему не страшен сильный ветер, нагоняющий огромные потоки воды».

Она вспомнила о предстоящем вечере, условленном ужине, ощутив приятное возбуждение. День казался прелюдией к вечерней встрече. Она срезала в саду свежие цветы, хотя те, что стояли в доме, еще не увяли. Когда чувства взбудоражены, ничто так не успокаивает, как цветы. Как приятно срезать их, укладывать в корзину, а затем расставлять в вазе один цветок за другим.

Уильям с невозмутимым видом чистил в столовой серебро.

— Воздадим должное Наврону, Уильям, — предложила Дона. — Давайте вытащим на свет божий все серебро и зажжем свечи. Я остановила свой выбор на обеденном сервизе с розовым ободком, том, что предназначен для банкетов.

Приготовления забавляли и волновали ее. Она сама достала сервиз, перемыла все пыльные тарелки, устроила в центре стола украшение из бутонов свежесрезанных роз. Вдвоем они спустились в погреб и при свете свечи долго копались среди затянутых паутиной бутылок. Наконец, Уильям нашел любимое вино своего хозяина, которое, по счастью, оказалось в погребе. Они перешептывались, и Дона чувствовала себя нашкодившим ребенком, который спрятался от родителей и тайно от них беззвучно смеется.

— Что мы приготовим поесть? — спросила Дона, но он покачал головой, давая понять, что это его дело.

— Не волнуйтесь, миледи, отдыхайте. Я не обману ваших ожиданий.

Наконец миновал жаркий полдень. Время тянулось утомительно долго. Днем пили с детьми чай под тутовым деревом, ближе к вечеру снова сели за стол. Пришло время укладывать детей спать. На закате ветер затих, в небе засверкали первые звезды. Дом погрузился в тишину. Слуги, предупрежденные о том, что их госпожа устала и легла спать, разошлись по своим комнатам, лишний раз поздравив себя с необременительной службой. Где-то в своей комнате Уильям колдовал над ужином. Дона больше не приставала к нему с расспросами.

Она задумчиво стояла перед гардеробом в своей комнате, перебирая платья, пока не остановила свой выбор на кремовом. Она любила надевать это платье и знала, что оно ей к лицу. К платью Дона подобрала рубиновые серьги и рубиновую подвеску на шею, доставшиеся ей в наследство от матери Гарри. «Вряд ли он отметит все мои ухищрения, — с иронией подумала Дона. — Такому человеку, как он, безразличны женщины вкупе с их одеждой и украшениями». Тем не менее, она придирчиво осмотрела себя, подкрутила локоны, стараясь приладить их за ушами. Часы на башне пробили десять. Отбросив гребень, Дона спустилась по лестнице в столовую. На миг ее ослепил свет множества свечей, усиленный светом, отраженным в сверкающем серебре, которое было расставлено на длинном столе. Уильям стоял поодаль, разбирая посуду на буфете. Дона подошла на цыпочках и заглянула ему через плечо.

— Ах, Уильям, теперь я понимаю, зачем вы ездили в Хелфорд сегодня днем и почему вернулись с корзиной.

На буфете лежал огромный краб, разделанный и приготовленный по французскому рецепту, гарниром к нему была молодая картошка, салат, сдобренный чесночным соусом, и свежая редиска. На столе стояли блюдо с узкими тонкими вафлями, украшенными кремом, и вазочка с лесной земляникой.

— Уильям, вы — гений! — в порыве воскликнула Дона.

В ответ он поклонился, довольно улыбаясь:

— Рад, что угодил вам, миледи.

— Как я выгляжу? Что скажет обо мне ваш господин? — кокетливо спросила Дона, поворачиваясь на каблучках.

— Вида-то он не подаст, миледи, — хитро улыбнулся Уильям, — но маловероятно, что вы оставите его равнодушным.

— Благодарю, Уильям, — учтиво сказала Дона и выпорхнула в гостиную ждать гостя. Для пущей безопасности Уильям задернул шторы, но Дона распахнула их, впуская в комнату летний ночной воздух, и почти сразу же увидела высокую фигуру Француза, неслышной тенью приближавшегося к дому.

Предвидя, что она станет разыгрывать светскую даму, он оделся как на королевский прием. Дона это сразу оценила. Лунный свет подчеркивал белизну его чулок, сверкал на серебряных пряжках туфель. На нем был длиннополый камзол темно-вишневого цвета и такой же шарф, только более глубокого оттенка. Ворот и манжеты украшали кружева. Дона подала ему руку, над которой он галантно склонился, чуть щекотнув губами. Выпрямившись, он с улыбкой глянул на обладательницу прелестной ручки. Дона вдруг смутилась.

— Ужин ждет нас, — проговорила она и повела гостя в столовую, где их ожидал Уильям. Гость запнулся на пороге, с удивлением взирая на пламя свечей, сияние серебра и матовый блеск фарфора, затем насмешливо улыбнулся, что, впрочем, не удивило Дону.

— Чистое безумие выставлять перед пиратом такое богатство, — с расстановкой проговорил он. — А вы как считаете?

— В этом виноват Уильям, — нашлась Дона. — Здесь он всем заправлял.

— Позвольте вам не поверить. Прежде Уильям никогда не устраивал для меня таких торжеств. Не так ли, Уильям? Он поджаривал отбивную и подавал мне ее на тарелке с отбитым краем.

— Да, сэр, — радостно подтвердил Уильям.

Его присутствие выручало их. Натянутость между ними исчезла. Уильям безукоризненно играл свою роль, то подставляя себя под стрелы остроумия госпожи, то улыбкой и пожатием плеч отражая насмешливые атаки своего господина. Краб и все остальное удались на славу, вафли таяли во рту, земляника казалась нектаром богов, а вино было выше всяких похвал.

— И, тем не менее, я готовлю лучше Уильяма, — заявил Француз, отдавая должное ужину. — Когда-нибудь вы отведаете моих цыплят, зажаренных на вертеле.

— Ни за что не поверю, — звонким голосом возразила Дона. — Каюты вроде вашей не располагают к жаренью цыплят. Философия и кулинария не уживаются в келье отшельника.

— Напротив, уживаются, и прекрасно. Но кто говорит о каюте? Мы разведем костер в лесу, у самого берега бухты, и там я зажарю цыпленка. Вам придется его есть руками, у пламени костра, свечей там не будет.

— Зато в темноте будет слышен крик козодоя?

— Не исключено.

Перед глазами Доны одна за другой мелькали картины: костер, разложенный у кромки воды, языки пламени, Француз, целиком поглощенный жарившимся цыпленком, затем его рисунки, каюта на шхуне… Очнувшись, она увидела, что Уильям незаметно вышел. Она встала, задула свечи и пригласила Француза пройти в гостиную.

— Если хотите — курите, — предложила Дона, подведя гостя к каминной полке, где среди прочих вещей лежала его коробка с табаком.

— Просто верх гостеприимства, — шутливо развел он руками в знак полного восхищения. Дона села, а он замешкался у каминной полки, набивая трубку и между делом оглядывая комнату.

— С зимы здесь все переменилось, — заметил он. — В прошлый раз, когда я был здесь, мебель стояла зачехленная, цветов, конечно, не было и в помине. Комната производила мрачное, гнетущее впечатление, но вам удалось все изменить.

— Все пустые дома похожи на склепы, — сказала Дона.

— Да, наверное. Но я имел в виду другое. Никому, кроме вас, не удалось бы оживить Наврон.

Дона промолчала, не уверенная, что правильно поняла его слова.

— В конце концов что привело вас сюда? — спросил он, выждав паузу.

Теребя кисточку от диванной подушки, лежавшей у нее под головой, Дона собралась с ответом:

— Вчера вы говорили мне, что леди Сент-Коламб была чем-то вроде знаменитости. Слухи о ее выходках достигли даже этих мест. Вероятно, я устала от леди Сент-Коламб и захотела стать кем-то другим.

— Иными словами, пожелали скрыться?

— Уильям ручался, что именно так вы и скажете.

— Уильям набрался кое-какого опыта. Он подозревает, что и я совершил нечто подобное. Жил некогда человек по имени Жан-Бенуа Абери. У него были имения в Бретани, друзья, деньги, положение в обществе. А Уильям состоял у него на службе. Но однажды хозяину Уильяма до смерти надоело оставаться в шкуре Жана-Бенуа Абери. Тогда он превратился в пирата.

— Разве невозможно избрать себе другую стезю?

— Я пришел к выводу, что нет.

— И вы счастливы?

— Я доволен.

— Какая же тут разница?

— Между счастьем и удовлетворением? Этого не объяснишь в двух словах. Чувство удовлетворения предполагает, что твои ум и тело находятся в гармонии, между ними не возникает разногласий, они умиротворены. А счастье иллюзорно. Оно приходит, возможно, лишь раз в жизни и по силе ощущения близко к экстазу.

— Оно быстротечно, в отличие от довольства?

— Да, долго длиться оно не может. Тем не менее, существуют ступени, градации счастья. Мне запомнился, например, один счастливый миг — это было после того, как я стал пиратом и выиграл свой первый бой с одним из ваших торговых судов. Удача мне сопутствовала, и нам удалось привезти добычу в порт. Да, это был хороший миг — радостный, счастливый. Я достиг трудной цели, которую сам себе поставил.

— Пожалуй, я могу вас понять, — промолвила Дона.

— Были и другие минуты. Я испытываю удовольствие от того, что мой рисунок удался, — и это тоже счастливый миг.

— Мужчинам проще достичь его, — разочарованно вздохнула Дона. — Мужчина — созидатель. Он черпает счастье в творениях своих рук, ума, таланта.

— Мне не приходило это в голову, — удивился он. — Но женщинам дано другое — они производят на свет детей. А ребенок — куда большее достижение, нежели рисунок или удачный пиратский набег.

— Вы так думаете? — расхохоталась Дона.

— Конечно.

— Совершенно новая для меня мысль.

— Но у вас же есть дети, не так ли?

— Да, двое.

— Разве не говорили вы себе, впервые взяв их на руки: «Вот то, что я сотворила сама», разве не чувствовали гордости, разве это не было счастьем?

Дона нахмурилась, но тут же, улыбнувшись, признала:

— Возможно.

Француз, оставив эту тему, занялся изучением безделушек на каминной полке.

— Не следовало бы забывать, что вы имеете дело с пиратом. Так беззаботно выставлять напоказ сокровища! Эта шкатулка, к примеру, стоит несколько сот фунтов.

— Но я доверяю вам.

— Напрасно. Вы неблагоразумны.

— Я отдаю себя на вашу милость.

— Обо мне говорят, что я не знаю пощады, — сказал он и, водворив шкатулку на место, взял в руки портрет Гарри.

— Ваш муж? — коротко осведомился он.

— Да.

Без каких-либо комментариев он отложил портрет в сторону, но выражение, с которым он это сделал, его нежелание высказаться привели Дону в неловкое замешательство. Она уловила его полное пренебрежение к Гарри, которого он, видно, счел за болвана. Внезапно ей захотелось, чтобы здесь не было этой миниатюры или чтобы Гарри был другим.

— Эту миниатюру сделали много лет назад, — как бы в оправдание сказала Дона, — перед тем, как мы поженились.

— Понятно, — кивнул он. — А ваш портрет, тот, что наверху, был написан в то же время?

— Да, приблизительно. Точнее, после того, как мы обручились.

— Давно вы женаты?

— Шесть лет. Генриетте уже исполнилось пять.

— Почему вы вышли за него?

Дона на миг растерялась, но спокойствие и безразличие, с которым был задан вопрос, будто интересовались, какое блюдо она выберет за обедом, странно подействовали на нее, и она, может быть впервые, сказала вслух правду:

— Гарри был такой забавный. И мне нравились его глаза. — Ей почудилось, что ее голос звучал откуда-то издалека и принадлежал кому-то другому.

А Француз, казалось, уже забыл, о чем шел разговор. Он отошел от камина, вытащил из большого кармана камзола клочок бумаги и сел на стул. Дона не шевелилась, погрузившись в воспоминания о Гарри, их свадьбе в Лондоне, о том, как Гарри, совсем юный, не нашел ничего лучшего, как вдребезги напиться в первую брачную ночь, и выглядел форменным ослом. Потом они путешествовали по Англии, все время останавливаясь в чужих домах, гостили у его друзей. Почти сразу она стала ждать Генриетту. Чувствовала себя болезненно раздражительной, была капризной, не похожей на себя. Прежде ей не приходилось испытывать недомоганий. Теперь же невозможность ездить верхом, гулять вволю, делать то, что хочется, приводили ее в отчаяние. Гарри мог бы помочь ей, окружив ее заботой и нежностью. Но это не приходило ему в голову. Наоборот, в стремлении развеселить ее он становился шумным, надоедливым и в довершение всего донимал ее своими бесконечными ласками.

Вздрогнув, Дона вспомнила, что она не одна. Взглянув на Француза, она увидела, что он рисует.

— Не возражаете? — осведомился он, поймав ее взгляд.

— Нет, — пробормотала Дона. — Конечно, нет.

Ее одолело любопытство, но лист бумаги ей не был виден, и она могла судить о рисунке только по движениям рук, быстрых и ловких рук.

— Как Уильям попал к вам в услужение? — поинтересовалась Дона.

— Его мать была родом из Бретани. Вы не знали об этом?

— Нет, — удивилась Дона.

— Его отец, сделавшись наемником, каким-то образом попал во Францию и там женился. Вы должны были обратить внимание на акцент Уильяма.

— Да, но я думала, что он корнуольский.

— У корнуольцев и бретонцев много общего: и те и другие — кельты. Впервые Уильям попался мне на глаза на улице Куимпера, когда он удирал от кого-то босиком с разодранными штанами. Парень явно влип в переделку, и я помог ему спастись. С тех пор Уильям — олицетворенная верность. Английский он знает от отца. Думаю, до нашей встречи он много лет прожил в Париже. Впрочем, я никогда толком не вникал в жизненные коллизии Уильяма, он оберегает свое прошлое.

— Отчего же Уильям отказался стать пиратом?

— Увы, по причине самого прозаического характера. Желудок Уильяма не выдерживает качки при переходе через канал, который отделяет берега Бретани и Корнуолла.

— И тогда он обосновался в Навроне, превратив его в тайный приют для своего господина.

— Именно так.

— Каков же итог этой истории? У корнуольцев уводят их добро, а их женщины дрожат за свои жизни, и не только жизни…

— Корнуольские женщины себе льстят.

— Странно, но именно это возражение чуть было не сорвалось у меня с языка при беседе с лордом Годолфином!

— Отчего все же не сорвалось?

— Не хватило духу нанести бедняге удар ниже пояса.

— Подобные вещи про нас, французов, говорят совершенно безосновательно. На самом деле мы гораздо скромнее, чем нас рисует воображение некоторых ваших соседей. Вот посмотрите. Я закончил ваш портрет.

Он передал ей рисунок и откинулся на спинку стула, засунув руки глубоко в карманы камзола. С клочка бумаги на нее смотрело лицо другой, незнакомой ей Доны, в существовании которой она боялась признаться даже себе. Черты лица были переданы правильно, но выражение лица напомнило ей однажды виденное ею отражение в зеркале, так поразившее ее. В выражении этого лица проглядывала тень утраченных иллюзий, это было лицо человека, обманувшегося в своих ожиданиях, для которого мир стал скучным и никчемным.

— Вы не слишком старались мне польстить, — кашлянув, бросила наконец Дона.

— Это и не входило в мои намерения.

— На рисунке я выгляжу старше, чем в действительности.

— Возможно.

— Около рта залегла нетерпеливая и раздражительная складка…

— Вам виднее.

— И брови такие нахмуренные. Не могу сказать, что портрет мне нравится.

— Я так и думал. Жаль. А не сменить ли мне ремесло пирата, не стать ли портретистом?

— Женщины не любят узнавать о себе правду.

— А кто ж любит? — резонно возразил он.

— Теперь я понимаю, отчего вам сопутствует удача. Вы основательны во всех своих делах, не исключая и рисования. Вы проникаете в глубину натуры изображаемого человека.

— Возможно, я был несправедлив. Я захватил вас врасплох в тот момент, когда настроение явственно читалось на вашем лице. Нарисуй я вас в другое время, например когда вы играете с детьми, — результат получится иным. И вы, пожалуй, упрекнете меня в излишней лести.

— Вы считаете меня настолько непостоянной?

— Нет. Весь фокус в том, что на лице отпечатывается то, что проносится в мыслях, что чувствует душа. Вам от природы дано то, к чему стремятся актеры, оттачивая свое мастерство.

— Бесчувственные люди эти актеры.

— Почему?

— Да и вы вместе с ними. Вы охотитесь за людьми, подглядывая их чувства, схватывая настроения, вы переносите все это на бумагу, нисколько не заботясь о том, что это оплачено ценой стыда того, кто вам позирует.

— Но, с другой стороны, впервые взглянув на себя со стороны, глазами художника, тот, с кого я пишу портрет, может изменить свое настроение, — сказал Француз, разрывая рисунок пополам, а затем на мелкие клочки. — Полно, — подвел он черту. — Забудем об этом. Вчера вы уличили меня в том, что я вторгся в ваши владения. Моя сегодняшняя вина еще более непростительна. Что поделаешь: пиратство укореняет в человеке дурные наклонности.

Он встал, собираясь уходить.

— Простите меня, — спохватилась Дона. — Я показалась вам испорченной, брюзгливой. У меня было такое ощущение, что вы нарисовали меня голой.

— Но если представить, что и сам художник отмечен тем же, то оправдан ли стыд натурщика?

— Вы хотите сказать, что между ними возможно взаимопонимание?

— Совершенно верно. Рад, что вы именно так меня поняли. — Он подошел к окну. — Восточный ветер продержится на побережье не один день, — заметил он. — Из-за непогоды мы не сможем сдвинуться с места. Вынужденное безделье даст мне возможность сделать много новых набросков. Если вы позволите, я попытаюсь еще раз нарисовать вас.

— Но уже с другим выражением лица! — лукаво сказала она.

— Это зависит от вас. И потом, не забывайте, что вы вступили в мою команду. Когда вам снова захочется сбежать ото всех, помните, что бухта для вас открыта.

— Спасибо, я не забуду.

— Бухта таит в себе много интересного: можно наблюдать за птицами, удить рыбу, исследовать ручьи. Все это помогает убежать от действительности.

— Вы находите эти вещи удачными?

— Да, я нахожу их вполне удачными. Спасибо за ужин. Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Не коснувшись на сей раз ее руки, Француз выбрался через окно и пошел к лесу, не оборачиваясь. Дона провожала его взглядом до тех пор, пока он не растворился в темноте между деревьями.

Глава 8

В доме лорда Годолфина было невыносимо душно. По приказу хозяина окна были закрыты, шторы задернуты, чтобы яркий солнечный свет не утомлял супругу. Легкий ветерок может только усилить бледность ее и без того обескровленного лица. Пусть лежит на диване, подсунув под спину подушку, и обменивается любезностями с друзьями, собравшимися в полутемной комнате, где не стихает гул светской болтовни.

«Никогда, ни за какие сокровища, ни для Гарри, ни для успокоения совести, я не соглашусь снова встретиться со своими соседями», — думала Дона. Она нагнулась, притворившись, что играет с болонкой, тершейся у ее ног, и украдкой швырнула ей липкий кусок бисквита. Скосив глаза, Дона к ужасу своему убедилась, что маневр ее был замечен и к ней направляется гостеприимный хозяин со свежим куском бисквита. Пришлось кривить душой, наградить его улыбкой, поблагодарить и снова погружать зубы в клейкое месиво, не испытывая при этом ни малейшего удовольствия.

— Только бы вам удалось убедить Гарри отвлечься от городских забав, — твердил Годолфин. — Тогда мы имели бы возможность чаще проводить время за непринужденной беседой в узком кругу друзей. В теперешнем состоянии моей супруги большие сборища могут быть ей вредны. Но общество избранных друзей не принесет ничего, кроме пользы. Я страшно огорчен, что Гарри нет среди нас.

Он окинул взглядом присутствующих, как бы источая радушие. Дона изнемогала от долгого сидения на стуле. Чтобы развлечься, она пересчитала гостей — их было человек пятнадцать или шестнадцать. Присутствующие, утомившиеся от многолетнего общения друг с другом, следили за ней с равнодушно-вежливым интересом. Дамы старались запечатлеть в памяти покрой ее платья, новые длинные перчатки, которыми она нетерпеливо похлопывала себя по колену, фасон шляпки с изогнутым пером, свисающим на правую щеку. Мужчины взирали на нее в тяжелом молчании, будто публика из передних рядов театра, плоско шутили, задавали вопросы о жизни при дворе, развлечениях короля и так далее, будто сам факт ее пребывания в Лондоне делал ее вполне осведомленной о жизни и привычках его величества. Дона терпеть не могла сплетен. Будь у нее настроение, она могла бы многое порассказать им о пустословии и легкомысленности света, от которого она сбежала, о притворстве, царящем в Лондоне, мальчиках-пажах, освещающих дорогу факелами, грязных булыжных мостовых, светских щеголях, горланящих песни в дверях таверн, о подвыпившем сброде, которым верховодит какой-нибудь безмозглый тип с блуждающим взглядом и сардонической улыбкой на лице. Но она предпочитала молчать на сей счет и с вдохновением описывала, как она обожает деревню.

— Очень жаль, что Наврон расположен на отшибе, — заметил кто-то из гостей. — Вы, наверное, не привыкли жить в стороне от всех и после столицы чувствуете себя неуютно и одиноко. Если бы не расстояние, мы могли бы видеться чаще.

— Как это мило с вашей стороны, — сказала Дона слащавым голосом. — Гарри пришел бы в восторг от вашей идеи. Но, увы, дорога в Наврон сущее бедствие. Если бы вы знали, с каким трудом я добралась сюда сегодня. И потом, знаете, я так люблю своих детей — почти все свободное время я отдаю детям.

Она обворожительно улыбнулась, широко распахнув невинные глаза. В то же время она представила себе лодку, ожидающую ее на Гвике, рыболовные принадлежности, сложенные на дне ее, и человека, вынужденного пока томиться бездельем. Сейчас он, наверное, сидит в лодке, отбросив в сторону камзол и закатав рукава рубашки выше локтей.

— Я восхищаюсь вашим беспримерным мужеством, — вступила в разговор ее светлость. — Жить в полном одиночестве, когда супруг в отлучке. У меня на душе кошки скребут, когда муж запаздывает даже днем.

— Вполне понятно при нынешнем вашем положении, — пробормотала Дона, подавляя неудержимое желание расхохотаться, вытворить что-нибудь чудовищное, из ряда вон выходящее. Пустые слова леди Годолфин, томящейся на своем диване и цепляющейся за обожаемого, несмотря на омерзительное украшение на носу, супруга, так и подталкивали Дону сказать какую-нибудь гадость.

— Надеюсь, вы находитесь в безопасности в Навроне, — с важностью произнес Годолфин, повернувшись к ней всем корпусом. — За пределами наших домов творятся беззакония. Найдутся у вас слуги, которым можно доверять?

— Безусловно.

— Да, кстати. Учитывая нашу давнюю дружбу с Гарри, я мог бы послать к вам двух или трех своих людей.

— Уверяю вас, в этом нет ни малейшей необходимости.

— Вы так думаете? Другие придерживаются противоположного мнения.

Он поискал глазами своего ближайшего соседа Томаса Эстика, владевшего обширным поместьем за Пенрином, — тонкогубого человека с прищуренными глазами, которыми он сверлил Дону с другого конца комнаты. Обрадовавшись, что на него обратили внимание, он решил вступить в разговор.

— Полагаю, Годолфин уведомил вас об опасности, которую мы ждем с моря? — отрывисто произнес он.

— О да, от неуловимого Француза?

— Ну, теперь ему недолго оставаться неуловимым.

— Неужели? Вероятно, вы получили новое подкрепление из Бристоля? — ядовито осведомилась Дона.

Кровь бросилась в лицо Эстику, и он с гневом метнул взгляд в сторону Годолфина.

— На сей раз не может быть и речи о вооруженных наемниках, — отрезал он. — С самого начала я был против этой идеи, но меня не послушались. Мы сами справимся с чужеземцами, и, я уверен, наши усилия увенчаются успехом.

— При условии, что мы наберем достаточно людей, — добавил Годолфин.

— Самый способный из нас должен взять на себя руководство, — изрек вдруг Пенроуз из Тригони.

Последовала пауза, во время которой все трое недоверчиво пожирали друг друга глазами. Похоже, обстановка накалилась.

— А… — вылетело у Доны.

— Вы что-то сказали? — не расслышал Томас Эстик.

— Да нет, ничего… Вспомнилась строка из Святого Писания… Но вернемся к этому пирату. Один против всех, он, конечно, попадется к вам в сети. Какой у вас план захвата?

— Пока он существует в зародыше, мадам. Разумеется, целиком раскрыть я его вам не могу. Хочу предупредить: мы подозреваем, что кто-то в нашей округе подкуплен Французом.

— Что вы говорите! — воскликнула Дона.

— Предателям нет прощения. Если наши подозрения подтвердятся, всех их вздернут вместе с главарем. Дело в том, как нам стало известно, что у Француза есть тайное укрытие где-то на побережье. Некоторые из здешних обитателей должны знать это место, но пока они предпочитают держать язык за зубами.

— Значит, вы еще не предприняли основательных поисков?

— Моя дорогая леди, мы постоянно прочесываем район. Но, как вы, вероятно, слышали, этот парень — скользкий, как угорь, недаром он Француз и знает здешний берег лучше нашего. Надеюсь, в Навроне ничего не насторожило вас?

— Как будто нет, — пожала плечами Дона.

— Прямо из имения открывается вид на реку, не так ли?

— Да, вид превосходный.

— В таком случае от вас, конечно, не укрылось бы ни одно подозрительное судно, входящее или покидающее устье реки?

— Ни в коем случае.

— Не хотелось бы лишний раз тревожить вас, но есть подозрение, что Француз заходил в Хелфорд в прошлом, и не исключено, что снова зайдет.

— Боже, вы меня пугаете!

— Я обязан предостеречь вас, что такой человек, как он, вряд ли окажет вам должное уважение.

— Вы считаете, что он неразборчив в средствах? — уточнила Дона.

— Боюсь, что так.

— Его команда состоит из отчаянных головорезов, не ведающих жалости?

— Они пираты, мадам.

— В таком случае я приму все возможные меры предосторожности по отношению к семье и домочадцам, — заверила Дона. — А как вы думаете, может быть, они еще и каннибалы в придачу? Моему сынишке нет и двух лет.

Леди Годолфин вскрикнула от ужаса и стала быстро обмахиваться веером. Муж с досадой прищелкнул языком.

— Успокойся, Люси. Леди Сент-Коламб, конечно, пошутила. И тем не менее, — он обернулся к Доне, — уверяю вас, что все это — далеко не пустяки. Я чувствую ответственность за безопасность людей в округе и, поскольку Гарри нет с вами, почитаю своей обязанностью заботиться о вас.

Дона встала, протянув ему руку.

— Это великодушно с вашей стороны, — поблагодарила она его, улыбаясь той неотразимой улыбкой, к которой прибегала в трудные минуты. — Никогда не забуду вашей доброты. Но, уверяю вас, оснований для беспокойства нет. При необходимости я могу запереть дом на засов. И потом, с такими соседями, как вы, — она перевела восхищенный взгляд с Годолфина на Эстика и Пенроуза, — мне не посмеют причинить никакого вреда. Вы такие надежные, такие решительные — англичане до мозга костей.

Все трое мужчин по очереди склонились над ее рукой, и каждого она одарила улыбкой.

— Возможно, — сказала Дона, — Француз уже покинул наше побережье и не будет больше причинять вам беспокойства.

— Хотел бы я, чтоб вы были правы, — мрачно бросил Эстик. — Но стоит ли напрасно тешить себя надеждой? Мы только начинаем постигать повадки этого негодяя. Он наиболее опасен, когда затаится. Вот увидите: пройдет немного времени, и мы вновь услышим о нем.

— Причем, — вставил Пенроуз, — он ударит там, где его менее всего ожидают. Но это уже будет в последний раз.

— Предоставьте мне удовольствие вздернуть его на самом высоком дереве в парке Годолфина, — медленно выговорил Эстик. — И разрешите пригласить на церемонию все присутствующее здесь общество.

— Вы так кровожадны, сэр, — насмешливо произнесла Дона.

— Посмотрел бы я на вас, мадам, потеряй вы свою собственность: картины, серебряную и золотую утварь…

— Вам доставит большое удовольствие вернуть все это.

— Боюсь, проблема видится мне в другом свете. — Он отвесил вежливый поклон и отошел. Щеки его пылали от негодования.

Годолфин проводил Дону до кареты.

— Ваше замечание было не вполне удачным, — сказал он. — Эстик очень трепетно относится к своим деньгам.

— Я просто обречена на то, чтобы отпускать неудачные замечания, — горестно вздохнула Дона.

— Без сомнения, в Лондоне их оценили бы по-другому.

— Думаю, что нет. Я оставила Лондон отчасти и по этой причине.

Годолфин непонимающе выпучил на нее глаза и помог сесть в карету.

— Ваш кучер достаточно сведущ в своем деле? — спросил он, покосившись на Уильяма, который был один, без ливрейного лакея.

— Да, вполне, — заверила Дона. — Я готова доверить ему свою жизнь.

— Лицо у него упрямое.

— Зато забавное! Чего стоит один только рот!

Годолфин выпрямился и отступил от кареты.

— На днях я отсылаю почту, — холодно уведомил он. — Вы желаете передать что-нибудь для Гарри?

— Разве только то, что у меня все в порядке и я совершенно счастлива.

— В таком случае мне придется взять на себя труд предупредить его о моем беспокойстве за вас.

— О, пожалуйста, не надо беспокоиться.

— Я считаю это своим долгом. Гарри мог бы оказать нам неоценимую помощь.

— С трудом в это верится.

— Эстик склонен во всем видеть препятствия, а Пенроуз откровенно рвется к власти. Мне постоянно приходится мирить их между собой.

— Так вы видите Гарри в роли миротворца?

— Я вижу, что Гарри попусту теряет время в Лондоне. Ему следовало бы оберегать свое имущество в Корнуолле.

— Многие годы это имущество прекрасно оберегало себя само.

— Не будем спорить. Дело в том, что мы нуждаемся в любой помощи, которую можем получить. Когда Гарри узнает, что на побережье бесчинствуют пираты…

— Но я уже писала ему об этом, — перебила Дона.

— Видимо, недостаточно убедительно. Представь Гарри хоть на миг, какая опасность угрожает его дому, его ценностям, его жене, вряд ли бы он оставался в Лондоне. Будь я на его месте, я бы никогда не позволил вам ехать на запад в одиночестве. Недаром о женах, находящихся вдали от мужей, говорят, что они часто теряют голову.

— Только голову?

— В минуту опасности они теряют голову, это всем известно. Сейчас вы кичитесь своей смелостью, но приведись вам столкнуться с пиратом лицом к лицу, ручаюсь, вы задрожите и упадете в обморок, как и любая другая представительница вашего пола.

— О да, я бы непременно задрожала.

— Я боюсь сейчас сгущать краски перед женой — у нее и так перенапряжены нервы, но вам я скажу: уже распространились безобразные слухи.

— Какие слухи?

— Сельские жители молчаливы, из них слова не вытянешь. Но есть подозрение, что несколько женщин из окрестных деревень уже пострадали от этих проклятых негодяев.

— По-моему, вам стоит выяснить ситуацию до конца.

— Зачем?

— Возможно, обнаружится, что они вовсе не считают себя пострадавшими, а, напротив, чрезвычайно довольны своей участью. Трогай, Уильям. — Она улыбнулась из окна кареты и помахала лорду Годолфину на прощание рукой, обтянутой перчаткой.

Они гнали лошадей с бешеной скоростью. Когда выехали на большак, Дона сняла шляпу и, обмахиваясь ею, стала разглядывать вытянутую в струну спину Уильяма, посмеиваясь про себя.

— Слышите, Уильям, я вела себя из рук вон плохо.

— Мне тоже так показалось, миледи.

— Ну и жара в доме у этого лорда Годолфина: его жена никогда не открывает окон.

— Должно быть, утомительно было, миледи?

— В этой компании мне никто не пришелся по вкусу.

— Конечно, миледи.

— Я отпустила в их адрес пару возмутительных шпилек.

— Зато в ваш адрес не попало ни одной, миледи.

— Был там один человек по имени Эстик и еще другой — Пенроуз.

— Понятно, миледи.

— Мне они не понравились оба.

— Да, миледи.

— Но дело в том, Уильям, что эти люди начинают пробуждаться. Там было много разговоров о пиратах.

— Я заключил то же из слов его светлости, я нечаянно подслушал то, что он говорил.

— Они строили боевые планы, решили объединить все свои силы и уже подыскали дерево, на котором собираются повесить преступников. Кстати, у них появились подозрения насчет реки.

— Дело к тому шло.

— Вы не опасаетесь за своего господина?

— Нет, не опасаюсь.

— Корабль так и стоит на якоре в бухте?

— Да, миледи.

— Он здесь уже около месяца. Это обычный срок?

— Нет, миледи.

— Сколько прежде длилась стоянка?

— Дней пять, шесть, миледи.

— Время летит быстро. Возможно, ваш господин не отдает себе отчета, как долго он задержался здесь.

— Возможно, и так.

— Знаете, Уильям, я стала немного разбираться в птицах.

— Про себя я уже отметил это достижение, миледи.

— Научилась различать оттенки их пения, особенности полета.

— Чудесно, миледи.

— Помимо этого, я теперь настоящий знаток по части лесок и удочек.

— Вполне естественно, миледи.

— Ваш хозяин — исключительно одаренный наставник.

— Могу ли я сомневаться в этом, миледи.

— Вот что удивительно, Уильям: прежде, до приезда в Наврон, меня ничуть не занимали птицы, а рыбная ловля — и того меньше.

— Это действительно довольно странно, миледи.

— Все же я полагаю, что желание узнать об этом всегда жило во мне, только лежало как бы под спудом, вы понимаете?

— Прекрасно понимаю, миледи.

— Женщине трудно в одиночку изучать птиц или осваивать рыбную ловлю. Каково ваше мнение?

— Просто невозможно, миледи.

— Наставник по-настоящему необходим.

— Да уж, без наставника не обойтись, миледи.

— Но при условии, что он будет вызывать симпатию.

— Немаловажное условие, миледи.

— И что ему самому будут доставлять удовольствие занятия с учеником.

— Вы правы, миледи.

— Возможно, за время совместных занятий учитель сам усовершенствуется, достигнет новых успехов. В известном смысле, учитель и ученик учатся друг у друга.

— Вам удалось буквально в двух словах обрисовать проблему, миледи.

Милый Уильям, вот с кем приятно иметь дело. Все равно, что исповедаться духовнику, который никогда не выразит порицания или осуждения.

— Какую историю вы сочинили для домашних в Навроне, Уильям?

— Я сказал им, что вы останетесь обедать у его светлости и вернетесь домой поздно, миледи.

— А где вы спрячете лошадей?

— Все подготовлено, миледи, у меня есть друзья в Гвике.

— Для них вы тоже состряпали историю?

— Да, миледи.

— Где мне предстоит переодеться?

— Я подумал, что ваша светлость не будет возражать против того, чтобы переодеться за деревом.

— Исключительно деликатно с вашей стороны, Уильям. Вы уже выбрали это дерево?

— Я обошел лес далеко вокруг, и внизу действительно подметил одно дерево, миледи.

Дорога резко свернула влево. В просветах между деревьями мелькали блики на воде. Натянув вожжи, Уильям остановил лошадей. На мгновение он затаился, прислушиваясь, затем сложил руки, поднес их ко рту и резко свистнул, подражая чайке. Сразу же раздался ответный крик, донесшийся с берега реки. Уильям повернулся к Доне:

— Он ждет вас, миледи.

Дона схватила старенькое платье, спрятанное под подушками кареты, и перекинула его через руку.

— Где ваше дерево, Уильям?

— Вон тот толстый дуб с развесистыми ветками.

— Вы считаете меня ненормальной, Уильям?

— Вовсе нет, миледи.

— Легкое безумие — ощущение довольно приятное.

— Оно и видно, миледи.

— Нелепо быть счастливой безо всякой причины — как бабочка. Что вы знаете о бабочках?

Дона обернулась: вместо Уильяма перед ней стоял его хозяин. Он завязывал узелок на лесе, пропущенной через ушко крючка, зажав зубами свободный ее конец.

— Вы подошли совершенно бесшумно, — вздрогнула Дона.

— Привычка, выработанная долгой практикой.

— Мы тут с Уильямом рассуждали вслух.

— О бабочках, я слышал. Почему вы убеждены в их безоблачном счастье?

— Достаточно взглянуть на них.

— Когда они порхают на солнце?

— Ну да.

— И сейчас вы испытываете похожее чувство?

— Да.

— Вам пора переодеться. Светские дамы, которые пьют чай с лордом Годолфином, ровным счетом ничего не смыслят в бабочках. Я буду ждать вас в лодке. Река сегодня кишит рыбой.

Он пошел в сторону берега, а Дона, спрятавшись за кряжистым дубом, скинула свой шелковый наряд и наскоро переоделась. Губы ее растянулись в блаженной улыбке, волосы растрепались. Покончив с переодеванием, она отдала шелковое платье Уильяму, который все это время стоял к ней спиной, уткнувшись лицом в лошадиные морды.

— Мы спустимся вниз по течению, Уильям, — сказала Дона. — Назад в Наврон я поднимусь из бухты.

— Решено, миледи.

— Я выйду к подъездной аллее около десяти вечера.

— Понял, миледи.

— Оттуда вы подвезете меня в карете, будто бы мы возвращаемся от лорда Годолфина.

— Хорошо, миледи.

— Чему вы улыбаетесь?

— Миледи, я был далек от мысли, что мое лицо выражает нечто подобное.

— Вы лжец. До свидания.

— До свидания, миледи.

Она задрала выше щиколоток свое старенькое муслиновое платье, затянула потуже пояс на талии и босиком побежала напрямик к лодке, покачивавшейся у берега в ожидании ее.

Глава 9

Француз насаживал червяка на крючок. Завидев Дону, он приветливо улыбнулся.

— Вы скоро обернулись.

— Там не было зеркала, которое могло бы меня задержать.

— Надеюсь, теперь вы понимаете, насколько легче жить, когда забываешь о таких вещах, как зеркало.

Дона прыгнула в лодку рядом с ним.

— Дайте я насажу червяка на лесу.

Он протянул ей лесу и, взявшись за весла, оттолкнулся от берега, направляя лодку вниз по течению. Дона, нахмурившись от усердия, целиком сосредоточилась на лесе, но червяк извивался и никак не желал накалываться. Она исколола крючком пальцы и сгоряча выругалась, но тут же спохватилась, увидев, что Француз вовсю потешается над ней.

— Не могу этого сделать! — вспылила Дона. — Отчего женщина создана такой беспомощной?

— Потерпите. Я насажу его сразу, как только мы спустимся вниз по течению.

— Ну уж нет, — заупрямилась Дона, — я не отступлюсь. Хочу сделать сама.

Он не ответил и, насвистывая, отвернулся в сторону, провожая взглядом пролетавшую птицу. Дона вернулась к прерванному занятию. Наконец она торжествующе крикнула:

— Смотрите! У меня получилось, получилось!

— Ну и прекрасно! Вы делаете успехи!

Подняв весла, он пустил лодку плыть по течению. Сочтя, что они прошли уже достаточно далеко, он вынул из-под ног Доны внушительных размеров камень и, обвязав его длинным канатом, бросил за борт вместо якоря. Они расположились поудобнее — Дона на носу лодки, Француз в центре, каждый со своей лесой. По воде пробегала легкая зыбь. Уносимые течением, проплывали мимо слетавшие с деревьев листья, травинки. Было тихо. Тонкая влажная леса в руках Доны слегка натягивалась, относимая потоком. Пару раз она нетерпеливо выдергивала ее, чтобы проверить крючок, но червяк оказывался на месте, прикрытый темной полоской водоросли, зацепившейся за лесу.

— У вас слишком глубоко опущен крючок, червяк оказался на самом дне, — подсказал ей Француз.

Дона немного подтянула лесу, но, видя, что он отвлекся и занят собственной снастью, не собираясь вмешиваться в ее дела, она снова из упрямства выпустила лесу. Исподволь она изучала своего спутника — его профиль, руки, плечи. Поджидая ее, он, вероятно, по обыкновению рисовал. Где-нибудь на корме лодки, под рыболовными принадлежностями, лежит лист бумаги с наброском взлетающей с грязевой отмели птицы.

Доне вспомнился портрет, который недавно сделал с нее Француз. Как разительно он отличался от того, первого, который был разорван в клочья. На этом портрете она смеялась, перегнувшись через поручни корабля и наблюдая, как неугомонный Пьер Бланк исполняет одну из своих забористых песенок. Француз прикрепил этот рисунок над камином в своей каюте, пометив в уголке число.

— Отчего же вы не разорвали его вслед за первым? — не без ехидства спросила Дона.

— Я поймал на вашем лице то выражение, которое мне хотелось запечатлеть и запомнить, — просто ответил он.

— Как более подходящее для члена команды?

— Да, если хотите, как более подходящее.

Он сидел спокойно, полностью сосредоточившись на рыбной ловле. Дона думала о том, что вот сейчас, когда они отрешились от всего мира, в нескольких милях отсюда разрабатываются планы его пленения и убийства. Слуги Эстика, Пенроуза и Годолфина, вероятно, уже рыщут по побережью, расспрашивая жителей разбросанных по нему деревень графства.

— В чем дело? — вывел ее из задумчивости его резкий голос. — Вы что — не хотите больше удить?

— Я думала о сегодняшнем дне, — призналась Дона.

— Я понял это по выражению вашего лица. Вас что-нибудь тревожит?

— Вам нельзя больше оставаться здесь. У них возникли серьезные подозрения. Они полны решимости вас изловить.

— Они меня не волнуют.

— Напрасно, Эстик настойчив, у него здравый взгляд на вещи. Он не чета чванливому болвану Годолфину. Между прочим, он намерен повесить вас на самом высоком дереве в парке Годолфина.

— Что ж, почту за честь.

— Довольно вам шутить! Думаете, я, как все женщины, тревожусь из-за сплетен?

— Думаю, как все женщины, вы склонны драматизировать события.

— Зато вы закрываете на них глаза.

— Чего же вы от меня ждете?

— Прежде всего — осторожности. Эстик как-то обронил, что окрестные жители догадываются о вашем убежище.

— Вполне вероятно.

— Когда-нибудь вас предадут, и бухта будет окружена.

— Я уже принял меры на сей счет.

— Какие, хотелось бы знать?

— Разве Эстик и Годолфин посвятили вас в свои планы по моему захвату?

— Нет.

— Ну так и я не скажу вам, как собираюсь избежать подобной неприятности.

— Неужели вы думаете, что когда-нибудь я смогла бы…

— Я ничего не думаю, — перебил он. — Впрочем, нет, я думаю, что у вас клюет.

— Вы умышленно уходите от ответа.

— Вовсе нет. Если вы не желаете вытаскивать рыбу, то дайте я это сделаю за вас.

— Нет, я сама.

— Ну и чудесно. Тяните, но потихоньку.

Дона, надув губы, взялась за лесу без особой охоты, но, почувствовав, что рыба рванулась и задергалась на крючке, она с рвением принялась за дело. Мокрая леса беспорядочно падала к ней на колени, на дно лодки. Забыв обиду, Дона возбужденно бросила:

— Она здесь, я чувствую. Она на крючке.

— Не спешите так, — предостерег Француз. — Вы упустите рыбу. Плавно подведите ее к борту лодки.

Но Дона уже не слушала. Вскочив на ноги, она чуть не выронила лесу, затем с силой рванула ее к себе, и, когда серебристая чешуя уже мелькнула на поверхности, рыба сорвалась, подняв фонтан брызг, и ушла на глубину. Крик разочарования вырвался у Доны, она обернулась к Французу с глазами, полными отчаяния. С минуту он смотрел на нее, потом расхохотался, откидывая рукой прядь волос, упавшую на лоб.

— Вы просто чересчур увлеклись.

— Я ничего не могла с собой поделать. Так приятно было чувствовать подергивание лесы в руках и так хотелось что-нибудь поймать.

— Не беда. В другой раз вам повезет больше.

— Вот беда: моя леса — она запуталась.

— Дайте сюда.

— Нет, я сама.

Не настаивая, он снова принялся удить рыбу. Дона, подняв свой безнадежно спутанный клубок и зажав его между коленями, пыталась распутать лесу, но та еще больше запутывалась. Досадливо нахмурившись, она вопросительно взглянула на Француза. Он протянул руку и молча забрал клубок. Дона с облегчением оперлась о борт лодки и стала рассеянно следить за его руками, ловко распутывавшими мокрую лесу.

Далеко с запада солнце отбрасывало на небо длинные розоватые полосы, золотило воду реки. С отливом вода стала быстро убывать, булькая вокруг лодки. По грязи на отмели прошлепал одинокий кроншнеп, затем, насторожившись, поднялся в воздух и, тихонько посвистывая, скрылся из виду.

— Когда же мы разложим костер? — спросила Дона.

— Когда добудем себе ужин.

— А если мы ничего не поймаем на ужин?

— Тогда не будет и костра.

За разговором Дона не заметила, как ее леса чудом распрямилась. Он аккуратно свернул ее и бросил за борт, протянув Доне оставшийся конец.

— Спасибо, — покорно сказала Дона и несмело покосилась на него, встретившись с его лучащимся мягкой улыбкой взглядом. На душе у нее сразу стало как-то легко и радостно.

Черный дрозд, укрывшийся в лесу на противоположном берегу реки, прерывисто пел свою песенку, сладкую и задумчивую. На душе у Доны было мирно и спокойно, ничего подобного она никогда раньше не испытывала. Все, что клокотало в ней когда-то, рвалось наружу, теперь успокоилось, покорившись этой тишине и «его» неуловимому влиянию. До сей поры ей, жившей в сумятице света, было незнакомо это очарование тишины. Она чувствовала себя околдованной. Ей казалось, что она наконец вернулась в давно оставленные места, куда всегда стремилась, но никак не могла добраться… Да, да, именно о таком мире она мечтала, когда сбежала в Наврон из Лондона. В то же время в ней зрело понимание, что без «него» она бы никогда не обрела полноту счастья. «Он» открыл ей этот мир, открыл ей новую, доселе неведомую жизнь. Играла ли она с детьми, бродила ли по саду, она всегда думала о «нем», что «он» где-то рядом, в бухте, на своем корабле.

«Мы оба стремимся отгородиться от мира. Это связывает нас», — думала Дона. Ей вспомнилась их первая встреча, ужин в Навроне… За размышлениями Дона не заметила, как он начал вытаскивать свою лесу. Очнувшись, она мигом позабыла обо всем, подалась вперед и прижалась к его плечу, возбужденно вскрикнув:

— У вас клюнуло?

— Да, — улыбнулся он. — Хотите вытянуть?

— Это было бы нечестно, рыба-то ваша.

Но он уже вкладывал лесу ей в руки. Дона подвела сопротивляющуюся рыбу к борту лодки и осторожно вытащила ее. Рыба билась, подпрыгивала и извивалась. Дона бросилась рядом на колени и попыталась выдернуть крючок.

— О бедная рыбка, она умирает! — запричитала Дона. — Как она мучается. Что мне делать? — с мольбой в глазах она обернулась к Французу. Он встал на колени, отнял у Доны рыбу, резким движением высвободил крючок и, вставив ей в рот палец, свернул голову. Рыба дернулась пару раз и замерла.

— Вы убили ее! — прошептала Дона.

— Ну да, а вы, собственно говоря, чего ждали?

Дона внутренне съежилась. Когда возбуждение немного спало, она вдруг почувствовала, как близко друг к другу они оказались — их плечи почти соприкасались. Француз погрузился в молчание, и на лице его мелькнула уже знакомая ей затаенная улыбка. Внезапно Дону опалил жар. Ей захотелось придвинуться к нему еще ближе, ощутить на своих губах его губы, почувствовать за спиной кольцо его сомкнувшихся рук. Медленно она отвела взгляд в сторону, на простор реки, не в силах совладать со снедающим душу беспокойным томлением, страшась, что может выдать себя. А что, если он успел прочесть откровенный призыв в ее глазах и теперь презирает ее, как Гарри и Рокингэм презирали тех женщин в «Лебеде». Дона принялась деловито похлопывать себя по локонам, чтобы привести их в порядок, пригладила платье, словно ища успокоения в простых механических движениях. Это давало ей возможность выиграть время. Наконец, обретя в душе подобие равновесия, она рискнула обернуться через плечо. Оказалось, он уже смотал рыболовное снаряжение и взялся за весла.

— Проголодались? — весело спросил он.

— Да, — неуверенным, будто не своим голосом ответила Дона.

— Тогда пора развести костер и заняться ужином.

Солнце почти зашло, золотые блики исчезли, небо побледнело, став нежным и загадочным, по воде, казавшейся темнее обыкновенного, скользили тени. К воздуху примешивался запах мха, свежей лесной зелени и особый горьковатый привкус колокольчиков. Стремительное течение помогло направить лодку в узкую протоку. Дона свернулась клубком, поджав под себя ноги и обхватив руками колени. Один раз на стремнине Француз приостановился, прислушиваясь. Дона тоже насторожилась, впер-вые услышав странный звук — низкий и грубый, завораживающий своим однообразием.

— Козодой, — шепнул Француз, скользнув по ней взглядом, но и этого мимолетного взгляда было достаточно, чтобы она поняла: он прочел ее зов и не проникся к ней презрением, потому что сам был охвачен той же страстью.

Играя в извечную игру между мужчиной и женщиной, они оттягивали время до той поры, пока не придет их миг, может быть — завтра, через неделю или… никогда. Француз приналег на весла, и они быстро достигли входа в бухту, где деревья плотно подступали к воде. Медленно продвигаясь вдоль берега, они миновали узкий канал и подошли к небольшому участку леса.

— Здесь? — бросил он и, получив согласие, загнал лодку в мягкую прибрежную грязь.

Выбравшись на берег, Француз подтянул лодку подальше от воды, достал нож и, опустившись на колени у самой воды, начал чистить рыбу, предложив Доне собрать хворост для костра.

Она отыскала под деревьями несколько сухих веток, разломала их через коленку, порвав и безнадежно испортив при этом платье. Да, посмотрели бы на все это лорд Годолфин и его супруга. Ну и вид был бы у них при этом. Английская леди, нарядившаяся как цыганка-кочевница, вдобавок предавшая свое отечество!

Дона уже уложила хворост для костра, когда появился Француз, неся очищенную рыбу. Он присел около хвороста, вынул припасенный трут и кремень и высек искры. Хворост еле занялся язычками пламени, затем разгорелся сильнее, наконец, пламя охватило тяжелые сучья, и они загорелись, весело потрескивая.

— Вы когда-нибудь готовили рыбу на костре, на открытом воздухе? — полюбопытствовал Француз. Дона отрицательно качнула головой. Тогда он расчистил место в золе, установил в центре плоский камень и на него положил рыбу. Вытерев нож о штаны, он пригнулся, обождал, когда рыба подрумянится, затем перевернул ее ножом.

В бухте было темнее, чем на открытой реке, от деревьев тянулись гигантские тени. В меркнущих небесах еще теплилось то особое, ни с чем не сравнимое сияние, которое бывает только в середине лета. Дона смотрела на его руки, ловко управлявшиеся с рыбой, сосредоточенное лицо, слегка нахмуренные брови… От костра донесся вкусный запах. Он снова перевернул рыбу, а когда счел, что она достаточно поджарилась, подцепил ее ножом и переложил — шипящую, пузырящуюся от жара — на широкий лист. Разрезав рыбу вдоль на две половины, одну половинку он придвинул Доне, одновременно вручив ей нож, другую взял руками и принялся за еду.

— Жаль, что у нас нечего выпить, — как-то само собой вылетело у Доны.

Он спустился к лодке и вернулся с длинной узкой бутылкой и стаканами.

— Я и забыл, что вы привыкли ужинать в «Лебеде».

Словно ошпаренная его словами, Дона оцепенела. Пока он наливал вино в стакан, она немного пришла в себя и глухо спросила:

— Что вы знаете о моих ужинах в «Лебеде»?

Он неторопливо облизал пальцы, налил немного вина в другой стакан — для себя, затем сказал:

— Леди Сент-Коламб имеет обыкновение проводить вечера бок о бок с городскими девками, а после, переодевшись в мужские штаны, гоняет верхом по улицам и большим дорогам, возвращаясь домой под утро, когда ночной сторож идет спать.

Дона сидела застывшая, зажав между ладонями стакан, устремив взгляд в глубину реки. В голове у нее стучало. Какой, должно быть, низменной, неразборчивой представляется она ему, не лучше тех женщин в тавернах. И как он может объяснить ее поведение сейчас, здесь, когда она сидит с ним наедине в лесу, глубоким вечером, скрестив ноги, точно цыганка? Не иначе как мимолетный эпизод в числе прочих. Конечно, он считает ее обыкновенной распутницей, женщиной, которая гоняется за острыми ощущениями и не имеет даже оправдания, как другие шлюхи, занимающиеся своим ремеслом из-за бедности. Его слова причинили ей нестерпимую боль. Свет померк, развеялось очарование. Ей захотелось домой, в Наврон, в свою комнату, захотелось прижать к себе Джеймса, уткнуться лицом в его пухлую гладенькую щечку и забыться…

— Что же вы не пьете? Жажда больше не мучит вас?

Дона через силу повернула к нему голову и пробормотала:

— Нет, вовсе нет, — и снова замкнулась, теребя конец своего пояса.

Он знал, что его слова обожгли ее, и тоже молчал. Рухнуло доверие между ними, на смену пришла скованность. Они отчужденно смотрели на огонь, молчание угнетало их обоих. Наконец он нарушил тишину, заговорив низким, ровным голосом:

— Зимой, в Навроне, когда я лежал в вашей комнате и смотрел на ваше изображение, я мысленно рисовал совсем другой портрет. И этот воображаемый мною портрет никак не вязался со сплетнями, время от времени доходившими до меня от слуг.

— Рисовать того, кого никогда не видел, — по меньшей мере неразумно, — тихо сказала Дона.

— Возможно, — подхватил он. — Но и с вашей стороны неразумно было оставлять свой портрет в спальне без присмотра. На английский берег могут высадиться пираты вроде меня и выкрасть его.

— Повернули бы его лицом к стене, — мрачно изрекла Дона, — или перевесили на другое место, и он не напоминал бы вам о Доне Сент-Коламб, которая после кутежа в «Лебеде» переодевается в одежду лучшего друга своего мужа, прячет лицо за маской и, выехав верхом ночью, до смерти пугает старую одинокую женщину.

— Таким образом вы спасались от скуки?

— Да, это было моим последним развлечением, перед тем как я сбежала в Наврон. Думаю, эта история еще не достигла ваших ушей вместе с прочими сплетнями слуг?

Он весело расхохотался. Дотянувшись до кучки хвороста позади себя, он подбросил его в костер. Потрескивая, пламя взметнулось вверх.

— Жаль, что вы не родились мальчишкой, — ласково сказал он. — Вы бы познали настоящую опасность. Вы похожи на меня. В душе вы тоже не признаете законов, отсюда ваши переодевания, налеты на старушек. Это тоже своего рода пиратство.

— Да, наверно, — устало сказала Дона. — Но вы, захватив добычу, уплываете прочь с чувством победителя, в то время как я после своих жалких попыток пиратства чувствую лишь отвращение к себе от сознания своего падения.

— Вы женщина. У вас не поднимается рука даже убить рыбу.

От его шутливого голоса скованность Доны исчезла словно по мановению волшебной палочки. Она расслабилась, откинулась назад и снова стала сама собой.

— Подростком я любил играть в солдатиков и сражаться за своего короля, — ни с того ни с сего начал Француз. — Но в грозу, когда сверкали молнии и гремел гром, я искал спасения в маминых коленях и затыкал уши пальцами. Чтобы придать своим развлечениям больше правдоподобности, я мазал руки красным, притворяясь, что ранен, но стоило мне в первый раз увидеть кровь на умирающей собаке, как мне стало дурно.

— Я тоже испытывала нечто подобное, — с жаром сказала Дона.

— Поэтому я и рассказываю вам об этом.

— Но теперь, — заметила Дона, — вас больше не смущает кровь. Вы пират. Смысл вашей жизни — грабить, убивать, жечь. Все то, чему вы подражали, но боялись совершить в детстве, теперь воплотилось в жизни и больше не пугает вас.

— Напротив, — живо возразил он. — Я очень часто пугаюсь.

— Нет, это не то, — отмахнулась Дона. — Вы не страшитесь самого себя, возможности того, что испугаетесь.

— Согласен, — подтвердил он. — Это ушло навсегда. Оно ушло, когда я стал пиратом.

Костер догорал. Пламя осело, зола стала белой.

— Завтра, — вдруг сообщил он, — я сажусь за обдумывание нового плана.

Дона удивленно подняла глаза, но не увидела лица Француза: догорающий костер уже давал мало света, и его лицо оставалось в тени.

— Вы хотите сказать, что вам пора уходить? — спросила она.

— Я и так пробездельничал слишком долго, — ответил он. — Виновата бухта: я позволил ей завладеть мною. Теперь кончено. Ваши друзья Годолфин и Эстик получат полное удовольствие за свои деньги. Посмотрим, сумею ли я заставить их играть в открытую.

— Вы затеваете нечто рискованное?

— Разумеется.

— Новый набег на побережье?

— Не исключено.

— Рискуя быть пойманным и, возможно, погибнуть?

— Что поделаешь?

— Зачем? Ради чего?

— Хочу доказать себе, что мои мозги работают лучше, чем их.

— Что за вздор!

— Тем не менее, для меня мотив серьезный.

— Так говорят только эгоцентрики — от чрезмерного тщеславия.

— Я знаю.

— Разумнее было бы отплыть обратно в Бретань.

— Гораздо разумнее.

— И вы увлечете своих людей в это безнадежное предприятие?

— Они не станут возражать.

— «La Mouette» грозит гибель вместо мирной стоянки в порту на той стороне пролива.

— «La Mouette» строилась не для того, чтобы мирно стоять в порту.

Они смотрели друг на друга, разделяемые догорающим костром. Искорки пламени время от времени вспыхивали в глазах Француза. Но вот он потянулся, широко зевнул и безразличным тоном изрек:

— Правда, жаль, что вы не мальчик, а то бы я взял вас с собой.

— Разве обязательно нужно быть мальчиком?

— Женщины, которые боятся убивать рыб, — существа чересчур нежные, они не для пиратского судна.

Покусывая кончик пальца, Дона спросила с азартом:

— Вы действительно считаете так?

— Естественно.

— Возьмите меня с собой, и я докажу обратное.

— У вас начнется морская болезнь.

— Ничего подобного.

— Вам будет холодно, неудобно, страшно.

— Вовсе нет.

— Вы станете клянчить, чтобы я высадил вас на берег в тот самый момент, когда мои планы начнут осуществляться.

— Глупости!

Дона смотрела на него сердито, почти враждебно. Француз засмеялся, вскочил на ноги и затоптал последние тлеющие угли. Вокруг сгустилась кромешная мгла.

— Хотите пари? — предложила Дона. — Вы утверждаете, что я буду больна, озябну и испугаюсь? Я докажу вам обратное. Принимаете?

— Все зависит от того, что мы сможем предложить друг другу как заклад, — сказал он.

— Мои серьги, — выпалила Дона. — Вы получите мои рубиновые серьги — те, что были на мне, когда мы ужинали в Навроне.

— Идет, — кивнул он. — Заклад стоящий. А что вы потребуете от меня на тот случай, если выиграете пари?

— Обождите, — замялась Дона, — дайте подумать. — Через минуту, охваченная шальным весельем, она объявила: — Локон от парика Годолфина!

— Вы получите весь парик, — великодушно пообещал Француз.

— Решено, — сказала Дона, спускаясь вниз к лодке. — Обсуждать дальше нет нужды. Когда мы отплываем?

— Когда я закончу свои приготовления.

— А приступаете вы завтра?

— Приступаю завтра.

— Постараюсь не тревожить вас попусту. Я тоже должна принять меры: придется сказаться больной и остаться в постели. Болезнь моя будет сопровождаться лихорадкой, так что няня и дети не будут допущены в комнату. Только верный Уильям возьмет на себя заботу о больной, которой давно и след простыл.

— А вы, оказывается, изобретательны, — усмехнулся Француз.

Взявшись за весла, он начал медленно грести. Впереди в сумеречном сером свете проступили очертания пиратского корабля. С судна их окликнули. Француз ответил что-то по-бретонски и причалил у мыса.

Они быстро поднялись по склону, пройдя через лес, и вышли в сад. На дороге ее должен был дожидаться Уильям с каретой, в которой ей предстояло подъехать к дому, как было намечено.

— Надеюсь, обед у лорда Годолфина пришелся вам по вкусу, — осведомился Француз шутливым голосом.

— Чрезвычайно! — любезно подтвердила Дона.

— Рыба подавалась не слишком пережаренной?

— Рыба удалась на славу.

— Проститесь со своим аппетитом, когда мы выйдем в море.

— Ерунда, на морском воздухе я становлюсь не в меру прожорливой.

— Мы отплываем с приливом и попутным ветром. Снимемся с якоря еще до рассвета.

— Лучшее время суток.

— Возможно, придется послать за вами внезапно.

— Я буду готова.

Деревья расступились, и они увидели на дороге карету с Уильямом, стоявшим около лошадей.

— Теперь я вас покину, — сказал Француз, не двигаясь с места. — Так вы точно придете? — переспросил он.

— Да, — кивнула Дона.

Они переглянулись, с новой силой почувствовав влечение друг к другу. Через минуту Француз резко повернулся и скрылся в лесу. Дона сошла с дороги под высокие буковые деревья, казавшиеся мрачными в эту летнюю ночь, их ветви плавно покачивались, будто нашептывая о том, чего уже не миновать.

Глава 10

Разбудил ее Уильям. Тряся за руку, он шептал ей на ухо:

— Простите, но месье прислал вестового — корабль отплывает через час.

Дона быстро села в постели — сна как не бывало.

— Спасибо, Уильям, — торопливо сказала она. — Я буду готова через двадцать минут. Который теперь час?

— Без четверти четыре, миледи.

Он вышел из комнаты. Дона вскочила, раздвинула занавеси и увидела, что на дворе еще темно — рассвет даже не брезжил. Она поспешно натягивала на себя одежду, стараясь унять сердцебиение. Руки, как назло, сделались ватными и не желали слушаться. Дона думала: «Ни дать ни взять сорванец, который, обманув родителей, отправляется в опасный поход». Это сравнение развеселило ее.

Прошло пять дней со дня их последней встречи в бухте. С тех пор она не видела Француза. Интуитивно Дона понимала, что для работы ему необходимо одиночество. Но ей хотелось его видеть, и она боролась с желанием прогуляться к реке через лес или даже послать ему весточку через Уильяма. Он сам позовет ее, когда придет время. Их пари не могло быть случайностью или капризом, порожденным летней ночью. Нет, это был договор, которого он не нарушит, это был вызов ей, ее мужеству.

Почему-то ей вспомнился Гарри — как-то ему живется в Лондоне? Катается верхом, играет, торчит в тавернах и театрах, вечера, конечно, проводит за картами с Рокингэмом. Эти такие знакомые образы сейчас казались ей далекими, живущими в ином, чуждом ей мире, который не имел к ней ни малейшего отношения. Тот мир принадлежал прошлому, оно умерло, и сам Гарри обратился в ее памяти в тень, призрачную фигуру, гуляющую по садам минувшего. Вместе с этим миром умерла и прежняя, ненавистная ей Дона. Ее место заняла другая женщина, умеющая жить в полную силу. Эта новая женщина черпает радость бытия в самых незначительных, пустяковых делах и вещах, из которых складывается ее жизнь.

Само лето умиротворяло ее. Счастьем было собирать с детьми цветы ранним утром, бродить с ними по лесу, по полям. Приятно предаваться лени в длинные теплые дни, лежа на спине в тени деревьев и вдыхая смешанный аромат дрока, ракитника и колокольчиков. Она научилась получать удовольствие от всего, что окружало ее, от сна, еды. И казалось странным, что можно было жить как-то иначе…

Часы во дворе пробили четыре раза. Дона в стареньком платьице, в накинутой на плечи шали, с узелком в руках прошмыгнула вниз по лестнице в столовую, где ее встретил Уильям, заслоняя рукой пламя тоненькой свечи.

— Пьер Бланк ждет у леса, миледи.

— Хорошо, Уильям.

— В ваше отсутствие, миледи, я послежу за домом, помогу Пруэ присмотреть за детьми.

— Я не сомневалась, Уильям.

— Сегодня утром я сообщу домочадцам, что ваша светлость занемогли — ничего серьезного — легкая лихорадка, но, боясь заразить других, вы запретили детям и служанкам заходить к вам в комнату. А ухаживать за собой поручили мне.

— Превосходно, Уильям. Торжественное выражение вашего лица как нельзя более подходит к такой роли. Вы, уж не обессудьте, — прирожденный обманщик.

— Мне уже доводилось выслушивать подобные суждения от некоторых женщин.

— В таком случае у вас нет сердца! И этому человеку я доверяю своих вертлявых служанок!

— Я буду вам вместо отца, миледи.

— Можете сделать выговор Пруэ — она любит побездельничать.

— Не премину, миледи.

— И одерните мисс Генриетту, если она будет слишком болтливой.

— Хорошо, миледи.

— А если мистер Джеймс начнет клянчить вторую порцию земляники…

— То он непременно получит ее, миледи.

— Ну хорошо, только чтобы не видела Пруэ. Дайте ему потихоньку, у буфета.

— Я все прекрасно понял, миледи.

— Мне пора идти. А вы хотели бы присоединиться к нам?

— К несчастью, миледи, мои внутренности не выносят морской качки. Ваша светлость догадывается, о чем идет речь?

— Иными словами, Уильям, вас немилосердно тошнит.

— Ваша светлость подобрали удачное выражение. Дело в том, что до сих пор я никак не решался предложить, чтобы вы, миледи, прихватили с собой эту коробочку с пилюлями. В прошлом я только ими и спасался. Если вам станет дурно, возможно, они вам пригодятся.

— Как мило с вашей стороны, Уильям. Давайте ее сюда, я положу в мой узелок. Мы с вашим хозяином заключили пари. Как вы думаете, я выиграю?

— Смотря на что ваша светлость намекает.

— На то, что я выдержу корабельную качку, конечно. На что же еще?

— Простите, миледи. Мои мысли витали совсем в другой области. Конкретно это пари, я думаю, вы выиграете.

— Но одно оно и было, Уильям.

— Конечно, конечно, миледи…

— Что-то неуверенно вы говорите, объяснитесь.

— Когда двое отправляются в путешествие и один из них — мужчина вроде моего господина, а другая — женщина, похожая на мою госпожу, то, мне представляется, дальнейшее богато самыми разными возможностями.

— Уильям, вы заговариваетесь.

— Виноват, миледи.

— И голова у вас устроена слишком по-французски!

— Ответственность за это лежит на моей матери, миледи.

— Не забывайте, что я уже шесть лет замужем за сэром Гарри, у меня двое детей и в этом месяце мне исполнится тридцать.

— Именно об этих трех вещах я и помнил все время, миледи.

— Вы просто потрясаете меня своей наглостью. Немедленно отоприте дверь и выпустите меня.

— Слушаюсь, миледи.

Он отодвинул ставни, распахнул длинные тяжелые портьеры. Какое-то насекомое билось крыльями о стекло в поисках выхода, и не успел Уильям открыть окно, как запутавшаяся было в складках портьеры бабочка вылетела в сад.

— Еще одна беглянка нашла для себя путь к спасению, миледи.

— Ваша правда, Уильям, — улыбнулась Дона и всей грудью вдохнула холодный утренний воздух. На небе проступала первая бледная полоса рассвета.

— Прощайте, Уильям.

— Прощайте, миледи.

Прижав к себе узелок, Дона зашагала напрямик по траве, напоследок оглянувшись на серый массив своего дома — такого надежного, еще спящего. Она увидела Уильяма, стоявшего, как часовой, у окна. Помахав ему рукой, Дона последовала за весельчаком Пьером Бланком, напоминавшим глазастую обезьянку с кольцами в ушах.

Она ожидала встретить суматоху и беспорядок, естественные перед отплытием, но с борта «La Mouette», пока они огибали ее в лодке, не доносилось ни звука. Лишь взобравшись по лестнице на палубу, Дона обнаружила, что корабль полностью готов к отплытию, что все люди находятся на своих местах. Один из матросов выступил вперед и низко поклонился.

— Месье просил, чтобы вы прошли на ют.

По другой лестнице Дона поднялась на высокую кормовую палубу и, лишь успела коснуться ее ногой, как услышала дребезжание якорной цепи, однообразный скрип шпиля и тяжелый топот ног.

Пьер Бланк затянул свою песню, голоса мужчин, низкие и приглушенные, подхватили ее. Дона перегнулась через перила, чтобы лучше видеть все происходящее. Устойчивая поступь матросов, поскрипывание шпиля, монотонный напев песни, соединяясь воедино, казались Доне неотъемлемой частью этого утра и предвестником грядущих приключений.

Неожиданно до ее слуха донесся приказ, отданный откуда-то позади нее, — решительный и ясный. Впервые за все это время Дона увидела Француза. Он стоял у штурвала рядом с рулевым, лицо у него было напряженное и настороженное, руки заложены за спину. Этот человек был разительно не похож на того, кто сиживал против нее в маленькой лодке, терпеливо распутывал ее лесу, разводил костер и жарил рыбу, закатав рукава и откидывая со лба непослушную прядь волос. Француз отдавал команды, бросая взгляд то вверх — на реи, то на небо, то на воду, то на берег реки.

Дона почувствовала себя праздной гостьей, глупой женщиной среди множества мужчин, занятых тяжелой работой. Она отошла в сторону, чтобы никому не мешать.

Корабль медленно шел вперед. Утренний ветерок, налетевший с холмов, расправил его паруса, и он, как призрак, поплыл из бухты, иногда почти задевая мачтами кроны деревьев. Француз бессменно находился рядом с рулевым, указывая путь по извилистой бухте. Наконец перед ними открылась широкая гладь реки. Западный ветер задул вовсю, нагоняя на воду зыбь. Как только шхуна ощутила на себе его силу, она слегка накренилась, и тонкие хлесткие струйки ударились о фальшборт. С востока тусклой дымкой занимался рассвет, обещая хорошую погоду. У воздуха появился солоноватый привкус, приносимый из открытого моря за широким устьем реки. Ветер срывал пену с высоких гребней волн. Вокруг корабля, не отставая, носились десятки чаек. Матросы стояли молча, вглядываясь в морскую даль. Их томило ожидание. Дона слизнула соль со своих губ и, спохватившись, вдруг заметила, что Француз уже стоит не рядом с рулевым, а около нее, возникнув словно по волшебству. На губах у него тоже осела соль, волосы намокли.

— Ну как, вам нравится? — весело спросил он, и Дона кивнула, заливаясь счастливым смехом.

По его лицу скользнула улыбка, но он отвел взгляд. И тогда Дону захлестнуло торжество, ибо она поняла, что он принадлежит ей и что она любит его. С самого начала, с того момента, как она вошла в капитанскую каюту и увидела его, рисующего цаплю, она уже знала это. Нет, даже раньше… Когда увидела на горизонте корабль, тайком приближающийся к берегу, она уже догадывалась: что-то должно случиться! Она стала частью его души, они предназначены друг для друга — оба странники, беглецы, два слепка с одного характера.

Глава 11

Было около семи вечера, когда Дона вышла на палубу. Шхуна снова изменила курс и теперь дрейфовала вблизи берега. Земля неясным контуром маячила на горизонте.

Весь день они провели в море, не повстречав ни одного судна. Свежий бриз дул уже часов двенадцать, заставляя «La Mouette» подпрыгивать на волнах, приплясывая, словно живое существо.

Постепенно Дона начала вникать в замысел Француза: надо оставаться вне видимости с земли до сумерек, а вечером, под прикрытием темноты, подойти к берегу. День не предвещал особых хлопот, при условии, конечно, если им не попадется торговое судно, перевозящее груз вверх по проливу, за которым стоило бы поохотиться. Но ничего похожего не было видно окрест. Команда, оживленная первым после долгого перерыва днем в открытом море, с нетерпением ожидала новых приключений и связанного с ними риска. Казалось, все, как один, были охвачены боевым духом, бесовской отвагой, и Дона, склонившись над поручнями верхней палубы, любовалась ими. Они смеялись, пели, подшучивали друг над другом, снова и снова поглядывая вверх, в ее сторону, посылая ей улыбки, исполненные самой изысканной любезности, — присутствие на корабле женщины подстегивало их.

Погода вселяла бодрость: солнце ярко светило, западный бриз освежал воздух, море было ослепительно голубым. И Дона вдруг прониклась нелепым желанием тоже стать мужчиной, наравне со всеми управляться с канатами и блоками, карабкаться на высокие наклонные мачты, ставить паруса, крутить спицы рулевого колеса. Волны фонтаном обрушивались на палубу, обдавая Дону брызгами соленой воды, но она и бровью не повела — солнце все высушит.

Наконец она отошла и, облюбовав на палубе сухое местечко с подветренной стороны штурвала, села, поджав под себя ноги и пропустив под кушак концы шали. Ветер трепал ее волосы. К полудню Дона была чудовищно голодна. Доносившиеся с носовой части запах свежевыпеченного хлеба и горьковатый аромат кофе еще более обостряли чувство голода. Наконец Дона заметила, что на корму по лестнице поднимается Пьер Бланк с подносом в руках. Она поспешила принять у него поднос, но затем застыдилась своей несдержанности, а он по-приятельски подмигнул ей и закатил глаза к небу, поглаживая себя по животу. Невозможно было не рассмеяться!

— Месье скоро присоединится к вам, — доверительным тоном сказал Пьер Бланк, словно они были участниками какого-то заговора. Дона удивилась — второй человек, после Уильяма, ставит их имена рядом, принимая это как должное.

Она накинулась на хлеб, отрезав огромный ломоть с хрустящей корочкой и намазав его маслом. К хлебу были поданы сыр и салат. Вскоре послышались шаги, и вошел капитан «La Mouette». Он сел возле Доны и протянул руку за хлебом.

— Шхуна движется превосходно, — сказал он. — Погода благоприятствует нам, и мы идем прямо по курсу. Дайте мне немного кофе.

Дона разлила густой напиток в две чашки, и, обжигаясь, они принялись жадно отхлебывать его, поглядывая друг на друга поверх чашек.

— Какого вы мнения о моем корабле? — ревниво спросил Француз.

— По-моему, он обладает волшебной силой: мне кажется, что я и не жила прежде.

— Такое же чувство было и у меня, когда я впервые ступил на борт «La Mouette». А как вам сыр?

— Выше всяких похвал.

— Вас не мутит от качки?

— Я чувствую себя лучше, чем когда-либо в жизни.

— Ешьте хорошо, так как вечером вряд ли останется время для еды. Хотите еще ломоть хлеба?

— Да, пожалуйста.

— К вечеру ветер, наверное, спадет, и нам придется воспользоваться силой прилива, чтобы пробраться к берегу. Вы счастливы?

— Да. Почему вы вдруг спрашиваете?

— Потому что я тоже счастлив. Дайте мне еще кофе.

— Ваши люди сегодня в ударе, — заметила Дона, передавая ему чашку. — Чем это вызвано — предстоящей высадкой или выходом в море?

— Всем понемногу. Еще они рады вашему присутствию.

— Оно вносит какое-то разнообразие?

— Вы — дополнительный стимул. Сегодня из-за вас они будут работать на пределе возможностей.

— Отчего же вы раньше не использовали столь безотказный стимул и не брали на борт женщину?

Он набил полный рот хлебом с маслом и таким образом уклонился от ответа. Видя, что он не торопится с ответом, Дона сменила тему разговора.

— Забыла вам передать, что еще Годолфин сообщил мне в тот день.

— Так что же он вам сообщил?

— Мол, по округе ходят упорные слухи, касающиеся ваших молодцов. Сельские жительницы, дескать, убиты горем.

— Горем? Из-за чего?

— Вы повторяете мой вопрос, заданный Годолфину. Он привел меня в неописуемый восторг, рассказав, как страдают бедные женщины от рук ваших негодяев.

— Сомневаюсь, что они сильно пострадали.

— Я тоже.

Он вернулся к своему хлебу и сыру, проверяя взглядом паруса.

— Мои парни никогда не прибегают к насилию по отношению к женщинам, — наконец заговорил он. — Беда как раз в том, что ваши женщины не желают оставить их в покое. Как на зов трубы, они выползают из своих домов и разбредаются по окрестным холмам и долинам, если приходит весть, что «La Mouette» стоит на якоре где-то у их берегов. Насколько я понимаю, даже у Уильяма случались подобные неприятности.

— Уильям — истинный француз, — вставила Дона.

— Как и я. Как и все мы. Но упорное преследование способно причинять неудобства.

— Примите в расчет, — заступилась Дона, — что сельским женщинам, вероятно, наскучили их мужья.

— Взяли бы и обучили своих мужей хорошим манерам.

— Английский деревенский парень вряд ли может оказаться на высоте в любовных утехах.

— Мне приходилось слышать нечто в этом роде. Однако под чутким руководством он мог бы вполне усовершенствоваться.

— Как может женщина обучить своего мужа вещам, в которых она сама ничего не смыслит, откуда ей набраться знаний и опыта?

— Неужели у нее не хватает инстинкта?

— Один инстинкт не может заменить всего остального.

— В таком случае мне жаль ваших деревенских женщин.

Облокотившись на одну руку, другой он нащупал трубку в кармане своего длиннополого камзола и не спеша набил ее табаком — коричневым, едким, таким же, какой она некогда обнаружила в своей спальне. Придерживая трубку, Француз продолжал развивать свою мысль:

— Однажды я уже говорил вам, что французам совершенно незаслуженно присвоили репутацию покорителей женских сердец. Не бывает такого, чтобы на одной стороне пролива были сплошь настоящие мужчины, а на другой — одни увальни.

— Возможно, причина кроется в нашем английском климате, который расхолаживающе действует на темперамент.

— Климат здесь ни при чем, как, впрочем, и национальные отличия тоже. Как мужчина, так и женщина рождаются либо с естественным пониманием этих вопросов, либо нет.

— А если, положим, в браке один партнер имеет это понимание, а другой — нет.

— Тогда брак, без сомнения, окажется неудачным, что и происходит с большинством браков.

Кольца дыма окутали его лицо.

— Почему вы смеетесь? — обиженно спросила Дона, уловив в его лице оттенок шутливой иронии.

— Просто потому, что вы так серьезны, словно собираетесь написать трактат о несовместимости.

— Возможно, я так и поступлю — в преклонные годы.

— Осмелюсь дать совет: писать трактаты надо со знанием дела.

— Вы уверены, что у меня его нет?

— Может быть, и есть… Но чтобы дать полное представление о несовместимости, надо сформулировать, что же такое совместимость, — посвятить этому, например, заключительную главу. Иногда бывает, что мужчина встречает женщину, которая воплощает в себе все его мечты. Они понимают друг друга без слов — в простом и в сложном, в радости и в горе.

— Но такое встречается не часто?

— Далеко не часто.

— В таком случае мне не удастся написать трактат.

— Что крайне огорчит ваших читателей, но еще больше — вас саму.

— Зато вместо главы о совместимости я могла бы написать несколько страниц о материнстве. Между прочим, я образцовая мать.

— Неужели?

— Да, спросите Уильяма — он подтвердит.

— Если вы такая замечательная мать, то что же вы делаете здесь, на палубе «La Mouette»? Сидите, поджав под себя ноги, с растрепанными ветром волосами и обсуждаете интимные подробности брака — с кем? — с пиратом.

Дона не смогла подавить вырвавшийся смешок. Она подняла руки, пытаясь собрать разметавшиеся волосы и связать их лентой.

— Знаете, что сейчас делает Дона Сент-Коламб? — хитро спросила она.

— Хотелось бы узнать.

— Она лежит в постели с лихорадкой и головной болью. К ней никто не входит в комнату, кроме верного Уильяма, который приносит ей виноград, чтобы унять озноб.

— Всем сердцем сочувствую ее светлости. Особенно, если, страдая в постели, она еще пытается разрешить проблемы несовместимости полов.

— Ничем подобным она не занимается, для этого у нее слишком уравновешенный характер.

— Что-то не вяжется ваше утверждение об уравновешенном характере леди Сент-Коламб с тем, что она вытворяла в Лондоне, изображая разбойника с большой дороги.

— Просто тогда она разозлилась.

— Вот как, на что?

— На то, что жизнь не удалась.

— И, обнаружив сей прискорбный факт, она постаралась сбежать?

— Именно так.

— Опять получается неувязка: если леди Сент-Коламб прикована лихорадкой к постели и оплакивает свое незадачливое прошлое, то что за женщина сидит на палубе против меня?

— О, это ваш юнга, самый незначительный член команды.

— Остается признать, что у моего юнги завидный аппетит: он слопал весь сыр и три четверти буханки хлеба.

— Простите, — замялась Дона. — Я думала, что вы уже покончили с едой.

— Так оно и есть, — ободряюще улыбнулся он.

Дона отвела глаза — слишком откровенно они говорили о ее чувствах. Пожалуй, он примет ее за распутницу, впрочем, вероятно, так оно и есть.

Вытряхнув содержимое трубки на палубу, Француз спросил:

— Хотите повести шхуну?

— А можно? Она не утонет?

Засмеявшись, он вскочил на ноги и потянул ее за собой. Вместе они подошли к штурвалу. Француз перекинулся парой фраз с рулевым, и тот отошел в сторону.

— Что нужно делать? — деловито осведомилась Дона.

— Беритесь за ручки двумя руками — вот так. И держите корабль прямо по курсу — так. Не позволяйте колесу крутануться вверх, иначе вас отбросит к фок-мачте. Чувствуете ветерок, поддувающий сзади, в затылок?

— Да.

— Старайтесь держать так, чтобы его направление не изменилось. Не позволяйте ветру задувать вам в правую щеку.

Заняв место у штурвала, Дона храбро взялась за ручки, но уже через несколько мгновений с ужасом почувствовала, что шхуна лезет куда-то вверх, корпус ее словно ожил и заметался, шхуна то взлетала, то ухала вниз. Ветер свистел в снастях. Полотнище фока натягивалось на канатах и, выгибаясь, рвалось вперед. Команда отметила смену рулевого. Люди толкали друг друга локтями, улыбаясь, тараторили без умолку на своем бретонском наречии. А капитан стоял рядом с ней, по привычке заложив руки глубоко в карманы. Губы его были вытянуты, словно для свиста, глаза ощупывали море впереди. Наконец он отвлекся.

— Есть по крайней мере одна вещь, которую мой юнга постигает благодаря инстинкту, — сказал он.

— Какая же? — полюбопытствовала Дона. Она уже не пыталась противиться ветру, трепавшему ее волосы.

— Умение управлять кораблем.

Блеснув белозубой улыбкой, он отошел прочь, оставив Дону наедине со штурвалом.

Около часа она несла у руля свою вахту, получая откровенное удовольствие, сродни тому, которое получал Джеймс от новой игрушки. В конце концов руки у нее затекли, и, обернувшись, она поискала глазами рулевого. Он стоял невдалеке, не сводя с нее глаз, то и дело расплываясь в довольной улыбке. Он сразу выступил вперед, чтобы принять у нее руль. Дона спустилась в каюту капитана, легла на его койку и сразу же заснула.

Один раз, чуть приоткрыв веки, она увидела, как вошел Француз. Он склонился над картами, разложенными на столе, и начал что-то быстро записывать на листке бумаги. Затем она, вероятно, снова впала в забытье, потому что, когда проснулась окончательно, каюта была уже пуста. Дона встала, сладко потянулась и вышла на палубу, со стыдом сознавая, что снова хочет есть.

Было часов семь, корабль приближался к берегу. За рулем стоял сам Француз. Не говоря ни слова, Дона встала рядом с ним, вглядываясь в туманные очертания берега на горизонте.

Француз отдал команду, и матросы полезли по мачтам вверх. Маленькие гибкие фигурки, словно обезьяны, перехватывали руками канаты. Наконец самый большой парус повис, захлопав складками, и был убран.

— Когда корабль входит в зону видимости, — пояснил Француз, — то парус — это первое, что бросается в глаза с берега. До сумерек остается еще два часа, и нам ни к чему, чтобы нас заметили.

Дона не отрывала взгляда от далекого берега, сердце ее колотилось, она чувствовала, что охвачена, как капитан и все матросы на шхуне, огромным воодушевлением, какое бывает перед настоящим приключением.

— Сдается мне, вы собираетесь выкинуть какую-то безрассудную, даже дурацкую штуку?

— Вы же говорили, что хотите получить парик Годолфина, — не вдаваясь в подробности, сказал Француз.

Дона покосилась на него, удивленная его невозмутимостью и твердостью голоса. Таким он был, когда беседовал с ней в лодке во время рыбной ловли.

— Что вы еще затеваете? — всполошилась Дона.

Не торопясь с ответом, он отдал приказ убрать следующий парус.

— Вы знаете Филиппа Рэшли? — спустя некоторое время спросил он.

— Что-то слышала о нем от Гарри.

— Он женат на сестре Годолфина, но это к слову. Филипп Рэшли ожидал судно из Индии. Но этот факт, к сожалению, дошел до меня слишком поздно, не то я принял бы меры, чтобы перехватить его в пути. Сейчас, как я предполагаю, судно уже успело прийти. Я намерен захватить корабль, пока он стоит на якоре, связать команду и переправить добычу на тот берег.

— А если та команда превосходит числом вашу?

— Это та доля риска, на которую идешь сознательно. На моей стороне преимущество во внезапности нападения, оно меня еще не подводило.

Он взглянул на нее сверху. Его позабавило выражение недоверчивости на лице Доны и невольное пожатие плеч, будто она сочла его за умалишенного.

— Как вы думаете, чем я занимаюсь, когда запираюсь в каюте? Поверьте, я не валяю дурака и не делаю ставку исключительно на везение. И пока я прохлаждался в бухте, мои люди тоже не бездельничали. Несколько человек прочесывали округу, но в их намерения не входило причинять страдания бедным женщинам. Страдания — штука печальная.

— Так они знают английский?

— Конечно. Поэтому я и поручил им это задание.

— Что ж, сдаюсь, вы чрезвычайно предусмотрительны.

— Просто я не выношу работы, сделанной спустя рукава.

Мало-помалу линия берега обозначилась яснее — они входили в широкий, далеко простирающийся залив. Вдалеке на западе виднелись белые песчаные дюны, в сумерках казавшиеся серыми. Корабль забирал севернее, направляясь к темному мысу, хотя, на первый взгляд, там не было ни бухты, ни заводи для якорной стоянки.

— Вы не знаете, куда мы идем? — спросил Француз.

— Нет, — покачала головой Дона.

Он принялся насвистывать, выжидающе глядя на нее. И снова Дона отвела глаза, которые имели свойство выдавать самые сокровенные тайны. Она смотрела на гладкую поверхность моря, на видневшуюся впереди незнакомую землю. Вечерний бриз доносил до нее теплый запах травы, покрывавшей утесы, играл в ветвях деревьев и остывающем после знойного полдня песке. Дона подумала, что вот это и есть счастье, к которому она стремилась всю жизнь. Прекрасное мгновение минет, и на смену ему придет опасность, может быть, это будет смертельная схватка. Но и она пройдет, и они снова будут вместе создавать свой собственный мир, состоящий из тишины, покоя и красоты… Закинув руки за голову и смело посмотрев на Француза, она спросила:

— Так куда же мы заходим?

— Мы заходим в гавань Фой.

Глава 12

Ночь выдалась теплая и тихая. Какой бы силы ветер ни задувал с севера, здесь, под прикрытием мыса, он совсем не ощущался. Лишь изредка пробегавшая по черной поверхности воды зыбь да посвистывание в снастях говорили о том, что в нескольких милях от берега ветер не спадал. Шхуна бросила якорь у края небольшого заливчика, к которому очень близко подступали огромные мрачные скалы, плохо различимые в ночи. Корабль почти бесшумно подошел к намеченному месту. Ни команда капитана, ни оклики матросов не нарушили мертвого безмолвия, якорная цепь, выброшенная через обитые войлоком клюзы, издала лишь короткий приглушенный всплеск. Но этого было достаточно, чтобы колония чаек, сотнями гнездившихся на уступах скал, заметалась над водой. Их вопли долго отдавались эхом среди скал, но, поскольку со стороны корабля больше не последовало никаких звуков, птицы наконец угомонились, и снова воцарилась тишина.

Дона стояла на корме у перил, всматриваясь в очертания незнакомого берега. Чудилось в них что-то жуткое, сверхъестественное. Ей казалось, что они вторглись в заколдованную страну: ее обитатели находятся под влиянием злых чар, они спят беспробудным сном, а чайки сторожат их, и стоит появиться в заливе кому-то чужому, как они поднимаются и криком своим извещают об этом злых демонов. Эта земля и эти скалы были частью ее родного берега, но сегодня ночью они враждебно ощетинились, превратились для нее в неприятельскую территорию. А горожане порта Фой, мирно спавшие в своих постелях, стали для нее чужеземцами.

Команда «La Mouette» собралась на палубе. Неподвижные молчаливые матросы выстроились плечом к плечу. И впервые, с тех пор как они отправились в поход, Дону кольнуло дурное предчувствие, по спине пробежал холодок страха. Она — Дона Сент-Коламб, жена английского землевладельца и баронета — забылась настолько, что позволила банде бретонцев втянуть себя в безумную авантюру. А что она знает о них? Только то, что они пираты, опасные преступники, неразборчивые в средствах. Их предводитель ничего толком не рассказал о себе, а она полюбила его, что само по себе нелепо и необъяснимо. Должно быть, потом ей придется стыдиться своего поступка. А что, если план провалится, Француза, его людей и ее вместе с ними захватят? И, прежде чем установят ее подлинную личность, они все вместе предстанут перед правосудием! Из Лондона как ошалелый прилетит Гарри… Дона представила себе, как слухи об этой истории расползутся по всей стране. Какая порочащая грязь навсегда пристанет к ее имени! Друзья Гарри, конечно, присочинят непристойности, каких не было, а сам Гарри, возможно, лишится рассудка, и тогда их дети останутся без родителей. Им запретят даже упоминать имя матери, которая удрала с пиратом французом, словно кухарка за грумом.

Мысли тяжелым грузом ложились на сердце Доны. Глядя сверху на построившуюся команду, она с тоской вспоминала свою уютную постель в Навроне, прогулки по саду, радость от возни с детьми. Внезапно она почувствовала, что рядом с ней стоит Француз. Не было сомнений, что он все понял, стоило ему заглянуть ей в лицо.

— Сойдем вниз, — спокойно сказал он.

Дона повиновалась, словно ученик, заслуживший наказание от строгого учителя. Как она сможет оправдаться, если он упрекнет ее за малодушие? В каюте было полутемно, две свечи отбрасывали на стены тусклый отблеск. Француз присел на краешек стола и посмотрел на нее в упор. Дона стояла перед ним, судорожно сцепив за спиной руки.

— Вы вспомнили о том, что вас зовут Дона Сент-Коламб! — не допускающим возражения тоном сказал он.

— Да, — не стала отрицать Дона.

— Стоя на палубе, вы мечтали вернуться домой и никогда больше не встречать «La Mouette»?

Ответа не последовало… Нависла гнетущая тишина. Дона спрашивала себя: неужели все женщины, когда любят, разрываются между желанием признаться в своем чувстве, забыв скромность и благоразумие, и страхом объясниться первой, заставляющим таить любовь иногда всю жизнь.

Ей захотелось оказаться в другом месте, на другом корабле, где она могла бы, бесшабашно насвистывая и засунув руки в карманы штанов, обсуждать с другим капитаном замыслы предстоящей атаки. Или пусть бы он был ей безразличен, перестал быть тем единственным человеком в мире, которого она любила и желала.

Как случилось, что она, которая всегда смеялась над любовью и презирала сантименты, в считаные недели дошла до такого униженного состояния, до такой постыдной слабости?

Француз резко отошел от стола, открыл навесной шкафчик и достал оттуда бутылку и два стакана.

— Было бы ошибкой, — сказал он, — отправляться на рискованное дело с остывшим сердцем и на пустой желудок, особенно такому новичку на авантюрном поприще, как вы.

Он до краев наполнил вином один стакан и протянул ей, оставив второй стакан пустым.

— Я выпью после — когда мы вернемся.

Только сейчас Дона обратила внимание на поднос, накрытый салфеткой и стоявший на полу недалеко от двери. Француз перенес его на стол — там оказались холодное мясо, хлеб и ломтики сыра.

— Это для вас, — сказал он. — Ешьте скорее — время поджимает.

Он повернулся к ней спиной, занявшись картой, разложенной на краю стола, а Дона накинулась на еду и вино, уже презирая себя за трусость, проявленную на палубе. Поев всего понемногу и осушив стакан вина, она почувствовала, что страхи и сомнения отступили. Возможно, они и были вызваны тем, что у нее озябли ноги и сосало под ложечкой от голода. И Француз, с его одному ему присущим чутьем, понял это сразу.

Утолив голод, Дона откинула назад волосы, отодвинула стул. Француз повернулся на шум и подбодрил ее улыбкой. Она покраснела, словно провинившийся балованный ребенок.

— Так-то лучше, не правда ли? — покровительственно осведомился он.

— Да, — ответила она. — Но как вы догадались?

— В обязанности капитана корабля входит знание человеческой натуры. К тому же юнгу следует приучать к пиратству постепенно и более мягкими методами, нежели остальных. А теперь — к делу.

Он приподнял карту и переместил ее на стол, положив перед Доной. То был план гавани Фой.

— Главный рейд здесь, на глубоководье, напротив города. Но судно Рэшли скорее всего пришвартовано к буям при входе в бухту, так у него заведено.

На плане буй был помечен красным крестиком.

— Часть команды я оставляю на борту «La Mouette». Если хотите, вы можете остаться с ними.

— Нет, — отрезала Дона. — Четверть часа назад я могла бы сказать «да», но теперь — нет, ни за что.

— Вы совершенно в этом уверены?

— Более чем когда-либо в жизни.

Он долго не отрывал от нее взгляда, и от этого ласкового взгляда в Доне пробудилось такое бесшабашное легкомыслие… Ее больше ничто не пугало. Пусть их схватят, подвергнут суду, вздернут на одном дереве, но через все эти испытания они пройдут вместе.

— Значит, леди Сент-Коламб, мучимая недугом, снова вернулась в свою постель? — поинтересовался он.

— Да, — подтвердила Дона, рассеянно изучая план гавани Фой.

— Обратите внимание, при входе в гавань находится форт, в котором полным-полно солдат. Есть еще два замка на той стороне канала, но они не охраняются. Ночь хоть и темная, но все же безопаснее будет перебраться на лодках. Я знаю вашего среднего корнуольца — он большой любитель поспать, но где гарантия, что все, как один, солдаты в форте сомкнут свои очи в моих интересах. Так что остается одно — дальше продвигаться по суше. — Он сделал паузу, как бы заново взвешивая свои выводы. — Сейчас мы находимся здесь, — он указал на маленький заливчик, находящийся в миле от морской гавани. — Думаю, мы сойдем на берег на этом пляже. По извилистой тропке, которая тянется вдоль скал, мы проникнем вглубь суши и выйдем к бухте, немного похожей на ту, что в Хелфорде, разве менее живописной. У входа в бухту на глазах у всего города Фой мы отыщем корабль Рэшли.

— Вы так в себе уверены? — с ноткой сомнения в голосе проговорила Дона.

— Будь иначе, я не пошел бы в пираты. Вы сумеете лазить по скалам?

— Если вы одолжите мне пару своих штанов, я смогу карабкаться лучше, — сказала Дона.

— Все уже предусмотрено. На койке лежит пара, принадлежащая Пьеру Бланку. Он надевал их только по святым дням, так что они вполне чистые. Можете примерить их прямо здесь, а заодно его рубашку, чулки и туфли. Куртка вам не понадобится — ночь теплая.

— Может быть, мне остричь волосы? — вслух подумала Дона.

— Хоть вы и приобретете большее сходство с юнгой, но я скорее согласен сдаться в плен, чем позволить вам лишиться ваших локонов, — категорически возразил он. От этих слов у Доны сладко екнуло сердце.

— Но как мы попадем на корабль, добравшись до бухты? — задала она мучивший ее вопрос.

— Давайте сначала доберемся туда, придет время — все узнаете.

С этими словами он свернул план в трубку и забросил его в шкафчик. И снова Дона заметила на его лице тайную светящуюся изнутри улыбку.

— Сколько времени вам потребуется, чтобы переодеться? — спросил он.

— Минут пять или чуть больше.

— Тогда я вас оставляю. Поднимитесь на палубу, когда будете готовы. Вам надо перевязать чем-нибудь локоны. Подождите… — Он распахнул навесной шкафчик и, порывшись в нем, вытащил темно-вишневый пояс — тот самый, что был повязан вокруг его талии в памятный вечер их ужина в Навроне. — Второй раз в жизни леди Сент-Коламб становится на стезю разбоя и шарлатанства, — шутливо сказал он. — Только на сей раз ей не придется пугать пожилых дам.

Он вышел из каюты, притворив за собой дверь. Когда минут через десять Дона поднялась наверх, Француз стоял у веревочной лестницы, переброшенной через борт судна. Первая партия матросов уже высадилась на берег, остальные размещались в лодке. Немного нервничая, она подошла к капитану. Ей было неуютно в штанах Пьера Бланка, а его башмаки натирали ей ноги, но этот секрет ей надо хранить про себя. Француз окинул ее одобрительным взглядом.

— Сойдет, но лучше вам не показываться при лунном свете.

У Доны отлегло от сердца, и она полезла в лодку к остальным матросам. Внизу ее приветствовал Пьер Бланк, который от избытка чувств припал к лодке, зажмурив один глаз и прижав к сердцу руку. По лодке пробежал смешок. Все, как один, заулыбались Доне со смесью преклонения и необидной фамильярности. Расслабив мышцы, Дона откинулась назад и обхватила колени, наслаждаясь свободой, которую не стесняли больше ни юбки, ни бесчисленные завязки.

Капитан спустился в лодку последним и, заняв место рядом с Доной, взялся за румпель. Мужчины согнулись над веслами, и лодка заскользила к узкому пляжу из гальки.

Дона бороздила рукой воду. Вода была теплая, бархатисто-мягкая и светилась в темноте, будто звездный ливень. Наконец-то ей выпало счастье сыграть роль мальчика. Ах, как она завидовала в детстве своим братьям, когда отец брал их кататься верхом, а ее, обиженную и негодующую, оставлял дома с куклами, которых она с отвращением швыряла на пол. Нос лодки уткнулся в гальку, матросы, высадившиеся из первой лодки, ухватились за внешнюю сторону планшира и вытащили лодку из полосы прибоя. Они снова всполошили чаек — две или три пары их взмыли в небо, хлопая крыльями и кружа с плачущим воплем. Со скал ветром приносило запах дерна.

Их маленький отряд тронулся в путь. Галька заскрипела полутяжелыми башмаками Доны. Свернув на узенькую тропку, вьющуюся змейкой вдоль края скалы, они начали подъем. Доне пришлось стиснуть зубы, чтобы не показать, какую боль причиняют ей грубые башмаки с чужой ноги. Но почти сразу же рядом с ней оказался Француз. Он протянул ей руку, и они вместе полезли на скалу. Доне казалось, что его рука — единственная ее опора во всем мире. Так ребенок цепляется за родителей, ища у них защиты. Один раз они остановились, чтобы перевести дух. Оглянувшись через плечо, Дона увидела туманный силуэт «La Mouette», застывший на воде, и услышала приглушенные звуки от ударов весел по воде — это лодка, доставившая их на берег, возвращалась на корабль. Кроме этих приглушенных звуков, тихого шарканья их шагов по забирающей круто вверх тропинке да шума прибоя, ничто не нарушало полной тишины.

— Вы можете снова идти? — обождав немного, спросил Француз.

Дона кивнула. Он так крепко сжал ее руку, что спина и плечи ее напряглись и сердце сжалось от сладкого предчувствия.

Они одолели скалу, впереди расстилалась ухабистая пустошь, поросшая молодым папоротником высотой до колена. Дона шла с трудом, то и дело спотыкаясь, хотя Француз продолжал вести ее за руку. Матросы рассыпались веерообразно по округе и скрылись из глаз. Вероятно, они предварительно хорошо изучили карту и теперь двигались перебежками, без заминок и остановок на разведку.

На пути им попалась глубокая колея от телеги. Француз выпустил руку Доны и немного вырвался вперед, а она, как тень, следовала вплотную за ним. Слева вдали мелькнула река и тут же пропала, скрытая живой изгородью, затем появилась вновь в просветах между подлеском и папоротником. От реки поднимался теплый медовый воздух. Француз вел Дону к низкорослым корявым деревьям, сбившимся в кучку у самой кромки воды. За узкой полосой отмели начиналась бухта, открытая со стороны морской гавани, на дальнем берегу которой расположился маленький городок.

Дона бросилась на землю под деревьями. Не успела она отдышаться, как один за другим начали подходить матросы из их команды — молчаливые, таинственно возникающие из тьмы.

Капитан шепотом провел перекличку и, убедившись, что все в сборе, заговорил с ними по-бретонски — о чем, Дона не могла понять. Он махнул рукой в сторону бухты, указывая на что-то пальцем. Вглядевшись внимательней, Дона заметила расплывчатый, сливающийся с темнотой силуэт корабля, стоящего на якоре. Он мерно покачивался на волнах, постепенно разворачивавших его против течения, лицом к ним. С началом отлива вода стала бурлить вокруг его корпуса. Судно не подавало никаких признаков жизни, только сигнальный фонарь тускло горел высоко на его мачте, да, когда его относило течением от буя, к которому судно было пришвартовано, над водой раздавался глухой скрип. В этом скрипе слышалось что-то скорбное, будто судно это давно покинуто и обречено. Из гавани в бухту донесся легкий порыв ветра. Француз поднял голову и, нахмурившись, поглядел на запад, в сторону городка, подставив щеку под ветер.

— В чем дело? — наивно спросила Дона, дернув его за рукав и угадывая, что не все ладно.

Француз потянул носом воздух, словно животное, идущее по следу, и, немного подождав, ответил:

— Ветер переменился на юго-западный.

Дона тоже подставила лицо ветру, который последние сутки дул с суши, но сейчас явно шел с моря. У него был влажный солоноватый привкус, и налетал он порывами. Из союзника он роковым образом превратился во врага. Мысли с бешеной скоростью, обгоняя друг друга, пронеслись в голове у Доны: что будет с их шхуной, смогут ли они осуществить задуманное, что будет с ними?

— Что вы собираетесь делать? — беспомощно спросила она.

Француз не ответил. Повернувшись, он зашагал по скользким валунам и гнилым водорослям к полосе отмели, тянувшейся вдоль бухты. Матросы безмолвно последовали за ним, изредка кидая взгляд то на небо, то на юго-запад, откуда дул ветер.

И вот наконец они стоят напротив погруженного в сон судна. Из-за перемены направления ветра усилилось волнение воды вокруг него, судно переваливалось с боку на бок, издавая неприятный скрипучий звук. Француз отделился от остальных и сделал знак Пьеру Бланку следовать за ним. Выслушивая указания, матрос по-обезьяньи кивал головой. Затем Француз вернулся и сказал, обращаясь к Доне:

— Только что я велел Пьеру Бланку переправить вас назад, на «La Mouette».

— Почему? — с горечью воскликнула Дона, ощущая в груди предательский холодок. — Почему вы меня отсылаете?

Он снова поднял голову к небу, и на щеку ему упала капля дождя.

— Погода сыграла с нами злую шутку, — сказал Француз. — «La Mouette» находится теперь с подветренного берега. Часть команды, которую я оставил на борту, будет готовиться выйти из залива, борясь со встречным ветром. Вам с Пьером Бланком как раз хватит времени, чтобы вернуться и окликнуть матросов прежде, чем они успеют отчалить.

— Я понимаю, какие трудности готовит погода, — она может помешать вам увести судно. Ни ветер, ни прилив вам больше не союзники. Поэтому вы и хотите удалить меня. Не правда ли, в этом причина? — в волнении спросила Дона.

— Да, — сказал Француз.

— Но я не пойду, — твердо заявила она.

Он молчал, и Дона не могла, сколько ни пыталась, увидеть выражение его лица, потому что оно снова было повернуто в сторону гавани.

— Отчего вы хотите остаться? — глухим, прерывающимся голосом спросил он, и у Доны захватило дух, будто она полетела с высокой горы.

«Что значат сейчас приличия? — стучало у нее в голове. — Зачем нам притворяться, если не сегодня-завтра, неровен час, мы оба погибнем и ничего не случится из того, что могло быть у нас». До крови вонзив в ладони ногти, она выговорила с внезапно охватившей ее страстью:

— Будьте вы прокляты, если не знаете, отчего я хочу остаться.

Обессиленная своим порывом, она с трудом следила за происходящим: вот он смотрит на нее, затем в сторону, потом раздаются его слова:

— Поймите, по той же причине я хочу, чтобы вы ушли.

Они стояли не шевелясь, стараясь найти нужные слова. Будь они одни, слова, может быть, и не понадобились бы. Стыдливость, удерживавшая их до сих пор, рухнула в один миг. Внезапно он тихо засмеялся, взял ее руку, перевернул и поцеловал в ладонь.

— Ладно, останься, — сказал он. — Если не судьба, то нас повесят на одном дереве — тебя и меня.

Он еще раз подозвал Пьера Бланка. Лицо матроса расплылось в широкой улыбке, когда он услышал о перемене приказа. Капли дождя с нарастающей быстротой ложились на землю, шквалистый юго-западный ветер нагонял тучи.

— Дона, — позвал Француз, впервые произнеся ее имя так легко и естественно, будто делал это всю жизнь.

— Да, — эхом отозвалась она. — Я могу что-нибудь сделать для тебя?

— Нам нельзя терять время. Корабль нужно захватить любым способом, пока ветер не усилился. Для начала не мешало бы привести на борт хозяина.

Дона округлила глаза, взирая на него, как на сумасшедшего.

— Что-то я не пойму, — пробормотала она.

— Если бы ветер дул с суши, мы проскочили бы мимо порта Фой раньше, чем лежебоки на берегу протрут заспанные глаза. Теперь все изменилось. Нам придется пробираться через узенький пролив между замками. И Филипп Рэшли будет нам более полезен на борту собственного судна, нежели на берегу, откуда он может поднять тревогу и послать нам вдогонку из форта пушечные ядра.

— Это отчаянный шаг! — бросила Дона.

— Не более отчаянный, чем дело в целом, — безразлично пожал он плечами и, улыбнувшись, спросил: — Могла бы ты отважиться на рискованный поступок?

— Да, — сразу согласилась Дона. — Скажи, что мне делать.

— Я хочу, чтобы ты и Пьер Бланк подыскали себе лодку, — быстро заговорил он. — У выхода из бухты, в гавани, вы увидите на склоне холма несколько домов, а внизу — причал, к которому всегда привязано несколько лодок. Вы сядете в ближайшую лодку, пройдете гавань и сойдете на берег в форту Фой. Там ты вызовешь Филиппа Рэшли.

— Понятно, — шепнула Дона.

— Его дом соседний с церковью, обращенной фасадом к причалу. Часть причала видна отсюда — над ним горит фонарь.

— Ясно, — кивнула Дона.

— Я хочу, чтобы ты передала ему, что он должен срочно прибыть на борт своего корабля. Сочини любую историю, которая придет в голову, сыграй любую подходящую роль, но держись в тени. В темноте ты еще сойдешь за юнгу, но при свете сразу видно женщину.

— Предположим, он откажется.

— Он не откажется, если ты будешь умна.

— А если он что-то заподозрит и задержит меня?

— Тогда с ним буду иметь дело я.

С этими словами он повернулся и пошел к воде, матросы потянулись за ним. И тут Дону осенило, почему на них не было ни курток, ни шляп, почему они скинули туфли и с помощью шнурков, пропущенных через пряжки, повесили их на шею. Корабль в бухте по-прежнему поскрипывал на своих якорных цепях. Сигнальный фонарь раскачивался на ветру, люди на борту крепко спали.

Дона подумала о том, как бесшумно налетчики пробираются к судну. Ни скрипа весел в ночи, ни теней от лодок. Из воды показались руки, они вцепились в канаты… Вот по полубаку пролегли следы морских босых ног, с палубы вниз летят беспомощно барахтающиеся люди, слышны шепот, тихий свист и придушенный оборвавшийся крик… Дона задрожала с головы до ног и без всякой причины, кроме той, что она была женщиной. Словно почувствовав это, Француз обернулся к ней уже из воды и нежно, но настойчиво сказал:

— Иди. Повернись к нам спиной и иди.

Дона слепо повиновалась. Она пошла, натыкаясь на валуны и кучи водорослей, а за ней по пятам, словно пес, трусил Пьер Бланк. Она ни разу не обернулась, зная и без того, что они уже плывут к судну, что ветер крепчает с каждой минутой и быстро прибывает вода. Тяжелые, частые капли дождя упали на ее лицо.

Глава 13

Дона сжалась в комок на корме маленькой лодки, косые струи дождя хлестали ее по плечам. Нащупав в темноте короткие весла, Пьер Бланк начал осторожно грести от берега. В заводи, где они отыскали лодку, стеной лил дождь. Волны прибоя смыли их следы на молу. Из коттеджей на склоне холма не доносилось ни звука, так что первая попавшаяся лодка досталась им без всяких затруднений. Пьер Бланк вытолкнул ее на середину бухты, и они устремились к выходу в гавань. Ветер крепчал, поднимая частые злые волны, которые перекатывались через низкий планшир лодки. В сердце насквозь промокшей Доны закралась тоска. Это она виновата в том, что удача отвернулась от «La Mouette». Она, женщина, осмелилась ступить на борт судна, и теперь для его команды это приключение может оказаться последним.

Пьер Бланк изо всех сил налегал на весла. Он больше не улыбался, лишь часто и с тревогой поглядывал через плечо на узкий пролив в гавань. Они приближались к городку Фой — уже обозначилась кучка домов в стороне от пристани и церковь, возвышающаяся над остальными зданиями.

Все происходящее напоминало Доне кошмарный сон, из которого нет выхода, и подвижный, как обезьянка, Пьер Бланк казался ей частью этого сна. Дона даже наклонилась к нему вперед, чтобы развеять болезненное впечатление, а он, по-своему истолковав ее движение, поднял на минуту весла, чтобы передохнуть. Лодка судорожно переваливалась на низких крутых волнах.

— Искать дом я буду одна, — сказала Дона, когда они причалили. — Вы подождите меня в лодке неподалеку от причала.

В глазах Пьера Бланка отразилось неодобрение.

— Поверьте, другого выхода нет, — настойчиво повторила она, для пущей убедительности положив ему ладонь на колено. — Если я не вернусь через полчаса, немедленно возвращайтесь на корабль.

Подумав, он кивнул головой, но не подкрепил свое согласие обычной улыбкой. Бедный Пьер Бланк, серьезность совсем не вязалась с ним. Возможно, он тоже чувствовал всю безнадежность их затеи.

Он подвел лодку вплотную к причалу. Тусклый свет фонаря сверху осветил их лица. Вокруг лесенки на причал бурунами вихрились волны. Балансируя на корме лодки, Дона всеми силами вцепилась руками в перекладину лестницы.

— Не забудьте, Пьер Бланк, — напоследок бросила она. — Вы не должны ждать меня дольше получаса. Слышите?

И чтобы не видеть его встревоженного лица, она начала быстро подниматься. Миновав несколько коттеджей, Дона подошла к церкви, вблизи которой на склоне холма стоял нужный ей дом. В нижнем этаже горел огонь — полоска света пробивалась через задернутые портьеры. Дона топталась на пустынной улице под окном дома и тщетно пыталась отогреть дыханием свои закоченевшие пальцы. Весь их замысел заманить на корабль Филиппа Рэшли представлялся ей теперь еще более рискованным и безрассудным. Наверняка он сейчас видит десятый сон и не сможет причинить им вреда. Дождь обрушивал на нее потоки воды. Дона чувствовала себя одинокой, беспомощной и совершенно неспособной действовать. Вдруг окно над ее головой распахнулось, и Дона в панике прижалась к стене. На подоконник грузно опустились чьи-то локти, кто-то, тяжело дыша, стряхнул пепел прямо на плечо Доны и зевнул. Внутри комнаты скрипнул стул. Человек у окна обратился к другому, тому, что был в комнате, до боли знакомым голосом.

— С юго-запада надвигается настоящая буря, — сказал Годолфин (да, это был он!). — Зря ты не перевел судно выше по реке. Утром команде придется с ним изрядно помучиться, если погода не переменится.

Снова все смолкло. Сердце Доны колотилось так сильно, что ей казалось, оно выдаст ее. Мысль о Годолфине и о том, что он приходится шурином Филиппу Рэшли, совершенно вылетела у нее из головы. Подумать только, меньше недели назад она пила у него чай! А теперь он здесь, в трех футах от нее и даже стряхнул пепел из трубки ей на плечо. Доне вспомнилось глупое пари насчет его парика. Значит, Француз знал, что этой ночью Годолфин будет гостить у Филиппа Рэшли, и намеревался захватить не только корабль, но и этот злополучный парик. Взбалмошность этой поистине безумной затеи заставила Дону невольно улыбнуться. Рисковать жизнью ради вздорного пари мог только незаурядный человек. Ей казалось, что теперь она любит его еще сильнее. Если раньше ее привлекали незаурядность его натуры, умение понять ее, то теперь к ним прибавилось обаяние его безрассудства.

Годолфин все еще стоял у окна. Его тяжелое дыхание перемежалось с приступами зевоты. Доне вспомнилась фраза, только что произнесенная им: нужно передвинуть корабль вверх по реке.

Дона думала, как ей заманить на корабль его владельца, не вызвав излишних подозрений.

Из комнаты послышался хриплый отрывистый голос, и окно с треском затворилось. Но вихрь безрассудства уже захватил Дону, она почувствовала примерно то же, что в Лондоне, когда, изрядно выпив, гнала верхом по улицам, не разбирая пути, и ей было наплевать, что думают о ней люди, лишь бы скоротать душную бессонную ночь и избавиться от надоедливых домогательств Гарри. Но сейчас опасность была настоящей…

Дона подошла к двери и решительно дернула колокольчик. Залаяли собаки, затем послышалось шарканье ног и звук отодвигаемого засова. Дверь отворилась, и на пороге предстал Годолфин с тонкой свечой в руках. Его огромная туша заслонила собой весь проем.

— Что тебе надо? — недовольно прикрикнул он. — Не знаешь, что ли, который час? Так я тебе напомню — уже полночь, все спят.

Дона отпрянула из полосы света, будто напуганная оказанным приемом.

— Я ищу мистера Рэшли, — робким голосом проговорила она. — Капитан в тревоге. Он спрашивает, не переправить ли ему судно сейчас, до того, как разразится шторм?

— Кто это? — крикнул из комнаты Филипп Рэшли.

Собаки залились лаем и запрыгали у ее ног, а Годолфин пытался ногой затолкнуть их снова в дом.

— Назад, Рэнджер, вот дьявол! Давай назад, Танкред, — раздраженно кричал он. — Заходи, мальчик, что ты стоишь?

— Нет, сэр. С меня ручьем льет вода. Будьте добры, передайте мистеру Рэшли, что за ним посылали с корабля, — протараторила Дона, бочком отодвигаясь от дверей.

Брови Годолфина недоуменно сдвинулись: казалось, что-то, не вязавшееся с его представлениями, насторожило его в наружности мнимого паренька. Филипп Рэшли крикнул из глубины дома:

— К дьяволу, кто там? Мальчишка от Дэна Томаса из Полриана, что ли? Это ты, Джим?

— Не спеши-ка, — схватил за плечо Дону Годолфин. — Мистер Рэшли сам хочет поговорить с тобой. Тебя зовут Джим Томас?

— Да, сэр, — отчаянно вырываясь, пробормотала Дона. — Хозяин сказал: пусть мистер Рэшли сразу идет на корабль — он в опасности, нельзя терять время. Позвольте мне уйти, сэр. У меня неотложное дело: мама тяжело больна, и я должен бежать за доктором.

Но Годолфин, вместо того чтобы выпустить ее, с подозрением поднес свечку к самому лицу Доны.

— Что это намотано у тебя вокруг головы? — спросил он. — Ты что — тоже болен, как и твоя мать?

— Что за ерунда? — прогремел Рэшли, выходя в зал. — Мать Джима Томаса уже десять лет как в могиле. Кто это? Что случилось с кораблем?

Тут Дона рванулась изо всех сил и уже на бегу, призвав их поспешить к кораблю, пулей полетела через площадь вниз к пристани. Ее трясло от истерического хохота. Одна из собак Рэшли, рыча, гналась за ней по пятам. Почти поравнявшись с причалом, Дона вдруг резко затормозила и, оглядевшись в поисках укрытия, метнулась к ближайшему дому, притаившись в его дверях. На причале у лестницы кто-то стоял, устремив взгляд через гавань в направлении бухты, в руках он держал фонарь. Дона предположила, что это ночной сторож совершает свой обход. Казалось, он нарочно застрял на причале и не собирался двигаться с места. Мысленно осыпая его проклятиями, Дона не решалась покинуть свое укрытие, пока он не уйдет. К тому же Пьер Бланк наверняка отогнал лодку подальше от глаз сторожа. Нервно обкусывая ногти, Дона следила за ним из своей ниши: сторож не сводил глаз с бухты, как будто что-то привлекло его внимание. Дурное предчувствие кольнуло Дону: вероятно, высадка на корабль прошла неудачно, и капитан «La Mouette» вместе с командой теперь сражаются прямо на воде, или сопротивление оказалось слишком упорным, и на палубе идет кровопролитный бой, который и заметил с причала ночной сторож. Она же не сделала ничего, чтобы помочь им. Скорее наоборот, только вызвала подозрение. Послышались гул голосов, приближающиеся шаги. Из-за угла вынырнули Рэшли и Годолфин, оба в пальто, Рэшли — с фонарем в руках.

— Эй, там, на причале! — громко позвал Рэшли. Ночной сторож повернулся и, узнав господ, поспешил им навстречу.

— Вы не заметили — не пробегал здесь мимо один паренек? — спросил Рэшли.

— Нет, здесь никого не было, — покачал головой сторож. — Но мне показалось, что-то неладно вон там, сэр. Похоже на то, что ваш корабль сорвался с буя.

— Что за чертовщина, — подскочил Рэшли, бросаясь к причалу, Годолфин — за ним. — Выходит, мальчишка не врал, — запыхавшись, пробормотал он, пробегая мимо Доны, забившейся в самый угол дверной ниши.

Чересчур взволнованные, они слишком торопились на причал и не заметили ее. Теперь они стояли к ней спиной, вглядываясь в направлении бухты, куда указывал сторож. Пелерина Годолфина волнами колыхалась на порывистом ветру.

— Смотрите, сэр! — воскликнул сторож. — Корабль готовится отплыть. Капитан, должно быть, собирается переставить его выше по реке.

— Этот кретин совсем спятил! — взревел Рэшли. — У него на борту нет и дюжины матросов. Три четверти этих лентяев сейчас дрыхнут на берегу. Он угробит судно! Беги, Джой! Беги, поднимай их. Нужно собрать побольше людей. Боже всевышний, что еще выкинет этот проклятый олух Дэн Томас? — Вне себя от гнева он вскинул руки рупором и заревел через весь залив: — Э-эй, там! На «Мерри Форчун»!

Ночной сторож ринулся через причал к судовому колоколу, висевшему рядом с фонарем, и схватился за его веревку. Медный гудящий звон с такой настойчивостью сотрясал воздух, что в городке Фой, наверно, не осталось ни одной спящей души. Почти сразу распахнулось окно в доме неподалеку, и высунувшийся оттуда человек спросил:

— Чего трезвонишь, Джой? Что случилось?

Рэшли, топая ногами в бессильной ярости, взревел:

— Одевайся, черт тебя подери, а заодно буди брата. «Мерри Форчун» сорвалась с якоря.

Из соседнего дома выскочил человек, на бегу пытаясь попасть рукой в рукав куртки, другой спешил из конца улицы. Все время тревожно звенел судовой колокол, вопил Рэшли. Дождь и ветер трепали его плащ и раскачивали фонарь, который он держал в руке. Во многих домах засветились окна, отовсюду на пристань спешили люди, раздавались их голоса, они кричали, звали кого-то, поторапливали.

— Достаньте мне лодку, не ясно, что ли! — бесновался Рэшли. — Дайте мне добраться до моего корабля!

Внутри коттеджа, у которого пряталась Дона, послышался шум, дробный топот ног по лестнице. Не дожидаясь, пока откроется дверь, Дона вышла на причал. В темноте и неразберихе, усиливающейся от ветра и дождя, она незаметно смешалась с толпой. Вместе со всеми она вглядывалась в корабль, который, подняв паруса, пробивался сквозь непогоду в гавань.

— Судно-то совсем беспомощно! — закричал кто-то. — Его выбросит на скалы. Там, на борту, они, должно быть, сошли с ума или мертвецки пьяны, все как один.

— Отчего он не делает поворота через фордевинд и не уходит вверх по реке, подальше отсюда? — тревожно спросил другой.

— Им не одолеть отлива! — завопил кто-то в самое ухо Доне. — Отлив сильнее, чем ветер.

Несколько мужчин возились с лодками, привязанными под причалом, снизу то и дело доносилась их раздраженная ругань. Рэшли и Годолфин, свесившись с причала, на чем свет стоит проклинали их за нерасторопность.

— Кто-то подложил нам свинью! — удивленно воскликнул один из мужчин. — Канат перерезан ножом.

Дона представила, как тщедушный Пьер Бланк усмехается где-то в темноте под звон судового колокола.

— Эй, вы, ротозеи, полезайте в воду и подгоните мне лодку! — истошно вопил Рэшли. — Клянусь господом, я прибью мерзавца, который выкинул эту подлую шутку, я вздерну его на рее!

Корабль подошел ближе, на реях были видны матросы, устанавливающие марсель, а за штурвалом стоял человек с гордо откинутой головой.

— Эй, на корабле! Э-ге-гей! — с новой силой взвыл Рэшли, ему вторил Годолфин. — Разверни корабль, олух! Разверни корабль, пока не поздно.

Но «Мерри Форчун» упорно держалась курса вниз по каналу, а вода кипела под ее килем.

— Он чокнутый! Он идет к выходу из бухты, — догадался кто-то. — Глядите! Глядите туда!

Корабль подошел совсем близко к берегу — на расстояние слышимости. Дона увидела, что впереди него на одном уровне двигались три лодки, соединенные с судном тросом. Матросы в лодках дружно вскидывали веслами. Надуваясь, рвались вперед паруса. Корабль шел вопреки всему, кренясь под порывами ветра.

— Он уходит в море! — догадался Рэшли. — Ей-богу, они уводят шхуну в открытое море!

Годолфин внезапно обернулся, и его тяжелые навыкате глаза остановились на Доне, которая от возбуждения забыла об осторожности и протиснулась к самому краю причала.

— Вон тот мальчишка, — подпрыгнул Годолфин. — Он ответит за все. Хватай его! Эй, кто-нибудь — лови этого мальца!

Дона мгновенно нырнула под руку какого-то старика, тупо уставившегося на нее, и ринулась бежать — прочь от церкви, от города, вперед — к спасительным холмам. За спиной она слышала людские крики, топот множества ног и знакомый голос, приказывавший: «Вернись, кому сказано — вернись!»

Боковая дорожка уводила влево через заросли подлеска и папоротника. Дона стремглав свернула с нее, спотыкаясь о кочки в своих неуклюжих башмаках. В глазах у нее было темно — от усталости и от застилающих лицо струй дождя. Наконец внизу ей почудился блеск залива и послышался рокот волн, набегающих на скалы. Только бы исчезнуть, спрятаться от погони, от рыскающих глаз Годолфина. Пьер Бланк теперь ничем не сможет ей помочь. Она неслась как в бреду, не замечая ни ветра, ни темноты. Тропинка обогнула склон холма и вывела ее к самому входу в гавань. А Дона все не могла избавиться от ощущения, что ее догоняют, что она слышит страшный звон колокола, всполошивший городок Фой, и видит рассвирепевшую физиономию Филиппа Рэшли, проклинающего моряков. Заметив, что тропинка круто повернула вниз, Дона замедлила ход и огляделась. Тропинка подходила к маленькой бухточке у самого входа в залив, затем снова забирала вверх и вела на мыс к форту. У берега плескались волны. Дона напряженно всматривалась, не появится ли на воде «Мерри Форчун». На всякий случай оглянувшись через плечо, она заметила вдалеке огонек величиной с булавочную головку, который неуклонно двигался за ней вниз по тропинке. Через какое-то время послышался приближающийся шорох шагов.

Дона бросилась ничком на землю, укрывшись в зарослях папоротника, и стала ждать. Звуки шагов усилились, и наконец, появился человек с фонарем в руке. Он шагал быстро, не глядя по сторонам, спустился к бухточке, а затем начал забираться на мыс. Дона задумчиво провожала глазами мигающий свет его фонаря — теперь она знала, куда он держал путь. Наверняка его послал Рэшли, чтобы поднять солдат в форту. Может быть, страшное подозрение шевельнулось в мозгу Рэшли, или он подумал, что капитан «Мерри Форчун» потерял рассудок и повел корабль к верной гибели, но какое это теперь имело значение. Результат будет один — корабль обстреляют из форта.

В одно мгновение Дона решила, что делать. Она тоже спустилась в бухточку вниз по тропинке, но в отличие от вестового не стала взбираться на мыс, а начала пробираться к воде, карабкаясь по мокрым, скользким от водорослей валунам к самому выходу из гавани. Доне вспомнилась карта гавани Фой, на которой были обозначены узкий пролив, форт и гряда невысоких скал, выступающих в море от бухточки, где она сейчас находилась. Ее занимала одна-единственная мысль — добраться до гряды скал прежде, чем корабль успеет подойти к выходу из гавани, и предупредить Француза, что форт поднят по тревоге.

Выступающий мыс немного сдерживал натиск дождя и ветра, но у Доны уже подкашивались ноги, рука и подбородок были ободраны, волосы вылезли из-под пояса и развевались вокруг головы.

Где-то не переставая кричала чайка, и эхо многократно повторяло ее резкий назойливый вопль. Вся злоба Доны обратилась сейчас против этой птицы, словно пророчившей беду ей и ее друзьям. Дона проклинала ее, бессмысленно и свирепо, а чайка кричала, словно передразнивая, словно предсказывая, что все попытки достичь корабля обречены на провал.

Уже рукой подать до гряды скал, уже слышно, как плещутся волны у их подножия, — и вот наконец, подтянувшись на руках и подняв голову над камнем, Дона увидела «Мерри Форчун», пробивающуюся ко входу в гавань. Нос ее тяжело разрезал короткие напористые волны. Лодки уже не вели корабль на буксире и были подняты на палубу, а все матросы сгрудились у одного борта. Внезапно, словно по волшебству, ветер переменился на несколько градусов к западу. Отлив усиливался, и «Мерри Форчун» рванулась по направлению к морю.

Но шхуна была не одна. За ней гналось несколько суденышек, с которых неслись брань и проклятия. Без сомнения, среди преследователей были Рэшли и Годолфин. Дона торжествующе засмеялась, отведя с лица налипшие волосы. Теперь ее не страшили ни гнев Рэшли, ни возможность того, что Годолфин узнает ее. «Мерри Форчун» ускользала от них свободно и радостно.

Снова вскрикнула чайка, на этот раз совсем близко. Дона поискала глазами камешек, чтобы швырнуть в нее, но внезапно увидела лодку, несущуюся прямо на скалы, а в лодке — Пьера Бланка. Запрокинув голову, он кричал по-птичьи. Дона поднялась во весь рост и радостно замахала руками. Он тоже просиял, заметив ее, и ловко подвел лодку к ближним валунам. Вскоре Дона очутилась в лодке рядом с ним. Они не задавали друг другу вопросов, главное — успеть на корабль. Из ранки на подбородке Доны струилась кровь, но она даже не замечала этого. Лодочка подскакивала на крутых волнах, обдававших их солеными брызгами. Ветер неистовствовал. Неожиданно вспыхнул яркий свет и загрохотали пушки. Что-то с всплеском плюхнулось в воду в десяти ярдах впереди них. Но Пьер Бланк, скалясь, как обезьянка, неутомимо греб к середине пролива, а навстречу через бушующее море спешила «Мерри Форчун», и ветер подхлестывал ее вздутые паруса.

Снова вспышка и оглушительный взрыв, сопровождавшийся звуком раскалывающейся древесины. Но это уже было словно во сне… В лодку бросили канат, их подтянули поближе к борту корабля, бережные руки подняли ее. Внизу остался черный водоворот и маленькая лодочка, исчезающая во тьме.

У штурвала «Мерри Форчун» стоял Француз. У него было порезано лицо, ветер трепал его волосы, рубашка прилипла к телу под потоками дождя. На миг глаза их встретились, и они улыбнулись друг другу.

— Прижмись к палубе, Дона, — быстро проговорил он. — Сейчас снова начнут стрелять.

Вконец измученная, Дона повалилась на палубу, страдая от боли, дрожа от сырости и холода — и все же счастливая. Теперь она была готова вынести все что угодно…

Один из снарядов чуть было не задел корабль.

— Поберегите порох, ребята! — задиристо закричал Француз. — На сей раз вам не поймать нас.

Вертлявый Пьер Бланк отряхнулся, как собака, перегнулся через борт корабля и, сложив растопыренные пальцы, показал преследователям «нос».

«Мерри Форчун» то становилась на дыбы, то зарывала нос в волны, паруса колотились и трещали, а сзади, из настигающих их посудин неслась отборная брань. Кто-то выстрелил из мушкета и попал в мачту.

— Здесь твой друг, Дона, — сказал Француз. — Ты не знаешь, он всегда так метко стреляет?

Дона подползла к корме и выглянула наружу. Внизу, под самой кормой, она увидела искаженные от бешенства лица Рэшли и Годолфина, последний при ее появлении вскинул мушкет к плечу.

— На борту женщина — смотрите, смотрите! — закричал Рэшли, но Годолфин уже спустил курок.

Пуля благополучно просвистела над головой Доны. Шквал ветра сильно накренил «Мерри Форчун», и тут Дона увидела, что Француз передал штурвал Пьеру Бланку. Дождавшись, когда корма глубоко погрузилась в воду, он перевесился с подветренной стороны судна. В руках у него была шпага.

— Приветствую вас, джентльмены, — нагло заявил он. — Желаю вам скорее воротиться в гавань Фой. Но сначала мне хотелось бы заполучить от вас кое-что на память.

И, сделав выпад шпагой, он скинул с головы Годолфина шляпу, затем кончиком шпаги поддел огромный завитой парик и торжественно поднял его вверх, размахивая им в воздухе, как флагом. Под париком у Годолфина оказалась розовая, как у новорожденного младенца, лысина. Лицо его побагровело, глаза вылезли из орбит, и он рухнул на корму лодки, мушкет загромыхал вслед за ним.

Страшный шквал дождя с силой обрушился на корабль, волны перекатывались через борт. Дону сбило с ног и отбросило в сторону. Придя в себя, она увидела, что форт и лодки остались далеко позади, а за штурвалом уже стоял Француз. С ручки штурвала свисал завитый буклями парик Годолфина.

Глава 14

Два корабля покачивались на середине пролива милях в трех друг от друга. Тот, что стоял впереди, имел ухарский вид, мачты его торчали чуть наклонно, борта сверкали свежей краской. Второй был ничем не примечательным торговым судном.

Накануне почти сутки бушевал летний шторм, но сейчас ветер утих, небо было ярко-голубым, без единого облачка. Словно истощив во время шторма все свои силы, море безмятежно отдыхало.

Оба корабля почти застыли на месте, их паруса беспомощно свисали, лишь изредка оживляемые легким северным ветерком. Запах жареного цыпленка, разносившийся по «Мерри Форчун» и смешивавшийся со свежим морским воздухом, проникал в открытый иллюминатор. Дона открыла глаза и с облегчением отметила, что корабль больше не швыряет из стороны в сторону, вверх-вниз по волнам Атлантики. Дурноты, свалившей ее с ног на целые сутки, словно не бывало, она чувствовала зверский голод. Кошмар закончился. Дона сладко зевнула, закинула руки за голову и тут же отпустила длинное ругательство, из тех, что были в обиходе у Гарри. Она вспомнила, что из-за своей болезни проиграла пари. Дона схватилась за уши и нащупала в них рубиновые серьги. Стряхнув последние остатки сна, она хотела встать, но обнаружила, что лежит под одеялом совершенно раздетая. Дона огляделась, но не увидела своей одежды.

Казалось, пролетела вечность с тех пор, как, пошатываясь в темноте, она спустилась вниз по трапу промокшая, больная, измотанная. Сорвав с себя рубашку, штаны и башмаки, она забралась под одеяло, мечтая лишь о покое и сне.

Похоже, кто-то заходил в каюту, пока она спала: иллюминатор открыт, одежда ее исчезла, зато оставлены кувшин с горячей водой и полотенце. Дона поднялась с широкой койки, на которой провела последние день и ночь, босиком подбежала к кувшину, умылась. Кто бы ни был хозяин «Мерри Форчун», подумала она, очевидно, в комфорте он смыслит больше, чем в правилах безопасности. Дона расчесала волосы и выглянула в иллюминатор. Она увидела впереди по ходу корабля паруса «La Mouette», отливающие на солнце красным. Снова потянуло запахом жареного цыпленка, и почти одновременно на палубе раздались звуки приближающихся шагов. Дона юркнула в постель, натянув одеяло до самого подбородка.

— Ты уже проснулась? — спросил из-за двери Француз. Получив утвердительный ответ, он вошел в каюту, неся в руках поднос с едой и приветливо улыбаясь. У Доны учащенно забилось сердце.

— Вот — прощаюсь со своими сережками, — вздохнула она.

— Я так и понял, — не удивился Француз.

— Откуда ты знаешь?

— Я спускался вниз, чтобы проведать тебя, но в меня залепили подушкой и посоветовали убираться в преисподнюю.

— Вранье, — недоверчиво хмыкнула Дона. — Здесь не было ни души.

— В тот момент ты была слишком далека от того, чтобы замечать подобные мелочи. Но не будем спорить. Хочешь есть?

— Да.

— Я тоже. Думаю, мы могли бы пообедать вместе.

Выглядывая из-под одеяла, Дона наблюдала, как он накрывал на стол.

— Который час? — спросила она.

— Около трех.

— А день какой?

— Воскресенье. Сегодня утром Годолфин, вероятно, преклонил главу к церкви, если, конечно, не отыскали в этой дыре приличного парикмахера.

Следуя за направлением его взгляда, Дона впервые заметила пышный завитой парик, свисающий с гвоздя над ее головой.

— Когда же он попал сюда? — сквозь смех спросила она.

— Когда тебе было плохо, — ответил он.

Дона сразу прикусила язык. Мысль о том, что он застал ее в позорном, низменном состоянии, повергла ее в глубочайшее уныние. Она плотнее подоткнула под себя одеяло.

— Любишь крылышко? — как ни в чем не бывало осведомился Француз, ловко разделывая цыпленка.

— Да, — нетвердо ответила Дона, прикидывая, как ей управляться с едой, если на ней ничего нет.

Улучив момент, когда Француз отвернулся, чтобы откупорить бутылку, она села и накинула на плечи одеяло. Он уже собирался подать ей тарелку с цыпленком, но остановился, увидев не самую удобную драпировку, которую она себе избрала.

— Можно придумать кое-что получше, — покровительственно заметил он. — Не стоит забывать, что «Мерри Форчун» недавно вернулась из Индии.

Он вышел и, склонившись над стоявшим неподалеку деревянным сундуком, вытащил из него алую с золотом шаль, обшитую серебряной бахромой.

— Возможно, Годолфин намеревался преподнести ее своей жене, — сказал он, возвращаясь и передавая шаль Доне. — Внизу, в трюме, их несусветное количество, выбери себе что хочешь.

Он сел за стол и, взяв руками ножку цыпленка, с нетерпением вонзил в нее зубы. Дона потягивала вино.

— Даже не верится, что сейчас мы здесь, обедаем, а не покачиваемся на дереве в парке Годолфина, — задумчиво сказала она.

— Так бы тому и быть, не поддержи нас вовремя западный ветер, — живо откликнулся он.

— Что нам предстоит делать сегодня?

— Я никогда не строю планов на воскресенье.

Дона тоже взяла кусочек цыпленка руками и принялась уписывать его за обе щеки. С носа корабля долетали звуки лютни Пьера Бланка и нестройно поющие голоса.

— Послушай, Француз, тебе всегда так дьявольски везет? — напрямик спросила Дона.

— Всегда, — скромно ответил он, выбрасывая в иллюминатор обглоданные кости и сразу же подкладывая себе вторую ножку.

Косые солнечные лучи падали на стол, сонные волны плескались о борт корабля, а они наслаждались едой, думая друг о друге и о том, что ждет их впереди.

— Рэшли устроил своих моряков с удобствами, — заключил Француз, оглядывая каюту. — Возможно, поэтому они так беспробудно спали, когда мы залезли на борт.

— Сколько их было на корабле?

— С полдюжины, не больше.

— И что вы с ними сделали?

— Связали спина к спине попарно, заткнули рты кляпами и пустили плавать в лодке по воле волн. Полагаю, их подобрал Рэшли.

— А шторм снова не повторится?

— Нет, с этим покончено.

Дона следила за солнечными зайчиками, которые плясали на потолке и перекрытиях.

— Я рада, что испытала все это, — помолчав, сказала она. — Но я также рада, что все позади, что не надо прятаться на причале, бежать сломя голову, спасаясь от погони… Нет, я не хотела бы повторить все заново.

— Для юнги ты справилась неплохо. — Француз в упор посмотрел на нее и отвел глаза, а Дона в смущении принялась заплетать бахрому на шали.

Пьер Бланк в который раз повторял один и тот же короткий журчащий мотив, хорошо знакомый Доне со времени ее первого посещения «La Mouette» в бухте под Навроном.

— Как долго мы пробудем на «Мерри Форчун»? — поинтересовалась она.

— Тебе уже захотелось домой?

— Нет, просто мне хотелось бы знать.

Француз встал из-за стола и, подойдя к иллюминатору, выглянул наружу: «La Mouette», казалось, застыла на расстоянии двух миль от них.

— Вот так всегда на море, — с наигранной досадой посетовал он. — То чересчур много ветра, то чересчур мало. Даже при легком его дуновении мы были бы сейчас у берегов Франции. Но, возможно, к вечеру и доберемся.

Он засунул руки глубоко в карманы и, не двигаясь с места, стал тихонько насвистывать песенку Пьера Бланка.

— А после, когда поднимется ветер? — продолжала спрашивать Дона.

— Войдем в прибрежные воды и оставим часть команды на борту, чтобы они довели «Мерри Форчун» до порта. Что касается нас, то мы вернемся на «La Mouette».

— А потом куда пойдем? — не отставала Дона.

— Назад к Хелфорду, конечно. Разве ты не хочешь повидать детей?

Она не ответила, невольно любуясь горделивой посадкой его головы и разворотом плеч.

— Может быть, тот козодой в бухте все еще кричит по ночам, — понизив голос, сказал он. — Мы бы нашли его и цаплю тоже. Я ведь так и не закончил рисунок цапли.

— Я не знала.

— К тому же в реке еще не перевелась рыба, — добавил он.

Песня Пьера Бланка запнулась и оборвалась. Было тихо, только вода слегка плескалась о борт судна. Перекликаясь, одновременно пробили склянки на «La Mouette» и «Мерри Форчун». Солнце сияло, все вокруг дышало миром и покоем.

Француз подошел и сел на койку рядом с Доной.

— Наступает лучшая минута для пирата, — доверительно сказал он. — Замысел воплощен, игра увенчалась успехом. Оглядываясь назад, вспоминаешь только хорошее, а плохое как-то забывается до следующего раза. Теперь, если до сумерек не поднимется ветер, мы предоставлены самим себе.

— Можно искупаться, — предложила Дона, — на вечерней прохладе, перед заходом солнца.

— Можно, — отозвался Француз.

Снова наступила тишина. Словно зачарованная, Дона следила за мельканием солнечных зайчиков, прислушивалась к шороху моря.

— Но я не могу подняться, пока не высохнет одежда, — встрепенулась вдруг она.

— Я знаю.

— Там, наверху, на солнце ей ведь недолго сохнуть?

— Часа три, не меньше.

Дона вздохнула и поудобнее устроилась на подушке.

— Нельзя ли попросить Пьера Бланка съездить в лодке на «La Mouette» за моим платьем? — спросила она.

— Он сейчас спит, — сказал капитан. — Они все спят. Французы любят поваляться между часом и пятью пополудни. Ты разве не знала?

— Нет, я не знала. — Дона закинула руки за голову и прикрыла глаза. — В Англии люди никогда не спят днем. Этот обычай, вероятно, существует только среди ваших соотечественников. И все-таки — чем мы займемся, пока моя одежда не просохнет?

Улыбка тронула уголки его губ.

— Во Франции, — сказал он, — вам бы объяснили, чем можно заняться. Но, вероятно, и этот обычай существует только среди моих соотечественников.

И поскольку Дона не отвечала, он протянул руку и, наклонившись вперед, начал очень нежно вынимать из ее левого уха рубиновую сережку.

Глава 15

Дона стояла за штурвалом «La Mouette». Шхуна неслась по зеленым раскатистым волнам и, ныряя носом, вздымала фонтаны брызг. Белые паруса, напрягаясь, рвались вперед и гудели у Доны над головой. Корабельные звуки — поскрипывание блоков и натянутых канатов, глухое постукивание ветра в такелаже, голоса матросов — складывались в неповторимую мелодию, отныне столь дорогую ее сердцу. Матросы поглядывали наверх, на нее, козыряли ей, радовались, как мальчишки, удостоившись ее взгляда. Солнце припекало голову. Когда в очередной раз брызги обрушивались на палубу, Дона слизывала с губ соленые капельки. Корабль источал теплый резковатый запах, в котором угадывался привкус смолы, дегтя, канатов и морской воды.

Дона думала о том, что все, что с ней происходит, это лишь крохотный отрезок времени, который никогда не повторится. То, что было вчера, уже ушло и принадлежит прошлому. А что несет с собой день грядущий — быть может, беду, кто знает. Но сегодня наш день, наш час, солнце светит только нам, и ветер, и море — все для нас. И люди на нижней палубе поют нам. Потому что судьба как величайшее сокровище подарила нам этот день — день, когда мы любили по-настоящему. Мы создали вдвоем целый мир и скрылись в нем от всего света — чего же больше?

Француз неподвижно лежал на палубе, закинув руки за голову. Во рту у него застыла трубка. Губы спящего изредка трогала мягкая улыбка. Дона вспомнила теплоту его тела, с сожалением подумав при этом о тех мужчинах и женщинах, которые не умели по-настоящему любить или замыкались, когда были влюблены, сопротивляясь своему чувству и стыдясь его. Как обделяют себя люди, избегающие любви, пылкой страсти. Она-то теперь знала, что для любящих отступает стыд, рушатся все барьеры, умирает гордость — отныне все чувства, побуждения, состояния души и тела становятся для них общими. Дона чувствовала, как ее душа наполняется восторгом и счастьем — и все благодаря ему.

Колесо штурвала резко крутанулось вверх, вырвавшись из рук Доны. «La Mouette» накренилась под ветром. Француз открыл глаза и с нежностью посмотрел на Дону. Вынув изо рта трубку, он неспешно выколотил пепел на палубу, ветер сразу же подхватил его и унес. Француз встал, потянулся, сладко зевнул. На лице его отразились умиротворенность и какая-то сияющая безмятежность. Он мягко подошел и встал рядом с Доной, опустив руки на ручку штурвала поверх ее ладоней. Они стояли, боясь пошевелиться, и смотрели на небо, море и паруса.

Тонкой линией на горизонте проступал берег Корнуолла. Первые чайки, летевшие навстречу кораблю, уже кружили над его мачтами. Еще немного, и с дальних холмов повеет запахом земли, жара спадет и перед ними откроется широкое устье Хелфорда. В его водах багрянцем и золотом будет сверкать заходящее солнце. На песчаных отмелях еще сохранится дневное тепло, вода в реке поднимется с приливом и станет совсем прозрачной. Они снова увидят бакланов, парящих над скалами, устрицелова, прыгающего на одной ноге у маленьких луж на отмелях, серую цаплю, неподвижную, будто спящую. С их появлением цапля мигом взлетит и, тяжело взмахивая крыльями, скроется за деревьями. В бухте после дневного зноя тихо и прохладно. Деревья у кромки воды встретят их как старых знакомых. Во тьме вскрикнет козодой, рыбы будут плескаться в воде, а когда они вдвоем пойдут сумеречной порой по тропе среди папоротников и молодой поросли, все запахи и звуки, какие бывают только в середине лета, окружат их плотным кольцом.

Словно читая ее мысли, Француз тихонько спросил:

— Хочешь, снова разложим костер и поужинаем в бухте?

— Да, — сказала Дона, — там, где и прежде, — на молу.

Она откинулась назад, прижалась к нему и долго смотрела на дальние очертания берега, становившиеся все более явственными. Дона думала о том, что любовь, к ее изумлению, оказалась таким простым и захватывающим чувством, что, стоило не устоять перед ней лишь однажды, как она заполонила собой всю ее жизнь, не оставив места ни стыду, ни страхам, ни сомнениям — ничему, кроме поющей радости. Кажется, давно ли Дона видела со скалы, как таинственный корабль входит в прибрежные воды, и вот теперь она стоит на борту «La Mouette».

В предзакатной тиши, с приливом, шхуна вошла в широкое устье реки. И хотя они отсутствовали лишь несколько дней, что-то в природе неуловимо изменилось: цвет листвы стал более насыщенным, холмы поражали богатством оттенков, в воздухе парило, благоухало так, как бывает только на самом пике лета. Сорвался с земли и улетел к верховьям реки вспугнутый кроншнеп. «La Mouette» легла в дрейф, но у самой бухты невесть откуда налетел порыв ветра и качнул корабль в сторону. Пришлось спускать шлюпки и на тросах доводить «La Mouette» до ее стоянки. Уже длинные тени упали на воду, когда якорная цепь, глухо задребезжав, упала в глубокую заводь. Корабль, покачиваясь, развернулся навстречу последней волне прилива. Неожиданно откуда-то выплыли два лебедя, словно белые парные ладьи, а за ними торопливо двигались трогательные пушистые лебедята. Вскоре все семейство скрылось из виду, оставив на воде кильватерный след, словно маленькая флотилия кораблей.

К ночи на «La Mouette» был наведен порядок, палубы чисто вымыты, с камбуза потянуло приятным запахом. На полубаке не смолкали веселые матросские голоса.

Капитанская лодка покачивалась под трапом. Француз неслышно подошел к Доне, которая, словно в забытьи, стояла, облокотившись о поручни, и глядела на первую появившуюся в небе звезду. Они спустились в лодку и направили ее вниз по течению, туда, где скрылись лебеди. Высадившись на берег, они разожгли костер. Сухие сучья весело потрескивали. Француз сварил кофе в ковшике с изогнутой ручкой. Словно дикари, они разрывали мясо и хрустящий, поджаренный на костре хлеб руками, отчего еда казалась особенно вкусной. После ужина Француз привычным жестом вытащил табак и трубку, а Дона, откинувшись назад, положила голову ему на колени.

— Захоти мы, и так будет всегда, — мечтательно проговорила Дона, глядя на костер. — Завтра, послезавтра, через год. Здесь, в других странах, на других реках, в далеких землях, которые мы выберем.

— Да, если мы захотим, — сказал Француз. — Но Дона Сент-Коламб — это не юнга Дона. Ее жизнь протекает в другом мире. Сейчас она пробуждается ото сна в своей спальне в Навроне, отдохнувшая после приступа лихорадки. Она силится вспомнить что-то смутное, привидевшееся ей во сне. Но сон ускользает от нее. Тогда она встает, одевается и спешит увидеться со своими детьми и домочадцами.

— Нет-нет, — горячо запротестовала Дона. — Она еще не проснулась, жестокая лихорадка треплет ее по-прежнему, она видит сны — такие прекрасные, каких еще не было в ее жизни.

— Это ничего не меняет, — покачал головой Француз. — Сны остаются снами. Рано или поздно приходит пробуждение.

— Нет! — крикнула Дона. — Нет! Отныне и всегда будет так: ночь, приготовленный на костре ужин и твоя ладонь — здесь, против моего сердца.

— Ты забываешь, — мягко сказал он, — что женщин подводит натура. Да, какое-то время они готовы странствовать, играть в любовь, в приключения. Но потом… потом природа берет свое — их обязательно потянет свить свое гнездышко. Инстинкт пересиливает. Рано или поздно птицы строят дом, поселяются в нем — в тепле, в безопасности и выводят птенцов.

— Но дети вырастают, а возмужав, покидают дом, и тогда родители снова становятся свободными и могут лететь куда угодно.

— Ты прекрасно знаешь, что это не так, — грустно улыбнулся Француз. — Я могу уплыть на «La Mouette» и вернуться к тебе лет через двадцать. И тогда вместо юнги я найду спокойную, довольную, примирившуюся с жизнью женщину, давно позабывшую свои былые мечты. А кем стану я сам? Потрепанным морским волком с бородой, больными суставами, а главное — с погасшим интересом к пиратству, к приключениям, ко всему, что горячит кровь.

— Мой Француз рисует чересчур унылую картину будущего.

— Твой Француз — реалист.

— А что будет, если я навсегда останусь с тобой и не вернусь в Наврон? — спросила она.

— Кто знает? Возможно, пожалеешь, разочаруешься, будешь с тоской оглядываться назад.

— С тобой — никогда! — с жаром проговорила Дона.

— Может быть, и не пожалеешь. Но что нас ждет? Новое гнездышко, дети, их воспитание… Однажды я снова уплыву один, а ты останешься на берегу. Видишь, моя дорогая Дона: бегство для женщины невозможно, разве что на одну ночь, на один день…

— Пожалуй, ты прав — у женщины нет выхода. Но если снова уплыву с тобой, то останусь навсегда юнгой, одетым в штаны Пьера Бланка, и у тебя не будет хлопот с моей примитивной женской натурой. Мы будем жить в полном согласии, понимая друг друга с полуслова. Ты будешь брать на абордаж корабли и совершать набеги на берег, а я, твой верный юнга, буду ждать тебя с нетерпением, разогрею для тебя ужин и, когда ты вернешься, не буду докучать тебе пустой болтовней.

— И сколько же продлится такая жизнь?

— До тех пор, пока она будет доставлять нам удовольствие.

Дрова в костре прогорели, лишь иногда вспыхивали низкие языки пламени.

— Ты знаешь, какой сегодня день? — спросила Дона.

— Да, середина лета, самый длинный день в году.

— Останемся ночевать здесь, а не на корабле. Такая ночь уже не повторится. Может быть — для других, но не для нас, не здесь, не в этой бухте.

В ожидании ответа она подняла глаза, но не смогла разглядеть выражения его лица — оно было скрыто густой тенью, надвигавшейся со всех сторон по мере того, как угасал костер. Француз легко поднялся на ноги и без лишних слов спустился к лодке, возвратившись с одеялами и подушкой в руках. Одно из одеял он расстелил на земле под деревом, у самой воды.

Прилив кончился, убывающая вода обнажила впадины, заполненные грязью. От легкого ветра зашелестела листва, и снова все стихло. Молчал козодой, спали морские птицы.

— Завтра чуть свет я наведаюсь в Наврон, — сказала Дона. — На восходе солнца, когда ты еще будешь спать.

— Хорошо, — только и сказал он.

— Пока все в доме спят, я вызову Уильяма. Если с детьми все в порядке и во мне нет надобности, я сразу же вернусь в бухту.

— А потом?

— Потом? Не знаю. Решай сам. По-моему, нет ничего бессмысленнее, чем строить планы. Жизнь так часто их опрокидывает, принося лишние разочарования.

— Тогда давай пофантазируем. Ты вернешься и позавтракаешь со мной, а затем мы спустимся на лодке вниз по реке, и ты наконец проявишь себя заправским рыболовом — не то что в прошлый раз.

— У нас будет богатый улов!

— Поживем — увидим.

— А наловив рыбы, мы пойдем купаться. Будем плавать в полуденный зной. Потом поедим и подремлем, лежа на маленьком пляже. С отливом на отмель прилетит кормиться цапля, и ты сможешь дорисовать ее.

— Нет, я нарисую не цаплю, а моего юнгу с «La Mouette».

— И все это повторится завтра, послезавтра, через день. Время замедлит свой бег.

— Да, середина лета — самый длинный день в году, — задумчиво проговорил Француз.

Она проснулась ранним серым утром. Два лебедя, словно привидения, скользили по воде со своим выводком. Пепел от костра был белым, словно пыль. Француз спал. Дона подумала, отчего все мужчины во сне похожи на детей. Складки на лице разглаживаются, исчезают следы забот, и они снова превращаются в мальчуганов, какими были когда-то. Уняв первый озноб, Дона скинула с себя одеяло и встала босыми ногами прямо на золу костра, провожая взглядом исчезающих в тумане лебедей. Быстро закутавшись в накидку, она отправилась вверх по узкой петляющей тропинке, ведущей в Наврон.

Дона вышла из лесу и остановилась на лужайке. В утреннем тумане Навронский замок выглядел торжественно и как-то напряженно. Озираясь, Дона перебежала лужайку, серебряную от росы, и взялась за ручку двери. Дверь была заперта. Обождав немного, Дона обогнула дом и вышла во двор, куда выходило окно комнаты Уильяма. Оно было открыто, но занавеси задернуты.

— Уильям, — позвала Дона. — Уильям, вы здесь?

Не дождавшись ответа, она подобрала с земли небольшой камешек и бросила его в окно. Наконец в окне появился Уильям, уставившийся на свою хозяйку, словно на привидение. Приложив палец к губам, он сразу исчез. Лицо у него было измученное и бледное. «Что-то случилось, — с тревогой подумала Дона. — Может быть, Джеймс болен… А вдруг он собирается сообщить мне, что Джеймс умер!»

Она услышала, как мягко отодвинулся засов входной двери. Уильям приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы она могла проскользнуть в нее.

— Дети? — в ужасе спросила Дона, вцепившись ему в рукав. — Дети? Они больны?

Он отрицательно покачал головой, жестом умоляя ее молчать и поглядывая через плечо на лестницу, ведущую в зал. Дона вошла в дом, тревожно озираясь по сторонам. Внезапно сердце ее дрогнуло — она увидела дорожный плащ, брошенный на стул, хлыст для верховой езды и обычный беспорядок, какой бывает после недавнего приезда. Она заметила также шляпу, валявшуюся на каменном полу, второй хлыст и толстый плед.

— Сэр Гарри приехал, миледи, — шепотом сказал Уильям. — Он прибыл на закате, прискакал из Лондона. И лорд Рокингэм с ним.

Дона ничего не сказала, не отрываясь, она смотрела на дорожный плащ, брошенный на стул. Внезапно сверху раздался пронзительный собачий лай.

Глава 16

Уильям нервно поглядывал на лестницу. Дона, покачав головой, на цыпочках прошла через зал в гостиную. Уильям зажег две свечи и замер перед Доной, ожидая ее решения.

— Что он сказал? — спросила Дона. — Отчего они приехали?

— Думаю, что сэр Гарри соскучился без вас в Лондоне, миледи, — сказал Уильям. — А посоветовал ехать лорд Рокингэм. Его сиятельство встретил в Уайтхолле родственника лорда Годолфина, и тот передал величайшую просьбу лорда к сэру Гарри прибыть в Корнуолл. Вот все, что я мог понять из их беседы за ужином, миледи.

— Да, да, — вслух подумала Дона. — Наверняка это Рокингэм. Гарри слишком вял и ленив, чтобы решиться на приезд без постороннего толчка.

Уильям даже бровью не повел, он стоял перед ней с подсвечником в руках.

— Как же вам удалось убедить сэра Гарри не входить в мою комнату?

Подобие улыбки скользнуло по изможденному лицу Уильяма.

— Чтобы попасть в вашу комнату, миледи, сэру Гарри пришлось бы предварительно убить меня, — безо всякого пафоса произнес он. — Едва только джентльмены спешились, я доложил им, что вы в бреду уже несколько дней и лишь накануне вам удалось задремать. Я сказал сэру Гарри, что его внезапный приезд может в высшей степени пагубно отразиться на состоянии вашего здоровья, поскольку вам показан полный покой.

— И он поверил вашей басне?

— Как ягненок, миледи. Правда, он громко чертыхался и честил меня за то, что я не послал за ним раньше. Мне пришлось сослаться на строжайший запрет вашей светлости ставить его в известность. Потом к сэру Гарри подбежали мисс Генриетта и мистер Джеймс, наперебой рассказывая ему ту же историю. Тут подоспела и Пруэ. С необычайно удрученным лицом и скорбью в голосе она доложила, что ваше сиятельство даже не разрешили ей поухаживать за вами. Поиграв с детьми и отужинав, сэр Гарри и лорд Рокингэм удалились почивать. Сэр Гарри в голубой комнате, миледи.

Дона грустно улыбнулась и положила ладонь на его руку.

— Верная душа, — сказала она, — ведь и вы не сомкнули глаз в ожидании утра. Предположим, я бы не вернулась, что тогда?

— Без сомнения, я бы склонился к тому или иному решению, миледи. Хотя задача была не из простых.

— А что лорд Рокингэм? Как он отнесся к последним событиям?

— Его сиятельство выглядел явно разочарованным, узнав о невозможности видеть вас. Впрочем, говорил он мало. Его заинтриговали слова Пруэ о том, что никто, кроме меня, не допускался к вам во время болезни. Его сиятельство с таким острым любопытством взглянул на меня, будто у него заново открылись на все глаза.

— Весьма похоже на него, Уильям. У лорда Рокингэма необычный склад ума. Он просто создан для того, чтобы вынюхивать чужие секреты, у него даже нос вытянутый, как у терьера.

— Не смею возражать, миледи.

— Странно, Уильям. Какая-то фатальность лежит в составлении планов. Мы с вашим господином хотели позавтракать вдвоем в бухте, поудить рыбу и поплавать, а потом снова устроить ужин под открытым небом. И вот — все кончено, все перечеркнуто одним махом.

— Ненадолго, миледи.

— Теперь ничего не известно. В любом случае, нужно сообщить на «La Mouette», что с первым приливом она должна покинуть бухту.

— Разумнее дождаться сумерек, миледи.

— Последнее слово остается за вашим господином. Ах, Уильям!

— Да, миледи?

Она горестно покачала головой и съежилась, сидя на стуле. Лишь глаза выдавали то, что никогда не произнесли бы уста. Неожиданно Уильям склонился и похлопал ее по плечу, будто она была Генриетта.

— Понимаю, миледи, — сочувственно произнес он, вытянув губы. — Все образуется. Вы снова будете вместе.

Страшная усталость навалилась на Дону. Крушение надежд, участливый и, тем не менее, нелепый жест Уильяма, похлопавшего ее по плечу, — все это вывело ее из равновесия. Дона почувствовала, как слезы градом покатились у нее по щекам, и она не могла унять их, как ни старалась.

— Простите меня, Уильям, — всхлипывала Дона.

— Миледи!

— Глупая, непростительная слабость — и ничего больше. Но мы были так счастливы!

— Ничего другого я и не ожидал, миледи.

— А ведь такое происходит не часто, не правда ли?

— Раз в миллион лет, миледи.

— Все. Больше не будет слез. Как бы ни сложилось дальше, но того, что было, у нас никто не отнимет. Мне по-настоящему удалось ощутить полноту жизни. А это уже немало. Сейчас, Уильям, я поднимусь в свою комнату и лягу в постель. Утром вы принесете мне завтрак, а когда я почувствую себя достаточно подготовленной к нелегкому испытанию — пригласите сэра Гарри. Постараюсь выяснить, надолго ли он пожаловал.

— Очень хорошо, миледи.

— И необходимо найти способ предупредить вашего господина.

— Предоставьте это мне, миледи.

С первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь щели в ставнях, они вышли из комнаты. Держа в руках туфли, Дона осторожно поднималась по той самой лестнице, с которой спустилась в последний раз пять дней назад. Ей казалось, прошла целая вечность. На миг она задержалась у двери, за которой спал Гарри, услышала привычное фырканье спаниелей и тяжелое сопение самого Гарри. «Все, что прежде так раздражало меня и толкнуло на безумный поступок, теперь не имеет надо мной никакой власти, — подумала Дона, — все это не может проникнуть в тот новый мир, который я обрела».

Она прошла в свою комнату, прикрыв дверь. Окно в сад было открыто. В комнате было прохладно и пахло душистой сиренью, которую Уильям поставил у изголовья ее кровати. Дона раздвинула шторы, разделась и легла, закрыв глаза ладонями. Она представила себе, как сейчас в бухте Француз просыпается и протягивает к ней руку, но рука повисает в воздухе. Он вспоминает, что она ушла в замок, и ждет ее, наблюдая, как солнце поднимается все выше и выше. Потом он встает и, потянув носом воздух, не спеша идет купаться. Обождав еще немного, он кликнет матросов с «La Mouette». Кто-нибудь из них бросит ему конец каната, чтобы он мог забраться на борт. Один из матросов отправится в лодке на берег, чтобы забрать одеяла и остатки ужина. Француз спустится в каюту и насухо разотрется полотенцем. Войдет Пьер Бланк, неся поднос с завтраком. Помедлив еще немного, капитан сядет за стол и съест завтрак один, без нее. Потом он выйдет на палубу и, поглядывая на тропинку между деревьями, набьет свою трубку. Возможно, вернутся лебеди, и он начнет бросать им хлеб.

Дона воочию представила, как бы он взглянул на нее, спускающуюся вниз по тропинке, улыбнулся бы ей вскользь, не двигаясь с места и по-прежнему кидая хлеб лебедям, будто и не замечая ее появления. Что за мука перебирать в уме эти картины, когда все кончено: корабль должен отплыть, пока его не обнаружили. Что за мука быть здесь, в Навроне, лежать на этой кровати, когда он — там, в бухте, и им не быть вместе. Это ад… Красоту и любовь сменили боль и печаль. Дона долго лежала без сна, закрыв глаза руками, а солнечный свет уже заливал комнату. В десятом часу утра вошел Уильям.

— Отдохнули, миледи? — спросил он, ставя поднос с завтраком на столик около ее кровати.

— Да, Уильям, — покривила душой Дона. Она оторвала ягоду от кисти винограда, лежавшей на подносе.

— Джентльмены завтракают внизу, миледи. Сэр Гарри приказал мне осведомиться, в силах ли вы принять его.

— Да, мне придется сделать это, Уильям.

— Осмелюсь дать совет, миледи. Задерните шторы, чтобы ваше лицо оказалось в тени. Сэру Гарри покажется странным, что вы так превосходно выглядите.

— Я превосходно выгляжу? Что вы, Уильям!

— Подозрительно хорошо, миледи.

— Но у меня разламывается голова.

— По совершенно иным причинам, миледи.

— А тени под глазами? Да я руки не могу поднять от усталости.

— Готов поверить, миледи, но только наполовину.

— Я думаю, Уильям, вам лучше убраться из комнаты. Не то я швырну в вас чем-нибудь тяжелым.

— Хорошо, хорошо, миледи.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Дона встала, умылась, уложила волосы и, следуя его совету, задвинула шторы. Она снова легла в постель и только успела укрыться одеялом, как за дверью послышался лай, поскребывание собак и звуки тяжелой походки Гарри. Когда он открыл дверь, собаки с восторженным лаем бросились к ней на кровать.

— Слезайте, дьяволята, — затопал ногами Гарри. — Эй, Герцог! Герцогиня! Вы что, не видите — хозяйка больна. Назад, негодники, — суетился он, производя больше шума, чем собаки. Наконец, сопя и краснея от усилия, он грузно уселся на кровать. Вытащив сложенный носовой платок, Гарри стер с простыни следы собачьих лап.

— Ну и жаркое сегодня утро, черт его подери, — пожаловался он. — И десяти нет, а я уже весь вспотел. Как ты себя чувствуешь? Тебе лучше? Где ты подхватила эту проклятую лихорадку? Ты меня поцелуешь? — Наклонившись и обдав Дону сильным запахом мужского пота, он царапнул ее подбородок своей жесткой щетиной, его пальцы неуклюже тыкались ей в щеку.

— А ты не выглядишь больной, моя красавица. Я ожидал найти тебя чуть ли не на смертном одре, судя по тому, что наговорил этот малый. Что он за слуга, в самом деле? Я выставлю его вон в два счета, если он тебе не нравится.

— Уильям — просто сокровище, — заговорила наконец Дона. — У меня не было лучшего слуги.

— Ну как знаешь. Коли он тебе угодил — пусть остается. Значит, ты была больна… Тебе не следовало бросать Лондон. Не понимаю, зачем ты уехала, ведь тебе всегда там нравилось. К тому же, признаюсь, мне было чертовски скучно. В театре — ни одной стоящей постановки. А прошлой ночью я чуть было не проигрался в пикет. Говорят, у короля новая фаворитка, но я еще не видел ее. Какая-нибудь артисточка или что-то в этом роде. Да!.. Рокингэм тоже здесь и жаждет тебя видеть. Он сказал мне: поедем в Наврон и поглядим, что поделывает Дона. И вот, черт подери, мы здесь, а ты встречаешь нас в кровати.

— Мне намного лучше, Гарри. Вряд ли это было что-то серьезное.

— Рад слышать. Я уже сказал, что ты неплохо выглядишь. Загорела, что ли? Ты темная, как египтянка.

— Наверное, пожелтела от болезни.

— А глаза стали еще больше, ну и дела!

— Все от лихорадки, Гарри.

— Странная разновидность лихорадки. Вероятно — от здешнего климата. Если хочешь, собаки заберутся к тебе на постель.

— Нет, честно говоря, не хочу.

— Ну, Герцог, лизни свою хозяйку и слезай. Герцогиня, вот твоя хозяйка! Посмотри, Дона, она расчесала спину. Что бы ты сделала? Я втирал мазь, но не помогло. Да, кстати, я купил новую лошадь — караковую, норовистую, как черт, но ход у нее хороший. Она здесь, в конюшне. Рокингэм предлагает за нее тысячу. Я ему сказал, чтобы он довел ставку до пяти тысяч, но он не играет… Значит, графство наводнено пиратами? Грабежи, насилия, люди в панике?

— Кто тебе наговорил все это?

— Рокингэм. В городе он повстречал кузена Джорджа Годолфина. А как поживает Годолфин?

— В последнюю нашу встречу он был не в духе.

— Еще бы! Недавно он прислал мне письмо. У его шурина украли корабль. Ты знаешь Филиппа Рэшли?

— Не настолько, чтобы заговорить с ним, Гарри.

— Ничего. Скоро ты с ним увидишься. Вчера я встретил его в Хелстоне и пригласил сюда. Он чертовски взбудоражен. Эстик — тоже. Какой-то француз увел корабль под самым носом у Рэшли и Годолфина, прямо из гавани Фой. Какая наглость! Теперь он уже, наверное, у берегов Франции. И ни один из наших чертовых кораблей не был послан за ним в погоню! Бог знает, сколько добра было на этом судне, оно только что прибыло из Индии.

— Зачем ты пригласил сюда Филиппа Рэшли?

— Идея принадлежит Рокингэму. Он предложил позабавиться и превратить все это в спортивную игру. Таким образом он надеется изловить этого парня. Мы собираемся устроить вечер, позвав на него Годолфина и еще несколько человек, чтобы обдумать, как заманить в ловушку Француза. Потом мы его повесим. Надеюсь, это развеселит тебя.

— Значит, Гарри, ты надеешься преуспеть там, где другие терпели поражение?

— Пусть Рокингэм придумает что-нибудь. Его по-настоящему захватило это дело. От меня-то проку мало: господь не обременил меня мозгами. Ну, Дона, когда же ты встанешь?

— Когда ты выйдешь из комнаты.

— Совсем как чужая, спряталась в своей скорлупе. Не много же я получаю удовольствия от своей жены, а, Герцог? Принеси мне тапок. Где тапок, мальчик? Ищи! Ищи! — И он швырнул через всю комнату туфлю Доны. Погнавшись за туфлей, собаки передрались из-за добычи и, волоча ее назад, прыгнули на кровать.

— Ну, хорошо! Мы уходим, раз нас не хотят видеть. Собаки, мы тут лишние! Пойду передам Рокингэму, что ты встаешь. Он просияет, как двухвостый кот. Я пришлю к тебе детей, хорошо? — С этими словами он, наконец, вышел из комнаты, повизгивающие собаки выскочили вслед за ним.

Значит, Филипп Рэшли и Эстик были вчера в Хелстоне, подумала Дона. Вероятно, к этому времени вернулся и Годолфин. Доне вспомнилось лицо Рэшли — багровое от бессильного гнева, и его крик: «Смотрите — на борту женщина!» Он так и впился в нее взглядом — там, в гавани Фой. А она смеялась над ним и помахала ему рукой на прощанье. Нет, конечно, он не узнает ее. Это невозможно. Тогда она была в мужской одежде, лицо и волосы — мокрые от дождя.

Дона встала и принялась одеваться, обдумывая новости, которые принес Гарри. Больше всего ей не нравилось то, что Рокингэм здесь, в Навроне. Уж он-то не дурак! К тому же он был неотъемлемой частью ненавистного ей Лондона, его булыжных мостовых, театральных премьер, смрадного воздуха его улиц. Теперь он здесь, в Навроне, в ее Навроне, он прибыл сюда, чтобы разрушить ее мир. Убежища больше не существует… В саду под окном послышались голоса Рокингэма и Гарри — они смеялись, бросая палки собакам. Все кончено, думала Дона. Еще вчера побег был возможен. А теперь «La Mouette» покидает берега Англии и никогда, быть может, не вернется. Ах, как было бы хорошо, если бы она все еще покачивалась, скованная штилем, вблизи побережья. Увидеть бы снова бочонки на пустынном пляже, зеленое море, искрящееся под солнцем, легкие мачты, ощутить холодок свежей воды на обнаженном теле, тепло палубы…

Раздался стук в дверь, и в комнату вошли дети. Генриетта держала в руках куклу — подарок Гарри, а Джеймс засунул в рот игрушечного кролика. Они бросились к матери, обхватив ее своими ручонками и осыпая поцелуями. У дверей замаячила Пруэ, делая реверансы и с беспокойством расспрашивая госпожу о здоровье. Прижимая к себе детей, Дона думала о другой женщине, которой нет дела до всех этих нежностей, которая лежит на палубе корабля со своим возлюбленным и смеется, разомлев от солнца и пьянящего морского воздуха.

— Правда, моя кукла лучше, чем кролик Джеймса? — прервала мысли Доны Генриетта.

Джеймс прижался к матери своей пухлой щечкой и обиженно закричал:

— Нет, мой! Нет, мой! — Вынув изо рта кролика, он ткнул им прямо в лицо сестры. Начались крики, слезы, затем примирение, поцелуи, поиски шоколада — словом, болтовня, суматоха, и не было больше ни корабля, ни моря. И уже не юнга Дона, а леди Сент-Коламб из Наврона с волосами, зачесанными высоко надо лбом, в мягком голубом платье спускалась по ступеням в сад, ведя за руки своих детей.

— Итак, Дона, вы лежали в жару? — недоверчиво спросил Рокингэм, целуя протянутую ему руку. — Похоже, лихорадка у вас была самого загадочного свойства, — добавил он, отстраняясь, чтобы лучше рассмотреть ее.

— И я то же говорю, — вставил Гарри. — Она загорела, как египтянка. — Он схватил детей, посадил их к себе на плечи, они завизжали от восторга, собаки присоединились к общему гаму.

Дона села на стул на террасе, а Рокингэм встал перед ней, пощипывая кружево на манжете.

— Сдается, вы не очень-то мне рады, — промолвил он.

— А чему, собственно, я должна радоваться? — раздраженно ответила Дона.

— Ведь мы не виделись уже несколько недель. Вы исчезли так внезапно после той безрассудной проделки в Хемптон-Корте. Может быть, я что-то не так сделал и обидел вас?

— Ничего такого вы не сделали, — хмуро отмахнулась Дона. Он покосился на нее и недоуменно пожал плечами.

— С какой радости вы здесь так переменились? — ядовито спросил он.

Дона зевнула, лениво поглядывая на Гарри, который играл на лужайке с детьми и собаками.

— Я была здесь очень счастлива — одна, с детьми. Покидая Лондон, я сказала Гарри, что хочу побыть в одиночестве. Да, я сердита на вас обоих за то, что вы нарушили мой покой.

— Напрасно! Мы приехали не только ради удовольствия. У нас дело — мы собираемся поймать пирата, который доставляет всем столько хлопот.

— Как же вы намерены изловить его?

— Ну, это мы еще посмотрим. Гарри загорелся этой идеей. Он просто устал от полного безделья. В Лондоне летом слишком смрадно. Деревня нам обоим пойдет на пользу.

— И долго вы намерены здесь оставаться?

— Пока не выловим Француза.

Дона засмеялась и, сорвав маргаритку, начала обрывать с нее лепестки.

— Он вернулся во Францию, — небрежно бросила она.

— Думаю, что нет, — покачал головой Рокингэм.

— Почему же?

— Есть одна зацепка, о ней говорил вчера старина Эстик.

— Вечно сердитый Томас Эстик? Что же он мог сказать?

— Рыбаки из Сент-Майкл Маунт вчера рано утром заметили судно, направляющееся к берегам Англии.

— Звучит малоубедительно. Какой-нибудь купец возвратился из-за границы.

— Рыбаки считают, что это был не купец.

— Берег Англии имеет изрядную протяженность, мой дорогой Рокингэм. Где же вы будете подстерегать его?

— Известно, что Француз одинаково равнодушен ко всем другим местам, за исключением побережья Корнуолла. Рэшли уверен, что он побывал даже здесь, на реке Хелфорд.

— Видимо, когда я спала.

— Вероятно, так. Но больше он не осмелится на подобный поступок. Перехитрить этого пирата — задача занимательная. Я полагаю, на здешнем побережье полно всяких бухт и заливчиков.

— Без сомнения. Впрочем, Гарри осведомлен лучше меня.

— Наврон — единственное поместье в окрестностях Хелфорда. И народу вокруг вашей деревни живет немного, я правильно понимаю?

— Полагаю, что да. Но к чему вы ведете?

— Идеальное местечко для преступников. Мне даже самому захотелось податься в пираты. А если бы к тому же я знал, что хозяйка поместья лишена мужской опеки и так же хороша, как вы, Дона…

— То что, Рокингэм?

— То меня неумолимо потянуло бы вернуться в эти места.

Дона разочарованно зевнула и отбросила измятую маргаритку.

— Вы не пират, мой дорогой Рокингэм. Вы только аристократ — разодетый, весьма испорченный, имеющий склонность к женщинам и к выпивке. Так что оставим эту тему. Мне, право, скучно. — Она поднялась и неспешно направилась к дому.

— Было время, — сказал он вдогонку, — когда разговоры со мной не нагоняли на вас скуку.

— Вы переоцениваете себя.

— Нисколько. Помните тот вечер в Ваксхолле?

— Я помню множество вечеров в Ваксхолле и, в частности, тот, о котором вы, по всей вероятности, ведете речь. Тогда я выпила два стакана вина и мечтала лишь о том, чтобы улечься спать. А вы имели наглость поцеловать меня, воспользовавшись тем, что у меня не было воли сопротивляться, и возомнили себе черт знает что. С тех пор я невзлюбила вас, а себя — того больше.

Лицо его вспыхнуло, когда он встретился с ней глазами.

— Более восхитительной тирады мне не доводилось слышать, — сквозь зубы процедил он. — Видно, воздух Корнуолла влил в вас изрядное количество яда. Или это последствия лихорадки?

— Либо то, либо другое.

— А со своим верным слугой вы столь же неприветливы?

— Спросите у него об этом.

— Не премину. На месте Гарри я задал бы ему много вопросов и все — самого личного характера.

— В чем дело? О ком речь? — воскликнул Гарри, рухнув в кресло и вытирая с лица пот шелковым носовым платком. — Кого вы обсуждаете?

— Мы говорили о вашем дворецком, — с насмешливой улыбкой ответил Рокингэм. — Я выразил удивление по поводу того, что Дона не позволяла никому ухаживать за собой, когда болела, кроме дворецкого.

— Да, он подозрительный тип, Дона. И что ты в нем находишь?

— Он спокоен, рассудителен, не производит лишнего шума. Кто еще в доме может похвастаться подобными качествами? Вот почему во время болезни я и остановила на нем свой выбор.

— Чем, конечно, доставили слуге величайшее удовольствие, — заметил Рокингэм, полируя свои ногти.

— Действительно, пропади пропадом! — внезапно прозрел Гарри. — Рок совершенно прав. Ведь малый мог позволить себе черт знает какие вольности. Знаешь, Дона, твоя затея была чертовски рискованной. Ты лежишь в постели, слабая и беспомощная, а вокруг тебя вьется этот парень. Он совсем не такой, как наш предыдущий дворецкий, я ничего не знаю о нем.

— Так он недавно у вас в услужении? — поспешил спросить Рокингэм.

— Нет. Тьфу ты пропасть, Рок! Мы совсем не наезжали в Наврон, ты же знаешь. По своей лени я никак не могу запомнить всех, кто мне прислуживает. Но этого Уильяма я намерен выгнать.

— Ничего подобного ты не сделаешь, — вступилась Дона. — Уильям останется у меня в услужении до тех пор, пока не надоест мне самой.

— Хорошо, хорошо. Не будем ссориться по пустякам, — сдался Гарри, поднимая на руки Герцогиню и поглаживая ее по спине. — Но, согласись, немного странно держать у себя в горничных молодого человека. А вот и он, легок на помине. Письмо какое-то несет. Ну и вид у него — можно подумать, это с ним приключилась лихорадка.

Дона быстро обернулась и в дверях увидела Уильяма с запиской в руке. Он был бледен, в глазах угадывалась напряженность.

— Ну, что там? — свысока спросил Гарри.

— Письмо от лорда Годолфина, сэр Гарри, — ответил Уильям. — Его только что принес лакей, он ожидает ответа.

Гарри вскрыл письмо, пробежал его глазами и кинул Рокингэму, со смешком проговорив:

— Псы сбегаются на охоту, Рок. Выйдет славная потеха.

Рокингэм с улыбкой прочел записку, затем разорвал ее в клочки.

— И какой будет ответ? — поинтересовался он.

Но Гарри уже обследовал спину своего спаниеля.

— Черт возьми, еще одна язвочка, — встревоженно проворчал он. — Мазь, которую я пробовал, ни черта не помогает. Так о чем ты? Ах да — ответ Годолфину. Будь любезен, Уильям, передай ему, что ее сиятельство и я будем счастливы пригласить его сиятельство и других джентльменов сегодня к себе на ужин.

— Понятно, сэр, — поклонился Уильям.

— О каком приглашении ты толкуешь? — спросила Дона, поправляя локоны перед зеркалом. — Кого я буду счастлива принять?

— Джорджа Годолфина, Томми Эстика, Филиппа Рэшли и еще с полдюжины человек, — ответил Гарри, сгоняя с колен собаку. — Они, наконец, преисполнились решимости поймать лягушатника. И мы почтим своим присутствием его казнь.

Дона промолчала. В зеркале она увидела Рокингэма, зорко наблюдавшего за ней.

— Нас ждет забавный вечер, не правда ли? — со скрытым намеком произнес он.

— Не вижу ничего забавного, — холодно возразила Дона. — С Гарри в роли хозяина вы все к полуночи окажетесь под столом.

Она вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь, и тотчас подозвала Уильяма, который не заставил себя ждать.

— Что случилось? — тревожно спросила Дона. — Вы чем-то удручены. Лорд Годолфин и его приспешники не смогут ничего сделать. «La Mouette» успеет уплыть.

— Нет, миледи, — горестно вздохнул Уильям. — Никуда она не уплывет. Я ходил в бухту, чтобы предупредить хозяина, и обнаружил, что при утреннем отливе шхуна села на мель, у нее пропорото дно. Сейчас команда пытается исправить положение. Но и через двадцать четыре часа корабль не будет готов к отплытию.

Понурив голову, он пошел прочь. Дона растерялась. Оглянувшись, она увидела в проеме открытой двери Рокингэма, игравшего кружевами на своих манжетах.

Глава 17

День длился бесконечно долго. Стрелки стенных часов, казалось, не двигались с места. Что-то зловеще-печальное слышалось в их звоне каждые полчаса. После душного полдня нависла тяжелая хмарь, какая бывает накануне грозы.

Гарри похрапывал на лужайке, прикрыв лицо носовым платком. Собаки посапывали, прижавшись к нему с обеих сторон. Рокингэм держал в руках раскрытую книгу, но редко переворачивал страницы. Всякий раз, когда Дона поворачивалась в его сторону, она встречалась с его пристальным взглядом. Конечно, он не знал ничего наверняка. Но его невероятная интуиция подсказывала ему, что за несколько недель, проведенных в Навроне, с ней произошла какая-то большая перемена. Он стал подозрителен, терялся в догадках, пытаясь объяснить ее слишком короткие и доверительные отношения с Уильямом, странную холодность по отношению к Гарри и к нему самому. Он понимал, что причиной была отнюдь не скука, а что-то более важное и опасное. Она отгородилась от них молчанием, сидела с полуопущенными глазами, вертя в пальцах стебелек травы. Рокингэму казалось, что она тайно предается каким-то своим мечтам. Он неустанно следил за ней и знал, что она чувствует его слежку. Тянулись часы, напряжение возрастало. Рокингэм представлялся Доне коварной кошкой, притаившейся за деревом и терпеливо караулящей свою добычу, которая скрывается в траве, ожидая удобной возможности уйти. И только Гарри не чувствовал накаленной обстановки, мирно подремывал на траве.

Дона представила себе, как команда «La Mouette» латает обшивку судна. С отливом шхуна накренилась на бок, зияя пробоиной в корпусе, сером от грязи. Босые, раздетые по пояс матросы трудятся в воде, пот струится по их голым спинам. И Француз работает наравне с остальными. Лоб его перевязан косынкой, губы сжаты. На лице — то выражение сосредоточенности, которое вызывало в Доне любовь и уважение. Починка корабля для него — вопрос жизни и смерти, у него нет времени для размышлений.

Ей обязательно надо побывать в бухте до наступления вечера, увидеть его, убедить отплыть со следующим приливом, даже в том случае, если течь еще не будет заделана. Промедление хотя бы на одну ночь может оказаться роковым для капитана и его команды, ведь охотники уже расставили свои сети.

Рокингэм сказал, что корабль заметили, когда он приближался к берегу. С тех пор прошли почти сутки, у врагов было время спланировать свои действия. На мысах и холмах выставят наблюдателей, в леса нагонят сыщиков. Вечером Рэшли, Годолфин и Эстик прибывают в Наврон, чтобы обсудить план захвата «La Mouette».

— Вы стали часто задумываться, Дона, — прервал ее мысли Рокингэм. Очнувшись, Дона увидела, что он отложил книгу и в упор разглядывает ее своими узкими глазами. — Должно быть, на вас пагубно повлияла лихорадка, — иронично продолжал он. — В Лондоне вы не смогли бы молчать и пяти минут.

— Просто я старею, — равнодушно проронила Дона, покручивая в руках стебелек травы. — Через несколько недель мне стукнет тридцать.

— Весьма странная лихорадка! — продолжал Рокингэм, пропустив мимо ушей ее реплику. — Лихорадка, которая оставляет на теле цыганский загар и делает глаза больного такими огромными. Вы ведь, кажется, не обращались к врачу?

— Нет, я сама себе была врачом.

— И наверняка пользовались советами непревзойденного Уильяма. Какой необычный, однако, у него акцент, словно у иностранца.

— Как у всех корнуэльцев.

— Нет, он не из этих мест — так, по крайней мере, сообщил мне сегодня утром грум на конюшне.

— Значит, он из Девона. Никогда не интересовалась происхождением своих слуг.

— Пока вы не приехали, дом, кажется, стоял совершенно пустой. И этот странный Уильям взял на себя заботу о таком большом поместье, как Наврон, и справлялся безо всякой посторонней помощи?

— Вот уж не предполагала, Рокингэм, что вы падки до сплетен, которые обсасывают на конюшне.

— Да что вы, Дона? Это одно из моих любимейших развлечений. О свежих городских скандалах я узнаю первым. От слуг своих друзей! Множество достоверных и весьма занимательных сведений можно почерпнуть на задних дворах и черных лестницах.

— Ну, и удалось вам извлечь нечто ценное из разговоров навронской челяди?

— Кое-что, дорогая Дона. Но этого вполне достаточно, чтобы возбудить сильнейшее любопытство.

— В самом деле?

— Оказывается, ее сиятельство питает склонность к долгим дневным прогулкам. Причем выходит она в поношенной одежде, а возвращается порой забрызганная грязью.

— Вполне справедливо, и что из этого следует?

— Погодите. У ее сиятельства, представьте, странный аппетит: то она спит до середины дня, а затем требует себе завтрак, то — с полудня до десяти вечера не берет в рот ни крошки, зато, когда слуги ложатся в постель, верный Уильям подает ей ужин.

— Да, это так.

— Я заканчиваю. При своем превосходном здоровье она ложится в постель, заперев дверь от домочадцев, даже от детей, оттого что, видите ли, подцепила где-то лихорадку, хотя врач так и не был вызван. При этом полным доверием пользуется единственный человек — Уильям, и только его допускают в святилище за дверью.

— У вас все, Рокингэм?

— Все, дорогая Дона. Добавлю лишь, что вы на удивление быстро оправились после болезни и не выказываете ни малейшей радости при виде своего супруга и его ближайшего друга.

Раздался смачный зевок. Гарри, потягиваясь, скинул с лица носовой платок и поскреб ногтями подбородок.

— Бог свидетель, ты совершенно прав, — вступил он в разговор. — Но с другой стороны, Рок, дружище, Дона мне всегда напоминала айсберг, большая часть которого скрыта под водой. Проклятые мухи! Эй, Герцогиня, лови мух. Не давай им кусать твоего хозяина. — Привстав, он начал беспорядочно размахивать своим носовым платком, проснувшиеся собаки залаяли и запрыгали вокруг него.

Из-за угла террасы, сопровождаемые няней, появились дети — дождь загнал их в дом. Не переставая зевать и почесываться, Гарри сел играть в пикет с Рокингэмом. До ужина оставалось три с половиной часа, a «La Mouette», по всей вероятности, еще не снялась с якоря. Дона стояла у окна, нетерпеливо постукивая по подоконнику пальцами. Частые тяжелые капли дождя стучали по стеклу. Все окна в комнате были закрыты, и в ней уже успел устояться собачий дух, смешанный с запахом духов, которыми пользовался Гарри. Выспавшись, он повеселел, его смех по поводу ошибок, допущенных в игре Рокингэмом, слышался непрерывно.

Доне казалось, что к вечеру стрелки часов стремительно ускорили свой ход, словно пытаясь наверстать вялую медлительность дня. Не в силах обуздать себя, она начала мерить шагами комнату, пытаясь отогнать предчувствия близкой катастрофы.

— В нашу Дону словно бес вселился, — заметил Рокингэм. — Похоже, таинственная лихорадка все еще треплет ее.

— Бьешь ты моего валета или нет? — поторопил его Гарри. — Или ты снова в проигрыше? Оставь мою жену в покое, Рок, и следи за игрой. Вот смотри — еще один твой соверен перешел в мой карман. Сядь, Дона. Что ты мечешься по комнате, будоража собак?

— Дорогая Дона, последите, не жульничает ли он, — шутливо попросил Рокингэм. — Было время, когда вы могли дать фору в картах любому из нас.

Дона внимательно посмотрела на них обоих. Гарри — шумный, веселый, раскраснелся от выпитого вина. А Рокингэм… он, конечно, притворяется, что занят игрой, на самом деле он не спускает с нее настороженных глаз. Но в любом случае они просидят за картами еще не меньше часа, уж Дона-то хорошо знает привычки своего мужа. Со скучающим видом она отвернулась от окна и, позевывая, направилась к двери.

— Пойду прилягу до ужина, — томно проговорила она. — Голова просто раскалывается, должно быть, к грозе.

— Твой ход, Рок, — напомнил Гарри, откинувшись в кресле. — Так ты увеличил ставку? Клянусь, игра у тебя не клеится сегодня. Дона, наполни мой бокал и ступай. У меня все внутри горит от жажды.

— А ты не забыл, — с улыбкой спросил Рокингэм, — о маленьком дельце, которое нам с тобой надо сделать до полуночи?

— Господи, ну конечно, не забыл! Сегодня вечером мы устроим облаву на этого лягушатника, не так ли? Отчего ты уставилась на меня, моя красавица?

Гарри вопросительно поглядел на жену. Парик слегка съехал с его головы, голубые глаза осоловели, а заплывшее жирком лицо приобрело багровый оттенок.

— Я подумала, Гарри, что лет через десять ты станешь похож на Годолфина.

— Что ты мелешь, черт побери!.. Но в конце концов, что из того — пусть! Он крепкий парень — Джордж Годолфин — один из моих старейших друзей. Что ты суешь мне под нос — это туз? Бессовестный обманщик — вот кто ты, дьявольщина.

Воспользовавшись их минутной перепалкой, Дона выскользнула из гостиной и птицей взлетела наверх, в свою комнату. Заперев дверь, она несколько раз дернула за шнур колокольчика, висящий рядом с камином. Через несколько минут в дверь постучали и в комнату вошла молоденькая горничная.

— Не могли бы вы позвать ко мне Уильяма? — с нетерпением спросила Дона.

— Мне очень жаль, миледи, — ответила девушка, приседая в реверансе, — но Уильяма нет в доме. Он ушел сразу после пяти и до сих пор не вернулся.

— Куда он пошел?

— Не имею понятия, миледи.

— Хорошо. Это неважно. Спасибо, ступайте.

Когда горничная вышла из комнаты, Дона бросилась ничком на кровать, зарывшись лицом в подушки. Должно быть, Уильям ушел, чтобы взглянуть, как продвигается ремонт судна, и предупредить своего хозяина о том, что его враги собираются на ужин в Наврон. Но что его задерживает? Ушел в пять, а сейчас уже семь. Дона закрыла глаза, прислушиваясь к биению собственного сердца. Однажды она уже испытала такое состояние — когда стояла, вцепившись в поручни, на палубе «La Mouette», почти решившись сойти на берег в заливе Лэнтик. Какой леденящий холод пронизывал ее тогда. Но достаточно было спуститься в каюту, немного выпить, поесть, и страх отпустил ее, на смену пришло радостное возбуждение. Правда, сегодня вечером ее некому поддержать, подбодрить в трудную минуту. Сегодня вечером она останется один на один со своими и его врагами, вынужденная изображать перед ними радушную хозяйку.

Лежа на кровати, Дона слушала, как затихал дождь. Еще немного поморосив, он прекратился вовсе. Запели птицы. Уильям все еще не возвращался. Из гостиной доносился ровный рокот мужских голосов, прерываемый иногда заливистым хохотом Гарри и коротким, отрывистым смешком Рокингэма. Вероятно, они продолжали играть в пикет. Как ни напрягалась, Дона не могла разобрать их бормотания.

Внезапно она почувствовала, что больше не в силах выносить ожидания. Будь что будет! Она завернулась в накидку и, спустившись на цыпочках в столовую, выбралась через боковую дверь в сад. Трава серебрилась после дождя, воздух был сырым и теплым. С деревьев падали дождевые капли. Узкую тропинку, которая, петляя, спускалась к бухте, совсем развезло от грязи и сырости. Хотя дождь и прекратился, небо все же не прояснилось и в лесу стоял полумрак. Тяжелые зеленые кроны образовали могучий свод над головой Доны. Она быстро добралась до того места, где тропинка круто обрывалась вниз, и уже собиралась, как обычно, повернуть налево к бухте, но внезапно замерла на месте, испугавшись какого-то постороннего звука, похожего на треск ветки под ногой. С минуту Дона обождала, затем осторожно выглянула из-за низкой ветви. На расстоянии двухсот ярдов она увидела мужчину с мушкетом в руках, стоявшего спиной к дереву. Под треугольной шляпой было видно незнакомое ей лицо. Чужак ждал чего-то, поглядывая в сторону бухты. Сорвавшаяся с дерева дождевая капля попала ему на лицо. Сняв шляпу, он вы-терся носовым платком, повернувшись при этом спиной к Доне. Уловив этот момент, она кинулась вверх по тропинке, назад к дому. Руки свело от холода. Она плотнее закуталась в накидку. Так вот почему не вернулся Уильям! Либо его схватили, либо он прячется в лесу. Если там есть один караульный, наверняка найдутся и другие. Они служат Годолфину, Рэшли и Эстику. «Я ничего не могу предпринять, — с отчаянием думала Дона. — Все, что мне остается, — это вернуться в свою комнату, переодеться, навесить на себя серьги, кольца, браслеты и с улыбкой на устах спуститься в столовую, чтобы сесть во главе стола. Справа и слева от меня разместятся Рэшли и Годолфин, а их люди в это время будут нести караул в лесу».

Дона лихорадочно спешила к дому, не обращая внимания на капли дождя, падавшие на нее с деревьев, на удивительную тишину вечера. Она добралась до лужайки, откуда открывался вид на дом. На террасе перед открытым окном в гостиную стоял Рокингэм. Он озабоченно поглядывал на небо. Герцог и Герцогиня тыкались мордами в его колени. Дона отпрянула в тень, но одна из собак успела ее учуять и, помахивая хвостом, кинулась через лужайку в сторону Доны, вторая собака — следом за ней. Рокингэм какое-то мгновение с интересом наблюдал за собаками, затем бросился по краю лужайки вслед за хвостатыми следопытами, пропавшими в высокой траве. Дона побежала назад в лес, слыша за собой окрик Рокингэма: «Эй, Герцог! Герцогиня!» Она стремилась достичь дорожки, ведущей во внутренний двор дома. Звуки погони смолкли — должно быть, собаки шли по ее следу через лес к бухте. Дона проникла во двор, никем не замеченная, и вошла в дом через главный вход. Свечей еще не зажигали, большая столовая зала была погружена во мрак. На дальнем ее конце горничная с помощью лондонского слуги Гарри переносила тарелки, составляя их в стопки на буфете. Уильям по-прежнему не появлялся.

Затаившись, Дона дождалась момента, когда оба слуги вышли в кухню через противоположную дверь, и стремглав взбежала по лестнице. Преодолев в одно мгновение коридор, она очутилась в своей комнате.

— Кто там? — услышала она голос Гарри, сидевшего в своей комнате. Через несколько секунд его шаги послышались у ее дверей, и едва Дона успела скинуть накидку, нырнуть в кровать и укрыть ноги пледом, как он уже вломился к ней в комнату — как всегда без стука, одетый лишь в рубашку и брюки.

— Куда, черт возьми, запропастился твой драгоценный Уильям? Томас пришел ко мне насчет вина, а ключи от погреба у Уильяма, и его нигде не могут найти.

Дона лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Нехотя повернувшись и сладко зевнув, она с упреком посмотрела на Гарри, словно он только что разбудил ее.

— Откуда мне знать, где Уильям, — капризно проговорила она. — Болтает, небось, с грумом где-нибудь на конюшне. Отчего они не поищут его?

— Они искали! — запальчиво воскликнул Гарри. — Парень как сквозь землю провалился. С минуты на минуту приедут Годолфин и все остальные, а вина нет. Говорю тебе, Дона, я этого не потерплю. Я уволю его, так и знай.

— Не горячись, Гарри, он вот-вот вернется, — примирительно сказала Дона. — Да и времени еще предостаточно.

— Просто возмутительная нерадивость! — не унимался Гарри. — Вот что происходит со слугами, когда в доме нет мужчины. А ты позволяла ему делать все, что заблагорассудится.

— Напротив, он делает исключительно то, что нравится мне.

— Зато мне это не нравится! Рок совершенно прав. Этот малый возмутительно дерзок. Уж Рок-то понимает толк в слугах.

Гарри остановился посреди комнаты, угрюмо глядя на Дону. Лицо его наливалось кровью, в глазах появился масляный блеск. Напившись не до полного бесчувствия, он обыкновенно становился груб.

— Ты выиграл в пикет? — попыталась успокоить его Дона, но Гарри только передернулся. Он подошел к зеркалу, поглядел в него и надавил пальцами на набрякшие мешки под глазами.

— Мне никогда не удавалось обыграть Рокингэма. В конечном итоге я всегда проигрываю ему соверенов двадцать или тридцать, которые отдаю с трудом. Послушай, Дона, ты пустишь меня к себе сегодня ночью?

— А я думала, что этой ночью ты будешь гоняться за пиратами.

— Мы сладим с ними еще до полуночи или чуть позже. Если этот лягушатник действительно прячется где-то на реке, как уверяют Годолфин и Эстик, то его ждет собачья участь. Отсюда до самого побережья и с другой стороны реки — везде расставлены посты. На сей раз ему не выскользнуть из сетей.

— В какой же роли готовишься выступить ты?

— В роли наблюдателя. Но я обязательно приму участие в расправе. А потом мы напьемся и будем веселиться до упаду. Но ты ушла от ответа на мой вопрос, Дона.

— Давай отложим его до наступления ночи. Думаю, после полуночи тебе будет безразлично, куда ложиться: ко мне в постель или под обеденный стол.

— Ты неласкова со мной, Дона. Сначала сбежала в Наврон, а я шатался один в городе, а когда я сам приехал к тебе — подцепила какую-то дурацкую лихорадку.

— Выйди за дверь, Гарри. Я спать хочу.

— Спи, опора моей жизни. Ты всегда хочешь спать. При всех обстоятельствах я слышу одно и то же. Бог знает уже сколько времени.

Он выбежал из ее комнаты, с грохотом хлопнув за собою дверью. Дона слышала, как он распекает на лестнице слугу, требуя от него ответа, когда вернется треклятый Уильям. Поднявшись с постели, она выглянула в окно. Через лужайку к дому возвращался Рокингэм в сопровождении собак.

Не торопясь, Дона принялась одеваться. Затем уложила темные локоны, вдела рубиновые серьги и надела на шею рубиновое колье. Блистательная Дона Сент-Коламб в кремовом шелковом платье, вся увешанная драгоценностями, даже отдаленно не должна была напоминать растрепанного юнгу с «La Mouette», который пять дней назад под проливным дождем стучался у дверей Филиппа Рэшли. Дона посмотрела на себя в зеркало, сравнила изображение с портретом, висящим на стене. Ее поразило, как изменилась она за короткое время пребывания в Навроне: лицо похудело, угрюмая складка возле губ разгладилась, в глазах появилось новое выражение, которое и подметил Рокингэм. А этот цыганский загар — разве его спрячешь: шея и руки просто опалены солнцем. Можно ли кого-нибудь убедить, что солнечный загар — это последствия лихорадки? Только простак Гарри, начисто лишенный воображения, поверит, но не эта лиса Рокингэм.

С конюшни, расположенной во внутреннем дворе, донесся звон колокола — прибыли первые гости. Из столовой послышались голоса, громкий смех Гарри, сопровождаемый лаем собак. Стемнело.

Дона думала о притаившихся в лесу стражниках. Они приросли спинами к деревьям и ждут, ждут того момента, когда в доме закончится ужин и Эстик посмотрит через стол на Годолфина, Годолфин — на Гарри, а Гарри — на Рокингэма. Не сговариваясь, они встанут из-за стола, резко отодвинув стулья, и с улыбкой охотников, выследивших дичь, проверят остроту своих шпаг, после чего бесшумно исчезнут в лесу. «Случись все это лет сто назад, — думала Дона, — я бы знала, как поступить: подмешала бы в их вино сонное зелье или продала бы душу дьяволу и наложила на них страшное заклятие. Но времена колдовства канули в прошлое, и сейчас мне остается только одно — сидеть за столом и, любезно улыбаясь, предлагать им выпить».

Дона открыла дверь — гул голосов в столовой стал отчетливее. Можно было различить самодовольный басок Годолфина, хриплый лающий кашель Рэшли и ровный, нарочито спокойный голос Рокингэма. Пройдя коридор, Дона завернула в детскую, чтобы поцеловать спящих малышей. Затем она потихоньку отдернула занавеску, чтобы впустить в комнату пьянящий ночной воздух, и вышла из комнаты. Подходя к лестнице, она вдруг услышала позади себя какой-то странный шорох, будто кто-то полз по коридору.

— Кто там? — шепотом окликнула Дона, но ответа не последовало.

Она стояла, прислушиваясь, охваченная страхом. Вот из коридора снова донеслось шуршание, слабый шепот и стон. Дона вернулась в детскую за свечой. Высоко подняв ее над головой, она вернулась в коридор, вглядываясь в темноту, откуда шел звук. Наконец она увидела, что на полу, скорчившись и привалившись к стене, лежит человек. Подойдя, она узнала Уильяма. Он был бледен, одна рука безвольно повисла вдоль туловища. Дона рывком опустилась на колени рядом с ним, но он оттолкнул ее, мучительно сжав от боли свой крохотный рот-пуговицу.

— Не дотрагивайтесь до меня, миледи, — слабея, прошептал он. — Не то испачкаете платье, у меня на рукаве кровь.

— Уильям, милый Уильям, вы серьезно ранены? — вскрикнула Дона. Он с трудом покачал головой, придерживая раненую руку.

— Ничего, миледи, — прерывисто проговорил он, — какая-то несчастливая… сегодня ночь. — Застонав, он закрыл глаза.

— Как это случилось? — спросила Дона.

— На обратном пути, в лесу, миледи. Мне на пути попался один из людей Годолфина. Он окликнул меня. Я попытался удрать. И вот — получил эту царапину.

— Пойдемте ко мне в комнату. Я промою и перебинтую рану, — не терпящим возражения тоном сказала Дона.

Уильям был почти без сознания. Он безропотно позволил протащить себя вдоль коридора до дверей ее комнаты. Зайдя в комнату, Дона тотчас же заперла дверь и уложила раненого в постель. Принеся воду и полотенце, она, как умела, промыла и перевязала рану. Уильям открыл глаза и прошептал:

— Миледи, вы не должны были вести меня сюда.

— Молчите, — перебила его Дона. — Лежите спокойно, отдыхайте.

Лицо его по-прежнему было мертвенно-бледным. Не зная, как облегчить его страдания, не представляя себе опасности его ранения, Дона пришла в отчаяние.

— Не волнуйтесь за меня, миледи, — словно почувствовав ее страх, прошептал Уильям. — Все будет в порядке. Зато я добрался до шхуны и повидал хозяина.

— Вы видели его? — встрепенулась Дона. — Вы сказали ему, что Годолфин и Эстик со своей сворой ужинают здесь сегодня вечером?

— Да, миледи. Он только улыбнулся в ответ. Он сказал мне: «Передай своей госпоже, что я безмерно расстроен из-за того, что на моем корабле нет юнги».

Послышались звуки приближающихся шагов, в дверь постучали.

— Кто там? — спросила Дона.

— Сэр Гарри приказал передать вашему сиятельству, что все джентльмены в сборе и ожидают вас к ужину, — раздался голос молоденькой горничной.

— Скажите сэру Гарри, пусть начинают без меня. Я скоро буду, — бросила Дона, снова склонившись к Уильяму.

— А корабль в порядке? Сможет ли он отплыть сегодня вечером? — шепотом спросила Дона.

Но Уильям поднял на нее помутившиеся глаза, снова закрыл их и потерял сознание. Машинально, не отдавая себе отчета в том, что делает, Дона укрыла его одеялом, смыла с рук кровь и мельком взглянула на себя в зеркало. Увидев, что и сама она бледна, как мертвец, Дона дрожащими пальцами наложила на скулы румяна.

Оставив бездыханного Уильяма в своей постели, она вышла из комнаты и спустилась по лестнице. Словно издалека, слышала она, как гости со скрипом отодвигали стулья, чтобы встать из-за стола и поприветствовать ее. С высоко поднятой головой, с улыбкой на устах она шла мимо них, не видя ни пламени свечей, ни длинного стола, уставленного тарелками и кушаньями, ни сливового костюма Годолфина, ни серого парика Рэшли, ни хмурого Эстика. Глаза мужчин были устремлены на нее, все склонились в низком поклоне. Проходя к своему месту во главе стола, Дона видела только одного человека: он стоял на палубе корабля и мысленно прощался с ней, ожидая прилива.

Глава 18

Впервые за долгие годы в большом зале Навронского замка состоялся торжественный ужин. Свечи освещали гостей, которые плечом к плечу сидели за длинным столом, уставленным великолепным серебром, фарфоровым сервизом с розовой каймой и огромными чашами с фруктами. На одном конце стола, развалившись на стуле, сидел хозяин — голубоглазый, раскрасневшийся, в съехавшем набок белом парике. После каждой отпущенной остроты он разражался громким смехом. На другом конце стола с невозмутимым видом сидела хозяйка. Изредка она бросала на своих соседей по столу такие взгляды, от которых сидящим справа и слева от нее начинало казаться, что они были единственными мужчинами, кому предназначены эти многозначительные взгляды. «Никогда прежде, — думал Гарри Сент-Коламб, пиная под столом одного из своих псов, — никогда прежде Дона не флиртовала так откровенно. Если это следствие той проклятой лихорадки, то укрепи Бог в благих намерениях всех присутствующих здесь мужчин».

Рокингэм не спускал с Доны горящего взгляда. Никогда еще она не была такой соблазнительной, не влекла его с такой силой. Но что скрывается за этой притягательной маской? Почему она гуляла в лесу в семь часов вечера, хотя уверяла, что пойдет отдыхать в свою комнату? А гости, в свою очередь, думали: «Так вот она какая — знаменитая леди Сент-Коламб, сплетни о которой долетают даже до наших краев, дама света, замешанная в стольких скандалах, ужинающая в лондонских тавернах бок о бок с городскими распутниками. Это она, переодевшись в одежду мужа, гоняет в полночь по улицам Лондона на неоседланной лошади. Нет сомнения, что она отдавалась любому волоките из Сент-Джеймс, не говоря уж о Его Величестве».

Поначалу гости держались с Доной довольно холодно. Но она сумела растопить лед своей приветливой улыбкой, расспросами об их домах, женах, занятиях и увлечениях. Она выслушивала их ответы с таким видом, будто никогда раньше не слышала ничего более увлекательного и остроумного. Гости обмякли и расслабились. «К черту, — решил молодой Пенроуз, — о ней злословят потому, что завидуют». «Имей я такую шикарную жену, — думал Эстик, — я бы посадил ее под замок и не спускал с нее глаз». Тремайн, эсквайр из окрестностей Пробуса, и Карнетик, детина в рыжем парике, владевший огромными землями на западном побережье, были буквально поражены Доной. У первого не было ни жены, ни любовницы. Подавленный, он наблюдал за ней с немым обожанием. У второго жена была старше на десять лет. Поймав на себе взгляды Доны, Карнетик решил встретиться с ней наедине после окончания ужина. Даже чопорный Годолфин вынужден был признать, что жена Гарри не лишена обаяния. Хотя, конечно, одобрить ее поведение он не мог, как не мог представить свою Люси ее наперсницей. Под дерзким взглядом Доны он чувствовал себя неуютно. Угрюмый и нелюдимый Филипп Рэшли, всегда замыкавшийся в себе в дамском обществе, неожиданно разоткровенничался с Доной о своем детстве, о матери, которую он обожал и которая умерла, когда ему было всего десять лет.

«На часах почти одиннадцать, — подумала Дона, — а мы все едим, пьем и разговариваем. Если я потяну еще немного, то выиграю время, а там подоспеет и прилив. Если команда «La Mouette» не успеет закончить ремонт, корабль все же сумеет удержаться на плаву».

Она подала незаметно знак слугам, и те вновь наполнили бокалы. Воркуя со своим соседом слева, Дона думала об Уильяме: очнулся ли он от обморока или по-прежнему лежит бездыханный на ее кровати?

— Отчего нет музыки? — запинаясь, проговорил Гарри. — У нас обязательно должна звучать музыка, как это было заведено у моего деда. Там, наверху, на галерее они играли, когда была еще жива старая королева. Черт подери, ну отчего в наши дни ни у кого нет менестрелей? Все от проклятых пуритан: они их поубивали.

«Он уже вполне нагрузился, — подумала Дона, наблюдая за мужем. — Сегодня ночью с ним не будет хлопот».

— Я считаю — это даже к лучшему, что подобные дурачества вымерли, — насупившись, проговорил Эстик. Насмешка над пуританами явно покоробила его.

— А при дворе много танцуют? — преодолевая застенчивость, спросил юный Тремайн.

— Как вам сказать? — замялась Дона. — Приезжайте в Лондон и вы все увидите сами. Когда мы с Гарри вернемся, я подыщу вам невесту.

Но такая перспектива не прельстила Тремайна. В его глазах Дона читала собачью преданность и отчаянный призыв… «Лет через двадцать Джеймс будет в его возрасте, — почему-то подумала она. — Рано утром он будет прокрадываться в мою комнату, чтобы рассказать о своей очередной проделке. А все, что сейчас происходит, отойдет в прошлое и будет забыто… Нет, юношеский блеск в глазах Джеймса разом напомнит мне сегодняшний день, и я расскажу ему, как однажды почти до полуночи продержала за ужином двенадцать мужчин, чтобы единственный человек, которого я когда-либо любила, смог вернуться во Францию и навсегда исчезнуть из моей жизни».

На другом конце стола Рокингэм вполголоса убеждал в чем-то Гарри.

— Гром и молния! — хлопнув себя по лбу, крикнул наконец Гарри. — Этот мошенник — твой слуга, Дона, так до сих пор и не вернулся. — С размаху он так грохнул кулаком о стол, что подскочили стоявшие на нем стаканы. У Годолфина вино выплеснулось на кружевной галстук.

— Я знаю, — улыбнулась Дона. — Но какое это имеет значение, если мы прекрасно обходимся и без него?

— Послушай, Джордж, — перекрывая шум за столом, крикнул Гарри. — Как бы ты поступил со слугой, который где-то шляется по ночам, в то время как его хозяин принимает за ужином гостей?

— Мой дорогой Гарри, — снисходительно ответил Годолфин, — естественно, я бы уволил его.

— И хорошенько вздул в придачу, — поддержал Эстик.

— Все бы ничего, — не унимался Гарри, — да этот прощелыга — любимец Доны. Он не вылезал из ее спальни, пока она болела. Ты бы стерпел такое, Джордж? Ты бы позволил, чтобы твоя жена держала в горничных мужчину и заставляла его прислуживать ей в спальне?

— О чем ты говоришь! — возмутился Годолфин. — Из-за деликатного положения, в котором находится леди Годолфин, она не допускает до себя никого, за исключением своей старой няни и меня, разумеется.

— Прелестно! — захлопал в ладоши Рокингэм. — Как это патриархально и трогательно. Ваша супруга являет полную противоположность леди Сент-Коламб, которая вовсе пренебрегает услугами служанок. — Он отвесил легкий поклон в сторону Доны и, подняв свой бокал, словно невзначай осведомился: — Как вам понравилась прогулка, Дона? Не сыро ли было в лесу?

Дона не удостоила его ответом. Годолфин взглянул на нее с опаской: если Гарри действительно позволяет своей жене развлекаться со слугами, то он наверняка станет предметом пересудов в графстве. Глубоко задумавшись на сей счет, Годолфин вдруг вспомнил того дерзкого грума, что правил каретой Доны, когда она приезжала к ним на чашку чая.

— Как ваша супруга переносит эту жару? — участливо обратилась к нему Дона. — Поверите ли, я так часто вспоминаю о ней!

Но она так и не разобрала его ответа, потому что слева к ней склонился Филипп Рэшли и хрипло прошептал ей на ухо:

— Голову даю на отсечение, но я раньше где-то видел вас, дорогая леди. Вот незадача — никак не могу вспомнить, где и когда. — И он перевел взгляд на свою тарелку, сосредоточенно двигая бровями, будто это упражнение помогало ему освежить память.

— Еще вина для мистера Рэшли, — распорядилась Дона. С самой обворожительной улыбкой она придвинула к нему полный бокал.

— И у меня тоже такое чувство, что мы с вами где-то встречались, — понизив голос, сказала она. — Но, вероятно, это было лет шесть назад, когда я приезжала сюда после свадьбы.

— Нет, готов поклясться, что нет, — задумчиво качая головой, сказал Рэшли. — Кажется, я понял: все дело в интонациях вашего голоса. Не так давно я уже слышал его.

— И неудивительно, — вступил в разговор Рокингэм. — Дона производит подобное впечатление на большинство мужчин. После получасового разговора с ней вам начинает казаться, что вы знали ее всю жизнь. Погодите, мой любезный Рэшли, мысли о ней не дадут вам еще уснуть ночью.

— Ваше утверждение, полагаю, основывается на собственном опыте? — ревниво вмешался Карнетик. Они смерили друг друга пристальными взглядами, после чего Рокингэм торжествующе улыбнулся, поглаживая кружева у себя на запястье.

«Как я ненавижу его! — с содроганием подумала Дона. — Ненавижу эти узкие кошачьи глаза, многозначительную улыбку. Ему доставляет удовольствие, когда кто-то ставит наши имена рядом».

— Вы бывали когда-нибудь в гавани Фой? — неожиданно поинтересовался Рэшли.

— Нет. Насколько я помню — нет, — не моргнув глазом, сказала Дона. Рэшли залпом осушил свой бокал, озадаченно тряся головой, затем снова обратился к ней с вопросом:

— А вы слышали о том, что меня ограбили?

— Да, конечно, — сокрушенно проговорила Дона. — Какое ужасное потрясение для вас! Доходили с тех пор какие-нибудь вести о вашем корабле?

— Нет, ни слова, — с горечью сказал он. — И немудрено. Он, вероятно, стоит в каком-нибудь французском порту, измененный до того, что не осталось и примет, по которым можно было бы опознать его. Вот что происходит, когда двор кишит иностранцами, а сам король, как говорят, по-французски объясняется свободнее, чем по-английски. Но я рассчитываю сполна расплатиться сегодня ночью за все разом.

Дона посмотрела украдкой на часы над лестницей. До полуночи оставалось двадцать минут.

— А вы, милорд? — повернулась она к Годолфину. — Вы тоже принимали участие в этой истории с пропажей корабля мистера Рэшли?

— Да, мадам, — натянуто ответил он.

— Надеюсь, вы не пострадали?

— К счастью, нет. Мошенники поспешили показать нам свои пятки. Как все французы, они предпочли удрать, нежели встретиться в честном бою.

— А их предводитель? Он действительно оказался воплощением жестокости, о чем вы мне толковали в прошлый раз?

— О мадам, даже в тысячу раз хуже. Это самый бесстыжий, кровожадный и злонамеренный негодяй, какой когда-либо попадался мне на глаза. Мы выяснили, что в каждое плавание он берет на борт своего корабля множество женщин. Большинство из этих погибших созданий было украдено им из наших окрестных деревень.

— Да, на борту «Мерри Форчун» находилась женщина! — с негодованием воскликнул Филипп Рэшли. — Я сам видел ее на палубе так же ясно, как вижу теперь вас. У этой нахалки была кровь на подбородке, а спутанные волосы упали ей на глаза. Вероятно, какая-нибудь шлюха из французского порта.

— Там еще был мальчишка, — вставил Годолфин. — Этакий малолетний негодник. Он стучался в дверь Филиппа. Готов поручиться, в этой заварухе без него не обошлось. Он скулил и хныкал. А профиль у него был совсем женский, что меня тогда неприятно удивило.

— Вы правы, во французах есть что-то извращенное, — поддержала его Дона.

— Им бы ни за что не уйти от нас, если бы не ветер, — бросил Филипп Рэшли. — Внезапно со стороны Редимаунтс налетел шквал и наполнил паруса шхуны. Это походило на проделки самого дьявола. Джордж прицелился из мушкета в главаря, но, увы, упустил его.

— Как же это случилось, милорд?

— Я оказался в невыгодном положении, — откашлявшись, пробормотал Годолфин, и предательская краска разлилась по его лицу.

— Не стесняйся, Джордж! — хлопнув себя по коленям, крикнул Гарри с другого конца стола. — Мы уже все знаем об этом. Ты остался без парика, ведь так? Подлый лягушатник подцепил твой парик?

Глаза всех присутствующих устремились на Годолфина, который, окаменев, уставился на свой стакан.

— Не обращайте на них внимания, дорогой лорд Годолфин, — утешила его Дона. — Выпейте еще немного. В самом деле, велика потеря — парик. А ведь вы рисковали куда большим… Представьте себе, что бы тогда делала леди Годолфин?..

Без четверти двенадцать. Без десяти. Без пяти двенадцать. Внезапно Эстик, взглянув на часы, поднялся на ноги и обратился ко всем присутствующим:

— Джентльмены, мы уже потеряли довольно много времени. Надеюсь, вы не забыли, с какой целью мы собрались здесь сегодня?

Мигом воцарилась мертвая тишина. Покрасневший Тремайн тупо поглядел на свою тарелку. Карнетик вытер кружевным платком пот, стараясь ни с кем не встречаться глазами. Кто-то закашлялся, кто-то зашаркал под столом ногами. И только Гарри продолжал бессмысленно улыбаться, мурлыкая пьяным голосом свою песню. Часы пробили полночь. Эстик выжидающе посмотрел на хозяйку. Дона сразу же поднялась на ноги и спросила:

— Вероятно, вы ждете, чтобы я ушла?

— Чепуха! — запротестовал Гарри, приоткрыв один глаз. — Пусть моя жена остается за столом. Не то, будь я проклят, вечер без нее будет испорчен — так всегда бывало. Твое здоровье, моя красавица, даже несмотря на то, что ты позволяешь слугам разгуливать по своей спальне.

— Гарри, время для шуток миновало, — оборвал его Годолфин. Обращаясь к Доне, он добавил: — Нам действительно было бы проще обсудить все без вас.

— Ну конечно, я понимаю, — согласилась Дона. — В любом случае мне бы не хотелось вам мешать.

Все встали со своих мест, чтобы раскланяться с хозяйкой, как вдруг во дворе раздался звон большого колокола.

— Кто-то пожаловал к ужину с опозданием на два с половиной часа, — зевнул Гарри. — Надо бы откупорить еще одну бутылку.

— Разве не все в сборе? — недоуменно спросил Эстик. — Мы что, ожидаем еще кого-то, Годолфин?

— Нет, я никого больше не предупреждал, — нахмурился Годолфин. — Наша встреча держалась в секрете.

Снова настойчиво зазвонил колокол.

— Эй, кто-нибудь! Ступайте и откройте дверь, — крикнул Гарри. — Где вы там? Эй, Томас!

— Какие приказания ты отдал своим слугам, Гарри? — отодвигая стул, резко спросил Годолфин. — Ты что, позволил им уйти спать?

— Спать? Вот еще! — фыркнул Гарри, с трудом приподнимаясь на ноги. — Вся братия, небось, околачивается где-нибудь на кухне. Кликни-ка их снова, Рок, что у тебя — язык отнялся?

— Никого нет, — отрезал Рокингэм. — Кругом ни огонька. В кухне темно, как в яме.

Колокол ударил в третий раз. С проклятием Эстик пошел к двери, чтобы отодвинуть засов.

— Вероятно, это кто-нибудь из расставленных нами в лесу людей, — предположил Рэшли. — Может быть, уже завязалась схватка.

Дверь распахнулась. Эстик, стоя на пороге, крикнул в темноту:

— Кто пожаловал в замок Наврон?

— Жан-Бенуа Абери — к вашим услугам, джентльмены, — последовал ответ, и в зал вошел Француз со шпагой в руке. — Не двигайтесь, Эстик, — с дерзкой улыбкой предупредил он. — Всем оставаться на местах. Вы под прицелом. Первый, кто шевельнется, получит пулю в голову.

Подняв глаза к галерее, Дона увидела Пьера Бланка и Эдмона Бакайера с пистолетами в руках. Одновременно у двери, ведущей на кухню, появился Уильям. Он был матово бледен, одна его рука висела, как плеть, зато в другой поблескивала абордажная сабля, которую он приставил к горлу Рокингэма.

— Так что, джентльмены, прошу посидеть еще немного. Долго я вас не задержу. Что касается ее светлости, то она может поступать по своему усмотрению, но прежде ей придется расстаться с ее рубиновыми серьгами, — я держал на них пари со своим юнгой.

Поигрывая шпагой, Француз остановился перед Доной, а двенадцать мужчин взирали на него со страхом и ненавистью.

Глава 19

Все словно примерзли к своим местам, не проронив ни слова, глаза присутствующих устремились на Француза, который с усмешкой протянул руку к Доне, чтобы снять с ее ушей драгоценности.

Пятеро против двенадцати. Но эти пятеро были вооружены, а те двенадцать слишком плотно поужинали, их шпаги, вложенные в ножны, бесполезно болтались у них на боку. Эстик продолжал держаться рукой за дверь, но, почувствовав против своего ребра ствол пистолета, наведенного Люком Дюмонтом, он медленно закрыл дверь и задвинул засов. Пьер Бланк со своим товарищем спустился с галереи вниз, и они заняли позицию на другом конце длинного зала. Стоило кому-нибудь потянуться за шпагой, он тотчас же получил бы пулю в грудь. Рокингэм откинулся назад, скосив глаза на острие абордажной сабли Уильяма. Не издавая ни звука, он провел языком по пересохшим губам. И только хозяин дома снова бухнулся на стул, с легким недоумением обозревая происходящее и забыв даже поставить на стол недопитый бокал.

Дона вынула из ушей рубиновые серьги и опустила их в требовательно протянутую руку Француза.

— Это все? — холодно осведомилась она.

Он указал шпагой на ее колье:

— Если не возражаете — еще вот это. Иначе мне не простит мой юнга. Вынужден также напомнить о браслете на вашей руке.

Колье и браслет перекочевали в ладонь Француза.

— Благодарю, — галантно склонил он голову. — Надеюсь, вы излечились от лихорадки?

— Я полагаю, что да, — ответила Дона. — Но с вашим появлением, мне кажется, она вернулась ко мне с новой силой.

— Искренне жаль, если это так, — серьезно проговорил он. — Мне не хотелось бы отягощать свою совесть. Мой юнга тоже иногда страдает лихорадкой, но морской воздух творит с ним чудеса. Вам не мешало бы почаще дышать морским воздухом. — Отвесив глубокий поклон, он сунул драгоценности в карман и повернулся к гостям.

— Лорд Годолфин, если не ошибаюсь? — обратился он к его сиятельству. — В нашу последнюю встречу я, помнится, избавил вас от парика. Я держал пари, что сниму его с вас. Однако на сей раз, боюсь, буду вынужден позаимствовать у вас что-нибудь посущественнее. — Кончиком шпаги он молниеносно срезал с груди Годолфина ленту, на которой висел золотой орден со звездой. — Теперь ваше оружие. Весьма сожалею, но не могу вам его оставить. — Одно движение — и ножны Годолфина грохнулись на пол. Француз поклонился и учтиво обратился к Филиппу Рэшли:

— Добрый вечер, сэр. Сегодня вы выглядите менее разгоряченным, чем в прошлый раз. Да! Должен поблагодарить вас за подарок — за «Мерри Форчун». Превосходное судно! Держу пари, вы бы не узнали его сейчас. Там, на моей стороне пролива, его переоснастили и покрыли новым слоем краски. Не откажите, сэр, вашу шпагу. И что там у вас в карманах?

На лбу Рэшли вздулись вены, дыхание участилось.

— Подожди, ты за все заплатишь, будь ты проклят, — прошипел он.

— Возможно, — беспечно отозвался Француз. — Только сейчас платите вы. — И он опустил соверены, переданные ему Рэшли, в мешочек, висевший у него на запястье.

Француз медленно обходил стол, и гости по очереди расставались со своими запонками, кольцами, перстнями, булавками для галстуков, содержимым карманов. Тихо насвистывая, он то и дело наклонялся к вазе с фруктами и отщипывал по ягодке от виноградной кисти. В ожидании, пока тучный гость из Бодмина освободит себя от множества колец, унизывавших его скрюченные от подагры пальцы, Француз присел на край стола, прямо среди серебра и фарфора, и налил себе в бокал вина из графина.

— Хороший у вас погреб, сэр Гарри. Но я бы посоветовал вам выдержать это вино еще с годик. Оно как раз того сорта, что от времени становится крепче и ароматнее. В моем доме, в Бретани, хранилось с полдюжины бутылок этого вина, но я, к сожалению, опустошил их слишком быстро.

— Гром и молния! — брызгая слюной, сорвался Гарри. — Какого черта…

— Не беспокойтесь, — унял его Француз. — Я мог бы раздобыть ключи от вашего погреба у Уильяма, но я не хочу лишать вас удовольствия. — Он почесал ухо. Внезапно его взгляд упал на кольцо, красовавшееся на пальце Гарри.

— Замечательный изумруд, — как бы между прочим проронил он. Гарри сорвал кольцо с пальца и швырнул его прямо в лицо Французу, тот ловко поймал его на лету и поднес к свету.

— Ни единой царапины — это редкость для изумруда. Я и так уже довольно обобрал вас. — Поклонившись, Француз отдал кольцо мужу Доны.

— А теперь, джентльмены, у меня к вам последняя просьба. Возможно, она слегка грубовата, но в силу сложившихся обстоятельств — просто необходима. Видите ли, я хочу вернуться к себе на корабль. Но если я позволю вам соединиться с вашими молодцами — теми, что в лесу, то вы откроете на меня охоту и, боюсь, помешаете моим планам. Короче, прошу вас снять с себя штаны и передать их моим людям, находящимся здесь. То же относится к чулкам и туфлям.

Мужчины в ярости уставились на него.

— Только не это, ради всего святого! — вскричал Эстик. — Мало, что ли, вы уже потешились над нами?

— Искренне сожалею, — сверкнул улыбкой Француз, — но вынужден настаивать. Что вас смущает? Ночь теплая, середина лета. Леди Сент-Коламб, вы не откажетесь пройти в гостиную? Эти джентльмены не решаются раздеться при вас публично, хотя, вероятно, они были бы не прочь сделать это наедине с вами.

И он придержал дверь, давая Доне пройти, затем повернулся к гостям:

— Даю вам пять минут, но не больше. Пьер Бланк, Жюль, Люк, Уильям — присмотрите за джентльменами, пока они будут разоблачаться. А мы с ее светлостью обсудим происшествия сегодняшнего дня.

Вслед за Доной он прошел в гостиную и закрыл за собой дверь.

— Ты была неотразима, — воскликнул он, — когда с гордой улыбкой стояла во главе стола. Смогу ли и я отплатить тебе, мой юнга? — отбросив шпагу и засмеявшись, он открыл ей объятия, и Дона бросилась в них.

— Отчего ты такой безрассудный? Как ты мог решиться на это, зная, что леса наводнены вооруженными людьми?

— Видишь ли, во всех моих начинаниях самое рискованное предприятие всегда оказывалось наиболее успешным. Кроме того, вот уже почти двадцать четыре часа, как я не целовал тебя. — Склонившись, он поцеловал ее.

— Что ты подумал, — прошептала Дона, — когда я не пришла к завтраку?

— У меня не было времени на раздумья. На заре меня разбудил Пьер Бланк и сообщил, что «La Mouette» села на мель и ее заливает водой. Можешь себе представить, что это был за дьявольский труд, когда мы ее чинили. А потом появился Уильям и сообщил о тебе.

— Но тогда ты еще не подозревал о том, что должно было произойти этой ночью?

— Нет, но у меня возникло дурное предчувствие. Мой матрос заметил на отмели вооруженного человека, затем на холме, у противоположного берега появился еще один. Мы знали, что бросаем вызов. Но им не удалось обнаружить «La Mouette». Они сторожили лес и реку, но не заглядывали в бухту.

— И тогда Уильям пришел во второй раз?

— Да, между пятью и шестью вечера. Он предупредил меня о готовящемся в Навроне званом ужине, и тогда я принял решение. Я предупредил Уильяма об опасности, но на обратном пути ему все-таки не удалось избежать встречи со стражниками.

— В течение всего ужина я не переставала тревожиться за него. Все представляла себе, как он, раненый, лежит без сознания на моей кровати.

— Тем не менее, он сумел подползти к окну, чтобы впустить нас, как и было условлено. Кстати, твои слуги заперты в кладовой для дичи — с кляпами во рту, связанные попарно спина к спине, как матросы с «Мерри Форчун». Хочешь получить назад свои безделушки? — Он полез в мешочек за ее драгоценностями, но Дона остановила его, покачав головой.

— Сохрани их для себя, — сказала она. — На память обо мне.

Француз молчал, глядя куда-то поверх ее головы и поглаживая ее локоны.

— Если все пойдет как задумано, то «La Mouette» отплывет через часа два. Пробоина заделана наспех, но заплата должна выдержать переход до французского берега.

— Как с погодой? — спросила Дона.

— Ветер попутный. Если он продержится, мы доберемся до Бретани меньше чем за восемнадцать часов. — Ласковым движением он снова дотронулся до ее волос. — У тебя нет на примете подходящего паренька, который бы отправился со мной?

Дона вскинула глаза: он больше не улыбался. Отодвинувшись от нее, он подобрал свою шпагу.

— Уильяма мне придется забрать с собой. Свою роль в Навроне он сыграл. Ваши домочадцы больше ничего о нем не услышат. Он хорошо служил тебе, ведь правда?

— Лучше не бывает.

— Если б не эта стычка с людьми Эстика, я бы оставил его тебе. Но теперь расправа будет короткой. Эстик повесит его без всяких колебаний. Кроме того, твой муж вряд ли оставит его в услужении.

Француз окинул взглядом комнату, на миг задержавшись на портрете Гарри. Затем он прошел к высокому окну и, отдернув занавески, распахнул его.

— Помнишь тот первый вечер, когда мы с тобой ужинали? — спросил он. — После ужина ты загляделась на огонь, и я нарисовал твой портрет. Ты ведь рассердилась на меня тогда?

— Нет, — грустно улыбнулась Дона, — я не рассердилась. Просто мне было неприятно оттого, что ты понял слишком много.

— Хочу тебе сказать, — вдруг выпалил Француз, — ты никогда не станешь настоящим рыболовом. Ты слишком нетерпелива. У тебя всегда будет запутываться леса.

Кто-то постучал в дверь.

— Войдите, — резко отозвался Француз. — Что, джентльмены уже исполнили то, о чем я их просил?

— Да, месье, — ответил из-за двери Уильям.

— Прекрасно. Передай Пьеру Бланку, чтобы им связали руки за спиной и препроводили наверх, в спальни. Закройте двери за ними на ключ. Часа два они не смогут нам досаждать, этого будет вполне достаточно.

— Очень хорошо, месье.

— Да, Уильям!

— Слушаю, месье?

— Как твоя рука?

— Немного побаливает, но ничего серьезного.

— Вот и хорошо. Я хотел попросить тебя, чтобы ты отвез в карете ее сиятельство к песчаной косе на ближней стороне Коверака, в трех милях отсюда.

— Да, месье.

— Там ты будешь ожидать моих дальнейших приказаний.

— Понимаю, месье.

Дона озадаченно поглядела на Француза. Он подошел к ней вплотную со шпагой в руке.

— Что ты собираешься предпринять? — недоуменно спросила она.

Он медлил с ответом. Глаза его потемнели и больше не смеялись.

— Помнишь наш разговор в бухте этой ночью? — ответил он вопросом на вопрос.

— Да, — кивнула Дона.

— Ты согласилась, что побег для женщины возможен только на один час или на один день, но не навсегда.

— Да.

— Когда сегодня утром Уильям принес мне известие о том, что ты уже не одна, я понял: на смену фантазиям пришла реальность, и бухта больше не будет служить нам убежищем. С этого момента «La Mouette» должна будет плавать в других водах и искать для себя новое укрытие. Но все равно она останется свободной, и люди на ее борту тоже будут свободны, и только хозяин шхуны оказался пленником.

— О чем ты? — не поняла Дона.

— Я говорю о том, что я привязался к тебе, как и ты ко мне. С самого начала я знал, что это произойдет. Когда зимой я лежал в твоей комнате, заложив руки за голову, и смотрел на твой угрюмый портрет, я говорил себе: эта — и никакая другая. Потом ждал, потому что знал — наш час придет.

— А дальше? — спросила Дона.

— Дальше? Дальше я думаю, что ты — легкомысленная и равнодушная ко всему в мире Дона, разыгрывавшая в Лондоне сорванца, — ты тоже знала, что где-то, бог знает где, в какой стране, под каким именем, скрывается тот, кто составляет половину твоей души и тела. Без него ты пропала бы, как былинка, подхваченная ветром.

Дона медленно подошла к нему и приложила свою ладонь к его глазам.

— Все, — проникновенно шепнула она, — все, что ты чувствуешь, — чувствую и я. Я чувствую каждую твою мысль, твое желание, настроение… Но сейчас уже слишком поздно. Мы ничего не можем поделать. Ты и сам говорил мне об этом.

— Я говорил это вчера ночью, — хрипло сказал он. — Тогда мы не ждали ни бед, ни забот. Мы были вместе, и до утра оставалась еще целая вечность. В таком положении мужчина может позволить себе не заглядывать в будущее, потому что настоящее — в его руках. Знаешь, Дона, когда мужчина влюблен, он стремится освободиться от оков этой любви и становится жестоким.

— Да, — подумав, согласилась Дона. — Я знаю. Я всегда знала это. Но не каждая женщина способна на то же самое.

— Нет, далеко не каждая. — Он достал из мешочка браслет и защелкнул его на запястье Доны. — И вот, когда наступило утро, когда тебя уже не было рядом со мной, ко мне пришло понимание. Да, да, я понял, что побег невозможен и для меня тоже. Я почувствовал себя узником, закованным в глубокую темницу.

Дона взяла его руку и приложила к своей щеке.

— Весь этот долгий день ты много работал, между бровей у тебя залегла морщинка — это от сосредоточенности и погруженности в свое дело… Скажи, а потом, когда вы закончили ремонт, ты принял какое-нибудь решение?

Он отвел взгляд от нее к открытому окну.

— Мое решение?.. Ты Дона Сент-Коламб, жена английского баронета, мать двоих детей. А я — француз, преступник, отщепенец, враг твоих друзей. Решение должна принять ты, Дона, а не я. — Он решительно пересек комнату, но у окна оглянулся. — Я попросил Уильяма отвезти тебя в маленькую бухту среди скал Коверака. У тебя будет время решить, чего ты хочешь. Если я, Пьер Бланк и остальные вернемся на корабль целыми и невредимыми, и «La Mouette» отойдет с приливом, то на восходе солнца мы будем у берегов Коверака. Я высажусь в лодке на берег, чтобы выслушать твое решение. Но если с рассветом ты не увидишь никаких признаков «La Mouette», значит, моим планам помешали. Тогда, возможно, Годолфин наконец получит возможность вздернуть ненавистного Француза на самом высоком дереве в своем парке. — Он улыбнулся и шагнул на террасу. — Я всегда любил тебя, Дона, во всех твоих проявлениях. Но, кажется, сильнее всего я любил тебя, когда ты перегнулась через борт «Мерри Форчун» — с окровавленным лицом, в прилипшей к телу от дождя, разорванной одежде… — С этими словами он повернулся и исчез во тьме.

Дона стояла тихо, не шевелясь, прижимая к груди руки. Наконец она очнулась и поняла, что она одна. В руках у нее были рубиновые серьги и колье.

На столе по-прежнему стояли праздничная посуда, чаши с фруктами, серебряные кубки и бокалы. Стулья были отставлены, словно гости, отужинав, только что поднялись и удалились. Но во всем этом был какой-то заброшенный вид, как в натюрморте, написанном художником-любителем, не сумевшим вдохнуть жизнь в свое произведение.

Дона повернулась к ступеням парадной лестницы и уже положила руку на перила, как вдруг тихий звук с галереи привлек ее внимание. Подняв голову, она увидела на галерее Рокингэма. Не мигая, он смотрел на нее своими узкими хищными глазами.

Глава 20

Казалось, он стоял на галерее целую вечность, не сводя с нее глаз, потом медленно спустился вниз. Дона попятилась и, нащупав край стола, села на стул. На Рокингэме были только штаны и рубашка, на которую с лица стекала кровь. Кровь была и на ноже, зажатом в его руке. И тогда Дона поняла — что-то произошло. Где-то наверху, возможно в одном из темных коридоров, лежит раненый или убитый матрос из команды «La Mouette», может быть, это Уильям.

Рокингэм по-прежнему молчал, его узкие кошачьи глаза обжигали Дону. Наконец он опустился в кресло Гарри на противоположном конце стола и положил нож на тарелку перед собой. Немного погодя он заговорил с вызывающей фамильярностью. Дона содрогнулась: это был совсем другой человек, не тот Рокингэм, с которым она перебрасывалась остротами в Лондоне, бок о бок скакала во весь опор на прогулках в Хемптон-Корте и которого в глубине души презирала как никчемного повесу. В сидящем перед ней незнакомом Рокингэме клокотала холодная, дьявольская злоба, это был враг, который стремился причинить ей боль и страдание.

— Вижу, ваши драгоценности снова вернулись к вам.

Дона устало пожала плечами — то, что он смог понять, уже не имело значения. Важнее было узнать, что скрывалось за его кошачьей маской, какие замыслы там таились.

— Что же он получил взамен драгоценностей? — продолжал Рокингэм.

Дона нетерпеливо начала вставлять в уши серьги, наблюдая при этом за Рокингэмом поверх руки. Кроме ненависти к нему, у нее появился страх.

— Отчего такая серьезность, Рокингэм? Вот неожиданность! Я-то думала, что спектакль, разыгранный сегодня вечером, только позабавил вас.

— Вы правы. Он чрезвычайно меня позабавил. Что может быть смешнее двенадцати мужчин, которых в считанные минуты разоружила и оставила без штанов горстка шутников. Смахивает на наши с вами проделки в Хемптон-Корте. Но то, что Дона Сент-Коламб может смотреть на главаря этих фигляров глазами, выражение которых можно понять только однозначно, это я не нахожу забавным.

Дона оперлась локтями о стол и обхватила ладонями подбородок.

— О чем вы? — недоумевая, спросила она.

— В мгновение ока мне открылось все, что не давало покоя с самого моего приезда сюда. Ваш любимчик слуга, разумеется, шпион Француза. Теперь все встает на свои места: ваши долгие прогулки в одиночестве, неуловимое, отстраненное выражение глаз, которого прежде не было. Отстраненное — со всеми: со мной, с Гарри, с другими мужчинами, кроме одного-единственного. И этого единственного я имел удовольствие видеть сегодня вечером.

Голос его стал глухим, во взгляде открыто сквозила ненависть.

— Ну, так как? — с издевкой бросил он. — Будете все отрицать?

— Я ничего не отрицаю, — ответила Дона.

Рокингэм поднял с тарелки нож и будто невзначай провел им глубокую черту по столу.

— А вы знаете, — с вызовом осведомился он, — что за такие подвиги вы можете угодить в тюрьму? Не исключено, что вас повесят, если правда выйдет наружу.

Дона безразлично пожала плечами.

— Не слишком подходящий финал для Доны Сент-Коламб. Вы ведь никогда не бывали в тюрьме? Никогда не вдыхали запах испарений от нечистот, не пробовали баланду из черного хлеба, разведенного мутной водой? Вам не знакомо ощущение затягивающейся на шее веревки и сдавливающей дыхание? Как бы вам понравилось все это, Дона?

— Бедный Рокингэм, — насмешливо проговорила Дона. — Поверьте, я могу вообразить все эти ужасы гораздо ярче вас. Какова ваша цель? Хотите отыграться, оттого что не преуспели сами?

— Я полагал, что не мешает напомнить вам о возможных неприятностях.

— И все ваши страшные обвинения основываются лишь на том, что вам померещилось, будто я как-то особенно улыбнулась Французу, когда он потребовал мои драгоценности? Полно, Рокингэм. Расскажите свою басню Годолфину, Рэшли, Эстику, даже Гарри — кому угодно, и они примут вас за сумасшедшего.

— Не спорю, но при условии, что ваш Француз уже уплыл в дальние моря. А если нет? Предположим, что он пойман, связан и предстанет перед вами. А предварительно мы немного поработаем над ним — так, как умели это делать с пленниками несколько сот лет назад. Уверяю вас, Дона, в его присутствии вы выдадите себя.

Снова, как и накануне днем, он показался Доне прилизанным котом, который, зажав в зубах свою жертву, мягко крадется к ней в высокой траве. Дона всегда подозревала в нем черты порочности и холодной жестокости, которые он умело скрывал.

— Вас хлебом не корми, только дай представить все в мрачном свете, — попробовала отшутиться Дона. — Золотые деньки дыбы и испанских сапожков канули в прошлое. Мы уже не сжигаем на кострах еретиков.

— Еретиков-то, может, и не сжигаем, — парировал он. — А вот пиратов — вешаем и четвертуем. Кстати, та же участь ожидает и их сообщников.

— Отлично! — взорвалась Дона. — Что же вы ждете? Если вы возомнили меня сообщницей пиратов — действуйте! Бегите наверх, освободите всех, кто ужинал здесь сегодня. Растолкайте Гарри. Созовите слуг. Добудьте лошадей, вооружитесь, соберите охрану. И вот когда поймаете пирата, можете повесить нас обоих на одном дереве.

Помолчав, он задумчиво повертел в руке нож.

— Вы были бы только рады и горды оказаться с ним рядом, — с кривой усмешкой проговорил Рокингэм. — Вы даже не против умереть вместе с ним, получив, наконец, то, о чем мечтали всю жизнь. Не так ли?

Дона в упор посмотрела на него и рассмеялась, ощущая свое превосходство.

— Да, — сказала она. — Это правда.

Рокингэм побледнел, как полотно, и от этого на его лице еще ярче проступил кровавый надрез.

— На его месте должен был быть я! — прохрипел он. — Я, им должен был быть я!

— Никогда! — воскликнула Дона. — Клянусь, никогда в жизни.

— Если бы вы не оставили Лондон и не бросились сюда, в Наврон, то на его месте был бы я! Это могло случиться от скуки, праздности, от полного безразличия, даже от отвращения — но это был бы я.

— Нет, Рокингэм… никогда.

Рокингэм приподнялся со стула, раскачивая в руке нож, и, отшвырнув ногой подвернувшегося спаниеля, закатал рукава выше локтей. Пляшущие отсветы свечей играли у него на лице. Дона тоже вскочила, судорожно сжав спинку стула.

— Что с вами, Рокингэм? — вздрогнула Дона.

Губы его раздвинулись в злорадную ухмылку. Одной рукой он оттолкнул назад свой стул, а другой оперся о стол.

— Со мной ничего, — ровно сказал он. — Просто я собираюсь убить вас.

В то же мгновение Дона выплеснула ему в лицо первый попавшийся стакан вина. Ослепленный на долю секунды, он тут же попробовал перескочить через стол. Но Дона успела уклониться. Кинувшись к ближайшему стулу, она подняла его и изо всех сил бросила в Рокингэма. Тяжелый стул проехал по столу, круша серебро и фарфор, и ударил ножкой Рокингэма в плечо. Пересиливая боль и тяжело дыша, тот отшвырнул стул и, высоко подняв вверх нож, метнул его в горло Доны. Острие ножа задело рубиновое колье, расколов его надвое, и оцарапало шею. Обезумевшая от страха и боли, Дона нагнулась в поисках ножа, запутавшегося в складках ее платья, но, прежде чем она успела нащупать рукоять, рядом оказался Рокингэм. Он заломил ей руки за спину, зажав рот. Дона упала на стол. Тарелки и стаканы полетели на пол. Залились лаем собаки. Они вспрыгнули на Рокингэма, царапая его спину лапами, и тот вынужден был повернуться на долю секунды, чтобы отпихнуть их от себя. Его рука, зажимавшая рот Доны, немного ослабла. Воспользовавшись этим, она тут же вонзила в нее зубы и ударила Рокингэма свободной рукой. Он выпустил ее руку, заломленную за спину, и сжал руками ее горло. Хрипя, Дона чувствовала, как его большие пальцы перехватили ей дыхание. Неожиданно ее правая рука нащупала нож. Крепко сжав холодную рукоять, она занесла нож сверху и ударила Рокингэма, с отвращением чувствуя, как удивительно легко входит сталь в его плоть. Мощной струей кровь хлынула ей на руку. Рокингэм длинно и судорожно вздохнул, его руки отпустили ее. Дона оттолкнула его от себя и вскочила на ноги, не в силах унять дрожь в коленях. Собаки бесновались у ее ног. Рокингэм с усилием поднялся, и его стекленеющие глаза остановились на Доне. Одной рукой он зажал рану, а другой дотянулся до увесистого серебряного графина. Он наверняка размозжил бы ей голову, но в тот момент, когда он занес руку для броска, последняя свеча затрепетала и погасла. Они оказались в кромешной тьме.

Ощупывая руками край стола, Дона поспешно начала огибать его, чувствуя за спиной сиплое дыхание Рокингэма. Вот он споткнулся о стул. Дона пробиралась к лестнице. Слабый отблеск бледного света тянулся из окна галереи. Наконец она добралась до лестницы и стала подниматься вверх, собаки неслись за ней по пятам. Сверху слышались крики, кто-то стучал кулаками в дверь. Всхлипывая, Дона оглянулась назад и у подножия лестницы увидела Рокингэма. Он полз вверх на четвереньках, словно собака. В одно мгновение Дона оказалась на верхней площадке лестницы. Крики и возгласы звучали громче. Дона различала голоса Годолфина и Гарри. Надрывались от лая собаки. И в этом шуме и гаме вдруг раздался пронзительный испуганный крик разбуженного ребенка. И тогда страх покинул Дону, на смену ему пришли гнев, решимость, спокойствие и хладнокровие.

Пробивающаяся сквозь тучи, луна осветила висящий на стене щит — один из трофеев покойного Сент-Коламба. Дона сорвала щит со стены, чуть не рухнув на колени под его тяжестью. Рокингэм, сгорбившись, медленно поднимался вверх, тяжело и часто дыша. На повороте лестницы он на миг задержался, поворачивая в темноте голову в поисках Доны, и в этот момент она изо всей силы толкнула на него щит. Рокингэм зашатался и, кубарем покатившись вниз по лестнице, рухнул на каменный пол, обрушившийся щит придавил его сверху. Собаки галопом сбежали вниз и, неистово лая, обнюхивали тело. Дона стояла окаменев. В ушах ее все еще звенел крик Джеймса.

Послышались удары в дверь, тревожные голоса. Похоже, Гарри, Эстик и Годолфин взламывали запертую дверь спальни. Но Дона была ко всему безучастна: она слишком устала и ослабла. Ей хотелось лечь и уснуть, закрыв лицо руками. Внезапно Доне показалось, что она падает вниз, чернота подступила к глазам и заволокла все вокруг, в ушах пронзительно свистело…

Прошло, наверное, немало времени, прежде чем вошли люди и склонились над ней. Чьи-то руки подхватили ее и понесли. Кто-то смыл кровь с ее лица и горла, подложил под голову подушку. Издалека слышались мужские голоса, много голосов, приближающиеся и удаляющиеся шаги, ржание лошадей. Смутно она уловила, как часы пробили три. Где-то на самом краешке сознания забилась мысль: «Он будет ждать меня на той песчаной косе, а я лежу здесь и не могу шевельнуться. Я не могу пойти к нему». Дона попыталась подняться с постели, но даже не смогла оторвать голову от подушки. За окном моросил дождь. Наконец тяжелый, мучительный сон окончательно свалил ее.

Когда Дона открыла глаза, было уже совсем светло, но занавеси в ее комнате были задернуты. На коленях рядом с кроватью стоял Гарри и ласкал ее волосы своей неуклюжей рукой. Он ошеломленно, с ужасом всматривался в ее лицо своими голубыми глазами и плакал навзрыд, как ребенок.

— Тебе лучше, Дона? С тобой все хорошо? — крикнул он, когда она открыла глаза.

Дона остановила на нем непонимающий взгляд, подумав: как нелепо, что он стоит здесь на коленях в истерике.

— Рок мертв, — прорыдал Гарри. — Мы нашли его там. Мертвым. На полу. Его бедная шея была сломана. Рок — лучший друг! Другого такого не будет. — Слезы ручьем бежали по его щекам. — Ты знаешь, он спас тебе жизнь! Наверное, он одной рукой бился с этим дьяволом, пока ты взбегала по лестнице наверх, чтобы предупредить нас. Бедная моя красавица, душечка моя!

Дона больше не слушала его. Она села, уставившись на окно, освещавшее комнату ярким дневным светом.

— Сколько времени? — резко спросила она. — Солнце давно уже встало?

— Солнце? — тупо повторил Гарри. — Сейчас, кажется, около полудня. Но что из того? Ты ведь еще отдохнешь? Тебе просто необходим покой после всего, что ты пережила этой ночью.

Дона закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями. Значит, полдень. Корабль уже уплыл, ведь он не мог ждать ее дольше восхода солнца. Она спала, когда маленькая лодка ткнулась носом в песчаную косу, на которой не было ни души.

— Попытайся снова уснуть, моя любимая, — уговаривал ее Гарри. — Попытайся забыть об этой злосчастной ночи. Клянусь тебе, я больше никогда не стану пить. Во всем я виноват. Я должен был остановить все это. Но ты будешь отомщена, обещаю тебе. Знаешь, мы поймали его! Мы поймали этого проклятого пирата!

— О ком ты? — с трудом проговорила Дона.

— Как о ком? О Французе, конечно, — выпалил Гарри. — Об этом дьяволе, который расправился с Рокингэмом и чуть было не убил тебя. Его команде удалось скрыться на корабле, но сам он — главарь этих пиратов — он в наших руках.

Дона с такой болью и отчаянием взглянула на мужа, что он, не понимая перемены в ней, снова встревожился и принялся поглаживать ее волосы и целовать по очереди все пальцы на ее руках, бормоча:

— Моя бедная девочка, я смутил тебя. Ах, что за ночь, что за дьявольское наваждение! — Видя, что страдание все нарастает в ее глазах, он сконфузился и, словно застенчивый подросток, неловко прошептал: — Этот Француз, этот пират — он никак не домогался тебя, ведь нет, Дона?

Глава 21

Два дня прошли как во сне. Не замечая происходящего вокруг, Дона одевалась, ела, гуляла в саду, произносила слова, смысла которых не понимала. Она была словно в оцепенении, не могла ни на чем сосредоточить мысли, не чувствовала ни тепла, ни холода, не слышала обращенных к ней слов.

Как-то на прогулке к ней подбежали дети. Джеймс залез к Доне на колени, а Генриетта, пританцовывая, выпалила:

— Ура! Свирепого пирата поймали. Пруэ говорит, что его повесят.

Дона равнодушно взглянула на бледное уставшее лицо Пруэ и с усилием стала вспоминать: да, да, конечно, здесь, в Навроне, приключилась смерть, и Рокингэм лежит сейчас там, в темной часовне, ожидая погребения. Серые тусклые дни тяготили ее, как в детстве воскресенья, когда запрещалось резвиться на лужайках. Приходил настоятель Хелфордской церкви и с печальной миной выражал соболезнования по поводу потери близкого друга. Когда настоятель уехал, рядом с Доной оказался Гарри. Вздыхая и хлюпая носом, он заговорил тихим, спокойным голосом, что было ему совсем не свойственно. Встревоженный, но покорный, он безотлучно находился рядом с ней, порываясь принести ей то накидку, то плед. А когда Дона отрицательно качала головой, желая одного — чтобы все оставили ее в покое, он снова и снова начинал уверять ее в своей любви, божился, что не возьмет в рот ни капли спиртного. Все несчастья, говорил он, произошли оттого, что тем вечером они изрядно перепили, поэтому и попались в ловушку. Если бы не его легкомыслие и лень, Рокингэм был бы жив.

— Играть я тоже брошу, — сказал он как-то. — Больше не притронусь к картам. Наш городской дом я продам, и мы обоснуемся в Хемпшире. Ты согласна, Дона? Мы будем жить на твоей родине, там, где мы впервые встретились. Усвою привычки деревенского джентльмена, и заживем счастливо с нашими детьми. Я научу маленького Джеймса скакать верхом и охотиться с соколом. Тебе по душе такая идея?

Дона не ответила, безучастно глядя прямо перед собой.

— В Навроне мне всегда чудилась какая-то чертовщина, — без умолку говорил Гарри. — Я никогда не чувствовал себя здесь хорошо. Воздух, что ли, слишком влажный? Мне не нравится здесь. И тебе, наверно, тоже. Мы уедем, как только покончим с этой историей. Жаль, что не удастся расправиться с подлым шпионом-слугой, повесить их одновременно. Господи, когда я думаю, какой опасности ты подвергала себя, доверяя этому негодяю… — Он запыхтел, возмущенно тряся головой.

Один из спаниелей терся у ног Доны; ласкаясь, он лизнул ей руку. И неожиданно она все вспомнила: и пронзительный лай собак, и события той ночи. Помраченный ум ее снова ожил, Дона осознала, наконец, весь ужас предстоящих событий. Сердце ее тревожно забилось, дом, деревья, сидящий рядом Гарри — все стало реальным. Гарри по-прежнему болтал, но теперь Дона боялась пропустить хоть одно слово, потому что оно могло иметь чрезвычайно важное значение. Она не знала, что делать, и приходила в отчаяние, сознавая, что счет времени идет уже на часы.

— Бедняга Рок, должно быть, с самого начала задумал перехитрить слугу, — тараторил Гарри. — В его комнате, видно, происходила отчаянная борьба, из нее по коридору шел кровавый след, но затем он неожиданно обрывался. Парень как сквозь землю провалился. Возможно, он выбрался наружу и успел присоединиться к остальным мошенникам, которые оставались на корабле, хотя это сомнительно. Они наверняка использовали какой-то незаметный участок реки как свою тайную стоянку. Черт, если бы знать заранее! — Гарри с ожесточением ударил кулаком по ладони другой руки, но, вспомнив, что Наврон посетила грозная гостья и говорить громко и чертыхаться — значит проявлять к ней непочтительность, он понизил голос и вздохнул. — Бедный Рок. Знаешь, я не могу представить, как мы будем без него.

Наконец Дона заговорила, с недоумением прислушиваясь к звуку собственного голоса.

— Как его схватили? — спросила она. Собака снова лизнула ей руку, но Дона даже не почувствовала влажного прикосновения.

— Ты о ком — об этом проклятом Французе? А мы надеялись, что ты поможешь нам пролить свет на эту историю, ведь ты находилась с ним одна, там, в гостиной. Я не хотел расспрашивать тебя об этом — ты делаешься такой странной и подавленной… Я понимаю, ты перенесла чересчур много. И если ты не хочешь вспоминать об этом — давай поставим точку.

Дона сложила руки на коленях и проговорила:

— Он вернул мне серьги. А потом ушел.

— Вот и хорошо, — замахал руками Гарри. — Но это не все, понимаешь, Дона. Затем он, должно быть, вернулся и попытался догнать тебя на лестнице. Просто ты не помнишь, оттого что в коридоре потеряла сознание. Одно ясно: почти сразу появился Рок. Угадав, что негодяй преследует тебя, он бросился на него. Завязалась схватка — из-за тебя, Дона, ты всегда должна помнить об этом, эта схватка стоила Року жизни. Дорогой, верный друг — вот кто он был.

— А потом? — спросила Дона, глядя в дальний конец лужайки.

— О, остальным мы тоже обязаны Року. С самого начала это был его план. Рок предложил этот план Эстику и Джорджу Годолфину, когда мы встретили их в Хелстоне: расставить посты по всему берегу и держать наготове лодки, если в верховьях реки появится судно, перехватить его ночью, когда с приливом оно будет спускаться вниз по течению. Захватить корабль нам, увы, не удалось. Зато мы задержали его капитана. — Радостно засмеявшись, Гарри притянул за уши собаку и пощекотал ей спину. — Да, Герцогиня, мы поймали их главаря. Теперь его повесят за пиратство и за убийство. Люди снова смогут спать спокойно.

— Так он был ранен? — спросила Дона ледяным голосом. — Я не поняла.

— Ранен? Как бы не так! Он отправится на тот свет без единой царапины. Заваруха здесь, наверху, задержала его и трех его сообщников. Потом они направились вниз по течению Хелфорда, где в условленном месте договорились о встрече со своими людьми. Когда Эстик с охранниками настиг их, шхуна стояла на середине реки, и трое матросов бросились к ней вплавь. Главарь же остался на берегу — неприступный, как скала. Он сразу вывел из строя двух нападавших и все кричал что-то на своем дьявольском наречии вдогонку тем троим, что улепетывали на корабль. Хотя сразу же за ними были спущены лодки, приготовленные нами заранее, ни пловцов, ни судна нам так и не удалось захватить. Шхуна рванулась к морю. Прилив и попутный ветер подгоняли ее. Француз смотрел ей вслед и, будь я проклят, смеялся. Так говорил Эстик.

Пока Гарри рассказывал, Дона представила себе реку в том месте, где она расширяется и впадает в море. Свистит ветер в снастях, и «La Mouette» быстро уходит в море. Но на сей раз она уплыла без капитана, впервые команда ушла одна. Пьер Бланк, Эдмон Вакайер и другие — они покинули своего командира, потому что таков был его приказ. Дона догадывалась о смысле его слов, обращенных к уплывающим товарищам. Встретившись лицом к лицу с неприятелем, он спасал свою команду, спасал корабль. И сознание того, что они на свободе, дает ему в тюрьме уверенность в своем освобождении. Он не из тех, кто сдается, он будет готовить свой побег. С облегчением Дона почувствовала, что страх и оцепенение оставили ее. Рассказ о пленении Француза пробудил в ней мужество.

— Где его содержат? — спросила она, вставая. Шаль, которой Гарри укутал ее плечи, упала на землю.

— Он у Джорджа Годолфина, под неусыпной охраной. В ближайшие двое суток за ним прибудет эскорт и препроводит его в Эксетер или в Бристоль.

— А потом?

— Ну, а потом его повесят. Если, конечно, Джордж и Эстик не избавят слуг Его Величества от сей досадной необходимости и не вздернут этого проклятого пирата сами в субботний полдень — на потеху всему народу.

Они вернулись в дом. Дона оказалась на том самом месте, где распрощалась со своим возлюбленным.

— Разве они поступят не по закону? — спросила она.

— Нет. Возможно, и нет. Но я не думаю, что Его Величество осудит нас за столь незначительное прегрешение.

«Нельзя терять время, — подумала Дона. — Предстоит так много сделать». Ей вспомнились слова Француза: часто самое безрассудное предприятие оказывается самым успешным. Она будет беспрестанно повторять про себя этот завет!

— Как ты сейчас себя чувствуешь? — беспокойно спросил Гарри, сжимая ее плечи. — У тебя был шок от смерти Рокингэма. Я думаю, поэтому ты была такая странная в последние два дня.

— Возможно. Я не знаю. Не имеет значения. Зато теперь все в порядке. Не стоит беспокоиться.

— Я хочу видеть тебя здоровой. Это все, к чему я стремлюсь, будь я проклят. Видеть тебя здоровой и счастливой! — Голубые глаза Гарри смотрели на нее с обожанием. Он неловко взял Дону за руку.

— Поедем потом в Хемпшир, Дона?

— Да, да, Гарри. Мы поедем в Хемпшир.

Она села на низкий табурет перед камином, в котором не было огня, — стояла середина лета. Отрешенно смотрела туда, где должны были плясать высокие языки пламени. А Гарри, позабыв о том, что Наврон посетила смерть, весело позвал:

— Эй, Герцог! Герцогиня! Ваша хозяйка согласна поехать с нами в Хемпшир. А ну, ищите! Ату!

Дона думала о том, что ей во что бы то ни стало нужно повидать Годолфина и выманить у него согласие на посещение пленника наедине. Годолфин — болван, он клюнет на любую приманку, стоит ему лишь немного польстить. За время свидания она сможет передать оружие: нож или пистолет, если удастся его раздобыть. Вот, пожалуй, и все. Способ побега он выберет сам.

Они поужинали с Гарри в гостиной перед открытым окном, затем Дона поднялась в свою комнату, сославшись на усталость. У Гарри достало чуткости не возражать и дать ей уйти одной. Когда Дона разделась и легла в постель, обдумывая предстоящий визит к Годолфину, в дверь тихонько постучали.

«Нет, — подумала она, — это не может быть Гарри. На его лице было написано раскаяние, вряд ли он решится прийти этой ночью».

Она не ответила, надеясь, что ее сочтут спящей. Но стук настойчиво повторился. Наконец дверь приоткрылась и на пороге в ночной сорочке, со свечой в руке показалась Пруэ. Глаза ее покраснели от слез.

— Что такое? — вскричала Дона, вскакивая с постели. — Джеймс?!

— Нет, миледи, — прошептала Пруэ. — Дети спят. Просто мне надо вам кое-что рассказать, миледи. — Она разрыдалась.

— Войди и закрой за собой дверь, — приказала Дона. — Говори, в чем дело? Почему ты плачешь? Ты что-нибудь разбила? Не волнуйся, я не стану бранить тебя.

Пруэ продолжала судорожно всхлипывать, оглядываясь по сторонам, словно чего-то опасаясь. Наконец она прошептала сквозь плач:

— Я хочу сказать об Уильяме, миледи. Я такая грешница…

«О господи! — подумала Дона. — Уильям завел с ней шашни, пока я была на „La Mouette“, а теперь, когда он исчез, она, вероятно, боится, что у нее будет ребенок и я выгоню ее».

— Не бойся, Пруэ, — ободрила ее Дона. — Так что же Уильям? Можешь мне довериться, я пойму.

— Он всегда был так добр ко мне, — заплетающимся языком проговорила Пруэ, — так внимателен к детям, особенно когда вы болели, миледи. Никто не мог бы сделать большего для нас. Когда дети засыпали, он часто приходил посидеть со мной, пока я занималась шитьем. Он рассказывал о разных странах, в которых побывал. Мне очень нравились его рассказы.

— Мне тоже казались увлекательными его истории, — поддержала Дона.

— Разве я могла подумать, что он связан с пиратами, — дрожащим голосом пробормотала Пруэ. — Я ни разу не видела его грубым.

— Я тоже.

— Я знаю, миледи, с моей стороны было преступно не доложить сэру Гарри и другим джентльменам… Той страшной ночью они вышибли дверь и увидели, что лорд Рокингэм убит. Но у меня не хватило духу выдать его, миледи. Он был так слаб от потери крови, я не смогла донести на него. Если это обнаружится, меня побьют и отправят в тюрьму… Он просил меня сообщить вам обо всем происшедшем. — Дальше она не могла говорить, слезы катились градом по ее щекам.

— Пруэ, я не понимаю, говори яснее.

— Миледи, той ночью я спрятала Уильяма в детской. Я наткнулась на него в коридоре. Он лежал на полу весь в крови, раненный в руку и в затылок. Уильям сказал мне тогда, что сэр Гарри и другие джентльмены наверняка убьют его, что французский пират был его хозяином и этим вечером в Навроне произошла схватка. Я не смогла выдать его, миледи. Я промыла и перевязала его раны и устроила ему постель на полу, рядом с детьми. А утром, когда джентльмены после завтрака разъехались, я выпустила Уильяма через боковую дверь. Никто об этом не знает, миледи. Только вы и я.

Пруэ громко высморкалась в платок, собираясь снова зареветь, но Дона остановила ее, потрепав по плечу.

— Все в порядке, Пруэ. Ты славная, преданная девушка. Ты правильно сделала, что рассказала мне обо всем. Я не забуду твоей услуги. Видишь ли, мне тоже нравится Уильям, и мне не хочется, чтобы он попал в беду. Но скажи — где он сейчас?

— Очнувшись, он все твердил о Ковераке и спрашивал о вас, миледи. Я сказала, что вы лежите в шоке от потрясения этой ночи и лорд Рокингэм убит. Подумав, пока я меняла повязки на его ранах, он решил, что укроется в Гвике у своих друзей, которые его не предадут. Если вы, миледи, захотите послать ему весточку, то его можно там найти.

— В Гвике, — повторила Дона. — Что ж, прекрасно, Пруэ. А теперь ложись спать и выкинь все это из головы. Ни с кем, даже со мной, не заговаривай больше на эту тему. Живи так, будто ничего не случилось. Понятно, Пруэ? Следи за детьми и люби их.

— Да, миледи, — приседая, промолвила Пруэ. Едва сдерживая слезы, она вышла из комнаты и возвратилась в детскую.

Дона улыбнулась. Верный Уильям — союзник и друг, он в ее распоряжении. Теперь можно приступить к осуществлению побега Француза. Успокоенная появившейся надеждой на его спасение, она заснула.

Раскрыв глаза утром, Дона увидела, что облака рассеялись и небо вновь стало голубым. Это сразу же напомнило ей те дни, когда она, беззаботная и восторженная, бежала через лес вниз, в бухту, удить рыбу.

Одеваясь, она обдумывала план действий. Позавтракав, Дона послала за Гарри. Он уже вновь вернулся к своим привычкам, поэтому, войдя в ее комнату, сразу же кликнул собак. Добродушный и довольный собой, он подошел сзади к Доне, сидящей перед зеркалом, и поцеловал ее в шею.

— Гарри, — обратилась к нему Дона, — можешь ты для меня что-нибудь сделать?

— Все что угодно, — с готовностью пообещал он. — Так чего же ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты уехал сегодня из Наврона и забрал с собой детей и Пруэ.

Лицо Гарри вытянулось, он в растерянности уставился на Дону.

— А ты? Ты что, не поедешь с нами?

— Я поеду, — сказала Дона. — Но завтра.

Гарри принялся мерить шагами комнату.

— А я-то представлял себе, как мы все вместе пустимся в дорогу, когда покончим с этой историей. — Он выпятил губу. — Завтра этого пирата уже наверняка повесят. По этому поводу я собирался сегодня повидать Годолфина и Эстика. Неужели ты не хочешь увидеть его на виселице? Завтра в девять утра все будет кончено, и мы сможем уехать все вместе.

— Ты когда-нибудь видел настоящего висельника? — глухо спросила Дона.

— Ну, согласен, приятного мало. Но ведь здесь другое дело. Проклятие, Дона. Этот малый отправил на тот свет бедного Рока и чуть было не убил тебя. Неужели ты не хочешь отомстить?

Дона промолчала, а он не обратил внимания на выражение ее лица.

— Джорджа Годолфина покоробит такая неучтивость с моей стороны. Как можно уехать, не приведя никаких объяснений?

— Объяснения ему приведу я, — заверила Дона. — Сегодня днем, после того как вы уедете, я навещу его.

— Ты что — хочешь, чтобы я уехал один, без тебя, забрав с собой лишь детей, а тебя оставил с горсткой слабоумных слуг?

— Именно этого я добиваюсь, Гарри.

— Да как же? Если я заберу карету для детей, а сам поскачу верхом, тогда на чем отправишься ты завтра?

— Я найму в Хелстоне почтовую карету.

— И присоединишься к нам вечером в Окахэмптоне?

— И вечером присоединюсь к вам в Окахэмптоне.

Гарри стоял у окна, угрюмо глядя в сад.

— Разрази меня гром, Дона. Смогу ли я когда-нибудь тебя понять?

— Нет, Гарри, но это и неважно.

— Это очень важно, — горячо возразил он. — Это непонимание превращает нашу жизнь в кромешный ад для нас обоих. — Он заложил руки за спину.

— Ты действительно так думаешь? — с удивлением спросила Дона.

Гарри всего передернуло.

— Я и сам не знаю, что я думаю. Знаю только, что отдал бы все на свете, чтобы сделать тебя счастливой. Но беда в том, что я не знаю, как это сделать. Тебе милее мизинец Джеймса, нежели я. Что остается делать бедняге, которого не любит его жена, как не пить и не играть в карты? Скажи!

Дона положила руку ему на плечо.

— Через три недели мне исполнится тридцать. Возможно, Гарри, став старше, я буду мудрее.

— Я не хочу, чтобы ты становилась мудрее, — мрачно проговорил он, теребя ее за рукав. — Я хочу, чтобы ты оставалась такой, как есть. Помнишь, перед отъездом в Наврон ты несла какую-то чепуху по поводу того, что чувствуешь себя птицей из отцовского птичника. Я тогда ничего не понял — и сейчас не могу понять. Для меня это звучит тарабарщиной. Хотел бы я знать, к чему ты клонила.

— Не думай об этом, — сказала Дона, проводя ладонью по его щеке. — Ласточка уже отыскала свою дорогу в поднебесье. Скажи, Гарри, ты исполнишь мою просьбу?

— Да, я, наверное, мог бы, — растерянно пробормотал он. — Но предупреждаю — все это мне не нравится. В Окахэмптоне я распрягу лошадей и буду дожидаться тебя. А ты не отложишь свой приезд по какой-либо причине?

— Нет, не отложу, — успокоила его Дона.

Гарри сбежал вниз, чтобы отдать необходимые распоряжения перед отъездом, а Дона вызвала Пруэ и поставила ее в известность о предстоящих переменах. Мгновенно все засуетились, пришли в движение. Слуги стягивали ремнями тюки с постельными принадлежностями, укладывали в сундуки вещи и одежду, собирали еду в дорогу. Дети путались под ногами, радовались суматохе, предстоящей поездке.

«Они не прочь покинуть Наврон, — подумалось Доне. — Через месяц они привыкнут играть на лугах Хемпшира и забудут о Корнуолле. У детей недолгая память на места, а на лица — и того короче».

В час дня они перекусили холодным мясом. Детям позволили сесть вместе со взрослыми. Генриетта нетерпеливо притопывала ногами, побледнев от радостного возбуждения, оттого что отец поедет верхом рядом с их каретой. Джеймс вскарабкался на колени к Доне, пытаясь закинуть ноги на стол. Когда это было ему позволено, он огляделся вокруг с таким победоносным видом, что Дона растрогалась и поцеловала его в толстую щечку, затем крепко прижала к себе. Гарри, казалось, заразился от детей их радостным возбуждением и принялся рассказывать о Хемпшире, где они непременно проведут весь остаток лета.

— У тебя будет пони, Генриетта, — пообещал Гарри. — И у Джеймса тоже, но попозже. — Он швырнул остатки мяса на пол собакам, дети при этом визжали и хлопали в ладоши.

К дому подали карету. Детей посадили в нее вместе с тюками, коврами и корзинами для собак. Лошадь Гарри грызла удила и била копытом о землю.

— Ты должна сохранить мир между мной и Джорджем Годолфином, — напомнил Гарри, перегнувшись с седла и постегивая хлыстом по своим ботинкам. — Он не поймет, почему я так неожиданно сорвался с места.

— Предоставь это мне. Я найду, что ему сказать.

— Я так и не понял, отчего ты не едешь с нами. Но мы будем ждать тебя в Окахэмптоне завтра вечером. Сегодня в Хестоне я распоряжусь, чтобы утром тебе прислали экипаж.

— Спасибо, Гарри.

Он мялся, продолжая похлестывать по носку ботинка.

— Стоять, ну ты, скотина! — вдруг прикрикнул он на лошадь. Потом снова обратился к Доне: — Надеюсь, ты больше не подхватишь эту чертову лихорадку.

— Нет, — улыбнулась Дона. — У меня нет лихорадки.

— Странные сейчас у тебя глаза, — заметил Гарри. — Сразу после моего приезда, когда ты лежала больная и я вошел в твою комнату, ты смотрела на меня совсем иначе. Сейчас выражение глаз изменилось. Но будь я проклят, если я понимаю, в чем дело.

— Я уже говорила тебе утром, что становлюсь старше. Тридцать лет — не шутка. Ты прочел в моих глазах мой возраст.

— Клянусь, что нет. Дело в другом. Но, вероятно, я круглый дурак, я этого не понимаю и проведу остаток своих дней, гадая, что же с тобой приключилось.

— Не старайся, Гарри, не стоит.

Он взмахнул хлыстом и, развернув коня, пустил его галопом по подъездной аллее. Карета тронулась за ним. Дети выглядывали из окна и посылали Доне бесчисленные поцелуи, пока карета не завернула за угол и не скрылась из глаз.

Дона побрела в сад. Дом казался заброшенным. Скоро он погрузится в таинственную сумрачную тишину, мебель покроют чехлами, ставни закроют и на дверях задвинут засовы. Не останется ни солнечного света, ни звонких голосов, ни смеха. Только в ней будут жить воспоминания о том, чему был свидетелем Навронский замок.

Дона вышла из сада и, позвав со двора конюха, приказала ему привести и оседлать низкорослую лошадку, которая паслась на лугу, потому что госпожа собирается прокатиться верхом.

Глава 22

Прибыв в Гвик, Дона сразу же направилась к маленькому коттеджу, расположенному в лесу, в сотне ярдов от дороги. Инстинктивно она угадала, что это то, что ей надо. Прежде, проезжая как-то Гвик, Дона заметила в дверях этого коттеджа молодую хорошенькую женщину и обратила внимание на то, что Уильям, управлявший каретой, отсалютовал ей кнутом и поклонился.

Она вспомнила, как Годолфин говорил о том, что молодые женщины находятся в сильном беспокойстве. Если судить по этой девушке, то Годолфин был прав. Краска смущения, залившая лицо девушки, и галантный поклон Уильяма, замеченный Доной, — тому свидетельство.

Но сейчас коттедж казался нежилым. Спешившись, Дона подошла к двери и постучала, уже сомневаясь — не ошиблась ли. Вдруг со стороны небольшого садика, находившегося позади дома, послышалось легкое шуршание, мелькнула и сразу же исчезла клетчатая юбка. Дона услышала, как захлопнулась дверь и кто-то задвинул засов. Она снова постучала. Не получив ответа, Дона позвала:

— Эй, кто-нибудь, отзовитесь, не бойтесь, это леди Сент-Коламб из Наврона.

Через минуту снова заскрипел засов, дверь отворилась, и на пороге показался Уильям, из-за плеча которого выглядывало зардевшееся личико молодой женщины.

— Миледи! — только и проговорил Уильям, глядя на нее в упор. На мгновение Дона испугалась: ей показалось, что он сейчас потеряет всякую выдержку и закричит. Но Уильям овладел собой, распрямился и широко распахнул дверь.

— Беги наверх, Грейс, — велел он девушке. — Ее светлость желает поговорить со мной наедине.

Девушка повиновалась. Дона прошла за Уильямом в небольшую кухню, села у низкого очага и подняла на него глаза. Правая его рука все еще была на перевязи, голова забинтована, и все же перед ней стоял прежний Уильям, словно ожидающий ее распоряжений.

— Пруэ рассказала мне о вас, — сказала Дона.

Увидев его натянуто-принужденную позу, она улыбнулась. Уильям опустил глаза и заговорил виноватым голосом:

— Миледи! Что я могу сказать? Я должен был умереть за вас в ту ночь. Но оказался настолько вероломным, что вместо этого провалялся на полу в детской, как беспомощный ребенок.

— Не в ваших силах было помочь мне, — возразила Дона. — Вы слишком ослабли от потери крови, а ваш пленник оказался более проворным и коварным. Но я приехала не для того, чтобы ворошить прошлое, Уильям. — Он умоляюще поглядел на свою хозяйку, но Дона только покачала головой. — Не задавайте ненужных вопросов. Я знаю, о чем вы хотите спросить. Ничего со мной не случилось: как видите, я цела и совершенно невредима. То, что произошло той ночью, не касается вас. Забудем об этом. Согласны?

— Да, миледи, если вы настаиваете.

— Сэр Гарри, Пруэ и дети покинули Наврон сегодня, после полудня. Единственное, что теперь важно, — это помочь вашему господину. Вам известно, что произошло?

— Да, миледи. Корабль ускользнул, унося на борту всю команду, кроме моего хозяина. Он захвачен в плен лордом Годолфином.

— Время торопит, Уильям. Его светлость со своими приятелями готов взять правосудие в свои руки и расправиться с ним еще до того, как прибудет эскорт из Бристоля. В нашем распоряжении всего несколько часов. Придется действовать сегодня ночью. — Дона заставила Уильяма сесть рядом с собой на скамеечку у камина и показала ему прихваченные с собой пистолет и нож. — Пистолет заряжен, — пояснила она. — Отсюда я поеду к его светлости и как-нибудь добьюсь от него позволения навестить пленника. Это не составит труда, поскольку его светлость не блещет умом.

— А потом, миледи? — осторожно осведомился Уильям.

— Я полагаю, что ваш хозяин уже придумал какой-нибудь план. Он понимает, насколько дорога каждая минута. Возможно, он захочет, чтобы в назначенный час у нас были наготове лошади.

— Нет ничего невозможного, миледи. Существует много способов раздобыть лошадей.

— Охотно верю, Уильям.

— Молодая женщина, оказавшая мне гостеприимство…

— Очаровательная молодая женщина, Уильям.

— Ваша светлость чересчур снисходительны ко мне… Молодая женщина, предоставившая мне свой кров, может помочь нам найти лошадей. Предоставьте мне решить эту проблему.

— Не будем дальше обсуждать это. Первый ход в игре нам ясен. Я вернусь сюда после визита к лорду Годолфину и расскажу вам обо всем, чего мне удалось добиться.

— Отлично, миледи.

Он открыл ей дверь. Перед тем как пересечь заросший садик, Дона немного задержалась и, улыбнувшись, проговорила:

— Не падайте духом, Уильям. Через три дня или того меньше перед вами откроются скалы Бретани. Ведь вам хочется снова вдохнуть воздух Франции?

Кажется, он тоже хотел задать ей вопрос, но Дона уже шла по дорожке к своей лошади, привязанной у дерева. Теперь, когда от нее так много зависело, Дона чувствовала себя сильной. Тоска, овладевшая ею в Навроне, исчезла. Дона решительно погоняла свою лошадку по размокшей дороге, комья грязи и глины вылетали из-под копыт. Вскоре показались ворота поместья Годолфина. В отдалении, за парком, был виден серый массив дома, к которому примыкали две башни: одна — высокая, другая — приземистая, с толстыми стенами и узкой бойницей. Проезжая мимо второй башни, Дона почувствовала, как отчаянно забилось сердце. «Наверное, здесь его и содержат, — подумала она. — Может быть, заслышав цокот, он сейчас смотрит на меня через бойницу».

Навстречу выбежал лакей и принял у нее лошадь, недоумевая, почему леди Сент-Коламб из Наврона оказалась здесь, вся забрызганная грязью, совсем одна — без сопровождения мужа или грума. Дона прошла в дом, на ходу справившись, примет ли ее его светлость. Ожидая ответа в длинном зале, она выглянула в окно. В парке она увидела высокое дерево, оно было гораздо выше остальных и стояло особняком в центре газона. На его могучем суку сидел человек. Он что-то там делал, время от времени крича собравшимся внизу людям. Похолодев, Дона быстро отошла от окна, чувствуя себя совершенно обессиленной. Послышались шаги — навстречу ей по залу спешил взволнованный лорд Годолфин.

— Ваш покорный слуга, мадам, — проговорил он, целуя ей руку. — Простите, что заставил вас ждать. Я никак не мог предположить, что вы сегодня пожалуете с визитом. У нас тут большой переполох. Дело в том, что у моей жены начались роды и мы ждем врача.

— Мой дорогой лорд Годолфин, — проворковала Дона. — Это вы должны извинить меня за внезапное вторжение. Знай я заранее об этом, я бы ни за что не побеспокоила вас в такой час. Но, видите ли, меня послал Гарри, чтобы принести вам его извинения. Ему необходимо срочно быть в Лондоне, сегодня он уехал вместе с детьми.

— Гарри уехал в Лондон? — не веря своим ушам, спросил Годолфин. — Но ведь он собирался отбыть завтра. По случаю казни здесь соберется полграфства. Вы, наверное, уже обратили внимание, что мои люди подготавливают дерево. Гарри больше других настаивал на том, чтобы присутствовать на казни Француза.

— Вот поэтому он и просит у вас прощения. Но вопрос, по которому его вызвали, — самый неотложный. Я полагаю, это связано с Его Величеством.

— Да-да, конечно, мадам. Я понимаю — обстоятельства выше нас. Но жаль, чрезвычайно жаль! Случай, согласитесь, необычный. Если дела не примут дурного оборота, то похоже, что мы будем отмечать два праздника одновременно. — Он многозначительно кашлянул, едва сдерживая свое торжество.

Послышался звук подъезжающей к дому кареты. Годолфин покосился на дверь.

— Это врач, — быстро пробормотал он. — Надеюсь, вы позволите мне удалиться на минутку.

— Ну конечно, милый лорд Годолфин, — улыбнулась Дона.

Она прошла в маленький салон. Из зала доносились приглушенные голоса, слышались тяжелые шаги. «Его прямо трясет от волнения, — подумала Дона. — Сорви сейчас у него с головы парик, так он даже и не заметит это». Наконец шаги и голоса стихли. Выглянув в окно, Дона увидела, что башня не охраняется снаружи. «Значит, стража находится внутри», — отметила она про себя. Минут через пять Годолфин возвратился, побагровевший и озабоченный больше прежнего.

— Я проводил доктора к ее светлости. Он полагает, что до позднего вечера ничего не произойдет. Странно, но у меня в голове пусто, никаких мыслей…

— Подождите, — перебила его Дона. — Когда вы станете отцом в двенадцатый раз, вы поймете, что дети — медлительные создания, они не торопятся появиться на свет. Дорогой лорд Годолфин, я попробую отвлечь вас. Уверена, что ваша жена вне всякой опасности. А что, вот там и заключен Француз?

— Да, миледи. Как передали мне тюремщики, он, коротая время, малюет на листах бумаги. Парень, конечно, рехнулся.

— Без сомнения.

— На меня просто сыплются поздравления со всего графства. Льщу себя надеждой, что я их заслужил. В конце концов, это я разоружил негодяя.

— Какое беспримерное мужество!

— Правда, он сам отдал мне шпагу. Но ведь он вручил ее мне, а не кому-нибудь другому.

— Я сочиню по этому поводу великолепную историю, лорд Годолфин, и расскажу ее при дворе, когда вернусь в Сент-Джеймс. Ваш глубокий подход к решению этой сложной проблемы произведет неизгладимое впечатление на Его Величество. Вы были гением этой блестящей победы.

— О! Вы льстите мне, мадам.

— Нисколько, Гарри бы тоже поддержал меня. Знаете, мне хотелось бы получить какой-нибудь сувенир в память об этом Французе, чтобы подарить Его Величеству. Как вы думаете, он дал бы мне один из своих рисунков?

— Проще простого. Они разбросаны по всей его камере.

— События той страшной ночи, хвала небесам, почти испарились из моей памяти, — вздохнула Дона. — И теперь мне трудно восстановить его наружность. Помню — что-то огромное, черное, свирепое и ужасно безобразное.

— Вы немного ошиблись, мадам. Я бы описал его иначе. Он не такой крупный мужчина, как я, например. И лицо у него, как у всех французов, скорее хитрое, нежели безобразное.

— Жаль, что мне не придется больше повидать его и представить Его Величеству подробное описание.

— Разве вы не будете завтра?

— Увы, нет. Я спешу присоединиться к Гарри и детям.

— Полагаю, я мог бы позволить вам взглянуть на мошенника в его камере. Но, как сказал Гарри, на следующий день после той трагедии вы не могли слышать о пирате — настолько он напугал вас.

— Но, лорд Годолфин, сегодня — совсем другое дело! Я нахожусь под вашей защитой, а Француз безоружен. Никак не могу удержаться от соблазна нарисовать Его Величеству подлинный портрет этого ужасного пирата, схваченного и казненного самым преданным из всех королевских подданных в Корнуолле.

— Так вы увидите его, мадам! Увидите! Как только подумаю, какой опасности подвергались вы в его руках, я готов трижды повесить этого негодяя. Предполагаю, что волнения всех последних дней ускорили разрешение от бремени ее светлости.

— Вполне возможно, — серьезно подтвердила Дона. Видя, что он может еще долго распространяться о своих домашних делах, уходя в сторону от главного, она добавила: — Пойдемте прямо сейчас, пока доктор находится у вашей супруги. — И, не дав Годолфину возможности возразить, Дона вышла из салона в столовую, а оттуда — на порог дома. Вынужденный против воли сопровождать ее, Годолфин с беспокойством поглядывал наверх, на окна дома.

— Бедная моя Люси. Если бы я только мог избавить ее от этого тяжелого испытания.

— Вам следовало позаботиться об этом девять месяцев назад, милорд, — дерзко ответила Дона.

Смущенный и ошарашенный, Годолфин тупо уставился на нее, невнятно бормоча о том, что всю жизнь мечтал о сыне и наследнике.

— Которого ваша супруга наверняка вам подарит, — милостиво улыбнулась Дона. — Даже если сначала ей придется произвести на свет десятерых дочерей.

Поравнявшись с башней, они остановились у низкого каменного входа, где стояли двое вооруженных мушкетами мужчин. Еще один охранник сидел за столом на скамейке.

— Я обещал леди Сент-Коламб показать нашего пленника, — заявил Годолфин. В ответ на его слова все трое стражников весело загоготали.

— А что, леди не устраивает, как он будет выглядеть завтра в это же самое время, милорд? — съязвил один из них. Годолфин громко захохотал.

— Нет, поэтому ее светлость и приехала сегодня.

Стражник повел их наверх по узкой каменной лестнице, на ходу отцепляя ключ от связки. Дона отметила про себя, что в башне нет другой двери и другой лестницы. Сердце ее снова заколотилось, как бывало всегда перед свиданием с ним. Тюремщик отпер и распахнул дверь, Дона шагнула внутрь камеры, Годолфин — за ней. Заперев за ними дверь, охранник удалился.

Француз сидел за столом так, как сидел, когда Дона впервые увидела его. Как и тогда, у него было сосредоточенное и одновременно отрешенное лицо, оттого что он весь был поглощен своим занятием. Раздраженный и слегка обескураженный его полным безразличием, Годолфин стукнул кулаком по столу, рявкнув:

— Сейчас же встать, если я зашел в камеру!

Дона знала, что невнимание и безразличие Француза не были наигранными. Рисование настолько поглотило его, что он даже не отличил шагов Годолфина от шагов тюремщика. Француз отодвинул рисунок — это был кроншнеп, летящий к открытому морю через широкое устье реки. И только теперь он увидел Дону.

Не подавая вида, что узнал ее, он встал, поклонился, но не сказал ни слова.

— Это леди Сент-Коламб, — чопорно произнес Годолфин. — Разочарованная тем, что не сможет лицезреть вас завтра, когда вы будете повешены, она желает забрать с собой в столицу один из ваших рисунков. Как сувенир Его Величеству от одного из самых отъявленных негодяев, которые когда-либо доставляли его подданным столько тревог.

— Рад служить леди Сент-Коламб, — с готовностью отозвался узник. — Поскольку в течение последних дней я не имел иных занятий, кроме рисования, могу предложить вам значительный выбор. Ваша любимая птица, мадам?

— Никак не могу решить, — заколебалась Дона. — Иногда мне кажется, что это козодой…

— К сожалению, я не нарисовал козодоя, — сказал Француз, перебирая листы на столе. — Видите ли, когда я слышал его в последний раз, я был настолько увлечен иным занятием, что не разглядел его так внимательно, как хотелось бы.

— Он хочет сказать, что был увлечен грабежом собственности одного из моих друзей, — сказал Годолфин со злорадством.

— Милорд, — поклонился капитан «La Mouette», — никому до вас не удавалось так тонко живописать превратности моей профессии.

Дона склонилась над рисунками.

— Вижу, здесь есть чайка, — промолвила она. — Но мне кажется, что у нее не хватает оперения.

— Рисунок не окончен, миледи, — ответил Француз. — Эта чайка потеряла в полете одно из своих перьев. Если вы наслышаны об их повадках, то наверняка знаете, что чайки не рискуют улетать далеко в море. Вот эта чайка, например, находится сейчас приблизительно в десяти милях от берега.

— И сегодня ночью она непременно вернется, чтобы разыскать оброненное перо? — спросила Дона.

— Ваша светлость плохо разбирается в орнитологии, — снисходительно заметил Годолфин. — Сколько живу на свете, никогда не слышал, чтобы чайка или любая другая птица подбирала свои перья.

— Знаете, ребенком я спала на перьевом матрасе, — улыбаясь, затараторила Дона. — Со временем он вытерся, и перья свободно вылезали из-под обшивки. Помню, одно вылетело из окна моей спальни и плавно опустилось в сад. Только то окно было большим — не то что эта бойница в стене, через которую сюда проникает свет.

— О, ну конечно, — озадаченно пробормотал Годолфин, с беспокойством поглядывая на свою гостью и гадая, не вернулась ли опять к ней лихорадка, потому что, на его взгляд, умственные способности ее оставляли желать лучшего.

— А перья не могут пролезать под дверью? — неожиданно задал пленник не менее дикий вопрос.

— Не припоминаю, — отозвалась Дона. — Думаю, что даже перу трудно проскользнуть под дверью, если, конечно, ему не поможет какая-нибудь посторонняя сила — вроде порыва ветра или легкого сквознячка от пистолетного выстрела. Ой, какой баклан! Надеюсь, он придется по вкусу Его Величеству. Милорд, мне послышался стук колес по подъездной аллее. Должно быть, врач уже отбывает.

Лорд Годолфин прищелкнул языком от досады и тоскливо посмотрел в направлении двери.

— Врач не мог уехать, не потолковав предварительно со мной, — простонал он. — Мадам, вы уверены, что слышали стук колес? Я немного глуховат.

— Абсолютно уверена, — настаивала Дона.

Его светлость бросился к двери и заколотил в нее кулаками, крича:

— Эй, там! Сейчас же отоприте дверь! Оглохли вы, что ли?

Снизу откликнулись. Было слышно, как тюремщик поднимается по узкой лестнице. Дона мгновенно вынула из своей амазонки пистолет и положила его на стол. Француз тут же прикрыл его ворохом рисунков. Тюремщик отпер дверь, и Годолфин выжидательно посмотрел на Дону.

— Ну, мадам, вы уже выбрали рисунок?

Дона снова принялась перебирать листы и даже нахмурила брови.

— Это действительно невероятно трудно, — сказала она. — Не знаю, чему отдать предпочтение: чайке или баклану? Не дожидайтесь меня, милорд. Вы же знаете, что женщины — существа нерешительные. Через минуту я последую за вами.

— Мне совершенно необходимо повидать врача, — оправдывался Годолфин. — Извините меня, мадам. Ты останешься здесь вместе с ее светлостью, — приказал он стражнику, покидая камеру.

Охранник снова запер дверь, на этот раз изнутри. Скрестив на груди руки, он с пониманием улыбнулся Доне.

— Неровен час, завтра будем справлять сразу два праздника, — заметил он.

— Да. Надеюсь, это будет мальчик. Тогда вам всем выкатят не одну бочку эля, — поддержала его Дона.

— Выходит, я не единственная причина для праздника? — поинтересовался Француз.

Стражник засмеялся и резко кивнул головой в направлении бойницы в стене.

— К середине завтрашнего дня о вас уже позабудут. Вы будете покачиваться на дереве, когда все остальные поднимут кружки за здоровье будущего лорда Годолфина.

— А ведь это несправедливо, что ни я, ни ваш узник не сможем выпить за появление сына и наследника, — улыбнулась Дона. Она вынула из кармана кошелек и кинула его тюремщику. — Да и вы, я думаю, не возражали бы присоединиться к нам, вместо того чтобы томиться внизу на карауле. Не воспользоваться ли нам отсутствием его светлости и не пропустить втроем по стаканчику?

Охранник усмехнулся и подмигнул пленнику.

— Не в первый раз придется мне пить перед чужой казнью, — проговорил он. — Но признаться, никогда не видел, как вешают французов. Говорят, они умирают раньше, чем мы, оттого что шейные позвонки у них более хрупкие. — После столь необычного заключения он отпер дверь и позвал снизу своего товарища. — Принеси-ка сюда три стакана и кувшин эля, — распорядился он.

Дона вопросительно взглянула на Француза, а тот, улучив удобный момент, одними губами беззвучно прошептал:

— Сегодня вечером. В одиннадцать.

Дона понимающе кивнула и прошептала:

— Я и Уильям.

Тюремщик поглядел на нее через плечо:

— Если его светлость застанет нас сейчас, я здорово поплачусь за это.

— Я заступлюсь за вас, — дружески улыбнулась Дона. — Его Величеству нравятся подобные шутки. Я все расскажу ему, когда буду при дворе. Как вас зовут?

— Захария Смит, миледи.

— Вот и хорошо, Захария. Если с вами приключится беда, я похлопочу за вас у самого короля.

Стражник хмыкнул. Появился его помощник с подносом в руках. Приняв поднос, Захария Смит запер за ним дверь и провозгласил:

— Долгих лет вашей светлости! А мне — набитого кошелька и хорошего аппетита. Вам же, сэр, я желаю скорейшей смерти.

Стражник разлил эль в стаканы. Дона, подняв свой стакан, добавила:

— Долгих лет также будущему лорду Годолфину.

Стражник причмокнул губами и залпом выпил содержимое стакана.

— Не можем же мы обойти своим вниманием леди Годолфин, — вмешался узник. — Накануне столь радостного события лишь она одна испытывает большие неудобства.

— И за доктора, — присоединилась Дона. — Ему предстоит горячая ночь.

Во время произнесения этого тоста в голове у нее зародилась неожиданная идея, но, встретив внимательный взгляд Француза, она поняла, что та же мысль появилась и у него.

— Захария Смит, вы женатый человек? — полюбопытствовала Дона.

Тюремщик захохотал:

— Дважды женатый, миледи. И к тому же отец четырнадцати детей.

— Тогда вы можете понять, как переживает сейчас его светлость, — улыбнулась она. — Но с таким опытным врачом, как доктор Уильямс, у него нет причин беспокоиться. Вы хорошо знаете доктора?

— Совсем нет, миледи. Я выходец с северного побережья, а не из Хестона.

— Доктор Уильямс, — мечтательно произнесла Дона, — такой забавный маленький человечек. У него круглое лицо и рот похож на пуговицу. О нем идет слава как о большом ценителе эля. Впрочем, это ведь не чуждо каждому.

— В таком случае мне жаль, что его нет сейчас с нами, — как бы между прочим заметил Француз, возвращая свой стакан. — Возможно, он не откажется заглянуть сюда попозже, когда, справившись со своей работой, осчастливит лорда Годолфина.

— Вряд ли это произойдет до полуночи, — авторитетно заметила Дона. — Как вы считаете, Захария Смит, отец четырнадцати детей?

— Полночь и впрямь самый подходящий час, ваша светлость, — согласился он. — Все мои девять мальчишек родились в аккурат, когда стрелки показывали двенадцать.

— Тогда решено, — подытожила Дона. — Я скажу сегодня доктору, что в честь знаменательного события его приглашает к себе Захария Смит — отец более чем чертовой дюжины ребятишек. Приятно будет в такой компании пропустить стаканчик эля, перед тем как приступить к дежурству ночью.

— Захария, этот вечер запомнится тебе на всю жизнь, — пообещал пленник.

Охранник поставил стаканы на поднос.

— Если лорд Годолфин получит сына, — сказал он, — в имении будет такой пир, что все, пожалуй, забудут, что вас надо повесить.

Дона взяла со стола рисунок чайки.

— Пора, — бросила она. — Я выбрала рисунок. Спустимся вместе, Захария, чтобы его светлость не застал тебя с подносом в руках, и оставим твоего пленника наедине с пером и нарисованными птицами. До свидания, Француз! Кто знает, может быть, завтра вам удастся выскользнуть так же легко, как перу из матраса.

Пленник поклонился:

— Все будет зависеть от крепости эля, которым мой стражник и доктор Уильямс будут угощаться вечером.

— Ну, если ему удастся перепить меня, то голова у него из камня, — самодовольно заметил тюремщик. От отпер дверь и придержал ее, давая Доне пройти.

— До свидания, леди Сент-Коламб, — тихо сказал узник.

Дона посмотрела на него широко открытыми глазами, впервые отдав себе отчет в том, что задуманный ими план по своему риску и безрассудству далеко превосходит все, что прежде совершал Француз. Если этот план провалится, то не останется никакой надежды на спасение и завтра в это время он уже будет болтаться на дереве. Француз улыбнулся, и Доне показалось, что в этой улыбке выразилась вся его сущность. За эту улыбку она и полюбила его. На минуту перед ее глазами возникла «La Mouette», она представила себе бухту, темные тени от деревьев, костер в лесу… Не оглядываясь, Дона вышла из камеры, держа в руках рисунок. «А он и не узнает, — подумала она, — что никогда я не любила его больше, чем в эту минуту».

С тяжелым сердцем она спускалась вниз по узкой лестнице вслед за стражником. Напряжение спало, и ноги у нее подкашивались от усталости. Тюремщик затолкал поднос под лестницу и с усмешкой произнес:

— Хотя он и стоит на пороге смерти, но держится вполне хладнокровно. Говорят, у этих французов вовсе нет чувств.

Дона с трудом выдавила из себя улыбку и похлопала его по плечу.

— Ты славный малый, Захария Смит, — сказала она. — Судьба преподнесет тебе много стаканов эля и часть из них — сегодня вечером. Я обязательно передам врачу, чтобы он заглянул к тебе. Не забудь — маленький человек со ртом, похожим на пуговицу.

— Зато с горлом — как колодец, — захохотал стражник. — Очень хорошо, ваша светлость. Я стану обязательно поджидать его, и он получит возможность утолить жажду. Только ни слова его светлости.

— Ни слова, Захария! — торжественно пообещала Дона. Она вышла из темной башни на солнечный свет. Навстречу по аллее шел Годолфин.

— Вы ошиблись, мадам, — запыхавшись и вытирая пот со лба, сказал он. — Карета на месте, а врач все еще у моей жены. Он решил не оставлять Люси одну, потому что она в некотором беспокойстве. Видно, слух обманул вас.

— И я напрасно отослала вас домой, — вздохнула Дона. — Как это глупо с моей стороны, дорогой лорд Годолфин. Но вы же знаете — женщины вообще глупый народ. Да, вот рисунок чайки. Как вы думаете, он понравится Его Величеству?

— Вы лучше разбираетесь в этом, нежели я, мадам, — сказал Годолфин. — Как вы нашли пирата? Таким же безжалостным, как ожидали?

— Тюрьма смягчила его, милорд. Или, возможно, он покорился судьбе, поняв, что побег из-под вашей охраны невозможен. Мне показалось, что он наконец оценил остроту и проницательность вашего ума.

— О! Он действительно произвел на вас такое впечатление? Странно, а я иногда думаю прямо противоположное. Но, знаете, эти иностранцы, они вроде женщин. Никогда нельзя угадать, что у них на уме.

— Очень меткое замечание, милорд, — сказала Дона.

Они уже были на пороге дома. Карета доктора все еще стояла рядом с домом, и слуга все еще держал под уздцы лошадку Доны.

— Надеюсь, вы зайдете к нам перекусить и отдохнуть, мадам, прежде чем ехать обратно? — галантно осведомился Годолфин.

— Нет, — отвечала Дона. — Я и так задержалась дольше, чем предполагала. Сегодня вечером мне предстоит уладить кучу дел, прежде чем пуститься в путь утром. Мое почтение вашей супруге. Передайте ей мои поздравления, когда она будет в состоянии принять их. Надеюсь, еще до наступления ночи она подарит вам маленькую копию с вашей светлости, дорогой лорд Годолфин.

— Все, мадам, в руках Всевышнего.

— Очень скоро, — сказала Дона, забираясь на лошадь, — все перейдет в руки врача, не менее умелые. Прощайте.

Она помахала ему рукой и, хлестнув лошадку, пустила ее в легкий галоп. Проезжая под башней, Дона натянула поводья и, подняв голову, просвистела песенку Пьера Бланка, которую тот часто исполнял на лютне. Из бойницы медленно, как снежинка, вылетело, кружась в воздухе, гусиное перо. Дона подхватила его, не думая о том, видит ли ее Годолфин с крыльца своего дома, и помахала на прощание рукой. Она выехала на большую дорогу и, смеясь, вставила перо в шляпу.

Глава 23

Стоя у окна в своей навронской спальне, Дона задумчиво смотрела в небо, в котором высоко над темнеющими деревьями показался узкий золотой серп молодого месяца.

«К удаче», — подумала она.

Дона медлила, глядя на застывшие тени деревьев и вдыхая сладкий аромат магнолии, растущей под самым окном. Ей казалось, что эта картина навсегда врежется ей в память, как и другие картины этого лета в Навроне, куда она уже никогда не вернется. Ее комната, как и весь дом, имела теперь нежилой вид. На полу стояли стянутые ремнями коробки. Вся одежда была сложена и упакована.

Дона вернулась домой после полудня, разгоряченная, забрызганная грязью. Грум принял у нее лошадку и отвел ее во двор. А в доме Дону уже поджидал конюх из хелстонской гостиницы.

— Сэр Гарри предупредил нас, — заговорил он, — что ваша светлость хотели бы нанять почтовую карету и завтра догнать его в Окахэмптоне.

— Да, — безучастно сказала Дона.

— Хозяин гостиницы послал меня вперед, чтобы передать вашей светлости, что завтра к полудню вам будет подана карета к дому.

— Спасибо, — пробормотала Дона, глядя мимо своего собеседника на аллею, обсаженную вековыми деревьями, и дальше — на лес, что спускался вниз до самой бухты. В ее сознании слова кучера не обретали реального содержания. Будущее казалось ей чем-то запредельным, не имеющим к ней никакого отношения.

Не проронив больше ни звука, Дона побрела в дом. Конюх с удивлением поглядел вслед леди, двигавшейся, как лунатик, не уверенный в том, поняла ли она его.

Дона заглянула в детскую. Ее поразил вид пустых кроватей, голых досок, с которых уже сняли ковры. Шторы на окнах задернуты, в комнате душно, как обычно бывает в нежилых помещениях. Под одной из кроватей валялась лапка от игрушечного кролика. Дона машинально подняла ее с пола и повертела в руках. Что-то печальное было в ней, как в забытой реликвии давних времен. Открыв дверцу массивного шкафа, Дона бросила туда лапу, захлопнула дверцу и быстро вышла из комнаты, чтобы никогда уже туда не возвращаться.

В семь часов вечера ей принесли ужин, до которого она едва дотронулась. Она приказала слугам не беспокоить ее весь оставшийся вечер, а также утром, потому что она хочет хорошо выспаться перед утомительным путешествием.

Оставшись одна, Дона развязала узел, который передал ей Уильям после возвращения ее от лорда Годолфина. Она вытащила грубые чулки домашней вязки, поношенные штаны и залатанную, веселой расцветки рубаху. Улыбнувшись, она вспомнила смущение Уильяма в тот момент, когда он передавал ей эти вещи.

— Это лучшее, что смогла раздобыть для вас Грейс, миледи, — словно оправдываясь, сказал он. — Они принадлежат ее брату.

— Они превосходны, Уильям, — утешила его Дона. — Пьер Бланк и тот не смог бы предложить лучшего.

Ей вновь предстояло сыграть роль мальчишки, но теперь уже в последний раз.

— Без юбки даже удобнее бегать, — бросила она Уильяму в ответ на его взгляд, полный сомнения. — А верхом я умею ездить и по-мужски.

Верный своему обещанию, Уильям уже раздобыл лошадей. Они договорились встретиться по дороге из Наврона в Гвик сразу после девяти часов вечера.

— Не забудьте, Уильям, — отныне вы доктор, а я ваш слуга. Вы должны будете звать меня Томом.

В величайшем смущении Уильям отвел от нее глаза.

— Миледи, — прошептал он, — язык отказывается мне повиноваться.

Дона засмеялась и объяснила ему, что врачи не имеют права приходить в такое замешательство, особенно после того, как с их помощью на свет появился наследник.

Переодеваясь, Дона с облегчением обнаружила, что одежда пришлась ей впору, даже туфли не терли ног, не то что те топорные башмаки на деревянной подошве, которые одолжил ей Пьер Бланк. В узелке нашелся даже платок и кожаный ремень. Глядясь в зеркало, Дона убрала локоны под платок. В зеркале она увидела загорелое, почти незнакомое лицо. «И вот я снова юнга», — подумала Дона.

У дверей она прислушалась, но было тихо, слуги уже разошлись по своим помещениям. Перед тем как спуститься по лестнице в столовую, Дона собрала все свое мужество. В темноте, при потушенных свечах, ей мерещился Рокингэм. Вот он ползет по лестнице с ножом в руках. «Лучше закрыть глаза, — подумала она, — и спускаться на ощупь, пробуя ногой ступени. Лишь бы не видеть огромного щита на стене и силуэта уходящей вниз лестницы». Она шла, вытянув перед собой руки и крепко зажмурив глаза, в висках стучало. Внезапно ее охватил страх, в темном углу зала ей снова почудился Рокингэм. В панике Дона метнулась к входной двери, отдернула засовы и выбежала в спасительную пустоту темной аллеи. Едва она вырвалась из дома, как страх пропал. Под ногами весело заскрипел гравий. В далеком бледнеющем небе она увидела молодой месяц.

Дона быстро зашагала, с удовольствием ощущая свободу движений в своей мальчишеской одежде. Настроение у нее поднялось. В такт шагам она несколько раз принималась напевать песенку Пьера Бланка, вспоминая его самого, его белозубую ухмылку и обезьянье лицо. Наверно, он теперь где-то на середине пролива, расхаживает по палубе «La Mouette», дожидаясь своего отставшего капитана.

За поворотом дороги показалась тень, отделившаяся от дерева. Это был Уильям. А у кромки дороги с лошадьми стоял какой-то паренек, вероятно, это был брат Грейс, который поделился с Доной своей одеждой. Когда Уильям приблизился, Дона чуть не прыснула со смеху. Он был облачен в черную пару, белые чулки и длинный завитой парик.

— Так кто это был, доктор Уильямс? — спросила Дона. — Сын или дочь?

Уильям сконфуженно поглядел на нее, явно не испытывая удовольствия от доставшейся ему роли. Он не мог смириться с тем, что должен представлять джентльмена, тогда как она — простого грума. Ему это казалось кощунством.

— Что ему известно? — спросила шепотом Дона, скосив глаза на его спутника.

— Ничего, миледи, — тоже шепотом ответил Уильям. — Он знает, что я друг Грейс и сейчас нахожусь в бегах, а вы — мой приятель и помогаете мне скрыться.

— В таком случае, не забывайте, что я Том, — не терпящим возражения тоном проговорила Дона. Не удержавшись от желания подразнить Уильяма, она запела песенку Пьера Бланка и, подойдя к одной из лошадей, легко вспрыгнула в седло, улыбнулась пареньку и, вонзив пятки в бока животного, пустила его во весь опор, оглядываясь на своих отставших спутников.

Подъехав к поместью Годолфина, они спешились и оставили паренька караулить лошадей. Дона и Уильям одолели еще с полмили пешком и, наконец, подошли к воротам парка. Час был поздний. В черном небе зажглись первые звезды. По пути они почти не разговаривали. Хотя все детали плана были обдуманы заранее, все же в них вселился страх, подобный тому, что бывает у актеров, которым предстоит впервые выйти на сцену перед публикой. Ворота были заперты. Они перелезли через стену и, стараясь спрятаться от сторожа, стали пробираться в тени деревьев к подъездной аллее. В доме все окна верхнего этажа были освещены.

— Сын и наследник заставляет себя долго ждать, — шепнула Дона и смело пошла по аллее, оставив Уильяма в стороне.

У входа в конюшню на мощеном каменном дворе она увидела карету доктора. На ее переднем сиденье под самым фонарем играли в карты кучер и один из грумов Годолфина. Слышалось бормотание низких голосов и тихие взрывы смеха. Дона вернулась к Уильяму. Из-за темного парика и большой шляпы его маленькое бледное лицо казалось еще меньше. Рот был сжат в тонкую, решительную линию. Под одеждой угадывались очертания пистолета.

— Вы готовы? — спросила Дона.

Он кивнул и обреченно зашагал по аллее к башне. Ему явно недоставало актерского мастерства. «Сумеет ли он быть убедительным в своей роли или начнет спотыкаться через каждое слово и провалит весь спектакль?» — подумала Дона.

Перед самой дверью башни они переглянулись, и Дона похлопала Уильяма по плечу. В первый раз за весь вечер он улыбнулся и кивнул, давая понять, что не подведет. Стоило ему постучать в дверь башни, как он чудом преобразился. Перед Доной стоял уже не прежний тихий, вкрадчивый Уильям, а настоящий врач, уверенный в себе. Зычным грубоватым голосом он взывал к стражникам:

— Есть ли здесь некий Захария Смит? Его хочет видеть доктор из Хелстона.

В башне откликнулись, дверь вскоре распахнулась, и на пороге показался стражник. От жары он скинул куртку и закатал рукава выше локтей. Увидев «доктора», он радостно ухмыльнулся.

— Выходит, ее светлость не забыла своего обещания? Входите, сэр. Добро пожаловать. У нас здесь столько эля, что хватит окрестить младенца, да и вас в придачу. Так это был мальчик?

— Именно так, мой друг, — сказал Уильям. — Чудесный мальчуган, точное подобие его светлости.

Он довольно потер руки и последовал за тюремщиком внутрь башни. Дверь они за собой не закрыли, и Дона, пробравшись поближе, могла слышать, что происходит внутри. Она слышала их шаги, звон стаканов, смех стражника.

— Ну, рассказывайте, сэр! — проговорил стражник. — Я четырнадцать раз становился отцом и кое-что смыслю в деторождении. Так сколько весит ребенок?

— О, — замялся Уильям. — Ах да, вес. Дайте-ка взглянуть…

Дона давилась от смеха, представляя, в каком недоумении сдвинулись брови Уильяма, для которого явилось настоящим открытием то, что вокруг какого-то младенца может возникнуть столько вопросов.

— Что-то около четырех фунтов, не могу припомнить точную цифру, — наконец ляпнул он наобум.

Тюремщик даже присвистнул от крайнего изумления, а его помощник так просто затрясся от хохота.

— И вы называете его славным мальчуганом? — воскликнул он. — Хоть убейте меня, сэр, но этот ребенок — не жилец на белом свете. Мой младшенький при рождении потянул на все одиннадцать фунтов, а выглядел совсем крохой.

— Разве я сказал четыре? — спохватился Уильям. — Ну, конечно, оговорился. Я хотел сказать четырнадцать. Более того, теперь-то я припоминаю — он весил где-то между пятнадцатью и шестнадцатью фунтами.

Тюремщик снова присвистнул.

— Храни вас господь, сэр. Как же вы справились с такими родами? Вам, наверно, приходилось спасать ее светлость, а не ребенка. Как она себя чувствует?

— Прекрасно, — с готовностью ответил Уильям. — В самом радостном настроении. Я ушел, когда она с его светлостью обсуждали, каким именем наречь новорожденного.

— Никогда бы не подумал, что она такая отважная женщина! — удивился стражник. — После всего этого вы, сэр, заслужили тройную порцию эля. Принять ребенка весом в шестнадцать фунтов — это вам не шутка. За вас, сэр, за младенца и за ту леди, что была у нас! Она стоит двадцати леди Годолфин — или я уже совсем ничего не понимаю в жизни!

На некоторое время установилась тишина, прерываемая звяканьем стаканов. Дона слышала, как тюремщик глубоко вздохнул и причмокнул губами.

— Ручаюсь, во Франции иначе варят это зелье, — наконец возобновил он беседу. — Там все больше виноград, лягушки всякие, улитки и все такое. Недавно я снес стаканчик наверх, своему пленнику. И скажу вам, сэр, что для человека, готовящегося утром умереть, он просто рыба с холодной кровью. Одним глотком он осушил стакан и, посмеиваясь, похлопал меня по плечу.

— Что с них взять, с этих иностранцев? — вмешался в разговор второй стражник. — Все они на один лад — французы, голландцы, испанцы… Им подавай женщин и выпивку, больше их ничто не интересует. А стоит вам от такого отвернуться, как сразу получите удар в спину.

— Что, скажите мне, делает человек в свой последний день на этой земле? — не унимался Захария. — Видано ли, чтобы он покрывал листы бумаги рисунками разных птиц или просто сидел, покуривая и улыбаясь сам себе? Думаете, он послал за священником? Они ведь рьяные паписты, эти французы: у них сперва грабеж и насилие, а после исповедь и распятие. У всех, только не у нашего Француза. Я так думаю, он решил, что сам себе является судьей. Еще стаканчик, доктор?

— Спасибо, друг мой, — не отказался Уильям. «Какая крепкая голова у Уильяма, если любое количество эля ему нипочем», — удивленно подумала Дона.

И тут Уильям кашлянул, давая ей тем самым тайный сигнал.

— Любопытно было бы взглянуть на этого человека, — промолвил он. — Особенно после всего, что вы о нем рассказали. По общим отзывам, этот злодей не ведает жалости. Хвала Создателю, мы избавим от него нашу землю. Сейчас-то он, вероятно, спит, если вообще человек способен проспать свою последнюю ночь.

— Спит?! Господь с вами! Нет, сэр. Опрокинув в себя два стакана эля, он сказал мне тогда, что, если вы заглянете сюда до полуночи, то он будет рад вместе с вами осушить еще по стаканчику — за сына и наследника. — Тюремщик захохотал и, понизив голос, добавил: — Конечно, это против правил, но вы не можете желать худа человеку, которого утром должны повесить, будь он даже пират и француз, — не правда ли, сэр?

Дона не смогла разобрать ответ Уильяма, но услышала звон монет, шарканье шагов и голос тюремщика:

— Благодарю, сэр. Вы настоящий джентльмен. Когда моя жена снова соберется рожать, я приглашу к ней только вас.

Дона слышала, как они поднимаются по лестнице. Она судорожно сглотнула и вонзила в ладони ногти. Наступал самый опасный момент. Если ее узнают, все будет потеряно. Она обождала, пока, по ее подсчетам, они добрались до камеры. Послышался гул голосов, скрежет ключа в замке и лязг отодвигаемой двери. Тогда Дона рискнула зайти в башню. Она увидела со спины двух стражников: один сидел на скамье, зевая и потягиваясь, второй стоял, глядя вверх на лестницу. Помещение освещалось тусклым светом одного фонаря, свисавшего с балки. Держась в тени, Дона спросила:

— Есть ли здесь доктор Уильямс?

Мужчины обернулись на ее голос. Тот, что сидел на скамейке, спросил, сощурившись:

— Что тебе надо от него?

— За ним послали из дома, — ответила она. — Ее светлости сделалось хуже.

— И немудрено, — откликнулся другой стражник. — Попробуй-ка роди ребенка в шестнадцать фунтов. Погоди, паренек, я схожу за ним. — Он начал подниматься по лестнице, на ходу выкрикивая: — Захария, доктора требуют назад, в дом.

Подождав немного, Дона толкнула ногой дверь, задвинула засов и опустила решетку, прежде чем стражник на скамейке успел шевельнуться. Он вскочил и заорал:

— Эй, олух, какого дьявола ты тут делаешь?

Между ними находился стол. Охранник кинулся к ней, но Дона, собрав все силы, опрокинула стол; падая, тот придавил стражника. Почти одновременно с верхней площадки лестницы донеслись приглушенные крики и звуки ударов. Схватив кувшин с элем, Дона швырнула его в фонарь, свет погас. Стражник кое-как выкарабкался из-под стола, поднялся на ноги и завопил, взывая к Захарии, ругаясь и спотыкаясь в темноте. Вдруг с лестницы раздался голос Француза:

— Ты здесь, Дона?

— Да, — неожиданно громко выпалила она, разрываясь между страхом и неудержимым желанием захохотать. Он мягко спрыгнул на пол через перила и в темноте отыскал стражника. Дона слышала, как они боролись возле лестницы, затем последовал звук глухого удара. Тяжело застонав, стражник повалился на стол.

— Дай мне свой платок, Дона, он мне нужен для кляпа, — сказал Француз. И когда Дона сорвала с головы платок и передала ему, он быстро добавил: — Посмотри за ним, но по всей вероятности он не сможет двинуться с места.

Француз снова скрылся в темноте, пробираясь наверх к своей камере.

— Ты справился с ним, Уильям? — послышался его голос, затем раздался какой-то странный всхлип и шуршащий звук, будто что-то волокли по полу.

Стражник, лежавший подле Доны, очнулся и с трудом перевел дыхание. А ей с трудом удавалось сдерживать смех. Оклик Француза привел ее в чувство:

— Открой дверь, Дона, и посмотри, свободен ли путь.

На ощупь она пробралась к двери и с трудом справилась с тяжелыми засовами. Наконец дверь подалась, и Дона выглянула наружу. Ее внимание привлек стук колес. По аллее от дома катила карета доктора, кучер щелкал хлыстом и понукал лошадь. Дона бросилась назад, чтобы предупредить Француза, но тот был уже рядом с ней. В его глазах Дона увидела тот же искрометный смех, который уже наблюдала, когда он похитил завитой парик с головы Годолфина.

— Ради всего святого, — взмолилась она. — Ведь это врач возвращается к себе домой.

Но он уже вышел на аллею и предупреждающе поднял вверх руки.

— Что ты делаешь? — взывала к нему Дона. — Ты что, с ума сошел?!

Но он только засмеялся, не обращая внимания на ее уговоры. Кучер натянул вожжи, и в окне кареты появилось уставшее лицо врача.

— Кто вы и что вам угодно? — ворчливо осведомился он.

Француз ухватился руками за окно и ослепительно улыбнулся.

— Скажите, получил ли его светлость желанного наследника? И доволен ли он ребенком?

— Как же! — отмахнулся врач. — У него родилась пара девчонок-двойняшек. Я был бы крайне благодарен, если бы вы убрали руки с моей кареты и дали мне возможность проехать. Все, о чем я мечтаю, — это ужин и постель.

— Однако для начала вы подбросите нас, не правда ли? — нагло заявил Француз и молниеносным движением спихнул кучера на землю.

— Забирайся рядом со мной, Дона! — крикнул он. — Мы прокатимся с шиком, если прокатимся вообще.

Содрогаясь от смеха, Дона исполнила его приказание. В дверях башни показался Уильям — без шляпы и парика. Он направил свой пистолет прямо в лицо перепуганного доктора.

— Садись, Уильям, — приказал Француз. — Если у тебя еще остался эль, угости им доктора — у него сегодня выдалась ночка потяжелее, чем у нас.

Карета покатила по подъездной дороге, лошадь перешла на галоп. Когда они поравнялись с воротами парка, Француз крикнул показавшемуся в окне сторожки заспанному привратнику:

— Ну-ка, распахни их. У твоего хозяина родились две девочки, и доктор хочет поспеть домой к ужину. Что до меня и моего юнги, то сегодня мы накачались элем на тридцать лет вперед.

Сторож поспешил отворить ворота, но, когда из проезжавшей мимо него кареты раздались протестующие крики врача, он в изумлении открыл рот.

— Куда мы гоним, Уильям? — крикнул Француз. Уильям высунул голову в окно кареты.

— На дороге, в миле отсюда, нас ждут лошади, месье, — громко сказал он. — А скачем мы к побережью, в Портлевен.

— Лично я скачу навстречу собственной гибели, — весело проговорил Француз, обнимая и целуя Дону. — Разве ты не знаешь, что это моя последняя ночь на земле? Завтра я буду повешен!

Лошади неслись во весь опор, пыль летела из-под колес, карета подскакивала на ухабистом большаке.

Глава 24

Опасность миновала, а вместе с ней осталась позади и безумная веселость. Где-то на дороге валялась опрокинутая карета, и лошадь без поводьев паслась на зеленом лугу. Где-то брел по большаку доктор. А на полу в темнице лежали связанные стражники с кляпами во рту… Все это уже отошло в прошлое и не имело отношения к наступившей ночи. Было далеко за полночь. На небе зажглись миллионы звезд.

Дона стояла возле своей лошади, зачарованно глядя на озеро, отделенное от моря высоким наносом из гальки. Морские волны с силой ударяли о берег, но не могли встревожить озерной глади. Лишь изредка накатывала высокая волна. Словно что-то бормоча и вздыхая, она переплескивалась через галечный барьер, и тогда озеро подергивалось зыбью, нарушавшей зеркальность водной глади. Но рябь вскоре пропадала, отнесенная к зарослям тростника. Слышались птичья возня, испуганный крик потревоженной куропатки, шорохи тысяч безымянных существ, нарушавших тишину ночного мира.

Вдали, за лесом и холмом, лежала деревня Портлевен. Там у мола были пришвартованы рыбачьи лодки. Уильям перевел взгляд с лица своего хозяина на дальний холм.

— Месье, — сказал он, — будет разумнее, если я отправлюсь прямо сейчас, до рассвета, найду лодку и приведу ее морем к этой отмели. Когда взойдет солнце, мы сможем отчалить.

— Думаешь, ты найдешь здесь лодку? — спросил Француз.

— Да, месье. У входа в гавань наверняка отыщется маленький ялик. Я навел справки, перед тем как уехать из Гвика.

— Уильям удивительно находчив, — заметила Дона, — и он никогда ни о чем не забывает. Благодаря ему сегодня утром вместо казни состоится отплытие маленькой лодки.

Француз взглянул на своего слугу, а тот, бросив на Дону быстрый, полный признательности взгляд, повернулся и пошел прочь через насыпь. Его нелепая трогательная фигурка в длиннополом черном сюртуке и большой треугольной шляпе вскоре исчезла в темноте.

Они остались одни, лишь лошади паслись на берегу озера, издавая тихий похрустывающий звук. В лесу шелестели листвой высокие деревья. Выбрав у самого озера заполненную белым песком лощину, они развели в ней костер. Вскоре высоко в воздух взметнулось пламя, весело затрещали сухие ветки.

Француз стоял на коленях у костра, пламя освещало его лицо, шею, руки.

— Помнишь, — спросила Дона, — как однажды ты пообещал приготовить мне цыпленка на вертеле?

— Да. Но сегодня у меня нет ни цыпленка, ни вертела. Вместо этого мой юнга должен будет удовольствоваться поджаренным хлебом.

Сказав это, Француз сосредоточил все свое внимание на приготовлении скромного ужина. Жар костра опалял его. Он потряс головой и вытер лоб рукавом своей рубашки. У Доны защемило сердце. Никогда ей не забыть этой ночи, усыпанного звездами неба, озера, плещущего о берег моря, и этого костра…

За ужином Француз неожиданно спросил ее:

— Значит, ты сразилась с мужчиной, моя Дона? И его нашли мертвым на полу Навронского замка?

Дона пристально посмотрела на него, но он, похрустывая ломтиком хлеба, глядел в сторону.

— Как ты узнал? — изумилась она.

— Мне предъявили обвинение в его убийстве. Я вспомнил участника твоих забав в Хэмптон-Корте, дышащее ненавистью лицо мужчины, у которого я отбирал его кольца, и, сопоставив все это, понял, что произошло после того, как мы расстались той ночью.

Дона обвила руками колени и устремила взгляд на озеро.

— Помнишь, когда мы ходили на рыбалку, я не могла выдернуть крючок из рыбьей губы. Но то, что я испытала той ночью, было совсем другое. Сначала был страх, а потом пришла ярость. Я сняла со стены щит, и… и он умер.

— Что вызвало твой гнев?

На мгновение Дона задумалась, пытаясь вспомнить, затем сказала:

— Это был Джеймс. Он проснулся и заревел.

— Значит, Джеймс проснулся и заревел, — проговорил задумчиво Француз. Он бросил в озеро камешек, от которого по воде пошли круги, быстро исчезнувшие, затем лег на песок и протянул руку Доне. Она подошла и опустилась на землю рядом с ним. — Я думаю, что леди Сент-Коламб больше не станет бесчинствовать на улицах Лондона, — сказал он. — Ей на долю и так выпало немало приключений.

— Леди Сент-Коламб станет настоящей матроной, милостивой к своим слугам и деревенским жителям. Когда-нибудь у нее появятся внуки, и она расскажет им историю о пирате, о том, как ему удалось бежать…

— А что будет с моим юнгой?

— Иногда юнга будет просыпаться по ночам в страшной тоске, вымещая на подушке всю свою боль…

Темная, притихшая, лежала у их ног заводь, морские волны лениво ворочали гальку в полосе прибоя.

— В Бретани есть один дом, — вновь заговорил Француз. — Когда-то в нем жил человек по имени Жан-Бенуа Абери. Может статься, что он вернется туда, завесит голые стены от пола до потолка рисунками птиц и портретами своего юнги. Но с течением лет портреты юнги потемнеют, линии сотрутся…

— В какой части Бретани находится дом Жана-Бенуа Абери? — спросила Дона.

— В Финистере, а это край света, моя дорогая Дона.

Дона представила себе суровые скалы, изборожденный оврагами мыс, разбивающиеся о камни морские волны, по-детски кричащих чаек. Когда солнце жжет особенно немилосердно, трава выгорает и жухнет, но затем с запада налетает теплый влажный ветер, он приносит с собой дождь и туман…

— Там есть зубчатый обломок скалы, выступающий в море, — продолжал Француз. — Мы зовем его Пуант дю Ратц. На нем ничего не растет, оттого что день и ночь напролет, сметая все на своем пути, на него дует западный ветер. В открытом море, неподалеку от этого места, сталкиваются два течения, рождая буруны, брызги разносятся оттуда на пятьдесят футов вверх.

С середины озера вдруг налетел холодный ветерок, звезды заволокло дымкой, и они потускнели. Был тот час глубокой ночи, когда ничто не нарушало тишины, только нежно плескалось море о берег.

— Ты думаешь, «La Mouette» все еще ждет тебя в открытом море недалеко отсюда? — спросила Дона. — Может быть, утром ты увидишь ее на горизонте?

— Непременно, — ответил он.

— Ты взойдешь на ее борт и снова станешь капитаном. Возьмешь в руки штурвал, почувствуешь под ногами качание палубы…

— Да.

— А Уильям? Ведь ему на море делается худо. Он, наверно, захочет вернуться в Наврон?

— Нет. Уильям снова почувствует на своих губах вкус соли. Возможно, еще до сумерек, если ветер не спадет, он снова увидит землю и с мыса на него повеет теплым запахом травы. Но это уже будет Бретань.

Дона лежала рядом с ним, заложив руки за голову. Бледность обманчивого рассвета тронула небо, ветер подул сильнее, чем прежде.

— Я часто думаю о тех временах, — проговорил Француз, — когда мир впервые коснулась порча и люди забыли, как надо жить, чтобы любить и быть счастливыми. Только один раз, Дона, бывает такое в жизни человека…

— Наверное, виновата была женщина, — продолжила Дона его мысль. — Это она велела мужчине строить дом сначала из тростника, затем — из дерева, а после — каменный дом. Пришли другие мужчины и другие женщины, и больше ничего не осталось — ни холмов, ни озер, ничего, кроме маленьких каменных домов, похожих друг на друга.

— Зато мы нашли свое озеро и свои холмы. Правда, только на одну ночь. И теперь у нас осталось лишь три часа до рассвета.

С приближением дня небо становилось ясным, чистым и холодным, отражаясь в озере, как в серебряном блюде. В лесу встрепенулись птицы. Они поднялись с песчаной косы, и Француз выкупался в обжигающе-холодной воде. Выйдя из воды, он оделся и зашагал по гальке навстречу приливу. В нескольких сотнях ярдов от берега, покачиваясь на волнах, стояла на якоре маленькая лодка. Завидев Француза, Уильям вытащил длинные весла и начал грести ему навстречу.

Они стояли на берегу, когда внезапно на горизонте показался белый парус. По мере того как корабль приближался, яснее проступали его очертания: наклонные мачты, наполненные ветром паруса. «La Mouette» возвращалась за своим капитаном… Когда Француз забрался в рыбачий ялик и поднял небольшой парус на единственной мачте, Доне показалось, что этот момент был неразрывным продолжением другого, давно ушедшего мгновения, когда с мыса на горизонте она увидела корабль, такой странный и нереальный в утреннем тумане, будто он принадлежал другому веку и другому миру… Далеко за морем, как огненный шар, тяжелое и красное, взошло солнце.

Маленький фотограф

(Перевод В. М. Салье)

Маркиза сидела в своем кресле на балконе отеля. На ней был один капот, а ее блестящие золотистые волосы, только что уложенные и заколотые шпильками, перехвачены широкой бирюзовой лентой того же тона, что и глаза. Возле кресла стоял маленький столик, а на нем три флакончика с лаком для ногтей, разных оттенков. Из каждой бутылочки она нанесла тонкий слой на три пальца и теперь, вытянув руку, изучала полученный эффект. Нет, лак на большом пальце слишком яркий, слишком красный, он придает ее тонкой смуглой руке неспокойный, несколько возбужденный вид, словно на нее упала капелька крови из свежей раны.

Лак на указательном пальце был розовый, резкого оттенка, он тоже казался ей неверным, не соответствующим ее нынешнему настроению. Это был красивый сочный розовый цвет, уместный в гостиной или в бальном зале, на приеме, когда стоишь, медленно обмахиваясь веером из страусовых перьев, а вдали раздаются звуки скрипок.

Средний палец покрывала тончайшая шелковистая пленка, цвет которой трудно было определить. Не малиновый и не алый, а какой-то более тонкий, мягкий оттенок. В нем виделся блеск пиона, который еще не совсем распустился навстречу утреннему солнцу, он еще в бутоне и покрыт капельками утренней росы. Прохладный и тугой, он глядит на пышную зелень лужайки с высоты бордюра на террасе и раскроет свои нежные лепестки только под лучами полуденного солнца.

Да, этот оттенок — именно то, что нужно. Она взяла кусочек ваты и стерла неподходящий лак с двух ногтей, а затем обмакнула кисточку в выбранный флакон и быстрыми уверенными мазками, словно художник-профессионал, стала наносить лак на ногти.

Закончив, она устало откинулась на спинку кресла, помахивая перед собой руками, чтобы высох лак, — странные жесты, напоминающие движения жрицы. Потом наклонилась, рассматривая ногти на ногах, видные сквозь сандалии, и решила, что вот сейчас, через минуту, она их тоже покрасит, — смуглые руки, смуглые ноги, спокойные и незаметные, вдруг наполнятся жизнью.

Но сначала нужно отдохнуть, перевести дух. Слишком жарко, не хочется отрывать спину от уютного кресла и наклоняться вперед, словно мусульманин на молитве, ради того, чтобы покрасить ногти на ногах. Времени для этого сколько угодно. В сущности говоря, у нее впереди целый день, целый томительный длинный день, так похожий на все остальные.

Она закрыла глаза.

Отдаленные звуки гостиничной жизни доносились до нее как бы сквозь сон, звуки были приглушенные, приятные, ибо она была частью этой жизни и в то же время свободна, не связана неумолимыми требованиями домашнего уклада. На верхнем балконе кто-то с шумом отодвинул стул. Внизу, на террасе, официанты устанавливали яркие полосатые зонтики над маленькими столиками, готовясь к обеду. Было слышно, как в зале ресторана отдает распоряжения maître d’hôtel[1]. В соседнем номере femme de chambre[2] убирала комнаты. Передвигали мебель, скрипнула кровать. Этажом выше valet de chambre[3] сметал метелкой пыль с широких перил балкона. Слышались их приглушенные голоса, иногда недовольное ворчанье. Потом они ушли. Наступила тишина. Ничего, кроме ленивого плеска волн, ласкающих горячий песок; а где-то вдали, достаточно далеко, чтобы это не мешало, смех и голоса играющих детей, в том числе и ее собственных.

Внизу на террасе кто-то из гостей заказал кофе. Дым от его сигареты, поднимаясь вверх, долетел до ее балкона. Маркиза вздохнула, и ее прелестные руки упали, словно две лилии, по обе стороны шезлонга. Вот он, покой, полное умиротворение. Если бы можно было удержать этот миг еще хотя бы на один час… Однако что-то говорило ей, что, когда минует этот час, к ней снова вернется демон неудовлетворенности и скуки, будет терзать ее даже теперь, когда она наконец свободна, отдыхает от домашней рутины.

На балкон залетел шмель, покружился возле бутылочки с лаком и, сев на распустившийся цветок, принесенный кем-то из детей, заполз внутрь. Когда он оказался внутри цветка, жужжанье прекратилось. Маркиза открыла глаза и увидела, что опьяненное запахом насекомое заползает все глубже внутрь цветка. Потом шмель снова взмыл в воздух и полетел своей дорогой. Очарованье было нарушено. Маркиза подобрала с пола письмо, которое получила от Эдуара, своего мужа.

«…Итак, моя драгоценная, как выяснилось, я не сумею к Вам приехать. Дома слишком много дел, которые я не могу никому доверить. Конечно, я сделаю все возможное, чтобы забрать Вас отсюда в конце концов. А пока купайтесь, отдыхайте и старайтесь не скучать. Я уверен, что морской воздух принесет Вам большую пользу. Вчера я ездил навестить maman[4] и Мадлен, и у меня такое впечатление, что старый кюре…»

Крохотная морщинка, единственный предательский знак, портивший прелестное гладкое лицо маркизы, обозначилась возле уголка ее губ. Опять та же история. Вечно у него дела. Именье, леса, арендаторы, коммерсанты, с которыми он должен встречаться, неожиданные поездки, которые никак невозможно отложить. Вот и получается, что у Эдуара, ее мужа, несмотря на всю его любовь, никогда не остается времени для жены.

Еще до свадьбы ее предупредили, как все это будет. «C’est un homme tres serieux, Monsieur le Marquis, vous comprenez»[5]. Как мало ее это смущало, как охотно она согласилась — ведь что может быть лучше, чем маркиз, да еще к тому же серьезный человек? Что может быть прекраснее, чем это шато и огромные поместья? Или дом в Париже и целый штат покорных почтительных слуг, которые называют ее Madame la Marquise[6]? Сказочный мир для такой девушки, как она, выросшей в Лионе, дочери вечно занятого врача и больной матери. Если бы не появился вдруг маркиз, она бы вышла за молодого доктора, помощника своего отца, и была бы обречена на такую же монотонную жизнь в Лионе.

Романтический брак, ничего не скажешь. Конечно же, его родня отнеслась поначалу к этому событию неодобрительно. Однако Господин Маркиз, человек немолодой и serieux[7] — ему было уже за сорок, — знал, чего хочет. А она была красавица, так что и рассуждать было не о чем. Они поженились. У них родились две дочери. Они были счастливы. И все-таки иногда… Маркиза поднялась с кресла и, пройдя в спальню, села перед зеркалом и вынула шпильки из волос. Даже это усилие ее утомило. Она сбросила капот и осталась безо всего. Иногда она ловила себя на мысли, что жалеет об этой однообразной жизни в Лионе. Вспоминала, как они смеялись и шутили с подругами, как хихикали тайком, когда случайный прохожий на улице бросал в их сторону взгляд, вспоминала, как писали записочки и шептались в спальне, когда подруги приходили в гости пить чай.

А теперь она — Госпожа Маркиза, и ей не с кем ни посмеяться, ни поговорить по душам. Все ее окружение составляют скучные немолодые люди, накрепко привязанные к прошлой, давно прожитой жизни, которая никогда не меняется. Эти бесконечные визиты в их шато родственников Эдуара. Мать, сестры, братья, их жены. Зимой в Париже — то же самое. Ни одного нового лица, никогда не появится незнакомый человек. Раз только было интересно, когда пришел, кажется к обеду, кто-то из деловых знакомых Эдуара. Пораженный ее красотой, когда она вошла в гостиную, он бросил на нее дерзкий восхищенный взгляд и, поклонившись, поцеловал ей руку.

Глядя на него во время обеда, она рисовала в своем воображении тайные встречи с этим человеком, как она едет в такси к нему, в его квартиру, входит в тесный, темный ascenseur[8], звонит и попадает в чужую незнакомую комнату. Однако по окончании обеда гость откланялся и отправился по своим делам. Потом, после его ухода, она вспомнила, что он далеко не красавец, что даже зубы у него не свои, а вставные. Но этот восхищенный взгляд, мгновенно отведенный, — вот чего ей не хватало.

Сейчас она причесывалась, сидя перед зеркалом. Сделав пробор сбоку, внимательно смотрела, как это будет выглядеть. Нужно просто повязать ленту в тон лаку на ногтях, она будет отлично гармонировать с золотом волос. Да, да… А потом белое платье и тот шифоновый шарф, небрежно накинутый на плечи, так что когда она выйдет на террасу вместе с детьми и гувернанткой и maître d’hôtel[9] с поклонами поведет их к столику под пестрым полосатым зонтиком, люди станут шептаться между собой, следить восхищенным взглядом, как она, нарочно, нагнется к одной из дочерей и ласковым материнским жестом оправит локоны на детской головке, — очаровательная картинка, полная изящества и грации.

Однако сейчас, когда она сидела перед зеркалом, в нем отражалось только ее обнаженное тело и капризный печальный рот. У других женщин бывают любовники. Рассказанные шепотом скандальные истории доходили до ее ушей даже во время тех бесконечно утомительных обедов, когда на другом конце стола сидел Эдуар. Скандалы случались не только среди блестящего общества нуворишей — знаться с ними ей не дозволялось, — но и в том узком кружке старой noblesse[10], к которому она теперь принадлежала. «Вы знаете, говорят, что…», а потом шептали друг другу на ухо, удивленно поднимали брови, пожимали плечами.

Иногда какая-нибудь гостья уходила после чая, не дожидаясь шести часов, извинившись и объяснив, что ей нужно побывать еще в одном месте, и маркиза, выражая в свою очередь сожаление и прощаясь с гостьей, спрашивала себя: а может быть, она спешит на свиданье? Может, через двадцать минут, а то и раньше эта смуглая маленькая графиня — ничего в ней нет особенного, — дрожа и тайно улыбаясь, будет сбрасывать с себя одежды?

Даже у Луизы, ее подруги по Лионскому лицею, которая уже шесть лет была замужем, был любовник. В своих письмах она никогда не упоминала его имени. Всегда называла его mon ami[11]. Между тем они встречались два раза в неделю, в понедельник и в четверг. У него был автомобиль, и они отправлялись за город, даже зимой. И Элиза писала своей подруге: «Воображаю, какой плебейской кажется тебе моя интрижка. У тебя-то, наверное, толпы любовников. Какие, должно быть, интересные истории! Расскажи мне о Париже, о балах, на которых ты бываешь. Кто твой избранник в нынешнем сезоне?» Ответные письма маркизы были полны намеков и многозначительных умолчаний. В ответ на некоторые вопросы она отделывалась шуткой и углублялась в описание платья, в котором была на последнем приеме. Однако ничего не писала о том, что это был официальный, невероятно скучный прием, который кончился уже к полуночи. Не писала она и о том, что Париж она знает лишь постольку, поскольку видит его из окна автомобиля на прогулке с детьми или по дороге к couturier[12], когда едет примерять очередное платье, или к coiffeur[13], чтобы попробовать новую прическу. Что касается жизни в имении, то она описывала комнаты, да, да, и многочисленных гостей, длинные тенистые аллеи парка, бесконечные гектары леса и ни слова не писала о затяжных дождях по весне или о том, как тяжело переносится летний зной, когда кажется, что все вокруг — леса и долины — окутано саваном молчания. «Ah! Pardon, je croyais que madame était sortie…»[14].

Он вошел в комнату без стука, этот valet de chambre[15], держа в руках свою метелку, и тут же скромно ретировался, успев, однако, увидеть, как она сидит перед зеркалом совершенно нагая. Конечно же, он знал, что она никуда не выходила, ведь буквально минуту назад он видел ее на балконе. А что за выражение мелькнуло у него в глазах, прежде чем он выскочил из комнаты? Неужели в его восхищенном взгляде сквозила жалость? Словно он хотел сказать: «Такая красавица и совсем одна? У нас в отеле не часто такое встретишь, сюда приезжают, чтобы приятно провести время».

Боже мой, какая жара! Даже от моря никакой прохлады. Капельки пота собрались под мышками, струйками побежали по бокам.

Лениво, неспешно она оделась, надела прохладное белое платье и вышла на балкон; дернув за шнурок, откинула тент над балконом и стояла так, под лучами знойного полуденного солнца. Яркими пятнами выделялись подкрашенные губы, ногти на руках и на ногах и шарф, накинутый на плечи. Темные очки придавали особую глубину всему, на что падал глаз. Море, нежно-голубое, если смотреть без очков, приобретало лиловый оттенок, а белый песок становился зеленовато-коричневым. Яркие, кричащие цветы в кадках напоминали о тропиках. Маркиза оперлась о перила, и нагретое дерево обожгло ей руки. Снова донесся запах дыма от сигары неизвестного курильщика. Внизу на террасе звякнула рюмка, официант принес кому-то аперитив. Заговорила женщина, ей ответил мужской голос, потом оба засмеялись.

Эльзасская овчарка, высунув язык, с которого капала слюна, побрела через террасу к стенке, в поисках прохладного местечка. Группа молодых людей прибежала с пляжа — на их бронзовых обнаженных спинах все еще блестели капельки теплой морской воды; официанту крикнули, чтобы он принес мартини. Американцы, конечно. Полотенца они побросали на стулья. Один из них свистнул собаке, однако та не пошевелилась. Маркиза смотрела на них с презрением, к которому, однако, примешивалась зависть. Они были свободны, могли приехать и уехать, сесть в машину и двинуться дальше, в какое-нибудь другое место. Вся их жизнь — бурное бездумное веселье, и ничего больше. Они всегда в компании, человек шесть-восемь. Конечно же, разбиваются на пары, сидят рядом друг с дружкой, обнимаются. Однако в их веселье — именно это казалось маркизе достойным презренья — не было ничего таинственного. Не было в их жизни, открытой для всех, этих минут, полных тревожной неизвестности. Никому из них не приходилось ждать, замирая от страха, у полузатворенной двери.

Прелесть любви совсем не в этом, подумала маркиза и, сорвав розу со шпалеры на балконе, приколола ее к вырезу платья. Любовное приключение должно быть безгласным, исполненным нежности и невысказанных признаний. В нем не должны звучать грубые слова или внезапный смех, в нем должно быть робкое любопытство, смешанное со страхом, а когда исчезнет страх, приходит полное доверие, в котором нет места стыду. Любовь — это не доброе согласие друзей, это страсть, которая вспыхивает внезапно, охватывая двух чужих друг другу людей.

Один за другим обитатели отеля возвращались с пляжа. Столики начинали заполняться. Знойная терраса, пустовавшая все утро, снова ожила. Гости, приехавшие в автомобилях для того, чтобы пообедать, смешались с привычными лицами постоянных обитателей. Компания из шести человек в правом углу. Внизу еще трое. И вот уже общее движение, разговоры, звон бокалов, стук расставляемой посуды, так что плеск волн — доминирующий звук раннего утра — как бы отодвинулся на второй план, слышался как бы издалека. Начинался отлив, море отступало, оставляя на песке журчащие ручейки.

Внизу показались ее дети со своей гувернанткой мисс Клей. Охорашиваясь, словно маленькие птички, они шли по каменным плитам веранды, а мисс Клей, одетая в простое полосатое платье, с непричесанными, развившимися после купания волосами, следовала за ними. Они посмотрели вверх на балкон и стали приветственно махать руками:

— Maman… Maman…[16]

Она облокотилась на перила, улыбаясь детям, и вот, как всегда, возник легкий гул голосов, привлекший всеобщее внимание. Кто-то взглянул вверх вслед за девочками, господин за столиком слева улыбнулся, засмеялся, показал соседу, и поднялась первая волна восхищения, которая вернется снова, выше и полнее, когда она спустится вниз, красавица маркиза и ее ангелочки-дети, шепот, доносившийся до нее, как дымок от сигареты, как обрывки разговора людей, сидящих за столиками на террасе. Вот все, что сулит ей обед на террасе отеля сегодня, завтра, и так день за днем. Шепот восхищения, почтительные взгляды, а потом забвение. Все после обеда отправятся по своим делам — на пляж, играть в теннис или гольф, кто-то поедет кататься, а она останется одна, прелестная и безмятежная, в обществе детей и гувернантки.

— Посмотрите, маман, что я нашла в песке. Это морская звезда. Я возьму ее с собой, когда мы будем уезжать.

— Нет, так нечестно, это я нашла, я первая увидела, значит, она моя.

Девочки ссорились между собой, личики у них покраснели.

— Элен, Селеста, перестаньте, у меня голова болит от вашего шума.

— Мадам устала? Надо отдохнуть после обеда, и станет легче. Сейчас такая жара. — Мисс Клей унимала детей. — Все устали, всем нужно отдохнуть, — сочувственно говорила она.

Отдохнуть… Но ведь я только и делаю, что отдыхаю, думала маркиза. Вся моя жизнь — один сплошной отдых. «Il faut reposer. Repose-toi, та chérie, tu as mauvaise mine»[17].

И зимой и летом она постоянно слышала эти слова. От мужа, от гувернантки, от золовок, от всех этих скучных старух, бывавших в доме. Прилечь отдохнуть, встать, снова прилечь — вся жизнь проходит в чередовании этих нескончаемых «отдыхов». Она была бледна, сдержанна в проявлении чувств, и поэтому считалось, что у нее хрупкое здоровье.

Подумать только, сколько часов своей замужней жизни она провела, отдыхая в раскрытой постели, с задернутыми шторами, в их доме в Париже или в деревне, в шато. От двух до четырех — обязательный отдых.

— Я ничуть не устала, — сказала она мисс Клей, и в голосе ее, обычно таком мягком и мелодичном, вдруг появились резкие раздраженные нотки. — После обеда я хочу погулять. Схожу в город.

Дети смотрели на нее, широко раскрыв глаза, а мисс Клей, похожая на испуганную козу, так изумилась, что осмелилась возразить:

— Вы убьете себя, если выйдете в такую жару. К тому же магазины от часа до трех закрыты. Почему бы вам не пойти после чая? Гораздо благоразумнее подождать. Вы могли бы взять с собой детей, а я бы в это время погладила.

Маркиза ничего не ответила. Она встала из-за стола. Дети замешкались за обедом — Селеста всегда медленно ела, и терраса почти опустела. Некому будет смотреть на то, как они поднимаются наверх, к себе в номер.

Маркиза прошла в свою комнату, еще раз провела пуховкой по лицу, подкрасила губы и чуть-чуть надушилась. Из соседней комнаты доносились голоса детей, мисс Клей укладывала их спать и закрывала ставни. Маркиза взяла сумочку из плетеной соломки, положила туда фотопленку и еще кое-какие мелочи и, пройдя на цыпочках мимо комнаты дочерей, спустилась вниз и вышла с территории отеля на пыльную дорогу.

В ту же минуту в ее сандалии набились мелкие камушки, солнце немилосердно пекло голову, и ее эскапада, которая под влиянием минуты казалась увлекательной и необычной, представлялась теперь глупой и бессмысленной. Дорога была пустынна, на пляже — ни души, постояльцы отеля, в том числе ее собственные дети и мисс Клей, которые утром купались, играли или гуляли, в то время как она праздно сидела на балконе, теперь отдыхали. Только одна маркиза шагала в город по раскаленной дороге.

К тому же все получилось именно так, как предсказывала мисс Клей. Все магазины были закрыты, жалюзи спущены, час сиесты, священный и нерушимый, властвовал над всем городком и его обитателями.

Маркиза шла по улице, размахивая своей соломенной сумочкой, — все, кроме нее, было неподвижно в этом сонном зевающем мире. Даже кафе на углу было пусто, и возле дверей, уткнув морду в вытянутые лапы, лежала собака желтовато-серой масти; ее одолевали мухи, и время от времени, не открывая глаз, она пыталась схватить особенно назойливую из них. Мухи были повсюду. Они жужжали в витрине pharmacie[18], где темные бутылки с таинственными снадобьями стояли бок о бок с баночками крема, губками и косметикой. Мухи кружились и за стеклами другой лавки, где были выставлены зонты, детские лопатки, розовые куклы и туфли на веревочной подошве. Ползали по запачканной кровью колоде в лавке мясника за железными ставнями. Из комнат над лавкой доносились резкие раздражающие звуки радио, его вдруг выключили, и кто-то облегченно вздохнул, потому что ему хотелось спать, а радио мешало. Даже bureau de poste[19] было закрыто. Маркизе нужно было купить марок, но она так и не смогла туда достучаться.

Она чувствовала, как у нее по телу течет пот, ноги в тонких сандалиях отчаянно болели, хотя прошла она совсем немного. Солнце палило немилосердно, и, когда она смотрела на пустынную улицу, на дома и лавки, в которые ей не было доступа, где все было погружено в блаженный покой сиесты, ей безумно захотелось очутиться где-нибудь в прохладном месте — все равно где, лишь бы не было жарко и не слепило солнце, в каком-нибудь подвале, например, где из крана капает вода. Капли, падающие на каменный пол, — этот звук успокоил бы ее нервы, истерзанные зноем.

Измученная, чуть не плача, она свернула в проулочек между двумя лавками. Перед ней оказались ступеньки, ведущие вниз, в защищенный от солнца дворик, и она постояла там, касаясь рукой твердой прохладной стены. Рядом было окно, прикрытое ставней. Маркиза прислонилась к этой ставне, и вдруг, к ее великому смущению, ставня приоткрылась и там внутри, в темной комнате, показалось человеческое лицо.

— Je regrette…[20] — проговорила она, вдруг осознав всю неловкость ситуации: как могла она оказаться в таком положении? Словно она подсматривала, словно непрошенно вторглась в эту нищую жизнь на задах убогой лавчонки. И вдруг ее голос дрогнул, и она осеклась самым глупым образом, ибо у человека, смотревшего на нее из открытого окна, было такое необычное, такое кроткое лицо, лик святого, сошедшего с витража старинного собора. Облако темных вьющихся волос обрамляло лицо этого незнакомца. У него был небольшой прямой нос, хорошо очерченный рот и глаза, нежные серьезные карие глаза, такие бывают у газели.

— Vous desirez, Madame la Marquise?[21] — спросил он в ответ на ее попытку извиниться.

Он меня знает, с удивлением подумала она, он меня где-то видел; однако и это было не так удивительно, как его голос, не грубый и резкий, как можно было бы ожидать от человека из подвала какой-то жалкой лавчонки, это был голос человека воспитанного, мягкий и льющийся, голос под стать глазам газели.

— Там, на улице, так жарко, — проговорила она, — магазины все закрыты, а я почувствовала себя дурно и спустилась сюда, вниз. Прошу извинить меня, ведь здесь, наверное, частное владение?

Лицо в окне исчезло. Человек открыл какую-то невидимую ей дверь, и тут же появился стул, и она уже сидела в комнате возле этой двери, там было тихо и прохладно, совсем как в том подвале, который она рисовала в своем воображении, и он протягивал ей воду в кружке.

— Благодарю вас, — сказала она, — большое спасибо.

Подняв глаза, она увидела, что он стоит перед ней с кувшином в руке, смотрит на нее с благоговейной робостью.

— Не могу ли я еще что-нибудь для вас сделать, Госпожа Маркиза?

Она отрицательно покачала головой, однако, в глубине души у нее шевельнулось хорошо знакомое чувство, тайная радость, которую приносит восхищение, и, вспомнив о себе впервые после того, как он открыл окно, слегка поправила шарф на плечах, так, чтобы обратить на себя его внимание, и тут же отметила, что прекрасные глаза газели остановились на розе, приколотой к корсажу ее платья.

— Откуда вы знаете, кто я? — спросила она.

— Вы заходили к нам в магазин три дня тому назад. С вами были ваши дети. Вы купили пленку для своего аппарата.

Она смотрела на него в недоумении. Припомнила, что действительно покупала пленку в маленьком магазинчике, где в витрине были выставлены аппараты фирмы «Кодак», вспомнила и то, что за прилавком стояла некрасивая хромая женщина. Она так безобразно и смешно хромала, что маркиза опасалась, как бы дети не рассмеялись, да и у нее самой это зрелище могло вызвать нервный смех, что было бы жестоко по отношению к калеке. Поэтому она наспех купила какие-то мелочи, велела доставить их в отель и ушла из магазина.

— Вас обслуживала моя сестра, — пояснил он. — А я видел вас из комнаты. Сам я редко стою за прилавком. Я фотографирую людей, делаю пейзажные снимки, а потом они продаются, их покупают люди, приезжающие сюда летом.

— Вот как? — сказала она. — Понимаю.

Она снова пила из глиняной кружки и снова впивала восхищение, льющееся из его глаз.

— Я принесла проявить пленку, — сказала маркиза. — Она у меня в сумочке. Вы можете это сделать для меня?

— Конечно, Госпожа Маркиза, — живо отозвался он. — Я могу сделать для вас все что угодно, все, что вы только попросите. С того самого дня, как вы вошли к нам в магазин, я…

Тут он замолчал, лицо его залилось краской, и он отвернулся в глубоком смущении.

Маркиза едва не рассмеялась. Как нелепо его восхищение. И забавно, однако… оно давало ей ощущение власти.

— Итак, что же произошло с тех пор, как я в первый раз вошла в ваш магазин? — спросила маркиза.

Он снова посмотрел на нее.

— Я не мог думать ни о чем другом, решительно ни о чем, — ответил он. В его словах чувствовалась такая страсть, такая сила, что маркизе стало страшновато.

Она улыбнулась, возвращая ему кружку с водой.

— Я самая обыкновенная женщина, — сказала она. — Если вы узнаете меня получше, вы будете разочарованы.

Как странно, думала она про себя, чувствовать себя до такой степени хозяйкой положения. Я нисколько не возмущена и не шокирована. Сижу здесь, в подвале, и спокойно беседую с фотографом, который только что объяснился мне в любви. Все это очень забавно, только вот он, бедняжка, так серьезен, так искренне верит тому, что говорит.

— Так как же, — спросила она, — вы проявите мою пленку?

Казалось, он не мог отвести глаз от ее лица, и она, нисколько не стесняясь, тоже смотрела прямо в глаза, словно в состязании: кто кого переглядит, так что он не выдержал — отвернулся и снова покраснел.

— Если вы вернетесь тем же путем, что и вошли, — сказал он, — я открою для вас магазин.

Теперь она, в свою очередь, позволила себе его рассмотреть: расстегнутая жилетка, надетая на голое тело, обнаженные руки и шея, шапка курчавых волос.

— А почему вы не можете взять пленку сейчас? — спросила она.

— Так не принято, Госпожа Маркиза, — пояснил фотограф.

Она рассмеялась и пошла вверх по лестнице, снова оказавшись на раскаленной зноем улице. Стоя на тротуаре, она услышала, как повернулся ключ в замке и отворилась внутренняя дверь. Постояв некоторое время у входа, чтобы заставить его подождать, она вошла в магазин, где было жарко и душно, совсем не так, как в тихом и прохладном подвальчике внизу.

Теперь он стоял за прилавком, и она с огорчением увидела, что он оделся: надел дешевый серый пиджак, который можно увидеть на любом приказчике, и грубую рубашку пронзительно-голубого цвета.

Все в нем было обыкновенно: приказчик, протянувший через прилавок руку, чтобы взять пленку.

— Когда будет готово? — спросила она.

— Завтра, — ответил фотограф и снова посмотрел на маркизу. Его карие глаза, светящиеся немою мольбой, заставили ее забыть простецкий пиджак и грубую рубашку, под ними она снова увидела распахнутую жилетку и обнаженные руки.

— Если вы фотограф, — сказала маркиза, — почему бы вам не прийти как-нибудь в отель? Снимите меня и моих детей.

— Вы хотите, чтобы я это сделал? — спросил он.

— А почему бы нет?

Какой-то тайный блеск мелькнул на секунду в его глазах и тут же исчез, он нагнулся над прилавком, делая вид, что ищет бечевку. Как он волнуется, думала она, улыбаясь про себя, у него даже руки дрожат: однако и ее собственное сердце забилось чуть быстрее обычного.

— Хорошо, Госпожа Маркиза, — сказал он, — я приду в отель, в любое время, когда вам будет угодно.

— Лучше всего, наверное, утром, — сказала она. — Часов около одиннадцати.

Она спокойно повернулась и вышла из магазина, даже не сказав ему «до свидания». Перешла через улицу и, взглянув ненароком на какую-то витрину, увидела в стекле, что он подошел к дверям своего магазина и смотрит ей вслед. Он опять был без пиджака и рубашки. Магазин снова закроется, сиеста еще не кончилась. И тут она впервые заметила, что он тоже калека, так же как и его сестра. На правой ноге он носил высокий ортопедический ботинок. Однако, как ни странно, вид этого ботинка не вызвал у нее ни отвращения, ни желания рассмеяться, как это случилось раньше, когда она увидела его сестру. Его уродство имело какую-то притягательную силу, своеобразное очарование, неведомое и странное.

Маркиза пошла по пыльной и жаркой дороге к себе в отель.

В одиннадцать часов на следующее утро консьерж отеля прислал сказать, что мосье Поль, фотограф, находится внизу, в холле, и ожидает распоряжения Госпожи Маркизы. Ему было велено передать, что Госпоже Маркизе угодно, чтобы мосье Поль поднялся наверх, в ее апартаменты. Через некоторое время она услышала стук в дверь, робкий и нерешительный.

— Entrez[22], — крикнула маркиза. Она стояла на балконе между своими дочерьми, обнимая их за плечи, — готовая живая картина, которой ему предлагали полюбоваться.

Сегодня на ней было платье из чесучи цвета шартрез, и причесана она была не так, как вчера, с лентой в волосах, как у маленькой девочки; волосы были разделены на прямой пробор и забраны назад, оставляя открытыми уши с золотыми клипсами.

Он остановился в дверях на пороге, стоял и не шевелился. Дети робко и удивленно смотрели на его высокий ботинок, однако не сказали ни слова. Мать предупредила их, что о таких вещах говорить не принято.

— Вот мои крошки, — сказала маркиза. — А теперь вы должны нам сказать, где и как нам поместиться.

Девочки не сделали своего обычного книксена, обязательного приветствия, когда приходили гости. Мать сказала им, что в этом нет необходимости. Мосье Поль — просто фотограф, у него ателье в соседнем городке.

— Если позволите, Госпожа Маркиза, — сказал он, — один снимок мы сделаем прямо так, вот как вы сейчас стоите. Прелестная поза, живая и непринужденная, — воплощенное изящество.

— Ну конечно, пожалуйста. Стой смирно, Элен.

— Прошу прощенья, мне понадобится несколько минут, чтобы наладить аппарат.

Его смущение прошло. Сейчас он работал, делал свое привычное дело. Наблюдая за тем, как он устанавливает штатив, набрасывает черное бархатное покрывало, укрепляет аппарат, она обратила внимание на его руки, ловкие и умелые; эти руки не могли принадлежать ремесленнику или лавочнику, это были руки артиста.

Ее взгляд остановился на ботинке. У мосье Поля хромота была не так резко выражена, как у сестры, которая ходила сильно припадая на одну ногу и подскакивая — нелепые судорожные движения, вызывающие мучительное желание рассмеяться. Он же двигался медленно, скорее подтягивая свою хромую ногу, и его уродство вызывало у маркизы сочувствие. Как, должно быть, невыносимо больно ему ходить, как жжет и натирает ногу этот ужасный сапог, особенно в жаркую погоду.

— Готово, Госпожа Маркиза, — сказал он, и маркиза виновато отвела глаза от ботинка и снова встала в позу, очаровательно улыбаясь и обнимая за плечи детей.

— Да, да, именно то, что нужно, — сказал он. — Прелестно!

Его выразительные карие глаза неотрывно смотрели на нее, голос у него был мягкий и приятный, и маркизу вновь охватило ощущение радости и довольства, которые она испытала накануне, у него в ателье. Он нажал грушу затвора, раздался легкий щелчок.

— Еще раз, пожалуйста, — сказал он.

Она оставалась в том же положении, с улыбкой на губах, и знала, что на этот раз он не спешит нажать грушу не потому, что в этом есть необходимость, не потому, что она или дети недостаточно спокойны, просто ему приятно на нее смотреть.

— Ну, всё, — сказала она и, разрушив позу и тем самым нарушив очарование, вышла на балкон, мурлыкая песенку.

Через полчаса дети устали, начали капризничать.

— Здесь слишком жарко, — сказала маркиза, — вы должны их извинить. Элен, Селеста, возьмите игрушки и поиграйте там, в уголке на балконе.

Девочки, весело болтая, побежали в свою комнату. Маркиза повернулась спиной к фотографу, который снова заряжал аппарат.

— Вы знаете, как трудно с детьми, — сказала она. — Сначала им интересно, а потом, через несколько минут, уже надоедает, и они хотят чего-то нового. Вы были очень терпеливы, мосье Поль.

Она сорвала розу, растущую на балконе, и, держа ее в ладонях, прижалась к ней губами.

— У меня к вам просьба, — умоляюще произнес фотограф. — Если вы позволите… я, право, не смею вас просить…

— В чем дело? — спросила она.

— Нельзя ли мне сделать один-два снимка… Я бы хотел сфотографировать вас одну, без детей.

Она рассмеялась и бросила розу вниз, на террасу.

— Ну конечно, — сказала она. — Я в вашем распоряжении. У меня сейчас нет других дел.

Она присела на край шезлонга и, откинувшись на мягкую спинку, положила голову на вытянутую руку.

— Так? — спросила она.

Он нырнул под свое бархатное покрывало, а потом, проделав какие-то манипуляции с наводкой и видоискателем, подошел, хромая, к тому месту, где она сидела.

— Если вы позволите, — сказал он, — руку нужно чуточку приподнять, вот так… а голову повернуть.

Он взял ее руку и придал ей желаемое положение, а потом, очень осторожно и нерешительно коснувшись подбородка, слегка приподнял ей голову. Маркиза закрыла глаза. Его рука оставалась все на том же месте. Большой палец легко, почти неощутимо, скользнул вдоль длинной линии шеи, остальные пальцы повторили его движение. Ощущение было почти неуловимое, словно это птица коснулась ее шеи краешком своего крыла.

— Вот так, — сказал он. — Само совершенство.

Она открыла глаза. Фотограф, хромая, шел назад, к своему аппарату.

Маркиза в отличие от детей совсем не устала. Она разрешила мосье Полю сделать еще один снимок, потом еще и еще. Дети вернулись и, как им было сказано, играли в дальнем конце балкона, и их болтовня служила прекрасным фоном процессу фотографирования. Фотограф и маркиза оба улыбались, слушая эти детские разговоры, так что между ними возникла некая интимность, объединяющая взрослых в присутствии детей, и атмосфера стала менее напряженной.

Он стал смелее, увереннее в себе. Предлагал различные позы, она ему подчинялась, раз или два она села неудачно, и он указал ей на это.

— Нет, нет, Госпожа Маркиза, — это не годится, надо вот так.

Он подходил к креслу, становился возле нее на колени, менял положение ее ноги или поворот плеч, и с каждым разом его прикосновения становились более отчетливыми, более уверенными. Однако, когда их взгляды встречались и она смотрела ему прямо в глаза, он отворачивался робко и застенчиво, словно стыдясь того, что делает, словно его кроткий взгляд, зеркало его души, отрекался от того, что делали руки. Она догадывалась, какая борьба в нем происходит, и это доставляло ей удовольствие.

Наконец, после того как он во второй раз расположил по своему вкусу складки ее платья, она заметила, что он бледен как полотно и на лбу выступили капельки пота.

— Какая жара, — проговорила она. — Может быть, уже довольно?

— Как вам угодно, Госпожа Маркиза, — ответил он. — Нынче действительно очень тепло. Я думаю, на сегодня можно закончить.

Маркиза поднялась со своего кресла, спокойная и невозмутимая. Она нисколько не устала и не испытывала ни малейшего беспокойства. Напротив, все ее существо было исполнено какой-то новой силы и бодрости. Как только он уйдет, она спустится к морю и выкупается. С фотографом дело обстояло иначе. Она видела, как он вытирает пот со лба, какой у него измученный вид, с каким трудом он волочит свою хромую ногу, складывая и убирая в чемоданчик штатив и прочие принадлежности.

Она сделала вид, что рассматривает карточки, которые он отпечатал с ее пленки.

— Очень неважно получилось, — заметила она небрежным тоном. — Я, наверное, не умею обращаться с аппаратом. Мне следует взять у вас несколько уроков.

— Вам просто не хватает практики, Госпожа Маркиза, — сказал он. — Когда я начинал, у меня был примерно такой же аппарат, как у вас. Даже и сейчас, когда я работаю на натуре, я пользуюсь маленьким аппаратом, и результат получается ничуть не хуже, чем при работе с этим, большим.

Она положила снимки на стол. Он собирался уходить. Чемоданчик он держал в руке.

— У вас, наверное, очень много работы во время сезона, — сказала она. — Как вы находите время на натурные съемки?

— Как-то выкраиваю, Госпожа Маркиза. Это значительно интереснее, чем работать в студии, делать портреты. Очень редко случается, что портретные съемки приносят настоящее удовлетворение. Такое, как, например, сегодня.

Маркиза взглянула на него и снова прочла в его глазах покорную преданность. Она продолжала смотреть до тех пор, пока он не отвернулся в полном смущении.

— Здесь очень красивая местность, — сказал он. — Вы, наверное, обратили внимание, когда гуляли около моря. Я почти каждый день беру маленький аппарат и взбираюсь на скалы — знаете тот большой мыс, что выступает в море справа от пляжа? — Он подошел к перилам и показал. Посмотрев в указанном направлении, маркиза увидела зеленый мыс, смутно мерцающий в раскаленном воздухе.

— Вчера вы чисто случайно застали меня дома, — сказал он. — Я печатал в подвале фотографии для заказчиков, которые сегодня уезжают. Обычно в это время я брожу где-нибудь среди скал.

— Но ведь там, должно быть, очень жарко, — сказала она.

— Это верно, однако над морем всегда дует ветерок. Но самое приятное, что от часа до четырех там почти никого нет. Все отдыхают — сиеста. И вся эта красота принадлежит мне одному.

— Да, — сказала маркиза, — я понимаю.

С минуту оба молчали. Как будто бы без всяких слов они сказали друг другу что-то важное. Маркиза вертела в руках шифоновый носовой платочек, потом небрежным ленивым движением повязала его вокруг кисти.

— Мне как-нибудь тоже надо будет попробовать, — сказала она наконец. — Прогуляться по дневной жаре.

На балконе появилась мисс Клей, она пришла звать детей умываться перед обедом. Фотограф, извинившись, почтительно посторонился. Маркиза взглянула на часы и обнаружила, что уже полдень, столики внизу, на террасе, заполняются: там царит обычная предобеденная суета, слышатся разговоры, стук тарелок, звон рюмок, а она всего этого даже не заметила.

Она отвернулась от фотографа, давая понять, что он может идти; теперь, когда сеанс фотографирования окончился и мисс Клей пришла за детьми, она держалась подчеркнуто холодно и неприступно.

— Благодарю вас, — сказала она. — Я как-нибудь загляну в ателье посмотреть пробные снимки. До свиданья.

Он поклонился и вышел — наемный слуга, исполнивший то, что ему было приказано.

— Надеюсь, фотографии окажутся удачными, — сказала мисс Клей. — Господину Маркизу будет приятно увидеть результат.

Маркиза ничего не ответила. Она снимала золотые клипсы, которые почему-то больше не подходили к ее настроению. Она спустится вниз к обеду без всяких украшений, даже без колец; сегодня, считала она, вполне достаточно ее собственной красоты.

Прошло три дня, и маркиза ни разу не ходила в город. В первый день она купалась, а вечером смотрела, как играют в теннис. Второй день провела с дочерьми, предоставив мисс Клей возможность принять участие в автобусной экскурсии: осматривали старинные, обнесенные стенами города, расположенные дальше от побережья. На третий день она послала мисс Клей вместе с девочками за пробными снимками. Они принесли целую пачку фотографий, аккуратно завернутых в бумагу. Маркиза просмотрела карточки. Они действительно были очень хороши, а ее собственные портреты просто великолепны, ничего подобного она никогда не видела.

Мисс Клей была в полном восторге. Она попросила подарить ей некоторые карточки, чтобы она могла послать их своим родным.

— Никто, не поверит, что какой-то жалкий курортный фотограф мог сделать такие отличные фотографии, — сказала она. — А ведь сколько приходится платить настоящему фотографу в Париже!

— Да, недурно, — зевая, сказала маркиза. — Он действительно постарался. А мои фотографии получились лучше, чем детские.

Она снова завернула карточки и сунула их в ящик стола.

— А как мосье Поль, доволен тем, что у него получилось? — спросила она у гувернантки.

— Он ничего не сказал, — ответила мисс Клей. — По-моему, он был разочарован тем, что не вы сами пришли за фотографиями, сказал, что все было готово еще вчера. Спросил, здоровы ли вы, и девочки рассказали ему, что вы ходили купаться. Они разговаривали с ним как со старым приятелем.

— Слишком жарко в городе, да и пыльно, — сказала маркиза.

На следующий день, когда дети и мисс Клей отдыхали и весь отель, казалось, погрузился в сон под знойными лучами солнца, маркиза переоделась в легкое платье без рукавов, гладкое и очень простое, захватила свой простенький фотоаппарат и тихонько, чтобы не потревожить детей, спустилась вниз. Она прошла через сад, спускавшийся к песчаному берегу, и свернула на узкую тропинку, которая шла наверх, к заросшему травой склону. Солнце пекло немилосердно, однако это ее не смущало. Здесь на мягкой пружинистой траве не было пыли, а дальше, вдоль края скалы, густо рос папоротник, который приятно щекотал голые ноги.

Узкая тропинка петляла в зарослях, приближаясь порой так близко к краю, что неверный, неосторожный шаг грозил серьезной опасностью. Но маркиза шла не торопясь, своей ленивой плавной походкой, и не чувствовала ни страха, ни усталости. Она просто шла к своей цели, к тому месту, откуда открывался вид на большую скалу, выступающую в море в центре береговой дуги залива. Она была совершенно одна в этой части побережья — ни души вокруг. Далеко внизу у нее за спиной виднелись белые стены отеля и ряды купальных кабинок на пляже, похожих на кубики, которыми играют дети. Море было спокойное и абсолютно гладкое. Даже там, где вода касалась прибрежных скал, не было ни единой морщинки.

Вдруг она заметила, как впереди, в папоротниках, что-то блеснуло. Линза фотоаппарата. Маркиза никак на это не реагировала. Повернувшись спиной, занялась своим собственным аппаратом, стала наводить его на разные точки, делая вид, что снимает. Щелкнула затвором раз, другой и вскоре услышала шелест травы — кто-то шел в ее сторону через папоротники.

Она удивленно обернулась.

— Ах, это вы, мосье Поль, добрый день, — сказала она.

На сей раз на нем не было этого ужасного дешевого пиджака и голубой рубашки. Он был не на работе. В этот час сиесты он был сам по себе, так сказать, инкогнито, и на нем были только синие брюки и жилетка. Серая фетровая шляпа, которая так огорчила маркизу, когда он приходил в отель, тоже отсутствовала. Густые темные волосы свободно падали на плечи, обрамляя его тонкое, нежное лицо. Глаза засветились таким восторгом, когда он ее увидел, что маркизе пришлось отвернуться, чтобы скрыть улыбку.

— Я, как видите, воспользовалась вашим советом, — сказала она, — и пришла сюда, чтобы полюбоваться видом. Однако мне кажется, что я не совсем правильно держу аппарат. Покажите мне, как это делается.

Он подошел к ней и, взяв ее руки, державшие аппарат, придал ему нужное положение.

— Ну да, конечно, — сказала она и, смеясь, отодвинулась от него; ей казалось, что, когда он стоял возле нее, направляя ее руки, она слышала, как бьется его сердце, и этот звук вызывал в ней волнение, которое она не хотела показать.

— А вы взяли с собой аппарат? — спросила она.

— Да, Госпожа Маркиза, — ответил фотограф. — Я оставил его в папоротниках вместе с курткой. Там у меня есть любимое местечко, у самого обрыва. Весной я прихожу туда и наблюдаю за птицами. Иногда фотографирую их.

— Покажите мне, — велела она.

Он пошел впереди, пробормотав «пардон», и тропинка, проложенная, вероятно, им самим, привела к уютной полянке, окруженной с трех сторон высоким, по пояс, папоротником; четвертой стороной этого гнездышка служил край обрыва, и оттуда открывался широкий вид на море.

— О, какой прелестный уголок! — воскликнула маркиза, выбираясь сквозь папоротники на поляну. Оглядевшись вокруг, она опустилась на траву изящно и непринужденно, словно это пикник и она, девочка, пришла сюда вместе с другими детьми. Возле аппарата, на куртке, лежала книга, маркиза взяла ее в руки и раскрыла.

— Вы много читаете? — спросила она.

— Да, Госпожа Маркиза. Я очень люблю читать.

Маркиза взглянула на название. Это был сентиментальный роман. Такие романы маркиза и ее подруги тайком носили в своих ранцах в лицее. Ей давно уже не приходилось читать ничего подобного. Положив книгу на место, она снова украдкой улыбнулась.

— Интересный роман? — спросила она.

Он серьезно посмотрел на нее своими большими глазами, похожими на глаза газели.

— Там описываются нежные чувства, Госпожа Маркиза, — ответил он.

Нежные чувства… Как странно он говорит. Маркиза принялась болтать о пробных снимках, о том, какие ей нравятся больше и какие меньше, и все это время ее не покидало ощущение торжества, ибо она была полной хозяйкой положения — совершенно точно знала, что нужно делать, и что говорить, и когда улыбнуться, и когда снова стать серьезной. Это странным образом напоминало ей детство, когда они с подругами наряжались во взрослые платья и шляпки и начинали играть: «Давайте как будто бы мы важные дамы». Сейчас она тоже играла, представляла, только не даму, как в те времена, — а кого же? Она не знала точно, только это было нечто совсем иное, ведь настоящей дамой она была столько лет в своем поместье, среди старинной мебели, за чайным столом в гостиной в обществе важных стариков и старух, от которых пахнет смертью.

Фотограф говорил мало. Он слушал маркизу. Соглашался, кивал головой или просто молчал, а она с удивлением слышала, как льется поток ее собственной речи. Он же был просто манекен, на него можно было не обращать никакого внимания, он был никто, и только для нее самой предназначалось то, что говорила очаровательная блестящая женщина, в которую она превратилась совершенно неожиданно для себя.

Наконец в этой односторонней беседе наступила пауза, и он робко сказал:

— Могу я осмелиться вас о чем-то попросить?

— Ну конечно.

— Можно я сниму вас здесь, одну, на фоне этого пейзажа?

И только-то? Как он робок, как неподатлив. Она рассмеялась.

— Снимайте сколько хотите, — сказала она. — Здесь так хорошо. Я, может быть, даже вздремну.

— La belle au bois dormant[23], — быстро проговорил он, но потом, словно устыдившись своей фамильярности, еще раз пробормотал «пардон» и потянулся за аппаратом, который лежал у него за спиной.

На этот раз он не делал никаких указаний, не просил ее принять позу или переменить положение. Он фотографировал ее так, как она сидела, лениво покусывая стебелек цветка. Теперь двигался он сам, заходя то с одной стороны, то с другой, делая снимки во всех ракурсах — анфас, профиль, три четверти.

Ее клонило в сон. Солнце пекло ее непокрытую голову, вокруг вились стрекозы, золотистые и зеленые, невероятно яркие. Она зевнула и прилегла, откинувшись на ложе из папоротника.

— Позвольте я положу вам под голову мою куртку, Госпожа Маркиза, — сказал он.

Прежде чем она успела ответить, он взял куртку, аккуратно свернул ее так, что получился небольшой валик, и положил на траву. Она опустила голову, и презренная серая куртка вдруг оказалась мягким и приятным изголовьем.

Он стоял возле нее на коленях, делая что-то с аппаратом — должно быть, вставлял пленку, — а она, позевывая, наблюдала за ним сквозь полузакрытые веки и вдруг обратила взимание, что стоит он фактически на одном колене, откинув вторую, короткую ногу в сторону. Она лениво подумала, что ему, наверное, больно на нее опираться. Ботинок был начищен до яркого блеска. Значительно лучше, чем кожаный туфель на другой ноге, и она представила себе, как он по утрам, одеваясь, старательно начищает его сначала щеткой, а потом, наверное, еще и бархоткой.

На руку ей уселась стрекоза. Тельце насекомого изогнулось, словно в ожидании, крылышки ярко блестели. Чего она ждет? Маркиза дунула, и стрекоза улетела, но тут же вернулась опять, настойчиво кружась над лицом.

Мосье Поль отложил аппарат, но все еще стоял возле нее на коленях. Она ощущала его пристальный взгляд, устремленный на нее, и подумала про себя: если я пошевельнусь, он поднимется с колен, и все будет кончено.

Она продолжала смотреть на стрекозу, на то, как трепещут яркие крылышки, но прекрасно понимала, что еще минута-другая — и придется переменить положение, что стрекоза может улететь или молчание сделается слишком напряженным, невыносимым и она нарушит его, и все будет испорчено.

Неохотно, против своей воли, она обернулась к фотографу и увидела его огромные глаза, робкие и полные нежности, глядящие на нее с покорностью раба.

— Почему вы меня не поцелуете? — спросила она и вдруг сама испугалась своих слов, словно они разбудили в ней какое-то страшное предчувствие.

Он не ответил. Он не шевельнулся. Он продолжал на нее смотреть. Она закрыла глаза, и стрекоза улетела с ее руки.

Когда фотограф наконец склонился над ней, это было совсем не то, чего она ожидала. Она думала, что он схватит ее и начнет душить в своих объятиях, но ничего подобного не случилось. Было такое впечатление, что снова вернулась стрекоза и гладит, щекочет своими крылышками ее нежную кожу.

Он ушел, проявив при этом необычайный такт и деликатность. Просто исчез, оставив ее наедине с самой собой, так что не было никакой неловкости, смущения или принужденного молчания.

Маркиза лежала на траве, прикрыв рукой глаза и размышляя о том, что с ней произошло, и не испытывала ни малейшего стыда. Мысль ее работала четко и совершенно спокойно. Она обдумывала, как будет возвращаться в отель, не сразу, а через некоторое время, чтобы дать ему возможность дойти прежде нее до пляжа, так что, если кто-нибудь случайно увидит его из отеля, им не придет в голову связать его появление с ней, поскольку она вернется значительно позже, скажем через полчаса.

Она встала, оправила платье, достала из кармана пудреницу с помадой, попудрилась, пытаясь сделать это аккуратно без помощи зеркала. Солнце уже не жгло, как прежде, и с моря дул прохладный ветерок.

Если погода продержится, думала маркиза, я смогу приходить сюда каждый день в это же время. И никто ничего не узнает. Мисс Клей и девочки днем всегда отдыхают. Если мы будем приходить порознь и так же возвращаться, как, например, сегодня, и встречаться на этой полянке, так хорошо укрытой папоротником, никто нас не увидит. До конца отдыха еще три недели. Самое главное, надо молить бога, чтобы не испортилась погода. Ведь если только пойдут дожди…

Возвращаясь в отель, она пыталась придумать, как им быть, если погода изменится. Не может же она отправиться гулять на скалы в плаще, а потом лежать на траве под ветром и дождем. Есть, конечно, подвальчик у него в ателье. Но в деревне ее могут увидеть. Это опасно. Нет-нет, лучше всего этот мыс, разве что будет лить как из ведра.

Вечером она села и написала своей подруге Элиз: «…Здесь просто прелестно, и я развлекаюсь как обычно, и без мужа, bien entendu[24]!» Однако она не сообщила никаких подробностей касательно своей победы, упомянула только папоротник и жаркий день. Она думала, что, если не вдаваться в детали, Элиз вообразит себе какого-нибудь богатого американца, который бродит по свету, не связанный делами или семьей.

На следующее утро, одевшись с большой тщательностью — перед этим она долго перебирала весь свой гардероб и, наконец, остановилась на платье, несколько более нарядном, чем те, которые обычно носят на курорте, что было, однако, сделано с определенной целью — маркиза отправилась в город, взяв с собой детей и гувернантку. Был базарный день, площадь и мощенные булыжником улицы были запружены народом. В основном это были местные жители из окрестных деревень, но немало было и приезжих, англичан и американцев, которые осматривали достопримечательности, покупали сувениры и открытки или сидели в кафе на углу, наблюдая за толпой.

Маркиза выглядела весьма картинно. Она шла своей неторопливой ленивой походкой, в прелестном платье, без шляпы, но под зонтиком, в сопровождении двух маленьких девочек, которые чинно выступали рядом с ней. Многие оборачивались ей вслед и даже уступали дорогу, отдавая невольную дань ее красоте. Она немного задержалась на рыночной площади, купила какие-то мелочи, которые мисс Клей сложила в свою сумку, а потом все той же скучающей походкой, лениво отшучиваясь в ответ на вопросы детей, она как бы ненароком направилась к магазину, где были выставлены в витрине фотографии и аппараты фирмы «Кодак».

Там было полно покупателей, ожидающих своей очереди у прилавка, и маркиза, которой некуда было спешить, сделала вид, что рассматривает альбомы местных пейзажей; это, однако, не мешало ей наблюдать за тем, что происходит в лавке. Оба они были здесь, мосье Поль, в грубой рубашке, на сей раз розовой, которая была еще хуже голубой, и в своем дешевом сером пиджаке, и его сестра, одетая, как и все продавщицы, в черное шерстяное платье и шаль.

Он, должно быть, видел, как она вошла в магазин, так как почти сразу же вышел из-за прилавка, оставив очередь на попечение сестры, подошел к ней и осведомился робко и почтительно, чем он может служить. В его обращении не было ни малейшей фамильярности, а во взгляде — ни намека на то, что у них есть общая тайна, и маркиза пристально смотрела ему в глаза, желая удостовериться, что это именно так. Затем она стала с ним обсуждать присланные ей пробные снимки, вовлекая в это обсуждение детей и гувернантку, предлагая последней выбрать те, которые она хотела бы послать в Англию. Она держала его возле себя, обращаясь с ним высокомерно-снисходительно, выразила неудовольствие по поводу некоторых фотографий, на которых, по ее мнению, дети были недостаточно хороши и которые она никак не могла послать маркизу, своему мужу. Фотограф извинялся. Конечно же, эти фотографии недостойны ее детей. Он охотно придет еще раз и сделает сколько угодно пробных снимков, конечно же без всякого дополнительного вознаграждения. Быть может, на террасе или в саду снимки выйдут более удачными.

Кое-кто из покупателей обернулся в ту сторону, где стояла маркиза. Она чувствовала их взгляды, выражающие восхищение ее красотой, и тем же покровительственным тоном, холодно и даже резко, она велела ему принести какие-то предметы, выставленные для продажи, и он тут же бросился исполнять ее приказание, полный желания ей угодить.

Другие покупатели стали проявлять нетерпение, они переминались с ноги на ногу, ожидая, пока их обслужит его сестра, а она металась в этой толпе от полки к полке, поглядывая время от времени на брата, который так внезапно ее покинул, и ожидая, что он придет наконец к ней на помощь.

Наконец маркиза сжалилась над ним, насладившись досыта. Упоительное возбуждение, которое поднялось в ней при входе в магазин, улеглось, тайная жажда была наконец утолена, и она успокоилась.

— Я как-нибудь извещу вас, — сказала она мосье Полю, — и вы придете пораньше утром и поработаете, поснимаете детей. А пока позвольте с вами расплатиться. Сколько я вам должна? Мисс Клей, позаботьтесь, пожалуйста.

И она вышла, дав девочкам знак следовать за собой и даже не сказав ему «до свидания».

К обеду она не переодевалась. Спустилась в ресторан в том же очаровательном платье, и ей казалось, что на террасе, где обедающих было больше, чем обычно, из-за того, что в этот день было много экскурсантов, все говорили и говорили только о ней, о ее красоте, о том, как она прелестно выглядит, сидя за своим столиком в уголке террасы. Maître d’hôtel[25], официанты, даже сам хозяин то и дело подходили к ней, угодливо кланяясь, и она слышала, как из уст в уста передается ее имя.

Все окружающее, казалось, способствовало ее триумфу: толпа людей, запах еды, вина и сигарет, аромат ярких тропических цветов в кадках, палящие лучи летнего солнца, плеск морской волны. Когда она наконец встала из-за стола и отправилась наверх в сопровождении своих детей, она испытывала счастье, которое, как ей казалось, должна испытывать примадонна после бури оваций.

Девочки вместе с гувернанткой пошли в свою комнату отдыхать, а маркиза, быстро скинув платье и туфли, оделась попроще, на цыпочках спустилась по лестнице, вышла из отеля, пробежала по горячему песку и в миг оказалась на тропинке, ведущей к заросшему папоротником мысу.

Он уже ждал ее, как она и предполагала, однако ни он, ни она ни словом не обмолвились ни о ее утреннем визите в магазин, ни о том, что привело ее сегодня в эти края. Они сразу направились на вчерашнюю полянку у обрыва, оба одновременно опустились на траву, и маркиза начала болтать, остроумно высмеивая курортную толпу, жалуясь на то, какой шум и суета царили в ресторане от этого обилия людей, как все это было утомительно и беспокойно и как чудесно было сбежать от всех и сидеть здесь, над самым морем, наслаждаясь свежим, чистым воздухом.

Он робко кивал в знак согласия и слушал, как она говорит об этих пустых, незначительных предметах с таким видом, как если бы все красноречие мира изливалось из ее уст, а потом, так же как и накануне, попросил разрешения сделать несколько снимков, и она согласилась, а потом откинулась на траву и закрыла глаза.

В этот жаркий, томительный день маркиза утратила ощущение времени. Как и вчера, вокруг нее вились в папоротнике стрекозы, жаркие лучи солнца падали на ее тело, и, наслаждаясь всем, что с ней происходило, она в то же время испытывала своеобразное удовлетворение — в том, что она делала, не было и тени эмоций. Чувства и мысли не принимали в происходящем никакого участия. С тем же успехом она могла бы сидеть в удобном кресле в косметическом салоне в Париже, где искусные руки разглаживали первые предательские морщинки на лице или мыли ей волосы, хотя надо признать, что такого наслаждения те процедуры не давали, вызывая лишь ощущение ленивого довольства.

Снова он ушел, не сказав ни единого слова, тактично и ненавязчиво, чтобы она могла привести себя в порядок, никого не стесняясь. И снова, рассчитав, что он уже скрылся из виду, она поднялась и не спеша направилась в сторону отеля.

С погодой ей везло, дни по-прежнему стояли безоблачные. Каждый день после обеда, когда дети шли наверх отдыхать, маркиза отправлялась гулять и возвращалась около половины пятого, как раз к чаю. Мисс Клей, которая поначалу ахала по поводу ее неутомимости, смирилась с тем, что эти прогулки вошли в распорядок дня. Если маркизе нравится гулять в самую жару, это ее личное дело; похоже, этот ежедневный моцион действительно идет ей на пользу. По крайней мере, она стала по-человечески относиться к ней, гувернантке, да и детей меньше дергает.

Постоянные головные боли и мигрени были забыты, и маркиза, казалось, действительно получает большое удовольствие от этого простенького курортного городка, в обществе гувернантки и двух маленьких девочек.

Прошло две недели, и маркиза стала замечать, что первые восторги и упоение ее романа начинают терять свою прелесть. Не то чтобы мосье Поль разочаровал ее в каком-либо смысле, просто для нее самой этот ежедневный ритуал становился привычным делом. Так же как оспа в первый раз прививается очень активно и дает разительный эффект, который при многократном повторении заметно снижается, так и здесь маркиза поняла, что, если она по-прежнему хочет получать удовольствие, она уже не может смотреть на фотографа как на манекен, человека, лишенного какой бы то ни было индивидуальности, или как на coiffeur[26], который причесывает ей волосы. Теперь для достижения желательного эффекта ей непременно нужно было ранить его самолюбие. Она стала отпускать критические замечания по поводу его наружности — зачем у него такие длинные волосы, почему так плохо одевается. Доставалось даже деловым качествам — он, оказывается, неспособен сделать свой магазин доходным, недаром фотографии печатаются на такой дрянной бумаге.

Высказывая подобные замечания, она всматривалась в его лицо и видела, как в его огромных глазах вспыхивают боль и тревога, замечала, как бледнеет лицо, как его охватывает уныние при мысли о том, насколько он ниже ее во всех отношениях, как он ее недостоин. Только после этого в ней разгорался прежний огонь.

Она стала намеренно сокращать часы свиданий. Приходила на папоротниковую поляну с опозданием, и он дожидался ее все с тем же выражением тревоги на лице, и, если в ней к тому времени не возникало желание, готовность к тому, что должно было произойти, она проделывала всю привычную процедуру быстро и неохотно, а затем отправляла его в обратный путь и мысленно видела, как он бредет, хромая, в свою лавку, усталый и расстроенный.

Она по-прежнему разрешала себя фотографировать. Это было непременной частью ритуала, и она видела, что он вкладывает в свое дело много труда, стремится в каждой фотографии достигнуть совершенства, и она обращала это себе на пользу, заставляя его приходить по утрам в отель, где он снимал ее в парке, и она, прелестно одетая, принимала различные позы, то одна, то с детьми, под восхищенными взорами мисс Клей и других обитателей отеля, которые смотрели на нее с террасы или из окон своих номеров.

Контраст между этими утренними сеансами, когда он, наемный служащий, бегал, хромая, взад и вперед, выполняя ее приказания, переставляя штатив то так, то эдак, и неожиданной интимностью дневных свиданий в папоротнике под палящими лучами солнца был для нее единственным стимулом продолжения свиданий в течение третьей недели.

И, наконец, наступил день, когда погода переменилась, с моря подул холодный ветер, и маркиза не пошла, как обычно, на свидание, а осталась сидеть на балконе, читая роман. Это нарушение привычного распорядка она восприняла с явным облегчением.

На следующий день погода исправилась, и она снова решила пойти на мыс, и в первый раз с тех пор, как они встретились в темном прохладном подвальчике под магазином, он стал ее упрекать, причем голос его от пережитого волнения и беспокойства звучал достаточно резко.

— Я ждал вас вчера весь день, — сказал он. — Что случилось?

Она посмотрела на него с крайним удивлением.

— Погода была скверная, — ответила она. — Мне приятнее было посидеть дома и почитать книжку на балконе.

— Я боялся, что вы заболели, — продолжал он, — я чуть было не пошел в отель, чтобы справиться о вашем здоровье. Я так волновался, что всю ночь не сомкнул глаз.

Он пошел следом за ней в их укромное местечко в папоротниках, встревоженный и огорченный, и, хотя его расстроенный вид оказал на нее возбуждающее действие, ее рассмешило, что он до такой степени забылся, что позволяет себе критиковать ее поступки. Как если бы ее coiffeur[27] в Париже или ее массажистка посмели бы рассердиться, когда она опаздывала к назначенному времени.

— Если вы воображаете, что я считаю себя обязанной являться сюда каждый день, — сказала она, — вы серьезно ошибаетесь. У меня вполне достаточно других дел.

Он немедленно извинился, был так несчастен, униженно просил простить его.

— Вы просто не понимаете, что это для меня значит, — говорил он. — С тех пор как я вас увидел, жизнь моя совершенно переменилась. Я живу исключительно ради этих встреч.

Эта его покорность доставила ей удовольствие, подстегнув ее интерес к происходящему; к тому же, когда он лежал рядом с ней, она почувствовала жалость к этому несчастному, который так самозабвенно ей предан, зависит от нее, как ребенок. Она гладила его волосы, испытывая при этом чисто материнское сострадание. Бедняжка, тащился вчера ради нее в такую даль, а потом сидел здесь на холодном ветру, такой печальный и одинокий. Она мысленно описывала все это в письме, которое отошлет завтра своей подруге Элиз. «Я очень опасаюсь, что разбила сердце моего Поля. Он слишком серьезно относится к этой affaire de vacance[28]. Но что же мне делать? Ведь рано или поздно такие вещи надо кончать. Не могу же я ради него изменить всю свою жизнь? В конце концов, он мужчина, как-нибудь он это переживет». Элиз вообразит себе, как этот американец, красавец и баловень судьбы, печально садится в свою роскошную машину и едет куда глаза глядят, с отчаянием в душе.

В тот день, после дневного сеанса, фотограф не ушел от нее, как обычно. Он сидел на траве, устремив взор на огромную скалу, выступающую далеко в море.

— Я принял решение относительно того, что делать дальше, — спокойно сказал он.

Маркиза почувствовала, что назревают драматические события. Неужели он собирается покончить с собой? Как это ужасно! Но он, конечно, подождет, пока она отсюда уедет и вернется домой. Ей совсем необязательно об этом знать.

— Расскажите мне, — ласково попросила она.

— Моя сестра возьмет на себя заботу о магазине, — говорил он. — Я все передам ей, она вполне справится. А я последую за вами, куда бы вы ни поехали, — в Париже или в вашем имении я всегда буду возле вас; когда бы вы ни захотели меня видеть, я всегда буду рядом.

Маркиза похолодела, сердце у нее остановилось.

— Это невозможно, — сказала она. — Вы не можете этого сделать. На что вы будете жить?

— Я человек не гордый, — сказал он. — Я думаю, что вы по доброте душевной уделите мне какую-нибудь малость. Мне много не надо. Я только знаю, что жить без вас я не могу, и, значит, единственное, что мне остается, это следовать за вами везде и повсюду. Я найду себе комнатку в Париже недалеко от вашего дома, и в деревне тоже. Так или иначе, мы найдем возможность бывать вместе. Если любовь так сильна, как наша, трудностей для нее не существует.

Он говорил с обычным своим смирением, однако в его словах чувствовалась неожиданная сила, и она поняла, что для него это не игра, не спектакль, столь неуместный в данный момент, что говорит он совершенно серьезно. Он ведь действительно бросит свой магазин, поедет за ней в Париж, а потом и в имение, когда она туда отправится.

— Вы с ума сошли, — в бешенстве проговорила она, садясь на траве и нисколько не заботясь о том, как она выглядит и в порядке ли у нее волосы. — Как только я отсюда уеду, я уже не буду свободна. Я никак и никогда не смогу с вами встречаться, это было бы слишком опасно — все может открыться. Вы отдаете себе отчет, какое я занимаю положение? И что со мною будет, если узнают?

Он утвердительно кивнул головой. Лицо его было печально, но в то же время хранило решительное выражение.

— Я все это обдумал, — отозвался он. — Но вы же знаете, я очень осмотрителен. Вам никогда не придется тревожиться на этот счет. Мне подумалось, что, может быть, я мог бы получить какое-нибудь место в вашем доме, скажем лакея. То, что пострадает мое достоинство, не играет для меня никакой роли. Я человек не гордый. А наша жизнь могла бы при этом идти примерно так же, как сейчас. Господин маркиз, ваш супруг, верно, человек занятой, днем часто отсутствует, а дети гуляют со своей англичанкой. Как видите, все очень просто, надо только решиться.

Маркиза была настолько потрясена, что не могла вымолвить ни слова. Нельзя себе представить ничего более ужасного, более губительного и позорного, чем его пребывание в доме в качестве лакея. Не говоря уже о его хромоте — ее бросило в дрожь, когда она представила себе, как он ковыляет вокруг стола в их громадной salle а manger[29], какие муки она будет испытывать при мысли о том, что он находится здесь, в доме, что он ждет, когда она поднимется после обеда к себе в комнату, а потом робкий стук в дверь, приглушенный шепот. Как низко нужно пасть, чтобы терпеть это существо — другого слова и не придумаешь — у себя в доме, знать, что он все время чего-то ждет, на что-то надеется.

— Боюсь, что ваши предложения абсолютно неприемлемы, — твердо сказала она. — И не только ваше пребывание в доме в качестве слуги, но и то, что мы вообще сможем встречаться после моего возвращения домой. Здравый смысл вам должен это подсказать. Наши встречи были… были приятны, однако срок моего пребывания здесь подходит к концу. Через несколько дней за мной и детьми приедет мой муж, он отвезет нас домой, и все будет кончено.

Маркиза встала, как бы подчеркивая окончательность принятого решения, отряхнула смятое платье, пригладила волосы, попудрила нос и, протянув руку за сумочкой, стала искать там бумажник.

Она достала несколько купюр по десять тысяч франков.

— Это для вашего магазина, — сказала она. — Может быть, нужно что-то отремонтировать, усовершенствовать. И купите что-нибудь вашей сестре. А главное, помните, я всегда буду вспоминать о вас с нежностью.

Взглянув на него, она с ужасом увидела, что он бледен как полотно. Губы его судорожно двигались, он поднялся на ноги.

— Нет-нет, — говорил он. — Я никогда их не возьму. Это дурно, жестоко, как вы могли об этом подумать?

Он вдруг заплакал, закрыв лицо руками, все тело его содрогалось от рыданий.

Маркиза стояла и смотрела на него в полной беспомощности. Она не знала, уйти ли ей или остаться. Он так отчаянно рыдал, что она опасалась истерического припадка и не знала, к чему это может привести. Ей было жаль его, безумно жаль, но еще больше она жалела себя, ибо сейчас, когда они расставались, он предстал перед ней в таком смешном, нелепом виде. Мужчина, который не может совладать со своими чувствами, всегда жалок. Даже эта поляна среди папоротников, которая прежде казалась такой уютной и ласковой, приобрела какой-то грязный, постыдный вид. Там валялась его рубашка, зацепившись за стебли папоротника, — можно было подумать, что это прачка разложила на солнце старое белье для просушки; рядом лежали галстук и дешевая фетровая шляпа. Для полноты картины не хватало только апельсиновых корок и серебряных оберток от шоколада.

— Прекратите немедленно, — сказала она вдруг, придя в ярость. — Возьмите себя в руки, ради бога.

Рыдания прекратились. Он отнял руки от залитого слезами лица и смотрел на нее, весь дрожа, глазами, полными муки.

— Я в вас ошибся, — сказал он. — Теперь я знаю, кто вы такая на самом деле. Вы дурная женщина, вы губите ни в чем не повинных людей, таких, как я. Я все расскажу вашему мужу.

Маркиза ничего не сказала. Он просто сошел с ума, он не в себе…

— Да-да, — продолжал фотограф, все еще всхлипывая. — Именно это я и сделаю. Как только ваш муж приедет за вами, я все ему расскажу. Покажу фотографии, которые были сделаны здесь, на этой поляне. У него не останется никаких сомнений в том, что вы ему неверны, что вы испорченная женщина. И он мне поверит. Не может не поверить. Неважно, что он после этого сделает со мной. Невозможно страдать больше, чем я страдаю сейчас. А вот ваша жизнь, она будет кончена, это я вам обещаю. Узнает ваш муж, узнает английская мисс, хозяин отеля — я всем расскажу, как вы здесь проводили время.

Он потянулся за своей курткой, накинул на плечо ремешок от фотоаппарата, и маркизу охватила паника. Сердце заколотилось, перехватило горло. Он ведь и в самом деле выполнит свои угрозы, будет торчать в отеле, в холле, возле конторки портье, дожидаясь, когда приедет Эдуар.

— Послушайте меня, — начала она, — мы с вами что-нибудь придумаем, может быть, удастся что-то устроить.

Но он не обращал на нее никакого внимания. Его бледное лицо выражало решимость. Он нагнулся, чтобы подобрать свою палку, которая лежала у края скалы, и в этот момент в самой глубине ее души возникло ужасное, непреодолимое желание, оно захлестнуло все ее существо, из него родился импульс, с которым она уже не могла совладать. Она подалась вперед, вытянула руки и подтолкнула это склоненное неустойчивое тело. Фотограф не проронил ни звука. Рухнул вниз и исчез.

Маркиза бессильно опустилась на колени. Она не шевелилась. Она ждала. Чувствовала, что пот заливает ей лицо, стекает по шее, струится по всему телу. Ладони тоже были мокрые. Она ждала, стоя на коленях на поляне, и, наконец, немного остынув, достала платок и вытерла мокрый лоб, лицо и руки.

Потом ей вдруг стало холодно, она начала дрожать. Она встала и почувствовала, что ноги держат, не подгибаются, как она опасалась. Огляделась вокруг поверх папоротника — никого не было видно. Как обычно, она была одна на всем мысу. Минут через пять она заставила себя подойти к краю обрыва и заглянуть вниз. Было время прилива. Море спокойно плескалось у основания утеса. Оно вскипало, заливало прибрежные камни, потом отступало и вновь кидалось на утес. На скале тела не было видно, да это было и невозможно, скала уходила в море почти отвесно. Не было видно его и в воде. Если бы он всплыл, на гладкой поверхности спокойного моря это сразу было бы заметно. Упав в воду, он, очевидно, сразу же пошел ко дну.

Маркиза отвернулась и стала собирать свои вещи. Она попыталась расправить примятый папоротник, чтобы скрыть следы их посещений, однако тайником пользовались слишком долго и вернуть ему прежний девственный вид было невозможно. Впрочем, может быть, это и не имеет значения. Может, сочтут это вполне естественным — люди часто приходят сюда на мыс посидеть на покое.

Вдруг у нее задрожали колени, и ей пришлось сесть на землю. Она подождала несколько минут, потом взглянула на часы. Она понимала, что важно запомнить время, это могло пригодиться. Самое начало четвертого. Если ее спросят, она сможет сказать: «Да, я была на мысе в половине четвертого, но ничего не слышала». То, что она скажет, будет правдой. Лгать ей не придется. Она скажет правду.

Она вспомнила, что сегодня, слава богу, не забыла положить в сумочку зеркальце. Достала его и со страхом взглянула на свое лицо, белое как мел, покрытое пятнами, — чужое лицо. Она тщательно напудрилась — никакого впечатления. Мисс Клей сразу почует неладное. Попробовала слегка нарумянить щеки, но румяна резко выступили на бледной коже, словно красные кружки на щеках у клоуна.

«Единственное, что можно сделать, — подумала она, — это пойти и выкупаться в море. Купальник можно надеть в кабине на пляже. Тогда, если я вернусь в отель с мокрыми волосами и влажным лицом, это будет выглядеть естественно — я просто выкупалась. И это тоже не будет ложью».

Она пошла в обратный путь вдоль обрыва, чувствуя слабость в ногах, словно много дней провела в постели, и когда наконец дошла до пляжа, то так дрожала, что боялась: вот-вот упадет. Больше всего на свете ей хотелось лечь в кровать в своей комнате в отеле, закрыть ставни, даже окна и спрятаться, укрыться от всех в темноте. Но нужно заставить себя сыграть роль до конца, так, как было задумано.

Маркиза зашла в кабину и разделась. Сиеста подходила к концу, и на пляже уже были люди, кто-то читал, другие просто дремали на солнце. Она скинула свои туфли на веревочной подошве, натянула шапочку и вошла в воду. Плавая в спокойном теплом море, она пыталась себе представить, кто на пляже обратил на нее внимание, наблюдал за ней, а потом может сказать: «Разве вы не помните, мы же видели, как часа в четыре одна женщина пришла на пляж со стороны мыса?»

Она сильно замерзла, однако продолжала плавать, взад-вперед, взад-вперед, напряженно двигая руками, как вдруг увидела, как мальчуган, игравший с собакой, указал на какую-то точку вдалеке, и пес с отчаянным лаем бросился к этой точке — скорее всего, это была доска. Маркизу охватил безумный, тошнотворный страх, от которого она чуть не потеряла сознание, и она выбралась на песок, с трудом добрела до кабины и легла там на деревянном полу, закрыв лицо руками. Она подумала, что если бы она оставалась в воде, то непременно заплыла бы подальше и вдруг коснулась бы ногой его тела — его вполне могло отнести к пляжу.

Через пять дней должен был приехать на автомобиле маркиз, забрать жену и детей с гувернанткой и отвезти их домой. Маркиза заказала телефонный разговор с chateau[30] и спросила мужа, не может ли он приехать пораньше. Да, погода все еще держится, сказала она, но ей что-то надоел этот городишко. Здесь слишком много народа, шумно, да и кухня оставляет желать много лучшего. Все ей тут опротивело, так хочется оказаться снова дома, говорила она мужу, она соскучилась без своих вещей; и в саду сейчас, наверное, так красиво.

Маркиз выразил сожаление по поводу того, что она так скучает, но все-таки ей придется потерпеть денька три. У него все время рассчитано, и он никак не может приехать раньше. Тем более что надо будет заехать в Париж, там у него деловое свидание. Обещает быть у нее в четверг утром, и после обеда они двинутся в обратный путь.

— Я надеялся, — сказал он, — что вам захочется провести там со мною конец недели, чтобы я тоже мог раз-другой окунуться в море. Ведь номер остается за нами до понедельника, разве не так?

Нет, нет, она уже сказала хозяину, что в четверг они уезжают, и он уже сдал их апартаменты кому-то другому. Здесь такая масса народа, что, право же, все очарование этого местечка пропало, уверяла она мужа. А в выходные дни просто невыносимо, Эдуару совсем не понравится. Пожалуйста, пусть он постарается приехать в четверг с утра, так, чтобы можно было пораньше пообедать и сразу ехать.

Маркиза повесила трубку и вышла на балкон. Она сидела в шезлонге и делала вид, что читает, но на самом деле прислушивалась, ожидая, что послышатся шаги, а потом в комнате зазвонит телефон, это будет хозяин, он станет страшно извиняться и попросит ее спуститься вниз, в контору. Дело, видите ли, очень деликатное, но к нему тут пришли из полиции. Они почему-то считают, что Госпожа Маркиза может им помочь. Телефон не звонил, и голосов тоже не было. Жизнь шла своим привычным путем. Долгие часы складывались в нескончаемый день. Обед на террасе, суетливые угодливые официанты, привычные лица за столиками или, напротив, новые люди, болтовня детей и нотации мисс Клей, которая учит их манерам. И все это время маркиза ждет, прислушивается… Она заставляла себя есть, но это было трудно, ей казалось, что она жует опилки. После обеда она поднималась к себе и, пока дети отдыхали, сидела в шезлонге на балконе; потом все спускались на террасу к чаю, но когда наступало время второго купанья и дети отправлялись на пляж, она оставалась в отеле. Она немного простудилась, объясняла она мисс Клей, ей не хочется лезть в воду. И она по-прежнему сидела у себя на балконе и читала книгу.

Ночью, закрывая глаза и пытаясь уснуть, она снова ощущала под руками его плечи, снова чувствовала, как его склоненное тело подалось и рухнуло вниз, когда она его толкнула. Как легко он упал и скрылся из виду. Вот был здесь, а через секунду — пустота. И ни малейшего движения, ни единого звука.

Днем она подолгу смотрела на утес, пытаясь разглядеть, нет ли там какого движения, не ходят ли люди — кажется, это называется «полицейский патруль»? Но утес безмятежно поблескивал под палящим солнцем, в папоротниках никого не было.

Два раза мисс Клей предлагала отправиться в город и пройтись по магазинам, но маркиза каждый раз находила какие-то отговорки.

— Там всегда такая толкотня, — говорила она. — И так жарко. Это совсем не полезно детям. В саду возле отеля гораздо приятнее, там есть такая прекрасная тенистая лужайка, где всегда тихо и спокойно.

Сама она не выходила из отеля. При мысли о пляже у нее сразу же появлялась боль в желудке и тошнота. Гулять она тоже не ходила.

— Пройдет эта досадная простуда, — говорила она мисс Клей, — и опять все будет хорошо.

Она все сидела на балконе, перелистывая страницы журнала, который читала уже десятки раз.

Наутро третьего дня, перед самым обедом, девочки прибежали на балкон, размахивая флажками-вертушками.

— Посмотрите, maman[31], — кричала Элен, — у меня красный, а у Селесты синий. После чая мы будем строить башни на пляже, а флажки воткнем сверху.

— Где вы их взяли? — спросила маркиза.

— На площади, — ответили девочки. — Сегодня утром мы ходили в город, вместо того чтобы играть в саду. Мисс Клей хотела получить свои фотографии, они сегодня должны были быть готовы.

Маркиза сидела не шевелясь. Она была в состоянии шока.

— Бегите в свою комнату, — наконец проговорила она. — Приведите себя в порядок перед обедом.

Она слышала, как дети болтали с гувернанткой в ванной. Через минуту мисс Клей вышла на балкон. Она плотно прикрыла за собой дверь. Маркиза заставила себя посмотреть на вошедшую гувернантку. Длинное, несколько глуповатое лицо мисс Клей было серьезно и взволнованно.

— Случилась ужасная вещь, — сказала она. — Я не хотела говорить при детях. Я уверена, вы будете очень расстроены. Бедный мосье Поль.

— Мосье Поль? — отозвалась маркиза. Голос ее был совершенно спокоен, однако в нем была нужная доля заинтересованности.

— Я пошла к нему в ателье за своими карточками, — говорила мисс Клей, — и увидела, что там закрыто. Двери заперты, и жалюзи спущены. Мне это показалось странным, я зашла в pharmacie[32] по соседству и спросила, откроется ли магазин после чая. Мне сказали, что не откроется, мадемуазель Поль слишком расстроена, она сейчас находится у своих родных, которые о ней заботятся. Я спросила, в чем дело, и мне ответили, что случилось несчастье, мосье Поль утонул, рыбаки нашли его тело на берегу, в трех милях отсюда.

Рассказывая о том, что произошло, мисс Клей все больше бледнела. Это известие, видимо, глубоко ее поразило. Глядя на ее испуганное лицо, маркиза почувствовала себя увереннее.

— Как это ужасно, — сказала она. — А кто-нибудь знает, когда это случилось?

— Я не могла расспрашивать, в аптеке со мной были дети, — сказала мисс Клей, — но мне кажется, что тело обнаружили вчера. Оно сильно обезображено. Прежде чем упасть в воду, бедняжка разбился о камни. Ужасно, ужасно, я просто не могу об этом думать. А бедная его сестра, что она станет без него делать?

Маркиза сделала ей знак замолчать, так как в комнату входили дети.

Они пошли на террасу обедать, и впервые за эти три дня маркиза немного поела. К ней, как это ни странно, вернулся аппетит. Она сама не понимала, в чем тут дело. Быть может, в том, подумала она, что тайная тяжесть на душе перестала давить с такой силой. Он умер. Тело его нашли на берегу. Об этом уже все знают. После обеда она велела мисс Клей пойти к хозяину отеля и узнать, что ему известно об этом несчастье. Ей было велено сказать, что маркиза очень огорчена и расстроена. Пока она ходила, маркиза отвела девочек наверх, в номер.

Вдруг зазвонил телефон. Вот оно. Вот то, чего она так боялась. Сердце у нее замерло. Она сняла трубку и стала слушать.

Звонил хозяин отеля. Он сказал, что к нему только что заходила мисс Клей. Сказал, что со стороны маркизы весьма любезно проявить сочувствие в связи с ужасным несчастьем, которое постигло мосье Поля. Он, конечно, сообщил бы вчера об этом, но его остановило опасение, что это известие слишком расстроит его гостей. Люди начинают чувствовать себя неуютно, когда на морском курорте кто-то тонет. Да, конечно, полицию вызвали немедленно, как только нашли тело. Они пришли к заключению, что мосье Поль сорвался и упал, гуляя по прибрежным склонам. Он, по-видимому, очень любил фотографировать морские пейзажи. И конечно, при его физическом недостатке очень легко мог оступиться. Сестра постоянно предупреждала его, чтобы он был осторожнее. Очень, очень печальная история. Такой был приятный молодой человек. Все его любили. И врагов у него никогда не было. А какой художник! Ведь Госпожа Маркиза осталась довольна его работой? Такие прелестные этюды — и она сама, и дети. Да, очень приятно. Он непременно доведет это до сведения мадемуазель Поль, а также и то, как была расстроена Госпожа Маркиза. Да, конечно, она будет благодарна, если будут присланы цветы, а может быть, и записочка с выражением соболезнования. Бедная женщина, она в полном отчаянии. Нет, день похорон еще не назначен…

Когда он повесил трубку, маркиза позвала мисс Клей и велела ей нанять такси и поехать в соседний город, расположенный в семи милях от отеля, где было больше магазинов и где, как ей помнится, была отличная цветочная лавка. Мисс Клей должна купить цветов — самые лучшие лилии, которые найдутся, — сколько бы это ни стоило, а маркиза напишет записку.

А когда вернется, пусть оставит цветы и записку хозяину отеля, а уж он позаботится о том, чтобы их доставили мадемуазель Поль.

Маркиза написала записку, которую мисс Клей должна была прикрепить к цветам: «С глубоким сочувствием по поводу вашей утраты». Она дала гувернантке денег, и та отправилась за такси.

Немного позже она пошла с детьми на пляж.

— Ваша простуда уже прошла, мама? — спросила Селеста.

— Да, моя крошка, теперь мама снова может купаться.

И она вошла в теплую податливую воду и плескалась там вместе с детьми.

Завтра приедет Эдуар. Завтра он приедет сюда на своей машине и увезет их, и длинные бесконечные мили белых пыльных дорог пролягут между ней и этим отелем. Она никогда больше не увидит ни отеля, ни этого городишка, ни мыса, и этот месяц на морском курорте изгладится из ее памяти, словно его никогда не было.

Когда я умру, думала маркиза, устремив взгляд в сторону горизонта, Бог меня накажет. Я прекрасно все понимаю. Я виновата, я лишила человека жизни. Когда я умру, меня будет судить Бог. А пока я буду хорошей женой Эдуару, хорошей матерью Селесте и Элен. С этого дня я постараюсь стать хорошей женщиной. Буду стараться искупить свою вину — стану добрее к родным, друзьям, слугам, ко всем людям.

Впервые за четыре дня она провела спокойную ночь.

На следующее утро приехал муж, она в это время еще завтракала. Она была так рада его видеть, что вскочила с кровати и обвила его шею руками. Маркиз был тронут.

— Кажется, моя девочка все-таки скучала без меня? — сказал он.

— Скучала? Ну конечно скучала. Поэтому и звонила. Я так хотела, чтобы вы поскорее приехали.

— И вы твердо решили ехать сегодня после обеда?

— О да! Я не могу здесь больше оставаться. Вещи уже уложены, осталось положить только то, что еще в ходу.

Он сидел на балконе, пил кофе и смеялся тому, что говорили ему дети, пока она одевалась и складывала в чемодан свои личные вещи. Комната, которую она считала своей в течение целого месяца, опустела, приобрела безличный нежилой вид. Она торопливо убирала мелочи, что лежали на туалетном столике, на каминной полке, на тумбочке у кровати. Скоро придет femme de chambre[33], принесет чистое белье и будет заново готовить номер для следующих постояльцев. А ее, маркизы, здесь уже не будет.

— Послушайте, Эдуар, — обратилась она к мужу, — зачем нам дожидаться обеда? Гораздо интереснее было бы пообедать где-нибудь по дороге. Мне почему-то всегда грустно оставаться в отеле, да еще обедать, после того как уплачено по счету. Терпеть не могу это состояние: ждать как будто уже нечего, а все равно ждешь. Раз уж все кончено, даже чаевые розданы, — хочется поскорее уехать.

— Как вам угодно, — согласился муж. Его глубоко тронула бурная радость, с которой она его встретила, и теперь он готов был удовлетворить любой ее каприз. Бедная девочка, как ей было одиноко без него. Он должен ее за это вознаградить.

Когда зазвонил телефон, маркиза была в ванной, она стояла перед зеркалом и подкрашивала губы.

— Будьте добры, поговорите, пожалуйста, — крикнула она мужу. — Это, наверное, консьерж по поводу багажа.

Маркиз взял трубку и через минуту позвал жену:

— Это вас, дорогая. Тут пришла какая-то мадемуазель Поль, она просит позволения повидать вас и поблагодарить за цветы, пока вы еще не уехали.

Маркиза ответила не сразу, и, когда она вошла в спальню, ее мужу показалось, что эта помада отнюдь не делает ее привлекательнее. Она словно осунулась, постарела. Как странно. Наверное, она поменяла помаду. Этот цвет ей совсем не идет.

— Ну, что ей сказать? — спросил он. — Вам, наверное, совсем не хочется сейчас разговаривать с этой особой — кто она, кстати, такая? Хотите, я спущусь вниз и отделаюсь от нее?

Маркиза колебалась, казалась обеспокоенной.

— Нет, — сказала она, — не надо, пожалуй, я поговорю с ней сама. Дело в том, что это трагическая история. Она и ее брат держали в городе небольшой магазинчик, фотоателье. Они делали для меня кое-какие работы — несколько моих портретов, детские фотографии, — а потом случилась ужасная вещь, брат утонул. Я сочла себя обязанной послать цветы.

— Это было очень любезно с вашей стороны оказать ей такое внимание. Показывает, как вы добры. Однако стоит ли еще себя утруждать? У нас ведь все готово к отъезду.

— Вы ей так и передайте. Скажите, что мы буквально через минуту уезжаем.

Маркиз снова повернулся к телефону, однако, сказав буквально несколько слов, закрыл трубку рукой и обратился к жене.

— Она очень настаивает, — сказал он. — Говорит, что у нее остались какие-то ваши фотографии, которые она хочет отдать вам лично.

Маркизу охватила паника. Фотографии? Какие фотографии?

— Но я уже за все расплатилась, — шепотом, чтобы не было слышно, проговорила она в ответ. — Я не понимаю, чего она хочет.

Маркиз пожал плечами:

— Что же ей сказать? Она, кажется, плачет.

Маркиза вернулась в ванную и еще раз провела пуховкой по лицу.

— Скажите ей, чтобы она поднялась сюда в номер, — велела она. — Но предупредите еще раз, что мы через пять минут уезжаем. А вы возьмите детей и отведите их в машину. И мисс Клей пусть тоже идет. Я поговорю с этой женщиной наедине.

Когда муж вышел, она еще раз окинула взглядом комнату. Там ничего не осталось, кроме ее перчаток и сумочки. Еще одно движение, а потом закрыть дверь, спуститься в лифте вниз, кивнуть на прощание хозяину отеля, и все — она свободна.

В дверь постучали. Маркиза ждала у входа на балкон, плотно сцепив на груди руки.

— Entrez[34], — сказала она.

Мадемуазель Поль открыла дверь. Лицо ее опухло от слез и было покрыто пятнами: длинное старомодное траурное платье едва не касалось пола. Она постояла в нерешительности на пороге, а потом двинулась вперед — в ее хромоте было что-то гротескное — с таким трудом, словно каждый шаг причинял ей мучительную боль.

— Госпожа Маркиза, — начала она, но губы у нее задрожали, и она расплакалась.

— Пожалуйста, успокойтесь, — мягко сказала маркиза. — Я ужасно сожалею о том, что произошло.

Мадемуазель Поль достала платок и высморкалась.

— У меня никого и ничего не было в жизни, — проговорила она. — Только он один. Он был так добр ко мне. Что я теперь стану делать? Как мне жить?

— Но ведь у вас есть родные?

— Они бедные люди, Госпожа Маркиза. Я не могу рассчитывать на их помощь. И с магазином я одна, без брата, не справлюсь. Сил не хватит. У меня всегда было слабое здоровье.

Маркиза пошарила в своей сумочке и достала оттуда ассигнацию в двадцать тысяч франков.

— Я понимаю, что это не так уж много, — сказала она, — но для начала, может быть, поможет. К сожалению, у моего мужа нет особых связей в этих краях, но я попрошу его, — может быть, он что-нибудь придумает.

Мадемуазель Поль взяла деньги. Странно, она не поблагодарила маркизу.

— Этого мне хватит до конца месяца, — сказала она, — и на то, чтобы оплатить расходы на похороны.

Она открыла сумочку и достала оттуда три фотографии.

— Дома у меня есть еще такие же, — сказала она. — Мне подумалось, что вы так спешили отсюда уехать, что совсем про них забыли. Я нашла их среди других фотографий и негативов моего бедного брата в подвале, где он их проявлял и печатал.

Она протянула снимки. Взглянув на них, маркиза похолодела. Да, она совсем забыла. Собственно говоря, она даже и не знала об их существовании. Это были фотографии, снятые в папоротниках. Да, да, там, на поляне, забыв обо всем на свете, полная страстной неги, она частенько дремала, положив под голову его куртку, и слышала сквозь сон, как щелкает камера. Это придавало их встречам особую пикантность. Некоторые снимки он ей показывал. Но этих она не видела.

Она взяла фотографии и положила их в сумочку.

— Вы говорите, что у вас есть и другие? — спросила она безразличным тоном.

— Да, Госпожа Маркиза.

Она заставила себя посмотреть женщине в глаза. Они распухли от слез, однако в самой глубине несомненно поблескивали.

— Чего вы от меня хотите? — спросила маркиза.

Мадемуазель Поль оглядела гостиничный номер. Оберточная бумага на полу, корзина, полная мусора, скомканные простыни на не заправленной кровати.

— Я потеряла брата, — говорила женщина, — мою единственную опору, смысл всей моей жизни. Госпожа Маркиза приятно провела время на курорте и теперь возвращается домой. Думаю, Госпоже Маркизе не захочется, чтобы ее муж или родные увидели эти фотографии?

— Вы правы, — сказала маркиза. — Я и сама не желаю их видеть.

— В таком случае, — продолжала мадемуазель Поль, — двадцать тысяч франков — это слишком ничтожная плата за столь приятный отдых.

Маркиза снова заглянула в сумочку. Там было две банкноты по тысяче франков и несколько сотенных.

— Вот все, что у меня есть, — сказала она. — Пожалуйста, возьмите.

Мадемуазель Поль снова высморкалась.

— Я считаю, что и меня и вас гораздо больше устроит, если мы придем к более долгосрочному соглашению, — сказала она. — Теперь, когда мой бедный брат меня покинул, будущее для меня так неверно, так неопределенно. Мне, может быть, даже не захочется жить здесь, где все наполнено печальными воспоминаниями. Я все задаю себе вопрос, как, каким образом встретил свою смерть мой несчастный брат. Накануне того дня, как ему исчезнуть, он ходил на этот папоротниковый мыс и вернулся ужасно расстроенным. Я видела, что его что-то огорчило, но не спросила, в чем дело. Быть может, он собирался кого-то встретить, подружку например, а она не пришла. На следующий день брат снова туда отправился и больше уже не вернулся. Дали знать в полицию, а потом, через три дня, нашли его тело. Я ничего не сказала в полиции о том, что можно предполагать самоубийство, они считают, что это несчастный случай, и я с ними согласилась. Но у моего брата было такое чувствительное сердце, Госпожа Маркиза. В расстройстве он был способен сотворить все что угодно. Если мне станет слишком грустно от всех этих мыслей, мне, возможно, захочется пойти в полицию. Быть может, я даже выскажу предположение, что мой несчастный брат покончил с собой из-за несчастной любви. А то и разрешу им поискать в его вещах — вдруг найдутся какие фотографии.

В полной панике маркиза услышала за дверью шаги мужа.

— Вы идете, дорогая? — позвал он, распахивая дверь и входя в комнату. — Вещи уже все погружены, и дети капризничают, им хочется поскорее ехать.

Он поздоровался с мадемуазель Поль, та в ответ сделала книксен.

— Я вам дам свой адрес, — говорила маркиза, — и в Париже, и в деревне. — Маркиза лихорадочно шарила в сумочке в поисках визитной карточки. — Надеюсь, через неделю-другую вы дадите о себе знать.

— Возможно, что и раньше, Госпожа Маркиза, — сказала мадемуазель Поль. — Если я уеду отсюда и окажусь в ваших краях, я непременно засвидетельствую мое нижайшее почтенье вам и вашим деткам и английской мисс, их гувернантке. У меня есть друзья, которые живут неподалеку от вас. И в Париже у меня есть тоже друзья. Мне всегда хотелось побывать в Париже.

Маркиза обернулась к мужу с сияющей, страшной улыбкой.

— Я тут говорила мадемуазель Поль, что, если ей что-нибудь понадобится, пусть она сразу же обращается ко мне.

— Разумеется, — подтвердил ее муж. — Я искренне сожалею о вашем несчастье. Хозяин отеля все мне рассказал.

Мадемуазель Поль снова присела, переводя взгляд с маркиза на его жену.

— Мой брат — это все, что у меня было в жизни, Господин Маркиз, — сказала она. — Госпожа Маркиза знает, что он для меня значил. Мне очень приятно сознавать, что я могу написать ей письмецо, она мне ответит, и тогда я не буду чувствовать себя такой одинокой и покинутой. Жизнь порою очень неласкова к человеку, когда он один на свете. Могу я пожелать вам счастливого пути, Госпожа Маркиза, и приятных воспоминаний о том, как вы здесь отдыхали? А главное, чтобы у вас не было никаких сожалений.

Мадемуазель Поль снова сделала книксен и, хромая, вышла из комнаты.

— Как она безобразна, бедняжка, — сказал маркиз. — Насколько я понял со слов хозяина, брат ее тоже был калека.

— Да…

Маркиза защелкнула сумочку. Взяла перчатки. Протянула руку за темными очками.

— Любопытная вещь, — говорил маркиз, пока они шли по коридору. — Такое часто передается по наследству. — Он остановился, на минуту замолчал, нажимая кнопку, чтобы вызвать лифт. — У меня есть один старинный друг, Ришар дю Буле, вы никогда с ним не встречались? Он был калека, такой же, каким, по-видимому, был и этот несчастный фотограф, однако, несмотря на это, его полюбила прелестная молодая девушка, абсолютно нормальная, и они поженились. У них родился сын, и у него оказалась такая же изуродованная ступня, как и у отца. Дурная кровь, никуда от этого не денешься.

Они вошли в кабину лифта, и дверца за ними захлопнулась.

— Вы уверены, что не хотите изменить свое решение и остаться здесь пообедать? Вы бледны, а путь нам предстоит неблизкий.

— Нет-нет, лучше поедем.

В холле собрались служащие отеля, чтобы попрощаться с маркизой, — хозяин, портье, консьерж, метрдотель.

— Приезжайте еще, Госпожа Маркиза, здесь вам всегда будут рады. Так было приятно вам служить. Без вас отель много потеряет.

— До свиданья… до свиданья.

Маркиза села в машину рядом с мужем. Они выехали с территории отеля и свернули на шоссе. Мыс, горячий песок пляжа, море — все это оставалось позади. А перед ней лежала длинная прямая дорога к дому, где она будет наконец в безопасности, где ее ждет покой. Покой?..

Примечания

1

Метрдотель (фр.). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Горничная (фр.).

3

Камердинер (фр.).

4

Мать (фр.).

5

Вы понимаете, Господин Маркиз — человек весьма серьезный (фр.).

6

Госпожа Маркиза (фр.).

7

Серьезный (фр.).

8

Лифт (фр.).

9

Метрдотель (фр.).

10

Аристократия (фр.).

11

Мой друг (фр.).

12

Портной (фр.).

13

Парикмахер (фр.).

14

Ах! Простите, я думал, что мадам вышла… (фр.)

15

Камердинер (фр.).

16

Мама… Мама… (фр.).

17

Надо отдохнуть. Приляг, дорогая, ты неважно выглядишь (фр.).

18

Аптека (фр.).

19

Почтовое отделение (фр.).

20

Мне очень жаль (фр.).

21

Что угодно Госпоже Маркизе? (фр.).

22

Войдите (фр.).

23

Красавица в заколдованном лесу (фр.).

24

Само собой разумеется (фр.).

25

Метрдотель (фр.).

26

Парикмахер (фр.).

27

Парикмахер (фр.).

28

Курортная интрижка (фр.).

29

Столовая (фр.).

30

Шато — богатый аристократический дом в сельской местности (фр.).

31

Мама (фр.).

32

Аптека (фр.).

33

Горничная (фр.).

34

Войдите (фр.).

Content

Дафна Дю Морье

Французова бухта (Перевод Н. М. Карапетян)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Маленький фотограф (Перевод В. М. Салье)

Примечания